— Знаешь, конфетка… — голос небритого громилы под стать его жуткой внешности, такой же грубый и тяжелый, — ты, похоже, как-то неправильно поняла ситуацию…

Он осматривает меня, медленно и тягуче, тормозя последовательно на стареньких кедах, длинных джинсовых шортах ниже колен, свободной футболке с диким принтом блюющего Губки Боба. Надолго задерживается на прикушенных нервно губах. И, наконец, впивается темно и страшно прямо в глаза.

Я не могу сдержать судорожного вздоха, настолько пугающе он сейчас выглядит. За все миллиарды мира я бы не хотела оказаться в такой близости от него! Но… Оказалась. И за гораздо более скромную сумму. Это ли не ирония судьбы?

Он делает паузу, явно ожидая, что я сама сейчас задам вопрос, но я молчу. Нет уж.

Пусть развивает мысль.

— Когда мы встречались в первый раз, ты выглядела… иначе.

Это он намекает на то, что я в платье была? И с прической? Так я, вроде как, предложения руки и сердца ждала, вот и подготовилась.

А получила, в итоге, совершенно другое предложение! И это — тоже гребанная ирония судьбы.

— Если не устраивает, то мы можем все отменить, — с готовностью предлагаю я, замечаю, как нервно сжимаются пальцы на подлокотнике кресла, и усилием воли разжимаю их. Кладу ладони на коленки. Черт! Пусть он разочаруется! Пусть отменит! Это же так просто! Это же… О-о-о…

Я с такой радостью уберусь из этого роскошного пентхауса! От этого пугающего братишки! И его братишки. Еще более пугающего. Потому что с этим, несмотря на весь ужас ситуации, все более-менее понятно: страшный тип, от которого надо держаться подальше. А вот его братишка… Там все сложнее… От того жутью морозной тянет.

Этот — адское пекло. Тот — леденящий ужас.

— Сними эту хрень с головы, — командует мужик, кивая на кепку, и я подчиняюсь. Сразу. Без вопросов. Братья Жнецы — отличные учителя, умеют с первого раза доходчиво объяснять материал. Мне этого первого раза — за глаза. Если бы эти братишки взялись преподавать у нас в универе, успеваемость была бы стопроцентной, клянусь.

Волосы рассыпаются по плечам, и я ежусь от усмешливого плотоядного взгляда.

— Вот так лучше, да. А теперь сними эти тряпки и иди к моему брату.

— Вот так? — я теряюсь все же, хотя и ждала чего-то подобного. Но просто… Просто это… — Сразу?

— Давай кое-что проясним, конфетка, — Жнец подается вперед, и я инстинктивно отклоняюсь к спинке кресла, вжимаюсь в нее, стремясь быть как можно дальше от него, — у моего братишки сейчас сложный период… — он на мгновение словно отвлекается, думая о чем-то своем, затем возвращается взглядом ко мне, и я вздрагиваю от жестких звериных огней, промелькнувших в его глазах, — да… Сложный. И ему надо… Отвлечься. И ты ему должна в этом помочь. И да, я имею в виду и секс в том числе. Поняла?

Киваю.

Ничего нового он не говорит, хотя настолько все цинично и грубо, что ощущение сюра не исчезает. Я словно в каком-то третьесортном боевике оказалась, где сюжет сплошь дырявый, и, глядя фильм, постоянно тянет фейспалмить.

Я и не думала, что такое может в реале происходить. И что я могу в этом принимать участие. В главной роли.

Наверно, имеет смысл и дальше все воспринимать отстраненно, словно на экран телека смотришь. И, вроде, ты там, но в то же время, тебя происходящее не касается…

Может, так будет легче? Да?

— Я тебя купил для него в первую очередь, — продолжает старший Жнец, усмехаясь. И до меня доходит, что он прекрасно читает с моего лица. И, наверняка, он далеко не такой недалекий громила, каким показался на первый взгляд! Хотя… На первый взгляд он мне вообще никак не показался. Испугалась я потому что до икоты.

Я и сейчас боюсь.

И того, что происходит, и того, что будет происходить… Обязательно будет.

Это фильм. Пусть это будет фильм…

— Он… — говорит Жнец, — у него мало способов для снятия стресса. И женщины — один из немногих.

— Можно вопрос? — я подаю голос неожиданно даже для самой себя. И со стороны опять наблюдаю за картинкой.

Шикарная обстановка элитного пентхауса, панорамные окна, вид на город с высоты птичьего полета.

Сидящий на диване здоровенный небритый мужик. Он чуть подался вперед, сцепил тяжеленные татуированные ладони перед собой.

И напротив, кресле, испуганная напряженная девчонка в яркой хулиганской футболке и широченных шортах, в каких любят таскаться подростки.

Что между ними общего?

Ничего. Да?

— Можно, — кивает Жнец.

— Если вам… Верней, вашему брату, — поправляюсь я, — нужна женщина, то… Почему бы не воспользоваться услугами… Ну…

— Шлюх? — понимает меня правильно Жнец.

Киваю. Это же логично. Нафига я им? Тем более, за такое бабло.

— Моему брату надоели проститутки, конфетка, — спокойно объясняет Жнец, — ему с ними не интересно. Они… Ну, если хочешь, они перестают выполнять свои задачи. То есть, отвлекать.

— Но я вообще не… — начинаю я, стремясь объяснить, что я — точно не подойду в таком случае! Я вообще не сильно опытная! У меня только один парень был, да и с ним мы не экспериментировали никак! Я не умею развлекать мужчин!

— А ты, конфетка, — перебивает меня Жнец, — молоденькая, чистенькая, хорошенькая. Неискушенная. Как раз то, что надо. Моему брату может быть интересно с тобой… играть.

Я обескураженно молчу, не зная, что сказать. Как переубедить его.

Я вообще не особенно умею в аргументы, я больше по кодам.

— Я ответил на твой вопрос?

Снова киваю. Сполна ответил… Вот только выхода никакого не дал…

— Тогда поднимай задницу и иди к нему в комнату.

И, видя, что я не шевелюсь, по прежнему глядя на него с мольбой и недоверием, Жнец добавляет жестко:

— Сейчас, конфетка.

— Все же, ты — редкостный долболоб…

Я смотрю на бледного до прозелени придурка, валяющегося на грязном коврике задрипанной прихожей, и машинально почесываю кулак.

Как-то и не интересно даже все…

Я сюда шел в надежде немного развлечься, вспомнить годы молодые, дикие, когда вот так ходил по отцовским должникам и вышибал бабло.

Но, то ли должники у папаши были посолидней и покрепче, то ли я послабее, но вот так, сразу в отключку, их не кидало. А, может, просто опыт у меня потерялся, бить правильно, так, чтоб в сознании должник оставался. Ему же еще внушение делать надо было…

Лет с тех пор много прошло.

Папаша уже в земле, туда ему, скоту, и дорога. А я в последние годов десять, наверно, долги ни из кого не выбивал. Нужды не было.

Вот и потерял хватку.

Должник начинает подавать признаки жизни, возится на грязном полу, стонет, и я, преодолевая брезгливость, наклоняюсь, подхватываю его за шиворот, чуток придушивая для прояснения мозгов, и волоку в комнату.

Там посветлее как-то.

Должник валится на диван, это я доброту проявляю, не валяю его по грязному полу, а на мягкое укладываю, стонет громче и матерится.

— Не ругайся, — кратко прерываю я унылый монолог, — не люблю.

Затыкается, конечно же. Это радует, реакция есть, мозг имеется, хотя бы спинной. Значит, будет разговор предметный.

— Жнец… Я все верну…

Не, нихера не конструктивно, как сказал бы мой очкастый умник братишка.

Не обращая внимания на стоны, я обвожу комнату взглядом.

Да… Паршивое местечко. В таком только подыхать. Или, вот, от коллекторов прятаться.

— Ты реально надеялся пересидеть? — задаю я вопрос. Не то, чтоб ответ интересовал, просто хочу понять, насколько парнишка в адеквате.

— Нет… Нет, Жнец… Я просто… Я тут живу…

Нет, не в адеквате.

Надо прояснять мозги, значит.

Разворачиваюсь, шагаю к нему и, снова приподняв, роняю мордой на жесткий подлокотник дивана.

— А-а-а-а… — на одной ноте воет парнишка, — я все отда-а-ам…

— Когда, Костик? — ласково спрашиваю я, присаживаясь перед ним на корточки, — ты неделю назад проебал десять лямов… И пропал. Мне кажется, что ты меня обманываешь, Костик. Я этого не люблю. Я тебе поверил, отпустил… Хотя и не должен был. Братишка, вот, был против.

При упоминании Серого глаза Костика расширяются от ужаса. Обычная реакция на моего братишку. Очень он яркое оставляет впечатление у людей. Мне прямо завидно иногда.

— Он хотел тебя забрать, вывезти в лес… — продолжаю я нагнетать, с удовольствием наблюдая за сменой выражений на морде Костика.

Кажется, он обделается сейчас от страха.

Ну и хрен бы с ним.

Нечего было играть, если не умеешь.

Правда, у меня выиграть нереально, меня такие каталы учили, что все современные шестерки нервно курят.

Но в любом случае, мой опыт — это не мои проблемы, а тех, с кем судьба за одним столом сводит.

Костику не повезло.

Бывает.

Мне тоже не сильно повезло, потому что брать с него, похоже, вообще нечего. Не то, чтоб мне была нужна эта десятка, лишней не будет, но и напрягаться из-за нее не стал бы. Но тут вопрос в другом: в уважении. Если не наказать тваренка, то сразу же пойдут круги по воде, что Черного Жнеца можно опустить на бабки. А это неправильно.

Репутация у меня серьезная.

А репутация зарабатывается не за один день, а вот теряется за одну минуту.

Нам в этом городе еще месяца три жить, а потом обратно, в Питер. И не надо, чтоб потом слухи пошли, что Жнецов на периферии лохи опустили.

То, что Костик смотал сразу после игры, говорило о многом.

Найти его не составило труда, и я решил размяться и вспомнить молодость. И вот теперь прикидываю, что делать с ублюдком дальше.

В землю вколачивать? Придется, похоже…

Блять…

Серый будет говорить, что он был прав.

Я представляю самодовольную физиономию брата и кривлюсь. Чертов провидец. Хотя, это было до того очевидно, что даже смешно теперь…

Не договорив, я поднимаюсь с корточек и осматриваюсь.

— Твоя хата?

— Нет…

Так…

— А родители где живут?

— Не надо… Не трогайте их…

Долбанутый.

Ну вот как их не трогать, если ты принес на жопе проблемы?

Взгляд цепляется за телефон, беру его, провожу пальцем по экрану и внимательно смотрю на лицо девушки на заставке.

Миленькая, улыбается, морщит курносый носик. Темные волосы растрепаны, на щеках ямочки. Прямо белоснежка…

— Это кто? — поворачиваю экран к морде Костика.

— Не трогай ее… — рычит он внезапно, проявляя агрессию. Ну надо же! Хомяк завелся прямо!

— Я спросил, кто это? — дрессировочно сжимаю его двумя пальцами за нос, держу, пока не начинает сучить ногами, и отпускаю.

— Невеста, — гнусаво отвечает Костик, — не трогай ее… Она ни при чем!

— Невеста… — я провожу пальцем по нежному овалу лица на экране, — любит тебя? Сильно?

— Да… Жнец… Не надо… Я все выплачу…

— Ага… В следующей жизни… — задумчиво рассматриваю я фотку, а затем перевожу взгляд на Костика, — это — твой шанс.

— Нет… — он неверяще мотает башкой, — нет… Она… Не согласится.

— Так уговори, — пожимаю я плечами, — в твоих интересах.

— Жнец… Не надо. Мы пожениться хотели.

— Ну так поженитесь. Потом. Если у вас такая охеренная любовь, то она согласится войти в твое положение. Ну, а ты, как благородный продолбавшийся мудак, примешь ее выбор.

Он смотрит на меня слезящимися от боли и отчаяния глазами. Ждет, может, что я решение поменяю. Но нихера. Не поменяю. Отличный вариант потому что.

А то устал я от выходок Серого, да и настроение у него херовое, если нет секса. А херовое настроение Серого Жнеца — это просто вынос мозга. Мне, как его старшему брату, в первую очередь. Короче, отлично я все придумал. Теперь, главное, воплотить.

— Одна ночь, и весь долг спишешь?

Вот наивный дебил, а!

— Нет, Костик, — я сегодня чудо, какой терпеливый, сам поражаюсь, реально! — не одна ночь. А пока не надоест. Месяца три точно. А там, как пойдет.

Костик убито роняет башку на диван, а я снова смотрю на фотку улыбающейся девчонки.

Ну, привет, белоснежка.

— Да, мам, я поняла…

— И вообще, мне не нравится, что вы там отдельно живете, когда уже съедетесь? Это же удобней!

Голос мамы, настойчивый, резкий, пробивает, кажется, голову навылет. Ощущаю мимолетный, но острый укол в висок, морщусь. Надо заканчивать разговор, но мама еще не выговорилась.

Я сама виновата, упустила момент, когда она села на свою любимую лошадку нравоучений, вот теперь приходится терпеть. Резко отключишься, обиды будет…

— Вы со школы встречаетесь, пора бы уже определяться…

— Мама, нам по двадцать лет… Куда еще определяться? — слабо пытаюсь возразить я, но маму не переубедить.

— Да все твои одноклассницы повыскакивали! Детей уже рожают! А ты все в компьютеры свои пялишься! И одеваешься, как пацан! Вот Костик в тебе девушку и не видит!

Ага, не видит он… Давно уже разглядел…

Но маме я этого, естественно, не говорю.

— Мам… Мне на встречу надо…

— Какие встречи у тебя еще?

— По учебе.

— Вот лучше бы подумала, как заставить Костика предложение сделать! А не про учебу!

— Я думаю, — покорно соглашаюсь я, — пока, мам. Папе и Ромашке привет.

И, пока мама удивленно сопит, отключаюсь.

Выдыхаю.

Черт…

Никаких нервов не хватит с ней. Как я до восемнадцати выдержала? Наверно, только потому, что спокойная, как удав. И постоянно в работе своей. В прогах.

Это увлечение, еще с ранних лет оформившееся, меня и спасало постоянно. Нервы сберегло.

Сколько раз так было: со школы придешь, а дома очередной треш, мама наводит порядок или затеяла ремонт, или просто что-то ей не так, и она орет на безответного отца и ко всему равнодушного брата. А я — наушники на голову, и туда, в искусственную, но такую реальную для меня реальность.

Нравилось мне всегда ковыряться в кодах, разбирать и собирать их, находить разрывы, нелогичности, устранять их. Это как конструктор, только в цифре.

Мои увлечения и сформировали меня.

Мой образ жизни, мое окружение, мое будущее.

И я всем очень даже довольна. И даже Костиком, хоть он и редкий придурок бывает иногда. Но кто не без греха? Идеальных нет. А Костик — родной.

Он — мой первый парень, моя любовь.

И то, что мы еще не съехались…

Так дорого!

Он зарабатывает мало, учится на менеджменте, подрабатывает курьером. И живет в общаге.

А я — в том же универе, но на айти, буду тестировщиком. Это тоже не сильно прибыльно, хотя… Если правильно устроиться… Вон, в гугле миллионы получают. Я тоже живу в общаге.

И вот как нам с Костиком съезжаться? На что квартиру снимать? И жениться… Это же не просто так, это же свадьбу надо. Родители не поймут, если мы просто распишемся, хотя, я именно этого бы и хотела, на самом деле.

Но, блин, в нашем пгт, откуда мы с Костиком вырвались в областной миллионник буквально с кровью, так не принято. На свадьбы берут кредиты, которые отдают потом много лет. Бывает, что в разводе уже, а за свадьбу все еще платят! Ну бред же!

Но так принято, ничего не поделать…

Я откладываю трубку, поворачиваюсь к зеркалу, смотрю на себя.

Провожу пальцами по чуть подвитым, красиво уложенным волосам, рассматриваю светлое платье с пышной юбочкой и блестящим поясом. К этому платью надо туфли, но у меня их нет. И купить не на что. Потому — желтые кеды.

Платье мне дала соседка по комнате, она же стайлером уложила волосы.

И теперь я выгляжу нежненькой девочкой. Белоснежкой. Волосы темные очень, а кожа, на контрасте, светлая. Чересчур яркие губы, слишком сильно блестящие глаза. Это от волнения.

Костик позвал в ресторан, небывалое событие.

И я думаю, что знаю причину такого расточительства.

Так что мама, может, скоро уже будет довольна мной. В кои-то веки.

Но заранее говорить и намекать я не стала, само собой. Тут только скажи, а уже весь поселок будет знать.

Нет уж, сначала пусть Костик предложение сделает, а потом посмотрим… Я хочу за него замуж, несмотря на все доводы рассудка.

Так это странно: раздвоение личности, не иначе.

С одной стороны, понимаю, что пока нам некуда и не надо, а с другой, грудь спирает от волнения и предвкушения.

И хочется сегодня быть самой красивой, самой желанной!

Такое же раз в жизни бывает!

У меня — точно раз в жизни будет, потому что мы с Костиком понимаем друг друга. И любим, конечно же. И все давно решили.

А трудности с деньгами и прочим…

Да переживем!

Все будет хорошо.

Я еще раз проверяю, не задралась ли юбка, беру рюкзачок и выхожу из комнаты.

На улице встречает вечернее майское ласковое солнце, и я задираю лицо к нему, улыбаясь.

Отличный будет вечер!

Стою перед здоровенной высоткой в центре в полном замешательстве. Костик пригласил меня не просто в бар, а в ресторан. И, судя по тому, что я сейчас вижу, не из дешевых.

Это значит то, что я думаю, да?

Но откуда у него деньги?

Заработал?

Может, та подработка, о которой он намекал неделю назад, оказалась чем-то реально стоящим? Может, его на хорошую работу взяли? Тогда понятно, почему сразу активизировался! Мы говорили о том, что, как только встанем на ноги, сразу поженимся… Конечно, новая работа — это еще не встали на ноги, но… Но уже очень-очень близко!

Я сдерживаю радостную улыбку, решительно захожу в здание, чуть-чуть теряюсь в просторном холле, не понимая, куда идти. Тут отель, судя по всему.

Черт, не была никогда здесь, понятия не имею, что и как. Дикарка, ей-богу!

К счастью, любезная девушка на ресепшен меня ориентирует, показывает, где панорамный лифт.

И через пару минут я уже выхожу на верхнем этаже, где находится ресторан с стеклянной крышей.

Ого…

Ничего себе.

— Вас ожидают? — спрашивает у меня хостес.

— Да… Столик на имя Васильева…

— Прошу за мной.

Я иду следом за высокой, строго одетой девушкой и нервно поправляю пояс платья. Вокруг сидят гости, и выглядят они так, что я как-то сразу начинаю ощущать себя плохо и бедно одетой и небрежно причесанной. Словно Золушка явилась на бал, но не в роскошном платье, а в своем страшном прикиде.

И кажется, что все вокруг видят это. И удивляются, какого черта я тут забыла.

Хостес идет дальше, открывает передо мной дверь в отдельный кабинет.

Ого.

Вип?

Роскошная обстановка, одна стена — полностью стеклянная, чтоб гости могли любоваться видом на город.

Я вижу Костика, сидящего ко входу спиной, а через мгновение понимаю, что он — не один. С ним в випе еще двое мужчин, причем, судя по виду, значительно старше его.

Это что еще такое?

Накрывает понимание, что я неправильно истолковала мотивы Костика. Явно он мне предложение не планирует делать при посторонних. Только если это — не музыканты какие-нибудь. Хотя, вряд ли… На музыкантов сидящие и молча рассматривающие меня мужчины похожи меньше всего.

Я мельком отмечаю тяжелые взгляды и крепкие фигуры, после чего переключаюсь на поднявшегося ко мне жениха.

И вскрикиваю от ужаса: половина лица у Костика заклеена пластырями! Одного глаза не видно, а второй, с огромной гематомой под ним, заплыл и слезится.

— Что с тобой? — позабыв о посторонних, я торопливо иду к Костику, — ты опять дрался?

— Эм-м-м… Малыш… Ничего страшного… — говорит он с трудом, словно кашу во рту жует, и мне становится еще страшней. Ему в больницу надо!

— Как это, ничего страшного? Ты был в больнице? Кто это сделал с тобой? В полицию ходил?

Позади раздается едва слышный смешок, я разворачиваюсь и смотрю на мужчин. И начинаю кое-что понимать.

— Что здесь происходит?

Теперь я уже обращаюсь к ним, потому что они явно имеют отношение к происходящему.

Мужчины переглядываются.

— Хорошая, — говорит один из них, и мне становится не по себе от этого спокойного, малоэмоционального тона.

И жуткого, заинтересованного взгляда.

— Малыш… — говорит Костик, и я поворачиваюсь к нему снова, — выслушай меня… Мне нужно, чтоб ты кое-что сделала.

— Что? — я все еще в ступоре от его внешнего вида, от явно сгустившейся атмосферы в этом роскошном кабинете. Ощущаю взгляды мужчин, словно прикосновения. Очень не по себе становится.

— Малыш, помнишь, я тебе говорил про подработку… Так вот, у меня не получилось, и теперь я… Должен…

Я ослышалась сейчас?

Всматриваюсь в его лицо и понимаю: нет, не ослышалась. Не ослышалась!

— Ты снова? — неверяще уточняю я, — ты играл, что ли? Опять?

— Малыш, — начинает торопливо говорить Костик, — там был верняк! Я столько сил вложил, чтоб на эту игру попасть! Я должен был выиграть!

— Ушам не верю… — я обессиленно падаю на стул, уже не думая о том, как это выглядит со стороны, и что наш отвратительный разговор слышат посторонние… Хотя, какие они посторонние? Если я все правильно понимаю… — Мы же говорили об этом… Ты обещал! Обещал! — мой голос срывается, вскидываю взгляд на понуро сидящего Костика, — ты клялся!

— Малыш…

Я не хочу его слушать больше. И смотреть не хочу в его сторону. Боже… Я думала, что все уже позади!

Костик играть начал год назад. Сначала по мелочи, потом крупнее и крупнее. Когда он проиграл все наши общие сбережения, то пришел ко мне с повинной. И мы решили этот вопрос. Я думала, что решили. Костик прошел терапию, я специально занимала на это деньги. Игромания — это болезнь, а я любила своего жениха. И верила ему.

Костик вылечился, его родители так и не узнали ничего, как и мои, собственно. Для всех Костик был золотым парнем, умничкой и трудягой.

И так оно, собственно, и было. До сегодняшнего дня…

Боже…

Что делать теперь?

Конечно, у меня есть кое-какие деньги…

Я выдыхаю, поднимаю взгляд на молча наблюдающих за этой позорной сценой мужчин.

Внимательно осматриваю их и только теперь понимаю, насколько они непростые, и как сильно Костик, похоже, вляпался в этот раз…

Когда я в кабинет зашла, то, в первую очередь обратила внимание на тяжелые, словно бетонные, взгляды обоих мужчин, и их крепкие, плечистые фигуры.

А сейчас, более пристально осматривая их, понимаю, что первое впечатление было еще мягким.

Тут, как в жутком фильме ужасов, чем дальше, тем страшнее.

Мужчины, сидящие за столом в ленивых, свободных позах хозяев жизни, очень и очень непростые.

Один, здоровенный небритый громила с плечами размером с эту столешницу, наверно, и мощными лапами борца, одет в свободную белую футболку. Она отлично подчеркивает смуглость кожи и синюю вязь татуировок на ней. Я машинально отмечаю, что татуировки вообще не похожи на те, которыми любят украшать себя спортсмены и просто любители показать свою крутизну. Эти рисунки явно не в тату-салоне делались…

Он усмехается, а глаза, на контрасте, вообще не улыбаются, жесткие глаза у него, черные до жути. Страшные. Он похож на огромного хищного зверя, обманчиво спокойного. И непонятно, в какой момент это спокойствие превратится в ярость, а ты из наблюдателя — в жертву.

Я себя ощущаю жертвой сейчас. И от ужаса замирает все внутри.

А потом я перевожу взгляд на второго мужчину, и понимаю, что такое — реальный ужас.

Потому что этот, внешне спокойный, интеллигентный даже человек, на самом деле — вообще не человек. Он — ледяной хищный ящер. Почему у меня именно такая ассоциация возникает, непонятно, но вот появляется картинка в голове и уходить не желает.

Этот второй — скромнее по комплекции, чем первый, одет в дико дорогой даже на первый взгляд, строгий костюм темно-серого цвета, волосы уложены небрежно-модно. На носу — стильные очки. Эти очки почему-то вызывают наибольшую оторопь. Наверно, потому, что глаз на ними не видно, и бесстрастное лицо кажется пугающе мертвенным. Пустым. Словно лик смерти, ей-богу.

Все эти мыслеобразы проносятся в моей безумной голове в одно мгновение, еще мгновение — на выдохнуть и собраться.

А затем я спокойно кладу ладони на столешницу и смотрю в глаза небритому. На второго я смотреть не рискую. Не настолько смелая.

— Я правильно понимаю, что вы — не друзья Кости? Он вам должен?

— Правильно, кошечка, — усмехается белозубо небритый, явно пытаясь играть в няшку. Получается у него откровенно плохо. Надо будет сказать ему, что те, кто посоветовал для расположения к себе людей — улыбаться им, наврали. Не надо ему улыбаться. Не его это.

— Сколько он вам должен? — делаю я следующий шаг. Мысленно прощаюсь с накоплениями, выстраиваю в голове дальнейшие шаги: добиться рассрочки, затем рассмотреть возможность кредита. Если не получится, идти на поклон к предкам Кости. Пусть сами разбираются с этим придурком. Наверно, лучше даже сразу так поступить. Я его, конечно, люблю, но мы договаривались, он слово давал. И не сдержал. Очень, просто очень обидно, но после такого мы явно не сможем быть вместе. Или Костику придется предпринять очень серьезные шаги, чтоб…

— Много, кошечка, — обманчиво ласково отвечает громила.

— Малыш, тут, понимаешь… — снова пытается влезть Костик, но сидящий до того молча интеллигент жестко перебивает его:

— Рот закрой, шваль.

Его голос, тихий и спокойный, неожиданно сильно морозит кожу. Я вздрагиваю. И проклинаю про себя придурка Костика. Не мог найти менее жутких людей, чтоб задолжать! Почему именно эти вурдалаки?

— Я понимаю, что много, — говорю я, собираясь. Надо сразу обговорить, что всю сумму не выплатить. Они же должны быть заинтересованы именно в деньгах, а не в том, чтоб просто покалечить человека? Как бы я ни относилась конкретно в эту минуту к своему жениху, но смотреть, как его будут убивать из-за денег… Нет уж. — Но хотелось бы конкретную сумму. Сто тысяч? Двести? Дело в том, что у нас нет таких денег, и понадобится время, чтоб собрать нужную…

— Кошечка, — громила подается ко мне, его тяжелые ладони едва не касаются моих, и стоит огромных усилий воли, чтоб не отшатнуться пугливо, — боюсь, что всех ваших бабок, бабок ваших предков, их сбережений, не хватит, чтоб вернуть нам долг. Там не сотни тысяч. Там миллионы.

Боже. Боже мой.

— Сколько? — я ощутила, что задыхаюсь, воздуха не было совсем в этом просторном светлом вип-кабинете с роскошным видом на город.

— Десять лямов, кошечка, — убивает меня громила ответом и закапывает в землю, добавив, — и проценты. По сотке в день. Уже неделя пролетела. Вот и считай.

У меня в глазах темнеет.

Наваливается такая беспомощность, что даже самой жутко. Я же сейчас прямо тут от сердечного приступа скончаюсь! Боже! Как он мог? Как мог? О чем думал???

— У нас нет таких денег, — вырывается у меня беспомощное.

— Деньги не нужны, — неожиданно говорит интеллигент. И снимает очки.

А я, намертво залипнув в его светлых змеиных глазах, полных холодного животного интереса ко мне, внезапно понимаю, что он имеет в виду. Чего хочет. И что тут вообще происходит.

С трудом моргнув, перевожу взгляд на лицо громилы, на его ласковую улыбку, черные звериные глаза…

— Малыш… — вякает Костик, но я, придя в себя от целительной волны ужаса, окатившей с головы до ног, резко встаю, опрокинув с грохотом стул.

— Нет.

Отступаю назад, не сводя безумного взгляда с внимательно наблюдающих за моей истерикой мужчин.

— Нет!

Разворачиваюсь и бегу прочь, боясь, что меня силой остановят! Заставят!

Но мужчины, судя по всему, не трогаются с места.

И я, пробежав по роскошному залу и отмахнувшись от встревоженной официантки, неистово давлю на кнопку лифта.

Плевать! Плевать мне на Костика, его проблемы и его жизнь! Пусть сам разбирается!

С меня хватит!

Забежав в лифт, я прислоняюсь к его хромированной стене и оглушенно смотрю на прозрачное стекло. Вид на город, да. Офигенный. Надо же, я любовалась им, пока поднималась сюда, предвкушая… Ох, я и дура!

Наивная, наивная дура!!!

Закрываю глаза, не в силах видеть то, что совсем недавно так радовало.

И перед внутренним взором: внимательные тягучие взгляды этих взрослых мужиков. От них бросает в дрожь до сих пор.

Ужас какой…

Как Костик мог так поступить со мной? Как?

Но все.

Хватит.

На этом — точно все.

Я не буду для него стараться, искать деньги, тем более, сумма непреодолимая. Десять миллионов, боже! Как вообще можно умудриться проиграть столько?

Двери лифта открываются, и я торопливо бегу прочь через роскошный холл отеля. Ноги моей больше в подобных местах не будет!

Слишком уж хищные звери тут обитают.

На улице я, выдохнув и поправив сбившийся пояс на платье, решительно шагаю в сторону остановки.

И вскрикиваю, когда меня резко хватают за локоть, тормозят!

Поворачиваюсь и с гневом смотрю в разбитую физиономию Костика. Надо же! Ему наглости хватило, чтоб меня догнать!

— Руки убрал, — цежу я злобно, — иначе сейчас и второй глаз видеть перестанет!

— Малыш, малыш… — шепчет он лихорадочно, не слушаясь и перехватывая меня уже за оба локтя, притягивает к себе, — подожди… Ты не поняла…

— Чего я не поняла? — я дергаюсь в его руках, пытаюсь пнуть, ударить, но силы не равны, он высокий крепкий парень, а я — мелкая и худая. И спорт не сильно люблю. Потому отбиться от него — нереально, особенно, когда он в таком состоянии диком. — Того, что ты меня продать решил? Да?

— Блин… — он встряхивает меня, одинокий глаз его горит яростью, — да пойми ты! Они меня убьют!

— Твои проблемы.

— То есть, вот как ты меня любишь?

— Ой, а кто это о любви заговорил? — от беспримерной наглости у меня даже слова пропадают, одни эмоции остаются, — ты рехнулся?

— Я виноват, да-да-да, — частит он и пытается меня целовать, но я с отвращением уворачиваюсь.

Мы разбираемся прямо посреди тротуара, вокруг полно людей, на нас смотрят, кто-то даже поднимает телефон, чтоб заснять, но Костику плевать на это.

Он смотрит на меня и яростным шепотом уговаривает пожалеть его, просит прощения, затем снова тянется целовать, короче говоря, ведет себя, как ненормальный, каким он, собственно, и является, наверно. Только ненормальный по своей воле встрянет в такое! И только больной будет пытаться решить свои проблемы таким образом!

— Они… Ты не понимаешь… — бормочет он, удерживая меня силой, и я уже готова звать на помощь, честное слово! — Они — страшные люди. Страшные! Отморозки! Братья Жнецы, слышала про них?

— Да с чего бы? — рычу я, — я в твоих криминальных кругах не верчусь!

— Да причем тут круги? — Костик повышает голос, — про них несколько лет назад весь интернет орал! Они отца своего пришили! И мать! Они ни перед чем не остановятся! Руки по плечи в кровище!

— Ты это знал, и сел играть с ними? Тогда ты — еще больше больной, чем они!

— Они убьют… Убьют… — словно в трансе повторяет Костик, — меня, родителей моих…

— Родителей-то за что? — обмираю я от ужаса.

— В наказание… Чтоб неповадно было… Малыш… — Костик, четко уловив момент, когда я уже не сопротивляюсь, а слушаю, ставит меня на асфальт, но за плечи придерживает, видно, чтоб не убежала, — они никого не оставят в живых…

— Да как ты связался-то с ними? — горестно воплю я.

Боже… Родители… Я знакома с его родными, конечно же. Мы дружим семьями, постоянно, с первого класса, проводили время друг у друга, вместе ездили отдыхать на дачу то к моим, то к его. Праздники все вместе… Боже… Как он мог?

— Понимаешь, я давно планировал дело свое… — начинает торопливо оправдываться Костик, — я же говорил тебе… Но кредит не давали, студент… А тут встретил Раса… Помнишь его?

Киваю.

Высоченный нерусский парень с на редкость противной улыбкой и сальным взглядом. Он мне никогда не нравился.

— Он же в теме… Ну, ты понимаешь… По игре…

— Постой… — доходит до меня, — так это он тебя втянул? Год назад?

— Ну… Да… — признается Костик и тут же добавляет, — но с тех пор, как я лечился, я больше с ним вообще не пересекался! Честно!

— А тут пересекся… — ядовито говорю я.

— Ну… Да. Короче, он сказал, что есть тема, как поднять быстро бабло. Что в город люди приехали… Новые. Ничего не знают. На время, типа, в командировку. Лохи. И их можно сделать. У него прямо хороший был расклад, малыш! Верный! Я же не кретин, просто так лезть! И я решил… Один раз… На бизнес. Подниму, сколько нужно, и свалю.

— Офигенно получилось, — не сдерживаю я язвительности.

— Раса, сучара… — скрипит зубами Костик, — подставил меня… Я же не знал, кто это! Они же не сказали! Просто какие-то левые чуваки…

— Боже, да даже мне, с этим не связанной, с первого взгляда было ясно, что это — совсем не простые мужики! — не выдерживаю я, повышая голос, — даже мне! А ты куда смотрел, когда с этими зверями за стол садился?

— Раса, сука… — отворачивается Костик, вздыхает, а затем снова смотрит на меня, — малыш… Мне еще повезло, что они такой вариант предложили…

— Повезло? — повторяю я в шоке.

— Да, — с готовностью кивает Костик, — они здесь месяца на три. И ты им понравилась… Малыш… Я понимаю все…

— Если понимаешь, чего жы ты им свою задницу не подставил? — злобно отвечаю я, — всего на три месяца?

— Малыш… — Костик снова тянется ко мне, но я отступаю на шаг, и он опускает руки, сжимает губы, — слушай, ну чего ты ломаешься? Они ничего такого делать не будут. Ну, трахать… Так ты уже не девочка. И это всего три месяца. А потом мы поженимся.

Я смотрю на того, с кем собиралась связать свою жизнь, кого любила.

Правда ведь, любила!

И думала, что знаю.

Мы же со школы вместе! Мы же…

— Пошел ты нахрен, Костик, — говорю я и разворачиваюсь, чтоб уйти. Потому что после этого мне вообще плевать на его проблемы. Родителей его, конечно, жаль, но это тоже уже не мои проблемы.

— Я-то пойду, малыш, — догоняет меня спокойный голос бывшего любимого человека, — а тебе своих родаков не жаль?

— Что? — торможу я, разворачиваясь и не веря собственным ушам, — ты чего несешь?

— Того, — Костик стоит, опустив плечи, смотрит на меня злобно и решительно, — Жнецы тебя очень хотят. И сказали, что, если ты не согласишься, твоих родаков пришибут. И братишку.

— Ты… Больной совсем? — меня не слушается язык, от ужаса в ушах гул, — причем тут мои родители?

— Так и мои ни при чем, — пожимает плечами Костик, — однако пострадают. А если ты не согласишься, то и твои тоже. Я молчать не буду, сдам всю твою родню. А Жнецы… Они никого не жалеют. Ты же айтишник, глянь их подвиги в даркнете. Я уже почитал, впечатлился.

Я хочу сказать, что лучше бы он, тварь, до того, как за карточный стол с ними сесть, почитал и впечатлился, но все слова улетают из головы.

Только ужас остается.

Потому что Костик вообще не шутит.

За то время, пока я бегала, здесь, в вип-комнате роскошного ресторана, ничего не поменялось.

Даже позы мужчин, кажется, остались прежними, расслабленно-спокойными. Словно они не сомневались в том, что я соглашусь. И просто ждали.

Это дополнительно злит и ужасает.

Они так уверены в том, что все могут? И им за это ничего не будет?

Я, стараясь не ежится под тягучим усмешливым взглядом громилы и ледяным холодным — интеллигента, прохожу и сажусь напротив них.

Кладу руки на стол, телефон рядом. Он на записи.

Судя по всему, мой маневр ни для кого не является секретом. И никого совершенно не напрягает.

— Я бы хотела обсудить условия, — сухо начинаю я.

— Конечно, конфетка, — улыбается лениво небритый громила, — обязательно все нужно обсудить.

Интеллигент молчит. И жрет меня ледяным взглядом, прекрасно читаемым даже через очки.

— Во-первых, время. Три месяца?

Костик, пробравшийся в вип следом за мной, пытается сесть рядом, но я демонстративно дергаю плечом, и интеллигент холодно приказывает:

— Стой там, говнюк.

Я слышу, как Костик захлебывается воздухом… И ничего не отвечает. Молча стоит там, где ему приказали. Ничтожество. Как я раньше не замечала ничего?

— Да, конфетка, примерно три месяца, — кивает громила, — плюс-минус.

— И вы меня отпустите?

— Конечно, — пожимает он плечами.

— Долг закроете?

— Полностью.

— И родителей моих не будете трогать?

Громила на мгновение словно бы задумывается, и я замираю, впиваясь в него взглядом.

— Нет, конфетка, — наконец, говорит он, — никто никого не тронет. Если ты будешь послушной.

— Х-хорошо, — мой голос подрагивает, и пальцы тоже, но я сцепляю их перед собой, унимая тремор, — дальше… Что я должна буду делать? Сколько раз в неделю с вами встречаться, график хотелось бы…

— Ты не поняла, конфетка, — обманчиво ласково улыбается громила и подается вперед, как-то очень резко сокращая расстояние между нами. Стол больше не кажется мне надежной защитой. — Никаких графиков. Ты должна быть в доступе постоянно. Потому жить ты будешь у нас.

— Но… — я даже теряюсь, этого точно не ожидала! — Но это неприемлемо! Я в общаге живу! Если я съеду, то потеряю место!

— Это решаемо, конфетка. — Спокойно отбивает громила, — и не обсуждается.

Я молчу, обескураженная.

Жить с ними я точно не намеревалась!

Растерянно смотрю то в темные глаза громилы, то в холодные отблески очков интеллигента… И понимаю, что спорить бессмысленно.

— Ладно, — сглотнув, киваю я.

— Мы договорились, конфетка? — вкрадчиво уточняет громила.

Я хотела обсудить что-то еще, но все из головы вылетает. И потому просто киваю.

Кошусь на телефон, где все еще включена запись, очень хочется раскрутить их на что-то такое, на какое-то признание, которое потом можно будет использовать в суде, но… Но инстинкт самосохранения работает на полную катушку.

А то, что я успела найти по братьям Жнецам, пока стояла на улице и лихорадочно искала выход из ситуации, не добавляет оптимизма. Мне даже в дарк не надо было лезть, все на поверхности плавало.

И, судя по тому, что я нарыла за пять минут буквально, просто серфя в интернете, братья Жнецы — реально звери и отморозки. А громкое дело десятилетней давности, двойное убийство крупного криминального авторитета Анатолия Жнеца и его жены, до сих пор вызывает много вопросов, несмотря на доказанное обвинение старшего сына Жнеца, Артема. Скорее всего, вот этого самого громилы, что так ласково улыбается мне сейчас. Его младший брат, Сергей, проходил соучастником, но его вину не доказали. На тот момент братьям было 22 и 20 соответственно. То есть, сейчас им обоим чуть больше тридцати лет… И, судя по внешнему виду, поведению и дикой, звериной ауре, у них все в порядке. И с деньгами, и с совестью. Не мучит она их, то есть. Наверно, потому, что отсутствует напрочь. Конечно, у людей, убивших собственных родителей совести быть не должно.

Как и жалости, сострадания и прочего бреда.

И вот с ними я сейчас договариваюсь. На три месяца рабства.

— Да, договорились, — киваю я.

За спиной слышится судорожный выдох Костика. Но я не реагирую больше на эту тварь. Все, нет его в моей жизни, при любом раскладе. Даже если удастся выбраться из этой истории без потерь, в чем я сильно сомневаюсь, тут бы выжить, какие уж потери… Я больше в его сторону не посмотрю даже.

— Отлично, — кивает Артем, — ты — сообразительная девочка, конфетка. Выпьешь?

— Нет, я не пью.

— Пьешь.

Голос младшего Жнеца звучит неожиданно и сразу пробирает ледяной дрожью.

— Нет, — удивленно мотаю я головой, но Сергей подается вперед, и это хищное движение, больше похожее на внезапное плавное перемещение здоровенного змея, пугает.

— Пьешь, — снова говорит он, затем наливает темной жидкости из круглобокой бутылки, встает и подает мне.

Сам становится рядом с моим стулом, смотрит в упор.

Он оказывается высоким, чуть худощавым, не таким массивным, как его огромный брат, но очень-очень хищным, гибким и хлестким. Дорогущий костюм сидит на нем безупречно, на запястье — скромные часы, наверно, стоимостью с квартиру моих родителей…

Загипнотизированная его змеиным настойчивым взглядом, я молча принимаю бокал и пью.

— До дна, — снова командует он.

В полной тишине я допиваю бокал, задыхаясь от градуса и остроты ощущений.

Старший Жнец молча наблюдает за этой сценой, спокойный, вальяжный.

А младший, проследив, как я ставлю бокал на стол, неожиданно резко подхватывает меня за плечи, поднимает со стула и целует в раскрытые в удивлении губы.

И я задыхаюсь вторично.

Его поцелуй, властный, очень жесткий и насильственный. Он просто берет свое, вообще не спрашивая, не ожидая моего ответа даже. Врывается языком в рот, до самого горла, вылизывает яростно и грубо. Я, испуганная и обескураженная, покорно позволяю ему это делать со мной. Да и мысли сопротивляться нет! Он просто не позволяет мне об этом думать, жадно насилуя мой рот!

Когда он, в итоге, отпускает все же, я жалко хватаю воздух мокрыми губами и испуганно смотрю в его бесстрастное лицо.

А он задумчиво проводит по истерзанным губам пальцем, растирая влагу на них, и говорит:

— То, что надо.

— Ну слава яйцам, — усмехается старший, а затем, тапнув на экран своего телефона, говорит мне, — я прислал тебе адрес, конфетка. Завтра чтоб была там с вещами.

Младший все еще держит меня, словно раздумывая, отпустить или еще помучить? И, в итоге, все же отпускает, с видимой неохотой.

— До встречи, конфетка, — прощается старший, младший просто молча выходит за дверь, даже не посмотрев на меня.

Двери за Жнецами закрываются, и я обессиленно падаю на стул, пытаясь усмирить бешено бьющееся сердце.

Перед глазами все плывет, голова кружится, а на губах — яркий вкус поцелуя самого опасного мужчины из всех, кого я когда-либо встречала.

— Малыш… — бросается ко мне Костик, — малыш, офигенно! Все получилось! Спасибо тебе!

— Пошел нахер, Костик, — говорю я, — просто пошел нахер. Не дай бог, ты еще мне встретишься, я тебя просто пришибу.

— Малыш…

Он еще что-то хочет сказать, но я не даю.

Встаю резко и, с разворота, наотмашь, луплю его по щеке. Той самой, пострадавшей.

Он с визгом летит на пол, хотя не так уж сильно я и ударила. Видно, рана свежа.

Я пару секунд смотрю на скорчившееся тело моего бывшего жениха, а затем разворачиваюсь и выхожу из випа.

Новый этап моей жизни обещает быть жестким.

Хорошо, хоть недолгим.

— И че, ты насовсем, что ли? — соседка по комнате в общаге, Алена, смотрит, как я собираю вещи, с недоумением. Словно не верит, что я реально это делаю.

— Нет, на три месяца, — бодро отвечаю я, прикидывая, какие из вещей еще взять. Белье, два домашних костюмчика с шортами, футболки, джинсы, юбку, строгую рубашку… Куртка на мне, кроссы тоже одни, кеды еще. Теплых вещей брать не буду, сейчас май, мне учиться еще июнь, надеюсь, будет тепло. А там и закончится все… Бог даст.

Как всегда, при одной мысли о том, что меня ждет, по коже волна мурашек бежит от ужаса.

Сглатываю, невольно облизываю губы, словно на них все еще вкус этого холодного демона.

Боже… Как-то до этого перфоманса с выпивкой и поцелуем мне все казалось игрушечным, что ли… Не до конца осознавалась глубина ямы, в которую я себя загнала.

А вот после…

Нет, не хочу думать! Не желаю!

— Бли-и-ин… — с тоской тянет Аленка, — а если мне за это время новую соседку подселят? Если она будет лохушкой?

Ох, мне бы твои проблемы, дорогая…

— Никого к тебе не подселят, — отрезаю я, — уже конец учебного года, с ума сошла? Наоборот, кайфуй, одна же будешь!

— Мне одной страшно-о-о… — стонет Аленка, а потом интересуется, — а ты к своему?

— Нет, — поспешно отрезаю я, даже ради легенды не желая, чтоб меня хоть как-то теперь связывали с этим уродом, — мы с ним расстались.

— Да ты чо??? — Аленка подпрыгивает на месте возбужденно, — а че так? Ты же замуж за него собиралась? И молчит, главное!

Она смотрит на меня с возмущением, и я, вздохнув, сажусь на кровать, решив все же уделить небольшое количество времени на то, чтоб разнести по универу, какой мой бывший скот. Аленка — та еще болтушка, можно не сомневаться, что скоро про наше с Костиком расставание все узнают.

— Он… Понимаешь, — на секунду отвожу взгляд, придумывая легенду, — он меня позвал для того… Чтоб признаться…

— Да блин, в чем? Данка, не тяни!

— В том, что он… Ну… С наклонностями…

— Че-го??? — глаза Аленки становятся огромными, рот открывается в шоке. — Врешь?

— С чего бы? — уныло вздыхаю я, — я сама в ужасе… Прикинь, мы со школы встречаемся… Родители нас уже поженили… А он все это время свои наклонности скрывал…

— И чего? Он тебе прямо вот так и сказал?

— Ну да… Сказал, что больше не может скрывать… Что ему тяжело, что я не виновата и все такое…

— Ого… Дан… Я даже не знаю, что сказать…

— И я вот тоже… Теперь понимаешь, что мне надо побыть одной? Переосмыслить… Хочу съездить отдохнуть на пару дней… А потом меня пригласила пожить девочка, у нее своя квартира. Смена обстановки, и все такое…

Я несу полный бред, но делаю это с таким унылым и несчастным видом, что у Аленки нет повода мне не верить.

— Бли-и-ин… — тянет она, — во дела… А у него у универе есть… ну… Ты понимаешь…

— Есть, — я отворачиваюсь, потому что, несмотря на весь трагизм ситуации, не могу сдержать мстительную усмешку, — но я не могу тебе сказать, кто…

— Да ладно! — Аленка снова подпрыгивает, теперь уже от возмущения, — я никому-никому! Просто чисто для себя, чтоб знать и не нарваться… А то они прячутся же, типа, нормальные пацаны… А сами…

— Ну, если ты точно никому, — с сомнением смотрю я на Аленку, и ее сияющие глаза не дают усомниться в том, что буквально через пять минут после того, как за мной закроется дверь, об интересных предпочтениях Костика будет знать не только наш универ, но и парочка соседних колледжей, где у Аленки тоже имеются очень болтливые подружки. А еще обитатели всех кафешек, где любят тусить студенты, фудкорты торговых центров, площадки воркаутов на набережной и в парках. А учитывая, что у нас к этому относятся резко отрицательно, да и правильно, то… Короче, веселье будет набирать обороты…

— Никому-никому! Клянусь!

— Он с этим, ну… Знаешь его, с факультета менеджмента тоже… Раса…

— Че-го??? — глаза Аленки горят нездоровым огнем. Ох, запускаю я машину… Ну и ладно! Мне вообще плевать. Ему же на меня плевать. И на моих родителей. Родителей я ему никогда не прощу.

— Ну да… — вздыхаю я, — они все время вместе ходят же… Я думала, дружат, а они… Дружат, но по-другому…

— Поняла, — со знанием дела кивает Аленка. И в глазах ее — прямо дорожка, по которой будет разлетаться сплетня.

— Ну ладно, мне пора, — вздыхаю я.

— Ага! Ты звони, если что… — Аленка настолько увлечена новостью, что даже не стонет мне вслед, как, скорее всего, хотела.

Я подхватываю сумку, натягиваю кеды, кепку на голову, куртку под мышку…

И выхожу за дверь.

За моей спиной слышится возбужденный голосок Аленки:

— Машуня? Ты сейчас умрешь…

И я снова усмехаюсь.

Не то, чтоб сильно весело, но уже и не такой дикий мандраж. Может, все обойдется? Может, все не так страшно?

Через двадцать минут, стоя у нового жилого комплекса, выстроенного не так давно в центре города, на месте старинных развалюшек, я понимаю, что все страшно. Очень страшно.

Смотрю в новую смс, недавно полученную с того же номера, что и адрес до этого:

“Код замка 369. Будь как дома”

Блин. Это реальность. Это все реальность. Сейчас я зайду в это сверкающее хромом и стеклом здание, добровольно отдавая себя в лапы двоих мужчин. Зверей в человеческом обличье, если верить дарку, куда я вчера вечером таки залезла в поисках более точной информации по Жнецам.

Перед этим нарыдавшись в подушку, естественно. Хорошо, что Аленки не было полночи, и никто мои слезы не застал.

Вспоминать, что именно я там, в дарке, вычитала, не хочется. Это чревато рукотрясением и слезонедержанием. Потому выдыхаю, судорожно сжимаю сумку и иду ко входу в здание.

Три месяца я буду принадлежать двоим взрослым опасным мужикам. Телом. Не душой. Душа моя останется при мне. Это бросовый товар, как выяснилось. Никому нахрен не нужный.

В огромном вестибюле все очень стильно, на полу — дорогой камень или его очень качественная имитация, велком-зона, стойка ресепшен, строгие костюмы на персонале и полные собственной значимости физиономии у немногочисленных посетителей.

Среди всего этого великолепия я, в своих широких джинсовых шортах ниже колен и майке с блюющим Губкой Бобом смотрюсь чужеродно.

Да и мне тоже не по себе.

Никогда в таких местах не была… И не стремлюсь, блин! Век бы мне такого не видать!

Нерешительно подхожу к стойке ресепшен, встречаю холодный взгляд девушки-администратора.

— Я… Мне надо в апартаменты 1601…

Изящно очерченная бровь девушки поднимается. Она нарочито медленно окидывает меня взглядом, затем переспрашивает:

— 1601? Пентхаус? Это точно?

— Эм-м-м… Да.

— Для того, чтоб туда попасть, нужно или персональное приглашение жильцов, или код… Без этого лифт не сработает. Если вы курьер и должны что-то передать, то можете оставить…

— У меня есть код, — прерываю я ее, — скажите, куда идти.

— Эм-м-м… Лифт налево, пожалуйста. Вас проводить?

— Не надо, сама дойду, — с достоинством отвечаю я и, поправив на плече ремень сумки, надвигаю пониже кепку и шагаю в указанном направлении.

Спину мне жжет удивленный взгляд администратора, а я думаю о том, что будет забавно, если код не сработает… Хотя, может это и хорошо? Или что мне делать в этом случае? Как комнатной собачке, ждать на привязи возле входа в этот дворец?

Код срабатывает.

Лифт возносит меня на самый верх и выпускает на волю уже непосредственно в аппартаментах.

Они здесь, на шестнадцатом, одни, оказывается.

Несмело выхожу, оглядываюсь.

Богато.

Стильно.

Безлико.

Здоровенный холл, с панорамными окнами и видом на город. Прямо посередине — огромный диван, который человек двадцать свободно вместит. Чуть сбоку, очень изящно и вообще не загораживая вида — подвесной камин.

В стороне справа — кухонная зона.

Слева — двери в комнаты.

Иду туда, предполагая, что комнаты хозяев наверняка заперты. А та, что для меня — открыта. Или мне на диване спать? Можно и на диване… Главное, чтоб не на коврике.

Заглядываю в ближайшую из трех комнат: санузел. Роскошный, с душевой.

Другая — коридор и по нему — три двери еще.

Ближайшая — явно необитаемая. Небольшая, пустой шкаф, высокое окно в пол. И маленькая дверь в санузел, тоже с душевой кабиной. Блин…

Обессиленно сажусь на кровать, смотрю на город под ногами.

Надеюсь, это будет не больно хотя бы…

А страшно… Мне уже страшно.

В другие комнаты я заглядывать не рискую, решив, что пока останусь здесь. Распаковывать ничего не буду, мало ли, вдруг не угадала.

Город под ногами завораживает.

Это все равно, что на аквариум смотреть: вечное движение…

Я не замечаю, как засыпаю, не глубоко, просто медленно моргаю…

А прихожу в себя от тихого шелеста открывающегося лифта, быстрых шагов по каменному полу и матерной ругани:

— Пошел ты нахер!

Подскакиваю на кровати, сжимаюсь невольно, настолько сильна агрессия этого голоса и этих шагов. С ужасом смотрю на дверь, ожидая, что сейчас сюда вломятся, но шаги стремительно удаляются дальше по коридору, а затем хлопает дверь.

Я сижу, не решаясь двинуться, тревожно прислушиваюсь к происходящему снаружи.

В том направлении, куда удалился один из обитателей этих апартаментов, грохот и мат, словно там кто-то что-то пинает и швыряет.

А из гостиной слышатся шаги, звяк посуды… И голос:

— Эй, конфетка, выползай.

И я выползаю. Куда деваться?

В гостиной сидит громила, старший Жнец, Артем. Это он, судя по информации, вывалившейся на меня вчера из дарка, убил своих родителей. И отсидел за это в тюрьме. Маловато, кстати, отсидел. За такое пожизненное дают же, да? Или он за хорошее поведение раньше срока вышел?

Так не сильно похоже, что у него вообще, в принципе, бывает хорошее поведение. Взгляд, по крайней мере, очень даже плохой…

Я переминаюсь под этим взглядом с ноги на ногу, тихонько вытираю о шорты влажные ладони.

— Сядь.

Мне, словно собачке, указывают место, куда приземлиться.

В кресло напротив дивана, на котором развалился старший Жнец.

В опасной близости от него.

Меня бьет непроизвольной дрожью от этой близости, и почему-то в голову приходит странная мысль…

Я знаю, как целуется младший Жнец. Холодно, жестко и по-собственнически. А как целует старший? Тоже грубо? Не спрашивая? Не пытаясь понять, как нравится девушке? Больно прикусывая губы?

Ловлю эту глупейшую мысль за хвост и пугаюсь ее еще больше, чем жуткого мужика напротив.

Какого черта у меня вообще это в голове? Я — больная?

Хотя, судя по тому, на что подписалась, определенно…

Пока я пытаюсь связать в отупевшей от стресса голове обрывки разрозненных мыслей, старший Жнец соизволяет открыть рот:

— Знаешь, конфетка… Когда мы встречались первый раз, ты выглядела иначе…

И, пока я перевариваю это все, упорядочиваю в голове то, что там осталось, мне произносят так называемый вступительный спич о намерениях.

Это я потом так назову недлинную объяснительную речь старшего Жнеца, из которой становится понятно, что меня выбрали игрушкой прежде всего для младшего.

И надо бы поинтересоваться, должна ли я спать со старшим, или это не входит в мои обязанности, но не успеваю.

Меня отправляют выполнять то, для чего купили.

И эти несколько шагов, до комнаты откровенно раздраженного младшего Жнеца, мне кажутся очень и очень длинными…

Вся моя бравада, вся уверенность в том, что выдержу, смогу, справлюсь… Пропадает это всё.

У меня был только Костик. Первый и, как я искренне думала, последний парень. Я его любила. Я с ним сексом первый раз занялась по любви! И даже представить себе не могла, что когда-то придется делать это… Вот так. По принуждению. Без эмоций. Без чувств.

А если… Если не выйдет? Меня отправят обратно? Как профнепригодную? Но в таком случае, наверно, не будут трогать родителей? Моих.

А вернутся за Костиком?

Или, наоборот, если не справлюсь, то будут принуждать? Мучить?

Когда меня целовал младший Жнец, я ощущала, насколько он бешеный. Безумный. Жестокий.

Если ему не понравится со мной, что сделает? Убьет?

На этой потрясающей мысли я и дохожу до комнаты Сергея Жнеца.

Стучусь и, так и не получив ответа, аккуратно открываю дверь. Словно в преисподнюю заглядываю, ей-богу!

В его комнате полумрак. Окна закрыты шторами блэк-аут, ни одна лампочка не горит. И лишь экран ноутбука светится ярко.

Младший Жнец сидит за рабочим столом и что-то быстро печатает. Его пальцы летают по клаве с дикой скоростью, выдавая профессионального гика. И, судя по тому, что я вижу на экране, младший очень даже в теме.

На меня он внимания никакого не обращает, хотя без наушников и сто процентов слышал мой стук.

Неловко переминаюсь у двери, затем решаю заговорить:

— Привет…

Ноль реакции.

Вообще.

И что делать мне?

Весь организм требует выйти так же, как и зашла. Учитывая, что в комнате дичайший разгром, разбито зеркало, снесены с консоли у стены какие-то декоративные безделушки и прочее, младший уже отлютовал и сейчас успокаивается, занимаясь любимым делом. Судя по экрану, бэк-эндом какого-то сайта.

И кто я такая, чтоб мешать процессу?

В другой раз зайду…

Но, стоит мне внутренне обрадоваться этой небольшой возможности оттянуть неизбежное, как младший Жнец, не поворачиваясь и не отрывая взгляда от экрана, бросает мне коротко:

— На колени встала.

У меня был сегодня охеренно плохой день.

В принципе, у меня редко бывают хорошие дни, ведь вокруг одни идиоты, и это бесит. С идиотами надо возиться, потому что брат запрещает их убивать. А как было бы хорошо, мать их!

Но нельзя.

Нельзя.

Идиотам приходится объяснять самые тупые вещи на свете, а для этого требуется дикое количество сил.

Естественно, что их не хватает.

Естественно, что прорывает.

И кто-то попадает под горячую руку.

Это только с виду я — холодный уравновешенный, на все плюющий засранец.

А в реале — я просто дикий ходячий трешак. По сравнению со мной, мой старший братишка — няшный медвежонок из новогоднего детского подарка!

В офисе Вопроса, местного божка, по чьему заказу мы сюда и приперлись полторы недели назад, стабильно херовые спецы. И ту задачу, которую я им поставил вчера, тоже сделали стабильно херово.

Пришлось переделывать. И брать работу на дом.

К сожалению, убивать этих тупарей нельзя, брат сильно против… Потому я их просто запугал до нервного энуреза и свалил поскорей прочь, пока все живые еще.

С напряга сел за руль.

И, естественно, по дороге мне тоже попадались сплошь идиоты!

Брат сидел рядом и добавлял стресса, бесконечно что-то нудя про то, что здесь нам не Питер, и надо быть поспокойней, нахера пугать людей, мы и без того тут много кого напугали. Его низкий бас раздражал, отвлекал.

И добавлял градус злобы в и без того не сильно радужное настроение.

Мы тормознули на красный, люди стали переходить дорогу, я смотрел, как улыбается в коляске мелкий мальчишка, сверкая двумя передними и, походу, единственными пока еще зубами, и пытался отключиться от посторонних раздражителей. Найти баланс, мать его.

В этот момент мимо нас на дикой скорости пролетела прямо на красный свет низкая, в хлам тонированная приора! Каким образом мамаша сумела увернуться и в последнюю буквально секунду выдернуть коляску буквально из-под колес низко летящей над асфальтом бешеной табуретки, вообще не понятно.

Но умудрилась.

Приора унеслась вперед, быстро превращаясь в черную точку у горизонта.

— Мудак какой, — выругался братишка.

А я, дождавшись зеленого сигнала, молча втопил педаль газа до упора.

— Ты какого хера? — рявкнул брат, когда сумел отлипнуть от подголовника.

Но я его уже не слышал, прикидывая, насколько далеко мог свалить этот утырок.

Дальше я немного развеялся, пока гнал по прямой, собрав все зеленые светофоры, вслед за черным говно-корытом, а потом, когда догнал и прижал к обочине, вытряс оттуда четверых обитателей очень характерной наружности и поведения, наконец-то хоть чуть-чуть спустил пар.

Брату это ожидаемо не понравилось, он — тот еще перестраховщик, армия и зона повлияли неправильно на его характер, и всю последующую дорогу до дома мы ругались.

Я — с облегчением прислушиваясь к себе и отмечая, что уже не в таком диком напряге, он — все больше и больше заводясь и боясь, что я к прежним привычкам вернусь.

В итоге, зайдя в апарты, я смачно послал его на нахер и ушел к себе. Отводить душу в привычной деятельности. Играть с бэк-эндом одного из теневых сайтов Вопроса.

Про то, что у нас с сегодняшнего дня живет игрушка Дана, я, само собой, забыл.

А вот брат, видно решив, что меня надо отвлечь, не нашел ничего лучше, чем вытащить ее из той норы, куда она забилась, и отправить ко мне.

Зря. Просто очень зря.

Хотя… Давно я не играл.

Мой приказ отражается от стен эхом. И, наверно, бьется в агонии в пустой красивой головке моей новой игрушки.

Разворачиваться и смотреть в ее бессмысленные глаза мне лень, а вот довести ее до точки кипения внезапно очень интересно. Когда мелкую тварюшку загоняешь в угол, она может даже удивить неожиданными выкрутасами…

Хотя, я зверски устал, на самом деле.

Третью ночь херово сплю, сны вернулись очень неприятные. Красно-черные. Это сигнал, что надо бы вернуться в тем колесам, что прописал мне док. Но от них я становлюсь вялым и ко всему равнодушным. А это — не то ощущение, которое я хочу сейчас испытывать.

Потому брату не говорю ничего, пытаюсь сам как-то справляться.

И даже получается!

Сегодня, вот, четверых выродков раскатал, не до могилы, но до больницы. И уже легче.

Сейчас, вот, поиграю…

Под ледяное молчание за спиной вспоминаю, какие у игрушки были губы на вкус. Неплохие очень.

Свежие и сладковатые. Наивные. Мне такого не встречалось… Да никогда, наверно, не встречалось! Неожиданно ощущаю, как внизу все приветливо напрягается. Ого…

Это будет вкусно.

Но сначала… Наказать непослушную игрушку! Поломать.

— Плохо слышишь?

— Хорошо… — эхом звучит ее голос.

— Тогда я жду.

— Я… Не буду этого делать…

Вкусное упрямство в голосе. М-м-м… Сожру ее сегодня.

Разворачиваюсь вместе с креслом.

Девчонка стоит, вытаращив на меня свои огромные светлые глаза, полная гребанная незамутненность, абсолютно глупое бесстрашие.

— Я не спрашивал у тебя мнения. Я тебе приказал.

Мой ровный голос — вообще не показатель того, что и внутри у меня все ровно. Внутри у меня…

Странно.

Смотрю на девчонку. Мелкая такая. Упрямо сжатые губы. Трясется, а взгляд выдерживает. Что-то внутри задевает.

Встаю резко, она, не выдержав, отшатывается, а затем и вовсе трусливо пытается смыться за дверь, но я, легко настигнув, перехватываю за хрупкое запястье и толкаю на кровать.

С вскриком падает навзничь, я, не теряя ни мгновения, наваливаюсь, распинаю под собой, смотрю с любопытством в полные страха и упрямства глаза.

— Ты — охерела? — интересуюсь у нее спокойно, — ты для чего здесь?

— Я… — она облизывает свои свежие губы, и я невольно ловлю ноздрями запах ее дыхания, тоже свежий, — я все… понимаю… И я… согласна, сказала же… Но я бы хотела… Немного форы…

— Вот как? — услышанное меня удивляет.

Как и поведение девчонки. Она не плачет, не просит пощады, не пытается угодить, не стоит из себя покорную шлюшку. Она… Пытается достучаться до меня. Словно видит человека, а не зверя. Дико странно.

— Да… — шепчет она и неожиданно глубоко заглядывает в мои глаза. И нет, не бессмысленный у нее взгляд, ошибся я… — не ломай меня, пожалуйста, Сергей.

Она называет меня полным именем. И это звучит… Интимно. Меня редко так называют. И я, глядя в ее бледное лицо, понимаю, что…

— Не буду, — говорю ей, а затем падаю на бок и внезапно ощущаю, что чертовски устал. Просто до жути. — Устал…

— Я тоже, — тихо соглашается она, не пытаясь сорваться с кровати. И не возражая, когда я ложусь на бок и подтягиваю ее к себе ближе под бок.

От нее приятно пахнет. Чем-то знакомым и успокаивающим. Я прикрываю глаза, втягиваю этот аромат в себя… И отрубаюсь.

Тяжело дышать. Очень. Выныриваю из муторного душного сна, полного каких-то странных, медленно-ритмичных теней, словно на поверхность болота, за глотком воздуха. Он ничего не решает, этот глоток, потому что ноги и все тело — в тисках уже. Душных, мощных, не болезненных, но неотвратимых. Не вырваться…

Губы сохнут, хочется пить, но ресницы разомкнуть кажется совершенно непосильной задачей.

И я болезненно сглатываю сухой ком в горле, обвожу языком пересохший рот.

А затем понимаю, что не сплю.

Вот только в моем положении это ничего не меняет. Двинуться по прежнему не могу.

А еще меня трогают.

Горячее дыхание обжигает шею, а потом меня кусают! В шею!

Ресницы распахиваются тут же! В шоке смотрю в темень перед собой… И все так же не могу шевельнуться! Потому что на меня навалился Сергей!

И сейчас кусает!

Молча и с явным удовольствием!

Боже…

Тут же вспоминаю произошедшее вчера вечером, да и вообще весь прошлый день.

Я в доме Жнецов!

Я в постели младшего Жнеца!

И, если вчера вечером он по неведомым причинам пощадил меня, или просто сильно устал и решил не мучить, то сейчас он явно в настроении исправить эту оплошность!

И в этот раз я не отболтаюсь!

Все же не могу сдержаться, упираюсь в широкие плечи Сергея слабыми безвольными ладонями.

Не столько остановить хочу, понятно, что то, что сейчас произойдет, неизбежно… Просто… Просто страшно!

Темень комнаты, мой муторный душный сон, из которого еще толком не выплыла, тяжесть мужского тела, его горячее дыхание… Прикосновения его губ. Их все больше и больше.

Он шумно дышит, обнюхивает меня, прикусывает тонкую чувствительную кожу на шее… Он одет полностью. Мы же так и уснули, не раздеваясь, вместе. В обнимку. В обнимку, мать его!

Он, понятно, устал, уснул… А я-то чего? Как я вообще умудрилась настолько потерять контроль, чтоб вырубиться рядом с этим мужчиной?

Но это все — вопросы второго порядка.

А на первом месте — то, что сейчас происходит.

— Интересная футболка… — шепчет он, добираясь до моего лица и нависая темной страшной тенью надо мной. Его глаза блестят, хотя источников света в комнате нет ни одного. Он смотрит на меня и, клянусь, лицо его вообще безэмоциональное! Я заторможенно вцепляюсь взглядом него. Сергей без очков. И я бы не отказалась изучить его лицо внимательней без этого девайса.

Но не сейчас…

Горячие руки на голой коже живота… И властный шепот:

— Снимай ее.

Перестаю отталкивать его и послушно вытягиваю руки вверх, предлагая ему самому это сделать.

Клянусь, это происходит неосознанно!

Сергей на мгновение замирает, а затем усмехается! Не вижу этого, но слышу.

И ведет ладонями вверх, по пути цепляя простенький спортивный топ и стягивая его одновременно с футболкой.

Смотрит на мою грудь, хотя там, определенно, вообще не на что смотреть. Да и не видно же! Но у него, не иначе, прибор ночного видения вмонтирован в зрачки, потому что, судя по утяжелившемуся дыханию, все он видит! И ему явно нравится то, что он видит!

— Хорошая… — шепот похож на шелест змеи. Завораживает. — Поиграем…

В следующее мгновение огненные сухие губы накрывают мой сосок, и я выгибаюсь от неожиданно острых ощущений! О-о-о… Мой… Бог…

Хочу опустить пальцы на его затылок, сжать волосы, потрогать… Но обе моих руки неожиданно прижимает его жесткая ладонь к кровати!

— Лежать.

Шепот теперь страшный, и меня продирает непроизвольной дрожью.

— Не смей шевелиться, накажу.

О, боже…

Слепо таращусь безумным взглядом в черноту перед собой. Не шевелюсь, ощущая себя не человеком, а куклой для утех. Он что-то делает с моей грудью, развлекается по полной, запуская волны мурашек по коже, а я даже дотронуться до него не могу! Хотя, хочу.

Внезапно он перестает терзать мою грудь, поднимается. Мокрые от слюны соски скукоживаются, становятся острыми. И он явно это видит!

— Руки не опускай, — командует Сергей, — а то наручниками прикую.

Я, осознав услышанное и дрожа всем телом, послушно упираюсь в изголовье кровати ладонями, а затем ощущаю, как Сергей подсовывает мне под голову подушку…

Это… зачем?

Шелестит одежда, мои сухие губы обводит жесткий палец.

— Хотел тебя трахнуть в рот сразу, как только увидел.

Ох…

Трусливо закрываю глаза, а в голове сцена нашей первой встречи… Он же… Он же вообще никак не показывал… Наоборот, было ощущение, что скучно ему, не интересно происходящее. А он, оказывается в этот момент… Ужас какой…

— Открой рот.

Я хочу сказать ему, что не умею. Не особо часто Костик просил, а я сама я…

Но тут губ касается гладкая упругая плоть, и больше я ничего не могу сказать.

— Смотри на меня.

Голос, сухой, шелестящий, змеиный, подавляет.

Распахиваю ресницы и упираюсь взглядом в жесткое равнодушное лицо Сергея. Он изучает меня с отстраненностью ученого, исследующего последствия эксперимента на живой мышке.

И только в темных зрачках — ад кромешный.

Он подчиняет.

Загипнотизированно открываю рот, позволяя горячей головке проскользнуть внутрь.

Медленно. Мучительно медленно, словно младший Жнец наслаждается каждой секундой.

У него терпкий вкус. Не противный, просто непривычный.

Я минет в своей жизни делала три раза. Из них два — по пьяной лавочке, после вечеринки. И это было скорее даже не минет, а такая быстрая прелюдия перед сексом.

А вот то, что сейчас происходит… Это полноценный акт.

— На меня, блять… — шипит Сергей, и, словно наказывая за то, что на полсекунды расфокусировалась, позволив себе запаниковать и растеряться, толчком заполняет мой рот до самого горла!

От неожиданности давлюсь, слезы брызжут из глаз, которые я так и не смею закрыть, а пальцы — все крепче вцепляются в деревянную спинку кровати.

Издаю протестующие стоны, но моему мучителю плевать, он выходит и снова толкается! И опять глубоко! Сглатываю, умоляюще плачу, и выражение его лица меняется с холодного на заинтересованное.

Сергей кладет ладонь мне на горло, словно контролируя каждый вдох и выдох, упирается второй рукой в изголовье кровати и продолжает медленно, длинно меня трахать в рот. Он скользит вперед и назад, а ледяные пальцы чуть сжимаются в такт ритму движений. Взгляд, теперь не скрытый стеклами очков — черная горячая бездна. Он внимателен, жесток, безумен.

Этот мужчина — безумен.

И я, испуганная этим жутким открытием, не смею шевельнуться, просто позволяя ему делать со мной невероятно порочное, пошлое…

Это длится и длится, и я даже не понимаю, сколько проходит времени…

Неожиданно он прекращает мучить мой рот, вынимает член и спускается ниже.

Только для того, чтоб грубо разорвать на мне оставшуюся одежду!

Молния шорт трещит и погибает в безжалостных руках, разлетаются на клочки трусики, а я за это время только вздохнуть пару раз успеваю ставший тяжелым и неподъемным воздух!

Лицо Сергея оказывается прямо напротив моего, а в следующее мгновение жесткие губы запечатывают мой измученный рот, настойчивый язык проникает глубоко, и я снова задыхаюсь.

И кричу, когда ощущаю длинное мощное вторжение.

Меня словно одновременно нанизывают на шампур, сверху и снизу. И это горячо, остро, больно!

Слезы текут по щекам. Я переоценила себя, переоценила!

Если бы не так скоро, если бы постепенно, то…

Но этот безжалостный холодный человек не желает ждать. Ему надо все и мгновенно.

Он двигается во мне так же, как до этого во рту, неторопливо, длинно и мощно.

И целует… Не целует! Берет. Тоже берет. Он всю меня забирает.

Не жалеет совсем. Железные пальцы впиваются в бедра, тяжеленное жесткое тело расплющивает меня на кровати, словно на наковальне.

Он бьет прямо в центр своим огненным членом, ритмично и сильно.

И я вскрикиваю на каждый его толчок, по-прежнему держась за спинку кровати. И не потому, что боюсь наказания, просто… Просто пальцы омертвели, не могу их разжать!

Слышу свои стоны и крики и понимаю, что рот мой свободен, что младший Жнец теперь кусает мою шею и грудь, оставляет на коже тягучие пятна.

А затем тяжесть тела исчезает, и дышать становится легче.

В полумраке вижу крепкую фигуру Сергея.

Он садится на колени и подтягивает меня выше за бедра, начинает вбиваться, придерживая на весу ноги.

И я могу теперь, сквозь слезы в глазах, смотреть на него.

Он полностью одет. Белая рубашка, расстегнутая на груди, темные классические брюки.

Поджарое, сильное тело.

Грудь, безволосая, мускулистая. Кубики живота, ритмично сокращающиеся от каждого движения.

Холодное внимательное лицо.

И совершенно невменяемый безумный взгляд.

Он сейчас явно себя не контролирует, трахается с полным погружением. И меня погружает, похоже.

Потому что мне горячо. И, чем больше и сильнее он двигается, тем горячее и острее все внутри сжимается.

В комнате тихо, только пошлые звуки нашего секса, мои мучительные стоны и тяжелое дыхание Сергея.

Его огненный взгляд, холодное лицо, горячие руки…

Меня погружает в это. Сводит с ума. Колдовство какое-то. Транс.

Я сама не замечаю, когда начинаю двигаться ему навстречу, выгибаться послушно и гибко в его руках. И стонать уже не от страха и боли, а от возбуждения. Когда начинает трясти меня, мелко-мелко, неконтролируемо. Когда взгляд Сергея меняется, становясь невероятно горячим.

Он, не прекращая двигаться, проводит ладонью по моему мокрому от пота телу: от груди до низа живота, я послушно прогибаюсь под властью этой жесткой ласки.

— Хорошая… — шепчет он, усмехаясь холодно, дьявольски. — Кончишь?

И я, до этого момента не понимающая, что, собственно, с моим телом творится, со всей отчетливостью понимаю, что да. Кончу. Я кончу сейчас от его жесткости, властных тяжелых рук, от движений его члена во мне.

Бессильно запрокидываю подбородок, закрываю глаза, признавая свое поражение… И кончаю, когда опытные пальцы неожиданно мягко надавливают на узелок клитора. Кончаю до звезд перед глазами, до диких, безумных сокращений вокруг безжалостного члена. Кричу, не в силах сдерживаться.

И плачу, когда младший Жнец, догнав меня в пару движений, выходит и заливает горячей спермой подрагивающий живот.

Я потеряла себя полностью в это утро.

Кончила от насилия.

Я — просто шлюшка.

Зачем я на это пошла? Как мне теперь жить?

Все вопросы экзистенциального характера приходится все же отложить на пару часов точно, потому что младший Жнец, оказывается, одним разом не удовлетворяется.

Он, словно машина, безумный робот-террорист, едва кончив, тут же переворачивает меня на живот и жестко укладывает лицом в матрас.

Я лишь охнуть успеваю, да вцепиться в спинку кровати снова, теперь уже по-другому.

— Руки на покрывало, — командует он и шлепает меня по заднице, когда медлю.

В его руках вообще не сладко.

Сергей — жесткий, грубый и безжалостный.

А я…

Я лишь кукла для утех.

И вчера меня пощадили.

Это я понимаю со всей отчетливостью, когда чувствую глубокое вторжение в еще трепещущую после перенесенного оргазма плоть.

Я влажная, и потому не больно. Но представить, как это могло бы быть, если бы без прелюдий… О-о-о…

Пытаюсь приподняться, посмотреть на своего жестокого любовника, но грубая пятерня властно припечатывает обратно к покрывалу:

— Лежать.

Сергей выходит и резко возвращается, выбивая своим отточенным движением крик.

— Мне нравится.

Еще один такой же по силе и глубине толчок. Мой новый крик.

— Кричи громче. Руки перед собой. Вот та-а-ак…

Бессильно утыкаюсь в покрывало лицом, кусаю губы, почему-то решив, что не буду подчиняться. Хотя бы в этой малости. Не буду кричать. Потому что ему явно нравится. А я… Я и без того себя потеряла полностью… И то, что я пытаюсь делать, выглядит смешно даже для меня самой.

Но плевать.

Он использует меня для удовлетворения своих потребностей. И все. А все лишнее… Оно лишнее.

Движения набирают амплитуду, влажные звуки от столкновения наших тел разносятся по комнате, у меня в ушах гул.

Стискиваю в горсти покрывало, зажмуриваюсь. И изо всех сил стараюсь абстрагироваться от происходящего насилия.

И от того, что мое тело, проклятое предательское тело, снова начинает заполнять томная, сладкая нега предвкушения.

Боже, какая я тварь похотливая… Он мучает меня, а я кайфую… От бессилия слезы жгут глаза.

И сама не понимаю, когда начинаю издавать уже не крики, а странные мяукающие звуки.

И Жнецу это, судя по всему, тоже заходит.

Движения становятся длиннее и жестче, горячий член вбивается с такой силой, что меня толкает к спинке кровати, и только властные руки на бедрах удерживают в нужном моему любовнику положении, не позволяя сдвинуться даже на сантиметр.

В этот раз мне никакой дополнительной стимуляции не требуется. Кончаю внезапно и очень сильно, буквально на атомы разносит, в пыль космическую.

И да, я кричу.

Как и хочет мой мучитель.

Он же, переждав мой оргазм, переворачивает мою безвольную тушку на спину и снова входит…

Я ничего не могу с этим поделать.

Только подчиниться.

Это длится долго, я даже не могу определить точно, сколько по времени. Не могу вспомнить, сколько раз кончила, в голове все смешивается в дичайший коктейль из звуков, запахов, движений, властных холодных приказаний и таких же холодных поощрений.

Я даже не знаю, нравится ли младшему Жнецу со мной, удовлетворен ли он, в итоге. Честно говоря, на последнее мне глубоко похрен.

Тут живой бы из его лап выползти.

Мне удается это сделать, лишь когда Сергей, вдоволь наваляв меня по кровати, кончает в очередной раз и, проведя грубой ладонью по моей мокрой от пота спине, встает и уходит в душ.

Я, несмотря на то, что сильно сомневаюсь в своей способности свести ноги, все же делаю попытку сбежать из этой комнаты ужасов.

Пока живая еще.

Сползаю на пол, не глядя, нашариваю свою футболку, единственную оставшуюся целой из всей одежды, накидываю, все так же сидя у кровати.

Затем встаю, хоть и не с первой попытки, и, покачиваясь на дрожащих ногах, иду к двери.

Как можно быстрее. Со всей гребанной скоростью, на которую сейчас способна. Меня гонит исключительно инстинкт самосохранения. Понимаю, что, если задержусь, то этот секс-террорист вернется из душа, посвежевший и с новыми силами, и запросто захочет опять меня трахать.

А я не могу больше!

Сотрусь ко всем чертям!

В своей комнате заползаю в душ и запускаю теплую воду.

Дышу влажным паром, отключая полностью все другие реакции. И даже мыслей никаких в голове. Все вытрахано.

Наверно, это хорошо, да?

По крайней мере, нет сил думать, насколько я шлюшка.

После душа мне становится значительно легче.

Накидываю белый пушистый халат, в котором утопаю до пят буквально, заматываю влажные волосы в небрежный пучок и иду на кухню, искренне надеясь, что там никого нет.

Мне зверски хочется есть. И пить. И белый свет увидеть, в конце концов.

Но какой ужас, боже мой…

Если он такое каждый день со мной будет делать, я же не доживу до конца срока! Банально сотрусь в ноль.

Отец наставляет на меня ствол.

Смотрю в его абсолютно пустые глаза и почему-то не боюсь совершенно. Устал, наверно. Когда постоянно боишься, то как-то даже привыкаешь к этому дерьму. И не особо торкает уже. Это как с допингом, сначала малой дозы хватает, а потом и две не дают нужного эффекта.

Ствол черный, пахнет порохом.

Из него только что стреляли.

И меня этот запах, острый и холодный, раздражает. Прикольно, что только запах. И он приносит больший дискомфорт, чем понимание, что вот сейчас мои мозги останутся на стенке напротив.

А глаза у отца — точь-в-точь, как дуло ствола. Черные и пустые.

Нахожу в себе силы усмехнуться. И не отвести взгляд, когда отец нажимает на спусковой крючок.

Звук выстрела все еще гуляет в моей голове, пока просыпаюсь и пару минут тупо таращусь в белый потолок.

Заново привыкая к осознанию, что это сон. Всего лишь сон. То, что не случилось. А не случилось, потому что Серый тогда успел…

В моей комнате темно, свет не пробивается через шторы.

Тянусь к телефону, пытаясь выяснить, утро уже или меня среди ночи так вот подорвало.

На часах семь утра.

Моргаю, думая, поспать еще, или вставать.

Лучше встать. А то вдруг опять этого урода во сне увижу. Весь день к хуям полетит.

На кухню выхожу полуголый, привычно нацепив только штаны. Лениво размышляю, сгонять в спортзал, который тут, на пару этажей ниже, или ну его нахуй.

За второй вариант голосует ломота в башке. Я вчера все-таки нехило накидался перед сном.

И потому урода папашу и увидел. В нормальном состоянии он мне редко снится. В отличие от Серого. Тому на регулярной основе. Но там и причин побольше. Ему от отморозка папаши больше перепало, чем мне.

И потому, когда что-то сильно выводит из себя, то мой братишка лучше будет гамать до утра, чем рисковать увидеть во сне человека, давшего нам жизнь. Исключительно для того, чтоб было, над кем издеваться потом.

На кухне торможу, пару секунд пялясь на привидение и гадая, может, сплю еще?

Иначе, откуда у нас взялось это чудо?

Затем вспоминаю, что сам братишке игрушку подарил.

И сейчас эта игрушка тихо пьет кофе за барной стойкой, кутаясь в огромный белый халат и параллельно настукивая тонким пальчиком по клаве ноутбука, стоящего перед ней.

Правда, увидев меня, она вздрагивает и таращится так, словно тоже привидение увидела.

Даже чашку с кофе до губ не доносит.

Я, чуть хмурясь, изучаю ее медленно, от босых маленьких пальчиков ног с нежным розовым лаком на аккуратных ногтях, до небрежно закрученных вверх темных волос.

Честно говоря, не просто так смотрю.

Ищу следы игр братишки.

Обычно от него бабы выползают утром основательно пожеванные.

И потом не желают иметь с ним нихрена общего.

Даже опытные, прожженные шлюхи. Их, кстати, мой дохрена эстет брат терпеть не может. Как и всяких любителей садо-мазо игр и прочего бдсм дерьма. В основном, потому что играть он предпочитает по своим правилам, а чужими не интересуется.

Девчонка выглядит вполне себе целой, и даже не особо шокированной.

Конечно, рассмотреть, в каком состоянии ее кожа, я не могу, халат очень плотно запахнут, но глаза не на мокром месте, губки не дрожат умоляюще, а тонкие пальчики вполне уверенно стучали только что по клаве.

Интересно…

— Доброе утро, — тихо здоровается девчонка, имя которой я, признаться, забыл.

— Угу… — киваю я, проходя к кухонной зоне, — кофе мне сделаешь?

Она кивает и спрыгивает с высокого барного стула.

Ишь ты, прыгает…

Значит, не сильно ее Серый помял.

Пожалел?

Теряет хватку?

Сажусь за барную стойку, наблюдаю, как девчонка возится с кофемашиной.

Она мой взгляд чувствует явно, потому что чуть ежится и напрягает плечи.

А я вижу рядом с маленьким ушком темное пятно засоса. Усмехаюсь. Братишка пометил, все-таки.

Но не особо.

Смотрю, как она нервно заправляет темную прядь волос за ухо. Рукав халата ползет к локтю, и на запястье — темные следы от пальцев.

Звериная натура брата во всей красе, блять. Я сам не лучше, но себя контролирую во время секса. А вот Серый — не всегда.

Странно, что девчонка не плачет. И вообще себя спокойно ведет.

Она поворачивается, ставит передо мной чашку с кофе.

— Я не знаю, какой вы пьете…

— Черный. Спасибо.

Она кивает и снова возвращается на свой насест.

Смотрит на экран ноута, перебирает пальчиками по клаве, избегая на меня смотреть. И словно смущаясь моего взгляда.

А я разглядываю. Интересная девка. Странная.

— Я бы хотела спросить… — нерешительно начинает она, поднимая на меня взгляд. Глаза у нее — светлые, еще в прошлый раз заметил. Контраст такой: волосы темные, кожа белая. И голубые глаза. — Могу я… Ездить на учебу?

— Куда? — вопрос настолько неожиданный, что я чуть подвисаю.

— На учебу, — терпеливо поясняет она, — я учусь… В университете… И у меня еще полтора месяца будет… Сначала завершение учебного года, а потом сессия. Мне надо появляться на парах и сдавать зачеты… Экзамены… Могу я это делать?

— А почему нет? — пожимаю я плечами.

— Просто… Вы говорили, что я должна находиться в доступе… — бормочет она смущенно.

— Конфетка, — я ставлю кружку, кладу локти на столешницу и подаюсь чуть вперед, к ней, — тебя никто за ногу к батарее привязывать не собирается. У нас честный договор. Днем мы с братишкой чаще всего дохуя заняты, и нам не до тебя. А потому, делай все, чего хочешь. Но в пределах, поняла, да?

Кивает. Понятливая.

— И чтоб мы знали, где ты лазишь.

Опять кивок.

— И да, конфетка… Никаких посторонних мужиков рядом. Твой Костик — тоже посторонний, поняла?

Презрительная гримаска, явно относящаяся к женишку, и снова кивок.

— Ну вот и отлично. — Я допиваю кофе, щурюсь на нее, а затем добавляю, — а теперь иди сюда.

От резкого перехода со спокойного утреннего диалога к прямому приказу вздрагиваю. Хотя, не сказать, что не ждала чего-то подобного.

Ждала.

С того момента, когда увидела старшего Жнеца, полуголого, сонного и хмурого, на пороге гостиной.

Признаться, меня прямо в дрожь от его появления кинуло.

Оно и понятно: только-только пришла в себя, сделала себе вторую чашку кофе, открыла принесенный из комнаты ноутбук, чтоб проверить, какие пары сегодня, и прикинуть, что именно мне надо готовить к ним.

Щелкала мышкой, щурилась на занимающийся за окном рассвет, выстраивала в голове нужные аргументы в пользу необходимости ходить на учебу.

Досадовала, что не обговорила этот вариант в самом начале, на берегу, так сказать. Что будет, если мне запретят из дома выходить?

Возможно такое?

Да запросто!

В этой жизни все возможно, как выясняется. И даже самые дикие вещи.

Но, в то же время, братья Жнецы, несмотря на совершенно тупую и сюрреалистическую ситуацию, в которую меня поставили, не показались мне неадекватами. По крайней мере, большую часть того времени, что я провела с ними, общаясь, сумасшествием не пахло.

Вседозволенностью, полным отсутствием совести, чести и прочих, совершенно ненужных в нынешнем мире вещей — да.

А вот безумием — вообще нет. Даже то, что со мной творил этой ночью младший Жнец, было диким и выходящим за любые грани. Но не маньяческим. Не больным.

Так что… Вероятно, если подобрать аргументы…

В этот момент в гостиной показался старший Жнец, и я напрочь забыла все, о чем думала.

Застыла, словно мышь под веником, сжалась на своем насесте, стиснула в пальцах кружку с кофе…

А он, замерев на пороге, внимательно и хмуро изучал меня своими темными глазами, и выражение их было мало читаемым. Это напрягало.

А еще напрягало, что он — полуголый. И бессовестно большой.

Его брат, кстати, тоже был не мелким, а под строгим костюмом скрывал серьезную и тщательно проработанную мускулатуру. Но этот… Это просто машина какая-то. Ходячий кусок тестостерона, расписанный по всей площади синими рисунками, мощный, грубый и очень, очень опасный.

Он подавлял и в одетом виде, а уж такой, полуголый…

Старший Жнец шел ко мне, и выражение физиономии его было равнодушно-хмурым.

Словно он напрочь забыл о моем существовании и теперь прикидывал, кто я такая, и что ему со мной делать.

Мне было дико неловко, хотелось тихонько спрыгнуть со своего насеста и свалить, пока позволяли. Но я переборола себя. И осталась.

И даже заговорила первая, прощупывая почву.

И кофе приготовила, да.

А потом, после того, как получила спокойное и даже удивленное немного разрешение делать в свободное время то, что считаю нужным, еще и расслабилась на радостях.

Все же, не звери. Ну, не всегда, по крайней мере.

Есть шанс пережить эти три месяца без шоковых последствий и многолетних посещений психотерапевта…

А потом старший Жнец всю мою счастливую уверенность похерил одним своим приказом.

Вернул, так сказать, с небес на землю.

Варианта отказать у меня нет.

Потому встаю, ставлю кружку на барную стойку и иду к нему.

Как приказал.

Обдает диким холодом от мысли, что он, вероятно, тоже захочет сейчас… Но он же для брата меня взял… Хотя, что ему помешает воспользоваться? А я… Я и это не обговорила на берегу… Дура, какая дура!

Нет, он же четко проинструктировал, когда отправлял утешать младшего… Я и подумала, что…

На последнем неуверенном шаге он цепляет меня за пояс халата и дергает к себе ближе. Явно устав ждать, пока я сама доползу.

Взволнованно выдыхаю, не сопротивляясь.

Наклоняю голову, смотрю четко перед собой.

И получается, что прямо напротив моего взгляда — голая татуированная грудь. Рисунки на ней абстрактные, странные. А мышцы кажутся литыми, как у античных статуй или тех атлантов, что держат козырьки исторических зданий…

Близость оглушает.

От старшего Жнеца пахнет чем-то терпким, жестким, как и он сам, очень мужским. И я невольно втягиваю в себя этот будоражащий запах.

Грубые сильные руки бесцеремонно распахивают ворот халата, стягивают его вниз по плечам.

Безвольно опуская ладони вниз, сглатываю, понимая, к чему все идет. Похоже, старший Жнец все-таки решил тоже пользоваться купленной игрушкой… У меня после дикой ночи с его братом все ноет и побаливает, но, конечно, ни слова не говорю. Смысл какой? Сама подписалась. Сама виновата.

Перетерплю…

Старший кажется более грубым, чем младший. Но и более простым, что ли… Не таким затейником.

Опустив голову, смотрю на жесткий живот с проработанными каменными мышцами и дорожкой волос, уходящих под резинку спортивных штанов.

И жду.

А он не торопится.

Не трогает даже больше. Просто смотрит. А затем властные пальцы прихватывают за подбородок, приподнимают… И я смотрю в темные холодные глаза. И в них нет похоти, пошлой и грубой. Только мрак. Нечитаемый и страшный.

— Как ты себя чувствуешь? — вопрос удивляет настолько, что даже не знаю, что ответить.

— Хорошо… — бормочу я, не смея вырваться из захвата.

— Точно? — он хмурится, изучает мое лицо. Взгляд скользит по шее, тормозит на отпечатках укусов, темных пятнах засосов и следов от жестких пальцев его брата.

— Да… — словно в трансе, отвечаю я.

Старший Жнец, не выпуская подбородка, ведет большим пальцем по нижней губе, сминая ее грубовато, неласково совсем.

Изучает меня, колеблется… Словно что-то решая для себя.

А затем отпускает.

Сам натягивает обратно полы халата мне на плечи, закутывает.

— Свободна, — командует он, и я, не желая больше испытывать судьбу, торопливо уматываю, прихватив с собой ноутбук.

Забегаю в свою комнату, прижимаюсь спиной к двери, ловя в груди готовое выскочить сердце.

Это что было такое?

— Ого, Сидоркова… А ты могёшь! — Платошка Везунков догоняет меня, по-свойски обнимает за плечи, притягивает к себе, так, что макушкой ему куда-то в район подмышки улетаю, потому что высоченный же, гад. — Нехило ты Кварте ответила! Она аж подвисла! Че сегодня вечером делаешь? Гамаем?

Я как раз прикидываю, что мне делать дальше, пары закончились, на последней мне даже удалось блеснуть знаниями перед въедливой Квартой, считающей, что круче нее предмет знает только Господь Бог. Именно по этому поводу и восхищение у Платошки.

Правда, лапать меня — это перебор.

— Нет, — соплю, пытаюсь выкрутиться из длинных лап, — у меня дела.

— Да ладна тебе, — Везунков даже не замечает моего копошения, беззастенчиво пользуясь своим преимуществом в росте и силе, — ты чего? Погнали в “Тайм”! Мои давно про тебя спрашивают.

— Кто еще? — приложив серьезные усилия и активно работая локтями, я все же выцарапываюсь из его рук, отступаю сразу на два шага, фыркнув, пытаюсь убрать волосы со лба и закрутить их в пучок, затем, психанув, просто натягиваю на макушку кепку.

— Да из моей команды парни, — говорит Платошка, внимательно наблюдая мои попытки привести себя в порядок, — слушай, Сидоркова… — он делает шаг ближе, но я теперь настороже, отступаю дальше, — а какого хрена ты так постоянно одеваешься?

— Как? — непонимающе вскидываю на него взгляд.

— Ну… Вот так, — он медленно осматривает меня с ног до головы. Учитывая, что сегодня я нацепила джинсы-бойфренды и майку с пикачу, то смотреть тут особо не на что. Потому и странно. — Ты же красивая телка, — продолжает он, — и фигура есть. А ходишь, как пацан.

— А тебе-то что? — искренне удивляюсь я.

Раньше ни у кого из однокурсников не появлялось ко мне подобных вопросов.

— Да так… — он отводит взгляд, — просто вы с Васильевым же того, разбежались… И я подумал, что мог бы…

— Как? — меня, похоже, заедает, словно дурака-повторюшку. Моргаю на Везункова, думая, что ослышалась.

— А чего, нет? — пугается он и сам отступает назад немного. Это, наверно, потому что взгляд у меня становится слегка невменяемым, — ой… А чего он тогда? Ну ладно, сорян. Я побёг…

И он реально намеревается смотаться! Но тут я уже прихожу в себя и командую:

— Стоять!

Платошка поворачивается ко мне, вздыхает, поднимает руки, демонстрируя пустые ладони и добрые намерения:

— Дан… Слушай, разбирайтесь сами, ага? Я реально думал, что вы — всё… И что к тебе можно подкатить… А так, я не лезу.

— Кто и что тебе сказал про нас? — я прихватываю его за футболку, чтоб не дергался, тяну на себя немного, задираю подбородок, изучая немного напряженное досадливое выражение лица.

— Да бли-и-ин… — ноет Платошка, закатывая глаза, — да че я-то? Я ничо… Сами разбирайтесь! А то я потом крайним буду…

— Кто? И что? — Давлю я голосом.

— Да сам Костян и сказал! — срывается Платошка, — утром сегодня! Пришел, морда битая! Это ты его, что ли? Если ты, то красава прям!

Оглушенная, я отпускаю футболку Везункова, стою, глядя перед собой и пытаясь осознать услышанное.

Сам сказал?

Сам?

Нет, понятно, что мы после всего вместе не будем. Но… Какого хера???

Это я должна делать!

А он, после всего, что натворил, обтекать!

А он…

— Слышь, Сидоркова… — А Платошка все не уходит, смотрит на меня внимательно, — ты, если че… Меня не сдавай. А то мне нахуй ваши проблемы… — и, видя, что я не реагирую, добавляет, — а в “Тайм” приходи. У нас команда собирается, будем заяву на фест подавать. Еще один крутой геймер нам не помешает… И вообще… Если че, то я готов…

— К чему? — на автомате, толком не слыша его, спрашиваю я.

— А ко всему, Дан! Давай замутим! Похуй на Васильева и всю херню, что он несет! Я лично не верю.

— Чего он несет? — цепляюсь я за последние слова.

— Э, не-е-е… — снова пугается Платошка, — я в это не полезу. Сама у него спроси.

— Ага, — киваю я заторможено, — спрошу…

Везунков мне еще что-то говорит вслед, но уже не слышу.

Двигаясь, словно торпеда направленного действия, видя перед собой только цель и не отклоняясь ни на что вокруг, я иду к “менеджерам”.

Костик учится там.

И, судя по словам Платошки, присутствует сегодня на парах, а еще вполне неплохо себя чувствует. Язык, по крайней мере, отлично работает у него.

Прямо не терпится исправить этот недочет.

Бывшего жениха вижу в рекреации, в компании каких-то девчонок с его курса и парочки приятелей. Среди них и тот длинный урод, что подсадил моего бывшего на игры, Раса.

Они стоят, смеются… Как ни в чем не бывало!

Пока я…

Вот твари!

На меня накатывает невероятная, жуткая злоба. И именно она руководит моими дальнейшими действиями.

Костик меня не видит, подхожу со спины. Они вообще сейчас сильно заняты, склоняются голова к голове, смотрят какой-то видос, ржут.

А я на инерции злобы не торможу.

— Привет! — говорю громко, так, чтоб все слышали.

Они и слышат. Поворачиваются.

Девки осматривают мою незначительную фигуру с недоумением, Раса — с типичным вальяжным равнодушием. А Костик — с мелькающим где-то на самом дне заплывших синяками глаз страхом. Правда, эта эмоция быстро уходит, меняясь на вызов.

— Привет, — кивает он, прячет телефон в карман, смотрит на меня внимательно, словно не веря, что я тут, в универе.

И это злит дополнительно.

Он, сука, думал, что я сижу, к батарее прикованная в квартире у Жнецов? Или что?

Настолько не рассчитывал увидеть меня тут, что даже не потрудился прикрыть задницу более-менее правдоподобной историей нашего расставания? Рассчитывал, что я ничего не смогу сделать, ничего не смогу сказать в ответ на явную хрень?

Платошка упоминал, что мой бывший что-то такое интересное несет про причины нашего расставания. Прямо любопытно, что именно?

— Что с лицом? — спрашиваю я.

— Упал… — бормочет Костик, краснея теми участками кожи, которые еще не синие.

— Ой, как неудачно… — притворно вздыхаю я, — на что? Опять вы с Расой в свои извращенские игры играли?

После моих слов наступает ледяное, оглушительное молчание.

— Че? — первым, как ни странно, отмирает второй приятель Костика, чьего имени я вообще не помню.

— Ой, — тут же поворачиваюсь я к нему, — а что, Костик не сказал, почему мы расстались?

— Эм-м-м…

— Он мне признался, что девушек… Не любит, — с наигранным огорчением продолжаю я, отмечаю краем глаза, как дергается ко мне оживший после внезапного удара судьбы в моем лице Костик. Он пока ничего сказать не может, слишком в шоке, но телом отыгрывает. И, пока меня не заткнули силой, продолжаю быстренько, — у него, оказывается, давно уже есть парень… — и при этом перевожу взгляд на Расу. Многозначительный такой взгляд.

— Да ла-а-адно… — приятель Костика в шоке, смотрит то на меня, то на Костика, то на Расу, — да ты гонишь!

— Если бы… — вздыхаю я, — Кость, а ты почему от друзей скрыл? Ты же говорил, что не стесняешься своих чувств…

— Ты… Ты… Охуела? — наконец-то находит слова Костик, делает ко мне шаг, хватает за локоть.

— Руки! — злобно рычу я, вырываясь, — парня своего будешь так хватать, гниль!

— Я не понял… — Раса медленней всех приходит в себя, моргает удивленно, — че?

Господи… И этот дикий тормоз сманил моего бывшего жениха, которого я считала вполне себе разумным, в игру! Да он сам себя ни в чем не убедит, а тут еще кого-то умудрился! О чем это говорит?

О том, что я — дура, дальше своего носа не видящая.

Ну, и еще, что любовь — зла.

— Блин… — снова играю я, отходя на шаг еще, — я поспешила? Рассекретила вас? Ай-ай… Ну, ничего, все равно бы все догадались… Я вот, уж на что слепая, и то поняла. Вы так друг на друга смотрите… Все время вместе…

— Да это пиздежь, пацаны! — срывается Костик, нервно топая ко мне, — она врет! Я ее кинул, вот она и…

— А тебе бы лучше заткнуться сейчас, — ласково пою я, отходя все дальше и повышая голос все больше, так, чтоб не только группа товарищей слышала, но и вся рекреация, — а то в сети еще и видосы появлятся…

— Охуеть… — задыхается от удивления приятель Костика, а затем показательно отходит чуть в сторону от Расы, смотрит на нас огромными глазами.

— Че ты сказала? — а вот и до тугодума Расы доходит весь кринж ситуации, лицо его наливается дурной кровью, белки глаз выкатываются, того и гляди, лопнут от напряга! Умора какая!

Костик, бросив настороженный взгляд на своего приятеля, движется в мою сторону очень целеустремленно, но я отступаю.

Говорить с ним я не намерена, выяснять отношения при всех сейчас — тоже.

Потому разворачиваюсь и бодро топаю в направлении выхода.

— Стой! — орет Костик, но я лишь ускоряюсь, смешиваясь с вывалившейся из аудиторий толпой студентов.

На крыльце универа чуть выдыхаю, ощущая, как улыбка неконтролируемо совершенно плывет по лицу.

Пусть побегает теперь, урод.

Слух запустился массированно, а еще и соседка по комнате поможет, растреплет там, где я не достану.

Пакость мелкая, конечно, надо бы покрупнее…

Обдумывая, чем еще могу порадовать своего бывшего и его приятеля, выхожу за ворота, и тут-то меня и ловят.

— Ты, сучка, че там орала?

Видок у Расы безумный. А хватка — неожиданно крепкая.

Я дергаюсь, оглядываясь по сторонам.

Вокруг нас полно народу, но всем откровенно плевать на то, что происходит. Думаю, даже если я тут благим матом заору, никто не отреагирует.

Краем глаза отмечаю, что к нам идет Костик, а с ним — тот его смешливый приятель, что в притворном ужасе отшатывался от Расы, когда я про ориентацию их просвещала.

Костик мрачен, а его приятель — дурашливо внимателен. Девки где-то по пути потерялись, похоже.

Как ни странно, то, что мы теперь с долбанутым на всю голову Расой не наедине, успокаивает.

Костик, конечно, скот, но вряд ли допустит, чтоб Раса причинил мне вред…

— Руки убрал, — рычу я, снова дернувшись, — противно!

— Противно? Сука поганая! Рот твой… — хрипит он, сжимая мою руку так крепко, что там сто процентов будут синяки!

От боли я тоже зверею, скалюсь и говорю громко, так, чтоб слышали подошедший Костик и его приятель:

— Чего так разошелся? Не нравится, что правду сказала? Так я не только скажу, я еще и напишу!

— Овца!

Он неожиданно бьет меня по лицу! Это реально неожиданно, я от инерции отшатываюсь и чуть ли не падаю, тормозит только по-прежнему крепкая хватка урода.

Машинально прикасаюсь к щеке, онемевшей от удара, ощущаю, что под пальцами мокро.

Смотрю на кровь, удивленно, все еще не веря, что это происходит со мной.

Среди бела дня.

В общественном месте.

Это до такой степени невероятно, что даже теряюсь. Смотрю на Расу с изумлением: он что, рехнулся? Он думает, что ему все можно, или что?

Меня никогда не били. Никогда не трогали даже пальцем! И потому осознание, что сейчас какой-то посторонний придурок посмел вот так, просто и легко, это сделать, никак не случается.

— Раса, осторожней, — с осуждением говорит Костик, прекрасно видевший все случившееся.

И больше ничего!

Ничего не делает!

Просто стоит и смотрит!

Да еще и становится так, чтоб закрыть происходящее от тех, кто рядом!

Я растерянно перевожу взгляд с его недовольного лица на физиономию его скалящегося приятеля, а затем на усмехающегося Расу…

И тут как-то разом обрушивается все одновременно: боль в щеке и разбитой губе, кровь на пальцах, звон к голове, оглушающее осознание того, что это реально, вот сейчас, происходит со мной…

Я разворачиваюсь и бью по противной физиономии Расы ладонью, испачканной в своей крови.

Мне так яростно и безумно в этот момент, настолько плевать на то, что будет дальше, что даже в голове светлей становится!

Раса от неожиданности дергает головой и отпускает меня.

Отшагиваю назад, утыкаюсь спиной в грудь стоящего рядом Костика. И раньше бы я это восприняла, как защиту, а сейчас…

— Ах, ты сука! — Раса делает шаг ко мне, и на лице его — полная готовность убивать. А мне не страшно!

Мне тоже убивать хочется!

— Раса, — Костик все же пытается как-то разрулить ситуацию, — не пыли…

— Держи ее! — командует Раса, и я понимаю, что Костик подчиняется! Он реально хватает и держит меня! Для Расы! Можно ли упасть еще ниже, а? И без того днище было пробито, а теперь уже вообще и оно где-то высоко над головой!

Мне так обидно, почему-то именно сейчас невероятно больно и обидно! Он ведь продал меня! Он меня тупо отдал двум отморозкам! Но в эту секунду, когда он держит меня для того, чтоб его приятель мог спокойно избить, мне куда больнее!

Дергаюсь, не замечая, как слезы из глаз брызжут!

Словно слепну в своем отчаянии, размыто вижу приближающегося Расу, их общего приятеля, с телефоном наизготовку и выражением жуткого интереса на физиономии…

А еще там, на грани зрительного круга, вижу две стремительно приближающиеся к нам фигуры…

Моргаю, не веря своим глазам.

А в следующее мгновение происходит сразу несколько вещей: Раса, словно резко споткнувшись, с воем валится на землю прямо к моим ногам, любопытный приятель с телефоном вторит ему, согнувшись и вопя от боли, а я оказываюсь в твердых, горячих руках. И это — невероятно надежно. Словно я в охранном коконе очутилась, крепком, жестком, непроницаемом для врагов.

С всхлипом тяну в себя воздух, поднимаю лицо и застываю, в плену черных внимательных глаз. И тону в их неожиданно жесткой, обволакивающей глубине…

— Ты как, конфетка? — Черный Жнец поднимает солнечные очки на лоб, и взгляд его жутких глаз, и до этого момента крайне интенсивный, глубокий, становится еще острее. Я словно в полуобмороке, только рот открываю, как рыбка в аквариуме. Жнец смотрит на мой рот, ведет пальцем по нижней губе, изучает кровь на подушечке… И лицо его становится… Черт, даже не описать, каким. Пустым. Совершенно. Ни одной эмоции. Он в сейчас настолько похож на своего младшего брата, с молчаливой неотвратимостью наводящего свои порядки в сплоченной компании моего бывшего жениха, что мне даже не по себе делается.

— Серый… — тихим, равнодушным тоном зовет он младшего, — погоди чуток.

— Да я и не тороплюсь, — боже, до чего голоса у них сейчас одинаковые! У меня слабеют колени, дергаюсь, не в силах устоять, и Черный меня перехватывает поудобней одной рукой поперек талии, разворачивает к месту событий, давая железобетонную опору своим телом.

И я с всхлипом и изумлением тяну воздух, ужасаясь тому, что успело произойти, пока я пялилась на старшего Жнеца.

Раса стоит на коленях, его лицо — месиво сплошное, на которое страшно смотреть! Его приятель валяется рядом и тихо воет, все еще держась руку, вывернутую под неестественным углом.

Костик, белее мела, стоит и смотрит то на своих друзей, совсем недавно таких веселых и уверенных в собственной безнаказанности, то на меня. На Жнецов не смотрит, старательно избегает любого столкновения взглядами с ними.

И народ, собравшийся вокруг, хранит молчание.

Пока я изучаю обстановку, Серый Жнец смотрит на меня.

Шагает вперед, и я покорно перевожу взгляд на его лицо. И… Нет, не пугаюсь уже. Пугаться дальше просто некуда.

Он — словно демон смерти. Бледная кожа, темные глаза с расширенными зрачками… Они же серые у него… Были.

В отличие от брата, Серый Жнец одет в строгий костюм, и сейчас безумно похож на… могильщика. Ужас какой.

Я загипнотизированно смотрю, как он идет к нам.

Подходит совсем близко, приподнимает меня за подбородок, изучая ссадину на скуле и запекшуюся кровь на губах. Зрачки его еще сильнее расширяются, полностью топя светлый ореол радужки… Ноздри вздрагивают.

А затем он наклоняется и… Проводит языком по моим полуоткрытым губам!

Дергаюсь, словно от удара током, и упасть не могу только потому, что старший Жнец держит! Его горячая лапа на талии — невероятный контраст с холодом в сердце! И огнем на губах!

Пораженно раскрываю рот, и Серый охотно пользуется этим приглашением, целует меня, глубоко и грязно, вообще не заботясь о том, что мои губы все в крови. И что мне больно, вообще-то… Должно быть. Но странность в том, что мне не больно.

Мне жарко, безумно, поразительно остро… Горячо до жжения! Глаза сами собой закрываются, с ресниц капают слезы… Когда заплакать успела?

Я не знаю, сколько длится этот жесткий огненный поцелуй, но сразу понимаю, когда он прекращается.

Разлепляю ресницы и смотрю в глаза склонившегося ко мне Серого. Он задумчиво облизывается, пробуя на вкус мою кровь.

— Вкусно, — тихо говорит он, и от странной хищной интонации в холодном, мертвом голосе меня ошпаривает кипятком от головы до ног.

Стремясь хоть чуть-чуть увеличить расстояние между нами, откидываюсь затылком в каменную грудь молча стоящего старшего Жнеца.

И даже толком не реагирую, когда по щеке моей проходятся его грубые пальцы. Цепляют капли слез. А затем…

— Да, братишка, — гудит надо мной ставший куда более низким голос старшего, — вкусно…

Он что… Он тоже попробовал… Слезы? Кровь? Боже…

Да что они за хищники такие?

Что они за хищники такие, я понимаю буквально через мгновение, когда Серый Жнец отворачивается от нас, словно не было только что этой безумно пошлой горячей сцены с поцелуем в растерзанные губы, и смотрит на тех, кто собрался вокруг.

— Телефоны. — Ледяной голос тих и спокоен.

— Чего? — удивляется кто-то в толпе, но младший Жнец прекращает это удивление одним движением бровей.

— Сюда.

И я со все возрастающим изумлением смотрю, как те несколько человек, у которых не хватило инстинкта самосохранения, чтоб смыться сразу же, едва лишь началась потасовка, безропотно отдают ему телефоны…

Жнец берет их, кидает в урну и бросает туда же зажженную зажигалку.

— Э-э-э… — снова возмущается кто-то, но очень вяло, пугливо.

— Если хоть одна запись появится в сети, — продолжает Серый будничным мерзлым тоном, — то я найду того, кто это сделал и вырву ноги. И язык. И вообще все. Понятно?

Все кивают. Всем понятно.

— Свободны. — Великодушно отпускает зрителей Серый.

И спустя пару секунд рядом никого не остается. Только основные участники событий.

Они уже даже не стонут, затихли. И я не могу смотреть на их лица, полные ужаса и осознания того, как сильно они попали.

Тянет отвернуться, но Черный Жнец чутко улавливает это движение и властно придерживает меня:

— Смотри, конфетка.

Смотрю.

На бледного до синевы Костика. На красно-сизого Расу. На грязного и покорного своей участи их приятеля.

Его телефон валяется тут же, на асфальте. И Серый поднимает его, включает запись. Смотрит.

Равнодушно, не меняясь в лице.

Затем выключает запись, убирает телефон в карман.

— Напомни мне, Костик, — имя бывшего он произносит с легким пренебрежением, и это — единственная очевидная эмоция в голосе, — что бывает, когда кто-то трогает наше? То, что принадлежит Жнецам?

— Жнецы… — выдыхает с ужасом приятель Костика, затем вскидывает взгляд на младшего, переводит на старшего… и ползет к нам, прямо так, на коленях, придерживая сломанную руку, — я не знал! Блять, я не знал! Я… Простите меня! Я вообще ничего… Я же только…

— Ты только смотрел, — гудит надо мной голос Артема.

— Но я не… Простите меня! Я не хотел, реально!

— Рот закрой, гниль, — холодно командует Серый, и парень тут же затыкается. Только плачет, и слезы чертят грязные дорожки на его щеках. Мне настолько больно и неприятно на него смотреть, что отворачиваюсь.

— Смотри, конфетка, — снова командует Артем.

— Я… Не хочу…

— Смотри.

— Серый… — наконец-то открывает рот Костик, и голос его дрожит, — я как раз хотел… Это Раса все! Он ее ударил! А я пытался защитить!

Мне так удивительно его очередное преображение, что уже без понуканий смотрю в лицо бывшего. И пытаюсь найти в нем черты того парня, которого любила. Который был моим первым. Осознанно первым. Это был наш совместный выбор, наше решение. Мы… Мы имена нашим будущим детям придумывали…

Отчего-то так больно это, так страшно.

И в первую очередь страшно то, что я могла выйти за это замуж… И в самом деле, детей родить… От этого…

— Вот как… — Серый переводит взгляд на стоящего на коленях Расу, — значит, это он во всем виноват…

Тот просто что-то бормочет на своем. Наверно, ругается.

— Ему и отвечать, значит, — решает Серый, и Раса вскидывается, начинает что-то говорить гневно, но Серый одним ударом валит его на землю.

Брезгливо вытирает нос дорогого ботинка о футболку упавшего Расы.

— Она — наша, — спокойно говорит он, тихо, но очень отчетливо, — вы посмели тронуть наше. За такое обычно…

Он замолкает, кидает короткий взгляд на старшего… Все остальные тоже смотрят на Артема и, судя по всему, пугаются так сильно, что начинают говорить одновременно:

— Черный, я все понял… Все, что хочешь, Черный…

— Никогда больше! Я никогда-а-а…

— Моя семья… Все решит. Сколько скажешь, Черный.

Я замираю пугливой мышкой в лапах страшного кота, боюсь смотреть вверх, боюсь увидеть, что же напугало этих дегенератов еще сильнее, чем ледяное равнодушие Серого… Сдается мне, что лучше не знать кое-каких вещей. А то сны потом будут… Плохие.

— То, что вы сделали, баблом не оплатить, — отрезает Серый, — да и похер нам на бабло. Значит, так. Сегодня вечером приходите всем вашим веселым тройничком на Зимовскую. Ты, пидорок, в курсе же, чего там?

Он пихает носом ботинка снова поднявшегося на колени Расу.

И тот скрипит зубами в бессилии.

— Ну вот. Там вы отработаете ночь. С записью. По полной. И потом свободны.

— Серый… Ты чего? — Костик дрожит губами и руками, переводит беспомощный взгляд с одного Жнеца на другого, — ты чего? Это же… Нет! Давай я деньгами…

— У тебя нет денег, говнюк, — басит Артем, сжимая меня чуть крепче. Его лапа делается тяжелей и горячей, — все свои ценности ты просрал. Только жопа осталась. Хотя, она — нихуя не ценность, конечно, но все равно любители найдутся.

— Но… Так нельзя… — растерянно шепчет он.

— Правда? А вот недавно ты думал, что можно, — улыбается Серый, и все синхронно бледнеют. Включая меня.

— Но я… Я же уже расплатился! — радостно хватается Костик за эту тему, и мне теперь уже не страшно, а противно. Боже… Как я так промахнулась? Ну не дура ли?

— Ну так ты снова накосячил, — пожимает плечами Серый, — или ты думал, что постоянно ее продавать будешь? Так нет, говнюк. Она наша теперь. А мы наше не отдаем и не продаем.

— Но… Я не могу…

— Можешь, пидор. Если не сделаешь, то следующий рассвет встретишь на свалке. С бомжами. И, поверь, они не будут так аккуратны, как местные пидарасы.

Наступает дикое, безумное по своей остроте молчание.

Серый по очереди осматривает всех, а затем молча идет к нам, вытягивает меня из лап брата и за руку ведет к машине.

— Сука, хорошо устроилась? — рычит Костик вслед, и тут же захлебывается криком, мучительным, режущим нервы.

— Не надо смотреть, Дана, — говорит Серый, — там ничего больше интересного. Брат… Не так дружелюбен, как я.

— Боже… — выдыхаю я испуганно, но не поворачиваюсь, послушно сажусь в машину. Серый захлопывает дверь и возвращается обратно.

И в этот момент месту событий подъезжает машина полиции…

Полиция…

С мигающей люстрой, визгом и скрипом, прямо как в кино.

Кто ж вас позвал-то, родные? Да еще и так активно, что прилетели спустя каких-то десять минут после начала беседы с пидорасами?

Интересно прямо…

Осматриваюсь, привычно прикидывая пути развития событий.

Белый день. В пяти метрах — вход на территорию высшего учебного заведения, возле которого, на очень почтительном расстоянии от меня толпятся многочисленные зрители.

Вокруг меня — три тела разной степени убитости. Черномазому пидору повезло больше всех, он в отключке. Его приятель-оператор сидит, привалившись к забору, взгляд не фокусируется. Слабая нервная система, бывает. Значит, не будет оператором больше. Не его это, однозначно.

Живее всех — козлик Костик.

В сознании, медленно моргает, все понимает, но сказать ничего не может. Как собачка. Хотя, нет, не собачка… Обидное сравнение для собачки.

Встряхиваю пальцами, сжимаю-разжимаю кулаки, сбрасывая напряжение.

Наблюдаю, как хлопают дверцы полицейской машины, как выходят люди при форме и страшно суровых мордах.

Краем глаза отмечаю, что братишка уже довел нашу покупку до машины и теперь возвращается обратно.

Кстати, тут есть, над чем поразмыслить.

Когда я смотрел, как Серый ведет за руку к машине девчонку, неожиданно поймал себя на странной эмоции.

Хочу забрать.

Ее тонкую маленькую ладонь из его лапы.

И ее саму — подальше от него.

Импульс, длившийся одну наносекунду буквально, но такой острый и жгучий, что меня всего перетрясло.

Хмурюсь, привычно выискивая в себе причины этого необычного чувства. Незнакомого мне.

Ситуация не особо располагает к самокопанию, но, в принципе, с телами я вопрос уже решил, душу чуть-чуть отвел… Мало, критически мало, конечно…

Но время еще будет, я думаю.

Вот только со стражами порядка разберемся, пидорасов определим на новое место жительства, довезем девчонку до апартов…

И посмотрим.

Брат спокоен. Показательно спокоен. Вот только в глазах — плохо скрываемое безумие. Киваю, чтоб солнечные очки нацепил, потому что мне-то его маньяческий взгляд привычен, а люди могут и испугаться…

А испуганные менты — это не особо хороший вариант для беседы. Они как дети становятся: нихуя не понимают, орут и за игрушки хватаются потными ладошками.

— Добрый день, — вежливо здоровается старший сержант, — старший сержант Видов, что здесь происходит?

— Драка, — пожимаю я плечами на очевидное.

Менты тоже осматривают поле боя, потом — медленно — меня, и — еще медленней — Серого, успевшего нацепить необходимый для общения девайс на рожу.

— Скорую вызови, — не отводя от меня взгляда, командует старший сержант. И снова обращается ко мне, — документы.

Ох, как я люблю их протокольные манеры.

Тут три избитых пидараса, куча свидетелей, которые, впрочем, уже рассосались, остались только те, кто только что подошел и вообще нихрена не видел, а эти — документы…

Вот в старые добрые таких, как я, сходу мордой о землю радовали, браслеты надевали, а потом уже беседовали по-доброму.

А сейчас…

Достаю документы, показываю.

Сержант смотрит на фамилию и проявляет зачатки интеллекта. Бледнеет, то есть, и сглатывает.

По-новому осматривает лежащих и сидящих пидоров, кривится. У Серого доки уже не спрашивает, поворачивается к напарнику, еще не вкурившему в ситуацию:

— Скорая где?

— Едут…

— Нападение с целью грабежа? — уточняет у меня сержант.

Пожимаю плечами:

— У вас что, висяков мало?

Кивает.

Отходит в сторону, о чем-то переговариваясь в рацию.

— Я в машину, — Серый, правильно поняв ситуацию, разворачивается к тачке, а я снова ловлю импульс: не хочу, чтоб сидел с ней наедине.

Это похоже на бред.

Я купил девчонку брату.

Он ее уже трахал.

Какого хера я все это сейчас чувствую?

Переклинило, что ли, пока держал ее сегодня, испуганную, плачущую? Так меня слезы и слабость не вставляли никогда… До этого момента.

Слезы у нее сладкие.

И лицо, даже когда плачет, красивое. Губы эти распухшие, разбитые. Кровь вставляет братишку, он — тот еще маньяк. А я — так… Эстет, блять.

Никогда за собой этого дерьма не замечал.

И вот… Нашел.

— Погоди, — торможу его, — наставления дадим.

Подхожу ближе к козлику Костику, как единственному, кто из них троих в сознании. Пока что.

— Ты, я смотрю, разговорчивый стал, — улыбаюсь, присаживаясь перед ним на корточки, — так вот, в твоих интересах сейчас этот навык по полной использовать. У тебя, благодаря нашим друзьям из полиции, появилось два варианта, вместо одного: ты можешь много всего рассказать про себя в отделении, про друга своего, чем барыжите, кто дает дерьмо и прочее… Что ты такой удивленный? Думал, никто не в курсе про ваши маленькие шалости?

Козлик сглатывает, глаза краснеют.

— Не плачь, — я треплю его по макушке, — все будет хорошо. Если не хочешь, то вариант сдачи жопы в аренду все еще актуален. Думай, Костик, думай.

Встаю, подхожу к сержанту:

— Там мальчик хочет признаться в хранении и распространении наркоты на территории универа. Думаю, это должно быть интересно.

— Спасибо за сигнал, — кивает сержант.

Прощаемся за руку, показываю взглядом Серому, что можно переставать изображать молчаливое привидение, и мы слаженно топаем к машине.

Позади кто-то начинает рыдать в голос.

Слабые пошли пидоры. Беда прям.

— Иди за руль, — командую братишке. Потому что не хочу, чтоб он сидел рядом с девочкой.

Сука…

С этим надо что-то делать.

В машине меня все еще чуть-чуть потрясывает, и тяжелое присутствие Черного Жнеца, с какого-то перепуга усевшегося на заднее сиденье, рядом со мной, вообще никак не успокаивает.

Мне хочется забиться в самый дальний угол, вытереть кровь с губы и хоть чуть-чуть попереживать о случившемся.

Или, на крайний случай, осмыслить все.

Но никто мне такой возможности, естественно, не дает.

— Голодная? — спокойно уточняет Черный таким нейтральным тоном, словно не швырял только что людей, как сломанных тряпичных кукол, а деловые разговоры разговаривал. И разговоры эти увенчались успехом. Довольный, короче говоря, тон у него.

— Я… Не знаю… — я реально не знаю, голодная я или нет, вообще организм никаких признаков жизни не подает.

Все ощущения скрутились в животе, в горяченную болючую точку. И теперь там — средоточие моей жизни.

— Поехали поедим, — решает за меня Черный, Серый, коротко блеснув стеклами очков в зеркале заднего вида, молча выруливает в центр.

В машине тишина.

Я стискиваю рюкзак, каким-то образом оказавшийся в руках, давлю в себе все мысли, понимая на уровне инстинктов, что они меня делают слабой.

Все эти: как он мог? За что? Что будет с ним? Что будет потом? Как мне дальше жить? не приносят ничего положительного, только панику разгоняют.

— Был такой случай, — в пространство говорит Черный, — одна баба попала в аварию. Ну, там поломалась. Машина перевернулась, она не могла вылезти. Нога, что ли, застряла… Когда ее нашли спасатели, она сидела в перевернутой машине и жрала картошку фри, которую до этого купила. Прикинь, картина: машина побитая, бак пробит, бензин течет прямо на водительское место… И за рулем сидит баба и жрет картошку фри. С совершенно спокойной рожей… Оказалось, она — стюардесса. И их учили на курсах, что, когда человек жрет, он не может паниковать. И вот она вспомнила эту хрень… И, чтоб не паниковать и всякую ересь в башке не крутить, сидела и жрала картошку фри…

Я киваю.

Странная история…

— Так что, — делает вывод Черный, — поехали снимать стресс. Жрать.

Я дико удивляюсь в первую очередь тому, что он вообще думает обо мне. И о том, что я могу быть в стрессе.

Явно же он для меня эту историю рассказал. Они-то с братом никакого стресса сейчас не испытали. Так… Рутина, повседневность.

Ловлю на себе зеркальный взгляд Серого.

Его холодные глаза кажутся невероятно яркими за стеклами очков.

Невольно облизываю нижнюю губу, вспоминая его поцелуй. Совсем не щадящий, а такой… Потребительский. И фразу его, про вкусно…

Боже…

А Черный же тоже что-то такое сделал, да?

Меня снова лупит током от предположения, что Черный… Что он тоже может захотеть… Меня.

Что-то такое в голове же мелькало раньше, но, из-за событий этих, заглушилось другими мыслями.

А вот теперь, в тишине и полумраке салона…

Кошусь на Черного, в очередной раз поражаясь тому, насколько он здоровенный.

Занимает чуть ли не все сиденье, сместив меня к самому краю.

А его лапы, чью силу и жар я помню кожей, как-то очень близко от меня. Слишком близко… Или это только кажется?

Когда мы останавливаемся около одного из центральных ресторанов города, того самого, где мы с братьями Жнецами впервые встретились, я чуть мешкаю, прикидывая, будет ли нормальным отказаться? Не особенно хочется сюда заходить, если честно. Ассоциации всякие неприятные.

Пока я размышляю, Черный выходит из машины и бесцеремонно тянет меня к себе за руку, протащив по гладкой коже сиденья, словно куклу.

Лишь ойкнуть успеваю, как оказываюсь вновь прижатой к его широченной крепкой груди.

Черный придерживает меня за талию на весу, смотрит.

И взгляд у него… Очень странный…

Я не могу понять, что происходит, потому на рефлексах упираюсь в мощную грудь ладонями, пытаясь оттолкнуть.

Он не двигается.

Ладонь его на моей талии — тяжелая и горячая. А дыхание… Тоже тяжелое.

Что происходит???

Хлопает дверь водителя, и Черный, вздрогнув, аккуратно опускает меня на землю. И разжимает пальцы, убирая с моей талии ладонь.

Серый Жнец, как раз остановившийся прикурить, щурится на меня, взъерошенную и растерянную, странно блестя глазами за стеклами очков.

Подходит ближе, и я снова оказываюсь между ними двумя.

И опять поражает наша разница в габаритах.

Они оба — высокие очень. Крепкие. Плечистые.

А я…

Боже, я — словно букашка рядом с ними. Да еще и в этой майке с пикачу…

Я хочу сказать, что одета не для ресторана, но в этот момент Серый, коротко переговорив взглядом с братом, усмехается, в два приема выкуривает сигарету, а затем резко дергает меня к себе, приподнимает и властно целует в губы.

Ахнув, покорно кладу ладони ему на плечи. Запрокидываю голову, и Серый целует долго, глубоко и развратно. Так, что в мозгах что-то щелкает и отключается.

Удивительно… Такой холодный змей… Маньяк. А так целует…

Растревоженная губа пульсирует, и это вносит сладкую ноту диссонанса в происходящее. Так небольшая неидеальность в лице красавицы делает ее еще более привлекательной…

— Домой, может? — раздается совсем рядом хриплый бас.

Серый перестает меня целовать, ставит на ноги, вытирает кровь с губы, там, кажется опять начала кровоточить ссадина, задумчиво облизывает подушечку пальца.

Зрачки за стеклами очков кажутся огромными.

— Нет, — через пару секунд раздумий отвечает он, — выдохнем.

— Ага… — неопределенно отвечает Черный, отбрасывает сигарету, которую он, оказывается, успел зажечь и выкурить за время нашего с Серым поцелуя, и кивком головы указывает направление.

Я иду рядом с Серым, напряженная и растерянная.

Черный — позади.

И ощущение его горячего взгляда на моем затылке дополняет вкус недавнего поцелуя его брата. И металл моей крови — завершающий острый штрих коктейля эмоций.

Определенно, самого крышесносного, что я испытывала в своей жизни.

Мы располагаемся в том самом отдельном вип-кабинете, что и в первый раз. С офигенным видом на город.

Теперь у меня есть возможность получше осмотреться, хотя руки все еще трясутся. Удивительно, второй раз я тут, и оба раза — на невозможном нерве.

Братья устраиваются на тех же самых местах, а я, постояв у окна и сделав парочку глубоких вдохов-выдохов, сажусь напротив них.

И ежусь от внимательных взглядов, которые они даже не собираются прятать.

И, если с младшим все понятно, верней, ничерта не понятно, учитывая зеркальный отблеск очков, но, вроде как, осознается его мужской хищный интерес, который он и не скрывает, то вот старший…

Он-то чего во мне дыру сверлит?

И усмехается так непонятно, а глаза — темные-темные…

И держал меня сегодня слишком уж… Долго. И вообще…

Все эти признаки, по отдельности малозначительные, в совокупе невероятно пугают. Я понимаю, что за прошедшие сутки, одни из самых сложных в моей жизни, кстати, я как-то уже смирилась со своим положением. И даже приняла его. И в этом положении у меня секс лишь с одним мужчиной.

То, к чему готовилась изначально, когда шла в апартаменты Жнецов, отвалилось после разъясняющего разговора с Черным Жнецом.

И я, принимая обновленные условия, даже не сомневалась, что они будут неизменны… С чего я так думала, непонятно.

И вот теперь понимаю, что ошиблась…

Я набираюсь сил, чтоб задать вопрос и как-то прояснить ситуацию, но в этот момент заходит официантка.

Мы заказываем еду, причем, я даже не понимаю, на что соглашаюсь, настолько плевать сейчас на это.

В голове мысли страшные теснятся, и кровь бежит по венам все быстрей, я ее гул слышу буквально.

— Ты в порядке, конфетка? — хмурится Черный, изучая меня пристально, — голова не болит? Красная чего-то.

Серый молчит, курит, равнодушно выпуская дым ноздрями. Ящер огнедышащий… И плевать ему, что я тут умираю от волнения и страха!

— Да… Я просто… Испугалась… — бормочу я, трусливо опустив взгляд.

— Не бойся, конфетка, — белозубо скалится Черный, — больше ничего такого не будет.

— А если будет, — спокойно и холодно вступает в разговор Серый, — ты первым делом набираешь нас.

— Да, кстати, — оживляется Черный, — какого хера ты так не сделала?

— А когда? — пожимаю я плечами, — все быстро случилось…

— Чего они от тебя хотели? — спрашивает Черный, а я едва сдерживаюсь, чтоб глаза не закатить.

После всего случившегося — особенно актуальный вопрос. Сначала всех наказали, а теперь спрашивают о причинах конфликта…

— Ничего… — вздыхаю я, — придурки просто… — и, видя, что мой ответ вообще не удовлетворил, и от меня ждут чего-то более развернутого, разворачиваю, — Костик… Он… Ну, просто ерунду всякую говорил… А я… Ответила.

— Ерунду, да?.. — Черный закусывает зубочистку, переглядывается с Серым, которого мои слова оставили, похоже, вообще равнодушным, затем кивает, — а что именно?

— Ох, да я не хочу об этом, — раздражаюсь я, — это не важно! Больше не скажет же.

— Определенно, конфетка, — улыбается Черный, и мне его улыбка кажется очень даже зловещей. Прямо мороз по коже от нее.

— А что ты ответила? — неожиданно Серый дает понять, что тоже присутствовал при диалоге и даже слушал его.

— Эм-м-м… — мне немного стыдно говорить такое, но, в принципе, не пофиг ли? — Я сказала, что мы с ним расстались, потому что он и Раса… Ну, тот длинный парень… Что они — геи. И любят друг друга. И не могут это все скрывать.

Пару секунд в кабинете висит молчание, а затем Черный начинает ржать. Громко, запрокидывая голову и сверкая белыми острыми зубами.

Мы с Серым смотрим на него.

Я — несмело улыбаясь, а Серый — все с тем же равнодушным лицом.

Черный успокаиваясь, пьет воду, тянется к сигаретам, прикуривает.

— А ты — та еще штучка, да? — подмигивает он, выдыхая дым.

Пожимаю плечами.

Что тут скажешь?

Я бываю очень злой периодами.

— А идея хорошая, — выдает Серый в пространство.

Черный смотрит на него, кивает:

— Решим.

— Это вы о чем? — настораживаюсь я, — они свое получили уже, хватит…

— Выпей водички, конфетка, — говорит Черный, набирая в телефоне сообщение кому-то.

Мне не нравится его спокойная решимость, что-то жуткое за ней ощущается, такое же, как и за ледяным равнодушием Серого.

Они, все же, братья и очень похожи, хоть и не скажешь так сразу. И вот такие повадки их родство лишь отчетливей подчеркивают.

— Я правда думаю, что не надо ничего делать больше, — волнуясь, потому что самого худшего опасаюсь, начинаю говорить я, но в этот момент заходит официантка.

— Конфетка, ротик едой займи, — командует Черный, не отрываясь от экрана. Ему приходит сообщение, он усмехается и поворачивает телефон экраном к Серому, показывая ему что-то. Тот вскидывает бровь, словно бы удивляясь, кивает.

А я ужасно хочу спросить, что они там рассматривают, но после откровенно приказного тона Черного, опасаюсь.

Ем креветки в манговом соусе, запивая свежевыжатым апельсиновым соком.

Братьям приносят стейки с кровью.

Правильно.

Что же еще хищным особям есть? Только кровавую пищу…

На какое-то время воцаряется молчание.

Я ем, и понимаю, что байка Черного про стюардессу и еду, вполне реальной может быть. Потому что я и в самом деле успокаиваюсь.

Настолько, что завожу разговор первой.

— А что вы делали возле универа?

— За тобой заехали, — словно само собой разумеющееся, отвечает Черный.

— Зачем? — удивляюсь я.

— Ну, у тебя пары закончились, мы были неподалеку, решили забрать…

— А откуда вы знаете, что у меня пары закончились?

Они молчат, переглядываются снисходительно. Ну да, глупый вопрос, наверно.

— Слушайте… — я допиваю сок, ставлю стакан на стол, облизываю губы, чуть морщась, потому что щиплет. Странно, пока сок пила, не щипало… — у меня через три дня защита проекта… Мне надо будет готовиться… С другими студентами… Можно?

— А почему нельзя? — удивляется Черный.

— Эм-м-м… Я просто уточняю… Мне придется задерживаться после пар…

— Окей, — кивает Черный, — предупреждай только.

Их удивление странно для меня, учитывая очень жесткие условия нашего договора, те, что были изначально.

Все же, мне сложно пока понять границы своих… обязанностей.

— А что за проект? — лениво спрашивает Серый, снова закуривая.

— Эм-м-м… По сетевой безопасности… — неопределенно отвечаю я.

— Вот как? Приедем в номер, покажешь, — кивает Серый.

И я не нахожу повода возразить.

Хотя, это странно. Зачем интересоваться досугом игрушки? Защищать ее — это понятно, это собственнические инстинкты. А вот спрашивать, что она делает, когда не нужна…

Черный почему-то хмурится, щурится на окно, а затем командует:

— У нас дела еще. Погнали.

Серый молча поднимается.

И я следом.

Спрашивать, почему Черный неожиданно решил свернуть обед, я не собираюсь. Улавливаю только, что братья сейчас куда-то поедут, и невольно выдыхаю.

У меня будет несколько свободных часов, похоже.

А, может, они на всю ночь уедут?

Это было бы хорошо…

В апарты я поднимаюсь в одиночестве, слава всем богам. Очень радуюсь, что город у нас не то, чтоб огромный, хоть и миллионник, расположен компактно, то есть, все рядом.

И шикарные апарты находятся совсем неподалеку от не менее шикарного ресторана. Наверно, чтоб люди ноги зря не били, когда есть захотят. Хотя, я думаю, что те люди, которые живут в таких местах и едят в таких местах, явно пешком ходить не приучены.

Для меня же огромный плюс такой скученности дорогих локаций в том, что в дороге мы провели пять минут всего.

От универа моего до ресторана куда дольше добирались!

А тут время — раз! — и пролетело!

Я выскочила из машины, кажется, едва дождавшись, полной остановки.

В этот раз Черный не сел на заднее, потому никто мне препятствий не чинил и помогать выйти не пытался.

Спасибо тебе, господи, за твои маленькие чудеса!

Если кто-то из братьев мне что-либо на прощание и говорил, я не услышала. Слишком сильно ветер в ушах свистел.

На полном ходу проскочив ресепшен, помаявшись в лифте, я выпрыгиваю на своем этаже.

И только тут, кажется, выдыхаю.

Без сил падаю в кресло в гостиной, смотрю в панорамное окно на город. И ничего не вижу от адреналина.

Черт. Это было напряженно!

Это каждый раз такое будет?

Или временное явление, пока наши странные отношения устаканиваются?

Сижу, копаясь в себе и пытаясь понять, чего меня так сильно вставило.

Учитывая, что обед мы закончили нормально вполне. Спокойно, я бы сказала.

Все дело в том, как братья потом на меня смотрели, пока мы на лифте вниз спускались?

Или в том, что Черный опять меня трогал?

А Серый смотрел?

Уф-ф-ф…

Закрываю глаза, сползаю чуть-чуть по спинке кресла вниз, погружаясь в ощущения.

Вот мы едем. Лифт большой, но места нам троим явно не хватает.

Я, уже было успокоившаяся, узнав, что братья не поедут со мной в апарты прямо сейчас, неожиданно сталкиваюсь с прямым жестким взглядом Черного. И застываю, как зверюшка, пойманная световым лучом.

Глаза Черного… черные. И такое в них странное выражение, распознать которое я не могу. Боюсь просто распознавать. От взгляда меня шарашит током, а кожа покрывается мурашками. И надо бы спросить, чего это он опять, но… Не вижу повода.

Для меня, естественно, этот повод есть, но вот в реальности…

Что я спрошу? Зачем так смотришь?

Так они для того меня и купили, чтобы смотреть… И не только смотреть.

Глупо.

Могу нарваться.

Учитывая, что мужчин я знаю плохо и, вполне возможно, разглядывая меня с совершенно людоедским выражением на лице, никто из них ничего такого и не планирует. Вообще, может, о своем думают, а я тут — вся такая зашуганная овечка.

Лишний раз дернусь, и где гарантия, что не спровоцирую?

Нет уж, нафиг.

Лучше прикидываться ничего не замечающей овцой.

Холодный взгляд Серого, как-то очень правильно гармонирующий с плотоядным выражением физиономии его брата, тоже будоражит. И страшит. Но тут зло понятное. Уже испробованное, так сказать…

Облизываю губы опять, чисто непроизвольно, припомнив некоторые картинки из нашей с Серым ночи.

И пропускаю момент, когда Черный протягивает руку и прихватывает меня за подбородок.

Замираю подбитой уткой, смотрю в его глаза, забывая моргать.

А он проводит шершавым пальцем по нижней губе, и взгляд его темен и задумчив. Словно прикидывает, что со мной делать сейчас будет. И вариантов у него — море просто.

— Кровь опять на губе, — говорит он тяжело.

— Вот, вытри, — протягивает мне влажную салфетку Серый. Спокойно так, словно ничего особенного не происходит. И то, что его брат трогает за лицо его игрушку… Обычное дело…

Машинально дергаюсь, вырывая подбородок из цепких пальцев, опускаю голову и вытираю поспешно губу предложенной салфеткой.

В самом деле, кровь. Чуть-чуть. Уже запекшаяся.

Остаток пути еду, так и не поднимая головы. И кажется мне, что братья сейчас взглядами мою макушку подпалят!

В машину запрыгиваю первая, забиваюсь сходу в самый дальний угол и всю дорогу сижу тихо, как мышка, не рискуя взгляд понять.

И опасаясь, что они сейчас передумают и со мной поднимутся в апарты!

Но все проходит хорошо. Вот только атмосфера в машине — на редкость густая и жутковатая. Тяжелое молчание давит, словно бетонная плита. Словно грозовой шторм, пока еще только надвигающийся и кое-где поблескивающий разрядами молний. Далекими, но неотвратимыми.

И вот теперь я сижу, раздавленная, измученная больше, чем за всю прошлую ночь, и лихорадочно продумываю стратегию дальнейшего поведения.

Ощущаю себя мышью, загнанной в угол. В какую сторону ни кинься, в лапы коту попадешь непременно.

В конце концов, так ничего и не придумав, тяжко выдыхаю и плетусь принимать душ.

После мажу восстанавливающей мазью покоцанную физиономию, пялюсь на себя в зеркало ванной, мрачно приходя к выводу, что, если братья Жнецы хотят секса со мной, то они — определенно маньяки.

Потому что из зеркала на меня такой треш смотрит, что аж больно глазам.

Но, с другой стороны, чем страшнее, тем больше шансов быстрее надоесть этим маньякам.

Остаток дня делаю проект. В нем я — ведущий разраб, остальные — чисто так, на подхвате. Выполняют мелкую работу, кое-какие задачи, которые я потом буду собирать в большой паззл.

Получается хорошо.

Прикидываю, если проект заинтересует серьезные организации, то работа мне обеспечена. Причем, в очень даже высоком ценнике.

Надо постараться.

Никакие гребанные жизненные обстоятельства не способны меня с пути сбить!

По закону подлости, гребанные жизненные обстоятельства тут же напоминают о себе.

Братья Жнецы заваливаются в гостиную, привычно недовольные друг другом.

— Ты мне мозги не парь, — рычит Черный, мазнув по мне неожиданно злым взглядом и шагая мимо, к холодильнику, словно меня тут, в гостиной, вообще нет.

— Пошел нахуй, — не уступает Серый, тоже смотрит на меня, замершую у барной стойки за ноутом.

И… Как и братишка его душевный, никак не комментирует мое присутствие.

Топает в спальню.

Я, непроизвольно втянув голову в плечи, потому что вместе с братьями в гостиную проникла та самая душная злая энергетика, что нависала в машине, пока ехали сюда, поспешно сползаю с барного стула и торопливо сохраняю все, что наработала, чтоб потом тихонько смыться в свою комнату.

— Стой, — рычит Черный, раздраженно хлопнув дверцей холодильника, — сделай мне пожрать.

Ох, блин.

Оставляю ноут в покое, обхожу барную стойку, за которой уже устроился Черный с телефоном. Он что-то злобно написывает кому-то в быстром темпе. Брови нахмурены, губы искривлены в оскале.

Я мышкой кручусь по кухне, спешно сооружая простой и сытный бутер из буженины, сыра и зелени. Наливаю чай, решив, что кофе на ночь — не айс.

Строгаю моментальный салат из помидор и лука.

Все это ставлю перед носом увлеченного перепиской Черного.

Он отрывается от телефона, удивленно осматривает стол, словно забыл о том, что приказывал мне только что.

Затем, кивнув, откладывает телефон и принимается есть.

С аппетитом. Поглядывая на меня все более и более спокойно.

Понятно. Злой голодный мужик. Они, когда голодные, мало себя контролируют. Особенно, такие здоровенные.

— Сядь, конфетка, поешь, — в голосе уже лишь отголоски того злобного рычания, что было в самом начале.

— Нет, спасибо, я пойду… У меня проект… — мямлю я, стремясь смыться из поля зрения подобревшего хищника.

— Проект? — раздается холодный скучный голос Серого.

Разворачиваюсь.

Серый стоит в проеме двери, уже переодетый в свободные спортивные штаны… И ничего больше.

Взлохмаченная шевелюра, острые стекла очков. Офигенный торс, какого совсем не ожидаешь под строгим пиджаком. У меня аж дыхание перехватывает.

Вроде бы, и видела его уже, и трогала даже.

А почему-то смотреть не перестаю.

Позади что-то бурчит Черный, но вполне миролюбиво. Чувствуется, зверь удовлетворен.

— Пошли, покажешь, — кивает Серый на выход, разворачивается и уходит первым по коридору.

Пялюсь на рельефную спину, а затем обреченно собираю ноут, подтягиваю рукава слишком большого для меня банного халата.

И, не глядя больше на спокойно жующего Черного, иду за его младшим братом.

Чует мое сердце, после удовлетворения нужд одного хищника, буду сейчас второго удовлетворять. Вот только нужды будут другими…

В комнате Серого темно. Похоже, он вообще не любитель освещения, как естественного, так и искусственного.

Мерцают экраны, на одном поставлена на паузу какая-то игрушка, которую я не могу сходу опознать. Понимаю лишь, что это что-то сложное, и на языке производителя. Китайском.

Серый падает в рабочее кресло, лениво сворачивает половину экранов, затем поворачивается ко мне, неловко мнущейся у дверей.

— Ну, показывай.

О как…

Мы реально будем проект изучать?

Ну… так это же хорошо!

Воспрянув духом, торопливо иду к столу, где Серый уже освободил место для ноута, ставлю, оглядываюсь в поиках второго стула, но Серый совершенно равнодушно и спокойно тянет меня к себе на колени.

Ойкнув, неловко дергаюсь:

— Эм-м-м… Неудобно…

— Удобно, — лениво отвечает он, одной рукой двигая меня еще плотнее к себе, — если ерзать не будешь.

У меня от резкого движения распахивается халат в районе бедер, но поправить его не получается. Для этого надо именно что “ерзать”.

Боясь спровоцировать, сижу тихонько. И неверными пальцами запускаю на ноуте проект.

Серый, чуть придвинув меня к столешнице, наклоняется так, что я оказываюсь между его длинных рук, кладет подбородок мне на плечо и принимается быстро листать данные на экране ноута.

Он как-то невероятно шустро все просматривает, тормозя несколько раз на особо интересных вещах.

И я пытаюсь их комментировать, потому что останавливается он именно на сложном. На том, что пока что решить и реализовать не получается.

— Вот здесь у нас возникли трудности, — рассказываю я, — понимаешь, оно в идеале работает, а вот в тесте…

— Какой темплейт брали? Вот этот?

— Ага…

— Он не подходит, надо новье.

— Это еще пару недель разработки…

— Да с чего бы? За пару часов сделать можно…

— Кому? Мне? Нет.

— А мне — да.

— И чего? Сделаешь?

— Смотря как просить будешь…

В этот момент я понимаю, что, увлеченная любимой темой, я как-то проморгала момент, когда одна рука Серого оказалась на моем голом бедре. И после его слов жесткие пальцы накрывают низ живота.

Дергаюсь, непроизвольно пытаясь вырваться, но Серый легко пресекает мои нелепые телодвижения.

— Эм-м-м-м… Я… Не понимаю… — снова дергаюсь, потому что длинные пальцы уже в трусах. И как-то очень легко, без напряга и задержки, проникают внутрь.

Меня бьет током, непонимающе пялюсь на экран, наблюдая, как на нем появляются нужные строчки кода.

И, в синхроне с этим, внизу толчками двигаются пальцы.

— А чего тут понимать? — голос Серого все такой же равнодушный, словно он не творит ничего непотребного своими руками, а просто объясняет суть проблемы в проекте! — Вот, смотри, здесь мы ставим так…

И ставит так. Пальцы. Во мне.

Вскрикиваю, машинально цепляясь за жилистое запястье с вздувшимися венами, но не могу остановить неумолимых движений! Он — словно робот! Монстр… Ай, мама… Как горячо…

— А затем вот так… Ты запоминаешь? Потом спрошу!

— Да-а-а…

Бессильно откидываюсь затылком на крепкое голое плечо, меня трясет уже всю от происходящего. А этому ледяному зверю хоть бы что! Трогает меня внизу, все резче и сильнее, и быстро печатает на клаве. И, главное, правильно так! Логично! И как я сама до этого?… Ай…

— Подожди… — Он тормозит на мгновение, но лишь для того, чтоб приподнять меня выше по себе и освободить из спортивок член.

Я этого не вижу, понимаю просто, что сейчас будет, по уверенным движениям.

Мне жарко, лицо все красное наверняка, еще чуть влажные волосы в беспорядке. Халат распахнут, под ним на мне только трусы…

Слышу треск.

Были трусы…

А в следующее мгновение меня резко тянут вниз и сажают на член.

Вскрикиваю, бессильно хватаясь за столешницу и тупо уставясь в экран ноута, где уже наполовину прописан один из тех сложных моментов, что не давался несколько месяцев ни мне, ни ребятам из команды.

Это… Это вообще не эротично, но…

Член во мне, длинный, жесткий, как и его хозяин, ощущение, что чуть ли не до диафрагмы достает! И мне горячо, страшновато и волнительно.

Испуганно сжимаюсь, Серый чуть резче вдыхает.

А затем садится ровнее, припечатывая меня к себе так, чтоб полностью насадить на член.

Снова вскрикиваю.

— Тихо, — холодно говорит он, — проект. На нем сосредоточься.

— Ай… — выстанываю я свой протест, — ай, ай, ай…

Каждое “ай” вылетает из меня в такт равномерным мощным толчкам. Как он умудряется это делать, боже?

Практически не двигается же, у меня ощущение, что меня имеют жестко, с размахом и яростью.

— Вот здесь… Пробуй сама… — его шепот, холодный, змеиный, дико развратный… И я не понимаю, что он говорит, о чем он, вообще?

Какое сама?

Сама я могу только стонать от ужаса, перемешанного с кайфом, да глаза закатывать. Меня трахают ритмично, с пошлым влажным хлюпом, потому что я теку, как кошка. И это жу-у-уть… Ай, какой кайф…

— Давай, Дана! — резким ударом хлыста звучит приказ, — ну?

В этот момент он как-то особенно жестко в меня входит, и я не выдерживаю напряжения.

Сжимаюсь на нем, долго, сладко и мучительно. Меня трясет всю, кожа покрывается потом, пальцы белеют, их ни за что не отцепить от столешницы!

Мой мучитель раздраженно рычит, кусает меня в плечо, и в пару движений догоняет, сжав в своих ручищах так, что дышать не получается.

Да и не надо мне дышать.

И без того офигенно.

Измученная, размякшая, я не возражаю, когда меня снимают с члена и, наградив злым кусающим поцелуем, толкают к кровати.

Халат распахивается еще больше, я испуганно смотрю на возвышающегося надо мной Серого.

Он изучает меня, раскинувшуюся на покрывале, стягивает с члена презерватив, который я не заметила, когда умудрился надеть… И раскатывает по стволу новый!

Ошеломленно смотрю на уже очень даже стоячий член, раскрываю рот в шоке.

— Плохая, очень плохая ученица, — недовольно говорит Серый, — не удивляюсь вообще, что проект заваливаете. Ты же совершенно не способна сконцентрироваться!

— А-а-а… — я хочу что-то сказать, но не получается.

В размякшем после ошеломительно длинного оргазма мозге слова не формируются вообще никак.

— Рот можешь закрыть, — все так же холодно командует Серый, — он тебе потом пригодится.

Снимает очки.

И резко дергает меня за ногу к себе.

Боже…

Удовлетворить этого хищника потяжелее, чем старшего…

Знала бы я, как в этот момент ошибаюсь…

Кофе — это вообще не то, что надо пить поздней ночью. Но мне сейчас необходимо что-то горькое и промывающее мозг. Может, и спиртное какое подошло бы, но я в этом не специалист, боюсь промахнуться.

Смотрю, как тонкой струей течет в кофейник черный жгучий напиток, и моргаю. Медленно-медленно.

Перевожу взгляд на темное панорамное окно, сейчас служащее отличным зеркалом.

И вижу в нем себя.

Нет, не себя.

Кого-то.

Какую-то девушку, тонкую, мелкую, утопающую в здоровенном белоснежном халате. У этой девушки небрежно свернутые в разваливающийся пучок темные волосы, огромные блестящие глаза, с до сих пор панически расширенными зрачками. Ссадина на щеке. Кровь на губе. И в темном стекле не видно, но я-то знаю, что по всей шее и груди — темные пятна засосов.

Мой любовник не аккуратен. И в первый раз не был, и сейчас тоже не посчитал нужным… Что удивительно, в процессе мне это все заходило.

Только сейчас, выбравшись из загребущих горячих рук, я начинаю ощущать ломоту в теле, сухость губ и тянущую боль внизу. Не сильную, скорее даже приятную… От нее внутри все млеет, так незнакомо, странно.

Боже, я же давно уже не девочка!

И не сказать, что мы с Костиком ограничивались миссионерской позицией, всякое пробовали… Но, определенно, никогда в жизни я не испытывала того, что испытала за последние полтора суток.

Это даже сравнивать не получается с моим прежним опытом! Словно не было его, этого опыта! Словно я девственницей Серому Жнецу досталась!

Девушка в отражении ежится, глаза горят дурным блеском.

Отворачиваюсь, не найдя там знакомых черт.

Не я это.

Пока что не я.

Может, ближе к утру…

Если Серому Жнецу не придет в голову снова меня повалять по кровати.

“На колени, — мгновенно возникает в голове моей мыслеобраз того, что было совсем недавно. Властный голос, холодный тон, отрывистый приказ. Комната, заполненная нашими смешивающимися запахами. Запахами секса. — Голову выше. Горло расслабь. Плохая ученица.”

Боже… Какой же он, все-таки, изврат… Как мне теперь на свой проект смотреть? Не смогу же…

Сглатываю, ощущая сухость в горле.

Трогаю языком нижнюю губу, морщусь. Саднит. А ведь ничего не мешало, когда сосала его член. Наоборот, даже нравилось это! Чуть боли, чуть вкуса крови, моей, перемешанной с его вкусом. И ему нравилось. Он потом целовал меня. И губу мою прихватывал зубами, жмурясь от кайфа, словно хищный кот, нализавшийся крови…

Опять торкает в низ живота.

Хмурюсь, снимаю с базы кофейник.

Неправильная реакция у меня, однозначно.

Стокгольмский синдром?

Организм понял, что никуда не деться, и теперь изо всех сил подстраивается под неизбежность?

Или это я просто такая? Ебанутая? Озабоченная?

С Костиком это все во мне спало, но ведь правду говорят, что просто правильный мужик нужен…

Выходит, Серый — именно тот правильный мужик?

Или…

— Кофе? — хриплый низкий голос раздается внезапно, и я, вздрогнув, чуть ли не роняю кофейник.

В окне напротив отражается огромный полуголый мужик, хмуро изучающий мою съежившуюся фигуру.

Черный.

Ему-то чего не спится?

Поворачиваюсь к нему и едва сдерживаю судорожный вздох.

Боже…

Если братья так и будут передо мной полуголыми расхаживать, я с ума сойду, точно.

Торс Черного я уже видела. И даже очень близко.

Но впечатление все равно производит убойное совершенно.

Он шире в плечах, чем его брат.

И куда массивней. А еще у него грудь волосатая. И дорожка темных волос уходит вниз, прячась за резинкой спортивных штанов.

Торс поблескивает, словно маслом намазанный. Татуировки еще ярче выделяются на впечатляющем рельефе мышц. Слишком фактурном, словно Черный не спал, а спортом занимался…

— Мне налей, — командует Черный, проходя к кухне.

Поспешно достаю чашку, лью ему кофе.

Мне не остается, да и черт с ним.

Черный проходит очень близко от меня, и прущий от него тестостерон заставляет задержать дыхание. И испуганно вжаться в столешницу.

Я чувствую затылком, что он останавливается прямо напротив меня. За спиной.

И стоит.

Блин.

Какого черта он стоит?

Пусть сядет уже, ей-богу…

Но Черный не собирается садиться, он тяжело дышит, и его шумное дыхание я чувствую на своей макушке.

Он очень высокий, выше меня настолько, что, если повернусь, буду точно в грудь ему смотреть…

Монстр какой-то.

Зачем стоит? Чего ждет?

Ах, да!

Кофе!

Ставлю чашку на столешницу, говорю в пространство, не рискуя повернуться:

— Вот… Я пойду спать.

— А себе? — хрипло рычит за моей спиной зверь. И это ощущение опасности, жуткой опасности от хищника, принюхивающегося ко мне, невероятно острое. Все внутри зажимается, пульсирует в одной огненной точке. Дышать тяжело и больно. И перед глазами все плывет. Дура я нервическая. Это все Серый… Растревожил… Черному я не интересна… Наверно… Хотя…

В памяти флешбеками — его сегодняшние взгляды, его касания, его голос… “Вкусно, брат…” А-а-а-а…

— Мне… Я уже не хочу… — бормочу я и двигаюсь в сторону, чтоб выбраться из-под его влияния, срулить побыстрее в комнату.

И замираю, когда на столешницу падает тяжеленная татуированная ладонь, перекрывая мне путь к отступлению…

Стою, сжавшись, словно мышь под веником, таращу в стену напротив испуганные глаза, даже дышу через раз.

А хищник за спиной наклоняется… И обнюхивает меня! Шею нюхает! И волосы! И… И…

Когда горячие губы касаются кожи рядом с ухом, вздрагиваю крупно, всем телом, словно лань от выстрела!

Вцепляюсь в столешницу неверными пальцами, ноги подламываются от напряжения и ужаса.

А Черный, шумно втянув запах моей кожи, жарко и медленно лижет кожу… О… Боже…

Что он?..

Здоровенная ладонь ложится на плечо, стягивает с него халат. И меня обжигает жадный несдержанный укус!

Вскрикиваю, неловко дергаюсь, но меня придерживают на месте, словно норовистую кобылу.

Черный наваливается, полностью прижимая к столешнице, обволакивая собой, обездвиживая… И целует-кусает-облизывает шею, плечи, голые уже, освобожденные от халата.

Мне настолько безумно остро и страшно, что шевельнуться не могу. От каждого его прикосновения по коже протуберанцы огненные проскакивают! Между нами — горячо до безумия!

— Охуеть… — хрипит хищник мне в шею, — блять… Горячо, конфетка…

Не то слово!

Мне хочется одновременно умереть и… и прогнуться сильнее. Боже… Я — течная сука, однозначно… Мне надо прекратить… Он же сам… Сам сказал… Я — для его брата… Что Серый скажет?

Но все мысли о невозможной пошлости и ужасе ситуации вылетают из головы, когда горяченная ладонь ползет под полу халата… И ложится прямо на ягодицу. Белья на мне нет, и это нравится Черному настолько, что он, похоже, теряет контроль полностью.

Рычит возбужденно, прихватывает меня зубами за шею, словно самец самку за холку, приказывая быть послушной.

И, чуть приподняв, укладывает меня грудью на широкую столешницу.

Боже…

Меня сейчас прямо тут и трахнут.

Рядом с кофемашиной.

В качестве десерта к кофе.

А-а-а…

— Горячая сучка… — рычит Черный и шлепает меня по заднице.

Звонко, от души.

Снова вскрикиваю, дергаюсь, пытаясь повернуться к жестокому мужчине, посмотреть на него, но мне не позволяют этого сделать.

Жестко укладывают обратно:

— Лежи.

Упираюсь в стену напротив, выдыхаю со стоном, ощущая, как прижимается ко мне обжигающе горячее тело Черного… Мыслей никаких в пустой голове, только бесконечное удивление и бесконечный же ужас. Перед неизвестным. И неизбежным.

Он не хотел же… Передумал… Боже…

— Что ты делаешь с моей девочкой, брат? — раздается холодный голос от дверей, и меня замораживает от неожиданности.

И жуткого, ледяного тона вопроса.

Удивительно, что леденею только я.

А Черный, наоборот, приподнимает меня от столешницы, звонко чмокает в шею и усмехается довольно:

— То, что ей нравится.

А-а-а… Мое невероятное изумление настолько огромно, что даже не получается хоть как-то реагировать на происходящее.

Смотрю на Серого, молча изучающего возмутительную с любой точки зрения картину. Он стоит на пороге гостиной, по-прежнему полуголый, руки засунуты в карманы спортивок. И от этого мышцы на груди и плечах такие рельефные, напряженные. Волосы взлохмачены, в стеклах очков отражается тусклая подсветка кухни. И взгляд за очками опять нечитаемый и от того — страшный. Непонятно, что сделает сейчас этот напряженный хищник.

Прыгнет?

Отступит?

Что?

Мне дико страшно, словно я виновата в ситуации. Словно я спровоцировала Черного, заставила его предать брата…

И сказать-то ничего не могу! Что я скажу? Он сам? Я ни при чем? Боже…

Страшно, страшно, страшно!

Взгляд Серого, скользящий по мне, моему испуганному лицу, моему раскрытому в немом протесте рту, страшен.

И только Черному, похоже, вообще плевать!

Он тянет меня от столешницы и рывком усаживает на барную стойку. Спиной к Серому.

Хватаюсь непроизвольно за его широченные плечи, понимая, что теперь наши лица на одном уровне!

Черный скалится, резко распахивает на мне халат, и без того держащийся на поясе и честном слове, и укладывает спиной на стойку.

С тихим вскриком подчиняюсь.

Голова моя свешивается чуть-чуть, волосы стекают к полу.

В перевернутом мире вижу, как Серый безмолвно наблюдает за тем, что его брат делает со мной.

И лицо его все такое же холодное.

Только ноздри чуть-чуть раздуваются, выдавая, что не так уж равнодушен Серый к наблюдаемой картинке.

Черный широким вольным движением проходится по моей обнаженной груди, целяя острые пики сосков, и я непроизвольно выгибаюсь.

— Ого… — комментирует Черный, — неплохо все… Да, братишка?

— Думаешь, ей нравится? — задумчиво спрашивает Серый. И глаза за стеклами очков кажутся блестящими.

— Уверен, — коротко отвечает Черный, — глянь.

Чувствую, как толстые жесткие пальцы проходятся по промежности, вскрикиваю.

— Боже! Нет!

— М-м-м… — Черный, нисколько не заботясь о том, что я пытаюсь свести ноги и вообще привстать, мягко и ритмично трогает меня внизу, а затем облизывает пальцы, — вкусно, да… Ты прав, брат. И тут тоже вкусно…

— Я знаю, — следует холодный ответ.

Серый по-прежнему не двигается, изучает картину. Эстет чертов! Я же умру сейчас от ужаса и стыда!

— Пожалуйста… — я не знаю, о чем прошу, не верю, что это имеет смысл. Они явно играют. И игры их — извращенные. А я… Боже, на что я подписалась? — Пожалуйста… — вырывается бессмысленным тихим стоном.

В перевернутом, покореженном, расплывающемся на текучие фрагметы мире Серый мягко наклоняет голову набок, рассматривая меня с интересом зоолога. Сцена из жизни животных…

— Она просит, Серый. — По-своему интерпретирует мои стоны Черный, — слышишь?

— Слышу, брат…

— Дашь поиграть? — Черный все гладит и гладит меня по груди, животу, ниже и ниже, постоянно заходя и трогая натертые половые губы. И то, что еще ниже. Меня словно волнами сносит, животной грубой похотью. Безумием, невероятно остро транслируемым этими двумя хищниками, в чьих лапах я оказалась.

— М-м-м… — задумчиво тянет Серый, — только если ей в кайф…

— Ну… — Черный тянет меня по столешнице чуть ближе к себе, сжимает за шею, проходится большим пальцем по полураскрытым губам, заглядывает в безумные глаза, — ей определенно в кайф… Хороший выбор, да, брат?

— Да… — снова тянет Серый, — ты умеешь выбирать… Дана, хочешь ему пососать?

— А-а-ах… — я не могу ничего ответить, настолько происходящее за пределами моего понимания. Этот перевернутый мир сошел с ума. И я сошла в нем тоже.

— А мне? — снова задает вопрос Серый таким тоном, словно собеседование проводит, ей-богу!

— О-о-о…

Серый подходит ближе, становится прямо надо мной, с другой стороны стола, задумчиво ведет костяшками пальцев по моей щеке, спускается на шею… Взгляд его по-прежнему нераспознаваемый за очками, но губы сжаты сильнее, чем обычно. И мышцы на груди и плечах напряженные, выпуклые. Словно сдерживается, чтобы… Что? Накинуться? Разорвать меня на части, как зверь, почуявший вкус крови?

Безотрывно смотрю в его лицо…

Черный в этот момент легко толкается пальцем в меня, вызывая судорожное сжатие и тихий вскрик. Беспомощно цепрляюсь за каменное, увитое венами запястье Серого, безмолвно умоляя что-то сделать. Спасти…

Очки блестят неожиданно ярко. Гневно.

И кажется мне на мгновение, что Серый сейчас остановит брата. Заберёт меня из его жадных горячих рук.

Серый снова легко и задумчиво проходится по моей щеке, явно что-то решая для себя…

И говорит, наконец:

— На диван ее неси, брат.

Черный усмехается и рывком поднимает меня со столешницы, несет к дивану…

А у меня в голове мир меняет окрас.

Перевернутый мир. С серого на красный. Огненный.

Широкий кожаный диван. Холодный.

А мужчины, между которыми я сейчас — горячие. Распаленные.

Меня ставят на колени.

Охнув, падаю вперед, неловко выставив руки. И упираюсь ладонями в огненную кожу Серого. Обжигаясь, скольжу вниз по груди, и в этот момент меня мягко обхватывают за талию, заставляя подняться, давая опору. Жесткую такую опору. Каменно-огромную.

— Ч-ч-ч… Конфетка… — хрип на ухо, мягкий укус в плечо, от которого начинаю дрожать. Или не от него? Я давно уже перестала нормально воспринимать реальность. Наверно, с того самого момента, когда Черный прижал меня к столешнице рядом с кофейным аппаратом.

И теперь в голове моей — только прибой, кровавый, безумный.

Шепот Черного — отлично вписывается в это звуковое сопровождение.

Передо мной — холодное лицо Серого. Он как-то очень близко, не прижимает меня к брату, но места для дыхания не дает.

Смотрит в глаза, внимательно, прищурившись, и я наконец-то вижу выражение его глаз. Оно… Заинтересованное. Очень.

Ему интересна эта новая игра…

ИМ интересна.

Я хочу сказать… Возразить… Наверно…

Но Серый не дает мне этого сделать.

Подается вперед, прихватывает меня за подбородок и целует. Глубоко, жестко сразу, уголок губ саднит… Шум в голове усиливается.

Ощущаю, как Черный гладит меня по спине, пояснице, уже голой… Халат остался на столешнице.

— Охуеть, ты ее пометил, брат… — Гудит он, как мне кажется, неодобрительно, — девочке, наверно, больно.

И по местам укусов и засосов, оставленных младшим братом, скользят горячие губы старшего. И если Черный думает, что мне не до такой степени остро, как от прикосновений Серого, то очень сильно заблуждается.

Мне — еще острее!

Трясет уже неконтролируемо, вся кожа горит, губы горят! И в голове прибой — все сильнее! Не прибой там — шторм!

Серый придерживает меня за подбородок, трогает снова губу, размазывая выступившую кровь, и лижет ее.

А затем чуть отклоняется, тянет меня из лап брата за собой… Ставя на колени полностью.

Я только выдыхаю обреченно.

Серый садится на диван, смотрит в мои испуганные, растерянные глаза:

— Нравится, Дана?

В этот момент Черный чуть шире раздвинув мне ноги, тоже наклоняется и… Вводит палец! В меня! О-о-о… В пояснице прогибает так, что, кажется, переломлюсь сейчас!

Ошалело смотрю в глаза Серого, терпеливо ожидающего ответа. Он одной рукой гладит мне по губам, размазывая кровь, а второй… Себя по выступающему из спортивок члену.

И вопрос… Он вопрос только что задал… Какой?

Черный одобрительно бурчит что-то, вынимает палец и… мягко погружает снова! И в этот раз мне кажется, что сразу два! Так тесно! Так чувствительно!

— Если хочешь… — продолжает размеренно Серый, и его ровный голос очень сильно диссонирует с тем, как горят его глаза. И с тем, что делают его пальцы. — Если хочешь… Я это все прекращу.

Что? Что он сказал? Прекратить? Да? Да?

Открываю рот, но ни звука осмысленного не вырывается! Ни одного слова в голове не пробивается через ревущий шторм!

— Вкусная, блять… — шепчет Черный, а затем наваливается на меня, ставит тяжелый кулак на диван рядом с моей ладонью. Моргаю на нашу безумную разницу в габаритах. Его татуированная лапа — как моя голова. — Попробуй, конфетка… Реально, сладкая.

Он мажет мне по губам влажными пальцами, облизываюсь машинально, не догоняя, что это — мой вкус.

Зато Серый, наблюдающий эту картину, все правильно понимает, зрачки его расширяются так быстро и жутко, что не получается взгляда от его глаз оторвать. Завораживает.

— Предложение отозвано, — ровно говорит он. Перед тем, как приподнять меня и впиться снова в мой рот жалящим острым поцелуем.

Он слизывает с моих губ мой вкус, перемешанный с кровью, и, кажется, рычит от возбуждения.

Срывается.

Черный не отстает от него, тянет меня назад, кладет широченную лапу на поясницу, заставляя прогнуться сильнее…

И одним отточенным движением погружается в меня!

Его член настолько большой, что меня прошибает потом, такое натяжение! На грани! Странно, что не больно. Странно, что поместился…

Странно, что я еще в сознании.

— Блять… Так и думал… — хрипит Черный, чуть выходя и толкаясь обратно. И о-о-о… Как это невероятно!

Серый отпускает меня, изучая внимательно выражение моего лица.

А я — уже не я.

Вместо меня — шторм. Девять баллов. Десять!

То, что происходит, настолько безумно, что осознать не получается!

— Вот так… Так… Так… — бормочет Черный, держа меня за бедра каменными лапами и мягко, враскачку, двигаясь. Он никуда не торопится, кайфуя от ситуации. — Конфетка, хочешь член? Пососать хочешь? Серый… Сделай хорошо девочке.

— Только если она хочет, — говорит Серый и, в противовес своим же словам, оттягивает резинку спортивок, выпуская на волю член, налитой, горячий.

Гляжу на него, закатываю глаза, сглатываю…

— Хочет, — решает за меня Черный, чуть наклоняясь и дотягиваясь до болезненно напряженной груди, трогает соски, одновременно грубее входит, и я вскрикиваю, широко раскрывая рот. — Видишь? Хочет!

— Вижу, — кивает Серый.

Приподнимается и мягко проникает налитой головкой между губ. Терпкий, солоноватый вкус, смешанный со вкусом крови, заполняет мой рот. И слюна сама собой течет, не могу остановить! Сглатываю, Серый толкается сильнее.

Заботливо придерживает меня, чтоб не упала, чтоб удобней было брать его в рот. И эта забота — настолько откровенный контраст с тем, что они с братом делают со мной! Это за гранью моей реальности, за пределами восприятия.

Я не могу больше бороться, не могу оставаться на поверхности.

Тону, погружаясь в штормовые волны, накатывающие ритмично, горячо, утягивающие меня на самое дно безумия.

Тело мое мне уже не принадлежит: его мотает по воле штормового циклона, возносит на поверхность, позволяя глоток воздуха, и снова тянет вниз, в пучину разврата.

Мужчины все больше теряют разум, срываются, становясь теми, кто они есть на самом деле: хищниками, рвущими свою добычу.

И мне больно и сладко одновременно.

Трясет, качает, ладони разъезжаются, колени дрожат…

Серый освобождает мой рот и, глядя в ошалелые глаза, проводит пару раз кулаком по члену, кончая.

Смотрю на вязкие капли на диване… И дрожу в неконтролируемом спазме кайфа.

— Ох, бля… — реагирует на мои судорожные сжатия Черный, поспешно выходя и догоняя нас.

Снова опирается на диван кулаком, длинно и медленно лижет меня прямо по выступающим позвонкам.

Серый цепляет за затылок и тянет на себя, целуя.

Я только рот раскрываю, впуская. Он вылизывает меня, сладко и долго.

Отпускает.

И меня тут же разворачивает к себе Черный. Трет измученные губы пальцем. И тоже целует.

Его поцелуй — с оттенком горечи и дыма.

Или это я горю и тлею?

Я живая, вообще?

— А ты — та еще зажигалка, да, конфетка? — усмехается Черный. — Прямо открытие… Продолжим?

Вздрагиваю от смысла его вопроса. Неверяще распахиваю ресницы. Он… Он реально сейчас?

— В кровати будет удобней, — слышу за спиной холодный голос Серого.

— Определенно, — кивает Черный. — Но сначала — в душ. Ко мне.

— Почему? — мне кажется, или Серый чуть раздражен?

— Он больше, — говорит его брат, — втроем поместимся.

— Да… — после небольшой паузы, соглашается Серый, — я это упустил…

— Вот потому в нашей семье я главный, — смеется белозубо Черный, — ничего не упускаю.

После он встает с дивана, избавляется от спортивок и, голый и мощный, подхватывает меня на руки.

И несет в душ. В своей комнате. Тот самый, где можно свободно поместиться втроем.

Боже…

Я на такое не подписывалась…

Душно. Тяжело. Воздуха вообще нет.

Во сне провожу ладонью по лицу. Мокрое. Открываю глаза, смотрю в темноту.

Сколько времени сейчас? Утро? Ночь еще?

Я в комнате Серого, так что фиг разберешь. Тут темень постоянная, вне зависимости от времени суток.

Жарко, хочется пить, облизываю пересохшие губы, поворачиваюсь и упираюсь взглядом в лицо Черного. Он спит, уткнувшись в подушку. И таким спокойным кажется во сне. Красивым даже. Нет этой дикой зашкаливающе опасной динамики движений, даже самых крохотных, неуловимых глазом. Этому мужчине ничего не надо делать, чтоб другие предпочитали держаться от него подальше. Просто жить своей обычной жизнью. И любой нормальный человек поймет: рядом с этим зверем находиться опасно.

Жаль, что придурок Костик — явно ненормальный.

Интересно, как он? Живой, хоть?

Что мне родителям говорить про нас?

Боже…

Им же придется что-то говорить…

Как-то объяснять причину нашего расставания.

На мгновение представляю, как говорю матери: “Мама, прикинь, Костик проиграл в карты много денег очень опасным людям. И мне пришлось выплачивать его долг. Собой. Почему не смогла послать его нафиг? А есть причины, мам…”

И ее лицо при этом.

Она мне сто процентов не поверит же!

Для них Костик всегда был золотым мальчиком, отличником, веселым, душевным, добрым, заботливым. Мама мне без конца внушала, чтоб я не вздумала его никуда отпускать, а то столько хищниц же! Утащат такое сокровище!

И вот теперь объяснить, что их драгоценность Костик оказался фальшивкой…

Не представляю, как это сделать.

Надо было, наверно, хоть чем-то делиться с родителями, особенно, когда первые проблемы начались, и Костик в первый раз проигрался…

Но мне такое в голову не приходило, вот честно!

Я маму и папу люблю, я даже брата люблю, хоть он и придурок редкостный, конечно. Но я никогда не была с ними близка.

Так получилось.

С самого раннего возраста отличалась, и чем взрослее становилась, тем ярче эти отличия проявлялись.

Мама и папа всю жизнь проработали на небольшой мебельной фабрике, вокруг которой наш пгт и образовался. От этой фабрики когда-то получили квартиру родители мамы, в нее въехали после свадьбы мои предки, да так там всю жизнь и прожили. И ничего иного не видели и не хотели видеть. Я их люблю, да.

Но вообще не понимаю.

И реакцию их на такие изменения в своей жизни очень четко представляю.

Ничего хорошего, вообще.

И никакой поддержки, естественно.

Да мне, возможно, даже и не поверят!

А вот тому, что это я, паршивка, во всем виновата, и, если б пораньше Костика в стойло запихала, родила ему деточек и заставила быть главной семейства, то и не было бы у него времени на глупости, запросто!

Ох, прямо представляю, как мама мне это все выговаривает, и мороз по коже. Бр-р-р…

Нет уж, думать про это не буду.

Тем более, что проблемы понасущней имеются.

Надо из лап хищника свалить. И в душ хотя бы сползать. И поспать пару часиков. Одной, блин.

Аккуратненько отворачиваюсь, отползаю, стараясь быть как можно тише. Второго Жнеца в кровати нет, и это хорошо. Есть все шансы на успех!

Дышать стараюсь реже, двигаться медленней… И все равно не успеваю среагировать! До свободы остается всего ничего, когда Черный неожиданно переворачивается и выцепляет меня в кровати здоровенной ручищей! Да так ловко и неотвратимо, что лишь выдохнуть судорожно успеваю!

Бли-и-ин…

Не надо больше…

У меня и так там все очень даже чувствительно!

Беспомощно цепляюсь пальцами за гладкий шелк простыни, но от объятий зверя это не помогает, само собой.

Меня подтаскивают, словно мягкую игрушку, под горяченный бок, трамбуют поудобней, для себя любимого, естественно.

Утыкаются носом в макушку, счастливо и сонно вздыхают… И спят дальше!

А я так и остаюсь лежать в горяченных лапах, испуганная, настороженная, с одурело вытаращенными в пространство глазами.

В мой зад упирается здоровенный член, не стоячий… Спасибо тебе, господи, за эти маленькие милости… Если бы он опять попробовал его в меня сунуть, я бы… Я бы даже не знаю, что было бы…

И без того, как тузик грелку… Поимел.

Вздыхаю аккуратно, закрываю глаза, стараясь не ерзать и не провоцировать. Может, уснет покрепче? Я и выползу… Главное, чтоб второй не объявился…

Боже, как я эту ночь пережила?

На одной только выносливости, блин…

Ну, и еще и любовники мне попались опытные, этого не отнять. Если оставить за кадром безусловную извращенность всей ситуации в целом, то мне повезло… Наверно.

Они со мной такое делали, такое… Вспоминать стыдно до ужаса. Я и не знала, что так можно…

Мы с Костиком порно смотрели, конечно, но как-то больше попроще… Или там, где две девушки и один парень. Меня не особо возбуждало, а Костику нравилось. И я не ханжа, чтоб ревновать к порноактрисам. Мы и кое-какие игрушки пробовали, но все на лайте, как я теперь понимаю. Хотя тогда я казалась себе ужасно развратной.

Дурочка… Что я знала о разврате?

Перед мысленным взором детали сегодняшней ночи, которые я бы забыла с удовольствием… Но не забудется такое. Никогда.

В душевой кабине меня не трахали, что странно.

Просто тискали, мылили, чуть кусали, заставляли трогать…

Да я и сама хотела, ладно, чего уж скрывать, развратная ты сучка, Дана.

Или это типа: не можешь остановить безумие, возглавь?

Вероятно, вероятно…

Против фактов не попрешь.

Трогала.

Ласкала.

И смотрела в их лица, такие разные. И такие похожие. И у Серого совсем не холодное было выражение. И огонь в глазах — безумный, острый! И сам он — как острое кинжальное лезвие, напряженный и режуще опасный.

А Черный… Черный — просто тьма. Исчадие мрака. Лениво-уверенный, довольный, усмехающийся… И тут же выдающий тяжелую, темную реакцию, когда я делала то, что ему нравилось.

И я кайфовала от того, как они себя ведут…

От того, что на крохотное мгновение мне удалось перехватить рычаг управления. Рычаги, блин… Охренеть, какие рычаги… О-о-о… Какого черта у меня низ живота сводит?

Мало получила, сучка Дана?

Много! Много же! Как только не порвалась, блин?

Особенно, когда Черный заставил меня взять в рот его здоровенный член. Боже… Это было… До слез. Жутко и хорошо одновременно. Учитывая, что Серый в этот момент такое выделывал с моим клитором, что… о-о-о… Хватит… Хватит об этом думать! А то появляется острейшее желание чуть прогнуться и потереться о пока что находящийся в покое член Черного, безмолвно приглашая к продолжению игры…

Сцепив зубы, пережидаю временное помешательство своего дурацкого организма.

Черный спит, глубоко и спокойно, явно не подозревая, что я тут с ума сошла.

И это хорошо. Отлично просто.

Тихонько цепляю с пола длинную подушку и, вывернувшись все же из горячих лап, подкладываю ее вместо себя.

Черный бурчит что-то, сжимает ее крепче.

А я падаю с кровати на четвереньки, застывая на каждом движении, словно нашкодившая кошка.

На кресле валяется чей-то халат, цепляю его, накидываю, поднимаюсь.

И замираю на месте, поймав на себе внимательный взгляд Серого, все это время мирно сидевшего за компьютером, оказывается…

Спорю, видок у меня тот еще, но на холодном лице Серого нет даже тени усмешки. Он чуть отклоняется в своем супер навороченном кресле, больше похожем на ложе пилота в звездолете будущего, внимательно скользит взглядом от моих пугливо сжавшися босых пальцев ног до взъерошенной макушки.

Стекла очков отражают блики на экране. И больше ничего.

Сфинкс гребанный.

Не поймешь никогда его настроения.

И чего мне делать теперь?

Тупо смыться, пока он решает, что бы со мной такого интересного сотворить? Раз уж проснулась сдуру.

Интересно, он видел ведь, как я возилась под тяжеленной лапой его братишки, явно давно за мной наблюдает, змей хладнокровный.

Представление ему тут.

А я, между прочим, за жизнь борюсь, практически!

Злость меня разбирает, замешанная на страхе и стыде. Потому что, глядя на этого змея, невозможно не думать и не вспоминать о том, что он сегодня со мной делал.

Он, и его братишка, сейчас так усердно тискающий подкинутую мной подушку.

И почему мы, в итоге, из душевой Черного отправились в комнату Серого.

И что они со мной вытворяли, по дороге. Оказывается, этот короткий коридор между комнатами, такой длинный! Если тормозить каждые несколько секунд и тискать, жадно и горячо, попавшую в лапы зверей добычу!

А еще ее можно сладко трахнуть прямо стоя. На весу!

И, пока один жестко трахает, неотрывно глядя в округлившиеся от ужаса и полной потери ориентации в пространстве глаза добычи, второй своими наглыми, невозможно наглыми пальцами… О-о-о… Как мне теперь ходить по этому коридору? Я там так кричала… Так кончала…

Ох…

Сжимаю пугливо бедра, радуясь, что халат на мне больше огромный белый сугроб напоминает, чем вещь, пригодную для носки, и растворяюсь я в нем, как одинокая снежинка в кипятке.

Зато не видно моего позора.

Аккуратно, не сводя настороженного взгляда с по-прежнему ничего не делающего и не разговаривающего Жнеца, двигаюсь задом к двери.

Он наблюдает.

Сидит, словно истукан.

Может, заснул вообще?

Ну, кто их разберет, маньяков сексуальных, как они спят?

Вдруг, именно так? И мне свезло невероятно?

— Иди сюда.

А, нет. Не свезло.

Вздыхаю, но с места не трогаюсь. Может, получится отбодаться?

— Зачем? — аккуратненько и очень-очень покладисто интересуюсь у него. Я уже выучила, что братья Жнецы не терпят, когда им противоречат.

Ну что ж… На протяжении ближайших трех месяцев буду послушной белой зайкой…

Жить-то хочется.

— Иди сюда, Дана, — лязгает металлом его голос.

Ну блин…

Вздыхаю про себя. Затягиваю потуже пояс, чтоб халат не свалился. И иду.

Вообще, ситуация критически напоминает прошлую, когда он меня вот так же к себе позвал… И поимел потом, прямо на этом стуле…

Маньяк.

Такой сексуальный…

Сидит, прядь темных волос падает на слишком уж умный лоб. Очки эти. Щетина. И мускулы. И татухи на них. Не так много и не такие пугающие, как у старшего, но очень залипательные.

И взгляд этот ледяной.

Гребанное комбо.

Кошмар для хорошей девочки.

А я — хорошая девочка. Была.

До встречи с братьями Жнецами.

Стою рядом, нервно тереблю пояс халата. Если он сейчас прикажет садиться на колени… Я взвою, реально.

— Садись, — ладонь скользит по коленке.

А-а-а-а! Дай мне сходить в душ, маньяк!

— Эм-м-м… Я…

— Села!

Ой.

Сажусь.

Наученная горьким опытом, уже не ерзаю.

Сижу испуганным болванчиком на каменных бедрах Серого, пальцы уже привычно цепляются за край стола.

— Смотри сюда, — приказывает он, подается чуть вперед, прижимаясь к моей спине своей голой мускулистой грудью.

Все.

Начинается.

Он меня сейчас до смерти замучает…

В противовес панике, сладко сжимается низ живота, в очередной раз сигнализируя, какая я все же сучка.

Таращу глаза на экран. Серый что-то перещелкивает. Потом еще раз и еще.

— Видишь?

Эм-м-м… О чем это он?

— Вот здесь? Как ты до этого додумалась? Ты понимаешь, что это за механизм получается?

Он что сейчас… Он реально про прогу мне?

До меня медленно, с огромным лагом, как у винтажного железа, доходит, что меня тут никто трахать не собирается, похоже!

А со мной реально пытаются обсудить проект! Мою прогу!

Верней, часть ее…

У Серого на столе так и стоит мой ноут, и сейчас он все данные с него вывел себе на экран, расположил в другом порядке, чуть-чуть подшаманил…

И я смотрю и не понимаю, почему сама до такого не доперла!

Изящно как! Интересно!

Хотя, тут надо не системное мышление, как у меня, а, наверно, масштабное, как у Серого, похоже. Потому что то, что он сейчас мне показывает…

Это выглядит, как идеальный ключ к взлому базы данных!

Причем… О-о-о…

Я, забыв про конфуз с недопониманием мотивов Серого и собственное отчаянное положение, перехватываю у него мышь, придвигаюсь ближе к экрану, изучаю…

Ого…

— Ого… — хриплю я.

— Согласен, — спокойно подтверждает Серый, а затем припечатывает меня лапой по животу, возвращая обратно с края коленей ближе в своему горячему телу. И одновременно катит стул вперед, чтоб усесться поудобней нам обоим. — Кто еще это видел?

— Эм-м-м… Никто… — Я торопливо перепроверяю данные, открываю свои расчеты.

— А ну-ка, дай сюда, — Серый заинтересованно сует нос в мою таблицу, я позволяю, и мы погружаемся в сладостный мир цифры.

И тут Серый проявляет себя вполне полноценным партнером. И, в отличие от постели, где он любит играть, а его брат — доминировать, тут мы на равных.

Серый очень даже внимательно слушает мои объяснения, задает вопросы, возражает, выслушивает мои аргументы за или против…

И общение это — отдельный кайф! Похлеще секса даже!

Мы настолько увлекаемся, что спорим друг с другом яростно, повышая голос, и будим старшего Жнеца.

Он садится на кровати, мощный, тяжелый и сонный.

Таращится на нас, ругающихся и вырывающих друг у друга мышку, минуты три, пытаясь понять, что вообще происходит.

А затем потягивается, вольно раскинув огромные свои ручищи, зевает во весь рот, проводит пальцами по спутанным волосам.

— Ну, я пойду пожрать сделаю, — говорит он в пространство.

Не добивается никакой реакции, встает, подходит к нам, наклоняется, хмуро изучая экраны и понимая в происходящем ровно нихрена.

Шумно втягивает ноздрями запах моих спутанных волос, жмурится, словно довольный кот.

И выходит из комнаты.

А я, пронаблюдав, все же, краем глаза за его перемещениями, словно настороженный зайчик за сытой, но все равно опасной лисой, снова полностью переключаюсь на спор с Серым, упорно не понимающим, зачем я столько лишнего наворотила, когда можно проще. А проще — не значит лучше! Цели-то разные!

Черный на кухне чем-то гремит, мы с Серым ругаемся и перебиваем друг друга, шумит поставленный на базу чайник, плывет по дому запах кофе…

И так уютно становится, так хорошо.

Словно я наконец-то на своем месте.

— Тебе в универ когда? — Серый отрывается от экрана, снимает очки и трет переносицу.

Это жест, такой простой, обычный, человеческий, почему-то умиляет. Божечки, холодный змей тоже может уставать!

Я сама только теперь ощущаю, как напряжена, спина вся забита, плечи жесткие. Мы просидели, выправляя мой проект, неистово ругаясь и по очереди молотя по клаве, два часа кряду.

Не то, чтоб для меня это был предел, сидение за экраном по суткам — вполне обычная для меня вещь. Но сейчас были свои напряги.

Первое и основное: то, что сидела я по-прежнему на коленях Серого. Пару раз за все это время я приходила на краткие минуты в себя и пыталась сползти со своего насеста, но Серый тут же, нахмурившись, властным движением возвращал мою тушку обратно. Да еще и подбрасывал чуть-чуть так, чтоб поплотнее села.

Его член в такие моменты особенно остро ощущался под задницей.

Я, мимолетно задаваясь вопросом о том, какого хрена у него все это время каменная эрекция, и не больно ли ему, и удобно ли вообще, в следующее мгновение снова погружалась в работу и обо всем на свете забывала.

А Серому, судя по всему, было очень даже нормально в таком положении. Он успевал не только покодить, но еще и меня потискать. Нагло очень, со всей возможной душевностью и кайфом. Отвлекал очень, потому что я, в отличие от этого змея, не многозадачная. И от излишне нахальных пальцев прямо вот там, чуть ли не в себе порой, стремительно теряла мысль и подрагивала, как камертон в руках настройщика.

А у Серого, похоже, от этого двойной приход случался.

Складывалось ощущение, что в этой жизни он любил только две вещи: свою работу и секс.

Сейчас у него очень удачно это дело получилось совместить, и Серый явно плавал в кайфе. По крайней мере, физиономия у него была расслабленная и спокойная.

И вот теперь, придя в очередной раз в себя, я немного растерянно смотрю на тонкую полоску света, пробивающуюся из-за блэкаутов. Утро уже, что ли?

— А который час?

— Семь уже.

— О-о-о… Мне к первой паре, к девяти.

Я выпрямляюсь, потягиваюсь, выгибая поясницу и хрустя всем своим затекшим организмом.

Хочу встать, но Серый не пускает.

Наоборот, прижимает меня спиной к себе, жадно кусает в шею, тут же целует смачно, оставляя очередной засос и радуя тонкой сладкой ноткой боли.

Не сопротивляюсь, прикрываю глаза, позволяя умелым пальцам скользнуть под ворот халата, сжать голую, томительно занывшую грудь…

— Заводит тоже, да, Дана? — хрипло говорит Серый, — кайф же?

— Угу-у-у… — тяну я, соглашаясь.

Хороший проект у меня. Интересный… Вот только… Нельзя его в таком виде показывать куратору. Иначе меня сходу куда-нибудь запрячут в одиночку. И заставят показывать, каким образом студентка-второкурсница научилась мастерски обходить самую сложную банковскую защиту.

А, главное, что изначально-то цель проекта была вообще другая!

Это Серый умудрился разглядеть нестандартную возможность использования моего кода!

И мы с ним последние два часа шаманили именно в этом направлении.

И вот теперь на меня наваливается вся боль прошлой ночи, когда мое бедное тело безжалостно использовали для получения эгоистичного кайфа два не самых скромных и правильных мужика, а потом еще два часа непрерывного напряженного сидения за экраном добавилось.

Не сдерживаю жалобного стона, когда Серый проводит ладонями по животу. И ниже.

Конечно, никак я его остановить не смогу сейчас, да и возбуждаюсь опять, прав он, сочетание секса и любимой работы — невероятно заводит… Но, чувствую, после этого никакого не будет у меня универа. Просто не поднимусь.

Серый на мгновение замирает, а потом продолжает мягко поглаживать живот. Но теперь без напора. Спокойно, методично.

Его губы уже не мучают мою несчастную шею и плечи, а просто скользят, тоже гладя. И это та-а-ак хорошо-о-о…

— А че это вы тут делаете? — бас Черного нарушает мое отплытие в нирвану кайфа, заставляет встрепенуться.

Хочу сесть ровнее, а, может, даже и встать, но Серый опять ленивым движением возвращает меня на место.

Смотрю на Черного, офигенного в мокрой от пота майке и с блестящими волосами, упавшими на лоб. Он, похоже, спортом занимался, пока мы тут погружались в мир цифры.

Стоит напротив, огромный, невозможно брутальный, мышцы напряжены, руки показательно расслаблены, кулаки — в карманах спортивок.

Изучает нас, скалится довольно.

— Да вот думаю… — медленно и задумчиво отвечает Серый, — то ли еще разок нашу куклу выебать, то ли в спа ее отправить… А потом выебать…

— Или совместить… — бормочет Черный, и взгляд его проходится по мне, постепенно загораясь голодом.

— Эм-м-м… — торопливо вношу я предложение, — а может… Просто спа? А то я сотрусь… И вечером буду… М-м-м… Не в форме…

Братья обмениваются взглядами, опять словно бы разговаривая на своем, ментальном уровне, а затем Черный еще шире улыбается, кивает.

— Если ты вечером обещаешь с нами поиграть… — тихо говорит он, и я вздрагиваю от того, какой именно смысл он вкладывает в свои слова.

Поиграть… Это как этой ночью? Они… Они настроены на продолжение таких игр?

О… Черт… Хотя, чего я ожидала-то?

Ничего.

У меня не было времени подумать об этом.

Вздыхаю взволнованно, все тело горит от напряжения и переживаний.

— Хочешь еще так играть, Дана? — шепот змея-искусителя на ухо запускает миллион мурашек по коже, — понравилась тебе игра? М?

Встречаюсь снова взглядом с Черным… И, решившись, киваю.

Кого я обманываю, в конце концов?

— Отлично, конфетка, — серьезно кивает Черный в ответ, — ты не пожалеешь.

Он протягивает мне большую ладонь, и я вкладываю в нее свои пальцы.

— Пошли, в спа тебя отведу, — говорит он, вытаскивая меня из рук брата.

Одеревеневшие от долгого сидения мышцы ног подводят, и я, тихо вскрикнув, валюсь прямо в его объятия.

Черный ловит, подхватывает на руки:

— Ну, или отнесу… — басит он.

Я растерянно ерзаю в его лапах, позволяя вынести меня из комнаты. Последнее, что я вижу, это Серого, снова склонившегося над клавиатурой.

На меня и брата он не смотрит, словно мгновенно забыв о нашем существовании. На лице его — отблески экрана. И больше ничего. Никакого выражения. Будто не было только что горячих губ на моей шее, опытных пальцев в промежности…

Однозначного предложения поиграть вечером…

Игра это для него.

Просто игра.

А мы все — то же, что и цифра. Ничего реального. Ничего важного.

В лифте, везущем нас в спа, Черный подбрасывает меня ближе к себе, коротко и жадно целует, облизывается довольно:

— Кайфанула, конфетка?

Мне бы уточнить, когда именно: ночью или утром?

Но не спрашиваю. Молчу и трогаю языком нижнюю губу, собирая вкус губ Черного. Он терпкий. И нравится мне.

— А телек какой?

Напрягаю память, пытаясь выдрать оттуда марку телека, стоящего в апартах Жнецов.

— ЭлДжи, четыре ка, сто дюймов примерно.

Парень — консультант в гипермаркете техники смотрит с уважением и легкой завистью.

— Отлично прошка подойдет.

Хмыкаю снисходительно. А то я не в курсе, что прошка на такое хорошо встанет!

— Хотя, если вы профи, то имеет смысл себя побаловать компом с начинкой уровня ай семь и ЭрТиИкс 5090?

Бросаю на него скептический взгляд. Понятно, что человеку хочется нарядить меня по полной, но не надо совсем уж за лохушку-то считать!

— 5080 по всем показателям бьет девяносто, а стоит дешевле, — говорю я, чтоб чуть осадить профессиональный запал консультанта.

Парень краснеет, пытаясь придумать аргументы в пользу девяносто, но сходу не может ничего сообразить.

Да и удивление в его взгляде возрастает и меня на каком-то глубинном уровне даже греет.

Прикольно вот так удивлять людей. Понятно, что я чисто внешне вообще не качу, такая девочка-подросток в широких джинсовых шортах и яркой майке.

Сложно от такой, как я, ждать, что она будет разбираться в новых видеокартах. А я, на минуточку, разбираюсь.

— Слушай, — вздыхаю я, — я не из ПК-бояр. Нахера я буду ждать ПК-версию, которую патчить год еще будут? Ради говняных модов? Роки допиливают свои игры по максимуму. Все трейлеры ГТА6 записаны с ПС5. Даже на прошке. ПС5 стоит пятьдесят косарей. Прошка дороже, но не критично. ПК, на котором поедет ГТА6, стоит двести косарей примерно? Да? Думаешь, я разницу не знаю? И вообще… Нафига мне ПК, когда у меня телек тянет прошку? Плюс, не нужно ничего ждать. Воткнула диск и вперед.

Парень моргает.

И переходит на другой тон.

— Эм-м-м… Понял. Смарты? Джойстики?

— Само собой, — солидно киваю я, — три штуки.

— Ого… На компанию сразу…

— Типа того…

— Хотел бы я так покатать…

— Не-е-е… У нас полный комплект…

Больше мне ничего не пытаются впарить, просто складывают в телегу все, на что я указываю. Так как получается довольно объемно, оформляю доставку на адрес апартов.

Выхожу из гипермаркета в торговый центр довольная, как слон.

Щурюсь на карточку, которую мне сегодня с утречка сунул Черный, задумчиво шлепаю ею по ладони… Пойти перекусить, что ли?

Раньше я себе не могла позволить вот так, после пар, зайти в дорогой торговый центр и там от души прогуляться по магазинам. А затем еще и кофе со смаком выпить в местном ресторанчике.

Не все так плохо в моей жизни в данный момент, да?

И нет, никаких мук совести, порядочности и прочего бреда по поводу того, что продалась и трачу бабки криминальных мужиков, я не испытываю.

Потому что куда против правды?

Продалась.

И трачу.

И похер.

С некоторых пор я переосмыслила границы, расширила их существенно. Потом, конечно, буду обратно сужать, я же не дура романтическая, чтоб всерьез это все…

Но пока что… Почему бы и нет?

Вообще, я себя подозрительно хорошо чувствую. То ли утренний релакс в спа помог, то ли вся ситуация в целом, которую я, похоже, приняла окончательно.

Когда выяснилось, что все не так уж страшно, как мне казалось.

Ну, или я офигенно испорченная.

Думать о том, что случилось этой ночью, я не хочу. Старательно так не хочу.

И не думаю.

В конце концов, что я могу изменить? Ничего.

Жнецы, похоже, все между собой на мой счет решили, меня поделили… И мое мнение по этому вопросу не учитывали, само собой.

Вспоминается, как в самом начале еще, спрашивали… Тискали и спрашивали… Целовали, трогали, ставили в нужную им позу… И спрашивали, ага. Типа, спрашивали. Я же понимаю, что это все было чисто для фана. Только потому, что так более… лайтово, что ли… Да, правильное слово. Лайтово.

А еще есть у меня ощущение, что братья со мной сильно сдерживались.

Ночью-то мне всего было с избытком, настолько, что как только умудрилась кайф получить при таком интенсивном использовании моего бедного организма, до сих пор удивительно.

С перепугу, не иначе.

Это сейчас все с юмором вспоминаю, просто защитная реакция такая, да. А так-то все серьезно было очень. И напряженно.

Для меня.

А вот для двоих сильных, опытных и голодных мужиков… Они меня пожалели, похоже.

А утром так вообще…

Как я кайфанула! Сначала с Серым, когда проект разбирали и вертели его по-всякому! Это же круче любого оргазма, клянусь!

А потом Черный меня в спа определил… Учитывая, что я в спа не была никогда вообще, тем более, в таком… О-о-о… Это был отдельный вид кайфа.

А Черный еще и сказал, что у меня тут безлимитка, типа, когда хочу, сколько хочу и чего хочу… Ох… Так и привыкнуть недолго!

После спа я приползла обратно в апарты и застала братишек уже на пороге.

Они, похоже, опять успели полаяться, потому что смотрели друг на друга злобно и разговаривали исключительно матом.

Но мне на их настроение и бушующий тестостерон было откровенно пофиг, я в таком релаксе находилась, что вообще реальность с трудом воспринимала. Если бы они меня в этот момент захотели опять вдвоем трахнуть, я бы только легла и ноги раздвинула, клянусь. Может, еще и кайфанула бы.

Но им было не до секса.

Меня по очереди горячо поцеловали, Черный еще и, довольно хмыкая, пощупал за задницу и грудь, а потом мне сунули карточку и сказали купить себе все, что захочу.

Думаю, предполагалось, что я куплю что-то женское. Тряпки, косметику и прочее, что обычно покупают на деньги мужиков девочки.

Но кто сказал, что я именно этого хочу?

Конечно, по сумме получилось нехило, примерно в полляма встало…

Ну и ладно.

Будем считать, что я — дорогая девочка, вот.

При проверке баланса карта мне показала совершенно неприличную сумму, которой мои отъеденные полляма вообще никак погоды не сделали, так что…

Справедливости ради, я в пару магазинов женских все же зашла. Но как-то там мне не понравилось.

Консультанты — женщины оказались вообще не лояльными. Не то, что в магазине техники. Бабы смотрели на меня с пренебрежением, на вопросы отвечали сквозь зубы… Ну, я и психанула.

И пошла туда, где меня точно поймут.

И поняли, да.

Ресторанчик в торговом центре радует тишиной, миленьким интерьером и вкусным кофе, который я с наслаждением пью, щурясь на проходящих мимо покупателей, для которых я — словно экспонат за витриной.

Совсем недавно я была в числе таких вот людей. Ходила по этому торговому, поражаясь ценам, и думая, что никогда ничего тут не куплю. Не для меня это все…

Надо же, как быстро меняется жизнь!

Буду ловить момент, вот!

В универ сегодня я опоздала, ко второй паре явилась. Тупо не могла себя собрать после бессонной ночи и офигенного релакса в спа.

Шла на учебу с напряжением, боясь того, что могут начаться расспросы про Костика, Расу и прочее. Но все прошло нормально.

Никто на меня не смотрел и ничего не спрашивал.

Ну и отлично.

И сейчас тоже все супер.

Приеду в апарты, привезут мою прошку… О-о-о… Как я катану в шестерочку! До этого я играла в троечку, и то она не у меня была, а у Костика дома. Как мы в нее катали, о-о-о-о…

Костик, кстати, очень бесился, когда я выигрывала. Раздражался, кидал джойстик, дулся потом на меня по полдня. И дико хотел реванша. Черт… Тогда надо было приглядываться к нему…

Но мне было прикольно от его реакции. Дура, не иначе.

К тому моменту, как я появляюсь в апартах Жнецов, мои покупки уже привозят. И остаток дня до прихода братишек я провожу с кайфом, подключая прошку, купленный к ней в дополнение роутер, сажая его на выделенку, согласовывая с оператором замену того, что у них до этого стоял… И прочее, прочее, прочее. Счастливые хлопоты, чистый кайф.

Между делом, быстренько варганю перекус из горячих бутеров и салата. Духовка в апартах отличная, все готовится мгновенно.

Надо будет рыбу заказать и запечь тоже. Полезно и вкусно. А с безлимитной картой я вообще любую могу заказать…

Черт…

Я начинаю обживаться?

И что скажут братья Жнецы, когда увидят, что я тут слегка похозяйничала? Может, мне нельзя?

Хотя… Вряд ли…

Вожусь с бутерами и слышу, как открывается дверь…

Вот сейчас и выясним границы дозволенного.

Для разнообразия, Жнецы сегодня не выясняют отношения с порога, не посылают друг друга, а довольно-таки спокойно общаются. Правда, понять, о чем они переговариваются, я не могу, там что-то на брутальном и супер-мужском. И междометия, которые, в принципе, знакомы, тоже ситуации не проясняют.

Но больно-то и хотелось.

Меньше знаешь, крепче спишь, блин.

Заметив меня в кухонной зоне, братья тормозят на пороге и осматривают последовательно: меня, барную стойку с двумя тарелками бутеров и миской салата, а затем, синхронно, что характерно — экран телека, где уже подгружена ГТА.

— Ох…ренеть, — выдает Черный, — это ты че, конфетка, катаешь?

— Ага… — хлопаю ресницами на старшего Жнеца в удивлении. Потому что этот вопрос я ожидала от Серого.

Но Серый, привычно равнодушно щурится на экран, а затем, ни слова не сказав, проходит к себе в комнату.

Растерянно провожаю его взглядом.

Черный тем временем топает к кухне, подхватывает с тарелки бутерброд, откусывает сразу половину, смачно жует и усмехается.

— А я-то думаю, какого хера столько бабла в технике… Когда смс пришла, думал, ошибка какая-то… А нет, нихрена, смотрю… Прошку взяла?

— Угу… — я наблюдаю, как Черный приканчивает один бутер и берет второй.

— И, гляжу, полный фарш? — он, жуя, идет к дивану, осматривает коробки, кивает со знанием дела.

— Да…

— Ну чего, скатаем? — ведет он подбородком приглашающе.

— Да…

Сказать, что я офигела, вообще ничего не сказать!

Конечно, нет ничего удивительного в том, что Черный любит ГТА, но как-то я все равно ждала, что Серый больше оценит мои покупки…

Боже, эти Жнецы меня с ума сведут!

— Давай тогда траву эту жри, которую ты настрогала тут, и погнали!

Черный в азарте потирает ладони, скалится весело.

— Веришь, с зоны не катал!

— А-а-а… Там, разве, можно было? — удивляюсь я, послушно накладывая себе салата и принимаясь его быстренько жевать.

— Да ты что? Нет, конечно! — очень натурально округляет глаза Черный.

— Эм-м-м… А как тогда?..

— Да чудом исключительно, конфетка, веришь? Только чудом! Я там, правда, “Варик” больше уважал… Ладно, погнали!

Черный стягивает через голову футболку, я на мгновение зависаю, потому что нельзя вот так сразу! Ослеплять! Это противозаконно, в конце концов! Хотя… Когда Жнецы закон соблюдали?

— А… Твой брат не любит?

— Серый? — Черный усмехается, — да ты чего? Для него это слишком просто! Он больше покер уважает… Еще шутер или стратегию какую-нибудь навороченную… Хотя, после “Цивы” нихера путевого так и не выпустили… Давай, падай уже! Посмотрим, чего ты тут набрала…

Я поспешно дожевываю салат, отпиваю пару глотков чая и иду к дивану.

Следующие минут пятнадцать мы с Черным проводим весело и с пользой, изучая все купленные мной приблуды.

Причем, Черный очень даже в теме, хотя и заметно, что давно уже не катал. Ну так и я сто лет не развлекалась!

Каждый раз, когда смотрела обзоры новинок в геймах, прикидывала, что из этого я возьму в первую очередь, когда появится такая возможность. Выгадывала, приценялась, слюнями давилась.

И теперь я реально в раю.

Да еще и в хорошей компании!

— Черт, конфетка… — стонет Черный, примеряя виары, — охуеть… Это реально, как в детстве на мармеладную фабрику попасть…

И тут я с ним полностью согласна!

Столько всего вкусного! И предвкушение кайфа куда круче, чем сам кайф!

Занятые распаковкой коробок, словно дети, изучающие подарки утром первого января, мы не сразу замечаем, что Серый тоже в комнате. Он доел те бутеры, что по случайности оставил Черный, и теперь сидит в кресле с чашкой чая и наблюдает за нами. Непроницаемо сверкают очки.

Я моргаю на его голый торс, сглатываю нервно и торопливо отворачиваюсь, снова погружаясь в процесс.

Черный тоже замечает брата.

— Серый, катать будешь с нами?

— Нет, посмотрю лучше, как она тебя сделает.

— Она? Ты охуел? — удивляется Черный, — да я чемпионом был!

— Ну-ну…

— Да отвечаю! Забьемся?

Глаза Черного сверкают азартом. Ого! Да он — тот еще игрок!

— На что? — спокойно уточняет Серый. И не понять, завелся он или чисто брата дразнит.

— На долю в теме Вопроса!

— Идет.

— Но только, если она меня всухую сделает!

— Идет.

— Три раза!

— Э-э-э… — решаю вмешаться я, — а меня спросить?

— Идет.

— Эй! Я тут!

— Забились!

— Забились.

— Да блин! Я все еще тут!

— Конфетка! — поворачивается ко мне Черный, тянет внезапно за талию и с чувством чмокает в губы, — я только что стал богаче на пол ярда!

— Не гони, братишка, — холодно сверкает очками Серый, — еще не начали.

— Да понятно же, что я ее сделаю! — смеется Черный, — ты пока прикидывай, как с Вопроса будешь бабло снимать. Моё.

— Дана, — обращается ко мне Серый, — хочешь десять лямов?

Киваю. Кто ж не хочет?

— Сделай его.

— Э-э-э! — вмешивается Черный, — это читерство!

— Это — грамотная мотивация. Дана, ты согласна?

Снова киваю.

Ситуация становится все интересней!

— Ну-ну… — щурится уже с напряжением Черный, а затем внезапно начинает ржать, — а ты — странная девка, конфетка! Другая бы барахла себе набрала, да цацек с камнями. А ты — игровуху! Что с тобой не так?

Пожимаю плечами, ничего не отвечая.

Если бы я была нормальная, разве сидела бы тут с ними? И вообще, относилась бы так спокойно к случившемуся?

Явно же с башкой беда у меня, это ежу понятно.

— Погнали, конфетка, — кивает Черный Жнец и надевает виары, — я хочу свои пол ярда.

— Не подведи меня, Дана, — напутствует Серый.

И ох, как волнительно мне! И горячо! Жизнь, определенно, новыми красками играет! И моя задача — выиграть!

Через полчаса могу сказать с полной уверенностью: время в тюряге Черным было потрачено не зря. Катает он, как боженька.

Я едва успеваю.

Учитывая, что надо еще какое-то время, чтоб нормально привыкнуть к прошке, то пару раз прямо по краю прохожусь.

Но реакцией меня бог не обделил, а соображаю я быстрее Черного, так что…

Серый явно что-то знал, когда ставил на меня.

Когда на последнем уровне обхожу Черного и делаю его всухую, то аж самой прыгать хочется.

Срываю виары, выдыхаю, счастливо улыбаясь во весь рот.

Десять лямов! Я десяточку заработала!

Но даже не это греет, сколько то, что сделала! Я его сделала! Блин, я — крута! Я — босс!

Встречаюсь ликующим взглядом с Серым. Он уже без очков, смотрит на меня… И глаза его — черные, серьезные. И только в глубине зрачков — безумие и довольство.

Черный скидывает виары, долго и с чувством матерится.

А я смеюсь довольно!

Такая забавная у него бородатая физиономия! Такая расстроенная!

— Ты знал! — обвиняет брата Черный, — ты, гребанный читер, знал!

— Конечно, знал, — пожимает плечами Серый, — стал бы я спорить, если б не был уверен.

— Откуда, бля? — рычит Черный, с досадой отпинывая низкий столик с прошкой.

— Это не для средних умов, — заливаюсь я довольным смехом.

Черный медленно поворачивается ко мне, и я тут же захлебываюсь своими словами.

Ой…

Что-то я как-то…

— Вот как? — обманчиво спокойно говорит он, — средний ум, значит?

— Эм-м-м… Я не то хотела… — булькаю я растерянно, отсаживаясь подальше от опасно подавшегося ко мне Черного.

Ловлю на себе горячий прищур Серого.

Ой…

Ситуация перестает быть томной…

Только что я чувствовала себя в безопасности, своей практически, равной среди равных… И вот опять я — испуганная газель между двух леопардов!

Разъяренных и голодных!

— Не то хотела? — мягко повторяет Черный, — ты меня только что выставила на пол ярда, конфетка…

— Но ты же сам… — пытаюсь я провести разъяснительную работу, но Серый, покачав головой, прерывает мои попытки:

— Беги, Дана.

И так он это говорит, что я, пискнув от ужаса, срываюсь с места и мчусь в коридор!

— Куда, блять? — раздается мне в спину рык разъяренного леопарда, — а ну, стоять!

Ох, блин!!!

Оторопело наблюдаю, как с тихим испуганным писком вредная девчонка уносится прочь. Только жопка в шортах задорно подпрыгивает, да голые пятки сверкают.

Моргаю на это залипательное зрелище, пока не слышу, как хлопает дверь.

Перевожу взгляд на братишку, с интересом энтомолога наблюдающего за происходящим.

— Какого хуя сейчас произошло? — раздражаюсь на этого утырка, только что красиво поимевшего меня. И ведь ни одного шанса, что он мне долг простит! Когда дело касается бабла, мой братишка — та еще меркантильная дрянь.

— Урок, — пожимает плечами Серый, — никогда не недооценивай противника…

— Я тебя сейчас недооценю! — рявкаю я на него, — слишком в себя поверил, смотрю!

— Иди нахуй, — привычно отзывается Серый, а затем откидывается на спинку кресла и удовольствием тянет, — а ничего так, стоимость девчонки поднялась, да? С десяти лямов до пол ярда…

— Инфляция, блять!

— Думаю, просто повышение качества товара.

Хмыкаю, соглашаясь.

Реально, девочка оказалась вообще не такой простой, как смотрелась в самом начале. И то самое повышение качества товара очень даже имеет место быть.

Просто смазливых мордашек, даже вот таких, чистеньких и полностью во вкусе братухи, на самом деле, много.

А чтоб у нее еще и в голове что-то водилось, кроме ваты… Это редкость.

Но надо же!

Вместо того, чтоб себе цацек накупить, она притащила в дом прошку! Охереть! Да еще и катает в нее, как профи!

Клянусь, у меня как встал в самом начале игры, так и не падает ни хрена!

Хотя, у меня на нее давно уже стоит, реакция такая дебильная.

Хорошо, что братишка, распознав эти моменты, не стал лезть в бутылку, как мог бы, а щедро поделился кайфом.

В принципе, девочек нам делить приходилось, иногда, не часто. Мало кто соглашался, даже из очень опытных. Боялись нас. И их можно понять, да.

А Дана нихера не боялась.

И это — еще одна причина для удивления…

Не боялась она нас!

Шокирована была, само собой, куда ж без этого… У нее до нас только этот Костик и был, а он, судя по всему, и вашим, и нашим, причем, что там, что там — некачественно. Вот и досталась нам с братишкой девочка практически целочкой. Как в том анекдоте про первые три сантиметра, а затем как новенькая.

Тем удивительней, что реагировала она на нас очень даже интересно. Мне, конечно, стоило о чем-то таком задуматься, еще в первый день, когда она вполне спокойно ночь с братухой пережила. И к синякам и засосам отнеслась философски.

Но я не задумался.

Охренел от ее белого тела, красиво расцвеченного братишкой, моргнул, успокаивая внезапный стояк… И как-то вообще ни о чем после этого не задумывался…

И вот теперь смотрю в коридор, прямо на дверь, за которой спряталась от справедливого возмездия эта засранка… И прикидываю, как наказывать буду. И такой азарт в крови, охрененный!

Словно волчара я, по следу крови идущий!

Братишка щурится на меня, наблюдая все, подмечая… И отражая мой азарт. Он — куда больше волк, чем я. И куда азартней охотник.

Просто не видно этого сразу. И тем, кто его плохо знает. Я — хорошо знаю.

Встаю, решив больше не выебываться с разговорами, усмехаюсь, заметив, что брат и тут полностью отзеркаливает мое движение, поднимается со своего места гибко и текуче.

Жидкий терминатор хренов.

Мы идем по коридору, молча, не желая тратить силы и время на ненужные препирания.

И нервы звенят натянутыми струнами. А шерсть — дыбом.

Перед дверью тормозим, переглядываемся, как всегда, без слов понимая друг друга.

Вот тут, в паре метров от нас, сладкая добыча, которую так офигенно рвать зубами. Не щадя.

Будем мы ее жалеть?

Нихрена.

Захочет ли она пощады?

Очень сильно сомневаюсь!

Охуенно мы совпали, да?

Толкаем дверь и замираем на пороге, глядя на нашу сегодняшнюю жертву. Добычу.

Она стоит на кровати, прижимает к груди подушку. Жест на редкость нелепый и смешной, учитывая ситуацию.

Волосы растрепаны, рассыпались по плечам.

Глазищи — огромные, на пол лица.

И напряженно прикушенная губа.

Охуеть, как заводит!

Шагаем к ней.

— Стойте! — хрипло командует она.

Стоим.

Умиляемся.

Командирша, ебать…

— Я бы хотела… Я подумала… — мы снова шагаем к ней, не дожидаясь, пока она слова найдет, и Дана отпрыгивает на кровати назад, к спинке, — я бы хотела пересмотреть условия договора!

Кажется, она даже зажмурилась, когда это все выдала.

И удивила, чего уж там.

Молчим и тормозим, позволяя ей продолжить. Черт, эта девочка — сплошной сюрприз.

— Костик вам должен десятку! А я сейчас выиграла… десятку! Забирайте ее и в расчете!

Че-го???

Вот это сюрприз, мать ее! Реальный сюрприз!

Судя по чуть дергнувшемуся углу губ братухи, он тоже такой прыти не ожидал. И такой логики.

Иначе бы хрена с два ей бабло посулил.

И вообще… Какого хера она говорит сейчас? Хочет уйти? От нас? Когда мы только-только начали получать кайф от пребывания в этом вшивом городишке? И от самой ситуации в целом?

Не охренела ли, коза?

— Вы же обещали… — уже не так уверенно, наверно по нашим вытянувшимся физиономиям что-то прочитать умудрилась, бормочет Дана. — Вот я и подумала, что это… Хороший… Вариант…

— Это — хуевый вариант, — отрубаю я, сходу давая понять, что даже рассматривать такую ересь никто не будет.

— Почему? — удивленно хлопает она ресницами. И крепче жмет к груди подушку. Тонкие ножки забавно переминаются на покрывале.

— Потому что это нарушение условий сделки, — холодно выдает Серый, — в договоре ничего не было про досрочное погашение с твоей стороны. Если бы мы хотели денег, то нашли бы вариант, как их взять с твоего придурка.

— Не поняла… — удивлению Даны нет предела, она даже подушку опускает, — то есть… Вам изначально нужна была я? Но зачем?

И настолько безмерно ее изумление, настолько наивен открытый взгляд, что у меня лопается терпение.

Делаю шаг вперед и цепляю девчонку за стройную ножку, опрокидывая на кровати:

— Сейчас увидишь…

— Ч-ш-ш… Ти-хо… — Черный задумчиво осматривает меня, лежащую на спине и пытающуюся подтянуть к себе захваченную в жесткой лапе лодыжку, — не дергайся.

— Да это же… Это же… — поняв, что тут я правды не найду, перевожу взгляд на Серого, с привычно равнодушным выражением лица наблюдающего за нами. И выдыхаю отчаянно, — нечестно! Неправильно!

Боже…

А я так обрадовалась! Такая мне в голову гениальная мысль прилетела! Как раз в тот момент, когда по коридору с визгом улепетывала и в комнате от зверюг пряталась! Десять лямов! Отдам — и все! И свободна!

Мне это показалось невероятно удачной идеей, честно.

Конечно, плойку мне бы вряд ли разрешили забрать при таком раскладе, а с другой… Да хрен с ней, с плойкой, пусть даже и про!

Главное — свобода!

И какое же было разочарование, когда меня так жестоко обломали!

Но все же есть надежда… Есть же?

Может, Серый придет в себя… В конце концов, они же получили от меня все, что хотели! Оба! Ну зачем я им? Зачем?

— А что в этой жизни честно, конфетка? — философски пожимает плечами Черный, и, в противовес вполне обычным словам, плотоядное выражение лица говорит о крайнем напряжении и удовольствии, которое он получает сейчас.

— Но вы же… Вы могли точно так же… Любую другую… — все еще пытаюсь бороться я, дергаю ногу, но добиваюсь только того, что теперь в безжалостном захвате обе моих лодыжки! — Гораздо дешевле!

Последнее я выдыхаю уже обреченно, потому что Черный ставит колено на кровать и деловито стягивает с меня шорты.

Это спокойствие, ленивая уверенность в том, что делает сейчас и собирается делать, неожиданно заводят. Ощущаю, как внутри все сжимается.

Так-то, я уже была заведенная, еще когда мы катали.

Искренняя ярость Черного, спокойное веселье и интерес Серого, моя удача, адреналин, который всегда гуляет в крови во время игры — это все сплелось в один горячий клубок, обжигало меня, сушило губы и заставляло сердце биться в бешеном просто ритме.

И убегала я, прекрасно зная, что догонят.

Конечно, знала!

Не дура же!

Но идея, пришедшая в голову именно в момент наивысшего напряжения, заставила чуть переключить полярность эмоций.

И вот теперь опять! Опять!

— Зачем нам другая? — искренне удивляется Черный, с удовлетворением проходясь по моим бедрам горячими шершавыми ладонями. По пути стаскивая трусики, открывая себе доступ. — Зачем нам кто-то еще?

— Когда есть ты, — заканчивает за него Серый, непонятно, когда оказавшийся у меня над головой.

Он легко поднимает мои руки, тянет вверх майку.

Не сопротивляюсь, позволяя себя раздевать. Только губы, сохнущие безбожно, облизываю. С них влага, кажется, прямо тут же испаряется, с шипением и паром.

Серый, под одобрительным взглядом брата, стягивает мои запястья моей же майкой, припечатывает их к кровати.

— Не шевелись, Дана, — спокойно и дружелюбно говорит он, — а то накажу.

— Вот опять ты со своими заебами, — скалится белозубо Черный, — не можешь по-простому?

— А зачем? — пожимает плечами Серый, — не интересно же…

— А мне так охуеть, как интересно все сейчас… — Черный все трогает и трогает меня, гладит, с напором и жесткостью, словно из глины лепит то, что ему сейчас хочется видеть.

— Послушайте… — у меня садится голос от волнения. Прошлая ночь успела подернуться легким флером нереальности, а, учитывая, что она для меня была полной неожиданностью, то мой ступор можно еще и на состояние аффекта списать. А вот то, что сейчас происходит…

Это вообще никаким аффектом не оправдаешь…

И мою реакцию неправильную на происходящее, тоже.

И надо же, как меня швыряет!

Только что бешено надеялась, что нашла легкий способ вывернуться из ситуации, а сейчас так же бешено надеюсь, что они… не захотят остановиться.

— Послушайте… Может, не надо?

Блять! Я чего несу такое сейчас? Как это, не надо? Да у меня внутри все взрывается уже микро фейерверками!

Я лежу, распластанная на кровати, со связанными руками, между моих ног пристраивается офигенно шикарный мужик с офигенно здоровенным членом. Второй мужик, не менее шикарный, обманчиво мягко и словно бы задумчиво ведет пальцами по моим рукам, проверяя, надежно ли связал запястья. И в глазах его горят совершенно дикие, безумные огни, которые не отвращают! Нет! А заводят!

Внутри у меня — ядерный взрыв! Снаружи — потоп!

И в таких вот откровенно экстремальных условиях мой глупый язык выдает: “Может, не надо?”.

Да что за хрень?

Опасная, глупая хрень!

А вдруг они согласятся?

В этот момент Черный, снова усмехнувшись, наклоняется и медленно, горячо и жестко лижет мне между ног!

Меня выгибает в пояснице от остроты ощущений и восторга.

Они — умные!

Они — не согласились! О-о-о… Что он делает? Я же умру…

— А ты — очень неправильная девочка, да? — тихо говорит Серый, от которого не укрылся мой внутренний диссонанс. Моя проигранная самой себе борьба.

Он тянется за подушкой, подкладывает мне ее под голову, поворачивает к себе за подбородок:

— Открой рот, Дана.

— О, подушка… — бормочет Черный, отрываясь от меня, — отлично… Давай сюда вторую…

Он тащит еще одну подушку мне под ягодицы, уверенней распластывает так, чтоб было удобно и доступно. И снова присасывается к моему бедному трепещущему клитору.

— А-а-ах… — раскрываю широко рот, закатываю глаза от невероятного кайфа, прошивающего волнами от низа живота до самых кончиков пальцев, и тут же Серый наклоняется и, припечатав одной тяжелой ладонью мои запястья, жестко фиксирует голову. И скользит налитым влажным членом мне между губ.

Получается у него это до того ловко и сразу глубоко, что я давлюсь, кашляю, слезы из глаз бегут, но останавливаться никто из моих мучителей-любовников не собирается!

Черный упоенно вылизывает меня внизу, доводя до полнейшего безумия, а Серый медленно и методично трахает в рот, уже без удушья, но доставая головкой до горла. Или мне в таком положении легче его принимать, или просто умудряюсь как-то приспособиться, но больше не кашляю, покорно раскрывая шире губы и расслабляя глотку.

Тяжелый, мускусный запах забивает ноздри, то, что делает со мной внизу Черный, выносит волнами наслаждения за грань.

А то, что я даже шевельнуться не могу, полностью во власти своих любовников, придает происходящему дополнительную острую нотку безумия. Перчик чили в шоколаде… Больно и хорошо на языке.

Трясти меня начинает совершенно неконтролируемо, когда Черный скользит тремя пальцами в меня, и что-то там такое задевает, болезненно-сладкое.

Серый, видя, как у меня глаза закатываются, теряет контроль, с тихим, но очень возбужденным рычанием начиная трахать совсем уж безжалостно. А мне в кайф! Меня трясет, колотит, выгибает!

Черный пережидает мой дикий оргазм, а затем, матерясь, проводит пару раз по члену кулаком и кончает мне на вздрагивающий живот.

Серый, с низким прочувствованным матом, придерживает меня, кладет руку на горло, сжимает… Глаза его — черные бездонные дула. Смерть моя.

— Глотай. — Приказывает он.

И я подчиняюсь.

Вкуса почти не чувствую, все где-то так, в гортани. Тяжело сглатываю, и Серый отслеживает движение моего горла пальцами. Зрачки его расширены, как у безумного. Взгляд плывущий.

— Молодец… — шепчет он одобрительно, покидая мой рот.

Тяжело дышу, прикрыв глаза. Чувствую, как жесткая лапа ведет по моему испачканному животу, слышу одобрительное сопение Черного.

Боже… Они меня убили, практически… Надо было уговаривать их забрать эти десять лямов… О чем я думала?

Мир внезапно переворачивается, я оказываюсь на животе.

Бессмысленно и удивленно таращусь на свои связанные майкой запястья.

Чувствую, как мне под бедра подкладывают подушку, как приподнимают чуть-чуть, устанавливая в нужную позу, развратную до безумия. Хотя… Можно подумать то, что тут сейчас происходило, было пипец, как целомудренно!

Оторопело смотрю, как Серый, глотнув воды из стоящей на тумбочке бутылки, скользит к изголовью и садится прямо напротив моего лица. Бесстыдно раскидывает ноги… И его член опять стоит.

Моргаю на этого монстра, покачивающегося перед моим лицом.

И ахаю, когда ощущаю жесткое проникновение второго члена, погабаритней, чем тот, что сейчас вижу!

— О-о-о… Опять? — вырывается у меня непроизвольно, — но мы же только что…

— Блять, конфетка, — возмущению в голосе Черного нет предела, — это разве наказание было? Вообще нет! Это было — поощрение!

Здоровенный член мягко, неторопливо заполняет меня, делая так больно-хорошо, что взвыть хочется от кайфа!

Передо мной гипнотически скользят вверх и вниз крепкие длинные пальцы на крепком длинном члене… Завораживает… И взгляд Серого, спокойный, внимательный, тоже завораживает. Чертов змей…

Наполненность такая, что кажется уже чрезмерной. Но это быстро проходит, стоит Черному пару раз качнуться вперед-назад, толком даже не двигаясь.

Прогибаюсь в пояснице, инстинктивно желая облегчить грубому любовнику проникновение, а себе — продлить кайф, и Черный одобрительно хлопает меня по ягодице.

— Во-о-от… — с удовлетворением бормочет он, — это я понимаю… Сейчас потрахаемся, наконец-то…

А до этого мы что делали?

— Я тебя сделаю, по-любому… — ворчит Черный, азартно скалясь и не сводя напряженного взгляда с экрана.

— Мечтай… — усмехаюсь я, принимая вызов.

Мы катаем без виаров, чисто размяться, спонтанно. Боже, как я люблю спонтанность, оказывается!

Скатилась час назад с измочаленной кровати, сползала в туалет и душ, добрела до кухни, водички попить и перехватить хоть какой-то еды… А там — оп! — и один из моих любовников уже сидит в плойкой!

И на меня так приглашающе смотрит, как в постели не смотрел. С более глубинной, тяжеленной жаждой и потребностью, однозначно!

Ну вот как тут отказать?

И не успела даже сообразить ничего, как уже сижу на диване, у полуголого громилы под боком, с джойстиком в руках.

А от громилы офигенно пахнет нашим сексом, и свежестью, и чем-то еще таким, слюнообразующим. И мне одновременно хочется пить, есть, завалить этого вкусного зверюгу на диван… И выебать его в ГТА!

И последнее — самое основное! То, что доминирует!

Потому что, похоже, Черный решил, что один раз — это гребанная случайность. И надо еще и еще пробовать. Чтоб, как говорится, со вкусом, с толком и с расстановкой… Он и в сексе такой, кстати… Одного раза мало. И двух мало. И я бы, так-то, была только за… Но точно так же думает и его неугомонный братишка! А два на два — по-любому четыре получается! А это уже чуть-чуть перебор… Или даже не чуть-чуть…

Тело мое ноет во всех местах, куда его долго и разнообразно использовали, и боль эта, хоть и приятная в каких-то моментах, но удручает тем, что жить эту жизнь становится немножечко тяжело.

И мне бы спать без задних ног, а я тут катаю… И тормознуть не могу. Потому что я — точно такая же ебанутая, как и Жнецы. И одного раза мне мало.

Во всех смыслах.

Ох, знал бы Костик, какого монстра ему повезло не разбудить…

— Ах, ты, сучка! — рычит с досадой Черный, отбрасывая от себя джойстик, — как ты это сделала?

— Опыт… — загадочно усмехаюсь я, потягиваюсь сладко, ощущая, как все тело отзывается. Ох… Вот поиграли, можно и поесть…

А потом поем, и можно будет и поспать…

До рассвета еще три часа, я успеваю прийти в себя немного до начала пар. А их у меня завтра, верней, уже сегодня, четыре…

Ловлю хищный жадный взгляд на своих голых коленках, торопливо отползаю подальше от потенциальной опасности опять нихрена не заснуть.

— Есть хочешь?

— Хочу… — хрипит Черный, и по тону прямо понятно, что не жрать он хочет. Верней, жрать, но не еду.

Ах ты ж… Ненасытный ты маньяк…

Кстати, о маньяках…

В кровати-то я проснулась одна. Черный обнаружился на кухне, а его братишка где?

— А Серый к себе спать ушел?

Встаю, под предлогом того, что поняла Черного буквально, топаю к кухонной зоне, спешно принимаюсь строгать ветчину и раскладывать по кускам тостового хлеба сыр и зелень.

— Ага, — Черный не трогается с места, изучает меня с дивана, словно хищник из засады. Глаза блестят желтым звериным огнем. Уф-ф-ф… Будоражит! Удивительно, вообще… Чувствую себя добычей, которую неспешно так, обстоятельно скрадывают. Но при этом — не жертвой.

Прикольное ощущение. Мне нравится.

Сто процентов, слом психики у меня. Этот… Как его? Синдром!

Если не можешь ничего поменять в ситуации, поменяй свое отношение к ней.

И я как-то очень уж шустро сменила… Самой страшно.

— Братишка по ночам мало спит, — усмехается Черный, и его белые зубы — тот еще оскал хищника… — Занят. Но ты к нему не лезь, пока не позовет. Он нихуя не любит, когда вмешиваются. Злой становится.

Н-да…

То есть, я пока не видела злого Серого? Или была версия? Когда он разбирался с Костиком и его друзьями возле универа?

Задумавшись, сооружаю нам с Черным тарелку гигантских бутеров, наливаю ананасовый сок.

Ставлю все это на барную стойку.

Черный поднимается и идет ко мне, мягко, плавно, в полумраке нереально залипательный со всеми этими своими бицепсами, трицепсами, татухами, брутальной уже-практически-бородой, темным плотоядным взглядом… Уф-ф-ф… Почему все опасные парни такие притягательные?

Хотя… Сколько я знаю опасных парней? По сути, двоих только… И оба очень притягательные.

Выборка — так себе.

— Ананасовый… — пробует сок Черный, — конфетка хочет вкусного?

— Это ты о чем? — я не понимаю, что он имеет в виду. Сок? Ну да, я люблю ананасовый…

— О выборе сока. Ты же в курсе, какой у ананасового сока эффект?

— Какой еще? — хмурюсь я.

Черный снова отпивает, медленно, изучает меня поверх кромки бокала.

— Не в курсе, значит… Надо же, прямо невинная конфетка нам досталась…

Мне кажется, что он явно что-то пошлое имеет в виду, но выяснять, что именно, не хочу. Инстинкт самосохранения работает.

Тут начнешь интересоваться, а он и ответит. И потом закрепит полученные знания на практике.

Нет уж.

У меня и без того ноги едва сводятся…

Потому не отвечаю на игру, просто пожимаю плечами индифферентно. Типа, ну, не хочешь, не говори, не больно-то и хотелось…

— Ладно, через часик я тебя просвещу, — великодушно кивает Черный. Допивает сок, зажевывает бутер, ведет подбородком на диван, — еще раз?

— Нет… — я поспешно спрыгиваю с барного стула, — я поспать… У меня завтра, верней, сегодня уже… Четыре пары. И консультация к экзамену…

— Да ладно, давай разок еще… — тянет Черный и делает ко мне шаг с выражением на лице.

И выражает это лицо совсем не желание еще одной катки. А немного другое желание.

Вот ненасытный гад!

— Не-не-не!

Торопливо оббегаю барную стойку с другой стороны, иду в свою комнату, постоянно оглядываясь и проверяя, не начал ли преследование Черный, отвлекаюсь и наталкиваюсь на второго хищника! Про которого я, по глупости своей, забыла!

Он, горячий, полуголый, перехватывает меня за плечи, задумчиво смотрит в запрокинутое испуганное лицо. И говорит с холодным удовлетворением:

— Вот ты-то мне и нужна.

После чего бесцеремонно тащит к себе в комнату.

— Я хотела… поспать… чуть-чуть… — булькаю я, растерянно перебирая ногами и чуть ли не растягиваясь на гладком полу, — у меня… пары… четыре…

— Да, бля, Серый! — разочарованно рычит позади хищник, у которого вожделенную добычу прямо из-под носа увели, — дай я ее хоть выебу еще раз!

— Нахуй, — коротко отправляет старшего братишку неумолимый холодный монстр, — я тут кое-что прикинул… Не до секса сейчас.

— Да блять… Опять до утра самого?

— Ты тоже иди, — не оглядываясь, зовет брата Серый, — покажу кое-что интересное.

— Вместо секса, вместо крутой катки, что-то интересное в столбиках цифр… — бормочет раздраженно Чёрный, тяжело топая за нами, — пиздец, замена… Неудовлетворительная!

— Я сейчас испытываю дикое желание с тобой забиться на твой счет на Багамах… — говорит Серый, — и посмотреть на твою рожу, когда ты поймешь, что опять проебал мне спор. Но это уже будет не по-семейному…

Когда брат подарил мне игрушку Дану, я, честно говоря, на него разозлился. Просто даже за то, что он что-то мне впер, не предупредив. Типа, лучше меня знает. Типа, старший.

Что-то он не вспоминал про это дерьмо с возрастом, когда получал мои нехилые подогревы на зоне.

И вообще… Я как-то был уверен, что брат уже привык к моим особенностям и особо на них не циклится.

Ну, бывают у меня заскоки. С бабами, да. Не выдерживают они меня, нежные слишком. И игры мои, когда прижимает, и красно-черным заливает весь мир, тоже никому не нравятся. Да мне самому потом стремно. Но не в моменте, конечно же.

В моменте мне надо чуть-чуть понизить градус, убрать хотя бы один контрастный цвет из башки. И ничего, круче секса, для этого не подходит…

А, оказывается, брат напрягался, когда на меня накатывало.

Очень напрягался.

При этом, отмечал, что таблетки мне мешают в работе.

А без таблеток — я мешаю всем.

А еще он чего-то там такое думал, своей не сильно умной, но сильно заботливой башкой, что-то просчитывал, сопоставлял…

И выводы делал порой неожиданные, как понос в общественном транспорте.

Я, по привычке отслеживая ситуацию вокруг, периодами ловил в истории его поисковика информацию о типичных признаках маньяков, постоянную подписку на местные криминальные новости, типа, пропадающие девушки, шлюшки, порезанные на части и сброшенные в очередной питерский канал, и прочее. Сопоставить одно с другим было вообще не сложно.

И меня это даже забавляло: брат реально подозревает, что я могу сорваться и начать путь нового Джека Потрошителя? И реально старается держать руку на пульсе, чтоб потом, в случае чего, замести следы?

Ебать, номер…

Смешно, что понимание того, что мой брат, мой самый близкий, да и вообще, и единственный близкий человек, считает меня маньяком, не обижало.

Я вообще обижаться не умею.

Нет во мне такой опции.

Удивляло чуть-чуть. И все.

Желания развеять его подозрения у меня тоже никакого не было.

Ну хочется ему так думать, да и похуй.

Главное, что в любой ситуации он себя собирался вести правильно. То есть, прикрывать мне спину.

Не факт, что, если бы уверился полностью, доказательства были бы неопровержимыми, то Артем не сдал бы меня в дурку. Но сделал бы это сам, предварительно все проверив и перепроверив.

А, так как, подозрения его были абсолютно беспочвенными и смешными, я только наблюдал. Ну, и забавлялся, конечно, от души над серьезными внимательно-тревожными взглядами, которые иногда ловил на себе. Пиздец, заботушка…

Это все меня немного развлекало, чуть-чуть скрашивало серую реальность, вытаскивало из красно-черной… Безобидно же.

Ага, блять…

Я как-то упустил из виду, что братишка мой после наблюдений обычно делает выводы. А после выводов выстраивает план действий. И воплощает его в жизнь, последовательно и методично.

И вот, воплотил…

Купил мне игрушку.

Я в первый момент, хоть и разозлился, но смотреть пошел.

Тоже развлечение, хоть и стремное.

А то в этом убогом городишке все пресное. Люди — дебилы бессмысленные. Когда разговариваю с ними, объясняю что-то, смотрят так, словно на китайском говорю…

Идиоты кругом.

Могу заскучать. Придется себя развлекать…

Привлеку лишнее внимание. А это вредит бизнесу. И вообще… Надо поспокойней.

А то, вон, даже брат родной периодами подозревает, что я — маньяк… Пиздец, открытие, конечно…

Как после этого людям верить?

Хорошо, что у меня тоже нет такой опции — людям верить. Брат — исключение. Но он — не люди. Он — тупо часть меня.

Игрушка мне понравилась на вкус, на вид и на запах.

Тут брат угадал.

Позднее она мне зашла на ощупь. И в кровати, как ни удивительно, тоже.

Удивительно, учитывая, что я не особо сдерживался, а она, все же, не шлюха раздолбанная, чтоб такое переживать без последствий для организма и для психики.

Последнее — даже актуальней.

Но как раз с психикой у игрушки было все в полном порядке.

И с выносливостью, как позднее выяснилось, тоже.

А еще она оказалась отзывчивой, спокойной и местами даже забавной. И умела парадоксально мыслить.

Последнее я в бабах не уважаю, все их парадоксы, по итогу, выходят паранойей и полным сломом психики.

Но игрушки Даны это не касалось.

И, после сегодняшнего утра, я в этом в очередной раз убеждаюсь.

Брат, конечно, недоволен. Ему лишь бы потрахаться.

Я, в принципе, не против. Но чуть позже.

Вообще, время, когда Дана поселилась в нашем доме, оказалось забавным.

Наблюдать, как Артем прыгает вокруг моей игрушки, глотает слюни, пытаясь сделать вид, что он ничего такого и чисто мимо проходил, было одним из главных развлечений этих пары дней.

И прикидывать, насколько его хватит. И как он будет оформлять свое желание. А еще изучать реакцию Даны на ситуацию.

Очень интересно.

Как и рассматривать ту хуеверть, что она наворотила с кодом. Причем, похоже, сама толком не понимая, что сделала. Юный гений, мать ее… Сначала мы делаем что-то опасное и сложное, потому что нам любопытно, а потом охуеваем от того, что получилось… Я ее понимаю. Сам такой был. Теперь стал умнее. Сразу осознаю, куда лезу, и чем это все грозит.

Короче говоря, прыгалки братишки вокруг игрушки, интересные завихрения в проекте игрушки и секс с игрушкой — явно в топчике этих двух дней.

Даже тот урод, чье имя я и не пытался вспомнить, ее бывший, которого я размотал по забору и который не скоро еще сможет внятно проговаривать согласные, на почетном четвертом месте. Потому что разборки с придурками — это рутина. А вот необычное поведение братишки, интересный код и горячий необычный секс… Это исключения, пожалуй. Причем, последние два я не против внедрить в свою жизнь на постоянной основе.

На сколько мы там игрушку купили?

Надо пересмотреть сроки и условия договора.

А то что-то слишком шустрая она.

Быстро в себя пришла.

Мне нравится.

Но и прикрыть все ходы-выходы стоит…

Такая игрушка нужна надолго…

Вот что меня всегда бесило в моем братишке, так это его вечно каменная морда в самых разных обстоятельствах.

Со временем я, само собой, научился различать оттенки равнодушия в легком наклоне головы или чуть сощуренных веках. Понимал, где грань, за которой начнется апокалипсис, мать его. Этому можно научиться, только если, как я, все детство с этим говнюком ебанутым провел.

И тоже ведь не сразу ловил!

А один раз — не словил. Не успел.

И уехал на несколько лет в зону, да…

Так что теперь я очень, вот просто очень осторожен к перевертам мимики Серого.

Вот сейчас я, например, понимаю, что ему, паскудине, вообще похер на мои чувства и мое желание быстренько поиметь нашу общую теперь игрушку на диванчике в гостиной. Верней, не так.

То, что ему похер, он четко обозначает словами через рот, для разнообразия.

Но при этом ноздрями едва заметно дергает, и зрачки чуть расширяются за стеклами очков. То есть, в принципе, он вполне за продолжение наших совместных игр. Но чуть позже. Сначала ему надо что-то показать. Дане. И даже мне.

То есть, он считает, что мне это будет понятно.

Обычно Серый такие финты проворачивает, когда задача уже решена, упрощена до… Как это он выдает? Ага! “До восприятия низшими одноклеточными организмами”.

Это он не только обо мне, это он обо всех, кто его окружает, так что уже даже не обидно.

То, что мой братишка — многослойная гребанная альтернативная реальность, матрица, бесконечно углубляющаяся сама в себя, я давно осознал, принял и не возникаю.

Как и он не возникает, когда требуются мои навыки. Потому что не всегда нужен скальпель и код. Часто больше эффекта дает кувалда и старая добрая феня. Особенно в реалиях русского национального бизнеса.

Так и живем…

Я топаю следом за Серым и Даной, вздыхаю про себя, прикидывая, сколько по времени займет то, что так сильно хочет показать брат. И успеем ли мы потом выебать нашу девочку.

Что-то мне подсказывает, что нет.

Иначе бы Серый подождал чуть-чуть и позволил мне отвести душу. В конце концов, он тоже знает меня, как облупленного, и потакает моим маленьким скромным слабостям. А Дана, с некоторых пор, к их числу относится.

Маленькая. Скромная. Слабость. У-р-р…

Как увидел ее сегодня, тихую, замученную чуть-чуть, с испуганными этими глазками… Так и захотелось утешить. Пожалеть. Приласкать…

Ночь была горячая, да. И вполне меня удовлетворила.

Но что-то я во вкус начал входить. Чем больше мы с Серым ее трахали, тем больше хотелось.

Удивительное дело, кстати.

Меня так бабы не торкали никогда. Обычно, эффект новизны пропадал после второго, максимум, третьего раза.

А у братишки вообще все отношения заканчивались на первом же перепихе.

Но с ним-то все понятно. Он себя с первого раза успевал во всей красе показать обычно.

Да и я не церемонился.

Ну, и образ жизни у нас, конечно, такой, что…

Нахуй связи.

Нахуй бабы.

А тут…

Что-то интересное происходило, да…

Хотя, это, наверняка, чисто эффект новизны.

Нам с братом не приходилось вот так долго делить женщину.

Секс был всякий, конечно, но обычно со шлюшками, готовыми на все, и с разработанными под это дело дырками. Тут чисто механика, как с резиновыми куклами.

И то, что сейчас мы делали с чистенькой, вполне себе неиспорченной девочкой… Да еще и вдвоем… Это торкало, да. Надо же, не в курсе, для чего мужику надо пить ананасовый сок! Чем там с ней этот уродец Костик занимался все это время? В карты играл? И не спросишь же его теперь, главное! Говорить-то он не скоро внятно начнет, братишка порезвился знатно…

— Ты вообще слышишь, что я говорю? — холодный голос Серого проникает в мои мысли, заставляет моргнуть и удивленно кивнуть головой. Стараюсь делать это с очень глубокомысленной рожей, чтоб Серый не решил, что я вообще нихрена не вкуриваю.

А я нихрена не вкуриваю.

Просто потому, что не слушаю, чего он там несет.

Смотрю на темную макушку Даны, заинтересованно склоненную к экрану, на ее тонкую шейку, трогательно и беззащитно смотрящуюся в вороте халата, ушко, выглядывающее из волос…

— Так, с тобой все ясно, — уничижительно делает вывод по моей тупой мимике Серый, а затем смотрит на Дану, — ты поняла?

— Ага! — с огромным энтузиазмом кивает она, затем переводит взгляд на Серого, восхищенный, мать ее, взгляд! — Как ты это все сделал? Блин… Я хочу разобраться…

— Разберешься, — снисходительно кивает Серый, — после пар. А пока тебе надо знаешь, что сделать…

Он наклоняется и принимается тыкать по клавишам с бешеной скоростью, попутно поясняя свои действия Дане на этой их дикой компьютерной фене.

Ни одного слова в простоте, реально!

Какой-то высший уровень задротства!

— Кто тебе вот этот блок делал? Он вообще понимает, что именно он делает?

— Ну… — Дана щурится на экран, — нет, я думаю. Там… Короче, там парень — практически аутист. Он вообще не говорит. И пишет с трудом. Но кодит… Охеренно. Но ему надо прям четко задачу ставить от и до.

— Интересно… — задумчиво щурится Серый, — познакомь меня с ним.

— Он с чужими вообще не…

— Я найду с ним общий язык.

Дана смотрит пару мгновений на Серого, затем медленно кивает.

И я усмехаюсь. Вот в чем вообще не сомневаюсь, так это в том, что Серый найдет общий язык с таким же наглухо повернутым мозгоклюем, как и он сам. И как-то даже сомнения берут, а есть ли более двинутые ебанашки, чем мой братишка? Это же нереально…

— Он сегодня будет в универе, кстати, — говорит Дана, — надо успеть, потому что у него свободное посещение из-за инвалидности… И он может тупо свинтить с пар. А в дом к нему хрен попадешь. У него там мамаша…

Она морщится, давая понять, что семейка парня-задрота — сложная тема.

— Хорошо, — кивает Серый, — вместе поедем.

— А мне никто ничего не хочет пояснить? — решаю я обозначить свое присутствие.

— Ты же все слышал, — холодно говорит Серый, и только я могу различить стеб в его мерзлой каменной роже.

— Щас втащу, — честно предупреждаю я.

Заебал меня при Дане чморить!

Хватит уже того, что я и так дебилом в легкой степени выгляжу.

Надеюсь, что в легкой…

Серый, само собой, не пугается, просто чуть дергает углом губ, кивает:

— Дана, иди поспи. Через два часа выдвигаться.

— Э-э-э… — я провожаю полным сожаления взглядом мгновенно улетевшую за дверь тоненькую фигурку, затем смотрю на Серого, которому мои междометия вообще похеру.

— Потом, — коротко говорит он, — надо дать ей поспать. А то толку не будет.

Мне очень не хочется с ним соглашаться, но… Приходится.

Серый прав.

Девчонка выглыдит усталой и затраханной.

Надо дать чуть-чуть поспать, а то потом отдача будет не в кайф. А мне уже понравилось то, что мы с ней делали вдвоем. И еще больше понравилась ее реакция. Хочется еще.

— А мы пока с тобой глянем вот эту тему…

Серый садится поудобней, приглашающе кивает мне на соседнее кресло.

С тихим вздохом, переключаюсь с отдыха на работу.

Гребанная работа.

Жить совсем не дает!

Ну ничего, вот порешаем вопросы Вопроса, чтоб тем, кто ему такое погоняло придумал, в аду было весело…

И потом завалимся вместе с Даной на остров какой-нибудь. Или лесную заимку в Карелии…

Отличная идея, кстати.

Большой, хозяин того края, нам теперь должен.

Как-никак, дочурку его спасли из лап маньяка… Устроит нам домик такой, чтоб ни одной гребанной рожи посторонней не было за десятки километров.

Разве что, волки да медведи.

Но с ними мы найдем общий язык, определенно.

Все-таки, родственные души.

— Конфета, мы пока по делам сгоняем, а ты глянь, где там этот твой задрот, — Черный выпускает меня из их здоровенного танка, тормозит, кладя широченную лапу на талию, возле водительского места.

Серый приоткрывает дверь, чуть отгораживая нас ею от толпы студентов.

Это более чем предусмотрительно, учитывая, что мы на стоянке находимся, и белую приметную машину видно отовсюду. Сложно такую не увидеть!

Открытая дверь полностью прячет меня, только кепка торчит, Серый на в хлам тонированном водительском тоже не особо виден, а вот Черный, мощной брутальной массой возвышающийся над кузовом внедорожника — прямо магнит для любопытных взглядов.

Любопытных, но мимолетных. Люди понимают, что не надо особо всматриваться в этого громилу, чревато. Инстинкт самосохранения работает на полную.

Черт, где же Костик, поганец, его проебал?

Я задираю подбородок, смотрю на Черного и успеваю словить в его непроницаемых глазах какую-то странную эмоцию, которую сложно распознать. Да и была ли она?

Через секунду уже ничего нет. Обычный смешливый крокодилий прищур.

— И это… — большой палец скользит по талии вверх-вниз, а взгляд задумчивый такой, странный, — если кто будет что-то… Говорить… Смотреть даже… Сразу звони, поняла?

Киваю.

Не представляю, чтоб, после случившегося с Костиком и его приятелями, в универе обнаружились еще похожие безголовые дегенераты, но, может, я слишком хорошо о людях думаю?

Черный прихватывает меня за подбородок, еще приподнимает, наклоняется целует…

Покорно раскрываю губы, не сопротивляясь.

И уплывая в этот сладкий властный поцелуй.

Черный, несмотря на грубость, может быть нежным в постели. И может очень-очень вкусно целовать… Так, что ноги подкашиваются. И голову дурит.

Волна кайфа проходит по всему моему измученному организму, показывая, что кое у кого восполняется энергетический и физический ресурс. Два часа сна — это отлично просто. Не были лишними.

Не могу сдержать сладкого стона, Черный, услышав, рычит сдавленно и уже обеими лапами подхватывает меня за талию, отрывает от земли, спиной поворачивает к брату, с готовностью принявшемуся оглаживать мой зад в простеньких джинсах-бойфрендах.

Меня, не прерывая сладкого поцелуя, ставят на подножку машины, так, что оказываюсь на одном уровне с лицом Черного, зарываюсь пальцами в его шевелюру, царапаю мощный загривок. И кайфую, бессовестно кайфую от происходящего, наплевав вообще на все.

Прихожу в себя, когда меня очень чувствительно кусают за оголившийся бок!

Взвизгиваю, дергаюсь… И падаю задницей назад!

На колени Серого!

Вот прямо натурального Серого Волчка, так любящего кусать за нежные бока!

Он не теряет времени, тоже тянет к себе и снова кусает! Уже в шею.

Боже!

Меня такой дрожью продирает, что лишь ноги дергаются беспомощно. Глупо взмахиваю руками, задеваю клаксон.

Машина орет мощно, словно олень в гоне, на всю стоянку.

И мы втроем замираем, глядя друг на друга ошалело.

Даже Черный, который все то время, что я падала на колени его брата, подвергалась людоедской атаке и дергала руками, беспрестанно и злобно матерился, не желая убирать своих лап, затыкается.

Я дышу, пытаясь прийти в себя.

Осознать случившееся.

Это что такое было, вообще?

— Это что, мать твою, было??? — вторит моим паническим мыслям грозный хриплый рык Черного. — Серый, ты охуел?

— Сам хорош, — Серый, о временном помутнении которого говорят только чуть покрасневшие щеки и подрагивающие возбужденно крылья носа, говорит холодно и спокойно, — зачем тискал ее? Надо было просто отпустить.

А сам при этом облизывается, каннибал чертов… И задумчиво так гладит горячими пальцами по шее. Там, где все горит после укуса.

— Да я задумался! — рявкает с досадой Черный, — и увлекся! А ты…

— А мне надо в универ… — торопливо влезаю я в перебранку, уже по опыту этих дней зная, что завершится она может очень нескоро. Братья часто ругаются друг с другом, иногда дерутся даже.

Что характерно, это вообще никак не влияет на их дальнейшее общение и совместный досуг. Со мной. Только острее все делает, ярче, я бы сказала. Дурдом какой…

Черный смотрит на меня, выпрямившуюся на коленях его брата и даже ручки сложившую перед собой, словно правильная такая девочка.

Которую только что чуть не разорвали на части двое матерых зверюг.

Скалится раздраженно, тянет меня на себя, вытаскивая из машины, словно морковку из земли.

Ставит на землю, бережно поправляет сбившийся ворот футболки, пряча то место, которое покусал его брат.

Серый надевает мне на голову кепку, слетевшую в процессе покуса. Невесомо ведет нервными пальцами по затылку и позвонкам на спине.

Мурашки по коже бегут с такой готовностью, словно я жду этих касаний. Одновременно заботливых и жестких. Намекающих.

— Мы быстро с делами разберемся, конфетка, — говорит Черный, переглянувшись над моей головой с братом и, как всегда, о чем-то бессловесно пообщавшись, — так что ждем твоего звонка.

— И ты знаешь, что сказать задротику, — добавляет Серый.

— Ага… — неопределенно киваю я, поправляя лямку рюкзака.

Черный закрывает водительскую дверь, пропускает меня и поощрительно шлепает по заднице.

Вспыхиваю, ускоряюсь, наклонив голову и пряча красное лицо под козырьком кепки. Со всех сторон на меня смотрят. И это вообще не моя фантазия. Мы своими играми привлекли к себе столько внимания, что теперь бесполезно делать вид, что не такая… Хорошо, что вряд ли кто-то подойдет спрашивать… Но вот думать, болтать, перемывать мне кости в чатиках… О-о-о… Даже представлять не хочу! Ужас!

Оглядываюсь на полпути, не сумев сдержаться.

Черный все так же стоит, заложив ручищи в карманы джинсов, смотрит мне вслед. Лицо в черных очках — совершенно бандитское. Его брат на водительском тоже не сводит с меня взгляда.

И его физиономия в строгих очках для зрения — совершенно маньяческая.

Боже… Вот я везучая, надо же… Как до сих пор живая, хрен его разберет…

Торопливо отворачиваюсь, снова поправляю сползающую постоянно лямку рюкзака и практически бегу к крыльцу универа.

По пути стараюсь выгнать из головы дурь и красный сладкий морок от поцелуя и горячих тисканий с братьями у всех на виду.

У меня задача.

Найти парня по имени Митя Сказочник. И заманить его в наш волшебный, мать его, лес… К злым и страшным серому и черному волкам…

Надо сказать, что мотивировали меня просто офигенно. Жаль, на вооружение не взять этот способ. Он для Жнецов онли.

— А это кто тебя привез? — торможу и с некоторым удивлением осматриваю девчонку, задавшую такой бесцеремонный вопрос.

Ничего особенного, девчонка как девчонка, ноги, губы, волосы, ресницы. Все по фэн-шую. Наверно, на коммерции учится, на менеджменте каком-нибудь. Или туризме. Ничего не имею против, кроме того, что наши дорожки ни при каких раскладах не пересекаются.

Раньше не пересекались.

А тут надо же, пересеклись!

— А ты кто? — спрашиваю, не особо маскируя грубость.

— Я? — девчонка хлопает ресницами. Не взлетает. К сожалению. Хотя, тенденции имеются, определенно. И стремление — тоже. — Я — Катя Вическая.

Ничего мне это не говорит. Вообще.

— Поздравляю, — киваю я, убедившись, что первое мое впечатление не обмануто, и человека этого я вообще никогда в своей орбите не видела. А, значит, говорить не о чем и некогда. Мне еще Сказочника искать, а, учитывая его способности к мимикрии, могу и не найти, если не потороплюсь. — Мне пора.

Разворачиваюсь в направлении крыльца, но меня резко тормозят за локоть.

— Эй, стой! — на лице у Вичевской столько искреннего недоумения, что мне снова начинает казаться, будто я ей все же чего-то должна, просто забыла об этом, — ты куда?

— На пару, — пожимаю я плечами.

— Ты на вопрос не ответила!

— На какой еще вопрос, блин?

Я уже начинаю нервничать, поглядываю на крыльцо, куда затекают все больше редеющие толпы студентов. Скоро начало первой пары.

— Этот мужик, что тебя привез… Это твой парень?

Я с недоумением смотрю на Вичевскую:

— А тебе какое-дело?

— Просто интересно… У него, вроде, приятель есть… На него похож. Тоже темненький такой, в очках. Познакомишь?

Я смотрю на эту незамутненную и ощущаю, как в груди начинает подниматься что-то нереально жаркое. Острое.

Очень сильно хочется зарядить сумкой по оттюнингованной морде. И проверить на практике, могут ли лопнуть настолько перекаченные губы.

Она — дура, что ли?

Она сейчас реально просит познакомить ее с моим… МОИМ! Жнецом? Ебнутая?

Это — мои Жнецы! И старший, и младший! Это я им должна! А она… Да пошла она!

— Нахуй пошла, — правильно формулирую я ответ, решив не вдаваться в объяснения: куда именно нахуй, почему нахуй, и можно ли не нахуй, а например, в жопу?

Короче, плевать мне на нее.

А вот на ее попытки претендовать на моим кредиторов — вообще нет.

Разворачиваюсь и, пока не натворила делов, то есть, пока не решила все-таки всерьез проверить на прочность гель в ее губах, взбегаю по ступенькам.

В голове даже мыслей никаких, только удивление сплошное: это чего такое сейчас было?

Нет, я понимаю, чисто внешне, да еще и если не общаться сразу близко, с расстояния метра, как мне не повезло сделать, то можно Жнецами и впечатлиться. Они — офигенные, чего уж там.

Влажная мечта.

Наверно.

Не моя.

Но так уж получилось, что в постель они утащили именно меня, так что…

Впечатлиться можно.

Но не до такой же степени, чтоб всерьез желать с ними отжечь? Особенно с Серым! У этой дуры что, инстинкт самосохранения похоронен напрочь?

Это же… Ну, вообще!

У Серого, даже издалека, поперек всей физиономии надпись: “Не влезай, убьет!”

Черный — и тот попроще! Там тупо: “Не стой под стрелой!”

И чего, спрашивается, лезть в пекло? Или эта Катя — просто мазохистка?

Так и тут пролет.

Братишки Жнецы не любят мазохисток. Они вообще — сложные перцы, хоть с первого взгляда так и не поймешь. Но, может, это просто моя такая реакция?

Я-то с первого взгляда настолько испугалась, что едва языком и мозгами ворочала… Вот и попала.

А теперь уже хрен выберешься.

Да и не хочется, вот в чем вся соль!

Интересно же до жути!

И… Ну, и кое-какие еще несомненные достоинства имеются. О которых нельзя рассказывать маме.

Кстати, о маме… Это все я уже додумываю, оставив открывшую сексуально рот Катю стоять у крыльца универа и не верить своим ушам.

А маме…

Позвонить надо после пар, а то она сама начнет трезвонить.

Вот тоже фигня: чисто ритуал же, нафиг ей не интересно знать, как я тут живу, что делаю, чем дышу. Ей про внучков, да когда свадьба, чтоб перед соседями не стыдно… Б-р-р…

Ладно, это все потом.

Пока что: Митя Сказочник.

Свое офигенно подходящее прозвище высоченный, нескладный, вихрастый ботан получил из-за своего чисто внешнего сходства с каким-то жутким существом из американского фильма. Только там Палочник… По-моему. Короче, пути ассоциаций у студентов неисповедимы.

Митя пришел на первый курс, пугающим чучелом, длинноруким, длинноногим, ростом выше двух метров… И заполучил свое чудесное прозвище.

В каком месте он Сказочник, фиг поймешь, на моей памяти он пару слов только связно сказал, и на этом все.

Но учился офигенно, все работы сдавал вовремя и с опережением, и, говорили, что уже сейчас работает на какие-то спецслужбы.

Я, правда, совершенно уверена, что нихрена он ни на кого не работает, просто потому, что не понимает, когда ему что предлагают. Мне с ним чтобы законтачить для проекта, пришлось из кожи вон вылезть. Еще парочка других участников проекта, таких же пыльных задротов, как и я, вообще не верили, что он с нами будет работать.

— Сидоркова! — о, блин, Платошка Везунков, давно его видела, обрадовалась даже… и вот опять. — Сидоркова, да стой ты, блин!

Он тормозит меня, но, смешно, не трогает вообще. Просто тупо преграждает путь.

— Чего тебе? — вздыхаю я, поняв, что время упущено, и до начала пары я Сказочника не отрою. И уж тем более, с ним нормально не поговорю, так, чтоб он понял меня, по крайней мере.

— Ты как? — Платошка серьезен, осматривает меня внимательно, словно следы каких-то нарушений жизнедеятельности ищет.

— Все норм, — пожимаю я плечами, — а в чем дело? Опять что-то кто-то сказал?

— Не-е-е-е… — он натурально пугается, даже чуть в сторону отходит, — ты чего? После той разборки у ворот тут тихо, как на кладбище… Просто… Я чет переживал…

Я всматриваюсь в лицо парня, неожиданно тронутая его словами. Переживал, надо же…

— Я только потом узнал, что твой бывший и эти придурки тебя щемили… — говорит тихо Платошка, — ты чего не сказала? Могла бы… Я бы…

— Спасибо, Везунков, — я хлопаю его по плечу, — спасибо. Но уже все разобрались.

— Ага… — бормочет он, — причем, капитально…

— Ты что-то знаешь? — мне не то, чтобы сильно любопытно, но масштабы все же хочется узнать.

— Так все знают… — говорит он, разворачиваясь со мной вместе и топая к кабинету, где у нас должна быть первая пара, — Костян в СИЗО, Раса и Витек — в больничке. Придут в себя не скоро.

Ого…

— А ты не знала?

— Да как-то… — пожимаю я плечами, — а ты Сказочника не видел?

— Так он в библиотеку свалил, там окопался.

— О, спасибо!

Прикинув, что у меня есть еще минут десять, я покидаю Везункова и бегу к библиотеке.

— Ты, если что, звони… — кричит он мне вслед, и я на бегу машу ему неопределенно рукой.

В библиотеке тихо и пусто.

Сказочника я нахожу за дальним столом, скукожившимся перед экраном небольшого ноута. Он, с совершенно маньяческой физиономией, что-то шустро набирает на маленькой клаве.

— Митя, — я падаю рядом с ним на стул, — есть тема.

Он, не обращая на меня внимания, продолжает тапать по клавишам. Но я уже привыкла к его особенностям, потому просто продолжаю, зная, что то, что ему надо, он сто процентов услышит.

— Смотри, — я достаю свой ноут, открываю на теме, которую мы с Серым крутили вчера и сегодня, разворачиваю к Мите.

Он бросает один взгляд, не прекращая щелкать клавой.

Я жду.

Сейчас прогрузится процессор.

Через пару минут Митя отставляет свой ноут и пристально смотрит на мой.

— Кто делал?

Ого!

От вопроса я чуть со стула не падаю! Нет, я была в курсе, что оно разговаривает, но чтоб вот так сразу! Не надо пугать, блин!

— Я-а-а… — тяну неуверенно, и Митя поднимает на меня взгляд. Впервые за все время нашего с ним общения.

И ух… Лучше бы он этого не делал, ей-богу! Я считала, что у меня иммунитет, благодаря особенностям психики и близкому общению с двумя отъявленными психопатами, но, оказывается, есть вещи, к которым жизнь меня не готовила.

И взгляд Мити Сказочника — одна из таких вот вещей.

— Не ври, — коротко отвечает мне Митя, — ты так не сделала бы.

Блин! Все чудесатей и чудесатей!

— Ты считаешь, что я не в состоянии… — начинаю я, но Митя перебивает, скучно глядя в экран.

— Здесь другой алгоритм. Ты мыслишь иначе.

Да блин…

Почему я считала его ограниченным?

— Что тебе надо от меня?

И недоговороспособным?

— Мне надо, чтоб ты встретился с человеком, который это придумал…

Митя думает.

Я готовлюсь разъяснить примерно, чего мы от него хотим, и кто этот человек, с которым ему надо пообщаться, но Митя снова прерывает:

— Что мне за это будет?

Чего???

— Эм-м-м… А что ты хочешь? — аккуратно спрашиваю я, готовясь ко всему: от требования купить плюшку в буфете до полета в космос.

Но сегодня, видимо, день потрясений, потому что Митя выдает совершенно неожиданное:

— Хочу твою подружку.

В первое мгновение я вообще думаю, что мне послышалось. Учитывая, что столько слов от Мити я не слышала… да примерно, никогда! Так что есть вариант, что сейчас я активно галлюцинирую.

Но Сказочник, внимательно отслеживая выражение моей одуревшей физиономии, невозмутимо добавляет:

— Я имею в виду секс.

Ох, блин!

Четко прояснил, да!

Без этого уточнения я бы и не доперла!

Сглотнув ненужные сейчас фразы про “я не сводня” и “ты — ебанулся?”, уточняю основной отправной момент:

— Какую именно подружку?

— Ту, с короткими волосами.

Блин.

Аленку, значит.

А чего я ожидала?

Можно подумать, у меня подружек вагонище… Да и она — тоже не она. Не подружка, в смысле. Соседка по комнате.

Веселая пухленькая болтушка, душа компании, завсегдатай всех студенческих движей и тусовок.

Мы с ней вполне неплохо сосуществовали в одном пространстве просто потому, что она — аккуратная и ненапряжная, а я — тихая и похеристичная.

На мгновение представляю, как я подхожу к веселой хохотушке Аленке и предлагаю ей трахнуться с главным чудовищем универа… И трусливо зажмуриваюсь.

Это, пожалуй, даже потяжелее будет, чем секс с двумя суровыми жесткими мужиками. По крайней мере, в последнем я могу и не принимать активное участие. Они, как бы, сами очень инициативные. Все, что надо сынициатируют… А потом перевернут и еще по разу… Поинициатируют…

А тут…

Блин, Аленка меня пошлет просто и разговаривать не станет.

Значит, провал.

Значит, обломятся Жнецы.

Я и без того рискую задницу на британский флаг порвать, так лучше это делать хотя бы с минимальным удовольствием…

Снова задумываюсь о том, что этот вариант секса мы как-то еще не пробовали… И не горю желанием, страшно…

Хотя, в последний раз меня там очень даже намекающе щупали. Ох, не к месту я воспламенилась! Вообще не к месту, блин!

Выдохнуть.

И попробовать донести до Сказочника, что не у всех сказок хороший финал.

— Слушай, Мить… Я не могу ее заставить, понимаешь?

Митя смотрит. И явно не понимает. Блин! Ну вот как с ним разговаривать о делах житейских? Он же вообще потусторонняя личность какая-то!

— Ну… То есть… Я могу ее привести… Блин… — перед глазами снова картинка, как я говорю Аленке про желания Сказочника. И как далеко она меня отправляет… — Но заставить ее с тобой спать…

— Тогда вопрос снят.

Он разворачивается ко мне боком и снова принимается стучать по клавишам. И выражение его богомольей физиономии самое бесстрастное.

Похер ему вообще на все.

Вот ведь… Сказочник!

— Слушай… — пытаюсь я зайти с другого конца, — а тебе самому не хочется в таком поучаствовать? Пообщаться с человеком, который это сделал? Ну что ты теряешь, в конце концов?

Но Сказочник больше на меня не реагирует.

Занимается своим делом и кажется искренне этим увлеченным.

Психанув, я поднимаюсь и сваливаю из библиотеки.

Сорри, Серый, я пыталась.

У дверей библиотеки меня снова перехватывает Вичевская.

Не иначе, караулила!

— Эй, я не поняла, ты меня какого хрена посылаешь?

В этот раз наше общение разнообразилось наездом. Ну надо же… Ничерта оригинального…

— Хочу и посылаю, — пожимаю я плечами, — а ты не поняла дороги, что ли, с первого раза? Так давай я повторю.

И повторяю.

Четко, громко, чтоб слышала не только Вичевская, но и ее подружайки, дружной стайкой снимающие наше взаимодействие. Это что за флешмоб, не поняла?

И вообще…

Почему они это делают?

До них не дошли еще сведения о том, как мои крутые мужики разбираются с теми, кто пытается меня обидеть?

Или местные куры думают, что опасность грозит только парням?

А их, красоток, Жнецы не тронут? Восхитятся их золотыми писечками?

Странно это все, конечно…

И бесит.

Нет, мне Жнецы достались не за хорошее поведение, определенно. И начало наших странных отношений было неприятным и напрягающим.

Но теперь…

Короче, я еще не задумывалась, отчего меня теперь бесят претензии местных куриц на моих кредиторов, как-то все времени не было на эти темы размышлять: то секс втроем, то учеба, то катка… Жизнь стала дико насыщенной. И интересной.

Наверно, я даже поблагодарю Костика.

Когда-нибудь.

— Да ты… Да ты знаешь, кто мой отец? — визжит Вичевская, переварив, наконец, все участки дороги со всеми остановками, — да он же и тебя, и этого твоего бычару…

— Ну и отлично, — киваю я благосклонно, — ты знаешь, что делать, да?

Разворачиваюсь и быстро-быстро удаляюсь по коридору.

На пару опоздала, но ничего, сегодня посещаемость не главное… Главное, в итоговой ведомости отметиться, что была на консультации.

Дивный мир втирания очков и безжалостной бюрократии…

После третьей пары меня ловит Аленка.

— Привет! А говорила, не будешь в универ ходить… — пеняет она мне, отфыркивая со лба светлую прядку и одновременно кому-то энергично кивая.

— Я говорила, что у подруги поживу, — говорю я, — а насчет универа…

— А… ну ладно, я значит, не поняла тебя, — легкомысленно улыбается она, а затем вздрагивает и торопливо отворачивается, — блин, опять этот придурок…

Я смотрю, пытаясь понять, про кого она… И понимаю.

Митя Сказочник стоит неподалеку, в гордом одиночестве, что вообще не удивительно, пялится на нас, что уже удивительно. Обычно он долгого контакта зрительного ни с кем не держит, скользит взглядом, презрительным и равнодушным, поверх голов, словно ничего в этом мире его уже не способно заинтересовать…

Кого-то мне это напоминает, блин… Не с такими ярко выраженными криминальными наклонностями, но… Какие наши годы, да?

— Кто? — делаю я вид, что не понимаю.

— Да Сказочник! — шипит Аленка, поворачиваясь к Мите кормой. Надо сказать, что взгляд его от этого перфоманса не теряет интенсивности. Наверно, потому что корма у Аленки зачетная, объем бедер не меньше сотки. Она сама жаловалась, что никак не скинет, талия тонкая, а жо-о-опа… Растет. Все худеет, а жопа растет. Ужас, короче, да.

Вот на этот ужас Митя и облизывается, похоже…

— А чего такое? — пытаюсь я прояснить ситуацию.

— Да блин… Я его боюсь, — шепчет Аленка, взволнованно дыша. Грудь у нее тоже нехилая, да… Есть, чему завидовать. Тут я Сказочника понимаю даже. — Он так смотрит… Словно хочет расчленить и сожрать.

— Ну… Ты преувеличиваешь… — неуверенно бормочу я, — вряд ли… сожрать… может, ты ему нравишься…

— Чего? — взвизгивает Аленка, глядя на меня с неподдельным ужасом, — не-е-е-е!!! Оно бесполое! И жу-у-уткое!!! Этот взгляд… Эти пальцы… Б-р-р-р… Зачем ты такое сказала? Я же теперь по ночам буду бояться спать! Тем более, что ты свалила, предательница…

Она еще что-то бормочет, все так же стоя спиной к Мите.

Сказочник не сводит с ее задницы пожирающего взгляда, но, кроме этого, ни одного телодвижения, чтоб хоть как-то очаровать понравившуюся ему девушку.

Н-да…

Затащить Аленку к нему в постель — условие за гранью реальности, сто процентов…

— Че? — переспрашивает меня Черный, когда, после пар, я звоню ему, чтоб сказать, что остаюсь на дополнительные. Ну, и поделиться провалом операции “Сказочник”, — только эта девка? И все? И больше никаких загонов?

— Как будто этого мало… — бормочу я, критически рассматривая сосиску в тесте на предмет съедобности. Пованивает…

— Скинь мне данные этой девки, — говорит Черный.

— Это еще зачем? — хмурюсь я, предчувствуя недоброе, — она сто процентов не захочет.

— Это просто ты не умеешь уговаривать, конфетка…

— Можно подумать, вы в этом мастера.

— Обижаешь… Мы — профи, малыш.

На мгновение немею, осознав, наконец-то, с кем говорю, а затем принимаюсь торопливо исправлять ситуацию:

— Нет-нет-нет! Вы — не профи! Вы — чертовы читеры!

— Конфетка, это было обидно сейчас… — судя по вальяжному тону Черного, он вполне спокоен и не собирается меня жестко наказывать за своеволие. Черт… Как давно я перестала бояться неадекватной реакции Жнецов?

Мысль эта кратковременная мелькает ярким метеором и пропадает, а я, сглотнув и приведя логику в сознание, продолжаю, уже спокойно и убедительно:

— Если вы собираетесь ее уговаривать так же, как меня, то…

— Не-не-не, конфетка, с тобой у нас накладочка вышла… Обычно, мы более убедительны. Давай данные девки.

Пипец.

— Нет.

— Ты думаешь, мы сами не найдем? — вкрадчиво уточняет Черный, а у меня прямо мороз по коже, реально! — Мы найдем… А потом тебя накажем. За то, что ротик не по делу раскрываешь. Хотя… Мы и без повода накажем. Да, Серый?

Только теперь я с ужасом осознаю, что все это время, похоже, была на громкой связи с Жнецами, и мысленно бью себя по щекам. Дура! Дура-дура-дура!

Если Жнецы наедут на Аленку, то это будет очень плохо!

Она — веселушка и легкая натура, конечно, но что-то мне подсказывает, что психика у нее не до такой степени железобетонная, как моя. Может пострадать…

Урок мне!

В следующий раз буду думать, прежде чем выдавать информацию.

Очень напрягает, что Серый молчит.

То есть, явно же что-то думает!

И, раз не отзывается, значит, уже все для себя определил…

— Если попробуете, то я… — я говорю тихо и очень-очень убедительно. Надеюсь. — Я перестану катать с вами. И все остальное тоже перестану.

На том конце связи молчание.

А затем короткое:

— Мы сейчас приедем. Стой на месте.

Черный отрубает звонок, и я оглушенно смотрю на экран телефона.

И вот что мне теперь делать?

Мелькает в голове смутная идея пойти на попятную и сдать Жнецам Алену. В конце концов, своя шкура ближе к телу. Не прибьют же они ее?

Но идея эта, сквозанув в мозгу, тут же пропадает, уступая место совести.

Я вспоминаю, что пережила, когда увидела Жнецов, когда поняла, кто они такие. И когда осознала, что они могут совершить не со мной даже, а с близкими мне людьми. Тот первый момент ничем не замутненного ужаса. Как я не поседела тогда, хрен его знает. Нет уж, не надо Алене такое. Она не виновата в том, что понравилась психопату Сказочнику.

Я, конечно, тоже не виновата, но я-то уже тут… И все уже не так, как казалось в самом начале.

Конечно, сейчас многое изменилось, и, вспоминая в редкие свободные минуты тот наш первый разговор, переглядывания братьев, усмешки, двусмысленные слова, я все больше прихожу к выводу, что не стали бы они ничего делать с моими родными. Что Костик, скот, специально запугал меня, воспользовался моей растерянностью, моим ужасом, и грамотно надавил на самые болючие точки. Тварь такая. Чтоб он еще полгода через трубочку жрал, скотина!

Он тогда блефовал, а Жнецы не стали опровергать… А зачем? Удобно же…

Теперь-то, узнав братьев чуть получше, если, конечно, наши потрахушки можно назвать узнаванием, я могу делать свои выводы об их характерах. Нихрена не сахарных, конечно, психопаты, они и есть психопаты. Один веселый, другой — злой. Кто там, в старом вестерне был реально нормальный-то? Хороший? Плохой? Злой? По-моему, два последних… А вот Хороший — как раз тем еще отмором был, бабу, помню, по лицу бил…

Это я к тому, что даже у таких психопатов, как Жнецы, есть свой кодекс внутренний, который они не будут нарушать… Если сильно не прижмет.

Мои выводы основаны исключительно на моих наблюдениях и подкреплены не особо четкими доказательствами, но я себе привыкла доверять в некоторых вещах. Да и вообще… Людей я вижу, понимаю. Это с Костиком промашка случилась, так оно и понятно: любовь зла… Больше я такой глупости не допущу. Как выяснилось, секс без любви очень даже зачетный, куда круче, чем по любви, оказывается.

Так что все, никаких больше лишних эмоций.

Никакой любви.

Она делает девушку такой дурой…

Уточнять у Жнецов, верны ли мои выводы насчет их угроз моим родителям, я пока не собираюсь. Смысла нет.

Наверно, еще дня три назад я бы, осознав, что у братишек, по сути, нет никаких рычагов воздействия на меня, радостно свалила в закат.

Но сейчас… Сейчас ситуация изменилась.

И не только наша постельная акробатика тому причина.

Я наконец-то занимаюсь тем, что реально интересно. Ощущаю себя причастной к чему-то, настолько крутому, что даже дыхание перехватывает. Эта тема с моим кодом… У меня голова кругом идет от перспектив!

И от того, что я могу сделать что-то невероятно классное!

А еще, рядом с Жнецами мне теперь уже не страшно.

Наоборот, когда они рядом, я чувствую себя защищенной. Понятно, что привыкать к этому не стоит, что я им могу быстро надоесть, особенно в постельном плане, они, в конце концов, мужики пресыщенные и нового ничего от меня не получат.

Да и бизнес у них криминальный…

Я, понятное дело, после того, как бегло выяснила про них в дарке, выбрала минутку и поизучала досье более подробно. Позадавала вопросы в одном полупрофессиональном закрытом чатике, где тусили такие же, как я, компьютерные задроты. Со всей страны.

И теперь имела более полное представление о том, чем занимаются Жнецы.

В первую очередь выяснила, что тут не столько криминал, криминала как раз особо и не было за ними, по крайней мере того, что в открытых источниках, а вот решение вопросов бизнеса, в основном, как кризис-менеджеры широкого профиля — это прямо их тема.

Буквально одно из последних дел: поиски пропавшей дочери одного крайне серьезного человека, имени его не называли в чате, но намекали, что кто-то с Севера. Норильск, что ли? Что там? Никель? Девочку нашли за день. И обезвредили кучу подводных мин бизнеса самого этого бизнесмена и еще какого-то крупного питерского холдинга… Это все намеками, все без имен, но ребятам с того чатика я доверяю, непроверенных данных они не выдают. До этого момента не выдавали.

Так что, по результатам моих кратких исследований выходило, что Жнецы — дико опасные, но все же не полностью отмороженные и не подлые мужики. Связываться с ними — упаси господь, но, если уж связалась, то расслабься и получай удовольствие. Правда, про младшего ходили упорные слухи, что он — маньяк и любитель поиграть с девочками, но ни одного дела, ни одного доказательства не было. Только уровень сплетен.

Про старшего все сходились во мнении, что он — просто безбашенный жестокий придурок. Это было проще. Понятней. Потому его не боялись так сильно.

Короче говоря, после сбора сплетен, я убедилась в том, что мне катастрофически повезло, и решила пока не ворошить вообще тему нашего договора и передоговоренностей.

А то чревато как-то…

Вон, попыталась в последний раз, чем это закончилось?

Меня поимели одновременно в рот и… не в рот. И, судя по намекающим таким движениям, хотели вообще не в рот, но я испуганно сжала зад и упорно не намекнулась.

И, черт…

Боюсь, что теперь не уберегу единственное мое невинное место, где эти маньяки еще не побывали… И, зная их искушенность, еще больше боюсь, что мне… понравится, блин!

Тон у Черного по телефону был многообещающим. И таким же многообещающим было молчание его брата.

Ох, Аленка… Знала бы ты, чем я рискую ради того, чтоб тебя не сдать…

Наблюдаю, как на стоянку заруливает уже знакомый здоровенный белый джип.

Интересно, почему все внутри сжимается? И, вроде как, не совсем от страха… Привыкаю, что ли?

Несмотря на полное осознание грядущей задницы, я с места не трогаюсь и вприпрыжку к джипу не бегу. Не до такой степени больная потому что.

Стою, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, и наблюдаю, как открываются двери машины, как одновременно выступают на асфальт двое высоченных пугающих мужиков. И тут прямо не поймешь, кто из них более… пугающ.

То ли Черный, огромный, жуткий с этой своей недо-бородой, которая уже практически борода и мрачной рожей, поперек которой прямо можно штамп ставить: не влезай, убьет.

Его брат, как обычно, прячется за стеклами очков. И потому холоден, как змей. И такой же гипнотический… Его экономные движения, показательная небрежная легкость, в этот раз подчеркнутая простой рубашкой без галстука, завораживают, как змеиный танец…

Боги… Они и поодиночке-то жуткие и смертоносные, словно хищники в дикой природе. А уж вместе впечатление совершенно убойное производят.

И вот эти практически двести кило смерти и ярости целенаправленно движутся в мою сторону, как самонаводящиеся ракеты.

Достигнут цели — будет взрыв!

Но бежать — не вариант.

Да и дух захватывает. И ноги подрагивают. И трусики… Ну нет, не до такой степени! Да?

На крыльце универа толкается народ, и то, что тут появились новые действующие лица, вполне уже многим знакомые по видосикам и офигенному сарафанному радио, замечают все.

Сразу определяют основную цель налетчиков.

Самые наглые, безбашенные и не умеющие делать выводы вытаскивают телефоны.

Самые предусмотрительные отползают с линии обстрела.

Самые тупые бросаются под ноги.

Это я о Вичевской, если что.

Откуда она вылетает, из какого угла, фиг ее знает.

Но оказывается на пути Жнецов вовремя, оступается на лестнице прямо-таки профессионально, тонко и нежно взвизгивает и падает прямо в руки Серого!

Я смотрю в его лицо и, наверное, впервые за все время нашего с ним знакомства, вижу в нем легкий намек на удивление. Легчайший… Но даже это буквально ножом по сердцу!

Серый машинально перехватывает за тонкую талию, придерживает пару секунд на весу испуганно округлившую пухлый рабочий рот Катьку.

Она тут же принимается шлепать губами, словно рыбка, и что-то бормотать тихо и взволнованно…

Вот тварь!

Ну надо же, а?

Моргаю, переводя взгляд с лица Серого на моргающие ресницы Вичевской. И чувствую, как меня заполняет злоба злобная!

Какого фига он на нее смотрит?

Черный, чуть сбившись со своего экономного шага, косится на замешкавшегося брата, вздергивает бровь.

А затем спокойно продолжает движение! Ко мне!

Встает на две ступени ниже, так, чтоб наши лица оказались на одном уровне, изучает мое напряженное злое лицо, а затем кратко уточняет:

— Ты попутала, конфетка?

— Это ты о чем? — злобно фыркаю я, ощущая, как недавняя робость и чувство надвигающегося пиздеца полностью сменяются боевой яростью. Потому что какого хрена его брат тискает эту дуру? Он должен был ее, нафиг, бросить на лестнице прямо! Знаю, неправильно, но похер! Я злюсь! И мне не нравится это чувство. Мне не нравится сцена, увиденная только что.

Права никакого у меня на эти эмоции нет, но… Пофиг!

— О твоих словах дерзких, — скалится Черный, показательно засовывая здоровенные ручищи в карманы свободных джинсов. Ему похер, что его слышат все, кто стоит рядом, а те, кто чуть подальше из соображений безопасности, торопливо настраивают чувствительность микрофонов.

— Я сказала то, что думаю, — независимо задираю я подбородок, — а ваше дело — слышать меня или нет. Все равно, я вам ничего больше не скажу.

— Знаешь… — задумчиво оглядывает меня Черный, — я думаю, что был не прав…

Я настолько не готова услышать сейчас эти слова, что реально повторяю мимику Катьки. То есть, открываю рот и хлопаю губами.

— Ты оставила, — раздается за моей спиной тихий голос еще одного участника событий.

Поворачиваюсь и с удивлением смотрю на Сказочника, протягивающего мне накопитель.

Морда у него совершенно дебильная, на мой взгляд, глаза пустые, и, как всегда, абсолютное отсутствие чувства момента. То есть, ему похер, что я тут стою и ругаюсь с пугающим мрачным мужиком, которому может не понравится вмешательство. И также пофиг, что к нам уже приблизился еще один мужик, не менее пугающий, у которого тоже ко мне дело имеется.

И на свидетелей многочисленных Сказочнику тоже похрен. Хотя, в последнем пункте он с Жнецами прямо совпадает. Боже, почему меня одни психопаты в последнее время окружают?

Но вопрос этот, едва мелькнувший в моей гудящей голове, конечно, чисто риторический.

Серый становится на ступень выше, закрывая меня полностью от зрителей, жаждущих продолжения шоу, и смотрит на Сказочника с интересом энтомолога.

Надо же, какой интересный жучок. Надо его на иглу и в коллекцию…

— Ты — Сказочник? — уточняет он у Мити.

И тот кивает равнодушно. Судя по всему, информация, откуда эти взрослые мужики знают его, вообще ему не интересна.

— Это ты мою прогу зааджастил? — все тем же скучным голосом уточняет Сказочник у Серого, мгновенно определив в нем брата по разуму.

— Типа того, — кивает он. — Пошли, есть о чем поболтать… У тебя сырцы с собой?

— У меня все с собой, — отзывается Сказочник, — но я уже сказал ей, — тут он кивает на меня, — по условиям.

— Слышали, брат, — вступает в диалог Черный, пока я пытаюсь найти слова, чтоб тормознуть это безумие. — Имя скажи, и мы ее тебе привезем.

— Нет! — мгновенно взвиваюсь я, чуть ли не подпрыгивая на месте, — нет!

— Привезем… — Сказочник спокойно переводит взгляд с одного Жнеца на второго, — я правильно понимаю, что будет применено насилие? Давление? Шантаж? Принуждение?

— А то! — усмехается Черный, показательно не обращая внимания на мои бешеные пляски.

Серый молчит согласно.

Вот ведь… Гады!

— Прекратите немедленно! Артем! Серый! Я сказала, что я против! Я не позволю!

На меня вообще никто не смотрит!

Стоят, три психопата, и на полном серьезе обсуждают детали будущего преступления!

— Мне этот вариант не подходит, — все так же равнодушно отвечает Сказочник, даже не пытаясь меня перекричать.

— Меня здесь вообще хоть кто-то слышит? — на автомате договариваю я, — что?

— Я думаю, мы договоримся, — спокойно отвечает Серый, кивая приглашающе на машину, — погнали, обсудим… Как ты вообще до этого додумался?

— Я взял готовое решение и немного… костылизировал.

— Может, кастомизировал?

— Нет.

Именно в этот момент Черный, совершенно походя, легким движением руки, взваливает меня на плечо и тащит по ступеням вниз.

В толпе ахают, улюлюкают.

Серый и Сказочник, продолжая беседовать про наш проект, идут следом, никак не реагируя на мое негодующее шипение, потому что громко орать я не могу, сильно на живот давит каменным плечом!

— А вообще, мальчик, зря ты от принуждения и шантажа отказываешься, — весело комментирует мои ерзания и шипение Черный, показательно гладя меня здоровенной лапищей по заднице, — иногда это охуенно срабатывает… Правда, конфетка?

— Пош-ш-шел…

— Обязательно! И очень-очень скоро. Дай только до апартов тебя довезти…

Я, устав сражаться, в бессильной ярости свешиваю руки вдоль широченной спины Черного, смотрю, как тихо разговаривают Серый и Сказочник, идя следом за нами.

Во всей этой тупейшей ситуации есть единственный светлый момент: красная от удивления и злости физиономия Вичевской, сидящей на ступеньках универа, куда ее не особо аккуратно уронил пару минут назад Серый.

Хоть что-то позитивное в происходящем дерьме.

Около машины меня сначала ставят на подножку, затем шлепком по заду отправляют в недра здоровенного трактора на колесах. Следом забирается Черный, привычно занимая две трети заднего сиденья.

Серый прыгает на водительское, а Сказочник спокойно занимает переднее пассажирское. Причем, с таким видом это делает, словно всю жизнь только делал, что ездил с бандитами в машине.

По крайней мере, выглядит он совершенно обычно. Невозмутимо и отстраненно.

Черный, не обращая внимания на мое негодующее пыхтение, тянет к себе, щедро лапает за зад, тискает за талию и грудь.

— Отвали… — злобно шиплю я, косясь на равнодушного ко всему Сказочника. Как-то неловко… Хотя, учитывая, как меня только что опозорили, протащив кверху задом через всю стоянку универа, то должно быть пофиг?

— Люблю, когда злишься, — скалится Черный и в дополнение еще и целует меня, насильно удерживая за щеки здоровенной жесткой лапой.

Пытаюсь сомкнуть губы, но разве это поможет? Вообще нифига!

Напористо впечатывается еще сильнее, вынуждая подчиниться и впустить себя. От нашей жаркой возни, его грубых лап на себе, его горячего жадного насильного поцелуя становится тесно в одежде, я вся горю, и не понять, чего больше, негодования или возбуждения.

Черному передается моя трясучка, он увлекается, перетаскивает к себе на колени, жамкает снова задницу, забирается ладонями под футболку, возбужденно сопя.

Голову мою глупую заволакивает дурманом кайфа, хочется плюнуть на все и поддаться…

В этот момент машина резко тормозит, и нас с Черным чуть-чуть мотает по сиденью.

Он отрывается от моих губ и выдает длинную матерную тираду про “одного тупого дебила, совсем не умеющего водить”.

“Тупой дебил” не реагирует, только взгляд его в зеркале заднего вида — острый и расчетливо яростный.

Сразу становится понятным, что не просто так он притормозил настолько резко.

— И как, в итоге? — как ни в чем не бывало, продолжает он разговор со Сказочником.

— Убрал дырки и изначально задуманное решение заработало… — пожимает тот плечами, и я с изумлением понимаю, что он все это время довольно активно разговаривал с Серым! Что он, оказывается, вполне себе говорящий! И даже может фразы в длинные предложения складывать!

С чего я решила, что он — аутист?

Нет, то, что придурковатый — ежу понятно, тут без вариантов.

Но не аутист, точно.

Ну, или в какой-то странной форме. Хотя, что я про это знаю? То же, что и все остальные: чуть больше, чем нихера.

Серый кивает, явно понимая, о чем ему вещает Сказочник.

Черный, чуть угомонившись, спускает меня с коленей, но от себя не дает отдалиться. Сладко лижет шею, и проклятые мурашки долбят по коже во всех стратегически важных местах.

— Наглая ты стала, конфетка… — бурчит он добродушно, — ротик раскрываешь, посылаешь меня… Ты в курсе вообще, что все, кто меня посылал, больше этого не могут сделать? Чисто физически?

— Языки отрезал? — фыркаю я, не пугаясь совершенно, хотя тема беседы жуткая. И еще недавно я бы, наверно, офигела. А тут… Все прямо нормально воспринимается. И даже разговор поддерживаю, и даже язвлю, смотри-ка!

— Ну… Типа того, — улыбается белозубо Черный, и я смотрю на впечатляющих размеров клыки, белизна которых подчеркнута черной бородой. Ух… Хищник какой… Кусачий… Волчок, кусь за бочок… — не боишься?

— Боюсь, — совершенно серьезно отвечаю я и снова наталкиваюсь на внимательный взгляд Серого в зеркале.

Все это время он спокойно разговаривает со Сказочником, но вот есть у меня ощущение, что каждое наше слово слышит. И каждое движение отслеживает.

— Не бойся, конфетка, — тоже без улыбки уже, серьезно очень говорит Черный, — у тебя карт-бланш.

— Почему? — отчего-то шепотом спрашиваю я.

И слышу спокойный голос Серого:

— Потому что ты — наша женщина.

Ох, ё…

Моргаю оторопело, не зная, что на это все отвечать. Да еще и при постороннем, которого братья, судя по всему, вообще никак не стесняются. А затем тихо выдаю первое, что приходит в голову:

— На три месяца только…

Вижу, что Жнецы переглядываются между собой, опять, чисто по-свински, общаясь телепатически, а после Черный выдает:

— Посмотрим…

То есть, “посмотрим”? Это что еще за такие заявочки?

Я открываю рот, чтоб тут же, не сходя с места, прояснить ситуацию, но в этот момент звонит телефон у Черного.

Он смотрит на экран, ругается, тапает по экрану:

— Да.

— Вы где? — слышится из динамиков неприятный холодный мужской голос.

— А в чем вопрос?

— Ко мне приезжайте, разговор есть.

— Через пятнадцать минут. Ты в офисе?

— Нет, в жральне моей.

Черный, не прощаясь, отключается, что, на мой взгляд, довольно невежливо, затем, снова переглянувшись с братом, коротко скалится.

И лезет снова в телефон, что-то выискивая.

Судя по всему, в новостном портале.

Находит, матерится.

— Блять, на пятнадцать минут нельзя отлучиться, обязательно какая-то хуета произойдет… Серый, давай конфетку и этого мелкого забросим к нам, а потом погоним.

— Я еще не дал согласия… — холодно вмешивается Сказочник, и я его прямо уважаю в этот момент за то, что кишка не тонка противостоять братишкам, от которых сейчас явно боевой яростью веет.

— Глянешь то, что вы уже сделали, в том порядке, в котором я говорил, — отвечает ему Серый, — Дана покажет. А девку твою мы привезем вечером. Или завтра, если сегодня не успеем.

— Я обозначил условия. — Все так же непримиримо говорит Митя, — никакого насилия.

— Да-да, мы в курсе, мальчик, — грубо прерывает его Черный, — какое, к хуям, насилие? Делай все по лайту, девочке зайдет.

— Да, я смотрю, вы в этом профи… — замечает Сказочник, и я вижу в этом намек на то, что наша возня на заднем сиденье не прошла мимо него.

— А то! — Черный рассеянно скролит ленту, снова находит то, что ему не нравится, кривит губы и злится.

Серый тормозит возле апартов.

— На связи, — коротко говорит он Сказочнику, и тот выметается с переднего сиденья.

Черный выпрыгивает с заднего, вынимает меня, чмокает в губы, от души, но как-то мимолетно. Чувствуется, что мыслями он уже не здесь.

Садится к братцу на переднее и тут же утыкается в телефон.

А Серый, скользнув по мне яростно холодным взглядом, прикуривает, кивает и… Выруливает со стоянки.

А я стою, как дура, смотрю вслед большой белой машине, трогаю машинально пальцем губу, словно чувствуя до сих пор вкус поцелуя Черного. И злюсь.

Потому что Серый не поцеловал…

— И че это было, блять? — спустя минут пять молчания, которым мой братишка феерически умеет выносить мозг, не выдерживаю я, — какого хера ты танцы на дороге устраивал?

Мелкий мудак молчит в своем фирменном мудацком стиле, рулит, курит, спокойно втягивая дым и выдувая его ноздрями. Дракон на минималках гребанный.

И я вот прямо чувствую, что назрела у нас беседа, серьезная очень.

И совсем не по поводу дел насущных, чтоб им провалиться. Потому что перед заказчиком мы единым фронтом, это понятно. А вот между собой — терки с некоторого момента. И я его даже знаю, этот момент.

Мелкий, красивый, сильно умненький и шустрый момент.

И надо бы все прояснить до той минуты, когда к Вопросу приедем. Потому что там у него нам нельзя показывать даже малейшее недопонимание.

Братья Жнецы тем и несокрушимы, что едины.

Нас не сломить, наши яйца самые бетонные, бошки самые крепкие и прочее все в том же духе.

Хер ли! Столько лет на репутацию работали и сейчас все проебать?

Из-за наших внутренних разборок?

Нихуя.

Но решить вопрос можно, только разговаривая. А это нереально сделать, пока мелкий засранец молчит. И что-то там варит в своей дохера умной, но совершенно ебанутой башке.

— К обочине пиздуй, — командую я, глянув еще раз на экран, где у Вопроса уже, походу, истерика началась, судя по обилию голосовух, и решив, что за пять минут лишних он в мир иной не отъедет. Крепкий, сучара лагерная.

Серый молча, никак не комментируя вообще мои слова, выруливает к обочине. Глушит мотор, откидывается на спинку сиденья, курит, глядя перед собой.

— Ну? — я уже теряю терпение. В отличие от этого ледяного мудака, я не умею долго копить гнев, сразу выплескиваю. Обычно после этого тишина вокруг наступает. И мертвые с косами.

Брат знает эту мою особенность, обычно вовсю пользуется.

Но сейчас однозначно перегибает.

— Что ты думаешь делать дальше?

Ох, бля.

Умеет быть неожиданным, говнюк мелкий. И, самое главное, не конкретизирует. И понимает, что я понимаю, о чем он.

— Варианты? — тоже врубаю я холод.

Не он один умеет.

Мы, так-то, сыновья одних родителей. И папаша у нас один, чтоб ему в гробу вертелось, словно шашлыку на шампуре.

— Я уже все сказал, — не обманывает моих ожиданий Серый, — а вот ты, со своим “посмотрим”…

— А что я ей должен был сказать? — меня дико удивляет претензия, — что мы ее не собираемся отпускать? А как я бы это аргументировал?

Серый пожимает плечами. Его отсутствие аргументов никогда не ебало.

— А зачем ей что-то объяснять?

Смотрю на него в легком шоке, прикидывая, стебется он надо мной сейчас или реально настолько незамутненный, понимаю, что второй вариант, и в бессилии давлю сигарету кулаком.

Особенности братца во всей красе.

И вот как этому долбоебу красочному объяснять, что девочка — не наша собственность? Что мы ее на время взяли, и она — не то, чтоб сильно желает продлевать контракт. И что, если мы хотим и дальше ее трахать, а мы хотим, тут без вариантов, то надо бы какие-то правильные действия в эту сторону предпринимать. Чтоб она поняла, что ей с нами хорошо будет.

И к этим правильным действиям не относится привязывание девочки к спинке кровати и сладкий мозгоотключающий трах до того момента, пока она сама не забудет обо всем мире, кроме нашего.

К сожалению, или к счастью, нам попалась девочка, у которой в голове имеется серьезная начинка. Планы на жизнь.

И такая конфетка явно не согласится на нашу тупую кочевую жизнь.

А мы не сможем обеспечить ей то, что ей так надо.

А что ей надо?

Стандарт, наверняка, как и всем дохера умненьким девочкам: семья, дети, карьера, хорошая работа, счастливая, тихая, безопасная жизнь…

Вообще не наш вариант.

Мы для нее, как и она для нас — чисто горячий эпизод в жизни. О котором потом будет прикольно вспоминать. Но и только.

Я это все изначально понимал, даже когда тащил девчонку к себе в постель и делил ее с братом.

А вот Серый? Понимал ли он? Тогда?

Судя по всему, по привычке своей, даже не задумывался. У него мозг по-другому устроен, так что я ничему не удивлюсь.

И вот теперь он недоволен моими неоднозначными словами. Потому как любит ясность.

И еще, наверно, не понравилось ему, что я конфетку тискал без его участия. Но это — вопрос, который мы будем решать потом.

А сейчас нам надо прийти к общему знаменателю, потому что Вопрос не поймет, если мы не будем на одной волне. Почует сразу, шакал.

— Серый… — как можно мягче начинаю я, — она — явно с нами не планирует оставаться на… срок, более длительный, чем три месяца.

— Значит, ее надо убедить, — спокойно кивает Серый. — И заставить передоговориться.

— А ты не забегаешь вперед? — осторожно уточняю я, — я в том смысле, что еще и пол месяца не прошло… Может, ближе к окончанию срока мы уже… м-м-м… наиграемся?

— Ты наиграешься? — холодно и прямо смотрит на меня брат.

И под его жестким взглядом я не вижу возможности скрывать.

— Нет.

— И я нет.

После этого мы молчим, переваривая эту правду, до настоящего момента витавшую между нами, но не оформленную в слова, и потому, вроде как, пока еще не настоящую. А вот теперь оформленную. И настоящую.

— Значит, надо ее настраивать на пролонгацию.

— Дохера умные слова говоришь, — злобно скалюсь я, — может, ты и настроишь?

— Я бы это сделал, но ты вмешался.

Это он впервые мне напрямую высказывает, что я влез в их постель. Справедливо. Но…

— Можно подумать, ты недоволен.

— Доволен, — все так же спокойно кивает Серый, — конечно, один на один мне было бы проще ее… приручать.

— Не факт, что она повелась бы, — замечаю я, — она не сильно любит ограничение свободы. И она — не шлюха.

— Это и интересно… — задумчиво выдувает дым Серый, — не поломать, как раньше… А перенастроить…

Я молчу, не рискуя высказаться, что, похоже, пока у нас наоборот происходит: мы перенастраиваемся под одну маленькую сладкую конфетку.

Очень уж много места в нашей жизни стала она занимать, за такой короткий срок. И очень много мыслей в моей голове. И что-то мне подсказывает, что и в башке Серого для нее тоже отдельная полка отведена. А это — уже событие охрененной важности. Потому что мой брат вообще ни о ком никогда не думает, кроме себя, любимого. Ну, и еще меня. Не часто.

И вот теперь еще один объект его мыслей.

А круто она нас за яйца взяла! Сплошное восхищение! И ничего же, главное, не делает для этого! Ведет себя, как обычно!

А мы вокруг нее прыгаем уже, словно дрессированные пуделя…

Я прислушиваюсь к себе, выискивая ярость и недовольство этим открытием. И не нахожу.

Прикольно.

— Мне не понравилось, что ты ее тискал, — размеренно говорит Серый, — сейчас я пытаюсь найти причины этому. И не могу. А еще я думаю, что бы я хотел делать в тот момент, когда ты ее тискал на заднем сиденье? Выкинуть тебя из тачки? Пришить?

Он замолкает, выражение морды — привычно никакое, словно нихрена особенного сейчас не сказал. Не признался, что раздумывал о том, не пришить ли ему родного брата, единственного близкого человека в этом мире. Брата, который его жопу прикрыл и сел вместо него. Которому он, по сути, обязан всем, и жизнью самой. И нет, у меня это не вызывает гнева, возмущения или обиды.

Это мой ебанутый братишка. Все возможно. В конце концов, я всегда подсознательно опасался, что когда-нибудь у него-таки съедет и без того не сильно плотно держащаяся крыша.

Серый, похоже, вообще не думая о том, как я могу среагировать на его признания, продолжает:

— А потом понял… Я хотел тормознуть машину. Выкинуть из нее этого мальчишку… И присоединиться к вам. Посмотреть, как ты ее трахаешь. А потом самому поиметь. И слушать, как она стонет.

Он поворачивается ко мне, слегка подохреневшему от таких откровений, и глаза его — светлые-светлые. Чистые и незамутненные глаза наглухо ебанутого маньяка. Очки, как мне кажется, лишь усиливают это ощущение, прямо до оторопи.

— Мне не хочется ее ломать, Артем. Мне не хочется ее связывать, делать больно. Смотреть, как она стонет и молит о пощаде. Мне хочется просто ее забрать себе. Навсегда. Давай это сделаем?

Я, в легком охуении, сижу и обдумываю, как правильно среагировать. И где найти нужные слова, учитывая, что братишка сейчас сказал все то, что и у меня на душе.

Наше молчание прерывает резкий звонок телефона.

Выматерившись, тянусь за трубкой.

— Вы, блять, где? — рычит на всю машину Вопрос, — вы, блять, понимаете, что произошло? Меня поимели! И если вы прямо, блять, сейчас, сию секунду, не найдете того, кто это сделал, я поимею вас! Понятно, блять?

— Вопрос, тон смени, — а вот не надо меня выводить! — Мы — не твои торпеды, и не шестерки. Если ты проебал крысу в ближняке, это твой косяк. Тебе сказали, что делать, а ты мял булки. Вот и домял!

— Какого хуя?.. — справедливо ревет зверем не привыкший к такому тону и такой манере ведения диалога с собой Вопрос, — да вы попутали?..

— Вопрос, тебе бабки твои нужны? Крыса нужна? — перебиваю я его, настраиваясь на нужный рабочий лад, — значит, сделай то, что я тебе написал в инструкции, и жди. Мы на подходе.

Отрубаю звонок, уже не вслушиваясь в многоэтажную матерную конструкцию, которую пытается выстроить в ответ Вопрос, смотрю на брата.

Тот кивает.

— Надо обдумать этот вопрос, я понимаю, — словно мы сейчас и не были под жестким прессом самого жесткого мужика в этой части России, продолжает он разговор про нашу общую женщину, — нельзя ее спугнуть. И надо быстрей все решить. И назад.

Киваю.

Брат заводит тачку, выруливает на дорогу и набирает скорость, аккуратно при этом соблюдая правила дорожного движения.

А я смотрю вперед и, вместо того, чтоб привычно продумывать стратегию поведения с разъяренным нефтяным магнатом, прикидываю, сколько нам понадобиться времени, чтоб разгрести то дерьмо, в которое по собственной же глупости усадил себя Вопрос.

Разгрести и вернуться обратно.

Потому что мне понравилось то, что говорил Серый.

И теперь дико хочется потрахать конфетку и послушать, как она будет стонать. Не от боли, а от кайфа.

Нихуя себе, поворот событий…

— Мы будем заходить в квартиру?

Скучный голос Мити выводит меня из состояния легкого разочарования из-за недополученных поцелуев моих владельцев.

Встряхиваюсь, приходя в себя.

Мимолетно удивляюсь своему сожалению, классифицируя его как еще одно проявление стокгольмского синдрома, киваю терпеливо ждущему ответа Сказочнику, и мы поднимаемся в апарты.

Если по пути Митю и удивляет обстановка и дизайн шикарного комплекса, то он это вообще никак не показывает.

Идет себе, спокойный и молчаливый, в лифте пялится в телефон, в апартах кладет рюкзак на диван и топает к кухонной зоне, берет стакан, ополаскивает его под краном с применением жидкости для мытья посуды, тщательно промывает проточной водой, наливает из фильтра чистой воды и пьет.

Все это — в полном молчании, деловито так, не стесняясь и не тушуясь.

— Будь как дома, — вздыхаю я.

Ну а чего тут скажешь?

Инопланетянин, блин.

— Спасибо, — совершенно серьезно кивает мне Сказочник и, поставив стакан на барную стойку, берет свой рюкзак, достает оттуда ноут.

Садится на диван.

И все так же молча начинает что-то быстро разворачивать на экране!

— Присоединяйся, Дана, — не удерживаю язвительности я, — пожалуйста.

Митя, не переставая печатать, поднимает на меня взгляд:

— Я, вероятно, что-то упустил? Мне надо каждое действие озвучивать? Я решил, что этот этап мы прошли, когда ты мне пыталась объяснить мою сферу ответственности в проекте. Я понимаю, что тебе, для того, чтоб все свести воедино и уложить в голове, требовалось конкретизировать все в нужной последовательности… И я не мешал. Но сейчас, как я понял, ты на другом уровне уже? Или я неправильно понял твоих партнеров?

Весь его спич я тупо моргаю и открываю рот.

Должно быть, выгляжу крайне глупо, потому что Сказочник замолкает и, внимательно осмотрев мое лицо, добавляет аккуратно:

— Понятно. Значит, мои выводы ошибочны. Хорошо. Давай пойдем долгим путем: твой партнер засайнил таски для нас двоих пока. Мое: зааджастить прогу и посмотреть, чтоб ты больше ничего не зафейлила, а твое…

— Погоди! — тут меня прорывает, — во-первых, какого хера это я зафейлила? А во-вторых… Ты чего, все это время тупо терпел? Ты все сразу понимал? И всю логику проекта? И… Вот ты гад!

Митя лишь плечами пожимает. Похоже, ему на мой выплеск негодования плевать!

— А зачем мне тамагочить, если ты и без того все на детали лего распинывала? И не пушила.

— Сволочь ты, — качаю я головой, — просто сволочь. И вот знаешь… Не видать тебе Аленки, как своих ушей. Девчонки не любят таких ебанутых.

— Судя по тому, что я сегодня видел, ты сама себе противоречишь, — бросает Сказочник, возвращаясь к экрану ноута, — а насчет твоей подруги… — тут он снова вскидывает на меня неожиданно острый и жесткий взгляд, — она сама еще не знает, что уже все решено.

— Боже… — я, не выдержав, сажусь рядом с ним, достаю накопитель Серого с моим проектом и его бэклогом, протягиваю Сказочнику, — слушай… То, что ты видел… Это вообще не то. Аленка… Она другая.

— Я знаю, — кивает Митя, смотрит на мой накопитель и добавляет, — убери. Я все забэкапил давно уже.

Я придвигаюсь ближе, решив не спрашивать, когда именно он умудрился это сделать. Еще в библиотеке, что ли? Вот шустрый!

Смотрю, как Сказочник запускает проект, как быстро переписывает код, отслеживаю, что именно он меняет, и постепенно хренею все больше и больше.

И этого человека я считала ограниченным?

И нереально тщательно объясняла ему каждый элемент задачи?

М-да…

После увиденного у меня только один вопрос: кто из нас ебанутый? Скорее всего, я.

В людях вообще не разбираюсь.

От слова “абсолютно”.

— Твоя подруга полностью подходит мне в физическом плане, — Митя, продолжает говорить, вообще не отрываясь от экрана, пальцы его мелькают с бешеной скоростью, голос холоден и скучен, словно не о девушке говорит, а расписывает очередной таск на составляющие. — У меня нет времени и возможности уговаривать и танцевать все эти ритуальные танцы, которые вы называете ухаживаниями. Я всегда иду по самому короткому пути. Ты — мой короткий путь.

— Да как я ее уговорю-то? — в отчаянии повышаю я голос, — она не любит таких компьютерных задротов! Ой… — но Мите пофиг на мои определения его, как личности, он ни на секунду не останавливается даже! — Она любит веселых парней, болтунов и тех, кто всегда в центре компании!

— Она изменит свое мнение, — о, боже, непоколебимый ты придурок! — но я уже сказал, что шантаж, запугивание и насилие, практикуемые твоими партнерами, здесь недопустимы.

— Черт… Вот что ты делаешь сейчас? — от волнения я пропускаю часть того, что делает Сказочник, а он просто продолжает работать, полностью игнорируя мои вопросы! — Сказочник! Блять! Как ты это сделал?

— Это я объясню после того, как ты выполнишь свою часть договора.

Он закрывает ноут прямо у меня перед носом!

— Эй… — в изумлении пытаюсь я тормознуть его, поднимающегося с дивана, но это, само собой не получается. Митя — высоченный и, как оказалось, наощупь больше похожий на сплетенного из металлических жгутов робота, чем на человека, всю свою жизнь проводящего у компьютера.

Он, игнорируя мое копошение, спокойно встает и идет к двери.

— Сказочник, мать твою! — рычу с досадой я, — ты хоть понимаешь, что с тобой сделают Жнецы? Я же им все скажу!

— Представляю, — кивает Сказочник, — скорее всего, они наплюют на твое мнение по поводу неприкосновенности твоей подруги, и тупо дадут мне то, что я требую.

Я стою, очумело хлопая ресницами.

Превращение унылого аутиста в жесткого хищника слишком быстрое и болезненное! Блин, почему я так в людях ошибаюсь все время?

— Но вообще… — он тормозит у входной двери, — у тебя есть вариант все решить миром. Я думаю, что вопрос с сексом я решу сам. Мне нужен повод для встречи с твоей подругой.

— Где? — хриплю я, осознав, что голос у меня чуть просел от напряжения и шока.

— Желательно, там, где нас никто не потревожит.

— Блин, Мить… Я не могу так с ней поступить, понимаешь? Нельзя так с людьми.

— Ты странная, — он подходит ко мне ближе, всматривается в мое лицо, — с тобой же именно так поступили?

— Откуда ты?.. — у меня глаза наверно больше лемурьих становятся от услышанного!

— Это несложно. И скучно объяснять. Но мне не нужны такие жертвы. Достаточно будет, чтоб мы оказались с ней на одной территории. Дальше я сам.

— Мить…

— Ты думаешь, что я буду ее принуждать? Не буду. Она сама захочет.

Боже, сколько самомнения… Учитывая, как Аленка его называет и как бегает, очень, просто очень много самомнения.

И даже хочется его обломать.

Просто потому, что слишком уж…

— Я могу только попросить ее передать через тебя что-то для меня… — решаюсь я. В конце концов, Аленка — не тютя, а Сказочник — не насильник, учитывая, как резко он был против того, чтоб ее к нему силой притаскивали.

Это, правда, не помешало ему манипулировать и угрожать… Так что…

— Ладно. Зайдешь к нам сегодня и заберешь мои вещи, я Аленке позвоню, скажу, что ты придешь.

Сказочник кивает.

— И смотри мне, без всякого такого!

— Уточни.

— О, боже! Все ты понял! Не обижать ее! Если не захочет общаться, просто берешь вещи и уходишь! Понял?

— Она захочет.

— Слушай, если ты такой в себе уверенный, какого фига через меня-то все? А сам к ней подойти?

— Не было логичного варианта. Я ждал случай. И искал.

— Ты… — тут я в очередной раз прозреваю, — именно для этого согласился в нашем проекте участвовать?

— Конечно. В целом, мне эта тема не интересна, да и простая слишком… Была. Теперь интересней.

Блин.

Одни манипуляторы кругом.

Я вздыхаю, беру телефон.

Надо еще найти слова для Аленки, чтоб она через форточку не свалила прямо сейчас…

У Вопроса через всю рожу — вопрос. И бешенство, едва сдерживаемое. Судя по тому, насколько бледный вид имеют его люди, жмущиеся по углам и не смеющие выползти из кабинета директора той самой едальни, которой не повезло ходить в любимчиках у самого авторитетного человека края, сдерживается Вопрос только для нас с Артемкой.

А остальных уже поимел с разной степенью интенсивности, но все равно так жестко, что жопы болят у всех.

— Вопрос, что с лицом? — Артем, как всегда охуенно чувствуя, когда пытаются нарушить наши границы, сразу дает понять, что ни у кого это не получалось, и не получится. Даже папаша, чтоб ему в гробу вертелось, промахнулся с этим. Потому, собственно, и червей сейчас кормит. А мог бы тихо-мирно баланду жрать. Не все предусмотрел Тихий Жнец, хотя считал себя охуенно умным и продуманным.

Воспоминания о папаше привычно заставляют в голову очиститься от всех эмоций, кроме одной — ярости. Холодной. Удушающей.

Внешне это, естественно, никак не проявляется, только брат понимает, что со мной происходит, и страхует.

Отводит удар на себя, чтоб меня не трогали сейчас.

— Это я у тебя должен спросить, — шипит раздраженно Вопрос, а его люди, окончательно сбледнув с лиц, пытаются расползтись с линии огня, — какого хера твоя охуенно поставленная защита не сработала? Каким образом меня взломали и поимели? И тачку взорвали? Это че за херня?

— Не кипишуй, — Артемка нарочито спокоен и ленив даже, что серьезно сбивает градус накала и заставляет Вопроса захлебнуться собственной яростью, — сейчас разберемся.

Я прохожу за рабочий стол директора едальни, сажусь, открываю ноут и захожу в систему Вопроса.

До этого мне было жестко некогда, тем более, что вообще голова другим была занята. Но, еще когда только услышал вопли Вопроса по телефону, понял, что две этих темы не связаны. То есть, взрыв тачки и атака на базы данных — это две разных истории.

И теперь надо понять, каким образом они так слились в экстазе.

И кто такой дерзкий и тупой, что попытался поиметь заказчика Жнецов, а, значит, и нас самих? Кто такой бессмертный дебил?

Это — основной вопрос, потому что на вопли и неудобства самого Вопроса мне похер, естественно.

За моей спиной разгорается скандал.

— Да ты понимаешь, что… — начинает повышать голос Вопрос, но я перебиваю его спокойным:

— На чью почту пришло требование?

— На моего буха! — рявкает Вопрос.

Понятно. Значит, личной почты самого Вопроса у придурков нет, иначе бы не стали через буха заходить. А почта буха… Так… Даже не личная. Корпоративная, которая есть во всех официальных доках.

Быстро залезаю, просматриваю, усмехаюсь. Какой наглый и тупой развод!

Причем, кто-то из новых, судя по простоте и топорности. Но училась школота у кого-то из стариков, развод старый, сами они до такой хуйни не додумываются. Нет гениев среди нового поколения потому что. Дети гугла, мать их.

А кто у нас из старичков еще живой и настолько тупой?

— По взрыву данные где? — берет быка за рога братишка. Это правильно, мне сейчас некогда, а он просек тоже, что лом базы и взрыв — два разных мероприятия.

Судя по шелесту, к Артемке подползают еще не до конца сожранные подчиненные Вопроса, что-то начинают бубнить, обсуждать, показывать.

Сам Вопрос тоже периодами вставляет свое дохуя ценное мнение, естественно.

Мне этот звуковой шум не мешает совершенно, я привык работать в любой обстановке.

— Когда пошли первые сбои сервака? — уточняю я, чуть повысив голос, чтоб перебить накал выясняющих друг у друга, кто проебал бомбу под машиной у босса, людей. Те, словно по команде замолчав, поворачиваются ко мне, переглядываются, затем все взгляды сходятся на безопаснике.

— Эм-м-м… Сейчас… — он принимается торопливо бормотать в телефон, но я снова перебиваю:

— Позови сюда вашего айтишника. Того мальчика, с которым я в прошлый раз говорил.

Через три минуты в кабинет просачивается бледное нечто, испуганное до обоссанных штанов и впечатленное тем, что находится в одном кабинете с топ-менеджерами компании и страшным Вопросом во главе.

Киваю ему на стул рядом.

Прикуриваю.

— Сбои когда по серваку пошли?

— Па-пару недель назад… — заикается он.

— А до этого были множественные попытки войти в учетку кого-то из пользователей?

— Не-е-ет…

— А если найду?

— Э-э-э…

— Ах ты, су-у-ука… — тихий хрип Вопроса заставляет у бедного мальчика волосы встать дыбом по всей длине и на всех участках тела. Он сглатывает, глаза круглеют от ужаса.

Так не пойдет. Если он обоссытся, то мы потеряем время.

— Были? — давлю я голосом.

— Д-да-а-а… — выдыхает он, сжавшись еще больше и даже не глядя в сторону босса. Оттуда, кстати, такой напряг сейчас идет, что всем в кабинете становится еще больше не по себе.

Прямо сочувствую им, бедолагам. С таким-то начальством.

— Так, мне надо записи с видеокамер, — снова сбавляет накал брат.

— Нет ничего… — блеет начальник охраны.

— А если найду? — повторяет мои слова брат.

— Э-э-э…

— Да че за говнище вокруг? — вопит выбешенный всем происходящим Вопрос, — я же вас, сучар, просто повешу тут! Прямо тут, блять! Прямо на этой люстре!

— Итак, были несанкционированные заходы в учетку пользователя, с неверными паролями, — продолжаю я, и айтишник кивает, — кому-то об этом сообщил?

— Э-э-э… Я сообщил начбезу…

— Как? Письмом?

— Да…

— Ответ получил?

— Эм-м-м… Нет…

— И ничего не стал предпринимать больше, да?

— Да… Но это же обычное дело… У нас система безопасности такая, что…

— Ну да… Короче, вы проморгали, что в итоге это получилось. И вошли… — тут я щелкаю пару раз, выводя на экран учетку пользователя, — через него. А у него акк с правами админа. И доступ ко всей сети компании. Они ломанули ваши базы, заглючили, чтоб показать, что у них все серьезно, и теперь хотят бабла, угрожают слить все данные. А все из-за того, что один мудак не стал реагировать на письмо, а второй — не стал настаивать на реагировании. Вопрос, — я поворачиваюсь к молчаливо темнеющему лицом заказчику, — твои подчиненные — мудаки. Меняй их.

— Обязательно, — рычит Вопрос, — но сейчас как все исправить? Бабла им дать?

— Нет, если дашь бабла, так и будут доить. Я найду их сейчас. Решу все.

— А где вариант, что это — не ваших рук дело??? — неожиданно вопит почуявший, чем дело пахнет, начбез, — после того, как вы тут объявились, все и случилось! Кто проверит???

Больше он ничего не говорит, потому что трудно разговаривать со стволом во рту.

Братишка не любит резких криков и необоснованных обвинений, особенно тех, что ставят под сомнение нашу репутацию, как профессионалов.

— Черный, я сам с ним разберусь, не надо здесь мочилова, — Вопрос не был бы биг боссом, если бы не умел правильно читать людей, — я прошу прощения за необдуманные слова, сказанные в ваш адрес.

Начбез ничего не говорит. Шумно давится стволом. Прямо такой отличный минет с заглотом получается, не каждая шлюха на такое способна.

— Хорошо, — после долгой воспитательной паузы говорит брат, — с коленей не вставать. Никуда не уходить. Ствол сдать. Брат, глянешь городские камеры по месту взрыва.

Киваю, запуская параллельную программу.

Ситуация мне ясна, сейчас надо разговаривать с теми, кто ломанул базы Вопроса.

Перехожу по ссылке в приватный чат, читаю наглые требования насчет бабла, загружаю свою авторскую программу и через пару минут вывожу на экран видосик с камеры тех придурков, которые себя умниками считают.

Пару секунд любуюсь на охреневшие рожи, не сразу осознавшие, что происходит, и что их маму и тут, и там показывают.

Включаю голос.

— Привет, мамкины нагибаторы.

Два компьютерных задрота, пялящихся в экран, синхронно вздрагивают.

— Дайте мне Сову.

— Это… Это че такое, блять? — орет один из придурков, отпрыгивая от стола и роняя кресло, оглядывается в поисках камеры.

Второй тут же закрывает экран ноута. Дебил. А выйти из сети?

— Открой экран, не будь лохом, — говорю я спокойно. — И Сову мне дайте. Скажите Серый Жнец говорит.

— Блять… Блять-блять-блять… — слышится бормотание, затем крики, грохот мебели, после все затихает.

— Зачем ты их спугнул? — раздражается Вопрос, с интересом глядя в экран моего ноута, — ты хоть запись сделал? Я этих ушлепков найду и мозги через жопы выну.

— Не мешай мне, — равнодушно осекаю я его, а затем сворачиваю чат и принимаю вызов с другого мессенджера.

— Привет, Сова, — говорю я унылому толстяку, пялящемуся на меня с экрана, — что же ты своих миньонов так хуево учишь?

— Серый, привет, — отзывается он, — прости, я не знал, что твоя поляна. Вопрос снят.

— Нихуя! — рычит Вопрос, нагло влезая в мой экран, — ты кто такой, бля? Какого хуя ты решил, что можешь меня поиметь?

— Да я тебя уже поимел, дядя, — радостно скалится Сова — тот еще любитель пощипать нервы властным мира сего. Прям пожрать ему не надо, дай только стебануться над теми, кто считает, что весь мир у их ног. — Если бы не Серый, ты бы уже жопу подставлял!

— Да ты понимаешь, с кем говоришь? Я же тебя… — принимается орать Вопрос. Вот явно у мужика день сегодня не задался. Чуть не взорвали, чуть не поимели. Бывает. Но это не повод влезать в мои диалоги.

— Вопрос, у тебя начбез на ковре, вон, стоит, решай с ним. А это — моя поляна.

Вопрос, подышав пару секунд у меня над ухом, глухо матерится и отходит.

Сова, грустно сморкнувшись в носовой платок, кивает сочувственно:

— Пиздец, с кем работать приходится, да? Это и моих, кстати, касается. Сто раз говорил, проверяйте крышу клиента… Так нет, все с наскоку… Че первое удалось ломануть, там и шаримся радостно.

— Поимеют тебя когда-нибудь, Сова, — говорю я, — не тех учишь.

— А где их взять, нормальных? Одни выкидыши кругом.

— Ну так и не бери.

— Не буду больше.

На этом мы спокойно расходимся краями.

Сова, конечно, говнюк еще тот, но понимает, что со мной ему не тягаться. И потому не закусывается, мирно отдавая мне клиента.

Уверен, что своих опарышей он накажет так, что надолго отобьет у них охоту лезть на непроверенные полянки.

Закрыв этот вопрос и ликвидировав обнаруженную дыру в учетке пользователя, я принимаюсь изучать камеры с места преступления.

Очень интересно. Отключены именно в тот самый момент… Но не все можно отрубить. Спутник, например. А над нами не один летает.

Поищем?

Ищу, слушая краем уха разговоры за спиной. Начбез, походу, с инфарктом сейчас свалится. Айтишника доедают… Похуй. Не будет лохом. А, если не в доле и просто ступил, то урок ему будет.

Через пять минут нахожу вполне годное изображение.

Причем, не с нашего спутника даже.

Хмыкаю, увеличиваю, фиксирую.

Лицо героя видно отчетливо.

Зову Вопроса.

Вывожу на экран лицо самокатчика, удачно упавшего рядом с машиной босса.

— Знаешь его?

— Откуда, блять? — хмурится он. Поворачивается к начбезу. Тот мотает головой.

— Так это же наш бывший охранник… — несмело подает голос айтишник, про которого все забыли уже, — он в позапрошлом месяце уволился… Вы его должны помнить, — он поворачивается к начбезу, и тот бледнеет еще больше.

Я захлопываю ноут.

Тут нам делать больше нечего.

Жнецы свое дело сделали.

Встречаюсь взглядом с братишкой.

Тот кивает на выход.

— Вопрос, мы приедем завтра, обсудим дополнительные проценты в оплате.

Вопрос морщится едва заметно, но кивает. Все верно.

Сегодня мы за пару часов нашли источники проблем и два раза спасли его жопу. Это — дополнительные услуги, в договоре не обозначенные. Там мы только крысу ищем в его компании.

А здесь — явные разовые акции. Начбез — это лишь одно из звеньев, и, кстати, думается мне, что вообще левое. Чисто свой интерес, не связанный с общими процессами в компании. А Сова — просто случайность. И удачно, что мы на месте оказались. Но… Это все проходит по категории допуслуг.

Так что пусть Вопрос раскошеливается.

А мы поедем домой.

Там сейчас куда интереснее будет.

Остаток вечера я страдаю из-за собственного предательства. И думаю, с каких это пор тема работы с Жнецами стала для меня приоритетной?

По большому счету, не похер ли мне, будет работать с ними Сказочник, или нет? Как они его убалтывать будут?

Хотя, нет, последнее — не похер, потому что Жнецы — это гребанные тараны. До сих пор Аленку спасало только то, что Сказочник у нас, оказывается, настолько сложный придурок, что изначально не ищет легких путей. Ну, или не любит насилия, это тоже рабочий вариант.

Пожалуй, лишь это и послужило основным доводом в пользу моей нелепой помощи в его любовных планах. Так-то хрен бы я ему пошла навстречу!

Ну, или нашла бы способ сделать свою помощь максимально формальной. Типа, я старалась, но вот… Как-то так… Ни палучилась…

Но надо же, блин!

Спецом зайти в мою команду для того, чтоб подобраться к Аленке! Это сколько же времени он ее пасет? Маньяк хренов…

Аленка его, кстати, так и назвала.

Прямо при нем.

А я и не стала динамик глушить, пусть слушает.

— Данка, ты охренела? — визжала она в трубку, узнав, что через пять минут припрется Сказочник. Это я специально так сказала, чтоб она никуда не рванула на нервах. — Да ты же знаешь, что я боюсь этого маньяка долбанного!

Сказочник, слушая наш диалог и визг Аленки из динамика, только чуть дернул углом губ. И все.

— Ален… Ну так получилось… Ну срочно надо… Ты же знаешь, мы с ним делаем проект… Да он нормальный, Ален… Не страшный… — тут я покосилась снова на Сказочника, с каменной рожей изучающего что-то в своем телефоне, и постаралась спрятать промелькнувшую неуверенность в голосе, — он вообще безобидный…

Сказочник снова дернул углом губ.

Да блин!

Хоть меня не пугай, маньячелло!

— Короче, мне прямо надо. — Надавила я голосом, прекращая Аленкину истерику, — подожди его, передай мою черную сумку и все!

— Бли-и-ин… — застонала Аленка, и Сказочник как-то неправильно среагировал на ее стон, то ли качнулся, то ли дрогнул ноздрями, не поняла, чисто на животном уровне уловила самцовый, какой-то излишне острый интерес к подруге и снова засомневалась, правильно ли поступаю? — Ну ладно… — вздохнула она, и глаза Мити довольно блеснули.

Он дождался отмашки, кивнул и вышел за дверь.

А я еще минуты три успокаивала ноющую Аленку.

— Перезвони мне, когда отдашь ему сумку, — в завершение разговора сказала я, — или напиши.

— Окей.

Я положила трубку, побродила туда-сюда по апартам, сделала себе чай, потом быстренько запекла рыбу в духовке, нарезала зеленый салат.

Поела.

Аленка не отзывалась, хотя по всем прикидкам, Сказочник должен был от нее уже уйти.

Не выдержав, я позвонила, но подруга не взяла трубку!

Всерьез струхнув, я позвонила еще раз.

И Аленка прислала смс: “Все ок, я сплю, потом наберу”

Я походила снова по апартам, почему-то переживая. Надо было дозвониться, черт! А вдруг он ее прибил? Ага, расчленил и сожрал… Глупости всякие в голову лезут…

Наконец, где-то через час, Аленка набрала мне, коротко сказала, что все ок и отключилась, не дав мне даже вопросы ей позадавать!

Голос у нее был странный, чуть запыхавшийся, и я решила, что она, наверно, собирается куда-то.

И вот теперь, уже, вроде бы, все нормально, можно выдохнуть…

А я все переживаю свое падение. Блин, да я из-за секса с двумя мужиками так не переживала, как свое предательство по отношению к подруге!

Что я за человек такой?

После еды меня морит, а, учитывая, что ночи у меня теперь крайне насыщенные и одновременно крайне скудные на сон, я решаю не ждать Жнецов и чуток покатать. Одной тоже хорошо. Никто не орет под ухом. И никто не пялится жадно, с легкостью просчитывая все варианты. Ну, скучновато, конечно…

Так и засыпаю, с джойстиком в руках.

А просыпаюсь…

От того, что меня раздевают.

В четыре руки.

Вяло отбрыкиваюсь, потому что снится что-то такое… Тягучее. И из сна не хочется выныривать.

Но мои попытки легко блокируются.

Большой и тяжелый Артем тянет меня к себе на колени, уже с голой задницей, сажает спиной к себе, заставляя откинуться ему на грудь.

— Вот та-а-ак… Сонненькая… Сладенькая… — бормочет удовлетворенно он, тиская мои груди прямо под футболкой своими огромными лапищами и щекоча сильно отросшей щетиной, уже, практически, бородой, шею и плечи, — как мне нравится… М-м-м-м…

Вяло отвечаю что-то нечленораздельное, трогаю напряженные предплечья с ярко выраженными мускулистыми тяжами. И чувствую, как внизу меня тоже гладят.

Аккуратно, нежно, практически в синхрон с моими полусонными движениями и ласками Черного.

— Мокрая уже, да, Серый? — уточняет Черный довольно, — я так и думал… Горячая девочка наша. Давай ее пониже, брат.

И меня мягко тянут вниз, насаживая на здоровенный напряженный член. Ох… Ощущение распирания предельное.

Запрокидываю голову, не в силах это выдержать, тихо выстанываю свое возмущение прямо в губы склонившегося ко мне Черного.

— Чуть-чуть… Конфетка… Чуть-чуть еще… Хочу полностью… Давай… Позволь…

Его шепот завораживает и расслабляет одновременно.

Тихим вскриком встречаю совершенную наполненность, а затем — мягкие, раскачивающие толчки.

Меня держат. Не дают двигаться, да я бы и не смогла.

Я только стонать могу и кричать, когда Черный увлекается и меняет темп, становясь уже совсем неаккуратным и жестким.

Сонная расслабленность слетает окончательно с меня, ее заменяет возбуждение. Мне хочется уже самой быстрее и грубее.

Выгибаюсь в пояснице, чувствуя, как по клитору все настойчивей скользят опытные пальцы.

Открываю глаза и вижу, что Серый, сидя рядом, чуть подается вперед и ласкает меня внизу, не сводя темного внимательного взгляда с того, что там происходит. Как его брат берет меня, бесстыдно и широко раскинув мои бедра.

Заметив, что я смотрю на него, Серый усмехается и усиливает напор, отправляя меня к звездам точными, уверенными ритмичными нажатиями.

Его брат матерится, ускоряясь и выпуская меня из своих лап, чтоб поудобней перехватить за бедра, и я падаю прямо в руки Серого.

Он смотрит в мои плывущие от кайфа глаза, впитывая в себя все эмоции, до самых потаенных.

А затем, когда его брат кончает, едва успев покинуть мое тело, перетаскивает к себе на колени. Сажает лицом к себе, стягивает через голову футболку, которую Черный не удосужился стащить с меня, отбрасывает в сторону.

И все это молча.

Меня еще трясет от пережитого оргазма, но вопрос вырывается сам собой:

— Почему ты меня не поцеловал сегодня у машины? — шепчу я, жадно рассматривая его спокойное холодное лицо.

За спиной раздается довольный смешок Черного.

А Серый, помолчав мгновение, тихо отвечает:

— Потому что в этом случае я бы не смог остановиться.

И, не дав мне толком времени, чтоб переварить смысл этой фразы, дергает к себе за затылок и целует.

И больше не останавливается.

Не может, теперь я это знаю.

— Мне не нравится, — холодный голос Серого заставляет фыркнуть и картинно закатить глаза. Ну прямо очень картинно.

— Нормально, — рычу я, — что тебе не так?

— Мне не нравится, — еще больше леденеет его тон, — снимай.

Да блин!

Встречаюсь взглядом с перепуганной девушкой-консультантом салона супер дорогого бутика, под завязку набитого нереальной стоимости брендовыми вещицами, понимаю, что отсюда мне избавления тоже не ждать, эта овечка слово боится лишнее вякнуть, разворачиваюсь и, грозно стуча голыми пятками по блестящим плитам пола, топаю обратно в примерочную.

По пути проклинаю тот день, когда согласилась на предложение придурка Костика. Лучше бы его реально братья Жнецы прибили! И сам меньше мучился бы, и меня бы от этого ада избавил.

А так, ему хорошо, лежит себе в больничке, весь загипсованный, пищу принимает исключительно в жидком виде и гадит тоже жидким. Красота!

А я тут отдувайся за него!

— Синее ей дайте, — холодно командует Серый, — да не Прада, Прада — уберите, к хуям и сожгите. Я его даже специально выкуплю для этого. И Версаче туда же. Пиздец… А вот Валентино… Пожалуй…

В примерочной я с ненавистью сдираю с себя очередной шедевр высокой моды, принимаю от продавца что-то ярко-синее, длинное и невесомое совершенно.

Пару секунд с недоумением верчу его, не понимая, где вход, где выход, пока, наконец, не разбираюсь. Натягиваю. Смотрю на себя.

Ну что сказать?

Пиздец, как любит выражаться старший Жнец, кстати, крайне элегантно сваливший отсюда, типа, по делам.

Сейчас я очень сильно ему завидую. И очень не люблю младшего Жнеца, который у нас, оказывается, не только маньяк и ледяной придурок, но еще и эстет.

У него, оказывается, все рубашки — от какого-нибудь охрененного кутюрье. А часы — от самой известной и самой дорогой марки часов в мире.

Это мне, кривясь презрительно, старший Жнец сказал, пока мы ехали сюда, в камеру пыток.

А все почему?

А все потому, что Жнецы меня сегодня с утра в ультимативной форме уведомили, что мы все вместе идем на какую-то пафосную тусню.

На мой закономерный вопрос, нахрена там, собственно, я, в каком я там должна быть статусе, они лишь переглянулись по своей долбанутой привычке телепатически общаться взглядами, и никак не пояснили свои странные желания.

У меня на сегодня были планы, вообще-то.

Наш проект, легальный, само собой, а не тот, который Серый со Сказочником пилили в свободное от нашей учебы время, близился к финалу. Также к финалу близилась моя учеба, я завершала второй курс, и до защиты проекта оставалась пара дней.

И, вот честно, у меня было, чем заняться, помимо скачек по бутикам с тряпьем!

Времени катастрофически ни на что не хватало, потому что ночи у меня тоже были забиты плотно.

Жнецы, явно о чем-то между собой по-серьезке договорившись тогда, месяц назад, когда вернулись со своей встречи с руководством ночью и вкусненько трахнули меня на диване, ни одной ночи не давали мне нормально поспать.

Причем, если Черный хотел только секса, еды или очередной катки, то Серый ко всем трем вышеобозначенным занятиям еще и кодить меня заставлял. Верней, как заставлял… Предлагал.

И я не отказывалась.

Впрочем, я вообще ни от чего не отказывалась. Дура я, что ли?

Моя жизнь, которая прежде мне казалась очень даже интересной, устоявшейся, имевшей все положительные перспективы, сейчас поменялась в совершенно другую сторону.

Стала более объемной, выпуклой, до краев набитой событиями. И каждое из этих событий мне нравилось, как по-отдельности, так и в любой их комбинации.

Теперь я, вспоминая наш секс с Костиком, поражалась тому, что мечтала прожить с ним всю жизнь. Детей от него родить… Боже… Да я даже не кончила с ним ни разу по-нормальному!

Представить, что я бы вышла замуж, прожила бы с ним, так и не узнав, как это бывает по-настоящему, реально, когда ноги и руки от кайфа отнимаются, когда ни дышать, ни соображать не можешь еще полчаса минимум после секса… Это было страшно.

Так же страшно, как и представить, что я могла бы и в самом деле выйти за него… И узнала бы, что он — тварь, готовая продать всех и всё, уже будучи беременной, например…

Б-р-р-р…

Иногда, когда братья Жнецы, вдоволь наигравшись со мной, засыпали, ревниво уложив лапы с двух сторон на мой измученный, но счастливый организм, я лежала в темноте и думала лениво о том, до какой степени я все же нихрена про себя не знала, оказывается.

И, наверно, что-то во мне такое жило изначально, развратное, пошлое. Потому что слишком уж легко я прошла стадию принятия. Во всех смыслах.

И принятия того, что расплачивалась собой за косяки бывшего.

И того, что меня трахают сразу двое мужиков.

И того, что я от этого по-настоящему кайфую.

Иногда меня тянуло глянуть где-нибудь на психологических форумах, насколько то, что я чувствую, нормально, но мысль эта отметалась сразу же, как полностью бессмысленная.

Я всегда была крайне приземленной, лишних эмоций испытывать не любила и не стремилась. Неземная любовь, вздохи и страдания хороши со стороны и в кино. А в реале… Нифига. Даже моя первая любовь, про которую я думала, что она — пипец, какая яркая и невероятная, на самом деле, такой не была. И я всегда контролировала то, что чувствовала. До некоторых моментов.

А вот теперь думаю, а вдруг то, что я принимала за норму, было ее отклонением?

Вдруг у меня нормы-то другие? Не такие, как у всех?

Поначалу это напрягало, но потом…

Потом пришла очередная стадия принятия.

Потому что… Какое, нафиг, кому дело?

Я уже поняла, как сильно ошибалась, стараясь быть нормальной, думать, как нормальная, как приличная девочка.

Приличные девочки всегда страдают.

Они не умеют подстраиваться под ситуацию. Не хотят быть собой, постоянно держат себя в руках, соблюдая никому не нужные приличия для общества.

А это общество ждет, жадно и ненасытно, любой, даже самой крохотной ошибки, чтоб потом с наслаждением потоптаться на костях бывшей приличной девочки.

И забыть про нее тут же, переключаясь на что-то или кого-то другого.

Потому — нафиг приличие. Буду просто счастливой.

В универе на меня, конечно, смотрели и десятой дорогой обходили. И, наверно, активно шептались в чатах, но мне было категорически пофиг.

С занятий меня забирали либо оба Жнеца сразу, либо кто-то один, если второй был сильно занят.

И мне было плевать, как это смотрится со стороны, потому что у нас были дела поинтересней.

После учебы мы ехали куда-нибудь обедать, а потом в апарты, заниматься сексом.

Иногда план менялся.

И, например, мы с Серым после обеда могли засесть за комп и кайфануть, разбирая нелегальную часть моего проекта. Они со Сказочником ушли уже так далеко, что я понимала, еще чуть-чуть… И это станет опасно. Хотя, вероятно, это уже было опасно. Новейшая система защиты персональных данных, которую делали мы для проектной работы в универе, в ловких и беспринципных руках Серого превратилась в универсальную и крайне легкую в работе систему взлома любых баз данных. На любых уровнях.

Очень опасная хрень.

Я аккуратно спрашивала у Серого, что он с ней собирается делать, но он только усмехался и таинственно поблескивал очками.

Сказочник вообще не отдуплялся, скот.

Я надеялась, что он станет помягче и поразговорчивей, после того, как забрал к себе Аленку, но он абсолютно не поменялся.

Моя подружка ходила на занятия вся в засосах, с натертыми губами, счастливая и постоянно улыбающаяся, а этот богомол даже морду не поменял на чуть более простую. Вот и делай добро людям.

Когда за мной заезжал Черный, мы, после обеда, который был для обоих братьев священным, непропускаемым действием, часто валились на диван в апартах и катали до умопомрачения.

Черный, в принципе, стал катать лучше, но я все равно его частенько делала. И он, злясь на весь мир, ловил меня за ногу, тащил к себе и вымещал злость привычным ему способом.

Сладки-и-м…

Короче говоря, дни пролетали шальным калейдоскопом, и у меня не хватало времени, чтоб понять, что же такое происходит в моей жизни.

Братья постоянно подкидывали какие-то новые задачки. Разной степени сложности и интереса.

Вот сегодня, например, то, что они подкинули, мне вообще не нравилось.

Черный, довезя нас до бутика, благополучно куда-то свалил, а вот Серый развлекался по полной программе, найдя новый способ издевательств надо мной.

— Дана-а-а… Выходи уже.

— Бли-и-и-ин… — шепчу я, пытаясь подтянуть декольте вверх. Бесполезно. Просто бесполезно.

Выхожу.

Длинный подол волочится за мной, потому что платье предназначено для высоких, стройных и длинноногих.

А я — мелкая.

И оно на мне, как драгоценная сбруя на пони.

Серый осматривает меня со всей серьезностью, надолго тормозит взглядом на зоне декольте.

Лицо его непроницаемо, очки блестят, как мне кажется, насмешливо.

— Слушай, может, хватит? — я безуспешно пытаюсь чуть выпрямиться, чтоб соответствовать красоте, — ну не мое это… Нафига я там вообще вам нужна? Идите одни.

— Мы его берем, — поворачивается он к консультанту, — к нему туфли, сумку, такую, чтоб поместился телефон… Вон тот комплект. Все это заверните.

Консультант кивает, направляется к выходу из зоны примерочных.

— И не беспокойте нас, — холодно напутствует ее Серый.

Девушка чуть вздрагивает, ускоряется, даже не оборачиваясь.

Коротко щелкает замок.

Хмуро наблюдаю за этим цирком.

Перевожу взгляд на Серого.

— И нафига это?

— Ты — плохо себя ведешь, Дана, — все так же холодно отвечает он, — другая бы на твоем месте до небес тут прыгала. Ты в курсе, что это платье — мечта всех… э-э-э… девушек, хоть немного разбирающихся в моде? Какого хера у тебя такое лицо?

— Может, потому что я не разбираюсь в моде? — еще больше хмурюсь я, предусмотрительно отступая на шажочек. Не нравится мне это все, блин, — и вообще… Чего ты от меня ждал? Знаешь же, что мне похрен на шмотки? Если не устраивает, то найди себе ту, кто будет ноги облизывать за них.

— Мне не нужны те, кто лижут ноги, — презрительно и надменно кривится Серый. Делает паузу, зловеще осматривая меня, взъерошенную и злую, с ног до головы. А затем хлещет приказом, — сюда иди.

Последний месяц ловлю себя ощущении: стало интересно жить. Раньше я чувствовал небольшой драйв, занимаясь работой, по суткам зависая над новым проектом, пока брат решал наши задачи во внешнем мире.

К сожалению, чаще всего, я видел способы и разветвления проблем уже в первые часы их появления. И дальше только выбирал наиболее оптимальный и наименее затратный из них. И это было дико скучно уже.

Именно от скуки я бесился, в своей манере, само собой. Играл с различными сетевыми придурками, по недомыслию считавшими себя хакерами или супер-кодами. Пробовал на зуб эту гребанную реальность разными, вообще не разрешенными способами. Одно время даже гонял на специально для этих целей купленном байке. Пока это тоже не надоело. Примерно после третьего заезда, когда я научился просчитывать характеры остальных участников и все, наиболее возможные векторы их движений.

Женщины мне надоедали примерно тогда же. После первого-второго разов.

А в последнее время — даже до момента укладывания их в постель. Скучно. И никакие развлекухи, типа бдсм, связывания, удушения и прочего, вроде бы горячего, а в реале — примитивного и тупого дерьма, не вставляли.

Я скучал, и от скуки творил уже полнейшую дичь, напрягая этим братишку, страшно не любившего меня в состоянии поиска искры в жизни.

Наверно, руководствуясь именно идеей хоть чуть-чуть занять меня, чтоб не натворил делов в этом вшивом городишке, где нам еще сидеть, хер знает, сколько, Артем и подарил мне игрушку.

И угадал. Прямо так угадал, что сам охерел. И до сих пор охеревает.

Я смотрю на Дану — самую странную девчонку, которую когда-либо встречал в своей жизни. Самую интересную.

И думаю, что именно она — причина того, что из жизни моей ушла скука.

И пока что возвращаться не спешит.

Дана смотрит, насупившись, напряженно сверкает своими яркими чистыми глазами. Мне нравится смотреть в них.

Нравится наблюдать, как они мутнеют, когда я ее безжалостно трахаю. Как на ресницах застывают слезы, прозрачные, словно капли росы, когда она кончает. Подо мной. Или напротив меня. Когда ее трахает мой брат.

Мне нравится выражение ее лица, когда она понимает, что ничем не управляет. Что мы с братом, только мы — ее хозяева. Ее господа. Ее полностью.

Очень хорошо, что она этого не знает.

Не понимает, до какой степени мы — ее.

Она думает, что ничего не изменилось, что у нас договор. И когда-нибудь, уже даже очень скоро, она освободится.

Удивительная девчонка.

Находясь в рабстве по сути, в положении подчинения, она никогда не была под нами. Всегда была свободной.

Эта внутренняя свобода, ощущение того, что она — никогда не была и не будет на сто процентов нашей, не прогнется внутренне, при этом послушно прогибаясь внешне… Это злит.

Раздражает.

Заводит.

Мне хочется ее одновременно сломать, добиваясь того, чтоб забыла про все, про весь внешний мир, чтоб только про нас думала. Чтоб только нами жила.

И в то же время… Мне хочется ее разгадать. Понять, как она умудрилась это сделать. Остаться свободной внутренне, находясь полностью в плену внешне.

Это — та самая терра инкогнита для меня. Неизведанная земля.

И пока она мне не дается.

Платье на Дане смотрится охуенно.

Очень напоминает какой-то старый мульт, еще из нашего с Артемом детства, когда отец редко навещал нас, занимаясь бизнесом и оставив на попечении мамы. И мы с Артемом жили в иллюзиях того, что у нас имеется семья и защита.

Принцесса была там, в том мульте. Темноволосая, с чуть раскосыми глазами и длинными волосами. И платье у нее было такое вот: голубое. С красивым русалочьим хвостом…

Мне всегда хотелось посмотреть, что у этой принцессы под платьем. Меня в то время сильно интересовали различия между мальчиками и девочками. В детском саду, куда меня водили редко, девчонки почему-то не особо хотели удовлетворять мое любопытство. А Артем только ржал. Он уже в школу ходил, и ему там все рассказали.

Когда я пошел в школу, отец решил, что воспитанием сыновей теперь займется самостоятельно, и забрал нас от мамы.

И детство резко кончилось.

Все принцессы и игры забылись.

А вот сейчас я смотрю на свою собственную принцессу и шалею от того, что могу исполнить свою мечту. Заглянуть ей под юбку.

И не только заглянуть.

— Иди сюда, — повторяю я, потому что моя принцесса — строптивая. И никогда ничего не делает по первому приказу. Прямо нарывается на наказание.

Хмурится, делает ко мне шажочек.

Оглядывается на запертую дверь.

Стеснительная. Смешно. После всего, что мы с ней делали, она еще чего-то стесняется? Впрочем… Мы не все еще с ней делали… Но исправим. Непременно.

Делаю резкий рывок вперед, и принцесса испуганно и сладко ахает в моих лапах.

Платье трещит опасно, но мне похер.

Провожу ладонью по голой ноге вверх, удерживая второй рукой, чтоб не дергалась.

— Платье порвешь, — спокойно говорю я, — не делай глупостей.

Дана упирается бессильно мне ладошками в плечи, шепчет гневно:

— С ума сошел? Тут люди! И камеры!

— Всегда мечтал, чтоб принцесса в голубом платье отсосала у меня, — поднимаю на нее взгляд, и вижу, как возмущенно порхают ее ресницы. И заливаются краской скулы. Да-а-а… Представила себе эту картину, да, развратная моя игрушка?

— С ума сошел… — бормочет она бессильно, понимая уже, что не сможет отказать. Что я запросто настою. — Нет… Не здесь…

— Ловлю на слове, — удовлетворенно улыбаюсь я, и Дана возмущенно ахает, не ожидая от меня такой подлости. Затем закусыват губку. Красиво… — Приедем домой, пососешь мне. В этом платье.

Это не просьба, если что.

И Дана знает, что я не забуду ничего, а потому только смущенно отворачивается, краснея еще больше.

И снова пытается оттолкнуть меня, решив, что пока что стыда удалось избежать. Отсрочить.

Но нифига-а-а…

Я задираю на ней пышную легкую юбочку еще выше, добираясь до промежности.

— Ты что? Мы же договорились! — возмущается Дана, вздрогнув, когда я касаюсь ее пальцами между ног. Мокрая, надо же… А выделывается-то…

— Я и не отказываюсь… — ровно отвечаю я, продолжая ритмично поглаживать ее между ног прямо по мокрому шелку белья. — Но у меня есть еще мечта… — ладонь скользит дальше, пробираясь четко под ягодицы. Рывком тяну Дану ближе к себе, заставляя чуть ли не упасть на меня, — посмотреть, что у принцессы в голубом платье под юбкой… Покажи мне, Принцесса…

— О-о-о… Сумасшедший… — стонет она, когда я, потеряв терпение, бесцеремонно задираю ее платье и заставляю поставить одну ногу на сиденье диванчика. — Да нельзя же так…

Но мне все можно.

И очень сильно нужно в данный момент.

Трусики трещат жалобно и обреченно. Так же, как и их хозяйка, вынужденная, для того, чтоб не упасть, вцепиться уже обеими руками мне в плечи и затылок.

Наклоняюсь, полностью зарываясь с головой под невесомую юбочку, жадно втягиваю аромат возбуждения. Самый вкусный на свете!

Рывком закидываю бедро Даны выше, себе на плечо, придерживаю, жестко фиксируя, чтоб не соскользнула, и целую ее в самое сладкое, самое нежное местечко. Захлебываюсь слюной и кайфом.

И ее реакцией.

Тоже очень-очень чистой. Естественной.

Дана стонет, пытаясь удержаться на ногах и в рассудке, что-то лепечет бессвязно, бедра подрагивают, а пахнет она совершенно одуряюще. Я не делаю ничего особенного, в основном потому, что не сильно в этом вопросе секу. Просто повинуюсь инстинктам, которые требуют вылизать свою самочку, сожрать ее, пометить тут, внизу, горячими поцелуями и засосами.

И я именно это все и делаю.

Дана вскрикивает, сжимается на мне, стонет уже не прерываясь, жалобно и длинно, пытается соскочить с моих рук, остановить меня и в то же время неосознанно подается сама ко мне, ритмично и сладко.

И я дурею так, что совершенно не понимаю уже, где мы, теряюсь в пространстве и времени.

Только запах в моей системе координат сейчас, только вкус ее, только стоны, нежные и заводящие.

Когда она кончает, крупно содрогнувшись и в очередной раз чуть не соскочив с моих рук, я едва не следую за ней, до такой степени кайфово.

Торможу в самый последний момент, усилием воли нечеловеческим.

Низ живота сводит спазмом, и в этом тоже есть свой кайф. Продлевать себе удовольствие через боль. Предвкушая то, какое оно будет…

— Сумасшедший… — жалобно кривит искусанные губки Дана, вытирает мокрые щеки, — там же все слышали, наверняка…

— Похуй. Поехали домой, Принцесса, — поднимаюсь я с дивана, с немалым трудом, надо сказать, потому что стояк очень болезненный, подхватываю бледную Дану под локоток, тащу к выходу, — дома покажешь мне, что еще могут делать принцессы.

— Озабоченный… — бормочет Дана, смиряясь со своим стыдом, но все же пряча лицо у меня на груди.

— Это тебя еще братишка не видел…

— Ох… Он тоже западал по принцессам?

— Ты не представляешь, как…

— Тогда платье не доживет до вечера.

— Сама собой. Девушка, нам еще вон то бежевое от Ив Сен Лорана заверните. Нет, мерять не будем. Побережем энергию.

— А ты — игрушка Жнецов?

Низкий мурлыкающий голос заставляет меня отвлечься от изучения моих любовников, с крайне серьезными физиономиями разговаривающих с высоким мужчиной среднего возраста, с суровым лицом и диким взглядом, который вызвал бы оторопь, если б не мой иммунитет, прочно привитый Жнецами.

Поворачиваюсь, осматриваю, нарочито медленно и лениво (этому тоже у Жнецов научилась, Серый — просто мастер холодных взглядов) заговорившую со мной девушку. Женщину. Но в таком, самом крутом понимании этого слова. Брюнетка, яркие губы, темные, совершенно распутные глаза. Фигура — сплошной соблазн и гибкость. Женщина-кошка в лучшие ее годы. И коготки острые и красные, ты посмотри…

Она ставит пустой уже бокал на поднос проходящего мимо официанта, подхватывает новый.

— Бери, пей, — радушно предлагает мне.

— Нет, спасибо, — сдержанно отказываюсь я.

— Надо же… — она, нисколько не смущаясь, внимательно изучает меня, словно зверюшку в зоопарке, — ты — отличаешься от их привычных шлюх.

— Вот как? Много наблюдали? — вежливо интересуюсь я, — или, может, участвовали? Или хотите, но не получается? Не зовут?

И нет, я не злая, просто…

Просто как-то задолбалась внезапно. День непростой. Магазин, позор там несмываемый. Потом дома… О-о-о, про это лучше не вспоминать, потому что чертово бежевое платье в обтяг, и трусы-то на мне имеются, конечно, но такое крошечные, что, если что-то произойдет, то это будет сразу все очевидно.

А я и без того тут слишком на виду.

Толпа незнакомых взрослых людей, моих ровесников и ровесниц маловато. Ровесники выглядят странно: прилизанными папочкиными сынками с пресыщенными развращенными взглядами. А ровесницы… Тоже странно, но вполне понятно. Приглашенные девочки для взрослых утех. И она, эта женщина-кошка, логично оказалась неким финальным штрихом. Вишенкой на торте.

Мне и без того дискомфортно и страшновато тут, все смотрят, обсуждают. И физиономии эти…

Где блеск? Где высшее общество?

Ощущение, что я — в зверинце. И совсем не в роли посетителя! А в роли экспоната.

— Ты кусаешься, надо же… — женщина-кошка совсем не обиделась, по крайней мере, чисто внешне я этого не фиксирую. Может, в масляном взгляде чуть-чуть проявляется искра ярости, но не факт, что я верно все понимаю, — может, потому и зацепила их?

— Не, я просто сосу хорошо, — решаю я завершить тупейший диалог, разворачиваюсь к ней спиной и иду в сторону широченной террасы. Она красиво украшена цветами, вид открывается на излучину реки совершенно потрясающий. И воздух посвежее.

Мне однозначно нужен воздух посвежее. А то тухлятиной воняет. Еще и Жнецы, заразы, бросили меня тут одну. На съедение волкам.

Нет, они никуда не делись, конечно, даже из зала не выходили, и периодически я встречалась взглядом то с одним, то с другим, отчего появилось понимание: они меня из виду не выпускают, постоянно держат на контроле.

Но все равно, я одна! Уже полчаса!

Как пришли в самом начале, представили меня хозяину приема, этому вот брутальному суровому мужику со страшным взглядом, я с перепуга даже имя его не запомнила, только кличку, как его между собой в машине Жнецы называли, Вопрос. Странное прозвище, конечно… Жуткий этот Вопрос…

Он сходу, кивнув мне приветливо, но равнодушно, кивком позвал моих любовников в сторону и, наплевав на то, что после нас еще гости приходили, которых, по правилам этикета, полагалось бы встретить, просто принялся о чем-то разговаривать с Жнецами.

А я…

Я пошла гулять по залу, смотреть на людей.

Вообще, я планировала что-нибудь пожевать, потому что ничерта не успела дома.

После того, как мы с Серым приехали сегодня из магазина, нагруженные ворохом пакетов, мне было как-то не до еды.

Серый поставил меня у порога на теплые плиты пола, платье, кое-где значительно помятое, а кое-где еще и треснувшее по шву, упало, полностью закрывая мои босые ноги. Почему босые? Потому что кое-кто мне не дал обуться. И таскал на руках от магазина до машины. От машины до лифта. В лифте тоже мы стояли, словно молодожены, сопровождаемые консьержем с пакетами из бутика.

И от лифта до апартов.

Консьерж занес пакеты и быстренько свалил, не глядя ни на кого.

Ни на меня, смирно сидящую у Серого на руках, ни на самого Серого, невозмутимо прижимающего меня к себе, словно это самое обычное дело — таскать девушку, одетую в вечернее, чуть мятое платье.

И тем более не смотрел он на Черного, полуголого Черного, молча поднявшегося с дивана, бросившего катку (гад такой, и без меня!) и изучающего наш натюрморт чуть прищуренными серьезными глазами.

Серый же, дождавшись, когда консьерж закроет дверь, аккуратно поставил меня на пол, провел пальцами по талии, словно платье измятое поправлял, заботушка такой…

И сказал брату:

— Хочешь трахнуть принцессу, Артемка?

— А то… — задумчиво кивнул Черный, медленно, неторопливо, с предвкушением оглядывая меня, взъерошенную и чуть-чуть напряженную. В принципе, я понимала, что будет дальше, чем все закончится, но в тот момент это был какой-то новый уровень игры. И мне захотелось… Подыграть.

Они, конечно, хищники, зверюги, и очень часто по ночам вообще перестают себя контролировать… А утром я изучала синяки, следы от поцелуев, грубых пальцев, иногда даже зубов… И вздыхала, привычно доставляя заживляющую мазь.

И нет, у меня совершенно не было на них обиды или злости. Или мне что-то не нравилось.

В том-то и дело, что нравилось! И это — самое странное, наверно!

Конечно, то, что со мной делал Серый — обжигающе-ледяное опасное безумие. То, что со мной делал Черный — бешено-огненный яростный водоворот. И я понимала, что никогда и ничего не буду контролировать в этих странных отношениях.

Начиная от инициативы, всегда исходящей от братьев, я просто не успевала за ними, ей-богу! И заканчивая позами в сексе, которые тоже выбирала не я.

И, упаси боже, никаких жалоб!

Но иногда что-то во мне такое просыпалось… Желание дать им понять, что я тоже умею играть. И шутить. И наказывать даже.

Что я могу рулить.

Само это предположение, с такими властными бешеными любовниками, было чистой воды безумием. Но, наверно, Жнецы плохо на меня влияли, делая такой же сумасшедшей, как они сами. Такой же голодной до секса. Такой же ревнивой до ласк.

Не знаю, что именно во мне взыграло в тот момент, когда я снова, в который уже раз, оказалась между двумя горячими, едва сдерживающими свои порывы мужчинами. И не до конца понимаю даже, что мною двигало, чего я хотела добиться.

Но я внезапно резко шагнула в сторону, выпрямилась, гордо и холодно глядя то на одного Жнеца, то на второго, прижала пальцы к груди, словно хотела прикрыть слишком глубокий вырез корсажа и жестко сказала:

— Да как вы смеете? Немедленно отпустите меня! И доставьте обратно во дворец! Мой отец вам головы отрубит!

Братья переглянулись, в их взглядах сначала мелькнуло одинаковое выражение легкого удивления, затем сменившееся на жадное острое предвкушение.

По грубому лицу Черного расплылась хищная ленивая усмешка, а Серый, обычно ледяной и спокойный внешне, в этот раз не смог скрыть безумного блеска в глазах.

— Какая суровая Принцесса… — прохрипел Черный, и у меня сердце отчаянно застучало: братья приняли мою игру! Ох, что будет… — Никакой благодарности, надо же…

— Да, — спокойно кивнул Серый, — мы тебя от дракона спасли… А ты?

— Я… Ваша услуга будет щедро оплачена! — я отступила еще на шаг, порванный подол платья слегка разошелся, мелькнуло бедро, и оба брата до того жадно на него уставились, словно никогда женских ножек не видели!

Я ойкнула, покраснела и торопливо прикрыла обнажившуюся ногу подолом. Прозрачным, если что, потому что нижняя юбка слегка задралась в этом месте тоже. Это оно так случайно получилось, я не специально, вот честно!

Но от одной только мысли, что сейчас у братишек в головах бродит, стало жарко до невозможности.

— Нам не нужны деньги, принцесса, — Черный, чуть напрягая мышцы живота, рельефные такие, о-о-ох… загляденье, соблазн… шагнул вперед, показательно расслабив руки. Такой ленивый хищник… Неторопливо подбирающийся в добыче.

— Хорошо… — продолжила я, отступая еще и подрагивая голосом. Тоже неосознанно. В какой-то момент в голове моей все стало чуть-чуть настоящим. И я — нежная принцесса, спасенная двумя разбойниками от жуткого дракона. И разбойники, которым не интересно золото, а интересно… Что им интересно? Ах! — Отец наградит вас… титулами…

Братья переглянулись и рассмеялись. Одновременно. И даже Серый!

А затем снова двинулись ко мне.

Серый, показательно медленно расстегивая манжеты на рубашке. О-о-о… Может, прямо сейчас сдаться? Но нет… Надо играть… Это же черт знает что будет…

— Нам не нужны титулы, принцесса, — отрицательно помотал головой Серый, перейдя уже к пуговицам на груди. Я зачарованно следила, как появляется в разрезе рубашки крепкий поджарый торс, и на мгновение прямо-таки потеряла нить игры. Очень горячо! Запредельно!

— Что же вам? Что нужно? — голос все больше дрожал, губы, наверно, тоже… И братьям, судя по совершенно огненным взглядам, игра до крайности нравилась.

— Мы хотим трахнуть принцессу, — тихо сказал Черный, — миленькую, нежненькую, невинную принцессу. Хотим ее поиметь… Дашь нам, принцесса? Сразу двоим? А?

— Нет… — отчаянно замотала я головой, упираясь в стену уже и прижимаясь к ней, — нет! Вы что? Не смейте… Я… Принцесса…

— Но мы же тебя спасли, — улыбнулся дьявольской порочной улыбкой Серый. Я и не знала, что он так умеет! — Мы своей шкурой рисковали… Что же ты, не пойдешь навстречу? Какие-то принцессы пошли… Неблагодарные.

— Ага, — кивнул Черный, шагнув еще ближе и заперев меня у стены своим горячим голым торсом, — прямо теряю веру в людей!

— Но… Но… — из последних сил сопротивлялась я бешеному влечению к ним, дикому желанию прекратить игру и просто опуститься на колени, расстегнуть на них брюки и… О-о-ох… Слюну сглотнуть удалось. Скрыть свою слабость — нет. — Я должна быть… Невинна… Нельзя… До свадьбы…

Черный и Серый, которые к этому времени уже вплотную приблизились ко мне и, уперев с двух сторон от меня руки, нависли надо мной, маленькой и напуганной, словно я самая настоящая принцесса, не умеющая спастись от горячего внимания своих спасителей, переглянулись снова у меня над головой. И усмехнулись удивительно похожими, поистине дьявольскими усмешками.

— Знаешь, принцесса, — задумчиво пробормотал Черный, легко ведя пальцем по моему лицу, — я уверен, что мы что-нибудь придумаем…

— Да, — серьезно поддержал его Серый, — мы же не хотим, чтоб нашу маленькую принцессу кто-то заподозрил в… Чем-то неприличном? Да?

— Но… Как же? — совершенно искренне удивилась я, по очереди смотря то на одного, то на второго и сгорая от острой, дикой силы похоти в их взглядах.

— Знаешь, принцесса, есть много-много вариантов, как можно взять женщину… Оставив ее при этом невинной… — Черный все водил и водил пальцами по моей скуле, мягко трогал полураскрытые губы, ласкал шею с бешено бьющейся жилкой.

— Да? — у меня в голове уже все мутилось, ноги подкашивались. И, если б на мне были трусы, то они бы уже сто раз стали мокрыми.

— Да, принцесса, — все так же серьезно и спокойно ответил Серый.

— Но… Как?

Братья снова переглянулись, а затем Черный пообещал:

— Мы тебе сейчас покажем.

Потом я буду вспоминать те свои эмоции, ощущения, что испытывала в момент, когда решила поиграть с Жнецами с опасные игры, и вообще не пойму, что именно меня так свело с ума.

Никогда, ни в самых тайных даже мечтах, я не представляла себя принцессой. Просто потому, что это смешно.

Я всегда была приземленной, никаких там идей про принца на белом мерседесе и прочих глупостях, которыми одно время прямо бредили мои одноклассницы и подружки, у меня не заводилось.

И ни с одной диснеевской принцессой я себя не отождествляла. Не фанатела ни от одной манги или анимэ.

Что со мной случилось в тот момент?

Как так мозг повернулся?

Наверно, все дело в том, что моя голова, благодаря тем же Жнецам, была уже основательно сдвинута. И я как-то сумела, не иначе, на общей волне, в которую периодами попадала, с ними совпасть.

Они хотели принцессу.

А я…

Я внезапно захотела ею стать. Для них.

Та игра… Она не совсем игра была. Я словно чуть-чуть поверила в реальность эту искусственную. И они поверили.

По крайней мере, двигались они оба иначе. И говорили со мной по-другому.

И глаза их горели совершенно другим огнем. Куда более яростным.

Казалось бы, они со мной за это время нашего договорного секса чего только ни делали.

И видела я их всякими.

И вместе.

И когда каждый меня поодиночке брал.

Я знала уже, что Черный любит секс горячий, жаркий, без прелюдий практически. Любит грубо шлепнуть по заднице, за волосы потянуть, покусать, порычать. А еще ему нравится трахаться в душе. Это — прямо отдельная тема всегда была. Я редкие ночи умудрялась избежать влажного горячего быстрого секса под струями воды.

А Серый, к примеру, наоборот, большой любитель поиграть. И, в отличие от брата, не столько груб в постели, сколько изощрен. Заставить меня обсуждать тему проекта и одновременно засаживать пальцы в самую нежную часть моего многострадального организма… И не позволять мне отвлекаться. Легко шлепать по щеке, чтоб не закатывала глаза, пытаясь кончить, а приходила в себя и продолжала отвлеченный разговор на нужную ему тему… И наказывать, если все же кончала. От члена его, от пальцев, от взгляда острого, властного…

Они были такие разные, братья Жнецы. Во всем разные.

И удивительно, что их фантазия насчет секса с принцессой совпала.

— Маленькая невинная принцесска когда-нибудь видела мужчин голыми? — рычит за моей спиной Черный, а руки его не останавливаются, сжимают мою ноющую от напряжения грудь, щиплют соски, заставляя вскрикивать и дрожать.

— Нет… — Серый подходит спереди, смотрит в мои глаза серьезно, и на самом дне его глаз — тщательно контролируемое безумие, постепенно затопляющее зрачки. — Она не видела. Расстегни на мне брюки, принцесса.

Словно завороженная, я тянусь к ширинке, расстегиваю и ловлю большой напряженный ствол ладонями.

— Погладь, — приказывает Серый, а Черный в этот момент с тихим возбужденным рычанием, свидетельствующим, что терпение у него уже кончилось, принимается бесцеремонно задирать на мне подол синего платья.

— Трусы где? — спрашивает он, проведя пальцами по промежности, — ты разве не знаешь, что порядочные принцессы ходят в трусах?

— А она — непорядочная… — Отвечает за меня Серый, — не останавливайся. Хочешь поцеловать его?

— Я… — Я облизываю губы, округляю глаза, и Серый стискивает губы, сдерживая себя, заводит его моя невинность. Наша игра. — Я не знаю… Пожалуйста… Не делайте мне больно…

Черный, прижавшийся ко мне своим голым торсом и уже мягко прикусывающий шею, а пальцами увлеченно исследующий внизу, как раз добирается до судорожно сжатого кольца ануса и чуть проникает туда, заставляя меня вскрикнуть и прошептать эту мольбу. Искреннюю, если что!

— Не обещаю, принцесса, не обещаю… — задумчиво бормочет он, и в голосе — ярость и предвкушение, — может быть будет… Немного. Но тебе понравится.

Ох… Зачем я про невинность вообще?

Они же…

Это же… Неправильно…

— Садись вот сюда, принцесса, — меня мягко сажают на невысокую столешницу, находящуюся, в отличие от барной стойки, где мы как-то сексом занимались уже втроем, на уровне бедер Жнецов.

— Первый буду, — холодно заявляет свои права Серый, а Черный, выматерившись, отпускает меня и обходит стол.

Я, сжавшись, наблюдаю, как братья меняют диспозицию, смыкаю колени стыдливо. Я же принцесса.

Я боюсь, в конце концов!

Они слишком грубые!

А я… Зачем я на это пошла?

Они меня на части разорвут!

Пожалуй, это последняя связная мысль, задержавшаяся в моей дурной голове. Дальше — только обрывки.

Взгляд у Серого — поистине дьявольский, когда он рывком притягивает меня в краю стола, длинного, узкого, раздвигает ноги, смотрит вниз с бесстыдным интересом.

А затем проводит пальцами, щедро размазывая мою влагу везде, где ему необходимо.

Ощущаю, как скользкие пальцы настойчиво, раз за разом, проникают туда, куда еще ни разу, никто… О-о-о…

Глаза у меня, наверно, до такой степени напуганные и огромные, что Серый даже притормаживает, чтоб сполна насладиться.

— Охуенно, принцесса, — хрипит у меня над головой Черный, — мне нравится. Потом я буду. Я тоже хочу.

Видимо, я вздрагиваю от испуга, потому что он торопливо наклоняется, целует в висок, настолько мягко и нежно, что мне этот контраст голову кружит.

— Очень хочу. Он распечатает, а я продолжу.

Черный говорит эти страшно пошлые вещи настолько легко, делится своими планами на мое тело, что мне становится одновременно возмутительно и горячо.

А еще очень-очень беспомощной себя чувствую.

Наверно, я такого не ощущала, даже когда в первый раз пришла сюда, зная, что со мной тут будут делать, и заранее смирившись с этим.

Серый кивает поверх моей головы брату, не прекращая мягко двигать пальцами у меня внутри. И это уже не кажется шокирующим. Просто… Непривычным.

Черный передает ему небольшую бутылочку… Оливковое масло.

В отчаянии смотрю, как Серый срывает крышку, щедро льет на ладонь… И затем… А-а-ах…

Боже…

Движения во мне становятся все ритмичней и сильней, а еще большой палец попадает чуть выше, и я и его судорожно сжимаю собой.

— Ложись, принцесса, — меня за плечи тянут вниз, к столешнице, но я все равно не могу окончательно потерять себя в этой дико бесстыдной ситуации, потому опираюсь на локти. И смотрю вниз.

Большие пальцы Черного проходятся щедро и умело по моей груди, полностью голой уже, бедное платье разорвано окончательно и свисает беспомощной тряпочкой с плеч, Черный что-то шепчет, возбуждая меня еще больше.

А я смотрю, как Серый, щедро смазав себя маслом, легко и умело берет меня. Туда, куда еще никогда… И это настолько странное и завораживающее зрелище, что я оторвать взгляда не могу.

Он погружается, и мое тело послушно подчиняется его напору.

— Ох… Принцесса… — бормочет Черный, — нереально круто… Вот ты и наша. Полностью. Хорошая плата, да… Мне нравится…

Похоже, ему смотреть тоже нравится, а не только участвовать.

Серый чуть выходит и снова погружается.

И я, не выдерживая, запрокидываю голову, встречая напряженный горячий взгляд Черного.

Он понятливо укладывает меня на столешницу полностью, так, что голова моя свешивается, подбородок запрокидывается, а рот сам собой раскрывается в бесконечном длинном стоне-вскрике.

Серый ускоряется, придерживая меня железными пальцами за бедра, он так легко двигается, совсем не больно, но очень необычно. Я чувствую его в себе невероятно плотно, и это совершенно новое ощущение.

— Поцелуй его, принцесса, — перед моими лицом появляется перевернутая картинка: жесткие пальцы, скользящие вверх и вниз по напряженному стволу. Они неведомым образом попадают в такт движениям Серого, и меня словно подбрасывает от желания сделать то, о чем просит Черный. Поцеловать.

Раскрываю шире рот, позволяя крупной головке скользнуть внутрь. Все глубже и глубже. Все сильнее и сильнее. Все быстрее и быстрее.

Я перестаю себя ощущать принцессой. Принцессы такого не делают… Наверно… Не позволяют с собой так… А я?

Но мне настолько хорошо сейчас, настолько жарко между ними двумя, что плевать уже, что делают и что позволяют себе принцессы…

Я выгибаюсь в руках своих разбойников, послушная их приказам и инструкциям. И горю, горю, горю! Не сразу понимая, что рот мой свободен, что Серый вышел из меня, уступая место брату. Разницу между ними я улавливаю, потому что Черный больше. Но не больнее. Мне до такой степени жарко и хочется кончить, что я приподнимаюсь, цепляюсь за руки Черного, придерживающие меня на столешнице, чтоб не свалилась, а затем и вовсе сажусь так, чтоб обвить его бедра ногами.

Проникновение в этой позе — максимально острое, но мне все нравится!

Серый становится позади меня и мягко проводит ладонями по спине. Он уже удовлетворен, а я и не поняла, когда это случилось.

Я смотрю в глаза Черному, в его невероятно жесткое, хищное лицо, твердо сжатые губы, умираю от непонятной потребности…

А затем опытный Серый прижимает меня чуть крепче к брату, кусает в шею…

И я кончаю, разлетаюсь на куски буквально, бьюсь в их руках, то ли вырваться хочу, прекратить уже все это, то ли наоборот, чтоб сильнее, чтоб больнее, чтоб ярче!

Черный что-то шепчет, ловя мой кайф и добавляя его своим.

Серый просто гладит меня по спине и целует вдоль позвоночника, нежно-нежно, удивительно нежно для этого монстра…

А я… Я умираю в очередной раз.

Боже…

Как же я в таком состоянии на ноги встану?

Я вообще ходить смогу?

— Сможешь, — отвечает на мой невысказанный вопрос Серый, — ты же принцесса.

— Принцессы такого себе не позволяют… — бормочу я жалобно. И прячу горящее лицо на груди у Черного.

— А ты не просто принцесса, — спокойно отвечает Черный, мягко, одним длинным движением покидая мое тело. И это так пошло и стыдно, ох…

Но стыдно тут только мне, похоже.

Черный не выпускает меня, держит на руках, несет в ванную.

И договаривает по пути:

— Ты — наша принцесса. И ты себе можешь позволить все. Принцессе можно все, поняла?

— Песня такая есть, кажется… — шепчу я, почему-то успокаиваясь от его слов.

— Да? Интересно, — серьезно говорит Серый, топая следом за нами, — потом найдешь мне. После приема.

Черт…

Еще и прием…

На террасе я выдыхаю, словно из клетки наконец-то вырвалась. Это странно, конечно, учитывая, что в самом помещении не душно, но, наверно, слишком много народа на метр квадратный. Для меня, интроверта, тяжко.

Да и взгляды эти все…

Задолбали.

Очень сильно хочется обратно в апарты. Раздеться, поваляться в ванной с пеной, расслабиться. Но никак.

Жнецы не просто так меня сюда притащили, не чисто из-за желания похвастаться новой игрушкой… Кстати, вопрос: эта девка, что пристала ко мне… Как она там сказала? Новая игрушка? Сколько их было до меня?

Жнецы не местные.

Приехали не так давно… И уже у них тут бывшие в городе? И сколько? И куда они все делись?

Понятно, что это — не те вопросы, которые мне сейчас нужно себе задавать, но вообще, если по хорошему, то стоило бы озаботиться ответами на них давно уже.

А то я как-то расслабилась за последнее время…

Нет, Жнецы, конечно, парни зачетные, из тех, что любой голову задурят, это я теперь понимаю со всей отчетливостью… Ощущаю, так сказать, всем телом. И, особенно, одной его частью.

Переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя легкое неудобство в районе задницы. И тут же непроизвольно прогибаю поясницу, ощущая, как горячая волна прошибает по всему телу. Ох-х-х-х…

Это было… Невероятно… То, что сегодня они со мной сделали… До сих пор фантомные сладкие ощущения там. И в голове — голоса их возбужденные. Хрипловатый — Черного. И ледяной, усмешливый — Серого.

Повторить… Они захотят, определенно. И я захочу… Сто процентов. Пошло, развратно, вообще без тормозов… Но мне кажется, я с ними на все готова. На любой эксперимент.

Причем, интересно так: отдаю себе отчет полностью в том, что то, что происходит — не про чувства, не про нежность и влюбленность. Ничего общего с теми эмоциями, что я испытывала по отношению к Костику! Вообще! Но по силе, по насыщенности — превосходит на порядок! И нравится мне куда больше.

Наверно, я как-то неправильно себя оценивала до этого. И неправильно понимала свои цели в жизни.

Работа, спокойствие, тихая небогатая жизнь… Не хочу. Не хочу, как мои родители, в бедности! Всегда это понимала, а вот сейчас отчетливо простреливает в мозгах. Не хочу такого!

А вот нервяк, адреналинчик, решение сложных задач, общение с людьми, которые с тобой на одной волне… Секс безудержный, наконец! Хочу! Этого хочу!

— Красивая девушка, — голос за моей спиной заставляет отвлечься от самокопания и обернуться.

А вот и новая порция адреналинчика подъехала…

Смотрю на парня, вышедшего за мной на балкон. Высокий, чуть старше меня, с пресыщено-надменной мордой хозяина жизни. Верней, наверно, сына хозяина жизни. Сам по себе этот парень ничего не может и ничем не владеет, а вот его папочка…

Папочка стоит с моими мужчинами, я вижу его, могу сравнивать с сынулей. Похожи. Но папаша — хищник. А сынуля — теленок.

— Спасибо, — коротко отвечаю я.

— Одна тут? — сразу берет быка за рога парень.

— Нет.

— И не скучно? — он словно не слышит мой ответ, продолжает привычную для себя партию, — пошли, прогуляемся?

— Извините, я не гуляю с посторонними мужчинами.

— Да ладно тебе, — фыркает парень, — не знаешь, кто я? Тихон Мещерский. Слышала?

Имя — нет. А вот фамилию — да.

Мещерский — такой же по уровню владелец заводов и пароходов, как заказчик моих Жнецов, хищник, с офигенно оригинальным прозвищем Вопрос. И, насколько я в курсе, прямой конкурент.

Мещерский приехал на этот прием из соседнего края, и, если я все правильно поняла из краткой вводной Жнецов, имеет виды на недавно открытое месторождение какой-то жутко редкой ископаемой фигни. Я пропустила название, да оно и не особо мне нужно. Суть в том, что те, кто получит это месторождение в собственность, будут обеспечены до конца дней своих, и не только своих, но и внуков и правнуков. Речь о совершенно охеренных суммах, и не в рублях.

Так что понятно, что хищники слетелись со всей страны. Правда, шансов у них маловато, Вопрос тут подсуетился… Но если его занять другими вещами…

Я чуть-чуть в теме, потому что братишки при мне это все иногда обсуждали, когда искали заказчика всех тех многочисленных веселух, которые с недавних пор начали происходить на территории предприятий Вопроса.

Причем, атака шла со всех сторон: и хакеры одолели, и данные сливались, и с ключевых постов народ увольнялся и пропадал, и даже бомбы под тачку Вопроса подкладывали. И это не считая сорвавшихся с цепи законников, налоговую, сэс, прокуратуру и прочие службы, словно забывшие в один момент, кто их столько лет тут кормил.

Шакалья стая накинулась на старого льва, словно почуяв его слабину, уязвимость, и трепала, отдирая по кусочку, не принося большого вреда, но выводя из себя и заставляя делать ошибки.

И я так поняла, что до приезда Жнецов в качестве последнего аргумента, Вопрос уже этих ошибок море наделал.

И братьям пришлось исправлять, попутно приводя разрозненную и совершенно дикую структуру предприятий, оставшуюся еще с девяностых, к единому строгому знаменателю.

Они это делали не раз, насколько я успела выяснить, и в их портфолио такие темы занимали почетное место.

Дико интересная работа! Очень мне нравилось! И очень хотелось принять участие. И я принимала, радуясь тому, что происходит сейчас.

Не хотелось думать о том, что будет дальше.

Пока что меня здесь, в моменте, все устраивало.

Кроме вот этого, конкретного момента, когда приходится разговаривать с неприятным типом, считающим, что фамилия папаши откроет ему все врата и раздвинет все ноги.

— Нет, — говорю я, снова кошусь на Жнецов, перехватываю нечитаемый взгляд Серого. Он смотрит прямо на меня, стекла очков блестят.

Смотрит, смотрит, оценивает склонившегося ко мне Тихона, что-то уже предлагающего, я даже не понимаю, что именно, потому что сильно занята переглядыванием с моим любовником…

Он должен же как-то среагировать? Да?

Но Серый еще пару секунд смотрит, не меняя холодное, равнодушное выражение лица…

А после просто отворачивается!

И это почему-то бьет по нервам похлеще, чем адреналин, бурлящий в крови сейчас.

Я была уверена, что нужна братьям для того, чтоб просто смотреть со стороны на людей, слушать, что говорят, и при необходимости маякнуть им…

О любой неожиданности.

Тут что-то затевается, и они не говорили, что именно. Кажется, сами не знали. Предполагали, но не знали.

И инструктировали меня в машине очень обтекаемо. Складывалось ощущение, что они просто не хотели оставлять меня одну в апартах, хотели, чтоб я была на виду.

А сейчас мне становится очевидным, что меня для другой цели сюда привезли.

Для того, чтоб отвлечь основного конкурента… Собой? Да?

Если так, то это…

Неприятно.

Меня как-то очень остро бьет в грудь осознанием, что никто не собирается на выручку спешить, мои любовники, тире деловые партнеры, тире хозяева, заняты делами куда более важными, чем приставание какого-то нахала к их игрушке.

Надо же, как я быстро привыкла к своей… исключительности, что ли?

Все же, внимание сразу двоих мужчин, причем, такое, плотное, не оставляющее сомнений в том, что меня хотят, меня ценят, на меня смотрят постоянно, защищают… Слишком замыливает реальность.

А реальность осталась прежней: не стоит забывать, каким образом началось наше общение.

И пусть сейчас все совсем по-другому выглядит, для меня, по крайней мере, да и для Жнецов тоже. Но…

Именно что выглядит.

А вот в эту минуту иначе.

И как будет еще через пару минут? Проверить? Очень тянет. Границы на прочность попробовать.

— Эй, ты здесь? — я моргаю, приходя в себя и осознавая, где нахожусь, и кто рядом. И, особенно, кого рядом нет.

— Я прошу прощения, мне надо… — я хочу обойти назойливого парня, но он чуть сдвигается, не пропуская. С удивлением смотрю в его лицо. Это что такое? Он серьезно?

— Не надо, — коротко и, как ему кажется, очень властно говорит Тихон, — со мной останешься. Я заплачу.

И настолько у него в этот момент рожа самодовольно властная, что меня на смех пробивает.

Черт, сколько их, властных нагибаторов, на мою голову! Чем я их приманиваю? Запахом, что ли?

Тихон пару секунд с удивлением изучает мое смеющееся лицо, затем обидчиво поджимает губы. Я представляю себе, как он раскрывает рот и орет, словно ребенок, которого обидели и игрушку отобрали: “Па-па-а-а!”

И начинаю смеяться еще громче.

— Охуела, — уверяется в правильности своих умозаключений Тихон, — или больная. Ты не поняла, что ли?

— Поняла, — сквозь смех отвечаю я, смаргивая с глаз слезы, — поняла…

— А вот я не понял… — задумчиво грохочет у входа на террасу, — какого хера тут происходит?

Мы с Тихоном поворачиваемся одновременно. И смотрим на стоящего на пороге Черного. С выражением на лице.

И это лицо выражает крайнюю степень задумчивости, перемешанную с яростью. Такой… Острой.

Мне одновременно становится страшно и еще веселее. Боже, комическая ситуация, с ума сойти! Словно не в реальности нахожусь, а в ромком попала.

Продолжая улыбаться, отвечаю Черному:

— Да вот меня тут покупают. Только цену пока не назвали. Я сначала сама хотела сказать, а потом подумала, что вам виднее, так?

На лице у Черного эмоции все сложнее.

Он переводит взгляд с меня на сильно напряженного и бледного Тихона.

— Блять… Предупреждать надо… — бормочет он, а затем переключается на Черного, — Черный, я не знал, что она с тобой. Она на меня смотрела в зале, а потом сюда вышла. Я так понял, что по цене поговорить.

От подобной наглости у меня даже слова пропадают. А вот смех — нифига. Только еще истеричней становится!

Тихон снова поворачивается ко мне, смотрит с удивлением, потом опять на Черного, молча, с уже непроницаемой рожей, наблюдающего за представлением:

— Она больная какая-то…

— Больная, ага, — спокойно соглашается Черный, делает резкий шаг в сторону Тихона, а в следующее мгновение мягко подхватывает заваливающегося на спину парня и усаживает его в кресло неподалеку.

Это очень быстро происходит, я даже не успеваю заметить то мимолетное движение, которым он вырубил младшего Мещерского.

И второе движение, когда он оказывается возле меня.

Нависает, молча приподнимает пальцами за подбородок, смотрит в глаза, полные слез…

Моргаю, и парочка слезинок таки срывается с ресниц. Черный все так же молча вытирает их подушечками пальцев.

— Больная? — тихо спрашиваю я, утопая в его черных жестких глазах, на самом дне которых затухают острые искры безумия.

Становится очевидным, что Черный очень сильно себя сейчас сдерживал с Тихоном. Прямо по краю прошел младший Мещерский.

— Конечно, больная, — кивает Черный, — ходишь одна хер знает, где. Болтаешь тут со всякими утырками хер знает, о чем… Смеешься его шуткам. Не жаль тебе парня совсем?

— Не-а… — улыбаюсь я, снова ловя тот сладкий вайб, с некоторых пор постоянно окутывающий меня в присутствии братьев Жнецов.

— Дрянь бессердечная… — тоже улыбается Черный. И ему так идет улыбка!

Боже, да ему все идет!

Братья Жнецы — вообще на редкость харизматичные мужчины, которых можно в любую одежду рядить, и все им будет к лицу.

Вспоминаю, как увидела их сегодня, в строгих рубашках, классических брюках… Ох… Я реально чуть опять раздеваться не принялась!

Да и они тоже глазами меня жрали так, словно не было у нас сладкого обеденного секса во все места, которые только могла предоставить разбойникам невинная принцесса, озабоченная тем, чтоб сохранить свою невинность.

Если бы не реальная необходимость нашего присутствия на этом проклятом приеме, мы бы нашли, чем заняться! И принцессе, к сожалению, не удалось бы уйти от разбойников нетронутой…

И вот теперь я смотрю на Черного и буквально таю.

Куда только деваются мои мрачные мысли про игрушку, долг и не особо радостное начало наших отношений!

Пофиг на все!

Он такой… Такой…

— Совершенно бессердечная, — добавляет Черный с легким вздохом, словно поражение признавая, — и нас с братухой сожрала.

— Что? — моргаю я удивленно, не понимая аллегории.

А Черный тащит меня в зал, легко подхватывает за талию, ведет в танце. Боже, он танцевать умеет? Откуда?

— Отец… Чтоб ему в аду горячо было… — кривится Черный мимолетно, отвечая на мой немой вопрос, — считал, что нам не повредит кадетское училище. Пару лет мы там попрыгали. Пока не нашли способ свалить. Училище пока не сумели восстановить…

Я знаю, кто был их отец, и потому сильно удивляюсь. Странный человек… Они же стихийное бедствие. А он… Он, выходит, погонщик ураганов был?

— Почему сожрала? — возвращаюсь к предыдущему вопросу, на который так и не получила ответа.

— Потому что в дикой природе самки, бывает, жрут самцов.

— Очень… романтично, — фыркаю я. Хотя, чего ожидала от этого грубияна? — Но вам бояться нечего. Самки жрут тех, с кем уже сто процентов оплодотворились.

— Это — следующий этап… — шепчет мне на ухо Черный, крепче прижимая к себе. Так, что все внутри замирает, — обязательный…

О чем он, вообще?

В этот момент рядом с нами появляется Серый. Стекла его очков сверкают холодными искрами, так похожими на те, что до сих пор режут мои нервы на дне зрачков его старшего брата.

— Артем, начинается, — говорит он, а затем ловко вынимает меня из лап Черного. И ведет в танце, оставляя брата позади.

Я смотрю в его холодное непроницаемое лицо, вспоминаю, как он отвернулся от меня, оставив на террасе с Тихоном. И злюсь. И сейчас я и в самом деле похожа, наверно, на паучиху, которая непременно сожрет неосторожного самца. Потому что оставлять беспомощную девушку одну на растерзание другим самцам, чревато ее перерождением из бабочки в паука.

Но говорить на эту тему я не собираюсь. Как и размышлять о странных намеках Черного.

Мы танцуем, и я понимаю, что Серый делает это нисколько не хуже его старшего брата. На нас смотрят отовсюду, кто-то даже фотографирует.

Наверно, мы очень красиво смотримся. Но между нами напряжение.

Причем, некомфортно в нем только мне, похоже, потому что Серому, как обычно, пофиг.

— Что начинается? — не удерживаюсь я от вопроса.

— Война, Дана, — спокойно отвечает он мне.

Вот за что я не люблю все эти пафосные тусовки, так это за то, что одному остаться в них — вообще дохлый номер. Ни в носу поковырять, ни зад почесать. Ни словечком с нужным человечком перекинуться.

Да еще и всякие лишние твари-смертнички постоянно планам рабочим мешают.

Самое обидное, что смертник — это чисто так, слово для баловства, потому что убивать мало кого тут можно. Куда ни плюнь — или шишка, или, как в моем случае, отпрыск шишки.

Только то, что в жилах смертника текла кровь Ящера, одного из самых серьезных людей страны, прямого конкурента Вопроса, и спасло придурка от немедленной расправы.

Ну, и еще моя скорость, само собой.

Потому что я на сверхзвуке реально стартанул к Дане, опередив мелкого моего маньяка всего на пару минут.

Прямо на нервах и дымящихся покрышках, клянусь!

Быстренько уложил младшего и на редкость тупого, явно не в папашу, Ящера отдохнуть и утащил непонимающе хлопающую ресницами конфетку танцевать. Танцор из меня всегда был дико херовый, но тут главное не умение, а угол зрения.

Не мой, если что, а мелкого.

Чтоб угомонился уже, маньячелло долбанный. В себя пришел.

Я же, как взгляд его увидел, пустой абсолютно, так и охерел.

И, самое главное, не предвещало же ничего!

Разговариваем мы, значит, с Ящером, приглядываемся, прикидываем, как бы этому очень жесткому и по той же причине в край охреневшему рептилоиду дать понять, что тут ему не светит, и не развязать при этом кровавую бойню раньше времени. И вообще, как-то без нее бы обойтись. А то заказчик будет недоволен, отзывы плохие потом оставит на сайте госуслуг, то да се…

Ящер, дико удивленный нашему тут присутствию, вроде как не пытается лезть в бутылку, общается, все тихо-мирно… Насколько возможно.

И тут Серый косится чуть в сторону, щурится пару секунд… А затем отворачивается.

И я ловлю его взгляд.

И прямо мороз по коже, блять!

Потому что ровно такие же глаза были у моего отморозка только один раз в жизни. Когда я застал его с пистолетом над телом отца. И маму, с четкими отпечатками пальцев на горле, в дальней комнате. Мертвую.

Я тогда чисто на интуиции действовал, и именно это нас с ним и спасло.

Сейчас тоже тело срабатывает быстрее головы.

Пол мгновения — осмотр поля боя, еще половина — нахождение причины скорого взрыва сверхъядерки в локальном пространстве: конфетку, мило улыбающуюся какому-то придурку. И еще — аж целое мгновение — на принятие правильного решения.

Кое в чем я куда быстрее моего братишки-маньяка.

Дана была офигенна. Чуть напряженная, с приоткрытыми губками, широко распахнутыми глазами… Нет, я понимал, что к ней будут липнуть, но как-то рассчитывал, что только взглядами. В конце концов, наша репутация работает на нас. Обычно. Но не со всеми, как выяснилось.

С мелкими отпрысками ящериц — нихуя. У них просто мозгов нет, нечему работать. Вот надо же, насколько Ящер жесткий и изворотливый, а сын у него явно далеко укатился. Может, намекнуть, чтоб тест сделал? Или просто природа отдохнула?

Я танцевал с Даной, с трудом вспоминая все, что в меня умудрились впихнуть за те два года кадетского училища, которые смогли нас с мелким выдержать, и, честно говоря, кайфовал.

Как круто было бы отрешиться, к херам, от всех проблем и просто получить наслаждение от вечера, музыки, охуенной девочки в моих руках. Девочки, которую я уже трахал и дико хочу еще. Уже одно это для меня — за гранью. То, что я постоянно ее хочу.

В любом ее и моем состоянии.

Катаем ли мы, перекидываясь матерными комментариями, завтракаем, сидя втроем за барной стойкой, и конфетка краснеет, глядя то на меня, то на Серого. Даже во сне я ее хочу!

И не просто хочу! Мне еще надо постоянно держать ее в поле зрения, надо знать, что с ней все нормально, что я в любой момент могу взять ее и утащить к себе под бок. Ну, или Серому передать. Короче, я, оказывается, тот еще фрик-контрол. А еще на братишку наезжал.

Дана во мне что-то такое разбудила, чего никогда не было. И, я надеюсь, не будет, потому что дико страшно думать, что я еще по отношению к кому-то могу испытать подобное.

Ощущение беспомощности, вот.

Я перед ней — дебил беспомощный. И это пиздец, как страшно.

Радует только, что она не понимает вообще нихрена.

Хоть остатки самолюбия сохраню…

Братишка, появившийся рядом с нами с новостью о начале войны, выглядел уже практически нормальным человеком. Насколько это к нему применимо, само собой.

Он перехватил у меня конфетку, а я рванул сразу к Вопросу.

И вот теперь пытаюсь собрать мозги в кучу и уговорить себя, что надо работать. Что это — на первом месте, а не кайф от ощущения тонкой талии конфетки в лапах.

Вопрос окидывает меня на редкость кровожадным взглядом, но ничего не говорит.

Кивает на зону для отдыха в стороне, приглашая присесть.

И все молча.

Понятно, мужик на взводе, нервы бережет, лишний раз пасть не открывает.

— Наигрался со своей куклой, Черный?

А нет, не бережет нервы… И зубы.

— Торги начались, — решаю я не заострять.

Мы, не сговариваясь, поворачиваемся на Серого, увлеченно крутящего Дану по залу.

— Он присоединится чуть позже, все под контролем, — говорю я уверенно.

— Не вижу что-то, — ворчит Вопрос, но в этот момент ему начинают сыпаться смс.

Он смотрит, скролит их, потом возвращается к первой, потом — на меня.

— Ящер, все же… — шипит он, оскалившись, и дергается в сторону давнего соперника, но я торможу.

— Погоди.

Нахожу взглядом Серого, киваю.

Тот останавливается и идет к нам вместе с конфеткой.

Но Вопрос смотрит не на них.

А на Ящера, приближающегося к нам с другой стороны. Он идет впереди, за его спиной, по обе стороны, двое подчиненных, самые близкие, доверенные лица. И рожи у них такие, что лишний раз порадуешься, что оружие и прочие средства тут на входе изъяли. В том числе и море веселух, типа всяких жучков, и других интересных средств возможного будущего давления на гостей. Оставили лишь телефоны, потому как у нас тут не ментовка все же, а прием.

Вот только телефоны эти тоже прошли необходимое сканирование и признаны безопасными.

И сейчас Ящер идет с вопросами. Походу, тоже смс засыпало.

А вообще…

Прикольно звучит: с вопросами к Вопросу.

Мама бы оценила, она учителем литературы была.

К столику Вопроса, где с удобством и совершенно каменной физиономией расположился Артем, мы с Даной подходим одновременно с Ящером.

Выражение морды у того — самое людоедское.

Прямой признак, что игра началась.

Меня охватывает… не азарт, нет. Все давно просчитано, никакого сюрприза быть не может. Но что-то похожее на удовлетворение возникает, не спорю.

Это сродни тому, когда заканчиваешь партию в шахматы, выигрываешь у серьезного противника, у которого далеко не все ходы возможно просчитать.

Хоть какой-то шанс на неожиданность бытия, мать его.

К тому же, я сейчас на контрасте еще острее все ощущаю.

Потому что буквально пять минут назад я готов был убивать. Нереально близок к этому был.

Щенку Ящера сильно повезло, что брат у меня шустрый, когда это требуется. Иначе бы никаких переговоров не было. А вот перестрелка и похороны — были.

Тут прямо без вариантов.

Потому что в голове вообще ничего не осталось, кроме чистой холодной ярости, когда увидел, как щенок Ящера трогает моё.

В последнее время я просто охуеваю от своей реакции на Дану.

Дело в том, наша с братом игрушка — единственное в этой жизни, что не удается просчитать и проконтролировать.

По идее, меня такие вещи, именно отсутствие контроля над чем-то, должны бесить. А еще я должен стремиться избавиться от раздражителя. Физически.

Но с ней все происходило изначально не так.

Наверно, мне стоило насторожиться еще тогда, когда я не захотел ломать ее. Когда в глаза ее испуганные заглянул… И спокойно уснул в ее объятиях. Я не сплю спокойно без таблеток со дня смерти матери.

А тут…

Но тогда я не насторожился.

А теперь уже поздно.

Теперь я ее никуда не отпущу и никому не отдам.

Буду, как гребанный Горлум, сидеть над ней и шептать: “Моя прелесть…”

Под пальцами — тонкий скользкий шелк ее платья. Настолько тонкий, что кажется, будто ток крови ощущаю. Настолько скользкий, что боюсь даже на мгновение руку убрать. Ускользнет!

Потому вцепился и держу.

Ящер с выражением на лице прется к столику Вопроса.

А я думаю, не совершили ли мы с братом ошибку, взяв Дану с собой. Но ситуация такая, что лучше пусть она будет на виду.

Да и помощь не помешает.

В конце концов, она знает свою программу, как пять пальцев. И сейчас все данные как раз грузятся на наш сервак. Это контролирует Сказочник, оказавшийся на редкость отмороженным придурком. Прямо как я, в лучшие годы. И информация с сервака поступает на телефон Дане. Зашифрованная под какую-то бабскую приблуду. Потому что нас с братом могут проверить, да и проверили на предмет прослушек и прочего. А вот Дана у нас — чисто красивая игрушка, безобидная куколка.

Идет, спокойная такая, улыбается едва заметно.

А я ловлю взгляды, на нее устремленные.

И ощущаю, как опять начинает дымиться затылок от ненависти и ярости.

Потому что мое это! Моё! Никому не позволено смотреть! Только мне и брату!

Не думал, что такой ебучий собственник. Никогда ни к чему и ни к кому не ревновал. Но вот ее…

До сих пор не понимаю, как Артемка успел раньше меня к младшему Ящеру. Я же только взгляд отвел… На мгновение. Изо всех сил пытаясь взять себя в руки. Перебарывая острейшее желание рвануть прямо сразу. Прямо к ним, смеющимся на террасе… Я бы его убил.

А ее…

Ее бы закинул на плечо, как гребанный варвар, которых всегда презирал, утащил бы обратно в наше логово… И там сделал, наконец-то то, что хотел все это время. Единственное, что помогло бы мне успокоиться, блять!

Связал бы и к спинке кровати пристегнул наручниками. Мягонькими, аккуратными, но такими, чтоб сама не расстегнула…

Эта картинка промелькнула в моей голове всего полсекунды, обдав мозги жаркой сладостью вседозволенности… А когда я повернулся, брат уже разобрался с проблемой. И не так, как я хотел! Вообще слабо!

Отвратительное решение было!

Но затем, наблюдая, как Артем с Даной танцуют, я почему-то успокоился. Они красиво смотрелись вместе.

Аккуратная задница Даны, обтянутая бежевым шелком, завлекательно покачивалась… И я прямо поймал легкий медитативный приход, глядя на нее…

Гнев переродился с ледяное спокойствие.

Пискнул телефон, я глянул мельком на смс от Сказочника… И пошел к танцующей парочке.

Потому что дальше у нас уже другие танцы начинались.

— Посматривай, — говорю я Дане, пока еще нас не слышат за столиком.

Она кивает, улыбается шире, перехватывает сумочку, малюсенькую, чисто дамскую. Поглядывает на умные часы, в изящной женской комплектации.

Мы подходим одновременно с Ящером.

— Вопрос, ты меня решил наебать, — говорит Ящер, и это вопрос. Это утверждение.

— У меня те же претензии, Ящер, — Вопрос сидит, спокойно рассматривая своего конкурента, и это спокойствие действует, словно седатив.

По крайней мере, разогнавшийся Ящер оттормаживается и, коротко глянув на своих сопровождающих, садится в кресло. В четвертое сажусь я.

А Дана, словно чувствуя свое место в этой танцевальной фигуре, мягко присаживается на подлокотник моего кресла, прижимается к моему плечу грудью, скользит пальчиками по шее в расстегнутом вороте рубашки. Вижу отражение этой охуенно декадентской картинки в глазах брата. И его одобрительную усмешку.

Наша игрушка слишком много себе позволяет, но сказать об этом — обидеть нас, Жнецов.

А мы — сторонняя сила. И обижать нас — себе дороже.

Потому Ящер только ноздрями дергает недовольно.

А Вопрос вообще никакой реакции не выдает.

У него сейчас сложный момент: то, что против него готовилось на протяжении нескольких месяцев, если не года, выходит к кульминации.

И никакая чужая игрушка, пусть даже самая красивая и соблазнительная, его от этого не отвлечет.

Оно и правильно.

Тут жизнь на кону, куда уж отвлекаться?

Это только мы с братом себе такое позволить можем.

Потому что есть вещи, оказывается, которые дороже жизни.

Кто бы мог подумать, да?

Господи, вот жила я себе тихо, спокойно… Училась, проект писала, замуж собиралась… Странно думать, что это все было совсем недавно! Буквально месяца полтора назад.

А сейчас я себя ощущаю героиней голливудского блокбастера, или фильма в стиле Тарантино: странный прием, странные личности, непонятные женщины с их злобными, полными двойного смысла, комментариями… Общая болезненная какая-то расслабленность, словно пир во время чумы, ей-богу. И тут же, отделенные тонкой ширмой от основного зала, серьезные брутальные мужики, от которых за километр кровищей несет, обсуждают свои брутальные дела.

И я к этому тоже имею отношение! Самое прямое!

Правда, насчет войны меня как-то не предупредили, но я и не предполагала, что легко будет. И бескровно. Это же Жнецы.

Тут бескровный вариант — это если мы целые уйдем отсюда. А вот насчет остальных — не уверена.

В любом случае, моя задача — отслеживать данные, что присылает мне Сказочник.

Наш гребанный тихушник, на пару с Серым, сварганил нечто настолько дикое, что даже у меня мозги нехило так завернулись, когда мне впервые это все продемонстрировали.

Это не просто программа, позволяющая легко влезать в любые базы данных. И для этого даже не требуется айпи кого-то из подключенных к системе пользователей… Это… Это… Блин, если это попадет не в те руки…

Хотя, последнее — вряд ли.

Насколько я успела понять за время своего общения со Жнецами, из их рук никогда ничего на сторону не уходило. Очень однозначная репутация… И в этом плане тоже.

Короче говоря, я стараюсь не отсвечивать, веду себя тише мыши, слушаю перебранку высоких договаривающихся сторон.

Ящер, который, как я понимаю, решил по-тихому поиметь Вопроса и утащить у него из-под носа только что открытое месторождение, недоволен. Оно и понятно. Ему обещали, что аукцион будет его. И ставки Вопроса слили. А Вопросу твердо гарантировали то же самое.

И вот теперь оба мужика понимают, что их, мягко говоря, без вазелина… А это неприятно, да.

Жнецы, которые этот трешак, собственно, и организовали, с интересом слушают, особо не вмешиваясь.

Я сижу на подлокотнике кресла Серого, перебираю тонкий ремешок у сумочки, поглядываю на умные часы.

Мужики разбираются, припоминают друг другу прошлые обиды, я так понимаю, вражда там тянется чуть ли не с девяностых… Верней, не вражда, скорее, соперничество. И в нем с попеременным успехом то один, то другой побеждали.

— Да ты охуел! — рычит Ящер, и прямо мурашки по коже. Надо же, какой грозный! Вопрос потише как-то, но более ледяной. Интересно, откуда такие прозвища-то? Вопрос — понятно, от фамилии. А Ящер?

Снова смотрю на часы. Сейчас сложный момент, бабки Ящера ушли сначала на счет аукциона, а затем… Куда-то. И Ящер не знает, куда. И бесится. Это еще он не в курсе, что его счета обнулены. Это ему сюрприз будет. И еще более забавный сюрприз — что никакого месторождения нет. Это — фейк, который Жнецы выдумали. Верней, Серый со Сказочником.

А куда деваться?

Крысу-то надо вылавливать?

Явно же кто-то из своих работает. И этот кто-то зажался и затих, когда приехали Жнецы. И, наверно, вообще бы никак себя не проявил, но… Месторождение. Такой кусок, от которого невозможно отказаться. И схема хорошая.

Договориться с одним мамонтом родом из девяностых, затем со вторым… Они, конечно, опасные, тяжелые и непробиваемые. И завалить их сложно. Но при этом, живут прошлыми понятиями. И мозги у них не особо поворотливые.

А еще, при всем своем недоверии к людям, попадаются в смешные ловушки, как лохи. Верят цифрам, картинкам, всему, что можно сейчас очень качественно сфабриковать в ии. Главное, промт грамотный написать, да?

Мне Черный как-то, недели две назад, после секса размякнув, рассказал потрясающую историю, как в одном крупном городе в Сибири очень богатый мужик, тоже, блин, владелец заводов, газет, пароходов, один из самых уважаемых в той местности… Попал в зону. И не за прошлые дела, которых за ним тянулось полно, не за финансовые махинации и прочее… Жену убил. И взяли его прямо на месте преступления. А убил он ее, потому что на измене поймал. Ему предоставили неопровержимые доказательства: фото, видео, разговоры ее с любовником, где она рассказывала, как ей муж надоел, как она от него избавиться хочет…

Короче говоря, полная картина неверности и обмана.

Мужика переклинило, взял он ствол и пристрелил свою жену. И тут же полиция, да на горячем, то да се… Не отмазали его, уехал в зону. И там умер. Возраст все же… Жнецов пригласил разбираться с этим всем сын этого мужика. Потому что после его смерти вскрылось завещание, и не в пользу старшего сына… Ну и вообще… Были сомнения.

Оказалось, что все доказательства измены были сфабрикованы при помощи искусственного интеллекта. И это легко можно было бы доказать… Если бы мужик немного остыл, подумал, посмотрел по сторонам… И заказал, например, стороннюю экспертизу, а не ту, что ему его служба безопасности предоставила.

Но человек был в состоянии аффекта, судя по всему, потому и сделал то, что сделал.

— Но как же так? — я тогда была под впечатлением от истории, если честно. Смотрела на спокойного Черного, лениво поглаживающего меня по спине, чуть сбоку уютно щелкал мышкой Серый, как всегда, после секса, ощущавший прилив творческого вдохновения. Была ночь, тихая, сонная. И было это мгновение, эта история… Простая и жуткая.

— А вот так… — вздохнул Черный, — мужики, они, куколка… Иногда бывают дураками. И творят дерьмо.

— Но у него же такие возможности, такие… И вообще… Как можно просто взять и поверить? А с ней поговорить?

— Не всегда есть силы разговаривать, Дана, — проронил Серый, не отрываясь от экрана. Я повернулась к нему, поизучала бесстрастный профиль, острый отблеск очков…

— А стрелять?

— Стрелять — всегда.

И вот сейчас мне кажется, что время разговоров вот-вот закончится. И начнется время для стрельбы.

— Ты, сука, всегда хитровыебанным был… — рычит Ящер, а Вопрос только щурится холодно. И взгляд его — как дуло пистолета. Безжалостный.

— Откуда ты узнал про месторождение, Ящер? — перебивает он поток мата.

— Тебе какая, нахуй, разница? Думаешь, у тебя одного везде люди есть?

— Вот и поимели тебя твои люди. — А это уже Черный вмешивается.

Ящер поворачивается к нему, ноздри раздувает, словно бык:

— Черный, я с тобой говорю только из уважения к твоему отцу…

— Не стоит… — улыбается Черный, — ты же в курсе, за что я сидел… Так вот, если бы он выжил, то я бы сейчас снова сидел. Наш отец был редким скотом. И не стоит его сюда приплетать. Просто подумай, Ящер, как давно человек, который тебе сосватал это месторождение, работает у тебя?

У меня загорается экран электронных часов, мельком смотрю и наклоняюсь к уху Серого, чтоб назвать имя.

Ловлю на себе внимательные взгляды Вопроса и Ящера.

Тяжелые, словно плиты могильные.

— Не надо так на нашу девочку смотреть, — предупреждающе гудит Черный, — она пугается.

— Незаметно, — усмехается Вопрос.

— Это потому что воспитанная.

Я опускаю ресницы, скрывая взгляд. И то, что страшно мне, на самом деле.

Чувствую, что на меня продолжают смотреть. Но теперь к остроте и холоду чужих глаз добавляется знакомый огонь.

Черный одобрительно улыбается, едва заметно, не губами — взглядом.

А Серый очень по-собственнически обхватывает меня за талию, притягивает к себе, шепчет на ухо:

— Иди к брату.

Это сигнал.

Это значит, что сейчас могут стрелять.

Я снова улыбаюсь, не поднимая взгляда, встаю и иду мягкой походкой к Черному. Не сажусь, а останавливаюсь за его спиной, кладу руки ему на плечи. В случае чего, он просто встанет, закрывая меня собой… За моей спиной — стена, самое безопасное место. Меня четко проинструктировали беспрекословно выполнять приказы Жнецов. И выполнять отвлекающую роль одновременно. Никто не должен понять, что у нас есть еще один человек… Полностью посвященный в рабочие вопросы.

Сказочник — это ценный ресурс. И о его существовании знать никто не должен.

Эти движения, перемещения, взгляды немного снижают накал диалога.

Ящер уже спокойнее и, судя по задумчивости на людоедской морде, перебирает способы, которыми будет добиваться искренности от своих подчиненных. Тех, что сосватали ему такую сладкую тему. Похоже, там не один человек. А, значит, все крайне запущено.

Все же, расслабились мамонты. Привыкли, что, кроме них, никого нет в мире больше и страшнее… И не заметили, как их уже практически к ловушке подвели. Осталось только дождаться, пока ветки под их весом захрустят. И можно спокойно добивать и разделывать добычу.

— Проверь свои счета, Ящер, — советует спокойно Серый, — и своего друга придержи. Он, кстати, рядом с сыном твоим трется. Зря допустил.

Ящер бледнеет так, что это становится заметно даже через въевшийся навсегда в кожу северный загар.

— Насчет сына не беспокойся, — гудит Черный, — он отдыхает. Рядом охрана.

— Что вы с ним?..

— Ничего. Кстати, спроси его потом, кто обратил его внимание на нашу девочку…

— Блять…

— Вот-вот… Подумай просто, Ящер… Тема-то занимательная… Стравить не только вас с Вопросом, а еще и с нами. И под шумок… Так что там со счетами?

— Пусто, — скалится Ящер, и от его оскала жутью могильной веет.

— Это только кажется… У тебя телефон напрямую подключен к телефону твоего друга. И потому он видит все, что видишь ты. Пусть думает, что все хорошо прошло.

— Блять…

— Вопрос — у тебя та же тема.

— Я в курсе.

— Ну, раз все в курсе… — радостно улыбается Серый, и от его улыбки немного вздрагивают и Вопрос, и Ящер, — тогда поиграем!

В зале что-то происходит.

Шум, но такой, организованный, заглушаемый музыкой.

Одинокий выстрел.

Мат.

Мы сидим, смотрим друг на друга.

Черный ласково гладит мои пальцы, и я понимаю, что намертво вцепилась в его плечи. Усилием воли расслабляюсь. Выдыхаю.

В отличие от того же Ящера, я прекрасно понимаю, что происходит сейчас главное даже не здесь. На всех предприятиях Вопроса — тотальная зачистка. Чтоб одним ударом все выкорчевать.

А вот у Ящера такой привилегии нет пока. Хотя, возможно, он — следующий клиент Жнецов. Сейчас не просто кульминация их работы здесь, но и полноценная рекламная кампания.

— Если он видит то же, что и я… — медленно говорит Ящер, — то где мои бабки реально?

— На безопасных счетах! — ржет Черный, но тут же тормозит, потому что Ящеру не смешно, — а если серьезно, то там же, где и до этого… Кроме тех, что ты скинул за месторождения, которого нет.

— Нет? — Ящер подается вперед, впивается взглядом в Вопроса.

И тот ласково жмурится, словно котяра, получивший сметаны.

— Нет, Ящерица ты тупая… Это тебе за тот наеб, в двухтысячном.

— С-сука…

— Компенсация. Ты ж меня тогда чуть в зону не отправил…

— Не отправил же!

— Ну так и я сейчас не все выломил… А мог бы.

Он кивает на Серого, но тот холодно обрывает:

— Нет. Мы экспроприацией экспроприированного не занимаемся. У нас честный бизнес. Все легально.

Ящер смотрит какое-то время беспомощно на Вопроса, потом на Жнецов по очереди, на меня…

Выдыхает. Мельком глядит на телефон, морщится, видимо, вспомнив, что там — как в аквариуме, отворачивается.

— Никому нельзя верить, да, Вопрос? — и так тоскливо звучит его голос, что мне на пару мгновений даже жаль его становится.

Он не просто сегодня нереальную сумму потерял. И чуть не потерял все состояние свое. Всю жизнь.

Он опять оказался в опасной среде, где никому и никогда нельзя верить. Даже другу, прошедшему с тобой огонь и воду… Это неприятное ощущение. Конечно, он его переживет и выводы сделает. Такие, как он — не ломаются. Но все же…

— Я бы хотел… — медленно говорит он, вскидывая взгляд на Черного, — когда это все закончится… Обговорить условия сотрудничества.

— У нас все на год вперед расписано, — спокойно отвечает тот, — но мы посмотрим, что можем предложить.

— А круто я тебя сделал? — по мальчишечьи усмехается Вопрос, — видел бы ты свою рожу! Что, приехал спецом на меня глянуть, когда пойму, что ты у меня месторождение увел? Вот губит тебя любопытство, Ящерок…

— Отвали, сука, — Ящер уже успокоился, тон ровный и равнодушный даже. А взгляд — изучающий — на Жнецов, по очереди, — теперь до могилы ржать будешь?

— Обязательно, блять! Обязательно!

— Да если бы не они…

— Если бы не они, то нас с тобой обоих поимели бы, Ящер, — серьезнеет Вопрос, — и, возможно, что мы бы сегодня с тобой отсюда не вышли живыми. были бы пышные похороны, да? И могилки рядом? А? Ты как? Рядом со мной лежать? И памятники с надписями, как раньше мы братишкам нашим ставили?

Они смеются, обмениваясь остротами, только им понятными, а я понимаю, что сегодня все закончилось бескровно.

По крайней мере, для нас.

А вот насчет остальных… Ну так я и не была уверена изначально.

— Мне не нравится это платье, — серьезно заявляет мне Черный, едва мы оказываемся в машине.

Я от удивления даже рот открываю.

Это что еще за заявления?

И, главное, очень вовремя они! Почему в самом начале вечера не сказать? Я бы переоделась… В джинсы, мать их! Потому что синее платье восстановлению не подлежит после всего, что с ним сотворили эти зверюги. Удивительно, кстати, что я еще подлежу… Мне-то куда больше досталось!

— Оно слишком легко снимается, — продолжает развивать свою мысль Черный, и я беспомощно кошусь в зеркало заднего вида, ловлю на себе серьезный взгляд Серого. Он ведет машину, спокойно, как всегда. И за очками не разобрать, какое выражение у его глаз.

Просто на уровне интуиции понимаю, что тоже не одобряет. Платье мое, в смысле, не одобряет.

— И что? — аккуратно уточняю я, на всякий случай отсаживаясь от Черного подальше по сиденью, — что в этом плохого? Удобно же…

— Смотря для чего… — бормочет Черный, с неодобрением наблюдая за моими перемещениями, — и где под ним трусы? Какого хера ты без них? И вообще… Ты в курсе, что оно полностью просвечивает?

— Чего??? — я в ужасе прикрываю грудь ладонями, словно это сейчас может помочь хоть как-то. Например, устроить массовую амнезию всем присутствовавшим на проклятом приеме гостям. Чтоб забыли они о моем позоре. — Почему вы мне?..

— Потому что не видели сначала. А потом было поздно. И не до того уже. Но мы все запомнили, конфетка, — скалится Черный очень даже зловеще, — все.

Серый, на которого я снова кидаю беспомощный взгляд, в желании защиты и поддержки, только кивает. Поддерживает, гад. Братишку своего, само собой, а не меня.

— Понимаешь… У нас правило, — Черный неожиданно оказывается близко ко мне, хотя, убей бог, не понимаю, когда он это провернул. Вообще же ни одного движения не заметила сейчас! Только моргнула, а он — раз! — и рядом! — Сначала работа, конфетка…

Он кладет одну руку на спинку сиденья, а пальцами второй приподнимает меня за подбородок, изучающе вглядывается в мои глаза.

— А потом — все остальное. Но в этот раз… — Черный вздыхает, — мы чуть не проебали весь бизнес-процесс, мать его. И все из-за золотой девочки с острыми сисечками…

А в следующее мгновение я уже падаю в его сторону, успев лишь вскрикнуть и упереть руки в широченную грудь.

— До дома пять минут, — ровно сообщает Серый, и в этот момент на машину обрушивается, кажется, водопад целый!

Дождь начинается так внезапно, словно мы не в центре России, а в тропиках!

— У меня нет больше терпения, — рычит недовольно Черный, тянется, чтоб оставить на моей шее горячий жесткий поцелуй, от которого у меня пальцы немеют на руках и ногах. — Я заебался терпеть!

Тонкие лямочки платья рвутся, словно бумажные, а моя кожа горит во всех тех местах, где меня целуют сейчас, несдержанно, грубо, жарко до безумия!

— И смотреть!

Платье падает сразу до пояса, и без того острые соски еще больше сжимаются, когда Черный с удовлетворенным рычанием принимается их целовать и прикусывать. Запрокидываю голову, отметив лишь краем сознания, что машина уже стоит, Серый повернулся к нам и, не сводя взгляда с моего лица, медленно расстегивает пуговицы на рубашке. Меня от его взгляда уносит еще больше, кожа горит, губы сохнут. Мне надо, чтоб он меня поцеловал!

— И жалеть! — продолжает бормотать Черный, нетерпеливо стаскивая платье все ниже и ниже, по пупка уже, — что ствола нет! Я бы там проредил этот гребанный зоосад!

Серый распахивает рубашку, ослепляя меня яркостью голого мускулистого торса, а затем резко подается вперед, тянет меня на себя и делает то, чего я сейчас безумно, до сохнущих губ, хочу. Целует. Глубоко, так властно и безумно жестко, что я окончательно теряю всякую способность думать.

— Сиденья разложи, — командует Серый брату, оторвавшись от моих губ и медленно облизываясь. — Я сейчас приду.

Он пропадает из виду, Черный, матерясь, раскладывает задние сиденья, превращая их в полноценную такую двуспалку, мягкую, удобную… Для всего.

Затем он тянет меня на себя, лапы лезут под подол платья, обнаруживают там все же трусики, пусть и крайне маленькие, и тут же искореняют это препятствие.

— Эй… — слабо протестую я, понимая, что еще чуть-чуть — и я вообще голая останусь! Как в апарты идти в таком виде? Салоны все закрыты, даже не купить нигде ничего! Но проблемы индейцев шерифа не ебут, так что Черный даже внимания на мой протест не обращает. А когда вообще обращал? Не припомнить…

Он целует меня, ставя на четвереньки перед собой, сидящим на огромном ложе, в которое превратились задние сиденья.

— Знаешь, конфетка, — Черный прерывает поцелуй и задумчиво жамкает меня за грудь. Смотрит при этом четко в глаза. — У нас к тебе предложение…

Хлопает дверь машины, и меня за бедра прихватывают холодные жесткие пальцы. Серый, как всегда, немногословен. И предпочитает действовать.

Его пальцы прохладные и чуть влажные. Как и живот, к которому я прижимаюсь ягодицами.

Хочу повернуться, посмотреть, что он делает со мной, но Черный не отпускает.

— Предложение? — шепчу я, — сейчас? Какое?

— Интересное, конфетка… Очень интересное…

— Не время, — жестко отрубает Серый, а его пальцы как-то очень привычно и легко находят себе путь в мое тело. Вздрагиваю, машинально подаваясь вперед и чуть ли не падая в руки Черного, но он придерживает меня, не позволяя избежать слишком откровенной ласки.

— Самое время, братишка, — скалится Черный белозубо, и очень сейчас напоминает дикого хищника, загнавшего желанную добычу в угол, — когда ж еще… Или ты еще не решил?

— На меня не перекидывай, — еще более холодно отвечает ему Серый и, в противовес тону, медленно и горячо натягивает меня на свой каменный член.

Это почему-то неожиданно! Чисто по ощущениям пробивает насквозь, до дичайшей сладкой дрожи, до судорог в сведенных от напряжения ногах.

Ахнув, покорно расслабляюсь, позволяя крепче обхватить себя за бедра и плотнее усадить на огненный ствол.

Черный внимательно наблюдает за мной, гладит по раскрытым в стоне губам, облизывается возбужденно.

Зрачки его глаз расширены, выражение их — чуть отстраненное, словно он где-то внутри себя сейчас, погружен в созерцание, в свой кайф.

— Да… — шепчет он, когда его брат, жестче перехватив меня, начинает подбрасывать бедрами вверх и вниз, задавая такой правильный, такой нужный ритм. От него я таю, растекаясь буквально, выгибаюсь в пояснице, тоже погружаясь в процесс, отключая все мысли, все реакции, кроме самых необходимых сейчас. И шальной взгляд Черного в этом мне помогает.

— Правильное предложение… От которого ты не сможешь отказаться, конфетка…

Боже, да о чем он, вообще?

И зачем сейчас?

Я же изнываю!

Мне же так надо, чтоб он заткнулся, наконец, и поцеловал! Хочу его в себя тоже! Хочу их обоих в себя! Сейчас! Сейчас же!

Но Черный, обычно всегда меня понимавший с полувзгляда, сейчас не торопится.

Придерживает меня и смотрит, смотрит, смотрит… О-о-о… Жестокий гад…

— Будешь с нами, конфетка? — ловит он мой взгляд, подается вперед, и я пытаюсь поймать его губы своими, убедить его поцеловать! Взять меня! Но Черный лишь дышит тяжело и ждет. И давит взглядом своим жестким. — Будешь?

О чем он, вообще?

Можно подумать, я сейчас не их!

— Ну? Будешь с нами? Поедешь?

О-о-о-о…

Не могу терпеть, сокращаю расстояние, чуть ли не соскакивая с Серого, касаюсь губами губ его брата, умирая от этой потребности и от обрушившейся на меня волны кайфа, стоит лишь прикоснуться к нему!

За спиной матерится глухо Серый, одним движением возвращая себе преимущество и наказывая меня за своеволие жестокими грубыми движениями, которые мне сейчас тоже только в кайф, потому что продлевают удовольствие! С ума сводят окочательно!

Черный, перехватив меня за подбородок двумя пальцами, сжимает губы, лицо его напряженное. И взгляд — пробивающий насквозь.

— Будешь, — четко говорит он, утверждая для себя то, чего добивался от меня, — никуда не денешься. Никуда.

На этой фразе меня и разрывает на части от кайфа.

Ни мыслей не остается в моей вселенной, ни вопросов. Ни сомнений.

И, когда меня выносят из машины, на руках, наряженную только в белую рубашку Серого, ситуация никак не меняется.

Потому что вселенная моя полна звезд. А больше в ней ни для чего места нет.

Пока, во всяком случае.

— Явилась…

Я чуть удивленно торможу на пороге, потому что такой встречи точно не ожидала, но мама больше ничего не говорит, молча сторонится, позволяя мне войти.

И я делаю шаг.

Скидываю спортивную сумку на пол, тянусь обнять маму, короче говоря, совершаю все те привычные действия, которых, обычно, даже не замечаешь, настолько они естественны. Но не сейчас.

Мама, чуть поджав губы, позволяет себя обнять, но как-то не так. Она у меня и без того не особо ласковая, лишний раз не обнимет, слова доброго не скажет, но обычно после долгой разлуки все было по-другому. По крайней мере, дома мне радовались. И, как мне казалось, искренне.

А мне сейчас так надо чуть-чуть тепла. Ощущения, что я нужна кому-то. Что у меня есть близкие, родные люди, которые любят просто так. Потому что я есть.

Давненько я ничего подобного не испытывала…

Все же, завершение моего контракта, досрочное завершение, свой отпечаток оставило. Никогда не думала, что так получится… А оно получилось.

Совершенно неожиданно для меня.

Мама смотрит странно.

Взгляд ее скользит по мне сверху вниз и обратно, словно выискивая что-то, одной ей заметное. И губы поджимает неодобрительно. Что не так-то? Выгляжу, как обычно… Может, глаза чуть припухшие… Но я тоже человек. И девушка. Могу немного поистерить. Вот и поистерила. Вчера. Вволю.

После того, как дверь апартов за собой закрыла. Навсегда отрезая эту часть своей жизни. Это недолгий, но такой безумный период.

Братья Жнецы исчезли из моей реальности так же резко, как и появились. И так же бесследно. Хотя… Нет. Следы остались. На мне. И, похоже, во мне тоже. Но последнее еще неясно, меня только утром сегодня, в автобусе, осенило.

Осенило и пробило такой дрожью, что до сих пор мурашки на коже держатся, блин!

Я на последних нервах домой доползла.

Я тепла хочу!

К маме!

Чтоб тупо обняли и пожалели! И ни о чем не спрашивали!

Почему я не могу даже такой малости себе потребовать?

— Мам, в чем дело? — у меня нет сил сейчас разговаривать, но делать вид, что не замечаю маминого недовольства, тоже не могу.

— В чем дело? Это ты мне расскажи!

Судя по тону и по кулакам, упершимся в бока, мама настроена на скандал. Почему-то. Какой-то.

— Мам… Я устала… — мне до слез хочется тишины и спокойствия. И я изо всех сил пытаюсь показать это маме.

Просто посмотри на меня.

Просто пойми…

— Устала? От чего? Шароешиться со всякими бандюганами?

— Что?

Я не выдерживаю, падаю на табуретку, пытаюсь стянуть кроссовок, но так и замираю, согнувшись в три погибели, когда слышу:

— Что слышала! Ты думала, что никто ничего не узнает? Хороша у меня дочка! А знала я, что не надо было вам ехать никуда! Жили бы здесь с Костиком, глядишь, уже и внуками бы меня порадовала! Но тебе, тварюке, город был надобен! Да? В кого ты такая? На передок слабая?

— Мама… — я реально не верю в то, что слышу. Это мама обо мне? Ошибка же…

— Весь поселок знает уже! — мама не слышит меня, мама пользуется возможностью высказать давно накипевшее, как я понимаю… — Ты хоть понимаешь, каково мне? А отцу? А Ромке? Его в школе задразнили уже!

— Да о чем ты? — повышаю я голос, поднимаясь с пуфика, — что за бред?

— Бред? — мамино лицо краснеет от натуги, а в голосе появляются визгливые базарные ноты. Она у меня умеет лаяться на рынке так, что все окрестные собаки подвывают. — Бред? Да ты, дрянь такая, Костика бросила! Скажешь, нет? А сама сбежала к бандитам! И жила с ними! За деньги! Шлюха! Костик все рассказал!

— Мама… — я настолько ошеломлена, что даже слов не нахожу нужных, тех, которые заставят маму поверить мне… Наверно, нет таких слов… Наверно…

— Что “мама”? — еще больше повышает голос она, — приехала она… Солнышко ясное! И сообщение еще это прислала, голосом, главное! “Мама, я еду”, — передразнивает она меня, — чего ж не позвонила? Стыдно стало? Костик, бедненький, до сих пор вздрагивает, когда о тебе говорят! Инвалидом его твои любовники сделали! Мешал?

— Не мешал! — я тут уже прихожу в себя, потому что… Да потому что нельзя так! Это что-то чудовищное! — Он меня продал, мама! Продал этим бандитам!

— Ой, ври, да не завирайся! — машет рукой мама, — придумала сказочку! Много в интернетах своих сидишь, голову себе свернула! А я говорила, нечего столько сидеть! Надо нормальную работу находить! Чтоб мыслей всяких не было в башке! А то захотелось ей сладкой жизни, ты посмотри… Костик не нужен стал, побогаче нашла! А чего тогда приперлась? Надо было сразу уж на лимузине приезжать, как та шлюха из кино! Или что? Кино кончилось, да? Выкинули тебя? Думала, тут, в доме родительском примут? А о родителях не подумала вообще!

Каждое мамино слово — грязный плевок мне в лицо.

Смотрю на нее и не верю, что эта кричащая базарная тетка — моя мама. Что она меня рожала, кормила грудью, любила, наверно, когда-то… По-своему… А сейчас ничего ведь этого нет… Ничего не осталось… Когда исчезло?

Мне так плохо становится, так тяжело в груди!

И невыносимо оставаться здесь, в месте, которое я считала своим домом.

Настолько невыносимо, что я не выдерживаю, разворачиваюсь и выхожу за дверь.

Мама что-то кричит мне вслед, а затем швыряет в спину мою сумку, забытую в коридоре.

Это — словно финальный аккорд.

У меня подкашиваются ноги, хватаюсь за перила… И, на автомате подхватив сумку, спускаюсь вниз.

Ничего не вижу перед собой, только слезы в глазах.

И в голове — грязные комья маминых слов. Я же даже сказать ничего не успела. А она настолько была уверена в своей правоте, что и слушать не стала бы…

Почему она так уверена? За что? Чем я заслужила?

Прохожу мимо лавочки, где заняли оборону соседи, они прекрасно слышали каждое слово из нашего скандала.

Но мне сейчас плевать на их жадные до чужих эмоций лица.

На автомате топаю в соседний двор, там без сил падаю на скамейку на детской площадке.

И смотрю на древнюю лазилку, помнящую еще мои руки. Она деревянная, эта лазилка. Столько заноз от нее словила… И столько радости было, повиснуть на ней вниз головой… Мир тогда, перевернутый и странный, все же казался добрым.

Оставляю сумку на скамейке и иду.

Подпрыгнув, легко перемахиваю через верхнюю планку, цепляюсь ногами и повисаю вниз головой.

Перевернутый мир.

Или как раз самый нормальный?

Хочется закрыть глаза и открыть их снова во вчерашнем дне.

Там, где я в руках Серого, в его рубашке… И взгляд его брата, физически плотный. Настойчивый. Жадный. И слова его: “Будешь с нами? Поедешь?”

И я отвечаю правильно в этот раз.

Я говорю:”Да”.

Ноги в старых серых кедах я замечаю не сразу. Погружаюсь в воспоминания о своем последнем счастливом дне. Верней, о минутах счастливых.

Когда Серый нес меня в апарты, укутанную в его рубашку, а я смотрела то в его глаза, то в сторону его брата, который шел рядом и чуть впереди, словно закрывая своей широченной спиной меня от праздных взглядов.

Такой защищенной я себя, наверно, никогда больше не ощущала…

Зачем я все разрушила? Ну не дура ли? Однозначно, дура…

— Данка? — тихий голос вытаскивает из воспоминаний, — ты чего?

Открываю глаза, изучаю кеды.

Затем скольжу выше взглядом по загорелым ногам в цыпках, рваным джинсовым шортам, грязнущей объемной футболке. И, наконец, к хмурому удивленному лицу и шапке черных волос. Брат.

Покачнувшись, упираюсь ладонями в землю, потому что турник неожиданно таким мелким стал. А был — высоченный…

И ставлю ноги на землю.

Поднимаюсь, ловлю головокружение, и Ромик меня подхватывает.

— Блин! Ты чего? Садись, давай…

Я сажусь, он устраивается рядом.

Смотрю на брата, так сильно вытянувшегося с того момента, как видела его в последний раз, и, не удержавшись, обнимаю.

Знаю, что вывернется, он терпеть не может всех этих нежностей, возраст такой жеребячий, но мне дико хочется почувствовать хоть что-то родное тут, где, как выяснилось, все не так, как я думала.

Что-то стабильное в перевернутом мире.

И Ромик, словно поняв мою нужду, замирает на мгновение, сопит и неожиданно сам тянется ко мне, обнимает, обхватывает своими сухими жилистыми лапами, стискивает.

— Блин… Данка… Мать так орала, я с соседнего двора услыхал…

— Да пофиг… — бормочу я, с наслаждение вдыхая его запах, уже не ребенка, а такого, вполне себе серьезного пацана, и дымком сигарет от него тянет, и парфюмом каким-то, но все равно что-то улавливается до слез родное.

Когда Ромика принесли из роддома, я не могла нанюхаться его запахом, таким он мне сладким казался, нежным-нежным… И сам братишка, крохотный, беспомощный, краснолицый, вызывал умиление и желание защитить.

— Здоровый стал, — говорю я, оторвавшись, наконец, от него и рассматривая пристально, — меня уже обогнал по росту.

— Тоже мне, сложность, — хмыкает Ромик чуть презрительно, — ты мелкая, чего тебя обгонять…

— Как ты тут? — спрашиваю я, усаживаясь ровнее на лавочке и рассматривая брата.

— Да норм, — пожимает он плечами, — че мне будет? Ты сама как?

— Как видишь… — кривлю я губы, — домой приехала, вот…

Фраза получается горькой. И обиженной.

Не хочу, чтоб она так звучала, но иначе не выходит пока что. Может, потом, когда чуть-чуть в себя приду…

— Блин… — вздыхает Ромик, — ты бы хоть написала, что приезжаешь… Я бы предупредил. Мать уже неделю с ума сходит. Как этот козел вернулся в город.

— Я не думала, что… Ой, да ладно, — вздыхаю я, — зато сразу все и выяснили.

— Ничерта не выяснили, — злится Ромик, — ты мать не слушай. Она, как к Костиковым предкам сходила, так вообще с ума сошла. Орет, ходит, я пробовал сказать, так тряпкой по роже отходила. Я уже второй день у Витька ночую. Ей похрен.

— А папа? — хмурюсь я.

— А папа… — Ромик усмехается грустно, — папа у нас новую любовь нашел. И свалил. Уже месяц как.

— Что? — я ушам своим не верю! — А почему мне никто?..

— Мать запретила вообще что-то говорить. Все ждет, что отец одумается. А он не дурак. Свалил к тетке, с которой в бригаде работает.

Меня оглушает эта новость.

Родители не особо хорошо жили, сколько себя помню, ссорились, да… Верней, мать орала постоянно, а отец терпел.

И, видно, достало все.

— Ну вот… Отец свалил, она бегала в полицию на него заявлять, а потом еще двери им мазала дерьмом, ну, и так, по мелочи… — бубнит Ромка, уныло глядя перед собой, — а мне реально стыдно. И за нее… И за отца тоже. И вообще, все так тупо… А тут еще этот, твой… Приехал, весь переломанный. Шуму было… Мать туда побежала, выяснять, че случилось. Тебе набирала, а ты трубки не брала от нее. А смс она не любит же.

Я припоминаю, что да, было что-то такое примерно неделю назад. Мы с Жнецами как раз были крайне увлечены друг другом и проектом этим, и мне мамины нравоучения слушать вообще не хотелось. Потому и не брала трубку. Да и позвонила она один раз всего… Я и подумала, что ничего срочного, тем более, что за пару дней до этого с ней созванивалась уже, и вынос мозга свой получила.

Надо было взять трубку…

— Ну вот, — продолжает Ромик, — а этот урод напиз… — он искоса смотрит на меня и поправляется, — наговорил, что ты, типа, по рукам пошла, живешь с бандюганами какими-то, с двумя сразу… А когда он попробовал поговорить с тобой, они его избили…

Я лишь головой мотаю. Костик в своем репертуаре.

— Мать его орет, что ты — проститутка и шалава, и что тебя надо в тюрягу, наша ей в ответ, слово за слово — сцепились, подрались, полицию вызывали…

Я закрываю лицо руками. Боже… Вот это треш!

В нашем тихом поселке — событие века же! Сто лет будут вспоминать!

— Короче, их разняли, но про тебя теперь весь поселок говорит, что шлюха, — уныло продолжает Ромик, — я уже задолбался рожи бить… А мать… От других отгавкивается, конечно, но на тебя злится. Ты не обижайся на нее. Ей досталось.

— Я не обижаюсь, — вздыхаю я, — я просто не знаю, что дальше делать…

— Уезжай, — говорит Ромик, — тут жизни не будет тебе. Мать отойдет чуток, помиритесь. Отец… Ему пофиг. Он за это время даже мне ни разу не позвонил. Алименты с него будут снимать на меня, и, типа, все. Прикинь, как бывает? Жил, жил… А потом раз — и новая жизнь. И словно не было нас, мамки… Как так? Разве так можно? — он вскидывает на меня неожиданно острый требовательный взгляд, словно в самом деле ждет, что я отвечу, объясню…

А я…

Я только тянусь его обнять.

Больше ничего не сделаешь.

Это так странно.

Я думала, у меня семья есть. Пусть не самая хорошая, но меня любят. И ждут. А, оказывается…

— Поехали со мной, — говорю я в макушку Ромки, — у меня есть деньги… И заработаю еще. Будем жить вместе…

— Я не могу, — вздыхает он, — мамка же тут… Она… Переживает. Ее нельзя одну. А ты поезжай. Если хочешь, я потом к тебе приеду. Я все равно поступать хочу в военное.

— Правда? — отстраняюсь я, смотрю в глаза брата и только теперь понимаю, что он очень похож на меня. Такой же скуластый, черноволосый, светлоглазый. Красивый. Красивее меня гораздо.

— Ага, — кивает он, — вот, девятый закончу… Мать орет, чтоб в политех наш, на слесаря, и на завод… А я не хочу, как они с отцом. Я хочу в военное, десантником. Только там непросто все. И бабло…

— Я… Я тебе помогу, слышишь? — я стараюсь быть убедительной, смотрю на него, и в глазах все плывет. Он так быстро вырос, мой братишка! И такой стал… Значит, то, что я сделала, ради него в том числе, было не напрасным! — Помогу. У меня есть деньги. Ромик, ты, главное, сам постарайся… И маму поддерживай. Ей сейчас плохо очень, тяжело.

— Понимаю, — кивает солидно он, — я — единственный мужик остался.

— Именно.

— Я должен защищать, ее и тебя. Ты не переживай, уроду этому я еще отплачу. Нечего говно на мою сестру лить! Вот без костылей начнет ходить…

— Не надо! — пугаюсь я, — не стоит! Его уже наказали… Ему довольно. А слова — это всего лишь слова. Ты же этому не поверил?

— Да ты че? — возмущается брат, — че я, тебя не знаю? Да ты бы, блин, скорее почку продала за его долги, чем такое сделала!

— Долги? Ты что-то знаешь?

— А то! Все знают! Он тут половине поселка должен уже, придурок! Скоро в спину плевать будут!

Я молчу, поражаясь, как могла быть настолько слепой…

Но ничего.

Перевернутый мир имеет свои преимущества.

В нем легко рассмотреть того, кто с тобой на одном уровне.

— А кто это у нас тут такой бука? — тонкие пальцы червями копошатся в районе ширинки, пахнет от девки тошнотно-сладко, словно падаль валяется где-то рядом. Смотрю на толстые, едва шевелящиеся губы, накрашенные блестящим чем-то. Реально, словно падали обожралась.

Стискиваю бокал, перевожу взгляд на брата, что-то обсуждающего с очередным нашим клиентом.

Тот, как всегда прекрасно меня чувствуя, тут же вскидывается и одним движением бровей приказывает убрать девку подальше.

Что хорошо в этом поганом во всех отношениях месте, так это охрана.

Четко срабатывают.

Через две секунды я уже могу спокойно дышать, без забивающей рецепторы вони гнилого мяса.

Ставлю на стол стакан, смотрю на свои пальцы. Подрагивают.

Охеренно.

Это значит, что я был буквально в паре миллиметров от срыва. От полного и окончательного трешняка, в котором девка послужила бы лишь конечным катализатором. Вишенкой на торте…

Надо все же возвращаться в доковским колесам.

Черт, ведь я же уже забыл про них…

За время, пока рядом была наша с Артемом игрушка, ни разу не понадобились, а тут, всего пару дней без нее… И хреново настолько, что красно-черные сны, вернувшиеся сразу, как только Дана уехала — вообще цветочки…

Я смотрю вниз, в толпу дергающихся под музыку тел, машинально отмечаю то, что не должен был бы…

— Твой брат не любит баб? — влезает в мои удушливые фантазии клиент.

Перевожу взгляд на него, и тот вздрагивает, отчетливо так, всем телом. Кажется, еще чуть-чуть — и перекрестится, до такой степени оторопь у, в общем-то, бывалого, серьезного мужика.

— Мой брат не любит, когда ему мешают, — спокойный и ленивый даже тон брата никак не совпадает с его взглядом. Предупреждающим. Внимательным. Жестким.

Я ему не говорю, само собой, про то, что происходит, но Артемке и не требуется. Он меня легко считывает.

Но сейчас, боюсь, что слишком много прочитает в моих глазах, а потому смотрю в экран ноута, там как раз грузится наша с Даной и Сказочником прога. Идеальный инструмент для того, чтоб понять структуру изнутри, не дожидаясь, пока заказчик даст все разрешения или сведет со своими людьми. Времени экономится — вагон.

Параллельно всплывает диалоговое окно.

Сказочник, как обычно, немногословен, ни привет, ни пока. Тупо файл с правками.

Хороший спец.

Тоже, если бы не Дана, то его бы мы не заполучили.

Каждый раз, стоит мне вспомнить про нашу игрушку, в голове — красно-черные всполохи. И мир в это мгновение окрашивается настолько интенсивно, что не понять, где реальность, а где — мои фантазии. Учитывая, что думаю я о Дане постоянно, то понятно, что в башке моей давно уже стоп-сигнал включен. И бьет изнутри тревожным кодом: бац, бац, бац. Черное. Красное. Черное. Красное.

Я понимаю, что еще чуть-чуть — и не будет уже черного. Не останется контраста. Только краснота.

Только она.

Я не хочу к ней возвращаться, хотя состояние это мне приятно. Как мазохисту приятна его боль. Она разрушает. А он, понимая это, в кайфе.

Проблема только в том, что мир вокруг не в кайфе от тебя, маньяка гребанного.

Миру не нравится иметь рядом с собой расторможенного полностью, кровожадного придурка, способного в любой момент сорваться в лютый трешак.

Отец удивился тогда, да-а-а…

Он думал, что всегда будет самым сильным, доминирующим зверем в стае, привык к безусловному подчинению. Растил нас с братом именно для этого. И именно так, как псов, которых притравливают на людей.

Мы и были с Артемом псами. Готовыми на все. Ненавидящими своего хозяина, но и в голове не державшими возможность ему не подчиниться.

Папаша, как и многие психопаты, был отличным психологом. Он четко выдрессировал нас, заражая своим красно-черным видением мира.

Для меня тогда эти цвета были естественными. Самыми понятными.

А потом…

Потом отец перешел черту.

Поверил в себя, в свою непогрешимость.

И сделал то, чего делать ни в коем случае нельзя.

Забрал у нас с братом то единственное, что вообще имело ценность в этом мире. За что мы цеплялись, как сумасшедшие.

Маму.

И мир для меня на долгий год стал красным. Равномерно ярко-красным, словно кровью залитым.

Так, наверно, и остался бы, если б не Артем, которому тоже пришлось охрененно плохо.

Но он, в отличие от меня, был нормальным.

И все разрулил.

Он как раз пришел в увольнение из армии. Отец считал, что кадровый военный в семье — правильно, вот и засунул брата в элитные войска.

А я… Меня бы ни один тест не пропустил. Потому меня держали рядом и натаскивали на бизнес, как щенка. И теми же методами. Кнутом, в основном. И это совсем не в переносном смысле.

Отец думал, что иметь под боком своего карманного маньяка-компьютерного гения — очень даже правильно. Он вообще радовался, что так правильно и грамотно нас выдрессировал.

Один — военный, который потом запросто пойдет по линии министерства обороны. А это — госконтракты на бешеные бабки. И связи, новые связи.

Второй, пусть и психопат, но зато свой, домашний. Хакер, способный влезть туда, куда вообще никто не может.

Прекрасное вложение средств и сил, в будущем — офигенные перспективы.

Что могло пойти не так, да?

Про маму он не знал.

Про то, что мы с Артемом общались с ней, что постоянно были на связи с того самого дня, когда он нас, как щенков, забрал у нее из-под теплого живота.

В моем красно-черном мире она — была единственным светлым пятном. Она ничего не могла противопоставить отцу. Не могла в свое время забрать нас с братом, не могла никак поддержать… Но она сумела с нами связаться. И иногда, рискуя всем, виделась. Просто… была. И это давало силы.

А потом ее не стало.

Отец не терпел конкуренции. А ее еще и ненавидел. За то, что не согнулась. Мы — согнулись. Она — нет.

Тихая, спокойная, светлая, слабая…

Он ничего не смог с ней сделать!

Только убить.

Артем появился на пороге как раз, когда я сидел рядом с телом отца и увлеченно рассматривал свои руки.

— Смотри, — сказал я ему тогда, — красные. Красиво?

— Они не красные, брат, — осторожно ответил он, метнулся взглядом по лежащему неподвижно уже отцу, затем, дрогнув ноздрями, прошел в другую комнату.

Я знал, что он там увидит, потому не удивился, когда услышал тихий, словно задушенный всхлип.

Только пожал плечами и снова уставился на свои пальцы.

Почему он не увидел, что они красные?

Все вокруг красное.

Все, что происходило потом, я помню тоже фрагментарно. Наверно, это и хорошо…

Год без брата в закрытом пансионате прошел тихо. Красно.

А потом он вернулся.

И все наладилось.

Мы выползли, два потерянных щенка, единственные друг у друга.

И даже сумели подхватить то, что упало нам от отца.

Не хотели, продали все, решив, что будем делать все по-другому. В конце концов, мы были реально отличными спецами, отец хорошо нас натаскал, оставил связи. Оставил наше страшное родовое имя, которое многие помнили.

Мы жили. Не то, чтоб охрененно, но и не плохо.

А потом, когда брату пришла в голову мысль подарить мне игрушку, совсем хорошо.

Отлично просто.

Вот только одно плохо: сейчас, когда уже полноценно приходит понимание, что нашей игрушки с нами нет и не будет, я снова ловлю эти гребанные красные флешбэки.

И понимаю, остатками пока еще не до конца красного сознания, что мы с братом совершили серьезную ошибку, отпустив ее.

В тот момент казалось, что по-другому никак.

А сейчас…

Ошибка.

Красный мир — не то, к чему мне стоит возвращаться.

И привыкать.

Взгляд братишки мне активно не нравится. Впрочем, и сам Серый мне в последнее время глубоко не симпатичен, как сказал бы один прикольный мужик, с которым я познакомился в зоне. Была у него такая присказка: “Глубоко не симпатичен”. Обычно, те, о ком он так отзывался, оказывались либо под шконкой, либо вообще… Еще ниже. Наименее симпатичные, да.

Серый мне перестал нравиться сразу, как за нашей конфеткой закрылась дверь.

Взгляд его, остановившийся на дверном полотне, неподвижный, жуткий, словно брат ждал, что дверь вот-вот распахнется, и Данка появится на пороге, улыбаясь и говоря, что пошутила, или передумала, или… Ну, короче, какую-нибудь херню прогонит, стыдливо опуская взгляд и побуждая подойти и… Выдохнуть с облегчением, прямо в склоненную в мнимой покорности макушку. Пусть мнимая! Понятно, что эта самостоятельная козочка явно не знает вообще правильного значения этого слова! Но пофиг!

Главное, что она осталась!

Главное, что с нами!

Признаться, я и сам протупил какое-то время, тоже изучая рельеф двери, но пришел в себя первым.

В этом плане я — более гибкий.

У Серого есть момент зацикленности, который сложно бывает перебороть. А я умею принимать реальность такой, какая она есть.

И решение конфетки принял, хоть резануло оно мне по жилам так, что, показалось, перервало их, к херам!

Перерезало!

И, самое главное, до сих пор не понял, отчего вообще она вот так поступила? Мы же ей предлагали… Все предлагали! Все!

А она…

До сих пор, стоит вспомнить тот разговор, и в ушах звон начинается.

Тонкий, резкий и на редкость мерзкий.

Из-за него по ночам просыпаюсь. И всякий раз натыкаюсь на вот этот кровожадный взгляд братишки. Он, как мне кажется, вообще эти дни не спит. Сидит, клацает по клаве, о чем-то яростно переписывается со Сказочником в мессенджере, на экране у него всегда открыто сразу несколько окон, и в каждом окне — своя жизнь.

Короче, загружает себя по полной. Борется, как умеет.

И на все мои осторожные вопросы только губы кривит и сверкает бешено своим красным вампирским взглядом.

Я, наверно, больше из-за него и взял новую работу.

Чтоб отвлечь.

И его, и себя.

А то мысли, охренеть, какие неприятные… И соблазнительные.

В основном, различные сценарии того, как мы возвращаемся в этот гребанный городишко, где наши души потерялись, и забираем себе то, что оставили. Становимся опять цельными.

И в этих сладких фантазиях нам плевать на то, что конфетка будет против, что она хочет жить свою жизнь, как заявила нам, что у нее учеба, планы и прочее. А все наши предложения — это не то, о чем она мечтала. И наша жизнь — тоже не для нее.

И вообще, все хорошо в меру.

Мы поиграли, она выполнила все условия по контракту. Разговора о том, чтоб куда-то с нами ехать, не было.

И эксперименты — это неплохо, но для жизни… К тому же, мы ведь не предлагаем долгие отношения, да?

Она что-то еще говорила, я не запомнил. Верней, запомнил, конечно же… Все, до последнего слова. Но вот из памяти вытаскивать и снова переживать… Нет уж. Я не Серый. Меня если сорвет, то некому останавливать будет…

Новый клиент мне не нравится.

Мы его толком не проверили, да и появился он внезапно.

И, наверно, если б не желание мгновенно убраться из города, от соблазна подальше, то мы бы ни за что не согласились на эту встречу.

Но находиться в одном часовом поясе в Даной мы не могли чисто физически. Контроль потерять легко. Сам не заметишь, как задумаешься, замечтаешься, а потом — раз — и ты уже у универа. И отслеживаешь ничего не подозревающую девчонку воспаленным жадным взглядом. А потом хватаешь ее, сажаешь в тачку и увозишь туда, где ее никто никогда не найдет. Где она будет только твоей… Плюешь на свое слово мужика, на свою отсутствующую, на самом деле, совесть, на то, что обещал не трогать… И брат обещал. И он плюнет на это с радостью, я уверен.

И даже больше того: он сделает это первым. Как обычно, заставляя меня заметать за ним следы.

Нет.

Мы, конечно, отморозки редкие, но, как выяснилось, не по отношению к ней.

Странная такая хрень: казалось, что в нашем мире нет ничего, что могло бы зацепить вот так, до печенок. Ничего ценного не осталось, кроме нас самих друг у друга. Мама была… Теперь только могила ее осталась, да фантомные ощущения теплых рук, гладящих по макушке.

Мы с братом настолько привыкли к такому положению вещей, что не сразу до конца осознали, что произошло, когда конфетка ушла.

Позднее зажигание, мать его…

Серый смотрит в экран, от него в его очках — цветные всполохи.

Клиент излишне часто на него поглядывает… Интересно, зачем? Понравился? Или наоборот?

Я возвращаю его к теме беседы, уже начиная беситься. Это наша первая встреча, практически, прощупывание, выяснение, будет работа или нет.

Серый уже в базе компании клиента, изучает изнутри тему. Самому клиенту об этом знать, само собой, не надо, это наша подстраховка теперь.

Задаю наводящие вопросы, клиент мямлит… Не нравится мне это!

Не так что-то!

Вскидываю взгляд на Серого за секунду до того, как он подает сигнал, что тут ловушка.

А в следующее мгновение мой ствол упирается в лоб крайне удивленного этим событием клиента.

Серый скалится, выкладывает на стол свой пистолет, и клиент явно сейчас косоглазие получит, потому что пытается одним глазом на меня смотреть, а вторым — на ствол Серого. И не понять, что его сильнее пугает.

— Кто заказал? — спокойно уточняю я, прикидывая, через какое время сюда заглянут те, кто в нас настолько заинтересован.

— Не-не-не… — заикается мужик.

— Ростовские, — отвечает за него Серый, не отрывая взгляд от ноута, — лоханулись, конечно… Чего ж так с переводами неаккуратно?

— М-м-м… — понимающе киваю я. — Не успокоились, значит…

— Успокоим сейчас, — кивает Серый, и в глазах его я вижу наконец-то проблеск нормального, привычного людоедского отношения к окружающим. Прямо выдохнуть хочется, хоть и некстати это все: в себя пришел братишка!

— Ребята… Парни… Я… Я просто им должен, понимаете? — обретает голос недо-клиент, но он уже, по сути, не особо интересен. Обычная пешка, наживка, причем, грубо состряпанная.

Если бы не обстоятельства, мы бы так глупо не вперлись.

Вот ростовские, наверно, охренели, когда поняли, что мы купились! Не ожидали, явно!

— Понимаем, — киваю я успокаивающе, — все перекрыто, так ведь?

Клиент потеет и моргает. Положительно.

— И сюда придут… Через сколько?

Мужик сглатывает. Глаза лезут из орбит. И прикольно так — в разные стороны. Никогда такого не видел…

Сама ситуация тупая, а меня на смех пробивает.

Хорошо, что Серый серьезен до усрачки.

— Через пять минут, — говорит он, — судя по тому, что я вижу на камерах клуба.

— Тогда нам пора? — выдаю я ценную идею.

— Сейчас… — Серый задумчиво щурится на экран, пальцы его летают по клаве с бешеной скоростью, — надо штраф наложить… — Он вскидывает взгляд на мужика, — а хорошо ты на гос подрядах по дорогам поиграл… Что ж так херово хвосты зачистил? — Он снова смотрит в экран, — оффшоры прямо на виду… Интерпол же заинтересуется… Ничего, мы тебя прикроем… Ну вот, ничего на твоих счетах нет больше…

Мужик тоненько воет, по виску его течет пот, но шевельнуться не смеет, потому что ствол мой, скорее всего, в его лбу отпечаток оставит нехилый. Клеймо твари, как в Средние века.

— Счета ростовских я тоже почистил, — продолжает Серый, — а то, мало ли, вдруг ими тоже заинтересуются? Передай им от нас привет, скажи, что бабла за доброе дело не возьмем. Мы альтруисты сегодня. Кстати, в клубе пожар.

Словно отвечая на его слова, начинает истошно выть сирена.

Ей тут же вторит многоголосый людской крик.

Я не отвлекаюсь от морды клиента, но могу себе представить, какой ад творится внизу. “Хромую лошадь” далеко не все забыли, да…

— Ой… — Серый снова вскидывает взгляд на мужика, — данные из твоей черной бухгалтерии случайно утекли ментам… Прости, кнопки перепутал…

Мужик уже не ноет, а прямо-таки скулит. И глаза у него, как у больной собаки, воспаленные и мученические.

Серый закрывает ноут, встает, убирает аккуратно его в чехол, закидывает сумку с чехлом за спину, чтоб не мешала, подхватывает пистолет, кивает мне в том направлении, где он дистанционно открыл пожарный выход.

— Ростовским — пламенный привет, и сам не скучай, — говорю я мужику перед тем, как долбануть его по затылку рукоятью ствола.

После этого мы с братом покидаем арену боевых действий.

Ну что же… И так переговоры тоже, бывает, заканчиваются. Работа такая, опасная, нестабильная.

Через пятнадцать минут, сваливая от клуба на специально для таких случаев подготовленной тачке, я перевязываю предплечье, матерясь на собственную неуклюжесть и невезучесть.

Опять меня зацепили! Ну вот чего за хрень такая?

— Знаешь… — Серый, после того, как разобрался с тем, кто в меня выстрелил, на редкость спокоен и деловит, он ведет машину, смотрит перед собой, задумчиво дымит сигаретой, — я думаю, что нам надо вернуться.

— Да, — киваю я, не уточняя даже, куда именно нам надо вернуться.

Явно не к ростовским в объятия же.

С ними мы разберемся чуть позже.

Обнаглели, твари.

Но сначала…

Сначала надо вернуть нашу конфетку. Нашу Дану.

Мы с Серым очень часто мыслим и действуем одинаково. Особенно, в том, что касается Даны.

И сегодня озарение пришло одновременно.

Мы можем больше никогда ее не увидеть.

Никогда.

А это — неправильно.

Правда, как будет правильно, мы пока не знаем.

Вот вернем ее — и разберемся.

__________________________________

Девочки, заглядывайте в В ПЛЕНУ ГОРА (https://litnet.com/shrt/_A8s) Добавила туда визуалы от Танюши! Они рандомно по всей книге, и стоят того, чтоб их нашли)))) Велкам, мои хорошие!

— По-моему, подруга, ты зря так делаешь… — Аленка на экране планшета выглядит вполне себе довольной жизнью, глаза сияют, щечки круглые, розовые, румянец такой нежный на них. Вот что значит — налаженная личная жизнь. Кто бы мог подумать? — Не, я понимаю, столица, то да се… — продолжает она, — но все равно… Вот так все кинуть… Ну, могла бы хотя бы на заочку перевестись.

— Я уже здесь нашла универ, — говорю я, — он по уровню выше нашего. Ну… И вообще… Ты права, новый город, новые люди…

— Все равно ты резко как-то, — сетует Аленка, а затем, вздохнув, добавляет, — хотя… Может, это и хорошо… А то тут тебя искали прям усиленно.

— Где? В универе? — у меня как-то даже в горле пересыхает от волнения. Неделю тут уже, первый день, как переехала в эти апарты в Москва-сити, до этого в другом месте жила, временно, пока искала постоянное жилье, чтоб все нравилось, чтоб недалеко от универа и от школы, куда будет Ромашка ходить. Вся в мыле бегала, пока нашла то, что нравится. И вот пожалуйста… Искали меня.

— Там тоже, — говорит Аленка, — ты же пока тут, у нас числишься… Перевернули все, что можно. Ректор после них, говорят, на больничный ушел. Твои.

О, черт… И чего им надо? Чего вспомнили?

Сосредоточенно копаюсь в себе, пытаясь понять, я рада? Нет? Что вообще чувствую? И вот фиг поймешь, что чувствую!

Нет, в самом начале, когда твердо отказалась от их предложения поехать с ними в качестве не пойми кого, наверно, домашней собачки, не жалела.

Потом, после маминого концерта, жалела.

А потом, когда собралась с силами и поняла, что, мало того, что не одна, так еще и капитально не одна, и что не только Ромашка на мне, но и еще одна живая душа…

Вообще перестала про лишнее думать.

Все же, я — дико прагматичный человек.

И приземленный.

Любая другая, после всего пережитого, долго бы таскалась к психологу, лечила нервные тики, депрессию, срывы и что там еще бывает у впечатлительных фиалочек?

А я, как в том анекдоте, умудрилась получить удовольствие и вернуться обратно с магнитиками.

Про магнитики настолько в точку подумалось, что губы сами собой расползаются в улыбке.

— Ну ты чего улыбаешься? — тут же ловит мой настрой Аленка, — прикалывает, что за тобой такие мужики бегают? Я прямо реально напугалась, когда они к Митюхе заявились. Откуда узнали, главное, что я у него?

— А ты у него живешь? — интересуюсь я, потому что о смене статуса Аленки была не в курсе. Знала, что Сказочник, зараза такая, ее как-то поймал и в кровать затащил, не исключено, что силой. Привязывал, наверно, на первых порах. Но Аленка не из тех, кто будет молча сносить, она — дама деятельная…

Если осталась с ним, значит, зашел ей Сказочник Митя. Ну и ладно. Не мне ее судить, сама со странностями, чего уж там…

— Нет пока… — чуть хмурится Аленка, — но он… Короче, не важно. Я у него была, когда пришли Жнецы. Они меня искали. И нашли у него.

— Не напугали? — хмурюсь я.

— Да прям! — машет рукой Аленка, — меня фиг напугаешь! И Митюха не дал, — добавляет она, усмехнувшись, — я прямо в шоке была. Даже поговорить наедине не позволил. Они прямо впечатлились, ха-ха.

Представляю.

Хоть кто-то сумел братьям Жнецам наперекор пойти. Хотя, Сказочник вообще долбанутый, ему все регалии и страшная жнецовская аура глубоко по барабану. Сам кого хочешь напугает до заикания.

— Ну я им все равно ничего сказать не смогла путного… — смеется Аленка, — я же не в курсе была, куда ты рванула. Только теперь вижу! Мить, подожди, я сейчас уже!

Она смотрит куда-то за пределы камеры, активно машет рукой.

— Сказочник тут, что ли? — выдыхаю я, — блин, он же меня сдаст…

— На данный момент у меня нет запроса на поиск твоего месторасположения, — в зоне видимости появляется маньяческая морда Сказочника, — так что не домысливай лишнего.

— Привет, — здороваюсь я, — а ты вообще мягче не стал, я смотрю? Такой же маньяк?

— Твои выводы на чем основаны? Поясни.

— Иди нахер, — от души посылаю я его, — верни мне Аленку.

Подруга как раз пропадает из обзора, только слышу ее бормотание и шуршание какое-то.

— Неразумно, — Сказочник чуть щурится, уголок губ едва заметно изгибается в усмешке. Меня эта мимика живого человека поражает до глубины души. Изменился, все же, робот проклятый! Хотя, здесь заслуга Аленки, однозначно… — Я обладаю информацией о твоем местонахождении. И знаю людей, которым она может быть интересна.

— Хотел бы, давно бы сдал.

Первый мой шок проходит, мозг включается.

— Умнеешь, — снисходительно кивает Сказочник. Все же, мудак какой невыносимый. Как Аленка с ним вообще дело имеет?

Я прямо вину чувствую, что тогда отправила его к ней…

Пока я размышляю на эту тему, Сказочник пропадает с радаров, но и Аленка не появляется.

А шуршание становится интенсивней.

— Эй, я все еще тут! — напоминаю я о себе, слышится тихий всхлип, задушенный какой-то стон, словно кому-то рот закрыли… — Эй! — уже тревожусь я.

И тут перед экраном снова появляется Аленка, чуть взъерошенная, волосы растрепаны, шикарная грудь видна гораздо откровенней в расстегнутом вороте рубашки. И глаза горят по-дурному.

— Так, — решительно отметает она все мои попытки спросить, что сейчас происходило, собственно. Хотя, зачем спрашивать, и без того все понятно же… — Покажи мне вид со своего этажа! Дико хочу посмотреть!

Я разворачиваю планшет так, чтоб было видно панорамное окно и высотки за ним.

— Офигеть… — выдыхает Аленка, — а рум-тур?

— Ну пошли… Правда, тут ничего такого…

— Это тебе, козе зажравшейся, ничего такого! Говорят, в тех апартах, где Жнецы жили, офигенно! Кстати, не хочешь узнать, что конкретно спрашивали?

— Нет. Смотри, вот ванная. И прихожка… Тут умный дом.

— Охереть… Хочу такое. А Жнецы выглядели дурными, подруга.

— Мне не интересно. Гостиная.

— Уй, какой диван!!! Это какой этаж, ты говоришь?

— Пятьдесят четвертый.

— Ох, е-мое… А младший Жнец прямо маньячелло такой, я офигела! Глаза красные, пустые! Реально по нервам бьет, даже мне, привычной!

Меня колет где-то в районе сердца, но упорно продолжаю не обращать внимания на то, какие слова вворачивает хитрая Аленка в наш разговор.

— Вот здесь Ромашка будет жить. Его школа тут, рядом, на Пресне.

— Ого… Круть. А мама согласилась, все же?

— Да, — отвечаю коротко, чтоб не провоцировать дополнительные вопросы. Аленка немного в курсе того, что произошло между мной и мамой, но подробностей не знает. И хорошо. До сих пор вспоминать стыдно. — Ромашка уговорил.

И не расшифровывать, как именно он уговаривал. Мой брат, оказывается, тот еще манипулятор мелкий.

— А старший Жнец — аж черный, прикинь? Инферналочкой от него лупило-о-о…

— Так, Ален! — моих сил не хватает на большее, — хватит уже. Мне не надо про это знать. Мы с ними разошлись. Все на этом.

— Ага, ага, — понятливо кивает Аленка, — а они в курсе, вообще?

— О чем?

— О том, что вы разошлись? По ним, так-то, не заметно было… Морды дикие, глаза дурные… Адские псы, ей-богу.

— Ален!

— Все! Молчу! Вид из спальни покажи!

Иду в свою спальню.

— А-а-а!!! — визжит Аленка, — басик? На крыше? Охренеть!!!

— Да, — киваю я, — а еще есть крытый. Тут спорткомплекс для жильцов…

— Блин, Данка! Сколько это стоит, вообще?

— Прилично, — вздыхаю я, — но у меня хватит.

— Можно было сразу квартиру купить…

— Нет, я хочу осмотреться. И остаток лет нормально пожить. И еще полгода, где-нибудь… А там посмотрим…

— Данка… Слушай, насчет Жнецов все же…

— Все, Ромашка пришел, мне пора. Позвоню еще!

Я отключаюсь, не желая больше слышать ничего про Жнецов.

Невыносимо сердце жжет.

Не хочу!

Мне беречь себя надо, в конце концов.

И магнитик мой маленький тоже.

Смотрю на часы.

Ромашки пока нет, гуляет парень. Он тут сходу друзей себе нашел, парк недалеко, отличный, благоустроенный, они там тусят.

А я пойду поплаваю.

Спускаюсь к бассейну, минут пятнадцать с удовольствием плаваю у теплой воде. Солнце еще по-летнему жаркое, но август уже. И это чувствуется.

Выхожу из бассейна, ложусь на шезлонг…

И думаю о том, что жизнь меняется иногда так быстро. И кардинально.

Разве думала я в начале этого лета, потихоньку выбирая помолвочное кольцо и прикидывая, куда мы с Костиком поедем отдыхать и на какие деньги, что буквально через пару дней буду уже в рабстве у жестоких мужчин?

А еще через пару дней — буду с этими мужчинами спать, причем, с удовольствием. Причем, с обоими сразу.

А еще через неделю — полноценно приму участие в их делах, погружусь во все это с головой.

И в отношения наши, неправильные, но такие сладко-порочные, и в деятельность братьев, тоже не особо легальную, но безумно интересную.

И то, что потом произошло…

Тоже быстро ведь.

Мгновенно.

Я переворачиваюсь на живот и закрываю глаза, чтоб скрыть внезапно подступившие слезы. Глупость какая…

Как меня Серый нес тогда, от машины в апарты.

Я себя чувствовала самой-самой… Это было… Словно к звездам улететь.

А вот обратно больно получилось.

______________________________________

Мои хорошие, стартовала история Сказочника и Аленки!

ХОЧУ ТВОЮ… ПОДРУГУ (https://litnet.com/shrt/CyMm)

Кто ждал, хотел и интересовался, каким образом эти двое умудрились все же договориться, велкам по ссылке!

Для остальных — маленький кусь, а то вдруг сомневаетесь)))

У него сейчас настолько острый, хищный какой-то взгляд, что у меня даже язык перестает ворочаться. Ни слова не могу сказать, даже глупое: “Привет”.

Просто пялюсь на него, молча, кажется, еще и рот открыв.

В голове мысли глупые-глупые…

Глаза у него такие…

И волосы эти…

И навис так, словно… Что?

И надо сумку…

Почему так жарко-то?

Почему так?..

А затем он, не говоря ни слова и не сводя с меня своего хищного взгляда, делает шаг вперед, легко оттесняет от двери, закрывает ее…

Солнышко греет так ласково, так нежно, что непроизвольно расслабляюсь все же. И воспоминания, которые слезы вызывают, уже не такие болезненные.

Наверно, больше остроты мне мои личные переживания по этому поводу доставили, рефлексия гребанная, чем именно тот момент.

А в тот момент я, наверно, только с кристальной ясностью ощутила, что отношение братьев ко мне вообще не поменялось за то время, что мы играли в наши странные игры на троих.

Верней, изменилось.

Стало еще более собственническим.

Если в самом начале они видели во мне лишь забавную игрушку, средство для удовлетворения своей похоти и слива негатива, которую запросто можно сломать и выкинуть, когда надоест, то потом мы как-то резко этот момент перешагнули.

И перешли на другой уровень.

Наверно, братья Жнецы все же тоже от себя подобного не ожидали. Я так поняла, что на постоянной основе они ни с кем такого не делали. Разовые акции — не в счет.

И потому чистое потребление неожиданно для всех переросло в зависимость.

А зависимость — это всегда плохо.

Вот только братьям проще: они никому ничего не должны, и жизнь менять не планировали никак. Их все устраивало: работа, постоянный движ. Постоянная женщина в постели. Женщина, с готовностью принимавшая все их инициативы. Поддерживающая любые эксперименты. Удобная. Своя.

Почему бы и нет? Везуха же!

А то, что у этой женщины свои жизненные обстоятельства могут быть… Кого это волновало?

Жнецы не интересовались моей жизнью вне нашей бурной постельной и полукриминальной реальности. Им было плевать на мои отношения с родителями, на мою учебу, на то, что я, вообще-то, не планировала становиться постоянной живой игрушкой в их постели.

Они не собирались ничего менять. И не хотели, чтоб я уходила из этого удобного для них мира.

Потому и предложение их, при всей его искренности и остром ощущении кайфа, которые я испытала в процессе, было насквозь эгоистичным.

Я их в этом не винила.

В конце концов, они ничего изначально не обещали, кроме уже обозначенного.

Но и соглашаться…

Нет.

Только не в таком формате.

Все наше время, проведенное вместе, в постели, вне ее, в работе, в общении, ненапряжном и даже веселом, я ни разу не задумывалась о нашем будущем. Жила одним днем, твердо смирившись с ситуацией.

Я попала в их мир в определенном качестве. И сама на это пошла. Согласилась. Наверно, кто-то по-другому бы решил, нашел бы другой выход. На тот момент я не нашла.

И потом, когда поняла, что Костик меня тупо развел, и Жнецы вообще не собирались причинять вред моим родным, о чем они, кстати, так и сказали, когда я додумалась задать прямой вопрос…

Даже тогда я не стала обрывать нашу связь, нашу договоренность.

Ни на что не рассчитывала, правда!

Просто как-то отключила голову, поставила себе горизонт: три месяца. Те самые, что были в изначальном договоре.

Смешно…

Вроде бы, его и соблюдать не надо было, но я так отчаянно цеплялась за него. Оправдывала себя.

Свое поведение.

И прятала за ним, как оказалось, совершенно другие эмоции. Те, что нельзя испытывать по отношению к мужчинам, подобным Жнецам.

Их нельзя любить.

Если, конечно, хочешь остаться в рассудке. Не стать жертвой. Незаметно, потихоньку, исподволь…

Вероятно, я уже шла по этой дороге, хоть и считала себя сильной. Не сильная я. Просто… Приземленная. Умею приспосабливаться. Вот и приспособилась. Да так, что сама не заметила, когда все изменилось.

Когда я попала в эту зависимость.

Только теперь приходит осознание, что все, что со мной сейчас делается: это обычная ломка. Отвыкание.

Мне плохо, больно, каждую секунду о них думаю.

Вначале, когда только-только ушла из их апартов, сказав свое твердое “Нет” на предложение остаться с ними на постоянку, и не пожелав даже ничего объяснять, во мне было столько яростной решимости, дикого желания показать, что я — не игрушка! Не надо со мной так!

Не надо сначала доводить до безумия, а потом… Потом просто решать за меня.

Боже…

Откуда у меня столько сил-то взялось?

И еще удивительней, что отпустили меня. Не сразу, конечно…

Перед внутренним взором — спокойное, нарочито спокойное лицо Серого. Глаза холодные. Глубокие. Смотреть в них нельзя — пропадешь.

Он ничего не говорил тогда, предоставив переговоры брату.

А Черный…

Наверно, он неправильные слова подобрал, хотя обычно этим не страдал никогда.

— Мы уезжаем отсюда, конфетка, — сказал он, забирая меня из рук брата и тиская довольно, — завтра, наверно. Тебе сколько надо, чтоб собраться?

Я, плавясь в послеоргазменном кайфе, не сразу поняла, о чем он.

Собраться? Куда?

Серый как раз расслаблял ремень на брюках, направляясь к бару, и я непроизвольно залипла на его мускулистой сухой спине, на том, как красиво смотрелась в полумраке гостиной его фигура.

— Куда? — спросила я, непроизвольно потираясь затылком о грудь Черного. Так пахло от него, боже… Так умопомрачительно… Меня потом во сне этот запах преследовал, заставляя просыпаться с щемящим сердцем и слезами.

— В Питер для начала, — ответил Черный, — а потом посмотрим.

Мне было хорошо в его руках, спокойно. И тело все еще благодарно ныло во всех стратегически важных местах, но…

— У меня учеба.

— Да какая, к херам, учеба? — усмехнулся Черный, как мне показалось, снисходительно очень.

И я, нахмурившись, вывернулась из его рук, отошла в сторону так, чтоб видеть обоих братьев. Черного, с усмешкой уперевшего руки в бока, шикарного, мощного, с этими его татухами, пугающе-манящими, взглядом, жестким и довольным.

И Серого, стоящего у бара и разливающего по бокалам темный густой коньяк. Его спокойное лицо, холодный острый взгляд, чуть взъерошенные волосы. Сухой, по сравнению с братом, торс, но от этого не менее офигенный.

Они были хороши, братья Жнецы, палачи и маньяки для многих в этом мире. Для многих, но не для меня.

Уже нет.

Я смотрела, смотрела… И желала подчиниться. Это так просто было, так сладко!

Закрыть глаза и податься вперед, на сто процентов зная, что подхватят. Но надолго ли эта их готовность?

— Моя учеба.

Ответ прозвучал сухо.

И Черный неосознанно напрягся, плечи стали рельефней, мышцы жёстче. Тигр перед прыжком. Желтый взгляд, острые зрачки. Обманчиво мягкие лапы.

Серый поставил бокал на барную стойку. Он вообще не поменялся в лице. Но это понятно: питоны не меняются перед тем, как упасть все массой на свою жертву и сдавить ее в смертельных кольцах.

— И моя жизнь, — продолжила я, осознавая, что надо договаривать до конца. Четко и сразу. Нельзя размазываться. Ни к чему хорошему это не приведет с такими, как братья Жнецы. Уж это-то я сумела понять за все время нашего общения. — У меня есть своя жизнь, если вы не помните. И она была до нашего договора. И будет после.

— Вот как? Договор, значит? — усмехнулся Черный, и брови его чуть заметно дернулись в тщательно сдерживаемом гневе, — что там по договору?

— Три месяца, — ответила я, — или досрочное расторжение, если вы уезжаете раньше.

— А мы уезжаем… — Черный внимательно смотрел на меня, но с места не двигался.

И Серый тоже.

Замер за барной стойкой… Питон в охоте.

И я подумала в тот момент, что они меня просто не отпустят. Силой заставят. Что для них этот договор? Смешно же…

Они вообще непонятно, зачем разговаривают сейчас.

Могут же принудить.

Что я смогу сделать? Ничего.

В постели они — доминанты. И явно сумеют сделать так, чтоб я забыла о своей строптивости. И будут делать это, пока не потеряю себя полностью, не смирюсь. Я им удобна и полезна. Со мной можно грязно играть, а потом еще и подключать к своей работе. Не спрашивая. Круто же!

Вся моя незавидная роль в нашем тандеме стала настолько яркой и очевидной, что у меня горло перехватило.

Почему я думала, что для них что-то значу? Потому что они называли меня своей женщиной?

Так Костик тоже звал…

А потом продал меня. А они — купили. И, на самом деле, слова про “их женщину” и “принцессу” никак не противоречили той роли, в которой я изначально появилась в их жизни.

Мне стало невероятно горько. От того, что обманулась сама, дура такая.

— А вы уезжаете, — коротко подтвердила я, — значит, наш договор аннулирован. И я могу возвращаться к своей обычной жизни.

— Конфетка, ты рехнулась? — Черный все еще усмехался, но теперь уже холодно, до ужаса напоминая выражением лица своего брата. Они так похожи, на самом деле. Хищники. Холодные и жесткие. Почему-то решившие поиграть со своей жертвой, перед тем, как сожрать. — Прекрати дурить…

— Я не дурю, — я отступила еще на шаг, к своей комнате. В одном помещении с ними невыносимо было находиться. Я боялась сорваться, заплакать, показать свою слабость и уязвимость, потому что чувствовала: в этом случае они воспользуются моментом… И не выпустят меня. А мне так надо было уйти! Необходимо! — Я хочу уйти. Сейчас. Договор прекращен, работа закончена. Все.

— Да, мать твою… — Черный шагнул ко мне, я — от него, уже понимая, что проиграла, что он схватит меня сейчас!

— Артем, пусть идет, — холодный голос Серого тормознул Черного и заставил вздрогнуть меня.

— Да ты че? — возмущенно развернулся к брату Черный, — ты же сам…

— Пусть идет, — Серый чуть повысил голос, — договор закрыт. Она свободна.

Черный, после небольшой паузы, выматерился так, что лампочки замигали, а я, не став ждать разборок между братьями, шустро рванула в комнату, там мгновенно что-то на себя нацепила, схватила сумку, которую толком не разбирала даже, смела в нее всю технику и выбежала обратно в гостиную.

Там я застала Жнецов в стадии разборок. Мат стоял дикий.

При виде меня они оба замолчали, развернулись ко мне.

И я чуть не сделала шаг назад, настолько интенсивными были их взгляды.

— Слушай, конфетка, — голос Черного, хриплый и напряженный, резал по нервам, — хватит, а? Ну, показала себя и прекращай. Если тебе так приспичило учиться, то мы тебя в любой универ устроим, блин…

— Мне не надо в любой, — тихо ответила я, удивляясь, как они не понимают очевидного, — мне надо мой. И мою жизнь обратно.

Братья молчали, сверля меня одинаково жуткими взглядами, а я, продвигаясь к двери, продолжала говорить:

— Вы же не планируете что-то серьезное, так? Чисто эксперимент, который нам всем понравился… Но все заканчивается. И все хорошо в меру… Мне было приятно. Спасибо. — Я добралась до двери, прижала палец к сенсору, открывая ее. — Пока.

И вышла за порог.

В полном молчании.

Кажется, я все же сумела удивить Жнецов.

После того, как дверь закрылась, я побежала. Просто и тупо рванула со всех ног, словно боялась, что они сейчас передумают и погонятся за мной. И вернут.

Или другого боялась?

Что сама передумаю?

И вернусь?

Не знаю, до сих пор не понимаю.

Но в ту ночь мною что-то потустороннее двигало. Я бежала сначала до лифта, потом — от него через шикарный вестибюль, под удивленными взглядами администратора и охраны, затем — по улице, прочь от элитного жилого комплекса.

Поймала такси, сказала адрес общаги.

И ехала, постоянно оглядываясь, боясь увидеть приметный белый джип. Или… Ожидая?

Но никто меня не преследовал.

Никто не звонил и не писал.

До общаги я добралась быстро, кое-как проскочила мимо вахты, зашла в комнату. Аленки не было, причем, довольно давно уже, судя по пыли везде.

Я кинула сумку на пол, огляделась.

Вот и все, да? Это было странное завершение моего дурацкого приключения.

И логичное, чего уж там…

Еще легко отделалась, да? Живая, здоровая…

Звякнул телефон.

Я судорожно схватила его, тапнула по экрану. Жнецы? Они? Что они хотят? И чего я хочу увидеть?

Но это была смс из банка. Извещение, что на мое имя открыт счет. На сто миллионов.

Не веря, я пересчитала несколько раз нули.

А затем без сил повалилась на кровать, наплевав на то, насколько она пыльная.

Я смотрела в потолок и понимала, что это — реально все.

Мои Жнецы отпускали меня. Полностью.

За моей спиной кто-то прыгает в воду, с диким плеском и брызгами. Прохладные капли попадают на разогретую солнцем кожу. Вздрагиваю, поворачиваюсь.

И наблюдаю, как прямо возле моего лежака из воды выныривает, а затем выбирается из бассейна мужчина.

Делает он это медленно, картинно подтягиваясь на мускулистых руках, забитых разноцветными тату.

Двигается так, чтоб я могла заценить последовательно широкие плечи, раскачанную чрезмерно грудную клетку, кубики пресса.

Со всего этого великолепия стекает вода и, наверняка, выглядит офигительно. Для кого-то.

Но не для меня.

Меня Жнецы избаловали своими хищными фигурами, которыми вообще даже не пытались рисоваться. Им этого не требовалось. И без того всем на сотню метров вокруг транслировалось на невербальном уровне, что эти парни опасны. И близко к ним лучше не подходить.

Что характерно, женщины, наоборот, прямо летели. Но тут можно понять. Мы, все же, большей частью ненормальные, и опасность заводит на подсознательном уровне.

Я, вот, точно ненормальная…

Потому что смотрю на объективно красивого самца и раздражаюсь, что он нарушил мое личное пространство, вместо того, чтоб хотя бы взгляду дать насладиться.

Не хочу никем другим наслаждаться!

— Привет, — белозубо улыбается парень, неторопливо поднимаясь на ноги и одновременно проводя ладонью по волосам. Он знает, как это делать правильно, чтоб получилась очаровательная взъерошенность, а не мокрый еж. — Тут свободно?

Он кивает на соседний лежак.

Вздыхаю.

Надо уходить.

А так лежалось хорошо…

— Занято, — вру я.

— Вот как… — парень чуть обескураженно моргает, явно не привычный к тому, что на него не реагируют правильно с первых же секунд, — я присяду?

Понятно.

Программу вот так сходу сменить не получается…

— Нет, — спокойно отвечаю я, — занято. Скоро придет мой муж.

— Муж? — быстрый взгляд на мою правую руку без кольца, — я вас не первый раз тут вижу. И всегда одну… Как же муж отпускает такую красавицу? Не боится, что украдут?

— Нет, — говорю я, — он быстро бегает. И отлично рвет ноги всем, кто пытается меня украсть.

Наверно, грубовато выходит, но мне плевать. Хочу дальше лежать одна, вспоминать свои полтора месяца невероятного кайфа, которые не повторятся уже, грустить и отпускать, отпускать ситуацию… Себя, быть может, оправдывать в ней. А то что-то у меня ощущение, будто где-то ошибка была в моих действиях…

И пустая болтовня с неприятным посторонним человеком нафиг не нужна.

Я закрываю глаза и отворачиваюсь от парня, показывая таким образом, что разговаривать больше не намерена.

Но все же, несмотря на закрытые глаза, чутко реагирую на происходящее рядом. Попробует полезть, охрану вызову, блин.

Рядом тихо шебуршатся, а затем опять слышится громкий плеск воды.

В этот раз даже как-то громче, чем раньше. Надо же… Типа, спортсмен, а нырять нормально, без плеска, не научился…

Но хорошо, что внял предупреждению и свалил…

Только я выдыхаю с облегчением, как голой ноги касается крепкая тяжелая ладонь. Ведет нахально вверх по бедру… За ягодицу жамкает!

А это уже наглость!

Взвиваюсь на лежаке, готовая вмазать по мерзкой физиономии!

И замираю, потому что прямо напротив на лежаке сидит… Серый.

Он полностью одет, дорогая рубашка, классические брюки, очки. Выглядит здесь, у бассейна, нереально неуместно, настолько, что я моргаю, думая, показалось мне или нет?

Может, просто дофантазировалась до галлюцинаций?

Но ладонь на заднице, которая никуда не делась, а, наоборот, стала более жесткой, теперь уже придерживая меня, чтоб лишний раз не дергалась, дает понять, что я в реальности нахожусь.

— Конфетка… — голос Черного за спиной, довольный, низкий, заставляет ахнуть. А сердце замирает жалобно. — Ну чего ты дергаешься?

Оборачиваюсь, жадно скольжу взглядом по огромной фигуре в привычной белой футболке и джинсах.

Черный с солнечных очках, небритый, растатуированный, невероятно брутальный. И улыбается так нагло…

— Боже… Вы… — у меня нет слов.

Нелепо раскорячившись, стою на четвереньках на лежаке.

И лишь глупо поворачиваюсь сначала к одному, затем — ко второму, просто не веря собственным глазам.

— Здесь…

— Мы, — кивает спокойно Черный, — здесь.

А Серый, ни слова не говоря, тянется ко мне и, прихватив за затылок, жадно и глубоко целует.

У меня как-то сразу все мысли в голове исчезают, и мышцы во всем теле начинают дрожать. Ахнув снова, неловко повисаю на шее у Серого, поднимаюсь вместе с ним с лежака, потеряв шляпу, с наслаждением и каким-то чисто животным ликованием раскрываю рот, позволяя ему брать себя. Грубо, нахально, жестоко даже.

Я скучала!

Боже, как я скучала по этому!

По бесцеремонности этой, невыносимым собственническим действиям.

Сзади прижимается Черный, огромные лапы скользят по ягодицам.

И это правильно… О-о-о… Как правильно… Выгибаюсь, потираясь задом о жесткую выпуклость на джинсах, и Черный матерится, тихо, но прочувствованно.

И по этому! По этому тоже скучала!

Я по этим гадам скучала! Бессовестным! Почему так долго не ехали???

— Я говорил, надо было сразу, — рычит досадливо за моей спиной Черный, — а ты “посмотрим, понаблюдаем”… Смотритель, бля…

Серый останавливается, облизывает губы, глядя сверху вниз на мое запрокинутое к нему лицо. Взгляд его за стеклами очков горячий, безумный.

С ума меня свел с самой первой встречи.

Так в разум и не вернулась, похоже…

— Зато убедились, — ровно отвечает он брату.

— Нахуй такие убеждения… — недовольно дышит Черный, — а если бы опять мокруха? Он хоть всплыл?

— Да, — отвечает Серый, — спасатели позаботились. Дана, — он гладит меня по скуле, невероятно бережно, и это сладко контрастирует с грубым поцелуем и бешеным взглядом, — ты нас ждала, да?

Я молчу. И смотрю на него, насмотреться не могу. Все внутри как замерло, так и не отмирает. И слов нет.

А братьям, похоже, очень сильно нужны слова.

— Ждала, конфетка? — от хрипа Черного жарко до красных щек и мурашек по коже, — да? Да?

Я все еще не могу говорить.

Потому просто киваю.

И этим словно что-то подписываю, договор между нами, новый, на других условиях.

— Мы хотим, чтоб ты была с нами всегда, Дана, — серьезно говорит Серый, — в прошлый раз ты нас не так поняла. И мы не так сказали. Теперь все будет по-другому. Только ты и мы. И больше никого. Согласна?

Киваю.

И сзади шумно, с облегчением, выдыхает Черный.

— Блять… — комментирует он наш диалог, — я напрягся дико.

— Подожди, — Серый не любит незавершенных дел и не до конца озвученных условий. Это я еще с первой нашей встречи уяснила. — Дана, мы предлагаем тебе не контракт… Верней, контракт, но… На всю жизнь. Ты — наша. А мы — твои. Согласна? Без дополнительных условий. Без срока. Согласна?

О… Боже…

— Выяснилось, что мы — редкие дураки, конфетка, — голос Черного чуть подрагивает, а лапы все сильней прижимают меня к горячему мощному телу. Смотрю на Серого, по-прежнему поглаживающего меня по шее, зарывающегося пальцами в волосы на затылке, словно он не в силах остановиться. Перестать трогать. — И мы без тебя… Короче, нам не нравится без тебя. Херово нам. Очень. И мы хотим с тобой. Мы сделаем все, чего хочешь. Чего скажешь. Главное, чтоб ты с нами была. Все время, конфетка. С нами обоими. Хочешь этого?

— Хочу… — выдыхаю я едва слышно, — хочу… Но… Я вам кое-что сказать должна…

— Потом, — все так же спокойно говорит Серый, и лишь глаза за стеклами очков становятся поистине дьявольскими, яркими до безумия. Слепящими. — Сначала мы тебя трахнем.

— Да-а-а… — тянет Черный, все сильнее жамкая меня за задницу и живот, — надо… Очень надо… А то я нихера не соображаю уже, веришь? Серый, бери ее, а то я не выдержу, прямо тут выебу…

Серый легко подхватывает меня на руки, обнимаю его за шею, расслабляюсь, позволяя нести себя.

Сердце оживает и теперь суматошно лупит в грудную клетку, губы сохнут, и невероятно хочется уткнуться в шею Серого. Не могу себя сдержать.

Его кожа чуть солоноватая. И вкусная до слюноотделения.

Серый чуть вздрагивает, сильнее меня стискивает и говорит сквозь зубы идущему впереди брату:

— Давай в темпе.

Черный даже не поворачивается, просто ускоряется.

Его мощная фигура, словно массивный ледокол, а мы — баржа, которой он прокладывает путь.

Мы выходим из зоны бассейна, оставляя позади какое-то непонятное мне шевеление, кто-то бегает, кричит, кто-то наблюдает за движем, и нам удается уйти незаметными.

В лифте меня ставят на ноги, потому что мы теперь не одни, и остальные пассажиры в коридоре и без того слишком уж явно косились на нашу троицу.

— Я на пятьдесят четвертом… — пытаюсь я скорректировать направление, когда вижу, что Черный жмет на пятьдесят седьмой.

— Мы в курсе, конфетка, — поворачивается он ко мне, — мы тут уже пару дней.

Я только рот открываю, осознавая ситуацию до конца.

И…

Снова нет слов.

Вот ведь… Засранцы.

Апарты Жнецов, наверно, раза в два больше моих, это сразу понятно по размеру помещения, в которое мы попадаем, едва переступив порог. Не меньше пятидесяти квадратов, навскидку. Огромное, практически пустое, не считая здоровенного дивана, расположенного прямо напротив панорамных окон. Отсюда, наверно, наблюдать за рассветами и закатами — сплошное удовольствие…

Но все это я успеваю буквально взглядом окинуть, а затем весь мир заслоняют Жнецы.

Они как-то очень ловко, а, главное, молча, словно лимит на разговоры давно исчерпан, несут меня к дивану, по пути сдирая в четыре руки купальный халат с купальником заодно. По-варварски, само собой, как обычно. Так что купальник трещит, доживая на этом свете последние минуты, халат теряется где-то по пути к дивану, и на сам диван я попадаю, уже полностью обнаженная.

А Жнецы — одетые.

Стоят напротив, жрут меня дикими взглядами… И что-то мне это напоминает… Дежавю, блин…

Но в, отличие от братьев, явно решивших на сегодня, что разговоры — это не то, что им необходимо, у меня есть, что сказать!

Потому быстренько становлюсь на колени, прикрываю грудь руками и выдаю что-то вроде:

— Э-э-это… Мне надо…

Тут Черный, не сводя с меня сумасшедшего яростного взгляда, стягивает через голову белую футболку… И у меня уже нечего сказать!

Открываю рот, задыхаясь, захлебываясь воздухом, потому что… Бо-о-оже… Он еще шире стал? Еще массивней? Или я просто чуть-чуть забыла, какой он? Насколько шикарный? Как взгляд-то оторвать от него?

Наверно, что-то у меня на лице такое отражается, например, полная потеря мыслительной деятельности, потому что братья переглядываются, довольно перекидываясь совершенно одинаковыми усмешками, а затем Серый принимается медленно расстегивать пуговицы на рубашке… Черный, не дожидаясь, пока я в кому впаду от переизбытка визуального ряда, делает шаг ближе, дергает ремень на джинсах, расчехляя своего дикого зверя. И мне кажется, что я тоже как-то забыла, насколько он… массивный…

Большой…

— Это ты хорошо встала, конфетка, — урчит Черный, — мне прямо нравится… Потрогаешь? А я — тебя…

Словно завороженная, отнимаю ладонь от груди и обхватываю толстый, мощный ствол. Черный крупно вздрагивает, глядя то на мое лицо, то на мои пальцы, скользящие вверх и вниз, медленно, с нажимом…

Серый, расстегнув рубашку и ослепив меня невероятным зрелищем мускулистой жесткой груди, тоже подходит, и мне на мгновение кажется, что и он сейчас штаны расстегнет… Картинка, которая в голове возникает, настолько порочная, что дышать не могу, и внутри все сжимается. И так мне горячо! До боли просто! И необходимость эту картинку из мыслей перевести в реальность — просто чудовищно сильная.

Но Серый неожиданно падает на колени и тянется губами к моей груди. Забирает меня обеими руками в объятия, выгибает так, чтоб добраться до сосков… И целует, прикусывает, сначала нежно, а потом — очень требовательно.

Меня простреливает сразу от макушки до пяток наслаждением, болезненным и жестким.

Запрокидываю голову, встречаясь с яростным взглядом Черного. Мои пальцы на нем ослабевают, я не в силах контролировать это.

Я вообще ничего не в силах контролировать!

— Я в рот тебя хочу, конфетка, — рычит он, толкаясь уже сам мне в ладонь, — ложись.

Серый тут же укладывает меня спиной на диван, раздвигает рывком ноги и тянет к себе ближе.

О-о-о… Он хочет… Офигеть…

Черный тоже становится на колени, и его ствол оказывается прямо у меня перед лицом. Мне делать ничего не надо самой, да я и не смогу, честно!

В глазах темно, запахи, звуки, взгляд, все — смешивается, из разрозненного становясь целым, из отдельных нот — симфонией.

И вкус Черного во рту — знакомый, до последней молекулы порочный и сладкий настолько, что непроизвольно открываю рот шире. Мне надо больше его всего! Я скучала!

И, когда Серый, щурясь, наклоняется и проводит языком внизу, у меня даже крик не вырывается! Потому что рот занят, и дыхание не вернулось еще в полной мере!

Все происходящее с нами тремя всегда было чуть-чуть за гранью для меня, но теперь, после небольшого, но такого основательного перерыва, когда я думала, что больше подобного в моей жизни не случится, и даже успела привыкнуть к этому, убедить себя полностью… Теперь наша игра кажется настолько острой, настолько запредельной, что я не могу больше ничего соображать. Только чувствую. Я всегда с ними двумя — голову отключаю.

Но сегодня — как-то прямо основательно.

Меня берут одновременно, и это хорошо до такой степени, что сознание от наслаждения уносит прочь волной кайфа.

Я, наверно, кончаю… И, наверно, даже не раз.

Просто все происходящее, от того момента, когда мы остались тут наедине — просто бесконечный поток удовольствия. Меня трясет, выгибает, ноги сводит сладкой судорогой, и телом своим я управлять категорически не способна. И потому даже не соображаю, когда меняются братья, когда он меня берут уже по-другому, ставя на колени между собой. Просто ощущения становятся горячее, чувственнее, словно мы втроем танцуем какой-то сложный ритмичный танец, где женщина, одна на двоих, меняет партнеров, успевая уделять внимание им обоим. А они, ослепленные эмоциями и чувством соперничества, пытаются бороться за нее, вытягивают из рук друг у друга, отыскивая все новые и новые способы доказать ей: я лучший! Именно я! Он — хорош, но я — круче!

Но им простительно. Они — мужчины. У них соперничество в крови. Они играют в это со мной и не понимают, что для меня выбора нет.

Они вдвоем — мой выбор.

Наверно, лишь теперь это осознается особенно четко.

Я никогда в жизни не соглашусь быть с кем-то из них, с одним. Ни за что не смогу оставаться в постели с одним Жнецом без того, чтоб постоянно не выискивать взглядом второго, желая отразить огонь в его глазах, словить вот это выражение мрачного, острого блаженства, которое мы делим на троих.

Я никогда не думала, что так бывает. Не думала, что так будет со мной.

Но теперь…

Теперь — принимаю.

Потому что жизнь без них… Это не жизнь, на самом деле.

Лишь сейчас осознание — отчетливей некуда.

Мы не сексом занимаемся в эту минуту, мы новый договор заключаем. И скрепляем его. Собой.

— Конфетка… — хрипит Черный, усадив меня на себя и мягко наглаживая по животу и груди. Его руки настолько большие, что ладони без труда захватывают и то, и другое одновременно, — пиздец, мы дураки… Чего ждали?

Он не во мне сейчас, первый раунд прошел, мы насытились друг другом, хотя бы ненадолго. Просто отпускать не хочет.

Как принес из душа, так и повалился на диван, сначала меня под бок утянув, а затем и сверху посадив.

Я не против.

Мне это кажется красивым очень.

Серый, сделав нам всем попить, сейчас устроился неподалеку, найдя себе место с таким расчетом, чтоб видеть меня на фоне панорамного окна.

Он — эстет. Любит смотреть. Любит красивые фоны и виды.

И я мягко прогибаюсь, сидя на его брате, зная, что сейчас на меня смотрят две пары глаз, и смотрят с невероятным восторгом.

Боже…

Если бы на каждую женщину смотрели так ее мужчины, или ее мужчина, именно с таким вот выражением, то в мире не было бы некрасивых, недовольных собой!

Потому что невозможно не поверить в то, что ты — само совершенство, когда так смотрят. Когда так гладят, трогают. Любят.

Невозможно.

И я верю тоже.

Они смотрят, негласно транслируя свое отношение ко мне, и я верю. Перерождаюсь, как Афродита, из обычной морской пены — в богиню.

Смешно…

Я — невозможный прагматик, человек, не верящий ни в какие внушения, со смехом относящаяся к темам про женщину-богиню в каждой и прочий бред, именно сейчас эти мысли кручу в голове!

Неосознанно, конечно, но я привыкла все анализировать, искать причины всего, как плохого, так и хорошего.

Оказывается, для того, чтоб женщина осознала себя богиней, рядом просто должен быть правильный мужчина. Или мужчины. Тут уж кому как больше нравится и хочется.

— Не знаю… Чего вы ждали? — у меня даже голос меняется, как кошечка мурлыкаю…

— Хер его знает, — честно отвечает Черный, — наверно, смелости набирались…

— За себя говори, — ровно кидает Серый, — я просто наблюдал. Собирал данные.

— И много насобирал, собиратель? — скалится Черный, а затем снова поворачивается ко мне, — покачайся еще так, конфетка… Охеренно… Самая красивая конфетка на свете. Самая вкусная… Никуда больше не уйдешь от нас. Чего хочешь? Хату эту хочешь?

— Не особо… — я ловлю раскрытой ладонью пальцы Черного, переплетаю со своими, словно мы реально танцуем, — я тут просто… Так… Хотелось посмотреть на большой город… Ну, и Ромашке тут нравится.

— А потом что хочешь? Дом хочешь? У нас есть дом. В Сочи. Хочешь? И братишке твоему там нормас будет. Или, если захочет, тут есть элитные школы… В любую пойдет.

— Не знаю, — честно признаюсь я, — спрошу у него. А вообще… Дом — это хорошо. Детям в доме будет свободней.

После этих слов наступает настолько оглушительная тишина, что мне кажется, я слышу, как через звуконепроницаемые стекла окон все же проникают шумы улицы.

— Чего сказала, конфетка? — первым отмирает для разговора Черный. Он не отпускает мои пальцы, а вторая его ладонь, до этого привольно гладящая тяжелые полукружья груди снизу, медленно переползает на живот. И накрывает его, огромная, горячая, полностью.

Я кошусь на Серого, скорее всего, врубившегося куда шустрее брата, но, по своей привычке не выдающего никаких лишних эмоций. Хотя…

Глаза у него прямо страшные сейчас. Острые, колкие, как у готовящегося к прыжку гепарда.

Он все понял. И теперь просто ловит мои эмоции. Ждет окончательного подтверждения. Перед тем, как стартануть и захватить цель.

— Все сказала, — вздыхаю я, — хотела до всего этого… Но… Как-то не получилось. А теперь вот… Сказала…

— Ох… уеть… — в два приема выдает Черный.

— Срок? — коротко роняет Серый.

— Чуть больше месяца, — говорю я.

— Это, получается… Получается… — пытается высчитать Черный. И физиономия его, обычно мрачная и жесткая, сейчас мило растерянная.

— Получается, практически сразу, — тут же помогает ему Серый, — чуть ли не в первый день. Так?

— Так, получается… — соглашаюсь я.

— А… А… Блять… — Черный садится, придерживая меня, чтоб не вздумала соскользнуть с него, и вообще, как-то его объятия становятся более жесткими. Собственническими. — У меня чего-то… Блять… А нам когда планировала сказать???

— Никогда, — снова приходит ему на помощь Серый, не сводя с меня острого взгляда, теперь наливающегося яростью, — да?

Я только плечами пожимаю. Наверно, да. Не думала как-то…

— Просто вы меня… Отпустили… — неловко пытаюсь я объяснить свою позицию, и Черный не выдерживает.

— Отпустили? Мы? Ты… Ты… Так.

Он встает с дивана, по-прежнему держа меня на руках, и отдает брату, словно игрушку любимую, но конкретно сейчас бесячую.

— Держи ее, я чего-то разнервничался… Выпить надо. Срочно надо выпить.

— И мне сделай, — распоряжается Серый, легко пристраивая меня на коленях и не менее легко пресекая мои попытки с них подняться, — сидеть. Добегалась уже.

— Да я просто… Ну… Вы в самом деле… Не попытались остановить… Я и подумала, что вам, сто процентов, не нужны… Осложнения… И вы мне денег оставили столько, что я бы сама справилась…

Мое бормотание только злит Черного, он залпом выпивает набульканный до краев бокал коньяк, второй, не менее полный, сует брату, и принимается ходить вокруг дивана, раздражаясь и рыча что-то неразборчиво, но явно матерно.

То, что он при этом совершенно голый, и его впечатляющие верительные грамоты тоже в движении вместе с ним, сильно сбивает градус накала, конечно.

И я непроизвольно улыбаюсь.

Черный ловит мою улыбку и рычит:

— Смешно тебе? Отпустили? Не попытались остановить? Ты вообще… Ты… Ты… Блять… Серый… У меня слов нет… Мы там, блять, чуть коня не двинули, у меня до сих пор плечо не зажило толком… А если бы меня пришили? Я бы не узнал, что у меня сын… Будет… Ох, мать твою…

Он останавливается прямо на фоне панорамного окна, огромный, голый, мощный, похожий на массивную античную статую какого-то божества: одни мускулы, чистая энергия разрушения. Сейчас — порядком ошалевшая.

Я смотрю на Серого.

Теперь, когда я так близко, отчетливо вижу, что он вообще не спокоен. И, возможно, куда более заведен, чем его брат.

Просто реагирует по-другому.

— Ты же понимаешь, Дана, что теперь наше предложение потеряло свою силу? — ровно спрашивает он, и объятия становятся оковами, не позволяя дернуться даже, — никаких вариантов выхода из этих отношений у тебя нет. И не будет. Это — хуже, чем тот договор, который был изначально. Помнишь его? Там всего лишь тело было. И определенные сроки. И возможность соскочить…

— Да чего ты плетешь? — с досадой рычит Черный, делая шаг к нам и опускаясь на колени передо мной так, что мы все оказывается на одном уровне. — Конфетка… Мы тебя не отпустим. Все, конфетка. Мы бы и так тебя не отпустили, если честно… Но не говорили, просто пугать не хотели… Когда твое согласие спрашивали… Хитрили, короче. А тут все. Никаких хитростей. Ребенок… Сын…

— А почему сын? Я еще не знаю пол… — у меня почему-то слезы на глазах от этих откровений. И не страшно мне совсем, хотя этот контракт куда жестче, чем тот, что был первым, тут Серый прав.

— Потому что… Сын. Сын будет. — Черный настолько уверен в этом, что я даже не пытаюсь переубедить.

— Тебе надо будет выйти замуж, Дана, — Серый, как всегда, прагматичен, — чтоб в случае чего, у тебя было право наследования первой очереди.

— В случае чего? — хмурюсь я, только теперь понимая, что Черный не просто так про ранение говорил. Как я раньше-то не заметила? — Я… Не собираюсь вдовой становиться, понятно?

— Понятно, — кивает Серый серьезно, — тебе и не придется. Мы… Мы просто в этот раз сильно расстроились. И лажанули. Больше такого не повторится. Все. Только законные методы. Только проверенные клиенты.

— Ладно… Мы еще обсудим, — говорю я.

— Все обсудим, да. Да.

Черный не спешит подниматься с колен, так и стоит передо мной. И смотрит. Жадно. Невероятно внимательно.

Я тянусь, провожу пальцами по его волосам… И он ластится, словно большущий котяра.

— Черт… — выдыхает он, — хочу тебя… Пиздец, как.

— Нет. Сначала врач, — обрубает Серый.

— Да, — тут же соглашается Черный. — Врач. Мы налажали.

Меня поднимают, аккуратно закутывают в огромный белый халат, сажают на диван, смотреть на Москва-сити и бесконечный поток машин, едущих по мосту.

И я сижу.

После выплеска эмоций ощущаю какое-то легкое отупение, ступор небольшой.

А, может, это называется по-другому.

Спокойствием.

За моей спиной — мирный шум: ругаются Жнецы, работает кофемашина, какой-то еще движ происходит.

А я смотрю вниз, на огромный муравейник под моими ногами.

И думаю о том, что, наверно, стоило оказаться здесь. Хотя бы для того, чтоб понять, насколько разными могут быть жизни.

И как быстро все может поменяться.

Два месяца назад я собиралась замуж. И думала, что люблю своего жениха. Потом я провалилась в жуткую ловушку, и думала, где найти силы, чтоб достойно из нее выбраться и остаться собой.

А, оказывается, я вообще не знала, какая я на самом деле, что из себя представляю. И мне помогли это осознать люди, о существовании которых я и не знала никогда. И не узнала бы, если б наши пути непостижимым образом не пересеклись.

Они захотели, чтоб я принадлежала им.

И я согласилась.

Хотя до этого даже не думала, что такое возможно.

А оказалось возможно. И еще оказалось, что принадлежать — это не всегда про унижение. Это — про взаимосвязь, взаимопоглощение. Потому что принадлежать можно по-разному.

Я думала, что я — игрушка.

А выяснилось, что это не так.

Наверно, Жнецы сами удивились, когда поняли, насколько все между нами поменялось… Конечно, они не признаются, но когда-нибудь я… Выясню…

А сейчас…

Сейчас у меня мир под ногами.

И мир впереди.

— Конфетка, кстати, — разрушает мои мирозахватнические мысли голос Черного, — а он чей?

И столько в голосе у него искренней уверенности, что я отвечу правильно, что я с огромным наслаждением отвечаю правильно:

— Понятия не имею.

— Мой, значит, — после значительной паузы, оставленной на осмысление моего ответа, с удовлетворением заключает Черный.

— Мой, — тут же отбивает Серый.

— Это схуяли?

Братья снова принимаются ругаться, кофеварка доваривает вторую чашку кофе, а мир под моими ногами ни на мгновение не останавливает своего движения.

И это как-то очень правильно вписывается в мою жизнь.

Меняющуюся ежесекундно.

И постоянную в этом вечном движении.

Невероятно красивую девушку в красном платье Сашок заметил сразу, как зашел в этот, вообще ни разу не дешевый ресторан.

Не, в принципе, Сашок мог себе многое позволить и не только тут, в Крыму, но и в Москве. Да и вообще, где угодно, на самом деле.

А потому что, что? Правильно. Потому что чуйка и умение рубить бабло — это его коронные качества. Основные.

В этом году он особенно хорошо поднялся на лохах, желающих быстро разбогатеть и готовых за это платить.

Все же, когда ситуация в мире накаляется, у людей отрубается последняя способность мыслить критически, и они хватаются за любую хрень. И верят, главное, в такую ересь, которую в любое другое время обсмеяли бы.

Так что Сашок на своих курсах “Супер-стратегии выгодного маркетинга личной ориентированности” прямо в точку попадал.

Год прошел удачно.

Настолько, что хватило на Дубай весной, Шарм — летом, и, вот, Крым — осенью.

В целом, Крым сильно по ценам уступал Дубаю, и Сашок себя тут чувствовал нереально крутым челом.

Но в этом заведении даже он чуток подрастерялся от ценника.

Тем не менее, уходить он не стал, наоборот, уселся за столик, кинул пренебрежительный взгляд на официанта, как показалось, не особо вежливо скривившегося при виде гостя.

— Пива.

— Что-то к пиву желаете? — спокойно поинтересовался официант, — есть раки, свежайшие…

Он еще что-то предлагал, но Сашок тут увидел ее.

И слух временно отрубился.

Она сидела у барной стойки.

Брюнетка. Стройная, но невероятно фигуристая. Сашок ее только со спины пока наблюдал, но и этого хватило, чтоб понять, что она — бриллиант в здешнем навозе.

Переход от талии к заднице был охуенным. Как и вырез до этой самой задницы.

Волосы черной глянцевой волной перекинуты на грудь, но пара прядей выбились и струились по загорелой смуглой коже… Тоже до задницы.

Сашок онемел, оглох и освоил тоннельное зрение. То есть, видел только ее. Словно в прицел.

Вот она потянулась за коктейлем, изогнувшись, словно кошечка, плавно, призывно…

Сашок почувствовал, как все внутри поднялось…

Взгляд лихорадочно обшаривал манкую девушку в красном, и, заодно, сканировал пространство вокруг.

Одна?

Реально?

Быть такого не может!

Наверно, просто никто не успел среагировать… Значит, Сашок первый будет!

В себя он пришел от похлопывания по плечу.

Поднял взгляд, с трудом оторвав его от такой залипательной задницы, и понял, что официант уже пару минут как пытался обратить его внимание на себя.

— Эм-м-м… Сухариков каких-нибудь… — прохрипел он, чуток потеряв концентрацию и показав таким образом свое рабоче-крестьянское происхождение и то, что детство его не в школе для мажоров прошло, а в пгт рядом с Самарой.

— У нас, к сожалению, нет в меню сухариков, — официант был предельно вежлив, — но могу предложить крутоны…

— Ага… — пробормотал Сашок, снова возвращаясь взглядом к девушке.

Она повернулась.

И теперь, когда Сашок увидел ее в профиль, поведение окружающих мужиков стало еще более непонятным.

Она была здесь до его появления… И, судя по ополовиненному коктейлю, дольше, чем пятнадцать минут. И что, никто такое чудо до сих пор не утащил? Где у них у всех яйца?

Или бабла на такую крошку не хватает?

Ничего… У Сашка хватит.

Хотя бы на ночь.

Это же… Это же пиздец, чего такое… Даже среди эскортниц в Москве и в Дубае таких не было…

— Эм-м-м… — снова отвлек его официант, — позволю себе совет…

Сашок с удивлением посмотрел на него.

Какие советы еще от обслуги? Совсем они тут, в провинции, мышей не ловят. Ни манер, ни обучения. А еще элитное заведение…

— Я заметил, что вы… обратили внимание на эту девушку… — официант не показал прямо на интерес Сашка, а просто чуть-чуть обозначил направление подбородком, таким образом дав понять, что интерес гостя не остался незамеченным.

Сашок кивнул, радуясь в душе, что все так просто, оказывается, решается.

Девочка, значит, от заведения работает. И сейчас ему назовут цену.

— Я очень вам советую, — продолжил официант, — не пытаться с ней… Пообщаться. И даже не смотреть на нее. Пожалуйста.

— Чего? — Сашок удивленно поморгал, посмотрел на девушку, о чем-то болтавшую с барменом, а затем помахавшую музыкантам, вышедшим на сцену и как раз настраивавшим аппаратуру.

— Эта девушка… Она, как бы, очень сильно занята. Очень.

Официант говорил это крайне убедительным тоном, и взгляд его не бегал.

— Сегодня? — уточнил Сашок, — очередь на нее? А завтра?

— Она — не такая, — ответил официант, — она всегда занята. А нам… Не нужны проблемы.

— Какие еще проблемы? — удивился Сашок, — вы тут попутали, что ли, все? Ты знаешь, кто я такой?

— Нет, — спокойно ответил официант, — но я знаю, кто она такая. И сейчас прошу вас покинуть заведение.

— Чего??? — удивлению Сашка не было границ.

Чтоб его, ЕГО! Выгнали из ресторана?

Да такого вообще никогда не было!

Да что они тут о себе думают???

— Охуел? — вызверился Сашок на официанта, — менеджера мне сюда!

Официант кивнул и отошел в сторону.

А в следующее мгновение возле столика появился здоровенный мужик в строгом костюме. Охрана.

Он молча, не вступая в прения, поднял Сашка, как-то очень ловко и незаметно для окружающих скрутив его. Это было до такой степени больно, что Сашок онемел и лишь глаза выпучил.

Его провели мимо столиков, мимо бара, где сидела и болтала с барменом офигенная девушка в красном, даже не заметившая ни интереса Сашка, ни того, что его из-за нее сейчас выкидывали из ресторана, словно пса шелудивого.

И это было почему-то самым обидным.

На улице Сашок, поднявшись с асфальта и отряхнувшись, постоял немного, исходя злобой и придумывая планы мести.

Но, так ничего и не придумав, решил чуть поподробнее узнать, что это за баба такая, на которую даже смотреть нельзя. Узнать, а потом уже решить, каким образом ее поиметь.

То, что он это сделает, сомнений не возникало.

Не тот человек Сашок, чтоб вот так просто его можно было вышвыривать из ресторана.

Так что эта сучка сполна ответит…

Второй раз в это заведение Сашок попал только через неделю, практически, перед отъездом.

В тот день, когда его позорно изгнали, словно пса шелудивого, он, пылая яростью, пошел в шашлычку на пляже, там утешился местной чачей и шашлыком, а затем и вполне симпатичной туристкой, которая в полумраке и после поллитры показалась ему куда симпатичней той стервы в красном, которая даже не заметила, что он, Сашок, из-за нее пострадал.

Утром было похмелье и протрезвление, и ночные подвиги выглядели в этом свете совсем не очевидными. Как и намерение отомстить стерве.

Сашок окунулся в курортный вайб и вполне себе неплохо проводил время. Вот только внутри что-то грызло, мешало до конца расслабиться… Реванша хотелось дико.

И вот теперь, спустя неделю, Сашок сидел в ресторане, не один, кстати, а с новой своей знакомой, женой какого-то бизнесмена из столицы, женщиной, выдающихся во всех отношениях достоинств. Губы и грудь прямо очень выдавались, да…

Сашок, помня про здешние цены, небрежно шиковал, строя из себя старожила, но не позволяя, тем не менее, своей даме сильно расходиться. В конце концов, он ее еще не трахал даже, рановато бабло вкидывать.

Когда у барной стойки сверкнуло красное платье, он замер.

Почему-то он уверил себя, что вообще не ждет появления той брюнетки, даже думать про нее забыл… Но одно взгляда хватило, чтоб понять: не забыл.

Разом перестав слушать свою капризную спутницу, он развернулся всем телом к барной стойке и впился взглядом в незнакомку.

Она опять была в красном.

Правда, платье теперь смотрелось иначе, ярче как-то и открытей. Но, как и прежнее, шло ей безумно. И волосы, рассыпанные волной по спине, взлохмаченные небрежным движением тонких пальцев, и аккуратные коленки, сверкнувшие в вырезе, когда она поменяла позу, сев удобней…

— Александр… — манерно напомнила о себе его спутница, но Сашок не среагировал.

Что такого было в этой брюнетке, что у него мозги отрубались?

Девушка в красном, сделав жест бармену, чтоб повторил ей коктейль, улыбнулась кому-то из музыкантов, а затем…

Затем Сашок понял, что очень не зря сюда пришел сегодня.

И все звезды правильно сошлись.

Потому что девушка встала и, мягко покачивая бедрами, пошла на танцпол.

Она сейчас танцевать будет!

И Сашок ее перехватит!

И никакие официанты его не остановят!

— Александр… Вы меня не слушаете?

— Нет, — коротко сказал Сашок и, промокнув губы салфеткой, рванул на перехват добыче.

Правда, на пути его внезапно возникли препятствия в виде других танцующих, через которых пришлось пробиваться, но Сашок был упорным, и красное платье ярчайшим маяком сигнализировало, что в правильном направлении движется…

Вот только забыл Сашок, что красный — это всегда сигнал запрета движения…

Когда до девушки оставалось всего пару метров, внезапно зазвучала томная латина, а на красное платье легла смуглая татуированная лапа какого-то громилы настолько дикого вида, что Сашок, которого, казалось бы, ничего уже не могло остановить, тормознулся на полном ходу и замер, с неверием и досадой изучая того, кто оказался на его пути.

Огромный мужик, темноволосый, смуглый, небритый, в белой футболке, бликующей в лучах освещения, полностью заслонил от Сашкиного взгляда девушку в красном.

Он был настолько здоровенным, что, казалось, занял все пространство танцпола. И народ, поспешно расступавшийся по сторонам, это подтверждал.

Музыка не прекратилась с появлением нового персонажа, но стала еще более медленной и сексуальной.

А девушка, наверно, единственная, кто не испугался этого зверюгу, мягко оттолкнула его лапу, скользнула в сторону, словно собираясь скрыться в толпе, но мужик не позволил ей так поступить, легко вернул в свои объятия, властно и уверенно прокрутив в танце и даже чуть подбросив вверх.

Сложилось впечатление, что он сейчас ее просто на руки возьмет и утащит прочь, как неандерталец свою добычу, но девушка снова каким-то образом сумела увернуться!

Она мягко повернулась, красная юбка хлестнула ее по бедрам, обвилась вокруг стройных загорелых ног…

Мужик усмехнулся, протягивая ей руку и давя взглядом, черным, как сама преисподняя.

Девушка помедлила, будто раздумывая, надо ли ей это… И, чуть колеблясь, доверчиво вложила изящные пальчики в широченную грубую лапу.

А дальше Сашок увидел самый горячий, самый сексуальный латинский танец из всех, что когда-либо ему доводилось встречать. Не то, чтоб он был любителем, но по заведениям в свое время пошлялся.

И одна из бывших его девок сильно уважала старый фильмец про грязные танцы, там что-то про Кубу было, кажется. И парни с девчонками танцевали так, будто трахались прямо на танцполе.

Так вот, те танцы по сравнению с тем, что сейчас происходило — вообще святая невинность!

Мужик с замашками дикаря так крутил, вертел и тискал девушку в красном, что удивительно, как она еще в платье своем оставалась!

Было полное впечатление, что еще чуть-чуть — и все, голая будет!

И в то же время, от одного взгляда на них, становилось горячо. Невероятно горячо, словно при просмотре офигенной эротики.

Они не раздевались, никаких таких движений не позволяли, но так смотрели друг на друга…

Мужик — жадно, ноздри раздувались, словно у быка, мышцы на огромных плечах напрягались до каменного состояния.

А девушка — с намеком, полуулыбкой, обещанием, настолько явным, что у Сашка все прямо привстало и падать вообще не хотело.

Музыка длилась, парочка танцевала, люди, замерев, смотрели на них…

И Сашок — вместе со всеми. Он настолько увлекся зрелищем, одновременно горячим и шокирующим, что не заметил сначала, как в эту, казалось бы, слаженную пару, вмешался третий участник.

Высокий смуглый парень, в строгой белой рубашке и очках, он смотрелся более утонченно, если сравнивать с громилой. Не настолько вздутые мышцы, не так явно выраженные хищные черты… Но от его взгляда брала оторопь даже вполне серьезных мужиков. А Сашок себя серьезным считал.

Парень в очках подошел к парочке со спины девушки и молча развернул ее на себя, резко крутанув вокруг своей оси.

Она лишь ахнула и машинально обвила его ногу своей, прогнувшись в талии и упав спиной на грудь громилы.

Сашок не успел даже удивиться, подумать, что сейчас тут будет кровавое мочилово, потому что громила не выглядел человеком, просто так отдающим свое.

А девочка явно была его.

Даже если они впервые тут встретились, в чем Сашок теперь сильно сомневался. Очень уж слаженными были их движения.

И потому еще один человек в этой паре — сто процентов, третий лишний…

Или… Нет?

Мужчины переглянулись поверх макушки девушки, внимательно, с ласковым восторгом, изучавшей лицо парня в очках, а затем принялись двигаться. Одновременно. Слаженно.

Передавая мягко и податливо гнущуюся партнершу из одних рук в другие, трогая ее, вертя вокруг своей оси с тем, чтоб в следующее мгновение прижать ее к себе, провести ладонью от живота выше, к груди, потрогать, но не пошло, не порнушно, а именно огненно, так, что только намек на движение, а уже все внутри горит!

Потрогать, провести губами по покорно подставленной шейке, а затем отдать в руки другому… И смотреть, как он ведет нежную, яркую, словно сам огонь, девушку, в танце, как двигается вместе с ней, как тоже трогает, оставляет поцелуй на виске, губами скользит вниз, по скуле, к розовому ушку…

Это было охрененно…

— Оба, значит, в городе… — пробормотал кто-то позади Сашка, заставив его вынырнуть из полутранса и обернуться.

— Кто? — спросил он у мужика, стоящего рядом и наблюдавшего за танцем с узнаваемым голодным выражением на физиономии.

Похоже, не только Сашка торкнуло тут от нереального танца на троих.

— Жнецы, — ответил мужик, — вернулись. Раньше, чем хотели…

— Кто такие Жнецы?

— А тебе какое дело? — мужик, похоже, опомнившись, с подозрением уставился на Сашка.

— Никакого… — пожал плечами тот, — танцевали красиво…

— Ага… Глаза не пяль, а то вырвут. Это они, видно, соскучились сильно, раз прямо сюда за ней приехали…

— А она? Кто?

— Так, я не понял, а ты кто? — мужик принялся оглядываться, словно охрану искал, и Сашок решил прекратить спрашивать, а то опять выставят.

Он обернулся к танцполу, на котором сменилась музыка, и понял, что трио пропало! Сашок в шоке начал выискивать их в толпе, но нашел лишь знакомого охранника, пристально разглядывающего его.

Этого только не хватало!

Сашок торопливо пошел к выходу, выскочил на улицу и успел увидеть, как мелькнуло красное платье неподалеку.

Девушка садилась в здоровенный черный внедорожник.

Громила в белой футболке, подсадив ее, устроился на переднем пассажирском, и машина вырулила со стоянки.

После Сашок так и не сможет объяснить себе причины своего поступка.

Зачем он тормознул такси?

Зачем указал на черный внедорожник?

Зачем он вообще поперся куда-то на ночь глядя? Чего хотел? Что им двигало?

Но бывает иногда ситуация, в которой ты не управляешь собой.

И стечение обстоятельств приводит тебя к тому, к чему бы ты сам никогда по своей воле не пришел…

Просто кто-то так, наверху, явно имеет извращенное чувство справедливости.

И юмора.

Вилла была огромной и очень современной. Это все, что Сашок сумел разглядеть в полнейшей черноте южной ночи.

Здесь она была настолько плотная, что даже фонари у въезда на территорию виллы не разгоняли этот мрак.

Сашок пронаблюдал, как машина заезжает за ворота, как они закрываются…

И решительно вышел из такси.

Он хотел договориться с водилой, чтоб тот его подождал, но, стоило дверце захлопнуться, черная приора стартовала с места так, что даже покрышки задымились.

Сашок в легкой оторопи пронаблюдал за удаляющимися огнями фар, а затем повернулся к темной громаде виллы. Поежился, понимая, что зря он сюда приехал. И что делать ему тут совершенно нечего.

А затем, выдохнув, решительно пошел на штурм.

Все же, не зря он бульдожьей хваткой славился. Даже самые бесперспективные дела умел докрутить до финала.

На вилле было темно.

Само ограждение не внушало доверия, обо было скорее декоративным, перепрыгнуть оказалось легко.

Сашок, оглядываясь и прикидывая, есть ли тут кочки или еще что, тихонько заскользил по гладкому влажному газону к одному из панорамных окон, в котором зажегся неяркий свет.

Сашок аккуратно подобрался к окну и заглянул в него.

И замер.

Картина, увиденная им, была прямым продолжением той сцены, развратной, возмутительно бесстыдной и нереально притягательной, которую он недавно наблюдал в ресторане.

Девушка в красном полулежала на широченном диване, устало опустив одну босую ступню в пушистый ворс ковра. Ее красные туфельки валялись тут же, небрежно скинутые и отброшенные в сторону.

Громила сидел, вольно откинув одну ручищу на спинку дивана, а пальцами второй перебирая густые блестящие локоны девушки. Она доверчиво прикорнула у него на груди, нежно водила тонкой ладошкой по темной штанине, обтянувшей мощные бедра.

При каждом движении на пальцах девушки вспыхивали искры драгоценных камней. Офигенно дорогих, Сашок в этом разбирался.

Они полулежали, гладя друг друга и явно о чем-то разговаривая, неторопливо, размеренно, по-домашнему.

Внезапно в поле зрения появился еще один участник этого странного трио, высокий парень в очках, с мертвенным, ледяным взглядом.

Он нес в руках бокалы и бутылку с вином. Поставив это все на столик, он опустился на колени перед девушкой и принялся мягко массировать ей ступни. Она изогнулась нежной кошечкой, запрокинула голову, опираясь затылком на грудь громилы, закатила глаза. На ее идеальном лице появилось выражение полнейшего блаженства…

Сашок сглотнул.

И прилип к стеклу, позабыв обо всем.

Они же сейчас сексом займутся… Охренеть… Вот никогда Сашка не тянуло на такие вещи, даже смотреть не хотел в фильмах. А тут прямо взгляд оторвать не получалось.

Оба мужчины ласкали покорную их властным рукам девушку, гладили ее так опытно, так умело, что становилось понятно: для них эти игры привычны. И дико кайфовы.

И Сашок… Черт, он бы все на свете отдал, чтоб оказаться сейчас на месте одного из этих мужиков! Тоже вот так трогать ее, проводить подрагивающими пальцами по гладкой, шелковистой коже, слушать все учащающееся дыхание, ловить стоны…

Громила наклонился, перехватил девушку за подбородок и жадно впился в ее полураскрытые губы грубым поцелуем.

И она, подчинившись этой грубости, обняла его за шею тонкими руками.

Парень в очках, не мешая целующейся парочке, продолжал гладить ноги девушки, потом раздвинул бедра, задирая платье выше…

Сашок затаил дыхание и машинально потянулся к паху…

И в этот момент парень встал и, что-то коротко сказав, вышел из комнаты.

Сашок едва ли обратил на это внимание, потому что громила как раз принялся развязывать на девушке тесемки платья.

Это было завораживающее, залипательное зрелище… И Сашок с нетерпением ждал, когда же платье спадет, и обнажится грудь. Судя по формам, она должна была быть идеальна… Интересно, какого цвета у нее соски? Темные, как молочный шоколад? Или розовые, как лепестки? А форма какая? А…

Тут платье скользнуло вниз.

И свет в глазах Сашка померк.

Пришел он в себя от резкой боли.

В голове словно что-то взорвалось! Ослепительно!

Он заорал и открыл глаза.

Проморгался, пытаясь понять, где он, что случилось. И почему не получается двигаться.

И оторопело уставился в спокойное, равнодушное лицо парня в очках.

Лишь теперь понимая, что совершенно неверно определил его взгляд, как ледяной, мертвый.

Нет.

Не мертвый у него взгляд.

А маньяческий.

Равнодушно прикидывающий, с какой части тела лучше всего начать. Резать.

— Ну привет, извращенец, — спокойно поздоровался парень, — много успел рассмотреть?

Сашок хотел сказать, что нет, что вообще ничего не увидел, и чисто случайно тут оказался, но рот был заклеен. А парень продолжил:

— Знаешь, я был о тебе лучшего мнения. Вот так, тупо, на частную территорию… А если бы здесь собака была?

Сашок представил это развитие событий, и облился дополнительным холодным потом к тому, что уже выступил от ужаса.

— Ладно, посиди пока…

Сашок не хотел сидеть, но выбора ему не оставили. Как и возможности разговаривать.

Парень поднялся с корточек, принялся что-то набирать по телефону, а Сашок понял, что они находятся в каком-то темном месте. В подвале?

Этот маньяк его в по башке ударил и в подвал сунул? За то, что подглядывал? Больше-то грехов за ним не водилось же… Вроде.

Наверно, в полицию его сдаст…

Блин… Ну вот на кой хрен Сашок поперся сюда? Что переклинило-то? Красное платье? Шикарная девочка? Странные танцы? Все вместе?

Сашок отчаянно дергал руками, пытаясь вырваться, но связали его крепко. Профессионально, можно сказать.

Парень, переписываясь с кем-то, больше внимания на Сашка не обращал.

И лицо его, освещенное экраном смартфона, было настолько страшным, что Сашок, наблюдая за ним, подумал, что, наверно, полиция — это не так уж плохо? Знакомо, по крайней мере…

А тут… Хрен его знает, что сделает с ним этот маньяк. А если он реально маньяк? Ма-а-ать твою…

Когда, после тягостного молчания, длящегося, как показалось Сашку, чуть ли не час, распахнулась дверь, и на пороге появилась тонкая фигурка в ярком красном платье, потрясающе залитая светом, словно богиня снизошла до грешников, Сашок захлебнулся волнением и радостью.

Все не наедине с этим удавом!

Сейчас девушка полицию вызовет, и все будет хорошо! Его просто посадят за нарушение частной собственности или еще там за что…

— Вот я так и знала, что неспроста это все! — гневный голос отразился от стен эхом, — платье им красное… Встречай нас, конфетка… Опять работу на дом берете?

— Боже, вы — просто невыносимые… Невозможные… Придурки!

Моя ярость настолько огромна сейчас, что кажется, выплеснувшись, затопит все! И подвал этот, вместе с Серым, который сейчас особенно маньячно выглядит, прямо сверх меры. И того несчастного парня захватит, с такой безумной надеждой пялящегося на меня из темного угла.

Правда, на парня мне как раз плевать, раз сидит, значит, явно накосячил, за дело. Просто так Жнецы никого не прессуют. Да они вообще уже несколько лет никого не прессуют! По крайней мере, я об этом ничего не знаю.

Да, за несколько лет совместной жизни с двумя самыми отмороженными мужиками, которых только можно представить, да и то это будут бледные копии реальных Жнецов, я стала крайне циничной.

А, учитывая, что и до встречи с ними я конфеткой не была, то понятно, что на страдающий и полный надежды взгляд связанного парня мне глубоко пофиг.

А вот на то, что меня в очередной раз ввели в заблуждение — вообще нет!

Красное платье им…

Виллу запасную, которую мы используем исключительно для моментов, когда хотим уединиться, и чтоб никто не мешал и не слышал…

Да еще и не виделись больше двух недель!

И вот на тебе…

Все только для того, чтоб очередной заказ сделать? Обещали же мне! Обещали!

Ну все…

Серый, отбросив в сторону телефон, молча идет ко мне, но я ждать, пока меня поймают и силой уговорят опять поверить, что это все не то, что я думаю, и не надо обращать внимание, и прочее, прочее, прочее, не собираюсь.

Разворачиваюсь и дергаю дверь на себя.

Распахиваю ее и тут же утыкаюсь носом в мощную грудь Черного.

Ну конечно же! Караулил, гад!

И тут же руки распускает, куда без этого!

Изо всех сил луплю по каменным мышцам, обтянутым белой футболкой.

— Пустил немедленно!

— Конфетка… — ожидаемо меня не пускают.

Талия оказывается в кольце крепких татуированных ладоней, Черный поднимает меня выше, так, чтоб удобно было уткнуться в шею, лизнуть, прикусить, запустить по коже миллиард мелких сладких мурашек. Га-а-ад… Ненавижу…

— Ну ты чего? Это вообще не то, что ты подумала…

Именно эти слова меня в чувство и приводят.

Блин, столько раз уже слышала их!

Хоть бы что новое придумали!

Снова луплю по массивным плечам, перебарывая себя и пытаясь оторвать этого бессовестного человека, вампирюгу проклятого, от своей шеи.

Проблема в том, что организм мой, так сильно скучавший по Жнецам, уже настроился на получение кайфа.

И я тоже!

Я, между прочим, скучала!

Я детей оставила с няньками!

И надела красное платье!

И пришла в этот ресторан, хотя не люблю ходить никуда одна! И, наверно, это заведение — единственное в городе, куда я вообще хожу! Пусть раз в полгода, развеяться, но все же…

И так все начиналось, боже…

Какие они были офигенные… Как они танцевали! Мы сто лет не танцевали же! Да, наверно, с того вечера, еще до всего… На мне было бежевое платье, на них — смокинги. И Жнецы по очереди вели меня, передавали один другому. И голова моя дурная летела, кружилась, перед глазами цветные звезды вспыхивали… А потом Серый усмехнулся и сказал, что началась война…

Правда, я этого особо не уловила, но и хорошо. И без того мурашки по коже до сих пор, как вспоминаю.

И вот сегодня… Эти взгляды, эти руки, то, как они вдвоем танцевали. Я чуть не кончила прямо там, на танцполе. Между ними.

К тому же, две недели, боже… Две чертовых недели!!!

Короче говоря, понятно, что я настроилась.

А сейчас — расстроилась!

А расстроенную женщину нельзя удерживать силой! И врать нельзя!

И ласково пытаться снова утащить в марево кайфа — тем более!

Потому что я, конечно, женщина слабая, и утащусь с готовностью, особенно, после двух недель воздержания, но потом возмещу свои потраченные нервы свежей мужской кровушкой!

— Ну, конфетка… — расстроенно басит Черный, — ну, реально, просто удобно получилось, веришь?

— Конечно, верю! — шиплю я, — у вас все удобно! Ни стыда, ни совести! И зачем его сюда приперли? Вы бы еще в дом, где ваши сыновья спят сейчас, притащили постороннего!

— Ты нас как-то совсем уж, конфетка… — расстраивается еще сильнее Черный, а затем, видно, устав меня сдерживать, применяет тяжелую артиллерию, — Серый, скажи ей!

Это, конечно, вариант, учитывая любовь Серого к объяснениям и, отдельно, к диалогам.

Меня как-то очень ловко передают с рук на руки, потому что Серый подошел совсем близко и придерживает теперь за талию очень аккуратно, но крепко.

Мягко прикусывает шею, дышит тяжело. Ох… Тоже… Гад…

А Черный, с удовлетворением посмотрев на то, как брат меня успокаивает, кидает взгляд в темный угол подвала, спускается со ступенек, поднимает рывком сидящего там парня на ноги и отправляет его на стул.

— Чего пялишься? — спрашивает он, — глаза лишние?

Я прихожу в себя, выбираюсь из объятий Серого, поистине змеиных, невероятно одурманивающих, и, чуть покачнувшись на каблуках, тоже иду к пленнику.

Становлюсь напротив, складываю руки на груди и изучаю его.

В молчании.

Жнецы тоже молчат, не мешая, признавая за мной право на осмотр и самостоятельное оценивание ситуации.

Парень кажется незнакомым.

Он не избит, но основательно напуган, конечно.

Это же Жнецы. Их все боятся.

— Ну, — после паузы, разворачиваюсь я к Жнецам, — и что тут происходит?

— Да ничего особенного, конфетка, — ласково улыбается пленнику Черный, и тот бледнеет еще больше, — помнишь Ящера? Ну, того сурового дядьку, который хотел еще…

— Помню, — перебиваю я. Забудешь тут, пожалуй.

— А сыночка его помнишь?

— Помню, — морщусь чуть-чуть. Редкостный придурок, да.

— Придурок решил в тайне от папаши баблишка срубить, там у них семейные траблы и все такое… — Черный усмехается, а я не удивляюсь.

Мальчишка, хоть и мой ровесник, но полное ощущение было, что ему лет двенадцать по интеллекту.

— Снял со своих счетов, а потом, когда этого оказалось мало, еще и папашины подчистил… — продолжает Черный, а Серый снова поднимает телефон и принимается с кем-то переписываться. Меня он, впрочем, не отпускает, прижимает к себе спиной, гладит аккуратно, трется носом о мои волосы… Ох, все же, бессовестный он человек. Оба они бессовестные… Сил никаких нет. Не устоять ведь…

— И отдал одному крутому обучальщику, который рассказывал, как заработать на прокачке… — тут Черный запинается, а затем искренне признается, — не помню, прикинь? Забыл, блять, это слово… Короче, что-то про личность и крипту. Прикинь, гонево? Как раз для таких вот лохов…

Я смотрю на пленника теперь по-новому.

Так вот ты какой, северный олень… Надо же. А я почему-то искренне считала, что все эти тупейшие рекламы в интернете про килограммы бабла, вываливающиеся из тачек, и супер крутые апартаменты в башнях Москва-сити за девятьсот тысяч в месяц — просто такой глупый ход, не приносящий реального дохода. Потому что какой нормальный человек поверит в подобное дерьмо? Это же полным дебилом надо быть!

Хотя… Тут я вспоминаю смазливую, но совершенно тупую физиономию сына Ящера…

Да, пожалуй, своя целевая аудитория имеется…

— И вот мне интересно, Сашок, — Черный чуть наклоняется, упирает массивный жесткий кулак в спинку стула, на котором сидит пленник, — ты на что рассчитывал, утаскивая бабло у человека, под которым вся Якутия сейчас? Реально думал, что ничего тебе не будет, только потому, что все честно, и ты, типа, налоги платишь? Услугу оказал, и все? Да? Правда?

Пленник кивает, а в глазах — паника и мольба. И я бы пожалела, наверно, но… Нет. Не жаль. Вообще.

— Слушай… А ты — реально дебил. Правильно Сказочник расклад дал, — Черный поворачивается к нам с Серым, спрашивает, — ну?

— Через час заберут, — отвечает Серый.

Черный смотрит на пленника, у которого глаза теперь, как плошки:

— Ничего личного, парень. Но теперь базарить с тобой не мы будем. Мы тебя просто нашли. И то, чисто случайно, не искали. Не повезло тебе.

Я отворачиваюсь от пленника и спрашиваю то, что меня сейчас интересует куда больше:

— А меня зачем заставляли платье надевать? И вообще… Это все нахрена?

— Понимаешь, конфетка, — Черный выводит меня на улицу, Серый идет следом. Пленник никому из нас уже не интересен. Это Ящера добыча, пусть он и разбирается. — Мы этот заказ не брали, веришь?

— Конечно верю, блин. А он тут чисто случайно оказался.

— Ну… Практически. Он хитрый, тварь, поймать сложно было. Ящер пожаловался, попросил… Мы не обещали, но было интересно кое-что попробовать. Кинули Сказочнику наводку. Он еле нашел по одному из номеров телефона. Этот… Обычно сразу все менял, как дело сделает, а тут… Ну, типа, прокололся. И номер обнаружился здесь. И, мало того, что здесь, еще и по местам боевой славы, сама понимаешь.

— Нифига не понимаю пока что.

— Короче, Сказочник по нему расклад сделал, знаешь, по новой проге, мы тестировали еще, когда сырая была.

— Это как раз помню.

Я это реально помню, потому что мы вместе со Сказочником и Серым тестили новую офигенную прогу, позволяющую по действиям человека в сети понять его психотип и с точностью до девяноста процентов вычислить дальнейшие его шаги. Вплоть до месторасположения предполагаемого. Там многофакторный анализ, дико сложный. Но результат — шикарный. Но я думала, что это все еще в стадии разработки, а, оказывается…

— Ну вот! Сказочник выдал расклад, что парнишка тяготеет к определенным местам, пафосным, а еще крайне самолюбив и не терпит унижений. Реванш, все такое… И тут похожую морду засекли в том самом рестике. На тебя пялился. Его сдали нам, само собой, но уже после того, как выкинули из заведения. Мы прикинули, что он сто процентов вернется… Вопрос был, когда? По срокам получалось, что не на следующий день, трусливый слишком, надо зализать обиду, а потом там будние дни, заведение не работает, или пустует… Вот и выходило, что заявится в следующие выхи. Мы наудачу просто… Сами как раз возвращались, решили, что можно попробовать прямо на живца… И потом… Хотелось тебя в красном увидеть… Совместить приятное с полезным…

Мы к этому моменту уже доходим до стоянки, тормозим у внедорожника Жнецов.

Они нависают надо мной, высокие, такие невероятно залипательные… Гады бессовестные.

И глаза бесстыжие совершенно. Все не привыкну никак. Боже, у меня от этих гадов двое детей! А я все смущаюсь, как девочка, под их нахальными голодными взглядами! Ведусь на их харизматичные физиономии. Никуда не годится. Никуда.

— Я не пойму… — бормочу я, — с чего я-то тут? Не могли сами взять?

— Надо было тихо. — Отвечает Серый, как обычно лаконично и равнодушно. Протягивает руку, проводит по моей скуле. Горячие пальцы. Взгляд за стеклами очков — горячий. — Ящер сейчас в политику идет. Нельзя, чтоб хоть как-то связали. Надо было выманить. И чтоб сам уехал сюда.

— Да с чего вы взяли, что он… Поедет? — дышать тяжело, и Черный, почувствовав слабость мою, тоже придвигается еще, нависает, перекрывает звездное южное небо собой…

— Программа Сказочника, — объясняет Серый, — предсказуемое поведение. Манок — брюнетка в красном. Детская травма.

— Ну и, к тому же… — хрипло завершает Черный, — ты, конфетка — нереальная. Тут любой бы рванул следом. И даже наши рожи не остановили бы… Я скучал, бл…

— Вот как? — сладко тяну я, веду одновременно обеими ладонями по тяжело, мерно поднимающимся и опускающимся в такт дыханию грудным клеткам своих мужчин, — скучали? И я… Тоже… Но… — ладони мои скользят ниже, в ремням, поглаживают… И еще ниже. Синхронно. Я знаю, как им нравится, как они любят. Мы так тоже играем… Периодически. Но сейчас я хочу с ними сыграть по-другому. — Сейчас… У меня пропало настроение.

Последнее я договариваю уже с ключами от машины в руках.

Серый хмуро проводит ладонями по карману брюк, затем смотрит на меня.

— Я еду домой. К детям. Одна. — Чеканю я, открывая дверь машины и прыгая за руль.

Братья стоят и провожают меня взглядами, по опыту зная, что сейчас тормозить нельзя, снесу, нафиг, с дороги и растопчу каблуками.

Потому просто смотрят.

И выражения их физиономий на редкость единодушные.

Я завожу машину, открываю окно и договариваю:

— И, кстати: если вас примут за соучастие в убийстве, то я разведусь сразу. С тобой, — тут я смотрю на Серого. И, судя по легкой панике, сменившейся мрачностью в обычно холодных глазах, он понимает, что я нифига не шучу, — а за тебя потом не выйду! — это я кидаю Черному, выворачиваю руль и выезжаю к воротам.

Пока жду, чтоб они открылись, посматриваю в зеркало заднего вида на две высокие фигуры, так и стоящие на дороге.

Жнецы смотрят мне вслед.

И, могу поспорить, расстраиваются.

А мне вот пофиг!

Я сама сегодня расстроена.

Понятно, что никто бедолагу Сашка убивать не станет, Женцы давно уже ни в чем подобном не участвуют и потворствовать ничему такому не будут, все же серьезные люди, отцы семейства.

Но парнишке придется несладко. Ящер — родом из девяностых, а это отдельного качества люди.

Впрочем, мне реально плевать сейчас и на Сашка, хоть и дурак он, конечно, но за дурость надо платить. И на Ящера с его проблемами в бизнесе. А потому что нечего вставать на пути тех, кто видит перспективу и работает с серьезными специалистами. Я так понимаю, за это время Вопрос по наводке Жнецов раскатал бизнес-империю Ящера чуть ли не по кирпичикам. Войны, передел имущества, рейдерские захваты — это все по стране гремело в новостях.

И надо же, только успокоились, только договорились, наконец, и сынок Ящера такую ему свинью подложил…

Как говорится, наши дети — наше отражение… Не очень оно красивое получилось у Ящера…

Но да, думается об этом равнодушно.

Потому что я разочарована, весь настрой мне сбили, заразы бессовестные.

И мне теперь хочется домой. Туда, где в своих комнатах спят такие разные и такие похожие друг на друга мои сыновья.

А их папаши пусть думают о своем поведении.

А я — тоже подумаю.

Мне есть, о чем.

— Вот я говорил тебе, что это — херовая идея!

Отследив, как наша машина скрывается за поворотом, я поворачиваюсь к брату. Злой, словно адский пес. Потому что реально говорил!

И настаивал даже, чтоб обойтись без конфетки в этом всем! В конце концов, придурка, решившего нагреть Ящера, мы уже определили, нахрена усердствовать? Выделываться?

Но Серый, гаденыш мелкий, как всегда, сильно себе на уме.

И тут тоже проиграл свой сценарий. Молча.

Придурок.

Мне ничего не оставалось, только вступать в игру с уже понятным и откровенно хреновым раскладом.

И теперь мы с ним оба в пролете.

Дана нас не простит в этот раз! По крайней мере, не сразу. А я хочу, чтоб сразу. Я скучал, блин!

И по ней, и по мелким нашим, Тимохе и Андрюхе.

И хочу домой!

А вынужден тут стоять. И ждать людей Ящера. Понятно, что за быстроту и кропотливость проведенной операции нам перепадет нехило, но я бы уже как-то и без этого обошелся…

А этому — вообще похер, похоже! Стоит, рожей свой равнодушной отрабатывает. Не сдержавшись, толкаю Серого в плечо:

— Доигрался, блять?

Второй раз толкнуть не получается, потому что братишка уходит с линии обстрела и дает мне ответку.

Радостно принимаю вызов, и мы какое-то время весело выпускаем накопившееся напряжение дракой.

Серый, конечно, вырос в технике, но во мне злобы больше, так что через пять минут валю братишку подсечкой, прыгаю сверху и не позволяю встать, беря на болевой.

Серый молчит, скалится злобно, очки валяются неподалеку. Они ему, в общем-то, нахер не нужны, зрение стопроцентное. Но носит для того, чтоб не пугать народ своим потусторонним взглядом.

— Ну? — пережимаю шею, чуток давлю, контролируя доступ кислорода, — колись. Хотели же по-простому… Какого переиграл? И меня не спросил, утырок?

Тут-то я, конечно, сам виноват, зевнул не вовремя, отвлекся на дела привычные. А с братишкой нельзя зевать, мигом руки откусит. Крокодил гребанный.

— Ослик Герцена… — хрипит Серый, а затем, грамотно скинув мои пальцы с шеи, уходит в сторону и вскакивает.

Не нападает, конечно, после моих ласковых обнимашек хер нападешь, сначала дыхание надо выровнять. Вот, стоит, ровняет… Придурок…

Я сижу на асфальте, машинально зачем-то отряхивая грязь с коленей, анализирую полученную информацию.

— Когда узнал? — задаю вопрос, на который, в принципе, ответа не требуется. Судя по всему, прямо перед нашим прилетом сюда. А, вероятно, даже в дороге с аэропорта.

— А мне язык отвалился сказать?

Серый продолжает молчать и дышать.

Затем, продышавшись, выбивает из пачки сигарету, закуривает, отвернувшись.

А я вспоминаю себя по дороге из аэропорта. На одном ухе у меня висел Ящер, на другом — Сим-Сим. И им срочно все было от меня надо. Прямо вчера.

А Серый молча сидел на переднем пассажирском и переписывался со Сказочником.

По плану, мы должны были заехать за Даной, зафиксировать придурка, а после просто уехать с ней сюда, в нашу запасную берлогу, а Сашка уже взяли бы наши люди.

Но сначала мы с Серым сильно увлеклись нашей конфеткой, нереально охеренной в красном платье, настолько, что про все забыли…

А потом, когда приехали сюда, я как-то упустил момент, забылся… И понял, что что-то происходит, когда краем глаза заметил оповещение системы безопасности на часах.

Ну, а дальше…

Дальше пришлось импровизировать.

— Я так понимаю, Ящер в этом всем вообще не должен фигурировать…

Серый молчит, вздыхает.

Ему-то, гению гребанному, весь расклад очевиден сходу. А вот мне, медленному, по его мнению, тупарю, надо хотя бы для себя в башке все разложить.

Герцен — прямой конкурент Ящера.

И в предвыборной гонке, в том числе. Понятно, что тема отъема денег у населения через таких вот осликов — интересна, потому что редко кто из них знает своего прямого руководителя, кому именно от отстегивает большую часть бабла. Получается, на горячем надо ловить.

А как?

А это теперь проблема Ящера.

Мы ему, выходит, подогнали офигенную возможность потопить конкурента. Ослика, да не из последних, если умудрился сыночка его крутануть. Я прикидываю, сколько он с него снял. Понятно, что самому ослику дай бог, пять процентов от суммы перепало, но даже этого хватило, чтоб вдоволь помотаться по курортам.

— Слушай, а это у нас по другому ценнику должно проходить! — поднимаю я взгляд на Серого, и тот кивает, чуть снисходительно.

Я поднимаюсь, отряхиваю порядком запыленную футболку, давно переставшую быть белой, прикидываю в уме, насколько увеличивается наш гонорар в связи с вновь открывшимися обстоятельствами.

И соглашаюсь с братом: нельзя, чтоб этот уродец пропал среди бела дня просто так.

Сомневаюсь, что его, выродка, надолго оставляют без присмотра, за такими придурками обычно послеживают.

Если бы его просто из бара утащили, или на улице, или он вышел бы и пропал, то искали бы, кому это нужно… Вышли бы на Ящера. Негласно, само собой, но вопросы бы были.

Он — первый подозреваемый.

Начнут так вот ослики другие пропадать, на кого будут вешать? Кто сразу, словно улитка, спрячет рожки и упятится со всеми своими грехами куда подальше, чтоб не заловили? Или насторожится и в атаку пойдет, тоже компромат какой-никакой опубликует… И даже не в прессе, а в узком кругу ограниченных людей. Тех самых, что ставочки делают, поддерживая своего кандидата…

А тут куча народу видела, как он вышел из заведения, за неделю до этого в том же заведении интересовался женщиной в красном, про которую тут только совсем больной не в курсе, чья она.

Вышел, сел в такси… И приехал сюда.

А отсюда он, скорее всего, поедет к Ящеру на разговор приватный. И затем, наверняка, вернется обратно, догуливать отпуск… И готовится к новым свершениям. Теперь уже на благо нового хозяина… Это если не будет дураком упертым. А если будет дураком… Ну, земля ему, как говорится.

А у нас с братишкой алиби — камеры, чистые совершенно, свидетели, репутация, опять же…

Мы никого не видели, не слышали. Через наш забор даже птички не пролетают, а уж тем более всякие посторонние. Мало ли, кто тут шатается, за пределами частных владений? Мы за каждого бомжа ответ не можем держать.

Таким образом, полиция не прицепится, не к чему. Даже самые прикормленные, если их Герцен пригонит, нихера не найдут.

А вот все, кому надо, лишний раз подумают, стоит ли смотреть на женщину Жнецов слишком пристально. А то остров большой, строится, опять же, активно. Котлованов всяких на всех хватит…

Все эти мысли в моей голове мгновенно пролетают, пока встаю, отбираю у Серого сигарету и затягиваюсь. Вообще, я бросаю, но, блин, бросишь тут…

Теперь остается лишь дождаться ребят Ящера и свалить.

Домой.

К Дане.

К Тимохе и Андрюхе.

Жмурюсь, не скрывая блаженного предвкушения на лице. Все же, жизнь — нереально хороша.

У меня есть женщина, самая лучшая в мире. Брат — мой теневой близнец, мое второе “я”. Племяш, серьезный и дохренища умный. И сын. Похожий на меня, как две капли воды.

Это просто комбо!

Это значит, жизнь уже удалась.

А дальше только круче будет.

Главное, не проебать. Но тут я спокоен. Если я оступлюсь — брат подхватит. А наша женщина обеспечит тыл.

А наши дети — гарант нашего будущего. Того, что все не просто так.

Все правильно.

Все так, как должно быть.

Мой сын во сне очень похож на моего брата. Не знал бы на сто процентов, что он мой, то чисто визуально подумал бы, что Андрей — Артема.

Но это только лишь, пока он спит.

А когда открывает глаза, сразу становится понятно, чей это ребенок.

Серьезное выражение лица, характерная неуступчивость в мнениях, взрывной ядовитый нрав.

Моё.

Все моё.

А уж когда за комп садится и надевает специальные компьютерные очки…

Я от него буквально взгляда оторвать не могу.

Есть вещи, на которые можно смотреть бесконечно…

И мой сын — это одно из основных моих зрелищ. Любимых.

Недавно он написал свой первый код. Причем, очень нестандартный, я отправил Сказочнику, тот коротко написал, что мой сын явно умнее меня. Уже сейчас.

И эта сдержанная похвальба — прямо зе бест от такого придурка аутичного, как наш с братом компаньон.

А еще мне показалось, что Сказочник чуток завидует. У него девчонка. И нравом вся в мамашу. А, значит, никаких кодов, сплошные тряпки, бусики-хуюсики и нервоебка. Никакого понимания ситуации.

Бессмысленное существо совершенно. Но миленькое, как мелкий котеночек, пушистый и царапучий.

Я иногда смотрю, как Данка болтает по видеосвязи со своей подружкой, смотрит на ее девчонку, и думаю, как хорошо, что у нас парни. Это же… Блин, это как себя маленького видеть. Точную копию. И точную копию брата.

Я, конечно, на два года младше Артема, и не помню особо его в возрасте Тимки, но у мамы сохранились наши фотки…

Она бы порадовалась внукам…

Она могла бы быть жива сейчас, с нами в одном доме жить…

Смаргиваю чуть-чуть наплывшую красноту, смотрю на своего сына, мирно спящего в своей кроватке.

Темноволосый, маленькие кулачки сжаты.

Аккуратно накрываю теплые пальчики своими, глажу. Настолько осторожно, словно хрупкая, сделанная из тончайшей рисовой бумаги, самая прекрасная в мире вещь под моими пальцами.

Страшно сделать больно.

Страшно, потому что могу.

Но никогда в жизни не сделаю. И никому не позволю. Мой сын унаследовал не только мои мозги, но и мою упертость, мой расчетливый, холодный нрав.

Папаша, тварь, пытался обуздать меня, ломая и заставляя верить, что меня не любят. Что я — дебил.

И получил чудовище.

Мой сын будет лучшей версией меня. Потому что он уже с первых дней жизни знает, что его любят. Все. Мама, папа, дядя. Младший брат потом.

Чудовища одиноки. Они появляются, когда жизнь их становится адом.

И они разрушают эту реальность, чтоб создать ту, что им комфортна.

Мой сын будет расти в любви. И всегда будет знать, что у него есть мы. И что он есть у нас.

А это — уже так много! Гораздо больше, чем было у нас с Артемом.

Наклоняюсь, прижимаюсь губами к теплой щеке, встаю и выхожу из спальни сына.

Сталкиваюсь с братом.

Он прикладывает палец к губам, аккуратно прикрывает дверь в комнату Тимки.

— Дана там, — коротко говорит он, кивая на закрытую дверь.

Хмурюсь.

Опять Тимофей плохо засыпал?

Маленький еще, на год младше Андрея, чутко очень спит и просыпается, когда Дана заходит в комнату. Последнее время все реже просыпается, конечно, но случается.

— Спят вместе, — продолжает брат, и лицо его становится непривычно нежным. — Как котята, прикинь? Обнялись и спят…

— Сто процентов, Андрей ночью к ним переберется, — говорю я, и Артем кивает.

Мелкие часто ходят друг к другу, любят спать, обнявшись.

Взглядом показываю на широченные кресла в мягкой зоне неподалеку от детских.

— Щас, — шепчет Артем, — только выпить прихвачу. Чего-то на нервяке был.

Соглашаюсь.

Я тоже на нервяке.

Но ничего. Теперь все разрулилось.

Последнее наше дело такое, чтоб вдали от дома, да так надолго. Невыносимо было в этот раз.

Хоть и созванивались постоянно, но все равно не то.

Мы с братом садимся в кресла, разливаем темный виски, пьем, переглядываясь и без слов, как обычно, понимая друг друга.

И не сразу, но после третьего глотка на меня такое снисходит облегчение, словно гора с плеч свалилась.

Сегодня мы официально закрыли все проекты, которые были должны людям. И перешли на полный легал. Мы и до этого уже долго не активничали в серую, наверно, сразу начали, как только Дана сообщила, что беременна в первый раз.

Мы до самого конца не знали, чей будет малыш, но остро оба чувствовали, что ответственность выросла в разы. И нам больше нельзя жить, как прежде. Да и не хотелось, если честно.

Тем более, что нам было, на ком чуток потренироваться в ответственности.

Ромка, братишка Даны, шустрый не по годам парень, хоть и на редкость сообразительный для его возраста и воспитания, все же умудрялся, пока жили в столице, пару раз напрячь. И, так как мы не хотели, чтоб Дана расстраивалась, то напрягались, само собой, мы.

И разбирались сначала с его учителем по физре, возомнившем себя великим гуру и по этому поводу распустившем руки, а потом и с местной гопотой, тоже много о себе думающей.

Вроде бы, ничего сложного, но тема была тонкая. Школьники же. Чуток перегнешь — и все. В этой сфере всем похрен на нашу репутацию и внешний вид. Там другие законы.

Короче, потренировались мы, да.

А после Ромку в Нахимовское сдали, он сам хотел сильно, и выдохнули, блин!

Дана всех этих перипетий и не знает до сих пор. Болтает с братом по видеосвязи, ездит в гости к нему, благо, тут недалеко. Он к нам приезжает… Идиллия.

Тещу и тестя я видел за это время ровно один раз.

И, думаю, впечатление мы с братом произвели нужное, потому что никто нам не пытается что-то высказывать. С нами вообще никто не говорит.

Я знаю, что теща звонит Ромке и пытается ему промывать мозги, Дане звонила три раза, но наша женщина — твердый орешек. Мать, конечно, любит, но, судя по всему, прощать не планирует. И внуков не показывает.

Иногда высылает бабло. Но это ее дело. Это ее мать.

Мы с Артемом пьем, не разговариваем. Не о чем.

Все уже решено, все вопросы закрыты.

За стеной спят самые близкие, самые дорогие для нас люди.

Когда-то я думал, что в этом мире мне никто не нужен.

Кроме брата.

Теперь я вспоминаю себя, того, прошлого, и думаю, что редким дебилом был.

Мне нужна моя жена. Мой сын. Мой брат. Мой племянник. Семья моя нужна.

Без этих людей я — просто бессмысленный символ, вытащенный из кода, ничего не значащий.

И лишь поставленный правильно, в связь с другими символами, я начинаю жить.

Они делают меня живым.

Настоящим.

— Мама! Мама! Лови меня!

Визг Тимошки оглушает, и я едва успеваю поймать его, летящего по детской водной горке.

И тут же, следом — Андрюшку! Он скользит молча, лишь улыбка до ушей! А у меня екает в груди каждый раз, когда вижу эту его улыбку. Так, наверно, Серый улыбался в детстве. Сейчас не дождешься ведь…

Его брат улыбается охотно, и так заразительно. А Серый пока что ни в какую. Иногда лишь замечаю что-то похожее на усмешку, но это только тень эмоции.

Зато его сын сполна меня одаривает теплотой.

Мы плещемся в бассейне, смеемся, потом я чуть-чуть учу Андрюшку плавать.

У них двоих столько энергии, что я за ними не успеваю!

Устав, выбираюсь на шезлонг, накидываю легкое платье, закрываю глаза…

— Папа! — пищит Тимошка, — иди сюда!

— Папа! — вторит ему Андрюшка, — папа!

Вздрагиваю чуть-чуть, но позы не меняю, глаза так и оставляю закрытыми. Да и не надо мне видеть их, этих бессовестных обманщиков, чтоб понимать, что они сейчас оба на меня уставились.

Чуть-чуть прогибаюсь в пояснице, делая позу более завлекательной. Не сильно, нет… Просто… Ну… Могу я повернуться так, как удобней? Ну вот…

Повернулась.

Слышу детский гомон, плеск воды и… хрипловатый голос Артема. Он что-то объясняет сыну о том, что сейчас поплавать не получится, и вообще, им пора завтракать…

А его брат молчит.

И смотрит на меня.

Взгляд настолько горячий, словно внезапно на небе второе солнце взошло.

— Мама! Мама! — мои мальчики поесть никогда не против, — мы завтракать!

— Идите, — говорю я, — Ангелина Степановна уже накрыла, наверно.

Мальчики, весело топоча, уносятся прочь, а я все лежу. Потому что…

Злюсь!

Верней, пытаюсь в себе эту злость обнаружить, хотя бы отголоски ее.

Но все тщетно.

Я перестала злиться на своих сумасшедших мужчин еще ночью, когда укладывала спать их сыновей. Сначала одного, слава богу, Андрюша быстро уснул, а затем второго. Тимоша никак не хотел укладываться, несмотря на заверения сонной няни, что буквально минуту назад еще крепко спал.

Я отпустила ее спать в ее флигель, а сама легла рядом с сыном. И как-то незаметно уснула.

Утром, обнаружив перебравшегося к нам ночью Андрюшу, укрыла их обоих одеялом, и вышла из комнаты.

И замерла, изучая двух стражей, судя по всему, проведших тут всю ночь.

Мои мужчины спали прямо возле детских, в глубоких креслах.

Серый, запрокинув голову назад и тихо, равномерно дыша. Черный — удобно уложив щеку на руку.

Ну вот как на них злиться? Как?

Я ушла в душ, а потом — к бассейну, где меня и нашли через час дети.

Они любят перед завтраком поплавать в пока еще прохладной воде, нагулять аппетит.

А я обожаю наш большой бассейн и нежное утреннее солнце Крыма.

И вот теперь, когда дети убежали завтракать, я осталась один на один с моими бессовестными, так сильно накосячившими мужчинами.

И, если они думают, что достаточно просто…

Тяжелое дыхание на затылке, жесткие властные руки на спине…

Именно так они и думают.

Взбрыкиваю, словно норовистая кобылка, но меня аккуратно придерживают, не позволяя подняться.

— Ч-ш-ш-ш… — голос Черного тихий и хриплый, — лежи, конфетка… Я тебе просто спину разомну…

— Не нуждаюсь… — я все же пытаюсь подняться, но как-то вяло. Без души. Слишком руки, скользящие по спине, горячие, опытные. Любимые. И слишком я скучала.

Злюсь, так злюсь… Но поддаюсь…

— Я нуждаюсь…

— А где?.. — выдаю я свой интерес мгновенно, через секунду уже, потому что мне как всегда мало, мне хочется еще одни руки на себе ощутить.

— Братишка сейчас Степановну зарядит, чтоб она их на часок отвлекла… — урчит над ухом голос Черного, а ладони все сильнее и настойчивей скользят по спине, уже перелетая ниже, на ягодицы… И между ног, которые я просто не в состоянии держать сдвинутыми! — Мало, конечно, мало… Но мы постараемся по-максимуму…

— Что по-максимуму?

— Извиниться…

— Не получится…

Мне уже так хорошо, так томно… И внутри все горит… Боже…

— Посмотрим…

Меня подхватывают на руки и несут… Да знаю я, куда меня несут.

В наш банный комплекс, где на втором этаже есть комната. Наша. Дети там не были никогда, и не будут.

Там ничего, кроме огромной кровати…

А нам больше ничего не нужно.

Я цепляюсь за шею Черного, невольно зарываюсь пальцами в отросшие волосы на затылке, зарапаю дубленую кожу шеи.

— Злючка… — бормочет он, ускоряясь, — не злись… Все хорошо.

— Вы — обманщики… — выговариваю я, но без напора. Просто, чтоб обозначить свою позицию.

— Это дурацкое стечение обстоятельств, конфетка, веришь?

— Нет, конечно!

— А зря! Мы тебя не обманываем!

— Боже… Лицемеры…

— Да ни разу? Это чего такое за слово, вообще?

— Не притворяйся необразованным лбом!

— Я образованный! Я в училище учился! Ох, блять, как хочу тебя…

— Недостаточно явно, раз такое творишь…

— Посмотришь сейчас…

В комнате меня кладут на кровать, но я тут же шустро поднимаюсь на колени.

Черный стягивает через голову футболку, пожирая меня голодным яростным взглядом.

А я вижу, как за его спиной открывается дверь, и на пороге появляется Серый. Он уже в расстегнутой рубашке и сейчас высвобождает из петель пуговицы на манжетах.

Секс. Чистый секс.

Черный, с его расписным голым торсом.

Серый — в его контрастной белой рубашке, распахнутой по всей длине, с мускулистой грудью, более сухой, чем у брата, но не менее рельефной.

От них одуряюще пахнет, вкусно, мускусно, терпко.

Эти запахи наполняют небольшое пространство комнаты, дурманя голову еще больше.

— Ты все еще злишься, Дана? — спрашивает Серый холодным, жестким тоном.

— Конечно! — не собираюсь уступать я.

И облизываю губы.

— Ох… Бл… — шипит Черный, не сводя взгляда с моего рта, и резко дергает ремень на джинсах.

Я не могу туда не смотреть.

И не могу не сглатывать слюну.

Хочу.

Так хочу, что в животе больно!

Но…

Ни за что! Нет!

Продолжая гипнотизировать взглядом пах то одного своего мужчины, то второго, отползаю задом по кровати.

А организм мой, предатель, уже готов. Да так готов, что все в глазах плывет!

Сдаться я не могу.

Но, если они вдруг послушаются и начнут в благородство играть… Прибью просто!

Я знаю, где в доме лежит оружие! И код от сейфа тоже знаю.

Ей-богу, пристрелю!

Наверно, что-то такое, решимость эта дикая, во взгляде отражаются, потому что мужчины, как всегда, без слов друг друга понимая, внезапно рассредотачиваются.

Раз — и я не вижу никого из них!

Моргаю, и теперь перед глазами — Черный, забравшийся на кровать и властно приподнимающий меня за подбородок.

— Прости нас, конфетка, — хрипит он, целует в губы… А после мягко толкает за плечи назад… В руки второго моего мужчины.

Этот наглый мужчина уже успел раздеться полностью, и я это очень хорошо чувствую!

Всем, можно сказать, жаждущим организмом!

Меня мягко сажают сначала на ладони, потом придвигают ближе еще, теснее. Развязывают тесемки лифа и трусиков.

И все это время Черный целует. Губы, щеки, скулы, шею. Урчит, как кот, и целует, не позволяя сосредоточиться совершенно!

Мне одновременно приятно до невозможности и… Неудобно. Потому что проникновение неожиданное. И не туда, куда я планировала!

Это не больно, мне уже давным давно знаком и приятен этот вид секса, но… Все равно! Все равно!

Возмущенно упираюсь руками в грудь Черного, открываю рот, чтоб высказаться матерно, потому что другие слова тут как-то не подходят, и в этот момент Серый, сильнее сжав меня, чуть приподнимает и опускает на себе.

Ох-х-х…

Не сдерживаюсь, выстанываю свое возмущение в плечо склонившегося ко мне Черного. И выгибаюсь в пояснице, потому что хочется, чтоб сильнее. И жестче.

Но сказать — нет уж!

Очень хорошо, что моим мужчинам не нужны мои подсказки в сексе.

Серый понятливо ускоряется, ритмично выдыхая мне в шею, а Черный, заставив меня облизать пальцы, мягко водит ими внизу, внимательно изучая мою реакцию.

Глаза его — с огромными расширенными зрачками, безумны.

— Хочу тебя тоже, конфетка… — шепчет он, — ложись.

Серый тянет меня на себя, не прекращая двигаться, придерживает, чтоб удобно было, а его брат одним длинным движением мягко входит… И меня трясет от тугой сладкой наполненности, от взгляда его, дикого, от тяжелого дыхания и каменных рук на бедрах. Все ускоряющихся движений, перемешанных наших запахов…

И острого, ни с чем не сравнимого наслаждения, которое мне способны только они дать.

Эти безумные, горячие, опасные мужчины.

Когда все заканчивается, меня укладывают на бок, обнимают с двух сторон, целуют, ласкают, гладят. И просят прощения. На разные лады, каждый — по-своему. Но очень искренне.

И я прощаю.

Боже, ну конечно я их прощаю…

Как иначе?

Моя жизнь — вереница странных событий, приведших в тому, что я сейчас имею.

К семье.

А семья — это, прежде всего — люди, разные, каждый со своими недостатками. Но эти недостатки никогда не перекроют одного основного качества: любви.

Если есть любовь, то все остальное — тоже будет.

Потому — верю.

Потому — прощаю.

Потому — принимаю.

Люблю.

— Папа! Папа! Мама! — голоса детей, звонкие такие, проникают даже через хваленые звуконепроницаемые стекла окна, выходящего на бассейн.

— Поели уже, что ли? — удивляется Черный, кряхтя и поднимаясь, смотрит на улицу, улыбается, — ага, нифига себе, жратвометатели… Не, хорошо, что у нас парни… Девчонки бы колупались, капризничали… И внимания требовали постоянного… Вот так, спрятаться и потрахаться, точно не дали бы…

Серый согласно дышит мне в затылок, я чувствую, как его губы скользят по нежной коже, заставляя ее покрываться мурашками…

Улыбаюсь, слушая смешные рассуждения Черного о преимуществах сыновей перед дочками.

И глажу живот.

Ведь девочка будет.

Сказать, что ли?

И на лица их посмотреть при этом…

О-о-о…

Это будет отличное наказание…

Изысканное, главное.

— Конфетка, — поворачивается ко мне Черный, — ты чего так улыбаешься? А?

Ладонь Серого замирает прямо на моем животе. Плоском совсем.

За окном визжат наши мальчики, им что-то строго выговаривает нянька.

А я молчу и смотрю на Черного.

С удовольствием наблюдаю, как глаза у него наполняются волнением.

— Конфетка…

Лапа Серого нагревает живот, делаясь все тяжелее.

И сам он замирает за спиной, даже дыхание сдерживает, явно что-то чувствуя.

О-о-о…

Это — отличный реванш. Телефон с камерой не взяла.

Жаль.