Декабрьским вечером 1918 года петроградский резидент белой разведки Орловский, сжимая рукоятку кольта в кармане длиннополой шубы, стоял на площадке четвертого этажа дома невдалеке от Сергиевской улицы с агентом Мотелем. Поглядывая вокруг, резидент пытался держать в обзоре колодец двора за разбитым, вымороженным окном подъезда и дно лестничного пролета перед собой.

На случайное здесь место встречи Мотель вызвал Орловского запиской ему на службу через посыльного беспризорника. Резидент, законспирировано трудившийся в Комиссариате юстиции на высоком советском посту, по этому отчаянному способу связи понял, что один из его лучших агентов находится на грани гибели.

Немудрено — в отместку за летние убийства в Петрограде комиссара по делам печати, агитации и пропаганды Володарского, председателя ПетроЧеКи Урицкого и ранение в Москве Ленина Совнарком 5 сентября 1918 года издал декрет о красном терроре. Хозяин Петрограда Зиновьев заявил: «Вы, буржуазия, убиваете отдельных личностей, а мы убиваем целые классы». Декрет дал ВЧК право арестовывать, заключать в концлагерь и расстреливать всех «прикосновенных к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам».

Как в кровавой сумятице до сих пор уцелел Самуил Ефимович Мотель, принадлежавший к левому крылу эсеровской партии, бывший председатель следственной комиссии при петроградской тюрьме «Кресты»? Прайда, он исчез во время июльского мятежа левых эсеров, и после его подавления не давал о себе знать Орловскому, известному ему под комиссарским именем Бронислав Иванович Орлинский.

Предполагая, что Могель в панике почти наверняка ведет за собой «хвост», Орловский на встречу с ним загримировался и переоделся в енотовую шубу вместо обычной шинели, надвинул до бровей бобровую боярку, хотя обычно в холода обходился офицерской папахой.

Резидент, которого в почти неосвещенном, выстуженном подъезде жарко грел мех, сочувственно рассматривал Мотеля, когда-то толстяка, обладателя смоляной шапки волос, едва ли не проволочной на вид — столь массивно и блестяще она короновала пышущего здоровьем великана. Теперь его шевелюра свалявшимися клоками торчала из-под нелепого треуха. Похудевший Самуил Ефимович словно и ростом сдал, или так казалось, потому что согнулись плечи в ветхом пальто, по-бабьи обмотанные под воротник рваной шалью.

От ледяного ветерка из разбитого окна агент ежился и натужно кашлял. Он суматошно зажимал рот рукавицей, чтобы не раскатилось по гулкому парадному, в полумраке которого выступы в основном наглухо запертых, заколоченных дверей чудились поставленными на попа гробами.

— Где же вы бедовали, Самуил Ефимович? — осведомился Орловский, дымя даром дыхания из заиндевелой бороды, которую наклеил с усищами для неузнаваемости почти до глаз поверх своих бородки и усов.

— Большей частью в Москве.

— Почему?

Могель, утерев мокрый нос непонятно откуда попавшей к нему ямщицкой рукавицей, повел покрасневшими выпуклыми глазами и величественно бросил:

— ЦК нашему помогал, ведь в июле нам удалось захватить здание ЧеКи на Лубянке и арестовать Дзержинского.

Орловский порадовался, что почти не видно их лиц: он, не сдержавшись, улыбнулся. Появившийся в Петрограде сразу после Февральской революции из ныо-йоркской эмиграции, Могель ни тогда, ни после, включая октябрьский переворот, не ввязывался ни в какие боевые переделки. Никогда он не держал в руках иное оружие, нежели перо и пачки денег, за которые наладил подпольное освобождение платежеспособных арестантов из «Крестов» и был готов на все.

— Отчего же вернулись сюда, где многие отлично знают ваше левоэсеровское прошлое? - спросил Орловский.

Могель откашлялся и будто сплюнул:

— В Москве еще более опасным людям понадобился, ведь моя настоящая фамилия — Ванберг! Дело о покупке английской валюты помните?

— Что-о? Так по нему вас должны на расправу искать десятка полтора человек.

Бывший судебный следователь по особо важным делам Его Императорского Величества, статский советник Орловский с легкостью вспомнил то нашумевшее дело. Временное правительство ограничило свободную покупку иностранной валюты — операции надлежало производить через кредитную канцелярию. Провинциальным предпринимателям по подобным мелочам некогда было ездить в Петроград и нашлись дельцы, взявшие на себя такие поручения. Особенно энергичным среди них стал некий Ванберг, которому доверители однажды вручили более восьми миллионов рублей. Каждому из тех фабрикантов и заводчиков он выдал расписку в приеме денег для покупки валюты, подписанную директором канцелярии.

На этот раз валюту Ванберг долго не передавал, и некоторые его доверители поехали в Петроград. В кредитной канцелярии они вдруг узнали, что тот сюда никаких денег на покупку фунтов стерлингов не представлял, а выданные им расписки подложны! Ванберга привлекли к судебной ответственности по обвинению в мошенничествах и подлогах, а пятнадцать потерпевших стали гражданскими истцами, но во время следствия произошел октябрьский переворот.

Могель-Ванберг уныло взглянул на Орловского-Орлинского и кивнул.

— Именно столько было тех людей, Бронислав Иванович, НО теперь расправятся И С НИМИ. Пятнадцать бывших истцов привлечены следственной комиссией при Московском революционном трибунале в качестве обвиняемых в спекуляции той самой английской валютой.

— Сплошной абсурд! Но как теперь выяснились эти обстоятельства?

— Из-за большевистского переворота мой следователь скрылся, и дело пропало, а я превратился в эсера Мотеля. Но недавно на одном обыске чекисты случайно нашли ту папку со всеми следственными бумагами и передали в Москву трибунальскому следователю. Этот красный идиот привлек пострадавших лиц как спекулянтов, и снова ищут меня.

Орловский сделал вид, что вслушивается в звуки на дворе. На самом деле обдумывал: зачем ему дальше сотрудничать с гениальным, конечно, агентом, но которого теперь как левого эсера разыскивает ЧеКа и как мошенника — трибунал?

Самуил Ефимович, словно откликаясь на его мысли, немедленно выложил козыри:

— В Москве я познакомился с женой Ленина Крупской, предлагая купить ей дачу под Москвой. Также там от моих товарищей по левоэсеровской партии, работавших в ЧеКе, получил новые компрометирующие сведения и служебную информацию на Дзержинского, его заместителя Петерса и петроградских чекистов.

Он выдернул из-за пазухи вощеный конверт с комом папиросных бумаг и протянул его резиденту. Петерс в августе-сентябре разгромил «заговор послов», с рядовыми участниками которого сейчас расправлялся трибунал в Митрофаньевском зале Кремля. Орловский вместе со своим другом, английским разведчиком Сиднеем Рейли активно помогал этому предприятию джентльменов, попавшихся на очередную удочку чекистов, и мгновенно насторожился.

— Посветите, — он достал зажигалку и сунул ее Могелю.

В свете вспыхнувшего огонька Орловский развернул донесения, бегло просмотрев те, что касались Петерса и «заговора джентльменов».

Окончательно решая судьбу сотрудничества с Мотелем, резидент уточнил:

— Вы смогли бы помочь в скупке русских ценных бумаг и перепродаже их сотрудникам германского посольства?

От отчаянного взмаха пятерней у Мотеля защемило в груди, он поперхнулся.

Откашлявшись до выступивших слез, агент воскликнул

— Да это же мое родное дело, милейший Бронислав Иванович! Я — природный биржевик и в гробу хочу видеть всякие другие комбинации!

— Тише. Вот вам деньги и ключ от конспиративной квартиры, — Орловский протянул ему пачку кредиток с ключом, назвал адрес.

Взволнованный Могель, пряча деньги ближе к сердцу, не послушался, стал прочувствованно благодарить, отчего звуки в нутре подъезда громко ударились в стены… И Орловский в эхе успел уловить какие-то движения внизу.

Он, предостерегающе подняв руку, перегнулся через перила. Так и есть: на нижних маршах разглядел чьи-то замершие силуэты! Это, конечно, был «хвост» за Мотелем, а теперь, очевидно, к филеру пожаловала подмога. И, судя по всему, чекисты неуклюже двинулись к ним по лестнице.

Орловский выдернул кольт и второй револьвер, который протянул Могелю с еле слышными словами:

— Вы привели «хвост», чекисты поднимаются по наши души. Возьмите револьвер, ежели не имеете своего. Будем уходить по крышам. Я этот дом и соседние превосходно знаю, на такой случай и выбрал для беседы.

Даже в темноте стало заметно, как у Самуила Ефимовича побелело лицо, он зашептал:

— Увольте от оружия, я уж как-нибудь обойдусь без него.

— Как же вы помогали вашему ЦК на московских баррикадах? — не удержался от насмешки Орловский.

Резидент расстегнул шубу, сунул револьверы за поясной офицерский ремень и небрежно скинул тяжелого енота на пол, оставшись в свитере, обтянувшим его атлетическую фигуру. Чекисты старались подниматься беззвучно и медлили, у разведчиков Орги, как называлась подпольная агентурная сеть Орловского (от слова «организация»), оставалось время, чтобы проскользнуть через верхний пятый этаж на чердак.

Могель вдруг содрал с распрямившихся плечей шаль и пальтишко, рванул с пола шубу и напялил ее.

— Вы что, Самуил Ефимович! — схватил Орловский его за плечо. — Так не уйдете, крыши обледенели, запутаетесь в шубе.

На раскрасневшейся теперь физиономии агента чуть не выступил пот. С не меньшей силенкой он цапнул Орловского за плечо и забормотал, выкатывая и без того осоловелые глаза:

— Этакое добро броса-ать? Побойтесь Бога, Бронислав Иваныч! В шубе я наверняка уйду, есть за что ножки-то ломать.

Орловский сокрушенно махнул рукой и распорядился вполголоса:

— Я прикрою вас огнем. По крышам уходите налево, в сторону Литейного, в том направлении они в стык. На следующей крыше ныряйте в первое же чердачное окно, спускайтесь в подъезд и дуйте на выход, от него начинается проходной двор.

Он приложил палец к губам и указал вверх, что означало «двигайтесь беззвучно». Могель первым, подобрав полы шубы, неслышными шагами понесся к чердаку лестничными маршами.

Орловский так же пролетел за ним, и в последний раз прислушался под чердачным лазом. Крадущаяся снизу облава ничем не выдавала себя.

Резидент скользнул на чердак и закрыл люк, привалив его сверху оказавшимся рядом громоздким сундуком в ржавой жестяной обшивке.

На крыше у Орловского занялось дьпганир от студеного ветра. Под его порывом он пригнулся и поскользнулся на медном скате, но сразу выровнялся, встав на колено. Через ткань бриджей ледяно ожгло металлом, он взглянул вверх: блистающее пулями звезд небо словно взяло его на прицел.

Как там Самуил Ефимович? Агентурщик огляделся по сторонам и радостно изумился — нескладный Могель, приподняв енота, что царский горностай, ловко драпал по самому коньку крыши в нужном направлении.

Непроглядной преисподней лежал город внизу, в эту зиму уже почти все его уличные фонари не горели. И православно зная, что беда всегда катит снизу, помня о пожарной лесенке, выходящей на крышу за ближайшей печной трубой, резидент сперва бросился туда. По всем правилам облавы дома чекисты должны были обложить подъезд и с чердака.

Он не ошибся — первый чекист с этой лесенки уже показался, держась за кромку крыши. Мастер французского бокса саватт — боя ногами — Орловский увидел, что не успевает перехватить его в этом беспомощном положении, а наделать шум револьверной пальбой было бы преждевременно.

Ежеутренне тренировавшийся по системе «Шоссон» профессора Шарлемона-старшего, Орловский ринулся с гребня крыши, как бы выполняя шассе-круазе с прыжком: правая нога подается вперед, а левая сгибается в колене. На скользкой ледовой крыше это была смесь разных движений, чтобы нанести единственный и точный удар-шассе в башку под шапкой с красной звездочкой.

Раз! — пятка с каблуком сапога Орловского вонзилась в лоб чекиста. Тот полетел вниз, даже не успев вскрикнуть.

По обледенелым перекладинам на крышу карабкались еще двое. Орловский опустился к верхнему, гимнастически повис на руках и сбил его на землю ногой в голову. Нижний уставился на него вытаращенными глазами, закричал. Последний чекист суматошно заскользил по лесенке вниз и сорвался, с воплем канул в черноту дворового колодца.

Снова выскочивший на гребень крыши агентурщик услышал, что сундук с чердачного люка из парадного шумно сбрасывают и стреляют вверх. Мотеля уже не было видно, Орловский устремился в противоположную отходу агента сторону.

Резидент, пружиня ногами в мягких сапогах, то канатоходцем по коньку, то, опираясь на кладки труб, пролетел уже половину крыши, когда сзади по нему ударили из нескольких маузеров.

Пули вокруг него звонко рикошетили и впивались в медную кровлю. Орловский упал за ближайшую трубу, открыв из двух револьверов ответный огонь.

Больше наудачу, для проволочки времени стрелял агентурщик, чтобы Мотель наверняка скрылся, и оглядывался на заветный угол крыши, откуда спускалась во двор еще одна пожарная лесенка. На нее для ухода он рассчитывал, она должна была быть свободной, ведь чекисты пытались обкладывать их с Мотелем по ближней лестнице к чердаку, вокруг которого начался сыр-бор. Но со спасительного угла крыши вдруг тоже застучали выстрелы…

Повсюду обошли! У белого резидента не было дороги ни вперед ни назад. Остался всего один шанс у поручика Орловского, закончившего в этом офицерском звании карьеру артиллериста на Мировой войне, дравшегося добровольцем-пушкарем еще на русско-японской. Шанс — это дом в четыре этажа, стоявший углом поблизости. Словно для удобства прыжка, он был ненамного ниже пятиэтажного, на котором лежал под пулями агентур шик. Как близко? С десяток метров надо было пролететь над двором, чтобы приземлиться и удержаться на ледяной крыше четырехэтажки.

Бывший военный прокурор, контрразведчик и кавалер орденов Святой Анны, Святого Станислава, Святого Владимира с мечами и с бантом Орловский и минуты не раздумывал. Он примостил револьверы за ремень, плотнее надвинул боярку на русый ежик волос и осенил себя крестным знамением.

Для своего, возможно, последнего в жизни круазе и гимнастического трюка резидент привскочил, в урагане пуль неторопливо разбежался и нырнул в воздух.

Снаряд его тела описал дугу и угодил на крышу четырехэтажки у самой ее кромки! Орловский покатился вниз, но неимоверным усилием задержался на краю, вцепившись в желоб продольного водостока.

Чекисты, сгрудившиеся на противоположной крыше, с дикими криками открыли огонь по распластавшемуся телу поручика. Да Бог был с ним: Орловский кошкой вскарабкался к трубе неподалеку и укрылся за нею.

Агентурщик выбрал для встречи с провалившимся Могелем этот квартал и потому, что поблизости на Сергиевской улице была его комиссарская квартира. В считанные минуты после приключения на крышах 35-летний резидент через отлично изученные им проходные дворы пробрался к своему д ому и под свистки переполошившихся окрестных патрулей скользнул в собственные апартаменты.

Разведчик белого подполья, штабс-ротмистр Лейб-Гвардии Кавалергардского Ее Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны полка Александр Евгеньевич де Экьюпаре тем же вечером отстреливался через дверь своей конспиративной петроградской квартиры. Кавалергард наудачу бил из револьвера в чекистов, внезапно нагрянувших его арестовать.

Штабс-ротмистру нужно было выгадать минуты, чтобы успеть добежать в библиотеку и воспользоваться там потайным рычагом, отодвигающим книжные полки. За ними был ход ведущий к неприметной дверце в глухой переулок на все четыре стороны.

Де Экьюпаре опустил дымящийся смит-вессон и крикнул:

— Я сдаюсь, господа!

— Мы тебе не господа, гадость офицерская! — рявкнули в ответ.

— Согласитесь, и «товарищами» мне назвать вас невозможно. Прекратите стрелять, я открою дверь.

— Давно бы так, — весело проговорили на лестнице, — без толку в доме всех взгомозил. Деваться-то все одно тебе некуда и кончать с собой, видать, неохота.

Красавец-кавалергард усмехнулся, прищурил зеленые глаза под рассыпавшейся по лбу волной волос, сунул револьвер за пазуху и перекрестился. Потом вынул лимонку из кармана кителя без погон и сдернул с нее кольцо. Свободной рукой он отомкнул дверь и метнул гранату на лестничную площадку!

Под гром взрыва де Экьюпаре пролетел в библиотеку, нажал кнопку потайного механизма — полки с кожаными корешками золотого тиснения легко поехали в сторону. Офицер снова надавил на кнопку, чтобы после его исчезновения они встали на место, и ринулся в открывшийся проем, скатился со второго этажа по ступенькам черного хода.

В переулке его ожгло ледяным нынешним ветерком с Финского залива, но кавалергард его страстно вдохнул, будто хватил замороженного шампанского. Хмель свободы остро ударил гвардейцу в голову. Де Экьюпаре бросился через проходные дворы в сторону Сергиевской улицы, вынужденный в таких обстоятельствах укрыться на квартире соратника, которого знал Виктором Глебовичем Орловским еще по службе в императорской Ставке Верховного Главнокомандующего…

Его высокородие статский советник (этот гражданский чин соответствовал военному званию армейского полковника) Орловский был оставлен руководителем «Алексеевской организации», потом — Верховным руководителем Добровольческой армии генералом М. В. Алексеевым в Петрограде для создания антибольшевистской разведки в ноябре 1917 года, а де Экьюпаре прибыл сюда от генерала Алексеева летом 1918-го. Кавалергард сразу связался с руководителем белой Орги Орловским, но главным заданием штабс-ротмистра было взаимодействие с резидентом союзнической английской разведки МИ6 Эрнестом Бойсом, находившимся в Петрограде.

В то время вслед за спровоцированным большевиками «мятежом левых эсеров», позволившим ленинцам разгромить опаснейших конкурентов этой уже стотысячной партии, Дзержинский продолжал разворачивать такую же грандиозную провокацию, известную как «заговор послов» или «заговор Локкарта». Его «раскрытие» должно было воспламенить красный террор и грязно скомпрометировать послов великих стран. Для этого в июне ВЧК направила в Петроград чекистов-латышей Буй киса и Спрогиса, где они выдавали себя за представителей московского контрреволюционного подполья под фамилиями Шмидкен и Бредис.

В Петрограде «контрреволюционеры» встретились с военно-морским атташе посольства Великобритании капитаном Френсисом Кроми, который поверил им, будто латышские стрелки здесь и в Москве готовы свергнуть коммунистов. С одобрения резидента Бойса Кроми свел этих «посланцев» с находившимся в городе Рейли, так же увлекшимся их предложениями. По рекомендации петроградских разведчиков МИ6 провокаторы получили в Москве аудиенцию у главы английской дипломатической миссии Роберта Брюса Локкарта, действовавшего там после птакта из Петрограда британского посла. На этой встрече вместе с чекистами появился и подыграл им всамделишный командир 1 — го дивизиона латышских стрелков Берзин, и они убедили Локкарта, что стоит привлечь к затее по свержению Советов других дипломатов.

«Восстание» красных латышей агенты ВЧК стали обсуждать и готовить под крылом Локкарта на уровне генконсульства США, французского военного атташе сообща с разведчиками Антанты. Ликвидировали чекисты этот свой заговор в унисон расправе за убийство 30 августа Урицкого и ранение Ленина, развязав долгожданный ими красный террор. Начали с того, что 31 августа в Петрограде ворвались во главе «возмущенной толпы» в здание английского посольства, где в перестрелке убили капитана Кроми. Арестовали Локкарта и Бойса, Рейли удалось бежать.

Локкарт после второго ареста отсидел месяц под стражей в Кремле, а Бойс — в тюрьме, и они были высланы. Рейли за лихие операции против большевиков отличили в Англии «Военным Крестом», а в лубянских камерах ждали расстрела помощники джентльменов. Под трибунал выставили из них почти два десятка человек.

Среди подсудимых был единственный специалист агентурного дела — американский разведчик Калама-тиано. Другие к «заговору» имели случайное отношение: англичанин Хойт, трое чехов, двое русских генералов, господа с неприятными для советских судей фамилиями Голицын, Потемкин. Привлекли даже восемнадцатилетнюю артистку Художественного театра Елизавету Оттен, больше в постели доверившуюся сердцееду Рейли.

На допросах и процессе они держались по-разному, но нередко их признания отзывались ревом машин, летящих за очередными арестантами по делу. Поэтому кавалергард с фамилией доблестного французского рода, служившего несколько веков русской короне, лейб-гвардии штабс-ротмистр, работавший на английского резидента, пока тот не исчез, не задумываясь, стрелял через дверь, услышав:

— Открывай — ЧеКа!

…Де Экьюпаре, стоя на площадке перед квартирой Орловского, пригладил светлую шевелюру, оправил китель и условно постучал в дверь.

Хозяин мгновенно распахнул ее, втащил продрогшего гвардейца и ободрил:

— Ия только-только пожаловал в таком же виде и эдаким же аллюром из-под чекистских пуль.

Оба фронтовики, они небрежно позубоскалили по этому поводу. Решили, что Орловскому повезло больше, хотя бы потому как позаимствованная им шуба из гардероба бежавших хозяев его квартиры осталась все-таки у своего человека.

Сели пить чай в столовой этих апартаментов, состоявших еще из двух спален и гостиной, на бывшей фешенебельной Сергиевской улице. Сюда вселил ответственного товарища Орлинского Совет комиссаров Петроградской трудовой коммуны, с конца апреля преобразованной в Союз коммун Северной области (СКСО), куда вместе с петроградцами вошли Архангельская, Вологодская, Новгородская, Олонецкая и Псковская губернии. Несмотря на звучное наименование нового сообщества, голод продолжал добивать горожан. По карточкам вместо хлеба все чаще выдавали овес, исчезал картофель, даже из кожуры которого наладили печь что-то вроде оладьев. Лепешки, делавшиеся из маисовой муки, теперь мастерили из кофейной гущи. Гнусно царила вобла, брюква стала деликатесом.

К «пустому» чаю у господина Орловского, не смевшего расходовать из средств Орги себе на исключительное питание, не было сахарина, заменившего сахар. Выручила угостить кавалергарда оставшаяся в квартире от рачительных хозяев гомеопатическая аптечка с медикаментами в сахарных крупинках. Его высокородие с его благородием наслаждались их прикусыванием, попивая чай из мятки, поданный Орловским в золоченых чашках стиля барокко из сервиза Императорского фарфорового завода.

— Удалось узнать, Александр, подробности расстрела ваших однополчан-кавалергардов летом, на следующую ночь после Ильина дня, — рассказывал Орловский, поблескивая глазами стального цвета под высоким белокожим лбом. — Ими с одним из моих людей в трактире поделился спившийся шофер тех рейсов Савлов. Чекисты, говорит, баловали нас спиртом, а в норме ни за что машину не заведешь на такое дело. Бывало, выпьешь с бутылку и везешь… Запомнил он рейс с офицерами, потому что двое из них были сыновьями настоятеля Казанского собора протоиерея Философа Орнатского, который сам ехал насмерть в этой же машине. Когда Философа Николаевича на квартире, в доме соборного притча на Казанской улице арестовали, его старший сын Николай добровольно вызвался сопровождать отца, а сред нему Борису приказали ехать с конвоирами. Кстати, Владимира, младшего сына батюшки, офицера, расстреляли позже, в начале красного террора.

— Отец Философ ведь был депутатом Городской Думы, блестящим проповедником-оратором и создателем многих детских приютов для бедняков, — уточнил штабс-ротмистр, ласково гладя причудливо изогнутую ручку чашки.

— Да, батюшка после переворота церковно-общественной деятельности не бросил. Он не отказывался служить в храмах самого опасного пролетарского района — Нарвской заставы и неизменно выступал против декрета «О свободе совести», особенно — против того, что отменили в школах преподавание Закона Божия. На погребении убиенного на паперти Троицкого собора Александро-Невской лавры красными на его глазах шурина, протоиерея Петра Скипетрова он сказал пламенное слово. По этому поводу даже бывший издатель «Нового Времени», господин Суворин написал батюшке: «На Вас, отец Философ, одна надежда, все вокруг молчат». А как взяли Философа Николаевича после его всенощной на Святого Пророка Божия Илию в Ильинской церкви на Пороховых в ПетроЧеКу на Гороховую, однажды в воскресенье после обедни в сквере перед Казанским собором собралась многотысячная толпа прихожан. С хоругвями, иконами, с пением молитв пошли освобождать по Невскому на Гороховую своего батюшку. Там к ним вышел чекист и заверил, что отца Философа скоро выпустят, а сейчас он в камере в полной безопасности.

— А выходит, расстреляли батюшку сразу в ночь после его ареста, — печально заключил де Экьюпаре.

— Именно так. Савлов рассказал, что в ту ночь с отцом Философом Орнатским и его двумя сыновьями взяли на грузовик из разных тюрем десятка три офицеров элитарных полков, истинных монархистов. Из ваших кавалергардов ему сильно врезался в память полковник Пунин, крепко тот ругал большевиков. Полковник конвойным говорил: «Погибнете вы! Хоть через двадцать лет, но все погибнете как псы. А Россия потом опять будет как Россия».

Гвардеец притушил изумрудный блеск глаз, встал из-за стола и перекрестился на иконы в углу в память убиенных.

Орловский, кивая головой с коротким бобриком волос, провел пальцами по светло-русым усам и бородке, продолжил:

— Отец Философ Пунина успокаивал: «Ничего, к Господу идем». Обратился батюшка ко всем: «Примите мое пастырское благословение и послушайте святые молитвы». Стал читать четко, твердым голосом отходную. Дождливая ночь была, офицеры молчали, крестились, конвойные отвернулись. Выехала машина за Лигово на берег Финского залива, а остановилась в Стрельне на молу. Там ее ждали чекисты, согнали смертников на землю, поставили в ряд. Подходили с наганами и стреляли в затылок. Отца Орнатского спросили: «Кого сначала убивать? Тебя или сыновей?» Батюшка сказал: «Сыновей», — опустился на колени и стал молиться за упокой их душ. Его потом рукояткой револьвера сбили на землю и застрелили в голову… Убитых бросили в море. А труп отца Философа не утонул, его волны прибили у Ораниенбаума, там тайком православные и похоронили батюшку.

Кавалергард слушал, опустив лицо в ладони поставленных на локти рук, и было непонятно, молится или скрывает слезы. Но когда отвел ладони, глаза лихорадочно сияли.

— А знаете, как расстреливают нынче? — спросил он. — О том, как это делается в Москве, рассказал один из моих самых отчаянных курьеров Аксюта, бежавший из Бутырской тюрьмы.

— Неужели удалось бежать из самой Бутырки? — удивился Орловский.

— Не совсем, Виктор. Он из-под конвоя в городе ушел, потому что закапывал расстрелянных и готовил с другими заключенными канавы для следующих жертв. Изо дня в день Аксюту в числе бутырских арестантов под стражей вывозили на грузовике к Ходынскому полю, в Петровский парк или на Ваганьковское кладбище. Там надзиратель отмерял в рост человека ширину канавы, длина же определялась числом намеченных под расстрел. Выкапывали на двадцать-тридцать человек и на много десятков больше. На расстрелах по ночам копачи не присутствовали, смертников и трупы не видели, заключенных привозили утром к могилам с телами, присыпанными землей руками палачей. Арестанты окончательно закапывали канавы и делали насыпь вдоль рва.

— Откуда же вашему Аксюте известны подробности расправ?

— Конвойные ему с другими копачами пересказывали. Первыми жертвами красного террора в сентябре пали священники и министры: православные епископ Селенгинский Ефрем (Кузнецов) и протоиерей Иоанн Восторгов, ксендз Лютостанский с братом, бывшие министры внутренних дел Маклаков и Алексей Николаевич Хвостов, председатель Государственного Совета Щегловитов, директор Департамента полиции Белецкий. Их около Ходынки поставили лицами вдоль могилы, отец Иоанн попросил палачей разрешить помолиться и попрощаться друг с другом.

Орловский уточнил:

— Ежели не ошибаюсь, настоятель храма Василия Блаженного батюшка Иоанн Восторгов подобно отцу Философу Орнатскому неустанно обличал коммунистов?

— Еще как, Виктор! Он осознанно шел на мученическую смерть. По воскресеньям в четыре часа отец Иоанн служил молебен на Красной площади и так громил в проповеди большевиков, что ее всегда слышали ходившие по кремлевской стене чекисты… Тем не менее, перед расстрелом ему не отказали в последней просьбе. Смертники встали на колени для молитвы, после нее подошли под благословение преосвященного Ефрема и отца Иоанна, все простились друг с другом и вернулись на свои места. Батюшка Иоанн призвал православных с верою в милосердие Божие и возрождение Родины принести искупительную жертву. «Я готов», — обратился он к палачам. Чекист подошел к батюшке сзади, вывернул ему руку за спину и выстрелил в затылок, одновременно толкнув в могилу. Потом убили остальных. Николай Алексеевич Маклаков поразил своим хладнокровием, Иван Григорьевич Щегловитов по болезни с трудом передвигался, но также ни в чем не проявил никакого страха.

— Иван Григорьевич-то и министром юстиции до пятнадцатого года трудился, упокой, Господи, его душу. Как было негодяям и с ним не расправиться в первую голову? Являлся обвинителем на процессе Каляева, председателем Совета Монархических Съездов. А его преосвященство епископ Ефрем на Соборе Православной Церкви сказал в январе: «Пришла ли в покаяние наша интеллигенция, много столь трудившаяся над созданием крушения нашего государственного строя и теперь являющаяся единственной и главной виновницей падения и гибели нашей Родины?» Александр, в печати большевики сообщили, что за сентябрь по постановлениям Петроградской ЧеКи было расстреляно пятьсот заложников. У вас есть правдивые сведения из разведисточников? — спросил любящий точность Орловский.

— Разумеется. Число сентябрьских казненных — тысяча триста человек. Убивали и по решению местных советов, лишь в Кронштадте за одну ночь расстреляли четыреста заложников. Я почти наизусть помню на этот счет строки из донесения английского военного священника лорду Керзону: «Две барки, наполненные офицерами, потоплены, и трупы их выбросили в имении одного из моих друзей, расположенном на Финском заливе: многие были связаны по двое и по трое колючей проволокой».

Шел Рождественский пост, разведчик и резидент с особым усердием встали на вечернее молитвенное правило. В конце его помолились за упокой душ Новомучеников Российских и своего начальника генерала Алексеева, скончавшегося в октябре в Екатеринодаре, который добровольцы после взятия в августе сделали белой столицей.

Орловский возгласил отпуст:

— Христос, истинный Бог наш, молитвами святаго Царя-Мученика Николая Государя Российского, Наследника его отрока Алексия-Царевича, благоверный Царицы-мученицы и чад ее Царевен-мучениц помилует и спасет нас, яко Благ и Человеколюбец.

Де Экьюпаре возразил, что тот обращается к расстрелянной в июле Августейшей Семье как к уже канонизированным Церковью святым:

— Царственные мученики еще не прославлены и чудеса от них не явлены.

Потомок старинного дворянского рода Орловских, в котором сотни лет были монахи, священники, профессора Духовных академии, а отец Виктора Глебовича окончил Вологодскую бурсу, хотя потом и стал офицером, ответил:

— В житиях святых, Александр, чтите, когда на телесах мучеников без всякого прославления христиане храмы строили, лампады возжигали и молились им яко предстоятелям и ходатаям. А разве то, что мы, верные царские слуги, живы и после происшедшего сегодня с нами, не чудеса?

В начале 1918 года Орловский под личиной польского коммуниста Бронислава Ивановича Орлинского сумел стать в Петрограде председателем 6-й уголовно-следственной комиссии при Народном комиссариате юстиции. А его случайная встреча весной с председателем ВЧК Дзержинским открыла перед белым разведчиком широчайшую советскую карьеру. Дело в том, что шесть лет назад императорский следователь Орловский в очередной раз отправил революционера Дзержинского на каторгу. И теперь его бывший подследственный поверил, будто царский юрист высочайшего класса перешел на сторону Советов, изменив паспортные данные лишь во избежание мести ненавистников старой России.

Так комиссара Орлинского, ведавшего одной из комиссий Наркомюста, летом назначили председателем Центральной уголовно-следственной комиссии при Комиссариате юстиции Союза коммун Северной области. Он стал главным советским следователем по уголовным делам российского севера и севера-запада, кроме Мурмана и Архангельска, где с августа держали фронт десантные части Антанты и белые офицеры, а также Пскова, в котором с осени начала формироваться белая Северная армия.

На таком посту Орловскому удалось оказать большую услугу молодчику английской разведки Сиднею Рейли. Об этом Рейли, рассказывая о своих соратниках в «заговоре послов», позже написал, пугаясь в функциях комиссии Орловского-Орлинского, ошибочно приписывая ее подчинение не Наркомюсту, а ВЧК: «Между тем, мне было нужно довольно часто ездить в Петроград, чтобы отвозить донесения, полученные от полковника Фриде, и встречаться с друзьями, живущими в этом городе. Поэтому я попросил полковника достать мне пропуск. Полковник посоветовал последовать его примеру и поступить на службу в одно из советских учреждений, и помимо пропуска дал мне рекомендательное письмо к Орлинскому, председателю ЧК по уголовным делам, который, как и Фриде, был антикоммунистом.

ЧК состоит из двух частей — политической тайной полиции под началом Дзержинского и уголовной, соответствующей полиции в цивилизованной стране. Председателем последней и был Орлинский, бывший следователь, и именно к нему направился я по прибытии в Петроград.

Я в полном смысле слова лез в логово льва, но другого выхода не было. Чтобы получить постоянный пропуск, я должен был пойти к Орлинскому. В Москву я вернулся товарищем Релинским, сотрудником ЧК.

Разумеется, я поспешил воспользоваться своей новой должностью. Она давала мне ценнейшие возможности, которые я быстро реализовывал, получив очень важную информацию.

Орлинский был человеком сардонического склада. Я помню рассказ Грамматикова о его первой встрече с господином председателем. Однажды он, к своему полному ужасу, был вызван в ЧК по уголовным делам. Дрожа от страха, Грамматиков явился в ЧК, расположенную в здании бывшего Министерства внутренних дел на набережной Фонтанки. Его тут же провели в роскошные апартаменты старого министерства, в которых разместился председатель. Председатель сидел за столом, вместе с ним в кабинете находилась стенографистка.

Когда Грамматиков вошел, председатель представился Брониславом Орлинским и говорил с сильным польским акцентом.

Затем, отпустив стенографистку и повернувшись к Грамматикову, он произнес на чистом русском языке: «Что же, господин Грамматиков. Вижу, что вы меня не узнаете».

Грамматиков понял, что человек, сидящий напротив, знаком с ним, но вспомнить его не мог. Председатель напоминал ему кого-то, но кого?..

— Помните, — продолжил председатель, — судебного следователя из Варшавы?

Грамматиков был адвокатом и работал в том же суде. Теперь он узнал в сидевшем передним господине знаменитого судебного следователя по делам о шпионаже. Как он стал председателем ЧК? Об этом не спрашивают.

— Я знаю, — сказал Орлинский, — что вы должны ехать в Москву, но все передвижение между Петроградом и Москвой для обычных граждан запрещено. Вот билет туда и обратно. Поедете как мой сотрудник. А теперь — до свидания. Зайдите ко мне снова сразу же, как вернетесь из Москвы.

Таким образом, мы с Грамматиковым очень просто решили чрезвычайно сложный вопрос о поездках из Петрограда в Москву и обратно. Мы ездили как сотрудники ЧК по уголовным делам».

Вознесение Орловского было связано не только с личными симпатиями к нему Дзержинского, а и с сугубоделовым расчетом «железного» Феликса, виртуозно перенимавшего методы Императорской охранной полиции по борьбе с политическими противниками. Прежде всего, это воплощалось внедрением агентов-провокаторов во вражескую среду, на чем расцвел «заговор послов» и прославятся дальнейшие операции чекистов в том же плане по России и за рубежом. Дзержинскому был нужен Орловский, талантливо расследовавший шпионские акции немецкой разведки в первую мировую войну, теперь для непосредственного выхода на германских разведчиков в Петрограде. Он стал поручать в этой области Орловскому конспиративные задания помимо ПетроЧеКи.

Успешность комиссара Орлинского, разгромившего весной легендарную петроградскую банду Гаврилы, вкупе с мастерством контрразведчика выдвинули его конкурентом знаменитому левому эсеру Якову Блюмкину. Их кандидатуры с одинаковым вниманием рассматривались на должность руководителя контрразведки ВЧК. В конце мая, благодаря давлению заместителя председателя ВЧК левого эсера Александровича, 20-летнего Блюмкина утвердили-таки начальником секретного отдела по противодействию германскому шпионажу. Тот уже отличился перед Советами, повоевав на Украине командиром матросского «Железного отряда» и начпггаба 3-ей Украинской армии.

До того как Блюмкин ознаменовал июльское восстание левых эсеров убийством германского посла Мирбаха, потом исчез из столиц и всплыл чекистским террористом в сентябре снова на Украине, Орловский провел с ним в Петрограде ряд совместных операций против немецких разведчиков. Правда, тут резидент Орги приложил все свои таланты, чтобы дискредитировать Блюмкина. Например, в июне «принял» двух его московских агентов для внедрения в германофильскую монархическую организацию и одновременно разоблачил их миссию в прессе. Для этого Орловский использовал журналиста, сделавшего вид, что получил эти сведения по линии самого Блюмкина, действительно страдавшего говорливостью.

Как «птенец Дзержинского», подтянутый, всегда в безукоризненно выглаженной гимнастерке и сияющих сапогах, наркомюстовец Орлинский еще выше бы взлетел, если б за него двумя руками не держался непосредственный начальник, руководитель органов юстиции в Петрограде Крестинский. Он отстаивал ценнейшего Бронислава Ивановича от всяких поползновений из других ведомств и потому, что на их плечи свалилось дело не менее загадочное и еще более ужасающее по криминальному антуражу, нежели преступления бандитов Гаврилы, непременно развешивавших трупы своих жертв на всеобщее обозрение.

Новое шумное дело было такого градуса. С первыми морозами, как только зажиточные «недобитые» петроградцы стали появляться на улицах в шубах, ротондах, салопах и других меховых изделиях, в заневских районах Большой и Малой Охты их начали раздевать, грабить дочиста и доводить до смерти существа, которых называли «живые трупы», «попрыгунчики», «живые покойники». Вырастали они и впрямь будто из-под земли, из могил, потому что впервые стали нападать около Большеохтинского кладбища и были, вроде, в белых саванах. Доподлинно рассказать о внешнем виде и ухватках этой братии никто не мог, так как десятки ее раздетых жертв находили мертвыми обычно ближе к обеду и по разным глухим углам города.

Ни одного очевидца происшествий не обнаружил уголовный розыск при Комиссариате юстиции, но по Петрограду полз устойчивый слух:

— Четверо тех аль пятеро действует во всем белом-белом, высочайшего роста, руками машут, палками стучат, завывают глухими голосищами…

Почему трупы: и «живые», и окоченевшие, — объявлялись перед обедом, а не наутро, после ночи, когда злодействовать сподручнее? Непонятным было, и отчего именно погибли ограбленные — отсутствовали следы насильственных действий, раны на телах. Скорее всего, они, оставшиеся почти без одежды, умерли от переохлаждения, но с какой стати не пытались добраться до ближайшего дома и согреться? Вряд ли душегубы нарочно удерживали на лютом холоде попавшихся, признаков этого: ссадин, сдавливания, связывания, — не наблюдалось. Но что-то словно завораживало потерпевших, пригвождало к месту, пока они не замораживались. На бескровных лицах застыл ужас, а скрюченные конечности как бы говорили о том, что пострадавшие из последних сил пытались ему не поддаться, оттолкнуть кошмар.

Среди жертв были люди разного возраста, звания, пола, физического развития, и странным выглядело, что все без исключения оказывались не в состоянии оторваться с места, где их раздели и загипнотизировали. В конце концов, руководство города серьезно забеспокоилось, так как район Большой Охты лежал напротив Смольного монастыря и самого Пет-росовета прямо через Неву и Большеохтинский мост, а среди умерщвленных в этих краях стали попадаться товарищи, занимавшие ответственные посты.

Думая об этом на следующее утро после визита де Экьюпаре, Орловский уже в привычной шинели и папахе вошел через главный подъезд в бывшее здание Департамента полиции на набережной Фонтанки, 16. Председателем 6-й комиссии Бронислав Иванович располагался в доме бывшего Министерства внутренних дел неподалеку на Екатерининской улице. Теперь — как начальник Центральной уголовно-следственной комиссии при Наркомюсте СКСО — обзавелся кабинетом в этих изящных стенах, при Государе больше напоминавших частное владение, нежели учреждение.

Внутри сего здания строгого классицизма при Царе была белая мебель с позолотой, а на лестнице, выложенной мрамором, стояли кадки с деревцами и кустарниками, доставленными из экзотических стран. В их ветвях в клетках, скрытых в зелени, щелкали канарейки.

Давно здесь не стало ни растений, ни птиц. Орловский, поднимаясь по затоптанной центральной лестнице, с привычным раздражением смотрел на изуродованную стену рядом, где святыней когда-то покоилась мраморная плита с высеченными фамилиями жандармов, погибших за Веру, Царя и Отечество. Разгромили и картинную здешнюю галерею с едва ли не лучшей коллекцией живописи в России, включавшей портреты всех русских Императоров, написанных выдающимися мастерами.

Зато на втором этаже многое осталось незыблемым в огромном зале с «книгой живота» — грандиозной картотекой. Орловский, создатель личной объемнейшей Картотеки на политических преступников, подозреваемых в шпионаже лиц, большевистских разведчиков и пропагандистов за рубежом, постоянно пополняемой Оргой, со страстью знатока всегда любовался на это великолепное детище господ полицейских.

Тут на Фонтанке числились все, когда-то в чем-то незаконно обратившие на себя внимание. Все, вплоть до скандалистов в ресторациях, завсегдатаев домов терпимости, болтунов на антиправительственные темы, до случайных авторов газетных заметок и потерявших паспорт, не говоря уж о всех «мастях» уголовников и революционеров. Когда-то за несколько минут можно было получить из картотеки Департамента нужные сведения на сером листе бумаги. Для этого при Государе ежедневно сюда стекались сообщения с раскидистого древа полиции и от лиц, неприметно служивших ей за страх и за совесть.

Кабинет Орловского был на третьем этаже, где и раньше помещался сыск. Он как владение председателя Центральной следственной комиссии соседствовал с существовавшим при ней Центральным бюро уголовного розыска. На четвертом же этаже когда-то восседали самые светлые головы Департамента, разрабатывавшие за счет мощной картотеки и отборных сотрудников, агентов хитроумные акции против врагов Империи, там находился архив с наисекретнейшими документами на провокаторов. В тот терем, куда взлетал бесшумный лифт, неслышимый даже в нескольких шагах, мог заглянуть далеко не каждый.

«Однако, — усмехался Орловский, снимая шинель у себя в кабинете, — все это в Петрограде исчезло тоже почти без шума. И на четвертый этаж из-за разбитого лифта теперь поднимаются на своих двоих совершенно затрапезные товарищи, и с не меньшим талантом придумывают операции против бывших здешних сотрудников».

Резидент мог бы подытожить, что ежели б не его нынешняя деятельность и работа других подпольщиков, то можно было сказать: Империю канарейками прочирикали и за полушку отдали вслед за Верой и Царем. Зачем же тогда и оставшееся «третьестепенное» Отечество? Но господин Орловский был не в состоянии и в шутливом размышлении допустить такой крамолы. Уже этим он словно изменял присяге, данной им умученному Государю, помазаннику Божию, который, подобно Христу, и мертвый являлся для его высокородия живым.

Орловский сел за стол, посмотрел на морозные узоры окна и вспомнил, как узнал о Государевой гибели.

В июле в Москве в здании ВЧК вместе с Дзержинским Орловский по контрразведывательной линии против немцев опрашивал агентов, когда тому вручили телеграмму.

Он быстро прочитал ее, у и так неврастеничного Дзержинского ожесточенно забегали глаза. Председатель чрезвычайки вскочил, воскликнув:

— Опять они действуют, не посоветовавшись со МНОЙ!

Дзержинский выбежал из комнаты и поехал в Кремль.

Лубянка была взбудоражена — якобы Императорская Семья расстреляна в Екатеринбурге без ведома руководства ВЧК! Докопаться до истинных подробностей было невозможно, как Орловский ни старался через своих самых отменных осведомителей. В общем же выяснилось, что Свердлов по настоянию Ленина разработал план расправы вместе с военным комиссаром и главным чекистом Уральской области Голощекиным.

Непосредственно расстреливал со своими людьми Царскую Семью комиссар юстиции и член местной ЧеКи Юровский. После этого в комнату Ипатьевского дома с убитыми приехали Голощекин, председатель исполкома Уралсовета Белобородов, начальник революционного штаба Мебиус и один из ближайших помощников Юровского, комиссар снабжения Уральской области Войков. Юровский вместе с Войковым в лужах крови тщательно осматривали расстрелянных, снимая с них драгоценные цепочки с крестиками, кольца, браслеты, серьги.

Узкоголового, с оттопыренными ушами, носатого Войкова, постоянно окутанного табачным дымом, столичные чекисты хорошо помнили по своим командировкам. Он заседал в грязной комнате на верхнем этаже Волго-Камского банка в Екатеринбурге, где размещался Уралсовет. Известен Войков был и тем, что прибыл из Германии в Россию весной 1917 года в следующем за ленинским запломбированном вагоне революционеров. Как знал Орловский, Войков имел самый красивый дом в Екатеринбурге, тратя огромные деньги на одежду, машины и застолья. Комиссар был женат, но и помешан на слабом поле, нанимая к себе на службу массу женщин и девушек.

Орловский встал из-за стола, погладил спинку павловского кресла красного дерева, перенесенного сюда из его прежнего кабинета на Екатерининской. Еще раньше оно стояло в Аничкове дворце, где проводил детство мученически убитый Государь Николай Александрович, в спинку кресла была вделана восьмиконечная православная бронзовая звезда. Резидент подошел к окну, глядя на ледяную Фонтанку, вспоминая, как прощался с Царем в Могилеве в Ставке 8 марта 1917 года.

Тогда в помещении управления дежурного генерала — бывшем зале заседания могилевского окружного суда — собрались все офицеры штаба Верховного Главнокомандующего, строевики и сотрудники разведки, среди которых стоял Орловский. Государь вошел в темной казачьей черкеске с шашкой через плечо, на груди ярко белел один Георгиевский крест.

Его Величество говорил, сильно волнуясь и сбиваясь:

— …Благодарю вас, господа, за вашу преданность. Вы, как и я, знаете, что произошло. Я отрекся от престола для блага страны. Предотвращение гражданской войны значит для меня больше, чем что-либо другое. Я отрекся от престола в пользу своего брата Михаила, но он отказался от короны. Боже, что ждет Россию… Я хочу… я надеюсь, что вы сделаете всё… враги России… Я желаю всем вам…

Мертвая тишина висела в зале, где были сотни людей. Государь закончил речь и начал обход присутствующих. Подавал руку старшим генералам, кланялся прочим, кое-кому говорил несколько слов.

Страшное напряжение офицеров, тесно сбившихся рядами у стен зала и по обе стороны высоких балюстрад отходивших от середины стен, выплеснулось — кто-то судорожно всхлипнул. Многие заплакали. Государь оборачивался к ним, стараясь улыбнуться, но и в его глазах стояли слезы. Бойцами Георгиевского батальона орденоносцев в основном были люди не однажды раненные, двое из них упали без сознания. На другом конце рухнул солдат-конвоец… Поручик Орловский плакал, впервые в жизни не стесняясь своих слез.

В дверь кабинета забарабанили, она приоткрылась. В проем сунул голову и затараторил, сияя глазами, веснушчатый паренек:

— Я — Вася Блюдцев из утро. Товарищ председатель комиссии, спымали свидетельницу на «живых трупов»! Мне сказали, что все новости по энтому делу надо докладать прежде всего вам.

Орловский оправил гимнастерку под ремнем, сел за стол.

— Пригласите, пожалуйста.

Парень пошире распахнул дверь и в кабинет шагнула женщина словно из «Стихов о Прекрасной Даме» Блока. Столь трагичен был излом ее губ и бровей, высокомерны чувственно расширенные глаза, что Орловскому сразу пришло на память:

Она стройна и высока, Всегда надменна и сурова, Я каждый день издалека Следил за ней, на все готовый…

И я, невидимый для всех, Следил мужчины профиль грубый, Ее сребристо-черный мех И что-то шепчущие губы.

Именно черно-бурой лисой было отде ано ее манто, и неуловимо-пятнистыми казались глаза дамы, словно с искрами.

Сотрудник утро доложил:

— Так что, товарищ председатель, задержали гражданку около места преступления на Малой Охте. Тама трое голых мертвяков на тротуаре валялось: бабешка и двое мужеского пола, — а эта мамзель в обмороке недалече в подворотне была, и одетая. Откачали ее, она подтвердила про «живых упокойничков».

— Почему вы говорите, что эта дама «поймана», «задержана»?

Паренек подсморкнул носом.

Да не хотела с нами идтить, как следовает показания давать. Ну и доставили силком.

Орловский кивнул ему.

— Можете быть свободны.

Тот вышел. Комиссар указал женщине на стул перед столом и осведомился:

Вы действительно не желаете подробнее рассказать о случившемся?

Дама царственно взмахнула пологом ресниц, роскошным жестом приподняла манто, держа в другой руке соболью муфту, и опустилась на стул. Проговорила низким звучным голосом с сильным иностранным акцентом:

— Вам расскажу, но не этому же мальчишке. Я — Мура Бенкендорф.

Орловский с трудом удержал официальное выражение на лице. Он заочно знал эту скандальнейше известную красавицу, но впервые видел даму, сведшую с ума главу «заговора послов» — раскрасавца, джентльмена из джентльменов Брюса Локкарта. Сентябрьским арестом в Москве любовницы Локкарта Муры (вообще-то — графини Марии Ипполитовны Бенкендорф) вместе с другими участниками «заговора» и начался его разгром. Впервые задержанный вместе с нею и сначала отпущенный британский дипломат следующие несколько дней потратил не на свое спасение, а на вызволение Муры. Локкарт обращался к голландскому послу, американскому генеральному консулу, к заместителю Наркоминдела Карахану и наконец отправился по этому поводу на Лубянку к товарищу Петерсу.

Правая рука Дзержинского Яков Христофорович Петерс радостно приветствовал англичанина:

— Вы меня спасли от новых хлопот. Мои сотрудники вас ищут, у них теперь есть ордер на ваш арест. Все ваши английские и французские друзья уже под стражей.

Локкарту, заключенному после этого в кремлевскую квартиру, лишь там и удалось вновь увидеться с возлюбленной. Освобожденную из тюрьмы Муру привел к нему сам Петерс, и она посещала арестанта Локкарта в течение ближайшего месяца. Высланного потом на родину главу «заговора джентльменов» графиня Бенкендорф провожала на вокзале.

То, что Брюс Локкарт говорил о Муре вслух, потом осталось в его дневнике: «Она была аристократкой. Она могла бы быть и коммунисткой. Она никогда бы не могла быть мещанкой… Я видел в ней женщину большого очарования, чей разговор мог озарить мой день…» Из распахнувшихся бортов шубы графини выглянул белый ажурный пуховой платок и часть гибкой шеи в стойке черных кружев. Прелестнейшее лицо Муры с широко расставленными глазами под краем соболиной шапочки никак не дышало растерянностью дамы, недавно оказавшейся без чувств. Оно было уверенно, сочные пурпурные губы, видимо, только что, в коридоре, были освежены помадой. Орловский по-прежнему держал маску служебной приветливости, внутренне напрягаясь и быстро вспоминая все, что о ней знал.

Мура была «дважды» графиня, она родилась в семье графов Закревских и происходила по прямой линии от Петра Первого. В 1742 году у дочери Петра Великого Государыни Елизаветы Петровны от ее морганатического брака с вельможей Алексеем Разумовским родился сын, положивший начало роду графов Закревских.

Графиня Мария Закревская, из-за кошачьей грации переименованная друзьями в Муру, являлась правнучкой приятельницы Пушкина Аграфены Закревской. Ее прабабушка была супругой графа А. А. Закревского, занимавшего при Государе Николае Первом посты генерал-губернатора Москвы, Финляндии, министра внутренних дел Империи. О ней Пушкин писал Вяземскому: «Я пустился в свет, потому что бесприютен. Если бы не твоя медная Венера, то я бы с тоски умер. Но она утешительно смешна и мила. Я ей пишу стихи. А она произвела меня в свои сводники…»

Прабабушку Муры поэт называл также «Клеопатрою Невы» и посвятил ей стихотворение «Портрет»:

Стихи превосходно подходили и к образу Муры, которая после окончания Смольного института благородных девиц оказалась в Лондоне, где ее старший брат служил в русском посольстве. Там она познакомилась с другим дипломатом, родственником российского посла Бенкендорфа графом Иваном Александровичем Бенкендорфом, и в 1911 году вышла за него замуж.

Через год графиня Бенкендорф переехала с мужем в Берлин, где он продолжил карьеру секретарем посольства. Ее красоту отличили однажды на придворном балу в Потсдамском дворце — двадцатилетняя Мария была представлена Кайзеру Вильгельму, который протанцевал с ней дважды.

Когда началась первая мировая война, Германию Бенкендорфам пришлось покинуть. У них был годовалый сын, семья стала жить в Петербурге, а Мура — со своим иностранным акцентом кокетничать в его великосветских салонах.

У графа родовые земли располагались в Эстляндии, 1917 год застал Бенкендорфов уже с двумя детьми (у них родилась дочь) в имении под Ревелем. Осенью Мура отъехала в Петроград, а под Рождество в Эстляндии голытьба из соседней Бенкендорфам деревни дрекольем убила Ивана Александровича и сожгла его дом.

Дети Муры с гувернанткой укрылись у знакомых в Ревеле, куда поезда из России перестали ходить еще в октябре. А графиню зимой в начале 1918 года выгнали из ее петроградской квартиры, чтобы разместить там Комитет бедноты. У нее не было драгоценностей, денег, как и родственников рядом: сестры Муры вместе с родителями находились на российском юге, брат — за границей.

Положение сложилось такое, что мужчины из прежнего приличного общества, бывало, стрелялись, а женщины готовы были идти на панель. Но поселившаяся в жалкой комнатке Мура, зная кое-кого из господ британского посольства, пол-января как на службу приходила туда, на Дворцовую набережную, 4, после приемных часов поболтать, посидеть за чашкой чая. И, наконец, тридцатилетний Локкарт, бывший вице-консулом Великобритании с 1912 по 1917 год в Москве, полюбивший там катание на коньках на Патриарших прудах, спектакли Художественного театра, ночные рестораны с цыганами, обратил на нее внимание.

Об этом дипломат так записал в дневнике: «Сегодня я в первый раз увидел Муру…Она зашла в посольство. Она старая знакомая Хилла и Герати,  и частая гостья в нашей квартире. Ей 26лет…Руссейшая из русских, к мелочам жизни она относится с пренебрежением и со стойкостью, которая есть доказательство полного отсутствия всякого страха…»

Все, что касалось истории обманутых джентльменов, являлось для Орловского дамокловым мечом. Напрямую с Локкартом он не был связан, но сотрудничал с разведчиком его окружения Сиднеем Рейли, работавшим в России с весны 1918 года под кодовым именем СТ1.

«Кто теперь знает, не рассекретил ли меня Сидней перед главой здешних британцев? — думал Орловский. — И не проболтался ли в таком случае Локкарт о лжекомиссаре своей Муре? Вольно или невольно намекнула она в этом отношении, назвавшись Мурой передо мной как перед человеком ее круга? — неслось у резидента в голове. — Или просто была уверена, что председатель Центральной следственной комиссии СКСО должен слыхать о ней, оскандалившейся по столь громкому делу?»

Как бы то ни было, Орловский постарался придать глазам наиболее отстраненное выражение, проговорив:

— Очень признателен за вашу готовность помочь следствию. Я, как вам уже должны были сообщить, председатель Центральной уголовно-следственной комиссии Комиссариата юстиции, зовут Брониславом Ивановичем Орлинским.

— Какой же вы Иванович, Бронислав? — печальный изгиб губ и бровей дамы изменился на капризный. — Вам пока можно без отчества.

Графиня не мигая смотрела на него расширенными глазами с пляшущими искрами, и Орловский, не избалованный женщинами на советской службе и подпольной работе, взволновался. Как всегда, при рождающемся увлечении дамой он раскаянно думал о своей невесте в Гельсингфорсе Лизе Тухановой, красавице, дочке фрейлины Ее Величества убиенной Государыни Александры Федоровны, но ведь с барышней не видались уже полтора года.

— Благодарю вас, гражданка Бенкендорф, — кивнул Орловский Муре и сделал знак вошедшей стенографистке усаживаться, начинать запись, снова обратившись к свидетельнице: — Так что же вы видели?

Мура вздохнула и заговорила со своим акцентом:

— Я шла по двору дома, около которого все случилось, возвращаясь от знакомых в полдень. И когда выходила через арку на улицу, сначала услыхала свист, стук и завывания. Выглянула из-за угла и вижу, что на тротуаре сидят трое в дезабилье: двое мужчин в исподнем, а дама в совершенном неглиже. А перед ними по мостовой скачут несколько пребольших фигур в белых одеяниях. Как вдруг от них отскакивает высокая девушка, полностью затянутая в белое! Она, взлетая и опускаясь, приближается к жертвам. Приседает сначала около женщины, берет ту за голову и начинает ее вертеть, пока дама не теряет сознание.

— Как это «вертеть»? Нельзя ли поточнее?

— Из стороны в сторону, будто откручивая. Потом девица начала делать то же самое с мужчинами.

— И те не сопротивлялись? — спросил Орловский. Графиня еще шире распахнула манто, отодвинув на круглое колено муфту, пальцами в кольцах оттянула жабо на шее. Видимо, из-за духоты или подступившей тошноты ответила тихим голосом:

— Этого не знаю, мне стало плохо, и больше я ничего не успела увидеть.

Орловский поднялся, налил из графина воды в стакан, поставил его перед Мурой.

— Выпейте, ежели угодно.

— Ах, перемогусь, — промолвила она. — Что вам еще интересно?

— «Интересно» — не совсем удачное слово при моих служебных обязанностях, простате. Вы упомянули, что налетчики постоянно подскакивали, а девушка даже взлетала…

— Ну, не в полном смысле, она лишь высоко подпрыгивала, и так вели себя все эта попрыгунчики.

— Отчего же был стук?

Лицо графини возвращалось в «надменность» Прекрасной Дамы.

— Этого точно не могу объяснить, но свистели и выли попрыгунчики.

Очень не хотелось Орловскому расставаться с такой свидетельницей. Но Мура, несмотря на то что, очевидно, доблестно крепилась, должна была чувствовать себя сквернейше после пережитого и нуждалась в отдыхе.

— Весьма благодарен вам за помощь, — искренне произнес следователь. — Не будете ли вы в претензии, ежели я снова осмелюсь обратиться к вам за разъяснениями или для опознания, коли мы задержим кого-то из попрыгунчиков?

— Пожалуйста, Бронислав, без церемоний, — дружески сказала графиня, поднимаясь со стула, и продиктовала стенографистке номер своего телефона. А меня, ежели снова увидимся, называйте, ради Бога, не «гражданкой», а хотя бы Марией, коль не хотите Мурой, — добавила она на прощание, вглядываясь в него своими странными глазами.

Вечером Орловский встречался в кабаре «Версаль» со своим агентом Борисом Михайловичем Ревским, стяжавшим громкую известность по интригам и сыску еще в Империи на придворном уровне. Бойкий журналист, секретный агент полиции, он был ближайшим сподвижником недавно расстрелянных министра внутренних дел Хвостова и начальника Департамента полиции Белецкого, из этих кругов его когда-то пытались привлечь для убийства Григория Распутина. При советской власти дамский волокита и кокаинист Ревский после немилосердной обработки в застенках ЧеКи стал ее секретным сотрудником, но дворянин не изменил Империи и уже двойным агентом помогал белой Орге Орловского, которого знал под его комиссарским прозванием.

«Версаль» — привычное место встреч резидента со своей агентурой — располагался между Фонтанкой и Литейным проспектом в подвале одноименного синематографа, давно не показывающего картин из-за нехватки городского электричества. Орловский занял в нем свой обычный кабинет, удобный в случае опасности близким выходом через кухню на улицу.

В ожидании Ревского он расположился на диванчике, обитым штофом малинового цвета с выделкой «старого золота», и приказал подать пива обслуживавшему кабинет давнему знакомцу, пожилому официанту Яше.

Когда тот принес поднос с бутылкой и высоким стаканом, Орловский спросил:

— А что, Яков, не слыхивал ли ты чего новенького о попрыгунчиках?

— Как же-с, — пониже поклонился половой, польщенный деловым вопросом «человека № 2» в петроградской юстиции после комиссара Крестинского из грозного что при Царе, что при Советах доме на Фонтанке, 16, — сказывают, на Малой Охте сегодня перед обедом нашли двух мамзелей в одних панталонах да господина лишь в пенсне.

— Не совсем точно. Женщина одна, мужчин двое. Более интересно, что среди налетчиков объявилась какая-то девица.

Морщинистое Яшино лицо глубокомысленно исказилось.

— Именно так-с, Бронислав Иваныч! Теперь сомнениев не осталось: полевики да полудница действуют-с.

— Кто, кто?

— Как же-с, господин товарищ комиссар, неужто не знаете? Сразу видать, что произрастали не в деревне. Полевые демоны эти, полевики-то — огромадные мужики, белые-белые, по полям в полдень резвятся, бегают, дуют, свищут, пылят, чтобы, значит, скрыть-с свое присутствие. Бывает-с среди них и навроде домового — межевик, этот вроде беловолосого старичка, борода из колосьев… А полудница-то девка оченно красивая, тоже выступает только в белых одежах. Ходит она в жатву по полосам ржи, а кто в самый полдень работает, берет тех за голову и начинает-с вертеть, пока не завертит.

Орловский, склонив голову к плечу, слушая как сказку, уточнил:

— Почему же полевики людей мучают?

— Кто же-с знает? Живут в хлебных полях, пажитях, бьют жнецов солнечными ударами. Моя бабушка новгородская так-то рассказывала: «Шла я мимо стога. Вдруг «он» и выскочил, что длинный белый пупырь, и кричит: «Дорожиха, скажи кутихе, что сгорожихонька померла». Прибежала я домой — ни жива ни мертва, залезла на полати да и говорю деду: «Ондрей, что я такое слышала?» Только я проговорила ему, как в подызбице чтой-то застонало: «Ой, сгорожихонька, ой, сторожихонька». Потом вышло чтой-то белое, словно человек, бросило новину полотна и вон пошло: двери из избы сами ему отворилися. А оно все воет: «Ой, сто-рожихонька». Мы изомлели: сидим с хозяином словно к смерти приговоренные. Так и ушло».

— Почему же любители солнца, хлебной нивы полевики в студеную голодную зиму объявились в Петрограде? — стряхивая ужасное очарование рассказа, спросил Орловский.

Яша пожал вислыми плечами в алой косоворотке, взмахнув «салфетом», мастерски лежавшим у него на левом плече.

— Кто же-с знает? А только думаю, что и черти ноне с ума посходили. Что же-с и им-то остается? Мать-Сыра-Земля хлебушка родить не хочет-с, потому как не зерном, а кровушкой ее поля залили-за-сеяли и упокойников заместо снопов жнут. Полевикам, полудницам тама уж поживы нету-с. Вот и пришли они отомстить-с городским, городу, откуда смута пошла, в самые морозы, чтобы хоть к новому лету мы об-разумилися, сударь.

В кабинет вошел синеглазый красавчик Ревский, делавший маникюр на холеных пальцах, запястье левой кисти украшал золотой браслет. Хорошо знавший его биографию Орловский из-за этих примет и склонности к кокаину сначала все же не вполне серьезно относился к опытнейшему агенту. Однако после того как весной Ревский сыграл ключевую роль в поимке Гаврилы и «снял» резидента прямо с револьверной мушки главаря банды, Орловский старался именовать помощника по имени и отчеству.

Ревский, привыкший не брать ни копейки у резидента за разведочные услуги, предпочитал и не угощаться за его счет, а по-барски щегольнуть хлебосольством. Он стал заказывать Яше ужин на двоих. Орловский, старавшийся соблюдать церковные каноны, из-за Рождественского поста попросил не скоромные блюда.

Когда «трактирный монах» ушел, он рассказал агенту новости о попрыгунчиках, передав Яшин рассказ о полевиках.

Борис Михайлович тряхнул светлой шевелюрой, иронически прищурив дерзкие глаза:

— Да, да, Бронислав Иванович, сплошные полевики и полудницы! Белейшие беляки, прямо белая гвардия налетчиков и карманников. А о Покатигорошке вдобавок не желаете ли? Это уже квинтэссенция монархизма… Назван сей удалец так, потому что родился от горошины, как плод от семени. Матушка его царица пошла по воду, зачерпнула ведром из низехонького колодезя, как катится по дороге горошинка и прямо в ведро. Взяла царица горошинку и проглотила, и вот разбухло у нее во чреве зерно, сделалась она беременной и родила сына. Еще дитятею Покатигорошек узнал, что сестру унес змей, а старших братьев побил насмерть. Велел он кузнецам сковать себе семипудовую булаву, с которой вышел против змея. Вбивает Покатигорошек его на серебряном току для молотьбы по самую шею и сносит чудищу голову…

Орловский мечтательно продолжил:

— Славен царевич Покатигорошек, а чудище, конечно, кумачово и стоглаво… Я провел детство и молодость в Варшавской губернии, потом служил там и помню, что малороссы говорили: «За царя Гороша як було людей троша», — то есть: «До царя Гороха, когда людей было еще немного». На западе России часто выражаются: «До царя Гороха», — значит в седой древности.

Ревский, аккуратно выправляя из рукавов пиджака крахмальные манжеты с изящными агатовыми запонками, добавил с дотошностью труженика пера:

— Я, хотя и нижегородский родом, а знаю, что слово «горох» одного происхождения с «грох» и с «грохот». Последнее означает, кроме стука, грома, большое решето для просеивания, например, зерна. «Грохотать» это вроде и как «огорошивать»…

— Постойте-ка, — прервал его Орловский, — тут определенная мистика. Наша беседа сошла к шуткам, но мы как в волшебном сказе, поверьях о полевиках будто заколдованно по кругу вернулись в самую точку ее начала. Ведь попрыгунчики издают сильный стук, чем-то или как-то грохочут, этим вместе с другим ужасным как бы огорошивая свои жертвы до смерти… В общем, Борис Михайлович, помимо ваших текущих заданий, прошу помочь мне в данном деле. Обращаюсь к вам, потому что не могу использовать комиссариатскую агентуру по линии, которая, на мой взгляд, может наиболее успешно привести к разгадке попрыгунчиков. Я хотел бы, чтобы вы поискали в уголовных кругах, в которых законспирировано вращался по заданию Орги агент союзнической французской разведки, московский сыщик Сила Поликарпович Затескин и погиб от руки бандитов. Помните эту историю?

— Вы имеете в виду лиговских головорезов, которые запитали господина Затескина?

— Да, Борис Михайлович. Попробуйте разузнать о попрыгунчиках через них. Ежели станут отказываться, пригрозите немедленно отомстить им за Силу Поли-карповича. Палача Затескина Сеньку Шпаклю наш офицер весной казнил при разгроме банды Гаврилы, я теперь говорю о помогавших Шпакле «ямнике» Курёнке и его подручном Фильке Ватошном, — назвал он на жаргоне скупщика краденого, содержащего при-тон-«яму». — Вы и на самом деле не останавливайтесь ни перед чем.

Секретный сотрудник высочайшей полицейской выделки, бывший личным агентом самого министра Хвостова, коротко кивнул скалой подбородка.

— Рад стараться! Использую все возможности и невозможности.

Немецкая политика по отношению к старой и новой России была двойственной. В ходе первой мировой войны германцы помогли большевистскому перевороту, финансируя, перебрасывая в Русскую Смуту Ленина и его сподвижников. Однако после падения Империи и России с Временным правительством многие военные, правые круги Германии пытались помочь Белому Движению. В общем же кайзеровская Германия, подписав Брестский мир и отхватив огромные куски российских земель, больше стремилась надзирать, влиять на советскую власть, а не бороться против нее.

В свою очередь, русские «германофильские круги», о которых писал Орловский Дзержинскому, установили тесные связи с германским командованием. В июле 1918 года в Петрограде в помещении Прибалтийской миссии представитель гвардейской офицерской организации ротмистр П. фон Розенберг встретился с эмиссаром оккупационного командования немцев. Они обсудили вопросы создания русской добровольческой армии на Северо-Западе.

Будущий Главнокомандующий Северо-Западной армией генерал-от-инфантерии Н. Н. Юденич в то время был преемником генерала Алексеева в петроградском офицерском подполье, он утвердил представленный Орловским план деятельности его Орги. Николай Николаевич также прорабатывал предложения германского представителя совместно с Н. Е. Марковым 2-ым, входившим в «Комитет петроградских антибольшевистских организаций», который являлся отделением «Правого центра». Они вручили свои полномочия лейб-гвардии ротмистру фон Розенбергу на продолжение переговоров с немцами.

Против германской разведки и этого союзничества летом активно взялась действовать ВЧК за счет своего, как это официально называлось, Отделения контрразведывательного отдела по наблюдению за охраной посольств и их возможной преступной деятельностью под руководством Блюмкина. Он напористо начал, завербовав осведомителем о делах германского посольства родственника посла Германии графа Вильгельма фон Мирбаха — бывшего офицера австрийской армии Роберта фон Мирбаха.

Роберт после освобождения из русского плена проживал в московской гостинице и имел роман со снимавшей там номер шведской актрисой. Чекисты ее убили, а Роберта якобы из-за причастности к этому арестовали, чтобы затянуть и посла фон Мирбаха. Граф поддался на приманку, попросив ЧеКу освободить Роберта под его гарантии. В результате, через выпущенного на свободу чекистского же осведомителя, начались секретные переговоры советских лидеров с послом, который еще и откупался деньгами от алчного Блюмкина. В конце концов такой начальник контрразведки ВЧК плохо кончил, застрелив графа-благодетеля, чтобы спровоцировать «революционную войну против немецких империалистов» и скинуть ленинцев — сторонников Брестского мира.

Тогда и началась в «еле-еле» работе против немцев «кустарщина», как аттестовал потуги ПетроЧеКи Дзержинскому Орловский. Этому способствовала чехарда в руководстве Гороховой, 2, после убийства Урицкого; ненамного воодушевила советскую контрразведку и произошедшая в ноябре 1918 года в Германии революция. Между тем, ВЦИК аннулировал Брест-Литовский договор, германские оккупационные войска стали уходить восвояси, а красные части — наступать на белые соединения в Пскове и Эстонии.

Начавшейся зимой в Петрограде продолжала работать группа сотрудников немецкого консульства, приехавшая сюда после заключения Брестского мира, когда в апреле 1918 года в Москве открылось германское посольство с графом фон Мирбахом. Против петроградской германской миссии не хуже Дзержинского хотела использовать Орловского английская разведка под командой Бойса, но уже с известной британцам его Оргой, где работали 80 агентов, просочившихся во многие советские учреждения и службы. Орловский, тесно сотрудничавший с французской разведкой, не сблизился с англичанами и связывался с ними через штабс-ротмистра де Экьюпаре. Он снабжал тех и других союзников сведениями о действиях немцев в Петрограде и на фронте, ведя с германскими разведчиками виртуозную самостоятельную игру.

В этом случае господин Орловский был уже тройным и едва ли не «четверным» агентом. Ведь он в первую очередь являлся разведчиком Белой армии, во вторую — помощником союзнических французской и английской разведок, потом — якобы красным комиссаром и агентом самого Дзержинского. И, наконец, связавшись с сотрудником немецкой разведки Бартелсом, стал и его доверенным лицом. Это в том смысле, что в любой многоходовой разве-дигре с несколькими партнерами-противниками такой виртуоз для убедительности должен предоставлять очередному шпиону-визави и свою неподдельную информацию.

Вальтер Бартелс, приехавший в Петроград весной вместе с немецким консульством, попался для вербовки Орловскому на скупке русских ценных бумаг и ювелирных изделий. Его имел в виду Орловский, докладывая Дзержинскому о «германской миссии». Встретиться с Бартелсом белому резиденту потребовалось после того, как агент Орга Могель-Ванберг всплыл из небытия и оказался отличным специалистом в лакомой для хапуги Вальтера области. Дальнейшая конттразведка против немца требовалась Орловскому и как повод для поездок к Дзержинскому, чтобы разживаться свежей всероссийской информацией из лубянских закромов.

Встречался Орловский с Бартелсом, как и с другими более или менее стоящими агентами, в «Версале», где уже не выступал блиставший здесь весной Юрий Морфесси. Он в числе других звезд эстрады еще летом переместился в белую Одессу, в которой после двухмесячного пребывания красных в начале 1918 года, все шло по-старому, и бисировали вместе с ним Плевицкая, Сабинин, Кавецкая, Пионтковская.

Тем не менее, сегодня «версальцам» повезло, в кабаре оказалась еще не удравшая актриса синематографа и певичка Кара Лота, которая стояла на сцене в веселом наряде парижской гризетки и жеманно выводила:

Орловский пока в одиночестве из полуоткрытой двери своего кабинета смотрел на поводящую бедрами, ломающуюся точеной фигуркой рыжеволосую Кару. Думал, что ведь она была весной любовницей тогда приближенного к председателю ПетроЧеКи Урицкому товарища Целлера, который и после его гибели остался на Гороховой в прежней должности начальника комиссаров и разведчиков.

К нему заглянул половой Яшка.

— С удовольствием хочу знать-с о вашем состоянии в здоровьи, — гаркнул он с поклоном не хуже чем у Кары Лоты, намекая, что не следует ли уже после выпитого пива чего-то подать.

— Скоро гость пожалует, тогда и расстараешься, — бросил Орловский и усмехнулся. — Что же еще рассказывала твоя бабушка о полуднице или полевиках?

Яшино лицо уважительно построжело, как бывает у проходимцев из простонародья при разговоре не о священном в церкви, а наоборот — о колдунах и оборотнях.

— Да что ж, Бронислав Иванович, крестьянство-то с ними не шутит-с. Раз в году надо от полевиков откупаться. Тогда понимающие эдакое мужички крадут старого, безголосого петушка-с у добрых соседей, и глухой ночью под Духов день идут подальше от проезжей дороги и своей, значит-с, деревни. Остановятся у рва ли, овражка ли и оставят петуха да пару яиц там. Иначе истребит полевик в поле хлеб-с.

В кабинет чеканно вступил в длиннополом пиджаке Бартелс, сияя улыбкой на белесой бритой физиономии с огромным угловатым черепом, едва прикрытым редкими волосами. Он поставил в угол свою массивную трость.

Орловский распорядился:

— Уважь, Яков, понимающего едока. Ты сказывал, что у вас сегодня дежурит уха из налимов с печенкой? Подай к ней расстегай и холодного поросенка. Графин водки. Мне же закусить — лишь салат, соус знаешь.

Прежде чем улететь потрафлять, «кот в сапогах» Яша ими прищелкнул с быстрыми словами:

— Известно, соус провансаль — брюхо просаль. Меню анжелик! — то есть, это ангельское меню.

Вальтер, не торопясь, расположился на полукруглом диванчике перед столом, и, не теряя на досужее предисловие времени, начал излагать новости. Все это были сводки по дислокации немецкой армии, нужные Орловскому, чтобы для видимой лояльности «кормить» ими Дзержинского. За ними по прифронтовой и зафронтовой полосам охотились и англичане, пытаясь использовать Оргу лишь в этом направлении. Их почти не интересовали вопросы развития коммунистического движения в России и Германии, отчего Орловский с Бойсом близко и не сошелся.

Зато Бартелс, чья страна так же, как Россия, падала под ноги красных толп, был в этом идеальный сообщник. Орловский, создатель изумительной Картотеки, нацеленной на разоблачение работающих по всем странам большевистских агентов, пропагандистов, провоцирующих мировую революцию, прежде всего стремился к борьбе с ними. Поэтому после того, как Вальтер закончил и с толком взялся за налимий навар с расстегаем, белый агентурщик подробно обрисовал последние подрывные усилия советского посла в Берлине Иоффе. Об этом его информировали агенты Орги, засевшие в Наркоминделе.

В результате устного обмена сведениями с Бартелсом Орловский этой же ночью для отправки с очередной группой офицеров, перебрасываемой им по фальшивым документам за кордон, напишет на папиросной бумаге следующую шифрованную докладную записку:

К концу ужина разведчики больше пили пиво и слушали Кару Лоту. Пришло время Орловскому вводить в игру Могеля, и он небрежно проговорил:

— Совершенно случайно увидел на днях старого знакомца, которым я занимался еще будучи следователем Империи. Он был крупным биржевым дельцом, спекулянтом валютой, и, представьте, чтобы наказать за старые грехи, красные теперь чуть не разыскали его в Москве.

Лицо Бартелса напряглось, подобно морщинистой физиономии Яшки, услышавшего о полевиках, потому как все, что было связано с большими деньгами и финансовыми аферами, являлось магической стихией этого «головастика».

— Яволь, герр Орловский, большевики хотят навести во всем порядок.

— Не совсем так, Вальтер. Трибунал снова взялся за эту историю, чтобы обобрать или посадить самих потерпевших.

Он стал рассказывать о деле Ванберга, упомянув, что тот едва ли не чистокровный немец. Мгновенно ухватывающий детали в таких случаях Вальтер, оживленно кивал головой, приговаривая:

— Яволь, это манера германского человека подвести все педантично.

— Пока Ванберга под цугундер подводят, — улыбался Орловский, — но он гений ловкости. О Ванберге, когда тот был под следствием в семнадцатом году, даже стихи сложили:

О-о! — Вальтер закатил глаза, — этот господин способен быть великим агентом, — наконец брякнул немец то, что было надо Орловскому.

— Совершенно верно. Вы только подумайте, из беспринципного биржевика он сумел перекраситься в эсера и занять пост председателя следственной комиссии «Крестов». Причем, хорошо знавшие Ванберга люди утверждали, что присвоенные им восемь миллионов рублей лишь часть его состояния, достигавшего сорока трех миллионов.

Немец остолбенело поглядел на Орловского и выдавил из себя единственное:

— Герр Орловский, подарите мне этого человека.

— Что? — удивленно вскинул брови агентурщик. — Я ему не хозяин. Понравился — вербуйте сами.

— Но как мне подойти к такой персоне? Он должен никому не доверять, а вас знает.

— Знает следователем, готовившим его к каторге, — усмехнулся Орловский. — Да зачем вам Ванберг, которого ищет трибунал?

— Вот именно — геннау, — произнес Вальтер предпоследнее слово также по-немецки, — герр Ванберг загнан в угол и согласится на любую работу. Я поражен, что вы не захотели использовать такого человека.

— Ну, меня он попросту боится по старой памяти… — Орловский задумчиво помолчал, держал нарочитую паузу, понимая, что Бартелс ухватился за Ванберга-Могеля в основном из-за его спекулянтских талантов. — А вам, Вальтер, он, пожалуй, сможет помочь, имеется же у него немецкая кровь. На что-то, конечно, этот «азеф» сгодится.

Складки на шишковатом лбу Вальтера собрались и возмущенно поползли вверх.

— На что-то? Да у меня ни на что людей не хватает! А сколько работы сейчас, после того, как эти боль-шевистен, — сбился он на родное произношение, — разорвали наш договор в Брест. Мне, как у вас говорят, позарез нужны сведения о Красной армиен. Вы же, герр Орловский, не можете мне их предоставляют в полном объем, — совсем взволнованно от выпитой водки и разговоров о миллионах закончил Бартелс.

— Что правда, то правда. Военная информация — не моя стихия.

— Ну вот, геннау, — спокойнее продолжил Вальтер, отхлебнув пива. — Герр Ванберг мне бы вполне подошел, сделайте протеже.

Немец пристукнул о пол своей тростью, которую при деловом разговоре переставил из угла себе между колен. Полая, она была вместилищем шифровок и расписок за полученные агентами деньги. До тридцати этаких финансовых документиков влезало сюда помимо донесений на папиросной бумаге. Все они заканчивались номерами вместо подписи.

Инструкция-дешифратор, также хранящаяся здесь, гласила:

— Яволь, — сардонически передразнил его Орловский, — я направлю вам Ванберга для беседы. Чего для друга не сделаешь.

Следующей контрразведывательной акцией в текущих буднях резидента Орловского была встреча с чекистом Яковом Леонидовичем Целлером.

Они впервые столкнулись весной, когда на границе попались офицеры, переправляемые Орловским по поддельным документам, которые он оформил на чистых бланках из Комиссариата юстиции. Целлер тогда вплотную занялся подозрительным ко-миссаром-наркомюстовцем — сначала направил к нему провокатора, потом организовал слежку за квартирой Орловского на Сергиевской.

Белый резидент провел встречные действия, в их результате были уличены и отданы под суд пятеро подручных Целлера, присваивавших деньги, ценности при квартирных обысках и на таможнях у отъезжающих. Самого Якова Леонидовича, командовавшего этими комиссарами и разведчиками, сместили с должности. Однако в горячке после убийства председателя ПетроЧеКи Урицкого и начавшегося красного террора готовый и способный на все Целлер снова был восстановлен на прежнем посту.

В здании ЧеКи на Гороховой, 2, все это время кипели судорожные страсти и интриги. Застрелил Урицкого 30 августа студент Политехнического института Леонид Каннегисер, а в одной газете успели напечатать: «Один из виднейших большевиков говорил Р. А. Абрамовичу: «Настоящий убийца Урицкого Зиновьев, он подписывал все то, за что был убит Урицкий».

Действительно, ставленник Троцкого и Дзержинского Урицкий наперекор ленинцу Зиновьеву неоднократно противоречил тому в расправах и освобождал арестованных из-под стражи.

Поэтому и заменившего Урицкого его заместителя и сторонника Бокия Зиновьев сумел выгнать из председателей ПЧК уже в начале октября. Размолвка у них произошла в середине сентября на заседании президиума ПетроЧеКи. Упивающийся красным террором Зиновьев потребовал немедленно вооружить всех рабочих с предоставлением им права самосуда над «контрой» прямо на улицах без следствия, на что Бокий возразил. Увлекавшийся в юности мистикой ордена мартинистов Бокий доныне верил в мифическую духовную страну Шамбалу, надеясь, что ее мракобесие под звездой Октября надежнее пуль сокрушит несогласных с их властью.

Место несговорчивого председателя заняла фанатичная большевичка Варвара Назаровна Яковлева. При ней в октябре, ноябре и начавшемся декабре расстреливали списками от белых подпольщиков до бывших чекистов, попавшихся на злоупотреблениях: например, коммуниста с 1905 года, рабочего Путиловского завода Сергеева «за систематические растраты и пьянство». К стенке встали как студент Каннегисер, члены «Каморры народной расправы», десятеро восставших против Советов красных матросов, так и пятерка Целлера: комиссары Густавсон, Коссель, Бенами, разведчики Матин, Ковалев.

Яковлева была дочкой московского рабочего-зо-лотолитейщика, курсисткой занялась революционной деятельностью и вышла замуж за такого же рьяного социалиста, профессора Московского университета, директора Московской обсерватории П. К. Штернберга, ставшего большевиком в 1905 году. Варвара Назаровна не раз сидела, бежала из нарымской ссылки в 1910 году, и в годы эмиграции сблизилась с Лениным и Крупской.

Понятно, ленинская сторонница Яковлева, бывшая секретарем Московского областного бюро ЦК РСДРП (б), членом боевого центра по подготовке и проведению октябрьского восстания в Москве, пришлась по сердцу Зиновьеву. Она от ВЧК прибыла в Петроград в середине августа для раскрытия и ликвидации «заговора послов», и возглавила ПЧК, как только Зиновьеву удалось избавиться от Бокия.

В этой кутерьме Целлеру удалось не только уцелеть, но и якобы случайно убрать с дороги прибывшего из Москвы с Яковлевой чекиста Портновского. Тот внимательно занимался делом целлеровской пятерки, люди которой показали на следствии, что часть награбленного при обысках и на таможнях они отдавали Якову Леонидовичу. Портновский весьма удачно подвернулся Целлеру, ворвавшемуся с «возмущенной толпой» в английское посольство на Дворцовой набережной для расправы с «заговорщиками».

Об этом Целлер в своей докладной сбивчиво написал так: «Когда мне было предписано шов. Дзержинским захватить посольство и произвести там обыск, то мною наскоро было собрано человек 10 комиссаров и разведчиков, и мы туда поехали.

Быстро войдя в парадный ход, расставив у нижних дверей людей, мы с тов. Шейнкманом, Кулем, остальных не помню, поднялись наверх, свернули в левую дверь и по коридору налево вошли в канцелярию. Когда я просил людей там поднять руки вверх, то Шейнкман быстро выбежал из комнаты, и тотчас же раздался сзади меня на коридоре выстрел и крик Шейнкмана: «Я ранен, спасите меня». С этим криком он вбежал ко мне в комнату, где я стоял с револьвером в руке.

В это время на коридоре продолжалась стрельба, я бросился из комнаты на коридор, где видел, что из темного угла коридора бегут люди. Впереди бежал человек с приподнятым воротником; кажется, в кепке. Я выстрелил, в это время человек упал. В тот момент я не знал, упал ли он от моего выстрела или вообще от выстрелов, но в это время раздался крик: «Не стреляйте, свои». Кто это крикнул, я не помню, я вернулся в комнату, где успокаивал Шейнкмана, так как он сильно стонал.

Вскоре Шейнкмана и второго из коридора вынесли. Ко мне в комнату стали вводить задержанных в других комнатах, и я приступил к обыску и первому устному допросу. После этого я захватил документы, отобранные у англичан, и поехал в комиссию, предварительно отправив сюда арестованных…

Вечером в комиссии у меня был разговор с тов. Бальбеко. Он мне сказал, что, кажется, моя пуля уложила нашего сотрудника из Москвы. Судя по всему, Портновского смертельно ранил я. Обстановка для стрельбы и вообще для боя была невероятная и, если стрельба продолжалась бы на коридоре, то безусловно были бы еще жертвы».

Странно, что опекавшая эту операцию Яковлева не возмутилась гибелью приехавшего с нею из столицы Портновского. Более того, она не только снисходительно отнёслась к роли Целлера в деле его расстрелянных подчиненных, а и оправдала еще одного будущего целлеровского комиссара. Этот Гольгинер происходил из семьи торговца, представлявшего интересы некоторых английских фирм в России. Гольгинер-старший неоднократно бывал в Англии с сыном, которого впервые арестовали еще в июле 1918 года по подозрению в шпионаже в пользу Британии.

Уже председателем ПЧК Яковлева допрашивала Гольгинера и освободила его, якобы потому что арестант выдал конспиративную квартиру маститого английского разведчика Гилеспи, он же Джон Меррет. А после этого Варвара Назаровна предложила Гольги-неру работу в ЧеКе. Это был нонсенс!

Орловский, раздобывший копию докладной Целлера через своего агента Ревского, от него же питался сведениями по гольгинеровской истории. Но Ревскому удалось подслушать лишь маловразумительные объяснения Гольгинера одному из его приятелей:

— Яковлева рассказала, что я арестован по ложному доносу. Потом она объяснила, что меня приняли на службу с согласия президиума ЧеКи.

Как бы то ни было с Гольгинером и его английскими связями, Орловскому, зашедшему на Гороховой в ЧеКу по своему удостоверению, было ясно одно. Раз даже бывший арестант, подозреваемый в шпионаже, оказался в комиссарах под крылом непотопляемого Целлера, сам Яков Леонидович пришелся ко двору и новой председательнице.

Орловский, зная, что, как обычно, о его прибытии немедленно доложат с проходной Целлеру, прошагал прямо к его кабинету и, стукнув для приличия в дверь, открыл ее.

Толстяк Яков Леонидович радушно приподнялся за столом, протягивая к вошедшему Орловскому обе руки, мохнато заросшие по тыльным сторонам ладоней, и восклицая:

— Бронислав Иванович, что так долго не заходил? Я ж тебя жду с глубокой благодарностью от лица службы! Спасибо, дорогой товарищ, что по Густавсону и его шайке подсказал вовремя!

«Вон что, пронеслось у Орловского в голове, — теперь расстрелянный комиссар Густавсон выставляется отдельным злодеем, смутившим на служебные преступления четверых сотрудников без всякого отношения к их начальнику Целлеру».

Весной агентурщик при помощи вездесущего Ревского спровоцировал Густавсона на продажу присвоенного тем золота и прихватил его в гостинице «Астория» с поличным. Это потом позволило Орловскому обвинить в уголовщине всю пятерку Целлера, о чьем разбое конспиративно выяснил Ревский, пользующийся доверием Якова Леонидовича настолько, что тот ему давал читать текущие дела.

— Не стоит благодарности, товарищ Целлер, — дружески тряс руки чекиста Орловский. — Комиссариат юстиции тоже всегда на посту с его несокрушимым уголовным розыском.

Он сел на стул перед столом, скользя взглядом по чернявой, оплывшей от кутежей физиономии хозяина кабинета, весело бросил провокационное замечание:

— Пару дней назад видел в кабаре «Версаль» твою Кару Лоту. Сколь свежа и элегантна! Как ты в себя влюбляешь эдаких красоток?

Сведения о связи Целлера с Карой были добыты Ревским тоже конспиративно, но об их отношениях могли знать многие в Петрограде, потому что актриса любила ужинать со своими поклонниками в самых роскошных ресторанах.

Целлер, видимо, так и подумал, парировав:

— Старые у тебя слухи. Я с этой стервой еще с лета не имею отношений.

— Так неучтиво о прелестной женщине?

— А как иначе, Бронислав Иванович? — с раздражением сказал тот. — Ведь сколько средств ушло на нее…

Целлер осекся: именно за такие «средства» расстреляли его пятерых холуев. Орловский сделал вид, что не обратил внимания на вырвавшиеся слова. И раз ему удалось раззадорить собеседника, продолжил провокационный разговор с другого края:

— Что вспоминать о Густавсоне и его сообщниках! У тебя бойцов не убудет на самом переднем крае борьбы с контрой. Новый комиссар Гольгинер, например. Сотрудники нашего утро уже пересекались с его сыском на Сенном рынке, на Лиговке. Суждения о комиссаре самые отменные, — плел резидент, наудачу называя самые криминальные петроградские места.

Нахмурился Целлер.

— У всех, — он ехидно подчеркнул последнее слово, — о Гольгинере прекрасные мнения.

— Ты чего посуровел? — дружелюбно проговорил Орловский, удивляясь, что Гольгинер, оказывается, у Целлера не в чести. — Аль опасаешься, что место твое займет сей боевой товарищ?

— Пускай сначала себя покажет в серьезном деле. На Сенном, Лиговке, — передразнил чекист, мрачно усмехнувшись, — там лишь дурбень не делал о себе звону. Нет, ты покажи, каков есть, в глубокой агентурной операции. А то привыкли карьеру строить за счет высоких связей.

— Это ты о протекциях папы Гольгинера-то? Он ведь и при советской власти в полной доверенности в Лондон ездит по торговле.

Совсем расстроился Целлер, рявкнув:

— При чем здесь какой-то старый болван!.. — он взмахнул рукой, но как опытнейший человек не дал себе увлечься обличением коллеги перед Орловским, которого несколько месяцев назад самого едва не поставил к стенке. — Ты, вообще-то, зашел по делу?

Немедленно принявший официальный вид Орловский начал ему рассказывать о первом пришедшем на ум расследовании, в котором его комиссии надо было согласовывать вопросы с ЧеКой. Говорил и с удовольствием думал, что удачно сегодня зашел на эту бойню: «Гольгинер, выходит, далеко не в друзьях у Целлера, Значит, он человек только Яковлевой, и навязан в отдел Якову Леонидовичу. Есть теперь чем снова агентурно заняться и по этой линии господину Ревскому».

Когда Орловский на прощание жал лапу Целлеру и поймал в его глазах тревожный огонек, вспомнил и конспиративные данные по линии Орги на Кару Лоту, с которой сегодня начался разговор.

Настоящее имя актрисы было Каролина Исаковна Френкель, она подозревалась ЧеКой в связи с посольством Германии и шпионаже в ее пользу, фигурировала у чекистов под кличкой Рыжая Баронесса. Тем не менее, знавший об этом Целлер увлекся красавицей, швырял ей под ноги драгоценности, получаемые от недавно расстрелянных чекистов. Наконец, Яков Леонидович, очевидно, опомнился и теперь страшно переживал за такие амуры вкупе с тем, что оказался на волосок от казни вместе с его подчиненными.

Все эти дни штабс-ротмистр Александр де Экьюпаре скрывался в квартире Орловского на Сергиевской улице, ожидая, когда тот подготовит ему фальшивые документы для пересечения границы в Финляндию. Когда они были готовы, кавалергард с резидентом прощались в ночь перед утром, в которое должен был отбыть гвардеец.

Орловский достал в кладовке из запаса вина, оставшегося после бежавших хозяев, бутылку призового бургундского. Они потягивали его, и де Экью-паре поднял рюмку, разглядывая через ее хрусталь цвет коллекционного напитка с печальными словами:

— Представьте, Виктор, я никогда не бывал на родине моих предков в прекрасной Франции. О да, французы говорят о своей стране как о возлюбленной женщине, но ведь она бывает так изменчива. Русские же называют родину матушкой. Вот и все объяснения, отчего мы здесь до сих пор деремся за Империю, а в парижах давно республика.

— На этот раз вам прямая дорога во Францию. В Гельсингфорсе доложите все необходимое господину Бойсу, — Орловский упомянул резидента английской разведки, руководящего сейчас из Финляндии своей агентурной российской сетью через связных, — а потом, пожалуйста, в Париж.

Кавалергард с обидой взглянул на него.

— Нынче не время для осмотра достопримечательностей. После встречи с Бойсом в Гельсингфорсе я немедленно отправлюсь через Прибалтику к нашим на Юг. Жаль, здесь не удалось долго поработать.

Орловский ласково тронул его за локоть пальцами.

— Право, Александр, не серчайте на меня Христа ради. И прошу вас непременно увидеть в Гельсингфорсе мою Лизу, — напомнил он о его невесте. — В моем письме к ней я все милосердно изложил, и вы, будьте добры, не испугайте ее каким-нибудь рассказом о петроградской жизни. Зачем девушкам там знать все это?

— Да, — улыбнулся де Экьюпаре, — одни попрыгунчики чего стоят. Прояснилось что-нибудь о них?

— Увы, нет, несмотря на то, что в свидетельницах по их делу теперь у меня графиня Мура Бенкендорф.

— Ах, что же вы молчали! — воскликнул гвардеец, роскошным жестом откидывая прядь волос со лба. — Я ведь у нее бывал, когда еще Иван Александрович был жив, после их возвращения из Берлина. Какая Мура прелестная и «железная» женщина!

Весело прищурился Орловский.

— Об этом гораздо подробнее теперь могут поведать наши английские друзья. Кстати, Александр, обязательно наведите и о Муре справки у Бойса. Уточните, насколько господин Локкарт посвящал ее в свои дела, особенно по его «заговору». Я не знаю, как мне себя вести с графиней. Видите, сколько в нашей питерской работе по-прежнему зависит от подсказок англичан. Тот же Гольгинер меня очень интересует, — напомнил он о подчиненном Целлера, возможные сведения о котором де Экьюпаре также должен был проверить у Бойса и попросить его переправить их Орловскому с очередным курьером в Россию.

— Гольгинер — весьма странная фигура, — согласился штабс-ротмистр. — Раз он располагал информацией о петроградской явке господина Гилеспи, то, безусловно, каким-то образом был связан с другими людьми Бойса. Но в этом случае даже такая влиятельная большевичка, как Яковлева, не осмелилась бы рекомендовать Гольгинера в чекисты.

— Я тоже думаю, что такими анекдотами Гольгинер попросту наводит тень на плетень. Этим, возможно, скрывает истинную причину своего водворения на Гороховой, а также провоцирует неискушенных на то, чтобы о нем донесли начальству. Простаки попадаются на удочку, бегут к Целлеру, а то и к самой Яковлевой. А их на подобной искательности ловят и используют для слежки за другими чекистами, как это принято у господ товарищей.

Де Экьюпаре задумчиво поглядел на пламя свечей, стоявших в старинном канделябре перед ними, и воскликнул:

— Какая же все это сволочь, Виктор, ей Богу! я рад, что смогу теперь снова уничтожать красную нечисть в прямом бою у Антона Ивановича, — назвал он по имени и отчеству генерала Деникина.

— Непросто гвардейцам в роли подпольщиков, — усмехнулся Орловский. — Мне весной помогал офицер кирасирского полка, имеющего такого же Августейшего шефа, вдовствующую Императрицу Марию Федоровну, как и кавалергарды. Ну, и хватил я с ним лиха! Он едва ли не всех на пограничном пункте, через который и вы пойдете, постарался перестрелять за два раза.

Штабс-ротмистр захохотал, откидывая голову. Потом воткнул в него дерзкий взгляд зеленых глаз и веско молвил:

— А, знаете ли, что знаменито сказал один из лучших русских кавалергардов, его сиятельство граф Александр Мусин-Пушкин? «Мы не стремимся быть первыми, но не допустим никого быть лучше нас».

Орловский пристально глядел на гвардейца, потом проговорил с паузами, чтобы лучше запомнилось:

— Я знаю о вашей приверженности монархизму. Поэтому прошу распространять среди наших сторонников в Финляндии и на Юге России суждения, исходящие от пока анонимной группы высокопоставленных офицеров Добровольческой армии… При разности характеров и политической обстановки все выступавшие против большевиков белые генералы не победили в силу одних и тех же роковых причин. Например, всею душою революционер, генерал Корнилов пытался восстановить старую воинскую дисциплину и, воссоздав армию, укрепить ту революцию, которая положила в свое основание именно развал воинской и гражданской дисциплины. Сам первый нарушитель воинской дисциплины, клятвопреступник и мятежник, генерал Корнилов искренне воображал, что он в праве и в силе требовать от солдат повиновения, исполнения присяги. И Корнилов, и Алексеев, и Каледин, и вся эта плеяда революционных генералов неуклонно терпела поражение в своих попытках восстановить царское войско, не восстанавливая самого Царя… Вас что-то не устраивает? — прервался агентурщик, заметив морщинку, легшую на лоб де Экьюпаре.

— Вы впервые так откровенно о его высокопревосходительстве генерале Алексееве, — несколько смущенно ответил штабс-ротмистр. — Однако я согласен с ревнителями, считающими, что Михаил Васильевич помог господам Гучкову, Родзянко спровоцировать Государя на отречение от престола и этим сокрушить православную монархию.

С признательностью кивнул Орловский.

— Весьма рад, что и тут мы с вами сходимся… Так вот, дорогой мой, эти несчастные генералы, военные интеллигенты сгибли, не уразумев, что в России не только войско, но все государство, весь уклад общественной и социальной жизни держался непререкаемым авторитетом Царской власти. Что же сейчас? Генерал Деникин не столь безнадежно привержен революции и, по-видимому, понимает необходимость монархии для России. Но, ежели и понимает, то свое понимание в жизнь не претворяет, фактически идет все теми же корниловскими путями, объявляя себя сторонником Учредительного Собрания и демократом, свою власть обосновывает на преемственности от «законного» революционного Временного правительства.

Де Экьюпаре подхватил:

— Да ведь февральские академики революции со своим жалким Временным правительством и пали потому, что пытались ввести революцию в рамки закона, хотели узаконить беззаконие! Деникин, объявивший себя продолжателем дела Временного правительства, в общем-то, выглядит не лучше, ибо идеи его пропитаны все тою же разлагающей керенщиной и интеллигентщиной, которые однажды уже погубили Россию…

На эти темы их разговор, как у всех патриотов в решающее для Родины время, оживленно развился и затянулся до самого утра.

Безупречный монархист Орловский подытожил его так:

— Предательская революция семнадцатого года разодрала наш русский бело-сине-красный флаг на его составные части — красную, синюю и белую. Красное знамя подняли революционные рабочие и простонародье, белое знамя подхватила испуганная грозным ходом революции буржуазия. А синюю монархическую сердцевину, дотоле прочно соединявшую красное с белым в одно целое, революционеры безумно вырвали из рук монархии и втоптали в грязь. Природа вещей такова, что жизненные интересы красных и белых взаимно противоположны. Отсюда первозданная классовая вражда, неизбежная борьба, начавшаяся тотчас после свержения благодетельной для всех классов, справедливой ко всем интересам единой монархической власти. Как только ушли Синие, началась беспощадная, звериная борьба Красных с Белыми, и русская кровь полилась рекою. Чем бы ни кончилась эта истребительная борьба, она завершится засильем той или другой стороны. Но ни засилье красного пролетариата, ни засилье белого капитализма не могут дать измученному народу хотя бы временного успокоения. Русский народ это хорошо понимает и потому ненавидит Красных и не принимает Белых.

Кавалергард поднялся из-за стола, перекрестился на образа и сказал:

— Я прочту вам четверостишие господина Достоевского:

Двойной агент Борис Ревский выполнял задание Орловского по использованию уголовников для поисков попрыгунчиков. Для этого он навел в ЧеКе справки о действующих «малинах», «долушках» и других притонах Петрограда. Узнал, что скупщик краденого Куренок с «шестеркой» Филькой Ватошным держит свою «яму» по-прежнему на Лиговском проспекте, но не у Обводного канала, а теперь ближе к Свечному переулку.

Однажды вечером Борис переоделся в поношенную рубаху, накинул мятый пиджачок, на ноги надел войлочные сапоги, отделанные кожаными полосками, а сверху — бекешу и каракулевую кубанку. Стал походить то ли на дезертира из войск гетмана Скоропадского, то ли на местного «фартового», у которого револьвер за пазухой (он там и был), да ножик за голенищем. Извозчика он отпустил за квартал от «хавиры» Куренка и, скользя по снежным ухабам здешнего не убираемого тротуара, подошел к задней дверке нужной хибары и ударил в нее ногой.

— Кто-покто? — огрызнулись изнутри.

— Желает видеть Куренка аль Филю Серж Студент, — назвал Ревский себя старой кличкой, под которой до революции вращался в воровских кругах.

В этом качестве тоже выполняя задание полиции, Борис-Серж изображал из себя охотника за вдовушками и пожилыми богачками, которых якобы обирал. Одновременно Студент-Ревский наводил на их квартиры, дома шайки «домушников» за комиссионные с добычи будущего ограбления. Воров же там ждали полицейские засады.

— Погодь, — миролюбивее откликнулись из-за двери.

После нескольких минут она распахнулась, на пороге стоял лысый молодец с гирями-кулаками Филька Ватошный, который поинтересовался:

— Это какой же Скубент, ладило б тебя на осину?

— «Домушникам» я наводкой помогал, а той зимой стоял под Гаврилой, — сослался Ревский на банду, уничтоженную благодаря комиссару Орлинскому и ЧеКе, добивавшей ее до последнего человека, то есть обоих хозяев Бориса, отчего он и не опасался, что кто-то из тех гаврилок всплывет и уличит его во вранье.

— Ну? Если с гаврилок ты, значит остался последним. Заходь, ухорез.

Ватошный провел его в комнату Куренка. Низкорослый худющий «ямник» сидел за столом со штофом водки в любимой черной атласной косоворотке, из расстегнутого ворота виднелись глубокие ножевые шрамы на груди. Он, за что и прозвали, по-куриному заморгал красными глазками на так же исполосованной морде, вопросительно глядя на вошедших.

— Скубент, — неграмотно искажая кличку Сержа-Бориса, представил гостя Филя, — мастачил с «домушниками» и на Гаврилу.

— Серж Студент, — поправил Ревский.

— А-а, — быстро соображая, протянул Куренок, и сразу вонзил хитрое замечание для проверки гостя. — Гаврила-то да, все боле фатеры потрошил, на том и спалился.

— Нет, Куренок, мы больше по эшелонам да на таможнях старались, но, вишь, не расстарались в полное удовольствие.

— Ох, я башка незаплатанная, это я гаврилок с ребятами Гошки Балахвоста спутал! — сделал вид, что ошибся, «ямник». — Садись, Студент, выпей. Скидавай бекешу-то.

Ревский разделся. Уселись за стол, подняли налитые Филькой стаканчики. Куренок провозгласил:

— За долгую жистянку, чтоб не была дрянцой с пыльцой.

Хозяева стали закусывать, поглядывая на Ревского, ожидая его рассказа. Тот, закурив папироску, начал выводить в роли недоучки студента, давно спутавшегося с ворами:

— Поносило меня по России-матушке, как я после разгрома гаврилок ухрял с Питера. И в Москве пришлось на банах углы вертеть, — сказал он о похищении чемоданов на вокзалах, — и побывать у атаманов Григорьева, Махны. А ничего не любо, коли привык к Питеру. Вернулся вот, тыркнулся туда-сюда, никого из наших не обнаружил и что-то не наблюдается других знакомых петляев.

Куренок, буровя его красноглазым взглядом, осведомился:

— Чего ж ты, мимозыря, сунулся ко мне на «яму»? Сюды фартовые жалуют лишь со сламом, — жаргонно назвал он наворованное.

— А куда деваться? — жалобно произнес Ревский, ожесточенно помаргивая в тон Куренку. — Не обессудьте, братцы! Лишь о вашей «заводиловке» брякнула шпана на Сенном. Я-то к вам лишь за наводкой.

Куренок переглянулся с Ватошным, который удивленно воскликнул:

— Какая-такая наводка? Ты ж сам куликал, что наводчиком состоял у скокарей.

Ревский многозначительно усмехнулся.

— То другая наводка.

Он неторопливо достал свою роскошную перламутровую табакерку с кокаином. Медленно открыл инкрустированную крышку, взял немалую щепоть и заправил ее в ноздри. Втянул порошок, блаженно закатил глаза.

— Эх, ладило б тебя на осину! — уважительно произнес Филька, потому что такими жменями «марафет втыкали» самые оторвяги вроде «мокрушников» и матросов-большевиков.

Вытер выступившие слезы Ревский, продолжил:

— Ищу я, братцы, попрыгунчиков с Охты. Хочу вступить в ихнее дело.

— Чего-о? — с опасливой гримасой переспросил Филька и перекрестился.

Куренок был не столь набожен, но тоже с некоторой оторопью поглядел на Студента и сказал:

— И охота ж «деловому» лезть в эдакую расщеперю, раздуй тебя горой.

— Ничего, — заблестел «марафетными» глазами Ревский, — я за это лето да осень с мертвыми только что в обнимку не почивал. Какие там еще живые трупы!

— Не гоношись, лататуй, — строго произнес Куренок. — С упокойниками шутить нельзя никому. Налей-ка, Филя.

Они выпили уже без тоста хозяина. Молча закусывали солеными огурцами, грибками, квашеной капустой из расставленных оловянных блюд, по краям которых декоративно стелились кувшинки, раковины, стрекозы, а на дне среди волн — щуки, охотящиеся за рыбешками. Специалист по художественным ценностям у Орловского, Ревский с изумлением про себя отмечал: «Боже мой, да это блюда от фирмы Энгельберта Кайзера, Кельн-Крефельд, середина прошлого века! Откуда наворованы? Почему с них жрут?»

Куренок икнул, вытер о штаны испачканные пальцы, которыми брал капусту, и спросил у Бориса:

— С каких обстояний, Студент, мы должны знавать таких оголтеней? Да еще с Охты.

— Мало ли бывает, — раздумчиво ответил Ревский. — «Ямник» поболе жуликов знает о всевозможных лодыгах, — он указывал на то, что самые осведомленные в воровском мире это скупщики краденого. — Тем более, попрыгунчики-то барахло, да какое, с фрайеров сымают дочиста. Должны же кому-то его на сплав и отдавать.

Куренок с Филькой обменялись взглядами, по которым Ревский понял, что они знают, как искать попрыгунчиков. Для их воодушевления он вытянул из кармана пиджака бумажник и выложил на стол несколько купюр.

— Это за подсказку, а коли придусь тем покойничкам ко двору, еще добавлю. И главное, с первого же дела — вам мою сламную долю за полцены.

— Форсы мы возьмем, — сказал Куренок о предложенных деньгах, — но ныне ничего не скажем. Те большеохтинские братцы этакие окаяхи, что поручиться нельзя ни за что. Поспрошаем, захотят ли они вязаться с тобой. Ты пойми, нам от них товар не попадал, а другие темщики, — назвал он по-иному «ямников», — да, прибирали от них, но звонить сходу не станут об этих замазурах.

— Спасибо и на том, Куренок. Я на большее и не рассчитывал. Подкачусь к вам снова на днях. — Ренский сделал паузу и небрежно закончил как о малозначительном, пытаясь напоследок вытянуть более определенные сведения: — Разве от своих же на Питере скроешься, вон и девка при них.

Филька мрачно глянул на него.

— Коль все знаешь, зачем спрашиваешь?

Ревский расстроился, что болтнул лишнее, но вида не подал, полез в портсигар за папиросой. Закурил, улыбнулся со своего столь открытого белокурого, синеглазого лица.

— Благодарю за хлеб-соль, господа. Еще непременно увидимся.

Ватошный проводил его до двери на улицу.

Когда вернулся, он сел за стол и озабоченно сказал Куренку:

— Не личит мне что-то Скубент.

— Во-во, — закивал Куренок, — дошленок этот пинюгай и больно культурный… Погоди-ка, Филя, а мы ж его запросто проверим! Никола Мохнатый нарисовался на Питере.

А! ладило б его на осину. Мохнатый нам про гаврилок дочиста выложит, его-то не проведешь, всех знал у них наперечет.

Обладатель огромной бороды Коля Мохнатый был тоже «ямником» и держал «малину» весной тут неподалеку. Там любил гулеванить приближенный Гаврилы Ленька Гимназист и бывали кокотки из «Версаля».

Куренок деловито вставал из-за стола со словами:

— Пронька Крючок вчера куликал, что должен быть сегодня Мохнатый в «Версале» по «ямным» делам. Айда туда!

Мохнатый, недавно появившийся в Петрограде после того, как Орловский в роли комиссара обнаружил его «заводиловку» и Никола сбежал, действительно сидел в «Версале». Он обсуждал с «ямником» Пронькой Крючком свои вновь разворачивающиеся дела. Устроились фартовые в одном из кабинетов бельэтажа через проход от колоннады, ту часть кабаре обычно обслуживал официант Яков.

Сегодня Яшка тоже подавал Мохнатому с Крючком и был ни жив, ни мертв. Дело в том, что весной в «Версале» прокатился клубок интриг, провокаций, в результате которых убили кокотку Аню Брошку. Она была осведомительницей Ревского, что выяснил гаврилка Ленька Гимназист, знавший того как Сержа Студента и давно подозревавший о его работе на полицию, а Мохнатый установил, что теперь Ревский агент ЧеКи. Гимназист поручил Мохнатому и гаврилке Шпакле допросить об этом Брошку, но она не предала своего лучшего клиента и наставника Бореньку. Тогда Шпакля зарезал ее в коридорчике «Версаля», идущего из общего зала через подсобные помещения на улицу. Мохнатый помог ему подвесить труп Аннет на веревке — «гавриле» к потолку, как было принято поступать в этой банде с убитыми.

Потом Мохнатый исчез из Петрограда, а Шпакля сам был казнен одним из боевиков Орловского. Рев-ский же, приговоренный ворами к смерти вслед за его осведомительницей, постарался опередить бандитов. Он допросил в кабинете «Версаля» о непосредственных убийцах Брошки и местопребывании Гаврилы полового Яшку с приставленным к его голове револьвером. И Яша, никогда не выдававший «аховых» ни полиции, ни милиции с ЧеКой, тут струсил. Он, посчитав, что сообщник Шпакли Мохнатый никогда не вернется в Питер, решился на предательство и выдал его заодно с описанием внешности Гаврилы, о чем до того мало кто знал. Поэтому Ревский вместе с Орловским и отыскали неуловимого главаря знаменитой банды, а Борис Михайлович лично застрелил Гаврилу.

Как говорили матерые люди, на каждую игру свой кенгуру, и снова появившийся в Петрограде Мохнатый, узнав о предательствах Яшки, немедленно прикончил бы его. Однако пока Николай не успел влезть во все местные слухи и дела. Яша же отходил от его кабинета лишь по крайней необходимости, все время подслушивая разговор фартовых, в котором от Проньки ежеминутно могли вдруг всплыть ужасные для официанта сведения.

В эту полуночную пору и заявились в «Версаль» Куренок с Филькой. Узнав у швейцара, где заседает Коля Мохнатый, прошествовали к нужному кабинету. «Часовой» Яша, складываясь едва ли не пополам, распахнул перед ними дверь. Фартовые влетели обниматься с пропадавшим долгие месяцы влиятельнейшим Мохнатым, по обыкновению урок завывая и надрывно клянясь в братских чувствах.

Яше была заказана дополнительная гора выпивки и еды, которую сначала лихой квартет уничтожал с громобойными тостами, а потом разговорились они о будничной «жистянке». Тогда-то у обратившегося в слух подле приоткрытой им кабинетной двери Яшки екнуло сердце, потому что Куренок Мохнатому сказал:

— Никола, а мы с Филей к тебе за советом. Надысь приперся к нам на «яму» один выпентюх, Серж Студент ему кликуха…

— Что-о? — прорычал Мохнатый. — Да мы с Леней Гимназистом, Царствие ему Небесное, эту гниду хотели еще когда прищемить! Теперь он чекист Борька Ревский. Погодьте, о нем будет у нас разговор особый.

Фартовые продолжили бражничать, потом Крючок, распрощавшись, удалился. Оставшиеся возобновили прерванный разговор о «гниде», в ходе которого Куренок вперемешку с Филей поведали о сегодняшнем визите к ним Студента-Ревского.

Та-ак, мормотень поганый, — резюмировал Мохнатый. Это Студент вздумал сдать охтинских новым своим начальникам, уже с Гороховой. Да теперя он никак не соскокнет! Берите его, братцы, на прихват, как только он нарисуется у вас снова. Обязательно шлите мне гонца, сдохнуть он должен от моей руки…

Яшка около двери не стал дослушивать яростные разглагольствования. Он метнулся к себе в закуток, натянул полушубок, треух и выскочил в морозную петроградскую ночку, прошитую ледяной поземкой с Финского залива. Бежать ему до Гороховой улицы через Невский, теперь называющийся Проспектом 25 октября, было недалеко, и его отлучки в «Версале» не должны были заметить.

Запаленным влетел в здание ЧеКи Яша и стал объяснять дежурному рядом с часовым на проходной, судорожно выравнивая дыхание:

— Мне срочно нужен товарищ Борис Ревский! Только товарищ Ревский может войти-с в понятие момента и ликвидировать огромную опасность… Вы-зовите-с сей минут из дома этого товарища…

— Ты кто будешь-то? — осведомился, зевая, чекист. — Какая опасность?

— Я — официант кабаре «Версаль», у нас сейчас сидят-с трое фартовых и сговариваются ликвидировать вашего товарища Ревского, — рапортовал Яша, хотя главной причиной его прыткости было, во что бы то ни стало убрать со своей дороги всезнающего Мохнатого.

— С чего ты взял, что какой-то Ревский наш сотрудник, дядя? — бдительно отвечал дежурный, не имея права признавать перед посторонними, что штатных, что негласных сотрудников ЧеКи.

Яшке пришлось с многозначительной ужимкой и понижением голоса нагло соврать, несмотря на возможность неприятных последствий:

— Я сам так же, как он, помогаю-с.

Дежурный не мог доверять незнакомцу, но и отказать в каких-то действиях побоялся, потому что доноситель явно был из официантов, а эти сплошь и рядом работали осведомителями. Он встал и пошел внутрь здания в надежде найти кого-то из комиссаров, чтобы переложить на того ответственность.

На счастье его, Яшки и Ревского именно Целлер среди других начальников засиделся сегодня, корпя над донесениями и который раз высчитывая ходы, чтобы выпутаться из своих неприятностей.

— Ревский? — переспросил он дежурного и выслушал о доносителе. — Есть у нас такой разведчик, сейчас ему позвоню.

Этак подняли среди ночи с постели Бориса, который понял, что по его душу прибежал вне себя прямо на Гороховую, видно, «версалец» Яшка. Он мгновенно оделся и сунул в карман револьвер с полным барабаном.

Вскоре Ревский вбежал в ЧеКу и сразу же вылетел с жестикулирующим Яшкой на улицу. Они устремились к «Версалю», половой по дороге излагал обстановку.

Перед входом в кабаре Борис Михайлович распорядился:

— Пригласи под любым предлогом сейчас же Мохнатого в коридор» где они со Шпаклей Аню убивали.

Яшка пронесся к себе в каморку, разделся и выскользнул в зал, как ни в чем не бывало. Он подошел к так и оставшейся им приоткрытой двери кабинета с урками, прислушался. Внутри продолжался пир.

Официант вошел в кабинет и обратился к Мохнатому:

— Николай, вас желает-с видеть одна прекрасная мамзелька.

— Кто? Гунька иль Таня Черная? — спросил тот о давнишних здешних девочках.

— О-о, — протянул Яков, — тех уж след простыл. Это новая наша прима, сами оцените. Узнала, что такая персона, как вы, к нам пожаловали и желает сблизиться.

— Так зови мамзелю сюда, мы ее сообща вполне можем оценить и проверить, — весело пробасил Мохнатый, разглаживая бородищу.

— Она настаивает сначала-с тет-а-тет.

— Иди, Никола, — подбодрил его Куренок. — В таком барышне не отказывают.

— А куда? — словно чуя неладное, уточнил Мохнатый.

— Да в коридорчике-с через зал она вас поджидает, там потемнее и диванчик есть.

Мохнатый поднялся и вышел из кабинета. Поглядывая с багровой рожи с кустищами бороды на море женских, мужских голов за столиками и на танцевальной площадке в зале, окутанным табачным дымом, он перебирал нетвердыми ногами, пытаясь притопнуть в такт взвизгивающей мелодии, которую наяривал оркестр на сцене.

«Ямник» прошел к коридорчику и шагнул в него, давным-давно позабыв, что здесь на его глазах Сенька-шпакля колол под декольте проститутку Аньку.

— Эге, мамзель! Есть кто? — спросил он, плохо видя в сумраке после ярко освещенного зала.

— Есть! — глухо сказал Ревский, оказавшийся у него сзади, и впечатал дуло револьвера в затылок «ям-ника». — Это за Анну Сергеевну по кличке Брошка!

Он выстрелил и толкнул тело Мохнатого вперед, определяя нужное направление для падения, как это делали чекисты на расстрелах перед заранее выкопанными могилами. В зале визжала музыка, и выстрела не было слышно.

Ревский на секунду выглянул из коридорчика и мигнул Яшке, наблюдавшему в этом направлении из-за колонн напротив кабинетов. Официант быстро проскочил к нему через зал.

— Мохнатый готовенький, — сообщил Ревский. — Зови теперь сюда Куренка и Ватошного.

Яков вернулся к кабинету фартовых и объявил оставшимся:

— Господины хорошие, немедля вам приказывают-с явиться в коридорик, куда отбыл Коля ваш Мохнатый.

— Чего? — не понял Куренок. — Мохнатый, что ли, зовет?

— Там увидите-с, — уже небрежно ответил Яшка, посмеиваясь.

Куренок с Филей отправились, куда им указал вдруг обнаглевший «трактирный монах». Когда они вошли в коридор, Ревский стоял над трупом Мохнатого, занюхивая из табакерки.

— Господа жулики, — мрачно проговорил он, — теперь вы знаете, рвань лиговская, кто я. Потому и кончил вашего дружка Николку, больше ему о своей бороде заботиться не придется.

Филька ошалело переводил глаза с мертвеца на Ревского. Куренок дернул руку к карману за оружием, Борис вскинул револьвер.

— Ша, барандай! Еще движение — и ляжешь вместе с Мохнатым… Слушайте, дурбени, сюда. Мне нужна шайка с Охты, которая под видом попрыгунчиков грабит прохожих. Как ее искать, вы отлично знаете, я это понял из нашей беседы на Лиговке. Чтобы завтра-послезавтра мне были предоставлены сведения об охтинских.

Он сплюнул на труп, помолчал и закончил:

— Вы теперь повязаны кровью Мохнатого. Пронька Крючок оставил его в вашем обществе, а у Коли получилась дырка в башке. Кто ее сделал? Меня никто здесь не видел и не увидит. Выходит, вы приятеля своего за что-то уработали. Яшка за вас и слова не скажет, официант мой человек давно, и сейчас меня предупредил о ваших с Мохнатым барах-растабарах. Так что, фар-товенькие, делайте, что я сказал. Как ранее и обещал, зайду к вам на днях… Больше чтобы с вашей стороны фокусов против меня не было! Мохнатого я кокнул за Аню Брошку, а вас враз покончаю за запитанного господина императорского сыщика Силу Поликарповича Затескина.

Борис с револьвером в руке отступил в темноту и исчез в сторону улицы.

В обычное рабочее утро Орловского в его кабинете на Фонтанке раздался звонок и, когда он взял трубку, услыхал торжествующий голос Целлера:

— Бронислав Иванович, не все тебе меня поддевать по женской части! Ты, оказывается, гораздо больший дока в этом отношении. Како-ой волокита! Какие дамы одаривают тебя своей благосклонностью…

— Яков Леонидович, — дружески прервал его Орловский, — что ты в самом деле? Говори определенно.

— Здесь поговорим. Сейчас же ступай ко мне.

— Что за таинственность? — внутренне напрягаясь, весело воскликнул Орловский. — Ну, намекни хотя бы.

Целлер хмыкнул и отрезал:

— Жду тебя.

Пришлось Орловскому не откладывая идти на Гороховую. По дороге он перебрал массу провальных вариантов, приготовился к самым паршивым. А именно: или выяснили, что весной укрывал на Сергиевской знаменитую гусарскую унтершу и белую террористку Мари Лисову, или де Экьюпаре на границе попался с письмом в Гельсингфорс к невесте Орловского, дочери фрейлины Лизе Тухановой.

Целлер, с просторной физиономией, в своем кабинете как всегда сиял радушием, качество которого неопределимо; не стал еще томить и выпалил:

— Ты давно в доверенных лицах у графинь?

Орловскому полегчало, он сообразил: «Не самое поганое из тысячи роковых случайностей агентурного дела — это, скорее всего, Мура Бенкендорф, хотя и по ее линии Целлер может выйти на крупные для меня «английские» неприятности».

— Графини разные бывают, — уклончиво отвечал Орловский, усаживаясь.

— Я имею в виду графиню Марию Бенкендорф, урожденную графиню Закревскую, вдову царского дипломата, балтийского помещика.

Надо было овладевать положением, ставя на место раззадорившегося Целлера, и Орловский процедил:

— Ты отчего с меня начал снимать допрос, Яков Леонидович? Я у тебя разве прохожу по какому-то делу?

Целлер всплеснул руками:

— Ох, и заноза ты! В общем, задержали мы эту дамочку случайно в уличной облаве, документов у нее не было, но оказались фальшивые продуктовые карточки. Она стала утверждать, что является Марией Бенкендорф и так далее. Просидела графинька (это-то сразу было видать) здесь неделю, допрашивали ее насчет поддельных карточек, но она продолжает настаивать, что выменяла их у незнакомых людей, причем на свою соболью муфту. Вообще, держится браво, на нас только что не плюет, хоть сейчас ее к стенке. Сегодня задержанная, наконец, заявила, что из официальных лиц, которые в Петрограде могут подтвердить, кто она, это ты.

— Хорошо, пойдем, поглядим.

Они прошли к одиночной камере, где находилась Мура. Орловский заглянул туда в глазок, полюбовался графиней, посиживающей на нарах с таким видом, будто проснулась в будуаре Зимнего дворца.

— Это действительно Мария Ипполитовна Бенкендорф, — сказал он. — Знаю ее, потому что привлекал свидетельницей по делу об охтинской банде так называемых попрыгунчиков. Помню и ее соболью муфту, на которую гражданка Бенкендорф вполне могла выменять по неопытности в таких делах фальшивые продуктовые карточки. — Резидент пошире, подружелюбнее улыбнулся. — Да отпусти ее, как можно такую красавицу держать взаперти. Ежели не слыхал, она была в Москве любовницей самого главаря «заговора послов» Локкарта, по его делу уже там арестовывалась, освободил ее лично товарищ Петерс. Гляди, чтобы с Лубянкой у тебя не оказалось недоразумений.

Целлер пристально взглянул на него.

— Это уже не твоего ума дело, Бронислав Иванович.

Он окликнул выводного по коридору охранника, приказал открыть дверь камеры и освободить арестантку подчистую.

— На выход с вещами! — тягуче закричал выводной в открытую дверь.

Мура, придерживая манто тем же царским жестом, что приподнимала его у Орловского в кабинете, вышагнула из камеры, высокомерно глядя на мужчин лучистыми глазами. Остановила взгляд на Орловском с певуче вытолкнутыми грудным голосом словами:

— Очевидно, это вас я должна благодарить за свое освобождение?

Целлер кивнул:

— Именно товарища комиссара. Вы свободны, и впредь постарайтесь приобретать карточки не у проходимцев, а как положено.

Графиня Мура ответила ему летучим движением бровей, выражающим раздражение и пренебрежение. В тюремном коридоре она вела себя будто на паркете лучшего петербургского дома, причем двигала плечами, словно потягиваясь, оправдывала кошачье прозвище.

Она вдруг поощрительно взяла Орловского под локоть, как после бала выбирая провожатого домой. И его высокородие, не готовый к эдакой выходке в самом нутре ПетроЧеКи, невольно принял жест графини, прижав ее ручку.

Целлер словно ждал чего-то выдающего таинственную СВЯЗЬ душ, породы ЭТИХ ДВОИХ, и расплылся в ядовитой улыбке, потирая лапы, балаганно провозгласил на прощание:

— Совет вам да любовь!

На улице Мура не дала и слова вымолвить Орловскому, воскликнув:

— Бронислав, проводите меня домой, это неподалеку!

Как узнал Орловский еще в прошлый раз, Мура жила тут невдалеке от Эрмитажа в квартире генерал-лейтенанта Мосолова, бывшего начальника канцелярии Министерства Двора и Уделов.

Они отправились туда, и на морозе Мура, обдавая паром из полуоткрытого рта с жемчужными зубами, шептала Орловскому прямо в ухо:

— Как гнусно изнывать в кутузке! — Она сладко жмурилась, восклицая: — Не верится, что сейчас смогу догола раздеться и отмыть грудь, живот, ноги.

Он поневоле представлял себе то, что перечисляла графинюшка. Вспоминал, что именно с ванной и тоже в пост началось у него весной с Мари Лисовой.

«Боже! — будоражили Орловского совпадения, не сулящие ничего хорошего. — И обеих зовут Мариями».

Огромная генеральская квартира с высоченными потолками была уплотнена чужими людьми, Мура жила в комнате за кухней, где когда-то находилась прислуга. Они прошли туда длинным коридором, чуть не упав на невидимый в темноте раскрытый сундук, со звоном ударившись о выставленный таз. Пересекли кухню, где две пучеглазые бабы у коптящих керосинок прервали крикливый разговор и замерли при виде Муры, умудрившейся вернуться с Гороховой, да еще под ручку явно с комиссаром.

В своей комнате-пенале, где не было окон, Мура зажгла повсюду свечи в канделябрах. Она запросто говорила Орловскому, будто он надоедал ей когда-то визитами в Петербурге вместе с де Экьюпаре:

— Из прежней квартиры в Петрограде прошлой зимой меня вышвырнули на улицу. Представьте, как мне повезло, что тут же на Морской я встречаю Александра Александровича Мосолова. Ах, я его прекрасно знаю по военному госпиталю имени одной из великих княгинь. В 1915-16-ом годах, пройдя ускоренные курсы сестер милосердия, я в нем работала со многими высокопоставленными дамами в косынках и с нашитыми на грудь красными крестами. Генерал Мосолов был одним из руководителей госпиталя… А в Москве с господином Локкартом мы жили в очень приличной квартире у Арбата в Хлебном переулке. Но теперь я птица другого пера, — перевела она, как княгиня Бетси Тверская в «Анне Карениной», на русский язык буквально иностранное идиоматическое выражение.

Орловский подумал, что за два года жизни в Англии у Муры не могла естественно появится эта манера говорить и сильный английский акцент. Скорее всего, в беспредельном желании быть оригинальной и эксцентричной, как ее прабабушка, «Медная Венера», графиня искусственно усвоила его.

В комнате было два удобных мягких кресла, карельской березы резной буфет, обеденный стол и туалетный столик, уставленный изящными безделушками. В центре — огромная оттоманка, покрытая ручной работы тонким узорчатым ковром, свисающим до пола.

Как лакею сбросила манто Орловскому на руки Мура и оказалась в плотно облегающем ее платье, подчеркивающим рельеф прекрасных бюста, бедер.

— Бронислав, — она заявила, — я оставляю вам выпить, пока я приму ванну. Располагайтесь без церемоний, пожалуйста.

Орловского в комиссариате ждали неотложные дела, но он и не вздумал отнекиваться. Графиня поставила на стол бутылку коньяка с рюмками и коробку шоколадных конфет, вышла. Он сел туда, оглядывая комнатуху, думая, что не такой уж Локкарт первосортный джентльмен, раз, убегая из России, оставил свою Муру без средств на жизнь. Иначе бы она не жила здесь и не расплачивалась соболями за карточки у первых попавшихся на улице.

Резидент, слушая перебранку на кухне, ловил себя на том, что ему чудесно и в этой обители Прекрасной Дамы. Как давно он не сиживал в двух шагах от постели за коньяком, который словно и подан на случай, чтобы потом визитер не мешкал. И Орловский налил полную рюмку, вытянул ее до дна. Стал жевать конфету, вспоминая дам, которых когда-то ожидал вот так же после того, как «случайно» провожал домой еще в Империи.

«Фу, дьявол, — осек он чепуху, — ну что за фантазии! Как можно этак в отношении совершенно неизвестной мне женщины?»

Тем не менее, его высокородие налил еще коньяка, уже с усмешкой думая, что оказался в диких каких-то обстоятельствах для его положения. Комиссар Нарко-мюста пил с утра в прикухонной комнатенке только что выпущенной из ЧеКи графини, связанной с делами убийц-попрыгунчиков и «заговора послов»!

После этих умозаключений Орловский снова выпил, и почувствовал себя превосходно, словно именно так давно жаждал расковаться от жгущих его день и ночь забот-хлопот.

Он едва ли не рассмеялся дальнейшей канители веселеньких соображений: «Да ведь и красавец Саша де Экьюпаре отлично знает Мурочку. Ах, как же я не поинтересовался у него подробностями их взаимоотношений! Графиню знают и в Лондоне, и в Берлине, где даже кайзер захотел взглянуть на нее, а потом дважды оттанцевал с нею в Потсдамском дворце. Не эдакой ли обворожительной умницей являлась и ее прабабушка, подружка Пушкина? И кто-то ведь о Муре сказал именно в том смысле: «Искать примеров, как жить, не нужно, когда была такая прабабушка»… Она потягивается и жмурится как кошка, что все равно идет графинюшке, имеющей в то же время величественную внешность. Мур-ра…»

Поднял глаза Орловский и увидел, что та, неприметно войдя, уже стоит между столом и своим огромным диваном с подушками, заменяющими спинку, с валиками по бокам. Будто слыша мысли гостя, улыбается, уперев холеные руки в бедра, обтянутые желтым атласным халатом. Пламя свечей играло на всех его выступах и впадинах.

Потом Мура сложила руки на голой груди, лихо декольтированной бортами халата, хозяйски поглядела на него своими глазами, широко расставленными около по-русски «плавного» носа, и вымолвила, кивнув на бутылку:

— Одобряю, Бронислав, ваше поведение. Сейчас подам закуску посерьезнее. Вы простите, что я одета на легкую руку, по-домашнему.

Графиня быстро расставила тарелки, наклоняясь над столешницей так, что Орловский видел почти всю ее вызревшую в ласках и родах полную грудь.

Они ели ростбиф, сыр, и Мура, словно говорила с кем-то вроде умельца на все руки в политике, безапелляционно высказывалась:

— Почти каждой страной правит группа примерно из шестнадцати человек. У этой группы есть еще десятков шесть исполнителей ее воли. Они уже опираются на армию и флот. В нынешней России верхушку из шестнадцати дробят на две группировки бывший меньшевик Троцкий и большевик Ленин, ослабляющие друг друга. В результате, на арене советской власти может появиться кто-то третий со своей группировкой, которая, возможно, окончательно станет править страной.

Это взгляд на положение в России из недр британской дипломатии?

Мура посмотрела на него по-мужски твердо и усмехнулся берите глубже — из самого нутра британской разведки. Вы ведь на это намекаете? Не «делайте глухое ухо», — снова перевела она на русский буквально иностранный фразеологизм. Со мной, Бронислав, не нужно ни на что намекать. Говорите обо всем прямо, ежели сумеете. Сейчас, вроде, это особенно трудно, но так бывало во все времена. Она вздохнула и погладила груди через ткань халата. Ах, я так хочу спать. Совершенно не спала на Гороховой.

Орловский поднялся из-за стола и поклонился.

— Рад был, Мура, помочь сегодня, благодарю вас за угощение.

— О-о, вы уже ко мне по имени? Ну-у, — капризно протянула Мура, прижмуриваясь, — легко же вы хотите отделаться.

Она встала и взяла его под локоть, как у своей камеры в ЧеКе, и они чинно двинулись к оттоманке. Орловский чувствовал тяжесть и тепло ее бюста. Мура шевельнула бедром, и агентурщик так же невольно прикоснулся к нему. От женщины пахло резедой и лавандой, она склонила голову ему на плечо.

Орловский остановился с нерешительностью.

— Ну-у, — снова уже ближе к полустону отозвалась Мура.

Орловский схватил ее за горячую упругую шею у затылка и впился поцелуем во влажно приоткрытые губы. Графиня, потягиваясь, повела плечами, тронув рукой себя за пояс, и халат соскользнул с нее на пол, обнажив полную наготу.

Мура обвила Орловского, целуясь, закидывая голову с рассыпавшимися прядями волос по лопаткам, желобку между ними, летящему к шарам ягодиц.

Не размыкая объятий, Мура стала падать спиной на постель.

Его высокородие не дал ей упасть, мягко приземлив на покрывающий диван ковер. Орловский, склонившись над графиней, стоя на одном колене, будто при целовании полкового знамени, сорвал с себя одежду.

После разгрома «заговора Локкарта» русская станция» (отделение) британской разведки МИ6, которая в 1920-х годах станет называться Сикрет Интеллижденс Сервис (СИС — Секретная разведывательная служба), в конце 1918 года перебралась в финляндский Гельсингфорс. Оттуда продолжала действовать на Россию ее знаменитая курьерская служба, созданная капитаном Джорджем Хиллом, работавшим здесь под кодовым именем ИК8. Большинство русского отдела составляли белые офицеры, среди которых выделялся, например, граф Павел С увалов, участник офицерского восстания в Карелии. У него была своя агентурная сеть, ее курьером прославилась княжна Волконская, как барышня вызывавшая мало подозрений при частом пересечении границы.

К Орловскому ночью на Сергиевскую по дороге из Гельсингфорса в Москву заглянул курьер британцев Иван Иванович Морев, капитан Лейб-Гвардии Гренадерского полка, возрожденного в Добровольческой армии участием его командира с группой офицеров со своим знаменем в Ледяном походе. Резидент плотно задернул шторы и зажег свечу в гостиной, подав продрогшему гостю чай.

Огромного роста Иван Иванович, обжигаясь, поправляя длинные усы, отпивал из стакана, с признательностью кивал головой с аккуратно проведенным пробором. Потом начал рассказывать:

— В Гельсингфорсе сейчас, Виктор Глебович, некое вавилонское столпотворение мастеров агентурной работы. Помимо англичан, там много наших белых служб, таких, как разведки господ Савинкова, Гримма, Гессена, военно-морская — господина Вилькена. У французов руководство русской резидентурой пока сидит в московской Бутырке, американцы же в Гельсингфорсе представлены господином Перчем, он же Акимов, Перетц. Резидентура британцев размещается в посольстве Англии под видом паспортного бюро.

— Как там пришелся ко двору наш общий друг Александр де Экьюпаре? — направил Орловский разговор ближе к интересующему его вопросу.

— Превосходно! Но штабс-ротмистр не задержался, рвался в бой, переговорил с господином Эрнестом Бойсом и отправился к Деникину. Просил кое-что вам передать на словах, и, прежде всего, что вручил письмо вашей невесте, имел с ней встречу, она прекрасно выглядит.

— Он уточнил у Бойса насчет чекиста Гольгинера и Муры Бенкендорф? — снова деловито перебил Морева Орловский, не очеиь-то желавший лишних напоминаний о Лизе после происшествия на оттоманке у Муры.

Иван Иванович усмехнулся, повертел в пальцах изящную серебряную ложку.

— Не так просты англичане и их Бойс, вы же знаете. О Гольгинере он ничегошеньки не захотел откомментировать. Судите сами.

— Значит, ни да, ни нет? Тогда, выходит, все же «да». Ежели разведка не имеет к какому-либо человеку отношения, она смело отрицает с ним связи.

— Пожалуй, вы правы, Виктор Глебович. Бойс промолчал, а господин де Экьюпаре, видимо, сумел собрать о Гольгинере сведения из других гельсинг-форских источников. И он просил передать вам лично от него, чтобы по линии этого Гольгинера вы поискали в Петрограде бывшего офицера Флота Его Императорского Величества Андрея Петровича Знаменского.

— Ага! — с удовольствием воскликнул резидент, — спаси Христос нашего смекалистого штабс-ротмистра.

— Ну, а о графине Бенкендорф Бойс разговорился довольно оживленно. Когда она жила с Локкартом в Москве, то знала всех, кто приходил к нему по делам и персонально. Графине известны приезжавшие из Петрограда секретные агенты Брюса, сотрудники посольских миссий стран Антанты. Она была постоянно рядом с Локкартом, чего хотел и он, и она. Графиню знакомили с посторонними как переводчицу, но ни по каким официальным делам Брюс, конечно, с собой не брал госпожу Бенкендорф.

— Иван Иванович, что это за история с быстрым освобождением графини после ее ареста самим Петерсом?

Все довольно загадочно. После убийства Урицкого и ранения Ленина чекисты на московской квартире взяли графиню, Локкарта и жившего у них его помощника Хикса. Локкарта и Хикса до утра продержали на Лубянке, а утром к ним в камеру зашел Петерс и выпустил англичан. После второго ареста Локкарта, когда его с Лубянки перевели в кремлевскую квартиру Кавалерского корпуса, Брюс первым делом потребовал бумагу, чернила и настрочил Петерсу просьбу об освобождении не себя, а госпожи Бенкендорф.

— Эго было, по-моему, в середине сентября.

— Да-да. А 22 сентября к нему приходит Петерс с графиней под ручку. Это был день рождения Петерса, и он сказал, что в такую дату сам любит делать подарки. С Локкартом они давно знакомы, Петерс, например, возил его поглядеть на то, как разделались с восставшими московскими анархистами. Ездили по улицам с еще дымящимися развалинами особняков, залитыми кровью тротуарами.

— Сколько же отсидела тогда на Лубянке Мура, Иван Иванович?

— Всего неделю.

У Орловского в голове промелькнуло, что недавно и на Гороховой Мурочка была тоже неделю, но он предпочел посчитать это случайным. После происшедшего у нее на Литейном его высокородие избегал улавливать предзнаменования в их бешено начавшемся романе.

Капитан, взявшийся за очередной стакан чая, тонущий вместе с подстаканником в его ладони, продолжил:

— В Кремле графиня постоянно навещала Локкарта, а когда его освобождали, снова возник Петерс. Это было 28 сентября, он показал Брюсу фотографию своей англичанки-жены, живущей в Лондоне, и попросил его отвезти ей письмо. Но потом Петерс сказал: «Пожалуй, не стоит беспокоить вас. Как только вы выйдете отсюда, то станете поносить и проклинать меня, как своего самого заклятого врага». Господин Локкарт (вы, видимо, слыхали о его джентльменстве) стал убеждать чекиста, чтобы тот не валял дурака. Он потом рассказывал: «Если оставить политику в стороне, я против Петерса ничего не имел. Всю свою жизнь я буду помнить добро, которое он сделал для Муры. Я взял письмо».

Орловский сардонически улыбнулся на совершенно неуемную с чекистом английскую учтивость и спросил:

— Что же Петерс?

— А тот стал убеждать Брюса, видимо, с учетом его помешанности на графине, что для него будет лучшим остаться в России: «Вы можете быть счастливы здесь и жить, как вам захочется. Мы можем дать вам работу, капитализм все равно обречен».

— Ха-ха-ха, — агентурщик смеялся от всего сердца, потом проговорил: — И все же не сумел чекист убедить в этаком британца. Какие же большевики идиоты, даже Петерс, у которого семья в Англии… Иван Иванович, весьма не нравится мне, что рядом с этой парочкой постоянно вертелся Петерс, — заключил Орловский, уже с раздражением вспоминая, как упал халат с Муры.

Гренадер задумчиво посмотрел на него и озабоченно покивал.

— Есть еще две подозрительные истории, которые насторожили Бойса. Во-первых, в самый разгар отношений с Локкартом графиня внезапно исчезала из его поля зрения. В июле она вдруг заявила, что ей надо срочно отъехать в Ревель, где ее дети, о которых она не имеет вестей с осени 1917 года. Тогда Эстляндия была оккупирована немцами, сообщения с ней из советской Москвы не было, но графиня уехала. Через две недели госпожа Бенкендорф вернулась и повела себя так, чтобы Брюс ни о чем ее не расспрашивал.

— И все же Муре пришлось сказать какие-то слова.

— Она дала понять, что сумела перейти границу в Эстляндию и повидать детей… А второе обстоятельство напрямую не имеет отношения к графине, но опять-таки судите сами, Виктор Глебович. Однажды Локкарт ожидал в приемной Наркоминдела и обратил внимание, что из противоположного угла на него прямо уставился германский дипломат, словно желая немедленно заговорить. Брюс отвернулся, встал и вышел из комнаты. На следующий день его встретил на улице один из секретарей шведской миссии и сказал, что из посольства Германии ему просят передать: шифр англичан раскрыт большевиками. Речь шла о шифре, которым Локкарт уже два месяца кодировал свои телеграммы в Лондон.

Это, Иван Иванович, заслуживает внимания, — оживленно откликнулся Орловский.

— Безусловно! Шифр-блокнот хранился у Локкарта дома в столе под замком. В их квартире никогда не бывало посторонних в отсутствие хозяев. Ежели приходили гости, всегда Брюс, Хикс или графиня находились дома, ключи от квартиры они никому не давали. Хикс и прислуга на взгляд господина Бойса, вне подозрений.

Прощаясь с молодецким Моревым, Орловский вспомнил, что Екатерина Великая приказала считать ее командиром лейб-гренадер за доблесть и пожаловала им аксельбант на правое плечо. В честь 150-летнего юбилея этого полка Государь Николай Второй утвердил нагрудный знак для его чинов: разрывающаяся граната, перевитая Георгиевской лентой, увенчанная Андреевской звездой и вензелями.

— Иван Иванович, не надоело в курьерах у англичан? — по-дружески спросил он.

— О-о, — сморщившись, протянул гигант, — как надоело-то! Слава Богу, закончу нынче дела в Москве и отбываю к однополчанам у Деникина.

— Спаси Христос. Как это у вас пелось в Екатерининском полковом марше?

Лейб-гренадерский капитан вытянулся, будто в строю, и чеканно закончил:

Проводив Морева, Орловский не смог до утра уснуть. Он пытался выловить из сказанного курьером о Муре логический рисунок ее поступков, но с закрытыми веками только и видел литое тело графини, кошачьи изворачивающееся на узорчатом ковре оттоманки.

Агент Ревский сидел в «яме» Куренка на Лиговке, ожидая сведений по попрыгунчикам. В той же комнате, что и первый раз, сегодня принимал его лишь Филька Ватошный, настаивая, чтобы Борис пил из ворованного хрусталя и ел из роскошных блюд Энгельберта Кайзера.

— Где Куренок? — твердил Ревский, потерявший терпение.

— Слышь, барин, — наконец с осмысленными глазами проговорил Филя, — тебя как теперя кликать: Скубент аль товарищ Ревский?

— Сержем Студентом я был среди вас, таким и должен остаться.

— Ага, господин товарищ. Извиняй нас Христа ради, однако Куренок сегодня не зайдет сюды ни в коем случае. Ему сказать тебе нечего.

— Это как понимать? — грозно нахмурился невский. — Или мне пускать слух, как вы в «Версале» ликвидировали Мохнатого? Иль по-простому кончить вас с «ямником» у нас на Гороховой?

— Погодь, погодь, Скубент, ладило б тебя на осину! Ты чего, раззевай, закуликал? Нету никакой нашей с Куренком вины, что не можем сейчас навести тебя на попрыгунов.

— Отчего же? — ехидно поинтересовался Борис, постукивая вычищенными у парикмахера ногтями по столу. — Что произошло с такими выдающимися фартовыми?

— Драпанули попрыгуны с Питера, чтоб мне на фи-наре поторочать. Раздуй меня горой, коли вру! — Ва-тошный торжественно поднял оковалок руки и медленно перекрестился.

Ревский всмотрелся в его лицо.

— Это нетрудно проверить. Ежели в ближайшие дни не будет нового ограбления с замороженными, твоя правда. А чего ж это надумали скрыться живые упокойнички?

Филька налил себе водки. Проглотил ее, крякнул, сплюнул и ответил:

— Должно, сильно обложили их ваша ЧеКа да уголовка. Точно ничего не ведаю, а охтинские выжиги по пьяному делу звонили, что учуяли подземным нюхом попрыгуны эти, что смертно встали им на след.

— Каким это «подземным нюхом»?

Вор пренебрежительно взглянул на него, сплюнул и неторопливо закурил. Потом заговорил едва ли не нравоучительно:

— Вот и кликуха твоя — Скубент, а малограмотный. Аль не слыхивал ты, что попрыгуны не простые фартовые? У них и девка-полудница есть, красавица писаная.

Что-о? — воззрился на него Ревский. — Ты мне еще о Покатигорошке расскажи, слыхал уже эту галиматью.

— А слыхал — чего открыл зевло? Эх, барин, а еще в полиции. Ну, разве ж тебе невдомек, откудова ихняя неуловимость?

— Значит, это заправляли полевики, демоны в человечьем обличье?

Снова перекрестился Филя и строго заметил:

— Уймись, Скубент. Не поминай врага нечистого, это тебе не фараоны старорежимные и не нынешние комиссаришки. Я шутить об них с тобой не стану, ладило б тебя на осину.

Так ни с чем и отбыл двойной агент Ревский с Лиговки.

Наконец Орловский получил депешу от Дзержинского, который в ответ на его последнее донесение приглашал в Москву и указывал, чтобы на Лубянке петроградский комиссар по всем вопросам обращался к члену Коллегии и заместителю председателя ВЧК товарищу Якову Христофоровичу Петерсу.

Готовясь к встрече с тем, по дороге в столицу белый резидент вспоминал все, что знал об этом странном чекисте.

Латышу Якову Петерсу было 32 года, на родине он принадлежал к большевистской группировке Латышской социал-демократической партии, в 1907 году был арестован. Отсидев полтора года в тюрьме, Петерс скрылся в Лондон. Там он женился на англичанке и работал гладильщиком в фирме, торгующей подержанным платьем, хорошо освоил английский язык. Вскоре вокруг него сложилась группа членов латышского социал-демократического лондонского клуба, которая увлеклась «эксами» в духе таких же грузинских грабителей их партийного коллеги Сталина. Петерс с десятком подручных нападал на ювелирные магазины и банки, их ограбление на Сидней-стрит в 1909 году по отчаянности вошло в криминальную историю Англии.

К 1917 году у Петерса росла дочь, но он бросил семью, когда в России началась революция. В мае Петерс прибыл в Петроград, а после участия в октябрьском перевороте стал в ВЧК заместителем Дзержинского и председателем ревтрибунала. Летом 1918 года, когда Дзержинский в Москве был захвачен восставшими левыми эсерами, потом ушёл в отставку и с 8 июля до 22 августа не руководил ВЧК, ее председателем являлся Яков Петерс.

Петерс был душой «заговора послов» и отменно переиграл в этой чекистской комбинации талантливого Сиднея Рейли, даром что их биографии кое в чем схожи. Рейли, на самом деле — Семен Розенблюм, был тоже имперским инородцем, сыном одесского еврея-маклера. Уехав за границу, в 1890 году он так же женился в Лондоне на ирландке Рейли-Келлерген и взял ее девичью фамилию. В отличие же от коммунистического гладильщика-грабителя Семен-Сидней учился в лондонском университете на химика, принял католичество и получил английское гражданство.

Рейли шпионил для британцев в Баку, а накануне русско-японской войны в интересах японцев — в Порт-Артуре, разведывал в Петербурге и Японии перед первой мировой войной, и в ее ходе сумел похитить в Германии военно-морские коды. Брюс Локкарт говорил, что Рейли сочетает в себе «артистический темперамент еврея с безумной смелостью ирландца, которому сам черт не страшен», что он «сделан из той муки, которую мололи мельницы времен Наполеона». И такой человек, которым восхищались первый глава английской разведки Камминг и Черчилль, у какого всегда были под руками «одиннадцать паспортов и столько же жен», клюнул на Петерса, тогда замещавшего Дзержинского руководителем ВЧК.

Рейли вообразил, что Петерс больше латыш, привязанный к жене и дочурке в Англии, чем коммунист. Причем, латыши якобы только и озабочены независимостью их родины. Рейли решил, что главная ударная сила большевиков — латышские военные части в Москве и Петрограде — воодушевится идеей свержения коммунистов. После их восстания он сам собирался возглавить новое контрреволюционное правительство по примеру ловких Керенского и Ленина. Спровоцированный чекистскими агентами вместе со своим начальством и коллегами Антанты, Рейли обсуждал идею переворота с Петерсом, уверенный, что такой латыш не будет мешать восстанию латышских полков.

Когда лишь 26 августа, за несколько дней до разгрома их «заговора», Рейли узнал, что в среде латышских «заговорщиков» действуют чекисты, он встретился с Петерсом и был вне себя. Как можно было превратить его наполеоновский замысел в пошлую полицейскую провокацию!

Петерс, как мог, постарался остаться в глазах джентльменов хотя бы вежливым человеком, судьба его английских жены и дочки не были ему до конца безразличны. Поэтому он столь облегчал содержание под стражей Локкарту, вплоть до свиданий с Мурой. Правда, в то же время Петерс арестовал восемь женщин Рейли, каждая из которых каким-то образом оформила с ним в той или иной степени брак, и посадил их в одну камеру, где они, бывало, дрались…

Таким образом, исследовавший эти факты на длинном поездном перегоне Петроград — Москва господин Орловский, прибыв в столицу, был более или менее готов к своему знакомству с Петерсом.

Увидев в лубянском кабинете Якова Христофоровича, резидент не удивился его своеобразной внешности. У того были длинные густые каштановые волосы, как у представителя богемы, открывавшие мощный лоб едва ли не мыслителя. На самом деле Петерс был малограмотен до такой степени, что на папках, лежавших на столе, красовались выведенные его рукой надписи: «входячие», «выходячие».

Нос хозяина кабинета был широк, брови густы, лицо украшали челюсть-скала и плотно сомкнутый рот-шрам — все это соответствовало образу головореза и грабителя, но выражение лица Петерса являлось добродушным и поэтически печальным, словно он в этом кабинете утомился складывать «маузерные» оды и сонеты. Еще бы, на поясе у него висел один маузер, другой лежал на столе. Рассказывали, что Петерс любил допрашивать в стиле Дзержинского: водил заряженным маузером около головы арестанта.

Яков Христофорович гостеприимно улыбался, спрашивая:

— Вас, Бронислав Иванович, не удивило, что товарищ Дзержинский на этот раз адресовал вас ко мне?

— Думаю, что Феликсу Эдмундовичу виднее, и он как председатель Чрезвычайной комиссии, наверное, самый занятой человек на Лубянке. Ему не до того, чтобы лично заниматься с каким-то петроградцем, — с мнимой сердечностью отвечал Орловский.

Петерс недовольно передернул в гимнастерке узкими плечами, с которыми под копной шевелюры казался рахитиком.

— Поверьте, что вы не «какой-то»! Мы очень ценим ваши контрразведывательные действия против немцев в Петрограде. Так что там наш господин Бартелс?

Орловский стал рассказывать, выкладывая на стол бумаги со сводками, а Петерс внимательно слушал, вставляя замечания. Доложил гость и о своей текущей работе в Комиссариате юстиции, деле попрыгунчиков.

Здесь Петерс оживленно прервал его вопросом:

— По этому следствию у вас проходит гражданка Мария Бенкендорф?

— Да. Она свидетельница одного из налетов охтинской шайки. — Орловский замялся, демонстрируя следовательскую скромность, и добавил: — Поэтому мне пришлось помогать Марии Ипполитовне и в ее сложных отношениях с ПетроЧеКой.

— Вот как?

Изложил Орловский историю задержания графини и ее вызволение с Гороховой, умолчав, конечно, что провожал ее до комнаты с оттоманкой.

Петерс слушал, широко улыбаясь, потом снова спросил:

— Не правда ли, она могучая женщина?

Резидент притворился не очень понятливым:

— О да, у нее прекрасная фигура.

— Бронислав Иванович, я не о формах графини говорю, а об ее характере, темпераменте.

Последнее слово можно было истолковать и в игривом отношении, Орловский парировал недвусмысленно:

— С характером дамочка, а о темпераменте точно знает лишь господин Локкарт.

Петерс рассмеялся, подмигнул дружески.

— Не только Локкарт, у Муры Бенкендорф всегда бывал и есть широкий круг поклонников. Вам и в теперешнем Петрограде нетрудно убедиться самому в этом. Но, знаете, — он сделал паузу, — человек измеряется не с ног до головы, а с головы до неба.

Такой афоризм сделал бы честь и православному! Однако опытный агентурщик в первую очередь насторожился, в этих стенах в устах такого лица высказывание больше отдавало провокацией.

Он равнодушно взглянул на собеседника и полюбопытствовал самым скучным голосом:

— Яков Христофорович, когда прикажете приступить к изучению текущей информации по германосоветским отношениям?

— Завтра же и начинайте. Был рад с вами познакомиться, — сразу же официально завершил разговор Петерс, но, прощаясь, глядел на Орловского крайне заинтересованно.

Впрочем, на самой Лубянке в обществе чекиста № 2 советской республики белому резиденту такое могло и почудиться.

Ночевал Орловский в шикарном номере гостиницы «Националь», предназначенном не кому иному, как товарищу Дзержинскому. Но тот при их первой же московской встрече весной пригласил Орловского всегда останавливаться в этих апартаментах, потому что сам постоянно ночевал на Лубянке в собственном кабинете.

На следующий день, ближе к обеду Орловский, отоспавшись и стряхнув с себя груз напряженной встречи с Петерсом, бодро пошагал на Лубянку, в бывшее здание страхового общества «Якорь», в котором расположилась ВЧК. Он собирался заняться делами по своему усмотрению, радуясь, что пока избавился от фальшиво-радушного, чересчур «поэтического» взгляда Петерса из-под навеса бровей. Однако на проходной ВЧК ему сообщили, чтобы он прежде всего снова зашел к Якову Христофоровичу.

На этот раз Петерс встретил его сосредоточенным и прямо приступил к делу:

— Не судьба вам, товарищ Орлинский, пока браться за контрразведку. Только что мне сообщили о появлении шайки, как это? — прыгунчиков, о которой вы мне рассказывали, в Москве около Ваганьковского кладбища.

Вы уверены, что это петроградские налетчики?

Петерс внимательно посмотрел на него, очевидно, желая сообщить что-то веское, но почему-то передумал и проговорил небрежно:

Они самые, есть безусловные свидетельства.

Вы имеете в виду замороженные трупы?

Все более хмурился Петерс, отвечал еще более туманно:

— Да, есть переохлажденные тела погибших и все, что положено, и, так сказать, не положено этим бандитам… Вы можете немедленно взяться за это дело?

— Яков Христофорович, я за него еще в Питере взялся и готов продолжать, — с неподдельным энтузиазмом заверил Орловский.

Чекист медленным движением руки взъерошил гриву волос, произнес начальнически:

— Надо в кратчайшие сроки схватить или хотя бы отпугнуть из столицы эту сволочь! Привлекайте себе в помощь кого хотите. У вас по петроградскому опыту данного сыска имеются уже какие-то соображения?

— Непременно. Агентурно мне удалось даже подобраться к попрыгунчикам, но как раз перед моим отъездом в Москву налетчики куда-то исчезли из Петрограда. Теперь понятно, что они решили перенести свои операции в столицу.

— А почему? — взгляд бывшего грабителя банков и «маузерного» поэта был пронизывающ.

— Пока не знаю. Петроградские осведомители из лиговских уголовников сообщали, что попрыгунчики что-то почуяли. В этом деле вообще много, видимо, надуманной мистики, ибо налетчики предпочитают нападать под видом так называемых полевиков — нечистой силы на крестьянских полях. А помогает шайке некая девица вроде полудницы, то есть ведьмы, действующей в поверьях вместе с полевиками, — подробно объяснял Орловский этому чекисту, очевидно, больше сведущему в латышских и английских демонах.

Лицо Петерса передернулось презрительной ухмылкой:

— О сегодняшнем происшествии на Ваганьково начинают говорить тоже так. Это вам наши сотрудники доложат в подробностях. Как вы думаете, насколько прыгунчики, — снова ошибся он в произношении, — могут вызвать панику в Москве? Есть ли в их действиях политическая подкладка?

— Определенный психоз обывателей возможен из-за систематичности ритуала в нападениях этой шайки. Есть и политический привкус, ежели иметь в виду, что начинали попрыгунчики раздевать свои жертвы напротив Петросовета в Смольном через Неву. А потом ими стали и некоторые советские начальники, хотя это, я думаю, все же случайность.

— Как ни верти, Бронислав Иванович, а непростые они гастролеры. Поэтому я весьма рад, что вы у нас тут оказались. Вы можете вести сыск, применяя опыт как политически грамотного контрразведчика, так и опытного уголовного следователя.

Они раскланялись.

В соседнем кабинете двое чекистов стали вводить Орловского в курс дела, больше говорил подвижный украинец Самойленко:

— Форменная контра эти притули усе в белом, як от Деникина прибыли ж. Порешили да обобрали они двоих: мужчину и дамочку. Гражданина нашли в одних кальсонках, бабу — в панталонках да корсете. Валялись трупаки у дальней же ограды Ваганькова.

Орловский уточнил главное:

— Откуда знаете, что они «прыгули» и были «все в белом»?

Чекисты замялись, второй, русский с опухшим то ли от пьянства, то ли от недосыпания лицом, неопределенно кинул:

— Видел их кое-кто из наших… Лучше б не видел ни за что.

Понял вдруг Орловский, отчего напускал туману в том же отношении Петерс и теперь темнят эти двое. Он вспомнил рассказ де Экьюпаре о расстрелах на Ваганьковом кладбище: «Там ведь почти постоянно находятся из ЧеКи: днем с конвоем копачи-арестанты роют могилы для ночных расстрелов, а утром их закапывают. Происходит это, видимо, как раз у дальней ограды кладбища. Что же там натворили попрыгунчики? Скорее всего, они, не подозревая, что здесь действуют казенные головорезы, взялись грабить у забора от тех неподалеку. По своему обыкновению, выли, стучали — чекистские часовые и услышали».

Резидент спросил, делая вид что полностью посвящен Петерсом в обстоятельства произошедшего:

Сильная была перестрелка? Сколько наших погибших и раненых?

Самойленко ожесточенно сглотнул, двинув огромным кадыком на тонкой шее.

Наваляли ж прыгули! Троих наших положили да двоих подранили И был середь прыгулей один совсем безоружный, ни револьвера, ни винтаря. Он, байстрюк, одной лопатой шуровал, на бойцов наших огромадными прыжками наскакивал и крошил як саблей, як копьем.

— Сколько налетчиков и их потерь? — уточнял Орловский.

— Прыгулей було так с пяток. Убитых с них не осталось, но крови ихней на снегу пролилось достаточно. Думаем, троих с них зацепило ж.

«Вот почему нервничает Петерс! — понял Орловский. — Ему столь театрально обставленный налет попрыгунчиков около расстрельного Ваганькова кажется не случайным ограблением, а продуманной акцией политического характера. Якобы они провели его там и д ля того, чтобы привлечь внимание общественности к палаческому чекистскому месту. Поэтому Петерс готов поднять против питерских любые силы, чтобы хотя бы «отпугнуть из столицы». На самом-то деле, конечно, бандиты начали с Ваганьковского кладбища, потому как и в Питере дебютировали на Большеохтинском кладбище, привыкли стараться на могильном фоне для пущего впечатления от их саванов и воя».

— Девица находилась среди налетчиков? — спрашивал он.

— Не, одни хлопцы, вроде ж, усе в белых балахонах. Як начали яны палыть да вопыть, да рубыть, наши б товарищи разобрали, колы дивчина середь них була.

Орловский поинтересовался:

— Кто, помимо уголовной секции МЧК, привлечен к этому сыску?

Толстомордый ответил:

— Угро.

— А Флегонт Спиридонович Ахалыкин там служит по-прежнему?

— Ага. У них сейчас раскрываемость боле-мене пошла в гору.

— Спасибо, товарищи, — поблагодарил петроградский комиссар, — теперь надобно мне встретиться с Ахалыкиным. Мы старые знакомцы, и нам по линии уголовки вместе действовать сподручнее.

При помощи заместителя начальника Московского уголовного розыска Ахалыкина, бывшего рабочего-металлиста, Орловский весной искал в Москве серебряный саркофаг с мощами святого Александра Свирс-кого, а также, больше на Хитровке, — серьги с громадными изумрудами Екатерины Великой и удивительный «Сапфир-крестовик» одной из Великих княжон.

С саркофагом не повезло, а украденные Гаврилками в Петрограде ювелирные драгоценности Орловскому удалось заполучить. Для этого его сыщику Затескину с помощником пришлось расправиться на Хитровке с подручным Гаврилы, резиденту же — с переметнувшимся к большевикам подпоручиком у того дома. Как было на самом деле, Флегонт Спиридонович не узнал, хотя лез во все действия петроградского следователя. На прощание Орловский, чтобы остаться в приятелях у второго лица МУРа Аха-лыкина, написал рапорт к его начальству, отметив заслуги милиционера и приписав ему несуществующие лавры в розыске похищенных драгоценностей.

Так что Орловский вошел в кабинет Ахалыкина с распахнутыми объятиями. Длиннолицый Флегонт Спиридонович тоже дружески размахнулся своей кряжистой лапой с черноватыми от въевшейся металлической пыли ногтями и ласково ударил, с сердечностью пожал петроградцу руку со своей обычной присказкой и возгласом:

— То ись, пламенный привет от московской рабоче-крестьянской милиции!

— Тоже рад видеть, — говорил Орловский, присаживаясь, — я прямо с Лубянки, там в уголовной секции о тебе самого высокого мнения. Говорят, благодаря тебе, знаменито подскочила раскрываемость преступлений.

Ахалыкин исказил лошадино вытянутую физиономию чем-то наподобие бравой улыбки:

— Хош — верь, хош — не верь, товарищ Орлинский, она именно с того твоего рапорта и подлетела. Правду ты тогда сказывал — легкая у тебя рука! Банду гаврилок-то ты, комиссар, в Питере сумел раскрыть и добить тоже, нам эту операцию постоянно ставят в пример Чем же тебя отметило руководство?

Изобразил высокую радость и полную удовлетворенность агентурщик:

Не обидели. Теперь занимаю должность председателя Центральной уголовно-следственной комиссии при Наркомюсте по всему северу республики!

Ого! — аж привскочил на стуле милиционер — Отлично, дорогой товарищ! То ись, оченно я рад, что ты снова ко мне зашел.

— И как всегда по делам, Спиридонович. О петроградских гастролерах около Ваганькова что думаешь?

Ахалыкин достал кисет и начал сворачивать неизменную своим зловонным самосадом «козью ножку». Закурил и произнес устало:

— А то нам своих гнусарей не хватало. С Сабаном вон да с Кошельковым не знаем, что делать, а тут еще ваши фокусники. Однако чекисты их едва не постреляли, многих поранили; то ись, боле надеюсь, что уберутся они восвояси тоже вприпрыжку.

— Я им в этом помогу, Петерс поручил мне продолжить здесь сыск по попрыгунчикам.

— О-о, Иванович, тогда я спокоен, — дымил Ахалыкин, скаля коричневатые зубы.

— Обрисуй мне подробнее уголовный мир Москвы. Сабан и Кошельков, которых ты упомянул основные главари?

— Ага, то ись, с этими гадами боле всего хлопочем. Сабан по паспорту прозывается Николай Михайлович Сафонов, каторжанин, несколько судимостей. Его банда самая значительная — десятка четыре гавриков. Занимаются вооруженными нападениями, награбили уже миллионы. Брали, например, на Дмитровском шоссе на полтора миллиона целковых дома семейку фабриканта Иванова. А как стали уходить, вырезали всех до детей малых. Лютые оголтени. Нам вроде как объявили войну. 27-й участок вел дело сабановских, так сам Сабан прямо в участок зашел, достал бомбу, стал грозить.

— Что же милиционеры?

— Что? — Ахалыкин презрительно сплюнул на пол. — Прижались по углам, то ись… Помоложе Сабана будет Яшка Кошельков, настоящая ему фамилия — Кузнецов. Однако еще дале того пойдет, потому как потомственный ухорез. Батя его являлся большим разбойником, всю жизнь по каторгам, так и подох в Сибири. У Кошелькова бандитов десятка два, но окаяхи. Взяли наши товарищи Яшку в октябре в Вязьме, этапировался он в Москву под конвоем троих милиционеров. И представь, везут Кошелькова по Мясницкой, как с тротуара суют ему буханку хлеба — вроде несчастненькому. Он ее колупнул, там — револьвер! Яшка в минуту хлопнул двоих наших и снова в бега.

Орловский сочувственно покивал высоколобой, коротко стриженой головой, оправил ремень на гимнастерке.

— Где лучше выходить на людей Сабана и Ко-шелькова, ежели придется затеять с ними агентурную игру?

— Известно где, Иванович. То ись, хош — на литровке, хош — на Сухаревке… А ты, гляжу, по-прежнему бедовый! Сразу — и игру с королями Москвы. Где ж таких агентов возьмешь?

Встал Орловский из реквизированного красивого кресла с витыми ножками, которым еще весной здесь любовался. Крепко пожал на прощание пролетарскую руку с хитрым видом и словами:

— Все тебе скажи, Флегонт Спиридонович. Мало, что я попрыгунчиков беру на себя? А ежели Сабана иль Кошелькова заодно прищучу, ты разве не скажешь «спасибо»?

Усмешливо крутил головой и Ахалыкин, тушил в грязное блюдце самокрутку, сыпля на стопки бумаг горелой махрой. Поднял «металлический» палец, серьезно проговорив:

— Жаль, уходишь. Хотел с тобой по политическому моменту еще побеседовать, насчет красного террора, то ись.

— А что именно? — не мог от такого увиливать Орловский, потому что выступал перед Ахалыкиным и старым товарищем Дзержинского по партии.

— Сейчас, конечно, социализм невозможен, но буржуев все-таки надо перерезать! Троцкий, Ленин, Дзержинский молодцы, они их крепко по шее бьют… Ну, не буду тебя задерживать, иди. Обращайся ко мне за всяческой помощью.

Они распрощались.

Как и для любой другой, для этой агентурной операции, над скоропостижным исходом которой у Орловского в Москве подшучивал Ахалыкин, у резидента был мастер высшего класса Борис Михайлович Ревский. Тем более именно он начал заниматься попрыгунчиками в Петрограде. Поэтому из МУРа Орловский отправился на почту, откуда телеграфировал Борису просьбу немедленно прибыть в столицу и разыскать его в «Национале».

Этот день резидент до позднего вечера еще потратил на то, чтобы узнать о судьбе своих коллег из союзнической французской разведки.

Французские дипломаты и офицеры по уши завязли в «заговоре джентльменов». Когда господин Локкарт поверил латышам-провокаторам во главе с командиром дивизиона латышских стрелков кремлевского гарнизона Берзинем, он стал совещаться с французским консулом в Москве Гренаром и начальником французской военной миссии генералом Лавернем. Те выразили мнение, что «восстание» красных латышей надо поддержать. Потом, 15 августа Локкарт уже вместе с генеральным консулом Гренаром встречался с Берзинем, который их воодушевил заявлением, что из представителей частей латышских стрелков огранизован «Латышский национальный комитет», разрабатывающий «антисоветский переворот».

Французским дипломатам энергично помогали офицеры из 2-го Бюро военной разведки Генерального штаба французской армии, которым в подготовке «перевороте» отводилась серьезная роль. Так, на совещании «заговорщиков» Антанты 20 августа у генерального консула США в Москве Пула был принят перечень необходимых для этого действий из трех пунктов. Второй из них гласил: «Диверсионноподрывная работа — взрывы, поджоги, аварии. За подготовку и осуществление этих террористических актов отвечают полковник французской армии г-н Вертамон и его помощники из Французской военной миссии».

В итоге же ЧеКой в Петрограде и Москве были арестованы ведущие сотрудники 2-го Бюро капитаны Фо-Па и Вакье, которые находились в непосредственной связи с Орловским. На деятельность своей резидентуры он получал от них денежные средства, а «за оказанные союзникам услуги» его высокородие статский советник В.Г. Орловский был представлен этими офицерами к награждению Орденом Почетного легиона.

Сейчас французские коллеги томились в Бутыр-ках, Орловскому пришлось потратить большие суммы, чтобы подкупить надзирателей этой тюрьмы из «бывших». Зато через них агентурщику удалось получить от капитана Фо-Па из камеры шифровку на клочке бумаги, которая в основном оказалась копией его донесения своему начальству:

К этому была тщательно зашифрованная другим кодом приписка, что в Бутырской тюрьме сейчас также содержится агент их службы Иван Федорович Манасевич-Мануйлов, недавно арестованный за попытку нелегального перехода границы.

Последнее сообщение особенно не понравилось Орловскому. Ловкач Манасевич-Мануйлов, знавший Орловского едва ли не как облупленного, мог вполне навести на новый след его высокородия, если ВЧК стало бы это выяснять всерьез. Как специалист сыска и, так сказать, природный агент, Иван Федорович по классу превосходил, возможно, и Ревского.

В императорском Департаменте полиции, с которым связались все помыслы и жизнь Манасевича-Мануй-лова, о нем значилось:

Чиновник по особым поручениям Министерства внутренних дел Манасевич-Мануйлов, поработав в Ватикане, в 1902 году так же в роли журналиста был командирован лично министром В. К. Плеве в Париж для сбора агентурной информации и подкупа крупнейших французских газет, нацеливания их против российских революционеров-эмигрантов. С началом русско-японской войны Иваном Федоровичем была учреждена внутренняя агентура при японских миссиях в Париже, Гааге, Лондоне. Он организовал особое отделение при Департаменте полиции, которое, помимо наблюдения за шпионами, добывало агентурными путями шифры иностранных государств. Им были получены дипломатические шифры Северо-Американских штатов, Китая, Болгарии. Румынии.

Манасевича-Мануйлова наградили орденом Святого Владимира IV степени, испанские власти — орденом Изабеллы Католической. В 1916 году он являлся чиновником по особым поручениям при Председателе Совета Министров Б. В. Штюрмере, осуществляя его связь с Г. Е. Распутиным. В это же время Иван Федорович работал со следователем по особо важным делам Орловским в созданной по Высочайшему повелению Комиссии для расследования вредной для Империи деятельности и шпионажа в пользу Германии. Руководил Комиссией генерал-майор Генштаба Н. С. Батюшин, являвшийся после создания отечественной контрразведки в 1903 году основателем и начальником этой службы в Варшавском военном округе. В ней участвовали Б. В. Штюрмер, тогдашний министр внутренних дел А. Н. Хвостов и ряд судейских, полицейских чинов. Ввязавшись в одну из афер директора Русско-французского банка Д. Л. Рубинштейна, Манасевич-Мануйлов сам попадал под суд.

После февральской революции Манасевич-Мануйлов работал в пропагандирующей Антанту газете «Общее дело» знаменитого разоблачителя провокаторов В. Л. Бурцева. В это же время Иван Федорович трудился на французскую разведку, личные связи с чиновниками которой тянулись у него с парижского периода агентурной биографии. После октябрьского переворота большевистские власти арестовали его и вместе с фрейлиной Вырубовой, генералом Гурко и другими монархистами выслали в Финляндию. Но тамошний Совет посчитал, что таких контрреволюционеров не стоит отпускать, и вернул высланных в Москву.

Манасевич-Мануйлов весь 1918 год наиболее активно помогал резидентуре 2-го Бюро, одновременно «нанявшись» и в агентуру ВЧК. После переезда Дзержинского вместе с правительством в Москву Иван Федорович даже остался одним из петроградских связных главного чекистского ведомства, но в начале этой зимы попробовал бежать из Совдепии и при нелегальном переходе границы попался.

«Как может повести себя сей прожженный господин на допросах?» — думал Орловский.

Для него опаснейшим становился Манасевич-Мануйлов, так как мог открыть все карты перед красными по двум направлениям. Во-первых, этот заслуженный, многолетний агент влияния французов мог просто-напросто знать от Фо-Па и Вакье о комиссарской личине, под которой скрывался Орловский. А во-вторых, всеведущий Иван Федорович мог угробить не только Орловского, но и монархический заговор, в котором резидент состоял уже в Белой армии.

Возглавлял офицеров-заговорщиков, сплотившихся в группу под названием «Анонимный Центр», бывший начальник Высочайшей следственной комиссии генерал Батюшин, под псевдонимом Петров руководивший сейчас контрразведывательным отделом штаба Командующего Крымско-Азовской Добровольческой армии. О высокопоставленных лицах, вошедших в эту организацию, собиравшуюся поменять вождей у добровольцев с Белых на Синих, Орловский и упоминал в последнем разговоре с де Экьюпа-ре. Манасевич-Мануйлов, отлично знавший Орловского и Батюшина по работе в Государевой Комиссии, сейчас, искупая грехи в сотрудничестве с чекистами, мог набрести и на сегодняшнюю связь Орловского с Батюшиным по донесениям большевистской агентуры у белых.

В общем, так иль эдак, а Орловскому в Москве с розыском попрыгунчиков и разбирательством с тюремным Манасевичем-Мануйловым никак нельзя было обойтись без Ревского, который тоже отлично был знаком с Иваном Федоровичем.

Побывавший у Орловского на Сергиевской лейб-гренадерский капитан Иван Иванович Морин оставил ему пока уцелевшую явку британской разведки в Москве именно на Сухаревке, нужной теперь резиденту для выхода на преступный столичный мир. Туда на следующее воскресное утро, как раз в самые толкучки и развалы отправился продолжать свой петроградский сыск попрыгунчиков Орловский.

Явка была в антикварном магазине в «аристократической» части Сухаревского рынка ближе к Спасским казармам. Прежде чем добраться туда по Садовой улице со стороны Самотеки, Орловский брел по знаменитому рынку, имевшему в отличие от так же легендарной Хитровки своеобразнейшее лицо, обличье или физиономию, а то и харю.

Издалека виднелся сизый то ли от холодов, то ли оттого, что перестали красить, шпиль 60-метровой Сухаревой башни — когда-то «полковой избы» стрельцов полковника Л. П. Сухарева, единственного со своими ратниками оставшегося верным Государю Петру Первому во время стрелецкого бунта. Потом с надстроенным поверх каменных палат этажом в здании была навигаторская школа, еще позже — обсерватория. А стало бойким здешнее место после войны с французами, когда возвратившиеся в Москву жители принялись разыскивать свое разграбленное имущество. Генерал-губернатор Растопчин и издал приказ:

В итоге Сухаревка, — упиравшаяся «спиной» башни в улицу Сретенка, а ее фасад смотрел на Шереметевскую больницу, — простерлась на пять тысяч квадратных метров. Окрестные дома были набиты трактирами, пивными, конторами оптовиков, лавками сапожными и готового платья; в ближайших переулках находились склады мебели.

С легкого растопчинского слова обратилась Сухаревка в исконное место сбыта краденого. Это было удобно, когда за ночь с субботы на воскресенье тут раскидывались сотни палаток, чтобы через сутки исчезнуть. Среди них до следующих потемок плыли гигантские толпы людей, чтобы «купить на грош пятаков». В эдакое море разливанное «ямники» везли возами, воры не ахти опасались нырнуть в него с еще «тепленьким», под полой после «скока» барахлом — «сламом».

Орловский, подняв воротник шинели, брел по грязному снегу среди ларьков, будок, палаток в разномастной людской мешанине, гам и матюки из которой в морозном воздухе казались звонче. Он вспоминал, как рассказывал ему погибший московский старожил-сьпцик Сила Поликарпович Затескин о «Сухаревском губернаторе», здешнем сыскных дел мастере Смолине.

«Вот и гроза, а и приятель, в чем-то сотоварищ фартовых Смолин умер своей смертью в те царски-лени-вые времена, — думал агентурщик, — Но в наши-то революционные дни у господина Заггескина на воровских пытках сначала рубили пальцы, потом отсекли кисть. Было это на Пасхальной неделе, и ничегошеньки палачам от самого Гаврилы не сказал православный сыщик, разведчик капитанов Фо-Па и Вакье».

Он вспомнил, как Морев, к которому сейчас шел, ему поведал, что 18 курьеров белого подполья только их, британской «ветки» были захвачены лавиной красного террора и расстреляны. Иван Иванович при этом встал, как когда-то и кавалергард де Экьюпаре в память погибших от чекистских пуль офицеров-соратников, перекрестился и сказал:

— Будем помнить всех на закате и рассвете!

Поручик Орловский хорошо понял значение этой фразы — будто отпуст молитвы. Перед заходом солнца служат вечерню, с которой по обычаю ветхозаветной Церкви начинаются сутки, ряд суточных богослужений. На восходе же солнца служат утреню, в которой поется первый час. И тогда, и тогда свято поминают за здравие еще дерущихся с красными и — за упокой тех, кто погиб за Веру, Царя, Отечество.

Теперь, когда Орловскому становилось совсем скверно: от нервов, бессонницы, напряжения и тысячи других несчастий разведчика, — он сжимал зубы, глядел на восток в сторону Святой Земли, коли не было иконы или купола храма перед глазами, и твердил, словно грелся, подставляясь, впитывая незримое огненное дыхание:

— Будем помнить всех на закате и рассвете.

Это был и набатный приказ не унывать перед героями, смотрящими на него с неба; перед белыми воинами, идущими в это мгновенье на фронтах в атаку. У господина Орловского не осталось права жалеть себя…

О происшествиях на Сухаревских рядах антикваров — они же «старьевщики», — расположенных рядом с лотками букинистов, ходили характерные истории. В палатке одного висела картина за десять рублей с подписью «И. Репин». Нашлась дама, которая долго разглядывала ее, потом вручила хозяину деньги и предупредила:

Ежели картина не настоящая, принесу обратно. Сегодня я буду у знакомых, где Репин обедает, и покажу ему.

Репин, увидевший полотно, расхохотался и написал внизу: «Это не Репин. И. Репин». Дама победоносно вернула покупку сухаревцу и выручила свою десятку. Антиквар же, благодаря репинскому автографу, немедленно продал картину за сотню.

С другим художником было не столь забавно. Возвращаясь в воскресенье с дачи домой, он с вокзала сначала заехал на Сухаревку. И там увидел, радостно купил великолепную старинную вазу — точь-в-точь под пару имеющейся у него. Дома прислуга ему сообщила, что накануне их квартиру обокрали. Так припало сему господину снова приобрести собственную вазу.

Нужный Орловскому антикварный магазин когда-то был куплен здесь главой курьерской службы британской разведки «Веселым Джорджем Хиллом», таким же смельчаком, как Рейли, сыном английского купца, проживавшего в Петербурге. Это было весьма удачно, потому что бывшие московские богачи ныне спускали свою мебель и другие вещи за бесценок, что перепродавалось с большой выгодой. Антиквариат, драгоценности и ювелирные украшения курьеры контрабандно, заодно с донесениями перебрасывали за рубеж, а оттуда везли валюту и жизненно необходимые здесь товары, например, лекарства.

Хозяином лавки Хилл оформил одного из своих агентов, армянина Тиграна, у которого в задних комнатах останавливались и ночевали курьеры. Это было отличное прикрытие, где можно было встречаться по любым конспиративным делам с предлогом покупки и продажи вещей.

Орловский сначала постоял у магазинной витрины, полной старинных монет, пока не увидел через ее стекло появившегося за прилавком Тиграна и не узнал его по приметам, сообщенным Моревым. Вошел внутрь, остановился напротив хозяина, чью смоляную голову посередке делил пробор, одетого в пеструю жилетку поверх цветастой рубахи, и произнес первую фразу пароля:

— Ищу для коллекции портреты на кости и металле. Тигран продолжил ее следующей:

— Есть, дорогой, портрет Екатерины Великой, сделанный из немецких букв, какие можно рассмотреть только в лупу.

— Я интересуюсь и духовными сюжетами, — произнес резидент нужную вторую фразу.

Армянин завершил условленный обмен словами: — Имеется золотой складень с надписью: «Моление головы московских стрельцов Матвея Тимофеевича Синягина». Пожалуйте в наши внутренние помещения для осмотра этих редкостей.

Он открыл в прилавке проход и повел Орловского за дверь, из зала.

Там, в коридорчике Тигран спросил:

— Кого вы хотите видеть?

— Ивана Ивановича Морева, ежели он еще не уехал.

Армянин поднял палец:

— Тебе повезло, дорогой, он сейчас здесь.

Повел Орловского дальше, за углом прохода распахнул дверь в каморку с возгласом:

— Иван Иванович, принимай гостя.

Гренадер встал из-за стола, где сидел за пишущей машинкой, печатая на белом полотне зашифрованные донесения, чтобы потом их зашить в пиджак. Сутулясь в низкой комнате, он шагнул навстречу деникинскому агентурщику, приветливо воскликнув:

— Счастлив снова пожать вашу руку!

Тигран ушел. Орловский стал рассказывать о своих нуждах на Сухаревке.

Выслушав, капитан разгладил длинные усы и уточнил:

— Как понимаю, вы хотели бы нащупать здесь что-то вроде притона уголовников, через который можно выйти на Сабана или Кошелькова?

— Да, Иван Иванович. Тигран, наверное, сможет мне это подсказать?

Морев приложил палец к губам, поднялся, тихо подошел к двери, открыл ее и посмотрел, нет ли кого в коридоре. Потом сел поближе к Орловскому и заговорил вполголоса:

— Тигран стал ненадежен, занялся шантажом. Дело в том, что после разгрома «заговора Локкарта» и начала террора в Москве не осталось английских представителей нашей разведки. Все их офицеры с русской «станции» теперь отсиживаются в Финляндии: Бойс, Хилл, другие. Официально числящийся хозяином этого магазина Тигран решил, что раз те в ближайшее время не появятся в России, можно заняться вымогательством. То есть он требует все больших сумм якобы на поддержание лавки, хотя и неопытному человеку ясно, что торговля антиквариатом процветает. Если не будут идти к нему навстречу, Тигран почти неприкрыто угрожает провалить явку, сдав чекистам первых попавшихся на ней курьеров.

— Вот негодяй! Будете убирать его?

Капитан задумчиво взглянул:

— Так было бы проще всего, но тогда эта наша едва ли не последняя московская явка, с которой связаны многие агенты, перестанет существовать. На днях в очередной раз я вынужден был ее «выкупить» у Тиграна за изрядную сумму… Это наши заботы. А рассказал вам для того, чтобы вы не доверяли Тиграну и попытались без его помощи внедриться на Сухаревке. Для этого мы обратимся к моему бывшему однополчанину. Пойдемте.

Морев надел пальто, они вышли под солнце, искристо бьющее по чистым снежным волнам, наметенным утром на ларечных крышах удало шумящего рынка. Двое старьевщиков ругались невдалеке у серебряных рядов. Крепыш в заломленной папахе, в черном полушубке ехидно кричал человеку в казакине и огромных валенках:

— У тебя товар лапаный, через семь смертей прошел, жив остался, ко мне стучит за спасеньем!

— Я природный по отцу и матери антиквар, — презрительно отвечал тот, притопывая пудовой обувкой, — а тебе, жеребцу, не пара. Подожди, подкуют тебя в какой квартире, когда к хорошему человеку в комод полезешь.

Разведчики прошли к трактиру, до сих пор называвшемуся по имени его старого владельца Бакастова. Шагнули с мороза в клубах парах внутрь, и Морев огляделся. Тут воры дулись в одном углу на бильярде, в другом — играли в карты, «шпилились» в «биксу» и «фортунку». Гренадер сумел разглядеть с высоты своего роста у дальней стены нужного им человека.

Подошли к столику, за которым сидела изнуренная личность во френче с грязным воротником и по-луоторванным рядом форменных пуговиц. Человек с недоумением глядел на опустевшие штоф, стакан перед собой и обрадовался, увидев Морева:

— Иван Иванович, голубчик, выручай. Совершенно издержался…

Лейб-гренадерский капитан остановил поток его слов командирским взмахом руки и крикнул половому принести водки и чистые рюмки да подать закуски.

Когда выпили втроем, Морев покачал головой, поправил усищи и сказал, глядя на молодчика:

— Что же, господин поручик, вы делаете над собою? Знаете ли о том, что на юге наши с вами однополчане сражаются под командой нашего бессменного командира, его высокородия полковника Дорошевича? Они проделали Первый Кубанский поход под сенью нашего седого знамени, бережно охраняя и оберегая святыню, столь отважно вывезенную офицерами полка от распропагандированных, обезумевших нижних чинов.

Поручик встал и попытался вытянуть руки по швам. Морев дернул его за рукав, усадил со словами:

— Впрочем, дело ваше, Алеша… Мы за советом.

Он стал говорить о хлопотах Орловского, останавливая быстро глотающего водку Алексея повелительными жестами руки, чтобы передохнул. В конце концов, от того удалось добиться, что самой основательной «малиной» на Сушке, как прозывали рынок его ветераны, является «заводиловка» Глашки Косы. Там, по словам спивающегося, связавшегося с «аховыми» гренадерского поручика, бывали «деловые» от Сабана и Яши Кошелькова.

С приехавшим в этот день Ревским резидент обедал в ресторане «Националя», украшенном огромными зеркалами в сияющих золотой краской металлических листьях каслинского литья.

О том, что Борису в роли Сержа Студента нужно проникнуть на «хазу» Глаши Косы, располагающуюся за Сухаревой башней в полуподвалах дома на Сретенке, разногласий не было. Разные точки зрения выяснились, когда стали обсуждать, стоит ли Ревскому, не откладывая, как петроградскому агенту «случайно» зайти на Лубянку и, «узнав», что Самойленко из МЧК занимается гастролерами-попрыгунчиками, предложить ему свои услуги для работы среди бандитов Сержем Студентом.

Ревский, услышавший, что в Бутырках сидит Манасевич-Мануйлов, который его топил в истории покушения на Распутина, хотел в первую очередь проникнуть чекистом к нему в тюрьму, чтобы узнать, насколько Иван Федорович увяз на допросах или, возможно, уже сотрудничает со следствием. Тот был ему более опасен, нежели Орловскому. Манасевич-Мануйлов помогал Ревскому «устроиться» в ЧеКу а теперь мог, выслуживаясь перед советскими, подвести его оговорами под расстрел.

Борис, на нервной почве уже изрядно нюхнувший из табакерки с наркотиком, теребил браслет на руке и доказывал Орловскому:

— Поймите же, что Мануйлов на все пойдет, чтобы поквитаться со мной. Как же, он на нарах, а я у чекистов в фаворе! И вот, например, припрут его в сотрудничестве с французами, станет он сдавать неблагонадежных чекистских агентов, так и меня назовет обязательно.

— Да с чего вдруг Мануйлов вспомнит именно о вас в таком случае? — возражал Орловский. — Мало ли у него врагов, кого можно и надобно опорочить в отместку?

— Как вы, Бронислав Иванович, не понимаете? У нас же по Департаменту полиции с ним было постоянное соревнование, кто, где, в чем преуспеет. Оба мы в конце концов попали под суд — с веселой яростью проговорил Ревский, — но в распутинской истории он меня прямо-таки ухватил за глотку. Вы только себе представьте, ежели не знакомы с подробностями! В руки фрейлины Вырубовой попадает мое письмо к Распутину, в котором я обвиняю министра Хвостова в поручении мне организации убийства Григория Ефимовича. Вырубова лично едет к Штюрмеру и передает ему то письмо с Высочайшим повелением расследовать это дело. Потом сия фрейлина по поручению Императрицы просит генерала Беляева учредить через контрразведку наблюдение за моей перепиской…

— При чем же здесь Мануйлов?

— Да он и стоял за всем этим, будучи правой рукой Штюрмера! Мануйлов сводил, например, Белецкого со Штюрмером и Распутиным. Делал это затем, чтобы товарищ министра Белецкий, игравший против своего шефа Хвостова, дабы самому обелиться, убедил его высокопревосходительство Штюрмера, а тот — Государя, что Хвостов желает так или иначе покончить с Распутиным. Хвостов с этого момента старался всячески приблизить к себе Мануйлова, увеличил его содержание и просил держать его в курсе всех сведений. Но Мануйлов и не подумал служить интересам Хвостова, крепко стоял на стороне Штюрмера. Он и вынюхал, получил через генерала Беляева телеграммы Илиодора-Труфанова на мое имя. Это были те самые убийственные для меня телеграммы, в которых дурак Илиодор настойчиво требовал от меня, то есть, от Хвостова, высылки пяти тысяч рублей для выезда пятерых убийц из Саратовской губернии…

— Все понимаю, Борис Михайлович, — успокаивающе сказал Орловский, подливая ему вина. — Но взгляните же и на важную не для меня, не для вас, а для Орги московскую расстановку нужных для нас сил. В Бутырках — безусловно опасный что для вас, что для меня Манасевич-Мануйлов. Однако на Лубянке — и Дзержинский, и Петерс, уже почему-то проявивший ко мне острый интерес, я это почувствовал едва ли не кожей. Ко мне Петерс приглядывается, принюхивается, как только что вы выражались, а значит — и к делу, на самом острие которого балансируем мы с вами оба. Вы прекрасно знаете, что я стою во главе всей нашей разведывательной сети, а вы являетесь моим лучшим агентом.

Борис закурил папиросу, сказал тоном помягче:

— Думаете, не успеет натворить бед Мануйлов, пока мы будем возиться с попрыгунчиками и Лубянкой?

— Как раз на Лубянке мы это сразу и ощутим, туда сходятся все нити. Ну что тратить ваши золотые возможности на расследование в Бутырках по Манасевичу-Мануйлову? С Лубянки и эта тюрьма виднее.

— Что же, — примирительно произнес агент, отмахивая узкой кистью с наманикюренными ногтями дым над столом, — сейчас же отправляюсь к товарищу Самойленко, а к ночи надо бы проведать сухаревскую Глашеньку Косу. Что за кличка? У нее коса до красивых бедер или Глаша людишек на Сушке ни за понюх табаку косит?

— Не ведаю, Борис Михайлович. Разрешение таких вопросов всецело лежит в вашем опыте и мужских талантах… Я давно собираюсь с вами поговорить на более основательные темы.

Что же? — заинтересованно откликнулся любознательный Борис.

Революция в феврале началась с величайшей лжи и подлости. Взбунтовался лишь Петроград, а его благодаря подтасовке, приняли за всю Россию… Не откажись Государь от престола, мятежникам пришлось бы плохо. Кликни только он клич, и много нашлось бы у него верноподанных, готовых умереть на ступенях царского дворца. И Армия на призыв своего Монарха отозвалась бы так, что от бунтарей пух посыпался. Заговору грозила опасность. Революционным заговорщикам надо было спасать революцию, а главное — свои шкуры… Куда ни кинь, всюду явилась измена: союзные послы, восемь предателей-главнокомандующих и командующих, Таврический дворец с политиканами… Теснее сомкнулся круг злоумышленников, и Государь оказался в их руках во Пскове, в ставке клятвопреступного генерал-адъютанта Рузского. Участники заговора знали силу духа Царя, его неустрашимость.

Ревский кивнул:

— Это так. На водосвятии шестого января девятьсот пятого года, когда в нескольких шагах от Государя разорвалась шрапнель, он и бровью не повел.

— Вот именно! Таким Государь был и всегда в минуты опасности. Угрозами и пытками добиться от него отречения было невозможно.

Борис был польщен, что умница Орловский заговорил с ним о его святая святых, но не собирался сдерживать и своих суждений:

— На злобу дня я вот что хотел заметить. Неправы те, которые отрицают большевизм как народное движение — вернее, народный психоз, считая его «антинародным». Они правы, если говорят о коммунизме — явлении нерусском, не народном, теоретичном и изуверском. Но большевизм по своей внутренней сущности — это стихийный бунт народной души не против Царя, а против разных временных правительств, против «господ», против непрошеной опеки интеллигенции — бунт души темной, обманутой, ищущей, потерявшей свою правду. Известный элемент «искания правды» в большевизме для меня несомненен. Повторяю — здесь нет речи о коммунизме.

— Вы, Борис Михайлович, возможно, правы. Коммунизм — это лишь внешний, чуждый ярлык, как бы злокачественный нарост на теле мятущегося в лихорадочном бреду тяжко больного Ильи Муромца, — подтвердил разгоряченный вином и образами Орловский.

Нечасто Ревский видел в такой сердечности резидента, порой на вид спокойного до флегматизма, безучастности, и воспользовался, чтобы спросить предельно откровенно:

— Насколько же высоки шансы Белого Дела, его успешность в гражданской войне?

Орловский провел рукой по лицу, словно смахивая маску, и заговорил, сияя глазами:

— Мы, монархисты, всегда в принципе были противниками гражданской войны, как не достигающей своей цели. Ведь, с одной стороны, сейчас в основном гибнут мобилизованные русские красноармейцы, а комиссары сидят в тылу, латыши и китайцы «воюют» по деревням. С другой же стороны, цвет нашего офицерства разменивается на тульских и калужских мужиков, совсем не бывших коммунистами, таких самых мужиков, которые через несколько лет могли бы быть лучшими верноподданными своего Государя. Добровольческая армия была создана не нами, она — продукт комбинированной деятельности консерваторов вообще с консерваторами республиканской теоретики.

— Согласен, Бронислав Иванович! Ими как провозглашается принцип Учредилки, так и восстанавливаются институты губернаторов и приставов.

— Но типичнее всего, Борис Михаилович, само формирование Белой армии. Сразу видно, что ее формируют не идейные борцы с коммунизмом, а самые что ни на есть рутинные консерваторы. Они прежде всего организуют штабы и заполняют их даже сверх штата.

Ревский оживленно заметил:

— Однако не так складывались первые добровольческие полки Корнилова.

— Пожалуй, это яркое исключение, — согласился Орловский.

— Так вы отличаете монархистов от консерваторов?

— В этом и соль, — снова сероглазо засиял агентурщик. — Слова «монархист» и «консерватор» давно перестали быть синонимами. Монархизм есть политическая идеология, консерватизм же — тактика, или, вернее, определенная, привитая или врожденная психология. Основная ее черта — пассивность, местничество и рутинерство. Такие люди, желающие стать монархистами, на самом деле могут быть лишь платоническими любителями монархии. Консервативный монархизм всегда был дешевого качества и окончательно умер второго марта семнадцатого года… Теперь может быть только созидательный монархизм.

Орловский замолчал, обвел глазами звенящий посудой, бокалами; стучащий вилками, ножами, ложками; гудящий и вскрикивающий голосами зал, за стенами которого через брусчатку Моисеевской площади стоял Кремль с развевающимися красными флагами. Его высокородие всего этого не услышал и не увидел, он вонзился взором в Ревского и произнес чеканным тоном командира на артиллерийской батарее:

— Надобно переменить приемы и тактику! Стальную броню нужно перелить на бронебойные снаряды и орудия. Надо стать монархистами-преобразователями.

На Лубянке Ревскому удалось без особого труда связаться с товарищем Самойленко. Петроградец представился ему, поделился своим давнишним опытом агентурным работы в преступном мире. Рассказал о том, как якобы по линии ПЧК уже начинал сыск попрыгунчиков с Лиговки. В общем, Борис Михайлович напросился в помощники уголовной секции Московской ЧеКи для поимки ваганьковских налетчиков из Питера. Однако обставил это так, что в конце их разговора Самойленко чуял себя счастливчиком: на него каким-то чудом попал матерый чекистский сыщик.

Уже смеркалось, когда Ревский в пальто с бобровым воротником и в лисьей боярке, из-под которой лихо выбивался белокурый чуб, шагал по Сухаревке. Он остановился около башни, стал закуривать, неприметно осматриваясь особенно зоркими от только что принятого кокаина глазами, проверяясь на «хвост». Потом резко обошел ее и, оказавшись на Сретенке, увидел неподалеку нужный ему дом Глашки.

Это было обычное двухэтажное строение, струились печные дымы из труб белой кладки на покатой зеленой крыше, занесенной снегом, кое-где из-за отодвинутых оконных занавесок бордово пламенела герань, а через открытые форточки высовывались трубы от самоваров. Как рассказал Мореву с Орловским поручик Алеша, главные дела происходили в полуподвальных помещениях дома. Туда вело несколько лестниц и черных ходов со двора. Но и верхние, и нижние комнаты ничем особенным не выделялись, выглядели обычными меблированными, как в заведении на сдачу: буфеты с посудой, кушетки с подушками, столы с самоварами.

Ревский докурил папиросу и пошел во двор. Свернул туда за угол дома и едва не сшиб выскочившего на него беспризорника в рваной фуфайке и треухе. Борис цепко схватил его за плечо, огорошивая лобовым вопросом:

— Глашка тут?

— А куда она денется? — шмыгнув носом, отвечал парнишка.

— Ну-ка, жабенок, дуй к ней обратно да скажи, что Серж Студент пожаловал, — проговорил Ревский, жигански кривя лицо, и сунул ему деньги.

Оголец с готовностью бросился назад, Ревский неслышными шагами — за ним, едва не наступая тому на пятки. Он проскочил за пареньком по обледенелой лестнице, потом несся длинной галерейкой и, наконец, стал красться за ничего не подозревающим «проводником» в сводчатом коридоре, из которого на стороны шли закутки. Так агент, совершенно незнакомый с московскими уголовными нравами и путем в сердце главного притона Сушки, уже выиграл первый акт своей пьесы.

Он услышал, как остановившийся неподалеку в зале оголец стал кому-то что-то частить скороговоркой.

В ответ раздался звучный голос уверенной в себе бабы:

— Какой-такой Серж? Мои все Сержи да Серёни земелькой накрылись.

Ревский прошел туда и увидел красавицу лет тридцати с припухшими, видимо, от недосыпания дерзкими синими глазами. На ее подбородке лодочкой виднелся маленький шрам, волосы — свиты в толстую косу, уложенную жгутом сзади на белоснежной шее, под какой спереди из тесной зеленой блузки торчали наливные высокие груди.

— А мы с вами, Глашенька, знакомы не были, — воскликнул Ревский, кавалерски метнулся к ней, схватил ручку и интимно поцеловал в запястье, продолжив, — о Серже Студенте красавицы лишь Петрограда хорошо знают.

Глашу покорили манеры голубоглазого блондина в дорогом пальто и в кашне тонкого кашемира, из-под которого виднелась крахмальная стойка воротничка рубашки с шелковым галстуком. А он не дал ей передохнуть:

Дорогая моя, прибыл по подсказке питерских братцев именно к вам. С вокзала сразу сюда. Не выгоните?

Хозяйка поправила вдруг показавшуюся ей выбившейся прядку волос, огладила пальцами с кровавого цвета маникюром округлое бедро в плотно сидящей юбке и с улыбкой тоже ответила комплиментом:

— Разве ж таких красавчиков выгоняют? Как вас величать, я у мальца не разобрала с ходу-то?

— А Сержем Студентом. Я по весне под Гаврилой на Питере ходил, а как нашу шатию уголовка и чрезвычайка погромили, пребывал вольным охотником. Теперь же вот прихондорил к вам предложить общее дело.

Беспризорник уже исчез. В этом пока пустом зальчике было несколько столиков, огромный буфет и комоды, большие диваны по стенам, на которых красовались картины с живописью сухаревской пробы, в углу — граммофон с огромным перламутровым раструбом. Наверное, отметил Ревский, что-то вроде гостиной, где собираются фартовые на общие разговоры да разные «правилки».

Глаша переступила длинными ногами в шнурованных под икры ботиночках на каблуке, приблизилась к гостю, бесстыдно, испытывающе глядя ему в лицо, и продолжила опрос:

— А чего ж, в Питере уже дела не делаются?

— Такие налеты, как я задумал — нет, после того, что самая громобойная и большая кодла Гаврилы почти вся легла под пулями легавых. На мою задумку требуется поболе народишку — как у вашего Сабана аль ухорезов Яши Кошелькова.

— Во-он каких ты «деловых» упоминаешь! А ответишь за свои слова? — перешла она на «ты», твердея лицом, верхняя губка волчьи поползла наверх.

— Проверьте, как вам будет угодно, — мрачно проговорил Ревский, бешено впиваясь в глаза Косы расширенными зрачками кокаиниста.

— Но-но, блондин, — певуче проворковала она, — охолони. Пойдем, покажу, где отдохнешь, пока подумаю. Фартовых, что ты назвал, не так просто добыть на разговор, хоть со студентом, хоть с профессором.

На следующий день Орловский встречался по разведочным делам с Иваном Ивановичем снова в задних комнатах Тиграна.

Когда они закончили обсуждение этой темы, лейб-гренадер стал крутить длинный ус и заговорил с сочувственными нотами:

— Как я переживаю за Алешу, моего однополчанина-поручика. Ежели б вы знали, какая он добрая, отзывчивая душа. А каков храбрец… На Мазурских болотах мы вместе на германца в атаки под музыку ходили. Никогда ни под каким огнем не дрогнет, а, поди ж ты, всего-навсего водка губит. Память и соображение у него тоже отменные. Я это к тому, что Алеша вчера пьян был, а дело ваше прекрасно уразумел и хорошо запомнил, что вы рассказывали о попрыгунчиках.

— Вот как? — заинтересованно спросил Орловский.

— Да, и представьте, он за сегодняшнюю ночь даже выведал для вас, по-моему, ценные сведения. Пришел с утра и доложил мне… Поручик сообщил, что разыскиваемые вами попрыгунчики нашли общий язык с бандитом Кошельковым. Этот Яшка уже принял их в свою банду.

Резидент встрепенулся.

— Спаси Христос, Иван Иванович, вашего однополчанина! Он предоставил очень важные сведения. Теперь я знаю, где искать налетчиков.

В обед у Орловского была опять явочная встреча с Ревским в ресторане «Националя». Резидент выслушал о знакомстве агента с Глашей и устройстве на ее «малине», рассказав о сообщении Алешки-поручика, как того прозвали у Бакастова на Сушке.

— Превосходно, — оживленно проговорил Борис, ловко действуя столовым прибором на тарелке, украшенной старорежимными вензелями, — я сегодня вечерком как раз планирую объясниться Глафире в любви до гроба. А потом вполне уместно будет заговорить о Кошелькове.

«Долушка» Косы вечером только и оживала. Ближе к полуночи в разных концах полуподвалов начинали раздаваться возбужденные голоса, тренькали балалайки, гитары бренчали въявь и с граммофонных пластинок, чтобы к рассвету гулеванье развернулось вовсю до криков, отчаянного трепака под гармонь, поножовщины.

Ревский располагался в небольшой комнате невдалеке от зальчика, где встретился с Косой. Он успел за минувшую ночь и утро здесь выпить, пошататься, поболтать с кем ни попадя, его уже по-свойски называли Студентом и только кокетничающая Глашка — Сержиком. Ревский вроде ненароком заглянул почти во все окрестные помещения, заприметил их постояльцев, а некоторых даже и подслушал.

Вечером он собрался посидеть в зальчике, стены которого были увешаны «не Репиным», — на перекрестке здешних пенатов, самом лучшем месте для обзора. Переодевшись у себя в свежую рубашку, набив серебряный портсигар папиросами, Борис вышел в коридор Глашкиного заведения. Хотел было отправиться по уже знакомым ему поворотам, но, являясь человеком, всегда больше думающим не как куда-то войти, а — как выйти, быстренько унести ноги, двинулся новым путем.

В коридоре невдалеке от зальчика-гостиной Борис сумел разглядеть нечто вроде дверцы. Она, обшарпанная, прикрытая ветхой гардиной, была еще наполовину заставлена старым шкафом. Въедливый агент, оглянувшись, прислушавшись, толкнул ее и ощутил, что дверка закрыта на крепкий английский замок. Ревский достал отмычку и отомкнул его.

Внутри пахло нежилыми покоями и было кромешно темно из-за отсутствия окон. Ревский, закрыв дверку опять на замок, полез за спичками, чтобы осветить вокруг. Но вдруг увидел, что слева темень прорезает игольчато-узкий пучок света. Он пригляделся в том направлении — там в разных местах такими же лучиками пробивался неведомый свет. Борис пробрался ближе и нащупал стену, из дырочек в которой и исходило свечение.

Агент припал к одной из них — увидел гостиную, куда только что шагал. Он перешел к другим отверстиям: все они под разными углами были устремлены в зальчик, чтобы видеть его всесторонне. И звук из-за специально тонкой, должно быть, здесь стенки отлично доходил с разных мест помещения по соседству. Явственно слышались разные голоса.

«Кто же отсюда подглядывает и подслушивает? — подумал Ревский. — Понятно, что, во-первых, сама Глашка. Однако для себя одной вряд ли стала обустраивать такое. Видно, посиживают тут и влиятельные фартовые из благодетелей Косы. Это забирохи калибра Сабана и Кошелькова или их полномочные послы. Торчат тут оглоблями при важнецких разговорах да на ус мотают. Эдак они переплюнули и ЧеКу».

Ревский стал быстро припадать ко всем дыркам, запоминая из каждой увиденную часть гостиной, чтобы потом в зале определить расположение отверстий. Не выйти Студенту с «малины» живым, коли поймали бы здесь. Но он рисковал, вглядываясь, вслушиваясь, обливаясь от напряжения потом, чтобы в будущем не ошибиться, откуда его могут подслушать.

Наконец, он метнулся ощупью снова к двери, послушал, что в коридоре, и выскользнул туда. Борис пронесся за ближайший поворот, огладил прическу и промокнул мокрый лоб платком. Достал заветную кокаиновую табакерочку, дрожащими от волнения и нетерпения пальцами воткнул по доброй щепоти в ноздри.

«А-ах, если б не это мое спасение… — уже со сладкой истомой подумал он. — Ежели не это, давно гнил бы с красной ли, белой пулей в башке. Какую марафет дает жизненную энергию! Впрочем, это немудрено в данных условиях князя мира сего…»

Еще с императорских времен после очередного ухода от опасности, уцелев в какой-то переделке, Ревский остро чувствовал границы, срезы миров, будто у слоеного пирога. Однако эти ощущения не заставляли его углубляться дальше, осознавать свое место, а лишь подхлестывали к жизни на грани предельности и беспредельности: риску, азарту, кокаину, женским объятиям.

В гостиной Студент, с зажатой в углу рта папиросой, держа руки небрежно засунутыми в карманы отличных брюк, появился во всем блеске фартовой вальяжности, для чего, правда, ему приходилось ломать жиганской гримасой свое дворянское лицо.

— Сержик! — воскликнула Глаша, хлопотавшая у буфета. — Тебе чего подать?

— С крепкого начну, — вынимая папиросу из сахарных зубов, отвечал он, страстно улыбаясь и уже шаря васильками глаз по стенам, чтобы определить наблюдательные дырки.

Ревский сел за стол в центре зала. Вспоминая прорези, сквозь которые недавно сюда посматривал, увидел, что все они выходили наружу за висящими картинами и были замаскированы их полотнами. Такой живописи было не жалко, вот и наделали в картинах дырок, совпадающих с отверстиями, просверленными за ними в стене.

Без промедления Коса, прижимаясь к плечу Бориса круглым бедром, подала графинчик самогонки с закуской. Он сразу налил и выпил рюмку больше для того, чтобы выглядеть как все, так как и без спиртного чувствовал себя прекрасно в наркотическом зазвездье. Невдалеке за столиком двое жуликов, не стесняясь, толковали о своих делах. Ревский уже знал, что эти рыжий Крынка и горбоносый Голубочек ограбили кладовую бывшего купца, похитив оттуда шубы, салопы, платье и серебряную посуду.

Занявшийся этим неопытный сыщик из утро стал вызывать в милицию разноперых уголовников Сушки, которые «туманили» его не хуже бильярдных мошенников. Одни пытались убедить, что и сами на такие кражи неспособны. Другие мололи, будто ограбили купчину свои же домашние, потому что посторонним нет к нему на двор хода из-за большого количества собак. Как ворам с улицы незаметно унести столько сундуков? Третьи уверяли, что чистили никак не москвичи, тем более — сухаревцы иль хитровцы, а непременно это были гастролеры. Вон их сколько нынче на Москве, вплоть до замогильно-ваганьковских попрыгунчиков! Четвертые персонально брались за раскрытие кражи, требуя вознаграждения.

В число последних «туманщиков» и замешался Голубочек, рассказавший сыщику, что ограбили купца бывший сапожник Шмыговозов и его дружок по кличке Вожжа. В подтверждение он указывал, что у этой парочки не случайно взялись большие деньги, на которые они кутят несколько дней сряду в Сухаревском трактире Чумаченко. Те действительно гуляли на доходы от кражи, но от другой. Милиционер же, долго не думая, арестовал сапожника вместе с товарищем.

На эту тему и веселились потягивающие портерное пиво соседи Ревского, Крынка восклицал:

— Паря, ведь с этим легашом жить можно — простак!

— Конечно! Пущай помучается теперь со Шмыговозом да Вожжей. Зато мы с тобой, братец, сидим в малиннике.

Крынка, ероша рыжий вихор, планировал дальше:

— Только чтобы нам совершенно обезопасить себя, надобно «ямнику» Хлопуну через Глашку что-то из вещей всучить и легавому на него указать. Вот тогда мы совсем будем в стороне…

— Ша! — остановил его Голубочек, зорко оглянувшись вокруг.

Ревский усмехнулся про себя: «Дай вам Бог, чтобы ваша Глашка не подсаживала в комнатенку по соседству еще и агентов утро».

Зальчик наполнялся разными фартовыми, в основном — мелкого и среднего уровня, потому что особенно почетных гостей принимали в отдельных комнатах вроде кабинетов ресторации и борделя. Среди столиков гостиной под звуки наяривавшего граммофона шатались проститутки, иногда исчезающие с гостями для услуг.

В середине ночи Крынка с Голубочком наконец упросили постоянно занятую Глашу перекинуться с ними словцом. Как сумел Ревский разобрать сквозь шум, воры сговорились с нею о передаче «слама» Хлопуну. Разговаривая с ними, Коса кидала многозначительные взгляды на Бориса, жеманно навивая на палец с пламенным маникюром кольцо волос, спускающееся на ее разгоревшуюся от огненного самогона щечку.

После аудиенции Крынке и Голубчику хозяйка подошла к столику Ревского и томно повела глазами:

— Не ошалел, Сержик, от «бритвочки»?

— Что? — не понял ее Ревский.

— Я о самогонке моей. Крепости в ней поболе сорока градусов, горло режет как бритвой.

Кокаинист обратил мало внимания на такой нюанс, но вежливо закивал растрепавшейся шевелюрой.

— Славный первач! На таком споткнуться нетрудно. Глашка изогнула бедро, провела ладонью по обтянутому шелковой юбкой животу с ласковыми словами:

— Неужели, Сержик? Смотри же, не подведи. Ты мне сегодня можешь понадобиться.

— Глашенька, как я был бы счастлив держать тебя в объятиях! — немедленно отвечал Борис, беря ее за руку и целуя в ладонь. — А сейчас прошу на несколько слов.

— Ладно, — по-деловому сказала она, — за Сабана или Яшеньку Кошелькова будет у тебя разговор?

— Я, Гланя, кое-чего уточнил на Сушке и теперь меня интересует лишь Кошельков.

В цвет! Она даже игриво схватила его за ухо и указала на стену, за которой была потайная комната, — только туда д авай, пересядем на диван. Там покойнее.

«Ага, сообразил Ревский, вставая и направляясь за ней к дивану под огромной картиной, на которой был изображен пастушок со стадом буренок в долине, это, наверное, за стенкой как раз засел гонец от Кошелькова».

Они опустились на диван, и Борис начал с сочувственной любезностью:

— Много у тебя хлопот.

Глаза у Косы только что были с поволокой, но при ответе на его замечание прояснились, сухо блеснув, и четче обозначился шрамик на подбородке:

— Однако, Сержик, зря разные выпентюхи думают, будто я такая занятая, что не вижу голошмыг, — назвала она ловкачей, и Борис понял, что это о Крынке и Голубчике. — Я, милый, иных людишек до самого дна вижу, на что они только решились аль гадают обернуть кого-то в свою пользу.

Это было и прямым намеком ему, чтобы не врал ей не пытался устроить свои дела за счет других. Ревский как старый журналист подумал: «Что-что, а умеет и деловую вести беседу, видимо, с любыми провокаторскими вопросами и неприметными выводами. Вон как с фартовыми душевно калякала, а, вроде, уж готова Крынку с Голубчиком выявить перед Хлопуном, какого те хотели подсунуть уголовке».

— Так с чего ты, Сержик, все-таки решил подбиться к Кошелькову? — оправдывая его размышления, спросила Коса.

— Да, вишь, Гланя, ребята у него побоевее, а мне именно налетчики нужны.

— Ну-ну, Сержик. Что ж за налет аль ты, как всегда, на него лишь наводчик?

— О-о, Глашенька! Ты, вижу, времени не теряла и уже навела о моей особе справочки? — вроде полноценно оживился Ревский.

Достав табакерку, он кинул щепотку в ноздрю для очистки ума от «бритвочки», окончательно поняв, что Коса ой как непроста. Вперяясь в нее самым искренним взглядом с расширяющимися зрачками, на который только был способен, продолжил:

— Предлагаю ограбление железнодорожных касс.

— А-ха! — с интересом навела на него Глаша синие дула глаз. — Немало ныне мешочников путешествует, да на битком набитых вокзалах, станциях эти кассы осаждают, и все с рубликами в кулачках.

— Вот-вот. А денежки кассиры хранят обычно в небольших сейфах, которые вскрыть — плевое дело.

— Однако на вокзалах имеется охрана касс, — резонно замечала Коса, стараясь отчетливо говорить, чтобы разбирал и застенный слушатель.

— Потому и требуется аховый народец, целые группы налетчиков. Начать можем с платформ Подмосковья, там кассы мало охраняют. Если получаться будет и отломится какой-то кушик, возьмемся за столичные кассы.

Глаша внимательно слушала, потом спросила:

— Чего ж ты, Сержик, такое занятное дельце не стал затевать на Питере?

Ревский развел руками, отчего из-под манжеты выскользнул и заблестел золотой браслет.

— Нес кем, дорогая моя! Самой фартовой, большой и была наша кодла гаврилок до весны. А как пошабашили нас легавые, остались в городе кое-какие обломай на Лиговке, но не имеется шатий на много братвы, как у вас сабановская да кошельковская. Я ж тебе уже говорил.

— Знаешь ли, что железку теперь будут держать особые отряды? — с полным пониманием своеобразия дела, как будто только и обсуждала, что железнодорожный разбой, интересовалась Коса.

— А как же, Глашенька! Я эти вопросы, прежде чем к вам податься, на своей шкуре изучил, потому как щупали мы с Гаврилой именно эшелоны. Самым любимым был у нас перегон у Колпино. Старые железнодорожные чиновники Советов не приняли, разработали на железке систему саботажа, хаосом, неразберихой которого мы и попользовались. Также известно мне, что 28 ноября декрет Совнаркома ввел военное положение на железке. С тех пор ее служащие считаются военнообязанными, над ними назначаются чрезвычайные военные комиссары, вводится воинская охрана. И чего, кошельковские ухорезы забоятся солдатню? Все эти распоряжения пока остались на бумаге! Поэтому никак нельзя медлить, а то наведут порядок.

Ревский извлек серебряный портсигар, холеными пальцами достал папироску и закурил, рачительно отмахивая от лица дамы дым. Глаша глядела на него влюбленными глазами:

— Сержик, приходи-ка через часок в мои покои, — она подмигнула, развратно провела языком по губам, договорим по делам-то в полном политесе.

Комнату хозяйки Борис разведал одной из первых, и ближе к утру уверенно стучался в ее дверь.

— Открывай, Сереженька, — певуче откликнулась изнутри Коса.

В сию минуту Ревский предпочел думать, что это прозвище, возможно, все же происходит лишь из-за густых длиннющих волос жгутом, а не потому как синеокая Глаша разит и мстит своим врагам беспощадно.

Заглянув в дортуар, он увидел, что роскошные волосы хозяйки «малины», возлежащей на просторной кровати с балдахином, были по-русалочьи распущены. Из-за их завесы, когда она повела плечом, сверкнула обнаженная, как бы высеченная из нежно-палевого каррарского камня, грудь. Ревский с ходу залетел на постамент с возвышением из этого царственного тела и неподдельно жаркими губами стал терзать его изгибы, извивы…

После остервенелой с обеих сторон ласки любовники лежали в сбитых простынях, ощущая, как сохнет пот на скользкой коже.

Глаша вдруг заговорила жалостным голосом:

— Можешь ли представить, Сержик, что я девушкой почти каждодневно ходила к заутрене и к вечерне, подсобляла трапезнику убирать в церкви, когда жила в Ярославле. А работала на ткацкой фабрике в разматывалыцицах. По глупости сдружилась с одним ткачом. Не задумалась, что у этого Терентия нет ни отца, ни матери, а один только дядя, да и тот почему-то его не любит. У меня же в деревне под городом жили мать и брат. А одевалась как скромно! В длинную шубейку и темное ситцевое платье, на голове повязывала черный шелковый платок, спускающийся на глаза, сверх него — черная кашемировая шаль. И даже, когда загуляла с Терентием, заменила верх опять-таки на черную китайчатую шубейку и холодник…

— Что же, обманул он тебя?

— Обманул-то как девицу ладно. А беда, что из-за Терёшки дошла до самого дна. Он на праздники ходил в свою тоже недалекую деревню, часто напивался там пьян, насмехался над стариками да слабыми. Подошел рекрутский набор, любезного моего за его грубости и насмешки всем миром и упекли в солдаты. Однако не залюбил Терентий службу, из полка-то ушел. Ну, и связалась я уже с ним беглым, пошли на пару по воровству. В каких только городах не мыкались.

Ревский закурил, с глубокомыслием проговорил для поддержания душещипательного разговора:

— Это у каждой несчастливой бабеночки обязательно найдется какой-то барандай, что непременно в ее юности-красе обманул, да и сбил с пути истинного. Где же нынче тот Тереша?

— О-ох, и его прибило несладко! Какой был красавец, и что с собой сделал. В Саратове встретился нам один мужик, крестный-то его отец (уж не знаю, почему Терешка так стал того называть), и уговорил его перейти в свою хлыстовскую веру. Решился Тереша и оскопил себя у него на подворье. Потом сделался словно мертвец какой.

Нервически привскочил на перине Ревский, опираясь спиной на высоко взбитые подушки. Озадаченно произнес:

— Ведь, верно, уж тот валуй твоего Терентия обольстил деньгами, а то из-за чего бы ему решиться на такое нехорошее дело?

Глафира, теребя кострами наманикюренных ногтей окончания бюста, поглядела на него насмешливо:

— Тебе, Студент, эдакое хуже смерти, а? Сколько же ты вдовушек на Питере-то наказал, соколик?

Борис ответил хмурым взглядом:

— И об этом уже знаешь? Кто у вас тут собирает питерские сплетни?

— Знаем, да не все, — взгляд Глашки замерцал, как лезвие косы, будто только что и не плакалась на судьбу. — Годишься ль сам в дело, на какое подбиваешь Кошелькова?

Понял Ревский, что она после разговора с ним в зальчике времени не теряла и с соглядатаем от Кошелькова, наверное, побеседовала. И, выходит, для того не очень убедительно прозвучали речи Сержа Студента.

Уж не ведаю, как вам свое проворство и доказать… — он вспомнил о завербованных Куренке и Ватошном. Впрочем, есть фартовые аж с питерской Лиговки, которые бы обо мне толковее рассказали, чем местные ваши звонила, у каких черпаешь ты о моей головушке сведения. Они б и на кассы с Кошельковым, думаю, пошли, хотя один из той парочки больше заворачивал «ямником».

— Да, Сержик? — опять влюбленно глядела на него Глаша, прижимаясь гладким бедром. — Ну и представь нам тех жиганов.

— Видно, нечего делать. Придется ехать за ними в Питер и обратно.

В то же утро агент Ревский отбыл в Петроград чтобы вернуться с Куренком и Филькой, обеспечив полный успех своим дальнейшим сыскным действиям.

Господин Орловский, переложив основной нерв розыска попрыгунчиков на Бориса Михайловича, теперь больше обретался в ВЧК, знакомясь с контрразведывательными материалами на немцев.

Однажды, вроде, случайно он столкнулся там, в доме 11 на улице Большая Лубянка в коридоре с Петерсом. За стенами по заснеженной мостовой неслись к Лубянской площади и Сретенке пролетки, «моторы», по скользким тротуарам семенили прохожие, стараясь побыстрее миновать ужасный чекистский квартал. А здесь властвовала тишина, и голос Петерса был неожиданно громок:

— Добрый день, товарищ Орлинский, — радушно приветствовал его Яков Христофорович, придерживая неизменную деревянную кобуру с тяжелым маузером на ремне, — зайдем ко мне, расскажите о новостях.

Они зашагали к Петерсу. Орловский, разглядывая спутника в свежей белой рубашке под гимнастеркой с расстегнутым воротом, в черных галифе, заправленных в высокие, хорошо начищенные сапоги, думал о том, что удалось еще о нем уточнить в сухаревских разговорах с капитаном Моревым.

В Лондоне Петерс поселился в восточной части — Уайтчапле, где с пустыми карманами жили эмигранты из западных губерний и Прибалтики Российской Империи, бежавшие из дому после событий 1905 года, в которых горячо участвовали. Деньги требовались сплотившимся вокруг Петерса латышским большевикам, среди которых были его двоюродный брат, зять и две женщины, — для печатания пропагандистских брошюр, распространявшихся в Риге.

Банк на Сидей-стрит шайка Петерса брала по всем правилам, ночью, вплоть до бурения его стены, но попалась на месте. Полицейские просили налетчиков сдаться, те стали стрелять, и Петерс убил троих. Подоспевшая полицейская подмога открыла огонь по грабителям и перестреляла несколько человек, захватив уцелевших. На громком процессе преступников причислили к «анархистам» и по тогдашней моде на революционеров суд оправдал всех. Главарь Петерс все-таки мог остаться за решеткой, если бы доказали, что он застрелил троих слуг закона, но в темноте никто не видел его лица.

Морев также рассказал Орловскому, что благоволение Петерса к сидевшему на Лубянке Локкарту доходило до того, что тот принес арестанту для чтения русский перевод последнего романа Уэллса «Мистер Бритлинг пьет чашу до дна» и книгу Ленина «Государство и революция». Когда же Локкарта перевели в кремлевскую квартиру, Петерс, несмотря на требование редактора газеты «Известия» Стеклова того расстрелять, разрешил англичанину ежедневную двухчасовую прогулку по кремлевскому двору и взял его записку к Муре.

Когда Мура написала Локкарту ответное послание, оно пошло к заключенному в закрытом конверте с печатью ВЧК и надписью: «Доставить в запечатанном виде. Письмо было прочтено мною. Петерс». Однако он же не церемонился на первом допросе арестованной Муры. Та стала отрицать интимную близость с Локкартом, и Петерс разложил перед графиней пять фотографий. На них она была изображена в разных позах и дезабилье: на коленях у англичанина, в объятиях и оба голыми в постели. Впервые в жизни «железная» Мура потеряла сознание, Петерс привел ее в чувство, вылив на голову графини графин воды…

В кабинете Яков Христофорович осведомился у петроградца, как и многие, перевирая прозвание налетчиков:

— Что с прыгунчиками? Пока ничего не слышно об их новых налетах в Москве. Возможно, из-за своих раненых при попытке их задержания уехали? — уже более откровенно говорил он о происшествии на Ва-ганьково.

Вскоре это удастся проверить. Мне повезло, что товарищ Самойленко свел меня с земляком, сотрудником ПетроЧеКи, — упомянул Орловский Ревского, на всякий случай не называя его фамилию. — Тот товарищ по линии вашей комиссии, оказывается, как и я, уже занимался попрыгунчиками в Петрограде. Мы с ним слаженно действуем. Используя мои связи на Сухаревке, ему удалось выйти на уголовников, с которыми собирались сотрудничать попрыгунчики.

— Отлично, Бронислав Иванович, — улыбнулся Петерс, отчего приоткрылись гнилые зубы. — Видите, без петроградцев никуда и в новой нашей столице. А уж в самом Питере… Даром, что у вас по этому делу свидетелями даже графини, — словно ненароком чекист снова коснулся Муры.

— Всего одна, и та скомпрометирована главой шпионского заговора, — в тон ему отвечал резидент.

— Ну, скажете! Такую авантажную даму ничем не скомпрометируешь, — заметил Петерс двусмысленней-шим образом.

Орловский решил рискнуть, углубившись в тему:

— Очевидно, вы правы. Я слышал от наших чекистов с Гороховой, Яков Христофорович, что графиня с ними держалась, будто с дворовыми в имении ее супруга. И вашим сотрудникам, наверное, при ее содержании на Лубянке было несладко?

— Конечно, приходилось подстраиваться! — воскликнул Петерс, словно не лил воду на валявшуюся в этом кабинете Муру, как на полудохлую сучку. — Дело было уже не в ее титуле, а в том, что она наперсница самого главного шпиона Локкарта. Англичашку следовало бы расстрелять, тем более что он в этот приезд являлся не дипломатом, а лишь неофициальным наблюдателем в стране, не признанной его правительством. Но ведь британцы захватили у себя нашего Литвинова, вот мы и ухищрялись, как могли.

— Понятно, почему пришлось потом содержать Локкарта даже в Кавалерском флигеле Кремля.

— Да, и Мура таскала туда Локкарту все, что ей и ему вздумается: пасьянсные карты, вечные перья, блокноты, носовые платки. Голод таков, что товарищи Чичерин и Карахан на дипломатических приемах теперь иногда дают жидкий суп и перловую кашу, а хлеб — тяжелый, сырой, полный соломы и плохо перемолотого овса. Но графиня разживалась из американского Красного Креста сардинками, вином, маслом, и они жрали это с англичанином… Правда, носила Мура ему и книги. Утонченный и своеобразный выбор их говорит сам за себя: Фукидид Ранке, Шиллер, Стивенсон, Ростан, Зудерман, «Жизнь и переписка» Маколея, Киплинг, Карлейль, «Против течения» Ленина, Зиновьев, Уэллс, — будто читая по бумажке, перечислил он, имея отличную память.

— В Кремле Локкарт, наверное, чувствовал себя надежно, уверился, что не расстреляют.

— Ха-ха-ха, — раскатисто засмеялся Петерс, — ошибаетесь! Англичанин находился в апартаментах, где до него заложником дожидался казни бывший директор Департамента полиции и товарищ министра внутренних дел Белецкий.

Чекист оборвал смех и пронизывающе взглянул на него, словно знал, что на Белецком и министре внутренних дел А. Н. Хвостове весной Орловский строил с Ревским операцию, чтобы угробить в ПЧК подручного Целлера комиссара Густавсона; что об их ваганьковском расстреле недавно говорили резидент и штабс-ротмистр де Экьюпаре. Мало того, Петерс вдруг вскочил из-за стола, подошел к нему и ласково, но настойчиво выдрал за локоть из кресла, приглашая жестом руки к окну.

Он подвел Орловского к подоконнику, указав на заснеженный двор внизу:

— Вот так же стояли мы с Локкартом, когда там выводили к следующему на место казни грузовику Белецкого, Хвостова и бывшего председателя Госсовета Щегловитова. Британец спросил: «Куда их везут?» Я ответил: «На тот свет».

Петерс смотрел на деникинского шефа дальней разведки в упор ледяным взглядом убийцы.

«Вот так же этот мерзавец испытывал Локкарта, — пронеслось у Орловского в голове. — Но Брюс жив, как и Бойс, и Рейли. Будем всех помнить на закате и рассвете».

Невозмутимо оглядел его высокородие собеседника, кивнул в сторону двора:

— Неплохо здесь устроилась ваша служба.

Несколько разочарованный Яков Христофорович все же еще саркастически спровоцировал:

А то как же. Можно ли теперь вообразить, что после переворота Луначарский недели две бегал с вытаращенными глазами: да нет, вы только подумайте, ведь мы лишь демонстрацию хотели произвести, и вдруг такой неожиданный успех!

Ревский вез из Петрограда Куренка и Фильку Ватошного в Москву в купе ночного скорого поезда, которое воры оглядывали с некоторым испугом, так непривычно были чистота и роскошь, вплоть до сияющих медных ручек, будто из золота.

Борис продолжал настраивать их на переговоры с Кошельковым по свежим впечатлениям:

— На Николаевском вокзале обратили внимание, господа жулики, на штурмы, с какими народ подступается к кассам? Беспрерывно кассиры деньги принимают и билеты выдают. Сколько ж набегает у них за сутки? И так везде на железке, забитой фронтовыми эшелонами! На пассажирские поезда попасть — счастье, не жалко никаких денег.

— Немалое, конечно, галье текет сквозь кассир-щицкие руки, ладило б их на осину, — солидно подтверждал Филя, не ленясь подливать себе в стакан из водочных и пивных бутылок, которыми Ревский заставил столик.

Куренок, так и не снимающий полушубок, словно лишь ждал момента, чтобы выпрыгнуть из поезда, отмалчивался, мрачно глотая водку и куря одну за другой папиросы.

Надеясь, что к утреннему прибытию в Москву и Куренка проймет водочка да его разглагольствования, Борис Михайлович безостановочно развивал соображения дальше:

— Надо и то понять, отчего я поставил именно на Яшку Кошелькова это фу-фу с ограблениями железнодорожных касс. Во-первых, из-за того, что нужные мне попрыгунчики связались с его кодлой. А, во-вторых, Кошельков однажды отличился кровавым разбоем как раз на железке. На платформе Соколовская Ярославского направления грабили его ребята аптеку. Мало им было там выгрести все деньги и медицинский марафет, изрезали до смерти финками аптекаря и взялись насиловать его жену. А пока они этим развлекались, с платформы люди их досмотрели и подняли шум, из станционной кассы начали звонить в милицию. Тогда кошельковские бабу бросили и двинулись квитаться с железнодорожниками. Десять служащих этой станции отловили и всех зарезали.

— А не шуми, когда деловые в деле, — поучительно заметил Ветошный, утирая кувалдой кулака мокрый рот. — Чем же Кошельков еще знаменит?

— Еще до семнадцатого года имел он десять судимостей и лют на легавых. Бьет их при любом удобном случае, на Воздвиженке кончил сразу троих милиционеров. Теперь обозлился и на чекистов, которые нешуточно взялись за его банду. Узнал Яшка адрес особенно активного в его поимке сотрудника уголовной секции МЧК Ведерникова, явился с фартовыми к нему домой да застрелил на глазах у всех родных и близких. Недавно ликвидировал средь бела дня на Плющихе двух комиссаров МЧК.

Куренок не выдержал и забормотал, злобно моргая глазами-бусинками:

— Это вот, Студент, главная причина, что ты собрался по душу Яши Кошелькова! Тебе, чекистскому отродью, надобно его извести на Москве в первую голову. Чего ты нам поешь про кассы какие-то? Кого ты охмуряешь, замазура?

Обрадовался Ревский, что хоть так разговорил, сумел провокационно поддеть Куренка. Ему нужно было с ним объясниться, хотя б и поссорившись сначала, дабы потом в операции никто не преподнес сюрпризов. Агент высшего класса был опытен и в «пастушьей» работе среди фартовых.

— Эх, Куренок, ничего ты не узнал про меня толком, — с достоинством возразил он. — Известно ль тебе, что я при Царе-батюшке агентурно не только с вами, босяками якшался, а был под рукой у самого министра внутренних дел? Я под суд угодил за то, что кончить собрался самого Гришу Распутина, и пятеро душегубов было нанято для меня в компанию. И теперь я, по-твоему, чекистов так полюбил, что Кошелькова положу им на подносик?..

— А чего ж стараешься, ладило б тебя на осину? — перебил его Ватошный. — Это до чего в разбегаи записался — нас в Москву волокешь!

Ревский усмехнулся, занюхал щепотку из табакерки, акуратно закрыл ее. Не отвечая, долго смотрел в непроглядную темень за окном, в ней вспыхивали лишь редкие блики от проносящихся мимо полуосвещенных, совсем тонущих в черноте населенных пунктов.

Потом он тряхнул кудрявой головой в сторону окна и печально сказал:

— Вот так же лишь мутно видеть и понимать можете вы, господа жулики, жизнь мою. — Борис улыбнулся. — А я — вашу. Так что, давайте, не станем рядиться и подозревать друг дружку в том, чего и в помине нет. Посудите сами, зачем вдруг Москва затребует из Питера пусть и золотого агента, чтобы ловить Кошель-кова? У них там Дзержинской с ВЧК, Ленин с целыми сворами комиссарских умельцев. Это ж теперь столица! Не верите, так я вам гарантии дам, коли переживаете за Кошелькова.

— Какие в таких делах могут оказаться гаранти-и-и? — недоверчиво протянул Куренок и сплюнул на пол.

Ревский стукнул ладонью по столу:

— А так сделаем, что с Кошельковым только вы будете общаться и иметь любые лататуи и тет-а-теты. Мне ничего знать про Яшку не надобно. Общайтесь с ним, коли выведет Глаша Коса вас лично на него, обсуждайте идею мою налетов по железке и все такое. Я от этого буду в стороне. Поймите ж, что мне одни лишь попрыгунчики требуются позарез. А вот как выйдете уже на них через кошельковских ли, самого ли Яшку, милости прошу — подвиньтесь, отойдите и предоставьте мистических сих налетчиков в мои ручки-с.

Куренок снова сплюнул, кивнул Фильке, чтобы тот ему налил. Проглотил водку, доел огрызок соленого огурца.

Он встал из-за стола и, скинув полушубок, распорядился Ватошному:

— Будем лягать спать, — смешливо покосился на Ревского и закончил, — авось Студент до утра не зарежет.

В начале этой ночи Орловский шел на Сухаревку попрощаться с лейб-гренадером Моревым, отбывающим в Гельсингфорс.

Резидент подходил к магазину Тиграна с задней стороны мимо лавок с подержанным платьем. Как всегда, прежде чем приблизиться к явке (тем более, после подозрений капитана на шантажиста-хозяина), Орловский привык с полчаса осматриваться, болтаясь по округе. Здесь маскироваться под покупателя не требовалось, торговцы и в позднее время липли сами.

Сейчас Сушка очутилась во владении специалистов ночных промыслов, в основном — «ямников», забирающих горяченький «слам» у возвращающихся с дела фартовых. Однако от лавки с открытой дверью, мимо которой проходил Орловский, его окликнули басом:

— Пожалуйте-с, у нас покупали!

Стоило Орловскому замяться, как невидный в темноте мальчонка откуда-то выскочил юлой и кинулся к нему, хватая за полу шинели. Он молча потащил прохожего к обладателю баса.

— Да мне ничего не надо, — говорил Орловский, все же поддаваясь огольцу, держащего за шинель как за аркан.

Около двери он рассмотрел детину, который неуловимыми ловкими движениями, не оскорбляя, но и не выпуская, принял его у мальчишки, братски обнял за плечи и повел внутрь, приговаривая:

— Теперь не надо — опосля понадобится. Лишнее знание не повредит. Окромя пользы, от этого ничего.

В лавке торговец стал выметывать на прилавок одежду:

— Примерь, господин товарищ! Чего отерханничать в шинелишке да гимнастерке?

Он стащил с Орловского шинель, прикидывал на плечи шубу и пальто на вате, потом — подлавку.

Агентурщик примерки вытерпел и заявил:

— Благодарю вас, но пока воздержусь от покупки.

— Окромя пользы, от этого ничего не будет, — повторил продавец. — Может, что знакомым понадобится. Вот и знаете, где купить, а каков товар — своими глазами убедились.

Орловский вышел с торговцем на улицу. Там лавочный мальчишка крутился уже около полупьяного мужика в расстегнутом коричневом полушубке на серой овчине и, увидев хозяина, заорал:

А вот гражданин имеет желание продать свой полушубочек!

На это донесение из-за угла лавки вывернулось трое молодчиков, которые враз загомонили, обступая мужика, изображая из себя рьяных покупателей.

— Же-л-л-аю на пропой души продать… Романовский полушубок… — гнусавил тот, а барышники вокруг ожесточенно торговались, каждый давал свою цену.

Сошелся мужик с одним из них, стащил с себя полушубок и вручил вещь покупателю, достающему деньги из кармана. Молодчик, неторопливо извлекая кошелек из-за пазухи, передал подержать полушубок соседу. В этот миг сзади мужика кто-то закричал, он и все уставились туда… А когда мужик перестал оглядываться и повернулся, полушубка в руках «покупателей» уже не было. С засунутыми в карманы руками невозмутимо поглядывал на него и тот, что до этого «шарился» за кошельком.

— Давай деньги-то, — сказал начинающий мерзнуть в одной рубахе мужик.

— Чево?

— Деньги за шубу! — сипло заревел мужичок.

— За какую? — злобно отвечал «покупатель». — Ничего не видел.

Сухаревцы дружно отпрянули, теряясь в закоулках рынка под крики простака.

Орловский пошел к антикварным рядам, внимательно поглядывая вокруг, потому что рисковал не полушубком.

Он обошел заднюю часть магазина Тиграна из разных пристроек и наваленных куч металлической и прочей рухляди, негодной к тому, чтобы сгореть в «буржуйках». Побарабанил условным стуком в окошечко, выглядывающее из коридора, в котором была каморка Морева. Капитан выглянул через стекло и открыл черный ход.

Когда резидент скользнул внутрь, Морев стал накрепко закрывать за ним дверь, объясняя:

— Совсем мерзко повел себя в последнее время Тигран. Я уж досадовал, что назначил вам здесь снова встречу. Поэтому давайте побыстрее закончим наши дела.

В комнате он стал выкладывать на стол для Орловского копии свежих донесений английской агентуры, а тот прятал их в сапоги.

Вдруг Морев прислушался и предостерегающе поднял руку:

— Внимание! Я расставил в магазинном зале жестянки таким образом, чтобы они пад али и гремели, ежели кто-то станет пробираться с основного входа. Сейчас услышал что-то подобное…

Гренадер выхватил смит-вессон из-за пояса, и, несмотря на мощную фигуру, едва ли не балериной упорхнул посмотреть, в чем дело. Через минуту влетел обратно, взял из-под подушки второй револьвер.

— ЧеКа! Провалил нас негодяй Тигран. Решил все-таки стать единственным хозяином этой халупы.

Беспомощным мужиком, отдавшим своими руками последний полушубок, горько ощутил себя Орловский: «Как же так? Ведь, как всегда, заблаговременно осматривал прилегающую местность… Впрочем, облаву проморгал как раз в те минуты, когда примерял ненужное барахло в лавке да разглядывал, как обирают полупьяного. Именно в это время чекисты обложили магазин и сели в засаду!»

Капитан уже развел на полу костер из важных бумаг и записок. Он проговорил, страдальчески двигая длинными усами:

— Простите Христа ради, Виктор Глебович! Я кругом виноват. Но вы обязательно вырветесь! Идемте.

Они тихо шагнули в коридор, потом прошли в соседнюю комнату. Там Морев, нажав плечом на громадный шкаф, отодвинул его в сторону. Содрал за ним на стене обои и, ухватившись за край выступавшей доски, оторвал ее богатырским рывком вместе с соседними. Из образовавшегося проема потянуло ледяным воздухом улицы.

— Я это слабое место в стенке давно заприметил и имел в виду на такой случай. Отсюда ход — по старому сараю на пустырь, где нет засады или она малочисленна, вполне отстреляетесь. Идите с Богом.

— Вы что, Иван Иванович? Я вас не оставлю. Так не поступают императорские офицеры. Вместе здесь пойдем, и в крайнем случае на пустыре отстреляемся.

Они услышали, что в зале магазина что-то явственно загрохотало, оттуда к ним бежали люди. Чекисты с криками также начали выламывать недалекий от разведчиков черный ход. Морев выскочил в коридор и начал бить из двух револьверов в дверь, через которую недавно впускал Орловского.

— Теперь никак вдвоем не уйти, Виктор! — крикнул он даже с облегчением. — Отходите же за шкафом! Вы что медлите? У вас какое звание? — вдруг взъярился всегда покладистый Иван Иванович.

Статский советник, и прошу этого не забывать, капитан! — отвечал Орловский, стоя с ним рядом и всаживая из своего кольта пули в противоположном направлении — в дверь из магазинного зала, которую тоже выбивали ногами.

Морев опустил револьверы с опустевшими барабанами. Стал набивать патронами смит-вессон, возмущенно косясь на Орловского.

— Да что вы говорите в боевой обстановке! При чем здесь ваш чин гражданской службы? В армии вы — простой поручик! Так извольте подчиняться Лейб-Гвардии гренадерскому капитану! Я приказываю отходить!

Они обнялись. Иван Иванович перекрестил Орловского вслед. Он замкнул дверь комнаты, через которую тот ушел на волю, чтобы не сразу началась за тем погоня.

Капитан пробежал к себе в каморку, завалил здесь распахнутую дверь баррикадой из кровати и стола. Он успел набить патронами барабан второго револьвера, когда рухнули коридорные двери со стороны магазина и двора.

По его баррикаде стали бить вперекрест залпом десятки пуль, а его высокоблагородие отвечал по необходимости. Стреляя с двух рук в разные стороны, успевал «ссаживать» то одного, то другого чекиста, рискнувших броситься напропалую. В тело гренадера, израненного еще в минувшую войну, уже впились, разбили кости, вспороли кишки несколько пуль, но цела была голова и не задето сердце.

Лишь когда в смит-вессонах кончились патроны, Иван Иванович сполз с баррикады и упал головой в лужу крови, натекшую из его великаньего тела. Чекисты оравой бросились к нему.

Когда красные перелезли баррикаду и склонились над лейб-гренадером, он прохрипел:

— Будем помнить всех на закате и рассвете.

Капитан рванул чеку гранаты, скрытую в огромной ладони, взрывая себя и врагов.

В их полку пели:

После громобойного провала явки МИ6 на Сухаревке Орловский съехал из номера «имени Дзержинского» в «Национале» на тот случаи, если Тигран сумел выяснить или подслушать, что встречающийся в его магазине с Моревым подтянутый военный имеет какое-то отношение к ВЧК. Пришлось в связи с этим деникинскому агентурщику воздержаться и от посещений Лубянки.

Теперь в Москве как в игре против Петерса, Манасевича-Мануйлова, так и в сыске попрыгунчиков осталась надежда только на Бориса Ревского. Орловский отсиживался в наспех снятой комнате на Самотеке и занимался лишь тем, что, дождавшись агента, выслушав его очередное донесение о текущих делах, анализировал их положение и давал указания.

Розыск попрыгунчиков пошел стремительно, потому что Коса от всего своего «малинного» сердца приняла в «долушку» двоих очевидных негодяев и разбойников из Питера, рекомендованных ее полюбовником Сержем. Поместила их в одну из лучших комнат, правда, невдалеке от гостиной с хитрыми дырками по стенам. Однако это хозяйке и ее патронам сразу не понадобилось, оттого что Куренка и Ва-тошного вытребовали на аудиенцию прямо к Кошель-кову на какую-то предельно засекреченную его «хазу».

Фартовые рассказывали об этом визите Ревско-му в его комнате сразу после того, как побывали у бандитского короля Москвы. (Кошельков же в следующем месяце, 19 января прославится тем, что с подручными на Сокольническом шоссе около Краснохолмского моста вышвырнет из остановленной машины, как простых «стрюков», Ленина с его сестрой Марией Ильиничной и шофером. Отнимет у них наличность, документы, оружие и уедет на их «моторе»).

— Ну, это истинный звездохват, ладило б его на осину! — восхищенно говорил Филька, разливая водку по стаканам. — Ты, Скубент, гляди, и не вздумай чего против Яши. Это неуловимый жулик, он любого дошленка как свои пять видит наскрозь.

И что же, не клюнул Кошельков на ваши предложения насчет железнодорожных касс? — настороженно спросил Борис.

Куренок задергал горохом глаз, Филькины восторги пояснил несколько раздраженно:

Да и мы ведь не барандаи какие. Как не клюнул? В лучшем виде принял это к сведению. Потом мы с Яшей даже прикинули, сколь надо братцев на первые пробные налеты.

Ревский напомнил:

— Главное, чтобы Кошельков как-то связал это с попрыгунчиками, включил бы, что ли, их в вашу первую команду.

Куренок сплюнул, возмущенно покрутил изрезанной шрамами мордой.

— До чего ж ты ловок, Студент! Вот усё подай тебе с пылу и с жару. Будь пока рад, что сам Кошелек принял нас, бродяг.

У Ревского не было времени долго размазывать эту операцию, его беспокоил в Бутырке Манасевич-Мануйлов, которым стоило заняться безотлагательно.

— Ша, Куренок! — рявкнул он и пристукнул пустым стаканом о стол. — Тут руковожу я, вы на моих гастролях. В следующую же встречу с Кошельковым или его человеком потребуете, чтобы действовать вместе с попрыгунчиками. Объясните, что больше доверяете питерским, своим землякам, что те уже прославились ни с чем не сравнимыми по удали налетами…

— Да с каких дел мы такое станем хлебенить аж Кошельку, зачупаха ты? — бормотнул опьяневший Филя.

Умелый Ревский без разворота в плече молниеносно ударил Ватошного в подбородок! У того бешет но мотнулась назад голова, ударившись затылком об угол комода рядом. Филька осел на стуле без памяти.

Куренок, оставивший револьвер в кармане пиджака, брошенного им при входе на тот же комод сверху, рванулся туда. Однако все учитывающий и подмечающий Борис опередил его ударом ребра ладони по кадыку на тонкой шее вора.

Бандит захлебнулся воздухом, судорожно клюнул башкой и закашлялся. У Ревского в руке уже был свой револьвер, дуло которого он, разбивая в кровь губы, впечатал Куренку в рот с криком:

— Застрелю, гнусарь! Только пошевелись.

Он воткнул ствол вору еще дальше в рот, вонзая в горло, отчего у того заплясали и полезли из орбит глаза.

— Слушай сюда, — быстро заговорил Ревский. На следующей же встрече поставишь кошельковс-ким необходимое условие налета — привлечь уцелевших в перестрелке на Ваганькове попрыгунчиков. Объяснишь так. Попрыгунчики ужасали в Питере свои жертвы до обмороков и смерти. Они — магнетические специалисты, чтобы из любого нормального сделать дурака. «Колдуны они!» — будешь божиться и орать, привлекая для этого и Фильку, который пусть рвет на себе рубаху изо всех сил. Заявишь, что без такого психического прикрытия на дело не пойдешь. Всё! Делай, как сказал. Не выйдет это у вас с Ватошным, возвращаться не придется вам в Питер. Я за убийство Мохнатого того же Кошель-кова на вас натравлю через агентуру МЧК.

Он протянул руку к пиджаку Куренка, забрал из него оружие, потом вытащил револьверный ствол у вора изо рта. Тот согнулся и начал харкать кровью, выплевывая и осколки зубов.

Ревский нагнулся к приходящему в себя Фильке, двинул его рукояткой револьвера по темени, тот снова обмяк. Борис извлек у Ватошного из кармана револьвер. Убрал под одеяло на кровати оружие воров. Заключил приказаниями Куренку:

— Итак, наплетешь кошельковским, как я сказал. А надобно все это лишь для одного единственного: чтобы хоть кто-то из попрыгунчиков с вами встретился. Я с той встречи возьму уж сам их след. Мне лишь она нужна, после встречи — свободны с Филей, живите, как хотите, я вас не ищу и никогда не трогаю. Встречу с попрыгунчиками обязательно назначишь у Глашки! Причем, точно укажешь тут место хорошее, привычное на лататуи для этой «малины» — зальчик со столиками, где много картин. Докажешь, что ходили вы покуда на их территорию, а теперь хотите встретиться здесь с попрыгунчиками и с теми, кто от Кошелькова захочет присутствовать на этом совещании. Понял, Куренок?

Фартовый, вытирая рот полой очередной атласной косоворотки, поднял на него и так обычно красные, апоплексические глазки, а сейчас — вылупленные, как у тухлого окуня, изошедшие изнутри кровью, и кивнул.

— Идите отсюда, — показал на дверь Ревский.

Куренок сгреб с комода пиджак, растолкал застонавшего Фильку. Пахан приподнял верного «шестерку» из-за стола, Ватошный сумел встать на ноги. Они в обнимку выволоклись из комнаты.

После этого свидания с Ревским петроградские воры довольно скоро убедили Кошелькова включить в налетчики и попрыгунчиков. Как и настаивал Ревский, с теми дальнейшие переговоры должны были состояться в «малинной» гостиной Глашки.

Орловский отсиживался неподалеку от Сухаревского места, где происходили эти события, в комнатке неприметного дома, во дворе которого был отдельный ход на Самотечную площадь, издавна знаменитую трущобами, тянущимися от нее по Цветному бульвару к Грачевке и Трубной площади (по-местному — Трубе). Там теснились дешевые публичные дома, а в самых глухих дворах — грязные притоны, в которых заправляли беглые из острогов и с каторги «коты» с совершенно жалкими шлюхами. Точнее следовало бы их называть «марухами» — подружками воров или «хипесницами», под видом проституток грабящими пьяных. Зарабатывали они тем, что ночами завлекали на Цветном упившихся москвичей и вели в притон предаться постельным удовольствиям, но по дороге тех совсем для другого раздевали «коты». Раньше сюда по собственному почину никогда не заглядывали полицейские, а уж теперь милиционеры и подавно.

В эту ночь Орловский, сунув кольт в карман шинели, как обычно вышел на морозный Цветной бульвар, чтобы поужинать в трактире «Крым» на Трубе. Появлялся наружу он только в темноте и ел-то прилично лишь единожды в сутки, поочередно меняя окрестные заведения, чтобы не успели приглядеться к нему посиживающие в некоторых из них агенты утро и ЧеКи.

Резидент, не выпуская в кармане из ладони ручки револьвера, размашисто зашагал напротив Малого Косова переулка — там при заведениях с «котами» действовали «мельницы». В эти картежные пристанища заманивали уже своих: громил, забирох, шнифферов, любых «деловых», — чтобы обыграть их на появившиеся после удачного разбоя, грабежа деньги. Именно здесь Орловский услышал на утоптанном, поскрипывающем снегу сзади осторожные шаги человека, который не торопился его обогнать, держал строгую дистанцию как филер.

Орловский резко остановился, обернулся и ринулся на преследователя. Вблизи он мгновенно узнал его — однополчанин Морева, Сухаревский Алешка-поручик!

Тот в полном смущении поклонился и проговорил голосом совершенно трезвого человека:

— Простите, господин офицер, не знаю вашего чина. Однако хорошо помню нашу встречу в обществе Ивана Ивановича в трактире Бакастова.

— Поручик артиллерии, — представился Орловский, помня, что говорил ему Морев под чекистскими пулями.

— Очень рад, господин поручик. Я в таком же гвардейском чине… Правда, в последнее время столь позорно подчинился обстоятельствам, — он замялся.

Из-под распахнутого казакина виднелся его уже отчищенный, подшитый свежим подворотничком китель с целыми пуговицами. Лицо лейб-гренадера было измято, как у человека, вышедшего из длинного запоя, но глаза оставались ясными.

Поручик сбивчиво продолжил:

— Мне известно, что у Тиграна была ночная чекистская облава, и с тех пор я не имею от останавливающегося у него господина капитана Морева никаких сведений. Тиграна на Сушке не любят, и я ему давно не доверяю. Поэтому, простите Христа ради, решил разыскать вас. Я помнил, что вас заинтересовал притон Глаши Косы, и отправился туда. Из новых постояльцев мне было нетрудно выбрать господина по кличке Серж Студент как вашего человека.

— Почему же?

Алексей улыбнулся:

— Как по вам мне сразу стало очевидно, что вы офицер, так и по этому Сержу понятно, что вряд ли он фартовый, а, скорее, является агентом разведки. Пришлось сесть к нему на хвост, Серж и привел к вашему здешнему жилищу.

Метель закрутила и взвыла в подворотнях, черное беззвездное небо проглянуло меж несущихся туч. Из ближайшего трактира послышалось на томительный мотив, который скоро украдут красные для своей песни «Там вдали, за рекой зажигались огни…»:

— Что вам угодно господин поручик? — спросил Орловский.

— Не поможете ли найти капитана Морева? Я бросил вино, дурную компанию и готов встать в строй.

— Иван Иванович убит в ночь чекистской облавы. Его предал Тигран.

Лейб-гренадер сжал зубы, сдернул каракулевую ушанку с головы и медленно перекрестился. Потом проговорил с усилием, стараясь подавить волнение:

— Будем помнить всех на закате и рассвете.

— А вы откуда знаете это выражение?

Алексей натянул шапку, провел ладонью по лицу:

— Так иногда говорил его высокоблагородие, когда поднимал чарку за грязным трактирным столом со мной, мерзавцем… Я хотел бы занять место капитана Морева в Белом Деле. Помогите, очень прошу вас, поручик!

— Хорошо. Иван Иванович помогал союзникам. Ежели сумеете пробраться в Гельсингфорс, обратитесь в английское посольство, в паспортное бюро и спросите господ Хилла или Бойса. Скажите им, что вас направил… — Орловский задумался, как лучше дать англичанам понять о себе, чтобы малознакомый Алексей был не очень осведомлен о его персоне, — юрист Бронислав Иванович. Правда, господин Морев собирался отправиться к Деникину, с заданием англичан он был тут в последний раз. Как обидно, когда лучшие наши офицеры гибнут из-за предательства!

Заметало снегом вокруг, вихри скрывали шикарные особняки, трущобы, весь этот краснознаменный город. Казалось, будто стоят двое русских, как век назад, случайно столкнувшись на Цветном бульваре, и православно горюют о герое, павшим на обычной для Империи войне. Но это сражение было последним в ее истории, потому что убивали и предавали друг друга люди самого Царства.

неслось из трактира.

Поручик Лейб-Гвардии Гренадерского полка поклонился, прощаясь, и проговорил:

— Тигран больше никого не предаст.

Алексей шел в снежной пыли, не сгибаясь от ударов ветра, даже подставляя вьюге раскрытую грудь. Ближе к Сухаревке он застегнулся на все крючки казакина вплоть до его стоячего воротника и переложил револьвер во внешний карман, чтобы по старой привычке ощутить себя как в плотно пригнанной форме.

Поручик подобрался к магазину Тиграна с того пустыря, через который ушел от облавы Орловский. Прекрасно знающий все заведения и закутки Сушки, Алексей быстро осмотрел и прослушал скрипящие, стонущие в метели входы-выходы магазина и его окна. Тигран сидел за конторкой в полуосвещенном зале над амбарными книгами.

Гренадер было собрался застать армянина врасплох, но остановился, решив еще понаблюдать по народившемуся у него среди фартовых суеверному обыкновению не лезть, ежели что-то не «личило», то есть безотчетно настораживало. В этот момент из-за двери в задние комнаты вышел, зевая, человек в кожаной тужурке и, подойдя к керосиновой лампе, около которой сидел Тигран, прикурил папиросу.

Чекисты продолжали держать здесь засаду! Отпрянул поручик от окна, следовало отправляться в гнездышко у Бакастова за подмогой.

В трактире Бакастова было пустынно в этот час — самое рабочее время для его постоянных фартовых посетителей. Лишь по углам торчала незначительная уголовная публика да на бильярде в одиночку гонял со скучным видом шары Мишаня-скокарь. Гренадерский поручик подошел к нему, расстегивая казакин, снимая шапку.

— Алеша! — радостно воскликнул курносый, светлоглазый Мишанька, — составь партию. Давно уж жду кого-то из серьезных ребятишек.

— Ты чего как пехтеря прохлаждаешься тут? Иль уже амба всем богатым квартирам на Москве? — поинтересовался поручик.

Как это амба? — изображая строгость, глянул на него скокарь, как по-иному называют «домушника». — У меня от такого предположения может заболеть пузо… Просто выходной у меня сегодня. Положен отдых для возврата здоровьичка пролетарию фомки и отмычки? Аль не пользуюсь я всеми правами трудового народа?

Алексей усмехнулся, закурил папиросу, осведомился:

А продолжишь для укрепления здоровья шары гонять, если б услыхал, что на Сушке, в двух шагах от Бакастова дожидаются «углы» с рыжевьем и побрякушками? — сказал он о чемоданах с золотыми изделиями и ювелирными драгоценностями.

Мишаня обиженно вздернул и так «взлетающий» нос:

— Я сказал, что нахожусь в отдохновении, а не на том свете. Чего же те «углы» дожидаются аж на самой Сушке?

— Чекисты их якобы наживкой держат у Тиграна в магазине.

Бросил кий на биллиард скокарь, придвинулся к гренадеру поближе.

— Так, так, так… Это с тех дел, что чрезвычайка на днях там делала облаву?

— Ага, и теперь под видом засады чекисты-ухари держат в магазине охрану груза, который должен утром уйти. Это я все знаю от верного человека из офицеров, какой затесался на Лубянку. Золотишко же и побрякушки награблены чекистами в обысках, они желают через Тиграна перекинуть их за границу контра-бан дно. Чекисты давно его для таких дел приладили, потому как он антиквариат постоянно гоняет туда, а валюту и ходовой у нас товар — обратно. Заодно прихватывают на облавах кто попадется.

— Сколь же охраны сейчас у Тиграна? — быстро соображал Мишаня.

— Я заметил лишь одного в кожанке. Думаю, что с ним от силы еще парочка. Тиграна не считаю.

— Так, так, так… Надо бы нам еще одного «делового», — Мишанька пошарил глазами по трактиру. — А с другой стороны, это ж давать ему цельную долю? Как считаешь?

— Да в тех «углах» и на пятерых, Миша, хватит под завязку. Втроем такой налет, конечно, обланшировать надежнее.

— Эх-ха, — не терпелось уже азартному скокарю, — давай заложимся на судьбу, на фарт! Ждем полчаса — вдруг кто-то подходящий сюда залетит. А нет — хондорим вдвоих на эту маламзю. Идет?

— Идет.

…Через полчаса Мишаня-скокарь сплюнул на пол изжеванный папиросный окурок и весело проговорил:

— Никого нам, Алешка, Господь не направил. Выходит, мой небесный покровитель Архангел Михаил, архистратиг сил небесных советует нам одним на это дело. Айда!

Они вышли в несмолкающую вьюгу. Около магазина Тиграна сперва понаблюдали через стекло за ним, по-прежнему одиноко сидящим над расчетами за прилавком.

Потом профессор таких налетов Мишаня повел Алексея в обход магазина, и позади него приказал помочь выставить оконце из упирающегося сюда коридорчика.

Когда они это проделали, скокарь долго вслушивался в приоткрывшиеся перед ними закрома магазина, потом шепотом распорядился:

— Подсади, я залезу. А ты поднимай шум в зале. Как легаши туда кинутся, я их класть буду в спину.

Лейб-гренадер вернулся к магазинному входу и, встав у прозрачной витрины, чтобы Тигран узнал, постучал в нее. Армянин знал Алешку-поручика лишь как молодца бандитской своры, кучкующейся у Бакас-това, не подозревая о его связях с Моревым.

Тигран, взяв лампу в руку, подошел к двери, пригляделся к позднему гостю и открыл дверь с недоуменным вопросом:

— Ты чего, Алеша?

Поручик, глубоко держа руку за пазухой, оттопыривая борт казакина локтем, будто там увесистый сверток, отвечал приглушенным голосом:

— Есть тепленький товар по твоей части прямо со «скока». Глянешь?

— Обязательно, дорогой, — оживленно проговорил Тигран, любящий покупать в таких случаях ценности за гроши. — Заходи.

Лейб-гренадер ступил за порог, хозяин закрыл за ним дверь и, светя лампой, проводил визитера к прилавку.

— Что у тебя там, дорогой? Не томи, — нетерпеливо произнес армянин и поставил лампу.

Поручик вытащил руку с револьвером и упер его тому в лоб под нафиксатуаренным пробором посреди головы.

Что такое? — промямлил Тигран с жалко искривившимся лицом.

Поклон тебе от Ивана Ивановича Морева, — сказал Алексей и выстрелил.

Он едва успел смахнуть остатки головы Тиграна, заляпавшие ему грудь, с казакина как в зал уже вылетал чекист с поднятым револьвером. Бац! бац! — поручик уложил его наповал.

Гулко ударили выстрелы в задней части магазина.

В зал вскоре аккуратно высунул башку Мишаня-скокарь, окинул взглядом здешнее поле боя, подсморкнул носом-картошкой и резюмировал:

— Тю-ю, чекистов-то была всего парочка. И пришлось мараться таким ухорезам, как мы?

Он схватил лампу на прилавке, с рожей, не меньше возбужденной, чем минуты назад у Тиграна при известии о «тепленьком», и ринулся в заднее помещение.

Снова появился Мишаня в зале так же с Тиграновым выражением лица, но уже, когда у того револьверная мушка оказалась впечатанной в лоб, и осведомился примерно таким же образом:

— Не понял, где же «углы»?

Лейб-гвардии поручик, открывая дверь в бушующую метель, на прощание нравоучительно заметил:

— Люби удачу, люби и неудачу, фартовый. Проще-вай, Мишаня, теперь уж наши дорожки, наверное, не сойдутся никогда.

Ревский готовился взять след попрыгунчиков на предстоящей встрече с ними Куренка и Фили Ватошного. Чтобы предприимчивым удальцам-налетчикам не повезло скрыться и на этот раз, Борис Михайлович дотошно согласовывал на Лубянке с Самойленко, как расставить чекистов вокруг притона Косы.

В конце их разговора кто-то позвонил Самойленко и тот, выслушав абонента и положив трубку, сказал Ревскому:

— Тебе треба зайти к Якову Христофоровичу.

К Петерсу Ревский отправился еще более встревоженным, чем встретившийся с заместителем Дзержинского некоторое время назад здесь в коридоре Орловский. Резидент с Борисом всесторонне обсуждал свои разговоры с «маузерным поэтом», прославившимся еще среди грабителей и головорезов Лондона. Они пришли к мнению, что Петерс неспроста ведет эти беседы на приватные темы вплоть до поведения Муры Бенкендорф. Что же понадобилось человеку № 2 в ВЧК от заезжего агента ПетроЧеКи, «случайно» попавшего в розыск попрыгунчиков?

Встретил Петерс Ревского в кабинете, по своему обыкновению с незнакомыми, приветливо:

— Превосходно работаете, товарищ Ревский! Вы столь ловко вписались в обстановку на Сухаревке, влюбили в себя хозяйку «малины» и вышли на прыгунов, что пиши хоть роман.

Борис, сидя в кресле перед его столом, польщен-но улыбнулся, оправил пиджак из букле в серую елочку и закинул одну ногу на другую в отлично выглаженных твидовых брюках цвета морской волны. Понимая, что москвичи давно уж навели в ПЧК справки о его персоне, а кое-кто из них, возможно, помнил о подвигах господина Ревского еще по императорским газетам, он небрежно кинул:

— Что же, опыт работы агентом немалый.

— Вот именно, Борис Михайлович. Уголовный мир, наверное, ненамного изменился в новых условиях?

— Верно, — оживленно подтвердил тот, как в разговоре специалиста со специалистом, — публика-то вся старорежимного, каторжного закала. Пришлось мне всего-навсего тряхнуть стариной.

Петерс, со скуластым лицом глядя с неподдельной любезностью, заметил:

— Знаю, знаю, что работа с уголовными не ваша стезя, а лишь случаи необходимости. В Петрограде, наверное, в основном приходиться заниматься непосредственно контрой?

— Конечно, Яков Христофорович, — широко улыбался блондин Борис, с предельно открытым голубоглазым лицом, хотя откуда-то берущиеся в таких случаях «внутренние» кошки скребли лапками у самого горлышка, при царском режиме одни противники были, теперь другие, но мне-то для сыска какая разница? Кого приказано ловить, того и поймаю, раз власти слово дал.

Умные и жестокие глаза Петерса сузились.

_-  Слышал я, что вы сильно помогли в раскрытии шайки преступников в наших рядах. Вот где, очевидно, Борис Михайлович, вам пригодился весь ваш обширный опыт?

Кошки изнутри вцепились Ревскому в глотку!

«Откуда он это знает? — лихорадочно простучало у него в голове. — Ведь выявил этих подручных начальника комиссаров и разведчиков ПетроЧеКи Целлера Бронислав Иванович Орлинский как комиссар Наркомюста! Мое участие «подставным» в известной лишь мне с ним той операции в «Астории» было выведено совершенно случайным. Орлинский постарался его скрыть в документации…»

Когда весной Орловскому пришлось затеять контрразведывательную акцию против Целлера, резидент узнал через Ревского о том, что такая же правая рука Целлера, как Петерс у Дзержинского, комиссар Густавсон, награбил на обысках золото. Белые разведчики решили уличить Густавсона на его продаже, чтобы скомпрометировать и иметь возможность шантажа также густавсонского командира Целлера. Для этого Борис «секретно донес» Густавсону, что по-прежнему связан со своими бывшими начальниками министром Хвостовым и директором Департамента полиции Белецким, желающим купить золото.

В момент передачи Густавсоном «рыжиков»-червонцев Ревскому в гостинице «Астория» в обмен на кучу денег якобы от Хвостова-Белецкого, туда, будто по наводке филеров утро, ворвался Орловский с сотрудниками розыска и запротоколировал происшествие. Потом это пригодилось Орловскому, чтобы отвести разоблачение Целлером перебросок Оргой офицеров через границу встречным раскрытием шайки его подчиненных — Густавсона с четырьмя другими чекистами, злоупотреблявшими хищениями на службе.

Истинную роль Ревского в этой многоходовой партии знал только Орловский, сделавший в «Астории» перед Густавсоном вид, что впервые увидел Бориса. И потом, когда густавсонская группа, от которой немедленно отрекся Целлер, на допросах клялась и каялась, никого, вроде, не осенило, что Орловский сумел уличить Густавсона не случайно при помощи филеров, а в результате совместно запланированной с Ревским провокации.

— У вас можно курить? — вежливо спросил Борис, чтобы выиграть время и подумать над ответами.

О, как не спеша доставал он свой серебряный портсигар, выбирал там хорошо набитую папиросу, пробуя ее постукиванием мундштука о тыльную часть кисти, потом искал в карманах спички, чтобы прикурить.

Петерс, с ухмылкой пододвинувший ему пепельницу, терпеливо ждал конца манипуляций. А когда Ревский, закурив, поднял на него сиявшие невинностью васильки глаз, Петерс дернул обычно сомкнутым ртом, немного обнажив нехорошие зубы, и отрывисто кинул:

— Я знаю, что вас привлек в операцию по комиссару Густавсону товарищ Орлинский.

Это была беззастенчивая, прямая провокация!

Бывший матерый агент его высокопревосходительства министра внутренних дел отрицательно закачал головой с удивленным лицом:

— Что вы, Яков Христофорович! Как чекист чекисту от всего сердца и служебного долга скажу, что я действительно был в этой истории, но вовлек меня туда именно Густавсон. Он, зная, что я когда-то работал на Хвостова с Белецким, стал просить меня продать им его золото, — смело валил он на расстрелянного комиссаришку, да и упоминаемые господа Хвостов с Белецким, никогда не ведавшие об этой операции, уже были на том свете.

— Правда? — тоже якобы с простодушным чистосердечием спросил Петерс и, вроде, непроизвольно переложил свой второй маузер на столе в другое место. — Но сколько совпадений, вы посудите сами. В деле с Густавсоном вы с Орлинским вместе и в розыске попрыгунчиков опять сошлись каким-то невероятным образом. Совпали даже в другом городе, в самой ВЧК на Лубянке, куда вас, например, никто не вызывал.

С этим прожженным убийцей и психологом надо было играть на высшем градусе системы господина Станиславского, и Ревский, воткнув взгляд в Петерса, едва ль не с придыханием осведомился:

— Вы, быть может, в Бога веруете?

— Что? Да я старый марксист.

— А я, Яков Христофорович, человек беспартийный и остался в таком же мистическом восприятии мира, как и мой папа, бывший полицейским исправни-ком. И вот что вам также от всей души скажу: случайностей не бывает, случайность — язык Бога, — слово в СЛОВО ОН повторил одну ИЗ любимых фраз правоглав-ного резидента деникинской разведки Орловского.

— Так что же?

— Да то, товарищ Петерс, что совпадения, как и случайности, все время происходят безотносительно к участвующим в них людям и совершенно без их на то воли.

Засмеялся Петерс:

— То есть это только Бог вас с Орлинским то и дело сводит, да?

Борис осветился шикарнейшей, безмятежнейшей из коллекции своих улыбок:

— Почему нет? Какие пустяки. Меня судьба вот свела даже с вами, ближайшим соратником Феликса Эдмундовича. Мог ли такое представить себе я, рядовой агент питерской чрезвычайки!

Петерс уже глядел ледяными глазами:

— Ладно. Но об этом разговоре вы никому не должны рассказывать, особенно — Орлинскому.

— Так точно, товарищ Петерс.

— Можете идти, — командирски закончил Яков Христофорович.

Перед встречей петроградских попрыгунчиков и их братцев с Лиговки Ревский расположился у Косички, как иногда он теперь называл Глашу, за издырявленной стенкой зальчика с картинами и граммофоном, где те собирались обсуждать налеты на кассы «железки». Устроился Борис тут уже с согласия полюбовницы, не чинящейся с чужими секретами, раз доверила Сержу Студенту всю себя.

Был вечер, еще не разгорающийся гулеваньем, в зале — никого. Через отверстия в картинах Борису было хорошо видно и слышно усевшихся невдалеке за столом Куренка с Филькой, ожидающих земляков, которых они и сами не видели ни в Питере, ни в Москве. Наконец, Глашка ввела в гостиную легендарных гостей и, указав им на грозного моргуна и лысого громилу, удалилась.

Парочка прибывших мистических уркаганов была колоритной, как и состав их преступлений. Один — высоченный, с узкими и квадратными плечиками на теле-бруске, другой — приземистый, широкомордый — держал в руке что-то длинное, обмотанное мешковиной, по очертаниям похожее на винтовку или грабли.

Длинный, приблизившись к землякам, оголтело вращая какими-то окаянными, плошкообразными глазищами чернющего цвета, похожими на плавающие в мутно-белесом самогоне маслины, представился:

— А кличут меня Гроб, — что уместнейше подходило к очертаниям его фигуры и «смертельному» выражению глаз.

Второй поскреб сивую бороду, повел перебитым носом, будто принюхиваясь, и рявкнул:

— Я — Заступ.

Видавшие виды урки присмирели и понимающе переглянулись: выходит, в мешковине Заступ таскал кладбищенскую лопату, которой, как выяснилось в бою на Ваганькове, мог рубить и разить словно саблей и копьем.

— Куренок, Филя Ватошный, — пулеметно моргая, проговорил Куренок в ответ, показав на себя и товарища.

Филька добавил:

— Сидайте, выпьем да закусим, чем Бог послал.

Попрыгунчики уселись, и Гроб, очевидно, главарь, остановил протянутую в их направлении руку Ва-тошного с графином самогона.

— Не пьем.

— Как это? — удивился Филя, первый раз в жизни видящий непьющих «аховых». — Это ж знаменитая Глашкина «бритвочка».

— Сами и брейтесь, — мрачно произнес Заступ.

Он примостил свое орудие между ног, и, взяв кусок сала, начал его жевать, устрашающе двигая булыжной челюстью.

— Ага, — безостановочным бегом красных гляделок озирая их, произнес Куренок, — тада мы выпьем.

Они с Филькой опрокинули по изрядной рюмахе огненного изделия, но от непривычной неловкости даже не стали закусывать, а сразу взялись за папиросы. Но когда их пачку «шестерка» Ватошный по следующему гостеприимству протянул Гробу, тот нравоучительно задрал палец, похожий на каленый гвоздь, и молвил:

— Курить — бесам кадить!

Психопат Куренок не выдержал. Он запалил папиросу, затянулся ее дымом до треска скверного табака и сплюнул Гробу под ноги со словами:

— Вы кого решили учить жистянке? Вы кто такие на Питере и Москве, остолбени? Вас где еще на Расее знают?

— А при чем тут наша известность? — тоном пониже спросил Гроб, нацеливаясь антрацитовыми плошками с землистой, «черепной» морды.

— При том, орясина, что нам с Кошельком — потомственным фартовым — с такими захухряями вязаться не в цвет. Ты на питерской большой дорожке со своими замогильными промышлял без году неделю, а здесь на Ваганькове уже костями лег. И хочешь нас с Яшей учить пить-курить? — разошелся Куренок, потому что церемониться ему уже было нечего — выполнил задание для «хвоста» Ревского.

— А при чем тут Кошельков? — долбил Гроб.

— При том, что он заправляет с Сабаном на Москве, а меня на Питере знает вся Лиговка. Кто и где знает тебя?

Стукнул о пол своей «саблей» Заступ:

— Хорош без толку зевло открывать! Чего взялись за правилку? Для того ли, уважаемые братцы, мы собрались? Мы ж все свои, с Петрограду.

— Вот именно, — примирительно сказал и Куренок, — будем же только о деле.

— Давайте, — проговорил Гроб и соизволил взять соленый огурец, надкусить его редкими кривыми зубами под бледными деснами. — Мы вам зачем в этих налетах?

— Известное дело, — отвечал Куренок, возводя на него глазки, переставшие ежесекундно мигать, и указывая Фильке налить по второй рюмке, — вы ж мастера заворожить клиента. Ну, имею в виду насчет разной страхоты и ужаса. Тада мы станем глушить кассиров пачками. Они сомлеют беззвучно и охрана сразу не трекнется, меньше стрельбы.

Гроб погрыз огурец, поглядел по сторонам ужасными глазами, соглашаясь:

— Это можно, но только для умопомрачениев. В бой влезать уж у нас тут нету сил. Из троих раненых на Ваганькове двое концы отдали, один остался увечным. Налицо вся кладбищенская наша рота — я да Заступ.

Куренок с Ватошным выпили, все некоторое время ели. Особенно натужно работал Заступ, видимо, уважающий это занятие.

Филька поинтересовался:

— А чего ж остальные сюды не подъезжают? Девка-то у вас еще была.

Скелетное лицо Гроба снова застыло в маску и он объяснил:

— Не могут они перемещаться на длинные расстояния. Не в состоянии упрыгнуть от Мамки-Сы-рой-Земельки, что их на Питере благословила да пригрела.

От этих слов, прозвучавших крайне зловеще и уныло, у Куренка снова заплясали глаза, а набожный Ветошный перекрестился и все же снова спросил:

— За сыру земельку, значит, держитесь?

— А то как? — вступил в беседу, рыгнув, Заступ. — Как и все! Оттуда вышли, туда и уйдем. Главное — она, не небо, как внушают попы. Много ты чуял от солнца сушеного да от луны холодной? А земелька всегда оживит, ежели впитаешь от нее дух. Мамка-Сыра-Земля все время под нашими ногами, по ней ходим, на ней спим, с нее едим.

Куренок нервно курил, отводя глаза. Филька, словно поддаваясь остановившемуся на его переносице взгляду Гроба, продолжал спрашивать:

— Во-он как, ладило б вас… — осекся он перед эдакими вещателями, сказав любимую присказку. — Понимаю — такая леригия. Что же, и учителя, наставники у вас есть?

— Обязательно! — воскликнул Заступ и приподнял мешковину. — Вот мой.

Налил «бритвочки» себе Куренок, быстро выпил, сплюнул в сторону прохода и позвал подручного:

— Пора нам.

Гроб перевел жало взгляда на него и вдруг крикнул тонким голосом:

— Зачем плюешь? Ты уже второй раз плюнул. За что на земельку плюешь, плесняк куриный? Я отучу тебя греховодить!

— Что-о? — примерно так же взвизгнул Куренок. — Труп ты ходячий! Я тебе помогу улечься в мамку-земельку…

Он сунул руку в карман пиджака за револьвером. Однако Заступ мгновенным движением сдернул мешковину со своего оружия, взмахнул им и снес голову Куренку по плечи!

Она, крася пол, растрепанной тыковкой покатилась в проходе, из обрубка шеи ударила кровь. Гроб костяным пальцем ткнул в грудь остаток Куренка, и тот вместе со стулом загремел вслед за головой.

Филька остолбенело глядел, почему-то не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. В зале, кроме них, так никого и не появилось, было тихо, словно не произошло ничего особенного.

Гроб аккуратно взял с тарелки щепотку квашеной капусты, отправил ее в растянувшийся рот и объяснил Ватошному:

— Я сразу подземным-то духом учуял твоего пахана. Все одно не жилец он был, ой, уже неживым. Глаза-то его как крутились, а? Лишнее он по земельке проходил, верь мне, Филя. Сила Куренка иссякла. А ты живи.

Ватошный сумел стряхнуть с себя оцепенение, схватил графин и хлебнул из его горлышка. Отдышался и хмуро проговорил:

— Мне, значит, жить разрешаешь?

Поднял палец Гроб:

— Только об одном прошу — не плюй на Мамку-Земельку!

— А пить-курить можно? — с надрывом выкрикнул Филька.

— Это, пожалуйста. Главное, чтоб не плевать, не оскорблять земельку.

Филька поглядел на труп Куренка, столь странный без привычной верхней оконечности. Перевел глаза на попрыгунчиков, потер лапами лысину, словно приводил в порядок мозги.

Потом он спросил тихим голосом:

— Могу я идти?

— Иди и не забывай моих слов, — разрешил Гроб. Словно выпивший не один графин «бритвочки» Филя, сгорбившись, двинулся на выход покачиваясь, опираясь руками на столы. Но в дверях из зала вдруг окреп, выпрямился и рванулся в сторону, чтобы не попасть под пули попрыгунчиков.

Из этого положения Ватошный хотел стрелять и уже выхватил револьвер… Однако Заступ молниеносно, как городошную биту, метнул отточенную лопату! Страшный снаряд свистнул в воздухе и разнес острием череп Фильки.

Ревскому за стеной в непроветриваемой духоте стало плохо. Его затошнило и вырвало.

Гроб немедленно уловил эти звуки, приложил палец к губам и указал Заступу на стену, в отверстие которой снова уставился Ревский, вытирая рот носовым платком.

Заступ поднял свою лопату, и они с Гробом, крадучись, двинулись к коридору с дверкой, таинственно скрытой старой гардиной почти как в сказке о золотом ключике.

Чтобы она не стала такой же страшной, как «подземельно» сотворившееся в гостиной, Ревский набил нос кокаином и взвел курок револьвера.

Агент хорошо представлял, как попрыгунчики вошли в коридор. А где у его двери остановился каждый из них, он уловил обострившимся от подслушивания слухом, потому что Заступ поставил свой заступ там на пол.

Ревский через фанерную стену всадил в него свои первые пули. А потом бил, бил в направлении Гроба, пока не кончились патроны.

В наступившей тишине Борис услышал крики Глашки в гостиной. Открыл дверь и увидел на полу труп Заступа.

Агент бросился на улицу. Выскочив на Сретенку, Ревский попал в грохот револьверной канонады — чекистская уличная засада палила куда ни попадя.

— Кто старшой? — кричал Борис, размахивая своим мандатом.

К нему подбежал человек с пышными усами, на лохматой голове — ушанка, и стал рассказывать:

— Так что, выскочил этот жердяй наружу, а мы ему: «Стой, стрелять будем!» Он внезапно вежливенько эдак и говорит: «Не стреляйте, пожалуйста, я сдаюсь». Мы и идем на него кольцом, я — впереди…

Чекист смущенно замолк, потер нос и высморкался двумя пальцами в снег.

— Так что же? — торопил Ревский.

— То самое, — озадаченно проговорил этот, судя по всему, бывалый дядя. — Чертовщина и колдовство. Сглазил он нас и ушел!

— Что-о? — вскричал Ревский. — Ты чего плетешь? Ты какое имеешь право верить в чертей и колдунов? Партийный?

— Так точно, — сокрушенно отвечал тот. — Сам не знаю, товарищ, почему не помогло учение Маркса и Энгельса. Я как глянул в глазищи верзилы-то, словно и окостенел, руки не поднимаются, ноги не идут. И все ребята так же, спроси вон любого. Я ж видел — на кого орясина ни глядел, тот будто осекался.

Ревский ехидно осведомился:

— Как же вы все-таки осмелились стрелять?

— Это когда уж он дернул за Сухареву башню. Тут ровно все как опомнились. Ну и давай пулять, конечно, попусту.

Несмотря на то что упустили предводителя попрыгунчиков Гроба, агент ПЧК Б. М. Ревский за проведенную операцию был отмечен личной благодарностью председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского. В связи с этим МЧК пошла навстречу стремлению товарища Ревского изучить условия содержания заключенных при советской власти и разрешила ему пройти чекистскую стажировку в Бутырской тюрьме. Таким образом, неожиданные проявления арестантской воли господина Манасевича-Мануйлова отныне опекались надежным образом и со стороны белой разведки.

Резидент Орловский отбывал в Петроград, так и не зайдя на Лубянку. Ему нельзя было больше испытывать судьбу в общении с Петерсом, о последнем конфиденциальном разговоре с которым Ревский детально доложил деникинскому агентурщику.

Вернувшийся в ставший уже едва ли не родным Комиссариат юстиции, в кабинет на Фонтанке, 16, Орловский узнал странную новость. В его отсутствие в штат Центральной уголовно-следственной комиссии, председателем которой резидент являлся, без всякого согласования с ним включили двух человек.

Не подозревая, что это за люди, Орловский, было собрался идти ругаться о бесцеремонности с его начальником Крестинским. А потом подумал: «Возможно, без меня потому и обделали, что один из новичков или оба — подставные из ЧеКи. Сначала надобно к ним присмотреться».

Первым он вызвал для знакомства Скорбина. Когда этот худой, низкорослый мужичок появился на пороге, Орловский, поглядев, как тот комкает старую шапку в растрескавшихся от тяжелой работы руках, прикинул, что он вряд ли агент. Новенький, осторожно ступая ногами в чеботах, подошел и с восхищением уставился на письменный стол елизаветинского рококо с вычурными линиями и с капризно изогнутыми завитками. Его Орловский взял сюда из кабинета на Екатерининской улице вместе с креслом павловского стиля, на котором бронзовая восьмиконечная звезда была вделана в спинку.

— Понимаете в краснодеревской работе? — спросил Орловский.

— Имел-с я к ней отношение поверхностное, лишь гробовое, товарищ комиссар, — Скорбин улыбнулся с печалью, которая окрашивала этого человека, начиная с фамилии, удлиненной физии с уныло загнутым вниз кончиком носа и кончая похоронного цвета обмотками на тяжеленной обуви. — Знаете-с, как говорят о бывших моих занятиях? Семерых сегодня хоронил, двоих поить к колодцу водил, трех младенцев в рай отправил и склеп старой бабушке поправил.

— Превосходно! — воскликнул Орловский, вспомнив рассказ Ревского о Гробе и Заступе. — Вы как раз нужны в сыск налетчиков-попрыгунчиков, над которым мы бились здесь и в Москве. Вас кто направил ко мне?

— А из утро вашего — такой представительный, старого закалу-с. Я на Большеохтинском кладбище-то состоял могильщиком. Да в последнее время с дела сошел-с по нездоровью, сыростью от земли ишиас нажил и надорвал сердчишко. Болтался там, а товарищ этот, пальто у него еще с бобром, заприметил меня и рекомендовал под ваше начало.

— Ага, сам Кирпичников! — с удовольствием узнал и назвал Орловский руководителя Центрального бюро уголовного розыска при его комиссии, бывшего начальника сыскной полиции.

Тот был вне подозрений, которые беспокоили Орловского. То есть подложить по службе свинью своему шефу, которым для него являлся Орловский, Кирпичников был способен, но для ВЧК вряд ли стал бы стараться. Скорее всего, опытный сыщик присмотрел безработного Скорбина на Большеохтинском кладбище, около которого начала действовать банда Гроба, для будущей агентурной или консультативной работы именно по этой шайке.

— Слыхали о попрыгунчиках, начавших свои преступления около вашего кладбища? — уточнил он.

— Как не слыхать-с, однако боле ничего не знаю.

— Вот и постарайтесь узнать. На той неделе они продолжили налеты в Москве у Ваганьковского кладбища, после чего там почти всех гастролеров уничтожили. Но их главарь жив и, возможно, снова возобновит свои действия у нас с остатками банды. Я изложу потом вам последние сведения подробнее, а сейчас к вам такие вопросы. Готовы ли, товарищ Скорбин, под видом ищущего работенку у воров на подхвате, пособирать сведения в уголовных и, так сказать, околокладбищенских кругах? Как это вы «надорвали сердчишко»?

Скорбин потер ручищи, задумчиво поглядел в окно на заснеженную Фонтанку и уныло заговорил:

— Вполне могу попробовать. А с сердцем-то больше нервное. Верите али нет, товарищ комиссар, а и могильщики настрахаются в иной раз… В аккурат с месяца три назад я с артелью одного человека схоронил, так и по сей час в себя не приду. Морда-с у него такая, что и в гробу, в предцарствии лежащая кирпича просила. Носик только посинел… Правое слово даю — спросите, коли не верите, наших. Из прасолов он, из спецьялистов по мясному делу. По-мер-с человек, в иной мир отошел, а на роже такая краснота, что живому дай Бог.

— Неужели есть такие в наши голодные времена?

— А что же, — печально обвел его Скорбин запавшими глазами. — У него здоровье еще то: кровь скотинную пил. Нам прямо казалось, что вот встанет и тиснет по уху. Сказывали, силен был — тушу коровью али бычью, изволите представить, без какой иной помочи один вешал на крюк. А помер уж с водочного опою, лишнего испил и помер… Сродственники толковали, что из гроба вставал и ходил ногами по ихней квартире. Оборотень!

— Попрыгунчики, видимо, имеют отношение к публике того сорта, — надевая очки, проговорил Орловский, переставший шутить на эту тему после того, что рассказал ему Ревский.

— Да-с, такие бывают. Им и земля нипочем… Когда крышку, на гроб тому обломаю прибивали, так старшой наш Герасим Сидорович сам видал, как он рожу сморщил, будто чихать желание имел.

Орловский все же улыбнулся. Могильщик грустно и поучительно произнес:

— Вы на мои слова, товарищ, не смейтесь. У нас практическое дело за много лет, всяко видывал. Упокойный в вежливом положении тоже всякое имеет поведение. Возьмет и чихнет, а живой человек умом сре-шится… Выходит: помереть не помрет, только время проведет по нечистого духа вразумлению…

Его высокородие понял, что не найти ему лучшего агента для поиска в Петрограде Гроба и оставшихся попрыгунчиков.

Вечером этого дня дома на Сергиевской Орловский услышал легкий, эдакий вкрадчивый стук в д верь, а когда ее открыл, увидел на пороге графиню Муру Бенкендорф.

Она вошла словно в свою прихожую, весело глядя на него искристо-пятнистыми глазами. Была в манто, лайковых перчатках, белом пуховом шарфе и в таком же берете, модно надвинутом низко на лоб и на одно ухо. Сбрасывая шубу на руки Орловского, воскликнула с неувядаемым английским акцентом:

— Ах, у тебя есть водка, чтобы согреться от морозной улицы?

— Непременно, дорогая, — сразу попадая в ее дамскую власть, отвечал агентурщик и, вешая шубу, невольно отметил, как плотно сидит на Муриных бедрах черная шелковая юбка в складку, а на бюсте — блузон с «верхним просветом».

Он проводил ее в столовую, ушел в кладовку и вскоре вернулся обратно с графином водки и бутылкой отличного «божоле» из неиссякаемых запасов прежних хозяев этой квартиры.

Они стали пить водку, потом вино из севрских хрустальных рюмок, закусывая картофелем «в мундире».

Мура, белозубо улыбаясь, встряхивая кудрями, распущенными на лоб и плечи, повторяла:

— У тебя здесь гораздо уютнее, чем в квартире генерала Мосолова.

— Откуда ты узнала мой адрес?

— Ах, мне кто-то подсказал у вас на Фонтанке, когда я там оказалась.

— Что? — удивился Орловский. — Никто тебе в Комиссариате не мог этого сказать.

Мура будто не услышала его слов, взяла со стола декоративную фарфоровую тарелку, скользнула взглядом и назвала по-английски изготовившую ее керамическую фабрику.

— «Браун-Вестхед, Мур энд Компани». — Продолжила по-русски: — Почти: «имени Муры»… Каковы роспись, позолота, серебрение! Такие делали в конце девятнадцатого века в английском Стаффордшире.

Впервые насторожившийся в отношении графини Орловский заговорил о начале их знакомства:

— Кстати, ты все еще являешься свидетельницей по делу о налетах попрыгунчиков. В Москве часть прибывшей туда банды удалось перестрелять, но главарь по кличке Гроб ушел. Ты должна хорошо помнить Гроба из всех налетчиков по высокому росту, как и его близкого помощника, действовавшего особенным холодным оружием, — упомянул он и Заступа.

Мура прекрасно продемонстрировала свое свойство не отвечать прямо на поставленный «наотмашь» вопрос. Ее умное красивое лицо внезапно приняло сладкое, лукавое выражение, оно сделалось «кошачьим». Графиня с полуулыбкой тянула трубочкой пурпурно накрашенных губ вино и молчала.

— Дорогая, — уже следовательски насел Орловский, — ты запамятовала человека, сообщившего тебе в Комиссариате юстиции адрес председателя Центральной уголовно-следственной комиссии. Однако вряд ли ты могла забыть впечатления, полученные тобой в крайне опасных обстоятельствах. Опиши мне, пожалуйста, подробнее двух упомянутых мною налетчиков.

Ее лицо ни на йоту не изменилось, графиня не собиралась вдаваться в почему-то ненужные или опасные для нее ответы.

Резидент вспомнил из разговора о ней в этой же столовой с лейб-гренадером Моревым, что после исчезновения Муры летом, якобы для поездки к детям в Эстонию, Локкарт так же не мог добиться от нее определенного ответа. Он вспомнил, что Морев сказал, цитируя резидента английской разведки Бойса: «Мура не принадлежит ни к вышивающим, ни к приседающим бывшим барышням. Она умна, жестка, знает чувство ответственности на мужском уровне. Сознавая свои силы, опирается на собственные прелести, здоровье, энергию, очарование. Графиня умеет находить людей, ладить и жить с ними. Это исключительная женщина».

Ничего Орловскому не оставалось, как пошутить на отвлеченные темы:

— Недаром еще твоей прабабушке Пушкин посвятил стихотворение.

Ее лицо вмиг отвердело.

— И не одно!

— Разве? Я-то имел в виду «Портрет».

— Ну-у, милый. Есть еще «Наперсник». — Мура поставила рюмку и продекламировала:

Мура вскочила, провальсировала по комнате с развевающейся плиссировкой юбки. Резко остановилась, отчего подол взбился выше точеных коленей, и всплеснула руками.

— И это не все. В беловой рукописи Александра Сергеевича сохранилось продолжение этих стихов:

Орловский вновь залюбовался ею и заметил:

— Аграфена Закревская отличалась эксцентричностью, была весьма темпераментна. В общем-то — под стать самому поэту.

— О да, Бронислав! Господин Пушкин был увлечен ею, был настолько доверен прабабушкой, что ему припадало выслушивать не всегда скромные признания графини. Александр Сергеевич не мог освободиться от ее образа, о ней же пишет и в восьмой главе «Евгения Онегина». Там, ежели помнишь, вышедшая замуж за генерала Татьяна сидит за столом, с кем же? Под именем Нины Воронской опять выведена Аграфена Закревская:

Орловский улыбнулся, щуря серые глаза:

— Да это какая-то хрестоматия по родной литературе.

— Не смей смеяться!

Мура села к нему на колени, обвила рукой за шею, прильнула к его губам легким влажным поцелуем и грустно заговорила, глядя в окно:

— Как ужасен этот давно мне знакомый город… Много голодных, старых, вооруженных, в лохмотьях людей. Женщины теперь сплошь носят платки, мужчины — фуражки и кепки, шляпы исчезли. Великолепные особняки на островах и роскошные квартиры на левом берегу Невы превратились в такое же ничтожество, как апартаменты генерала Мосолова, или стоят пустыми и загаженными нечистотами…

Она спрыгнула на под села на свой стул налила себе вина и «хлопнула» из красивой рюмки.

— Что же делать, дорогая, — рассеянно произнес Орловский.

Его раздирало от желания поговорить с графиней начистоту, отвести душу как с человеком своего класса, породы.

«Пусть весной столь подло кончился мой роман с Мари Лисовой, — думал Орловский, — увел-таки ее кирасир. Но с Мари я ведь мог говорить о чем угодно, а главное, о нашем общем Белом Деле. А теперь в моих объятиях одна из красавиц и умниц Империи, графиня, но я не могу ей приоткрыться ни в чем».

— Кого же ты видел в Москве, Бронислав? — спросила она.

— А, кстати, имел дело с нашим общим знакомым, с Петерсом.

Собеседница с безмятежным лицом небрежно поинтересовалась:

— Что же он?

— Да все то же. Один маузер на ремне, второй — на столе. Петерс, узнав, что ты у меня в свидетельницах, что я выручал тебя с Гороховой, мило шутил. Он неплохого о тебе мнения.

Графиня пристально смотрела на него, вдруг сказав:

- Не называл меня немецкой шпионкой?

- С какой стати? Английская агентка ты и так вылитая, даже говоришь, будто выросла в каком-нибудь Стаффордшире. Но отчего немецкая?

— Кто же вас, большевиков, знает, — надув губки, проговорила она.

— Мне, Мура, действительно, странно, отчего я тебе интересен? Это после самого Брюса Локкарта.

Ее лицо снова стало «сладко-меховым».

— Именно потому, что «после». Это такая смена декораций, такой колорит… Но расскажи же еще о твоих разговорах с Петерсом.

Мура словно выспрашивала, что он узнал о ней у Петерса. Орловский подумал, что главное-то о Муре ему передал через Морева Эрнест Бойс. Размышляя об этом, он невольно сказал полуправду о московской командировке:

— Петерса, как и ВЧК, больше всего, безусловно, волнуют немцы. После Брестского соглашения они были кем-то вроде союзников, а теперь…

Она прервала его:

— Неужели и ваше правительство пойдет на поводу у англичан и французов вслед за Временным и императорским?

Орловский с интересом поглядел на любовницу самого главного из бывших здесь англичан, столь немилосердно аттестующую Антанту. А графинюшка взволнованно продолжила:

— Вся правда в том, что Государь Николай Второй никогда не вел сепаратных переговоров с Германией. Слухи об этом распространяли сами немецкие дипломаты и их офицеры Генштаба с целью развалить союз Антанты и вывести Россию из войны. А вот французы сепаратно переговаривались в Швейцарии с представителями кайзера Вильгельма Второго. Лягушатники пытались решить свои проблемы за счет территориальных приобретений Германии в русской Польше и Прибалтике. И для того чтобы прикрыть это, французская разведка постоянно подсовывала в печать ложные сведения о русско-германском сговоре.

Орловский взял Муру за ручку и поцеловал ее со словами:

— Все, что касается кайзера Вильгельма, тебе должно быть известно лучше других.

— Ах, Бронислав, ты имеешь в виду тот бал в Потсдаме, когда он дпажды приглашал меня на танец?

Резидент встал и, склонив голову, учтиво произнес:

— Могу ли и я рассчитывать на тур вальса? Графиня вспорхнула со стула и подала ему руку. Они закружились в танце.

Его высокородие вел Муру по направлению к спальне. И когда они вплыли в нее, Орловский поднял даму на руки, чтобы опустить на кровать.

В один из этих вечеров у Орловского была встреча в «Версале» с агентом Орги Самуилом Ефимовичем Мотелем, известным также, как Ванберг. Резидент до командировки в Москву свел его с представителем германской разведки Вальтером Бартелсом, жаждавшим заполучить себе в помощники такого финансового гения, и хотел узнать об их сотрудничестве.

Агентурщик, по обычаю, явился в кабаре пораньше приглашенного и в «своем» кабинете разговорился с официантом Яшей, беспокойно ждущим новостей о лиговских уголовниках после убийства Ревским «ямни-ка» Мохнатого почти на его глазах.

— Живи отныне, любезный, совершенно спокойно, — сообщил Орловский. — Куренка и Филю Ватошного убили гастролеры-попрыгунчики в Москве на Сухаревской «малине» у Глашки Косы. Теперь некому предъявить тебе счет как за передачу сведений Ревскому об убийстве Шпаклей и Мохнатым Ани Брошки, так и за соучастие с Ревским в ликвидации самого Николы Мохнатого.

— Слава тебе, Господи! — воскликнул официант, крестясь на восток, и ударил пальцами руки о пол поясной поклон.

Опытный агентурщик Орловский не дал Яшке отвлечься от его роли осведомителя, завербованного Ревским:

— В Москве выяснилось, что верховодит попрыгунчиками некий Гроб. Он высоченного роста, тело как брусок. Не слышал о таком?

— Истинный крест, не слыхивал-с, Бронислав Иванович, — снова закрестился Яша. — Ну, а вообще о гробах по своей линии разное могу рассказать.

Резидент, в последнее время невольно собирающий всевозможные данные о гробовом и могильном деле, поощрил его:

— Пожалуйста, опиши.

— На Нижегородской ярмарке, бывало, господ а в гроб танцовщицу клали. А люди все солидные-с, с положением, фабриканты-с: из сундучного ряда, самоварщики тульские, меховщики арзамасские. Гробик-с от фирмы бюра процессий похоронения Полушкина требовали и чтобы весь черный, пострашней-с. Свечи, люстры жгли еще для страху… Один гробик на зиму в подвале оставили, а в половодье, как ярмарку затопило, его водой-с снесло. Уплыл-с.

— Так ты работал и на Нижегородской ярмарке?

— Как же-с, целый ряд лет…. У гроба купцы настоящей слезой рыдали, и нам, на них глядючи, жалко-с. А кого и чего — сами-с не знаем-с! Жалко — и всё. Может, чужих денег-с… Цыганы кого не разжалобят, коли им платить. То заорут, чтобы плясать, а то — горе мыкать. Вот какую географию сочиняли-с… прости, Господи, согрешения наши, в аду нам за них, за греховные дела наши гореть.

Из-за малиновой портьеры у входа в кабинет шагнул Могель, которого было не узнать! Не мокроносым, кашляющим агентишкой в пальто, увязанным бабьим платком, он явился, а во-первых, в енотовой шубе Орловского, спасенной им на чекистской облаве в парадном и на крышах. А когда скинул ее, оказался в прекрасной темной тройке в белую тончайшую полоску, узел дорогого сиреневого галстука печатал ворот батистовой рубашки.

— Совсем другое дело, когда взялись за привычные коммерческие занятия, Самуил Ефимович! — воскликнул Орловский.

Тот, огладив снова завивающуюся смоляную шевелюру, барственно поглядел на Яшку и отчеканил:

— Лангусты, цыплята, ананасы, яблоки мельба и охлажденное рейнское вино.

Официант исчез, а Могель-Ванберг хозяином положения уселся на диванчик, будто снова нажил когда-то имевшиеся у него десятки миллионов.

Орловский спросил его о знакомстве с германским разведчиком:

— Какое впечатление у вас от Вальтера Бартелса?

— Он не перегружает меня агентурной работой. Основной крут интересов Вальтера в наших взаимоотношениях — скупка и перепродажа русских ценных бумаг.

— Я и предполагал, что он больше будет использовать ваши финансовые способности. Но мне-то по-прежнему необходима ваша помощь в контрразведывательных действиях.

Яша накрыл стол, они выпили. Начали есть, и Мо-гель, по его привычке говорить с набитым ртом, забормотал:

— Бронислав Иванович, однако не забудьте, что в качестве товарища Могеля я в Петрограде уже не дееспособен. И разыскиваемым трибуналом господином Ванбергом меня расстреляют в два счета.

— Но теперь вы живете под другими именами, и у вас должны появиться какие-то новые связи, судя по новому костюму и возможности угощать лангустами, — улыбнулся резидент.

— О, да! Я возобновил отношения с некоторыми бывшими биржевиками и, конечно, со спекулянтами.

— Это и нужно, потому что я продолжаю заниматься начальником комиссаров и разведчиков ПетроЧеКи Целлером и его новым подчиненным комиссаром Гольгинером.

Могель закивал:

— Помню, это тот Целлер, у которого расстреляли пятерых подчиненных за служебные злоупотребления.

— Да, и в основном — за присвоение на обысках золотых вещей, драгоценностей, антиквариата. Но прежде чем целлеровская пятерка встала к стенке, она успела изрядно попользоваться чекистскими мандатами, распродавала направо и налево все награбленное. Через «ямников» делать им было это некрасиво, поэтому прибегали к помощи дельцов повыше — барышников, спекулянтов. Фамилии целлеровских людей: Густавсон, Бенами, Коссель, Матин, Ковалев.

Самуил Ефимович воздел руку с вилкой:

— Есть попадание! На Бенами и Косселя работал Михаил Иосифович Ахановский, это крупнейший спекулянт произведениями искусства. Он обладает всесторонней протекцией и содержит у себя ценности известного коллекционера Хотькова-Рожкова, имея на это хранение германское свидетельство. Ну, а связи с ЧеКой, налаженные через Бенами и Косселя, у него так и остались. Сейчас они, возможно, идут прямо на Целлера. Я хорошо знаю Аханове кого и недавно проворачивал с ним дельце.

— Превосходно, постарайтесь через него получить на Целлера что-то новое. К сему озаботьтесь, пожалуйста, и второй фигурой — Гольгинер. Целлер этого своего подчиненного не любит, это человек председательши ПЧК Яковлевой.

Могель, схватив жирными пальцами рюмку с вином, отпил и подмигнул:

— Все понял, Бронислав Иванович. Целлер и Голь-гинер вам нужны, чтобы взяться уже за эту Яковлеву, заменившую Урицкого.

— Совершенно верно. Тут я вижу парадоксальное сплетение. Гольгинер, возможно, замешан в связях с английской разведкой, а Целлер — с немецкой, потому что якшался с агенткой германцев артисткой Карой Лотой. И вы сейчас указали, что имеющий германские документы на чью-то коллекцию Ахановский является лицом, через которого люди Целлера сплавляли награбленное. Очень вовремя вы встали на услуги для Бартелса! Это то, что касается немецкой стороны дела. О проработке в данном клубке английской линии я уже сам позаботился. Тем не менее, Гольгинером напрямую заниматься не могу, потому что давно общаюсь с Целлером и на Гороховой выгляжу его сообщником. Придется вам присмотреться к Гольгинеру, хотя теперь ваш основной участок работы — немецкие сферы влияния и связи, Бартелс.

— Весьма рад, что могу помогать вам по-прежнему, — забухтел Могель, дробя клыками цыплячьи косточки.

Впервые за историю их сотрудничества Самуил Ефимович не спрашивал денег и не намекал о гонораре. Ну, да ведь чего-то стоила енотовая шуба с плеча резидента.

Вызвал для знакомства к себе в кабинет на Фонтанке Орловский и другого новичка, введенного в его отсутствие в комиссию.

Этот Милитов раньше был сапожником. Выглядел он удало и говорил быстро:

— Эка жись-от была хреновая! Хозяин товар свез и продал, а деньги на вине пропил. Вот ферт какой! Сами бы загуляли, а на загул нет. Сидим, ровно домовые, и в кулак свистим. Винцо-то и в пользу, и во вред.

Орловский оглядел его востроносое, буроватого оттенка лицо и поинтересовался:

— На какую же пользу?

— Ну… как? Для отдохновения души и тела.

— Что же вас привлекло на работу в нашу комиссию?

Милитов строго посмотрел:

— А я здесь причем? Меня партячейка направила. Надо ж укреплять ряды советских юристов.

— Та-ак, — озадаченно протянул Орловский. — Какая же ячейка, когда вы были сапожником у какого-то хозяина?

— О, товарищ комиссар! Это когда было-то? Я при старом режиме и в солдатах состоял, только там по своему мастерству пошел и тем уберегся. Почитай даром на казну работал. Нас, чеботарей, «кислыми сапогами» звали, потому солдатска шинель шерстиной в нос от сырости отдает. Я хорошо могу сапог военный для ахвицера кроить… Вообче, сапожник — последний по деревням человек. Наше дело почитается за последнее рукоделие.

— Потому вы его и бросили?

Милитов покрутил носом и веско сказал:

— Революция призвала. Как в прошлом годе народ на буржуев поднялся, я тоже с ним пошел. Митинговал и все такое, в коммунистическую партию приняли меня с почетом.

— Понимаю, товарищ Милитов. Я ведь большевик с немалым дореволюционным стажем, — проговорил Орловский, пытаясь поймать выражение глаз собеседника, чего никак не удавалось.

Очень напоминал Милитов его бывшего коллегу, председателя одной из комиссий Туркова. Тот тоже был коммунистом, выдавал себя за рабочего, а оказался бывшим лакеем публичного дома и крупнейшим уголовником по кличке Гаврила — главарем банды, терроризировавшей весной Петроград и грабившей строго охраняемые эшелоны. Правда, Турков-Гаврила не увлекался спиртным, но при разговоре тоже почти не смотрел в глаза и имел «никакое» выражение лица.

Знаю, товарищ комиссар, что вы немало сделали для рабоче-крестьянского дела, — пробубнил Милитов, отводя взгляд.

Орловский попытался обращаться с ним еще проще, осведомился по-свойски, даже с наивностью:

Неужели правда, когда говорят: пьян как сапожник?

Впервые физия собеседника приобрела, очевидно, истинное обличье, задорно осветилась.

— Да конечно! Бывало, кричишь: «Хозяин, давай денег, завтра на работу не выйду — давно башкой о сенки не стукался!» То есть, ухожу в офицьяльный запой.

Подумал резидент, что такому бесшабашному, пожалуй, чекисты не стали бы доверять задание. Но тут же вспомнил о лейб-гренадерском поручике Алексее: «Тот во имя Белого Дела бросил пить. Почему же Милитов сделать это не в состоянии для его идеи? Однако есть ли все-таки она у него?»

Орловский встал из-за стола, открыл секретер и достал оттуда бутылку водки. Поставил ее на стол, а рядом — набор, когда приходилось угощать коллег или посетителей: два стаканчика, несколько вобл, банку с вареньем, блюдца и ложечки.

— Давайте, товарищ, выпьем за знакомство, — приказным тоном сказал он, разливая водку. — Закусывайте, чем хотите, к чему больше привыкли, к соленому или сладкому.

— Конечно, к солененькому, — оживленно пробормотал Милитов, схватил вяленую рыбку и замолотил ею для размягчения по краю стола елизаветинского рококо.

Печально стало агентурщику от своей провокации, да делать нечего.

Выпили по одной, потом по другой, так как не по-русски ограничиваться единственным возлиянием.

— Надеюсь, завтра на работу выйдете, а не в запой, — пошутил Орловский, убирая бутылку.

— Как можно! — четко ответил Милитин, глядя на него острыми глазами, будто к спиртному и не прикладывался. — То при кровавом царе было, а это при власти нашей.

«Вот негодяй! Он ни в одном глазу, — подумал резидент, — это не я его, а он меня провоцирует».

Тем не менее, недостаточно было всех этих примет, чтобы даже заподозрить Милитина. Но слишком многого Орловский навид ался в красном Петрограде, чтобы оставить в покое этого новичка в отличие от Скор-бина, рекомендованного бывшим имперским сыскным начальником.

«Хотя… — пришла ему на ум история в начале этого года, — ведь удалось же Целлеру использовать против меня бывшего привратника Министерства внутренних дел Империи. Того старика Колотикова завербовали за счет включения его сына в отряд чекистов, где юнцу понравилось. И Колотиков, которого я когда-то спасал из ЧеКи, от нее же пошел на провокацию…Что можно сделать с неустойчивым человеком, лишь сатана знает».

Господин Орловский столь исследовал и перепроверял свое окружение, исходя из простой логики. Раз он постоянно что-то замышлял в контрразведку против чекистов, почему они не должны испытывать его, комиссара всего севера республики, замеченного в неблагонадежных связях, замешанного в пограничных перебросках, в которых офицеры попадались с поддельными документами на бланках его комиссии?

Двум перевернутым шестеркам апокалиптически надвигающегося 1919 года явно не хватало третьей, чтобы зиять библейским числом зверя 666.

На Петрограде стоял знак голодной смерти, сыпняка, испанки. Не было хлеба, масла, мыла, бумаги и тысячи вещей, вещичек, без которых раньше жизнь казалась неосуществимой. В жилых квартирах от лопнувших труб в коридорах и кухнях замерзали катки. Комнаты обогревали паркетами в «буржуйках», а в нежилых домах на топку сорвали и оконные рамы, двери.

Неосвещенные фонарями черные ледяные ночи в снегах и вьюгах властвовали городом будто и днем, хотя в это время, например, в квартире хорошего ленинского знакомого, писателя Горького на Кронверкском проспекте оживленно толпились просители. Тут были ученые, литераторы, актеры, художники, даже цирковые клоуны, закутанные в рваные шали, стучащие деревянными подошвами, подвязанными тряпками к опухшим ногам в дырявых носках. Они били челом, чтобы Горький подписал свидетельство о благонадежности, прошение на выдачу калош, аспирина, очков, билета в Москву.

Один из таких интеллигентов заглянул и к Орловскому на Фонтанку. Сначала он то ли стучал, то ли скребся ослабевшей рукой в дверь его кабинета. А когда после троекратного приглашения войти открыл дверь, то как-то «ввернулся» в комнату. Окоченевшие, изможденные ноги его не слушались и словно шли «вперед» тела.

Под мышкой посетителя торчало нечто завернутое в марлю, на испятнанном болезнями и стужей лице хорошо различалось только пенсне.

Он стащил с седой, редковолосой головы меховой «пирожок» и представился:

— Заведующий школой номер пять Первого Городского района Петр Кириллович Шатский. Я, видите ли, пошел прямо к товарищу Крестинскому, которого хорошо помню еще по его выступлениям в Думе в 1907 году, но его не оказалось на месте. Так, может быть, вы поможете? Мне сказали, что вы тоже юрист с дореволюционным опытом.

— А в чем дело?

Шатский примостил сверток на угол стола, развернул его, там оказался кусок мяса с торчащей костью.

— Полюбуйтесь, — с отвращением произнес он, — это человечина. Купил на Сенном рынке «с косточкой» и опознал в ней человеческую. Я медик по образованию.

— Садитесь, Петр Кириллович, — ободряюще сказал Орловский, — а это уберите.

— И вы — «уберите»? Я только что с Гороховой, там пригрозили расстрелять!

Он шваркнул кусок на пол, схватился ладонями за лицо, согнулся и заплакал.

— Как вы оказались в ЧеКе? — спросил Орловский.

— Сам туда пошел, наивный болван, — забормотал Шатский, поднимая голову, не вытирая слез, заливших пенсне на покрытых коростой щеках. — Говорю им: «Эту человечину я купил на Сенном рынке. Прошу разобраться, кто туда поставляет «китайское мясо»?» А они мне отвечают: «Не надо шуметь, а то сам попадешь на Сенной…»

«Китайским мясом» называли трупы расстрелянных чекистами-китайцами. Им на Гороховой поручалась кровавая работа с тем, чтобы убитых отправлять из-за бескормицы на питание зверям в Зоологический сад. Но китайцы нередко утаивали трупы помоложе и продавали их через своих людей под видом телятины.

Шатский, пришедший в Комиссариат юстиции искать управу на ПЧК, очевидно, знал о былом противостоянии троцкистско-дзержинцев, к каким относились чекисты, и ленинско-зиновьевской группировки, в которую входил руководитель петроградских органов юстиции Крестинский. Действительно, еще весной Зиновьеву вместе с Крестинским и левыми эсерами едва не удалось закрыть ПетроЧе-Ку. Однако после разгрома летнего левоэсеровского восстания, осеннего начала красного террора безумием являлось не то, чтобы легально бороться против ВЧК, а хотя бы интриговать против нее в какой-то степени.

С любых точек зрения нельзя было вмешиваться в такие дела Орловскому в роли наркомюстовского комиссара, поэтому он повел разговор в сторону:

— Вас назначили заведовать школой?

— Мы с женой просто продолжаем свое дело, а власти пока нам это не запретили. До революции мы организовали и руководили одной из самых популярных в Петербурге гимназий и детским садом… Но теперь видим, что в системе школьного образования происходит разложение детских душ. Начальство настаивает, чтобы детям внушали беззаконие и принцип силы как права. А о непосредственном разврате учащихся вы знаете?

— Ничего не слышал по этому вопросу. Поделитесь, пожалуйста.

Петр Кириллович вздохнул, слезы уже высохли. Он снял пенсне, кончиком ветхого шарфа протер стеклышки, надел и пояснил:

— Женские гимназии, институты соединили с кадетскими корпусами и подбавили туда 14—15-летних уличных подростков, всё повидавших. Уже есть беременные девочки четвертого класса… Здесь ученикам полная свобода, а с другой стороны — строгое коммунистическое воспитание. Оно сводится к тому, что девятилетнего мальчика выпускают говорить на митинге, учат агитировать, пропагандировать. Самых способных подготавливают и к действиям в чрезвычайке. Берут на обыски — это «практические занятия». А что такое чекистский обыск, знаете вы, представитель юстиции, председатель Центральной следственной комиссии? — он опять заговорил истерически.

— Расскажите, пожалуйста, и об этом, раз пришли на прием, — долдонил Орловский, а сердце его сжималось.

Больно было видеть интеллигента, проболтавшего с другими такими же свою страну, а теперь расплачивающегося «китайским» и детским «мясом».

— Недавно пережил третий обыск, — устало произнес Шатский. — Ежели не гаснет вечером электричество, значит обыски в этом районе. Часа в четыре утра добрались до нашей квартиры. Влетели, разбежались по комнатам. Захожу в кабинет и вижу субъекта, пихающего махоркой и роющегося в ящиках с моими бумагами. Засунуть пакеты назад не может, рвет о края ящиков. Я говорю: «Дайте, помогу. А то вы у меня все спутаете». Махнул чекист рукой: «Тут одни бумажки…» Рядом с ним вьется барышня-сыщица негритянского типа, в белой шапочке, эта немного стесняется. Я спрашиваю: «Чего вы ищите?» Новый жандарм заученно отвечает: «Деньги, антисоветскую литературу, оружие»… От этого странное чувство стыда, такое жгучее — не за себя, а за этих несчастных новых сыщиков с махоркой, с исканием «денег». Беспомощные они в своей подлости и презрительно жалкие.

За окном вдруг послышался рев голосов, визг, вскрики, будто немалая толпа ринулась на штурм комиссариата.

Орловский, выхватив револьвер, крикнул:

— Извините, давайте выйдем.

Они вышли из кабинета, который Орловский замкнул. В одной гимнастерке он проскочил вниз по лестнице.

На улице Орловский увидел, что толпа рядом с их зданием действительно что-то атакует. Бросился туда и, растолкав задние ряды, увидел — это только что павшая лошадь…

На труп в бешеной суматохе кучей кидались невесть откуда сбежавшийся к Фонтанке люд, самые рьяные — с ножами и топорами в руках. Они от-кромсывали, отрубали лошадиное мясо, разбегаясь по сторонам с окровавленными руками и кусками. «Мясники» давили слабых и стариков, били, пыряли ножами, чтобы проложить себе дорогу к туше.

— Стой! — закричал Орловский и трижды выстрелил в воздух.

Вмиг чуткая и на такое толпа отпрянула в сторону Аничкова моста. От комиссариата бежали вооруженные сотрудники угрозыска.

— Выстроить очередь! — приказал им Орловский. Комиссариатские стали наводить порядок. Орловский пошел обратно, и в самом конце очереди увидел Шатского.

Тот, приложив руку в рваной варежке к груди, проговорил:

— Я оставил у вас свое вещественное доказательство. Делайте с ним, что хотите. — Он подслеповато воззрился через запотевшее пенсне туда, где делили тушу, сделал удрученный жест. — Последним достанутся только кишки.

Орловский пошел к подъезду, и в этот момент кто-то шепнул ему сзади едва ли не в ухо:

— Господин поручик.

Он обернулся, перед ним стоял сухаревский Алексей, однополчанин Морева.

Гренадер смущенно улыбнулся и сказал:

— Не удалось мне пробиться на финской границе. В такую перестрелку попал… Вернулся в Москву, у Глаши Косы узнал, что ваш Серж Студент был из Питера. Опять добрался сюда, помня, что вы для англичан рекомендовались «юристом Брониславом Ивановичем». Ну, и шатаюсь по разным судебным учреждениям в надежде отыскать человека с таким нечастым именем-отчеством. Увидел вас совершенно случайно.

— Случайностей не бывает, дорогой, — проговорил, ежась от холода, Орловский. — Погодите, я сейчас оденусь и выйду.

Вернувшись в кабинет, Орловский достал из секретера моток бечевки, обмотал ею сверток Шатского и привязал для груза железный обод от старой настольной лампы. Надел шинель, папаху.

На улице агентурщик подошел к парапету набережной в том месте, где лед Фонтанки был пробит. Перекрестил чьи-то останки в марле и бросил их в прорубь, больше хоронить их негде и некогда.

Подошел Алексей и сказал:

— Фамилия моя Буравлев.

— А я работаю в Петрограде как Бронислав Иванович Орлинский, полностью отрекомендовался резидент. Где же нам лучше поговорить?

Пойдемте в комнату, которую я тут неподалеку снимаю.

— Хорошо. Я, кстати, совсем недавно о вас вспоминал, раздумывая ободном сильно пившем сапожнике.

— Вон что? — весело переспросил Алексей. — Нет, с этим покончено. Надеюсь, Господь не попустит мне оскорбить память о капитане Мореве и честь нашего полка, я уж твердо готов.

Они шли к Невскому, переименованному в «Проспект 25 октября», и Орловский сказал об этом, заметив, что многие улицы стали называться так же бездарно.

— Отсюда недалекая Садовая стала «Улицей 3 июля», — продолжил он. — И вот старушка спрашивает у милиционера, как пройти в «Пассаж». Тот отвечает: «Пойдете с 3 июля до 25 октября». А та: «Ох, это мне три месяца топать!»

Поручик Буравлев на советский анекдот даже не улыбнулся, его породисто-удлиненное, прямоносое лицо, весьма напоминало черты кавалергардского штабс-ротмистра де Экьюпаре.

Они пересекли «цифровой» теперь Невский, и ближе к Литейному Алексей указал на двор без ворот, пояснив:

— С приходом революции ворота исчезли.

Двор все же очистили от снега и недавно побелили сторожку, где, видимо, жил дворник с семьей. Зато здешний двухэтажный дом был серо-бурым, в пятнах от грязи, дождей, повсюду зияли «плешины» отвалившейся штукатурки.

— Кое-кто из жильцов разбежался, — продолжал Буравлев, открывая дверь парадного, — дворник и сдает помещения. Масса таких же пристанищ в Москве вокруг Сушки. Отчего их никто не освежает, не красит, не меняет по фасаду водосточные трубы? Да все уже с 25 октября 1917 года начали говорить, что теперь имущество безвладельное — наше, народное, и к нему без комиссарского разрешения не подступай! Хозяева к собственности и не подступали, не платили арендной платы и квартиранты. Жили и ждали. Чего?

— По-моему, новые советские хозяева с жильцов слупят за прошлое, возьмут и за текущее.

— Я тоже так думаю. Однако и не в этом дело сейчас, а «самый сурьез», как наш дворник говорит, в выгребной яме. Она давно забита доверху, все нечистоты и мусор жильцы валят на землю вокруг нее. Сейчас это быстро замерзает, но что будет весной? А крысы и теперь проходу не дают, отбиваемся от них палками.

Они прошли в комнату с печкой-голландкой, тут стояла старинная деревянная кровать с одеялом, обшитым массой разноцветных лоскутков, с горкой подушек чуть не до потолка, стол, табуретки. Из буфета Алексей достал чашки, запалил самовар с вытяжной трубой через форточку.

Артиллерийский и гренадерский поручики сидели до сумерек за чаем, попивая его с драгоценным, расколотым на мелкие кусочки рафинадом. Чего только ни вспоминали, особенно минувшую Великую Отечественную войну 1914–1917 годов, называвшуюся так в отличие от Отечественной войны 1812 года против французов.

Алексей пробивался в Финляндию около крупной пограничной железнодорожной станции Белоостров и попал под пули красных пограничников уже на льду протекавшей там реки Сестры, отделяющей РСФСР от Финляндии.

— Может, это и к лучшему, — говорил резидент. — Мой самый молодой, энергичный агент, известный вам под кличкой Серж Студент, теперь надолго застрял в Москве, а тут новой работы непочатый край.

Он рассказал Буравлеву свою разработку против ПетроЧеКи, в результате которой требовалось собрать сведения о самой Яковлевой. И так как комиссаром Гольгинером занялся Могель-Ванберг, на долю нового агента Орги лег бывший флотский офицер Знаменский, указанный из Гельсигфорса де Экьюпаре через Морева как некая ключевая фигура в окружении Гольгинера, а значит и в яковлевском.

Лейб-гвардии гренадерский поручик Буравлев приступил к своему заданию на следующее утро. Он помнил некоторые адреса однополчан в Петрограде, где с 1775 года после окончания войны с турками была постоянная стоянка их полка. Алексей направился по ним наудачу в надежде, что кто-то из гренадеров обязательно подскажет, каким образом в городе лучше искать таких же элитарных, как сухопутные гвардейцы, флотских офицеров.

Полдня Буравлев провел в безуспешных поисках однополчан, никого не было по старым адресам.

Напоследок Алексей заглянул на квартиру поручика Константина Мурашова, дверь ему открыла румяная молодайка и пригласила войти.

Гренадер прошел через прихожую в первую комнату, где не раз бывал у Кости еще до Великой войны, на которой потом они вместе дрались под Стоходом и Кухарами. Буравлев с сожалением осмотрел преобразившиеся стены, где когда-то в дворянско-офицерском стиле висели рамочки с портретами мурашовских родственников и знакомых, картины и оружие. Теперь все пространство было заляпано рыночными ковриками и самодельными вышивками.

— Чего оглядываете? — спросила бабенка. — Глядите, куда крест класть с поклоном? Нету божницы, мы с мужем — сочувственные, в партию пишемся. А чтоб сумленья не было у контроля, Кузьма снял Пресвятую Богородицу и Господа нашего Благословляющего. Даже для чистоты сердца и лампадку разбил. Сказывает: «Ни к чему оно. Наша взяла на веки вечные. Так молись, ежели охота».

— Извините, — сказал Буравлев. — Тут раньше жили другие люди.

— Какие ж именно? — вперила в него взгляд голубых зенок хозяйка. — Немало тут контры ЧеКа постреляла.

— Извините, — повторил он и пошел к дверям.

Когда вышел в коридор парадного, заметил, что по нему метнулась на выход какая-то тень. Поручик в кармане казакина взвел курок револьвера и осторожно шагнул на улицу. Там никого не увидел.

Буравлев прошел до ближайшего угла, свернул за него, и тут сзади послышались торопливые шаги. Он обернулся, мальчишка в старой гимназической шинели стоял перед ним и глядел чистыми глазами.

— Простите, — заливаясь румянцем, сказал мальчик, — вы приходили не к господину гвардии поручику Мурашову? Я, простите Христа ради, случайно услышал, проходя мимо приоткрытой двери, что вы разыскиваете старых хозяев этой квартиры.

Гренадер оглянулся, нет ли рядом прохожих, и с улыбкой спросил приглушенно:

— А отчего тебе кажется, что я ищу поручика Мурашова?

— У вас выправка такая же. Что я, не знаю, как держат строй лейб-гренадеры!

— Да, мне нужен Мурашов.

У мальчишки многозначительно свелись бровки к тоненькой переносице, он почти шепотом произнес:

— Идите на 4-ю Линию, дом пять и спросите Огла-шова. Господин поручик там живет под этой фамилией.

— Спаси Господи, — поблагодарил его Буравлев.

Костя Мурашов оказался по этому адресу. Занимал он здесь в перенаселенной квартире только комнатку. Такой же силач, как Морев, он с радостью мял в объятиях однополчанина, пока тот сам не вырвался.

— Гимназист тебя направил? — переспросил Костя гостя, обрисовавшего мальчишку. — Это Митя Беренс, бывший мой сосед. Сын капитана первого ранга, командира эскадренного миноносца «Порывистый». После революции его отец служил у красных начальником Морского генштаба военно-морских сил под командой адмирала Щастного. В августе расстрелян вместе с адмиралом по обвинению в подготовке контрреволюционного выступления минной дивизии.

— Постой. Да ведь Щастный с февраля по май совершил Ледовый поход уводя от германцев более двухсот кораблей и судов Балтфлота из Ревеля, Гельсингфорса в Кронштадт, — проговорил Буравлев, снимая казакин, осторожно кладя его с револьвером в кармане на сундук у двери.

— Совершенно верно. Этим он спас для красных флот, но не выполнил какой-то приказ комиссара по военным и морским делам Троцкого. Тогда адмиралу и его окружению вменили связь с иностранными разведками. И в результате не по закону, а по «революционной совести» Верховный трибунал вынес ему первый смертный приговор в истории советской республики за «государственную измену». До нынешнего красного террора, когда без излишних объяснений казнят за классовую принадлежность, все преступления подводились под эту «измену» или под «спекуляцию».

Они сели на диван. Буравлев вспомнил:

— Какая радость охватила всех, когда после февральской революции правительство уничтожило смертную казнь. И как насмеялась над нами действительность!

Поручик Мурашов уточнил:

— Вот-вот, так же продолжали думать и потом. Когда Щастного приговорили казнить, присутствующая в трибунальском зале публика застыла от удивления, потом воскликнули: «Какая смертная казнь? Ведь она отменена съездом Советов!». Бросились к Крыленко, который являлся государственным обвинителем Щастного. А тот: «Чего вы волнуетесь? Щастный не приговорен к смерти. Если бы его приговорили, то председатель прочел бы: «Щастного приговорить к смерти». А председатель огласил: «Щастного приговорить к высшей мере социальной защиты», — а это не одно и то же». В ближайшие 24 часа адмирал был расстрелян. Когда кончали с отцом Мити, так уже не церемонились.

— Очень уместно, Костя, что ты в курсе флотских дел, так сведущ. Мне надо тебя кое о чем расспросить.

Мурашов закурил, положил ногу на ногу:

— Пожалуйста. В связи с некоторыми обстоятельствами я действительно вращался в среде моряков. Знаешь, как эта каша началась в Кронштадте?

— Откуда же? Я москвич, и долгое время не виделся ни с кем из наших. А недавно пал смертью храбрых у нас на Сухаревке в перестрелке с чекистами Иван Иванович Морев. Он был в Белом Деле. И теперь я встал на его место в строй.

Лейб-гренадер Мурашов загасил папиросу, поднялся, расправил богатырские плечи и трижды перекрестился за упокой души капитана. Потом достал из шкапчика бутылку водки и стаканы, стал собирать на стол закуску.

— На меня не рассчитывай, — заметил Алексей, — теперь в рот не беру.

— И за помин господина капитана не выпьешь?

— Именно Ивану Ивановичу в небесных обителях будет гораздо приятнее, ежели я не выпью ни по какому поводу.

Великан-поручик одним движением вышиб бутылочную пробку, плеснул себе в стакан, произнес:

— За упокой души в селениях праведных его высокоблагородия гвардии капитана Морева, верного долгу лейб-гренадера.

Он выпил, понюхал корочку хлеба, снова зажег папиросу и веско сказал:

— Очень рад, что ты мне доверяешь. Я ведь тоже не случайно здесь живу под чужой фамилией. Так вот, Алеша, Кронштадт со своими тюрьмами и казармами предназначен был стать центром боевого большевизма. С первого февральского потрясения разнузданные солдаты, портовые и арсенальные рабочие завладели морскими передовыми постами Петрограда с его портами, броненосцами, мастерскими, доками и батареями. И как всегда, первой их заботой было дело самой неумолимой мести. Около двухсот морских офицеров было заключено в тюрьмы с просачивающейся сыростью, всегда темные, с крысами. Девяносто пять процентов узников — без намека на какую-нибудь причину ареста.

— Можно представить себе, как тешилась над ними матросня.

— Мы с тобой, пехотинцы, не можем вообразить себе краснопузой матросской ненависти. В кронштадтских темницах самым низким образом выместили злобу над превосходством золотых погон. Безостановочно эта сволочь врывалась к своим бывшим начальникам в камеры и командовала: «Смирно!» То и дело водили офицеров на подобие смертной казни. Заставляли исполнять самые отвратительные работы под насмешками сторожей. Некоторые кончили самоубийством. И верно поступили, потому что в таких процессах, как адмирала Щастного, и в нынешнем терроре уже достреливают бывших офицеров императорского флота, этот цвет русского дворянства.

Алексей решил рискнуть:

— Буду с тобой, Костя, откровенен до конца. Мне нужно разыскать бывшего флотского офицера Андрея Петровича Знаменского. Не слышал ли ты о нем?

Мурашов отвел глаза, было понятно, что он знает о том или о чем-то, связанном с этим человеком. Буравлев хорошо знал поручика, его манеру сдерживаться, если Константин не хотел кого-то подвести, выдать чужую тайну. Впервые однополчане оказались в положении, когда надо было друг друга словно снова проверять на присягу Вере, Царю и Отечеству.

Как задавший вопрос, Буравлев пришел к приятелю на помощь:

Ну, хорошо, не будем об этом. Я счел своим долгом тебе доложить, на какой я встал путь. А ты волен не обозначать твою позицию и все с ней связанное.

Встал хозяин, прошелся по тесной для его фигуры комнатке, стал задумчиво излагать:

— Отчего же, Алеша? Да ты уже должен и так понять, что не симпатизирую я советским даже во имя патриотизма, который демонстрировали Щастный и подобные ему офицеры. Указал я тебе и на то, что не случайно живу по новому адресу под другой фамилией… И все же пока окончательно давай не будем об этом. Ты в Питере человек новый, в подпольные дела вошел, очевидно, вот-вот. Осмотрись, покажи себя в чем-то. Можешь доложить своему руководству о встрече со мной.

— Спаси Господи, поручик, — сердечно произнес Алексей, тоже вставая, беря казакин и шапку.

Он надел их и протянул на прощание руку Мурашову. Тот ответно сдавил ее едва ли не с треском, приглашая:

— Непременно заходи снова, как освоишься в городе.

Когда Буравлев взялся за ручку двери, Костя вдруг выпалил:

— Алеша, бывший капитан второго ранга Андрей Знаменский служит у красных в Морском генштабе.

Поручик Буравлев обернулся, с признательностью поклонился и вышел.

Орловский немедленно получил сведения от лейб-гренадера. После этого резидент встретился с Могелем на конспиративной квартире и рассказал Самуилу Ефимовичу новости. Они были нужны тому для разговора о загадочном комиссаре Гольгинере с перекупщиком чекистской добычи от его начальника Целлера спекулянтом Михаилом Иосифовичем Ахановским.

Дельцы ужинали в коммерческом кабачке «Шкипер» на Большой Морской улице. Могель, дождавшись, когда Ахановского от коньяка немного развезет, затронул нужную тему:

— Дорогой Михаил Иосифович, а что вы мне подскажете о партии вещей с императорской яхты «Штандарт»?

Ахановский, потерев ладонью массивный лысый череп, вздернул к нему брови с морщинами на лбу и воскликнул:

— Что вы говорите? Неужели со «Штандарта»? Кто же сумел их оттуда взять?

Могель рассмеялся.

— Ну что вы, как в Одессе — на вопрос отвечаете вопросом? Речь идет о том, как это продать. Вещи коллекционные: декоративные рыцарские доспехи — серебро со сталью, а также холодное оружие.

— Можете быть уверены, что получите хорошую цену, Самуил Ефимович! Только отдайте товар в мои руки.

— Договорились. Но как компаньон помогите по мелочи и мне. — Не забывал подливать коньяка собеседнику Могель. — Вы с самого начала мудро поставили вопрос, кто взял вещи с яхты? Еще не взяли, но готовы на изъятие. Это члены бывшей матросской команды «Штандарта», которые сейчас состоят в партии и охраняют побережье. А все же для полной официальности для них лучше разжиться каким бы ни было мандатом от военно-морского начальства, например, на досмотр «Штандарта» по какой-то причине. Ну, вы знаете, как сейчас выправляются такие бумаги для видимости.

Ахановский проглотил из рюмки, задумался и сказал:

— У меня есть человек аж на самой Гороховой, — упомянул он, видимо, Целлера. — Однако не будем его беспокоить по пустякам. От него занимается в Морском генштабе по их делам комиссар по фамилии Гольгинер…

— О, — чуть не подпрыгнул от такого совпадения Могель, сразу начавший врать, — какая знакомая фамилия! Я знал в царском Питере превосходного купца Гольгинера, работавшего с лучшими английскими фирмами.

Ахановский покивал бильярдным шаром своей головы, отчего по ее будто полированной коже замелькали блики от люстры.

— Старый Гольгинер в почете и у советского правительства, а комиссар Гольгинер — его сынок. Парень пойдет еще дальше своего папы, это я вам говорю.

И все же непонятно, почему этот чекист работает с военными моряками? Ведь у тех, как я слышал, имеется свой какой-то Военно-морской контроль, изображал Могель неискушенного в таких вопросах.

Я ^ва^ расскажу, — многозначительно кивал Ахановский. — Вы это должны знать, раз занялись яхтой самого царя и, значит, всем таким морским. Ведь наших будущих покупателей, конечно, из-за границы, может интересовать всё со «Штандарта», вплоть до какого-нибудь колокола рынды с личным императорским вензелем.

— Рында? Первый раз слышу.

Михаил Иосифович пожевал персик, медленно двигая челюстями, потом крикливо заговорил:

— Откуда вы взялись в портовом Питере? Раз такого не знаете, то вы родом и не с Одессы.

— Я со Жмеринки.

— Я уже вижу, — вздохнул Ахановский и стал объяснять. — Бить рынду — это трижды ударяют в корабельный колокол ровно в полдень… А что касается военно-морских дел и ЧеКи, то так. В октябре чекисты взяли в Питере кучу работников Морского генштаба. Обнаружилась предательская деятельность заведующего Морской Регистрационной службой Левицкого, его помощника Сыробоярского, начальника Военно-морского контроля Абрамовича и некоторых других ответственных работников этой военно-морской контрразведки. Все они работали на секретнейшую белую разведку «Особый Флот». Чекисты пришли к мнению, что Военно-морской контроль, — он склонился к уху Могеля, — являлся также «филиальным отделением английского морского генштаба». Так слово в слово!

Могель сделал вид, что тоже порядочно пьян. Он пустил слюну по губам, вытер ее белоснежной манжетой рубашки и, осоловело глядя на собеседника, промычал:

— Не м-могу поверить…

Ахановский с удовольствием захохотал, трясясь даже жирными плечами:

— Они тоже не могли в это поверить, замазуры! Так я вам скажу и больше, Самуил. Белые шпионы в Военно-морском контроле регулярно направляли в Лондон сведения о положении в районе Балтийского и Черного морей, о боеготовности и боеспособности военно-морских судов советской республики и так далее. Была предотвращена тщательно готовившаяся измена на крейсере «Кречет». Представьте, Самуил, там группа офицериков, оставшаяся после революции на корабле, стала сколачивать вокруг себя наиболее отсталых, с помощью этих нескольких десятков матросов они собирались поднять восстание. А в случае неудачи офицерье предполагало увести крейсер за границу и передать его англичанам.

Самуил Ефимович зябко передернул плечами.

— Как неуютно в вашем Петрограде. Да, теперь я вижу, что товарищам из ЧеКи нельзя глаз спускать с этих моряков. Дай Бог здоровья вашему знакомому Гольгинеру.

— О да, я скажу и комиссар Гольгинер раздобудет в морском штабе какую-нибудь бумажку, чтобы ваши ребята смело лезли на «Штандарт»… А чем же ваши родители занимались в Жмеринке?

На вторую встречу с поручиком Мурашовым агент Орги Буравлев пошел, вооруженный информацией по Морскому генштабу от Мотеля, а главной — от самого Орловского, разрешившего Алексею вести переговоры от имени их разведцентра.

Был вечер, «уплотненная» квартира, где теперь ютился Мурашов, затихала после еще одного завьюженного, изнурительного дня красного Петрограда. Гренадеры сидели у кипящего самовара за столом в слабом свете керосиновой лампы и знакомились уже как подпольщики.

— Итак, Костя, мой начальник разрешил поставить тебя в известность, возможно, о наших общих знакомых в Гельсингфорсе, — говорил Буравлев. — Это находящийся в паспортном бюро английского посольства капитан морской службы Эрнест Бойс, также — капитан Джордж Хилл, создавший русскую курьерскую службу, в которой служил покойный Иван Иванович.

Мурашов кивнул.

О том, что капитан Морев помогал в этом качестве союзникам, я узнал через наших лишь на днях.

Ну, еще могу упомянуть операцию по уходу из совдепии британского разведчика Пола Дюкса, которого по «заговору послов» вот-вот должны были взять чекисты. Его сначала пытались перекинуть морским путем…

— …на катере, но потом переправили сухопутьем, — закончил Константин и рассмеялся. — Что ж, Алеша, связи белого подполья обязательно замыкаются на союзниках. Но ты должен знать и о существовании в Гельсингфорсе белой военно-морской разведки…

— …во главе с господином Вилькеном; а в Англии разгромленный здесь чекистами «Особый Флот» — ОФ возглавил старший лейтенант русского императорского флота Александр Абаза, — продолжил Буравлев. — Теперь скажу совершенно прямо. Судя по твоей осведомленности во флотских делах и знанию офицеров в Морском генштабе, мой шеф осмелился предположить, что ты представляешь монархическую организацию «Великая Неделимая Россия» (ВНР). Она в основном состоит из гвардейских офицеров и моряков, уцелевших после разгрома ОФ, — еще раз назвал он белую военно-морскую разведку, о которой рассказывал Могелю-Ванбергу и чекистский подручный спекулянт Ахановский.

На просторной физиономии Мурашова расцвела знакомая Алексею лукавая гримаса, подтверждающая в щекотливых обстоятельствах истинность высказанного собеседником предположения.

Буравлев заметил:

— Можешь ничего не отвечать. О, так сказать, верительных грамотах нашей организации ты вместе со своими вправе навести справки через англичан, упомянув, что с ними наша связь осуществлялась через штабс-ротмистра Александра де Экьюпаре, потом нам передавал новости их курьер капитан Морев.

Костя, почти скрыв в лапище заварной чайник, точно так же, как получалось у Ивана Ивановича, налил гостю очередную чашку и заверил:

— Для обмена какими-то поверхностными сведениями нам с тобой достаточно и того, что уже сказали, Алеша. Тем более, я после встречи с тобой уточнял по нашим каналам об Иване Ивановиче. И, узнав о его курьерской работе на Хилла, а сейчас и то, что Морев возил и вам новости, имею представление о вашей петроградской сети генерала Деникина. Поэтому об интересующем тебя капитане второго ранга Знаменском могу добавить, что он служит в Военно-морском контроле не просто так. Надеюсь, ты меня понимаешь, — все-таки не договаривал Мурашов до конца по конспиративной привычке, что Знаменский — агент ВНР.

— Спаси Господи, Костя. Мой командир хотел также узнать поподробнее о неком Константине Александровиче Шеваре, он же Войцицкий. В качестве агента военной разведки и контрразведки его завербовал лет за семь до Великой войны служивший тогда полковником, начальником разведотделе-ния штаба Варшавского военного округа Николай Степанович Батюшин, — затронул Буравлев по просьбе Орловского тему, связанную с его бывшим и нынешним «анонимным» шефом. — Ему известно, что господин Шевара якобы добровольно в декабре 1917 года предложил в Петрограде Дзержинскому свои услуги.

— Что еще вы знаете?

— Дзержинский зачислил его в штат ВЧК и назначил начальником Контрразведывательного бюро по борьбе со шпионажем, начавшего свою деятельность 5 января 1918 года. В это Бюро входило 35 чекистов, которые успели много сделать. Например, задержали несколько белых разведчиков из Гельсингфорса, контрабандистов, перебрасывавших оружие нашим в Финляндию. Также люди Шевары совершали в том направлении глубокие разведывательные рейды. А больше всего нас интересует истинная роль Шевары по его внедрению в германофильские монархические круги.

Спортсмен Мурашов, привыкший двигаться, разминать богатырское тело, поднялся, стал расхаживать по комнате, отчего громадная тень заметалась по стенам, потолку. Жутковато это выглядело при подсветке снизу «тщедушной» керосинкой.

— Я уловил, Алеша, у тебя нотку, что не подставлен ли был белыми чекистам Шевара, как, скажем, Знаменский в красный морской генштаб? Увы, нет. Тот талантливый негодяй взялся служить Дзержинскому на совесть, ежели таковая может иметься у изменника. И к монархистам полез бесподобно наглым образом. Он обратился к знаменитому доктору Бадмаеву, принимавшемуся при Диорр*, заявил, что служит в ЧеКе, но является контрой. Для того чтобы ему монархисты-германофилы Бадмаева поверили, с Гороховой выпустили швейцарского подданного Когена, арестованного за спекуляцию золотом. Тот стал делать вид, что готов выделить через Шевару бадмаевцам 25 тысяч рублей для их помощи немцам в свержении большевиков, пока ЧеКа не взяла эту нелегальную организацию. Еще одним достижением Шевары стало предательство господина Кусьмер-ского — поставщика оружия финским белым.

— Если не ошибаюсь, Кусьмерский был коллегой Шевары с дореволюционных времен, — вспоминал Алексей рассказы Орловского.

— Так точно. Поэтому он поверил провокатору Шеваре и взял его в помощники. Шевара отдал под наблюдение чекистских филеров всех членов группы Кусьмерского, потом их арестовали.

Слушая историю о переходе на сторону советских бывшего патриота Империи, Алексей удивлялся. Только что оказавшись в борьбе с Советами, он не имел опыта видеть такое своими глазами или узнать о предательстве кого-то из близких. Оба вновь обретенных после революции однополчанина — Морев и Мурашов — несокрушимо отстаивали старую Россию, Белое Дело, и Буравлеву страстно хотелось, чтобы не было исключений. А если они происходили, то, был уверен поручик, Божья кара неотвратима.

Поэтому он спросил с особенным отвращением:

— Отчего же с этим господином расправились его новые друзья?

— Обычная история, — словно вторя его мыслям, ответил Костя. — Я ее хорошо знаю, потому что тут фигурируют революционные морячки. Для отлова контрабандистов и других операций Шеваре дали отряд матросни под командой некоего Полякова. Они пьянствовали и устраивали незаконные реквизиции. Шевара стал возмущаться, матросики немедленно решили его убрать. Я даже приблизительно помню текст телеграммы Полякова Дзержинскому, уже переехавшему в Москву. Ее копию с Гороховой выдали наши люди вместе с другими текущими документами. Что-то в таком роде: «Шевара нас продал, факты налицо, жду экстренного разрешения принять самые суровые крайние меры. Он желает меня убить».

Рассмеялся Буравлев от артистического представления этого Костей. Тот при декламации текста рванул рубаху на груди, перекосил лицо. И оттого, что нависала «ступня» его подбородка, придурочно закатились под густые брови глаза, гримаса вышла внушительная. Летучая мышь тени на стене, отпечатавшая приподнявшуюся громаду плечей поручика, довершила страшненький образ товарища Полякова, приговаривающего на манер старорежимного недобитка-начальника.

— Сработало воззвание к железному Феликсу? — спросил Буравлев.

Костя махнул рукой:

— Да они ответа и ждать не стали. В два дня сами матросики провели «ускоренное» следствие по проискам товарища Шевары и ликвидировали его якобы при попытке к бегству. Так ненавидели чистоплюя и озверели, что добивали того раненным в упор в голову сорока винтовочными выстрелами. Представь, что от шеваровской умной башки осталось. Через месяц из-за безобразий этот отряд расформировали и запретили назначать его матросов разведчиками. Тем не менее, сам Поляков не только избежал наказания за произвол и анархию, но и пошел на повышение в ВЧК.

По коридору за дверью кто-то из пролетарских соседей шел по направлению к здешнему, теперь общему туалету. Оступился в темноте, ударился обо что-то, грязно выругался.

Когда эти звуки стихли, Алексей, попавший в офицерское училище после того, как бросил учиться в университете, с сердцем произнес:

— А помнишь, как вдохновительница этих, сволочь-интеллигенция, «ходила в народ»? Как учила его насчет обещанной еще декабристами «святой» революции и певала вот с этими в обнимку ночками темными:

Поручик Мурашов сел рядом с другом, обнял его за плечи и сказал:

— Плевать. Давай наш марш.

Они тихо-тихо завели:

В эти декабрьские дни агенты Орги Буравлев и Могель отлично справились со своими заданиями.

Сведения, полученные ими об одновременной работе в Морском генштабе капитана Знаменского и комиссара Гольгинера, подтверждали подсказку де Экьюпаре из Гельсингфорса Орловскому.

Агентурщик, размышлявший о том дома вечером перед топящейся печкой, вспомнил буквально, как сказал ему Морев: «Он просил передать… чтобы по линии этого Гольгинера вы поискали в Петрограде бывшего офицера Флота Его Императорского Величества Андрея Петровича Знаменского». «Вот как, — думал Орловский, — Знаменский «по линии» Гольгинера, а не наоборот, как должно быть, ежели агент ВНР Знаменский работает в штабе против красных и чекиста Гольгинера. В чем же дело? Поручик Мурашов представляет это так, будто Знаменский использует штабных окружающих, а по тому, что сообщил де Экьюпаре, выходит, Гольгинер сам или следит за Знаменским, или происходит еще что-то… Придется окончательно разбираться нам самим».

Он приподнялся на раскладном стульчике, открыл чугунную дверцу голландки и подбросил в огонь полешко. Печь, выходящая боками в фигурных изразцах в разные помещения, топилась из гостевой комнаты, где в подоконнике у Орловского был тайник. В нем хранились бланки документов, запасные револьверы и патроны, бомбы, фотоаппараты для пересъемки на мелкий формат карточек из личных дел советской международной агентуры в основную Картотеку резидента, спрятанную в другом месте Петрограда.

Туда же, ожидая пересылки с курьерами, резидент прятал самые последние донесения в штаб Деникина. В случае тревоги содержимое тайника можно было быстро выбросить в окно через стену в соседний двор. Думая о новой порции находящейся там папиросной бумаги со сведениями, которые он сейчас проанализировал, резидент с холодком на сердце опять вернулся к главным, наисвежайшим новостям. Их он получил на сегодняшней явочной встрече с Могелем.

Во-первых, Самуил Ефимович, заинтересовавший Ахановского мнимой партией антиквариата с яхты «Штандарт», на очередной попойке с ним узнал о подноготной начальника комиссаров и разведчиков ПетроЧеКи Целлера. Оказалось, что тот до своего возникновения в щегольской офицерской форме милиции Временного правительства был провинциальным антрепренером. В Арзамасе он прихватил театральную кассу вместе с жалованьем актеров и скрылся. То есть на более мелком и затрапезном уровне Целлер повторил аферу Ванберга-Могеля, обобравшего в Петрограде на миллионы своих заказчиков валюты.

Поэтому-то и удалось Самуилу Ефимовичу выведать у Ахановского о столь «родных» ему обстоятельствах. И если Могелю-Ванбергу грозило за преступление (и сегодня даже) судебное наказание, то и жертвы антрепренера Целлера должны же были мечтать расправиться с ним. Это был отличный материал для шантажа столь видного лица ПетроЧеКи, попавшего туда во многом из-за того, что был милиционером при «временных».

Второе сообщение Могеля явилось для Орловского удручающим. Самуил Ефимович, встречавшийся с Бартелсом в разных укромных местах, на днях после встречи с ним решил провериться по агентурной привычке — понаблюдать, уйдет ли Вальтер без «хвоста». После мимолетного свидания на Николаевском вокзале, где они, сев на одну лавочку, под прикрытием газетных листов обменялись конвертами, Могель устремился вслед немцу.

Бартелс вышел из вокзала и направился к Невскому, то бишь проспекту 25 октября. По нему немец, помахивая своей тростью с залежами донесений, устремился к Александро-Невской лавре.

Вальтер вошел в собор и остановился перед иконами в левом приделе, изображая молитвенное состояние. В храме не было службы, малолюдная церковь далеко просматривалась. Вскоре Мотель увидел, что зашедшая в церковь дама направилась в сторону Бартелса и, остановившись с ним рядом, поставила свечу перед иконой. Опытнейший Мотель сумел заметить, что женщина ухитрилась при этом сунуть немцу конверт таким же образом, как он только что на вокзале.

Это была Мура Бенкендорф… Мотель отлично описал ее манто, белые пуховые берет и шарф, лицо Прекрасной Дамы. Вот был сюрприз так сюрприз!

Орловский глядел в приоткрытую печку, помешивая в ней кочергой, продолжая осознавать происшедшее. Он нашел теперь объяснение странному вопросу Муры на их последнем свидании, не назвал ли Петерс ее «немецкой шпионкой».

«Как это совмещалось с ее бурным романом с главой «самого шпионского» заговора джентльменов Локкарта? — думал он. — Куда смотрел Брюс и талантливейший Сидней?.. Впрочем, а куда сейчас смотрю я? — осекал Орловский себя, но тут же отвлекался на бревно в глазу ближнего. — Ежели Мура давно работает на немецкую разведку, сколько усилий британцев пошло прахом. Да взять хотя бы и этот «заговор». Через графиню немцы контролировали его дополнительным образом, подсказывая своим «брестским» друзьям через очередного контрразведчика вроде Блюмкина».

Он хорошо знал о жестокой войне и на чужой территории германской и британской разведок. Например, однажды на явку Сухаревского магазина Тиграна прибыли четверо курьеров Хилла, бежавших с Украины, где их едва не перестреляли немцы. Хилл дал им адрес главного конспиративного центра секретной германской службы в Москве. Украинцы-курьеры ночью забросали этот дом зажигательными бомбами, разрушив его вместе со спящими от крыши до подвала.

Орловский, боровшийся с немцами и на фронте, и в императорской контрразведке, был их рьяным противником до начала Гражданской войны. Однако в последнее время он видел, что союзническая Антанта была больше озабочена тем, чтобы использовать любую Россию для своей победы над германцами в Великой войне, чем свержением в ней большевизма. Как и каждый имперский патриот, Орловский не мог забыть, что деньги немецкого генштаба, его поддержка ленинцев во многом обусловили октябрьский переворот. Но как контрразведчик он знал, например, и тот факт, что французы тоже экономически помогали эсерам, входившим в правительство Керенского.

Ему очень не нравилось, что в период «брестских» отношений советские и немцы во многих вопросах шли рука об руку. Однако монархист Орловский вообще плохо переваривал республиканскую Францию, англичан, почти ни во что не ставящих своих королей. Союзники, в придачу с совершенно расхристанными америкашками, уже отчетливо понимал он, ежели и помогут Деникину на юге, Колчаку на востоке, Миллеру на севере победить, то никак не для восстановления самодержавия. Зато резидент прекрасно знал итоговый документ проходивших в начале октября в Пскове заседаний представителей русского офицерства и германского командования по условиям формирования русской добровольческой армии, самый «монархический» пункт которого гласил, в крайнем отличие от «непредрешенческих» деклараций деникинцев, колчаковцев и белых в Архангельске: «Армия по окончании формирования приводится к присяге Законному Царю и Русскому Государству».

Не «сбылась» эта Северо-Западная армия царского кроя лишь из-за революции, разразившейся в ноябре в России и в кайзеровской Германии.

Вот поэтому с некоторых пор Орловский приглядывался к петроградскому резиденту немецкой разведки Бартелсу больше не как к врагу, а как к возможному новому союзнику. Дело в том, что и заговорщицкая организация «Анонимный Центр» среди деникинцев, в которую Орловский входил, предполагала использовать помощь Германии в восстановлении монархии в России. Ее легальной политической базой был монархический Союз русских национальных общин.

«Центр» предполагал сменить начальника штаба Деникина генерала Романовского, заслужившего прозвище «социалист», на своего человека, а при необходимости сместить и февралиста Антона Ивановича. Давнишний шеф Орловского генерал Батюшин входил в Совет организации, имевшей филиалы, занимавшиеся дислокацией добровольцев, и в провозглашенном заговорщиками правительстве должен был получить портфель министра внутренних дел. Наряду с ним в руководство «Анонимного Центра» входили или его Совету помогали авторитетнейшие генералы Драгомиров-младший, Кутепов, Тимановс-кий, Май-Маевский, Врангель, Юзефович, Слащев, адмиралы Ненюков, Бубнов.

Однако все же то, что графиня Бенкендорф оказалась немецкой агенткой, было для Орловского больше неприятностью, потому что теперь она обманывала не Локкарта, а его. И как бы ни сложились будущие отношения белых монархистов с немцами, ему Муре нельзя было доверять, потому что «не уставала» работать она на государство, с которым годы воевала Россия. Выходило, что графиня при любых обстоятельствах больше оставалась «бенкендорфихой», нежели патриоткой своей Родины. Немцы могли понадобиться русским монархистам лишь для замены либеральной Антанты временными союзниками, в этом случае их разведке можно было помогать, как пока сотрудничал Орловский с французами и англичанами. Мура же, очевидно, была на стороне немцев давно.

Для того чтобы вникнуть во все это, так сказать, предметно, Орловский и пригласил сегодня Муру к себе домой. Он пожарче топил печку, потому как графиня останется ночевать. Она любила нагишом прогуливаться по комнатам, чего лишилась в своем закутке у генерала Мосолова.

Когда Орловский подбрасывал в печь очередное полено, он вспомнил ее высокую мощную грудь, лиру бедер, округлость живота, которые она несла с удивительной грацией балерины, «располагала» их, как опытная натурщица перед художником. А, подумав об этом, сокрушенно вспомнил и бессмысленный вопрос, который задал себе в начале этих размышлений: куда сейчас смотрю я?

Мура явилась в том низко, лихо сидящим пуховом берете, в котором ее заприметил Могель в лавре. Она уже по-свойски скинула на вешалку шубу в передней, сразу прошла к изразцам печки, выходящей в столовую, и прижалась к их теплу грудью, щекой и ладонями.

Орловский подошел сзади, обнял за бюст и поцеловал в край губ. Уж, видно, шпиону на роду написано влюбляться в шпионку!

Они стали ужинать при свечах, попивая «божоле», на столе был неизменный картофель «в мундире».

Орловский, чтобы затронуть изнуряющую его сегодня тему, напомнил графине их разговор, когда он оказался у нее после освобождения Муры с Гороховой:

— Ты не совсем правильно оценила обстановку, когда в мосоловской квартире развивала мысль о том, что каждой страной правит группа из шестнадцати человек, опирающихся на армию и флот. Ты тогда еще утверждала — в России они дробятся на группировки ленинцев и троцкистов, ослабляющих друг друга. Знаешь, что образован Совет рабочей и крестьянской обороны под председательством Ленина? Это чрезвычайный орган для укрепления боеспособности Красной армии и объединения оборонных усилий фронта и тыла. В то же время, с сентября действует Революционный военный совет республики под председательством наркома по военным и морским делам Троцкого. Ленин и Троцкий делают одно дело, не соперничая.

— О да, милый, пока им нужна общая победа над белыми, — глянула она на него лицом «железной женщины». — Та же история в Белом Движении. Монархисты и февралисты заодно до тех пор, пока есть красный враг. Ты слышал о создании монархической Южной армии?

— Это на базе монархического союза «Наша родина» в Киеве под командой герцога Лейхтенбергского — князя Сергея Георгиевича? — уточнил Орловский, прекрасно зная, что монархисты-германофилы герцога, боевого флотского капитана, прославившегося в 1916 году при Трапезунде, в противовес верным Антанте деникинцам в Екатеринодаре с лета открыли в Киеве вербовочные пункты для формирования Южной армии.

Мура, вытянув губки, отпила вина и продолжила:

— Позволь как русской графине с немецкой фамилией, жившей в Германии и имевшей тесные связи с высшим берлинским обществом, указать и на то, что идеи «южан» сходны задачам армии, которую пытались создать в Пскове русские с немцами. Причем, в отличие от добровольческого бело-сине-красного угла на рукаве в Южной армии носят императорские, монархические черно-золотисто-белые шевроны.

Для того чтобы углубить разговор, Орловский подхватил:

— Да-да, в Москве мне рассказывали, что Деникин наотрез отказался помогать ее формированию. В его штабе считают, что Южную армию создавали на немецкие деньги, дабы помешать Добровольческой армии. Так и говорят: «Эта армия создается не на пользу, а во вред России ее заклятыми врагами немцами».

Графиня, окинув пристальным взором его лицо, изрекла:

— Сколько чувства ты вложил в цитату, словно белогвардеец… Однако как большевистскому комиссару тебе должны быть ближе германские интересы, чем лягушатников и англичашек с их Деникиным.

Орловский отвечал почти искренне, хотя и от имени большевиков:

— Совершенно верно. Деникин наш противник и потому что он ориентирован не на немцев, которые дали передышку Советской республике Брест-Литовским договором. Как ни странно, а интересы большевиков роднятся с нынешними амбициями монархистов. Нам нужна республика с диктатурой пролетариата, а им — самодержавная диктатура. Другой вопрос, что лидер партии и царь — взаимоисключающиеся государственные персоны.

— Тем не менее, Бронислав, критика белых либералов, февралистов что красными, что монархистами-германофилами сходится и в эмоциональности. В Киеве «южане» говорят, что самой Добровольческой армии не надо пропагандистски трогать, а при случае и похваливать, но зато всемерно, всеми способами травить и дискредитировать руководителей армии. Офицеры герцога утверждают, что для России и ее спасения не большевики опасны, а Добровольческая армия, пока во главе ее стоит Деникин с таким начальником штаба, как Романовский, — твердила она про немецкие интересы со своим резким английским акцентом.

Это было точное попадание в сердцевину размышлений Орловского перед ее приходом. Его высокородие не удержался, чтобы даже в таком разговоре не трогать главного врага «Анонимного Центра»:

— Действительно, генерал Романовский считается республиканцем. Это проводник левых течений при Деникине, а кое-кто уверен, что и масон. Сам Деникин, говорят, окрестил его «Барклаем де Толли добровольческого эпоса».

У Муры от кисловатого «божоле» лицо превращалось в сладко-кошачье, одна ее рука лежала на спинке стула, а другой в розовом маникюре она начала медленно расстегивать пуговицы-жемчужинки на шелковой белой блузке.

Когда ажурно выглянул край нижнего белья — dessous, Орловский почти упустил нить разговора, но графиня, томя, прекратила движения пальцами и сказала:

— Бронислав, то и дело приходится видеть, что Советы перенимают императорский опыт и даже кадры. Многие из бывшего императорского Генштаба теперь служат у вас в высших штабах.

— Да, — уже раздраженно подтвердил Орловский, — такая картина и, например, на советском Южном фронте, который противостоит белым с Южной армией, с ее двадцатью тысячами бойцами под командой генерала Иванова. У нас на Южфрон-те остатком прежних выборных главнокомандующих являются лишь такие недоучки, как Сорокин, 11-я армия, и Ворошилов, 10-я армия. А командует фронтом бывший генерал императорской армии Сытин, однокашник Деникина по военному училищу, и почти все остальные высшие начальники там из генералов царской армии.

У резидента возникло впечатление, что Мура сама его будто прощупывает. Причем, говоря в пользу немцев и большевиков, она нарочито сближает их позиции.

«Это логично, — подумал он, делая вид, что смакует вино и поэтому не продолжает беседу, — ежели немецкая агентка собирается завербовать большевистского комиссара. Но некоторое ударение Муры и по белогвардейским «нотам», по спору между монархистами и февралистами, возможно, неспроста. Господи, кто же знал, что банальная интрижка перерастет в некую игру двойных агентов… — Он вдруг поймал мысль, подспудно сверлившую его с тех пор, как он узнал о графине от Могеля: — Да она и знала! Мурочка и связалась-то со мной лишь для этой вербовки. Теперь-то очевидно, что никак не влюблена в меня графинюшка. Та же участь была у бесподобного красавчика и джентльмена Брюса Локкарта. Только от него требовались английские секреты, а от меня… Много ли тайн международного класса у главного следователя по уголовным делам хотя бы и всего севера республики? Для чего я ей?»

Мура, словно впитывая его мысли, смотрела через стол распахнутыми глазами, в которых плясали отсветы свечного пламени. Водопадами темного муара струились гардины по высоким окнам, мягко поблескивала мебель красного дерева. Не горящая огромная люстра бронзового литья с хрустальными подвесками тучей парила над их головами. И от осознания своей роли в отношениях с этой дамой, от представшего столь жалким их свидания, даже от молочного сияния куполов ее бюста в приоткрывшемся dessous Орловскому стало не по себе.

Он встал из-за стола и почувствовал, как пьян.

«С утра во рту ничего не было, — пронеслось у Орловского в голове, — а сейчас, — он взглянул на три осушенных бутылки, — после изрядного возлияния и зашумело. Боже, как мне не везет! Ведь я почти влюбился в эту женщину. Почти та же история, что и с «гусаркой» Мари. Отчего Прекрасные Дамы используют меня иль пренебрегают?»

О благороднейшей своей невесте в Гельсингфорсе, по свежести и прелести превосходящей ту и другую амурную подругу его высокородия, он почему-то не вспомнил. А оттого, что был природным сыщиком и разведчиком, Орловскому, как на незримой дуэли, потребовалась сатисфакция от «бенкендорфихи». Даром, что ли, она его за нос водила?

— Дорогая, — проговорил он, подойдя к ней, опираясь одной рукой на стол, другую положил на плечо графини, — мне необходимо списывать в архив дело о попрыгунчиках, по которому ты проходишь свидетельницей. В прошлый раз ты не ответила на мой вопрос в этом отношении. Неужели придется уже мне привлекать представившего тебя Васю Блюд-цева, — наобум назвал Орловский веснушчатого парнишку из утро, доставившего ему в кабинет с места происшествия гражданку Бенкендорф.

Лицо Муры вдруг изменилось. Ему показалось, что оно даже совершенно непривычно для нее побледнело.

— Так ты уже знаешь, что никакого Блюдцева в вашем угрозыске не имеется! — воскликнула Мура. — Прости, я тебе все объясню… Мне так хотелось с тобой познакомиться, Бронислав. Вот я и придумала, что видела попрыгунчиков. А парнишка этот, представившийся тебе тогда Блюдцевым, беспризорник.

Хмель с резидента слетел, он отошел от стола, скрывая от света свечей выражение лица. Мгновенно перемалывал признание Муры, решившей, что он двусмысленно назвал этого Блюдцева: «О-о-о, милая! Так ты для сближения со мной даже на такой риск пошла. Это же надобно суметь привлечь талантливого беспризорника и отрепетировать с ним роль парня из угрозыска, который у меня на Фонтанке под носом. Как меня провела! Как я со своей памятью не вспомнил, что никогда эту рожу в веснушках у нас даже в коридорах не видел… Да потому что вплыла графинюшка в кабинет с неотразимостью Прекрасной Дамы. И с легкостью «магнетического» попрыгунчика Гроба сразила наповал, заставила даже меня читать про себя блоковские стихи… На оплату того же «Блюдцева», на содержание эдакой дамы приличные деньги надобны, которых Бартелс для ценного кадра, видимо, не жалеет. Безусловно, под стать этой бенкендорфихе сам Вальтер, решивший подстраховать наши с ним игры опекой «железной» Муры. Впрочем, ведь и я ему приставил Могеля».

— Отчего же я тебе столь понадобился? — усаживаясь за стол строго напротив нее и следовательски упираясь взглядом в ее пятнистые очи, спросил Орловский. — Только не плети мне, что случайно увидела меня на Фонтанке и полоумно влюбилась.

У нее, очевидно, и на такой поворот событий был свой «изворот» в следующем ответе:

— Не буду уверять тебя в бескорыстии, дорогой, — снова якобы с решительной открытостью наставила графиня на него дула глаз, как бы рассеянно провела пальцами по полуобнаженной груди, — все дело в Локкарте. Прости, понимаю, что тебе неприятно слышать, но ты это вынул из моего рта, — явно перевела она с английского. — После того, как я отсидела из-за Брюса на Лубянке, то, вернувшись в Петроград, решила обезопасить себя на такие случаи в будущем. Было понятно, что и здешние чекисты не оставят в покое любовницу самого главного в «заговоре послов». Мне требовалось заручиться расположением какого-то влиятельного лица. И вот подвернулась эта история с попрыгунчиками, в которой угрозыск сбился с ног в поисках свидетелей… Я и придумала сойтись с тобой поближе как свидетельница. И мои опасения о преследовании ЧеКой были не напрасны, дорогой. Ты же сам спасал потом меня с Гороховой.

«Безукоризненно! — восхитился Орловский про себя. — И случай с ее арестом ПетроЧеКой в самую точку. Но чисто ли и это происшествие?»

Долго думать на этот раз Мурочка ему не разрешила. Она расстегнула последние пуговицы на блузке. Подошла к нему и наклонилась, обдавая пряным запахом кожи, дорогих духов, ароматом женского естества… Она выплеснула груди из лифчика. Орловский пересохшими губами припал к этому источнику.

Возобновились налеты попрыгунчиков. В той же местности, где они когда-то начались, на Большой Охте, два дня подряд после обеда обнаруживали трупы ограбленных и замерзших. Раздетого до кальсон мужчину и до dessous — женщину, нашли около Большеохтинского кладбища. Две другие дамы в корсетах, панталонах, чулках, словно куклы, измазанные пудрой (припорошенные выпавшим снегом), сидели, вытянув ноги на тротуар, привалившись к забору «стеклянными» (от мороза) спинами, ближе к Большеохтинскому мосту через Неву.

Орловский, получив сообщение о жертвах второго налета, сначала хотел вызвать бывшего могильщика Скорбина, рыскавшего эти дни по подозрительным компаниям на питерских кладбищах. Потом вспомнил об отце Феопемте, который мог бы что-то посоветовать о сыске бандитов, поклонявшихся то ли полевикам, то ли некой «подземной» религии.

Весной по просьбе этого иеромонаха часовни Александро-Свирского монастыря на Разъезжей улице он разыскивал саркофаг с мощами святого Александра Свирского, увезенный чекистами из обители в Олонецкой губернии. Орловскому удалось его найти, и батюшка Феопемт забрал из раки мощи святого для сохранения в другом надежном месте. С тех пор они не виделись, и резидент решил навестить священника, что было благочестиво в идущий Рождественский пост.

Слава Богу, отец Феопемт оказался по старому адресу. С него батюшка скрылся одно время после того, как в его часовню ворвались красноармейцы, сорвали богослужение и надругались над святынями, стали караулить около дома для окончательной расправы. В столовой своей двухкомнатной квартирки синеглазый, чернобородый, лет тридцати батюшка, радуясь визиту, стал собирать чай.

Орловский, имея в виду, что отец Феопемт является активистом по созданию приходских союзов для защиты храмов и церковного имущества, которые разгоняли и расстреливали в красный террор, спросил:

— Не опасно ли вам пребывать по старому местожительству при еще более обострившемся богоборчестве?

Батюшка в вязаной жилетке, кое-как согревающей в почти нетопленой из-за отсутствия дров квартире, взмахнул рукой в широком рукаве черного подрясника.

— Бог знает. Да и что говорить о моей скромной персоне, когда светочи нашей Церкви принимают мученическую смерть. Знаете, что казнены епископ Тобольский Гермоген (Долганов) и епископ Вяземский Макарий (Гнеушев)?

— Нет, батюшка. Владыко Гермоген, я слышал, не побоялся благословить в начале года на крестном ходе в Тобольске Царскую Семью, когда она была там.

— Да, его святейшество патриарх Тихон тогда благословил, чтобы по России двинулись крестные ходы. Владыке Гермогену совдеп Тобольска это запретил, но загудели колокола и из собора тобольского Кремля он вышел с духовенством, под хоругвями и крестами. Громадные толпы народа потекли вслед вокруг кремлевской стены с пением: «Спаси, Господи, люди Твоя». Кремль возвышается над Тобольском, губернаторский дом, где была заключена Августейшая Семья, — ниже, и с холма были хорошо видны в его окнах стоявшие Царственные узники. Его преосвященство один подошел к краю стены с крестом, высоко поднял его и благословил Царскую Семью.

Отец Феопемт прекратил возиться с посудой, перекрестился, опустился на стул, замолчал и задумался.

— Ежели не ошибаюсь, — проговорил Орловский, — мученическая кончина епископа Гермогена была предречена отцом Иоанном Кронштадтским.

— Совершенно верно, отче Иоанн писал ему в 1906 году: «Вы в подвиге; Господь отверзает небо, как архидиакону Стефану, и благословляет Вас». А сбылось так. В апреле на Страстную неделю владыку арестовали и отправили в екатеринбургскую тюрьму. В мае приехала туда делегация от епархиального съезда ходатайствовать перед совдепом об его освобождении. Большевики потребовали выкуп в сто тысяч рублей, которые собрало екатеринбургское купечество. После того как делегация вручила деньги красным, ее тоже арестовали и отправили в Тюмень вместе с епископом Гермогеном, чтобы потом судить всех в Тобольске. Для следования туда их погрузили на пароход «Петроград», но, узнав, что белые взяли Тобольск, решили немедленно расправиться с узниками.

Иеромонах, перекрестившись, снова замолчал. Сидел, глядя на огонек керосиновой лампы, колеблющийся под мутным стеклом от ледяного сквозняка, пробивающегося через щели в окнах. Потом закончил:

— В ночь с 15 на 16 июня арестантов вывели на палубу, раздевали, связывали руки и сбрасывали в воду. Его преосвященству издевательски остригли волосы. Владыко громко молился за мучителей и благословлял их. Сорвали с него рясу, подрясник, скрутили руки. Комиссар приказал: «Заткнуть ему хайло!» Разбили кулаками владыке лицо, привязали на шею двухпудовый камень и сбросили в реку Туру…

Стали пить чай, отец Феопемт грел руки, прикладывая их к бокам горячего самовара. Образы смертей священномучеников не оставляли его, он смотрел в одну точку, на помаргивающий огонек лампы, словно лампады в длинном тоннеле, уводящим в селения праведные.

— А епископ Макарий Вяземский, — наконец, не выдержал он, чтобы и о том не рассказать, — помните ли, в 1915 году в Петрограде был избран в Совет Монархических Съездов. Из-за этого после февральского переворота его преследовали, и наше руководство отправило владыку подальше на покой в смоленский монастырь. В январе же этого года его преосвященство перевели в Свято-Духовский монастырь города Вязьмы Смоленской губернии. Там большевики подослали к нему наемных убийц, но те на паперти поссорились, подрались и одного своего убили. Владыка, осведомленный о происшедшем, с паперти произнес одну из его самых сильных по глубине чувств и мысли проповедей, которая произвела на всех потрясающее и неизгладимое впечатление.

— Я помню, батюшка, что митрополит Мануил (Лемешевский) называл епископа Макария «прекрасным проповедником, оратором и администратором».

— Да-да, поэтому вяземский монастырский храм стал заполняться молящимися. В конце августа владыку арестовали за «организацию белогвардейского восстания». В начале сентября осудили его и повезли в солдатской одежде, остриженным, без бороды расстреливать в пустынное место под Смоленском. От глумления и побоев следы у владыки были по лицу и всему телу.

Снова молчал иеромонах, крестился. Заключил рассказ:

— Смертников было четырнадцать. Их выстроили спинами к длинной свежевырытой могиле. Владыка стоял в конце шеренги с четками в руках и молился за каждого, к кому палач подходил с револьвером. Чекист стрелял в лоб, и тело падало в яму. Когда принимал смерть слабодушный, начинал стенать, владыка выступал из строя, и чекисты не возражали, чтобы было меньше шума. Владыко Макарий подходил к человеку, благословлял, проникновенно произнося: «С миром отыди…» Его застрелили последним.

Давила стылая тишина в неприютной, долго не отапливаемой квартире, куда отец Феопемт, судя по покрытой чехлами мебели, вернулся лишь недавно. Орловский вспоминал, как у него дома рассказывал о московских расстрелах кавалергард Повсюду было одно и то же: если стоял среди смертников священник, то был примером и отечески помогал уйти в жизнь вечную. Подвижнически переживала распятие Святая Русь на своей Голгофе.

Потом они с батюшкой от мучеников отвлеклись, Орловский заговорил о бесах, попрыгунчиках Гроба.

Выслушав его, отец Феопемт стал объяснять:

— Связь человека с землей обозначается Священным писанием, например, во фразе, которую можно так перевести на русский: «Всяк человек — земля есть и в землю отыидет». Все другое от лукавого. Связь же у попрыгунчиков между подражанием демонам-полевикам, девке-полуднице с исповеданием уже языческой веры в Мать-Сыру-Землю может идти от «опахивания». Прибегают к этому колдовству бабы, чтобы уберечь свою деревню от тифа, других эпидемий, а скот — от заноса чумы и тому подобного. Для того якобы необходимо оградить селение со всех сторон поясом земли, вырезанным сохою в ширину сошника и глубиной не менее трех вершков.

— Сейчас такое может быть популярно из-за свирепствующего по России сыпняка.

— Безусловно. Тем более, производят обряд только женщины, которых из-за войн в деревнях теперь избыток. Классически требуется для «опахивания» девять девок и трое вдов. К полуночи они собираются за околицей, раздеваются до исподних рубашек, бабы повязывают головы белыми платками, девицы распускают волосы наподобие русалок.

— Приблизительно так рассказывают о внешнем виде «полудницы», действующей с Гробом в Петрограде,

Батюшка усмехнулся:

— Да я вам сразу скажу, что, скорее всего, это Нила Полевая. Она бывшая вагоновожатая, пристроилась к воровской шайке, ходила ко мне на Разъезжую, желая отмолить грехи. Кличка ее в уголовных кругах Полёвка, от этого, возможно, Гроб и придумал, чтобы его банда изображала из себя полевиков. Ну, а Ниле (она прекрасная плясунья, певунья, вещунья, что хотите) в самый раз исполнять роль полудницы. Это тоже не случайно. В христианских молитвах есть упоминание о «бесе полуденном», он смущает, искушает праведников именно в полдень. Отсюда и стремление попрыгунчиков для пущей жути оморачивать, умерщвлять людей именно в районе полудня.

— Так что же «опахивание», отец Феопемт?

— Этот колдовской обряд называется также «гонять смерть». За околицей на вдову надевают тайком унесенный хомут и впрягают ее в оглобли — обжи сохи. Причем, самое предпочтительное, чтобы та была беременной, а правила ею старая дева. Замужние бабы не всегда допускаются — они «нечистые» для такого обряда. Вот «пахарка» берется за рукоятки и начинает за идущей «лошадью» косым лемехом разрывать и бороздить землю. Они намечают «продух», из которого предполагается выход целебной земляной силы, устрашающей саму смерть. Другие идут за сохой с кольями, палками, со сковородами, заслонками и чугунами. У девиц в руках — косы, в которые они беспрерывно звонят.

Орловский закивал головой.

— Все сходится. Попрыгунчики тоже диким шумом пытаются подавить волю жертв.

— Кроме этого, женщины поют с неистовым рвением что-то вроде: «Смерть, выйди вон, выйди с нашего села, изо всякого двора! Устрашись — посмотри: где ж это видано, косят девушки, а пашут вдовушки? Мы огнем тебя сожжем, кочергой загребем, помелом заметем, чтобы ты, смерть, не ходила, люд ей не морила».

— Исходя из рассказанного вами, батюшка, я вижу, довольно убедительно объяснял мне психологию действий попрыгунчиков один официант из кабаре «Версаль». Он утверждал, что полевики, утерявшие свою роль из-за погибших урожаев, выгнанные бескормицей с сельских угодий, явились в Петроград, дабы отомстить за это «колыбели революций». Тогда, действительно, «опахивание», «выгон смерти» из деревни, из «подопечных» полевикам крестьян вполне логично перевести, «нагнать-вогнать» в горожан. Значит, Нила Полевка в это может быть замешана?

— Думаю, что так. Она до того, как связалась с ворами, ютилась на городских кладбищах, ее знают многие кладбищенские священники… Давайте же теперь отслужим молебен против беса полуденного.

На следующее утро Орловский с новыми сведениями о попрыгунчиках собрался дать задание Скорби-ну. Однако узнал, что тот спозаранку хлопочет в комендатуре Суворовского района по делам их комиссии вместе с чекистами, и отправился туда.

Метели стихли, мороз снизился до 15 градусов. Орловский ехал на служебном авто вместе с шофером и поглядывал на немного оживившийся город, испятнанный кумачом с революционных ноябрьских праздников. Особенно постарались футуристы, заклеившие заборы, стены, тумбы красными плакатами, на которых ноги «шли» отдельно, руки болтались независимо от туловища, от какого «отставала», не поспевала сзади голова. Самым грандиозным был алый клоунский колпак с широкими полями, надетый на думскую каланчу, от него поныне там остались болтающиеся обрывки.

«Разжалованный» Петроград пребывал примерно в таком же положении, как и при бывшей московской власти при генерал-губернаторе Великом князе Сергее Александровиче. «Нам Москва не указ», — говорили здешние совработники, так как центральные законы действовали лишь с дозволения «наместника» Зиновьева.

В Москве же пытались наладить всероссийский учет, чтобы вся страна работала по ее указке, присылала продукты труда и получала свою долю. А петроградцы без лишних слов брали, откуда только могли. Городские заводы дали коммунистической партии наилучшие пролетарские кадры. Повсюду их боевые и продовольственные отряды славились в боях с белыми и в отбирании хлеба у крестьян. Всеобщая трудовая повинность касалась в Петрограде только «буржуев», выгоняемых на разные общественные работы. Социализм гвоздил распределением лишь бывшие привилегированные классы.

Накануне первой красной годовщины самая бойкая тема советских газет и разговоров петроградцев свелась к тому, что 7 ноября им дадут, кроме обычной для большинства дневной порции в четвертушку или в половину фунта черного хлеба, еще по белой булке! Правда, пресса была противоречива в том, какой категории людям ее вручат. Сначала газетчики утверждали, будто ее получат только граждане, относящиеся к первой и второй продовольственным категориям. Затем сообщили, что булочка причитается и третьей, но будет выдаваться позже праздника и из муки худшего сорта. «Буржуйская» четвертая категория, имеющая право только на восьмушку фунта хлеба в два дня, отлучалась от дара. Тем не менее, все обсуждали, каким же явится красный кулич? Кто настаивал, что он напомнит былую пятикопеечную французскую булку, а кто — что это будет просто прежний ситник с изюмом…

«Буржуй» не мог являться и, например, председателем домового комитета, его квартирная плата была от двух до десяти раз выше, чем у пролетария или совра-ботника. Так же облагались платой в школах «буржуйские» дети. Их родители: существа в шляпах, очках, галстуках, сморкающиеся в носовой платок и избегающие матерщины, подъяремные особым налогам и повинностям, — вообще не пользовались прямой защитой закона. Он применялся к ним лишь постольку, поскольку особи признавались полезными для советского государства. Хотя и это могло быть оспорено любым его учреждением и отнято в минуту.

Брать и делить в Петрограде умели лучше всех в России, но выдохлась сама заводская житница этих специалистов. Городская промышленность ничего не производила, кроме зажигалок из патронных гильз. Да и те на черный рынок мастерили крадучись, никак не во исполнение всероссийского производственного плана, придуманного членом президиума Всероссийского совета народного хозяйства Лариным.

Операция, в которой участвовал Скорбин как представитель Центральной уголовно-следственной комиссии Наркомюста СКСО, состояла в том, что этой ночью ПетроЧеКа произвела массовые аресты кандидатов в гласные петроградских районных дум 1917 года. Тогда при Временном правительстве это были первые выборы по всеобщему, прямому, равному, тайному голосованию, где участвовали и большевики. Партии для престижной «окраски» списков выставили наиболее знаменитых людей, заслуженных мастеров своего дела, зачастую не состоявших в их рядах. Теперь большевики, опасаясь восстания, решили изъять этих лиц — форменных «буржуев», которые могли его возглавить и создать орган городского самоуправления. Чекисты взяли афиши от партий народной свободы, трудовиков, эсеров и других, и по указанным там адресам повально обыскали и арестовали сотни людей под предлогом проверки их благонадежности.

«Гласных» разместили в городских комендатурах и для видимости законности пригласили туда допрашивать сотрудников петроградской юстиции. В Суворовском районе арестантов спустили в подвальный этаж комендатуры, находившейся в бывшем особняке, и загнали в барскую кладовую при кухне. Эта была приблизительно такая же длинная узкая комната без окон, как та, в которой у генерала Мосолова жила графиня Бенкендорф, но здесь в нее набили сорок человек. Среди них были профессора, врачи, купцы, инженеры, некоторые занимали видные посты на советской службе.

Когда Орловский, пройдя по светлым верхним комнатам, спустился туда, узники начали задыхаться и стучать в дверь. Рядом в просторной кухне с большими окнами сидели на табуретках Скорбин, покуривая, и трое незамысловатого вида чекистов, непохожих на комиссаров, тоже с огромными «козьими ножками». Орловский выяснил обстановку и осведомился, почему людей держат в тесном помещении, когда их можно выпустить в кухню и охранять обе комнаты на выходе к лестнице.

Старший из чекистов объяснил: они не начальники, чтобы такое решать, а охранники. Тогда Орловский предъявил свое удостоверение и приказал дать арестантам выйти в кухню.

Дверь из кладовой открылась, испуганные люди высыпали в кухню и обступили Орловского. Почти все возмущались, наперебой доказывали свое.

Оказалось, что сюда попали и те, кто никогда не значился ни в каких списках. Дворник убивался, что у него дома без матери шестеро ребятишек, а его взяли «взамен» брата — кандидата в гласные, уехавшего в деревню. Другую женщину арестовали вместо умершего родственника-«кандидата». На возражения арестантки чекист объяснил, что это «до выяснения справедливости ее слов». Плакала навзрыд абсолютно ничего не понимающая горничная, пока девку не удалось успокоить и расспросить. Тогда она вспомнила, что летом прошлого года, действительно, «господа записали ее в какой-то трудовицкий список».

Посыпались язвительные насмешки:

— …Таковыми являлись в партии трудовиков приемы для создания демократических кандидатур!

Самым «пошехонским» образом сюда попал в облаве долговязый парень, вышедший проводить своего отца на улицу и «прихваченный» в группу арестованных. Он, дыша водочным перегаром, и кричал визгливо громче всех.

— Уймись, паря, хуже будет, это я тебе точно говорю, — пытался урезонить его купец со шкиперской бородой на обветренном лице, словно только и знал, что уходить от патрулей на морозе с большой скоростью.

В близком к истерике состоянии одно и то же твердил, словно чеховский герой, тонкий господин толстому в пенсне:

— Ну, я понимаю, взяли вас и Николая Сергеевича. Вы — видные кадеты, писали, говорили против большевиков. Но меня-то за что? Я ведь ни слова не сказал и не написал. Только что дал свое имя в список. Теперь уж, шалишь, умнее буду.

Наконец, явился комиссар с Гороховой и распорядился вести арестованных в бывшую Военную тюрьму на Нижегородской улице. Они покорно двинулись туда гуртом под охраной всего четверых чекистов. Почему-то присмирел даже «пошехонский» парень.

В тюрьме работа с арестантами уже кипела. В комнатах первого этажа их вперемешку допрашивала свора следователей из ЧеКи, состоявшая из рабочего, матроса, интеллигента, солдата и, видимо, бывшего железнодорожника… Приободрились, узнав, что Скорбин и Орловский помогут им в этих больше формальных допросах. Всех здешних арестованных «по списку гласных» было свыше двухсот человек, среди которых и педагоги, и академики, и археологи, и строители. Далеко не все из них были членами партий, по спискам которых шли, некоторые совершенно не интересовались политикой ни до октября 1917-го, ни после.

Первый допрашиваемый Орловским инженер, мигая красными от бессонницы глазами, наклонился к нему через стол и приглушенно забормотал:

— Я вижу, что вы не чекист, а юрист. На что же это походит? Крайне правые, работающие за спиной большевиков, дали им задание отбить у нашей либеральной интеллигенции охоту соваться в общественные дела. Избытком гражданского мужества все эти хорошие специалисты, но смирные люди никогда не отличались. А тут большевики нам показали, что согласие дать свое имя на помещение в списке кандидатов в гласные вовсе не такая законная и невинная вещь, как казалось. Мы даже в гласные не прошли, а в тюрьму попали, и что дальше будет, неизвестно.

Орловский слушал его, потом — такие же разглагольствования следующих арестантов и думал: «В начале века интеллигенция заместила дворянство и стала новым правящим классом в русском обществе. Но почему ее называли мечтательной, идеалистической? Причем, этим идеализмом и объясняли стремления интеллигенции ко всякого рода конституциям. На самом же деле то был не идеализм, а величайший классовый эгоизм, желание захватить верх над народом. Их вражда к царской власти вытекала из того же источника. Интеллигенты хотели ее или подчинить своим целям в конституционной монархии, или совсем упразднить в республике».

Окружавшие следователи вели себя в соответствии с собственной «классовостью», одни допрашивали очень вежливо, не без язвительности, другие грубо ругались и кричали. В этих кривых зеркалах допросчиков возрождались полицейские замашки старой России, когда благопристойно разговаривали с образованными и норовили унизить людей попроще. Чекисты орали на купцов, но пасовали перед державшимися с достоинством интеллигентами.

Откуда что бралось? А по мере укрепления новой власти ее органы политического сыска усиливались безработными бывшими императорскими полицейскими — агентами, сыщиками, чиновниками. Они как насаждали свои скверные привычки, так и знакомили коммунистов с прогрессивной техникой розыска и следствия. В ЧеКе уже заводились специальные карточки на преступников, использовались схемы, карты, фишки.

Одним из последних Орловский допрашивал члена ЦК кадетской партии, сотрудничавшего в «Речи» и «Русской Мысли», и поинтересовался, как он относится к Белой армии.

Кадет, иронически вонзаясь в него глазами, ответил: — Живя в советской России, читая только советские газеты, я не имею достаточно материала для ответа на такой вопрос.

— Какая же ваша ориентация? — не унимался Орловский.

— Русская, — твердо сказал арестант.

Агентурщик решил испытать его отчаянность до конца, заметив:

— Такой не существует.

Кадет произнес с достоинством:

— Если я ее держусь, значит, для меня она существует.

Этот интеллигент Орловскому очень понравился. В заключении к подписанному тем протоколу он, пренебрегая осторожностью, изложил настоятельное мнение о необходимости освобождения этого арестанта как совершенно лояльного к советской власти.

Закончили работу они со Скорбиным ближе к вечеру. Зашли в здешнюю столовую, удивляясь тюрьме, переименованной в исправительно-трудовое учреждение и больше напоминавшей гостиницу. Камеры были не переполнены, иные не запирались на ключ, по гулким, сплошь из железа коридорам болтались некоторые заключенные. Тут во главе администрации остались старые служащие, под шумок красной демагогии перекрестившие свои надзирательские должности едва ли не в «воспитательские». Они и поддерживали прежние порядки, не усердствуя, готовые на любое за мзду, по большей части обретаясь в подпитии, потому что отлично знали, что не сегодня, так завтра кончится местная «реставрация».

Наркомюстовцы сели отведать неплохой обед: суп с селедочными головами, гороховая каша и даже кофе-суррогат с сахаром.

— Осваиваешься с работой, товарищ Скорбин? — спросил Орловский сотрудника.

Тот потрескавшейся рукой-клешней накрыл кусочек хлеба, чтобы его не смахнули проходящие между столами тюремщики, пока он будет говорить, наморщил лоб и пожаловался:

— Тяжеленько-с с бумаженциями, Бронислав Иванович. Мне бы делать чего-то попроще.

— Теперь вплотную займешься по твоей кладбищенской части.

За кофе Орловский стал излагать ему о последних налетах попрыгунчиков и о том, что рассказал отец Феопемт. Скорбин, мужик лет пятидесяти пяти, помаргивая бесцветными глазами на продолговатом, коричневого оттенка лице, потирал горбатый носишко, экономно прихлебывая напиток из эмалированной кружки, и слушал очень внимательно.

По окончании он задал как бы наводящий вопрос:

— Товарищ комиссар, коль и о Нилке Полевке уже известно, так Гроба с его компанией найдут непременно-с?

— Конечно, теперь это дело только времени. Раз о Гробе и Полевке знаем, то разыщем и других попрыгунчиков. Да вон и ты, новичок, такой сыск вполне обланшируешь, как выражался один мил-человек, знаменитый московский сыщик, — с теплым сердцем вспомнил агентурщик погибшего Затескина от таких же петроградских бандитов.

Скорбин сначала насупился, собрав все морщины на низком лбу, потом потряс худенькими плечами с жилистыми плетками рук, хлопнул ладонью по столу.

— Бронислав Иванович, тогда я вам про все выкладываю как на духу! Тогда-с я уж не могу побаиваться, что землю ел! Я ведь знаком с попрыгунчиками, знал Заступа, какого ликвидировали в Москве на Сухаревке.

— Неужто? Что же ты, стервец, молчал?

Скорбин поник носом-загогулиной и печальней-ше исказил каплевидную физиономию:

— А посудите сами, товарищ комиссар. Как морозы ударили, иду я это однажды ближе к полудню у оградки Большеохтинского кладбища. И налетают на меня эти знаменитые на весь Питер попрыгуны, будь они неладны-с. Ну, и давай орать-стукотить чем ни попадя, палками, железяками всякими, пужают, в общем. А разве могильщика испужаешь? Я с полным спокойствием налетчиков осматриваю, и примечаю среди их кодлы знакомого, какой что циркач крутит своим заступом-то. Я на него в первую очередь и глядел с понятием, что лопата у него превосходная, хорошей стали и закалки, бритвенно точеная-с…

— Как же все-таки выглядят попрыгунчики в деле? — перебил его Орловский, до сих пор так и не слышавший их описания от истинного очевидца.

— Да так, как люди и пересказывают-с. В белых саванах, высоченные, потому как на ходулях.

— Это впервые я узнаю, — увлеченно заметил резидент, для которого кроваво-мистическая история поклонников Мать-Сырой-Земельки перерастала уже в святочную перед приближающимся Рождеством.

Скорбин клешней оживленно потер нос.

— Да-с, на самых обнакновенных ходулях.

— Нила Полевка с ними была?

— Нилку я потом углядел, она за склепиком рядом отдыхала. Чего ей на одно-единственного прохожего налетать-с вместе с таким ухарем, как Заступ-то? Она ввязывается, я думаю, когда требуется страшить баб. Знал я давно Полевку как босомыжницу на кладбищах, а Заступа на самом деле зовут Осипом Сидоровичем, он года назад трудился со мною в одной кладбищенской артельке.

— Тогда понятно, откуда у него виртуозное владение заступом.

— Точно-с, Бронислав Иванович. И горели — не робели, а могилу нам сготовить завсегда не в труде, лишь бы имелся превосходный инструмент. Потому для нас заступ-лопата, как для офицьянта салфетка да поднос, для сапожника — молоток да ножик. Многие могильщики показывают ею фокусы, Осип Сидорыч этим особенно отличался.

— В чем же еще Заступ был замечен, раз подался в кровавые попрыгунчики? — интересовался Орловский, чтобы лучше понять дотоле ему неизвестный тип этих преступников.

— В неуважении-с, простяковом каком-то обращении с упокойниками. Бывало, скажет: «Чего жметесь? Это такие же люди, только без дыхания». Али, помню, отмочил про бабку одну: «Старуха безродная. Третью неделю лежит, крысы ухи и щеку отъели. На тот свет и без этих вещей можно». Любил певать песенку:

— Достаточно, товарищ Скорбин, — уж был не рад Орловский, что возбудил того на воспоминания. — Давайте ближе к происшествию.

— Что ж, я Осипа Сидоровича опознал, да его окликнул. И он меня узнал, своим командует: «Шабаш, это знакомый мой могильщик». Задумался он и рассуждает: «Пустить тебя целым — ты скажешь про нас». Я забожился: «Не скажу я про вас никому-с. Умрет это дело на этом самом месте. Чем хотите, тем и поклянусь». «Съешь, — говорят они, — комок земли, тогда поверим». Я отковырял, съел, меня отпустили. Потому и не мог я никому о том раньше сказывать, пока Осип Сидорович не погиб, да вы сами их Гроба да Нилку не выяснили. Нельзя-с.

— Это почему нельзя, раз поступил ты в следственные работники советского комиссариата? — грозно осведомился Орловский.

— Да уж нельзя-с! — едва не вскричал на всю столовую обычно флегматичный Скорбин. — Нельзя потому, что можно перенесть большое несчастье.

— Какое ты имеешь право на такие суеверия? Эх, товарищ, — укоризненно качал высоколобой головой Орловский, — а еще, наверное, собираешься вступить в коммунистическую партию.

Коричневатая рожа Скорбина пошла бурыми пятнами, он стал терзать щепотью пальцев нос, будто собрался его разогнуть в обратную сторону.

— А судите сами, товарищ комиссар. У нас в деревне одного непокорного сына мать выгнала из дома, тот с женой поступил на барский двор и попал в тяжелую жизнь. Потом раскаялся он и пришел домой, упал-с матушке в ноги. А та говорит: «Если хочешь, чтобы я тебя простила, съешь вот эдакую глыбину земли», — и показывает на изрядный кусок. Тот отвечал: «Ты меня, мать, подавишь». А она: «Коли не съешь, меня, значит, не почтишь, и не прощу. А коли съешь — опять иди жить домой». Он и съел, и стал после того жить у матери так, что никому-с лучше того не придумать. Также возьмите, Бронислав Иванович, случаи, когда венчались Матерью-Сырой-Землей.

— Это еще что?

— При старом режиме, пока девица жила в семье с отцом, она покойна была за его спиной — обеспечена отцовым земляным наделом. А как помирал батя, надел тот числился за нею лишь до замужества, потом отходил в общее мирское пользование. На это и придумали беспоповское венчание-с. Невеста одевала, как положено, фату, жених — тоже все свадебное. Потом в присутствии родственников они возжигали свечи перед иконой, брали пястку земли-с да глотали ее в знак любви и верности до гроба. Называлось то «кусать землю»… А о «вынимании следа» слыхивали? Это уж полное чародействие. Коли сглазили человека, то на лугу вырезают из-под него ножиком кусок дерна, а в комнате соскабливают из-под его ступни пол, и над тем колдуют.

— Хватит, Скорбин, — отодвигая кружку, раздраженно щуря глаза, отчего его лицо становилось высокомерным, приказал Орловский, — недалеко ты и сам ушел от идеологии попрыгунчиков. Что поделаешь, раз всю жизнь в могильщиках. Немедленно берись за розыск банды Гроба и Полевки, теперь жду от тебя доклада только по их местопребыванию.

Агент подпольной организации «Великая Неделимая Россия», бывший офицер крейсера «Память Азова», служивший в Военно-морском контроле Балтфлота, высокий черноволосый красавец Андрей Петрович Знаменский сошел на кронштадтскую пристань с парохода из Петрограда.

Вечерний Кронштадт лежал в полутьме, продуваемой ветром при двенадцатиградусном морозе. Поэт в душе, Знаменский подумал, что даже в трагедии большевизма город не утратил своей величественности. Ветер вздымал у причалов ледяные волны. Полы черной шинели Знаменского развевались, он пригибал голову в ушанке с советской кокардой — под звездочкой золотого цвета якорь с ободком вокруг и колосками по бокам.

Как Евгению в пушкинском «Медном всаднике» после наводнения, Андрею Петровичу казалось, что за ним «с тяжелым топотом» следует Петр Великий. Однако Государь представлялся не на коне, а таким, как его изобразил художник Серов на Невской пристани: шествует без шляпы, с развевающимися волосами, ожесточенно стуча тростью-дубинкой в такт огромным шагам, за которыми едва поспевает свита. Этот Император отстоял бы свой град от любой нечисти.

Немудрено, что разыгралось воображение и сдали нервы у капитана второго ранга. Все газеты слились в вое, призывая отомстить за смерть Урицкого, а с «Красной Колокольни» строчили и в стихах. Насчет сегодняшней ночи в Кронштадте Знаменский слышал в штабе, что по аналогии с Варфоломеевской ее хотят сделать «Еремеевской», — перестрелять всех офицеров, оставшихся на кораблях. Он шел на родной крейсер, чтобы спасти кого будет можно.

По пути к Военной Гавани сразу за сквером были склады досок и бревен. Стало совсем темно, впереди, там, где стояли корабли, бледной звездочкой светился фонарь, а здесь Знаменскому снова почудилось, что из-за объятых сугробами бревен может выскочить огромная костлявая фигура в плаще, треуголке и призвать к отмщению. Капитану в красном Кронштадте теперь всегда казалось, что именно в нем должна витать тень Царя Петра, по подобию тени отца Гамлета у Шекспира. Дальше Андрей Петрович шел, спотыкаясь о протянутые с судов на стенку гавани обледенелые тросы, корабельные канаты, гремя ногами по беспорядочно наваленным железным листам.

Наконец на темно-сером небе вырисовался стройный силуэт старого корабля «Память Азова». Его мачты были необычайно высоки, потому что раньше крейсер ходил и под парусами. Государь Император Николай Второй еще наследником престола совершил на нем кругосветное плавание. Сейчас грязный некрашеный корабль напоминал обнищавшего вельможу: он был исцарапан, когда в эскадре красного адмирала Щастного пробивался сюда через ледовые поля из Гельсингфорса. Царская «Память» тонула во мраке из-за очередных неполадок с освещением.

Чтобы пробраться на крейсер, требовалось спуститься на стоявший ближе к берегу «Сибирский Стрелок», — недавно еще блестящий представитель одного из славных дивизионов миноносцев. Теперь он бесформенно чернел с развороченным льдом носом и снятыми трубами. Миновав «Стрелка» и баржу рядом с ним, Знаменский по наскоро сколоченному из нестроганых досок трапу поднялся на борт «Памяти Азова».

С верхней палубы крейсера Андрей Петрович по-, любовался на грациозный и мощный в массе огней «Андрей Первозванный», подальше гигантски распластался 26000-тонный «Гангут». Пахло зимним морем, смолой, даже, показалось моряку, металлом. Ветер вдруг мягко коснулся его щеки, и сердце сжала сладкая грусть.

Прямо по носу виднелись огни входа Лесные Ворота в Военную Гавань — выхода на свободу из совдепии. Знаменский подошел к борту и взглянул вниз; Там покачивался на воде огромный баркас.

«Выдержит какой угодно поход под парусами, — отметил он. — Ежели сегодня придут за офицерами и мое штабное удостоверение их не выручит, отстреляемся и попробуем бежать на баркасе».

Знаменский прошел к трапу под палубу и стал спускаться в кромешную тьму. Он знал здесь все наощупь.

После октябрьского переворота каюты, выходящие в кают-компанию, запечатали, кроме трех, где жили остатки офицерского состава. Лишь в этих уголках офицерам можно было забыться от матросского произвола, хамских выходок, всей вакханалии отсутствующей дисциплины. Однако красная матросня, срывая печати, стала располагаться в каютах по соседству. Тогда командир «Памяти Азова» барон Фитингоф расселил офицеров по другим помещениям, а Знаменскому предложил пустовавшую адмиральскую каюту.

Это огромное отделение из столовой, кабинет-салона и спальни лет тридцать назад занимал расстрелянный летом Государь. Каждый предмет там говорил о нем и царственном прошлом России. Знаменский постоял около двери, открытой теперь настежь в адмиральские апартаменты, слушая, как в так же неприютно распахнутый рядом иллюминатор врывается монотонный звук воды, бьющейся о киль.

«Паршиво все сложилось, — размышлял капитан, — Кроми убит, Локкарта арестовали в Москве вместе с какой-то женщиной. Она, вроде, и замешана в провале подполья. В этой борьбе дамы почему-то играют фатальную роль! Дай Бог, мне с моей знакомой не оплошать, — подумал он о своей высокопоставленной любовнице. — А каким молодцом был капитан Кроми, командовавший в конце войны английскими лодками на Балтике…»

Андрей Петрович осторожно двигался в сторону капитанской каюты, перебирая в уме матросов крейсера, которые были особенно озлоблены против офицеров, чтобы выдать их на расстрел «Еремеевской» ночи. Прежде всех таким здесь являлся Ткаченко, прозванный за громкий голос и болтливость Горлопаном. Когда Знаменского выбрали на судне председателем дисциплинарного суда, тот заявил, что придет разгонять его суд дубиной. Но, в общем-то, даже Горлопан не пойдет на то, чтобы выдать на смерть офицеров «Памяти», все-таки решил Знаменский.

Безусловно, главную опасность мог навлечь сам командир «Памяти Азова», блистательный барон Фитингоф. Он был достойным наследником рода флотских Фитингофов, к которому принадлежал командир броненосца «Наварин», геройски погибший в русско-японскую войну при Цусиме.

Когда 14 мая 1905 года главные японские морские силы окружили наши 2-ю и 3-ю Тихоокеанские эскадры в Цусимском проливе, русские моряки решили умереть с честью. Десятки японских миноносцев начали осыпать их снарядами, и первыми, отстреливаясь, ушли под воду «Ослябя» и «Бородино». Опрокинулся и тонул «Александр III». На его киле стояли несколько последних офицеров и матросов, крича «ура» другим экипажам, идущим на смерть. Подоспевший «Буйный», броненосец «Наварин» прикрыл флагманский корабль собой.

Горел флагман «Суворов» с раненым командующим вице-адмиралом Рожественским. Корабельные пушки были разбиты. Японцы предлагали сдаться, но горстка уцелевших «суворовцев» отстреливалась из винтовок. Чтобы оттуда забрать адмирала на подоспевший «Буйный», броненосец «Наварин» прикрыл флагманский корабль собой.

Тогда и пришел черед «Наварина» барона Фитингофа, раненого в голову и грудь. Почти вся команда изорванного минами и снарядами броненосца была перебита, японцы предложили сдаться. Капитан Фи-тингоф отказался, он решил потонуть вместе с «Наварином». Барон от ран не мог двигаться и приказал снести его с мостика на палубу. Оставшиеся в живых офицеры и матросы тоже решили умереть, но не сдаться. Они выстроились перед изувеченным Фитингофом и все братски перецеловались. Его корабль, как и другие русские, скрылся в побуревшем от крови море с поднятым Андреевским флагом…

Барон Фитингоф с «Памяти Азова» отбрил самого помощника комиссара Кронштадта Атласевича. После своего воцарения большевики ликвидировали на местном причале несколько английских подводных лодок, флагманским штурманом которых был Фитингоф. Перед взрывом с них сняли ценные предметы, а медные трубы перископов подарили барону. На продажу медь являлась сокровищем, но капитан Фитингоф не стал с этим связываться и захотел отдать трубы флоту.

Для их приемки и прибыла комиссия во главе с товарищем Атласевичем, державшим себя вызывающе. Барон Фитингоф притворился, что не знает, с кем имеет дело, и поставил того на место крайне короткими и энергичными «морскими» выражениями. За это Фитингофа привлекли к суду и запретили выезжать из Кронштадта…

В командирской каюте взамен электричества горел аккумуляторный фонарь. Его световой треугольник упирался в большую фотографию «Памяти Азова», и звезда с неба тускло светила в иллюминатор. Здесь во главе с бароном сидели свои и несколько офицеров с других кораблей. Андрею Петровичу объяснили, что чекисты ходят по судам и по указаниям команд, приговоривших офицеров, уводят тех на расстрел. Знаменский рассказал то, что слышал в штабе о «Еремеевской» ночи, и на случай ареста свой план, который все одобрили.

Потом не изменяющий веселому тону барон Фитингоф задумчиво произнес:

— Сегодня опять получили вместо рыбы перья и хвост. Как хотелось бы вкусить настоящей пищи.

Вдруг за комодом что-то пискнуло, пробежало. Барон вскричал:

— Эта проклятая крыса не дает мне покоя! Давайте же не дадим ей уйти!

Немедленно организовали охоту с загонщиками и ловцами. Крысу удалось ранить палашом, она забилась под диван. Туда посветили и, о, чудо! увидели там кем-то засунутую и забытую большую банку с тушенкой. Помиловали за это крысу, а содержимое банки опрокинули на сковородку и понесли на камбуз.

После того как разогретую тушенку съели, вернулись к прежним разговорам. Офицеры с «Гангу-та» рассказали, что их матросы во время рыбалки извлекли гирлянду трупов соловецких монахов, связанных друг с другом у кистей рук проволокой. Помянули и две баржи заложников, затопленных недалеко от Кронштадта. Когда уже потихоньку пошел разговор об адмирале Колчаке, услышали с берега громкие голоса.

Знаменский и молодые офицеры вышли из каюты и устремились на палубу. Неподалеку от «Сибирского Стрелка» виднелись какие-то совещающиеся люди. Потом они пошли в сторону других кораблей.

В ночной тишине за стенкой гавани слышались выстрелы палачей.

Оставшийся на палубе Знаменский стоял около кормового якоря-верпа и горько думал: «Что за неспособность к единодушному сопротивлению! Сколько раз приходилось видеть, что сотню арестованных ведут три-четыре оборванных мерзавца, не умеющие даже держать винтовок… Только что крыса, окруженная десятком великанов-людей, без ноги, отрубленной палашом, геройски бросилась на грудь мичману Николину, а целые людские стада китайцы-чекисты баранами гоняют на смерть. Среди нас много сильных и смелых людей, но нет веры друг в друга. Может быть, оттого, что нет настоящей веры и в Бога?»

Долго тянулась эта «Еремеевская» ночь для офицеров, собравшихся на «Памяти Азова».

Утром они увидели, как из гавани валила толпа матросов, тащившая продавать офицерское обмундирование, кое-где залитое кровью расстрелянных.

Знаменский вернулся в Петроград и сразу отправился на службу в генштаб.

Около своего кабинета капитан увидел комиссара Гольгинера. Тот, многозначительно осклабившись, сообщил ему:

— Андрей Петрович, она дома и ждет, — особенно нажал на слово «она».

Знаменский, услышав это, даже не стал открывать кабинет, а поблагодарил Гольгинера и пошел на выход. На улице моряк, лихо сдвинув шапку на ухо, взял курс к массиву жилых домов неподалеку от Гороховой улицы.

Там он вошел в прекрасно отделанное, не подвергшееся осквернению парадное. Постукивая пальцами в лайковой перчатке по перилам с узорчатым чугунным литьем, весело приподнимая густые брови, Андрей Петрович медленно поднялся на площадку второго этажа и повернул рычажок механического звонка.

Дверь распахнулась. На пороге великолепной квартиры стояла высокая, узкобедрая дама в кружевном голубом пеньюаре, по которому можно было решить, что это кто-то из «недобитых». Однако сп> ило присмотреться к неприязненно жгучим темным глазам женщины, властной складке губ, заостренности черт лица, никак не намекавшей на породу, чтобы понять, — эта из новых хозяек жизни. Еще бы, дверь капитану Знаменскому открыла ни кто иная, как председатель президиума Петроградской Чрезвычайной комиссии Валентина Назаровна Яковлева.

Это о детстве несокрушимой Яковлевой позже советский писатель «наваяет»: «И еще был случай, поставивший ее над всеми не только девчонками, но и мальчишками двора. Устроили состязание. Поджигали паклю: кто дольше выдержит, не побоится огня. Валя стояла окаменелая, вытянув длинную худую руку. Огонь уже жег ее пальцы, резко пахло паленой кожей. И не выдержал кто-то из мальчиков, стоявших рядом, зажал паклю в пятерне, погасил…»

Валентина Назаровна, с изможденным лицом радостно осветившись, схватила за плечи моряка и впилась в его губы страстным поцелуем. Ответивший «главчекистке» так же пламенно Знаменский не случайно думал в минувшую ночь, что «в этой борьбе дамы играют фатальную роль». С этим, наверное, согласился бы и супруг его любовницы, бывший профессор, товарищ Штернберг, воевавший сейчас на красном Восточном фронте членом Революционного совета 2-й армии.

Дверь за ними закрылась, и тогда из-за нижнего поворота лестничного марша выглянул посмелее агент Орги лейб-гренадер Алеша Буравлев. Он пришел сюда «хвостом» Знаменского из морского генштаба. Там он, так же затаившись за углом коридора, не только видел его беседу с комиссаром Гольги-нером, а и услышал ее содержание.

Гольгинера и главу ПЧК Яковлеву поручик знал в лицо и был потрясен огненным поцелуем с нею агента ВНР Знаменского. Но зато теперь становилось ясно, о ком сообщил моряку Гольгинер только что в штабе, будто посыльный из борделя.

Таковыми оказались окончательные результаты контрразведывательных операций Орловского, осуществленных Могелем и Буравлевым.

Последнее донесение Алексея позволило агентур-щику считать, что Знаменский — двойной агент. Он работал на «Великую Неделимую Россию», которая сотрудничала с англичанами, и являлся сотрудником как Военно-морского контроля, так и, волей-неволей, — ПетроЧеКи. Ведь самая главная «гороховка» была его любовницей, а комиссар Гольгинер — их связным по будуарным и, возможно, другим делам. Орловскому было понятно, что не Яковлева использует красавца-моряка, а он о всех отношениях — увлекшуюся им чекистку.

Резидент не забыл и фразу, вырвавшуюся у члена ВНР Константина Мурашова в разговоре с Буравлевым, что копию секретной телеграммы «с Гороховой выдали наши люди вместе с другими текущими документами». Выходило, под «нашими людьми» Мурашов подразумевал ни много ни мало саму Яковлеву и Гольгинера. В этой связи становилось ясном, отчего арестованный чекистами, откуда-то знавший и выдавший конспиративную квартиру английского разведчика Гилеспи Гольгинер был не расстрелян, а принят на службу в ПЧК.

«Значит, — размышлял Орловский, сидя в своем кабинете на следующий день после того, как Буравлев выследил связку Гольгинер-Знаменский-Яковлева — уже при аресте Гольгинера был роман Яковлевой и Знаменского. Гольгинер как сынок торгаша, не бросившего купеческие связи с англичанами при Советах, очевидно, был на крючке у британской разведки вплоть до того, что имел явку Гилеспи. Об этом через ВНР наверняка знал Знаменский, который постарался отстоять Гольгинера как человека союзников и каким-то образом убедил Яковлеву не только того помиловать, а и взять комиссаром на Гороховую. Как же это господину капитану удалось с такой фанатичкой?»

Орловский, в отличие от Знаменского, не слыхал, что «заговор джентльменов» якобы провалился и из-за какой-то женщины, но весьма озадаченный Мурой Бенкендорф, начал мыслить именно в этом направлении: «Удалось Знаменскому, конечно же, по мужской линии. Фанатичность, особенно женского характера, подразумевает безоглядную страстность. А сухопарая брюнетка Яковлева, скорее всего, ко всему истеричка или психопатка, судя по тому, что с ее главенством на Гороховой сразу появилось в «Петроградской правде» шесть списков о расстреле свыше ста человек. Однако помогает она ВНР, вероятно, бессознательно. То есть, исполнив просьбу Знаменского взять в ЧеКу Гольгинера, Яковлева и оказала белым подпольщикам с англичанами основную услугу. Гольгинер делает для них на Гороховой все необходимое, по мере, понятно, и его возможностей. Например, подсовывает Яковлевой для подписи ордера на освобождение нужных людей или другие бумаги. Сводить Валентину Назаровну и Знаменского на свидания для Гольгинера — самое простое в изощрениях его многоликой жизни и службы. Совершенно очевидно, почему Знаменский едва ли не единственным из бывших офицеров такого ранга уцелел в Морском генштабе после того, как чекисты окрестили его Военно-морской контроль «филиальным отделением английского морского генштаба»».

Поглощенный размышлениями Орловский рассеянно собрал бумаги, нужные ему в суд, куда он должен был направиться. Надел шинель, папаху, замкнул кабинет и спустился по роскошной мраморной лестнице на выход.

На улице он отметил, что к Рождеству мороз спадает, видимо, для того, чтобы снова ударить к Крещенью. Продолжая думать о последних событиях по линии Орги, Орловский сел в мотор и приказал шоферу ехать в горсуд. И лишь на полдороге туда спохватился, что забыл взять отложенное в секретер, необходимое сейчас на судебном заседании следственное заключение по одному из дел.

Пришлось поворачивать обратно. У подъезда комиссариата Орловский, извинившись перед шофером, которого день-деньской и так дергали из конца в конец Питера, выскочил и побежал к своему кабинету.

У своей двери, торопясь, резидент мгновенно повернул ключом в замке, распахнул ее… И увидел, что в кабинете у письменного стола находится бывший сапожник, коммунист Милитов, недавно без его спроса зачисленный в Центральную комиссию. Милитов, очевидно, зашел сюда, открыв и закрыв дверь имеющимся у него дубликатом ключа. Он рылся в ящиках стола и замер, застигнутый врасплох.

— Все-таки ЧеКа прислала тебя, негодяй, — проговорил Орловский, направляясь к нему.

Обычное «никакое» выражение лица Милитова сменилось паникой хорька, попавшегося в курятнике, он рванул руку к револьверу в кармане.

Его высокородию как раз оставался шаг, нужный, чтобы оттолкнуться от пола, подпрыгнуть и ударить чекиста ногой в грудь. Он провел это шассе молниеносно! Милитов взмахнул руками, полетел спиной к стене и ударился о нее, сполз на пол. Орловский подскочил и добавил носком сапога ему в голову.

Милитов валялся без сознания. Резидент забрал его револьвер, достал из секретера моток бечевки и связал чекисту сзади руки. Тот, полусидя спиной к стене, затряс башкой, открыл глаза.

— Кто тебя сюда послал с Гороховой? — спросил Орловский.

— Никто, — цепко впиваясь в него острым взглядом, отвечал «сапожник», — я искал у вас в столе денежки. Мучаюсь с похмелья, выпить до зарезу надо.

— Вон что, — усмехнулся Орловский, — но не произвел ты на меня впечатления пьяницы, когда пили мы с тобой тут для знакомства.

Ухмыльнулся и быстро опомнившийся, наглеющий на глазах Милитов, точь-в-точь как и столь схожий с ним бывший коллега Орловского комиссар Турков, оказавшийся главарем банды гаврилок.

— А я буду на том стоять, что зашел сюда в оставленную открытой дверь только для того, чтобы найти монету на стаканчик.

В таком случае стоять тебе больше не придется ни при каких погодах. Будешь лежать как лежишь, — мрачно произнес Орловский и достал свой кольт.

— Неужто пристрелить имеете право? — все еще не веря в решительность столь интеллигентного на вид комиссара, осведомился, не сгоняя улыбочки, Милитов.

Орловский глянул на него с ненавистью:

— Мне прав не нужно, мерзавец ты гороховый, мне для твоего расстрела требуются лишь причины. Иль забыл приказ еще начальника ПетроЧеКи Урицкого карать сразу на месте преступления уголовников, его совершивших? Товарища Урицкого нет, но дело его живет теперь в красном терроре. За деньгами в стол полез со взломом к председателю Центральной уголовно-следственной комиссии? Приговариваю тебя к высшей мере наказания по революционному закону.

Он взвел курок и прицелился Милитову в лоб.

— Сто-о-й, комиссар! — заорал тот с побелевшим от ужаса лицом. — Твоя правда, с Гороховой я. Меня послал сам товарищ Целлер, я разведчик его отдела. Поручено было лично Яковом Леонидовичем приглядывать за тобой, иногда просматривать твои письменные материалы для возможного обнаружения подозрительных записей, копий с секретных документов.

— Так-то лучше, — сказал Орловский, убирая револьвер. — Вставай, пойдем к твоему Якову Леонидовичу.

«Сапожник» поднялся на ноги. Орловский вытащил из секретера бумагу, за которой возвращался. Указал Милитову на дверь, тот, насупившись, пошел впереди него из кабинета.

Теперь ожидавший Орловского автомобиль пригодился ему для транспортировки арестанта.

На Гороховой агентурщик отпустил служебный мотор и завел Милитова в ПЧК. От проходной, где дежурный, увидев окровавленного и связанного Милитова, начал названивать начальству, Орловский повел арестанта прямо к Целлеру.

Когда они вступили в длинный коридор, где был его кабинет, Орловский увидел, что Яков Леонидович уже стоит около своей открытой двери и качает массивной головой.

— Попался этот дурак? — дружески закричал Целлер навстречу.

Орловский подвел совсем повесившего башку Милитова к его начальнику и заметил:

— Не такой уж он глупый, как и все вы тут. Милитов попался на обыске моего стола только из-за того, что я случайно вернулся в кабинет с полдороги на судебное заседание. Жаловаться на ваше обнаглевшее в Петрограде учреждение я буду персонально товарищу Зиновьеву и в Москву — товарищу Дзержинскому. Мой начальник товарищ Крестинский всемерно меня поддержит и на совнаркомовском уровне.

— Да ладно тебе, Бронислав Иванович, — все еще с деланным благодушием убеждал Целлер, — свои же люди, сочтемся.

У него палачески исказилось лицо при взгляде на Милитова, которому бросил:

— Ну, остолоп, проклянешь день, когда мать-сучка тебя родила. — Целлер распорядился появившемуся конвоиру из тюремного отсека: — В карцер его и до завтра даже воды не давать.

Милитова увели, Орловский с Целлером зашли в кабинет, и тот, сжимая мохнатые кулаки, немедленно бросился в контратаку:

— Бронислав Иванович, чего мне грозишь? Я ж на тебя весной не стал жаловаться, когда ты удавил моего разведчика Троху Фердыченкова!

Он имел в виду случай, когда установил пункт наблюдения филеров на Сергиевской за Орловским из квартиры, окна которой выходили на квартиру резидента. Агентурщик, определив это, пробрался туда, откуда следил за ним разведчик отдела Целлера по имени Трофим Фердыченков. При допросе там Орловским Фердыченкова тот скрыл, что с минуты на минуту должен появиться сменщик-филер, за что и поплатился жизнью. Когда пришедший на смену поста чекист начал стучать в дверь, Орловскому ничего не осталось, как свернуть шею хитроумному Трофимке-Трохе, и снова незаметно скрыться через окно.

Однако никакой мало-мальски опытный разведчик не стал бы признаваться в таком и даже давать понять, что каким-то образом имеет отношение к убийству агента противника. Тем более, тогда Целлер просто не успел «жаловаться», так как Орловский опередил его донесением Урицкому, что подручные того вовлечены в служебные преступления.

Поэтому резидент с полным недоумением сказал:

— Яков Леонидович, как же ты можешь столь беззастенчиво перекладывать со своей больной головы на мою — пока здоровую? Ежели ты в чем-то и подозревал меня весной, то с тех пор даже начальство у тебя поменялось трижды. Так что, давай говорить только о насущном теперь. Тебе провалившегося Милитова мало? Я могу пройтись и по недавно открывшимся фактам твоей биографии.

Целлер заерзал в кресле, как бы раскачивая жирное тело, но уж не для того, чтобы обрушиться на Орловского. Чекисту стало весьма неуютно, потому что его дореволюционная судьба никаким образом не касалась идей, за которые он сегодня беспощадно истреблял людей. Да в общем-то, по меркам террора, в котором этот начальник комиссаров и разведчиков ПЧК рьяно участвовал, сам он за свое «буржуазно-уголовное» прошлое вполне подходил для ликвидации.

— Что же ты разузнал? — кисло осведомился Целлер.

— Например то, что сбежавшего из Арзамаса антрепренера с кассой театральной труппы актеры разыскивают до сих пор.

Одним этим невозможно было загнать в угол такого выжигу, как Яков Леонидович. Он, зная золотое правило аферистов — «лучшая оборона — нападение», немедленно парировал:

— А знаешь, почему за тобой все время приходится приставлять агентуру?

— Ага, — понимающе кивнул Орловский, — теперь твоя очередь, выложить, что вы имеете на меня.

— Совершенно верно. Так вот, Бронислав Иванович, мы не так далеко находимся от твоей родной Польши, чтобы не навести о тебе там справочки. И расспрашивали в Варшаве наши люди по твоим неоднократным заявлениям, что трудился ты в тех краях когда-то у мирового судьи. Но никто из варшавских судейских не смог припомнить, чтобы у какого-то судьи был помощничек с твоим именем, отчеством, фамилией.

Совершенно верно указывал Целлер: под другим именем и не у мирового работал до Великой войны судебный следователь по особо важным политическим преступлениям Варшавского окружного суда Орловский. А узнай чекисты эту правду, не стали бы «приставлять агентуру», запытали бы сразу. Но и выясненное отсутствие такого помощника мирового судьи в Варшавском округе было для резидента неприятностью; впрочем, почти такой же, что и не запротоколированные у свидетеля сведения об ограбившем театральную кассу антрепренере Целлере. На этот «обмен» компрометирующими материалами тот и бил.

Правда, как понимал Орловский, многое чекист и не договаривал. Для того чтобы уже трижды подсылать к нему провокаторов и агентов (весной — старик Ко-лотиков, филер Фердыченков, теперь — Милитов), требовалось более серьезное основание, чем не обнаружение в Варшаве следов некоего помощника мирового. Ясно было, что постоянно агентурно занимались Орловским и из-за его перебросок офицеров через границу, и потому, что он сумел, например, переиграть Целлера весной, когда доложил Урицкому о его подручных, присваивавших золото и ценности на обысках.

Тем не менее, все это были старые счеты. Орловского интересовали свежие обстоятельства, из-за которых чекисты или уже как следует взялись за него, или собирались это сделать. Сообщенные Целлером результаты его проверки в Варшаве не тянули на причину для нового серьезного по нему расследованию.

Однако на всякий случай, как это принято у перестраховщиков-агентурщиков, Орловский попытался еще что-то выведать, уже притворяясь немного сдрейфившим из-за варшавской проверки.

— Яков Леонидович, — с ласковой грозой сказал он, — в этот раз с жалобой на вас до Феликса Эдмундовича я, возможно, и не дойду. Но это не значит, что меня не возмущает, когда такой старый мой знакомый, как ты, лично готовишь эту тварь Милитова против меня.

Целлер с более или менее откровенным сочувствием воскликнул:

— Бронислав Иванович, поверь на этот раз! Направлял по тебе работать, наставлял этого олуха Милитова я, но заслать его на тебя в комиссариат приказала сама Яковлева. Перекрестился бы я, коли в Бога верил, что не вру. Почему-то Валентина Назаровна С прихвостнем Гольгинером так надумала и распорядилась. Меня эта парочка давно не ставит в известность о своих планах.

Орловский, глядя на довольно хорошо им изученную оплывшую целлеровскую физиономию, видел, что сейчас тот, возможно, говорит правду.

Яков Леонидович продолжил с жаром, но крайне пониженным голосом:

— Тут наши с тобой интересы сходятся. Мне Яковлева с ее подручным поперек горла, они ж никогда мне не простят Густавсона, других моих ребят, ты знаешь, ты ж их подводил под трибунал. Меня, может быть, не сегодня так завтра самого поведут к стенке. — Он с хрипом в огромной груди вздохнул от случайно вырвавшихся слов, но заключил в том же плане: — А ты грозишь жаловаться на меня, на них вместе со своим Крестинским аж до Совнаркома. Эх, комиссар, ну кого о таком будут слушать в разгаре красного террора? Кто сейчас пойдет против чрезвычайки?

Целлер, словно забыв, что перед ним человек, которого он почти год выслеживал через своих агентов, ударился, очевидно, в мысли, которые сводили его с ума. Орловскому нечего было к этому добавить, да и слушать откровения палача опасно. Он свел острый разговор на нет и распрощался.

По дороге на судебное заседание, из-за опоздания куда для него многое приоткрылось, резидент испытывал двойственное чувство. Зловеще озадачивало, что теперь им почему-то занялась петроградская «главчекистка» Яковлева. Однако Орловский и благодарил Бога за то, что перемешал ее пасьянс захватом Милитова. А, главное-то, результатами сыска Могеля и Буравлева он заимел на любую игру козыри.

«Впрочем, лучше прятать их поглубже за пазухой, — размышлял разведчик все же в миноре. — Ежели придется с этих карт пойти, значит, я сам на волосок от провала».

Господин Орловский, вышедший на агента «Великой Неделимой России», капитана второго ранга А, П. Знаменского из советского Морского генштаба, этим «адресом» попал в самое перекрестье отечественных и иностранных флотских разведок и контрразведок. После разгрома в генштабе группы белых подпольщиков «Особого Флота» Андрей Петрович уцелел лишь благодаря покровительству его любовницы, председательницы ПетроЧеКи Яковлевой в том смысле, что, несмотря на подозрения, ее подчиненные так и не осмелились вызвать моряка на допросы. Он влился в ряды ВНР и после ареста штабных соратников остался в Петрограде центральной фигурой «Особого Флота». Чекисты не зря называли Военно-морской контроль, где засели офовские агенты «филиальным отделением английского морского генштаба», и сумели нанести сокрушительный удар по этой выдающейся организации чисто случайно.

Офицеры императорского флота были самой сплоченной и верноподданной Царю частью русского офицерского корпуса. Их число традиционно составляла дворянская элита, с юности спаянная кадетской учебой и службой на кораблях. Несмотря на то что Государя вынудили оставить трон, господа моряки не собирались уступать Империю, монархистски не доверяя либеральному Временному правительству. А так как матросы были самым распропагандированным и озверелым «авангардом революции», флотские офицеры в подавляющем большинстве ненавидели большевизм во всех его проявлениях.

Почему наследниками героев — матросов Цусимы оказались эти «братишки» — кокаинисты, лихо перекрещенные, в буквальном смысле, пулеметными лентами? Как ни странно, но последующий за Цусимским разгромом русского флота военно-морской ренессанс и породил их. Спохватившись после горьких итогов русско-японской войны, для Балтики создали серию могучих линкоров с экипажами по две тысячи человек. В первой мировой войне они наглухо перекрыли немцам подходы к русским портам, но сами оказались в бездействии. Матросские экипажи, получавшие ежедневный мясной паек в 450 грамм, наедали загривки и в безделье рьяно занимались изучением революционной периодики, учась ненавидеть офицерскую «белую кость».

Талантливый германский генштаб, способствовавший гибели Российской Империи переправкой к ее столице ленинского запломбированного вагона, не менее хитроумно распорядился по линии распоясавшихся русских матросиков. Изощренной диверсантской акцией кайзеровской разведки стала переброска из Южной Америки огромных партий кокаина в кронштадтские, петроградские порты. Разложению матросов в наркоманскую матросню могло бы воспрепятствовать такое оживление войны на море, как, например, поход к вражеской морской базе в Киле. Однако флотское начальство больше переживало за прикрытие Петрограда, опасаясь также вступления в войну на немецкой стороне Швеции.

Поэтому на кораблях сохранился костяк и офицерской элиты, когда в армии на третьем году Мировой войны на смену выбитой военной косточке задавали тон вчерашние студенты и интеллигенция, по мобилизации надевшие золотые погоны. Оттого не они, а неколебимые флотские офицеры в кровавых волнениях 1917 года первыми погибали от матросских орав.

За войну императорские моряки в действиях против немцев сдружились с англичанами, и когда власть захватили Советы, русские обратились за помощью к своим самым проверенным союзникам. Весной 1918 года по инициативе бывшего секретаря российского посольства в Британии В. Д. Набокова и при поддержке английской морской разведки был организован крайне законспирированный «Особый Флот» из бывших офицеров государевой флотской разведки и контрразведки. ОФ возглавил лейтенант Рог-нар Окерлунд, руководивший в 1915–1917 годах имперской морской разведкой в Скандинавии.

В мае Окерлунд прибыл в Петроград, где в ОФ вошли начальник Регистрационной службы Морского генштаба В. А. Виноградов, его заместитель, потом преемник А. И. Левицкий, начальник Военно-морского контроля А. К. Абрамович и другие генштабисты, среди которых был и Знаменский. Центральный орган красного флота начал работать против Советов! Лейтенант Окерлунд был лично связан с военно-морским атташе Британии капитаном Кро-ми. Провалился в Петрограде ОФ лишь из-за предательства бывшего агента императорской флотской контрразведки Ланко из Скандинавии, вернувшегося в Россию, чтобы любыми способами делать новую карьеру. В октябре 1918 года он выдал персонально Дзержинскому белых разведчиков в Морской регистрационной службе, после чего среди штабных начались повальные аресты.

Не удалось уцелеть и самому законспирированному члену ОФ, начальнику Морского генштаба Е. А. Беренсу, чей сын-гимназист Митя продолжал и поныне помогать белым подпольщикам. Капитан первого ранга Беренс служил во флотской разведке с 1910 года, после февральской революции руководил иностранным отделением Морского генштаба. Чекистам удалось доказать, что он подписывал телеграммы военно-морскому агенту в Швеции Сташевскому, текст которых офовцы нашпиговывали разведывательными сведениями.

После арестов петроградцев с Окерлундом возглавивший ОФ старший лейтенант Абаза курсировал из Лондона в Гельсингфорс, налаживая работу этой разведывательной организации, разветвленной по России и Европе. В родных пенатах ее нелегальная сеть больше ориентировалась на сбор сведений для адмирала Колчака. В Германии же, например, офовцы из агентов былой русской морской разведки поднимались на борьбу с немецкими коммунистами, другими друзьями РСФСР, о чем Абаза писал одному из своих адресатов: «Возможно немедленное возобновление работы организации без особых подготовительных работ и сопряженных с ними затрат. Что касается новых заданий, то, полагаю, агенты, получив за долговременную работу большой опыт, справятся и с ними…»

Капитан Знаменский крайне нуждался в связи с новым руководством ОФ и искал для этого любые возможности. Поэтому, когда Буравлев передал ему через своего однополчанина лейб-гренадера Мурашова предложение самого руководителя Орги встретиться и обсудить сотрудничество, Андрей Петрович был весьма рад.

Они увиделись за ужином в «версальском» кабинете Орловского, который, встретив моряка у двери, представился:

— Бронислав Иванович Орлинский, а что вас Андреем Петровичем величать, уже знаю.

Знаменский весело приподнял густые брови:

— Да, у меня не было необходимости менять имя, а вот вам несколько под другими вымпелами, — выразился он по-флотски, — приходилось заниматься контрразведкой в Ставке и при Керенском, если не ошибаюсь?

Орловский на такую осведомленность, сразу подчеркнувшую авторитетность Знаменского как агентурщика, уважительно кивнул, уточнив:

— При Временном правительстве в Ставке верховного главнокомандующего я занимал должность заместителя начальника контрразведки. Присаживайтесь, пожалуйста.

Они опустились на полукруглый диванчик около накрытого стола, одновременно по-православному перекрестились перед едой. Обмундирование же их выглядело классическим для хозяев красного Петрограда. Орловский как высокопоставленный советский чиновник из карательных органов — в офицерских гимнастерке, галифе и сапогах. Знаменский — в комсоставской форме Рабоче-Крестьянского Красного Флота, состоявшей из черной двубортной тужурки с лацканами и отложным воротником и такого же цвета брюк навыпуск. На каждом рукаве генштабиста пламенела нашитая из алого сукна звезда над двумя полосами, все это — с золотой каймой; из выреза тужурки на белой сорочке красовалась черная «бабочка». Правда, «товарищи» и столовыми приборами пользовались чересчур изысканно.

— Андрей Петрович, — приветливо щуря светлые глаза, проговорил Орловский, — як делу без обиняков, потому что наши посредники, господа Буравлев и Мурашов, уже обменялись, так сказать, верительными грамотами… У меня совершенно прервалась связь с Гельсингфорсом, через какой удавалось проще всего переправлять информацию в штаб генерала Деникина. Обычно роль моих курьеров выполняли офицеры, которых я по фальшивым документам перебрасывал через финскую границу для их дальнейшего следования на белый Юг. Однако в связи с повальным красным террором и тем, что чекисты нешуточно занялись мной из-за провалов моих офицеров на границе, я вынужден бездействовать в направлении на Финляндию. Это делает почти бессмысленной работу моей агентуры, потому что курьерский путь отсюда к Деникину напрямую по совдепии долог и кровопролитен.

Знаменский сочувственно кивнул черноволосой головой.

— Насколько я знаю, неудачно у вас сложилось и по линии курьерской службы англичан?

— О да, в Москве я сам вышел на связь с их опытнейшим капитаном Моревым, который погиб на моих глазах, — резидент перекрестился. — После провала той последней московской явки и полного разгрома здешней резидентуры Бойса-Кроми, как и французской, я не могу рассчитывать и на союзников.

— Увы, Бронислав Иванович, — предпочел назвать его для конспирации этим именем Знаменский, — в таком же положении находится и ВНР. У нас погибло пятеро, пытавшихся пробиться на Гельсингфорс. И с той стороны вот уже три недели, как не может добраться никто. Последнего курьера из Финляндии убили в перестрелке сразу на советском берегу Сестры-реки.

Они продолжили молча ужинать, с недалекой эстрады в кабинет доносилось пение неувядаемой актрисочки Кары Лоты, когда-то объекта амурной страсти комиссара Целлера:

Я ведь отчего искал беседы на эти темы именно с вами, Андрей Петрович? — сказал Орловский, уставив на капитана свой пронзительный взгляд и как бы тая в углу губ усмешку, отчего недруги следователя называли его в императорские времена «белобрысым Мефистофелем». — Думаю, пробиться сейчас в Гельсингфорс можно только морским путем, а вы моряк. Кроме того, насколько мне известно и могу судить, вы являетесь главным представителем ОФ в Питере после его разгрома. Неужели даже у вас нет доверенных людей, способных пройти в Финляндию и обратно морем?

Красавец Знаменский рассмеялся, широко освещая улыбкой лицо.

— Ах, мон шер! А я-то сюда явился, чтобы узнать, нельзя ли воспользоваться вашими «коридорами»… — Потом он построжел и добавил: — Да, и за ОФ с красными надобно квитаться именно мне. В ВНР и «Особом Флоте» есть человек, который пойдет морским курьером. Это я, — небрежно заключил капитан, хотя решился лишь в этот миг, потому что не мог он посылать в такой рейд на почти верную смерть кого-то хотя бы с родного крейсера «Память Азова».

— Превосходно! Лично вам я смогу доверить донесение большой важности. Мои агенты добыли эти документы, проявив верх изобретательности, с ними надо немедленно ознакомить наших белых и антантовских коллег. Взгляните, пожалуйста, — Орловский протянул ему экземпляры на папиросной бумаге.

Первый гласил:

Второй документ был следующего содержания:

В списке также перечислялись резиденты в Люблине, Фиуме, Загребе, Сараеве, Триесте, Бриндизи, Венеции, Милане, Салониках, Генуе, Ницце, Марселе, Лионе, Париже, Роттердаме, Гамбурге, Шербур-ге, Бордо, Биаррице, Мадриде, Дублине, Лондоне, Копенгагене, Стокгольме, Гельсингфорсе, Риге, Ков-но.

Орловский пояснил:

— Здесь указаны только руководители, в чьем ведении находится масса отделов-и подотделов, сотрудники которых вербуются из местных. А вот документик, который пригодится отделам пропаганды Добровольческой армии, — он передал моряку еще одну бумажку.

Знаменский прочел:

Знаменский, словно не веря своим глазам, перечитал это несколько раз и озадаченно произнес:

— Они превзошли даже средневековых пашей, которые не имели права хватать для своих гаремов тех, кто приглянется им на улице.

Орловский грустно улыбнулся:

— Заранее весьма признателен за доставку этих и других донесений, шифровок в Гельсингфорс моему представителю для переброски через Прибалтику на Кубань Деникину. Мы ведь с Антоном Ивановичем оказывались в одних и тех же войсках в Великую войну. Я в ее начале служил главным военным прокурором при штабе Западного фронта, который генерал Деникин потом возглавлял… Какие были благородные, теперь уж никоим образом невозвратные времена.

Для похода в Гельсингфорс капитан Знаменский использовал спрятанный в глухой бухте кронштадтского побережья быстроходный пятидесятитонный катер с бензиновым мотором.

Его пригнали сюда в сентябре белые разведчики из Гельсингфорса, чтобы перебросить в Финляндию из Петрограда английского коллегу Дюкса, за которым охотились чекисты. Катер невдалеке от Каменного Острова подбили красные, но Знаменскому, обеспечивавшему эту операцию от петроградцев, удалось его отвести в эту бухточку. Там Андрей Петрович потом долгими ночами своими руками ремонтировал, больше латал это в общем-то новенькое судно. Оно было из отряда катеров, заказанных русскими еще до революции в Норвегии для службы связи. Деревянный 20-метровый катер с превосходными морскими качествами мог принять на палубу до ста десантников, крепкая конструкция позволяла вооружить его 75-миллиметровыми орудиями.

Знаменский вышел ночью на Гельсингфорс при свежей погоде в 15-градусный мороз. Высокая волна вздымала катер на гребень, откуда он летел вниз, наполовину зарываясь в воду. Пол в рулевой рубке, постоянно окатываемый волнами, быстро обледенел. Когда судно клало набок, моряк принимал фантастические позы, но не выпускал рукояток штурвала. Слава Богу, крен катер держал отменно. Капитан поневоле грелся этаким рулением, а также мыслью, что катер в его руках — из единственного отряда русских кораблей, не носивших красного большевистского флага; после победы на нем должен был взвиться старый Андреевский!

Нужно было строго держать курс между минных полей, полонивших эти воды с Великой войны стараниями императорских миноносцев.

«Теперь мины никому не нужны, — горько думал Знаменский. — Не русские, чьи-то другие руки очистят от них залив для спокойного прохода иностранных кораблей…»

Ближе к утру в сумрачной подсветке мелькнул Эренсгрунд, вскоре загорелся огонь Грахары. Вот-вот должны были начать угадываться очертания свободного нарядного Гельсингфорса. Катер мчался, взлетая и ныряя на пределе своих сил… Вдруг вырвало пробку в одном из цилиндров!

Ненадежны в этих катерах были только машины. На них стояли американские моторы «Буффало» со штампованными частями. Судно шло наполовину под водой, отчего машинное отделение пришлось задраить наглухо, и оно наполнилось бензиновыми парами. От вылетевшей горячей пробки катер мог вмиг превратиться в пылающий факел.

Знаменский стремглав выключил цилиндр и взмолился, чтобы не взорвалось. Чудом не начался пожар.

Капитан «умерил пыл» отчаянно несшегося катера, (вообще-то предназначенного с другими отрядными для штурма красных кронштадтских фортов) и облегченно перевел дыхание. Увидев огненное марево приближающегося Гельсингфорса, он вытер пот, выступивший под козырьком фуражки даже на ледяном ветру.

На берегу петроградскому курьеру вскоре удалось связаться с пребывающими на этой бывшей базе императорского флота господами Вилькеном и Абазой из ОФ, встретиться на явке со связным Орловского и увидеться с резидентом английской разведки. У Знаменского не было времени, чтобы надышаться прекрасным воздухом белого Гельсингфорса, в Петрограде его могли хватиться. Уже вечером следующего дня друзья Андрея Петровича давали ему прощальный ужин в отеле «Сосьете Хьюзет».

В Финляндии останавливались русские беженцы, сначала с трудом приходившие в себя, потом, подкормившись, устремлявшиеся в Стокгольм, Копенгаген, а имевшие связи — в Париж. Даже за два дня Знаменский успел ощутить стадный психоз соотечественников, похожий на паническое передвижение полевых мышей или муравьев. Почему они не оставались здесь, хотя едва ли не поминутно ожидали падения власти большевиков? — сначала недоумевал он. Причем, отсюда можно было поддерживать связи с близкими в Петрограде, через финских контрабандистов получать брошенные там драгоценности и документы.

Потом Андрей Петрович уловил, что идти на бой с красными никому из этих господ не хочется, но они настойчиво требовали подвига от офицеров, хотя те четыре года и так изнурительно дрались на фронтах первой мировой войны. Вслед мыслям, терзавшим его на палубе «Памяти Азова» в «Еремеевскую» ночь, он думал, сидя за блистающим хрусталем и фарфором ресторанным столом: «И это происходит под боком финского народа, выделившего из себя единственную в мире Schutz-Car — Белую Гвардию, вдохновенно разбившую местных красных. Почему же от русских родителей здесь то и дело слышно, что их лоботряс-сын не военный, потому и не должен идти воевать с большевиками? Они считают себя православными, но им неведом даже животный инстинкт защиты своего жилища и семьи. И все они, например, постоянно видят развод караула у дворца на Эспаландной, в котором стоят никак не военные, а доктора, инженеры, юристы, художники, все по 45–55 лет, подчас с солидным брюшком. Но это — финны…»

За столом сидела знаменитая молоденькая англичанка Франциска Вагнер. После разгрома «заговора джентльменов» в Петрограде она осталась единственной связной между англичанами, заключенными по этому делу в тюрьмы, и теми, кто скрывался от ареста. Арестантам Франциска носила передачи на деньги от продажи ее драгоценностей, а прячущимся устраивала побеги через границу. После убийства чекистами в британском посольстве Кроми она омыла его труп и одинешенька провожала гроб капитана королевского флота на кладбище.

«Но это — англичанка», — думал Знаменский, гадливо вспоминая «подопечную» ему русскую брюнетку с Гороховой улицы, 2.

Зато из земляков Андрея Петровича тут потягивал виски идеальный рыцарь Отечества, граф Павел Шувалов, которого близкие ласково называли Павликом. У него был туберкулез берцовой кости, отчего нога всегда находилась в железной шине. Несмотря на это, граф добровольцем прошел всю Великую войну. Шувалов был на «ты» с бывшим императорским гвардейским офицером, ставшим командующим белофинской армией, регентом Финляндии бароном Маннергеймом и являлся выдающимся курьером в красный Петроград.

Граф Шувалов вывез из совдепии супругу расстрелянного Великого князя Павла Александровича княгиню Палей. Из Петрограда он всегда доставлял ценнейшие сведения, потому что бесстрашно проникал в казармы, штабы, даже умудрялся попадать на партийные заседания.

Капитан Знаменский перед ночным броском через ледяное море не мог увлекаться виски, лишь чокался «споловиненной», по традиции кают-кампании «Памяти Азова», рюмкой, продолжая невесело размышлять: «Какая тут у многих твердая уверенность в победе над красными! Для них большевистские войска представляют собой не более чем толпу оборванцев. И никто не хочет учесть то, что они по-народному противопоставляют нам, «барским элементам». Это инстинктивная спаянность массы, вроде физического закона сцепления однородных частиц. Противостоять им можно только таким же монолитным чувством патриотизма… Но где он у интеллигенции, возомнившей, что сможет сменить в элите русского общества дворянство?»

На обратном пути, крутя штурвал в кренящейся рубке с катком на полу, Знаменский думал уже о прощальных словах Павлика Шувалова, ходившего в Петроград и морем:

— Знаете, мне ужасно не нравится, как работают кронштадтские береговые прожектора. Если катер поймают в лучи три штуки сразу, ему не уйти. Красным чертовски удобно будет стрелять по нему.

Катер был уже на траверзе Сестрорецка, когда неподвижно висевший узкий прожекторный луч с Лисьего Носа рванулся и начал метаться по воде.

Знаменский дал полный ход так, что мотор застонал и катер стал яростно срезать верхушки волн. Но слева обрушилась огромная световая стена всех цветов радуги — прожектор поймал судно… Сразу спереди и сзади ударили еще два ослепителен кту луча. Три прожектора повели катер. Загремели пушки из форта, море вокруг закипело от разрывов.

На полном ходу капитан повернул вправо и на несколько мгновений ушел от лучей. Но они щупальцами марсианина из романа Уэллса забегали, и снова накрыли катер, и опять Знаменский переложил руль.

Орудия неумолчно били, нащупывая катер своими прицелами. Надо было, отрываясь от лучей, огибать Кронштадт вдоль южного берега залива мимо Ораниенбаума и Стрельни. И Знаменский сумел обмануть пограничников переменой курса. Катер уходил между фортом Обручева и Толбухиным маяком, а их прожектора продолжали шарить на старом месте.

Машина стучала безупречно, капитан приободрился, вытирая с лица соленую испарину пота и моря. Однако недалеко от форта Обручева его снова накрыл прожектор из Кронштадта!

Близкий луч ослеплял, Знаменский едва ли не наугад бросил судно в сторону, да безуспешно. Капитан еще дважды перекладывал руль, но луч висел на катере, как борзая на волке. Курс был потерян.

Сильнейший толчок и удар потрясли катер, в машинном отделении раздался грохот железа… Зато «цепной» луч прожектора, летевший за ним с одинаковой скоростью, соскочил и по инерции умчался вперед.

В мертвой тишине катер сидел на чем-то. Знаменский ждал звуков врывающейся через развороченную обшивку воды, как когда идут ко дну. Однако царствовали безмолвие и темнота. Моряк огляделся, ориентируясь по огням справа, слева и позади. Это был большой Кронштадтский рейд — огни Ораниенбаума, форта Александра Третьего и форта Обручева.

Андрей Петрович пошел на корму и увидел, что ее конец сидит на высоком бревенчатом волноломе, как скакун, в общем-то взявший барьер. Моряк уперся крюком в волнолом и судно легко скользнуло в воду. Однако в машинном отделении он обнаружил, что мотор раскололся надвое.

До рассвета, когда советские патрульные суда обнаружат беспомощный катер, было полночи. Знаменский подумал, что его все-таки должна миновать общая участь белых моряков, утопленных с балласти-ной на ногах. На машине был закреплен динамитный патрон, чудесно уцелевший при ударе о волнолом. Утром Андрею Петровичу нужно было лишь дернуть за рукоятку рычага, чтобы по-капитански взорваться вместе с судном. А пока от страшной усталости Знаменский в каютке под палубой лег, завернулся в подаренные ему гельсингфорсцами одеяла и провалился в сон.

Капитан очнулся спустя пару часов, выбрался на палубу и увидел, что огни, по которым он определялся после крушения, смещены, теперь они были дальше…

— Неужели произошло еще одно чудо? — заговорил Знаменский сам с собой. — Да, ораниенбаумские огни были больше слева, но сейчас перешли на линию огней форта Александра Третьего… Катер несет, тащит довольно медленно, однако он движется.

Моряк понял, что с юга подул сильный ветер, который спасает его. Надо было повернуть катер носом по волне и поднять сделанный из чего-то парус!

На судне не имелось ни весла, ни простой доски, чтобы развернуться. Тогда капитан придумал плавучий якорь. Он быстро вылил из десятка бидонов бензин и снова герметически их закупорил. На длинной веревке в воде завел гирлянду бидонов с кормы. Постепенно подтягивая и отпуская веревку, добился, чтобы катер встал в нужном направлении по волне. Для паруса Знаменский поднял с палубы длинный, сплетенный из веревок мат и на двух флагштоках укрепил его.

Под этим неказистым, но емким парусом Знаменский встретил восход солнца уже далеко от форта Обручева, где так удобно было расстрелять полузатопленный катер с разбитой машиной. Солнечные лучи, в крайнем отличие от ночных прожекторных, едва пробивались через утренний туман над морем, будто дымящимся от мороза. Это и требовалось моряку, чтобы причалить к берегу в малолюдном месте.

На этот раз ремонтировать катер было бессмысленно. Знаменский на прощание отдал ему, упорному труженику и скороходу, честь как живому.

Андрей Петрович переоделся в еще один гельсингфорсский подарок — английское офицерское пальто на теплой подкладке, которые продавались на питерском черном рынке за большие деньги. На обратной дороге к петроградскому Приморскому вокзалу от станции Раздельная, лежащей через лес от Лисьего Носа, капитан вызывал ненависть попутчиков и тем, что вынужден был закусывать ресторанной провизией из «Сосьете Хьюзет», например, пирогами с вареньем. Знали бы они, какой доставки эти пироги.

Резидент Орловский был разбужен на Сергиевской условным ночным стуком в дверь. Открыл ее, в квартиру влетел злой и усталый агент Ревский. Он сбросил в прихожей на кресло роскошное пальто с бобром, лисью боярку с головы, обнажив слипшуюся от пота шевелюру. Борис прошагал в гостиную и обессилено плюхнулся на диван со словами:

— Полный провал в Москве… Мне пришлось организовать побег из Бутырки Манасевичу-Мануйлову, это потом вскрылось. Я чуть был не арестован, едва унес ноги. Мне остается пересечь финскую границу по каким-нибудь документам. У вас они найдутся?

Орловский успокоил его:

— У меня есть здесь отменный бланк выездного паспорта с необходимыми подписями и печатями, я впишу туда все, что нужно. Но перебираться через пограничный пункт Белоостров вам надобно не раньше утра. У вас есть время, чтобы немного отдохнуть и закусить, я сейчас приготовлю. А Манасевичу-Мануйлову удалось уйти? И почему вдруг вы, Борис, решили ему в этом помогать?

Ревский нюхнул из кокаиновой табакерки, стал объяснять более ровным голосом:

— Ему-то я основательнейше подготовил побег, подкупил половину бутырской охраны. Мануйлова беспрепятственно вывели ночью наружу и он, всю жизнь счастливчик, как в воду канул. Не мог я ему не помочь. Он, каналья, лишь случайно увидел меня в Бутырке, сразу же и начал шантажировать как двойного агента, чего я опасался еще перед нашими операциями по уголовникам на Сухаревке. Но вы, Бронислав Иванович, были абсолютно правы, что не стоит мне лезть выяснять отношения с Манасевичем-Мануйловым в тюрьме.

Они перешли в столовую, где Орловский накрыл ужин.

Не оставляло возбуждение Ревского, перескакивающего с одной темы на другую:

— Сколько же я узнал и насмотрелся в Бутырке в роли стажера-следователя! Когда меня чекисты здесь ломали на Гороховой, было меньше обзора, я находился в одной и той же камере. А в Бутырке будто все выдающиеся лики и обличья русские прошли перед моими глазами… Бандиты — так из знаменитой шайки Адамского, грабитель — так легендарный медвежатник Зезюка, и был даже человек-вампир, убивший троих женщин, а потом перекусивший им глотки. Но большинство, конечно, — контра, как словно плевком обозначают теперь лучшую часть нашей нации.

— Там до казни находились и ваши старые знакомцы, бывшие министр Хвостов, товарищ министра Белецкий, а также председатель Государственного совета Щегловитов?

— Так точно, сидели в одиночном корпусе, где их морили голодом. Возили их высокопревосходительств на Лубянку для допросов. Мне рассказали, что Шегловитов спросил Дзержинского, за что его будут судить. Тот ответил: «За то, что вы были царским министром». По издевательскому бездушию, садистичности Дзержинскому под стать его подчиненные, все появляются на допросах с хлыстами. Особенный зверь — выпускник университета, следователь Роттенберг из Риги, режет арестантам на груди кожу и капает туда одеколон. Хорошо запомнили члена коллегии ВЧК Мартына Лациса, он же Ян Судрабс, автора статьи в «Известиях» «Законы гражданской войны», где доказывал, что захваченных вражеских раненых нужно добивать. К нему в кабинет, где он и жил, как Дзержинский, приходили просительницами за того или другого родственника княгини Гагарины, Оболенские, баронессы. Этот скот валялся на кровати в подтяжках поверх голубой рубахи, задрав ноги к потолку, и сразу же бубнил: «Расстрелян». Те, например, в ответ: «Да нет же, я видела его сейчас». А Лацис цедил лениво: «Ну, будет расстрелян».

Орловский кивнул:

— Я на Лубянке слышал присказку обычно немногословного Дзержинского: «Расстрелять! Расстрелять! Чтоб спокойно можно было ложиться спать».

— Вот-вот, Бронислав Иванович, — Борис смотрел на него остекленелыми глазами, то ли от кокаина, то ли от картин, давящих его когда-то бесшабашную голову. — Не забыть мне, как умирал от тифа на полу в камере один поручик и кричал в полубреду: «Смотрите, как умирают русские офицеры. Они красиво умирают, это их специальность…» А в другом застенке между арестантами бродила двенадцатилетняя девочка Манюся с недетскими, будто остановившимися глазами. Я ее спросил: «Ты почему здесь?» Она тихо и просто ответила: «Мой папа полковник…» Расстреляли Манюсю вместе с ее мамой как заложниц.

Резидент наполнил до краев вином большой фужер, поставил его перед Борисом:

— Выпейте, пожалуйста. Может быть, вам удастся заснуть, чтобы сбросить напряжение… На днях удалось пройти морем в Гельсингфорс и обратно петроградскому курьеру с моими донесениями, так что я не прошу вас брать с собой шифровок. Но, возможно, вы привезли из Москвы что-то важное?

Ревский осушил фужер, закурил папиросу, выпустил дым и сказал:

— Нет. Впрочем, есть некоторые сведения по линии Петерса, который вами там столь интересовался. Среди чекистов не прекращаются разговоры об удачно спровоцированном и разгромленном «заговоре послов». Успех этого безоговорочно приписывается Петерсу как хорошему агентурщику. Поговаривают, что и в вербовке дамочек он специалист не намного хуже Сиднея Рейли. Упоминалась даже графиня Мура Бенкендорф, но ведь она была любовницей самого Локкарта…

— Что, что, Борис? — воскликнул Орловский. — Да важнее этой информации для меня, быть может, сегодня и нет. Ну-ка, подробнее, пожалуйста.

Борис Михайлович потер лоб, вспоминая.

— Однажды при выпивке в служебном кабинете Бутырки болтал об этом один чекистишка. Что-то связанное с поездкой графини этим летом к детям в Эстляндию.

— Так, так, я вам напомню. В июле госпожа Бенкендорф заявила Локкарту, что ей надо срочно отправиться в Ревель, навестить своих сына и дочку, о которых она не имела вестей с осени 1917 года. Сообщения с Эстляндией как сегодня, так и тогда из совдепии не было, но графиня уехала. Через две недели она вернулась в Москву и, как мне сообщал один курьер от Бойса, ничего Локкарту не стала рассказывать на этот счет. Она лишь бросила несколько слов, что сумела перейти границу в Эстляндию и обратно, повидав детей.

Как всегда, оживившийся разговором о дамах Борис подлил себе еще вина и заметил:

— Слишком виртуозно даже для этой «железной» графини.

— Мура сейчас в Петрограде, у меня с ней некоторые взаимоотношения. Поэтому я внимательно изучаю все, что ее касается, в том числе хотел бы знать точно и об этой истории. Она насторожила англичан, потому что графиня тогда внезапно исчезла из их поля зрения на внушительный срок. Причем, действительно, маловероятно, чтобы графинюшка сумела нелегально перейти эстонскую границу туда и обратно. Это непросто и обстрелянным курьерам.

— Тот чекист в Бутырке намекал, что Мура из Москвы и не уезжала, а спала с Петерсом. Ха-ха, углубляла и таким образом подготовку его агентки.

Словно полфлакона одеколона плеснули резиденту в разрез на сердце… Сбился с толку он и потому что совсем недавно безапелляционно «записал» «бенкендорфиху» немецкой шпионкой.

Однако Орловский сумел даже поразмышлять вслух:

— В Москве при общении Петерса с арестованным Локкартом постоянно фигурировала Мура. В кремлевской «камере» она была подстилкой Локкарта, — не удержался он все же от раздражения, — попав туда скоропалительно освобожденной из-под стражи тем же Петерсом. Весьма похоже, что они опекали там Локкарта эдакой агентурной парочкой.

Орловский вспомнил сейчас и недавнее замечание капитана Знеменского, что «заговор джентльменов» провалился во многом якобы и из-за какой-то дамы.

Резидент подумал, что после случившегося с Ревским в Москве чекистская охота на Орлинского-Орловского должна оживиться теперь и из столицы, если Петерса не отвлекут какие-то неотложные дела. Ведь заместитель Дзержинского не мог забыть, что именно с предателем-чекистом Ревским комиссар Орлинский дружно работал по попрыгунчикам у него под носом. Опять белому агентурщику требовались немедленные контрразведывательные действия.

Глядя на уронившего голову на грудь, задремавшего Бориса, резидент стал перебирать в уме их возможные комбинации.

Утром Ревский с отлично подделанным паспортом на чужое имя беспрепятственно миновал советско-финскую границу. А Орловский встретился с Мо-гелем-Ванбергом и поручил ему разузнать все, что сможет, у Вальтера Бартелса о Муре Бенкендорф. Он разрешил ему идти с немцем на любые ухищрения во имя качества этих сведений.

Вечером агент Могель, известный как Ванберг резиденту германской разведки Бартелсу, сидел с тем в ресторации и ужинал за его счет. Он слушал вежливые рассуждения Вальтера на отвлеченные темы, сноровисто действуя ножом и вилкой, пока не ощутил себя достаточно «экипированным», чтобы начать атаку.

— Бывают, герр Бартелс, случайности, от которых напрямую зависит судьба человека, — проговорил агент. — Особенно коварно это для людей, ведущих двойную жизнь. Тут ни для кого нет различия, даже для ослепительных красавиц, титулованных особ. Возьмем, например, такую знаменитость, как графиня Мура Бенкендорф.

Он умышленно замолчал, неторопливо поглощая ликер из рюмки. Вальтер, не выдавая интереса, небрежно провел пальцами по шишкам редковолосого черепа, похлопал белесыми ресницами, рассеянно заметив:

— Бенкендорф — известнейшая в России германская фамилия.

— Муру — Марию Ипполитовну Бенкендорф — вы должны знать, потому что она жила перед Великой войной в Берлине со своим мужем, дипломатом русского посольства.

Бывший сотрудник министерства иностранных дел Германии Бартелс предпочел демонстрировать дальнейшую забывчивость:

— Ее мужа я, наверное, имел удовольствие видеть на приемах, но запомнить всех жен русских берлинцев, даже красавиц, увы, герр Ванберг, был не в состоянии.

Могель уставился на него веселыми глазами со вздрагивающими антрацитовыми зрачками:

— Однако именно с Мурой Бенкендорф я видел вас на прошлой неделе в Александро-Невской лавре.

Не растерялся немец и теперь:

— Неужели? Я католик, мне нечего делать в русской церкви. Ну, разве что заглянул случайно, дабы полюбоваться на несравненные древние иконы. Ген-нау, я вспоминаю, так и было.

Как мальчишка, Могель тряхнул «проволочной» головой, потирая толстые ладони.

— Я же и говорил: случайности нашей подпольной жизни, дорогой Вальтер! Вы стояли с графиней Бенкендорф в лавре рядом и разговаривали, — попытался обмануть его агент, видевший в церкви лишь почти неуловимые движения рук Муры и Бартелса в передаче-приеме конверта, безусловно, с донесениями.

Бартелс иронически посмотрел на него:

— О, герр Ванберг! У вас, как и у той фрау, немецкая фамилия, но вы имеете русский фантазиш, — сбился-таки он на акцент.

Могель учтиво поклонился, подлил себе ликера, отхлебнул его и взялся за дело с другой стороны:

— Впрочем, навести справки об этой весьма интересующей меня даме можно по-разному. Но если я и ошибся в вашем знакомстве с нею, то все равно вам не должно быть безразлично, что Мура, оказавшаяся рядом с вами в почти пустой церкви, агентка чрезвычайки. Человека из иностранного консульства такое должно насторожить в любом случае.

Вальтер внимательно глядел на него, щуря водянистые глаза.

— Геннау. И вы имеете точные сведения о работе этой Бенкендорф на ЧеКу?

— В том и неувязка, что не имею доказательств, но почти уверен в своем утверждении. Мне об этом сообщили знакомые из Москвы. Я пекусь о вас, вашем окружении, герр Бартелс, так как являюсь вашим компаньоном в очень интересных для ЧеКи наших финансовых операциях. Если вы не хотите говорить откровенно о графине Бенкендорф, то хотя бы подскажите направление, по какому я смог бы убедиться в обоснованности или необоснованности моих подозрений.

Бартелс взял свою прислоненную к столу около стены мощную трость — вместилище шифровок — и, переставив ее между коленей, охватил рукоять, как скипетр самодержец. Заговорил, ожесточенно вращая глазами:

— Моя жизнь теперь в Петрограде очень нелегка, герр Ванберг. О да, до того, как в прошлом месяце началась революция и в Германии, мне жилось здесь зер гут. Я обладал отменный апартамент в германском консульстве, руководимом герром фон Брейтером. Я скромно делал мой дело, потому что мы были большой друг большевик после соглашения в Брест-Литовск. Однако и тогда меня ненавидели чекисты хотя, яволь, главными недругами их всегда являлись люди из стран Антанты. Но в ноябре, когда германские большевистен подняли мятеж в мой фатерлянд, на следующий же день чекисты ворвались в наше консульство и искали меня убить.

— Как в британском посольстве — военно-морского атташе капитана Кроми в сентябре по «заговору послов»? — сочувственно спросил Могель.

— Геннау! У ЧеКи уже был данный опыт кровавый расправ над представитель великой державы. Заметьте, что герр Кроми занимался приблизительно такой же дело, как и я. Они не пожалели его, союзника России в войне против фатерлянд! Что же можно сделать со мной, бывшим консульским представителем Германии Его Величества Императора… С ноября я проживаю как частное лицо в приватной квартире и официально числюсь чиновником Союза защиты русских интересов в Германии, который пока функционириен. На Гороховой, номер два, об этом осведомлены, но предоставляет мне пока возможность свободно передвигаться по Петрограду. Я живу, как это у вас говорят, одним днем. Яволь, геннау! И в таком положении вы делаете мне запрос о возможной чекистен фрау Бенкендорф?

Вальтер извлек из длиннополого пиджака свежайший платок и стал аккуратно вытирать пот, выступивший на его неровном черепе.

— Что же делать? — ковыряя зубочисткой во рту, небрежно осведомился Могель, на которого чужие эмоции не производили никакого впечатления. — Если вы не можете помочь мне убедиться в статусе Муры Бенкендорф, я опасаюсь продолжать с вами наши операции.

Немец скомкал платок, поспешно убрал его в карман и примирительно воздел руки:

— О-о, герр Ванберг, не будем отчаиваться. Ни при каких обстоятельствах не лишайте меня своего общества. Мы выйдем и из этого нонсенс, как говорят французиш! Давайте поступим в стиле истинный предприниматель, то есть, русский купец первой гильдиен. Геннау — баш на баш. То есть, я навожу точный справка по моим каналам о фрау Бенкендорф, а вы мне помогаете с той партией ювелирных изделиен. Идет? По рукам?

Речь шла о крупной партии драгоценностей, о которой недавно ему обмолвился Могель, и потом сам был этому не рад. Их продавал оптом Ахановский, являвшийся приятелем с комиссаром ПЧК Целлером. А быть посредником в сделке между «гороховым» Ахановским и главным здешним немецким шпионом Бартелсом Самуилу Ефимовичу, разыскиваемому трибуналом как эсер Могель и мошенник Ванберг, было сродни тому, чтобы присесть между двумя пороховыми бочками с тлеющими фитилями. Но цепкий немец запомнил эту обмолвку и вынуждал рискнуть «на баш».

— Вальтер, — попытался замять это Могель, — вы же знаете, что я специалист по ценным бумагам. Побрякушки — не мое дело. Та ювелирная партия находится не в моем ведении, ее перепродает один крупный спекулянт по этой части на черном рынке.

— Так познакомьте меня с тем человеком за хорошие проценты и отойдите в сторону, — алчно гнул свое Вальтер, пристукнув тростью-скипетром.

Могель усмехнулся про себя: «Тогда уж лучше свести тебя с самим Целлером!»

Больше увиливать он не мог, приказом резидента игра Муры Бенкендорф должна была быть любой ценой просвечена как излучением, открытым мюнхенским профессором Вильгельмом Конрадом Рентгеном. Эту функцию могла исполнить точная информация Бартелса — последнего или предпоследнего начальника Муры, новоявленной Маты Хари (расстрелянной год назад под Парижем).

— Яволь, Вальтер, — шутливо передразнил его Могель, — не знаю, захочет ли тот господин лично встречаться с вами, но я завтра же начну с ним переговоры об этих драгоценностях. А вы, не откладывая, пожалуйста, позаботьтесь об интересующем меня бриллиантике.

Они закончили ужин еще более сплоченными компаньонами.

На следующий день Могель-Ванберг, живущий сейчас в Петрограде по документам на имя Мовкиса Самуила Ефимовича, обедал с Михаилом Иосифовичем Ахановским в привычном для их встреч ресторанчике «Шкипер», находящимся внизу многоэтажного дома на Большой Морской.

На лысом черепе Ахановского, в отличие от плешивой головы Бартелса, не было ни одного волоска, и он казался Могелю массивным, обкатанным по сукну многих бильярдных столов шаром из слоновой кости. Пышноволосый Самуил Ефимович ехидно сравнивал верхние оконечности своих партнеров, потому что, на его взгляд, набиты они были приблизительно одинаковым хламом, но желтоватая башка Ахановского из-за более изощренного трения в отечественных условиях казалась умудреннее.

Поэтому в разговоре с ним Могель был осторожнее чем с немцем, начав издалека:

— Никак не удается, Михаил Иосифович, добыть вещи с яхты «Штандарт», о которых мы с вами беседовали когда-то. Вы ведь обещали помочь документами от знакомого комиссара, облегчившими бы действия матросиков, нацелившихся на это царское добро.

— Да, да, дражайший, простите меня, запамятовал. Столько работы, постоянно новые предложения, что не всегда успеваешь вернуться к старым, — закончил спекулянт с намеком, мол, не ахти и сразу-то заинтересовался «штандартской» сделкой.

Могель понимал, что теперь Ахановский демонстрирует небрежность для набивания себе цены, потому как при первом их разговоре о коллекции рыцарских доспехов и оружия с яхты Мовкис-Могель был в роли высокомерного партнера. Тем более стоило Самуилу Ефимовичу сейчас пойти Ахановскому навстречу, выполняя и просьбу Бартелса. Он дружески взмахнул рукой.

— Отставим пока царскую рухлядь под замком, когда имеется наглядный товар для заработка всех, кто захочет помочь в его продвижении. Правильно я понял это в отношении ювелирной партии: кулоны, броши, перстни, сережки, другие дамские украшения, — о которых вы мне говорили недавно?

— Ага, мое предложение остается в силе. А что, есть хороший покупатель?

Самуил Ефимович стал пить коньяк мелкими глотками, потом приналег на закуску, чтобы выдержать паузу, нужную для подзадоривания по-одесски возбудимого Ахановского.

— Покупатель отменный, — наконец ответил Могель. — Заплатит, думаю, валютой.

— О! — дернул головой спекулянт. — Для таких людей всегда уважение и скидка, хотя моя оптовая цена отнюдь не громадна. Этот господин и так отхватит куш, когда пустит товар в розницу. Для этого, очевидно, и берет? Где будет распродавать, за границей?

Не расставался Могель с бокальчиком коньяка в руке, чтобы прикладываться к нему и помалкивать на град вопросов. Ему не понравилось, что Ахановский из-за упоминания валюты сразу смекнул, что покупатель — иностранец. Этому сбытчику награбленного чекистами ничего не стоило попутно и сдать им того, кого сейчас превозносил.

— Смотрите, как вам и тому человеку удобнее, — продолжал Ахановский, видя, что компаньон безмолвствует. — Я также готов разделить с ним проценты вам за посредничество, а дальше мы сможем вести дела напрямую. Вы понимаете, что мой товар не совсем официальный. Зачем вам нужно быть третьим в этом деле, чреватым в разных отношениях? Получайте свои комиссионные и заслуженно отдыхайте, вашу сумму мы сразу можем определить при нашей встрече втроем. Или тот человек не желает выходить из тени?

Он говорил то же самое, что предлагал Могелю вчера такой же матерый в спекулянтских операциях Бартелс. Но как Вальтеру Могель не мог сказать о связях Ахановского с ЧеКой, так и Михаилу Иосифовичу нельзя же было ляпнуть о сотруднике германского консульства. Пришлось Могелю изворачиваться:

— Этому человеку скоро придется выезжать за границу. Ему не хотелось бы, чтоб кто-то знал его в лицо как владельца кучи драгоценностей. Я вам всецело доверяю, потому что хорошо узнал в нашей совместной работе, но он, возможно, беспокоится о наводчиках. Я говорю о тех сбытчиках, которые, заключив сделку на ценные вещи, за другие проценты сообщают об их новом владельце уголовным. Стать жертвой может любой, никаких гарантий нет, на слово теперь никому не верят.

— Да, да, Самуил. О чем еще речь! Пусть наши переговоры идут через вас. Но если нашему компаньону везти эти драгоценности за границу, то стоит побеспокоиться и о том, чтобы их благополучно переправить на ту сторону. Раз он опасается наводчиков, то не сочтет ли тоже подстроенной возможную ситуацию, когда в каком-нибудь Белоострове его обыщут и все отнимут?

«Вот ведь пристал с услужливостью! — мрачно думал Могель. — Или он продолжает для чего-то вынюхивать покупателя? Кто поймет этого «горохового». Неужели эта скотина и деньги заработать хочет, и их хозяина положить в карман?»

Самуил Ефимович на должности председателя следственной комиссии тюрьмы «Кресты» вел хитрые переговоры по самым разным вопросам при выкупе вот и такими ловкачами арестантов из заключения, став психологом. Он знал, что если переговорщик настаивает на чем-то неприятном, лучше не грубо отказывать ему, а, отделавшись полуправдой, свести остроту вопроса на нет. Поэтому заметил:

— Это уже не наша с вами забота, Михаил Иосифович. Я на охрану купленного товара к этому человеку не подряжался и вам не советую. А потом, мало ли какие возможности и связи могут быть у него, вообще у деловых людей по переправке ценностей за границу? Проще всего для этого нанять контрабандистов, из которых самые лучшие — финны с той стороны. Можно воспользоваться и иностранными миссиями, организациями, работающими в Петрограде. То есть, чтобы кто-то из их сотрудников пристроил в обычно не досматриваемые багажи иностранных дипломатов и чиновников узелок с камешками. Все это не секреты для солидных дельцов.

— О каких иностранных учреждениях вы говорите? — удивился Ахановский. — Англичане, французы, американцы испарились после разгрома и лавы арестов по «заговору Локкарта», а вслед ноябрьской революции в Германии немчура разбежалась даже из своего консульства.

— Но, например, продолжает же работать Союз защиты русских интересов в Германии, — словно бес дернул Могеля за язык, столь усиленно лакавший сегодня коньяк.

Потом они заговорили непосредственно о деле. Ахановский кодировано записал на листочке перечень драгоценностей с количеством карат камней, грамм золота и цены в рублях. Могель должен был сообщить их покупателю и получить его встречные валютные расценки по всем позициям. Следовало также договориться, каким образом покупатель сможет осмотреть драгоценности.

Ахановский попросил Самуила Ефимовича одно сделать немедленно: в общем согласовать с покупателем сделку, — чтобы Михаил Иосифович больше не искал других партнеров. Для этого спекулянт назначил посреднику следующую встречу здесь сегодня за ужином и удалился из «Шкипера».

Пребывавший в лихом настроении после злоупотребления коньяком и удачного хода переговоров, Мо-гель решил не покидать ресторан до вечера. А чтобы получить нужный Ахановскому ответ, Самуил Ефимович заплатил метрдотелю с просьбой предоставить поговорить ему по телефонному аппарату.

Биржевика провели в служебную комнату «Шкипера» к аппарату, по которому он связался с Бартелсом по номеру, врученному тем ему вчера. После сообщения Могеля о столь молниеносном ходе сделки Вальтер выразил Самуилу Ефимовичу глубокую благодарность и заверил, что сведения «на баш» по графине будут у «герра Ванберга» в ближайшие Дни.

Могель-Ванберг-Мовкис вернулся за стол и снова взялся за французский коньяк «Дом Периньон». Самуил Ефимович, о котором слагали стихи, сравнивая его с «карамазовским чертом», дивясь в нем редкостной «подлости азефства», школярски расслабился, чего никак не мог позволить себе человек, обладающий «расстрельными» фамилиями.

Могель в разговоре с Ахановским угробил себя замечанием о Союзе защиты русских интересов в Германии. Он забыл, что Михаил Иосифович знаток русско-германских отношений, так как является хранителем ценностей уехавшего за границу крупного коллекционера Хотькова-Рожкова по доверенности, оформленной тем перед отъездом в консульстве Германии.

Спекулянт Ахановский, как Могель верно предполагал, активно помогал ЧеКе, и действительно прощупывал Самуила Ефимовича насчет обладателя валюты, покупающего ювелирную партию. Когда он назвал вдруг этот «Союз защиты», Ахановский сообразил — покупатель, вероятно, из германской разведки. Потому что упомянутый «Союз» как был при кайзере, так и остался после ноябрьской германской революции шпионским гнездом немцев.

Скажи об этом учреждении кто-то другой при любом ином разговоре, Михаил Иосифович не стал бы обращать внимания. Однако к Самуилу Ефимовичу он давно присматривался, и уже ловил того на мелких противоречиях в изложении своего прошлого, заметил его умение уходить от вопросов, определенные закрытость, настороженность, присущие именно специалистам агентурного дела. Поэтому, выйдя из «Шкипера», Ахановский отправился на Гороховую, чтобы поделиться своими наблюдениями с Целлером, от которого поступила львиная доля драгоценностей, о которых шла в ресторане речь.

На углу Гороховой Ахановский приостановился, окинув взглядом длинное четырехэтажное здание бывшего Управления градоначальника с пулеметом, выставленным в окно второго этажа. Прошел, скрипя свежим снежком, к входной двери в ПЧК, открыл ее и двинулся налево в пропускное бюро, бывшую швейцарскую.

Тут как всегда было набито разношерстной публикой. Похожий на художника господин с вязаным шарфом через плечо, еще не понявший, чем это чревато, стоя, выговаривал дежурному о канцелярской волоките, связанной с его делом. Растерянный старик из «бывших», пытающийся узнать об арестованном сыне-офицере, сидел, комкая в дрожащих руках шапку.

Михаил Иосифович наклонился к самому уху дежурного, доложил:

— Разведчик Ахановский к товарищу Целлеру.

Чекист впился в него взглядом, приоткрыл дверцу своего письменного стола, наклонился к нижнему ящику и быстро проглядел фотографии агентуры, нашел Ахановского. Ответил, понизив голос:

— Целлер на выезде, но вот-вот будет. Я вам выпишу пропуск, подождите в приемной.

С пропуском Ахановский пошел мимо караула наверх по широкой белой мраморной лестнице в этом бывшем парадном подъезде градоначальника. Все здесь теперь было затоптано и грязно, как и в вестибюле Фонтанки, 16, бывшего Департамента полиции, где располагалась комиссия Орловского.

На третьем этаже Михаил Иосифович прошел в былую огромную столовую, теперь что-то вроде комнаты ожидания. Посередине этого помещения с коричневыми обоями, панелью из темного дуба и с буфетами, стоящими по стенам, находился громадный стол, на котором лежала нестираная с прошлогоднего октября скатерть. Ахановский сел в числе других посетителей на один из продырявленных стульев около темного от грязи окна с изорванной тюлевой занавеской.

Вскоре в комнату заглянул комиссар Гольгинер. Правая рука нынешней хозяйки этого застенка Яковлевой, он имел обыкновение шататься по всему зданию, бесцеремонно заходил в любые кабинеты и приставал с разными вопросами что к чекистам, что к подследственным. Так под видом шалопая работавший на англичан и ВНР Гольгинер пытался контролировать происходящее в ПетроЧеКе. У него было болезненное лицо с как бы страдальческими, широко расставленными глазами, он был высок и худ, что особенно подчеркивал флотский китель, который носил по своей принадлежности к службе Морского генштаба.

Ахановского Гольгинер несколько раз видел приятельски беседующим с Целлером, и направился к Михаилу Иосифовичу. Подошел, кивнул ему со словами:

— Вы к Целлеру? А его нет. Может быть, имеете что-то срочное, так я вас приму.

Спекулянт подумал, что дело у него, конечно, неотложное. Скользкий, как налим, Самуил Ефимович, почувствовав сегодня его въедливость, мог вообще прекратить встречи с Ахановским и даже исчезнуть из города. Поэтому он согласился пройти в кабинет Гольгинера, о неприязненных взаимоотношениях которого с Целлером ничего не знал.

Комиссар выслушал сообщение Ахановского и задумался. Он давно стремился во что бы то ни стало свалить Целлера, чтобы встать на его должность начальника комиссаров и разведчиков, заняв таким образом и официальное высокое положение в Коллегии ПетроЧеКи. На днях такой случай представился — арест артистки Кары Лоты, давно подозреваемой в связях с германской разведкой и проходившей в чекистских документах под кличкой Рыжая Баронесса. Она была бывшей любовницей Целлера, и теперь оставалось лишь заставить ее на допросах дать показания на Якова Леонидовича как на пособника в шпионаже.

Однако с дамочкой, умеющей актерски перевоплощаться в кого угодно и в крайних случаях падать в обмороки, предстояло повозиться. А тут в связи с донесением Ахановского в голове Гольгинера вырисовалась и другая линия, тождественная делу германской шпионки Кары Лоты, способная без промедления опустить Целлера в пыточный подвал. Указанный Ахановским возможный германский агент Самуил Мовкис так или иначе был компаньоном самого доносчика, а значит, Мовкиса можно было выставить сообщником и Целлера. В надежную петлю для Якова Леонидовича свивались эти две ниточки-бечевочки от артистки-шпионки и от пусть пока предполагаемого дельца-шпиона. Для неожиданности удара по Целлеру этакой комбинацией Гольгинеру требовалось немедленно арестовать Мовкиса.

— Будем брать вашего компаньона, — сказал комиссар, пристукнув кулаком по столу.

— Так сразу? — только и смог выдавить изумленный Ахановский, в планы которого не входило отдавать на распыл Могеля, хоть со всем германским генштабом, до того, как удастся через него выгодно продать драгоценности.

Его уже не слушали, Гольгинер распоряжался о чекистской группе, необходимой для ареста в людном месте шпиона, почти наверняка вооруженного огнестрельным оружием.

На двух легковых авто чекисты вместе с Аханов-ским под командой самого Гольгинера подъехали на Большой Морской к «Шкиперу», собираясь скрытно взять дом с рестораном в кольцо перед приходом на ужин сюда Могеля. Но Ахановский увидел того здесь через окно по-прежнему сидящим за тем же столиком с неизменной пузатой бутылкой. Захват облегчился, чекисты попросту обложили все выходы из заведения.

В эти минуты у Могеля с «Домом Периньоном» сложились уже паритетные отношения. Самуил Ефимович, готовящийся к новой встрече с Ахановским, с энтузиазмом взялся за еду и сумел переломить опьянение, как бы обрести «второе дыхание», отрезвляясь еще и кофе. Вернувшись в свою более или менее привычную форму, он и внимательнее оглядывался по сторонам, как следует в общественном месте разыскиваемому ЧеКой и милицией человеку.

Поэтому Могель сумел опознать чекиста, расположившегося в дальнем от него углу зала за столом с классической газеткой в руках. «Азефовско-карамазовскому» Могелю нетрудно было заметить бессмысленность поведения этого посетителя в тельняшке под рубахой, читавшего вечером утреннюю газету и заказавшего в знаменитом матросскими кутежами «Шкипере» лишь кофе с булочкой.

Сразу протрезвевший Самуил Ефимович, профессионально сидевший за столиком, с которого были видны все входы-выходы зала, стал пристально наблюдать за ними. Вскоре за часто откидываемой официантами портьерой на пути к буфету Могель определил второго чекиста, изображающего на этом перекрестке пьяного, с трудом сидящего на диванчике у стены.

Агенту было неважно, из-за чего здесь затевается облава или арест кого-то из присутствующих в зале. Как человеку в розыске, Могелю следовало стремглав уносить ноги во всех таких случаях. Он был природным проходимцем, и всегда, прежде чем зайти куда-то, думал, как будет оттуда выходить. В «Шкипере» для отхода Самуилом Ефимовичем был давно намечен извилистый путь к лестнице наверх в многоэтажном подъезде, где размещался кабачок. Могель собирался использовать это по опыту их счастливого бегства от чекистов с Орловским таким же образом через крыши.

На этот раз енотовую шубу, висевшую в гардеробе, Могелю-Ванбергу-Мовкису было уже не унести. Что поделаешь, он, не торопясь, поднялся из-за стола и пошел в сторону туалетной комнаты, около которой был нужный ему ход в кладовку. Самуил Ефимович мгновенно проскочил в нее и закрыл за собой дверь на щеколду. Здесь он на ощупь в темноте пробрался по предварительно изученному им проходу между штабелями ящиков, коробок к дальнему концу склада. Там было забитое фанерой окошко, выглядывавшее в бытность этой кладовки комнатой привратника прямо в подъезд.

Могель отодрал фанерку, высунул голову туда и увидел, что парадное пусто. Самуил Ефимович протиснулся в подъезд и припустился на «кошачьих ногах» вверх по лестнице. Дорога через чердак налегке, без шубы лежала в любую сторону по стыкующимся здесь крышам домов.

Улепетывающий Могель не мог заметить чекиста, стерегущего парадное около его двери с улицы, а тот тоже — беглеца через дверь без стекол. Второй же чекист был выставлен на лестничной площадке пятого этажа именно для перекрытия отхода на крышу. Он заметил через лестничный пролет осторожненько ступающую по ступенькам снизу тушу Мотеля и, вытащив маузер, улыбнулся.

Для того чтобы было удобнее стрелять в Могеля в случае его сопротивления, чекист спустился на лестничный марш ниже. Он собирался окликнуть того на площадке четвертого этажа перед широким окном, у которого было посветлее от еще не сгустившихся сумерек.

— Стой! Руки вверх! — скомандовал чекист, как только Могель вступил на площадку.

У Самуила Ефимовича окончательно повисли руки. Такого он не ожидал, вмиг предсмертно зачастило сердце.

Могель никогда не носил оружия; даже участвуя в левоэсеровском восстании, он разгуливал с пустой кобурой, потому что всегда был уверен, что не пуля спасает, а лишь ум. Не было у него револьвера и сейчас, и не требовался. Черт, всю жизнь раздваивающий и погоняющий Самуила Могеля, обычно подшучивал, а тут вдруг отстраненно будто шепнул холодно: «Амба…»

— Руки вверх, я тебе сказал! — крикнул чекист, целясь из маузера.

Устало улыбнулся секретный агент, биржевой гений Могель-Ванберг и вспомнил первые строки эпиграммы на себя:

Он рванулся к перилам и бросился в пролет. Самуил Ефимович без крика пронесся вниз и разбился насмерть о мозаично выложенные плитки пола подъезда!

Сын купца, знавшего вдоль и поперек деловой Петербург при Государе и при Советах, комиссар Гольгинер опознал в погибшем Мовкисе знаменитого Ванберга, отданного под суд до и после революции за присвоение чужих денег. А когда труп доставили в морг на Гороховой, среди чекистов, явившихся посмотреть на легендарного мошенника, оказался сотрудник уголовной секции ПЧК, часто бывавший в городских тюрьмах. Он, присмотревшись к покойнику, удивленно воскликнул:

— Да это ж председатель следственной комиссии «Крестов» Самуил Ефимыч Могель, левый эсерище! Его за участие летом в их мятеже днем с огнем разыскивали…

Гольгинеру повезло: собирался подложить свинью Целлеру непростым выдавливанием из Рыжей Баронессы и Мовкиса показаний на их связь с Яковом Леонидовичем, а тут выпал безукоризненный шанс! Теперь о предательстве начальника комиссаров и разведчиков безусловно свидетельствовала возглавляемая им отчаянная парочка шпионов, диверсантов, контрреволюционеров, злостных спекулянтов, аферистов Ахановского и Мовкиса-Ванберга-Могеля.

Расстаравшегося на свою «бильярдную» голову Михаила Иосифовича Гольгинер немедленно арестовал и приказал отвести в камеру. А чтобы не удрал Целлер, он отправился к его кабинету с двумя помощниками, радуясь, что тот в начавшуюся ночь еще на службе.

Ничего не подозревающий Яков Леонидович спокойно поднял глаза на открывшего дверь Альберта Артуровича Гольгинера, который сначала в одиночку зашел в его кабинет с обычным приветствием:

— Здравствуй, Яша, как поживаешь?

— Неплохо, когда избегаю всякого этикета и помпы, — пошутил бывший антрепренер, поднимаясь из-за стола, чтобы пожать Гольгинеру пятерню.

В ответ Альберт Артурович выбросил из-за спины заведенную туда руку с револьвером и направил его тому в грудь.

— Не шевелись! Ты арестован. Товарищи! — позвал он помощников.

Вбежавшие чекисты бросились на Целлера, вывернули ему руки назад и потащили в коридор.

— Альберт, ты что? Какое мне предъявляется обвинение? — кричал и хрипел Целлер, когда его волокли в подвал, ударяя по лицу и ребрам, чтобы не вырывался.

Гольгинер не снизошел с ним до объяснений. Он приказал поместить Целлера, чтобы стал посговорчивее, в помещение № 96 со всяким сбродом.

Яков Леонидович давно ждал самых неожиданных развязок своего неблагополучия на Гороховой: избиения, пыток, немедленного расстрела, глумления на допросах, — но не мог и представить себе, что его, начальника с огромными полномочиями, другой комиссар бросит в самую жуткую кутузку.

Эта большая комната была набита десятками шестью человек, улегшихся спать на плотно поставленных к стенам кроватях с рваными мочальными, соломенными матрасами и на всем грязном полу. Арестанты надрывно храпели и стонали во сне, валяясь почти голыми в духоте с испариной от вонючих тел, мочи из бадьи параши и прокисшего табачного дыма. Сесть было негде, Целлер стоял у захлопнувшейся двери в узком проходе, все еще не веря, что ему придется жить на этой помойке.

Стриженый наголо субъект, дремавший за небольшим столиком перед единственным окном, положив голову на скрещенные руки, поднял ее, взглянул на комиссара и зловеще проговорил:

— С пролетарским приветом тебя, Целлер. И ты влип! Твои друзья когда еще тебя расстреляют, а вот эта братия, — он широко повел рукой в грязном рукаве рубашки и притопнул ногой в рваной штанине и опорке, — вполне возможно, что удавит твою чекистскую глотку как только проснется.

Узнал Яков Леонидович в нем бывшего рабочего Экспедиции заготовления государственных бумаг Леонтия Тушкова, активиста рабочего движения с 1905 года, неоднократно являвшегося депутатом от бастующих пролетариев в переговорах с предпринимателями и царскими чиновниками. Целлер помнил его по совместным общественным делам при власти Временного правительства.

— Тушков, ты почему здесь? — обратился к нему Целлер, радуясь, что это хотя бы не подследственный, допрошенный когда-то им с пристрастием.

Умеющий выходить из разных положений Яков Леонидович прошагал к тому уже с приятельской улыбкой. Тушкову пришлось потесниться на скамейке, на краешек которой присел Целлер.

— Ты, Яков, знаешь, — менее раздраженным тоном продолжил Тушков, — что я всегда был социал-демократом и защищал рабочих, хотя они, подлецы, того и не заслуживали. Но для негодяев-большевиков я оказался черносотенцем, они стали меня всячески преследовать. Не раз арестовывали и выпускали; приходилось скрываться, менять наружность и паспорт. И вот опять взяли, обвиняя в какой-то агитации… Скоро на долгий срок переведут в «Кресты» или на пересылку. А, плевать, но тебе в этой комнате нельзя оставаться, постарайся попасть в политическую камеру. Я все же сочувствую тебе, потому как знаю, что вступил ты в коммунисты, лишь когда подался за наваристым куском в ЧеКу эту вонючую. Ты всегда беспринципным был.

Целлер сидел, опустив голову, горестно сложив волосатые кисти на коленках. На последние слова поднял избитое жирное лицо, тряхнул растрепанными волосами и слезливо сказал:

— Твоя правда, Леонтий. Я же театральным делом в антрепренерах всегда промышлял, а после февральского переворота зачем-то полез в актеры — натянул форму офицера милиции и так далее. После нового переворота пошел и к этим в чекисты, но они теперь отблагодарят лишь пулей. — Тем не менее, он зорко огляделся и осведомился: — Что тут за народ?

— Хуже всякого ночлежного дома, настоящая яма! Вон в углу храпят четверо ломовых извозчиков, забранных за участие в забастовке. В том углу — восьмеро матросов, убили боцмана. Рядом — компания красноармейцев, напились и избили комиссара. А вон в самом дальнем углу лежат настоящие уркаганы, чуть что не по ним — будешь на ножике торчать.

Целлер кивнул на арестантов в армяках, клубками свернувшихся на полу около самого прохода.

— Это что за мужичье?

— О-хо, — поскреб грудь под рубахой и засмеялся Тушков, — полные дурбени. Приволокли этих крестьян сюда как спекулянтов. А суть в том, что прибыли они летом в Питер за косами с деньгами от деревенского мира. Но им тут объяснили, что за купюры ничего не купишь; что если б имели они, например, сахар, то за каждый его фунт можно взять по две косы. Они лето и осень собирали всей деревней сахар по кусочкам, набрали 20 фунтов, снова поехали в Питер. Ну, и арестовали их с такой сахарной поклажей как спекулянтов прямо на вокзале. Сахар реквизировали, а если отсюда выпустят, домой им возвращаться нельзя, никто в деревне не поверит в эту историю.

Рядом с «сахарными» беспокойно заворочался, застонал во сне еще один, видимо, крестьянин в измусоленном полушубке.

— А это мается истинный спекулянт, — отозвался Тушков. — Он вон с тем лохматым мужиком привез продавать два пуда сметаны по высокой цене. От этих всей нашей камере большая польза, часть их реквизированной сметанки-то кладут и нам в щи. Завтра попробуешь, коли останешься жив.

Он весело подмигнул Целлеру, почесал грудь, лег головой на стол, оперевшись на сгиб локтя, и вскоре заснул. Яков Леонидович сделать этого не смог, потому что до рассвета сидел, вздыхая и сжимая руки, в прощании с жизнью.

Как только с утра спящие зашевелились, дверь камеры открылась, и выводной чекист крикнул:

— Целлер, на выход!

Неизвестно, куда был этот для Якова Леонидовича новый «выход», но он испытал облегчение.

В коридоре конвоир, хорошо знакомый с ним, как и все «гороховцы», ободрил:

— К политическим веду. Еще ценят вас, раз приказали перед подъемом убрать от этой опасной сволочи.

Он ввел бывшего комиссара в маленькую комнату, где находилось пятеро. Каждого Целлер знал по делам своего отдела или слышал об узниках: два генерала, виленский предводитель дворянства, министр Временного правительства и князь. Господа, проснувшиеся от грохота замков, одинаково ненавистными взглядами посмотрели на него.

Здесь от тесноты тоже была духота, но, главное, глаза арестантов показались Целлеру даже ужаснее, чем могли быть в камере 96. Там ему грозила расправа бандитов как с любым «стрюком», а здесь отвращение было идейным: благородных жертв к большевистскому палачу, — и обрекало на самую унизительную и жалкую участь. Между столом и повсеместно занятыми кроватями в комнатушке оставался небольшой проход. Целлер, ежась толстыми шеей и плечами под пронзительными взорами, поискал глазами, где же он может расположиться.

Седоусый генерал бросил брезгливо:

— Пройдите в соседнее помещение, там вам найдется место и даже товарищ.

К соседям вел узкий, темный коридорчик. Пройдя по нему, Целлер увидел еще одну каморку с четырьмя кроватями и двумя столами, на которых в рваных покрышках валялись соломенники, слежавшиеся до сплошных бугров. Это тоже были спальные места, одно — незанятое. Среди здешних арестантов Целлер узнал «товарища», о котором ехидно сказал генерал.

То был знаменитый предводитель матросской банды налетчиков по кличке Черный Капитан, оттого что носил офицерский морской китель старого образца. Попался он при ограблении очередной квартиры с двумя подручными матросами, которых чекисты сразу поставили к стенке. А Черный Капитан, сдав и остальных членов банды, пребывал в добром здравии, хотя тех по очереди расстреливали. Он настолько приглянулся чекистам, среди которых допрашивал его и Целлер, что уже был здесь вроде расконвоированного, привлекался к разным работам вне камеры в здании.

Черный Капитан приподнялся на своем ложе и приветствовал Целлера уже на «ты»:

— Здравия желаю, Яков Леонидыч! Ложись на свободный стол, отдыхай.

Уже к обеду повели Целлера на первый допрос к занявшему в этот же день его пост начальника комиссаров и разведчиков Гольгинеру. Тому с полного одобрения товарища Яковлевой осталось соблюсти некоторую видимость законного следствия, чтобы подвести бывшего чекиста под смертную казнь, как это постоянно проделывал сам Целлер с противниками чрезвычайки и своими собственными.

Резидент Орловский, потерявший опытнейшего агента Могеля и узнавший о последствиях этого на Гороховой, срочно встретился с капитаном Знаменским в «версальском» кабинете вечером.

— Андрей Петрович, трагический нонсенс, что гибель моего Мовкиса-Ванберга-Могеля спровоцировал ваш Гольгинер, — объяснял он Знаменскому случившееся.

— Мы не могли знать, что Мовкис ваш агент, — отвечал капитан, раздраженно расстегивая стоячий воротник синего суконного флотского кителя, в котором он явился сюда прямо со службы. — Посоветоваться с вами тоже было некогда. Гольгинер напоролся на доносчика Ахановского в приемной для посетителей совершенно случайно. Зато в итоге удалось разделаться с Целлером, который ведь ваш тоже старый враг.

— Да, но в контрразведывательной последней акции с подсылкой мне чекиста Милитова Целлер действовал по указанию самой Яковлевой и Гольгинера. Нельзя ли уточнить у него, чья из них это была инициатива?

— Обязательно поинтересуюсь у Альберта. Хотя, близко зная властность, стремление решать все, так сказать, со своей колокольни Валентины Назаровны, — он криво усмехнулся, — думаю, что это она приказала. Гольгинер акции против комиссаров такого уровня, как вы, не может планировать, насколько я знаю. А вот почему действовать против вас Яковлева приказала, спрашивать мне ее неблагоразумно. Да я и не веду с ней прямых деловых разговоров, а так, коли у самой Валентины на какую-нибудь служебную тему язык развяжется, то, конечно, поддерживаю оживленную беседу, — он снова хмуро улыбнулся.

— Теперь, после занятия Гольгинером целлеров-ской должности многое может проясниться. Я, Андрей Петрович, несмотря на понятную конспирацию моей Орги и от коллег белого подполья, вынужден приоткрыть вам свои карты, — тоже невесело взглянул на него Орловский, вспомнив, что лишь в крайнем, «козырном» случае собирался это делать. — Я постоянно агентурно воюю с Гороховой. Раньше главным моим противником там был Целлер, который подсылал ко мне еще весной провокатора и филеров. А я довольно успешно отыгрывал ему разными акциями, потому что у меня был агент, вхожий на Гороховую, — упомянул он Ревского.

— Ваш человек погиб?

— Слава Богу, цел, но как разведчик провалился, ушел за кордон. И в последнее время то, что затевается против меня или моей сети на Гороховой, для меня секрет. Приходится контратаковать по мере возможности и сопоставления разных или случайных обстоятельств. Вот, например, случай с «сапожником» Милитовым. Хорошо хоть из него удалось вынуть, что заслал его Целлер, а потом того припереть к стенке.

— Это в каком смысле? — уже без напряженности, прихлебывая из высокого стакана пиво, которое они пили, осведомился моряк.

— А в совершенно прямом — отвел к Целлеру Милитова и пригрозил Якову Леонидовичу, что за эдакое подагентуривание меня, председателя Центральной уголовно-следственной комиссии СКСО, я вместе с Крестинским дойду с жалобой до Дзержинского и Совнаркома. Вот тогда Целлер и рассказал, что идея направить ко мне Милитова исходит не от него, а от Яковлевой с Гольгинером.

— Думаю, что Целлер был не до конца откровенен, он должен был знать, почему Яковлева приказала приставить к вам персонального разведчика.

— Наверное, вы правы, Андрей Петрович, но у меня не хватило компрометирующего Целлера материала, чтобы выяснить все начистоту. Поэтому я и прошу вас, чтобы теперь на допросах Целлера ваш Гольгинер окончательно уточнил эту историю, ежели сам не обладает информацией по яковлевской линии. Иначе хоть Оргу закрывай, не знаю, чего еще ждать от вашей близкой знакомой, — сардонически улыбнулся Орловский, не в силах удержать иронию при виде киснущего красавца-капитана, когда всплывало очередное упоминание о его «даме».

Тот, отводя глаза, недовольно кивнул:

— Хорошо, хорошо, Бронислав Иванович. Стоит ли об одном и том же столь подробно? И потом, вы уж слишком хватили насчет «закрытия» Орги.

Орловский снова стал серьезен, провел ладонью по высокому лбу:

— А что поделать, когда чувствуешь себя будто на прицелах сразу из нескольких точек?.. Сворачивать налаженную мной в Петрограде агентурную сеть, конечно, начальство не позволит, но мне лично, возможно, придется скрыться. Я, видите ли, кажется, излишне доверился одной весьма ловкой даме, — сказал он о Муре Бенкендорф. — Вам ли не понять такую опасность?

Теперь моряк посмотрел на него открыто, заметив с веселым сочувствием:

— Шерше ля фам: ищите женщину, — хоть с красной, хоть с белой стороны. В общем-то, это лишь нам, мужчинам кое-когда и в кое-каких обстоятельствах кажется, что мы переигрываем слабый их пол. А они, по-моему, всегда убеждены, что конечная победа будет за ними. И вдруг дамы правы?

Выйдя из «Версаля», Знаменский, подняв воротник черной шинели, наклоняясь от порывов разразившейся метели, вернулся по скользкой панели в генштаб. Из своего кабинета ему было удобнее позвонить по телефону на Гороховую Гольгинеру, который из-за своей новой должности засиживался там до полуночи.

По этому длинному телефонному разговору высокопоставленных генштабиста и чекиста посторонний не смог бы понять, о чем они сговаривались. И лишь частое безымянное упоминание некоего подследственного могло навести на мысль о недавно арестованном Целлере. Правда, однажды упомянутая фамилия Милитова указывала и на провал этого целлеровского агента, приставленного к комиссару Орлинскому… То есть, посредством этаких сложных умозаключений можно было попытаться понять, кого и как дело касается. Но пока не то, чтобы подслушивать таких начальников, айв чем-то заподозрить их было невозможно. Ведь обладатель смоляных кудрей Знаменский время от времени продолжал расстегивать голубой пеньюар на стройных бедрышках Валентины Назаровны, а товарищ Гольгинер за отличия по службе только-только получил повышение.

После того, как Альберт Артурович поговорил с капитаном из Морского генштаба, он открыл резной шкапчик из красного дерева, спрятанный за большим несгораемым шкафом и достал оттуда бутылку бренди. Его папа, широко известный в России и в Британском королевстве делец, предпочитал из крепких сей напиток, эта склонность перешла и к сыну. Прикладывался Гольгинер-младший к бренди и потому что постоянно астенически утомлялся, простуживался слабой грудью. А после того как он попался на связи с английской разведкой, ему отбили легкие здесь же, на Гороховой, и у Альберта Артуровича начался туберкулез.

Гольгинер налил почти полный стакан и выпил перед тем, как спускаться в пыточный подвал. Каждый раз, когда ему приходилось идти в застенок, где его самого убивали, Альберту Артуровичу приходилось это делать, чтобы не замутило там от воспоминаний и острого запаха крови.

Комиссар прошагал по пустынным коридорам ПЧК, сбежал вниз по беломраморным и железным винтовым лестницам к теперешнему «кабинету» Целлера. Побарабанил кулаком в обитую жестью дверь.

Она как бы гостеприимно широко распахнулась, и тоже пахнущий спиртным дежурный здесь чекист бодро доложил:

— С часа два как пришел в себя Целлер. Все, вроде бы, соображает, но один глаз вытек.

В углу этого залитого по стенам, потолку и полу бетоном подземелья в луже крови сидел приваленный спиной к стене Яков Леонидович. Лицо было превращено в котлету, зубы и глаз выбиты, ему было трудно дышать также из-за сломанных ребер. Но, увидев вошедшего Гольгинера, Целлер сверкнул единственным глазом, пытаясь изобразить на изуродованной физиономии подобострастие.

Альберт Артурович сел перед ним в кресло и скучным голосом приказал:

— Сейчас подробно расскажешь о твоих контрразведывательных действиях против наркомюстовского комиссара Орлинского и обо всех, кто отдавал тебе в этом отношении распоряжения.

Выполняя задание председателя Центральной уголовно-следственной комиссии Орлинского, ее сотрудник, бывший могильщик Скорбин разыскал местопребывание банды попрыгунчиков. Оказалось, что в последнее время они отсиживаются по ночам на Большеохтинском кладбище, около которого когда-то и начинали свой разбой.

Основным укрытием налетчиков являлся склеп купцов Никоркиных, расположенный на дальнем, самом старом кладбищенском конце. Он имел глубокое просторное подземелье для длинной вереницы покойников этого рода, где на свободных от гробов местах «магнетическим» бандитам можно было бражничать, делить награбленное и спать. Скорбин доложил об этом Орловскому и получил от него разрешение взять для ареста попрыгунчиков нужное количество людей из утро.

Таким образом, этой морозной ночью Скорбин вел свой отряд по отлично знакомому ему кладбищу. Он приказал остановиться под раскидистой заснеженной елкой, как только в свете луны можно было разглядеть впереди нужный склеп.

— Товарищи, — стал он приглушенно объяснять подручным, потирая горбатый нос, — вы окружайте этот склеп засадой, а я пойду туда один. Попрыгуны меня знают-с; чтобы пробраться внутрь, я прикинусь, будто явился вступать в их банду. Потом буду их агитировать сдаться. Но если услышите выстрелы, налетайте и задерживайте бандитов, там должно быть человек пять-шесть. В старающихся скрыться стреляйте без предупреждения.

— А чего так сурово? — спросили командира.

— Гипнозом владеют попрыгуны. Если попадаешь под магнетическое их зенки, теряешь собственное соображение-с. Именно так-с ушел из сплошной чекистской облавы на Сухаревке в Москве предводитель банды Гроб.

Настроенные на предельно жесткий захват, скорее, отстрел знаменитых попрыгунчиков, сотрудники уголовки побрели на свои посты, утопая в снеговых сугробах.

Скорбин прошагал ко входу в склеп, наверху которого стояла мраморная фигура коленопреклоненного ангела, а также часовенка, которые были окружены металлической оградой. Потянул ее зарешеченную дверь на себя, она со скрипом открылась. Наркомюстовец прошел в часовню, в полу которой вниз уходили ступени, упирающиеся в железную дверь с надписью: «Мир вашему праху».

Спустился Скорбин по ступенькам и попробовал тихо отворить дверь, но она была заперта изнутри. Могильщик снял перчатку с правой руки, взял в нее револьвер, а левым кулаком дробно застучал по железу. Потом крикнул:

— Гроб, Нила, государи милостивые! Это Васянь-ка Скорбин, могильщик-с вам известный, старый знакомый Осипа Сидоровича Заступа, Царствие ему Небесное. Пришел я к вам встать на его место по своей бесприютности и безработности.

Мертвая тишина была ему в ответ. Но в лунном свете, пробивающемся сюда через вход часовни, Скорбин видел под ногами чужие свежие следы, на которых оттаял черными лужицами снег, видимо, из-за струи теплого воздуха, идущего из-под двери отапливаемого теперь склепа.

Он продолжил еще громче:

— Гроб, ты ж должен помнить-с, что я, как вам с Заступом еще попался, так Мать-Сыру-Земельку ел в знак верности…

За дверью послышался скрежет отодвигаемой щеколды, Скорбин мгновенно убрал револьвер за пазуху. Ржавая за века дверь с трудом отползла. Изнутри вылетела рука, схватившая Скорбина за отворот полушубка и втащившая в кромешно темный склеп, где действительно оказалось тепло.

Дверь тут же прикрыли, замкнули и повели Скорбина на мерцающие неподалеку огоньки. Он сообразил, что это угли за приоткрытой дверцей печки «буржуйки».

Зажглось несколько свечей, Скорбин увидел подземелье и находящееся в нем общество. Деревянные, металлические гробы, разнообразные саркофаги Ни-коркиных были убраны с постаментов, тянущихся посередине огромного склепа, и составлены, свалены в дальнем углу. В нем, вымороженном, заиндевелом, останки не разлагались и не пахли. На освободившейся площади раскинулись дощатые лежанки с тряпьем, постаменты также превратились в столы и короба с кучами барахла, в основном — одежды, снятой с раздеваемых догола жертв попрыгунчиков.

Компания восседала за столом около «буржуйки», длинная дымоходная труба от которой тянулась на подпорках по всему помещению. В конце его она уходила вверх, наверное, выныривая на поверхность где-то в густых кустах, чтобы был незаметен дым печки, топящейся, конечно, лишь ночами. Стол ломился от еды перед четверыми попрыгунчиками, не употреблявшими по их «учению» вина. Они были весьма сходными между собой землистым оттенком рож, полусумасшедшим взглядом словно остановившихся раз и навсегда глаз.

Из них Скорбин знал одного Гроба, который его и спросил:

— Истинно ли, Василий, ты решил к нам прислониться и послужить Матке нашей Сырой Земельке?

— Точно так-с, государи милостивые. Глубоко чту Матерь-Сыру-Землю и буду служить ей и вам всей своей верой и правдой, — отвечал Скорбин, водя глазами по сторонам, чтобы понять, кто тут еще есть.

Приведший могильщика от двери попрыгунчик был пятым, он прошел к столу и опустился там на скамейку. А за спинами сидевших в застолье Скорбин рассмотрел топчан, на котором кто-то лежал: вроде бы, Нилка Полевка.

«Шестеро, значит, тут их, сердешных, — прикинул про себя Скорбин. — Эх, вряд ли перестреляю за раз босомыжников, но придется постараться. А тех, кто драпанет наверх, подпуганные ребята из утро, авось, сумеют кончить».

Товарищ Скорбин был очень непростым могильщиком, и в Центральную уголовно-следственную комиссию попал далеко не случайно. Для осуществления Василием его хитроумных планов требовалось уничтожить всю бандитскую шестерку, хотя пославший Скорбина сюда Орловский не приказывал это ни в коем случае, попрыгунчики были нужны следствию живыми.

— Садись с нами, покушай, — проговорил тонким голосом Гроб, маня Василия пальцем, похожим на каленый гвоздь.

Скорбин пошел к столу, и около него выхватил револьвер. Бац! Бац! — всадил пули в голову Гробу и его соседу. Другой сосед того рванулся к свечам на столе, задувая их. Но перед тем как свет потух, Скорбин успел расстрелять еще двоих бандитов.

В темноте могильщик, прижавшись к постаменту рядом, заправлял на ощупь патронами опустевший барабан револьвера. Он решил, что уцелевшие попрыгунчик и Полевка, видимо, ринулись наверх, судя по тому, как там забухали выстрелы.

Наркомюстовец зажег спичку, увидел, что здесь, действительно, валяется только четверо мертвецов. Он нашел свечи и запалил их.

В подземелье зашли сотрудники утро и доложили:

— Товарищ командир, баба и бандит, пытавшиеся проскочить оцепление, застрелены.

С облегчением вздохнул Скорбин, мечтавший именно о таком исходе операции, воскликнул:

— Благодарю всех за службу! Подгоняйте авто, грузите убитых.

Утром в комиссариате Скорбину предстоял нелегкий разговор со своим начальником. Прежде чем зайти в кабинет к Орловскому, он, умевший оборачиваться и Васянькой, и Васькой, и Василием, нагнал на свою физиономию унылое и тупое выражение, с которым обычно общался с председателем комиссии.

Зашел в кабинет, где Орловский, уже осведомленный о неожиданном расстреле всей банды попрыгунчиков, с требовательной вопросительностью посмотрел на него.

— Бронислав Иванович, — расстроенным голосом доложил Скорбин, — так по случайности вышло-c. что пришлось ликвидировать эту шайку подчистую.

— Отчего же? Проходите, садитесь и рассказывайте.

Скорбин, сгорбившись, как бы волоча длинные жилистые руки вслед вялым шагам больных ног в тяжелых обмотках, приблизился к столу и опустился на краешек стула перед ним.

— Так что, Бронислав Иванович, я хотел как Лучше, — начал он излагать. — Пошел сначала один-с в склеп. В дверь к попрыгунам побарабанил. Поорал, кто я таков, что знакомец Заступа, при котором и Гробе земельку ел; что желаю вступить в их артель. Меня пустили. Я там огляделся, чтобы чего не вышло-с…

— Чего же? — втыкаясь в него «мефистофельским» взглядом, прервал Орловский, крайне насторожившийся в отношении «могильщика» вслед истории с «сапожником» Милитовым.

Внимательно взглянул на него и Скорбин, понявший, что не доверяет ему комиссар.

— Как чего? А чтоб не разбежались попрыгуны-c. Мало ли, у них там мог оказаться второй выход. Оттуда дымовая труба наверх идет, могли по ней в дыру уйти.

— Это ты должен был выяснить предварительно. Ты, Василий, много дней потратил на обзор купеческого склепа и подходов, входов, выходов из него. Но когда мы с тобой обсуждали арест попрыгунчиков, ты мне о возможном втором выходе из склепа ничего не докладывал.

Скорбин опустил голову, чтобы комиссар не разбирал выражения его глаз, продолжив бубнить:

— Так-то так-с, да всякое ж может быть. Я, Бронислав Иванович, человек в сыске неопытный-с…

— В сыске — да. Но как могильщик ты устройство любых склепов знаешь досконально, — снова поддел его Орловский.

Жалел уже Василий, что упомянул про второй выход этак нескладно. Но надо было хоть как выкручиваться, и он произнес как можно печальнее:

— Простите меня, товарищ комиссар! Я виноват. Сам не знаю, чего туда поперся.

— Вот именно, Скорбин. Для ареста банды, которая в склепе как в мышеловке, достаточно было постучать в дверь и предложить им сдаться. Вряд ли все они захотели улечься в Мать-Сыру-Земельку, покончив с собой или пытаясь вырваться. И тогда мы имели бы, кого допрашивать по этому скандальнейшему делу, о котором знают и ждут следствия с показательным процессом в Петросовете и даже на Лубянке.

Мял, крутил тяжелые свои лапы на коленках Скорбин, твердя:

— Виноват, готов ответить по всей строгости.

— Хватит стенать! — гаркнул Орловский. — Что произошло в склепе?

— Заподозрил Гроб меня, — рискнул дальше врать Скорбин опытнейшему следователю. — Гляжу-с, он засомневался на мои объяснения, да цоп за револьвер… Я вынужден был сам стрелять-с. Слава Богу, по четверым попал.

— Где у Гроба револьвер был? — спросил вдруг Орловский.

Понял Скорбин, что неспроста вопрос и от него многое зависит. Да и был ли вообще револьвер у Гроба? Все это могли уже с утра доложить комиссару спецы угрозыска, выяснив при детальном осмотре склепа, где Скорбин после перестрелки не стал задерживаться.

«Ох, зря-я, — сокрушался про себя Скорбин, — зря я вскоре ушел с поганого места, обрыдлого кладбища. Надо было мне поприсутствовать при осмотре места происшествия вот на такой мудреный случай и, вроде, простяковый вопросец. Э-эх, Васёк, видать, рано ты в эдакие игры полез…

— почему-то пришла ему на ум песенка покойного Заступа».

— Чего задумался? — окликнул его Орловский, поглядывая через блистающие очки, которые он надевал при напряженных или ответственных моментах следствия.

— Да так-с, Бронислав Иванович, — потирая носишко, по-прежнему пряча глаза, ответил Скорбин, — ночь-то не спамши, устал. А револьвер Гроб, навроде, схватил со стола.

Не ошибся в предположениях могильщик, Орловскому с утра представили описание места происшествия и медицинское освидетельствование трупов. В документах было отмечено, что наганы были обнаружены в руках или в одежде всех попрыгунчиков, кроме Полевки и Гроба, который, очевидно, больше полагался на силу своих плошек-глаз. Другого оружия в склепе не было.

«Конечно, — рассуждал про себя Орловский, — например, револьвер, потом оказавшийся в руке бандита, прорывавшегося наверх с Нилой, мог лежать на столе при разговоре попрыгунчиков со Скорби-ным и к нему мог потянуться Гроб. Однако и это никак не вяжется с тем, что даже в притоне Косы и потом, уходя через облаву на Сухаревке, Гроб не использовал оружия».

— Ты знаешь, что Гроб мог лишь магнетическим взглядом заставить опустить револьверы даже Лубянских чекистов? — спросил Орловский.

Нечем было крыть Скорбину такое замечание, потому что перед тем, как поставить помощников в засаду, он сам их предупреждал об этом! Каждый из них мог вспомнить и указать на эти слова командира. Могильщик молчал, не поднимая глаз.

— Чего совсем завял, любезнейший? — раскатисто осведомился Орловский, почувствовав, что тот в панике. — Зачем вообще револьвер такому попрыгунчику?

— Кто его знает… — начал Скорбин, искоса глядя на начальника.

— Молчать! — крикнул Орловский. — Оружие на стол! — приказал он, выхватив кольт.

Ничего не осталось Скорбину, как медленно извлечь и отдать комиссару свой револьвер.

Тот убрал его в стол и не дал собеседнику передыху:

— Ты зачем уничтожил всю банду, стервец? Ты, гнида, выходит, главный попрыгунчик и есть!

Опешил Скорбин:

— Как это?

— А очень просто. Не Гроб, а ты был главарем банды. Гроб лишь командовал непосредственно налетами, а идейно руководил ты — опытнейший большеохтинский могильщик. Для разведки ты и проник на службу в мою комиссию, занимавшуюся сыском попрыгунчиков. Но при нашей совместной работе на Нижегородской улице в тюрьме ты понял, что раз известны уже Гроб и Полевка, недолго осталось быть на свободе всей банде. Тогда ты решил ее сам ликвидировать, чтобы замести свои сарды.

Бывший могильщик Скорбин был заслан в Центральную комиссию совсем для другой разведки, поэтому, вытаращив глаза, отвечал в недоумении:

— А чего ж мне было ее ликвидировать, раз делу-с хана?

Это как понять? — продолжал «туманить» Орловский.

— Так-с, что если хана банде, зачем мне, ее руководителю вообще на виду оставаться? Мне следы за-метать-с оченно просто: не дружков стрелять надобно, а самому — уносить подале ноги.

— То есть, при провале банды и тебе нечего уж делать у нас на Фонтанке?

— Ну да, — оживленно отвечал Скорбин, остро блестя глазами, увлекшись, забыв держать унылую мину на землистой роже, — так-с, если б я был главой той шайки. Но это полный навет, Бронислав Иванович.

Орловский поощрительно выслушал его, как бы ласково постукивая стволом своего револьвера в руке о край стола, и заметил:

— А ты очень не глуп, можешь логично мыслить, и лицо совершенно преобразилось. Зачем ты все-таки все это время валял передо мной Ванька, вернее, Васька? Ежели ты не главарь попрыгунчиков, то зачем их убрал, по чьему заданию?

— По своему-с, — сокрушенно пробормотал Скорбин, — в это поверьте, товарищ комиссар. А послала меня сюда лично товарищ Яковлева из ПетроЧеКи. Для этого Валентина Назаровна без свидетелей (даже никто из других начальников на Гороховой, то есть, Комиссаровской улице, не знает) грозила вашему начальнику утро Кирпичникову. Он, хотя и бывший сыскной, а взялся, коли надо будет, подтвердить, что нашел меня на кладбище да пригласил в вашу комиссию.

Орловский снова ободряюще покивал головой, не выпуская револьвера из руки.

— Я и вижу, ты прекрасный агент. Заподозрил я тебя лишь из-за бессмысленного расстрела попрыгунчиков. Что на это толкнуло?

Теперь Скорбин распрямился, положил ногу на ногу и отвечал как равному:

— Попал я между двух огней, товарищ комиссар, — по-прежнему так обращался он к Орловскому, и тот понял, что до его белой сердцевины все же не добрался этот, и правда, неплохой агент. — Валентина Назаровна оказала мне высшее доверие, направив наблюдать за вами, а я знакомство-то свое былое с попрыгунами ведь и от нее скрыл-с. Думал, что можно будет взять их без моего свидетельства. Ан не вышло-с, на Нижегородской в тюрьме я перед вами покаялся в знакомстве с Заступом и другими бандитами. Однако потом спохватился, что сильно сплоховал. Ну, подумал, как до Яковлевой это дой-дет-с? А она не простит, что доверенный агент скрыл о попрыгунах, какими интересуется даже Петросо-вет. Тогда и решил я их всех порешить, чтобы никто на следствии про меня не доказал.

— Да ведь я мог свидетельствовать, что ты знаком с попрыгунчиками.

Скорбин сощурился, исказив ухмылкой грушевидную, крючконосую рожу:

— Какая же вам вера, когда сама Яковлева меня к вам приставила?

— Много разведал насчет меня?

Подумал Скорбин, что может быть до конца откровенен с Орлинским, которого считал не врагом большевизма, а лишь комиссаром-либералом, значит — и человеком, способным на служебные сделки.

— На Нижегородской-то в тюрьме заметил я, как вы крупного кадета отпустили по-свойски. За одно то, что имеет он «русскую ориентацию», вы на все его контрреволюционное нутро глаза закрыли-с. Недостойно такое большевика. Но теперь я о том факте, конечно-с, умолчу. Аттестую вас Валентине Назаровне в лучшем виде. Но и вы, Бронислав Иванович, замните-с мой умысел в погибели попрыгунов. Давайте все обделаем для обоюдной нашей пользы.

Если бы резидент Орловский собирался дальше руководить Оргой под личиной председателя наркомюстовской комиссии, он так бы и сделал. Но теперь к вороху сведений о пристальном внимании к нему чекистов добавился факт, что вместе с агентом Милитовым председатель ПЧК Яковлева в строжайшей тайне направила и хитроумного Скорбина. Это заставляло разведчика принимать срочные меры по уходу из совдепии. У него, как Орловский осознал, остались считанные дни, если не часы, на то, чтобы сначала исчезнуть из поля зрения в Петрограде, потом — попытаться нелегально пересечь советско-финскую границу.

Тем не менее, Скорбина следовало нейтрализовать хотя бы на сегодня, чтобы он не побежал докладывать в ЧеКу под выгодным ему углом зрения результаты своей работы на Фонтанке. Это время нужно было Орловскому, чтобы успеть забрать ценные документы в комиссариате и перейти на нелегальное положение в городе. Он не верил «могильщику», что тот на свободе будет говорить и вести себя так, как только что предлагал.

Орловский поднял телефонную трубку и вызвал конвой в свой кабинет.

— Ты что, комиссар? — угрюмо забеспокоился Скорбин, переходя на «ты».

— Ничего особенного. Посидишь у нас, пока за тобой не придут от Яковлевой.

Однако Скорбин, перехоронивший на разных кладбищах многих людей, ставший теперь чекистом, которых самих свои же то и дело обращали в прах, не доверял любым конвоям. Он резко согнулся, поддел железными руками, плечом гробокопателя стол и швырнул его на Орловского!

Комиссар полетел на пол. Скорбин понесся прыжками к двери. Орловский выстрелил в него лежа и попал в спину! Скорбин рухнул замертво.

Поднявшийся на ноги Орловский распорядился вбежавшим конвоирам:

— Укройте тело и по-тихому отнесите в морг. Об этом арестанте, застреленном при попытке к бегству, никому ни гу-гу, белым шпионом оказался наш Скорбин. Я сам подробный рапорт напишу и доложу лично товарищу Крестинскому.

Теперь счет времени для маневра у господина Орловского пошел на минуты. Когда труп унесли, он замкнул изнутри дверь кабинета и стал звонить в генштаб Знаменскому.

— Андрей Петрович, давай только по моему делу, — быстро заговорил в трубку, когда моряк откликнулся.

— Есть полная ясность, — четко отозвался тот. — Наш друг добился от старого знакомого, что даже не главная дама в той затее была основной, — дал понять Знаменский, что Гольгинер узнал от Целлера не о ключевой роли самой Яковлевой в акциях против Орловского. — Тут распоряжался бывший лондонец из Москвы, — указал он на Петерса. — По приказу того англомана и знакомая твоя раскрасавица делала вид, будто попалась с фальшивыми продуктовыми карточками, — врезал капитан про организованный также Петерсом мнимый арест чекистами Муры Бенкендорф, когда ее выручать Целлер вызвал Орловского…

Подавленный резидент сумел сделать усилие и достойно попрощаться с господином Знаменским:

— Спаси тебя Христос за все, Андрей! Возможно, нескоро увидимся.

Он дал по аппарату отбой и стал выгребать нужные бумаги из секретера и стола. Собрал их в портфель, надел папаху и шинель. В один ее карман сунул горсть патронов, в другой — кольт с взведенным курком.

Орловский, держа портфель, открыл дверь и выглянул в коридор, где никого не было. Запер в последний раз комнату, из которой командовал следствиями по всему большевистскому северу России. В коридоре и на парадной лестнице тоже никто не встретился разведчику из опасных ему сейчас лиц.

На улице резидент взглянул на ледяную Фонтанку, которая будто заиндевелым дамокловым мечом подстерегала его за окном кабинета последний месяц, и перекрестился на удачное прощание с петроградскими пенатами.

Ему нужно было хватать извозчика и лететь в недавно подготовленную им для внезапного побега квартиру, где было все необходимое для броска через границу.

Извозчика резидент взял, но скомандовал ехать на злосчастную квартиру Муры… Все же не вмещали многоопытные ум и сердце его высокородия ада коварства, в который швырнула его обнаженными ручками прекрасная графиня. Он готов был и застрелить ее, и выслушать любые объяснения.

На звонок в дверь квартиры генерала Мосолова открыла одна из вселенных на «уплотнение» жиличек. Орловский отстранил ее и зашагал к кухне по длинному коридору, рывком расстегивая воротничок гимнастерки, так стало душно и пересохло во рту. Он представлял себе, каким увидит лицо Муры, и не мог вообразить: растерянным или наглым, царственно-надменным или умоляющим… Каким ликом встретит его это исчадие порока и прелести?

Миновав кухню, Орловский схватился за ручку двери закутка Муры и дернул, но было закрыто.

Сзади послышались смешки. Он обернулся и увидел, что стайка квартирных бабенок, рассредоточившихся между примусами и керосинками, рассматривает его и прыскает в кулачки. Орловский ударил в хлипкую дверь перед собой коленом и плечом, она отлетела.

Внутри было точно так же, как в первое и последнее их здесь свидание с Мурой. Плесневела невы-мытая посуда на столе, Орловский узнал этикетку на пустой бутылке коньяка, из которой они пили, и коробку с недоеденным шоколадом, теперь — с белым налетом на конфетах. Даже ее желтый атласный халат, ему показалось, также валялся на полу, как графиня его сбросила…

Он вышел на кухню и спросил:

— А где Мура, то есть — Мария? Или как моя знакомая вам представлялась?

Самая бойкая соседка с усмешкой ответила:

— Ой, товарищ комиссар, что же вы нас-то спрашиваете? Ведь это ваши эту комнату спецьяльно, видать, для вас с той мамзелей оборудовали. А вы и по-явились-то лишь раз.

— Почему вы так думаете? Разве Мура здесь не жила и не живет?

Женщины переглядывались, шептались, а бойкая продолжила:

— Разве ж мы можем все это понимать? Вы зачем нас проверяете? Аль не знаете, что аккурат перед вашим приходом тогда сюды с той барышней военные тут побывали и мебель, всякое другое завезли да расставили. А с тех пор никто сюды глаз не казал: ни те военные, ни мамзель. Вы — первый.

Сообразил наконец Орловский размах операции, которую ВЧК с помощью Муры вело против него. Выходило, что эту комнатуху обставили специально для их первого свидания, как жилище несчастной графиньки Мурки, по неопытности расплачивающейся соболями за фальшивые продуктовые карточки.

«Отчего занялись мной так изощренно и много-планово? — подумал он. — Неужели предполагали, что я руководитель тщательно законспирированного разведцентра?.. А потом я всегда принимал графиню у себя, но ежели потребовалось бы, здесь снова отмыли и расстелили наше гнездышко, — желчно уточнил Орловский. — Это чудо, что Мурочка не натолкнулась в моей квартире на тайник в подоконнике, ведь не случайно она столь обожала гулять везде нагишом. Живет же «бенкендорфиха», конечно, в известных только товарищу Петерсу апартаментах..»

Время уходило, однако мало было этому неудачнику с дамами и счастливчику агентурной рулетки постоять перед разбитой дверью и любовью. Орловский прошел на другой конец квартиры и заглянул к старому генералу Мосолову, теперь ютящемуся вместе с женой в своем кабинете.

Старик сидел в глубоком порыжевшем кожаном кресле, закутав колени в плед и перебирал на столе листы рукописи.

— Александр Александрович, вы были знакомы с графиней Мурой Бенкендорф? — спросил Орловский с порога.

— Что вы, господин военный? — приложив ладонь трубочкой к уху, переспросил бывший начальник канцелярии министерства Двора и Уделов. — Графиня Бенкендорф? О да, так она при помощи вашей власти, если не ошибаюсь, завела даже собственную кладовую за моей кухней… Простите, не за «моей», а уж — управдомовской.

— Вы считаете, что там кладовая?

Генерал нахмурил вельможное лицо.

— Право, мне это неинтересно. Я, изволите видеть, пишу мемуары. Собираюсь их назвать «При дворе императора». Не очень смело?

Орловский молча закрыл дверь и пошел на улицу.

В раздумье он отправился пешком к набережной речки Мойки, где была снятая им квартира на такой вот провальный случай.

Там из распахнутой от духоты двери пивной неслась модная песня:

Орловский от неожиданности даже приостановился. Потом медленно двинулся дальше, слушая хриплый надрыв певца. Резидент чуть было истерически не рассмеялся.

Теперь Орловскому стало грустно-грустно. И он еще долго вслушивался, бредя по ухабистой от стоптанного снега улочке, в по-русски раздольное и кровавое:

Не поверил бы Орловский, узнай сейчас, что рискованнейшая Мура Бенкендорф надолго переживет и его, и всех своих мужчин, закончив жизнь лишь в 1974 году 82-хлетней в собственной постели. В связи с этим в лондонской газете «Таймс» будет опубликован о ней некролог «Интеллектуальный вождь», «присвоивший» покойной графине и баронессе еще один «титул» в элите Англии. До своей кончины эта «писательница, переводчица, консультантка кинорежиссеров, актриса» не будет отказываться от курения сигар и нескончаемых рюмок крепкой выпивки.

Благодаря многим пропавшим головам и сердцам джентльменов, красных и белых деятелей, отечественных и иностранных талантов, Мария Ипполитовна продолжит свое роскошное бытие в советской России и Европе. Уже в 1919 году графиня станет секретарем и любовницей Максима Горького, потом — любовницей приехавшего в «Россию во мгле» писателя Герберта Уэллса. В 1921 году Мура выйдет замуж в Эстонии за барона Николая Будберга и станет баронессой, а потом — вдовой вскоре исчезнувшего в Аргентине ее второго супруга.

Живя оставшуюся часть жизни в основном в Англии, баронесса Мария Закревская-Бенкендорф-Будберг возобновит отношения с Уэллсом в роли его невенчанной жены и — связи с Брюсом Локкартом, который превратится во влиятельного журналиста и друга Эдуарда VIII. А с Горьким в 1920-х годах она будет еще находиться в Германии и в итальянском Сорренто, когда он посвятит ей свой роман «Жизнь Клима Самгина». В 1936 году Мура-Мурка в который уже раз наведается в СССР, чтобы по указанию очередного главы ВЧК-НКВД Ягоды дать яд больному Максиму Горькому, умертвив им его.

Работая на разные разведки в течение своей долгой жизни, эта «железная женщина», «русская Мата Хари» не изменит лишь ведомству, в которое зачислил ее бывший грабитель лондонских банков Петерс.

Для своей последней базы квартиру Орловский снял несколько дней назад, как только почувствовал сжимающееся вокруг чекистское кольцо. Тогда же он предупредил о его возможном внезапном исчезновении агентуру сети Орги, в этом случае оставляя самым доверенным знаменитую Картотеку для последующей переправки ее к нему за кордон, назначив связных и курьеров.

Новая квартира находилась в маленьком двухэтажном доме, зажатом в ряду высоких строений, тянущихся по берегу Мойки невдалеке от Марсова поля. В доме не было ни привратника, ни консьержки, лишь один сосед на втором этаже. Там жил Гжегош Анжиевский — управляющий варшавского фабриканта, владевшего этим домом. Его патрон останавливался здесь, приезжая по делам в столицу империи, а после октябрьского переворота лишь Гжегош остался в доме, чтобы присматривать за ним. Анжиевский знал Орловского еще по царской Варшаве и с удовольствием предоставил ему первый этаж.

Резидент вбежал в свои комнаты, скидывая шинель, гимнастерку, весь многомесячный наркомюстовский маскарад. В туалетной комнате он стал сбривать усы и бороду, чтобы изменилось лицо. Потом переоделся в облачение польского католического священника.

В этом виде Орловского на питерской улице вряд ли узнал бы кто-то даже из близких знакомых. Однако для того, чтобы пробраться на Финляндский вокзал, откуда шли поезда на пограничный Белоостров, он стал дожидаться сумерек. У него был заготовлен выездной паспорт на вымышленные имя, фамилию ксендза.

Время до вечера резидент истратил на сортировку и упаковку документации, которую он мог вывезти, спрятав в подкладке длинной сутаны и плаща священника.

Когда стемнело, Орловский выскользнул из квартиры и тихо спустился по лестнице к выходу на улицу. Он уже собрался было открыть дверь, но еще раз решил провериться, хотя здесь переодетым его никак не могли обнаружить и опознать, если бы чекисты и начали прочесывать город. Резидент приподнял стоявшее у перил кресло привратника, перенес его к двери, чтобы, встав на него, осмотреть набережную через застекленное оконце над дверным косяком.

Орловский, балансируя на колченогом кресле, забрался на него и взглянул наружу. В скупом свете единственного фонаря на набережной он увидел троих в кожанках, стоящих около угла дома… Несомненно — чекисты!

Агентурщик неловко повернулся и чуть не упал с кособокого кресла, с грохотом приземлившись на пол. В тот же миг в дверь ударили с наружной стороны и начали ее выбивать. Значит, четвертый чекист стоял там и услышал движения Орловского.

Резидент бросился наверх к Анжиевскому. Поляк уже стоял около своей двери и втащил его в прихожую квартиры. Гжегош запер дверь, провел Орловского на кухню, где кивнул на огромный буфет.

— Отодвигаем, пан Виктор, а снова я и один придвину.

Они отжали буфет от стены, в которой был проем, завешенный гардиной.

— Лезьте туда! — сказал Гжегош. — С той стороны вас ждет слуга Войтек. Он выведет на улицу. Я думаю, что вас здесь выследил человек, который, пся крев, крутился около дома в тот день, как вы сняли у меня квартиру. Он длиннорукий, длинноносый, какого-то замогильного вида, Матка Боска Ченстоховска…

— Это чекист Скорбин, которого я сегодня застрелил. Значит, он следил за мной последние дни и, установив эту квартиру, доложил в ЧеКу. Вам тоже нужно уходить, пан Гжегож!

— А кто придвинет буфет? — заметил седовласый Анжиевский, поправив длинные «шляхетские» усы. — Нет, меня не должны ж тронуть. Что я сделал? Я пустил жить комиссара, о неладах которого с ЧеКой знать не знаю.

Орловский нырнул в проем и очутился в темной комнатушке, где услышал:

— Я Войтек. Вы, пан, вже в соседнем доме. Следуйте за мной.

Они прошли по коридорчику, заваленному рухлядью, и оказались на лестнице парадного. Здесь тоже было оконце над дверями. Орловский принес из коридора ящик, встал на него и увидел через стекло, что из выбитой двери двухэтажки чекисты вывели его старого варшавского приятеля Гжегоша Анжиевского с высоко поднятой головой.

Резидент при начавшейся на него облаве не мог отправляться на Финляндский вокзал и пытаться перебраться через границу. Наиболее безопасно Орловскому осталось скрыться на квартире недавно появившегося в Петрограде поручика Буравлева, откуда предпринимать следующие действия.

Лейб-гренадер Алексей Буравлев удивленно посматривал у себя дома на гладко выбритого «ксендза» Орловского. А тому пришлось теперь переодеваться в одежду поручика (удача, что сходную размером), потому что после ареста варшавянина Анжиевского чекисты в облаве на беглого комиссара могли обращать внимание именно на поляков.

Полночи просидели подпольщики, обдумывая возможность перехода Орловским советско-финской границы. Буравлев, пытавшийся пробиться через нее напролом, лучше других знал тщетность такой затеи. Как не прикидывали, а пришли к очевидности, что не осталось в Орге проводников, опытных курьеров, способных сделать это даже для резидента. Можно было надеяться лишь на помощь дружественной ВНР.

Однако исключалось обращение по этому поводу к капитану Знаменскому. Он едва уцелел, возвращаясь из зарубежья даже отлично знакомым ему морским путем. Но в разговорах Буравлева с однополчанином Мурашовым тот затрагивал тему заграничной переброски офицеров. Алексей вспомнил, что Костя упоминал финских контрабандистов, которые иногда соглашались переправить того или другого за большие деньги. Орловский, добывший для Белой армии немалые ценности хотя бы весенней операцией против банды Гаврилы, в сложившихся обстоятельствах имел право не экономить. «Орговцы» решили, что утром Буравлев отправится к Мурашову, чтобы позондировать эту возможность ухода.

Надо было ложится спать на считанные часы до рассвета. Но гвардии поручик, думая, что уж больше не придется им так задушевно обсудить дела, коснулся и самого главного. Бывший студент исторического факультета, он заговорил о том, что стеснялся высказать по Сухаревскому своему пьянству Ивану Ивановичу Мореву:

— Бронислав Иванович, ведь совершился великий возврат к прошлому… Мы вернулись к ужасам Деоклециановой солдатески, Спартаковщины и Германской крестьянской войны шестнадцатого века. Мы вернулись к французской Жакерии, к нашей Великой смуте семнадцатого столетия, к нравственному развалу Тридцатилетней войны, к гнусностям Пугачевщины, к мерзостям Маратовщины, ко всему тому, что познала Франция после Ватерлоо и испытала Германия после Иены. Мы увидели у себя исполинское повторение Парижской коммуны.

Сидящий за столом у самовара Орловский откинулся на спинку стула, потер пальцами непривычно голый подбородок и печально усмехнулся:

— Ежели говорить историческими категориями, это, безусловно, так, Алексей. Та смута, которая прекратилась с избранием первого Романова, возобновилась в полной силе триста четыре года спустя, едва Государь Николай Александрович отрекся от престола. Романовское время было временем усиления и возвеличения нашего Отечества, для его продления и трудились мы, правые монархисты. Поэтому разрушители России пошли против Царя. Свергли изменники того, кого посмели клеветнически называть Николаем Кровавым, и их «бескровная революция» залила кровью страну. Правые были разбиты, Русь пала. Торжество Родзянки и Львова привело к Ленину и Троцкому.

— Как горько, что никогда нам теперь не уйти от вопиющего факта! — качал головой лейб-гренадер. — В течение трехсот лет работали Романовы и создали великую империю. В течение нескольких месяцев камергер российской революции, форейтор большевичества Родзянко, отвратительно смехотворная Брешко-Брешковская, гучковы, терещенки, керенские довели ее до гибели.

После этого они не сказали друг другу больше ни слова, легли спать, не раздеваясь, с револьверами под подушкой.

Утром Буравлев указал Орловскому адрес Мурашова, по которому отправлялся. Лейб-гренадер почему-то обнялся с ним, словно уже прощаясь, и ушел по морозным улицам выполнять самое ответственное задание резидента.

На 4-й Линии, подходя к дому № 5, где под фамилией Оглашов жил его друг, Алексей, не вынимая руки из кармана казакина, взвел курок револьвера. Он вошел во двор, по-питерски замкнутый домами в колодец с единственным входом-аркой через подворотню одного из зданий. Поручик направился к нужному парадному и перед тем, как открыть его дверь, по установившейся привычке проверяться на «хвост», резко обернулся.

Буравлев успел увидеть, что в арке сзади кто-то метнулся, выскакивая на улицу. Гренадер остановился, делая вид, что ищет нечто в карманах, уже внимательно ощупывая взглядом двор. Все, вроде, было как всегда, в соседних подъездах открывались и закрывались с выходящими людьми двери. Правда, из парадного Мурашова никто не выходил. Странно это было, потому что царило самое оживленное время утра. Буравлев медленно достал портсигар, стал тягуче доставать, потом разминать папиросу.

Человек, мелькнувший на входе во двор, как только Алексей подошел к двери, ведущей в жилище нелегала Мурашова, вполне мог быть чекистом, если у того была засада. Именно так он, наблюдающий по двору, должен был отсекать единственный путь отхода возможного гостя Кости. А то, что Буравлев, скорее всего, шел к Оглашову-Мурашову, можно было понять даже по его офицерски выпрямленной спине.

Заходить в подъезд, попахивающий мышеловкой, лейб-гренадеру не захотелось. Он решил выяснить, случайно ли кто-то спрятался от него на улице. Наконец, закурил и зашагал, скрипя снежком, обратно к арке… И в тот же миг настороженный Алексей услыхал, что дверь, от которой он отошел, мягко распахнулась и вышедший из нее человек почему-то остановился, словно притаился.

Поручик обернулся: у подъезда стоял, несомненно, чекист. Этот сухощавый малый, одетый в солдатскую папаху и теплую офицерскую шинель явно с чужого плеча, держал, как и он, правую руку в кармане и не успел отвести глаз, которыми уставился в затылок Буравлеву.

«Засада! — убедился Алексей. — Но пока ни чекист на выходе из двора, ни этот не уверены, к Косте ли я шел. Значит, чекист, прикрывающий двор с улицы, захочет проверить мои документы».

Показывать даже липовые документы Буравлеву не было смысла, потому что при обыске нашлись бы у него и два револьвера — второй за пазухой. По лейб-гренадерской ухватке, так же, как гвардии капитан Морев, он умел превосходно стрелять с двух рук. Идя к арке, Алексей бросил недокуренную папиросу и расстегнул левой рукой крючки на груди, чтобы выхватить второй револьвер.

Арку поручик миновал, а на улице на него пошли трое, все как на чекистский подбор — с наглыми, бегающими глазами. Откуда тут оказались еще двое? Причем, двинулись облавно, по всем правилам — двое справа, один слева. Лейб-гренадер молниеносным движением одновременно выхватил смит-вессоны.

Бах! Бах! с двух буравлевских рук — один справа упал с пулей в животе, у левого снесло полголовы. Третий чекист отскочил за ближайший угол и открыл огонь. Тут же из арки ударил из револьвера по лейб-гренадеру малый, подбежавший из двора.

У прижавшегося к стене дома, отстреливающего Буравлева были уже раны в ноге и груди. Поручик проковылял до ближайшего уличного парадного, забежал в него.

Правая рука из-за пули, засевшей у плеча, онемела и беспомощно повисла. Алексей сунул за пазуху один револьвер, аккуратно извлек из другого, теперь ненужного, оставшиеся там патроны и добавил их в смит-вессон для левой руки.

Шансов вырваться у него не было, Буравлев собрал боеприпасы для последнего Лейб-гренадерско-го выхода. Он перекрестился, прося Господа простить себя, что делал это левой рукой с зажатым смит-вес-соном. Вспомнил лица Морева, Мурашова, Орловского и горячо поблагодарил Бога за посланную ему доблестную смерть.

Гвардии поручик ударом здоровой ноги открыл дверь и, хромая, шагнул на панель. Буравлев успел расстрелять почти все патроны, когда чекистские пули сбили его замертво на грязный петроградский снег.

Как уславливались с Буравлевым, Орловский ждал его до вечера. А когда стемнело, резидент понял, что, наверное, не зря обнял его горячо поручик на прощание.

Резидент загрузил бумаги, которые пришлось выпороть из подкладки сутаны ксендза, по карманам брюк и старого кителя Буравлева. Натянул полупальто Алексея, надвинул на лоб поглубже найденную в комнате кепку, наверное, — хозяев. Кольт с полным барабаном и запасные патроны разместил в пальтишке, легковатым для декабря.

«Зато бегать ловчее, — улыбнулся он и помолился. — Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй мя».

С дальнего конца 4-й Линии Орловский шел, в отличие от Буравлева здесь утром, разглядывая улицу во все глаза, прислушиваясь.

Поэтому он сумел сразу различить негромкий оклик:

— Сударь!

Агентурщик, немного повернув голову, скосил глаза и увидел, что его нагоняет мальчик в гимназической шинели. Мальчуган, приблизившись к нему, тихо сказал:

— Если вы к гвардии поручику Мурашову, он арестован и там засада. А утром здесь убили его друга, он был в казакине с двумя смит-вессонами. Он отстреливался до конца и пал смертью храбрых, — тонкий голос дрогнул.

Орловский узнал гимназиста по давнему рассказу Буравлева. Резидент обнял его за плечи и свернул с ним в ближайший двор. Они встали там за сараем.

— Ты Митя Беренс? — спросил Орловский. — Мне о тебе рассказывал погибший сегодня здесь лейб-гренадер, — он снял кепку и перекрестился.

Вспомнил агентурщик, что так же, стоя в Москве на улице, они поминали геройскую гибель лейб-гренадера Морева с Алешей Буравлевым.

— Так точно, я сын капитана первого ранга Беренса, — по-юнкерски четко ответил гимназист. — Я после утренней перестрелки здесь дежурю, предупреждаю господ которых сочту в этом нуждающимися.

— Почему ты обратил внимание на меня?

Даже в сумраке было заметно, как Беренс-младший покраснел. Он свел бровки к переносице, пояснив:

— Весьма приметно, что вы оделись в случайную, чужую одежду.

— Ты очень рискуешь.

Мальчик взглянул на него блестящими глазами:

— После гибели папы я обязан это делать.

— Спаси Христос тебя, Митя, — поблагодарил Орловский. — Ты однажды подсказал поручику Буравлеву, как найти Мурашова, а теперь выручил меня. Что же здесь случилось?

— Тот господин, значит, тоже гвардии поручиком был, как Мурашов? Буравлев — и фамилия превосходная… Мне люди тут рассказали, что он стрелял из двух револьверов в чекистов прямо у входа в подворотню дома пять. А когда кончались патроны, пошел на них будто в рукопашной. Я думаю, так гренадерские и флотские офицеры всегда поступают. — Он, снова пунцово зарумянившись, взглянул на Орловского и горячо сказал: — Вы знаете, ведь мой отец красным генштабом командовал, чтобы помогать белым.

— Прекрасно знаю об этом, Митя. Вечная память и твоему отцу. Будем помнить их на закате и рассвете.

— Как хорошо вы сказали! Я непременно запомню ваше выражение, — звонко проговорил мальчик.

— Так стали говорить белые курьеры, когда в красном терроре погибали один за другим.

— Простите, я отвлекся. Так вот о случившемся. Я иногда навещал господина Мурашова, жившего здесь под фамилией Оглашов. Но не мог делать этого часто, понимал, что гвардии поручик теперь не расположен к праздным визитам. Вот и не знал, что его арестовали и устроили засаду. Лишь о гибели сегодня утром здесь господина Буравлева до меня дошло через знакомых гимназистов.

Орловский обнял Митю и пошел прочь.

Когда резидент сворачивал с 4-й Линии, то увидел одинокую фигурку мальчика на панели под начавшими вьюжить хлопьями снега. Вот так же Орловский когда-то на московском Цветном бульваре оглянулся в метели на Алешу Буравлева. Агентур-щик теперь не знал, радоваться или горевать, что не имел он младших братьев и сыновей.

Резидент бесцельно двигался подальше от места последнего боя поручика Буравлева. На квартиру Алексея ему уже нельзя было возвращаться, потому что тело лейб-гренадера могли опознать и разыскать его пристанище.

«Куда идти и что делать? — думал Орловский, ежась в кепке и полупальто под порывами метели. — Теперь, вроде бы, окончательно захлопнулись все каналы к финнам. О, ежели где-то на питерских явках пребывали хоть какие-то агенты Фо-Па или Бойса… Или боевики Бори Савинкова удальства незабвенного князя Жоржа Турусова, — вспоминал он лейб-кирасира, пятерка которого помогала «оргов-цам» весной. — Кто же в бывшей столице Империи остался последним добрым гением петроградской разведки?» — больше с сардонической риторикой обратился он к себе.

Его вдруг осенило: «Да это же Вальтер Бартелс, и никто другой! Он — единственный и неповторимый в этом роде».

Орловский уже знал, куда несут его ноги, потому что квартиру, на которой жил матерый германский разведчик Бартелс после ноябрьского переворота у него на родине, русский резидент давно разведал.

Диковато это выглядело — чекистский организатор контрразведывательного пункта в Петрограде против немцев, белый союзник французов и англичан Орловский шел спасаться к представителю разведки, против которой беспощадно дрался всю Великую войну, за что получил свои главные ордена. Таковы парадоксы немыслимого для обычных людей, из них невидимого никому древнейшего шпионского фронта.

Дверь своей квартиры имеющий камердинера Вальтер открыл сам. Был он в атласной стеганой домашней куртке бордового цвета, и проделал это с таким невозмутимым выражением на белесой физиономии под шишковатым черепом, словно только и ждал визита Орловского.

— Герр Орловский, дела таковы, что вы лишились бороды и усов? О, и в мороз это кепи с пальто на меху рыбы, как говорят у вас, геннау, — озабоченно говорил он, помогая раздеться продрогшему гостю.

Он провел Орловского в кабинет, где сразу налил ему шнапса и пива.

Резидент с благодарностью проглотил водку, отхлебнул пива и сообщил:

— Все очень плохо. Во-первых, при аресте чекистами застрелен Ванберг, потом арестовали его знакомого Аханове кого.

— О, о! — затряс массивной головой с редкими кустиками волос немец. — А я жду вестей от герра Ванберга и удивляюсь, что он ничего не дает о себе знать, хотя всегда был очень аккуратней, — коверкал он слова, взволновавшись.

Орловский пристально взглянул на него, вздохнул и сказал:

— Я вынужден быть сегодня предельно откровенным. Мне известно, что Ванберг хотел получить у вас сведения по поводу вашей агентки графини Муры Бенкендорф…

— Яволь, — с пониманием прервал его Вальтер, — я догадывался, что он интересуется этой фрау не по личной инициатив. Геннау, скажу и я честно: в обмен на эту информацион я попросил его свести меня с герр Ахановский. И вот столь печален результат!

Могель-Ванберг погиб, выполняя просьбу Бартелса, поэтому Орловский уточнил с бесцеремонностью:

— Так что же у вас есть по графине Бенкендорф?

— Яволь, она работала на нас и находясь в постели с Локкартом. Однако Мура успеваль делать такой же дело и для Лубянка, Петерса! Возможно, вы слышали от своих английских друзей историен с шифрами Локкарта, которые был раскрыт Чека.

— Вы, Вальтер, имеете в виду случай, когда в приемной Наркоминдела по этому поводу с Локкартом хотел пойти на прямой контакт ваш дипломат, а потом ваше консульство передало англичанам эту информацию через секретаря шведского посольства?

Бартелс округлил глаза и завел их под лоб, потрясая тяжелой рукой, схваченной в запястье крахмальной манжетой с золотой запонкой, выскользнувшей из-под рукава куртки.

— Геннау! Мы англичанам сообщайт, что раскрыли шифр большевиков. Но главная вещь — мы тогда узнали, что шифр, которым Локкарт делал код своих телеграмм в Лондон, известен на Лубянка. Мы имели свидетельств, что этот шифр господина Локкарт достала Петерсу тогда еще не так хорошо знакомый вам фрау Мура.

— Ну, Вальтер, — криво усмехнулся резидент, — ежели вы осведомлены о моих близких отношениях с Мурой, то у нас почти не осталось секретов.

Немец хитро подмигнул:

— А как же, герр Орловский! Ведь фрау Бенкендорф со мной делайт вид, что работал лишь на Дойчланд, но она докладывал только о том, что было ей и чекистен безболезнен — нихт кранкен, — он рассмеялся. — От этого я и знаю, например, о ваших германских симпатиен, какие вы высказывали однажды Муре, — закончил он совершенно серьезно.

— Да, господин Бартелс. Я монархист и теперь вижу, что имперски настроенным русским не по дороге с республиканской Францией и торгашеской Англией. Так же германофильски меняют свои симпатии многие патриоты моей родины даже из высшего офицерства Добровольческой армии.

— Очень рад это слышать, герр Орловский. У нас был Кайзер, у вас Царь, и оба они пали от грязных либерал и демократ. Две наши великий империй, фатерлянд обращены в прах этими шайзе, — сказал по-немецки он «дерьмо». — Чем я могу служить вам, своему коллегией и единомышленник?

— Отчего, на ваш взгляд, за меня столь серьезно взялись Петрочека и Лубянка, что Петерс даже приставил агентку высшего класса Муру Бенкендорф?

Вальтер многозначительно округлил глаза и, успокаиваясь, стал излагать более правильным языком:

— Петрочеке всегда не нравилась ваша беспрецендентен самостоятельность, по которой вы напрямую докладывал о своей контрразведка лично Дзержинскому. Кроме того, после высадки войск Антанта на Севере главное внимание ВЧК сосредоточили на их агентура-резидентура. Разгром здесь посольства британцев с расстрелом шефа военно-морской разведки Кроми, арест также в Москва британский и французской миссий свидетельствует зер гут. Яволь, чекистен борьба с германским шпионажем отошла на задний план, и вы, лучший специалист этой области, стали не так нужны.

— Оказывается вы, Вальтер, были неплохо осведомлены и об этой моей роли в Петрограде, — с уважением отметил Орловский.

— Геннау, я должен был знать, и зналь все, — польщенно склонил голову немец. — Да и нетрудно догадаться! Вы, герр Орловский, доставили германской разведке столько хлопот еще в Великую войну… Теперь взглянем на ваше положение с точка зрения петрограден чекистов. Еще предшественник председатель ПЧК Яковлевой товарищ Бокий весьма жестко взяль ориентирен на централизацион в их ведомстве всего розыска Петроград и по крупным уголовным делам. Вы, знаменитей сыщик банды Гаврила и теперь — попрыгунчиков, Петрочеке никак не нужны, вы — грозный конкурент, вас надо любым средством устраняйт! Если вы не знайт, то я сообщаю, что за вашей спина по настоянию товарищ Яковлева ваш шеф в комиссариат юстиции Крестинский уже сделал один документ. Он гласит, что ваша единоличная роль председатель Централен уголовно-след-ствиен комиссия СКСО упраздняйте и будет создана Коллегия.

Орловский оживленно переспросил:

— Вот как? Не знал. Да, раз сам Крестинский, который всегда безоговорочно мне доверял, стал скрытно действовать по чекистской указке, дела мои так иль эдак сложились бы скверно. Насколько я понял вашу точку зрения, со мной, как с конкурентом-контрразведчиком и популярным руководителем уголовного сыска и следствия, питерские чекисты расправились бы в конце концов как, например, со своим коллегой Целлером. Но к чему тогда Лубянке потребовалось утруждать Муру?

— О, это только вы должны точно знайт! — воздел палец Бартелс. — Я думает, что Петерс боролся с вами как со своим конкурентом уже на возможный успех ваш и на Лубянка. Ведь когда-то вас едва не поставили начальник всей чекистен контрразведки, где потом оказался Яков Блюмкин, и вы — друг Дзержинский. А Дзержинский не любит Петерс, так как тот замещаль его летом из-за промашка по восстанию левых эсеров. Кроме того, вы вообще не очень похожи на идейный красный комиссар, герр Орловский, — закончил с хитрым подмигиванием немец и чокнулся с его стаканом своим пивом.

Орловский понимал, что Вальтер намекает и на его основную роль резидента белой Орги, но не хочет об этом распространяться вслух даже у себя как старый конспиратор. Задумавшись, резидент пил пиво. Бартелс поторопил:

— Чем еще я могу вам сейчас служить?

— Чекисты меня выследили, надо срочно уходить из совдепии. Но сегодня утром погиб мой последний помощник, который мог бы помочь мне через знакомых перебраться в Финляндию.

Вальтер вскочил с кресла, щелкнул пальцами:

— О, о! Я обязательно помогайт вам бежать из этого ада. Айн момент!

Бартелс вышел из кабинета и вскоре вернулся с кулем, в котором была старая серая форма немецкого солдата. Он протянул ее Орловскому.

— Одевайтесь. — Потом указал на его лицо: — Гладко выбрит, так не пойдет. Слишком рискованно. Немецкие дезертиры возвращаются домой заросшими бородами. Сейчас айн момент вы обзаведетесь нужный внешность.

Порывшись в комоде, Вальтер извлек фальшивую бороду, усы и брови со специальным клеем и пристроил их на лицо Орловскому.

Он щелкнул пальцами и заговорщицки проговорил:

— Сейчас будем проверять эффект ваш маскировка.

Вальтер позвонил в колокольчик, вызывая камердинера Гюнтера, а сам вышел из комнаты.

Страдающий одышкой пожилой Гюнтер, запыхавшись, вошел в кабинет и сразу набросился на Орловского, не узнавая его, хотя раньше видел неоднократно:

— Кто вас впустил сюда? Я должен попросить вас незамедлительно покинуть этот дом.

Он стал выталкивать резидента в коридор, и тут вернулся, вмешавшись, довольный Вальтер:

— Геннау — даже Гюнтер вас не узналь!

Лишь позже Орловский оценит обходительность и психологичность Бартелса, который всегда пользовался этим трюком с камердинером, чтобы убедить беглецов в их неузнаваемости.

Резидент, выряженный в помятые германские мундир и шинель, дружески обнял на прощание Вальтера. Тот проинструктировал:

— Герр Орловский, у нас во дворе стоит авто с надежный шофер. Он доставит вас до Белоостров и передаст проводнику-финну, который переведет через реку на ту сторон. Дай, Бог, вам успеха. Яволь!

На улицу осторожный Бальтерс не пошел, Орловского довел до машины Гюнтер. Резидент сел на заднее сиденье «Де Дион-Бутона», молчаливый русский шофер в папахе с красной звездочкой и романовском полушубке плавно развернул его и вырулил на ночную улицу, где прибавил скорости.

Подпрыгивая на снежных ухабах мостовой, они проехали мимо здания Академии художеств. На Васильевском Острове на одной из улиц дорогу преградила толпа — патрульные растаскивали дерущихся пьяных солдат. Шофер мгновенно развернулся и устремился в пустой ближайший переулок. Зато дальше, минуя угол Большого и Каменноостровского проспектов, понеслись без помех.

Еще около Финляндского вокзала, вокруг которого всегда много чекистов, было опасное место. Но и здесь свежевыкрашенный черный «бутончик» с номером Петросовета не вызвал подозрения. Потом, когда машина, сбавив ход, переваливалась мимо станций Приморской железной дороги: Ланская, Парголово, Дибуны, — Орловский даже задремал.

В Белоостров прикатили ближе к утру. Шофер проехал мимо вокзала по мощеной дороге, свернул с нее на грунтовку и притормозил в конце проселка около одинокого домика. От него до берега реки Сестры — границы с Финляндией было с полверсты.

Орловский с шофером зашли в этот хорошо освещенный электричеством дом, внутри оказавшийся очень грязным. Их встретила такая же неопрятная чухонка, сообщившая, что муж Арни на вокзале и сейчас придет. Тот и был проводником, переправлявшим людей Бартелса на финскую сторону. Шофер, не сказавший Орловскому ни слова за их путешествие, вдруг улыбнулся и на прощание крепко пожал ему руку, но ушел тоже молча.

Вскоре появился долговязый Арни, одетый в кожух и треух из невыделанной рысьей шкуры. Он подсмаркивал вислым носом, теребил грязными пальцами прокуренные до желтизны усы, остро поглядывая маленькими глазками.

Хозяйка подала им на дорогу чаю в треснувших чашках, проводник снял треух и сел пить в кожухе. Орловский вежливо поинтересовался у Арни, насколько ему можно считать себя в безопасности.

— Как вам ответить? — поскреб усы финн и поглядел в потолок. — Три четверти опасности вы прошли, а еще четверть впереди.

— Что же именно?

— А вот что! — провозгласил Арни и ожесточенно плюнул на пол, почти себе на валенки. — Если ваш отъезд из города обнаружен и захотят задержать вас, то дадут знать по телефону нашему коменданту. Тот позовет кого следует и пошлет в мой дом, коли кто видел, что сюда приезжала машина. Если ваши приметы будут точно указаны, вас сразу заберут и отправят в Петрочеку.

Орловский озадаченно поглядел на него, а чухонец, подсморкнув и для надежности подтерев пальцем нос, продолжил:

— Может и так случиться. Солдаты теперь занимают посты на следующую смену. Мало ли кто может по дороге заглянуть сюда на огонек. Зайдут и спросят, кто вы такой? Я отвечу, что не знаю, что вы просто зашли обогреться. А если им вздумается отвести вас к коменданту?

После длинного ряда поручений жене Арни поднялся, нахлобучил треух и, сверкнув глазками, кивнул на дверь. Они вышли на улицу и двинулись к границе, вскоре оказавшись в полной темноте.

Со стороны реки к ним навстречу стала приближаться красная точка горящей папироски.

Вскоре ее курильщик возгласил:

— Стой! Кто идет?

— Это Арни, местный хозяин! — вальяжным голосом откликнулся спутник Орловского.

Если б не этот, неизвестно откуда взявшийся небрежный тон чего только не моловшего до того финна, резидент был готов выстрелить из кольта, уже выдернутого из кармана немецкой шинели.

К ним с винтовкой наизготовку приблизился пограничник, видимо, только что сменившийся с поста. Узнав Арни, он опустил ствол и внимательно осмотрел Орловского с растрепанной бороденкой и усами, в надвинутой по так же приклеенные брови немецкой солдатской бескозырке.

Финн панибратски затараторил:

— Да, да, мы шагаем с нашим германским камрадом через границу. Мы уже проделывали все это. Не надо так нервничать, товарищ! Мы ведь тоже товарищи. Этот человек хочет распространять коммунистические идеи среди своих соотечественников, а ты собирался его застрелить? Какой же ты после этого товарищ?

Солдат пограничной стражи закинул винтовку через плечо, докурил цигарку и бросил ее в снег. Промерзшему за ночь, уже не отвечающему за пост часовому не было особого дела до шатающихся по приграничью «камрадов»:

— Если он хочет заняться подготовкой всемирной революции в Берлине, удачи ему. Чем быстрее она совершится, тем раньше я смогу протопать по их знаменитой Фридрихштрассе.

Орловский в ответ разразился благодарственным потоком слов на смеси немецкого, польского и русского языков. Пограничник хлопнул его по плечу и зашагал дальше.

Арни прислушался, оглядываясь, и скомандовал:

— Надо подождать с полчаса, пока не разойдутся все сменившиеся с постов.

Он свернул с дороги и повел Орловского через сугробы к чернеющему неподалеку сараю. В нем оказалась заброшенная столярная мастерская. Здесь они пересидели, поглядывая через полуоткрытую дверь в сторону смутных очертаний кустов вдоль Сестры, которая была капканом и мостом к свободе.

Вернувшийся к невеселому настроению Арни, человек, конечно, больше фаталистический, как все контрабандисты и проводники, сказал:

— Там по берегу через каждую тысячу шагов стоит часовой стражи. Что же, пойдем и испытаем последнюю опасность.

Орловский, поднимаясь с чурбака, заметил:

— Оставалась одна четверть опасности. Сколько же ее теперь?

Финн подсморкнул носом и произнес с теплотой:

— А вы шутник! Я старался немножко напугать вас, чтобы вы были ответственным. Вижу, что зря. Это хорошо, что не унываете. Как вас звать?

Резидент сказал настоящее имя:

— Виктор.

— Виктор — это уже почти победа! Нам осталась всего лишь осьмушка опасности.

Вскоре они двинулись вне дороги, утопая в снегу, к прибрежным кустам. Около них Арни сбил на затылок сползающий на глаза рысий треух, орлино огляделся. Потом он низко пригнулся и осторожно раздвинул ветви, показывая, чтобы и Орловский резко не отпускал их.

Берег надо льдом Сестры был крут, но глубоко заснежен, и перебежчики скатились вниз, взрыхляя борозды. Глухая ночь с беззвездным небом, по которому мглисто плыли тучи, была отличной для их последнего броска вперед.

Арни, успокаивая дыхание, в последний раз прислушался, огляделся и прошептал, прямо указывая рукавицей:

— Там Финляндия и свобода.

— А я сейчас вспомнил, что всего несколько дней осталось до Рождества Христова, — сказал Орловский, снял бескозырку и перекрестился.

Они быстро двинулись вперед. Черные шатры кустов противоположного берега росли и плясали в глазах Орловского. Вдруг сзади ударил выстрел!

Сразу же откликнулись другие винтовки. Бах-бах-бах! — раскатисто метнулось по реке. Пули взвизгнули над головами, ударили по голому от снега льду на середине реки. На Сестру обрушился ливень лучей прожекторов, в котором стали хорошо видны рослый в треухе, кожухе и одетый в бескозырку, шинель перебежчики.

Первым и сразили длинного Арни. Он вскрикнул, остановился, попробовал ковылять на простреленной ноге, но упал. Орловский бросился на лед рядом с ним, пригибая голову от града пуль.

— Надо идти, надо не обращать внимания и бежать, Виктор, — горячечно объяснял Арни. — Это молодые чекисты, эта сволочь плохо умеет стрелять.

Орловский закинул его руку себе за шею, помог финну подняться и обхватил его за пояс. До противоположного берега было уже меньше половины пути.

Несколько шагов Арни проскочил, опираясь на здоровую ногу, но опять споткнулся и упал, увлекая Орловского. Прожектора били в двух «циркачей», судорожно выкидывающих трюки на ледяной арене в свинцовом шквале пуль.

Резидент белой разведки сбросил бескозырку и шинель, рванул на груди тесный немецкий мундир, отчего полетели пуговицы. Он присел и затащил, взвалил себе на спину тяжеленного Арни.

— Держись, друг! — крикнул он. — До Рождества — всего несколько дней.

От пота, заливавшего глаза, от низкого наклона головы, Орловский не видел, куда именно он бежал, сгибаясь под телом товарища. Но дорога была ярко высвечена лезвиями прожекторов, и на блистающей под ногами реке были заметны фонтанчики ледяной крошки, взбиваемые пулями.

Пулю в бок его высокородие получил около финского берега. Он упал лицом вниз, Арни скатился на лед рядом с криком:

— Виктор, живой?

— Так точно, рана в боку.

Теперь Арни обнял его за плечи и рывком передвинул к берегу, закричав:

— Надо ползти. Уже совсем нет опасности! Это случайная, шальная пуля, эта неумелая сволочь не попадет с того берега. Как охотник тебе говорю… — сбился он на «ты» и стал есть пересохшим ртом снег.

Они вползли на берег, и, отдыхая, лежали в кустах в снова наступившей темноте и тишине без смолкнувших выстрелов и погасших прожекторов.

Потом их нашли солдаты финской пограничной стражи, положили на носилки и понесли через лес. Уже начинало предутренне синеть, но, когда вышли на просеку, еще ясно был виден вдали электрический фонарь станции Раиоики.

Раненых перевязали в доме седоусого финна, партнера Арни по переправке перебежчиков и контрабанды.

Хозяин налил им по хорошей порции коньяку, повторяя:

— Сначала промочите горло, потом набивайте желудок… Сначала выпейте.

Орловский поискал глазами икону, но ее не было в чухонской избе. Тогда он обратился на восток, в сторону Святой Земли, как всегда делает православный, если молится без образа. А сейчас в том направлении была и Россия.

Господин Орловский поднял стакан и сказал:

— Будем помнить их на закате и рассвете.