«ИСКАТЕЛЬ» — советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах — литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года — независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах — ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.
v 1.0 — сканирование, создание fb2, вычитка.
1.2 — мелкая правка — mefysto, 2017
2.0 — 2025, mefysto
© ООО «Издательство «МИР «ИСКАТЕЛЯ», 2001
ЦВЕТЫ НА МОГИЛЕ
КТО НАПУГАЛ ГОСПОДИНА Д.?
КРИМИНАЛЬНЫЙ ПОЛТЕРГЕЙСТ
Президент сожалеет
ОШИБКА КИЛЛЕРА
В гостиничном номере мне было грустно и одиноко, а составление отчета оказалось слишком занудным делом. Я отодвинулся от заваленного бумагами стола и закурил сигарету, мельком увидев свое отражение в зеркале туалетного столика. Эдакий господин Никто. Или Кто-Угодно. Пять футов одиннадцать дюймов росту, сто семьдесят фунтов. На морщинистом лбу — прядь черных волос. Прищуренные глаза, сероватая от усталости небритая физиономия. Я вздохнул и подписал отчет: Стив Гриффин. Встал, потянулся и только теперь увидел, что за окном темно, и услышал, как в брюхе урчит от голода. Сунув бумаги в прислоненный к столу портфель, я решил освежиться и направился в душевую кабинку. Но не дошел до нее. Зазвонил телефон.
— Мистер Гриффин? Вам звонят по межгороду. Минуточку, соединяю… Говорите, пожалуйста.
Связь была плохая, голос звучал еле слышно.
— Морин! — гаркнул я. — Какой сюрприз! Погоди секундочку, я сейчас скажу телефонистке, что связь…
Морин откашлялась. Нас разделяла добрая сотня миль.
— Связь в порядке, — окрепшим голосом проговорила она.
Я стиснул телефонную трубку.
— Что-нибудь случилось? Пенни? Пенни здорова?
— Она смотрит телевизор. С ней все в порядке. Но… но она еще не знает…
— Чего не знает?
— Стив, тебе надо немедленно вернуться домой! — Голос Морин сорвался на визг. Затем на миг наступила тишина, и вскоре Морин негромко и совершенно спокойно проговорила: — Какой-то человек хочет меня убить. Сегодня днем было уже второе покушение. В первый раз это могла быть и случайность, но теперь я уже не верю… Таких совпадений не бывает!
Я тяжело опустился на стул. Далекий голос продолжал умолять меня поскорее вернуться домой. Первое покушение, сбивчиво рассказывала Морин, было двумя днями раньше. И вот — та же машина. Морин направлялась в загородный питомник за саженцами. И вдруг на перекресток вылетел здоровенный автомобиль. Заслышав визг покрышек, Морин изловчилась отскочить прочь и каким-то чудом не угодила под колеса. А сегодня, когда она вышла из гастронома с покупками и ступила на мостовую, ее снова попытались задавить. Та же самая машина. Громадная. Зеленая. Очень похожая на нашу собственную.
— Господи, Морин! Но с какой стати…
— С какой стати? — переспросила она и вдруг разревелась. Это было совершенно не в ее духе: Морин никогда не плакала. И не сочла бы покушение на свою жизнь веской причиной для слез. — Я все расскажу, когда ты вернешься, Стив.
Я задумчиво нахмурил брови.
— Хорошо, выезжаю. А ты вызови полицию и сиди дома.
— Приезжай, Стив, тогда и вызовем.
Сотня миль в темноте, под накрапывающим дождем. Я ехал на машине, принадлежавшей отделу сбыта. Она была слишком легкой и плохо держала дорогу. Чувства голода как не бывало. В голове прокручивался недавний телефонный разговор. Кто-то покушается на жизнь Морин, но она хочет видеть меня дома, во плоти, чтобы поведать мне обо всем лично и вызвать полицию, когда я буду рядом.
Брак наш не был идеальным, но мы старались, как могли, и дело, в общем и целом, спорилось. Мы не были влюблены друг в друга в традиционном смысле этого слова, но нас многое связывало. А поскольку мы не подходили друг к дружке с меркой эдакого романтического идеала, то могли позволить себе добрые приятельские отношения и полное взаимопонимание. На маленькие несовершенства мы попросту не обращали внимания и не испытывали из-за них ни обид, ни раздражения.
Нашей дочурке Пенни исполнилось пять лет. У нее маленькое личико, белокурые кудряшки и ровные белые зубки. Ее рождение еще больше укрепило наш союз.
Все это звучит весьма тоскливо, но, боюсь, я создал у вас неверное впечатление. Мы ходим в гости и принимаем гостей, у нас уйма друзей. Морин — женщина умная и веселая. Хотя у нее и есть один мелкий изъян — лютая ненависть к мелочам, — который дает о себе знать всякий раз, когда Морин хлопочет по хозяйству. Есть у нее и крупный недостаток (если на свете найдется беспристрастный судия). Он заключается в том, что Морин жизнь не мила, если никто не обращает на нее внимания.
Она не жеманна и не кокетлива, но если уж входит в комнату, будьте любезны тотчас же заметить ее и отдать должное. Что это — актерская душа? Возможно. Хотя я склонен думать, что таким образом Морин борется с глубоко укоренившимся в ее натуре чувством неуверенности.
Мимо промелькнули первые фонарные столбы на городской окраине, движение сделалось более оживленным. Вцепившись в руль так, что у меня заболели пальцы, и с ловкостью заправского таксиста лавируя в потоке машин, я пересек город и свернул в наш жилой район, который называется Мид-Парк.
Наступила полночь, дождь полил сильнее. Кое-где в новеньких уютных домах, обрамленных зелеными лужайками, светились окна. Я свернул на бульвар Таррант. Наш дом стоял в середине квартала. В гостиной горел свет, под навесом стояла наша машина. Я остановил служебную легковушку позади зеленого седана и, откинувшись на спинку сиденья, несколько секунд разглядывал машину и освещенные окна дома. Потом вылез, поднял воротник дождевика и бегом пересек лужайку. Парадная дверь была не заперта. Я распахнул ее, почти уверенный, что увижу Морин, которая, как обычно, поднимется из кресла мне навстречу. Но в гостиной никого не было.
— Морин! — позвал я.
Тишина начала оживать. Казалось, пустому дому больно и обидно, что его бросили безо всякого присмотра. Я быстро обыскал первый этаж, потом взлетел наверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки разом. Сердце мое бешено колотилось. В спальне тоже никого не было. Тогда я ринулся в комнату дочери. Мне не удалось сразу открыть дверь: я слишком ослаб. Пришлось подождать несколько секунд, собираясь с силами и прислушиваясь к своему громкому дыханию. Наконец я сумел повернуть дверную ручку и зажечь свет.
Пенни мирно спала в своей кроватке, обхватив одной рукой исполинскую плюшевую панду. Она заворочалась, вздохнула и принялась сладко посапывать.
Вытирая руки и лицо, я снова спустился вниз. Когда я вошел в гостиную, носовой платок можно было выжимать. Сейчас главное — не расклеиться и попытаться что-нибудь придумать. Я закурил сигарету и заставил себя успокоиться. Бросая в пепельницу спичку, я вдруг заметил окурок и взял его. Он был еще мягкий и влажный: сигарету загасили совсем недавно. На окурке не было губной помады, значит, курила не Морин. Наверное, какой-то мужчина.
Я удержался и не раскрыл рта, но мысленно позвал Морин по имени. А мгновение спустя очутился у парадной двери и ощутил прикосновение мокрой мглы к лицу. Морин могла просто куда-то выйти. Едва ли в такую ночь она отправится в дальний путь, не взяв машину и оставив Пенни одну в доме.
В соседних особняках было темно, и я закрыл дверь. Как и большинство простых людей, я не очень люблю обращаться в полицию. Но тут мне вспомнился глухой и еле слышный голос Морин в телефонной трубке.
Телефон у нас стоит в маленькой нише в прихожей. Я снял трубку, набрал номер, и вскоре гудки сменились тихим усталым голосом:
— Полиция, пятый участок.
— Я хочу сообщить об исчезновении человека.
— Соединяю с отделом.
Наступила тишина. Я вытер рот тыльной стороной ладони. Раздался щелчок.
— Отдел розыска пропавших без вести. Де-Костер у телефона.
— Это Стивен Гриффин, бульвар Таррант, 642. Моя жена исчезла.
Де-Костер вздохнул так, словно ему уже давно осточертела работа.
— Ее имя?
— Морин. Она…
— С чего вы взяли, что она исчезла? Может, вышла ненадолго, или ей подружка позвонила. Или в кино задержалась…
— Слушайте, — перебил я его, — два часа назад я был за сотню миль отсюда, на юге штата. Жена позвонила мне и умоляла поскорее вернуться домой, потому что кто-то покушается на ее жизнь. Когда я приехал, в доме горел свет, машина стояла на месте, но жены здесь не было. Если у вас есть какие-то вопросы…
— Я задам их, когда приеду, — объявил Де-Костер и положил трубку.
Через восемь минут послышался шелест шин на мокрой мостовой, и перед домом остановилась патрульная машина. Я ждал на пороге. Из пелены дождя выскочил Де-Костер в сопровождении молодого полицейского в мундире. Они представились, и я пригласил их в гостиную.
Де-Костер оказался тощим долговязым человеком с болезненно желтым лицом и большими мешками под серыми глазами. Но в глубине его зрачков горели яркие огоньки.
— Рассказывайте, — велел он, сдвигая шляпу на затылок.
Я рассказал все, что знал.
— У вас есть ее фотография?
Я взял со столика в углу снимок Морин. Де-Костер принялся разглядывать его, и я был уверен, что он счел мою жену весьма привлекательной женщиной с незаурядным лицом.
— Прямо фея, — пробормотал он. — Глаза озорные, взгляд чуть искоса. Зубки — что надо. Узнать ее будет несложно. — Де-Костер протянул снимок полицейскому в форме и велел извлечь его из рамки, предварительно попросив у меня разрешения на это. — Садитесь, поговорим, — сказал он мне.
— Поговорим?! — взорвался я. — А почему вы ничего не делаете? — Я уже успел рассказать им об окурке. — Тот человек, который тут курил, мог увести Морин задолго до моего приезда. Каждая потерянная минута…
Он тронул меня за плечо.
— Я понимаю ваши чувства, но вы торопитесь с выводами. Даже если вы правы, этот человек не будет таскать ее с собой по улицам, пока его не сцапают. — Де-Костер кивнул молодому полицейскому. — Оповестите все патрули.
Полицейский взял фотографию Морин и вышел, а Де-Костер тотчас превратился во внимательного слушателя, словно я был единственным покупателем, который забрел в его лавчонку за последние пять лет.
— Расскажите мне о ней.
— Что именно?
— Все, что придет в голову. Подруги, привычки, пристрастия. Чего она не любит, чем занимается, есть ли у нее враги…
— Враги? Нет у нее врагов. Таких, чтобы…
Де-Костер молча усмехнулся, и мои внутренности сжались от холода. Я посмотрел сыщику в глаза, и его взгляд сказал мне все. Да. Такой враг был. По крайней мере, один. Такой, чтобы…
Заговорив о Морин, я почувствовал облегчение. Пока мы могли упоминать ее имя в настоящем времени, у меня оставалась эта последняя спасительная соломинка. Де-Костер оказался очень хорошим слушателем. Он ни разу не отвлекся и не отвел глаза.
Я попытался нарисовать ему портрет жены, описать это странное смешение состояний — зрелости и неистребимой девичьей наивности. Бывало, я слушал Морин и думал: вот ведь невинное дитя. Но проходило несколько секунд, и она выказывала такое знание жизни, такой цинизм, какие бывают присущи лишь дряхлым и не слишком благодушно настроенным философам. Иногда она могла испугаться щенячьего тявканья, а иногда ей ничего не стоило обратить в бегство мастифа.
Де-Костер кивал, поддакивал, строил сочувственные мины и всячески поощрял меня к дальнейшему повествованию. Он узнал от меня, что Морин была не очень удачливой актрисой. Если разговор вдруг заходил о театре, ее глаза и сейчас еще делались грустными, хотя после рождения Пенни Морин почти не вспоминала о своей сценической карьере.
А еще Де-Костер узнал, что я был младшим партнером в фирме, выпускавшей пластмассовые изделия. Возглавлял фирму Уиллис Бэрк, мой фронтовой друг. Дела шли неплохо. Уилл, потомок древнего гордого рода, вложил в фирму почти все полученные по наследству деньги. Теперь он был исполнительным директором, распорядителем, конторской крысой. А я — мышью-полевкой. В том смысле, что работал «в поле» и частенько бывал в разъездах.
— Итак, вы часто покидали дом? — уточнил Де- Костер.
— Я тут почти и не бывал… — ответил я и осекся. Мы долго сидели молча, глядя друг другу в глаза. Я положил руки на подлокотники кресла. — Неужели у всех легавых одна грязь на уме?
Мне показалось, что физиономия Де-Костера сделалась еще уже и длиннее.
— Запомните одну вещь, Гриффин, — сказал он мне. — Существуют лишь три причины, по которым кто-то может охотиться за вашей супругой. Первая: этот парень — психопат. Вторая: Морин с кем-то спутали.
— А третья?
— Третья заключается в том, что в ваше отсутствие она сделала нечто такое, из-за чего кто-то захотел ее убить.
Де-Костер произнес это участливым тоном, но я почувствовал лютую ненависть к нему.
Послышался перезвон колокольчиков за дверью. Я вскочил с кресла и выбежал за порог, опередив Де-Костера. На крыльце стоял Уилл Бэрк, долговязый, но крепко сбитый мужчина. Сам того не сознавая, он держался горделиво и осанисто, с уверенностью человека, которому никогда не приходилось считать деньги. В тридцать пять лет он все еще напоминал выпускника колледжа и председателя студенческого совета. У него было квадратное лицо, подбородок казался высеченным зубилом. Брови чересчур мохнатые, но ровные. Над высоким чистым лбом торчал непокорный каштановый вихор.
Уиллис был без шляпы, капли воды поблескивали на его волосах и черном пиджаке, глаза тускло светились. Значит, успел промочить горло.
Он сунул указательный палец мне под нос.
— Я смотрю, казенная машина стоит возле дома. Полагаю, ты заслужил премию за успешное…
— Заходи, Уилл. Тут кое-что произошло.
Уилл вошел, и я закрыл дверь. Мой приятель посмотрел на Де-Костера и снова на меня. Он уловил тревожный подтекст моих слов.
— У тебя неприятности, Стив? Нужна помощь? Как в студенческие годы, да?
— Уилл, Морин исчезла.
Он мигом протрезвел и вытаращил глаза. Мгновение спустя лицо его осунулось.
— Когда это случилось?
— Нынче вечером, — ответил я и торопливо рассказал ему все. Я так тараторил, словно не хотел слышать произносимых мною слов. Де-Костер безмолвно слушал мою сбивчивую речь.
Уилл облизал губы.
— Погоди-ка, дай сообразить. Она позвонила, так? На нее дважды покушались. Когда ты приехал, ее уже не было. Слушай, я не сплю, а? Это все на самом деле?
— Не так уж вы и пьяны, — заметил Де-Костер.
— Я опасался чего-то в этом роде. — Уилл coдрогнулся и плюхнулся в кресло, но тотчас снова вскочил. — То-то я и гляжу, у нее такой вид, словно она страдает бессонницей.
— Когда вы видели ее последний раз, мистер Бэрк?
— Вчера вечером. Мы с Карлой, моей женой, пригласили ее на ужин. Нам показалось, что Морин взвинчена, и мы решили устроить ей вечеринку. Но из этого ничего не вышло.
— Почему?
— Мы с Карлой погрызлись. Такое у нас не редкость. Я уж и не помню, из-за чего началась вчерашняя перебранка… Ах да, Карла забыла заказать столик в клубе «Пингвин». Я должен был позвонить ей днем и напомнить, так она мне заявила. Я, мол, знаю, как она занята и сколько у нее забот. Обычно Морин забавляли наши мелкие пикировки, но вчера она разозлилась и ушла. Сегодня позвонила, чтобы извиниться, сказала, что была не в себе и у нее страшно болела голова.
— А сегодня вы ее не видели?
— Нет. Я спросил по телефону, нужна ли какая- нибудь помощь, но Морин ответила, что хочет отдохнуть денек-другой. Собиралась прилечь и никуда не выходить, разве что в гастроном, да и то под вечер. На том разговор и кончился. По правде сказать, я малость злился из-за вчерашнего. После ухода Морин Карла поставила пластинку и сказала, что была дурой, поскольку обидела Морин, а меня и вовсе хамом обозвала за то, что я, мол, выношу сор из избы. Короче, вечер я провел в клубе, нынче утром поработал малость, а потом отправился лечиться от похмелья. Должен признаться, курс лечения еще не завершен.
— А миссис Бэрк? Виделась ли она с миссис Гриффин?
— Не знаю. Спросите ее.
— Непременно, — пообещал Де-Костер. — Насколько я понимаю, между вашими семьями не только деловые отношения?
— Мы дружим домами, — ответил Уилл. — Иногда я прихожу к Гриффинам, если мне хочется спокойно поесть. — Он оглядел гостиную. — Тут так уютно. Обстановка расслабляет. Не то что у меня дома.
— Часто ли вы захаживаете сюда, когда мистер Гриффин в отъезде? — небрежно поинтересовался Де-Костер.
Ямочка на подбородке Уилла обозначилась резче.
— Слушайте, вы, слуга общества, может, вам нос расквасить?
— А вы пьянее, чем мне показалось поначалу, — сказал Де-Костер. — Или круглый дурак. Отвечайте на вопрос!
Уилл смерил полицейского взглядом и решил, что обмен словами все же предпочтительнее кулачного боя.
— Я не люблю скандалов, — сообщил он и посмотрел на меня. — Это во-первых. А во-вторых, Стив — мой друг.
Я обрадовался, когда он это сказал. И мне было приятно то, как он произнес свою тираду. Потому что, как ни старался я забыть желчные намеки Де-Костера, все-таки он уронил мне в душу капельку отравы.
Зазвонил телефон, и я бросился в прихожую. Звонили Де-Костеру. Он внимательно выслушал собеседника, изредка вставляя односложные замечания и исподлобья поглядывая на меня. Из столовой донёсся звон: горлышко бутылки соприкоснулось с краем стакана. Уилл вступил в сражение со своим похмельем.
Де-Костер бросил трубку. Его лицо сделалось серым. Словно обращаясь к самому себе, он проговорил:
— Пилить тупым ножом куда более жестоко, чем полоснуть скальпелем.
Я схватил его за локоть.
— О чем это вы?
— В морг только что доставили женщину, которая соответствует данному вами описанию.
В этот миг с домом произошло нечто странное. Его стены, казалось, сделались шире, с ужасающей быстротой помчались прочь, и я вдруг очутился в каком-то огромном черном пространстве, где бушевал холодный ветер. Я был совсем один. Лицо Де-Костера вновь обрело четкость очертаний. Я почувствовал, что он крепко держит меня за предплечье.
— Вполне возможно, что они ошиблись, и это не она. Вам придется поехать туда.
Это Морин, подумал я. У них есть ее фотография. Они не могли обознаться. Де-Костер сам сказал, что такую женщину узнать нетрудно.
Я стоял у подножия лестницы, держась за стену и стойку перил. Подняв голову, я увидел тусклый свет на площадке второго этажа. Там горел ночник, там было тихо. Там спал ребенок. Я почувствовал ладонь Де-Костера на своем плече.
— Я вызову сюда нашу сотрудницу, сержанта Элду Даррити. Она молодая, добрая и умеет ладить с детьми. Если девочка проснется, сержант Даррити не растеряется.
Уилл вышел в прихожую. Он слышал достаточно, чтобы догадаться об остальном. Лицо его лоснилось так, словно на него плеснули подсолнечным маслом.
— Стив, я еду с тобой. И позову Карлу, чтобы посидела с Пенни.
— Поехали, — согласился я. — Но Карлу не беспокой.
Я бы предпочел, чтобы в доме была сотрудница полиции. Если Пенни проснется, Карла может начать болтать. С ее языком она вполне способна поведать ребенку о «важном событии».
Сержант Даррити оказалась миловидной брюнеткой, весьма смышленой на вид. Она была крупной крепкой женщиной с удивительно добрым лицом.
Поддерживаемый под руки Уиллом и Де-Костером, я вышел на темную улицу. Мы забились на заднее сиденье патрульной машины, молоденький полицейский в мундире устроился за рулем. В салоне было тепло и сухо. Настырный дождь дробно барабанил по крыше, заливал стекла. «Дворникам» пришлось изрядно потрудиться.
Морг размещался в здании из красного кирпича, к двустворчатым стеклянным дверям вели истертые выщербленные ступени. Внутри горел яркий белый свет. После поездки в темном салоне машины он резал глаза. Де-Костер тихо сказал что-то человеку в халате.
— Пожалуйста, пройдите сюда, мистер Гриффин.
Мы миновали коридор и вошли в какую-то холодную комнату, где по кафельному полу расхаживал молодой человек в белом халате и кедах. На прямоугольном столе лежало прикрытое простыней тело. Молодой человек приподнял край простыни, и я в тысячный раз сделал официальное опознание. Девятьсот девяносто девять предыдущих опознаний я произвел, пока мы ехали в морг.
Человек в белом халате вновь прикрыл простыней мертвое лицо, и я отвернулся. Мне было зябко, но по щекам катились капли пота. Я попытался вспомнить ее смех, но в темном лабиринте памяти всплывал лишь один образ, самый последний, виденный только что, изуродованный и окровавленный, лишенный всякого достоинства. Мокрая, изодранная в клочья одежда. Маленькое треугольное личико облеплено пропитанными водой волосами.
Завтра утром Пенни проснется и первым делом спросит, где мама.
Я бестолково метался по комнате, и за мной неотступно следовали два или три человека. Неловко сунув в рот сигарету, я попытался прикурить, но потерпел неудачу, и тогда кто-то поднес мне горящую зажигалку.
Потом в лицо снова ударили струи дождя. Круговерть размытых огней за стеклами машины. Уилл и Де-Костер по-прежнему сидели рядом.
Мы остановились перед домом, вылезли из машины и вошли в прихожую. Сержант Даррити доложила, что Пенни спит и все в порядке.
Нет, все было далеко не в порядке. Напротив, все было в полном беспорядке, все шло наперекосяк и разваливалось. Так просто не должно было быть. Морин нужна всем нам. И Пенни, и мне, и нашему дому.
Где-то в городе какой-то человек сейчас наверняка чувствует, как расслабляются его мышцы и нервы. Возможно, он даже улыбается. Или потягивает виски. Или мрачно проигрывает в сознании все случившееся, старательно отыскивая в своих действиях хоть какой-то изъян, мельчайшую оплошность. Человек, который никому не нужен и не может быть нужен. Де-Костер спросил, справлюсь ли я без посторонней помощи. Я кивнул, а Уилл сообщил полицейскому, что посидит со мной. Де-Костер повернулся ко мне.
— При сложившихся обстоятельствах слова ровным счетом ничего не значат, и я не стану попусту тратить их, — сказал он. — Если сможете, расслабьтесь, Гриффин, и постарайтесь отдохнуть. Нам понадобится любая помощь, в том числе и ваша. Утром вам предстоит беседовать со множеством людей.
Я кивнул. Де-Костер и сержант Даррити ушли, а я опустился на кушетку в гостиной и закрыл лицо руками. Я слышал, как Уилл возится в столовой, разливая виски. Вскоре он вернулся с бутылкой в руках.
— Пропустишь стаканчик в лечебных целях, Стив?
Я покачал головой. Уилл наполнил свой бокал. У него был усталый, почти болезненный вид. Уилл сел, уперев локти в колени и держа стакан обеими руками. Он вперил взор в ковер, потом поднял голову и сказал:
— Стив, я кое о чем умолчал в разговоре с Де-Костером.
— То есть?
— Я захаживал сюда, когда ты уезжал. Теперь, после всего этого кошмара, я просто обязан тебе сказать. Попытаться объяснить. Она была мне как сестра, Стив.
Его голос оборвался. Я застыл как изваяние.
— Продолжай, Уилл.
Он вяло взмахнул рукой.
Я знаю, что рискую лишиться сокровища, которое так долго лелеял. Нашей с тобой дружбы, Стив. Но если ты узнаешь от кого-то другого, будет те хуже. Все было совершенно невинно, Стив, но если тебя просветят какие-нибудь доброхоты, ты можешь решить иначе.
Уилл снова умолк. Похоже, он никак не мог найти правильных слов и отчаянно нуждался в помощи. Но я молчал. Пусть попотеет.
Она вовсе не была благоразумной молодой матроной, как бы тебе того ни хотелось, Стив. Она старалась стать такой, уверяю тебя! Ради вас с Пенни. У неё были достоинства, которыми пользовались другие. Морин обладала эдакой порывистой щедростью. Она чувствовала себя одинокой и жаждала рукоплесканий, похвалы. В каком-то смысле это было ребячеством, и ей приходилось постоянно напоминать себе, что она взрослая. Морин очень ценила тебя, Стив. Твою силу, твое здравомыслие. Когда ты был дома, она совершенно преображалась.
— Ты собирался поведать мне о своих отношениях с ней, — напомнил я ему. — А вместо этого живописуешь меня как болвана, который не знал собственную жену.
Я почти кричал, но осознал это, лишь когда умолк и услышал, как тихо вдруг стало в комнате. Уилл торопливо осушил бокал.
— Я тебе уже говорил. И объяснял, почему. Не так уж часто мы с ней оставались наедине. Ни у кого из нас и в мыслях не было заводить шашни. Мы просто болтали, ужинали, иногда катались на машине и обменивались шуточками, способными рассмешить только малое дитя…
— Как в студенчестве, — вставил я.
Уилл потупил взор, кожа вокруг его губ побелела.
— Может, и так, Стив. Наверное, мы оба стремились повернуть время вспять и делали вид, будто нынешнего мира не существует.
— А потом ты возвращался к Карле. Уилл молча разглядывал ковер.
— Карла знала?
— Я ей не говорил. Думаю, она не поняла бы. Мне уйти, Стив?
— Нет, — ответил я. — Полагаю, ты сказал мне правду, а Де-Костеру соврал, чтобы в меру своего разумения уберечь мою мужскую честь. — Я встал. — Поэтому я тебя не выгоняю, Уилл. Но, может быть, тебе лучше вернуться к Карле?
— Останусь тут. А с Карлой ничего не случится. Может, сумею чем-то тебе помочь. Спасибо, Стив.
В полной тишине я поднялся по ненавистной лестнице, вошел в спальню и, сбросив башмаки, растянулся поперек кровати. Тьма облепила лицо, я вслушивался в настырный шелест дождя, бившегося в окна, и думал о том, что мне следовало бы уделять Морин побольше внимания. Получше узнать ее. Теперь я понимал, что, по сути дела, почти не знал жену. Был слишком занят зарабатыванием денег, потому что считал это своим важнейшим вкладом в семейное благополучие. У меня никогда не возникало мысли обмануть Морин…
Девица пришла ни свет ни заря. Уилл дрых в спальне для гостей, а Пенни еще не проснулась. Я варил кофе на кухне и ломал голову над самой сложной в моей жизни задачей — как рассказать все Пенни. В этот миг и послышался перезвон колокольчиков.
За порогом стояла рослая миловидная девушка с приятными чертами, высокими скулами и пухлыми теплыми губами. У нее были огромные темно-карие глазищи и блестящие каштановые волосы до плеч. А общий облик создавал впечатление спокойствия и дружелюбия.
— Вы, должно быть, Стивен, — молвила она голосом, который был вполне под стать дивному образу. — А я — Вики Клейтон.
Увидев недоуменную мину на моей физиономии, она спросила:
— Разве Морин никогда не говорила обо мне?
Ее спокойствие было напускным. На самом деле девица нервничала. Я понял это, увидев, как она сжала пальцами газету, которую держала в руке.
— Может, и говорила, мисс Клейтон, но сегодня такое утро, что я вполне мог запамятовать.
— Да, конечно, — она порывисто, сама того не сознавая, коснулась моего запястья. — Извините, Стивен. Дело в том, что когда-то мы с Морин были подругами.
Мы продолжали беседовать через порог. Наконец я догадался отступить в сторону, и девица вошла в дом.
— Не желаете ли чашку кофе? — спросил я.
Девица не стала отказываться и извиняться за то, что явилась так некстати. Вместо этого она просто сказала:
— Благодарю вас.
И уселась за обеденный стол. Я принес кофе. Газета уже лежала на столе, и я заметил заголовок. Женщина попала под машину. Бывшая актриса. Жена, мать. Полиция ведет розыск сбившего ее автомобиля.
Я заставил себя отпить глоток кофе.
— Давно ли вы здесь живете, мисс Клейтон?
— Нет, всего несколько дней. Приехала навестить родных, позвонила Морин. Мы собирались пообедать и поболтать, вспомнить былое.
— Вы знали ее по работе?
Вики усмехнулась.
— Да, но я оказалась совершенно бездарной лицедейкой.
Послышался дробный топот, и в столовую вбежала девчушка в мятой пижаме. Увидев незнакомку, Пенни остановилась как вкопанная, потом поспешно забралась ко мне на руки. Обняв меня за шею, она прижалась носиком к моей груди.
— Папа! Папа приехал! — Пенни спрыгнула на пол и бросилась на кухню. Я не успел остановить ее.
— Мам! Папа приехал!
Вики Клейтон побледнела и отвернулась.
— Мам…
Увидев, что в кухне никого нет, Пенни вернулась ко мне. Я схватил ее и подкинул высоко в воздух.
— А что, мама еще спит? — спросила она.
— Пенни… — начал я и умолк.
Вики проворно вскочила на ноги.
— Привет, Пенни. Я Вики. Твоя мама уехала по делам, а я забыла спросить ее, что ты предпочитаешь на завтрак. Впрочем, ты и сама можешь сказать мне это, и мы соберем такой завтрак, что ты пальчики оближешь.
Вики оказалась настоящим даром небес. Она просто замечательно обращалась с детьми и сразу поладила с Пенни,
А вскоре начались визиты и телефонные звонки, дом наполнился шорохами и приглушенными голосами. По лестнице спустился совершенно трезвый и весьма сердитый Уилл. Он вновь обрел ясность мысли и тотчас вежливо, но твердо взял дело в свои руки. Прибыла Карла — толстенькая сытая сорока, которая сегодня почему-то не верещала. Она схватила меня за руку и тихо заплакала.
Уилл спас меня, приставив жену к телефону отвечать на звонки. Воспользовавшись этим, я вышел на кухню. Вики и Пенни уже позавтракали и возились в песочнице на заднем дворе. Кажется, строили городок.
Приехали полицейские. Опять двое, но другие, не вчерашние. Оба были в цивильной одежде. Один предъявил мне удостоверение лейтенанта отдела по раскрытию убийств. Звали его Лайэм Рейнолдс. Мы уединились наверху. Рейнолдс был молод, хорош собой и совсем не похож на легавого. Скорее уж он смахивал на балетного танцовщика.
В спальне я указал ему на кресло, а сам присел на пуфик. Лейтенант извинился за визит в такой час и добавил:
— Но я знаю, вы хотите, чтобы мы его поймали и изобличили. Тут наши желания совпадают, Гриффин, и я его возьму. Надеюсь, он окажет сопротивление при аресте. Слишком много чести — везти его в управление живым. С нашими присяжными он может отделаться десятью годами тюрьмы.
Рейнолдс умолк и заметно расслабился.
— Извините. Я тоже женат. У нее такая же фигура и такие же волосы… — Он встал и подошел к окну. — Я слишком много болтаю, но мне никогда не нравились твари, которые выползают из-под камней и нападают на женщин.
Лейтенант прервал созерцание лужайки.
— Давайте начнем с ее вчерашнего звонка. Простите за каламбур, но это был первый тревожный звонок?
Я кивнул. Этот Рейнолдс был удивительным парнем. Когда я смотрел на него, мне почему-то делалось легче. Может быть, причиной тому были его прямота, умение просто и непредвзято воспринимать окружающее. Окутавшая мое сознание дымка вдруг рассеялась, и я увидел, что, оказывается, настал новый день. Мой взгляд остановился на кровати, на которой еще сутки назад спала Морин. В этот миг до меня наконец-то дошло, что моя жена мертва.
— Я знаю, чего вы боитесь, Гриффин, — сказал Рейнолдс. — Вас страшит причина.
— Да, — ответил я.
— Причину мы выясним, — пообещал лейтенант, и на его лице появилось сочувствующее выражение. — Возможно, мотив не имеет никакого отношения к вашей супруге. Возможно, причина существовала только в воспаленном мозгу убийцы.
Он снова спросил о телефонном звонке, и я дословно передал ему свой разговор с Морин.
— Ага, оказывается, она знала причину, — заметил Рейнолдс.
— Но мне не сказала… А между тем, причина была куда серьезнее, чем она думала.
— Деньги?
— Едва ли. С чего вдруг? На жизнь нам вполне хватало, но ни излишков, ни нужды, которые могли бы стать источником опасности, не было.
— Какие-нибудь дурные привычки?
— Пороков за ней не числилось. Во всяком случае, таких, которые могли бы толкнуть кого-то на… Нет, на мотив ее недостатки уж никак не тянут.
— Связь на стороне? — бесстрастно, будто врач, спросил Рейнолдс.
— Она была честным и очень добрым человеком. Я только теперь уразумел, как ей, наверное, было одиноко и как уязвим был наш союз. Разумеется, по моей вине. Но если бы Морин ответила взаимностью какому-нибудь пылкому воздыхателю, она непременно рассказала бы мне об этом и развелась со мной. По-моему, лейтенант, вам следует поискать мотив в каких-то особенностях ее будничной жизни.
— Приму к сведению, — пообещал Рейнолдс. — А теперь, с вашего позволения, я бы осмотрел ее личные вещи. Пока нам не за что ухватиться, если не считать нескольких установленных фактов. Причина смерти — повреждение мозга. Вероятно, травма получена в тот миг, когда на Морин наехала машина. Тело нашли на Тиммонс-стрит. Это мрачный и грязный отрезок набережной, застроенный складскими помещениями. Людей там встретишь нечасто. Наверняка она не пошла бы туда одна. Нет. Он приехал сюда и силой увез ее, а на Тиммонс-стрит она, должно быть, изловчилась выскочить из машины. Панический страх. Ступор. Она ничего не соображала. Попыталась бежать, и тогда он воспользовался машиной как орудием убийства.
У меня пересохло во рту.
— Он планировал это с самого начала и уже дважды пытался задавить ее. Как будто его зациклило.
— Да… — задумчиво протянул Рейнолдс и принялся вышагивать по комнате. — Где она хранила письма, записки, неоплаченные счета?
— Где попало. Она не отличалась большой аккуратностью. Посмотрите в ящике туалетного столика. Левый верхний.
Это был ящик для всякой всячины. Я стоял рядом с лейтенантом, пока он просматривал старые письма от подруг Морин и маленький альбом, в который она вклеивала программки спектаклей и немногочисленные газетные вырезки времен ее сценической карьеры. Рейнолдс извлек из ящика счета, квитанции, клочки бумаги с нацарапанными на них записями, потом протянул мне чековую книжку.
— Посмотрите, все ли в порядке.
Я перелистал корешки чеков. Потом еще раз, гораздо медленнее.
И задумчиво нахмурил лоб.
— Нет, не все в порядке. Далеко не все. Недавно она выписала довольно много чеков на небольшие суммы, но в совокупности они значительно превышают ее обычные расходы.
— Мы выясним, обналичены чеки или нет.
Рейнолдс сунул книжку в карман, чтобы не забыть позвонить в банк, и снова полез в ящик, в котором уже почти ничего не осталось. И все же лейтенант исхитрился сделать открытие: он извлек на свет стопку машинописи, сколотую скрепкой.
— Похоже, какая-то пьеса, — сказал он.
— Я и не знал, что она упражнялась в драматургии.
— А она и не упражнялась. Вот имя и адрес автора, вверху слева на титульном листе. Рэнди Прайс. Знаете такого?
— Не припоминаю.
— Поехали, посмотрим, что за птица.
Мы спустились вниз. Уилл Бэрк говорил с кем- то по телефону. Положив трубку, он двинулся нам навстречу. Теперь Уилл был собран, деловит и не чувствовал ни малейшей растерянности. Типичный молодой председатель совета директоров. Таким он и останется, пока студент в его душе не проснется вновь и не пошлет председателя куда подальше. И тогда Уилл опять устроит себе веселый отпуск на два-три дня, забыв о своих многочисленных заботах, чопорности и важном виде. Я представил его Рейнолдсу и ушел, дав им возможность поговорить. Мне не хотелось заглядывать в гостиную, где отирались доброхоты, поэтому я покинул дом через заднюю дверь. Солнце уже припекало, небо было синим и чистым. Вокруг благоухала умытая дождем зелень. Я заставил себя не думать о том, как образовалась бы такому славному деньку Морин.
Я на минутку остановился возле угла, чтобы понаблюдать за Пенни и Вики. Последняя сидела на краю песочницы, прикрыв колени узорчатым подолом юбки. Слегка подавшись вперед, она увлеченно возводила какое-то песчаное сооружение. Пенни сидела на корточках и следила за ходом строительства.
Я шагнул вперед, и моя тень упала на песочницу. Вики поднялась. Утренний ветерок играл ее волосами. Сообщив Пенни, что мы скоро вернемся, я отвел Вики в сторону.
— Спасибо, — сказал я. — Благодаря вам ее утро превратилось в настоящий праздник.
— Мое тоже. Пенни просто замечательная. Надеюсь, я все сделала правильно. Мы говорили о ее матери. Думаю, мне удалось внушить ей, что мамы несколько дней не будет дома. Когда она начнет скучать чуть меньше, можно будет мало-помалу открыть ей правду.
— Я обязан вам даже больше, чем думал поначалу, мисс Клейтон.
— Пустяки. Я люблю детей. Ведь я учительница.
— Я этого не знал.
— Разумеется, коль скоро Морин никогда не упоминала обо мне.
— Я уезжаю вместе с сыщиками, — сообщил я ей. — Но прежде освобожу вас от забот о Пенни. У нас есть приходящая нянька.
— А стоит ли? Я совершенно свободна. Впрочем, извините, забыла. Я ведь чужой человек. Возможно, вы не хотите, чтобы я осталась с Пенни.
Я принял решение без малейших колебаний. Посмотрев на дочь, я строго сказал:
— Пенни, слушайся мисс Клейтон.
— Хорошо, папочка.
Рэнди Прайс обретался в Тенистой Дубраве, недалеко от Мид-Парк. Но здесь была самая что ни на есть настоящая деревня. Мы миновали два-три деревянных домика, которые, похоже, никто никогда не ремонтировал и не подкрашивал. Во дворах стояли ржавые колымаги, а на задах одного из домов паслась корова.
Обитель Прайса выгодно отличалась от других местных хибар. Впрочем, не так уж и разительно. Позади его дома не было любопытных коров, а возле боковой стены стоял более-менее приличный автомобиль, вот и вся разница.
День был знойным, а неумолчное жужжание всевозможных насекомых делало его еще и каким-то вялым. Мы с Рейнолдсом лениво поднялись на парадное крыльцо, и лейтенант постучался в дверь.
Довольно долго нам никто не открывал, и лишь когда Рейнолдс постучался снова, из недр дома донесся тягучий сонный голос, которому наверняка предшествовал зевок:
— Иду, иду, подождите, я сейчас.
Наконец Прайс добрел до двери и воззрился на нас сквозь забранную сеткой раму. Он был молод, смугл и очень хорош собой. Кабы не бородка и аккуратно подстриженные усики, я сказал бы, что передо мной отрок.
— Привет, — молвил он и улыбнулся, сверкнув крупными ровными белыми зубами. — Извините, но сегодня мне не до покупок.
Рейнолдс покосился на меня.
— Стивен Гриффин, — представился я. — А вы, надо полагать, Рэнди Прайс?
Он просиял.
— Ну и ну! Вы — супруг Морин? Черт возьми! Что же вы не предупредили о приезде? Я бы хоть прибрался малость!
Он распахнул сетчатую дверь, и мы вошли в дом. Убранство тесной гостиной исчерпывалось парой кресел, письменным столом, тахтой и соломенной циновкой. На всех горизонтальных поверхностях, за исключением тахты и стула перед столом, высились угрожающе кренящиеся башни из дряхлых книг и журналов. Не мудрствуя лукаво, Прайс сбросил часть своей библиотеки с кресел на пол и затолкал в угол. Пока он занимался этим делом, я сумел мало- мальски разглядеть его. Прайс был хрупок и изящен, с костлявыми локтями и плечами, но бицепсы его бугрились и, судя по виду, обладали немалой силой.
Покончив с наведением порядка, Прайс вытер ладони о штаны и протянул мне руку.
— Очень рад видеть вас, Стив. Морин обещала познакомить нас, когда вы вернетесь из командировки. Жаль, что она не смогла приехать с вами. Что, так много дел?
Я изучал его физиономию и слушал этот полудетский монолог, пытаясь понять, что за существо передо мной.
— Садитесь, ребята, будьте как дома. Может, пивка? У меня найдется.
Он пулей вылетел из комнаты и принялся греметь чем-то на кухне.
Я взглянул на Рейнолдса.
— Прикиньтесь дурачком, — посоветовал лейтенант. — Он еще не знает, что случилось с миссис Гриффин.
Рэнди вернулся с тремя запотевшими банками и открывалкой. Поставив их на стол рядом с маленькой пишущей машинкой, он откупорил банки и протянул одну мне, другую — лейтенанту. Мы с Рейнолдсом уселись и принялись потягивать пиво. Рэнди примостился на краешке стола и с улыбкой разглядывал нас.
— Вы такой же любитель театра, как Морин, Стив? — спросил он меня.
— Боюсь, я мало смыслю в искусстве лицедейства.
— Ну, тогда вы лишаете себя едва ли не самого большого удовольствия в жизни, — рассудил он. — Конечно, до настоящего театра мне еще далеко, но я помаленьку набираюсь житейского опыта, изучаю людей. Ведь это — основа великой драматургии. Читаю, занимаюсь. И пишу. — В глубине его глаз словно зажглись блуждающие огни. Рэнди принялся рассуждать о театре, вышагивая по комнате, насколько это было возможно.
Мне не составило труда догадаться, как этому мальчику удалось мгновенно поладить с Морин. Он был полон жизни и задора, он лелеял ту же мечту, что и она когда-то, пусть и совсем недолго. Юноша с классическими, точеными чертами. И Морин с ее безотчетной щедростью и прекрасными порывами души. Разумеется, она бросилась помогать ему, как только поняла, чего он хочет.
Рэнди немного успокоился и опять взгромоздился на край стола, после чего надолго припал к своей банке.
— Я никогда не смогу достойно отблагодарить вашу супругу, Стив. У нее врожденное чувство театра, она способна безошибочно определить, что уместно на подмостках, а что — нет. Я строчу одну пьесу за другой — вон, уже целый сундук набрался. Как только напишу две-три штуки, которые мне понравятся, сразу же подамся в Нью-Йорк. Я обречён на славу. — Он произнес это так просто и искренне, что я почти поверил ему. — У меня есть эта лишняя толика знания жизни и людей. И когда-нибудь весь мир поймет то, что сейчас понимают только Морин и еще несколько человек…
Он осекся, и на его лице появилась робкая улыбка, благодаря которой только что произнесенная Рэнди речь показалась мне гораздо менее хвастливой и эгоцентричной, чем была на самом деле. Я впервые в жизни видел такую непробиваемую и бесхитростную человеческую самоуверенность.
— А может, — нарушил Рэнди воцарившуюся после его выступления тишину, — вам, ребята, еще пивка?
Рейнолдс отказался. Я последовал его примеру.
— Пару недель назад, когда я познакомился с Морин, я и представить себе не мог, как мне повезло, — продолжал Рэнди. — Она еще сохранила кое-какие знакомства и хочет отдать мои лучшие вещи какому-нибудь пробивному театральному агенту.
— Одна из ваших пьес лежит у нас в машине, — сообщил ему Рейнолдс. — Может, ее-то миссис Гриффин и хотела показать агенту?
— Вообще-то я дал ей три, — ответил Рэнди и вдруг нахмурился, переводя взор с лейтенанта на меня и обратно. До него начало доходить, что дело нечисто, и я сразу же почувствовал это: атмосфера в комнате неуловимо изменилась. — Послушайте, вы что, по делу приехали? — спросил Рэнди.
Рейнолдс встал, извлек из кармана кожаную книжечку и раскрыл ее, показывая полицейский жетон. Рэнди вытаращил глаза.
— Что случилось? — вскричал он. — Что с ней?
— Когда вы видели миссис Гриффин последний раз? — спросил Рейнолдс.
— Слушайте, ребята, если что-то случилось… Вчера днем у нее дома… Может, скажете,…
— В котором часу?
— В два или в три пополудни. Я ездил в город за бумагой, оказался неподалеку и заглянул. Морин сказала, что у нее болит голова, и надо еще сходить в гастроном. Я вызвался закупить все, что нужно, но она отказалась, и я тотчас уехал.
— Она не показалась вам встревоженной или испуганной?
— Испуганной? Да в чем дело? Не соблаговолите ли…
— Как вы познакомились с миссис Гриффин?
— Это случилось здесь. Она ехала через Тенистую Дубраву, чтобы срезать путь от дома до Красивого холма.
— А что ей понадобилось на Красивом холме?
— Дадли Лаудермилк, — ответил я за Рэнди. — Наш приходящий садовник. Он живет на Красивом холме.
— Совершенно верно, — подтвердил Рэнди. — Она говорила, что едет к садовнику. Но у нее случилась поломка, порвался ремень вентилятора. О ремне ведь вспоминаешь, только когда он лопается, а это обычно происходит за миллион миль от человеческого жилья. Черт, да скажите же, наконец…
— И ее машина остановилась здесь?
— Да, в полумиле от дома. Из-под капота валил пар. Она боялась ехать дальше, а потом вспомнила, что недавно миновала какой-то дом. Мой дом. Она зашла позвонить, вызвать буксировщика, но у меня нет телефона. Зато есть машина, и я, разумеется, предложил свою помощь. Она была в туфельках на шпильках и устала, отшагав полмили. Я спросил, не угостить ли ее чем-нибудь, и она выпила стакан поды, а потом мы недолго поболтали. Тут-то она и заметила на столе пишущую машинку и пьесу, и мы разговорились, а через пять минут стали добрыми друзьями. А теперь скажите, что случилось.
— Миссис Гриффин мертва, — сообщил ему Рейнолдс.
— Мертва? — скрипучим шепотом повторил Рэнди. — Как же так? Когда это случилось?
— Вчера вечером ее сбила машина на Тиммонс-стрит.
Парень застыл как соляной столб. Стало так тихо, что я услышал жужжание букашек на улице. А мгновение спустя физиономия Рэнди задергалась, как будто его пытали, и сделалась совсем детской. Теперь усы и бородка выглядели на ней чуть ли не нелепо. В глазах парня заблестели слезы. Он закрыл лицо своими нервными костлявыми руками и опрометью выбежал вон из комнаты. Спальня примыкала к гостиной. Рэнди бросился на кровать, его плечи, а потом и все тело, затряслись от сдавленных рыданий.
Вскоре ему, однако, удалось совладать с собой. Он перевернулся навзничь и сел. Его щеки были испещрены грязными мокрыми полосами, которые тянулись от глаз до усов. Рэнди сжал кулаки и принялся тереть ими веки. Потом уронил руки на колени и уставился на нас, то и дело всхлипывая.
— Как же так? — пробормотал он. — Как это могло с ней случиться?
Он смотрел на нас с мольбой во взоре, но ни Рейнолдс, ни я не могли ответить ему.
Спустя несколько секунд Рэнди встрепенулся. Видимо, ему в голову пришла какая-то мысль.
— Тиммонс-стрит… Как ее туда занесло?
— Мы полагаем, что миссис Гриффин привезли туда насильно, — ответил Рейнолдс.
— Насильно? С каким-то умыслом?
Рейнолдс кивнул.
— Кто? Кто мог это сделать?
— Пока не знаем, — лейтенант сунул руки в карманы. — Но этот человек уже дважды покушался на ее жизнь. Она говорила вам об этом?
— Нет, хотя я чувствовал, что она встревожена Я спрашивал, в чем дело, но она отвечала лишь, что последнее время ей нездоровится. В конце концов я прекратил расспросы.
— Где вы были вчера вечером, Прайс?
Рэнди вскочил.
— Вы думаете, что я…
— Просто ответьте на вопрос.
— Я был тут.
— Одни?
— Один. Если мне необходимо иметь алиби, значит, не повезло. Но я ведь не знал, что оно понадобится. — Рэнди повернулся ко мне. — Когда похороны?
— Наверное, послезавтра.
— Я приду. Дайте знать, если понадобится моя помощь.
— Спасибо.
Он проводил нас до парадной двери. Когда мы отъезжали, Рэнди сидел на провисших досках крыльца и тупо смотрел в пустоту. После недолгого молчания Рейнолдс сказал:
— Не нравится он мне.
Я покосился на лейтенанта.
— Почему?
— Не знаю. Просто иногда встречаешь людей, к которым лучше не поворачиваться спиной. Наверное, я слишком долго прослужил в полиции. Слишком привык выискивать в душах противоречия. — Рейнолдс угрюмо покачал головой. — Даже когда этот мальчишка рыдал, я не мог избавиться от ощущения, что он презрительно кривит губы, поскольку его не волнует ничто, кроме собственного выдуманного дарования. Я слышал его рыдания, Гриффин, но их отголосок смахивал на далекие глухие раскаты хохота, и я понял: парень умеет двигаться в темноте. Проворно, решительно, без малейших колебаний.
Остаток утра я провел в полицейском управлении и подписал разрешение на вскрытие, которое должно было пройти во второй половине дня. Рейнолдс пообещал выдать мне останки Морин завтра или послезавтра. Потом лейтенант расспросил двоих сыщиков, которые утром побывали на Тиммонс- стрит. Им не удалось узнать ничего нового. Свидетелей убийства так и не нашлось.
Рейнолдс сказал, что меня отвезут домой в патрульной машине, и спросил:
— Не желаете еще прогуляться?
— Если нужно.
— Думаю, нужно. Я хочу, чтобы вы были под рукой. Какое-нибудь случайное слово, невинный поступок, на который мы не обратим внимания. А вы знали Морин и сможете заметить что-то необычное.
— Я перекушу. А вы за мной заедете.
Меня повез домой молодой краснолицый полицейский, который всю дорогу сочувственно молчал и держался крайне предупредительно. Когда я сказал, что хочу проехать по Тиммонс-стрит, парень, похоже, отнесся к этому с пониманием. Возможно, это был просто порыв, причем не самого благородного свойства, но, скорее, мною руководило желание пройти весь путь до конца, раз уж я оказался не в силах предотвратить этот конец. Тиммонс-стрит выглядела заброшенной и обшарпанной. Вдоль неё тянулись грязные, окутанные тишиной склады, обращенные воротами к серой, набухшей от дождя реке. Мрачную картину оживляли только две бильярдные, в дверях которых маячили тощие подростки, да пара-тройка убогих ресторанчиков. Единственным местом, где хоть что-то происходило, был причал. В конце старинного пирса, возле склада, принадлежавшего, если верить облупленной вывеске, фирме «Куколович и сыновья», стояла помятая баржа. Моряки сноровисто отшвартовали ее, и маленький буксирчик, дав гудок, с пыхтением поплыл вниз по течению, к океану.
— Вон там, мистер Гриффин, — сказал молодой полицейский.
Он остановил машину. Я вылез и сделал несколько шагов. Полицейские начертили на растрескавшемся асфальте белые линии, но, кроме них, ничто не напоминало о разыгравшейся здесь трагедии. Улица как улица. Словно и не было ничего. Я не заметил даже тормозного следа машины. Ну да, ведь водитель и не тормозил. Он задавил Морин вполне сознательно.
Я вернулся в машину, и молодой полицейский доставил меня домой.
Там были только Вики и Пенни. Уилл уехал полчаса назад, предварительно позвонив на службу.
Вики накормила меня бутербродами, салатом и тортом. Уплетая за обе щеки, Пенни рассказывала, как чудесно прошло утро. Потом Вики увела ее наверх и уложила вздремнуть.
Когда она вернулась, я приканчивал кофе. Мы вместе убрали со стола. Сложив посуду в мойку, Вики посмотрела мне в глаза.
— Я ищу работу, Стив.
— Я-то думал, вы учительница.
— Это так. Но сейчас летние каникулы, у меня уйма времени, и я не знаю, куда себя деть. Три последних года я посещала летние курсы при университете, но потом мне надоело. — Она пустила горячую воду и плеснула в мойку жидкого мыла. — Конечно, вам сейчас не до того, но поверьте: найти домработницу и няньку для Пенни будет ох как непросто. Позвольте мне помочь вам. Всего несколько дней, пока вы не придете в себя и не начнете налаживать свою жизнь.
Я кивнул.
— Вы во многом похожи на нее.
— На Морин?
— Да. Такая же славная душа. Такая же щедрость и порывистость. Вы тоже спешите делать добро.
Приехал Рейнолдс на патрульной машине. Я устроился на сиденье и спросил:
— Куда поедем?
— В питомник, где выращивают саженцы, а потом — в гастроном. Поездка в питомник оказалась пустой тратой времени. Никто из тамошних работников не видел, как два дня назад машина едва не сбила женщину.
Тогда мы покатили в универсам, расположенный к югу от Мид-Парк, и побеседовали с управляющим. Протирая стекла очков, тот сказал:
— Да, помню, как мои работники рассказывали, будто бы какую-то женщину чуть не задавили.
— Кто именно видел это? — спросил Рейнолдс.
— Да откуда мне знать?
— Давайте это выясним.
Нашей третьей по счету собеседницей оказалась черноволосая толстая кассирша. За ее спиной выстроилась очередь из любознательных покупателей с мешками в руках.
— Ой, мамочки! — воскликнула толстуха. — Да, помню. Ее едва не убили!
— Вы сами это видели? — спросил лейтенант.
— Нет. Но он мне первой рассказал.
— Кто?
— Томми Хайнс. Он все видел.
Рейнолдс взглянул на управляющего.
— Это наш товаровед, — пояснил тот. — Когда образуется очередь, он помогает укладывать покупки в мешки и относит их на автостоянку. Сейчас он в подсобке, помидоры привезли.
В подсобке было холодно и темно, повсюду валялись ящики и корзины, воняло черноземом и подгнившими яблоками. Томми оказался тощим долговязым парнем с белобрысой шевелюрой. Он подошел к нам, вытирая лицо длинным белым фартуком, изучил жетон Рейнолдса, вгляделся в лицо лейтенанта.
— Да, я видел, как ту даму едва не задавили. Она что, разыскивает водителя?
— Вроде того. Узнаете ее? — Рейнолдс достал из внутреннего кармана фотографию — уменьшенную копию той, которую Де-Костер забрал из дома накануне. Интересно, сколько таких маленьких снимков сейчас путешествует по городу в карманах любопытных сыщиков?
— Да, это она, — уверенно ответил Томми. — Хотя вчера она была напугана и выглядела чуточку иначе.
— Расскажите нам, что именно вы видели, — попросил Рейнолдс.
— Ну… мы уже закрывались, и народу было битком. Я взял два мешка со снедью и понес на стоянку, а когда бежал обратно, эта дама вышла из магазина. Она сама несла свои покупки, маленький сверток. Я не обратил на нее особого внимания, помню только, что женщина была видная. Она сошла с тротуара и начала переходить улицу. Иногда покупатели ставят машины напротив, потому что при оживленном движении со стоянки трудно вырулить налево. Женщина миновала середину проезжей части и вдруг закричала, хотя и не очень громко. Я не смотрел на нее, шел в магазин, но, когда услышал крик, обернулся. В потоке машин выдался просвет, и она пошла, но тут как раз эта тачка, видать, свернула на перекрестке. Водитель несся как угорелый, и, когда женщина закричала, он, должно быть, потерял голову…
— Подробнее, Томми.
— Ну… она выронила пакет и попыталась отскочить, а водитель, вместо того чтобы отвернуть прочь, наоборот, попер прямо на нее. К счастью, женщина была молодая и проворная. Будь она старухой, пиши пропало. Я подбежал и помог ей подняться, она сказала, что все в порядке, врача не надо, поедет домой. Увидится с мужем, а уж тогда все будет хорошо.
— Значит, она села в машину и уехала?
— Ага. И вот что удивительно: машина была точь-в-точь такая же, как та, которая едва не сбила ее.
— Как насчет номера, Томми?
— Да какое там! О номере я и не подумал. Спохватился, только когда парень завернул за угол и был таков.
— Вы уверены, что за рулем был мужчина?
— Похоже на то.
— А может быть, женщина с короткой стрижкой?
— Мне такое в голову не приходило. Может, и женщина. Но тогда мне показалось, что это был мужчина.
— Пострадавшая сказала что-нибудь о машине или водителе?
— Нет. Она вроде как плакала. Оно и неудивительно. Бормотала какую-то бессмыслицу.
— Можете припомнить?
— Ну… она ведь плакала. Сказала, что хочет видеть мужа. Что должна найти кого-то и убедить, что он не прав, что она не нарочно… Просто набор слов. Истерика, понимаете?
— Спасибо, Томми.
— Всегда пожалуйста. — Парень усмехнулся. — Вам спасибо, что помогли, хоть ненадолго забыть об этих чертовых помидорах. Наверное, у той дамы все в порядке, и она вернулась домой, к своему благоверному.
Мы сели в машину и покатили восвояси. Я раздумывал о том, как мерзавец мучил Морин, о том, как на Тиммонс-стрит ему наконец повезло. Я уже начинал представлять себе этого мерзавца мертвым. Мне не хотелось, чтобы Рейнолдс поймал его, не хотелось, чтобы на него наложили руки власти штата. Мне хотелось другого — самому огласить приговор и привести его в исполнение.
Рейнолдс ехал быстро, умело лавируя в потоке машин.
— Что вы думаете о тачке, которой он воспользовался? — пробормотал лейтенант, словно обращаясь к самому себе. — Она была точной копией вашего седана, и это странно, Гриффин. Ваша супруга упоминала это обстоятельство, и Томми Хайнс тоже.
— Совпадение? — предположил я.
— Может быть. Но едва ли. Это было бы уже чересчур. Машины этой модели редко красят в зеленый цвет такого оттенка.
— Совершенно верно. Это была одна из причин, почему мы ее купили, — сказал я. — Морин хотелось чего-нибудь особенного. Не броского, а просто немного необычного.
— По-моему, мы имеем дело с чокнутым, — рассудил Рейнолдс. — На это указывают все факты. Он очень рисковал и мельтешил на людях, зная, что впоследствии они смогут опознать его. Он выкинул смертельный номер перед битком набитым покупателями магазином, не заботясь о том, что кто-нибудь может запомнить номер машины. Здравомыслящие люди так не делают. Представьте себе, что это маньяк и что он зациклен на одной-единственной мысли: задавить, и непременно точно такой же машиной, как ваша. Но почему? Откуда могла взяться такая мысль?
Я молча смотрел на лейтенанта. Его лицо сделалось похожим на лик каменного изваяния.
— Полагаю, вы уже давно размышляете об этом. В его больных мозгах машина прочно связана с причиной, по которой он считал себя обязанным сделать то, что сделал. Но почему машина такая же, как у вас? Может быть, ваша машина повинна в какой-то постигшей его беде?
— Морин заявила бы в полицию, случись такое, — ответил я.
— Возможно, да. А возможно, и нет. Если она кого-нибудь изувечила, то могла запаниковать. Кроме того, я ведь не говорю, что именно она сидела за рулем. Вы даете свою машину знакомым?
— Пока не давали. Но если бы кто-то из друзей попросил, мы, конечно, не отказали бы.
— Не была ли ваша машина недавно в ремонте? Вмятина на крыле? Разбитая фара? Не припоминаете ничего такого?
— Нет. Во всяком случае, мне об этом не известно.
— Разберемся, но, конечно, понадобится время. Парень возвел себе надежную крепость, Гриффин. Его никто не знает, никто не видел. Никому не ведомо, зачем он эго сделал. Но машина — его ахиллесова пята.
В доме опять было полно притихших, напряженно державшихся людей. Уилл уже вернулся. Я выдержал бомбардировку невнятными соболезнованиями, и, когда толпа мало-помалу рассосалась, Уилл сказал:
— Ты совсем разбит. Выпей кофе. Вики Клейтон заварила целый кофейник: знала, что понадобится. Умная девушка.
— Где она?
— Повела Пенни гулять. Тут было слишком людно, и Пенни могла уловить общее настроение. Так сказала Вики. Мы выпили кофе, и я заговорил было о делах, но Уилл не пожелал меня слушать.
— Можешь забыть о работе на целый месяц, а если угодно, то и на более долгий срок. Ничего страшного не случится. Дела у нас идут неплохо, но лишь благодаря твоим постоянным разъездам.
— Слишком много я ездил, Уилл.
— И не говори.
— Я возвращался домой, проводил с семьей субботу и воскресенье, а потом опять исчезал на месяц или два. Куда это годится?
Он положил руку мне на плечо.
— Прошлое не изменишь. Рейнолдс раскопал что-нибудь?
Я рассказал ему о версии лейтенанта и о машине.
— Рейнолдс, конечно, не гений, — рассудил Уилл. — Но парень крутой, смышленый и опытный. Он привык выискивать схемы и трафареты. Может, и на сей раз он сумел нащупать что-нибудь подобное. Я вчера говорил: Морин была чем-то обеспокоена, и началось это не два дня назад, когда было первое покушение, а гораздо раньше.
— Ты что-то заметил?
Уилл поерзал в пластмассовом кресле.
— Да. Впервые это произошло недели три назад. Мы встретились на улице. Морин выходила из цветочной лавки, и вид у нее был такой, словно она похоронила любимую тетушку. — Уилл налил себе вторую чашку кофе. — Я даже подумал, что она захворала. Увидев меня, Морин сказала, что все в порядке, и немного приободрилась. Тогда я решил, что она просто устала. А может, ей было одиноко. Я пригласил ее в бар, но Морин отказалась, сказав, что ей пора домой. И тут я сморозил большую глупость. Решил ее развлечь, рассмешить, вот и брякнул: у тебя что, богатый дядюшка преставился, и ты купила цветы на могилу? Разумеется, я знал, что все наши знакомые живы-здоровы, но Морин не улыбнулась. Наоборот, едва не расплакалась.
Я отодвинул чашку.
— Ты не помнишь, что это была за лавка?
— Конечно, помню. Маленькая лавчонка на углу Второй и Парковой.
Я пулей вылетел из кухни, но Уилл, похоже, не обиделся. Памятуя о полученном от Рейнолдса уроке, я поднялся наверх и запасся маленькой фотографией Морин.
Продавщица цветов оказалась изящной улыбчивой пожилой женщиной с приятной речью, мягким голосом и коротко остриженными седыми волосами.
— Вам букет для дамы, сэр? Розы? Судя по всему, такому джентльмену, как вы, нужны именно розы.
— Мне нужен траурный венок.
Улыбка старушки погасла.
— Простите меня, сэр! — Продавщица вышла из-за длинного стеклянного шкафа с корзинами и пульверизаторами. — Такая бестактность с моей стороны! Но вы еще совсем молоды, и я… — Она развела руками и участливо спросила: — Вероятно, ваша матушка?
— Жена.
— О! Мне так жаль…
Я прислушался ко всем ее профессиональным рекомендациям, расплатился за венок, сообщил, куда его доставить, и добавил, что погребение назначено на послезавтра.
— Я обо всем позабочусь, мистер Гриффин, не беспокойтесь. С цветами будет полный порядок.
— Она заходила к вам недели три назад, — сказал я. — Возможно, вы ее помните.
— У меня столько покупателей… — Продавщица умолкла и вгляделась в фотографию Морин, которую я ей протянул.
— Какая молоденькая и хорошенькая, — сказала цветочница. — Но я ее не помню, уж не обессудьте, мистер Гриффин. Может, если бы я увидела человека, а не фотоснимок… — Она склонила голову набок и поднесла портрет поближе к глазам. — Да, вот сейчас начинаю припоминать. Кажется, туг была очень похожая женщина. Весьма примечательное лицо, но я обратила внимание на ту женщину совсем по другой причине: она нервничала. Опрокинула корзину и насильно всучила мне деньги в возмещение ущерба. Но вот ее фамилия ничего мне не говорит.
— Она могла назваться другим именем.
Цветочница пожала плечами и вернула мне фотографию.
— Можно от вас позвонить?
Женщина кивнула на телефон в дальнем углу. Я набрал номер полицейского управления и спросил лейтенанта Рейнолдса. Его не оказалось на месте. Подозреваю, что он отправился объезжать авторемонтные мастерские.
— Мне надо срочно увидеть его. Это Стив Гриффин. Кажется, я раздобыл важные сведения.
— Мы можем связаться с ним по радио.
— Попросите его приехать в цветочную лавку на углу Второй и Парковой.
Я положил трубку и повернулся. Цветочница стояла рядом. Лицо ее побелело и напряглось.
— Право, мистер Гриффин… Не ведаю, что происходит, но вызывать в мой магазин полицию…
— Поймите меня правильно, — сказал я. — Мою жену убили. Если полиция будет знать, какое имя она вам назвала и какие цветы купила, это, вероятно, поможет найти преступника.
— О! — воскликнула женщина и глубоко вздохнула. Ее глаза подернулись поволокой, в них снова появилось сочувственное выражение. — Разумеется, я помогу всем, чем только смогу.
Она открыла стальной картотечный шкаф, задумчиво поджала губы и подперла указательным пальцем подбородок. Старушка постояла несколько минут, напрягая, память, потом принялась сноровисто перебирать карточки. За этим занятием ее и застал лейтенант Рейнолдс, который появился в лавчонке минут через пять. Я представил его цветочнице, она коротко кивнула и, не отрываясь от картотеки, проговорила:
— Здравствуйте, лейтенант. Ага, кажется, вот оно. — Женщина вытащила из ящика листок. — Джейн Браун. Я, помнится, еще подумала: вот же странно — такое простое имя, а дама-то броская.
— Вы всегда записываете имена покупателей? — спросил Рейнолдс.
— Конечно, нет. Но если мы продаем цветы для каких-то торжеств, скажем, свадеб, вечеринок… ну, и для похорон тоже, то нам надо знать, кто и кому посылает эти цветы.
— И куда она просила отправить свою покупку?
— Никуда. Унесла цветы с собой. Это был большой траурный букет в корзине. Я спросила ее имя, она назвала, а когда я пожелала узнать, куда доставить цветы, она заколебалась, а потом сказала, что отвезет их сама.
Я чувствовал себя как после хорошего удара в солнечное сплетение. Морин купила цветы на чьи-то похороны, но, боясь, как бы ее не выследили с помощью продавщицы, назвала вымышленное имя и обвела нас вокруг пальца. Нас-то она обманула, а вот психа в зеленом седане перехитрить не смогла.
Рейнолдс задал еще несколько вопросов и получил ответы, которые ровным счетом ничего ему не дали. Выйдя из лавчонки, Морин направилась к машине, но встретила какого-то мужчину и остановилась поболтать с ним. Наверняка это был Уилл. Затем она пошла дальше. Спустя несколько секунд она проехала мимо лавчонки на машине, нажала на клаксон и остановилась. Цветочница вынесла корзину и поставила ее на заднее сиденье машины. Все это время Морин была одна, если не считать тех нескольких секунд, когда она болтала с Уиллом.
Продавщица проводила нас до двери. Мы поблагодарили старушку, и тут я впервые заметил на стекле витрины золотистую надпись: «Цветочный салон Эльды Дорранс».
Мы остановились возле серой патрульной машины лейтенанта.
— Не расстраивайтесь, Гриффин, — сказал он мне. — Такое случается сплошь и рядом.
— А я-то думал, что ухватил ниточку.
— Вы и ухватили. Один факт у нас есть: Морин купила цветы на чьи-то похороны и не хотела, чтобы об этом узнали. Мы выяснили, когда была сделана покупка. Двадцать три дня назад. Цветы сохраняют свежесть двое-трое суток, не больше. Значит, надо выяснить, кого хоронили двадцать дней назад.
— И вы сумеете безошибочно определить, кому предназначались цветы?
— Человеку, погибшему под колесами автомобиля.
— Моего автомобиля, — добавил я. — Управляемого Морин.
— Не берите в голову, Гриффин.
Мои плечи поникли.
— Ладно… Пожалуй, поеду домой.
Но мне не удалось обмануть лейтенанта. Не успел я сделать и трех шагов, как он окликнул меня. Я остановился и обернулся. Рейнолдс улыбнулся мне.
— Вы поступили правильно. Нащупали нить и сделали за полицию ее работу. Действуйте, Гриффин. У вас светлая голова, и вы можете что-то обнаружить. Но никакого сольного пилотажа. Если вы найдете парня первым, вас упрячут за решетку, потому что убийство маньяка — это тоже убийство.
— Не понимаю, о чем вы.
— Что ж, ладно, — ответил он. — Буду держать с вами связь.
Дома никого не было. Я сел на кушетку в гостиной, потом передумал и решил прилечь. Навалилась усталость, словно меня накачали дурманом. Руки и ноги сделались тяжелыми, я почти ничего не соображал. Прикрыв лицо руками, я погрузился в тревожный сон, но вскоре вздрогнул и снова принял сидячее положение. Меня разбудил звук открываемой двери. Вики и Пенни вернулись с прогулки. Пенни охотно и подробно рассказала мне о своем походе по магазинам и похвасталась приобретенными игрушками. Вики невозмутимо оглядела меня и сразу поняла, в каком я состоянии. Напомнив Пенни о необходимости переодеться и приступать к стряпне, она отправила девочку наверх.
Как только Пенни убежала, Вики опустилась на краешек кресла напротив меня.
— Может, изольете душу, Стив? — спросила она. — Кто знает, а вдруг легче станет.
— Мне об этом деле и думать не хочется, не то что говорить. Рейнолдс почуял кровавый след. Он думает, что Морин кого-то убила, а потом близкий родственник жертвы в отместку убил мою жену.
— Вы ее знали, Стив. Была ли она способна на убийство?
— Разве что на случайное. Она могла ненароком сбить человека, а потом впасть в панику и скрыться. Но тут совсем другое. Кто-то хладнокровно и скрупулезно планировал ее убийство…
— Возможно, от горя у него помутился рассудок.
Я встал.
— И что же? Я должен даровать ему прощение и, пожелать всего наилучшего?
Вики вцепилась в подлокотники кресла и сдавленно проговорила:
— Сейчас вы в точно таком же положении, в каком был он, и испытываете те же чувства.
— Да. И, заметьте, он не простил Морин.
— Но если не будет прощения, не будет и надежды, — сказала Вики и вдруг заплакала.
Наутро я решил на несколько дней отослать Пенни из города: слишком много людей приходило выразить соболезнования, и в доме наступала тревожная тишина, которая мало-помалу начала действовать ей на нервы. Уилл Бэрк предложил воспользоваться его домиком на озере. Иногда мы выбирались туда на выходные. Пенни любила озеро, обрамленное высокими тенистыми соснами. Ей нравилось смотреть на птиц и кроликов и носиться по поросшему шалфеем лугу. Вики вызвалась поехать с ней в качестве гувернантки. Конечно, ей пришлось бы безвылазно сидеть там, но это все же лучше, чем жить в гостинице. У ее родных слишком тесная квартира, и они не могут принимать гостей, объяснила она мне.
Я взял напрокат машину, загрузил ее снедью и, сев в свой седан, поехал впереди, чтобы показать Вики дорогу.
Домик представлял собой бревенчатую хижину. Окна выходили на купальные мостки и лодочный причал. Наверху располагались две спальни и ванная, а внизу была просторная гостиная со сложенным из больших каменных глыб очагом.
— Вы уж простите мое любопытство, — сказала Вики, войдя в дом, — но как ему удалось все здесь обустроить? Я смотрю, и морозильный шкаф есть, и телефон, и электроплитка… А какие диваны и кресла! Даже медвежья шкура на полу!
— В лодочном сарайчике — маленький катер с подвесным мотором, — сообщил я ей. — Хотите, я его выведу?
— Спасибо, но я неважный мореход, да и Пенни может свалиться за борт.
Вики напоила меня кофе, и я отправился обратно в город.
Серая патрульная машина стояла перед домом, за рулем сидел Рейнолдс. Я загнал седан на подъездную дорожку.
— Никаких «подозрительных» похорон, — сообщил мне лейтенант, когда мы вошли в дом. — Я проверил данные за пять дней. Может быть, она отвезла цветы в другой город?
— А что говорят в авторемонтных мастерских?
— Кузов тоже могли выправить в соседнем городе. — Рейнолдс бросил шляпу на кресло, уселся на кушетку и тяжело вздохнул. — Ну и утро выдалось. Вконец замучился. И надо проверить еще несколько гаражей, в том числе и совсем маленьких в пригороде. — Он вытянул ноги и принялся разглядывать свои башмаки. Его глаза сверкнули, как две льдинки. — Не может быть, чтобы мы не нашли мастерскую.
— А если не найдем?
— Тогда — труба. Придется начинать все сызнова и нащупывать другие версии.
— Или поднять лапки кверху.
— Этого не будет. Убийца наделал ошибок. Безупречных преступлений не существует.
— А что вы скажете о нераскрытых?
— Все преступники допускают оплошности, и немало, — стоял он на своем. — Преступление — само по себе свидетельство глупости, оно нелогично и противоречит укладу вещей в обществе, к которому принадлежит преступник. Если преступление не раскрыто, значит, его расследовал тупой и нерадивый полицейский, который наломал дров.
— Но с точки зрения преступника, это и есть идеал, — сказал я. — Он спокойно доживает до старости и умирает в собственной постели, а внуки приносят на его могилу букеты цветов.
Рейнолдс вскочил как ужаленный.
— Гриффин, вы умница!
— Что я такого умного сказал?
— Цветы! Почему мы решили, что она купила их к похоронам? Почему она не могла положить их на могилу спустя несколько дней после погребения? Я не там искал. Мне надо было начать с похорон, состоявшихся двадцать три дня назад, и двигаться в другую сторону — двадцать четыре дня, двадцать пять и так далее.
Лейтенант бросился в прихожую, и я услышал, как он накручивает диск телефона.
В этот миг перед домом остановился грузовичок почтальона, и водитель вылез из кабины, держа в руке толстый продолговатый конверт. Письмо было адресовано Морин, и на конверте значилось: «наложенным платежом».
Я расплатился и вскрыл конверт. Внутри лежали две пьесы Рэнди Прайса и записка из театрального агентства «Халл и Джордан»:
«Уважаемая миссис Гриффин, в продолжение нашей переписки, начатой месяц назад, сообщаем Вам, что и мистер Халл, и мистер Джордан ознакомились с прилагаемыми к сему рукописями. Судя по качеству пьес, их автор обладает определенными задатками, но, увы, его произведения еще незрелы и свидетельствуют о неопытности их создателя. Тем не менее, возврат обеих рукописей вовсе не означает, что мы отказываемся рассматривать другие работы того же автора. Напротив, мы хотели бы заверить мистера Прайса в том, что он действительно наделен даром драматурга, разбирается в людях, чувствует характеры, и ему есть, что рассказать о жизни. Манера его письма, пусть пока несколько сыроватая, тоже весьма самобытна. Уверяем Вас, что, если он пришлет нам другие свои работы, мы будем знакомиться с ними «в режиме наибольшего благоприятствования», и как только он создаст нечто более профессиональное, чем две прилагаемые к сему пьесы, мы всеми силами постараемся ему помочь. Искренне Ваш Роджер Халл.
P. S. Конечно, я помню Вас, Морин. Еще с тех времен, когда работал в актерском агентстве. Итак, Вы вышли замуж, и у Вас маленькая дочурка. Поздравляю, поздравляю, поздравляю! Я недолго служил в армии, демобилизовался и теперь помогаю драматургам. С актерами больше не работаю. Р. X.»
Приписка была сделана чернилами, уже после того как секретарша Халла положила на его стол отпечатанное письмо.
Я засунул писанину в ящик стола. В этот миг в комнату вошел Рейнолдс, и я выкинул из головы мысли о надеждах и заряде бодрости, которые судило Рэнди Прайсу послание театрального агента. Потому что по выражению лица лейтенанта понял: он что-то нащупал.
— Поедете со мной? — спросил Рейнолдс. — По дороге все расскажу.
Мы забрались в полицейскую машину, и Рейнолдс взял с места так резко, что взвизгнули покрышки.
— Двадцать восемь дней назад, ровно четыре недели, без пяти девять вечера, на Уэст-Энд-авеню молодая женщина с маленьким мальчиком на руках ступила на мостовую и была сбита машиной, которая проскочила перекресток на огромной скорости и пошла юзом. Женщина попыталась отбросить ребенка прочь, но не успела. Два дня спустя мать и сына предали земле.
Меня затрясло. Голос Рейнолдса делался все глуше, и вскоре я перестал слышать его. Морин за рулем машины, а перед лобовым стеклом — женщина с ребенком на руках… Морин, застывшая от ужаса, скованная и неподвижная, бессильная совладать с несущейся вперед машиной… Нет! Этого не может быть!
— В дорожной полиции говорят, — продолжал Рейнолдс, — что машину до сих пор не нашли. Она чуть замедлила ход, но не остановилась, а потом помчалась прочь. Похоже, водитель обезумел от страха. Ребята на месте преступления получили несколько невнятных и противоречивых описаний автомобиля. Было ясно лишь, что это тяжелый седан, темно-серый, светло-голубой или зеленый. Номера никто не запомнил.
— Как звали погибших? — с трудом выговорил я.
— Их фамилия Мартин. Глава семьи владеет крошечной бакалейной лавчонкой на Западной стороне. Мы разузнаем о нем побольше. Дело вел Билл Рейвнел. Скоро мы его увидим.
На рубеже веков Западная сторона была роскошным районом. Чинным, тихим, с внушительного вида домами. Когда-то в здешнем каретном ряду стояли роскошные экипажи, по улицам сновали великолепные выезды. Прохожие на залитых солнцем тротуарах под сенью кленов обменивались вполне искренними пожеланиями доброго утра.
Ныне тишину помнят лишь старожилы. Западная сторона кишит народом, причем довольно шумным, особенно в конце рабочего дня. Некогда приличные дома теперь поражают чудовищной вычурностью позолоченных колонн, донельзя обшарпанных и ободранных, и производят гнетущее впечатление, особенно после того, как их разделили на тесные темные квартирки, до отказа набитые жильцами. Уцелело всего несколько деревьев, да и с тех малолетние верхолазы содрали всю кору. Между бывшими особняками, некогда разделенными широкими лужайками, теперь втиснулись прачечные, конторы торговцев недвижимостью, ссудные кассы и авторемонтные мастерские, и тут не осталось ни дюйма свободного места.
Рейнолдс остановил машину возле пожарного крана, и спустя несколько минут подкатил точно такой же серый полицейский автомобиль. Он остановился перед нами, распахнулась дверца, и на тротуар выбрался рослый молодой человек с мальчишеским лицом и очень короткими волосами. Он зашагал в нашу сторону.
— Это Билл Рейвнел, — представил парня Рейнолдс.
Я протянул руку. Рейвнел принял ее, но тотчас выпустил. Его синие глаза смотрели холодно.
— Погибла целая семья, Гриффин, — процедил он. — Надеюсь, что за рулем сидела не ваша жена.
— Рейвнел! — одернул его Рейнолдс.
Рейвнел взглянул на лейтенанта, потом на меня.
— Извините, — ледяным тоном проговорил он. — Но я вел это дело и знал Мартинов. Это были хорошие люди. Небогатые люди. Люди, которые любили друг друга, пока какая-то безмозглая пьяная парочка…
— Парочка? — переспросил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
— Мужчина и женщина.
— Пьяные?
— Да, судя по тому, как они ехали.
Мы вылезли из машины. На миг я усомнился в том, что сумею удержаться на ногах. Рейвнел указал на середину мостовой.
— Вот где это случилось, — добавил он. — Женщина погибла на месте, ребенок прожил еще несколько часов.
Мы перешли через улицу. Пока Рейвнел и Рейнолдс опрашивали людей, знавших семейство Мартин, и показывали им фотографию Морин, моя ненависть к Рейвнелу мало-помалу сошла на нет, потому что я попытался взглянуть на случившееся его глазами, и на какой-то миг мне это удалось.
Алек Мартин три года воевал на Тихом океане, был комиссован по контузии. Он охотно рассказывал приятелям, как лежал в госпитале. Казалось, он надеялся, что, выговорившись, забудет этот кошмар.
Он родился на Западной стороне, женился на бывшей однокласснице по имени Салли. Жили они в крошечной квартирке на втором этаже, деля с соседями темный коридор и ванную. Алек купил маленькую бакалейную лавочку за полквартала от дома, а спустя год у супругов родился сын.
— Если лавка закрывалась поздно, мать и сын шли встречать Мартина с работы, — рассказал нам отец Салли, осанистый седовласый старик, пригласивший нас в дом. Мы сидели в темной захламленной гостиной — я, полицейские, хозяин и его жена, костлявая сухонькая женщина с запавшими и почерневшими от горя глазами. — Она брала мальчика, шла в лавку и помогала Алеку закрываться. Это было почти каждый вечер: он работал допоздна, потому что они хотели купить квартиру где-нибудь подальше от Западной стороны, на окраине, где есть воздух и солнце.
Все произошло на глазах Алека. Он ждал жену и сына, знал, что они придут. Салли помахала ему рукой. Возможно, поэтому она не заметила машину.
Жена старика закрыла глаза, и ее лицо сделалось похожим на маску смерти.
— Алек едва выжил после этого. Чуть не рехнулся. Не мог есть и спать, просто сидел и таращился на стены, а когда темнело, даже не зажигал свет. Я пытался говорить с ним, да разве словами поможешь? Надо было начинать все сызнова. Неделю назад он продал свою лавчонку. Сказал, что больше не сможет жить на Западной стороне. Обещал написать, дать знать, где он и чем занимается, но пока не написал.
Рейвнел встал и посмотрел на старика.
— Постараемся больше не беспокоить вас, — сказал он. — Но, если Алек даст о себе знать, сообщите нам.
Старик проводил нас до двери.
— Вы уже выяснили, кто вел ту машину?
— Работаем.
Старик оглядел нас, всех по очереди. Я почувствовал непреодолимое желание отвести глаза. Нетрудно представить, как он посмотрел бы на меня, если бы знал о подозрениях полицейских. Он покачал головой.
— До чего же им сейчас гадко, — сказал он. — Той парочке. Особенно женщине. Это ведь она сидела за рулем. Вы это уже выяснили?
— Да, — тихо ответил Рейвнел. — Нам сказали дети, игравшие на улице.
— Только вот номер никто не запомнил, — посетовал старик. — Никому в голову не пришло. А потом было уже поздно: машина укатила.
Мы вышли на шумную грязную улицу.
— Салли Мартин и ее сын похоронены на городском кладбище, — сообщил нам Рейвнел. — Поехали, посмотрим.
Мы сели в одну из патрульных машин и поехали на кладбище, расположенное на склоне пологого холма. На двух могилах лежал свежий дерн, а в изголовье могилы Салли стояла полусгнившая корзина с цветами. Рейвнел на цыпочках обошел вокруг могилы, присел на корточки и внимательно осмотрел корзину. Потом он взглянул на меня, и в этот миг я вдруг услышал гнетущую кладбищенскую тишину. Она плотно окутала меня, сделалась почти осязаемой. Подойдя к изголовью могилы, я увидел то, что уже видел Рейвнел, — маленькую наклейку на дне корзины. Надпись была едва различима, но мы смахнули грязь и кое-как сумели прочитать: «Цветочный салон Эльды Дорранс».
— Вот где она купила эту корзину, — сказал Рейвнел. — Теперь мы можем составить почти полную картину. Мартин заметил номер машины: ведь он стоял на пороге своей лавчонки. Но не сказал об этом нам, потому что не хотел, чтобы мы добрались до Морин Гриффин. Он хотел добраться до нее сам.
— Вы не можете доказать, что эти цветы принесла Морин, — напомнил я ему. — Мало ли невиновных людей повесили из-за случайных совпадений?
— Верно, доказать не могу. Но невиновных повесили не так уж много. То, что происходит сейчас, на совпадение не спишешь. В этой картине все на своих местах, она настолько совершенна, что я почти не рискую, если добавлю несколько завершающих мазков. Мартин заметил номер, пошел в бюро регистрации машин и узнал имя владельца. Человек он вообще-то хороший и правильный, но тут здравомыслие изменило ему. Он продал лавку, но город не покинул. Я готов биться об заклад, что Мартин здесь и купил себе оружие — большую зеленую машину. — Рейвнел повернулся спиной к могилам и посмотрел мне в глаза. — Кстати, Гриффин, а где были вы тем вечером, когда погибли Салли и мальчик?
Я опешил. Кажется, прошло немало времени, прежде чем мне удалось ответить:
— Я был в отъезде.
— Доказать можете?
— Наверное.
— Как знать, возможно, придется. Ведь в машине был какой-то мужчина.
Ночь я провел у Бэрков. Безмолвие моего дома угнетало меня, и я пошел к ним. Мы долго разговаривали, и Карла, надо отдать ей должное, ни разу не напустилась на Уилла.
Наконец я понял, что хозяева хотят спать, и мне не хватило наглости просить их посидеть со мной еще. Я улегся в комнате для гостей, но уснуть не мог. Морин была славной, доброй, нежной женщиной. Она вполне могла впасть в панику после наезда (да и кто тут не запаникует?), но далеко она не уехала бы. Она бы вернулась, предложила помощь… Значит, тот, кто сидел с ней в машине, силой заставил Морин скрыться с места происшествия.
Я тихонько проскользнул в ванную, отыскал снотворные пилюли Уилла и проглотил две штуки.
Общение с Уиллом и Карлой накануне очень помогло мне наутро, когда состоялись похороны. После унылого поминального обеда я отправился домой, поскольку откладывать возвращение к родным, пенатам было бессмысленно.
Я позвонил в домик на озере, и Вики сказала, что все в порядке. Пенни ловила с берега мелкую рыбешку; Вики соорудила ей снасть из нитки и согнутой заколки.
Затем я позвонил Рейнолдсу, и он сообщил мне самое главное: служащий регистрационного бюро сказал, что человек, похожий по описанию на Алека Мартина, действительно приходил туда и справлялся о владельце машины. А один торговец подержанными колымагами ровно неделю назад продал большой зеленый седан. Покупатель был очень похож на Мартина. Торговец запомнил эту сделку, потому что парень нервничал и требовал машину определенной модели. Он зарегистрировал покупку на свое подлинное имя.
— Итак, нам остается лишь разыскать Мартина, — добавил Рейнолдс в заключение.
Я вернулся в гостиную. Парадная дверь была открыта. Сквозь сетку в комнату норовил заглянуть Рэнди Прайс.
— Привет, Стив, — угрюмо буркнул он.
— О, Рэнди! Здравствуйте. Входите.
Он сел на стул, сложил ладони вместе и хрустнул костяшками пальцев.
— Мне надо было с кем-то поговорить, — сказал Рэнди. — Я был на похоронах.
— Да, я вас видел. Выпьете кофе?
— Конечно.
Мы пошли на кухню.
— Этот Рейнолдс, — продолжал Рэнди, — меня невзлюбил. С тех пор, как вы с ним приезжали ко мне, он еще несколько раз заявлялся. Он думает, что я возил Морин кататься на машине, и все такое. Но ведь вы так не считаете, правда, Стив?
Он нервно подергивал себя за бородку, и в этот миг я, наконец, разглядел то, что Рейнолдс заприметил сразу же: кошачью повадку и огоньки в глубине зрачков. «Интересно, а не заговаривает ли он мне зубы», — подумал я.
— У меня нет никакого определенного мнения о вас, Рэнди.
— Что ж, спасибо и на этом.
— Не дуйтесь, как кисейная барышня.
Его глаза сердито сверкнули, но тотчас подобрели.
— У вас сейчас трудная пора, Стив. Я это знаю и не стал бы просить…
— Чего просить?
— Немного денег взаймы. Понимаете, Морин иногда мне одалживала, вот я и подумал, что вы… В конце концов, это не выброшенные деньги, Стив. Поверьте, вы поддержите истинного гения.
Я вспомнил чековую книжку Морин. Так вот, значит, куда шли деньги. Впрочем, какая разница? Мне даже полегчало. Я понимал, какие чувства испытывала Морин к этому мальчишке. Его работа, а не он сам, — вот что имело для нее значение.
— Вас послушать, так вы наделены неким законным правом занимать у меня деньги. Относитесь к этому проще.
— Спасибо, Стив, — сказал Рэнди и заулыбался, когда я вручил ему чашку кофе и двадцать долларов.
Только когда он сел в машину и покатил прочь, я спохватился и вспомнил о его рукописях. Но было поздно: когда я подбежал к парадной двери, Рэнди уже сворачивал за угол. По тротуару шествовал почтальон. Он подошел к дому и протянул мне письмо, присовокупив к нему свои соболезнования. На простом белом конверте стоял местный штемпель. Мой адрес был выведен чернилами, печатными буквами, а обратного не было вовсе. В конверте лежал листок, а на нем все теми же четкими печатными буквами была начертана всего одна фраза: «С тебя еще ребенок, Гриффин».
Слова заплясали перед глазами. Я в ярости смял листок. Воздух в доме, казалось, наполнился флюидами ужаса, тревогой и безмолвным криком.
Я подошел к телефону. Руки так тряслись, что с первого раза я набрал неправильный номер и был вынужден снова накручивать диск.
— Рейнолдс слушает.
— Это Стив Гриффин. Приезжайте. Ради бога, быстрее.
— Что случилось?
— Он охотится за Пенни!
— Откуда вы знаете?
— Записка. Он прислал записку. Рейнолдс, вы знаете озеро Апопка?
— Разумеется.
— У Бэрка там домик. На северном берегу. Пошлите туда кого-нибудь. Пенни там с Вики Клейтон
— Считайте, что сделано. Возьмите себя в руки, Гриффин, я еду к вам.
Я положил трубку и застыл, будто истукан. Мне доводилось испытывать страх. На войне временами бывало жутковато. По-настоящему страшно мне было после звонка Морин, когда я несся к ней по темной дороге сквозь пелену дождя. Но сейчас страх был совсем другой.
Я поднялся в спальню и выдвинул верхний ящик комода, в котором лежал пистолет. Я купил его, когда стало ясно, что мне придется часто уезжать из дома. Морин, помнится, еще смеялась надо мной и говорила: «Уж и не знаю, чего я боюсь больше — этой пушки или грабежа».
Пистолет был заряжен, и я сунул его во внутренний карман пиджака.
Когда приехал Рейнолдс, мне удалось справиться с дрожью, и лейтенант ничего не заметил. Он дотошно изучил записку. И конверт, и бумага были приобретены в дешевой лавчонке и не могли навести на след отправителя. После того как Алек Мартин купил громадную зеленую машину, он словно канул в пучину города, поглотившего его, как организм поглощает микроб или вирус, чтобы отправить его в путешествие по своим кровеносным сосудам.
Когда мы мчались к озеру, Рейнолдс сообщил мне, что сразу же после моего звонка отправил туда Рейвнела. Теперь, когда дела Гриффин и Мартина были сведены в одно, сыщики работали вместе.
Увидев нас, Пенни опрометью бросилась мне навстречу. Я обнял ее так крепко, что она поморщилась. Высвободившись из моих объятий и снова твердо став ногами на землю, она принялась рассказывать, как ей весело, и мы вместе пошли смотреть ее улов. Я насадил наживку на крючок, и мы с Рейнолдсом направились к домику.
Рейвнел восседал на ошкуренной бревенчатой ограде крыльца, курил сигарету и разглядывал Вики Клейтон, которая сжалась в комочек в кожаном шезлонге, как будто ей было холодно.
Мы поднялись на крыльцо. Рейвнел выбросил окурок и слез с бревна. Я взглянул на Вики. Ее губы дрожали. Она отвернулась. Все это немного озадачило меня. Вики держалась так, словно была в чем-то виновата.
— Что ж, — сказал Рейвнел, — все здесь так, как и должно быть. За исключением вот ее. — Он кивнул на Вики, и она содрогнулась. — Однажды вечером я пошел потолковать с Мартином и увидел, как она выходит из его квартиры. Я спросил ее имя. Оказалось, что она — его сестра.
Вики вскочила и подбежала ко мне.
— Не спешите судить меня, Стив, — сдавленно проговорила она. — Он не врет, Алек действительно мой брат. Наши родители развелись много лет назад. Я жила с матерью, а Алек — с отцом, который вскоре женился опять. Я почти не знала Алека, хотя мы и переписывались от случая к случаю. В последнем письме он сбивчиво рассказал мне, что произошло. Это было двенадцать дней назад, через несколько дней после похорон. Когда я приехала, Алек был на грани помешательства. Сидел без движения и часами таращился на стену, потом вдруг вскакивал и куда-то убегал, не сообщая мне, когда вернется. — Ее голос сорвался, и Вики несколько минут собиралась с силами. Воспользовавшись этой паузой, я сказал:
— Мне следовало бы догадаться. Говоря о Морин и вашей дружбе, вы все время употребляли только общие слова. И пытались упросить меня простить Мартина, защищали его.
Она покачала головой так медленно, словно это движение требовало огромных усилий.
— Да, Стив, я просила за него. Но не защищала. — Вики робко и умоляюще посмотрела на меня. — Алек продал лавку и сказал, что уедет, чтобы забыться. Я надеялась, что ему это удастся. Помогла ему упаковать несколько вещей, которые надо было сдать на хранение. У него были какие-то записи… Фамилия и адрес Морин… Обрывочные сведения о ней… Номер машины.
— Он за ней следил, — вставил Рейвнел. — Во время отлучек из дома он крался за ней.
У Вики затряслись плечи.
— Потом он перестал записывать, порвал все бумаги, сказал, что они не имеют значения. И уехал, а я решила провести в городе еще несколько дней, побыть с отцом. Он хоть и был мне почти чужим человеком, но перенес тяжелую утрату и нуждался в моей помощи. Я уже собиралась домой, когда увидела ту заметку в газете. Я пыталась убедить себя, что это другая женщина, а вовсе не та, чье имя я видела в записках Алека, что случившееся с ней не имеет отношения к трагедии, которая лишила Алека семьи. Но лукавство не помогло, и я отправилась в ваш район, в Мид-Парк. Разузнать о Морин оказалось нетрудно: в аптеке на углу только о ней и говорили. Я выяснила, что у нее тоже был ребенок, и поняла, чем это чревато. — Она закрыла глаза и закусила нижнюю губу. Набравшись сил, Вики выпалила: — Это было невыносимо!
— Вы должны были обратиться в полицию, — сказал Рейвнел.
Вики помолчала несколько секунд.
— Может быть, я поступила неразумно, но ведь он — мой брат.
Рейнолдс покосился на Рейвнела.
— Мисс Мартин, будь у меня брат, который попал в беду, я, вероятно, тоже поступил бы неразумно.
— У меня не было веских доказательств его вины в гибели Морин, — продолжала Вики. — Я и сейчас не могу в это поверить. Разве что он совсем сошел с ума. Если бы вы его знали, то поняли бы. Он тихий, мирный и добрый парень. Алек мог замышлять убийство, жаждать мести. Но действительно убить? Нет, на это он не способен. И, если он был невиновен, то, помогая арестовать его, я только подлила бы масла в огонь, и Алек наверняка лишился бы рассудка. А если я ошибалась? Если он виновен? Я понимала, что он может попытаться добраться до ребенка Морин. Тогда часть вины легла бы на меня: ведь я ничего не предприняла.
Рейвнел хотел что-то сказать, но Рейнолдс опередил его:
— И вы решили что-то сделать, мисс Мартин. Взять ребенка под свою защиту и опеку, так?
— Вы меня понимаете?
— Этого я не говорил. Я лишь спрашиваю, с какой целью вы постучались в дверь дома Гриффина и назвались подругой погибшей.
— Вы и сами это знаете.
Ее бездонные темные глаза неотрывно смотрели на меня.
— У вас было сколько угодно возможностей причинить вред Пенни, — сказал я. — Разумеется, при желании.
— Вот именно, — согласился Рейнолдс.
Вики подавила рыдания и быстро отвернулась.
— Но самого главного мы по-прежнему не знаем, — раздраженно вставил Рейвнел. — Мартин все еще на свободе и представляет опасность для девочки.
Рейнолдс посмотрел на озеро. Пенни продолжала возиться с леской и крючком. Лейтенант оглядел поляну и домик.
— Лучшего убежища нам все равно не найти, — рассудил он. — Машиной тут никого не задавишь, любого чужака видно за четверть мили. Прятать девочку в городе куда опаснее. Мартин может затеряться в толпе, затаиться в коридоре или на пожарной лестнице. Я пришлю сюда хорошо вооруженных людей для круглосуточной охраны. Пусть сидят тут, пока мы его не поймаем. Полагаю, что могу поручиться за безопасность девочки, Гриффин.
— А с ней как быть? — Рейвнел кивнул на Вики.
Рейнолдс вопросительно взглянул на меня.
— Если хочет, пусть остается, — решил я.
Мы дождались прибытия двоих здоровенных и толковых полицейских в цивильной одежде и представили их Пенни как приятелей Уилла, приехавших на рыбалку. Потом я поехал с Рейнолдсом в город, чтобы собрать кое-какие пожитки и вечером вернуться на озеро.
Я сложил вещи, запер все окна. День был на исходе, и я гадал, сколько времени мне придется провести на озере, пока Пенни не окажется в безопасности.
Я уже выходил, намереваясь где-нибудь поужинать, когда мне позвонил Рейнолдс.
— Все кончено, — сообщил он.
На миг я опешил и застыл на месте с трубкой в руке.
— Что?
— Мы отыскали Мартина.
У меня подломились колени, и я упал в кресло возле телефона.
— Где?
— Выловили из реки. Он мертв. Сидел на дне в своем громадном зеленом танке.
— Погодите, Рейнолдс. Помедленнее, а то я ничего не понимаю.
Он засмеялся с явным облегчением.
— Ладно, слушайте внимательно. На Тиммонс-стрит, неподалеку от места, где была убита Морин, есть причал, который принадлежит компании «Куколович и сыновья». Пирс старый и низкий, с пандусом для грузовиков. Мартин съехал с конца причала. Должно быть, это место заворожило его. Поди разбери, что за мысли бродят в больном мозгу. Мартин приехал туда, а потом, наверное, у него что-то сдвинулось, он свернул в переулок и сверзился с пирса. Похоже, это случилось ночью. Во всяком случае, свидетелей нет. Нынче днем какие-то подростки били рыбу острогой. Один из них нырнул на глубину и увидел смутные очертания автомобиля. Внутри сидел Мартин.
— Там была баржа?
Несколько секунд я слышал только треск в трубке. Потом Рейнолдс спросил?
— Какая еще баржа?
— Я был там наутро после убийства Морин, — объяснил я. — Моряки швартовали к пирсу баржу. Я запомнил причал, потому что он причудливо выглядел. И в тот миг от него отходил буксир. Он еще гудок дал, когда поплыл вниз по реке. Рейнолдс, баржа была порожняя и сидела высоко. Похоже, ее собирались загрузить товарами со склада, поэтому моряки и оставили баржу там. Если подростки имеют обыкновение удить рыбу или нырять с этого причала, а машину обнаружили только нынче пополудни…
— Не надо ничего объяснять, — прервал меня Рейнолдс. — Оставайтесь дома и сидите на месте. Я вам перезвоню.
Я сидел на месте, сидел так же неподвижно, как, должно быть, сидел Алек Мартин после того, как убили его жену и ребенка. Я таращился на стену и видел то, что, наверное, видел он.
Телефонный звонок вывел меня из оцепенения.
— Вы были правы! — вскричал Рейнолдс. — Баржа стояла там с того утра до нынешнего полудня. Машина Мартина все это время была под днищем баржи.
— Значит, он поехал хлебать воду сразу же после убийства Морин.
— Должно быть, так.
— Он не мог прислать ту записку насчет Пенни, — сказал я. — Ее прислал совсем другой человек, очень хитрый человек. Думаю, он восхищался собственной сообразительностью, когда сочинял ее.
— Психи, они ведь…
— Черта с два это псих. У него была очень серьёзная причина настрочить эту записку. Машину не нашли, и человек, сбросивший ее в реку, вздохнул свободно. Он думал, что река глубока, и машину вообще никогда не найдут. Запиской он вбивал последний гвоздь в крышку гроба Мартина. Полиция ходила по замкнутому кругу, разыскивая человека, который был на дне реки, и пока это продолжалось, автор записки пребывал в полной безопасности. Но он не знал о барже. И не понимал, что происходит с мужчиной, когда из его жены вышибают дух.
— Слушайте, Гриффин, если вам что-нибудь известно…
— Скоро увидимся, лейтенант.
— Гриффин…
Я бросил трубку, выбежал на улицу, сел в машину и дал полный ход.
Он неподвижно сидел в тихой комнате. Последние багряные лучи заходящего солнца падали на лицо, но он не мигал. Вытаращив глаза, он смотрел на пистолет у меня в руке и настороженно внимал моей речи.
— Этот Мартин, — говорил я, — славный и добрый малый с нежной душой. Он видит гибель жены и сына, запоминает номер машины, узнает имя женщины, которая сидела за рулем. Он замышляет убить ее. Он жаждет этого убийства больше всего на свете. Проигрывает его в уме тысячу раз, а. потом предпринимает два покушения — возле питомника для саженцев и перед гастрономом. Оба покушения проваливаются. Почему? Да потому, что парень по натуре своей не убийца. Он слеплен из другого теста. Именно поэтому в самое последнее мгновение он выворачивал руль. И в первый, и во второй раз.
Что же происходит потом? Он выжидает удобного случая и предпринимает третью попытку? Нет. После неудачи у гастронома парень наверняка уразумел, что не способен на убийство. Во всяком случае, на такое убийство. Вместо того чтобы красться за Морин, будто охотник, он идет к ней домой. Проникает внутрь, проводит там какое-то время, выкуривает сигарету и оставляет окурок в пепельнице. Морин понимала, что попалась, и в живых он ее не оставит. Наверняка она рассказала ему всё и назвала имя человека, сидевшего с ней в машине тем вечером, когда погибла семья Мартина.
Он хочет добраться до этого человека и заставляет Морин поехать с ним. Когда Мартин встретился с этим человеком, ему больше не надо было разбираться с Морин. Теперь перед ним мужчина. Безжалостный и бессердечный эгоист мужеска пола. И сильный. Мартину он не по зубам. Он вырубает Мартина, сует в зеленую машину и заявляет Морин, что у нее нет выхода, кроме как подыгрывать ему до конца. Потом он едет на Тиммонс-стрит. По одной-единственной причине: ему нужна река, чтобы избавиться от бесчувственного или мертвого Мартина. Но тут Морин срывается. Она не чужда чувства справедливости, хотя ее подонку-спутнику этого не понять. Морин выскакивает из машины, и подонок давит ее. Ему везёт: свидетелей нет. И он сталкивает машину с телом Мартина в реку.
Что называется, концы в воду. Подонок в полной безопасности. Никто не узнает, что он причастен к наезду и преступному сговору. Никаких тебе скандалов. Незапятнанное имя, неплохие виды на будущее. И времени он не потеряет, поскольку не проведет ни единой минуты в зале суда и за решеткой.
Я помолчал.
— Ну, как, Рэнди? Похоже на пьесу?
Он заерзал. Потом встал и презрительно ухмыльнулся.
— На никудышную пьесу, — сказал он. — Но, разумеется, вы не думаете, что я и есть этот таинственный великий преступник.
— Еще как думаю. Вам очень везло. Но вы допустили две ошибки. Нацарапали записку, не зная, что у причала, на том месте, где утонула машина, стоит баржа. Это обстоятельство доказывало невиновность Мартина. Вот ваша первая ошибка. А потом вы солгали мне, и эта ложь изобличила вас, Рэнди.
Он стоял передо мной, расслабленный и почти вялый. Ветер с улицы играл страницами разбросанных по гостиной журналов.
— Я начинаю сердиться, Стив, — заявил Рэнди. — В конце концов, вы знаете меня всего пару дней, а уже навоображали себе столько, что…
— Морин знала вас дольше.
— Две недели.
— Вы повторяетесь. Драматургу это непозволительно. Морин была сдержанным человеком, в некоторых отношениях почти робким. Она сказала, что хочет познакомить вас со мной. Подозреваю, что и нашим друзьям она хотела представить вас в моем присутствии, как нашего с ней общего приятеля.
— Что ж, тут вы правы, не буду спорить.
— Значит, вы общались с Морин только наедине.
И вот она мертва. И не может опровергнуть ваши заявления, правильно?
— Ну, вообще-то правильно. Покойники не спорят…
— А вот и нет. Неправильно. Семья Мартина погибла двадцать восемь дней назад. Но вы знали Морин и до этого. Месяц назад она написала театральному агенту и послала ему две ваших пьесы.
Рэнди заметно побледнел.
— Она надеялась, что сможет сделать вам сюрприз и сообщить добрую весть о ваших пьесах, если их примут. Это было бы и впрямь приятно, правда Рэнди?
— Слушайте, Стив, давайте не будем городить огород. Может быть, мы с Морин познакомились не две недели назад, а раньше. Может, я просто так брякнул про эти две недели…
— Потому что не хотели, чтобы кто-то узнал о том, что вы были знакомы с ней до гибели семьи Мартина. Зачем еще вам лгать? Вы знали о несчастье, стоившем жизни женщине и маленькому ребенку. А значит, были на месте происшествия. Вы эгоист, Рэнди, и поэтому придумали грандиозную ложь. Великую ложь. И все прошло прекрасно. Зато на мелкой лжи вы попались.
Лицо Рэнди сделалось пепельно-серым. Я видел, как он лихорадочно придумывает отговорки и ищет выход.
— Женщина с ребенком на руках была сбита без пяти девять вечера, — продолжал я. — Вскоре после того, как большинство людей заканчивает ужинать. Ведь вы возвращались с ужина, верно, Рэнди. И ехали через Западную сторону домой. Я знаю, какие рестораны предпочитала Морин, и мог бы показать вас их владельцам. Вас и фотографию Морин. Они припомнили бы ваши усики и бородку на детском личике. Но я не хочу терять время.
— Терять время? О чем это вы, Стив?
— Я и так убежден, что Морин убили вы и что все произошло именно так, как я описал. Грязь Тиммонс-стрит пропиталась ее кровью, Рэнди. Вам не следовало делать того, что вы сделали. Это была величайшая глупость.
Рэнди попятился. Его лицо покрылось испариной.
— Я готов дать вам немного времени, если вы хотите во всем признаться, — добавил я.
— Можно мне взять банку пива?
— Валяйте.
Я вошел следом за ним на кухню. Рэнди открыл жестянку с пивом и одним глотком ополовинил ее.
— Они вас арестуют, Стив, — сказал он. — Если вы устроите самосуд в духе Мартина…
— Вам ли меня стращать?! — заорал я.
Рэнди выронил банку, и пена хлынула на пол. Он уперся ладонями в край кухонного стола, ища опоры.
— Вы не посмеете! Вспомните, что вы сами говорили о добре и справедливости, Стив! Ведь вы тоже добрый человек. И не поступите наперекор вашему чувству справедливости.
— Как раз это чувство и требует, чтобы я поступил именно так.
Рэнди разревелся. На сей раз по-настоящему. Теперь он не лицедействовал, как в тот день, когда мы с Рейнолдсом сообщили ему о гибели Морин.
Он плакал от ярости, отчаяния и бессилия. И кричал сквозь слезы:
— Она относилась ко мне как к ребенку! Маленькому братишке! Тем вечером после ужина Морин читала мне назидания. Мол, я еще молод, и не надо торопиться. Устройся куда-нибудь на пол-ставки и работай. Я рассмеялся ей в лицо, и Морин рассердилась. Она свернула на Западную сторону и, глядя на меня, что-то говорила. И тут вдруг откуда ни возьмись на середине мостовой появилась женщина с ребенком. Морин уже никак не успевала остановиться. Женщина не смотрела по сторонам, она улыбалась и махала рукой мужу, который стоял у бакалейной лавки. А когда все же заметила машину, то потеряла голову от страха и отскочила не в ту сторону. Туда же, куда свернула Морин. Удар был очень тихий, не громче, чем если бы кто-то швырнул в решетку радиатора перезрелой дыней. Морин убрала ногу с педали акселератора, и тогда я сам вдавил педаль в пол и заорал, что надо удирать. Морин повиновалась мне совершенно бессознательно.
— Значит, она даже не была навеселе?
— Нет. Она пыталась совладать с машиной. Когда мы отъехали, я сказал, что возвращаться нельзя. Да и помочь мы уже ничем не могли. Мои доводы напугали Морин еще больше. Мы подъехали к моему дому, Морин села на крыльцо и расплакалась, а я мыл передок машины. Потом отвез Морин домой а машину отогнал в одну заштатную мастерскую. Там заменили разбитую фару и выправили крыло. Что бы избежать неприятностей, я украл номера с другой машины, поставил их на вашу и только потом поехал в мастерскую. После починки я выбросил эти номера.
А вскоре Морин приехала ко мне с Мартином. Я не хотел, чтобы так вышло, Стив! Мне разве много надо? Кусок хлеба и возможность спокойно писать пьесы, вот и все! Я ни в чем не виноват! С той минуты, когда глупая мамаша вылезла на мостовую, я действовал под давлением обстоятельств.
Он вытер глаза рукавом рубахи.
— Мне нужно еще пива.
Рэнди открыл ящик со льдом, извлек банку и обойдя вокруг кухонного стола, стал вполоборота ко мне. Он сказал все, что мог, и, видимо, понял что время вышло и терять ему нечего. Рэнди резко развернулся на носках и молниеносно метнул в меня жестянку с пивом. Его тонкое долговязое тело было упругим и жилистым, а руки — хлесткими, как ветви ивы. Краем банки мне оцарапало левую щеку, и я едва не упал, но это был единственный успех моего противника. Мгновение спустя я нажал на курок и услышал гром выстрела.
Пуля прошла мимо цели. Хлопнула забранная сеткой дверь, и Рэнди выскочил из дома. Смеркалось, небо все еще было испещрено багряными полосами, похожими на кровавые мазки. Рэнди бежал по дорожке и изрядно смахивал на травмированного бейсболиста. Мой седан стоял позади машины Рэнди. Я погнался за ним, потрясая пистолетом. Парень оглянулся, увидел меня, втянул голову в плечи и побежал через широкий пустырь, за которым начинался лес. Он мчался, выписывая зигзаги, и понимал, что сможет удрать: попасть в такую мишень было весьма и весьма непросто. Рэнди оказался куда проворнее меня.
Но тягаться в быстроте с моей машиной ему было не под силу. С громадной зеленой машиной, точно такой же, какая убила Морин и унесла на дно реки Алека Мартина.
Добежав до середины пустыря, он услышал нарастающий рев мотора и оглянулся. Я видел его искаженное ужасом лицо и разинутый рот. Рэнди хрипло вскрикнул и отскочил в сторону. Машина промчалась мимо. Я вывернул руль. Мой седан, будто рассвирепевший бык, неуклюже развернулся и опять понесся за беглецом.
Теперь Рэнди улепетывал в противоположном направлении, держа путь к дому. Его длинные сильные ноги мельтешили передо мной, голова была втянута в плечи. По шуму мотора он понял, что машина рядом, и снова успел отскочить. Я промахнулся буквально на несколько дюймов.
Рэнди поскользнулся, упал, снова вскочил и бросился бежать, но у него уже подкашивались ноги. Он опустился на колени, заставил себя встать и поплелся вперед. Машина пошла юзом и развернулась. Рэнди опять оглянулся. Его глаза были выпучены, физиономия окаменела.
Он снова рухнул, и на сей раз ему не хватило сил подняться. Рэнди сдался. Безоговорочно капитулировал. Свернувшись калачиком, он закрыл лицо руками, чтобы не видеть несущейся на него махины. Я затормозил, вылез, подошел к парню и остановился над ним. Его плечи тряслись, лицо было серым, как пепел.
Наконец он набрался храбрости и взглянул на меня.
— Вы не… собираетесь…
— Нет, Рэнди, — устало ответил я. — На какое- то мгновение мне показалось, что я смогу это сделать, но, наверное, вы были правы. Если бы я действительно был способен на такое, то раздавил бы вас с первой попытки.
Солнце еще не зашло, но в его лучах больше не было багрянца.
Нас окутывали безмолвные сумерки, и я вдруг подумал, что мне давно пора ехать к дочери. Как же мне хотелось увидеть Пенни… Опустив глаза, я снова посмотрел на Рэнди. Все-таки хорошо, что я не стал делать из него лепешку.
Труп господина Д. обнаружила его собственная жена, когда вернулась в десятом часу утра из Красногорска от своей дальней родственницы. В последнее время она часто не ночевала дома, пользуясь полной свободой, которую предоставил ей муж. Он сказал однажды, полгода назад: «Мы уже достаточно долго живем вместе. Необходимо какое-то разнообразие». Нет, он не намекал на развод. О разводе не было и речи. Они вполне устраивали друг друга, хотя детей так и не завели. Восемь лет без детей — это, конечно, удивляло, хотя у господина Д. имелась дочь от первого брака. Кто сказал, что семья без детей не может быть счастливой? Никаких скандалов, ссор, недомолвок, подозрений… А если захотелось разнообразия, какой в этом грех?
Господина Д. звали Игорем. Последние пять-шесть лет, кроме жены Алины да старухи-матери, никто не звал его по имени. Преуспевание в бизнесе, позволившее сделать политическую карьеру, укрепило за ним почтительное обращение «господин». Поначалу этот анахронизм забавлял Игоря — что-то вроде очередной клички приклеившейся ненароком. Мало ли их было в жизни? Но постепенно господин Д. привык и даже стал гордиться столь почетным званием.
Алина сразу догадалась, что он мертв. Муж сидел в кресле с открытыми глазами, уставившись куда-то вдаль. Ей показалось, что он смотрит на музыкальный центр. В компакт-проигрыватель был загружен диск группы «Гэзеринг», с солисткой Аннеке ван Гирсберген. Еще Алина заметила на письменном столе «паркер», который муж всегда держал в кармане делового костюма. Открытый «паркер» на столе, и никаких бумаг, никакой записки.
Пустяк, конечно, но ей это показалось странным. Она так и сказала следователю: «Игорь дорожил «паркером» и пользовался им в крайних случаях, когда требовалась какая-нибудь важная подпись».
Впрочем, следствие было тут же прекращено, как только стали известны результаты экспертизы. Смерть наступила примерно в восемь часов вечера из-за остановки сердца. Не исключено, что господин Д. испытал шок, но это лишь предположение.
Когда мужчина тридцати семи лет отроду, в расцвете сил отдает Богу душу, это кажется невероятным. А если учесть, что мужчина богат и по молодости лет не составил завещания, рано или поздно возникает вопрос: «А кому была выгодна его смерть?»
— А действительно, кому?
Вопрошающий был примерно одних лет с господином Д. Коренастый брюнет, только-только начавший лысеть. Грубоватые черты лица выдавали человека прямолинейного и мужественного. Он гладил руку Алины, покоящуюся у него на колене, и время от времени приговаривал: «Ну-ну, не стоит так убиваться».
Алина впервые дала волю слезам. На похоронах она ни разу не вздохнула. На поминках сидела изваянием. Не то что некоторые. Например, дочь Игоря, восемнадцатилетняя истеричка, устроила показательные выступления, завопила в морге: «На кого ты нас покинул?!» Можно подумать, это случилось два дня назад! А на кладбище, когда Алина целовала покойника в лоб, процедила сквозь зубы: «Свела отца в могилу, сучка!» Процедила так, что слышали все.
Теперь, в присутствии близкого человека, Алина могла расслабиться. Иван уже два года был ее любовником. В отличие от мужа, она давно разнообразила свою скучную семейную жизнь. И тот роковой вечер провела не в Красногорске, у дальней родственницы. Господину Д. никогда не приходило в голову проверять жену. «Полная свобода или никакой свободы!» — любил говаривать он.
— Его смерть была выгодна всем! — всхлипывала женщина. — Понимаешь? Всем!
Когда она волновалась, у нее появлялся легкий эстонский акцент, как у ее матери, и Алина будто пела, растягивая гласные. Иван обожал эту длинноногую шатенку. Скорбное отчаяние придавало особую красоту ее чуть раскосым, васильковым глазам.
— Дочери он прекратил платить алименты два года назад. И она остро нуждалась в деньгах. Он с детства избаловал эту стерву подачками. Дарил дорогие побрякушки. А после того как развелся с первой женой, охладел. И я его прекрасно понимаю. Дочь закатывала ему безобразные сцены, обзывала последними словами и даже грозилась убить.
— Убить отца?
Иван сам приходился отцом двум не очень любезным и даже нагловатым подросткам, но такими словами в его семье не бросались.
— Знаешь, Ваня, мне почему-то все время кажется, что его убили, — призналась вдова господина Д.
— Каким образом?
— Напугали. Ведь может человек умереть от испуга?
— Здоровый мужик, обладающий деньгами и властью, чего-то испугался? Испугался так, что отдал концы?
— При чем здесь деньги? Разве ты ничего не боишься?
— Я-то? — Иван усмехнулся и смущенно потер пальцами нос. — Я был на двух войнах, лапа моя.
— Да разве это имеет значение? — запальчиво воскликнула она. — Можно быть бесстрашным воякой и при этом бояться пауков! Игорь, например, боялся своей матери…
— Ей тоже была выгодна его смерть?
— Еще бы! Ты ведь ничегошеньки не знаешь! Мать Игоря — отпетая алкоголичка. Она начала пить, когда их бросил отец. На сыне вымещала обиду, била его смертным боем, издевалась, как могла. Однажды привязала его веревкой к кровати и оставила так на двое суток. Шлялась по мужикам, а про ребенка забывала. Игорь ее не простил. «Моя мамаша умрет нищенкой, — говорил он. — Даже на похороны не получит ни гроша!» Она-то как раз жива-здоровехонька, а Игоря нет.
— Теперь она тоже наследница? — поинтересовался Иван.
— Разумеется, и дочь, и мать…
Бутылку виски Алина пила в одиночестве, потому что Иван был за рулем. И когда небо в окнах ее многокомнатной квартиры начало бледнеть, она уже едва ворочала языком.
— Только вряд ли это мамаша! — неожиданно встрепенулась вдова.
— Почему ты так уверена, что вообще кто-то был?
— Уверена? Я знаю наверняка! Когда утром вошла в квартиру, стоял одуряющий запах духов… Дорогих духов. Таких, что не выветрились за двенадцать часов, прошедших с момента его смерти…
Иван уложил ее в постель, а сам отправился к жене и детям. Он часто приезжал домой под утро. Фирма, соучредителем которой он являлся, переживала период становления. Жена не роптала. Ведь были времена и похуже. Когда Иван служил в армии и уезжал на войну, они не виделись месяцами.
«Напилась и несет всякую чушь! Игоря убили! Его смерть была выгодна всем! Неврастеничка!»
Он резко затормозил, хотя светофор мигал безразличным желтым глазом. Ивана поразило неожиданное открытие: «А ведь мне тоже была выгодна смерть Игоря!»
Его фирма терпела убытки, и срочно требовались новые денежные вливания. Теперь он может попросить в долг у любовницы. Вдова получит львиную долю наследства.
«Вот значит как, — усмехнулся про себя Иван. — Все мы стервятники! Все мы охочи до падали!..»
Проснувшись в пятом часу вечера, Иван снова прокрутил в голове «пьяный бред» Алины. А потом вспомнил поминки, состоявшиеся накануне. Как ему не хотелось туда идти! Но любовница настояла. Он должен быть рядом с ней. Теперь всегда рядом?
Иван держался в тени, чтобы не привлекать к себе внимания, и это ему отчасти удалось. Отчасти, потому что встретил на поминках Дерябина. Странная встреча. Фронтовой друг выглядел оборванцем на фоне политиков и бизнесменов, превративших поминки в клубную тусовку.
— Ты был знаком с покойником? — удивился Иван.
Тот опустил голову и пробурчал что-то невнятное, из чего Иван разобрал единственное слово «меценат».
До войны Дерябин учился в Суриковском. На фронте исчеркал не один блокнот, а вернувшись домой, написал серию картин, посвященных кавказским войнам. Оказывается, господин Д. Слыл ярым пацифистом. Он купил у Дерябина пару картин, но остальные полотна продавались плохо. Пацифизм в нашей стране нынче не в моде, а за границей интерес к русским художникам давно угас.
Дерябин привел с собой приятеля. Молоденький, женоподобный блондин. Тоже художник или музыкант? Имя его выветрилось у Ивана из головы. Он тогда подумал: «Этих пустоцветов прельстила дармовая жрачка!» И действительно, фронтовой товарищ тут же набросился на еду с жадностью дикого зверя. А вот блондин совсем не ел и даже водку едва-едва пригубил. Интересный экземпляр! Нечто ангелоподобное в компании двух старых вояк. Впрочем, Ивану не было до него никакого дела. Он следил за Алиной. Вдова набралась будь здоров и уныло смотрела на приглашенных. Первая жена господина Д. На поминки не явилась, зато его дочь вылила на присутствующих немало желчи. После чьей-то проникновенной речи она воскликнула: «Мой отец был порядочной скотиной!» И все промолчали. Уж он бы заткнул рот этой стерве! Пусть только явится к Алине со своими дурацкими претензиями! Он задерет пигалице юбку и отлупит солдатским ремнем!
Мать господина Д. сидела по правую руку от Алины. Она выглядела дряхлой старухой, хотя ей не было и шестидесяти. Опьянев с первой же рюмки, старуха пребывала в полном отупении, словно под гипнозом. Она бубнила что-то себе под нос. Кажется, пела колыбельную.
Иван тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения. Теперь, сутки спустя, поминки казались дурным сном.
— Как ты? — поинтересовался он, услышав в телефонной трубке голос Алины.
Мог бы не спрашивать. Она опять растягивала гласные, а значит, была пьяна. Из трубки доносились музыка и звон посуды.
«С обеда сидит в кабаке и надирается, как последняя…» — додумать он не успел, потому что Алина вдруг заговорила быстро и взволнованно:
— Нам надо встретиться. Прямо сейчас. Есть новости. Целых две. Мне необходима твоя помощь. Буду ждать тебя на старом месте.
«Старым местом» они называли скверик в Большом Трехсвятительском, напротив монастыря. Там они впервые поцеловались два года назад. А нынче придется просить деньги у любимой женщины. И тоже впервые.
Иван не заставил себя ждать. Алина, как он и предполагал, находилась в состоянии легкого опьянения. А круги под глазами говорили о том, что после его отъезда она спала недолго.
— Скверно выглядишь, лапа моя! — не стал кривить душой бывший солдат.
— Это комплимент? Учтиво с твоей стороны! — Она закурила, и он увидел, как дрожат ее пальцы.
— Что случилось?
— Не догадываешься? Эта сука, дочь Игоря, нанесла мне ранний визит! Ей, видите ли, нужна память об отце, и она замахнулась ни много ни мало на коллекцию картин Игоря. Ты представляешь?
— Я в этом ни черта не понимаю. Там есть что-то ценное?… — Он хотел добавить: «…кроме картин моего фронтового дружка Дерябина».
— Что-то ценное?! — взревела Алина. — Там есть даже Ватто и Фрагонар! Коллекция стоила ему целого состояния! Я сказала этой мерзавке, что, по закону, приобретенное в браке имущество, достается жене. Но мои доводы ее не остановили. Она вздумала меня совестить. Мол, я лишила ее отца и должна расплачиваться. Я с ней расплатилась. Кулаками.
— Вы подрались?
— Не то слово! Мы готовы были убить друг дружку!
— И ты теперь нисколько не сомневаешься, что в тот вечер именно она приходила к Игорю?
Алина на секунду задумалась, а потом покачала головой.
— У нее совсем другие духи. И потом, я вспомнила кое-что. Когда позвонила ее матери, чтобы сообщить о смерти Игоря, та воскликнула: «А Людка-то у меня на соревнованиях! Успеет ли вернуться к похоронам?» Людка, оказывается, спортсменка. Академическая гребля, мать твою! Железное алиби, усек?
— Тут еще требуются доказательства! — махнул рукой Иван.
— Уже не требуются. Это точно не она. Вот, посмотри! — Алина достала из своей сумочки вещицу, в которой Иван не сразу распознал заколку для галстука. Сам он галстуков не носил, а потому не пользовался подобными штуками. — Горничная сегодня впервые после смерти Игоря убирала квартиру. Эта заколка валялась под кроватью в нашей спальне.
— Ну и что?
— А то, болван, что это всего-навсего стальная заколка, а Игорь покупал исключительно платиновые изделия! Даже серебро и золото презирал!
— Вот как?
Он вдруг понял, что их отношения разладились. И, возможно, теперь навсегда. Измена господину Д. при жизни вовсе не означает, что ему будут изменять еще и посмертно. Ивану стало страшно от собственной прозорливости.
— Это был мужчина, — заключила она.
— А как же духи?
— Может, мне показалось? — Алина неожиданно вздрогнула, словно прикоснулась к чему-то омерзительному, — Я боюсь оставаться на ночь в собственной спальне! Мне все время кажется, что кто-то отпирает дверь! А что, если у хозяина заколки имеется ключ от моей квартиры?
— Ты слишком эмоциональна, — попытался успокоить ее Иван.
— Как бы не так! Я по-эстонски хладнокровна, тебе ли этого не знать? Но смерть Игоря удивляет всех, кто его знал. Совершенно здоровый человек, тридцати семи лет отроду, не может просто так взять и умереть! Я в это не верю! И вот улика! — Она все еще держала на ладони заколку. — Кроме всего прочего, сейчас, в кафе, я почувствовала слежку. За мной следят, Иван. Это точно. Этого парня я уже где-то видела. Совсем молоденький блондин. Среднего роста. Кожа такая нежная, девичья. Он сидел за соседним столом и не спускал с меня глаз. А потом проводил до самого сквера. Может быть, он и сейчас где-то поблизости…
— Совсем молодой, говоришь? — Иван напряженно думал, будто пытался что-то припомнить.
— Пацан! Взгляд почти набожный, но я-то знаю, чего можно ждать от такого взгляда! Такие овечки способны на многое!
— Вот что, лапа моя! — Иван наконец принял решение. Это было понятно по его уверенному голосу и по тому, как заиграли желваки на скуластом лице. — Я все беру на себя: пацана, заколку, причину смерти Игоря… А ты постарайся хорошенько выспаться, договорились?
Они расстались куда теплее, чем встретились. Алина даже поцеловала на прощание, в знак благодарности. Ивану же хотелось получить в благодарность кое-что другое, о чем он пока умолчал. Но, кажется, путь выбран верный.
Недолго раздумывая, Иван поехал в Митино. Там, в Восьмом микрорайоне, господин Д. снял огромную квартиру под мастерскую художника Дерябина. На поминках фронтовые друзья обменялись адресами.
Ему открыла пожилая женщина. По всей видимости, мать художника. Сам же творец издавал оглушительный храп. Он спал на раскладушке перед незаконченным трехметровым полотном.
Иван поморщился от перегарного духа, заполнившего и без того душную комнату. «Не пришел еще в себя после поминок, — заключил он. — А с мастерской-то, пожалуй, придется распрощаться, если не найдет нового мецената. Им точно буду не я!»
И тут он обратил внимание на незаконченную картину. Это ж надо такое выдумать! Мечеть. На переднем плане лежит мулла с перерезанным горлом. Чуть поодаль пять солдат насилуют женщину кавказского типа. В дальнем углу едва намечена фигура Христа. Он сидит на корточках, обхватив руками голову.
Примерно в такой же позе оказался Иван, присев на единственный табурет. Ничего подобного на войне он не видел, хотя рассказывали всякое. Стоит ли всему верить? Дерябин определенно сбрендил. Или это аллегория? Кто поймет этих пустоцветов, с их больной фантазией?
«И Алина сбрендила! — перескочил он в своих мыслях от картины к любовнице. — Никто не убивал ее драгоценного мужа! И нет никакой слежки! А с парнем я разберусь!»
Несмотря на оптимистический настрой, Иван почувствовал страшную тяжесть в груди и осознание того, что жизнь потихоньку начала покидать его бренное тело.
Он растолкал спящего художника, но тот с трудом понимал, где находится. Пришлось с помощью мамаши поставить творца под контрастный душ.
— Чего приперся? — был первый осмысленный вопрос художника.
— Мне нужен адрес и телефон твоего друга, с которым ты был на поминках.
— На хрена тебе Виталик?
— Его тоже облагодетельствовал меценат? Он рисует на ту же тему? — Иван с презрением кивнул на незаконченное полотно.
— Кто тебе сказал, что Виталик художник? Он — артист! Выступает в новомодном, очень престижном театре. Это триумф пластики и глупости одновременно. Сейчас в каждом театре полно того и другого. Устроил его, разумеется, Игореша. Что правда, то правда! Полгода назад я их познакомил…
«Полгода назад Игорь заявил Алине, что им необходимо разнообразие…»
— И мальчик, надо сказать, оправдал надежды патрона…
«Заколка от галстука под кроватью и запах духов…»
— Он немного странной ориентации, это да. Может, у них что-то и было. Черт их разберет! Когда Игореша помер, Виталик на стены лез от горя. Прямо как девица, потерявшая возлюбленного…
Домашний телефон Виталика не отвечал, и пришлось звонить ему на мобильный. Парень совсем не удивился тому, что его хочет видеть по срочному делу человек, с которым он едва знаком. Или ему некогда было удивляться?
— Сейчас у меня репетиция, — сообщил он. — Освобожусь через сорок минут. Приезжайте прямо в театр. Я буду ждать вас на вахте.
Они встретились в одиннадцатом часу вечера, когда уже совсем стемнело и потягивало ночным, сентябрьским холодком. Молча пожали друг другу руки, и Виталик пригласил его в свою гримерную.
— Здесь нам никто не помешает, — вкрадчивым голосом заверил артист. — А дома, знаете ли, родители. — После долгой паузы он добавил: — Я знал, что рано или поздно вы объявитесь. Ведь вы любовник Алины?
— С чего вам такое пришло в голову? — засмеялся Иван.
— Игорь сказал. Он был прекрасно осведомлен. Так что мы с вами в одной лодке.
Что плетет этот молокосос? Господин Д. знал о нем и не размазал его по стенке? Иван едва сдержался, чтобы не выкрикнуть это вслух. И сразу же перешел в контрнаступление.
— Это ваша? — протянул он артисту заколку для галстука.
— Моя. Я потерял ее неделю назад, — признался Виталик.
— А знаете, где вы ее потеряли?
— Догадываюсь.
Ивану показалось, что в глазах у парня заблестели слезы.
— Вы были в тот вечер у Игоря, не так ли?
— Разумеется. Только Игорь уже был мертв. Извините. — Он достал носовой платок, высморкался и вытер слезы. — Мне трудно вам что-то объяснить. Да и нужно ли? Вы все поймете из записной книжки Игоря. Он писал до последней секунды. Я взял ее у него со стола. Не хотел, чтобы менты своими грязными ручищами копались в его душе!
По телу артиста прошла судорога, а из груди вырвалось рыдание. Иван осторожно погладил большим пальцем кожаный переплет записной книжки господина Д. В этот момент он думал о деньгах для своей фирмы, но мысли оказались неуклюжими и внутри не чувствовалось ликования.
— Зачем же отдаете ее? — спросил он, когда Виталик успокоился.
— Она мне, конечно, дорога, как память, но происходит нечто странное. Я перечитал ее несколько раз и не смог избавиться от наваждения. От Его присутствия, понимаете?
— От чего?
— От присутствия Игоря. Он писал, умирая, и словно перенес себя самого в этот блокнот. Поменял оболочку, что ли? Понимаете?
«Ишь как завернул! — усмехнулся про себя Иван. — Только пустоцветы еще верят в чудеса и хотят заставить нас, людей разума, поверить в них».
— Я вижу, что вам не понять! — в отчаянии всплеснул руками Виталик. — И все же, постарайтесь как можно скорее избавиться от этих записей! Лучше всего, сожгите! У меня не хватило духу, а для вас это пустяки…
Иван уже собирался откланяться, как парень вдруг вспомнил:
— Ах, черт! Совсем вылетело из головы! Передайте Алине ключи от ее квартиры. Я сам хотел ей отдать сегодня, когда мы случайно столкнулись в кафе, но не решился, ведь она обо мне ничего не знает. Выглядело глупо, но я не смог побороть свою застенчивость.
На следующий день, ближе к вечеру, Иван позвонил любовнице. Его голос она узнала с трудом. Монотонный, бесстрастный, принадлежащий скорее роботу, а не человеку.
— Тебе не о чем беспокоиться. Заколка принадлежала парню, которому покровительствовал твой муж. Парень за тобой не следит. Просто хотел отдать ключи от твоей квартиры. Они теперь у меня. Верну их, когда приеду.
— Ты уезжаешь?
— На два дня. С друзьями на рыбалку.
— А как же твоя фирма? Сам говорил, что дел невпроворот…
— А, пусть горит синим пламенем. — И он положил трубку.
Известие о смерти Ивана пришло через два дня. Узнав о несчастном случае на рыбалке, Алина воскликнула: «Так не бывает!» И в самом деле, ведь только что умер муж, и вот не стало любовника.
Что случилось, никто толком не мог рассказать. Был сильный туман, и пустая лодка Ивана пришвартовалась к берегу. Друзья-рыболовы не увидели в том большой трагедии. Озерко мелкое, капелюшечное. Иван, будучи прекрасным пловцом, не раз переплывал его от берега до берега. И только на другой день, уже серьезно обеспокоенные исчезновением друга, организовали поиск, вызвали милицию и водолазов. Версия насильственной смерти не подтвердилась, хотя кто-то вспомнил, что в то злополучное утро Иван был не один. В его лодке сидел незнакомец, мужчина средних лет. И что самое удивительное, мужчина был в смокинге. Свидетеля подняли на смех. Виданное ли дело, рыбак в смокинге! Перепил малость дядечка! Вот и мерещится разная ерунда!
Во всяком случае, трупа незнакомца на дне озера не оказалось. А еще через неделю на имя Алины пришла бандероль.
Мать привязала меня к кровати. Это чтобы я не баловался со спичками во время ее отсутствия. Да и вообще не озорничал. Я кричал и отбивался, как мог, но силы были неравные. К тому же, во хмелю мать становилась настоящей Брунгильдой и могла любого скрутить в бараний рог. Она хлопнула дверью, пообещав скоро вернуться.
Уже через час у меня затекли конечности, и это распалило мое детское воображение. Я представил себя инвалидом войны, и что у меня есть только голова и туловище. И еще, пиписка. Я крепился часов пять, ждал маму. Не в состоянии дольше терпеть, заплакал. В общем, влаги было предостаточно.
Когда пошли вторые сутки, пришлось освободить кишечник. Меня выворачивало наизнанку от вони, исходившей от собственного тела. Это был прекрасный урок для идеалистов всех времен и народов. Каким бы ангелом ни казался человек, он все равно воняет! Но хуже вони, голода и онемевших конечностей, мне представлялось возвращение моей матери. Когда она увидит, что я натворил…
И тогда я решил уйти из жизни еще до ее прихода. Во мне была какая-то дикая, граничащая с первобытностью, уверенность, что я смогу это сделать. То есть остановить сердце. Дело в том, что я всегда слишком хорошо ощущал собственное сердце. Оно часто колотилось во мне от страха, и я научился замедлять его ход. Наверно, при этом я впадал в транс или в летаргию. Однажды я рассказал о своей уникальной способности знакомому йогу, и тот посмеялся надо мной. Чтобы остановить собственное сердце, нужны годы изнурительных тренировок. И тем более, это не под силу десятилетнему пацану. Очевидно, этому йогу все в жизни давалось не просто, и он отрицал природный дар человека.
Я был уверен, что у меня получится. Я запретил себе дышать, а потом один за другим начал выключать органы чувств. Первым делом — обоняние, затем зрение. Осязания я был лишен почти сутки. А вот, когда дошла очередь до слуха, меня словно волной вышвырнуло обратно на берег. У соседей заиграла музыка. Какой-то дуралей завел на полную громкость «Толстого Карлсона», популярную в те годы песенку.
Я мог бы сказать, что веселая, радостная музыка — вернула меня к жизни. Но это будет неправдой. Теперь мне кажется, что я все-таки умер тогда, а мою оболочку натянул на себя кто-то другой…
И вот я наверху пирамиды. Жизнь удалась. Немногие из тех, с кем я в одной упряжке, могут сказать, положа руку на сердце: «Не воровал, не грабил, не убивал…» Никто не пострадал от моего успеха. Деньги, власть добыты исключительно ловкостью ума, прекрасным знанием людей и целеустремленностью, граничащей с фанатизмом. Человек, который может остановить собственное сердце, верит в свои сверхъестественные способности. Я добился всего, о чем когда-то мечтал. Я выполнил программу…
Алина мне изменяет. (Всегда найдется доброжелатель, который спешит к вам с доброй вестью!) Ее выбор меня не удивил. Она всегда любила Шварценеггеров. У этого парня лицо солдата, железные мускулы и, наверно, крепкий член. А вот мозгами он вряд ли может похвастаться. Его бизнес не стоит выеденного яйца. И когда Шварценеггер окажется без подштанников, он начнет тянуть деньги из Алины. Она сама не понимает, что уже в ловушке. (С каким невозмутимым спокойствием я пишу эти строки!)
Когда я успел ее разлюбить? Не в ту ли саму ночь на Рождество? Она тогда выдула целый бутыль виски, и на меня повеяло моим безобразным детством…
Женщины умеют разочаровывать, как никто другой. Может, дело во мне? Может, я сам немного женщина? Этот вопрос я задаю себе уже полгода. Событие из ряда вон. Я полюбил (почти полюбил?) мужчину! Вернее, пацана. Какой же Виталик мужчина, с его кротким голосом, ангельским взглядом и улыбкой князя Мышкина? В нем, как ни в ком другом, воплощена моя мечта о женщине, нежной чувствительной, преклоняющейся. Это насмешка судьбы, ведь я не гомосексуалист и даже не бисексуал. После нашего первого соития меня рвало всю ночь. Бедный Виталик! Я видел, как он страдает, но что поделаешь, я не создан для однополой любви…
И вот я решил повторить опыт, наперекор самым продвинутым йогам! «Толстый Карлсон» меня больше не остановит! Я заведу «Гэзеринг». Аннеке ван Гирсберген, эта обаятельная голландочка, единственная женщина, которая меня не разочаровала. От ее голоса действительно можно умереть…
Не знаю, какое чудо меня остановит? Родную мать я ненавижу, дочь презираю, жену больше не люблю…
Деньги — пыль, политика — смрад, любовь — дуновение ветерка…
Умирать надо весело, просто, с чувством исполненного долга…
Если опыт не удастся, посмеюсь над последней фразой…
Виталик поставит свечку… Ангел!
Он пунктуален, как кремлевские куранты…
Вот уже щелкнул замок…
Не все знают, что отличить уголовное преступление от аморального проступка не всегда просто. Если саданул топором по голове или пальнул из «Макарова», то здесь сомнений нет.
Из канцелярии принесли разнородный пласт бумаг. Заявления, опросы граждан, официальные письма на бланках, вырезки из газет… Сперва я подумал, что мне подвалило множество криминальных эпизодов. Но все эти бумаги скрепила бодрая резолюция начальника уголовного розыска: «Леденцову! Проверить факт». Почитав, факт я уяснил: он сводился к тому, что гражданин Поскокцев бьет свою жену гражданку Поскокцеву. Я пошел к начальнику.
— Товарищ майор, это же бытовуха для участкового…
— У них разборка шесть месяцев идет. Видел резолюцию полковника?
— Пусть следователь займется.
— А розыск?
— Что там искать? Муж лупит жену.
— Плохо читал материал… Жену бьет не муж.
— А кто же?
— Полтергейст.
Майор смотрел на меня, как крупный пес на махонькую собачонку, упавшую на спину. Куснуть или хватит лапок кверху? Но я молчал, потому что нечего было сказать. Пауза становилась неприличной, и, поскольку была моя очередь говорить, я попробовал уточнить:
— Кого же ловить, товарищ майор?
— Его, полтергейста.
— Никогда не ловил.
— Вот и поучись.
— Он же того, невидим.
— На то и уголовный розыск, чтобы ловить невидимых. Показания свидетелей, следы, отпечатки пальцев…
— А у полтергейста есть пальцы?
— Леденцов, не умничай…
Вечером, попозже, когда обычно люди уже дома, я нагрянул к Поскокцевым. В гости к полтергейсту. Улица Вторая Вербная. Первой не было, видимо, утонула в болоте, что начиналось прямо за домами и тянулось до самого леса. Здесь бы кикиморе водиться, а не полтергейсту.
Однокомнатная квартирка, правда, не малогабаритная. Как тут не поселиться полтергейсту, если полумрак и ничего не разглядеть, кроме теней, пляшущих на стенках, — в комнате горели свечи.
— Энергетический кризис? — спросил я.
— Да нет, — замялась Поскокцева.
— Не платите за электричество?
— Он пробки вышибает, — объяснил муж.
— Он — это кто?
— Полтергейст.
— Электрика приглашали?
— Запил.
— Надо было найти не пьяницу.
— Молодой парень, в рот не брал, а запил после нашей квартиры.
— Как бы и мне не запить, — усмехнулся я.
Супруги воспринимали меня с недоверием. Я понял, почему: потому что ничего не знал о квартире, которая стала достопримечательностью района. О ней писали в газетах, ее исследовали ученые и посещали различные комиссии.
— А вы из милиции? — спросила женщина.
— Да, я вашему мужу показал удостоверение.
— У нас и какой-то прокурор был, да все без толку.
Я прошелся по квартире. На обоях темные пятна, маслянистые, непросыхающие… Два стула с отломанными ножками… Трюмо с косой трещиной… Розетка выворочена… Холодильник стоит посреди кухни…
— Вы его видели?
Поскокцевы горько улыбнулись: по-моему, она сделала это горше, чем он. И муж объяснил:
— Его пробовали сфотографировать.
— Кто?
— Экстрасенс из Института кармы.
— Получилось?
— Пленка вышла засвеченной.
Здоровье ли у меня хорошее, или следователь Рябинин укрепил меня в материализме, но я чувствовал прилив жизнерадостного юмора. Из множества веселых вопросов, теснившихся в моем сознании, я выбрал самый серьезный:
— Поймать не пробовали?
— Зачем вы пришли? — раздраженно вырвалось у мужа.
— Полтергейст невидим, — укорила жена.
— Я из уголовного розыска и привык искать-сажать…
— Посадить полтергейст? — хохотнул Поскокцев. — У соседа за стеной была овчарка… Как он у нас поселился, она все ночи выла волчьим воем. Пришлось усыпить.
— Подруга принесла кошку, — вспомнила жена. — У той глаза загорелись, шерсть встала дыбом, вырвалась из квартиры и убежала.
— Об чем разговор, — заключил муж, — если газ сам загорается, холодильник по квартире бродит и кастрюли летают?
— Разумеется, когда нет посторонних, — заметил я.
Мы стояли на кухне возле самоходного холодильника. Что-то щелкнуло. Я вскинул голову, и одновременно с шелестом, словно крупная птица, над моей макушкой пролетел какой-то предмет, звонко ударился о стенку и шлепнулся на пол. Я его исследовал: алюминиевая кастрюлька, пустая, чистая. Осмотрел и полку, откуда летела, и в ряду других кастрюль нашел прогал, где она стояла. Там ничего, пустое место. Хозяева смотрели на меня с вопросительной иронией. А я, откровенно говоря, юмористическое настроение утратил.
Рябинин не раз говорил, что умный человек понимает даже то, чего не знает. У меня нет достоверной информации о полтергейсте, о пришельцах, о нечистой силе, о потусторонней жизни… Значит, я не знаю и не понимаю. Выходит, не умный? Да я идиот, в натуре, которого даже летающая кастрюля не убедила, — хлопаю глазами и молчу.
— Всегда с этой полки, — рассеянно сообщила жена.
Она глянула на кастрюлю. В кухне горели две свечи, отбрасывая размытые дрожащие тени. И когда на лицо женщины лег свет одного из огоньков, мне показалось, что ее щека зеленоватая. Или голубоватая. Не иначе как отцветающий синяк. Я спросил:
— Что с вашим лицом?
— He увернулась, — нехотя промямлила Поскокцева.
— От кастрюли с полки?
Она пробурчала что-то невнятное. Поскокцев вообще с кухни ушел. И тогда я решил пригласить их в РУВД по одиночке — на яркий дневной свет.
На следующий день, при ярком дневном свете, Поскокцеву рассмотрел. Высокая, худощавая, с пепельными волосами, похоже, не знавшими парикмахерской. Лицо вытянуто, вернее, казалось вытянутым за счет глубоко запавших щек. Кожа серая под цвет волос. Ей тридцать четыре: возраст, в котором умные женщины начинают цвести. Впрочем, какой расцвет, если кастрюли по квартире летают?
— Антонина Михайловна, как у вас со здоровьем?
— Бронхит мучает.
— Не из-за этого, не из-за полтергейста?
— Полтергейст-то лишь последние месяцы. А до него мы жили нормально. Не ссорились, двух персидских котов держали…
— И где они?
— Со страху прыгнули с балкона и разбились.
— Что еще происходит в квартире, кроме полета вещей?
— Много чего. Ночной смех, жуткий и непонятный, будто на кухне сидит собака и хохочет. Иду по комнате и рухну на ровном месте, будто о натянутую веревку споткнулась. Летучая мышь носилась мелким дьяволом…
— Может быть, в форточку залетела?
— Это в городе-то?
Я понял, почему разбираться послали оперативника уголовного розыска. Идут жалобы, как реагировать? Если подключить следственный отдел РУВД или прокуратуры, то надо возбудить уголовное дело. А по какой статье? Хулиганство, повреждение имущества, незаконное проникновение в квартиру? Кого? Полтергейста. Значит, смешить народ. И следователь обязан официально допросить, то есть про летучих мышей и хохочущих собак записать в протокол; обязан прыгнувшую с полки кастрюлю изъять и отправить на экспертизу… Кому? Дактилоскописту или колдуну? Поэтому и нужен оперативник. Возьмет объяснения, поговорит и напишет постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Все, проверка сделана.
— Антонина Михайловна, что-нибудь для защиты предпринимали?
— Вешала икону с лампадкой…
— Не помогло?
— Икона стала потрескивать, а лампадка гаснуть. Это все не к добру. Я и сняла. Надо бы батюшку пригласить, да вряд ли пойдет.
— Еще что пробовали?
— Соседка на нашей двери крест нарисовала.
— Так…
— Подсказали карты ему положить. Якобы, любит играть, а когда занимается, то не бедокурит. Пустая уловка.
— Детектив подсунуть не пробовали? Сейчас такие издают, что полтергейст сдохнет от страха.
Она не улыбнулась. Похоже, женщина разговаривает со мной и одновременно прислушивается к самой себе. Мне хотелось узнать, что ей там слышится, поэтому зорче всмотрелся в лицо. И опять обратил внимание на синяк, ставший уже бледно-желтым, как луна на рассвете.
— Антонина Михайловна, все-таки чем он заехал?
— Кулаком.
— Кто? — сбился я.
— Полтергейст.
— А у него есть кулаки?
— Он не своим, а мужниным.
— Ага, одолжил у него кулак и вас двинул? — окончательно сбился я с толку.
— Силой поднял Яшину руку, — неохотно ответила женщина.
— Какая-то чертовщина, — с возрастающим раздражением бросил я.
— Он часто через мужа действует. То шваброй заставит меня ударить, то скалкой.
Женщина смотрела выжидательно — что дальше? А я решал, задать ли ей вопрос или найти ответ самому: почему полтергейст бьет ее руками мужа, а не наоборот? Или полтергейст женского пола, так сказать, полтергейша? Но все вопросы и сомнения я отринул, поскольку был очевидцем летающей кастрюли.
Через два часа пришел ее муж. В отличие от супруги, он был спокоен и даже рассудителен. Сказывался социальный опыт общения с гражданами — он работал мастером по холодильникам и ездил по вызовам. Сперва мы обменялись изучающими взглядами: не знаю, нашел ли он что интересного во мне, но я в нем нашел — голова. Круглая, абсолютно лысая и вся в пятнах, метках и каких-то кляксах.
Я не стал интересоваться новыми фактами проделок полтергейста, поскольку ничего нового они бы не добавили. Спросил о главном:
— Яков Анатольевич, что же это такое — полтергейст?
— Дух умершего человека, — ответил он сразу, как о давно известном.
— Но ведь духи того… там, в загробном?
— Дух неприкаянного.
— Почему же он выбрал именно вашу квартиру?
— Были знакомы.
— Не понял…
— Мы с Антониной знали телесную оболочку этого духа.
Человек побывал на Луне, землю опутал Интернет, научились пересаживать внутренние органы и Искусственно выращивать животных… Цивилизация. А я слушаю про ходячего духа, потерявшего телесную оболочку. Что там цивилизация: нам с лейтенантом Тюниным ночью идти в засаду — брать мужика, который контрабандным путем получил партию пасхальных яиц с героином. Надо бы поспать, подготовиться бы надо.
— Ну и где, Яков Анатольевич, он сидел?
— Кто сидел?
— Дух.
— В телесной оболочке бомжа,
— А теперь где она?
— Кто «она»?
— Телесная оболочка бомжа.
— Он жил на чердаке дома и весной умер.
— И дух сразу к вам юркнул?
— Именно, так.
Поскокцев изредка широкой ладонью оглаживал порфировидную лысину, словно хотел смыть нее пятна и метки. В этом жесте и в голосе был покой не к месту: он понимает, а я пень-пнем. И этот покой мне захотелось взорвать:
— Яков Анатольевич, зачем жену лупите?
— Слова моей супруги нужно делить на четыре.
— То есть?
— Может выдать ошибочную информацию.
— Врать оперуполномоченному уголовного розыска?
— Антонина гипнабельна: легко поддается гипнозу.
— Кто же ее гипнотизирует?
— Все тот же полтергейст.
— Яков Анатольевич, да у нее синячище во всю скулу…
— Непреодолимая сила подняла мой кулак и бросила в лицо Антонины.
Во мне копилось раздражение, В его голосе был не покой, а превосходство. Но не он же ведет проверку, а я; не он представитель власти, а я… Почему же превосходство на его стороне? Да потому что я бессилен: ничего не знаю ни о полтергейстах, ни о модных мистико-экзотических прибамбасах. Откровенно говоря, и в существовании полтергейста я сомневался: видел, а сомневался.
— Ваша жена говорит, что вы били ее не раз…
— Во-первых, бил не я, а полтергейст; во-вторых, имел место только один факт.
— Значит, она все-таки говорит неправду?
— Тут сложнее. С Антониной случается эпилептический абсанс.
— Что это такое?
— При нарушении мозгового кровообращения она впадает в кратковременное бессознательное состояние при сохранении двигательной активности.
Отбарабанил, как врач. И довольно погладил лысую голову. Гипнабельность, эпилептический абсанс… Откуда он это знает? Не из школьной же программы? Интересовался в связи с болезнью жены? У меня был последний вопрос:
Яков Анатольевич, а почему полтергейст бьет вашу жену и не трогает вас?
— Она бомжа гоняла с чердака.
— А вас он, значит, уважал?
— Мы с бомжом пару раз выпили.
— Яков Анатольевич, а почему бы вам и теперь не вдеть с полтергейстом по стопочке?
В моей квартире постоянно звучит музыка — тихо и ненавязчиво. Песни, джаз, инструментальная… Выберу радиостанцию поприличнее, занимаюсь своим делом — и слушаю. Если мелодия нравится, то нажму кнопку магнитофона на запись. Скопил около сотни кассет. И выработалась, как потом понял, дурная привычка: лягу спать, поставлю кассету и минут через десять усну. И выходит, что почти час воспринимаю музыку в глубоком сне, пока магнитофон не отключится. Ничего страшного.
Только стал я замечать чудное наваждение… Есть люди, которым слышатся голоса — мне слышалась музыка. Часто, в самые неподходящие моменты, в любом месте, разнообразные мелодии, лирические песни, бесконечно-идиотские фразы про любовь, африканские ритмы… Звучание пленок въелось в мое подсознание.
К чему говорю?
Разговор с Поскокцевым отпечатался в моем сознании, как речь на пленке. Что-то в его словах меня задело. Нет, не в словах, а в подтексте; это что-то всплывало в голове постоянно, как моя ночная музыка. Даже в засаде беспокоило. Не смысл и не факты… Его настроение. Вернее, отношение к жене, как к врагу. Разве она в ответе за полтергейст? Или все-таки виновата, поскольку бомжа гоняла с чердака? Следовало с ней еще раз поговорить наедине, без мужа.
Поскокцева работала бухгалтером в ООО «Теплоприбор». К концу рабочего дня я подкатил на тюнинском «Москвиче» и остановился у входа. Минут сорок прождал. Она вышла и направилась к автобусной остановке.
О человеке говорят глаза, губы, цвет лица, волосы… Офтальмологи утверждают, что все расскажет радужка глаза. Цыганки определяют судьбу по ладони. А походка? Поскокцева, молодая женщина, не шла, а тащилась: словно ее тянул невидимый буксир и ей оставалось лишь переставлять ноги.
Я осторожно подъехал и открыл дверцу.
— Антонина Михайловна, садитесь, подвезу. Не испугалась, не удивилась: села, как тряпичный манекен. Она и на работу ходила с неприбранной головой. В автомобильном полумраке впадины под скулами казались чернотными. И я до сих пор не мог определить цвет ее глаз.
— Плохое настроение, Антонина Михайловна?
— Как говорится, депрессия.
— А вы знаете, что в странах, где питаются рыбой, депрессии почти нет.
— Какая-нибудь особенная рыба?
— Тунец, треска…
— Где же нам взять тунца?
— Сойдет килька, тюлька и всякая уклейка.
Она глянула на меня выжидающе, понимая, что посадил ее в машину не ради рыбной диеты. В сущности, мне нужно было задать ей всего один вопрос. Но сперва я поинтересовался ее здоровьем:
— Антонина Михайловна, чем вы больны?
— Уже спрашивали: бронхит у меня.
— А эпилепсия, нарушение мозгового кровообращения?…
— Врачи ничего такого не находят.
— А муж?
— Говорит, что иногда я на короткий миг теряю сознание.
Женщина закашлялась — бронхит. В медицинском споре между врачами и мужем разберусь позже. И я спросил о том, ради чего и вез ее домой:
— Антонина Михайловна, какие у вас отношения с мужем?
Она отвернулась: якобы увидела что-то интересное на панели. Для ответа достаточно было одного слова, если отношения хорошие. Не ошибся я, заметив семейный разлад. Но требовался толчок.
— Антонина Михайловна, мне показалось, что между вами напряженка.
— Какая там напряженка… Скандалы.
— Давно идут? — начал я осторожно подкрадываться к их причине.
— С появлением этого полтергейста.
— Вам бы, наоборот, сплотиться с мужем надо…
— Профессор с бородой из комиссии сказал, что полтергейст никуда не денется. Надо менять квартиру. Кто же поедет в однокомнатную старого фонда на краю города?
— Из-за этого ссоритесь?
— Яша нашел трехкомнатную в центре. Эту продать, ту купить.
— И сколько стоит трехкомнатная?
— В том-то и дело… Шестьдесят тысяч долларов. А за нашу больше десяти-двенадцати не дадут.
— Антонина Михайловна, не улавливаю сути ваших ссор.
— Я не даю ему шестидесяти тысяч долларов.
— А они у вас… есть?
— Да.
Если раньше мне казалось, что сколько статей в уголовном кодексе, столько и мотивов преступлений, то, поработав, все мотивы свел к одному — к корысти. Если пошире, то к личной выгоде. Даже убийство из ревности имеет выгоду: моя женщина, а не твоя. Копни любое преступление и обнажишь власть, деньги, личную выгоду. Вот и полтергейст. Казалось бы, мистика, а появились-таки шестьдесят тысяч реальных долларов.
— Антонина Михайловна, если не секрет: откуда у вас такие деньги?
— Перед смертью отец продал свою долю в фирме за восемьдесят тысяч долларов и положил в банк на мое имя.
— Почему же не купить квартиру?
— Ох… У меня есть старшая сестра, парализована, живет в профилактории. Отец дал эти деньги с условием, что буду ее содержать. Ежегодно вношу две с половиной тысячи.
— Ну, а как муж предлагает?
— Истратить деньги на покупку квартиры, а за сестру платить из наших заработков.
Я еще не знал, какую роль в этой истории играют деньги, но они наверняка играли. Даже к полтергейсту примазались. Или полтергейст к ним? И мне как-то стало спокойнее: мой розыск, если только можно назвать его розыском, перешел из области мистики на знакомую почву денежно-вещевых отношений. Это спокойствие съело интерес к делу? Я презираю полтергейст, который охотится за долларами.
Когда мы проехали почти через весь город, прокатились по Второй Вербной и остановились у ее дома, я спросил:
— Антонина Михайловна, а может, и верно: купить вам трехкомнатную квартиру и отделаться от полтергейста?
Как говорится, я принял внутреннее решение: побеседовать с экстрасенсом и на этом проверку материала прекратить. Другие дела ждали. И надоели насмешки. Кто бы ни спросил, где Леденцов, следовал стандартный ответ: «Ловит черта». Иногда с вариациями. Мишка Тюнин особо любознательным объяснял, что оперуполномоченный Леденцов, то есть я, этого черта уже поймал и посадил в следственный изолятор. Беседовать я решил по телефону, а к материалу приложить об этом разговоре справку. Учреждение это называлось не Институтом кармы, а как-то труднопроизносимо; экстрасенс — оказался не экстрасенсом, а энергоэкологом. Правда, у него было и другое звание, простенькое — профессор.
Я представился. Он согласился на телефонное интервью.
— Профессор, вы исследовали квартиру Поскокцевых…
— Да, щупал там пространство.
— И что нащупали, то есть обнаружили?
— Обнаружил следы полтергейста.
— Какие?
— Передвижение материальных предметов без помощи материальных сил.
Это я мог подтвердить — кастрюля летала. Краны текли, свечи горели… Но в справке следовало указать причину.
— Профессор, почему же это происходит?
— Причин может быть несколько. Электромагнитные всплески в земной коре, всплески в космосе, пересечение разломов земной коры, теллурическое излучение… Возможно, через их квартиру энергия космоса входит в землю.
В науке широта. Энергоэколог назвал мне еще с десяток причин. Нам, оперативникам и следователям, такие размахи не подходят. У преступника, как правило, один мотив; если их несколько, значит, дело плохо расследовано и в суде рассыплется.
— Профессор, эта космическая энергия… Так сильно влияет на людей?
— А разве вы не наблюдаете всплеск преступности?
— Наблюдаю.
— И разве он не совпадает с днями солнечной активности?
— Он совпадает с днями зарплаты.
— Вы, правоохранительные органы, меняете местами причину и следствие. Люди хулиганят не потому, что они пьяные, а пьяные они, потому что на их психику давят геофизические возмущения.
Как это адвокаты не догадались защищать преступников с помощью науки? Убил потому, что на солнце произошел сильный взрыв; обокрал квартиру под воздействием яркой луны; ограбил человека под влиянием этого, теллурического излучения…
— Профессор, почему полтергейст работает, так сказать, с отрицательным знаком?
— Что вы имеете в виду?
— Почему бьет и разрушает, а, допустим, не создает и не строит?
— Много от него хотите, — засмеялся профессор.
— Почему бьет Поскокцеву?
— Вообще-то, полтергейст безобразничает, но человека не трогает.
— Как не трогает? У Поскокцевой синяк во всю физиономию.
— Видите ли, планета испытывает сильное электромагнитное излучение.
Уклонился профессор от ответа. Я пересказал ему версию Поскокцева о бомже с чердака. Молчал он долго. Еще бы, вопрос на засыпку. Ответил с басовитой внушительностью:
— Что есть дух? Бестелесное содержание того человека, которому при жизни не удалось истратить и реализовать свою энергию.
— Бить-то зачем? — буркнул я.
Профессор не ответил, потому что у него был свой вопрос:
— Господин оперуполномоченный, что вы им посоветовали?
— То же, что и вы: менять квартиру.
— Видите ли, я от них скрыл одно обстоятельство и вас прошу умолчать.
— Какое обстоятельство?
— Полтергейст часто переезжает вместе с хозяевами.
— Такси берет?…
Я положил трубку. Почему о всяких HЛO, духах, чудесах, воспрянувших покойниках, ворожеях, прорицателях, эктрасенсах много пишут и говорят? Потому что журналистам нужна сенсация, а экстрасенсам — реклама.
В конце дня позвонила Поскокцева и неуверенным до беззвучности голосом сообщила, что муж начал процедуру покупки квартиры. И поблагодарила:
— Спасибо за совет.
— Антонина Михайловна, а что голос бессильный?
— Бронхит мучает.
Я пожелал ей здоровья и счастливой жизни на новом месте. Мысленно пожелав, чтобы подлый полтергейст не увязался за ними в трехкомнатную квартиру. Теперь можно с легким сердцем закрыть материал. А как же я, современный человек, находясь в здравом уме и твердой памяти, объяснил хотя бы для самого себя проделки полтергейста?
Злился Поскокцев на жену и ударил — рука сработала рефлекторно. Такое случается: сделаешь, а думаешь потом. Ну, и летающая кастрюля… Почему летела? А почему у капитана Оладько «Макаров» самопроизвольно пальнул в кобуре на боку? Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела я решил сочинить утром на свежую голову.
Но утро оперативника непредсказуемо, как выходки полтергейста. В девять часов начальник уголовного розыска собрал нас в своем кабинете и швырнул на стол пачку газет, испещренных красно-червячными карандашными извивами. Под однотипными заголовками. «Ушел и не вернулся», «Куда пропал дед Федор?», «Исчезновение бабушки Веры», «Старик прописался на свалке», «Пожилых забирает HЛO?», «Быть одиноким и старым опасно», «Зачем старику отдельная квартира?…»
У майора был к нам только один вопрос, который он выразил коротко:
— Ну?
Правда, к краткому вопросу пристегнул непечатное послесловие. И пошло-поехало… Две недели мы стояли на ушах. Прочесали пару крупных свалок и нашли там не одного «прописанного» старика, а человек десять, живших в пещерах, землянках и ящиках. На кладбище эксгумировали из безымянных могил два трупа убитых и похороненных без всякого следствия старух. На чердаках и в подвалах сидели бомжи: без имущества, без одежды и без памяти. Все эти люди по глупости или по пьянке лишились своих квартир. Почерк обмана был настолько един, что мы скоренько вышли на шайку из пяти человек и всех загребли.
За недосып и недоед нас наградили сутками отдыха. Как оттянуться? Я предложил сходить в театр, Тюнин — в филармонию, Оладько — в консерваторию. Найдя консенсус, мы оказались в кафе «Эммануэль».
Небольшой многоуровневый зал: мы сидели на нижнем уровне и над нами как бы нависали нежно-кремовые дамские колени. Верхнего света не было — на каждом столике горели настольные торшеры. Разные и затейливые: нас высвечивала матовая виноградная кисть, прикрытая зеленым стеклянным листом. Меня привлекла салфетка, на углу которой авторучкой был написан телефон. На салфетке ребят тоже чернели номера, и все разные. Я удивился:
— Домашние телефоны директора, шеф-повара и бухгалтера?
— Телефоны девочек по вызову, — сказал Оладько.
— Кафе «Эммануэль», — объяснил Тюнин.
Мы обсудили заказ. Учли интересы каждого, которые сложились в волю общую. Я предложил:
— Хочется картошки с селедочкой.
— Нас неправильно поймут, если не возьмем чего-нибудь культурного, например, кролика в лимонном соусе, — сказал Оладько, наш старший товарищ.
— Нас совсем не поймут, если не возьмем водки, — добавил Мишка Тюнин.
— Надо по-людски: только звери едят и не выпивают, — согласился я.
Мы заказали оговоренную еду и бутылку водки «Адреналин». Звери едят и не только не выпивают, но и не разговаривают. Пропустив по рюмке, мы повели беседу. Об обидах. А обижает нас не преступник и не начальство — обижает нас собственный народ. Я вспомнил:
— Журавлева увольняют. «Телега» на него поступила от гражданки, что якобы ударил ребенка…
— Ага, ребенку шестнадцать лет и финка в кармане, — сказал Тюнин.
— У Журавлева трое детей, — вспомнил Оладько.
— И все не его: когда работал милиционером на вокзале, по жалости усыновил трех подкидышей, — добавил я.
— Нас и ругают ни за что, и хвалят по дури, — длинно заговорил Тюнин. — В газете статья… Собрались мафиози со всего региона хоронить авторитета. И корреспондент отвешивает нам комплимент: мол, милиция сработала грамотно и не допустила разборок. Ни хрена себе подход! Хвалят за то, что бандиты мирно разъехались убивать и грабить. По-моему, если бы они перестреляли друг друга — вот была бы хорошая работа милиции…
— Ребята, — остановил его Оладько, — еще в царской России офицеры, дворяне, интеллигенция не любили полицейских и сыскарей. Смотрели на агентов сверху вниз. А эти агенты отдавали за них жизнь.
Мы выпили по второй рюмке. В кафе стало уютнее и на душе теплее. Кролик в лимонном соусе был хорош, а селедка с картошкой и того лучше. Но я знал, что душа поет не от водки и не от кролика — оттого, что рядом мои ребята, надежные, как бронежилеты.
— Работаем, мы, братцы, вхолостую, — сказал Тюнин. — Ловишь, бегаешь, супа не ешь… Приземлил. Глядь, и года не прошло, как бандюга уже на свободе.
— Потому что условно-досрочное освобождение, адвокаты, залоги и амнистии, — поддержал я.
— Потому что права человека, — не согласился Оладько. — И заметьте: права человека у преступника. У потерпевшего никаких прав.
Мы выпили. Кролик в лимонном соусе был какой-то особенный, очень мелкой породы. Поэтому мы взяли еще по свиному шашлыку, исходя из того, что поросенок крупнее кролика. Кто-то из нас счел, что шашлык слишком жирен; кто-то из нас нашел, что в нем мало луку; кто-то из нас решил, что шашлыки мелковаты. Тюнин продолжил наболевшую тему:
— Поэтому из милиции кадры бегут. Майор Цыплаков ушел в науку. Пишет диссертацию на тему «Тяжелый рок, как выражение сексуальности подростков».
— Не так. «Иномарка, как показатель интеллекта нового русского», — поправил его Оладько.
— А что? — согласился я. — Один боксер получил звание кандидата педагогических наук за диссертацию «Удар в печень».
Тут Оладько на правах старшего товарища обнаружил, что бутылка пуста, как карман бомжа. И он, как старший товарищ, заказал вторую, правда, спутал названия и вместо водки «Адреналин» потребовал водку «Анальгин». Тюнин установил, что свиные шашлыки мы съели, и заказал по куску мяса еще более крупного, чем поросенок, животного. Я тоже не сидел без дела и, осмотрев зал, углядел в углу стойку бара с барменшей.
Надо сказать, что вторая бутылка время убыстрила. Где-то на предпоследней рюмке, я заметил, что барменша поглядывает в нашу сторону с загадочным интересом. Я поделился с ребятами. Оладько хмыкнул:
— Это Кома.
— Кто? — переспросил я.
— По паспорту Камилла Петрова.
— Все Петровы — пьяницы, — изрек Тюнин.
— Вот Ивановы выпивают умеренно, — поделился и я жизненным наблюдением.
— А Сидоровы вообще люди хорошие, — заключил Оладько.
Мы прикончили вторую бутылку и впали в тяжелую задумчивость по поводу третьей. Барменша смотрела на нас. Это естественно. Оладько высок, сух, и его кости сочленены, как металлические опоры. Мишка Тюнин белоголов, остролиц, светлоглаз, тонок и похож на гигантский гвоздь без шляпки. А я рыжеволос и потому прекрасен. Пришлось обратить внимание ребят на барменшу.
— Мы знакомы, — признался Оладько и поманил ее.
Барменша подошла. Распахнутый жакет с оперением, брючки на ремне с полосками из крокодиловой кожи… Красные губы большого рта раздвинулись в широкой улыбке… Весомая грудь, казалось, колышется, будто от ветерка…
— Кома, скучаешь? — спросил Оладько.
— У меня там маленький телевизор. Смотрю сериалы, — ответила она низким с легкой сипловатостью голосом и добавила: — В Россию едут американские специалисты ставить «мыльные оперы».
— А мыло чье? — заинтересовался Мишка Тюнин.
Ответить она не успела. Подошедший сзади мужчина ласково обнял ее и встал перед нами, видимо, желая познакомиться. Камилла представила его:
— Мой бойфренд Яша.
Бойфренд Яша гипнотически уставился на меня, а я в свою очередь не мог отвести взгляда от его круглой лысой головы, размеченной пятнами и кляксами. Так и не отводя взгляда, я поздоровался:
— Привет, Поскокцев!
В какой-то песне поется: «Мои мысли, мои скакуны». Вот и мои заскакали, как зайцы от охотника. В деле о полтергейсте присутствовали доллары. Допустим. Но теперь в деле появилась широколицая Кома. Ищи женщину… Да я и не искал — сама возникла. Доллары и женщина. Ничтожно мало информации для беспокойства и тем более для того, чтобы мысли запрыгали скакунами.
Но Рябинин утверждает, что для размышлений количество фактов не так уж и важно. Как он говорит: много знающий, но не размышляющий, уступает мало знающему, но думающему. Итак, у меня появился новый факт, из которого вытекает…
Из него вытекает только одно — проверку материала надо продолжить.
Я попытался размышлять. Какая информация прибавилась? У Поскокцева есть любовница. Ну и что? Разве это имеет отношение к полтергейсту? Много знающий, но не размышляющий, уступает мало знающему, но думающему. Следователю прокуратуры удобно размышлять, он в кабинете сидит; место работы оперативника — многомиллионный город. Мы размышляем на ходу.
Поскольку я был на ходу — ехал в РУВД, — то мои мысли приняли другое направление. Кому нужно, чтобы я разобрался с этим полтергейстом? Государству? Оно с Чечней разобраться не может. Начальнику уголовного розыска? Ему надо, чтобы я поскорее скинул этот материал и освободился. Надзирающему прокурору? Ему лишь составь мотивированное постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.
Но есть человек, которого касаются и доллары, и любовница. Жена Поскокцева. Так пусть она мне поможет…
Я вновь подождал Антонину Михайловну. Она вышла и, узнав мою машину, приблизилась с заметной неохотой. Ага, значит, и ей мой розыск не нужен. Сев рядом, она опередила мои вопросы:
— Яша квартиру купил.
— И какую?
— Ту, которую наметил. Трехкомнатную, в центре.
— Уже переехали?
— Нет, но деньги отданы и сделка оформлена.
Опять сомнения. Чего после драки махать кулаками? Но ведь розыск и расследование — это и есть махание руками после драки. Я уже приучил себя доделывать все до конца; вернее, приучил себя делать то, что кажется бессмысленным. Сколько раз бессмыслица оборачивалась веским доказательством!
— Антонина Михайловна, вы должны мне помочь.
— В чем?
— В доведении дела до конца.
— Мы же скоро переедем…
— Ученый энергоэколог предупредил, что полтергейст может переехать вместе с вами.
— Каким же образом?
— Видимо, в мебели или в посуде.
— Господи, хуже тараканов.
Я опять ехал с ней на Вербную, потихоньку незаметно изучая ее профиль. Казалось бы, женщина избавляется от дурацкого наваждения, переезжает, а в лице ни радости, ни облегчения. Щека — та, которая ко мне, — стянута сухой заботой. По-моему, она похудела еще больше и еще сильнее заострились ее скулы. Поскокцева спросила, глуховато и неуверенно:
— Чем же я могу помочь?
— Антонина Михайловна, мне надо узнать, что происходит в квартире, когда вас нет дома.
— Меня… одной?
— Обоих, — соврал я, хотя меня интересовало, что происходит в квартире, когда дома один Поскокцев.
— Что я должна сделать?
— Полка на кухне, откуда летела посуда… Спрятать там вот эту штуку.
Я показал ей портативный диктофон с флеш-памятью и приставкой, способный записывать звук в течение пятнадцати часов.
Она глянула на нее с сомнением:
— Надо посоветоваться с Яшей.
— Ни в коем случае!
— Почему?
Как ей объяснить, не упоминая Камиллы? Как объяснить, что официальную прослушку мне никто не разрешит? Как объяснить, что все это делается в ее же интересах?
— Антонина Михайловна, полтергейст не любит коллективных мероприятий. Он предпочитает тайны. Может возненавидеть человека и вредить ему…
— Меня-то он и ненавидит.
— Верно. Поэтому подслушивание с вашей стороны он найдет естественным. А если муж, то полтергейст обидится и швырнет магнитофон на пол. Потом мы Якову все расскажем.
Как говорят блатные, лепил я горбатого напропалую. Лишь бы уговорить. Посомневавшись, она согласилась. Я показал, что и где нажимать:
— Поставьте на край полки и замаскируйте посудой.
Поразмышляв, я решил обратиться к женской интуиции: уж если оперативник чует неладное с ее мужем, то неужели ей сердце ничего не подсказывает? А если подсказывает, то женщина должна быть моим союзником.
— Антонина Михайловна, дайте мне слово, что ничего не скажете мужу.
— Хорошо, — пообещала она — не словом, а, скорее, твердой улыбкой.
У следователя прокуратуры Рябинина я не был с месяц. Он по этому поводу выразил нечленораздельное удивление: мол, разве не о чем поговорить? Волосы лохматы, очки большие, вид усталый… В кабинетике накурено, на столе две чашки с остатками кофе.
— Сергей Георгиевич, были гости?
— Журналистка.
Он достал из шкафа чистую чашку для меня. Пожалуй, Рябинин единственный в прокуратуре, кто позволял себе распивать кофе в кабинете, что прокурором района считалось признаком безделья.
Я предположил:
— Поругались?
— А как же? Журналистка специализируется на криминальной тематике и пишет: «Цель наказания — помочь преступнику». Значит, мы тут вроде воспитателей.
— А в чем цель наказания, Сергей Георгиевич?
— Цель наказания, прежде всего, в защите общества от преступников.
Мы долго костили журналистов за поверхностность, за кровавые репортажи, за трогательное отношение к преступникам и за пренебрежение к потерпевшим, за жажду сенсаций. Потом перешли на своих коллег — оперативников-следователей, которым досталось не меньше, чем журналистам. Злословили? Нет, встретились единомышленники, хотя одному было пятьдесят, а второму меньше тридцати. Рябинин рассказал про следователя, который убийство не сумел отличить от инсценировки; я поделился впечатлением от выступления по телевидению начальника РУВД. Сергей Георгиевич оживился:
— Боря, а знаешь, почему рассказы следователя кажутся сухими и неинтересными? Потому что следователи умалчивают о своих поисках и заблуждениях. Мол, бандита вычислили и приземлили.
— Я не умалчиваю.
Разговор сам давался в руки. Впрочем, ради него и пришел. Я изложил в подробностях дело, которым занимался: про синяк у женщины, про полет кастрюли, про покупку другой квартиры, про Кому-Камиллу. Но Рябинина детали почему-то не заинтересовали. Налив по второй чашке кофе, он усмехнулся довольно-таки ядовито:
— Ты сам-то веришь в эти полтергейсты?
— Верю фактам.
— Нет, Боря, ты веришь не фактам, а моде. Почему, чем выше образование, тем больше дури? Зональный прокурор, весивший девяносто пять килограммов, искренне верил, что габариты не от еды, а оттого, что он голодал в одной из своих прежних жизней. Кстати, один насильник вкупе с адвокатом тоже сослался на свою предыдущую жизнь на востоке, когда у него был гарем, — дескать, привык иметь много женщин. И ведь оба с высшим образованием. А знакомый доктор наук, профессор, отправился путешествовать. Думаешь, почему?
— Отдохнуть.
— Нет. Подпитать свое биополе другими, чужими биополями.
— Полтергейст, Сергей Георгиевич, я видел воочию.
— Боря, знаешь, почему полтергейст бушует?
— Почему? — попался я.
— Из-за жадности хозяев — не кормят.
Откровенной насмешки мне не вытерпеть даже от Рябинина. Тем более что я видел воочию… При помощи эрудиции следователя не одолеть: мы, оперативники, работаем на «земле» и живем фактами. Утром я встретился с Антониной Михайловной и забрал свой диктофон. Видел воочию и прослушал воочию, вернее, в оба уха.
Я открыл сумку, достал диктофон и, сделав информационную вводку — как его поставил в квартиру — включил.
Шумы, двигают стулья… Пьют чай, разговор слышен плохо… Долгая тишина… Опять разговор… Тишина… И вдруг почти оглушительно… Стук-стук- стук-стук! Четыре раза.
— Сергей Георгиевич, что это?
— А кто был в квартире?
— Жена говорит, что никого.
— По-твоему, полтергейст бродит?
Я прокрутил пленку обратно. Стук-стук-стук- стук!
— Да, или работает громадная мышеловка.
— Только ловит не мышей, а дураков.
— Сергей Георгиевич…
— Боря, это срабатывает та самая пружина, которая сбросила с полки кастрюлю.
Слова Рябинина сперва меня обескуражили, но потом легли точненько, как патроны в обойму. Доллары, барменша, выдуманный полтергейст… В квартире Поскокцевых надо делать обыск. Легко сказать: кто мне даст санкцию без возбуждения уголовного дела? А кто решится возбудить дело, если все факты — полтергейст, звук пружины, любовница — не криминального свойства? Надо еще раз идти к Рябинину — он решится. Но сперва к Камилле.
Кафе открывалось в полдень, но оно для оперативных бесед — место неудобное. Узнав ее адрес, в десять утра я позвонил в дверь, затянутую в крепкую синтетику. Камилла не удивилась, потому что работники злачных мест с милицией имеют дело частенько. Она кокетливо предположила:
— Виктор Оладько оперативник, значит, и вы оперативник.
Меня провели не в какую-нибудь кухню, а в гостиную, показавшейся мне необычной. Ага, кованая мебель в стиле «Кантри». Я расположился на диванчике с металлическими завитушками и мягким сиденьем. Хозяйка спросила:
— Виски «Аппертэн»?
— Нет, спасибо.
— Водка «Юрий Долгорукий»?
— Я на службе.
— Ну уж от кофе не откажетесь!..
Столешница черного дерева, перекрещенная полосками полированного металла; вместо ножек чешуйчатые железные дракончики.
Кофе принесла, разумеется, в кованых джезвах. Фарфоровые чашечки белели, как ромашки на пожарище.
Я похвалил кофе и ее наряд. Она довольно засмеялась:
— Я ношу одежду женщины, имеющей свои взгляды.
— А какие у вас есть взгляды?
— Разные.
— И политические?
— Да, я за безопасный секс.
Свободная джинсовая рубашка приподнялась на груди, словно под ней улеглась кошка. Джинсовые брюки-стрейч, сандалии, прическа женщины с достоинством леди… Вид женщины, имеющей политические взгляды.
— Хотите свинину-карри? — спросила она.
— Нет, спасибо.
— А хотите сделаю горячую хачапури?
— Нет-нет.
Я не понимал ее радушия. Из-за Оладько? Выходило, что Поскокцев ей не сказал, кто я и какой материал проверяю. И хорошо. Камилла вдруг проговорила:
— Ну, я слушаю.
— О чем?
— Вы же хотите просить меня о сотрудничестве?
Я догадался: Камилла заключила, что опер пришел вербовать ее в негласные агенты. То есть в стукачи. Перейти к разговору о Поскокцеве стало трудней. Оглядев обстановку комнаты, я бросил невнятно:
— Хорошая у вас квартирка…
— Продала, — весело сообщила она.
— А сами куда?
— Тут осталась.
— Как же это возможно?
— Очень просто: частный риэлтер, частный нотариус. А Городское Бюро регистрации в суть сделок не вникает. Сменился собственник, а я здесь прописана.
Последние ее слова вроде бы ни с того ни с сего напрягли меня. Спросил я вполголоса, словно нас подслушивали:
— И кому продали?
— Яше Поскокцеву, моему бойфренду.
Я сделал худшее, что может сделать оперативник, — барменше не поверил. Но моя личная проверка все подтвердила: в Бюро регистрации недвижимости Поскокцев уже числился как новый собственник трехкомнатной квартиры. В жилконторе наивно удивились тому, что старая хозяйка не выписалась, но если у нее нет другой площади, то выписать ее нельзя. Как же он в новую квартиру пропишет жену? И продают ли они квартиру на Вербной? Мне требовалась немедленная встреча с Антониной Михайловной…
Занятость оперативника не спрогнозировать даже суперкомпьютеру. И не зависит занятость ни от приказов начальства, ни от расположения звезд и планет, ни от личных поступков — вообще ни от чего разумного. Какая связь между канализационной трубой в пригородной колонии и моим планом встретиться с Антониной Михайловной? Прямая.
Трое девятнадцатилетних заключенных — кстати, убийц — автогеном вырезали дыру в этой трубе и ползли в ней почти полтора километра, пока не оказались за пределами зоны, куда сливались нечистоты. Побег убийц — дело серьезное. Милиция встала на уши. В том числе и наше РУВД. Двое суток мы с Мишкой Тюниным прочесывали выделенный нам сектор. Оперативное счастье? Мы взяли их на кладбище. Преследование, борьба, стрельба? Ничего подобного. Мы с Тюниным даже растерялись.
Из полуобрушенного склепа вылезли непросохшие парни и запели гимн России. Оказалось, сработала просветительская роль воров в законе, хорошо помнивших старые времена. Они внушили ребятам, что если петь гимн, то охранники стоят по стойке смирно и не бьют…
С кладбища вернулся я на транспорте общественном и тут же пересел на транспорт персональный — «Волгу» отдела уголовного розыска. Вернее, меня пересадили. Труп в квартире. И ехать мне как оперативнику из убойной группы. Я развалился на заднем сиденье, отдыхая в дорожке. Оперативник должен не только сгруппироваться в минуту опасности, но и уметь расслабиться в минуту отдыха. Мишка Тюнин в машинах засыпает мгновенно, как младенец в качалке. Я спросил водилу:
— Далеко?
— На окраине.
— Какая улица?
— Вербная, Вторая, что ли…
— Что же ты ползешь, как верблюд по пескам! — рявкнул я, пронзенный догадкой…
Труп Антонины Михайловны лежал на диване в каком-то странном, разобранном положении. Одна нога под себя; вторая не то вытянута, не то вывернута. Одна рука вцепилась в подушку, вторая застыла, пробуя распрямиться. Словно женщина от кого-то отбивалась…
Следственная бригада уже работала. Рябинин вертел в руках пузырек и разглядывал мокрый стол со стоящим на нем каким-то прибором. Мне он сообщил:
— Ингалятор. Вьетнамские лекарства «Звездочка», «Ким»…
— Делала ингаляцию и вдруг упала, — забубенно прозвучал голос, видимо, уже повторявший это не раз.
Голос исходил от человека, сидевшего с низко опущенной головой. Его плешь покраснела так, что порфировидные точки, пятна и кляксы почти стушевались.
— У нее был хронический бронхит, — видимо, тоже не первый раз, повторил Поскокцев.
За все время осмотра трупа я так и не увидел лица мужа: он ни разу не поднял головы. Меня влекло другое лицо, лицо бедной женщины…
Щеки у нее и раньше были впалыми — теперь они прямо-таки провалились. Кожа и раньше была серой — теперь совсем потемнела; и губы почернели, как лента пишущей машинки. Разве нос заостренный? Казалось, теперь он готов вонзиться. Волосы в пепельном клубке, словно женщина каталась по дивану. Взгляд, устремленный куда-то далеко, в пространство, которое нам недоступно…
— Телесных повреждений нет, — сказал судмедэксперт.
— А причина смерти? — поинтересовался Рябинин.
— Удушье или сердечная недостаточность.
— Доктор, подробнее…
— Подробнее, знаете, когда?
Мы знали: после вскрытия. Естественная смерть. В таких случаях ни следователю, ни оперативнику делать на месте происшествия нечего, потому что нет признаков криминала.
И мы сели в машину.
Постепенно я приходил в себя, и моему рассудку возвращалась здравость. Почему Рябинин не осмотрел квартиру? Потому что естественная смерть. Почему он не поискал полтергейста, ту самую пружину, которая стучала на пленке диктофона? Я вспомнил, что, рассказывая ему о полтергейсте, ни к чему его не привязал: ни к адресу, ни к фамилии. Рябинин просто не знал, что это та самая квартира.
Мы подъехали к прокуратуре. И я взорвался:
— Сергей Георгиевич, это же убийство!
— Неужели?
— Могу поклясться чем угодно!
— Нужны не клятвы, а доказательства.
— Логика доказывает.
— Как же?
— Поскокцев бил жену…
— Многие жен бьют.
— Придумал полтергейст…
— Скажет, что шутил.
— Полтергейст — часть его плана!
— Какого?
— Выманить у жены доллары…
— На дело, на покупку квартиры.
— Фиктивно! Посмотрите, сколько ему выгод от смерти жены! Шестьдесят тысяч долларов получил, с любовницей соединился, квартира на Вербной тоже досталась ему…
— Боря, ты можешь привести еще сотню доказательств. Но все они не будут иметь значения без главного — без причины смерти.
Умом я понимал, что следователь прав. Что было в моей работе самым тяжелым и противным? Нет, не физическая усталость, не голод и недосыпы, не бандитские ножи и пули… Бессилие. Все знают, что такой-то преступник, а ничего не сделать — не доказано. Впрочем, к чему я выворачиваюсь наизнанку, если существуют бандитские группировки, о которых всем известно и никто их не трогает?
Рябинин положил мне руку на плечо.
— Боря, сперва узнаем результат вскрытия…
— Когда узнаем?
— Судмедэксперт обещал позвонить завтра.
На следующий день я поймал себя на том, что ничего не делаю, а жду рябининского звонка. Слишком он осторожен, следователь прокуратуры Рябинин. Нужно возбудить уголовное дело, сделать на Вербной обыск, а потом колонуть Поскокцева по всем правилам допроса. Задержать на трое суток и запихнуть в камеру. Потрясти Камиллу, которая наверняка была соучастницей.
Но я бессильно опускал руки: ну да, не было оснований, поскольку Антонина Михайловна умерла своей смертью.
В полдень я решил больше не ждать и встал, чтобы отправиться на встречу с одним наркоманом. Это в полдень. А в двенадцать часов пять минут зазвонил телефон. Я схватил трубку, и она вежливо поздоровалась со мной голосом Рябинина. Я не вытерпел:
— Сергей Георгиевич, ну?
— Поскокцеву вскрыли.
— И?
— У нее в легких найден нашатырный спирт.
— Самоубийство?
— Почему самоубийство?
— Выпила нашатырь…
— Не выпила, а вдохнула.
— Она же вьетнамские лекарства…
— В ингалятор, в горячую воду, кто-то плеснул нашатырь. Она вдохнула, паралич дыхательного центра и мгновенная смерть.
— Плеснул… кто-то?
— Да, кто-то.
— Сергей Георгиевич, я поехал.
— Давай, Боря…
Не поехал, а полетел. И носился до полуночи. На Вербной Поскокцева не оказалось. Никто не видел его в мастерской холодильников, где он работал. Не появлялся он и в кафе «Эммануэль». Я осмотрел квартиру Камиллы: она лишь пожимала плечами и плакала. Поскокцев сбежал.
Зачем? Куда? Бросил любовницу и обе квартиры?… Впрочем, на шестьдесят тысяч прихваченных долларов можно погулять в ширину.
Через два дня я сидел в кабинете, собираясь оформить Поскокцева во всероссийский розыск. Оладько вошел, сел, перегородил кабинетик длинными вытянутыми ногами и вздохнул:
— Леденцов, против натуры не попрешь.
— Верно, — выжидающе согласился я.
— С тебя бутылка коньяка.
— За что?
— Поедем в кафе «Эммануэль».
Похоже, он поменял начало с концом: сперва хотел получить с меня за то, чего еще не сделал. Виктор мужик серьезный, неулыбчивый, да на его сухом лице улыбке и не закрепиться. Я поехал.
В кафе Оладько подвел меня к бару. Увидев нас, Камилла заплакала и произнесла двусмысленную фразу:
— Органы я всегда любила.
— Против натуры не попрешь, — повторился Оладько.
Широким жестом Камилла пригласила следовать за ней. Мы пошли. За бар, по коридорчику, в подсобку, где ящики, коробки и бутылки.
Между холодильником и какими-то мешками сидел Поскокцев. Сидел, как и у трупа жены, не поднимая головы, упершись в пространство порфировидной плешью. В подсобке стало тихо, да тут всегда тихо. Мне с Поскокцевым не о чем было говорить и не о чем было его спрашивать. Впрочем, один вопрос имелся, потому что я не забыл о больной сестре покойной Антонины Михайловны:
— Где деньги?
Он молча кивнул на сумку. Но у меня было и предложение:
— Поскокцев, едем в прокуратуру!
Рябинин расследовал это хитроумное убийство и передал дело в суд. Приговора я не дождался: меня послали в одну из горячих точек страны оказывать оперативную помощь местным товарищам. Перед отъездом я зашел к Рябинину.
— Сергей Георгиевич, почему они, эти горячие точки?
Следователь вздохнул, поправил очки и пристально взглянул на меня, словно я только что возник в кабинете; словно проверял меня, выдержу ли его ответ.
— Боря, в нашей стране более ста национальностей…
— Ну и что? Жили ведь.
Рябинин достал початую бутылку коньяка, две шоколадные конфетки, кофейные чашки и налил по половинке. Мы выпили прощальные граммы. Я повторил:
— Жили ведь.
— Один из наших президентов — не помню его фамилии — предложил народам брать суверенитета столько, сколько захотят. Что это значит?
— А что?
— По-моему, это призыв к гражданской войне. Ну, и начали брать суверенитеты. Поэтому, Боря, ты и едешь в горячую точку.
Его оригинальный взгляд меня удивил. А Рябинина собственные слова, похоже, расстроили. Поэтому он взял бутылку и налил еще. Мы выпили.
— Сергей Георгиевич, но ведь президента, фамилию которого ни вы, ни я не помним, выбирал народ. Дурака же не мог выбрать?
— А почему? Чехов в записных книжках написал, что на одного умного приходится тысяча глупых, которая способна все заглушить. Так почему же тысячи глупцов не могли выбрать глупца в президенты?
— Хорошо, что мы забыли его фамилию.
— И даже не попытаемся вспомнить.
Мы допили коньяк, обнялись, и я отбыл в горячую точку…
…Уехал летом и вернулся летом. Отсутствовал почти год. С чем вернулся? Главное, не ранен. Получил медаль и чин капитана. И приобрел еще что-то основательное, серьезное и непередаваемое речью. Оладько заметил, что я стал меньше шутить. Ну, это дело поправимое.
На второй день после возвращения я шел по проспекту, впитывая солнце и дух родного города. Не хотелось ни вспоминать о командировке, ни думать о предстоящей работе в уголовном розыске.
Мне показалось, что рядом плывет белая яхта, подгоняемая солнечным ветром. Автомобиль шел вровень с моим шагом. «Мерседес» вроде бы последней модели «S». Элегантнее шестисотого. Он прижался к поребрику и остановился. Открывшаяся дверца едва не уперлась в меня. Из машины вышел человек в белом костюме в тон своего «Мерседеса». Я непроизвольно глянул на его обувь — белые туфли.
Еще ничего не случилось, еще лица его не видел… Но я знал, что сейчас случится. Может быть, потому, что, вылезая, он склонил голову, которая из автомобиля показалась первой: круглая, крупная, плешивая, пропечатанная кляксами, пятнами и родинками. Я спросил, не веря собственным глазам:
— Поскокцев?
— Привет, опер.
— Разве ты не сидишь? — вырвалось у меня.
— За что? — ухмыльнулся он…
— За убийство своей жены.
— Меня оправдали.
— Не ври…
— Лох, а не опер, — рассмеялся Поскокцев.
— Наверняка ты в бегах…
— Мой адвокат доказал, что Антонина покончила жизнь самоубийством.
— Ты же убил ее, скотина!
— Брось, опер, быльем поросло. Лезь-ка в мой «мерс», и двинем в «Эммануэль». Кафе теперь принадлежит Камилле…
Видимо, мое лицо побелело; видимо, веревки желваков вздули мои щеки; видимо, хрустнули сжавшиеся кулаки; видимо, я сделал к нему крутой шаг… Поскокцев исчез, провалившись в машину, которая отплыла, как и приплыла, — сказочной яхтой.
Мне захотелось броситься к Рябинину, но он был в отпуске. Я смотрел вслед «Мерседесу»… Как там сказал Чехов? Тысяча дураков приходится на одного умного. А сколько подлецов приходится на одного честного и порядочного?
Клуб «Рождественская головоломка» — это узкий кружок весьма видных людей, объединенных в общем-то детской, но зато пылкой страстью к мистификациям и розыгрышам. Иными словами, создавался этот клуб специально для решения всевозможных загадок и ребусов.
Подать прошение о приеме в члены клуба можно лишь при условии, что вам предложат это сделать, а членский билет еще надо заслужить, разгадав заранее заготовленную головоломку. В случае удачи соискатель без дальнейших проволочек причисляется к «лику высоколобых».
Перед самым Рождеством, вскоре после того, как Эллери Квин стал шестым по счету действительным членом клуба, на общем собрании было решено предложить президенту Соединенных Штатов подать прошение и попытаться вступить в ряды великих сыщиков-любителей.
На самом деле члены клуба относились к своему увлечению очень серьезно, а президент слыл большим любителем всяческих тайн. Кроме того, основатель клуба, нефтяной магнат Сайрз, водил дружбу с нынешним обитателем Белого дома с тех времен, когда оба они, тогда еще совсем мальчишки, вкалывали бурильщиками на техасских скважинах.
Итак, приглашение отправилось в Вашингтон, и президент, к великому удивлению Эллери, тотчас принял дерзкий вызов. Он лишь попросил в связи с обилием неотложных государственных дел разрешить ему самому назначить дату приезда. Вскоре дата была назначена, но, когда Эллери прибыл в украшенную новогодними гирляндами квартиру Сайрза на Парк-авеню, его ждала там грустная весть: президент очень сожалеет, но приехать не сможет, сообщил членам клуба специально присланный нарочный из охраны Белого дома. Внезапно разразившийся кризис в Азии вынудил президента в последнюю минуту отказаться от рождественского путешествия и Нью-Йорк.
— Ну-с, и как нам теперь быть? — спросил Дарнелл, известный судебный защитник по уголовным делам.
— Думаю, надо приберечь заготовленную головоломку, — рассудил доктор Вриланд, знаменитый врач-психиатр. — И дождаться другого случая. Рано или поздно президент сумеет выбраться к нам.
— Жаль, что доктор Аркави все еще на симпозиуме в Москве, — подала тоненький голосок маленькая сухонькая поэтесса Эмми Уондермир. Доктор Аркави был биохимиком, Нобелевским лауреатом. — У него такой изобретательный ум! Он наверняка выдумал бы какой-нибудь экспромт.
— А может быть, нас выручит новичок? — проговорил хозяин дома. — Что скажете, Квин? Наверняка у вас припасены сотни головоломок, не зря же вы столько лет расследуете преступления и пишете о них.
— Дайте-ка сообразить, — глубокомысленно изрек Эллери и тотчас рассмеялся. — Ага! Что ж, ладно. Мне понадобится несколько минут, чтобы обмозговать детали…
На самом деле на обдумывание деталей ушло гораздо меньше времени.
— Итак, я готов, — объявил Эллери. — Для начала давайте-ка поимпровизируем все вместе. Поскольку речь пойдет об убийстве, нам, конечно же, понадобится жертва. Есть какие-нибудь предложения?
— Разумеется, это должна быть женщина, — мгновенно ответила поэтесса.
— И очень знаменитая, — добавил психиатр.
— Стало быть, голливудская звезда, — ввернул судебный защитник.
— Хорошо, — согласился Эллери. — Звезде экрана нужно звучное имя. Давайте наречем ее… ну, скажем, Валетта ван-Бурен. Согласны?
— Валетта ван-Бурен, — задумчиво повторила мисс Уондермир. — Да. Во всех своих ролях она — воплощение женственности. Томная колдунья с oгромными глазищами, похожими на две полные луны. Как вам такой портрет, мистер Квин?
— Великолепно. Итак, Валетта ван-Бурен приезжает в Нью-Йорк на премьеру своей новой картины и намерена выступить в серии телепередач, — продолжал Эллери. — Но обычного рекламного тура не получилось. С Валеттой произошло нечто настолько страшное, что она написала мне очень взволнованное письмо, которое я, по дивному совпадению, получил только сегодня утром.
— И в котором говорилось… — поторопил его доктор Вриланд.
— Что во время визита ее по очереди сопровождали четверо мужчин…
— И все они, естественно, были влюблены в нее, — вставила поэтесса.
— Вы угадали, мисс Уондермир. Валетта назвала мне их имена. Один из них — скандально известный бездельник и повеса Джон Трашботтом Тейлор Третий. Если вы о нем не слыхали, то лишь потому, что я его выдумал. Второй — волк (во всех смыслах этого слова) Уолл-стрит, по имени… Палмер Гаррисон. Третий — модный и популярный художник-портретист Леонардо Прайс. А последний участник этого квартета… дайте подумать… Ага! Бифф Вильсон, профессиональный футболист.
— Пока все довольно складно, — с улыбкой заметил нефтяной магнат Сайрз.
— Идем дальше, — продолжал Эллери, составив, пальцы мостиком, как и подобает профессиональному сыщику. — Назвав мне имена этих четверых, Валетта рассказала, что вчера все они сделали ей предложение. В один и тот же день. К сожалению, наша невыразимо восхитительная Валетта не испытывала ни к одному из них никаких глубоких чувств и дала всем от ворот поворот. У мисс ван-Бурен выдался суматошный день, который, впрочем, мог бы быть весьма приятным, кабы не одно обстоятельство.
— Кто-то из мужчин повел себя неприлично, — предположил адвокат.
— Вы правы, Дарнелл. Валетта написала мне, что трое восприняли отказ более-менее достойно, но четвертый впал в убийственную ярость и пригрозил Валетте расправой. Испугавшись, что он осуществит свою угрозу, она попросила меня незамедлительно связаться с ней. Обращаться в полицию ей не хотелось: кому нужна шумиха такого рода?
— Что было дальше? — спросил Сайрз.
— Разумеется, я позвонил, — ответил Эллери. — Хотите — верьте, хотите — нет, но было уже слишком поздно. Накануне вечером Валетту убили. Вероятно, вскоре после того, как она отправила письмо. Мир кино лишился самой соблазнительной актрисы, и миллионы простых американцев оплакивают невосполнимую утрату.
— Как же свершилось это лихое дело? — спросил Дарнелл.
— Конечно, я мог бы сказать, что Валетту умертвили при помощи йойо — тасманийского отравленного шипа, но к чему вся эта экзотика? Честно говоря, орудие убийства не имеет значения. Тем не менее, дабы упростить дело, сообщаю вам сразу: Валетту убил тот человек, который ей угрожал.
— И это все? — спросил нефтяной магнат.
— Нет. Кое-что я приберег напоследок. В письме Валетты был ключ к загадке. Весьма сбивчиво повествуя о своих ухажерах, она написала, что у нее и троих из них есть нечто общее. А угрожал ей четвертый, с которым у Валетты ничего общего не было.
— Хо-хо, — молвил доктор Вриланд. — В таком случае нам надо лишь найти это связующее звено. Трое мужчин, имевшие с Валеттой нечто общее, невиновны. Методом исключения мы сумеем обнаружить преступника.
Эллери кивнул.
— Именно так. А теперь, если регламент остается таким же, как во время прошлого заседания, когда меня приняли в клуб, прошу вас задавать вопросы.
— По-моему, возможных внешних связей лучше не искать, — пробормотала поэтесса. — Например, что Валетта и трое мужчин были ровесниками. Или имели волосы одинакового цвета. Или придерживались одного вероисповедания. Или были уроженцами одного и того же штата, а то и города. Вкладывали деньги в одну и ту же корпорацию и входили и совет ее директоров. Все это не так, верно?
Эллери рассмеялся.
— Да. Все вышеперечисленное можно забыть.
— Может быть, общественное положение? — рискнул нефтяной магнат. — Трое из описанных вами личностей — повеса Джон Тейлор, воротила с Уоллстрит Палмер Гаррисон и портретист Прайс — все они из так называемого высшего света. Едва ли то же можно сказать о профессиональном футболисте. Как бишь его?
— Дело в том, — удрученно произнес Эллери, — что портретист Прайс родился в одном из притонов Гринвич-Виллидж, а Валетта, конечно же, появилась на свет в трущобах Чикаго.
Члены клуба притихли и погрузились в размышления.
— А может быть, — вдруг подал голос судебный защитник, — трое из этих мужчин и Валетта когда-то входили в одно жюри присяжных?
— Нет.
— Или судили какую-нибудь телевикторину? — предположила поэтесса.
— Нет, мисс Уондермир.
— Только не говорите мне, что трое из этих воздыхателей и Валетта на разных этапах жизненного пути обращались к одному и тому же психиатру, — с улыбкой произнес доктор Вриланд.
— Неплохая догадка, доктор, но у головоломки совсем другое решение.
— Политика! — воскликнул нефтяной магнат. — Валетта и трое из четверых кавалеров — члены одной и той же партии.
— По моим сведениям, Валетта была убежденной демократкой, повеса и воротила с Уолл-стрит — заскорузлые республиканцы, а Прайс и Бифф Вильсон сроду не заглядывали на избирательные участки.
— Нет, тут что-то другое, — вдруг сказала мисс Уондермир. — Насколько я понимаю, в вашем рассказе содержатся все факты, имеющие отношение к делу?
— Я все ждал, когда кто-нибудь спросит об этом, — проговорил Эллери и усмехнулся. — Вы совершенно правы, мисс Уондермир. По сути дела, вам и вовсе нет нужды задавать дополнительные вопросы.
— В таком случае мне нужно еще немного времени, — заявил нефтяной магнат. — А вам? — Все рассеянно закивали, и хозяин дома встал. — Тогда давайте нарушим заведенный порядок и, прежде чем разгадать головоломку мистера Квина, отведаем плодов кулинарного искусства моей Шарлотты.
Проницательные синие глаза мисс Уондермир поблескивали, пока она наслаждалась рубленой отварной семгой. Огромные брови Дарнелла радостно поползли вверх, когда он увидел цыпленка под устричным соусом. Доктор Вриланд удовлетворенно крякнул: перед ним поставили седло теленка с восточными пряностями. А хозяин дома увлеченно расправлялся с фруктовым тортом. За трапезой никто не проронил ни слова, и беседа возобновилась, лишь когда члены клуба опять расселись в гостиной, чтобы посмаковать кофе с коньяком.
— Судя по всему, — проговорил Эллери, — никому из вас не составило большого труда решить предложенную мною задачку.
— Чертовски жаль, что президент пропустил такое представление! — воскликнул Сайрз. — Ваша загадка, Квин, вполне его достойна. Ну, что, все готовы?
Члены клуба «Рождественская головоломка» дружно кивнули изрядно поломанными головами.
— В таком случае, — спросил Эллери, — кто из четверых соискателей руки и сердца Валетты стал ее убийцей?
— Первое слово — даме, — произнес доктор Вриланд, учтиво поклонившись поэтессе.
— Ключ к загадке, — уверенно сказала мисс Уондермир, — заключается в том, что вы, мистер Квин, не сообщили нам о Валетте и четверых воздыхателях ровным счетом ничего, за исключением одного обстоятельства. Следовательно, это обстоятельство и есть общий знаменатель.
— Ваша логика безупречна, — пробормотал Эллери. — И что же это за обстоятельство?
Адвокат Дарнелл широко улыбнулся.
— Вы знали, что мы ждем в гости президента, — сказал он. — И, когда мы предложили вам придумать экспромт, вы решили воспользоваться этим обстоятельством. Имена!
— Вы назвали вашу кинозвезду Валеттой ван-Бурен, — подхватил Сайрз. — Но ван-Бурен — имя одного из президентов США.
— А этот ваш лодырь и повеса Джон Трашботтом Тейлор Третий, — подал голос психиатр. — Тут вы закопали ключ поглубже, Квин! А ведь Тейлор — тоже президентская фамилия. Был у нас такой. Закари Тейлор!
— И этот воротила с Уолл-стрит, Палмер Гаррисон, — добавил адвокат. — В нашей стране было целых два президента с такой фамилией. Уильям Генри Гаррисон и Бенджамин Гаррисон.
— А профессиональный футболист Бифф Вильсон, — мисс Уондермир подмигнула. — Это ваше «Бифф» — настоящий шедевр, мистер Квин. Но Вильсон — это, конечно же, Вудро Вильсон.
— И у нас остается только один человек, имя которого не имеет никакого отношения к институту американского президентства, — заключил нефтяной магнат. — Леонардо Прайс. Значит, портретист Прайс и убил Валетту. Вы едва не оставили меня в дураках, Квин. Тейлор, ван-Бурен, Гаррисон! Хитрец, вы выбрали самых «сереньких» президентов!
— Едва ли я поступил бы мудро, присвоив одному из персонажей этой истории фамилию Эйзенхауэр! — с улыбкой ответил Эллери. — Кстати, — он поднял рюмку с коньяком. — За нашего нынешнего и, увы, отсутствующего президента и за то, чтобы он стал следующим членом клуба «Рождественская головоломка»!
«Не спрашивай, что может сделать для тебя родина, — спроси, что можешь сделать для нее ты».
В этот ничем не примечательный серый осенний день практически одновременно произошли два события. Внешне совершенно ничем не связанные. С людьми никогда не только не знавшими, но даже не слышавшими друг о друге…
Впрочем, кое-что общее в их судьбе впервые появилось именно в этот день.
В Чикаго во время получения информации о системе ПРО был арестован российский разведчик.
Спустя час в аэропорту имени Кеннеди, прямо у трапа, сотрудниками ФБР был задержан член российской мафии, киллер по кличке Оса, несколько часов назад избежавший ареста сотрудниками столичного РУБОПа.
Ни один из них не догадывался, что в скором времени их судьбы неожиданным образом тесно переплетутся…
Совещание наконец-то стало приближаться к завершению. Присутствующие все чаще поглядывали на часы. В зависимости от служебного положения или просто от степени наглости одни это делали украдкой, другие откровенно, а кое-кто и демонстративно. Прозвучало дежурное напоминание замминистра: «Еще раз обращаю ваше внимание на необходимость постоянного усиления бдительности…» и, наконец, долгожданное: «Товарищи офицеры!»
Постепенно отходя от совещательной летаргии, оживляясь и доставая на ходу сигареты, начальники управлений и отделов потянулись к выходу из зала заседаний коллегии.
Ярослав даже не остался покурить и потрепаться с коллегами — он не был в управлении почти две недели, накопилась гора дел, прошла уже добрая половина рабочего дня, — официального, разумеется, — а он все еще не мог добраться до своего кабинета.
Не успел он раскрыть папку с бумагами, извлеченными из сейфа, как в дверях возникла долговязая фигура лейтенанта Колмановского.
— Привет, Сергей! Что новенького?
— Опять, Ярослав Николаевич, прокурорские приволокли «винт» банковского сервера на экспертизу! — сходу начал жаловаться Колмановский. — Мы что, эксперты? Нет ЭКО? У нас своей работы мало?
— Кто везет — того и грузят, — философски ответил Ярослав. — Покрути на всякий случай, вдруг там для нас что-нибудь интересное. Освобожусь — подойду, посмотрим вместе. Давай-давай топай, не отвлекай.
Разделавшись с неотложными бумагами, Громов заглянул в кабинет, где Колмановский колдовал с неподатливым «винтом».
— Не читается?
— Конечно, нет! Все кругом запаролено. Половину информации постирать успели, гады.
— Восстановил?
— Процентов на восемьдесят.
— Что с паролями?
— Поставил «крякалку» хакерскую. К вечеру, думаю, взломаем.
— Позовешь меня. Я сейчас в спортзал на полчасика. Подкачаюсь слегка, потом перекушу. Буфет работает? Потом буду на месте до упора. Как, кстати, твои дела тренировочные? Задание мое выполняешь?
— Герасименко вроде доволен…
— Ну ты даешь! Растешь в моих глазах. Чтобы Александрович был доволен, нужно днем и ночью пахать.
— А я почти так и делаю.
— Неужели понравилось?
— Как сказать… Но ощущение новое и… интересное. Я сейчас даже по улице как-то по-другому хожу. И пистолет вроде не лишний груз, а вещь простая и нужная. Как авторучка…
За окнами уже давно стемнело. Осмотр содержимого винчестера, изъятого следователями, подходил к концу. Выстроенные в порядке времени создания файлы наглядно демонстрировали весь ход подготовки преступления и даже созревания умысла. Сканированные дипломы, удостоверения, денежные купюры разных стран и достоинств, акции, бланки, бланки, бланки мелькали на мониторе. Неудачные попытки, более удачные, почти идеальные…
— Стой! А это что такое? Притормози!
На экране возник странный, ни на что не похожий документ, размером приблизительно в половину тетрадного листа. На фоне бледного триколора красовался развернутый двуглавый силуэт, перечеркнутый наискосок ярко-красной полосой. Внизу стояла внушительная печать тоже с государственным орлом и чья-то заковыристая подпись. А по всему полю шел крупный, четкий черный текст: «ПРОЕЗД И ПАРКОВКА ВЕЗДЕ!»
— Ничего себе документик! — радостно удивился Громов. — Сережа, не в службу, а в дружбу, найди хороший струйник, распечатай парочку… Налеплю на лобовое, ни один гаишник близко не подойдет. Ни хрена не поймет, конечно, но связываться на всякий случай не станет.
— Будет сделано, господин полковник! Кстати, это, по-моему, очень похоже на ту историю, которую вы рассказывали.
— Какую именно? Я тебе много чего рассказывал.
— Про «подделку» долларов несуществующей страны. Как тогда следователи мучались — никак фальшивомонетничество не клеилось… Тут ситуация вроде этой: пропуск есть, а ни с чего не скопирован. А вообще, фантазия у этих квазихакеров убогая. Вот если бы, не дай Бог, с вашим приятелем Дембецким столкнуться, тут пришлось бы попотеть! Вы, между прочим, в курсе, что он недавно отмочил?
— Пока нет. Изложи.
— Странно! Об этом неделю назад во всех газетах было, раз десять по ящику рассказывали…
— Сереж, ты забыл, где я последние две недели был? Какие там газеты? Какие ящики? Там чаще бывают другие… ящики.
После того как чемпион мира по шахматам трижды подряд проиграл компьютеру, стало ясно, что древний спор о том, может ли машина победить человека, практически решен. А учитывая, что компьютеры продолжали наращивать объем памяти и быстродействие, можно было добавить: решен раз и навсегда. Тем более странно прозвучало заявление малоизвестного кандидата в мастера Марка Дембецкого о том, что он якобы разработал специальный дебют и берется сделать как минимум ничью с любым суперкомпьютером.
Над Дембецким смеялись и шахматисты, и программисты, но тот упрямо стоял на своем. На предложения обосновать свою версию тот ссылался на некое «ноу-хау», не подлежащее разглашению, и предлагал устроить проверку боем. Над аргументом: «Но ведь компьютер выиграл у самого чемпиона мира!» Дембецкий в свою очередь тоже смеялся. «Ну и что? Чемпион-то он среди людей и логику компьютера понять не в состоянии. А я программист, с этими гадами двадцать лет дело имею и знаю их как облупленных. Меня не проведешь!»
Как ни странно, нашелся спонсор, согласившийся оплатить машинное время суперкомпа, и матч состоялся. Он проходил в институте, где работал претендент на победу. Компьютер передавал свои ходы по Интернету. Были оплачены и сыграны шесть партий… Результат получился ошеломляющим: играя белыми, человек выиграл у машины три партии, черными — свел на ничью. Счет матча — 4,5: 1,5! Самым невероятным было то, что на обдумывание ходов кандидат тратил почти столько же времени (ну, на пару минут больше!), сколько и компьютер!
Для повторного матча спонсор уже не потребовался. Сам Гилли Бейтс, уязвленный в лучших чувствах, предоставил неограниченное машинное время и прислал своего представителя с заданием: «Не возвращаться в MORSOKWAS, пока не разгадаешь дьявольский алгоритм этого русского!»
Повторный матч проходил уже не в скромном холле института, а в лучшем зале города, где собрались сотни любителей шахмат, специалисты по искусственному интеллекту, журналисты, радио- и телекомментаторы, весь «бомонд» города, ничего не понимавший ни в шахматах, ни в компьютерах, но не желавший пропустить такую крутую тусовку. Назревала мировая сенсация: в битве с Машиной Человек пытался взять реванш!
«Чертог сиял…»
Это, конечно, было захватывающее зрелище! Особенно для того, кто понимал, что происходит. Давид и Голиаф! Суперкомпьютер, делающий миллиарды операций в секунду, просчитывающий позиции на сотни ходов вперед, и человек. Маленький, толстый, лысый, в мятой рубашке…
Согласно жребию первый ход принадлежал Дембецкому.
— Гроссмейстер пошел е2-е4. Он знал, что этот ход не грозит серьезными неприятностями, — прокомментировал сам себя новоявленнный Бендер.
Партия протекала буквально в темпе блица. Дембецкий то и дело поглядывал на часы, словно боясь уменьшить темп. Многоопытные шахматные маэстро не успевали анализировать положение на доске, которое менялось с калейдоскопической быстротой. Комментаторам, привыкшим вести репортажи с шахматных турниров и матчей в неторопливой, вальяжной манере, пришлось взять темп своих футбольных коллег.
Через полчаса все было кончено. На тридцать восьмом ходу электронный супермозг, вычислив неизбежный мат через восемь ходов, сдался.
— Человеческий гений победил. Пеногон марки АйБиЭм, растоптанный железными ногами Паши Эмильевича, то бишь Марка Аркадьевича, сдался! — Вновь пробурчал себе под нос довольный победитель.
Между прочим, лучшим шахматным аналитикам потребовалось почти двое суток, чтобы найти ту серию ходов, которая вела к проигрышу компьютера!
— Вот приблизительно так все это и произошло, — закончил свой рассказ Сергей Колмановский.
— А чем кончилось? — не удержался Громов. — Что-то я не слышал о новом чемпионе мира.
— А вы как думаете, Ярослав Николаевич?
— Зная Дембецкого, ни на секунду не сомневаюсь, что тут какая-то каверза. А зная его хакерские возможности, рискну предположить, что он сделал какую-то козу этому самому «компьютерному гению». Наверняка он в него влез. Это однозначно. Запортил программу? Вряд ли. Слишком примитивно для Марка. Да и легко обнаружимо…
— Тепло, господин полковник!
— Ввел для себя какой-то приоритет, запрет на выигрыш у него…
— Холоднее!
— …подсматривал его план игры?
— Снова тепло. Помните, я вам говорил, что он все поглядывал на часы?
— Неужели!?
— Точно! Он не играл с компом! Тот играл сам с собой! И за белых и за черных. Белыми, естественно, выигрывая. А часы, сами понимаете, мини-дисплей, куда ему сообщник скидывал ходы, предлагаемые «супером». В конечном счете MORSOKWASовцы его, конечно, вычислили…
Все. Можно перевести дух. Взлетели… До последней секунды не верилось, что ушел. Теперь точно. Ушел! Ушел от всех: и от ментов, и от «своих»…
Он сразу почувствовал необычайность заказа. Как всегда, он пришел через длинную цепочку, всех звеньев которой не знал и сам киллер (меньше знаешь — крепче спишь!). Однако…
Необычно высок был гонорар, необычайно велик срок на изучение и исполнение. Не в стиле обычных взаимоотношений была и жесткость предупреждения об «ответственности» в случае неисполнения. Кого-то этот мужик крепко зацепил.
Почти два месяца, весь отпущенный срок, он ходил за объектом, изучал привычки, маршруты, окружение… Убедился, что возможно только одно надежное место для исполнения. Только по пути с работы. И только — если идет не один. Единственная ситуация, когда тот достаточно расслаблен. Пришлось вычислять попутчиков, оценивать их возможности. Прикидывал: если в день «икс» будет вот с этим волкодавом, то придется скорее всего отложить акт. Этот и объект одновременно ему не по силам. Если и удастся выполнить задание, от второго не уйдешь. Он всегда трезво оценивал свои возможности. Поэтому до сих пор и жив.
Да и сам объект не подарок. Вести его приходилось крайне осторожно. За время наблюдения он убедился в профессионализме подопечного. Регулярно, два-три раза в неделю тот уходил. Нет, он, конечно, не знал и не подозревал о хвосте. Не мог, не должен был знать! Отрывался на всякий случай, уходил от любого возможного наблюдения. Наверняка на встречу со своими информаторами. Киллер даже не пытался в этих случаях сесть на хвост. Во-первых, была большая опасность расшифровки, а во-вторых… в какой-то степени эта забота о своих людях даже импонировала Осе: «Бережет своих стукачей, сука. Молодец, ничего не скажешь». Особое волнение доставило киллеру внезапное исчезновение объекта. Почти две недели тот не появлялся ни по одному из адресов. Подходил последний срок выполнения задания…
Киллер снова задумался: в чем же он ошибся?
«Как среагировал этот парень?! Я же его просчитал чуть ли не в первый день! Даже прикидывал: хорошо бы попутчиком в нужное время оказался именно этот долговязый щенок! И клиент расслаблен, и спутник безопасен — идеальный вариант. Не мог он так резко и почти точно среагировать. Еще чуть-чуть, и он опередил бы меня. Неужели за пару месяцев можно набрать такую форму?»
— Что желаете выпить? Виски? Спрайт? Пиво? Кола? — прервала его размышления стюардесса.
— Водки. Стакан. И бутылку пива.
Стюардесса еле заметно пожала плечами и, покачивая бедрами, отправилась выполнять дикий заказ.
Разъяренный Громов метался по кабинету, натыкаясь на стол, сейф, опрокидывая стулья, матерясь и чертыхаясь. Сотрудники отдела, жавшиеся у стены, впервые видели своего неизменно корректного и невозмутимого начальника в бешенстве.
— Найти гада! Найти любой ценой! Ищите, где хотите! Берите за горло мужиков из уголовки, бэпа, транспортников. Пусть «грузят» свою агентуру. Всем своим мухоблудам передайте от моего имени: не будет результатов — сгною! Всех в зону отправлю и ворью сдам! Падайте в ноги «соседям». Поднимайте все учеты и картотеки: федеральные, региональные, местные, от Интерпола до участковых… Все варианты: по приметам, по способу… Все нераскрытые… Ловите любые намеки! С малейшей мыслью — ко мне в любое время!
Он бессильно опустился на подставленный кем- то стул.
— Ребята, я прошу вас, сделайте все возможное и невозможное… Какого парня потеряли, а?
Громов не знал, что именно в этот момент агенты ФБР уже снимают киллера прямо с трапа «Боинга», только что совершившего посадку в аэропорту имени Кеннеди. Ориентировка столичного РУБОПа, который шел за киллером уже почти полгода, переданная по компьютерной сети Интерпола, пришла вовремя!
Задание было самое что ни на есть рутинное: встретиться с агентом — подобрать его, «голосующего» в условленном месте, взять у него дискету с информацией, не выходя из машины, сбросить сведения на ноутбук, перекодировав своим шифром, и тут же, уничтожив первоисточник, отвезти материал в российское посольство. Схема была давно просчитана, отработана и неоднократно проверена в деле. При таком способе риск практически исключался. Задержание агента не привязывало его к «добывающему». При любой попытке ворваться в машину, сломать дискету пополам было делом менее чем секундным, а методов чтения располовиненной дискеты в обозримом будущем не предвиделось. Прочитать же текст в ноутбуке без ключа, хранящегося у резидента, не мог и сам разведчик.
И на этот раз все шло как обычно. Связник остановил Андрея, привычно нырнул на заднее сиденье, захлопнул дверь и протянул дискету в конверте.
— Майкл! — Под этим именем связник знал Андрея. — Я опаздываю на электричку. Подбрось до Западного вокзала!
Вообще-то инструкция запрещала подобные отступления от заранее обусловленного маршрута. Тем более что информация еще не перенесена в ноутбук…
— Майкл, пожалуйста, умоляю! У жены сегодня день рождения. Сам понимаешь, что будет, если опоздаю!
— Ладно, поехали. «В конце концов до Западного пять минут езды. Выброшу его — сделаю все остальное. На то и инструкции, чтобы было что нарушать. В первый раз, что ли?».
Здоровенный негр, полицейский дорожного патруля, оскалясь в белозубой улыбке, призывно помахал жезлом, приглашая остановиться. Андрей, вежливо улыбаясь в ответ, мягко вырулил на обочину хайвея, на всякий случай сжав дискету в правой руке. Едва машина замерла у бровки, мощные руки выросших как из-под земли агентов ФБР стальной хваткой пригвоздили левую руку Андрея к дверце, а «его» связник, сидевший на заднем сиденье, обхватил горло, не давая шевельнуться.
«А вот хрен вам!» Андрей с размаху врезал дискетой по ручке переключения передач. Однако вместо ожидаемого хруста ломающегося пластика, раздался тонкий звон стали, и дискета лишь спружинила от удара. В этот момент уже вылетела правая дверца машины, и разведчик оказался полностью блокирован. «Влип! Подсунули дискету в оболочке из какого-то композита. Пальцы мои на конверте, есть. А там технология ПРО. По уши влип! Кто же это так лихо подставил?»
Громов второй час сидел в знакомом кабинете генерального директора детективного агентства «Гранит». Он уже поделился с бывшим начальником печальной новостью о гибели Колмановского, информацией об аресте киллера, а теперь внимательно слушал хозяина кабинета, рассказывавшего о провале своего бывшего ученика.
— Знаешь, Ярослав, я тебе про этого парня много говорить не буду. Скажу одно: это настоящий СОВЕТСКИЙ РАЗВЕДЧИК! Знаешь, что это такое?
Николаев достал из шкафа довольно большой планшет и положил его на журнальный столик, прикрыв рукой подпись внизу.
— Раньше, когда я еще служил в «конторе», он у меня в кабинете на стене висел. В назидание всем моим ореликам. Чтобы не забывались. Это, на мой взгляд, лучшее определение того, о ком мы говорили. Угадай автора с трех раз!
Громов стал внимательно вчитываться в текст.
«Советский разведчик представляет собой чистейший и самый совершенный образчик человеческой природы. В этом, мне думается, заключается самая важная отличительная черта советского разведчика, гораздо более важная, чем его профессиональные качества и практика разведывательного искусства. Можно сказать, что он является своего рода конечным и высшим продуктом советской системы, воплощением советского образа мыслей».
Ярослав задумался.
— Дзержинский?
— Нет.
— Сталин?
— Нет.
— Может… Берия?
— Ничего подобного! Сдаешься?
— Еще одну попытку, босс! Андропов?
— И не он. Сдаешься?
— Русские не сдаются, но что остается делать…
Николаев убрал ладонь. Под текстом открылась подпись: «А. Даллес. Директор ЦРУ США в 1951–1961 гг.»
— Нужно вытаскивать парня, Ярослав. Дело не только в нем. Он парень твердый, но сейчас есть такие средства, против которых бессилен любой человек… А последствия могут быть очень тяжелыми. Я понимаю, для тебя сейчас самое главное — не дать уйти от ответа убийце Сергея. А это, к сожалению, вполне вероятно. Фэбээровцам позарез нужны свидетели по делу «русской мафии». Если они сумеют обработать Осу, а они это, поверь, умеют делать, то могут пойти на сделку. Ты же знаешь американские законы…
Громов молча кивнул.
— В таком случае киллер как особо важный свидетель обвинения может получить минимум. А может…
— …попасть под действие программы защиты свидетелей, — ожесточенно перебил Ярослав, — получить новые документы, легенду… И тогда его вообще хрен найдешь! Ни мы, ни мафия. По данным столичных коллег, те его тоже усиленно ищут.
Николаев развел руками.
— Именно это я и хотел сказать. И еще вот что. Такое интересное совпадение. По моим данным, оба человека, которые нас с тобой интересуют, находятся в одном и том же месте: в закрытом госпитале ВВС США. Подожди! Не перебивай! Откуда информация? Подумаешь — бином Ньютона! У моего бывшего сотрудника есть бывший стукачок, проживающий нынче на Брайтоне и работающий санитаром — где? Правильно, в этом самом госпитале! Между прочим, при коммуняках этот санитар был доцентом и завотделением в столичной больнице. Но дело не в этом. У нас с тобой разные, точнее, прямо противоположные задачи: Андрея надо спасать, «Осу», как я тебя понимаю, — мочить. Но по времени и месту решение этих задач совпадает…
— Виктор Федорович! Убийство мента прощать нельзя! Особенно если это не в перестрелке, не при погоне, а из-за угла, обдуманно… Я не сторонник эскадронов смерти, помните, в Бразилии? Они слишком быстро скатились в политику. Но идея у них была отличная: убийца полицейского не имеет права на жизнь! Полицейский рискует собой, защищая закон и людей, и он должен быть неприкосновенен… Да в тех же Штатах каждый гангстер знает, что ему может сойти с рук что угодно, особенно при наличии больших денег и хорошего адвоката. Но убийцу полицейского коллеги не простят и рано или поздно достанут: сопротивление при задержании, попытка побега, что угодно. Причем не только его самого! Десять за одного!
— Понял, понял. Только ты на эту тему не очень трепись. За такие идейки в «правовом государстве», знаешь… Давай о деле. Есть некоторые соображения, пока очень приблизительные…В общем, как говорят в Одессе, слушай сюда. Прежде всего нужно организовать твою поездку в Штаты, а там я дам тебе пару наводок…
«Какая сука пустила парашу про райскую жизнь в американской тюряге! Его бы сюда, падлу! Как там пел этот козел вонючий правозащитный: «Да я готов на пожизненное, но в Америке! Хоть на старости лет поживу как человек, в настоящем комфорте! Ах, благородные американские шерифы! Ах, американские суперполицейские!» Поживешь!» Нет, не все, конечно, было сплошной брехней. Оказались правдой и камеры на три-четыре человека, и умывальники в них, и нормальные туалеты, и даже автоматы с кока-колой и спрайтом. Только и тут был маленький пустячок: нет бабок — не только колы не увидишь, на голых нарах будешь спать. Без одеяла и подушки. Да, культ чистоты и… дисциплинка! Строем не ходят, но если на обед опоздаешь на минуту (от камеры до столовой лимит прибытия после сигнала «обедать» — 10 минут!) не просто без обеда останешься — можешь схлопотать месяц карцера.
Киллер сидел на привинченном к полу стальном стуле в пустой комнате для допросов в ожидании агента ФБР, ведущего его дело. Настроение было поганое, самочувствие — еще хуже. Все время давило сердце и немела левая рука. Стоящий у дверей тюремный охранник, не обращая внимания на «русского мафиози», лениво поигрывал дубинкой. Оса брезгливо поправил свою «морковку» — оранжевую куртку-безрукавку, обязательную для ношения всеми подследственными. «Даже в этом все не как у людей! Наши в СИЗО все в «Адидасе», а тут… тьфу!»
Дело, конечно, было вовсе не в куртке. Киллер прошел, как ему казалось, все круги американского тюремного ада. Следователь заверял его, что это лишь первый круг. И еще далеко не весь, скорее, начало…
Это была уже шестая зона, в которую его перебрасывали за два месяца после ареста. Эти переводы преследовали две цели. С одной стороны, скрыть его от глаз «русской мафии», с другой — фэбээровцы использовали постоянную смену обстановки как средство давления на подследственного. И, надо сказать, далеко не слабое средство.
Последней была тюрьма в Нью-Джерси. Именно там Оса полностью поверил словам следователя, сказанным на первом же допросе: «Не надейся на силу вашей мафии. Она что-то значит на Брайтоне, может быть, кое-где еще. Но в американской тюрьме плевать на нее хотели. Там свои порядки». В Нью-Джерси киллер испытал правоту американского следователя на своей шкуре. И не только на ней. Это была «черная» тюрьма. Девяносто процентов заключенных — негры. Самому крутому белому здесь заранее была уготована роль бессловесной «шестерки», если не хуже… В первую же ночь Осу, несмотря на его яростное сопротивление, изнасиловали всей камерой. Он до сих пор не мог без содрогания вспоминать острую вонь черных тел и свое унизительное бессилие. Именно после этой ночи он пришел к выводу, что, пожалуй, пора сдаваться. Ждать помощи было неоткуда. «Свои» если и ищут, то только для наказания за невыполненный ликвид… Состояние безысходности усугубляла физическая слабость. Неожиданно схватило сердце. Для человека, никогда не знавшего никаких недомоганий, это было невыносимо…
Рация в кармане надзирателя вдруг зашипела, он подтянулся и сделал шаг в сторону. Дверь беззвучно открылась, и в камеру вкатился веселый колобок в шляпе, сдвинутой на затылок, — следователь ФБР Боб Шнайдер. Вслед за ним прошаркал его долговязый помощник — тоже Боб. Боб-2 — как представился он при первой встрече, фамилии его киллер так и не узнал.
— Ну, господин Иващенко, как встретили вас наши «угнетенные» черномазые? Вы их, надеюсь, там не обижали? Говорят, вы, русские, очень переживаете за наших «дядей Томов»?
— Прежде всего я прошу вызвать врача! Я уже трижды обращался к надзирателю…
— А что случилось? Попка болит? Это, наверное, у вас от слишком калорийной американской пищи.
— Я говорю серьезно. У меня все время давит сердце. Я не могу спать. Удушье…
— И я говорю серьезно. — Боб перестал паясничать. — Если вы хотите, чтобы мы помогли вам, помогите сначала нам. Тогда получите врача, лечение, отдельную комфортабельную камеру, а после суда — минимальный срок, а может быть, и свободу! Вы должны стать главным свидетелем по делу о русской мафии в Америке. Этот процесс слишком важен для Соединенных Штатов. И я добьюсь, чтобы вы сыграли в нем первую скрипку. Если вам мало Нью-Джерси, пойдете в «китайскую» тюрьму…
— Робби, — вступил в разговор Боб-2, — это уже слишком. Все-таки он белый человек.
— А мне наплевать! Я заставлю его петь в суде все, что мне надо!
— Если я соглашусь, мне все равно не жить. «Наши» найдут меня везде. Какой мне смысл…
— Парень! Ты не в России — ты в Америке! Есть такой институт — маршалльская служба. Я тебе сейчас все объясню…
Боб торжествующе посмотрел на Боба-2. Взгляд означал: «Что я говорил? Ниггеры ломали и не таких! Сегодня вечером выпивка за твой счет!»
Через неделю бывший подследственный Иващенко, а ныне особо важный свидетель Джон Смит, был переведен в военный госпиталь для лечения и… просто на всякий случай. А черт ее знает, эту «русскую мафию», вдруг у нее и впрямь такие длинные руки!
— Безнадежный случай, — констатировал следователь ФБР, заканчивая свой доклад начальнику отдела после почти двухмесячной «обработки» Андрея. — Я протащил его через все тюрьмы, вплоть до «русской» и «желтой». Все остальное тоже испробовано. Простыми методами тут ничего не сделать, шеф.
— Значит, будем пробовать непростые. Мы должны найти «крота»! Откуда идет утечка информации? Связник, которого вы завербовали, конечно, молодец. Русского шпиона он сдал с потрохами. Можно выводить его хоть на международный трибунал, доказательств хватит. Но где утечка? Где «крот»? Твой парень брал дискеты из тайника в Пентагоне, к которому могут иметь доступ не менее сотни человек. У нас нет времени на их отработку. Может быть, уже сейчас информация снова уходит через запасной канал. Наблюдение за тайником бессмысленно: об аресте известно всей Америке. А русский наверняка что-то знает… Я думаю, его следует перевести в госпиталь ВВС. Там сейчас идет отработка каких-то новых психотропов. Такой твердый камешек им очень пригодится. Надеюсь, они вытянут из него все, что нам нужно…
— Шеф, а если после обработки он не будет пригоден для суда?
— Черт с ним! Нам важен другой. А русский шпион может умереть в камере от сердечного приступа.
В этот же день Андрей был переведен в секретный сектор военного госпиталя ВВС США.
Громов устало откинулся в кресле. Очередной разговор со столицей закончился ничем. Несмотря на негласное протежирование Николаева, вопрос о поездке в США никак не решался. Чувствовалась рука столичного РУБОПа. И их тоже можно было понять. Они не меньше американцев были заинтересованы в «мафиозном» процессе. Не получалось здесь, так хоть чужими руками придавить несколько «авторитетов». А о намерениях Громова нетрудно было догадаться. Да он и сам их не особенно скрывал. Другое дело, что и каким образом он, собственно, мог сделать в чужой стране? Однако, зная Громова…
Телефон снова ожил.
— Громов слушает.
— Громов? — Ярослав узнал голос начальника особой инспекции (ныне — службы собственной безопасности) Барсука. — Некий Дембецкий твой кадр?
— Как сказать, Николай Александрович. В общем-то, официально он среди наших не числится, но, случается, помогает. Бывает — весьма серьезно. А что произошло? У меня уже давно не было с ним связи. Если вы по поводу его шахматных дел, то…
— Какие шахматы?! Это теперь шахматы называется?! По нашим данным, он связался с группировкой Шкета. Ты давал ему такое задание?
— Дембецкому?!
— Да, да! Мало того, принимал какое-то участие в их разборке с «Зубрами». Даю тебе неделю срока. Разберись и доложи.
В трубке раздались короткие гудки.
Новость была действительно ошеломляющей. Дембецкий и бандитские авторитеты! Старший научный сотрудник ведущего когда-то института, где они с Ярославом работали в молодости программистами, в новые времена — крутой хакер, но при чем тут бандиты? Впрочем, от Марка всегда можно ожидать чего угодно. Если уж он однажды сумел спутаться с ближневосточным диктатором… «Может, опять какие-нибудь хакерские штучки?» Но эту мысль Громов сразу отбросил: банда Шкета занималась примитивным рэкетом среди челноков и не имела никаких дел с компьютерами, а тем более, сетями. Ярослав даже на какое-то время забыл о своих проблемах. Последня разборка групп Шкета и Зубра, точнее, ее исход, была загадкой для «организованной». Сотрудники Громова полагали, что держат руку на пульсе криминалитета и представляют, «кто есть ху» в этой среде.
По всем данным, группировка Зубра была на порядок мощнее, да и сам Зубр вполне соответствовал своей кличке как по авторитету, так и по экстерьеру. Бывший борец-вольник в тяжелом весе из Белоруссии, завоевывавший когда-то медали на весьма престижных турнирах, боровшийся с самим Медведем, он сразу занял «призовое место» и в бандитском мире. А кто такой Шкет? Дерзкий отморозок, конечно, но куда ему до Зубра…
Вечером этого же дня Громов учинил Дембецкому допрос с пристрастием, начав с классической фразы:
— Мне все известно. Давай колись. Чистосердечное признание…
— Знаю-знаю! Ускоряет срок дознания и увеличивает меру наказания! Сам учил, Слава. Как на духу, готов ответить на все вопросы.
— Вопрос первый. Как ты спутался со Шкетом?
— Слав, я не спутывался. Он сам спутался. Просто как-то встретились…
— С фига ли?
— «Пулю» записать.
— Слушай, гроссмейстер О. Бендер! Тут тебе не Васюки. С бывшим коллегой, господином полковником, у тебя нет времени на это благородное занятие. Среди бандитов партнеров ищем…
— А то я тебе не предлагал! Это не у меня, а у тебя вечно времени нет для друзей.
— Тут ты прав. Признаю. Дальше.
— Откуда я знал, чем он сейчас занимается? Я думал, что он новорусский. Мы с ним когда-то в физматшколе вместе учились. Иногда у него и расписываем. У него есть где пописать и расслабиться. Целый комплекс собственный: тренажерный зал, сауна, бассейн… Все под охраной, телекамеры… Не слабо устроился. После игры поддали, он мне и пожаловался, что наезжает на него один крутой коллега. А я под кайфом был, меня тут одна мыслишка и осенила. Ну, а потом уже как-то неудобно было отказываться, да и любопытно было посмотреть, что из этого получится.
— Давай, авантюрист, рассказывай все.
Вот что выяснилось.
Реализуя «идею» Дембецкого, Шкет предложил Зубру не устраивать кровавых разборок, а решить дело «благородным рыцарским поединком» предводителей. Изумленный Зубр, глядя сверху вниз на худого и малорослого Шкета, под громкий смех своих «бойцов» сразу согласился. Единственное, что он уточнил: «Хоронить тебя мне за свой счет, или ты уже заказал место на кладбище?»
Правда, ходили неясные слухи, что Шкет крутой спец в каком-то экзотическом стиле кунг-фу. Даже якобы получил посвящение в знаменитом шаолиньском монастыре от самого высшего тамошнего наставника. Прямых подтверждений всему этому не было, но… Сам Шкет никогда не хвастал по этому поводу, но и не опровергал молву, умело подогреваемую его «имиджмейкером» Максом Ротманом. «Ну, как сказать… Ну что вы, братаны, какая там высшая степень! Это еще лет десять надо постигать. Конечно, кое-что могем…» И он таинственно умолкал.
От попыток проверить на деле его квалификацию, возникавших обычно в сауне после хорошего «взятия на грудь», Шкет с многозначительной улыбкой отказывался. В Китае, кстати, он действительно бывал не раз, и иногда подолгу. На стенах его тренажерного зала действительно висели многочисленные свитки, покрытые иероглифами, с болтающимися на шелковых шнурках восковыми печатями. Впрочем, никто из окружения как самого Шкета, так и его партнеров и конкурентов по-китайски читать не умел. Что же касается Зубра, то не верил он ни в какие карате и кунг-фу. «Сила есть — кунгфу не надо!»
Далее события разворачивались следующим образом.
Как и было условлено, противники одновременно вошли в противоположные двери тренажерного зала. Свидетели с обеих сторон уставились в телевизор, соединенный с охранными телекамерами. Согласно договоренности, в зале они должны были остаться наедине, чтобы ни у кого из подручных не возникло соблазна помочь своему «бугру», как объяснил это Шкет. Через мгновение на экране появились Зубр и Шкет. Зубр — по-медвежьи косолапя, Шкет — легкой танцующей походкой, сошлись в центре татами.
И тут началось невероятное. Нет, не зря ходили слухи о таинственной крутизне Шкета! Не успел Зубр протянуть к противнику свои огромные клешни, как тот взвился в воздух и в акробатическом сальто врезал Зубру пяткой по затылку. Дальше началось избиение. Удары сыпались на тяжеловеса со всех сторон: сверху, с боков, сзади. Казалось, что у Шкета несколько пар рук и ног. Зубр, пошатываясь под градом ударов, не успевал даже повернуться в сторону противника, как тот уже оказывался у него за спиной.
Через две-три минуты ураган стих. Поверженный борец лежал на полу и глухо стонал. Экран погас. В холле повисла тишина. Такого никто не ожидал! В этот момент из правой двери появился слегка запыхавшийся Шкет и властно кивнул подручным Зубра:
— Забирайте своего быка белорусского!
Телохранители Зубра кинулись в зал. Борец стоял на коленях, тряся головой и приходя в себя. Сплевывая кровь, он простонал:
— Братаны! Да что же это такое?! Все видели?! Мы как договаривались! Один на один! А их пятеро…
— Босс, не надо… Мы же все видели. За базар надо отвечать. Кто же знал, что Шкет действительно такой крутой! Я тоже думал: пургу гонят, что…
— Заткнись, идиот!
— А это уже лишнее, босс! Мы быки, но не волы!
Авторитет Зубра рухнул.
Громов внимательно выслушал рассказ Дембецкого.
— Компьютерная графика?
— Ага. А там его, как мне рассказывал Шкет, действительно пятеро молотили, так троих из них на руках пришлось уносить. Здоровенный бычара! Ладно, фиг с ними со всеми. Как у тебя дела-то?
— Как сажа бела. — На Ярослава снова навалились все заботы. — В Штаты надо ехать, да не пускают.
— А чего ты там забыл?
— Есть одно дельце. За Сережу Колмановского надо с одним ублюдком рассчитаться.
— А что случилось?
— Господи, ты же ничего не знаешь…
После рассказа Ярослава потрясенный Дембецкий долго молчал, а потом решительно заявил:
— Вот что, Ярослав, не пускают — и хрен с ними. Бери отпуск, поедем туристами.
— А бабки?
— Я тебе не говорил про «диктаторские»? Получить налом я их до сих пор не могу, но билеты и гостиницы банк мне оплачивает исправно. Наличных, правда, нет, но уж по паре сотен на жратву, думаю, наскребем? Этого дела оставлять нельзя! Хороший был парень Серега… И кстати, а этот… «лик- вид», он с нашими компьютерными делами не связан?
— Эх, Марек, Марек, мне бы твои заботы! Не ссы, никак не связан. Тут делишки не того уровня. Тебе об этом знать ни к чему: меньше знаешь — крепче спишь…
Гостиничный шум понемногу стихал. Наконец замолчал ресторанный оркестр, реже хлопали двери номеров. Да, это тебе не пятизвездочный, куда селили коллеги из ФБР, когда был нужен им…
Громов и Дембецкий лежали в своих постелях и лениво трепались на отвлеченные темы. Дело, ради которого они прилетели в Штаты, не двигалось. От обсуждения компьютерных проблем уже тошнило.
— А я что-то больше всего соскучился по своему барбосу. Как он там без меня? Сейчас-то уже вырос, понемногу привык к моим отлучкам, — повествовал Ярослав. — А знаешь, что он сотворил, когда был маленьким и я впервые уехал в командировку? Объявил сухую голодовку! Три дня ничего не пил и не ел. Жена звонит в панике, лежит, говорит, уткнувшись носом в стенку, ни на что не реагирует. Решил, что хозяин пропал навсегда. Говорю, дай ему трубку. Поговорил с ним, он мне в ответ полаял, все обошлось. Только когда приехал, он на меня еще, наверное, неделю дулся…
— Тебя послушаешь, так твой Шварц умнее своего хозяина, — поддел Дембецкий.
— А что ты думаешь? Умнее — не умнее, а может такое, что нам и не снилось.
— Ага! За полчаса съесть твои новые туфли и косметичку жены. Ты это имеешь в виду?
— Во-первых, это давно пройденный этап. Во- вторых, я почти серьезно. Послушай. Как-то, пару недель тому назад, собираемся мы с ним гулять. Как он себя при этом ведет, ты видел.
— Имел удовольствие. Такое впечатление, будто на улице мясо даром раздают, а через десять секунд оно закончится!
— Так вот, в дверь он вылетает, как пуля, в лифт втискивается, как только щель в два пальца образуется… А тут, пока мы этот лифт ждали, у меня совершенно непроизвольно дурацкая мысль мелькнула: «Черт его, этот лифт, знает. Дверь откроется, а лифт на втором этаже. И мой козленок с шестнадцатого в эту шахту…» И так ясно это представил на секунду. А дальше самое интересное. Лифт подходит, двери открываются. Полностью, заметь! А он стоит, и ни шагу! На меня вопросительно смотрит: «Так мне заходить, или как?» Все просек, паразит!
— Черт его знает! В общем-то, все может быть. Он у тебя сколько лет?
— Седьмой год пошел.
— Родство душ… Научился тебя чувствовать. Все-таки живое существо… А что скажешь, если я тебе про свой компьютер похожую историю расскажу? Поверишь?
— Все-таки, как ни крутили, а к компьютерам вернулись. Ладно, валяй. Спать пока что-то не хочется. Заливай.
Дембецкий начал свой рассказ, заново переживая ту давнюю историю, чуть не приведшую его к нервному срыву.
Все начиналось более чем безобидно. Заядлый, как и Громов, преферансист, он раздобыл как-то новую версию компьютерного префа. Игра с машиной, конечно, дело малопродуктивное, но за отсутствием реальной компании хоть что-то. «На онанизм, правда, смахивает, а что делать?»
Играл довольно часто и вдруг заметил, что ПК это вроде тоже нравится! Причем не какие-нибудь другие игры, а именно преф! По крайней мере вдруг стал замечать, что при включении ПК он сразу останавливается на каталоге MARRIAGE. Сначала решил, что ПК просто загружает ту программу, на которой закончилась предыдущая работа, как, собственно, и должно быть! Но, к великому удивлению, оказалось, что независимо от того, с какой программой работали в прошлый раз, курсор всегда стоял на marriage.exe — пусковом файле игры в преферанс! Компьютер явно предлагал сыграть!
Это Дембецкий еще как-то пережил, успокаивая себя всякими рассуждениями о частоте вызова программы, автоматически устанавливаемых в связи с этим приоритетах, хотя ни разу, ни в одном описании операционных систем не встречал ничего подобного. Но дальше стало хуже. Комп не просто хотел играть, он хотел обязательно выигрывать! Хозяин стал ловить его на явном жульничестве. Вистуя, «компьютерные игроки» явно подыгрывали друг другу. Даже при выборе в меню типа раскладов — «строго случайный», к ним явно шла более сильная карта… С определенной натяжкой это, конечно, можно было списать на составителей программы, чем Марк себя до поры и утешал. Даже «исправление и перевоспитание» ПК — Дембецкий в виде наказания на целый месяц прекратил играть — поддавалось объяснению. Например, в программу встроен счетчик частоты включения и затраченного времени, позволяющий тем самым учитывать приверженность владельца данной игре и соответственно усложнять ее.
Однако все эти рассуждения полетели к черту после одного ничтожного для дилетанта, но очень серьезного для профессионала, случая.
Как-то Марк распечатывал на принтере большой документ. Пока шла печать, он, естественно (по крайней мере для него и Ярослава), заполнял паузу игрой в преф с компьютером. Для современного ПК выполнение параллельно нескольких заданий совершенно нормальное состояние, если, конечно, для этого хватает оперативной памяти. Вот тут-то и «случилось страшное». Дембецкий заказал сложный мизер, комп приступил к его ловле и вдруг…
— Я сначала ничего не понял. Что-то изменилось, а что, не пойму. Вдруг дошло — принтер замолчал. Матюгнулся. Думаю, неужели загнулся? Посмотрел — вроде все путем. А комп пашет! Он мой мизер ловит! Всучил мне взятку, и принтер заработал. Сам! Понимаешь? Компьютер забил болт на задание. Он задействовал всю оперативную память для «ловли» и отключил принтер. Ему гораздо важнее было поймать мизер, выиграть у меня! Это уже никакими программистскими приколами не объяснить…
— Тут я по-настоящему испугался! На все плюнул и полностью стер не только «марьяж», но и весь винт. Не хватало нечаянно вырастить на свою голову еще одного Аргуса!
Громов, вполуха и не слишком доверяя фантазиям коллеги, слушал повествование Дембецкого. Отвлечься от мыслей о делах все-таки не удавалось.
И вдруг…
— Стоять! Есть идея! Если ты, конечно, брешешь не беспредельно! Попытка — не пытка…
— Обижаешь, начальник! Все чистая правда. Почти…
— Неважно, Марек. Суть-то в чем? Если перегрузить комп, то его можно отвлечь от каких-то функций? Доступ к локалке этого лазарета ты, слава Богу, нашел. А если так перегрузить их ПК, чтобы отвлечь его от выполнения прямых обязанностей? Ну, там, игрой в преф, шахматами, а может быть, какой-нибудь вообще неразрешимой задачей? Это где-то уже было! Азимов? Брэдбери? Картнер?…
— Не пойдет. Ну, перегрузим, ну, вообще отрубим… Ну, даже я весь охранный комплекс отрублю. Ну и что? А охрану ты вырубать будешь? Андрея в окошко будешь вытаскивать? Осу гранатами забросаешь?
Громов тяжело вздохнул.
— Да понимаю я все это. Так, вдруг показалось, что в твоей игре с компьютером есть какой-то намек на выход… И все-таки интуиция подсказывает, что тут все равно что-то есть. Слушай, кончай валяться! Я не могу лежа всерьез думать. Вставай, принимай душ, одевайся. Попьем кофе и давай думать. Время уходит, а мы с тобой в лирические воспоминания ударились. Кстати, и денежки наши на исходе. Давай-давай, шевелись!
— Слав, ты давай, а мне и лежа неплохо думается.
— Как хочешь, а я пошел в душ.
Спустя пятнадцать минут свежий, с мокрыми волосами, Ярослав сидел за столом, и, рисуя абстрактные квадратики на листке бумаги, рассуждал.
— Давай трезво обсудим ситуацию. В конце концов кое-какой достоверной информацией мы располагаем. Оса и Андрей в госпитале ВВС. Оса, если верить данным соседей, болен. Что-то с сердцем, и достаточно серьезное. Андрей в каком-то особом секторе и вполне здоров. Пока… Если нам завтра дадут их точные координаты…
В этот момент Дембецкий вылетел из кровати, как подброшенный пружиной.
— Идея! И-де-я! — пропел он. И уже неторопливо и важно направился к столу, на ходу подтягивая «семейные» трусы.
— Стаканчик виски пожертвуете, ваше благородие?
— Кофеем обойдешься.
— Тогда ничего не скажу.
— Скажешь. Ты разве способен промолчать больше десяти минут, когда тебя идея распирает? Лопнешь.
Марк рассмеялся.
— Пятнадцать выдержу. А ты эти четверть часа будешь мучиться: а вдруг я на самом деле что-то толковое придумал. Лучше налей!
— Сам наливай, шантажист проклятый. Заодно и мне плесни на два пальца. И рассказывай.
— Значит, так. Андрея нужно вытащить наружу, а Осу оставить внутри. Желательно навсегда. Верно я понимаю задачу?
— Приблизительно. Не лучший вариант, но сойдет.
— Пойдем дальше. Если, не дай Бог, тот же Андрей там, к примеру… ну, скажем… скончается. Можно организовать, чтобы в госпиталь прибыла некая команда, допустим «из ФБР», срочно забрать тело?
— Думаю, можно организовать. Не нам, конечно, но друзьям Андрея это, пожалуй, по силам.
Громов начинал понимать, к чему клонит старый хакер.
— Продолжай, продолжай.
— А ежели, к примеру, некий больной подонок будет, согласно показаниям лучшей в мире американской медицинской аппаратуры, всю ночь чувствовать себя прекрасно, то ведь никто и не подумает зря его беспокоить. И орать, как тут у них в кино принято: «Мы его теряем!», а?
— Я, кажется, начинаю понимать твою мысль…
— Вот именно. Просто, как все гениальное. Я поменяю показания их телеметрии. Андрей «умрет», а Оса «выздоровеет»! Только уж технические вопросы пусть обеспечат коллеги Андрея: ну, там всякие, я слышал, препараты есть, что-то как-то имитирующие и прочее… Это, надеюсь, разрешимо? А вообще-то я американцев неплохо изучил: они всяким тестам и приборам больше, чем маме родной, доверяют. Если компьютер показывает, что ты труп, то бесполезно во все горло орать, что жив. Поверят не тебе, а компьютеру!
Через два дня прогноз Дембецкого полностью подтвердился.
— Слушай, Слав, тебе не кажется, что мы сработали в пользу русской мафии? Показательный процесс теперь накроется. Мы с тобой прикончили главного свидетеля, козырную карту ФБР…
— Ну и хрен с ней, с этой мафией! Это их фэбээровские проблемы. Пусть ищут новых свидетелей. Между нами говоря, меня это не только не колышет… Как бы это поточнее сказать?… Я не очень возражаю, если эти ребята как следует нагадят в Америке. За что они боролись, на то и напоролись!
— Марек, ты, кстати, не забыл перевести программу компьютера в нормальный режим? А то, не дай Бог, какой-нибудь нормальный летун американский загнется, а компьютер будет показывать, что у жмурика пульс, как у олимпийского чемпиона!
Главный редактор
Евгений КУЗЬМИН
Редактор
Александра КРАШЕНИННИКОВА
Художник
Александр ШАХГЕЛДЯН
Иван ЦЫГАНКОВ
Владимир ФЕКЛЯЕВ
Технолог
Екатерина ТРУХАНОВА
Адрес редакции
125015, Москва,
ул. Новодмитровская, 5а, офис 1607
Телефоны редакции
285-8884, 285-4706
Телефоны для размещения рекламы
285-8807, 285-4706
Служба распространения
361-4768, 362-8996, 285-8807
E-mail iskateli@orc.ru
mirjskatel@mtu.ru
Учредитель журнала
ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»
Издатель
ООО «Издательство «МИР «ИСКАТЕЛЯ»
© «Издательство «МИР «ИСКАТЕЛЯ»
ISSN 0130-66-34
Свидетельство Комитета Российской Федерации
по печати о регистрации журнала
№ 015090 от 18 июля 1996 г
Распространяется во всех регионах России,
на территории СНГ и в других странах.
Подписано в печать 20. 10. 2001. Формат 84x108 1/32.
Печать офсетная. Бумага газетная.
Усл. печ. л. 8,4. Тираж 18000 экз. Лицензия № 00829. Заказ № 18405
Адрес редакции
125015. Москва Новодмитровская ул, 5а
Телефон 285-88-84
Отпечатано с готовых диапозитивов
в типографии ОАО «Молодая гвардия»
103030 Москва. К-3 °Cущевская ул, 21