Два дня еле живым он пролежал на своем дорогом кожаном диване. Потом встал, хорошенько помылся в душе, смывая с себя остатки больничного воздуха, и отправился в Нойендорф.

Ехал по А115, как обычно. Смотрел на мир через окно. Проверял, не изменился ли тот. И как — изменился?

Машины показались ему чище. Чище? Как-то пестрее. Тупее.

Небо осталось голубым, каким же еще.

Подкралась осень, коварно. Пометила желтыми штришками деревья. Наступил сентябрь. И если его выпустили в субботу, то сегодня должен быть вторник. В датах он последнее время не ориентировался.

С недавних пор у Нойендорфа появился свой съезд с автобана — «с недавних пор» значило для Александра, всё еще — после объединения. Ты сразу попадал на Тельманштрассе (всё еще так называлась). Улица была ровно заасфальтирована, красные полосы велосипедных дорожек по обеим сторонам. Свежеотремонтированные дома, утепленные по каким-то там евростандартам. Новостройки, смахивающие на крытые бассейны — их называли городскими виллами.

Но нужно всего лишь один раз свернуть налево, пройти несколько метров по изогнутой Штайнвег, потом еще раз налево и — казалось, что время здесь остановилось: узкая улочка с липами. Тротуары, мощеные булыжником, вывороченные корни деревьев. Ветхие заборы и красные клопы-солдатики. Глубоко в садах, за высокой травой, мертвые окна вилл — о передаче прав собственности на них прежним хозяевам спорили в далеких адвокатских конторах.

Один из немногих домов здесь, в которых еще жили — Фуксбау 7. Мох на крыше. Щели на фасаде. Заросли бузины уже добрались до веранды. И яблоня, которую Курт подрезал всегда собственноручно, тянулась к небу ветками во все стороны как придется, бесформенным клубком ветвей.

«Еда на колесах», упакованная по нормам ISO, уже стояла на столбике ограды. Вторник, прочитал он подтверждение на пакете. Александр захватил пакет и вошел во двор.

Хотя у него был ключ, он позвонил. Проверять, откроет ли Курт — бессмысленно. Он и без того знал, что Курт не откроет. Но вдруг услышал знакомый скрип двери в коридоре, и когда заглянул через окошечко, из сумерек прихожей — как привидение — появился Курт.

— Открывай, — крикнул Александр.

Курт подошел ближе, пялился.

— Открывай!

Но Курт не двинулся.

Александр открыл замок, обнял отца, хотя объятья были ему уже давно неприятны. От Курта пахло. Это был запах старости. Он глубоко въелся в клетки. Так же от Курта пахло мытым телом и чищенными зубами.

— Ты меня узнаешь? — спросил Александр.

— Да, — ответил Курт.

Его рот был измазан сливовым муссом, утренняя сиделка снова торопилась. Вязаная кофта криво застегнута и тапок только один.

Александр разогрел обед Курта. Микроволновка, безопасный режим. Курт заинтересованно стоял рядом.

— Ты голоден, — спросил Александр.

— Да, — ответил Курт.

— Ты всегда голоден.

— Да, — ответил Курт.

В упаковке был гуляш с краснокочанной капустой (с тех пор, как Курт однажды чуть не подавился куском говядины, заказывали только мелко порезанную еду). Александр сварил себе кофе. Вытащил из микроволновки гуляш и поставил его на клеенчатую скатерть.

— Приятного аппетита, — сказал он.

— Да, — сказал Курт.

Начал есть. Какое-то время было слышно только сосредоточенное сопение Курта. Александр прихлебывал свой пока еще слишком горячий кофе. Смотрел, как ест Курт.

— Ты вилку неправильно держишь, — сказал он какое-то время спустя.

Курт на мгновение замер, казалось, он размышляет. Но затем продолжил есть — попытался подвинуть кусочек гуляша рукояткой вилки к кончику ножа.

— Ты вилку неправильно держишь, — повторил Александр.

Он говорил без выражения, без наставительной интонации, чтобы проверить воздействие чистых понятий на Курта. Никакого воздействия. Ноль. Что творилось в этой голове? В этом пространстве, всё еще отделенном от мира черепной коробкой, всё еще содержавшем в себе своего рода «я». Что чувствовал, о чем думал Курт, когда семенил по своей комнате? Когда он сидел до обеда за своим письменным столом и, как рассказывали сиделки, часами таращился в газету. О чем он думал? Думал ли он вообще? Как думают без слов?

Курт наконец-то водрузил кусочек мяса на кончик ножа и нес его, удерживая равновесие, дрожа от жадности, ко рту. Тот сорвался. Вторая попытка.

Вообще-то, смешно, думал Александр, что распад Курта начался именно с языка. Курт, оратор. Великий рассказчик. Как он в нем сидел, в своем знаменитом кресле — кресле Курта! Как все не сводили с него глаз, когда он рассказывал свои историйки, герр профессор. Свои анекдоты. Но опять же странно — в устах Курта всё превращалось в анекдот. Неважно, о чем Курт рассказывал — даже если он рассказывал, как чуть не сдох в лагере — всегда находилась изюминка, всегда было смешно. Было. Давнее-предавнее прошлое. Последнее предложение, которое Курт смог сказать связно, было: «Я потерял язык». Тоже неплохо. Сравнивая с его сегодняшним репертуаром, просто блестяще. Только это было два года назад: «Я потерял язык». А люди и правда думали, смотри-ка, язык потерял, а так… А так он казался более-менее в себе. Улыбался, кивал. Принимал разные выражения лица, подходящие. Разыгрывал из себя умника. Только время от времени с ним случались странности — красное вино наливал в кофейную чашку. Или вдруг беспомощно замирал с пробкой в руке и, в конце концов, прятал ее в книжный стеллаж.

Так себе результат — пока Курт справился только с одним кусочком гуляша. Теперь навалился, ел пальцами. Исподлобья смотрел на Александра, как ребенок, который проверяет реакцию родителей. Запихал кусок в рот. И еще один. И начал жевать.

И жуя, держал свои перепачканные пальцы высоко, как будто давал присягу.

— Если б ты только знал, — вздохнул Александр.

Курт не отреагировал. Он наконец-то разработал метод решения гуляшной проблемы. Набивал, жевал. Соус стекал тонкой струйкой по подбородку.

Курт больше ничего не мог. Не мог говорить, не мог чистить зубы. Даже подтереть задницу не мог, уже хорошо, если срать садился на унитаз. Единственное, думал Александр, что Курт еще мог, что делал по собственной инициативе, чем интересовался и на что тратил остатки хитрости, была еда. Прием пищи. Курт ел не с наслаждением. Курт ел не потому, что ему вкусно (его вкусовые рецепторы, Александр не сомневался, были совершенно уничтожены десятилетиями курения). Курт ел, чтобы жить. Еда = жизнь, эту формулу, думал Александр, он заучил в лагере, и причем весьма основательно. Раз и навсегда. Жадность, с которой Курт ел, с которой он набивал в рот кусочки гуляша, была не чем иным, как волей к жизни. Это последнее, что осталось от Курта, что держало его в жизни и позволяло этому телу функционировать дальше, этому вышедшему из строя автомату с сердечно-сосудистой системой, которая сама себя поддерживала, и — пожалуй, как стоило опасаться — какое-то время еще будет поддерживать. Курт пережил всех. Он пережил Ирину. А теперь у него был реальный шанс пережить и его, Александра.

На подбородке Курта повисла жирная капля соуса. Александра охватило страшное желание причинить отцу боль — оторвать кусок бумажного полотенца и грубо вытереть соус с его лица.

Капля, подрожав, сорвалась.

Это было вчера? Или сегодня? В один из этих двух дней, что он пролежал на своем дорогом диване (неподвижно и почему-то всё время стараясь не касаться открытой кожей обивки), в один из дней его посетила мысль убить Курта. И даже больше, чем просто мысль. Он проигрывал варианты: задушить Курта подушкой, или — безупречное убийство — приготовить Курту жесткий говяжий стейк. Как тот стейк, которым тот однажды чуть не подавился. Если б тогда Александр не повернул его — уже посиневшего, выбравшегося на улицу и потерявшего сознание — если б тогда Александр не повернул его инстинктивно на бок, и если бы вследствие этого, из глотки Курта не выкатился вместе с его челюстью мясной комок, скатавшийся чуть ли не в шарик от бесконечного пережёвывания, то Курта, пожалуй, уже не было бы в живых, и Александр избежал бы этого поражения (по меньшей мере, этого).

— Ты заметил, что меня не было здесь какое-то время?

Курт был занят краснокочанной капустой — с недавних пор у него появилась эта детская привычка подчищать одну ячейку за другой: сначала мясо, потом овощи, потом картошку. Удивительно, но вилку он снова держал в руке — и даже правильной стороной. Подскребал капусту.

Александр повторил свой вопрос:

— Ты заметил, что меня не было здесь какое-то время?

— Да, — сказал Курт.

— Значит, заметил. А как долго — две недели, два года?

— Да, — сказал Курт.

Или он сказал: «года»?

— Значит два года, — продолжал Александр.

— Да, — сказал Курт.

Александр засмеялся. Ему и правда казалось, что это длилось года два. Как другая жизнь — после того, как прежняя жизнь закончилась на одном единственном, банальном предложении:

— Отправлю-ка я вас на Фрёбельштрассе.

Такое вот предложение.

— Фрёбельштрассе?

— Клиника.

Только на улице он додумался спросить у сестры, не означает ли это, что ему надо захватить пижаму и зубную щетку. И сестра пошла еще раз в кабинет врача и спросила, не означает ли это, что пациенту нужно захватить пижаму и зубную щетку. И врач ответил, что пациенту надо захватить пижаму и зубную щетку. Вот и всё.

Четыре недели. Двадцать семь врачей (он подсчитал). Современная медицина.

Врач-ассистент, похожий на старшеклассника и — в странном приемном покое, где за перегородкой стонали какие-то тяжелобольные — объяснивший ему основные принципы диагностики. Врач с волосами, собранными в хвостик, сказавший: у марафонцев не бывает опасных заболеваний (очень симпатичный мужчина). Радиолог, которая спросила его, не собирается ли он в своем возрасте зачинать детей. Хирург по фамилии Фляйшхауэр[1]. И, конечно же, весь в оспинах «Караян» — главврач д-р Кауфманн.

И еще двадцать два других.

И, возможно, еще два десятка лаборантов, которые заполняли пробирки сцеженной из него кровью, просвечивали его мочу, рассматривали его ткани под какими-то микроскопами или помещали в центрифуги. И всё это с жалким, просто-таки бессовестным итогом, который д-р Кауфманн подвел одним словом:

— Неоперабельно.

Сказал д-р Кауфманн. Своим грубым голосом. Со своими оспинами. С прической а-ля Караян. Неоперабельно, сказал он и покрутился на своем крутящемся кресле туда-сюда, а стекла в его очках поблескивали в такт движениям.

Курт как раз опустошил ячейку с краснокочанной капустой. Принялся за картошку — сухая. Александр уже знал, что за этим последует (если Курту тотчас не поставить стакан с водой). А именно — сухая картошка застрянет у Курта в горле, отчего тот начнет икать так лающе, что покажется, будто вот-вот желудок выскочит. Пожалуй, Курта можно убить и сухой картошкой.

Александр встал и налил в стакан воды.

Курт, как ни странно, был операбелен — ему тогда вырезали три четверти желудка. И он ел столько пищи оставшейся частью желудка, как если бы ему добавили три четверти. Неважно, что подавали — Курт сметал всегда дочиста. Он и раньше-то всегда подчищал тарелку, подумал Александр. Неважно, что ставила перед ним Ирина. Он всё съедал и хвалил — «отлично»! Всё время одна и та же похвала, всё время одно и то же «спасибо» и «отлично», и только годы спустя, после смерти Ирины, когда Александру как-то довелось готовить, только тогда Александр понял, насколько уничижительны, унизительны должны были быть эти «спасибо» и «отлично» для матери. Курта нельзя было ни в чем упрекнуть. Он и в самом деле никогда ничего не требовал, даже от Ирины. Если никто не готовил, он шел в ресторан или съедал бутерброд. А когда кто-то для него готовил, он вежливо благодарил. Затем на очереди был послеобеденный сон. Затем прогулка. После этого он разбирал почту. Что тут возразить? Нечего. В том-то и дело.

Курт подобрал пальцами картофельные крошки. Александр протянул ему салфетку. Курт и в самом деле вытер рот, сложил аккуратно салфетку и положил ее рядом с тарелкой.

— Отец, послушай, — начал Александр. — Я был в больнице.

Курт покачал головой. Александр взял его за локоть и повторил попытку, с большей четкостью.

— Я, — он показал на себя, — был в боль-ни-це! Понимаешь?

— Да, — ответил Курт и встал.

— Я еще не всё сказал, — произнес Александр.

Но Курт не отреагировал. Просеменил в спальню, всё еще в одном тапке, снял свои брюки. Посмотрел выжидающе на Александра.

— Вздремнешь?

— Да, — сказал Курт.

— Ну тогда давай поменяем подгузники.

Курт просеменил в ванную, Александр уже подумал, что тот всё понял, но в ванной Курт приспустил подгузники и начал ссать на пол высокой дугой.

— Что ж ты делаешь!

Курт испуганно оглянулся. Но остановиться уже не мог.

После того как Александр помыл отца под душем, отвел в кровать и вытер пол в ванной, его кофе уже остыл. Он взглянул на часы — два. Вечерняя сиделка придет не раньше семи. Он недолго поразмышлял, не взять ли из сейфа в стене те двадцать семь тысяч марок и просто исчезнуть. Но решил подождать. Он хотел сделать это на глазах у отца. Хотел объяснить ему всё, пусть это и бессмысленно. Хотел, чтобы Курт сказал на это «да», даже если «да» — единственное слово, которым он еще владел.

Александр направился со своим кофе в зал. Что теперь? Что делать с потерянным временем? Он снова сердился на то, что подчинился ритму Курта, и злость на это непроизвольно связывалась с уже ставшей автоматической злостью на комнату. Разве что после четырех недель отсутствия она казалась ему еще ужасней: синие шторы, синие обои, всё синее. Так как синий был любимым цветом его последней возлюбленной… Идиотизм, в семьдесят восемь. Ирина еще и полгода в могиле не пролежала… Даже салфетки, свечи — синие!

Целый год оба вели себя, как гимназисты. Посылали друг другу открыточки с сердечками и заворачивали подарочки друг другу в синюю бумагу, затем возлюбленная, должно быть, заметила, что Курт начал чудить, и… исчезла. После нее остался синий гроб, как окрестил это Александр. Холодный синий мир, в котором теперь совершенно никто не жил.

Только кухонный уголок не изменился. Хотя, и он не совсем… Курт правда не тронул шпоновые обои — гордость Ирины, — настоящие шпоновые обои! Даже так называемая хламлекция (немецкий язык Ирины) осталась, но — в каком виде! Курт в процессе ремонта снял целиком эту хаотичную коллекцию нелепейших презентиков и сувениров, которые с годами покрыли шпоновые обои, стер с них пыль, выбрал «самое важное» (ну или то, что Курт считал таковым) и снова разместил на шпоновых обоях в «свободном порядке» (ну, как Курт его понимал). Причем «из соображений целесообразности» он пытался использовать уже имеющиеся отверстия для гвоздей. Эстетика компромиссов Курта. Так всё оно и выглядело.

Где был тот кривой кинжал, который актер Гойкович, как-никак исполнитель главных ролей во всех дефовских[2] фильмах про индейцев, подарил когда-то Ирине? А где та кубинская тарелка, которую товарищи с завода имени Карла Маркса подарили Вильгельму на его девяностолетие, а Вильгельм, по рассказам, выудил свой бумажник и бросил на нее сотню — он подумал, что его просят о взносе на солидарность народов…

Плевать, подумал Александр… Это всего лишь вещи. Для того, кто придет после него, это всё равно будет просто куча строительного мусора.

Он перешел в рабочий кабинет Курта, который находился в другом (как считал Александр, более красивом) конце дома.

В отличие от гостиной, где Курт сменил всё, и… даже мебель Ирины заменил, прекрасную старинную витрину — на какую-то ужасную мебель из МДФ; даже прекрасный вечно хлипкий телефонный столик Ирины Курт убрал; и, за что Александр на него обиделся особенно, настенные часы — милые старинные часы, механизм которых каждые полчаса и час имел обыкновение урчать, в знак того, что они всё еще несут свою службу, хотя корпуса для гонга не было — ведь изначально это были напольные часы, Ирина же, следуя моде, вынула их из футляра и повесила на стену, а Александр и по сей день помнил, как они с Ириной привезли часы, и как Ирина не смогла сообщить пожилой даме, расставшейся с часами, что их футляр собственно им не нужен; как им пришлось специально просить соседа помочь снять этот футляр, и как этот огромный ящик, который они увозили только для виду, высовывался из багажника маленького «трабби», так что впереди машина почти не касалась земли… — в отличие от полностью отремонтированной гостиной в кабине Курта, всё мистическим образом оставалось по-прежнему.

Письменный стол стоял наискосок от окна — сорок лет подряд после каждого ремонта его ставили по отпечаткам в ковре на то же самое место. Как и комплект мягкой угловой мебели с креслом Курта, в котором он, сгорбившись и сложив руки на колени, рассказывал свои анекдоты. Как и большой шведский стеллаж (почему собственно шведский?) стоял где прежде. Доски прогнулись под тяжестью книг; тут и там Курт вставил дополнительные, неподходящие по цвету доски, но космический порядок — своего рода последняя опора мозгу Курта — остался неизменным: там стояли справочники, которыми успел воспользоваться и Александр (но ставь на место!), стояли книги по русской революции, длинный ряд рыжевато-коричневого собрания сочинений Ленина, на последней полке, слева, рядом с Лениным, под папкой со строгой надписью «ЛИЧНОЕ» всё еще лежала — Александр мог бы достать ее с закрытыми глазами — раскладная потертая шахматная доска с фигурами, которые некогда вырезал какой-то безымянный заключенный ГУЛАГа.

Единственное, что — за исключением новых книг — добавилось за сорок лет — это лишь несколько вещей, привезенных из Мексики бабушкой с дедушкой. Большая часть из них была молниеносно раздарена после их смерти, и лишь немногие вещи, с которыми Курт, как ни странно, не хотел расставаться, но которым не посчастливилось попасть в хламлекцию — как утверждалось, из-за недостатка места, на деле же из-за ненависти, которую Ирина не смогла преодолеть, ко всему происходившему из дома свекрови и свекра, — Курт «временно» прибрал на свой шведский стеллаж, и там они «временно» оставались по сей день: чучело акульего детеныша, шероховатая кожа которого произвела впечатление на маленького Александра, он подвесил на красивой ленточке на поперечину стеллажа; внушающая ужас маска ацтеков лежала лицом вверх за стеклом рядом с многочисленными бутылочками из-под водки; а большая изогнутая розовая ракушка, в которую Вильгельм — никто не знает, каким образом — встроил лампочку, лежала всё еще без проводов на одной из нижних полок.

Он снова вспомнил о Маркусе, своем сыне. Представил себе, как Маркус ходит тут, в капюшоне и с наушниками — таким он видел его последний раз, два года назад, — представил себе, как Маркус стоит перед книжным стеллажом Курта и попинывает носком сапога стеллажные полки; как берет одну за другой вещи, скапливавшиеся здесь в течение сорока лет, и оценивает их пригодность или продаваемость: вряд ли кто-то купит у него Ленина, хотя за складную шахматную доску он, возможно, и выручит пару марок. Единственное, что его заинтересует, это, пожалуй, чучело детеныша акулы и большая розовая ракушка, и он пристроит их у себя «на хате», ничуть не задумавшись об их происхождении.

На одну секунду мелькает мысль захватить с собой ракушку, чтобы бросить ее в море — туда, откуда она пришла, но… это показалось ему сценой из дешевых сериалов, и он отбросил эту мысль.

Александр сел за письменный стол и открыл левую дверцу. В среднем ящике, в самой глубине, в коробке от фотобумаги «ORWO» уже сорок лет лежал, спрятанный под тюбиками с клеем, ключ от встроенного сейфа, и (Александра вдруг одолела дурацкая мысль, что ключ мог исчезнуть, и его планы накроются) — он по-прежнему на месте.

Он положил ключ, на всякий случай — как если бы кто-то мог его умыкнуть, — в карман. Сделал глоток кофе.

Странно, каким крошечным был стол Курта. За этим столиком Курт творил свои труды. Здесь он сидел, в неприемлемой с точки зрения медицины позе, на стуле — воплощенном отклонении от эргономики; курил свою трубку, пил свой кислый фильтрованный кофе и двумя пальцами молотил по печатной машинке, тук-тук-тук-тук, — папа работает! Семь страниц ежедневно, это была его «норма», но случалось, что за обедом он оповещал: «Сегодня двенадцать страниц!» Или: «Пятнадцать!». Таким образом он заполнил целый ряд в шведском стеллаже, метр на три с половиной, всё напичкано этим бредом: «один из продуктивнейших историков ГДР», как это называлось, и даже если вынуть статьи из журналов, в которых они вышли, и статьи из сборников и — вместе с десятью, или двенадцатью, или четырнадцатью книгами, написанными Куртом — поставить в один ряд, то все его произведения в общей сложности займут примерно столько места, что могут конкурировать с сочинениями Ленина: метр науки. За этот метр науки Курт пахал тридцать лет, тридцать лет изводил свою семью. За этот метр варила и стирала Ирина. За этот метр он получал ордена и награды, но и порицания, а однажды и выговор от партии, торговался с издательствами, страдающими из-за вечного дефицита бумаги, об увеличении тиража, вел войнушки за формулировки и заголовки, вынужден был сдаваться или же хитростью и медлительностью одерживал частичные победы, и — всё, всё это теперь стало МАКУЛАТУРОЙ.

Так думал Александр. По меньшей мере этот триумф после объединения он мог списать со счетов — со всем этим, так он думал, теперь покончено. Эти якобы исследования, вся эта полуправдивая и малодушная чепуха, которую Курт понаписал тут об истории немецкого рабочего движения, всё это, так думал Александр, унесет прочь поток перемен после объединения Германии, и от так называемых трудов Курта ничего не останется.

Но тут Курт еще раз присел на свой ужасно неудобный стул, уже почти в восемьдесят, и в обстановке строжайшей секретности накропал свою последнюю книжонку. И хотя книга не получила признания во всём мире — да, двадцатью годами раньше книга, в которой немецкий коммунист описывает свои годы в ГУЛАГе, возможно, имела бы успех во всём мире (только вот Курт был тогда слишком труслив, чтобы написать ее!), но — даже если она и не стала признанной во всём мире, то, хочешь того или нет, она стала важной, уникальной книгой, «на века» — книгой, какую Александр не написал и теперь уже вряд ли напишет.

Хотел ли он этого? Не говорил ли он всё время, что чувствует тягу к театру, как раз оттого что театр — преходящее искусство? «Преходящий» — звучит хорошо. Пока у тебя нет рака.

Под Новый год они провели несколько дней на побережье Тихого океана. На грузовичке, перевозившем кофейные зерна, их доставили из небольшого аэропорта в Пуэрто-Анхель. Кто-то из знакомых посоветовал это место: романтическая деревушка, живописная бухта со скалами и рыбачьими лодками. Бухта и вправду была живописной. Если не смотреть на бетонированную погрузочную платформу, где разгружали кофе. Деревня: двадцать-двадцать пять домиков, сонное почтовое отделение и киоск с алкоголем.

Единственное жилье, которое здесь можно было снять, это хоть и крошечная, но всё же отделанная кирпичом халупка, которую владелица с испанскими корнями называла «бунгало». В ней стояла металлическая кровать под москитной сеткой, именуемой владелицей «балдахином». По бокам — две тумбочки. На гвоздях, тут и сям вбитых в косяки, висели плечики для одежды. Перед «бунгало» была крытая терраса, на ней два расшатанных лежака и стол.

— Ах, как прекрасно! — воскликнула Шарлотта.

Она не обратила внимания на летучих мышей, висевших на выступе крыши над головой, прямо в центре комнаты — там, где, по местному обыкновению, между стеной и крышей зияла щель шириной в ладонь. Она не заметила пегую свинью, которая бродила по саду и подрывала землю вокруг каморки, которую владелица именовала ванной.

— Ах, как прекрасно! — воскликнула она. — Здесь-то мы и отдохнем.

Вильгельм кивнул и устало опустился на лежак. Брючины задрались и слегка обнажили его сухие бледные икры. И без того тощий, он за последние недели похудел на пять килограмм. Его угловатое тело выглядело как лежак, на котором он сидел.

— Мы выберемся в окрестности, — пообещала Шарлотта.

Но выяснилось, что никаких окрестностей нет. Один раз они добрались на грузовичке до соседней Почутлы и забрели в китайский магазинчик с колониальными товарами. Вильгельм побродил по забитой товарами лавочке и остановился перед большой полированной ракушкой.

— Двадцать пять песо, — сказал китаец.

Дороговато.

— Ты же хотел такую, — напомнила Шарлотта.

Вильгельм пожал плечами.

— Покупаем, — решила Шарлотта.

И оплатила, не торгуясь.

В другой раз они пешком дошли до Масунте. Пляж был похожим, с той только разницей, что в Масунте он был покрыт темными пятнами. Вскоре они узнали и причину их происхождения: увидели, как рыбаки живьем выковыривали из панцирей гигантских черепах.

В Масунте они больше не ходили. И никогда больше не ели черепаший суп.

Наконец наступила новогодняя ночь. Деревенские мужчины целый день перекрикивались, разгружая кофе. Потом им выплатили зарплату. Около трех все были пьяны, а уже в шесть — в отключке. В деревне стало тихо. Ни малейшего движения, никого не видно. Как и каждый вечер, Шарлотта и Вильгельм разожгли огонь из дров, которые за пару песо им собирал мосо[4].

Темнело рано, вечера были длинные.

Вильгельм курил.

Огонь потрескивал. Шарлотта делала вид, что рассматривает летучих мышей, которые, как кометы, мелькали в свете огня, беззвучно пролетая над ним.

В двенадцать они выпили шампанского из бокалов и каждый съел свои виноградины — по местному обычаю в ночь нового года нужно съедать двенадцать виноградин. Двенадцать желаний, по одному на каждый месяц.

Вильгельм съел все разом.

Шарлотта первым делом загадала, чтобы Вернер был жив. За это она съела сразу три ягоды. Курт был жив, она недавно получила от него письмо. Он оказался где-то на Урале, причины в письме назвать не мог, уже женился там. И только от Вернера ничего. Несмотря на все старания Дрецки. Несмотря на запрос о розыске через Красный Крест. Несмотря на заявления, которые она подавала в советское консульство, первое — еще шесть лет назад:

— Сохраняйте спокойствие, гражданка. Всё идет своим чередом.

— Товарищ, я — член Коммунистической партии и единственное, о чем я прошу, это узнать, жив ли мой сын.

— То, что вы — член партии, не означает, что у вас есть какие-то привилегии.

Свиное рыло. Пусть тебя расстреляют. Она раздавила виноградины во рту.

А еще лучше Эверта и Радована — по одной ягодке за каждого.

Еще одна виноградинка ушла на то, чтобы перезагадать наказание на тиф, излечимый тиф. Еще ягода, чтобы распространить эпидемию тифа на жену Эверта Ингу, ставшую недавно главным редактором.

Осталось всего три ягоды. Надо экономить.

Десятая: за здоровье всех друзей — а кто они?

Одиннадцатая: за всех пропавших без вести. Как и каждый год.

А двенадцатая… она раскусила ее просто так. Не загадав ничего. Как-то так получилось.

Да и бессмысленно, впрочем. Уже пять лет подряд она загадывала в наступающем году вернуться в Германию. Но это не помогало, они всё еще сидели здесь.

Они сидели здесь, в то время как там, в новом государстве, шло распределение должностей.

Дурдом начался около восьми утра.

Воскресенье.

Тишина.

Только приглушенное чирикание воробьев, если прислушаться, проникало сквозь полуоткрытое окно спальни, лишь подчеркивая эту тишину. Это была тишина отрезанного от мира места, уже четверть века дремлющего в тени пограничных сооружений, без сквозного проезда, без строительного шума, без современной садовой техники.

В эту тишину коварно ворвался телефонный трезвон.

Иногда Ирине казалось, что уже по тому, как звонит телефон, она могла распознать, что звонит Шарлотта. Она лежала в кровати на спине, подогнув ноги, слышала сквозь дверь в спальной, как Курт прошел из кухни, как скрипел под ним паркет, пока он своими шагами отмерял шесть метров комнаты. Как он наконец-то снял трубку и сказал:

— Да, мамочка.

Ирина закрыла глаза, скривилась. Постаралась подавить злость.

— Нет, мамочка, — произнес Курт. — Александра у нас нет.

Когда он разговаривал с Шарлоттой, то называл Сашу Александром, что резало слух Ирине — чтобы отец собственного сына называл Александром, русские так говорят, только когда общаются на «вы».

— Если вы договорились на одиннадцать, — сказал Курт, — то он наверняка в одиннадцать придет… Алло?.. Алло!

Очевидно, Шарлотта положила трубку — ее новый трюк: просто класть трубку, когда она теряет интерес к разговору или когда получила всю интересующую ее информацию.

Курт вернулся на кухню.

Ирина слышала, как он гремит и грохочет — готовит завтрак. С недавних пор Курт вбил себе в голову, что по выходным завтрак должен готовить он. Наверняка, чтобы доказать, что и он за равноправие.

Ирина поморщилась и взгрустнула об упущенном утреннем часе — единственном часе, принадлежащем ей, когда никто не звонил, никто не действовал ей на нервы, когда она в полнейшей тишине пила кофе и выкуривала свою первую сигарету, прежде чем приняться за работу, какое же удовольствие. Так же, как и маленькая рюмочка шнапса, которую она иногда, в последнее время, себе позволяла. Всего лишь одну, железное правило. Чтобы вооружиться на день. Чтобы вынести дурдом.

Дурьдом, как говорила Ирина.

Это длилось уже несколько недель: Шарлотта звонила ежедневно, что-то заказывала, раздавала поручения, отзывала их, изменяла их, раздавала заново: не могла бы Ирина купить самоклеящиеся этикетки для подписывания ваз. Как и каждый год, Шарлотта одалживала по всему Нойендорфу вазы для цветов, и хотя никогда не возникало никаких проблем, Шарлотта вдруг вбила себе в голову, что вазы должны быть подписаны, чтобы каждый получил назад именно свою вазу.

С какой стати, собственно? С какой стати, спрашивала себя Ирина, она в самом деле поехала и добыла эти проклятые этикетки? За полдня обежала все магазины канцелярских товаров — легко сказать: найти парковку, объехать стройки (всё время одни и те же, годами не движущиеся стройки), отстоять очередь на заправке (полчаса спорить с теми, кто торопится пролезть вне очереди), злиться на то, что напрасно обивала ноги, так как, даже найдя, в конце концов, парковку, на магазине видишь вывеску «учет», и в итоге, конечно же, поскольку ни в одном магазине канцелярских товаров не было этикеток, с бутылкой коньяка она поехала на киностудию DEFA, чтобы попросить начальника лаборатории широкоформатного фильма раздобыть для нее эти проклятые этикетки… Хотя Вильгельм к цветам относился совершенно равнодушно. Ирина хорошо помнила, как год назад он сидел в своем вольтеровском кресле — похожий на ребенка, который повторяет одну и ту же шутку — и всех поздравляющих сбивал с толку одним и тем же предложением:

— Овощи в цветочный горшок поставь!

И подхалимы его каждый раз раскатисто смеялись, будто это было бог весть какое интеллектуальное достижение.

Вильгельм уже давно плохо слышал. К тому же, наполовину ослеп. Он лишь сидел в своем вольтеровском кресле, скелет с усиками, но, когда поднимал руку и намеревался что-то сказать, все замолкали и терпеливо ждали, пока он выдавит из себя каркающие звуки, которые потом присутствующие усердно толковали. Каждый год ему вручали какой-нибудь орден. Каждый год произносились какие-то речи. Каждый год наливали тот же ужасный коньяк в те же цветные алюминиевые стопки. И каждый год, как казалось Ирине, Вильгельма окружало еще больше подхалимов, они размножались, своего рода собрание карликов, сплошь люди маленького роста в лоснящихся серых костюмах, Ирина не могла отличить одного от другого, они всё время смеялись и говорили на языке, который Ирина и в самом деле при всём своем желании не понимала. Когда она прикрыла глаза, уже сейчас понимала, как будет чувствовать себя в конце этого дня, почувствовала сведенные от искусственной улыбки скулы, запахло майонезом, который ударит ей в нос, когда, исключительно от скуки, она перепробует все закуски из холодного буфета, ощутила привкус алюминия от коньяка из цветных стопок.

Она и без того не любила переступать порог дома свекра и свекрови, уже одна мысль об этом была ей неприятна. Она ненавидела темную тяжелую мебель, двери, ковры. Всё в этом доме было темным и тяжелым. Всё напоминало ей о полном страдания времени, даже чучела мертвых животных, которых Вильгельм прибил гвоздями к стене. Нет, и тридцать три года спустя она не забыла, каково это было — вычищать щели обитого деревом гардероба в прихожей. Как ей надо было готовить овсяные хлопья для Вильгельма: стоять внизу у лестницы и прислушиваться, когда Вильгельм выйдет из ванной на втором этаже и затем — быстренько! — на кухню, размешать хлопья, чтобы они не склеились при подаче… Никогда в жизни она не была столь беспомощной: бессильная в языке — словно глухонемая, которая отчаянно пытается ориентироваться по жестам и взглядам остальных.

А Курт?

Курт, пока она, с ребенком, уцепившимся за юбку, стояла в чуланчике и утюжила рубашки Вильгельма, сидел у Шарлотты на диване и поедал виноград. Так вот и было. Вместе с этой фрау Штиллер. С фрау доктор Штиллер, пардон.

Она слышала, как Курт вошел в комнату, что-то поставил на стол, снова ушел на кухню. Сейчас уже полдевятого. До десяти ей надо успеть забрать цветы. Затем в русский магазин, купить «Беломорканал». Кроме того, она хотела приготовить пельмени — раз уж Саша придет к обеду.

Но Курт настоял на том, чтобы она полежала, пока он не просунет голову в щель раскрытой двери и детским голосом не позовет ее к столу. И Ирина сделала ему одолжение. Почему, собственно?

Она рассматривала себя в большом овальном зеркале, косо висящем у изголовья кровати… Всё дело в освещении? Или в том, что в этом проклятом зеркале себя видно будто вверх ногами? Зеркало надо будет тоже как-нибудь убрать, подумала Ирина и вспомнила в этот самый момент о том, что ее уже частенько навещала эта мысль — всегда по воскресеньям, когда Курт готовил завтрак, а она лежала здесь и рассматривала себя в зеркало.

Хуже всего было то, что она начала находить у себя черты своей матери. Это обстоятельство удручало Ирину. Конечно же, она всё еще могла хорошо выглядеть. Хорст Мэлих, со своими по-собачьи преданными глазами, будет сегодня снова усердно делать ей комплименты, и даже этот вечно ухмыляющийся новый районный секретарь, бесполое существо, который, казалось, сделан скорее из пластика, чем из плоти — в отличие от прежнего, хоть маленького и толстого, но всё же мужчины, который в состоянии даже поцеловать даме руку, — даже этот новый районный секретарь, здороваясь с ней, наклонится чуть ниже необходимого, и во взгляде, чуть скользнувшем по ней, промелькнет если не удивление, то что-то похожее на смущение.

Но это ничего не меняло в том, что возраст становился ощутимым и надвигался неумолимо, и с тех пор, как мать жила с ними в доме (Ирина перевезла ее из России, с немыслимыми бюрократическими препонами, тринадцать лет назад), каждый день у нее перед глазами был пример, к чему это всё приведет. Конечно же, она всегда знала, что люди стареют. Но присутствие матери ежедневно говорило о тщетности борьбы, грызло ее, наводило ее на еретические мысли, шепотом искушало сдаться — как женщине. Для чего поддерживающие колготки и обработка десен, для чего шиньоны и косметическое молочко, для чего всё это выщипывание и размалевывание? Чтобы нравиться каким-то неинтересным старикам со стрижками функционеров? Ради убогого удовольствия, каждый год вновь одержать триумф над фрау, пардон, фрау д-р Штиллер, чья фигура всё больше и больше напоминала мешок с картошкой и чье лицо вследствие гипертонии краснело всё сильнее и сильнее?

Зазвонил телефон.

Снова заскрипели шаги Курта по шести метрам паркета. Мимо удобного дивана. Совсем рядом с дверью в спальню, а затем, наконец, послышался и его голос:

— Да, мамочка.

Невероятно, думала Ирина, как дружелюбен, как терпелив Курт с Шарлоттой.

— Нет, мамочка, — сказал Курт, — сейчас половина девятого. Если вы договорились на одиннадцать, то Александр будет через два с половиной часа.

По большому счету, в глубине сердца, Ирину это обижало. Да, она ощущала это как постоянную глубокую несправедливость — будто Курт до сих пор отказывался понимать, что Шарлотта ей тогда причинила.

— Мамочка, я же не знаю, на сколько вы договорились, — произнес Курт.

Как с последним дерьмом обращалась с ней Шарлотта. Как со служанкой. А охотнее всего, думала Ирина, Шарлотта отправила бы ее обратно, в русскую деревню — а Курта свела бы с фрау д-р Штиллер.

Она слышала, как Курт протопал обратно на кухню. Господи боже мой, сколько времени нужно этому человеку, чтобы открыть пачку с сыром и поставить две тарелки? И в конце он будет воображать, что внес вклад в домашнюю работу. При этом вреда от него больше, чем пользы. Однажды он забыл вставить кофейник в кофемашину. В другой раз на завтрак были сырые яйца — воду же он прокипятил ровно три с половиной минуты!

Единственный луч света на сегодня — Саша приедет на обед. Это, думала Ирина, откидывая одеяло, чтобы сделать пару упражнений из йоги (или того, что она считала йогой)… это было единственным приятным побочным эффектом дня рождения.

Как и у всех, у Саши тоже было «специальное задание» — Шарлотта любила поручать всем «специальные задания», был даже ответственный за оберточную бумагу для цветов и ответственный за вытирание вечно липких вследствие плохо работающего разливного автомата бутылок с вита-колой. Саша был ответственным за раздвижение раздвижного стола. По какой-то причине Шарлотта вбила себе в голову, что Саша единственный, кто умел раздвигать раздвижной стол. Это было глупо, но Ирина остерегалась обсуждать это заблуждение. Когда Саша, вызванный к одиннадцати, справится с раздвиганием раздвижного стола, будет глупо возвращаться в Берлин, так что до начала празднования дня рождения он останется на Фуксбау, и тогда они, как и каждый год, вместе поедят пельмени, со сметаной и горчицей, как любит Саша.

Если с ним не приедет Катрин.

Она ничего не имела против Катрин (с ударением на и́!), разве что не понимала, с какой стати Саша должен был сразу к ней переехать. Он всегда сразу же съезжался с женщинами, вместо того чтобы подождать, познакомиться немного. Посмотреть, сложится ли вообще. Он бы так чудесно мог жить здесь — Ирина специально отстроила чердак, целая квартира практически, с отдельной ванной.

Нет, она ничего не имела против Катрин, думала Ирина, пытаясь при этом сделать правильную «свечку», но, честно говоря, для нее оставалось загадкой, что Саша нашел в этой женщине… Конечно, ее это не касается. И она остерегалась сказать хоть словечко. Тем не менее, она удивлялась, что так хорошо выглядящий умный молодой человек не нашел себе женщины получше. Говорит, что актриса. Он и правда не видел, что эта женщина уродлива? Некрасивые колени, талии нет, попы нет. А подбородок, честно говоря, крестьянский… Глаза красивые, этого не отнять. Хотя, с другой стороны, этот порхающий взгляд, это беспокойство в глазах, когда с ней общаешься… Никогда у Ирины не было чувства сближения с ней. Всегда казалось, что эта женщина где-то в другом месте, всегда казалось, что она размышляет, причем судорожно, что всё время, когда она тебе улыбается, в ее голове крутятся какие-то мысли.

Пускай, подумала Ирина, разглядывая свои вытянутые ноги, которые, если быть искренней, считала всё еще привлекательными, особенно если сравнивать с палками Катрин, так что решила надеть не длинное платье с открытой спиной, как в прошлом году, а менее праздничную юбку цвета морской волны, которая для ее возраста была несколько коротковата. Пускай, подумала Ирина, угожу я им или нет, вот только бы Саша один раз в году приехал домой один. Один раз в году она хотела поесть с ним пельменей, как раньше. Что тут предосудительного? К тому же, Катрин не любит пельменей. А после обеда, представила себе Ирина, со стоном выйдя из «свечки», после обеда Саша приляжет наверху, а потом мужчины усядутся в комнате Курта и сыграют партию шахмат. Ирина очень любила, когда мужчины играли в комнате Курта в шахматы и пили коньяк. А она, Ирина, как только закончит мыть посуду, нальет себе бокал коньяка и присядет молча — ни звука! (и толкнет Сашу под столом, если тот что-нибудь прозевает опасный ход). В завершение они все вместе пойдут на день рождения — такая простая, да почти банальная мечта, по-крайней мере, когда речь идет о небольшой прогулке по осеннему Нойендорфу, мечта, способная вызвать воспоминания более давние, еще более невероятные, о том времени, когда в Нойендорфе еще сжигали листву, а Саша семенил с ней рядом, держась за руку…

Но тут, уже третий раз за это утро, снова телефон зазвонил. Не успев оглянуться, Ирина подскочила и сняла трубку.

— Ты нам можешь дать хоть раз спокойно позавтракать? — прошипела она, не дав Шарлотте и слова сказать.

Швырнула трубку, несколько секунд смотрела на телефон так, будто это был зверь, которого она только что победила, и, пожалуй, могла бы в следующую минуту разбить его одним ударом, но звонков больше не последовало.

— Не нервничай, — сказал Курт.

Он стоял позади нее, с подставками для яиц (с яйцами!) в каждой руке.

— Ты мне ее еще позащищай, — прошипела Ирина.

Курт не сказал ничего в ответ, поставил подставки для яиц и обнял Ирину. Это было отцовское, абсолютно безо всяких намерений, объятие, при котором Курт обеими руками обхватывал всё тело Ирины и убаюкивающе покачивал ее из стороны в сторону. «Утешить» — так это называлось на их внутреннем языке, и, хотя Ирина поначалу сопротивлялась, она в принципе любила, когда ее утешали, и как только Курт обнял ее таким образом, в ней автоматически проснулось чувство, что у нее есть причины быть утешаемой — за всё потерянное, за всё, что причинила ей жизнь и за всё, что причинил ей Курт. Ирина прислонила голову к плечу Курта, дала себя покачать. В этот же момент со скрипом открылась дверь из комнаты ее матери, отчего Ирина замерла и стала ждать шаркающих шагов, которые вот-вот раздадутся… Перед глазами всплыла сгорбленная фигурка с ночной шапочкой ручного вязания, в которой та спала в любое время года, ключ на цепочке, которые в любое время дня та носила на шее, будто боялась, что Ирина коварно выставит ее за дверь, ветошь жалких домашних тапочек, которые мать носила охотнее всего, так как у нее болели ноги, искореженные «косточками»… Надежда Ивановна, привидение, воплощавшее ее будущее.

Привидение прошаркало ближе к полуоткрытой двери, остановилось, невидимое, за ней, что-то пробормотало.

Ирина рванула дверь:

— Чего тебе?

Ирина говорила с матерью по-русски; за те тринадцать лет, что Надежда Ивановна жила здесь, она не выучила ни слова по-немецки, разве что «хуттентак» и «аффидерзин», которые, к сожалению, часто путала.

— А Саша когда сегодня будет? — прошамкала Надежда Ивановна.

— Откуда мне знать, когда будет Саша, — прошипела Ирина. — Вставь лучше зубы и позавтракай!

— Не нужен мне завтрак, — выдала Надежда Ивановна и прошаркала в ванную.

Ирина села и вытащила сигарету из пачки «Club».

— Съешь сначала что-нибудь, — посоветовал Курт.

— Мне сначала покурить нужно, — заупрямилась Ирина.

— Ирушка, не надо так из-за всего волноваться, — сказал Курт. — Посмотри, как чудесно светит солнце.

Он скорчил рожицу, чтобы подбодрить Ирину.

— Не нужен мне завтрак, — передразнила Ирина мать.

— Не умрет она от голода, — утешил ее Курт.

Ирина отмахнулась. Курту хорошо говорить, заботы о Надежде Ивановне его не касаются. Он не знает, что творится в ее комнате: заплесневелые куски еды, которые Ирина постоянно там находила, так как Надежда Ивановна постоянно тащила в комнату какую-нибудь подпортившуюся дрянь, чтобы там — тайно — съесть ее, поскольку вообще-то хотела доказать, что никому не в тягость. Курту не надо было перемывать посуду, которую Надежда Ивановна из привычной экономности мыла в еле теплой воде и без средств для мытья. Ему не надо было выстаивать огуречную эпидемию, которая начиналась каждый год в это время, так как Надежда Ивановна обязательно хотела быть «полезной», оккупируя на круглые сутки, а порой и недели кухню, чтобы засолить свои доморощенные огурцы — занятие, имевшее смысл в России, на Урале, но здесь, где за пару пфеннигов можно было купить банку соленых огурцов в любом магазинчике, совершенно бессмысленное.

— Ужасно, — сказала Ирина, — когда ты окружен одними стариками.

— Мне съехать? — пошутил Курт.

Ирине не показалось это особенно смешным, но когда она посмотрела на Курта, когда увидела его, сидящим рядом, с лицом, изборожденным морщинами, с его разросшимися бровями (обязательно постричь перед днем рождения!) и его голубыми глазами, один из которых с детства был слепым и который постепенно отвык следовать за движением второго (недостаток, которой спустя сорок лет замужества она почти не замечала, хотя любила объяснять им некоторые недостатки характера Курта — например, его постоянные измены), — когда она увидела его, сидящим здесь, улыбающимся по-мальчишески собственной шутке, то неожиданно ощутила симпатию к этому человеку. И более того, на нее неожиданно напало искушение простить ему всё, во всяком случае в этот момент, когда она осознала, что и Курт стареет. По крайней мере, в этом отношении он не бросил ее в беде.

— Знаешь, Ирушка, — предложил Курт, — сегодня воскресенье, кто знает, как долго еще простоит хорошая погода. Давай прогуляемся в лес, грибы пособираем или что-нибудь в этом роде.

— Ты же не любишь собирать грибы, — сказала Ирина.

Курт не только не любил собирать грибы, он их никогда и не находил. О чем, однако, Ирина напоминать не стала, считая тому причиной слепоту на один глаз.

— Но я люблю смотреть, как ты собираешь грибы, — возразил Курт.

— Куртик, мне еще обед приготовить надо, купить подарок Вильгельму…

— Что за подарок?

Ирина закатила глаза.

— Тридцать лет Вильгельм получает один и тот же подарок!

Это было десять пачек «Беломорканала» — классические русские папиросы, которые Ирина покупала в буфете Дома офицеров, — ужасная гадость, вообще-то, которую Вильгельм курил из чистого хвастовства, чтобы продемонстрировать своим товарищам, как он умеет заламывать бумажный мундштук, выдавая три ломаных русских слова и делая смутные намеки на свои «московские времена».

— Ирушка, — возразил Курт, — Вильгельм уже два года не курит.

Как ни странно, Курт был прав. После тяжелого воспаления легких Вильгельм (хотя он перенес уже много тяжелых воспалений легких) бросил курить. В прошлый день рождения он даже передарил «Беломорканал» Хорсту Мэлиху, который, не будь дурак, тут же надломил папиросу и закурил перед собравшейся командой.

— А обед кто приготовит?

— Сделай что-нибудь простое, — предложил Курт.

— Что-нибудь простое! — Ирина потрясла головой. — Саша приедет, а я приготовлю что-то простое!

— Почему бы и нет?

— Потому что всегда, когда первого октября приезжает Саша, мы едим пельмени.

— Да ну, — возразил Курт, — это же совершенно неважно.

Он надломил скорлупу на остром конце яйца и принялся очищать ее в подставку — способ, который Ирина считала неуважительным, так как потом было неприятно выковыривать скорлупу из подставки.

Но она ничего не сказала. Сделала глубокую затяжку, так что голова немного закружилась. Услышала, как Надежда Ивановна вышла из ванной.

— Я сначала схожу в ванную, — сказала Ирина.

Когда Ирина вернулась из ванной, Курт листал газету. Его тарелка была всё еще пустой, без крошек.

— Ты почему ничего не ешь? — спросила Ирина. — Желудок же снова заболит.

— В самом деле ни единого слова, — отозвался Курт. — Ни единой буквы про Венгрию, ни единого слова о сбежавших, ничего о посольстве в Праге …

Он свернул газету, швырнул ее на стол. На первой странице крупными буквами было написано:

Ирина уже видела заголовок вчера — это был еженедельный выпуск «НД», которую Курт еще не читал, так как вчера из Москвы пришла «Литературная газета». Ирина спрашивала себя, почему он вообще всё еще читал эту ерунду — «Нойес Дойчланд»!

Курт ткнул пальцем в газету:

— Ты понимаешь, что они хотят этим сказать?

Ирина пожала плечами. Подпись к фотографии она уже тоже прочитала: какие-то шишки, стоящие тремя длинными рядами друг за другом, крупнозернистое фото, так что многочисленных китайцев с трудом можно было отличить от немцев. Обычная дурацкая фотография из «НД», однако особенно дурацкая в виду того что у них люди сбегают (факт, который, однако, Ирину, в отличие от Курта, наполнял не столько озабоченностью, сколько злорадством).

— Это предупреждение, — пояснил Курт. — Это значит: люди, если у нас дело дойдет до каких-то демонстраций, то мы поступим как китайцы на Площади небесного спокойствия. Господи боже мой, нет, правда, бетон, — воскликнул Курт. — Непрошибаемый бетон!

Он взял кусок белого хлеба из корзиночки и стал намазывать его маслом.

Образ, возникший у Ирины при словах «Площадь небесного спокойствия»: худой человек в белой рубашке, который остановил колонну из четырех или пяти танков. Она помнила, как перестала дышать перед телевизором, когда первый танк, выбрасывая клубы дыма и угрожающе передвигаясь из стороны в сторону, пытался объехать человечка. Он знала, как чувствуешь себя вблизи такого вот танка. Два года пробыла на войне, хоть и медсестрой. Она узнавала Т-34 по звуку мотора.

— Ты же поговоришь с Сашей, — спросила Ирина. — Чтобы он не наделал каких-нибудь глупостей.

Курт отмахнулся.

— Как будто Саша будет меня слушать!

— Тем не менее, ты должен с ним поговорить.

— Что мне ему сказать? Посмотри на это слабоумие, — Курт так яростно ткнул в «НД», что Ирине стало не по себе, — ложь и слабоумие!

— Скажи это своей маме сегодня вечером.

Ирина выудила из пачки сигарету. Курт взял ее за руку.

— Ирина, ну же, съешь сначала что-нибудь.

Комнатные часы проурчали свою девятичасовую урчалку. На мгновение оба замерли, словно сговорившись, — нужно было хорошенько прислушаться, чтобы по глухому урчанию разобрать время. Затем Курт сказал:

— Хорошо, я поговорю с Сашей.

Он принялся есть ложкой яйцо, потом еще раз замер и добавил:

— Но после завтрака мы немного погуляем.

Ирина тоже взяла кусок хлеба из корзиночки, сделала бутерброд с сыром, подсчитала, сколько времени ей останется на прогулку, если она не поедет в русский магазин. С другой стороны, у нее не было никакого желания идти гулять, а уж тем более с Куртом, всегда бегущим впереди нее. И к тому же, у нее не было подходящей обуви.

— Мне Вере позвонить? — спросил Курт. — Возможно, она присоединится.

— Ах, во-от что, — протянула Ирина. — Вот оно что!

— Что? Что такое?

— Тоскуешь по Вере, да?

— Вера — твоя подруга, — ответил Курт. — Я думал, что со мной одним тебе будет скучно.

— Вера никогда не была моей подругой, — возразила Ирина.

— Отлично, — ответил Курт, — тогда пойдем одни.

Ирина отодвинула хлеб, закурила сигарету.

— Ирина, ну что такое?

— Ничего, — ответила Ирина. — Ты можешь идти гулять с Верой.

— Я не хочу гулять с Верой, — возразил Курт.

— Извини, — продолжала Ирина, — ты только что сказал, что хочешь прогуляться с Верой.

Несколько секунд стояла тишина. Потом заскрипела дверь, и в коридоре раздалось шаркание Надежды Ивановны, оно приблизилось, замерло… Ирина рванула дверь и протянула матери тарелку с бутербродом.

— Держи, ешь, — приказала она.

— Что это, — спросила Надежда Ивановна, не прикасаясь к тарелке.

— Господи боже мой, это хлеб. С сыром! Ты думаешь, я тебя отравить собралась?

— Я не выношу сыр, — ответила Надежда Ивановна.

Ирина встала, пошла в комнату матери, шмякнула тарелку на стол.

Только когда она уже оказалась в гостиной, ее сознание зарегистрировало запах из комнаты Надежды Ивановны — наряду с заплесневевшими продуктами и едкими, но бесполезными мазями для ног это был, в первую очередь, перекрывающий все остальные запахи сладковатый дух захваченного из России нафталина, который Надежда Ивановна использовала в опасных для жизни дозах.

Ирина распахнула дверь снова и крикнула:

— И проветри, пожалуйста, комнату!

Она села, закрыла лицо руками.

— Кофе еще будешь? — спросил Курт.

Ирина кивнула.

— Прости, — произнесла она.

Курт налил кофе, сделал ей бутерброд с сыром, аккуратно размазывая всё еще твердоватое масло — точно такой же, какой она только что отнесла в комнату Надежды Ивановны и протянул его ей.

— Ирушка, я считал, это уже позади.

Да, подумала Ирина, я тоже так считала.

Вместо этого она сказала:

— Слушай, Куртик, сходи погуляй один, у меня правда много дел.

— Один, — возразил Курт, — я и так каждый день гуляю один.

— Тогда иди в сад, — предложила Ирина и обрежь розы.

— Обрезать розы? — Курт вздохнул, а Ирина добавила:

— Я потом принесу в сад кофе и бутерброды с ежевичным вареньем.

Курт кивнул.

— Въежовое воренье, — передразнил он.

Потому что, на самом деле, Ирина сказала «въежовое воренье». Она говорила «дурьдом» и «въежовое воренье» и «ГеДеЭр» вместо «ГэДэЭр». Уже тридцать лет она говорила так, упорно развивая свой диалект, и тридцать лет Курт дразнил ее этим.

— Что сейчас не так? — поинтересовалась Ирина.

— Ничего, — ответил Курт, не выдавая себя лицом. И добавил, выдержав маленькую паузу: Воренье сначала в еже, затем оно из ежа выходит, и ты приносишь мне его в сад.

— Ах ты! — возмутилась Ирина.

Замахнулась на него, но засмеялась.

Курт сделал вид, что спасается бегством от нападения, и пошел в свою комнату, чтобы принести курительную трубку. В этот момент снова зазвонил телефон.

— Подожди, я отвечу, — крикнул Курт из своей комнаты.

Он поспешил назад и положил трубку на стол. Подошел к телефону.

— Да, — сказал Курт.

— Привет, сказал Курт и по тому, как он сказал «привет», Ирина поняла, что это не его мать.

— Вот так да, — произнес Курт. — С чего бы это?

Вдруг лицо Курта посерело.

— Что случилось, — поинтересовалась Ирина.

Но Курт поднял руку, показывая, чтобы она не мешала. В трубку он произнес:

— Ты же шутишь. — Затем он какое-то время слушал, повторяя тихо:

— Да… Да… Да…

Затем показалось, что разговор прервался.

— Алло, — сказал Курт. — Алло?

Это всё-таки Шарлотта? Что-то случилось?

Курт медленно вернулся к столу, сел.

— Кто это был? — спросила Ирина.

— Саша, — ответил Курт.

— Саша?

Курт кивнул.

— Что случилось, где он?

— В Гиссене, — тихо произнес Курт.

Ее тело среагировало сразу же — согнулось, как от удара, в то время как голове понадобилось какое-то время, чтобы понять, что это значит — Гиссен.

Долгое время они не произносили ни слова.

Спустя несколько минут Курт начал набивать трубку. Время от времени он шумно выдыхал носом, как делал, когда бывал растерянным.

Мешочек с табаком шуршал.

Затем заскрипела дверь в комнате Надежды Ивановны. Медленно, очень медленно шарканье приближалось к гостиной… Замерло. Затем, через щель, проник голос Надежды Ивановны, тонкий, но пронзительный, с характерной подымающейся интонацией:

— И чтобы Саша не забыл потом захватить банку с огурцами.

Курт медленно встал, обошел кругом стол, раскрыл настежь дверь в комнату и сказал:

— Надежда Ивановна, Саши сегодня не будет.

Надежда Ивановна с мгновение не знала, что сказать, но затем нашлась:

— Не страшно, огурцы долго хранятся.

— Надежда Ивановна, — сказал Курт… Поднял обе руки, но опустил их и сказал:

— Надежда Ивановна, присядьте на минутку.

— Я уже позавтракала, — сообщила Надежда Ивановна.

— Присядьте на минутку, — повторил Курт.

Надежда Ивановна медленно прошаркала вокруг стола, села на краешек стула, поставила принесенную банку с огурцами на стол и сложила свои натруженные, с выступающими сухожилиями, руки друг на друга.

— Надежда Ивановна, — начал Курт. — Дело в том, что Саши, скорее всего, не будет какое-то время.

— Он заболел? — спросила Надежда Ивановна.

— Нет, — ответил Курт. — Саша на Западе.

Надежда Ивановна поразмышляла.

— В Америке?

— Нет, — ответил Курт, — не в Америке, на Западе. В Западной Германии.

— Я знаю, — произнесла Надежда Ивановна. — Западная Германия, это в Америке.

Ирина не выдержала.

— Саши нет, — закричала она. — Умер, понимаешь, умер!

— Ирина, — обратился к ней по-немецки Курт, — что ты такое говоришь!

К Надежде Ивановне он обратился по-русски:

— Саша не умер, Ирина имеет в виду, что он очень далеко. Что никогда больше не приедет к нам.

— Но в гости-то приедет, — уточнила Надежда Ивановна.

— Нет, — ответил Курт, — и в гости не приедет. Больше на данный момент я ничего не могу сказать.

Надежда Ивановна медленно поднялась, прошаркала обратно в свою комнату. Дверь снова скрипнула, закрываясь.

Бесконечность.

Ахим Шлипнер сказал, что нельзя досчитать до бесконечности.

Александр лежал в своей деревянной кроватке и мечтал о том, чтобы досчитать до бесконечности. Он мечтал, что станет первым, кто досчитает до бесконечности. Он уже знал, как считать. Он считал и считал. Он уже досчитал до головокружительно огромных чисел. Миллионы, триллионы, квадриллионы, тысячи миллионов квадриллионов… И вот одним махом он оказался там — в бесконечности! Шумные аплодисменты. Теперь он стал знаменитым. Он стоял в «чайке» с открытым верхом, в легендарном советском автомобиле для государственных деятелей, с кучей хрома и ракетообразными задними антикрыльями. Машина медленно катила по улице. Справа и слева люди стояли, тесно прижавшись друг к другу, как на Первомае, и махали ему, маленькими черно-красно-золотыми флажками…

И тут по голове ему стукнули книжкой. Это была фрау Ремшель, она следила, чтобы все спали. Кто не спал, получал книжкой по голове.

Аэропорт смахивал на ночлежку. Спальные мешки, очереди в кассы. На табло с расписанием полно отмененных рейсов. Казалось, все люди читают одну и ту же газету. Фотография на первой полосе: самолет врезается в небоскреб. Или это крылатая ракета?

Рейс в Мехико тоже задерживался.

Александр купил путеводитель (знаменитый Backpacker, «мягкий» туризм), немецко-испанский словарь, надувную подушку под голову и — для создания нужного настроения — испанскую газету. Слово, которое он понимал и без словаря — terrorista.

Затем, наконец-то, регистрация рейса. Перед взлетом балетный номер стюардесс о безопасности в полете. Они уверенно улыбались, если это можно назвать улыбкой. Он попытался представить себе их лица во время крушения. Когда самолет отрывался от земли, подумал: есть еще множество способов покончить с жизнью. Как ни странно, эта мысль успокоила.

Он устроился в своем кресле, насколько возможно — между толстяком с золотой цепью и блеклой мамашей, безуспешно усмирявшей сосущего колу ребенка. Он ничего не читал, поначалу даже не пытался спать. На экране прямо под носом долго отслеживал курс самолета, набор высоты, понижение температуры.

Он брал всё, что предлагали: кофе, наушники, маску для сна. Съел всё, что принесли на обед, даже загадочный десерт из пластиковой коробочки.

Спустя два-три часа начался фильм. Какой-то обычный экшн. Люди били друг друга, пинались, сопровождая всё это звуками, которые он слышал даже из наушников соседа. Ничего особенного в общем, вот только вдруг он понял, что не может больше этого переносить. Зачем это показывают? Как люди избивают друг друга.

Он надел маску для сна, воткнул наушники, пощелкал программы.

Гендель. Одна из этих известных арий: сдержанная и опасно меланхоличная. Он вслушивался осторожно, чтобы в любой момент выключить музыку, если она затронет его слишком глубоко.

Но нет. Он откинулся, удивленно прислушиваясь к неземному звучанию арии — нет, вообще-то не неземное звучание, наоборот. В отличие от Баха — земное, посюстороннее. Настолько посюстороннее, что казалось, вот-вот станет больно. Больно от прощания, — вдруг понял он. Взгляд на мир с осознанием его преходящести. Сколько лет было Генделю, когда он сочинил это чудо? Лучше не знать.

И сколько времени ему для этого понадобилось. Как же просто, как ясно.

Он вспомнил свою последнюю постановку в К. Конечно, при желании можно было бы утешить себя тем, что критика была не столь уничтожительной, как он опасался. Вспомнил, как на премьере сидел на ступеньках. Как, внутренне воспарив, смотрел с другими зрителями на дрыгающихся и кричащих на сцене актеров, играющих свои жалкие роли… Пространные, пестрые декорации. Трудоемкая осветительская концепция (для которой еще к тому же был докуплен дорогой прожектор дневного освещения)… Всё чересчур. Чересчур утомительно. Чересчур сложно.

Это оно и есть? Это утомительное и сложное. Это и есть его рак?

Нон-ходжкинская лимфома… А потом тот доктор объяснил про болезнь — нехотя раскачиваясь туда-сюда в крутящемся кресле, с пластиковой линейкой в руках — у него и правда была линейка в руках? Он и правда рисовал в воздухе смешные маленькие шарики, когда рассказывал о медленно убивающих его Т-клетках?

Абсурд же заключался в том, что речь шла о защитных клетках. О клетках его иммунной системы, призванных защищаться от чужеродных тканей, но которые, как понял Александр, теперь сами превращались в гигантские вражеские клетки.

Еще ночью накануне, в ночь до выяснения диагноза, после того как он часами лежал без сна, обессиленный жужжанием кислородного аппарата пожилого соседа, немилосердно проникающим в уши сквозь беруши, где-то около трех ночи, задав себе все вопросы, прокрутив все возможности, наконец встав и проскользнув в коридор, напрасно пытаясь локализовать проблему на анатомическом атласе — после всего этого он в конце концов подумал: всё равно — что бы и где бы это ни было — ему это вырежут, а он будет бороться, так он думал, за эту жизнь, и при слове «бороться» он непроизвольно увидел себя бегущим по Гумбольдтхайну[11], пытающимся в забеге выиграть свою жизнь, думал он, бегом выгнать из себя болезнь, бегать до тех пор пока от него ничего не останется кроме ядра, кроме самой сути, до тех пор, пока между кожей и сухожилиями просто не останется места ни для какой чужеродной ткани…

Нечего вырезать, нечего локализовать. Это шло из него самого, из его иммунной системы. Нет, это и была его иммунная система. Это был он сам. Он сам стал болезнью.

Голос в его ушах еще пару раз что-то промурлыкал. Скакнул, прокудахтал. Засмеялся…

Он снял маску для сна. Проверил, не заметил ли кто-то, что он покраснел… Но ни никому не было до него никакого дела. Толстяк с золотой цепью (который вот умудрился же не заработать себе никакого рака) пялился в свой экран. Блеклая мамаша пыталась немного поспать. Только ребенок смотрел на него, сияющими глазами цвета колы.

Как всегда, по пятницам она уходила самой последней.

На ногах она была с пяти утра. Перед первой выемкой почты из почтового ящика еще раз, последний, просмотрела статью, которую ей заказал товарищ Хагер. До обеда две пары испанского. После обеда семинар по реализму: передовая литература Северной Америки. Неожиданно заметила, что, читая лекцию, перепутала Джеймса Болдуина с Джоном Дос Пассосом.

Самоучка. Слово пришло ей в голову сейчас, в четверть пятого, когда она убиралась на письменном столе:

Ей как самоучке не следует браться не за свои предметы, Гарри Ценк сказал так на крупном совещании полгода назад, когда она, Шарлотта, вызвалась вести семинар к пятидесятой годовщине мексиканской революции.

Она сложила контрольные работы, которые раздала студентам до обеда, рассеянно поискала свой карандаш (у нее была сотня карандашей, но именно этот был ее любимым), в конце концов раздраженно прекратила поиски. Отнесла грязные чайные чашки в приемную и помыла — уже в пятый раз за сегодня — руки, не избавившись при этом окончательно от ощущения мела между пальцами. Потом она прикрыла шкаф с документами, который Лисси, ее секретарша, забыла закрыть на ключ, а Лисси, конечно, уже и след простыл. К сожалению, заели деревянные жалюзи. Шарлотта со всей силой налегла на ручку, ручка сломалась. Она вошла в приемную и швырнула на стол Лисси сломанную ручку, снабдив запиской «ЗАВХОЗ». Восклицательный знак.

Но тут же вспомнила, что завхоз пару дней назад сбежал на Запад. Медленно смяла записку, бросила ее в корзину. Опустилась на стул Лисси, оперлась подбородком на руки. Долго смотрела на портрет Вальтера Ульбрихта, всё еще окруженный едва заметной светлой тенью, оставленной на стене другим, более крупным портретом.

Гарри Ценк будет проректором.

Она почувствовала запах рыбы. Она ненавидела запах рыбы, ела ее только из-за рыбьего жира.

— Женщине, — сказала за обедом Гертруд Штиллер, — нужно работать вдвое больше, чтобы добиться успеха.

Вдвое и втрое больше.

Шарлотта встала, взяла из незакрывающегося шкафа документы с грифом «только для служебного пользования», а также на всякий случай — кто его знает — пару западных газет, скопившихся здесь со временем, запихнула всё это в свой портфель и пошла.

В коридоре потрескивала перегорающая неоновая лампа.

На дверях всё еще виднелись следы, выжженные после войны самокрутками русских.

Стенгазета оповещала о последнем триумфе советской техники и науки: позавчера советский гражданин по имени Юрий Гагарин стал первым человеком, полетевшим в космос.

Она уж и не помнила, сколько времени просидела на своей кровати вот так, скрестив ноги, сложа руки, как будто это и не ее руки. Она уже не плакала. Слезы высохли, и соль от них чуть пощипывала щеки.

Свет на улице был очень ярким, таким ярким, что когда она глянула в окно, глазам стало больно. Березки переливались желтым. Теплая осень в этом году, для урожая хорошо, подумала Надежда Ивановна. В Славе сейчас картошку копают, уже первые костры задымились, ботву жгут. Вот как только ботву начинают жечь, так значит и пришло бесповоротно это время, когда дни на убыль идут.

Надежда Иванова высморкалась и взяла в руки вязание, которое отложила на подушку сегодня утром, носки для Саши, но теперь она их Курту довяжет, один-то носок готов уже, а на другом она уже за пятку принялась, в носках она толк знала, много их навязала, самые первые были крохотными как кукольные, тридцать лет с тех пор минуло, но запах его волос на затылочке всё еще стоял перед ней, только о нем подумаешь, как он сидел у нее на коленках, и они играли в мальчик-с-пальчик, часами играли, или она ему что-нибудь напевала, песенку про козлика, который не слушался бабушку, он мог слушать бесконечно, забудет он ее, мальчик-то, хотя в свои два года он знал ее почти наизусть, но всё спрашивал и спрашивал: «ну почему-у-у, почему-у-у только рожки да ножки», не ожидая ответа спрашивал, рожки да ножки, да ничего не поделаешь, может он и открыточку напишет, хотя у него наверняка и более важные дела есть там, сначала же пообвыкнуть надо, Америка, она про нее знала, из телевизора, другой канал, два раза надо щелкнуть, честно говоря, она смотрела чаще другой канал, на Брежнева она досыта нагляделась, а этот как-то поинтереснее был, Америка, хотя у нее не всегда духа хватало глядеть на то, что показывали, только бы он там в грехи тяжкие не пустился, подумалось Надежде Ивановне, или, может, по телевизору показывают одно, а в жизни всё так же как и здесь, можно же вон прям посмотреть на заграницу, или это еще была Германия — там, по ту сторону озера, или Германия была Америкой, то есть частью Америки, то есть частью той Германии, которая была частью Америки — с ума тут сойдешь с этой неразберихой, и к чему это всё, если, в конце концов, везде одно и то же, как говорила Ира, только что там всё можно купить, говорила Ира, в другой Германии, которая была Америкой, но понять она этого не понимала — на площади, где останавливался троллейбус, там, где была Сашина школа, там тоже можно было всё купить, без ограничений, сколько унесешь, молоко там можно было купить, в пакетах, в Славе ей никто не верил, только вот, может, оттого что оно было в пакетах или оттого, что коровы были государственные и доили их аппаратами, не скисало оно, молоко-то, если его в тепле оставить отстояться, портилось оно, молоко, от государственных коров, а вот своя коровка, она и есть своя коровка в сарайке, простокваша с сахарком, он ее всегда любил, творожок опять же, и маслице было — всё, что нужно.

Для пятки петли надо было разделить на три части, но она никогда не подсчитывала специально, как-то само собой получалось, затем петли надо перекрестить, а потом уж прямо идти, по направлению вязки, у Курта размер такой же, вот только что носки он никогда не носил, если честно, благодарил вежливо, когда она ему их дарила, это да, а что поделаешь, коли рукам нужна какая-никакая работа, весной вот огород будет, если она доживет, но как-то же надо время скоротать до той поры, всё время телевизор смотреть, от этого дуреешь, иногда она читала книгу, которую ей когда-то вручил Курт, читать-то она научилась же, выучилась грамоте, когда в Славу приехала, где уже Советы были, только толстая она была, книга, «Война и мир», до середины дойдешь, а начало уже и забылось, за покосом-то, она помнила, какая это была тяжелая работа, сена в своей жизни она накосила много, вечером, после работы на пилораме, в августе был покос, в сентябре черед картошки приходил, вот как оно было, в Славе. А теперь у нее только огурцы, но они как-то сами росли, время от времени только поливать приходилось, шланг открыл и готово, такая вот легкая жизнь в Германии, в Славе ей никто и не верил, легкая она, а с другой стороны — всё как-то обособленная, Ира только и делает, что ругается, иногда спросишь себя, не зря ли продала дом в Славе, а что поделать, косточки старые, уже и по лестнице не подняться покрасить ставни, нет, она не жалуется, но как-то потихоньку уже и пора, как никак семьдесят восемь ей, ее сестры даже до двадцати не дожили, Люба и Вера, лежали где-то, между Гришкиным Нагаром и Тартарском, а она вот всё еще тут сидит, в этой Германии, даже пенсию получает, триста тридцать в месяц, сначала вот на похороны копила, всё боялась, что умрет раньше, чем на похороны успеет накопить, и кто его знает, вдруг бы ее сожгли, как это тут делают, между тем накопила уже на трое похорон, а всё еще тут, всё еще складывает свою пенсию в наволочку, одну сотню сразу Саше отдавала, Ира-то денег не брала совсем, ей не надо было, понимаешь, с гонором, такой и была всегда, злило это Надежду Ивановну.

Тут в дверь постучали, Курт спросил, пойдет ли она, на день рождения Вильгельма. Господи, утром рано она еще помнила про это, но потом голова старая всё забыла, а признаваться в этом не хотелось.

— Конечно, пойду. Как же.

Вот только цветочный магазин у кладбища уже закрыт, «ах ты, растяпа!», ну что ж, у нее еще была коробка конфет — только бы не от Шарлотты с Вильгельмом: они ей всё время дарили конфеты, хотя она их вообще не ела, но ничего-ничего, ей было чем угощать, когда Саша с подружкой приезжал, Калинка или как там ее, его новая подружка, сбежала она с ним в Америку или осталась? Неплохая она была, ручки вот только чересчур тонкие, к работе негодные, но работать она и не работала, а была актрисой, и худенькие в кино, в конце концов, тоже нужны, или подарить Вильгельму огурцы, хорошие огурцы, посоленные по-уральски, с укропом и чесноком, Саша их шибко любил, но вот подходящий ли это подарок на день рождения, надо у Курта спросить, как никак девяносто, это не шутки вам, а выглядит молодцом, Вильгельм, почти на восемьдесят, и всегда в костюме, вылитый министр, и говорил так всегда, значительно, сразу было видно, что мир повидал, на корабле по морю плавал, боженьки упаси, она один раз видела его, море-то, до небес одна сплошная вода, в Славе ей никто не верил, а на самом верху, на самом краюшке медленно ползли крошечные кораблики, как по коньку на крыше, ужас, уж лучше железная дорога, она хоть на божьей земле, едешь, так и не страшно, а уж как привыкнешь даже и заснуть можно, она заснула потом, проснулась, а уже раз, и в Германии, а она даже и не знала, сколько проехала, Саша как-то хотел показать ей на карте — будто на карте можно углядеть, насколько далеко от Тартарска, например, до Гришкиного Нагара, на карте это расстояние всего-то в четыре пальца, а на самом деле четыре года, четыре года они шли, или дольше, она уж и не помнила, вечность они шли, сколько себя помнила, столько и шли, шли. Тартарск, где она родилась, честно говоря, она уже и не помнила, отец не вернулся с лесосплава, сказала маменька Марфа, позже вдруг оказалось, что он на войне погиб, одна сплошная темнота, в которой они шли, и единственное, что она видела, когда вспоминалась дорога, неясный нечеткий образ: дорога, которая никак не заканчивалась, а когда смотришь вниз, то видишь только собственные грязные ноги — вот первое воспоминание, и еще вечная жажда и что ладонь была красная от крови, потому что била себя по лбу, отгоняя бесчисленных комаров.

Она надела платье, добротное, сиреневое с золотой нитью, немного, скажем так, не по возрасту, в Славе такое никто не наденет, но здесь чего только люди не носят, даже старики. Когда она была в клубе имени Фольксо-Дали-Ритета[27], один раз в год, с бесплатным входом, она любила туда ходить, когда ноги еще ходили, даже если не знала танцев, указанных в программе, просто плясала, как у себя дома, по-уральски, ликерчику выпьешь и вдруг — все уже танцуют, по-уральски почти, главное — в туфли влезть, добротные туфли, Ира ей принесла, но оплатило государство, снова никто в Славе не верит, такие туфли, хорошие, кожаные, девочкой она такие вот и караулила, когда они в какое-нибудь село приходили и она сидела перед церковью — как же ненавидела она это, обе старшенькие-то на селе работу себе какую искали, а она, младшенькая, должна была с протянутой рукой сидеть, весь день напролет, голову пониже опустить, руку повыше поднять, но если туфель не видать, то руку можно спрятать, это она быстро смекнула, те, что в обмотках денег не давали, те, что в лаптях — время от времени, но как только завидишь туфли, тут уши востро, настоящие только, кожаные, как вот эти ее, оттопедические они называются, в Славе таких и не было, двенадцать дырочек с каждого боку, жалко даже, что в Славу не приехать сейчас, Нина ей приглашение сделала, даже виза есть, да что поделаешь, если даже до церкви не дойти на таких-то ногах, и оттопедические эти не помогут, ноги-то всё, отслужили, походили по белому свету вдоволь, до Гришкиного Нагара, от самого Тартарска, четыре года или сколько там, только и ходили, ходили, каждое лето, как снег начнет таять так до самого урожая, а тут уж, дай бог, чтобы кулак какой сжалился и хоть бы в сарае уголок дал, чтобы зиму перезимовать.

Чтобы влезть в туфли, ей пришлось, как всегда, практически вытащить шнурки, а потом снова вдевать их во все двенадцать отверстий, завязала бантик, а поверх еще и узел затянула, чтобы уж наверняка, вот и управилась. Причесала волосы, причем в ванную ради этого не пошла, для ее патл, как считала Надежда Ивановна, хватало и экрана телевизора, оно и лучше, когда не видишь себя слишком хорошо, затем накинула плащ, на улице было еще тепло, и вместо сумочки, которую обычно брала в таких случаях — хотя зачем, собственно, если ключ у нее всё равно висел на груди, на цепочке, а кошелек она всегда прятала в специально пришитый к юбке карман, — вот и взяла вместо сумочки банку огурцов, которая с утра стояла у нее на столе, села на кровать и стала ждать, когда за ней зайдет Курт. Ждать ей было нетрудно, когда знаешь, чего ждешь, то наоборот, ожидание даже в радость. Она вспомнила, что еще ничего не ела, бутерброд с сыром, который Ирина ей швырнула, так и лежал нетронутым на столе, она решила не прикасаться к нему, не собака же в конце концов, так и сидела, с банкой огурцов на коленях и ждала, без единой мысли, по-крайней мере без мыслей о чем-то определенном, вот только странно, что сегодня вспомнилось, какая мысль мелькнула — вспомнилось, как ребенком у церкви сидела и караулила туфли, она долго об этом не вспоминала, а вот где это было, не упомнить, село, лица, ничегошеньки, забыла, как начало книги, что называлась «Война и мир», только и помнила, что день, когда нашли Любу, как она лежала в снегу, похожая на оледенелое тряпье. Как грозила она одному из мужиков топором. И пришлось им уходить, «подстрекателям», посреди зимы, правда кулак дал им в дорогу пуд хлеба, это она помнила, и как люди смотрели из окон, а что потом, она не помнила. Ничегошеньки. Как-то перебились. Какое-то время спустя — тем ли летом, следующим ли — добрались до Гришкиного Нагара, еще втроем: маменька Марфа, Вера, Надежда. Веру она хорошо помнила. Любовь была самой красивой, так маменька Марфа говаривала, а вот Вера — самой нежной, так помнилось Надежде Ивановне, богобоязненной и тихой, и по сей день она спрашивала себя, почему именно Вере достался такой ужасный конец. Только зиму и прожила она в Гришкином Нагаре. Впервые у них было жилье, родич им лачужку дал, щели мхом хорошенько заткнули, тепла от печки как раз на троих на ночь хватало, по вечерам горела лучина, пахло смолой, когда сидели за столом и потихоньку рукодельничали. Самовар гудел. Снаружи завывал ветер, а когда совсем стихало, тогда выли волки, вроде бы издалека, но если зима была долгой, то они подходили, кружили у изб в Гришкином Нагаре, а когда по утрам открывали двери, то на снегу видны были их следы. Летом они трусливые были, тогда больше комары поедали, не волки, до полусмерти могли закусать человека, так мужики говорили, наверно, она слегка умом тронулась от жажды, кто знает, сколько она кружила, уж если кто заблудился, то ходит по кругу, так говорят, нашли ее в двенадцати или пятнадцати верстах, спустя два года, цинковое ведро принесли, с которым она по ягоду ушла, а в ведре, и не спрашивай, и сегодня мороз по коже еще идет, как вспомнишь, то, что от нее осталось, ножки да рожки, вот и знаешь теперь, почему — два раза повернешься, два раза за ягодкой потянешься, вот и сбился с направления, велика тайга, и так быстро сбиваешься с направления, а тут-то и запомни, что осталось от козлика, только рожки да ножки, напрасно звать, только рожки… всё равно, забудет мальчик, да и зачем, в Германии волков нет, в Германии всюду порядок, даже в лесу, и кто знает, есть ли в Америке вообще лес.

Тут постучал Курт.

— Я подарю ему банку огурцов, — сказала Надежда Ивановна. — Или это нехорошо?

— Очень хорошо, Надежда Ивановна, подарите ему банку огурцов.

Хороший человек Курт, всегда вежливый, всегда по имени-отчеству, Ире повезло, такого мужчину найти, подумала Надежда Ивановна, пока поднималась, он хоть и сидел в лагере, из «бывших», но она уже и в Славе приметила, что «бывшие» были люди порядочные, порядочнее, чем лагерное начальство, пьяная сволочь, но что он так далеко пойдет, он же профессором стал, в Берлин по понедельникам ездил, с портфелем, что-то там делал, она точно не знала, какие-то государственные дела, и деньги зарабатывал, машину Ире купил, в Славе ей никто не верил — баба машину водит, а мужик пешком ходит, кстати, а где Ира?

— А где же Ира, — спросила Надежда Ивановна. Курт покачал головой.

— Она с нами не пойдет, — сказал он.

— Как это не пойдет? На день рождения Вильгельма?

Курт показал пальцем на второй этаж. Тут-то Надежда Ивановна и услышала музыку, что играла из Ириной комнаты, музыку она знала, Ира в последнее время ее часто слушала, это была русская музыка, русский певец, который рычал со всей мочи, но вовсе не музыка беспокоила Надежду Ивановну.

— Плохо ей? — спросила Надежда Ивановна.

— Плохо, — подтвердил Курт.

— Из-за Саши? — спросила Надежда Ивановна.

— Из-за Саши, — сказал Курт.

И, тем не менее, не повод это пить, считала Надежда Ивановна. Не пристало женщине пить, где это видано, чтобы женщина напивалась, а мужчина трезвый был, стыдно даже, курить она тоже курила, неправильно это всё, напиться на день рождения Вильгельма, как будто Саша вернется оттого, что она там наверху напилась.

— Возьмите меня под руку, Надежда Ивановна, а то упадете еще.

Она взяла Курта под руку и потихоньку спустилась по крыльцу.

Сорняки между плитами во дворе можно было бы и выполоть, подумала она, пока они шагали к воротам, но ее это не касалось.

— Самое главное, что ему там хорошо, — сказала Надежда Ивановна.

— Да, — сказал Курт. — Это главное.

Шарлотта с Вильгельмом жили на той же улице, не так далеко, но и не так близко для больных ног. К счастью, тротуары в Германии были мощеные. Курт взял у нее банку с огурцами, они шли рука под руку, мелкими шагами. Может, он недостаточно строг с Ириной, подумала Надежда Ивановна. Она ей ничего уже не могла сказать, всё-то она знала лучше, хоть про огурцы, хоть про тесто для пельменей — яиц туда, видите ли, не надо добавлять. Или попробуй ей сказать, что пить надо меньше, ох и ругани тогда, что ты вмешиваешься в мою жизнь, мы тут не за Уралом, но как же, простите, именно, что за Уралом, еще как за Уралом, тут только что дверь закрывай и сиди тихонько. Может всё так сложилось, потому что у нее отца не было, баба Марфа ее, конечно же, баловала, сначала сказала, что, мол, позор, позор, ребенок от черного, «черным» всегда называла его, «цыганом», а он никакой не цыган, торговцем он был, керосин они у него покупали, хороший мужчина, Петр Игнатьевич, не пил, не как мужики в Гришкином Нагаре, господином был, почти что, в пальто своем и с манерами, три лошади запряженные, так много на селе ни у кого не было, и если это и был грех, и она просила у Господа прощения, но, в общем, она чувствовала себя невинной, потому что если б маменька Марфа не была против, то они бы в церкви венчались пред Богом, он ей обещал, честное слово давал.

— Он на мне жениться хотел, — сказала Надежда Ивановна.

— Кто? — спросил Курт.

— Ну, Петр Игнатьевич, — сказала Надежда Ивановна.

— А, — сказал Курт, — конечно.

Но она чуяла, что он ей не совсем поверил.

— Он бы женился на мне, — повторила она, — если бы Марфа не была против, а потом мы ушли из Гришкиного Нагара, позже, когда Ира уже подросла, в Славу.

— Это в каком же году было? — спросил Курт.

— Когда Советы пришли.

— Когда Советы пришли, Надежда Ивановна, то Вам как раз десять лет исполнилось.

— Нет, нет, — поправила Надежда Ивановна, — я точно помню, это было, когда родич забил коров, потому что было сказано, у кого больше трех коров, того раскулачат, и потом его всё равно раскулачили, потому что он коров забил.

— Вы же говорили, что его расстреляли.

— Должно быть, расстреляли, давно это было.

— И вы отправились в Славу.

— Ну да, поначалу маменька Марфа не хотела в Славу-то, там же Советы были.

— Но в Гришкином Нагаре тоже были Советы, Вы же только что сказали.

— Да, но, пойми, в Гришкином Нагаре от Советов не так много было — шесть изб, даже церкви не было, сносить нечего. В Славе они, говорили, церкви сносили. Электричество провели. Маменька-то моя, она с этим всем не хотела связываться. Она была против прогресса. А я не против. То, что церкви сносили, это грех. Но электричество, почему нет? А школу обещали в городе открыть, так мы и переехали в город, в основном из-за Ирины.

— В какой это город? — спросил Курт.

— Как это, в какой?

— Вы сказали, что вы в город переехали.

— Да, ты же знаешь, — сказала Надежда Ивановна.

— То есть вы Славу имеете в виду.

— Ну конечно, Славу. Куда же еще?

— Конечно, — сказал Курт. — Куда же еще.

Они перешли на другую сторону улицы. Солнце пробивалось сквозь редеющие кроны деревьев, прогревало через одежду, до косточек. Надежде Ивановне нравилось идти вместе с Куртом, вот так рука под руку, ей это немного льстило, она за разговорами даже про ноги забыла. Может, всё-таки ей до церкви добраться разочек, до православной, часть пути можно на трамвае проехать, и поставить свечку за Сашу, и пусть он не верит, может, это всё же поможет ему, чтобы он наконец-то обрел покой, мальчик, или пожертвование внести, уж если про деньги речь вести, то они у нее были.

Десять лет назад, ровно в этот месяц, они вернулись из России. Такое же молочно-белое небо висело тогда над полями, повсюду — если приглядеться — распускались почки, но издалека пейзаж был таким же бесцветным, как сегодня, местность такой же безлюдной, и Курт помнил, как он смотрел через окно небольшого автобуса именно на вот это вот — на, так сказать, его родину.

Они оба вставили на последние деньги золотые зубы, резцы, чтобы выглядеть прилично в Германии. Свои хорошие вещи упаковали в чемоданчик, чтобы после многодневной поездки на поезде надеть только по прибытию, но уже когда Курт вышел и увидел Шарлотту и Вильгельма, стоящих на перроне, он показался себе таким убогим в своем аккуратно заштопанном пиджаке и широких брюках, которые он еще только что считал вполне приличными. Вильгельм заказал небольшой автобус, очевидно, в расчете на объемный багаж, но, когда в Славе они сортировали вещи, почти ничего не показалось пригодным для жизни в Германии, и их имущество ужалось до двух небольших чемоданчиков и рюкзака — в итоге вещей из Советского Союза у него оказалось меньше, чем он, пятнадцатилетний, привез с собой двадцатью годами раньше.

Ему было тридцать пять, когда он вернулся, и хотя он — в качестве своего рода компенсации — сразу же получил место в Академии наук (но в «настоящей» академии, как охотно подчеркивал Курт, чтобы обозначить разницу с Нойендорфской академией) — начало новой жизни можно было назвать каким угодно, но уж точно не легким. Кажется, он был самым возрастным аспирантом из всех, когда-либо учившихся в институте. После двадцати лет жизни в России он говорил по-немецки с акцентом. Не знал, что разрешено и когда можно смеяться. Вернувшись из мира, где по утрам приветствуют друг друга матом, он не знал, как общаться с представителями правящей элиты, не говоря уже о понимании хитросплетения связей и антипатий в социалистической науке. Целый год один начальник — исключительно благожелательно настроенный — решил занимать его переводами с русского. И еще три года он переводчиком сопровождал своего шефа в командировках в Москву.

И вот он снова поехал в Москве. И хотя город еще никогда не казался таким грязным, таким варварским, таким выматывающим, как в этот приезд — длинные поездки, пьяные, везде «служащие» с их хмурыми лицами, даже знаменитое метро, которым он всегда немного гордился, потому что будучи молодым принимал участие в subbotnik по его строительству, всё его раздражало: теснота, шум, автоматические двери, смыкающиеся, как гильотина (и с какой стати это проклятое метро находится почти в ста метрах под землей и, что удивительнее, почему он не интересовался этим раньше); на Красной площади у него выпал из рук фотоаппарат, а на Новодевичьем кладбище, которое он посетил из чувства долга, так как однажды приезжал туда с Ириной, чтобы поклониться могилам Чехова и Маяковского, его застиг холодный дождь, апрельский ледяной ливень, какие бывают только в Москве и способны заморозить насмерть, — хотя всё это было неприятным и отталкивающим, он не мог отрицать, что чувствовал удовлетворение от знаков уважения, которые ему вдруг выказывали в этой стране спустя десять лет, ему — бывшему зэку, «сосланному навечно».

В прошлый раз ему еще пришлось поселиться с коллегой-историком из Румынии. На этот раз его встретили уже в аэропорту, он получил двухместный номер в «Пекине», пусть даже — вот идиотизм — без ванной (типично для помпезных сталинских гостиниц). Знаменитый Иерусалимский выказал восторг от его новой книги, представлял его как эксперта в своей области и в конце даже устроил для него персональную экскурсию по городу, и Курт ощущал огромную радость, оттого что не дал понять, как хорошо он всё это знает: Манежная, отель «Метрополь» и «ах, посмотри-ка, Лубянка»…

Только от шашней с аспиранткой лучше было бы отказаться, подумал Курт, в то время как «трабби» мелодично трясся по невзрачной местности (так как Курт обычно ездил на метро, он всё еще не мог отличать поселки вдоль южной границы Берлина). Нельзя, думал он, допускать такое в кругу коллег. К тому же, женщина не была даже особо привлекательной, более того — в сравнении с Ириной — явно проигрывала, но у нее был этот особый взгляд, мимолетный, и он сдался; по-другому просто не получалось. Курт спрашивал себя не впервые, не объясняется ли его слабость к женщинам социальными факторами (а именно тем фактом, что большую часть своей молодости он провел в лагере) — к такому доводу он склонялся, будучи марксистом, — или это врожденное, и волокитство он унаследовал от своего отца, которого Шарлотта представляла невероятным ловеласом.

— Ну, рассказывай, — потребовала Ирина. — Как всё прошло?

— Утомительно, — ответил Курт.

И это соответствовало действительности.

Так же соответствовало действительности то, что он ежедневно работал в архиве. И что ему пришлось читать на симпозиуме незапланированный доклад. Что издательство выплатило ему аванс, и что редакция журнала попросила написать статью. Что Иерусалимский пригласил его на обед и устроил экскурсию — всё это соответствовало действительности, и ему самому, пока он рассказывал, начало казаться, что при таком раскладе просто не оставалось времени на интрижку.

И то, что он тосковал, соответствовало действительности. И что он был одинок среди всех этих благожелательных людей, никого из которых он не знал настолько хорошо, чтобы осмелиться задать им вопросы, которые его волновали, даже просто намекнуть — как, например, вопрос о том, насколько сильно Советскому Союзу угрожает ресталинизация после смены руководителя партии — неуклюжего, но по-своему симпатичного реформатора Никиты Хрущева (без которого он, Курт, всё еще сидел бы на Урале «сосланным навечно»).

— И я был на Новодевичьем, — добавил он.

А Ирина попросила:

— Раскуришь мне сигаретку?

Точнее говоря, она сказала: «Раскуурришь мне сигарретку?» А Курт ответил:

— Раскууррю тебе сигарретку.

Он раскурил две сигареты — одну Ирине, одну себе. Втянул дым и в этот момент вправду почувствовал измождение, которое обрисовал в рассказе об утомительной Москве. Его даже зазнобило. Он рассматривал свою бессовестно привлекательную жену и думал, уже сейчас немного возбужденно, о предстоящем вечере.

Иногда он забывал, что нужно делать.

Ему показалось, что за ночь он окостенел.

Попробовал повращать глазами в разные стороны.

Левая рука подрагивала.

Повернул голову сначала направо, потом налево.

Заметил, как из сумерек ему что-то ухмыляется.

Вильгельм вытащил из стакана вставную челюсть и встал.

Направился в ванную. Набрал в ванну воды. Включил солярий «Sonja» в режим «солнце в зените» и, вооружившись солнечными очками, сел в ванную.

Голова была пуста. В голове отдавалось только глухое бормотание воды в ванной. В этом бормотании слышалась мелодия. Знакомая мелодия. Своего рода боевая песня, которая одновременно настраивала на скорбный лад. Скорбно-боевая. К сожалению, он не мог вспомнить слова.

Беда — вот первое слово, которое пришло Вильгельму в голову.

Он кивнул: беда — так оно и есть. Стиснул свои — как он их называл народные — зубы, чтобы не податься накатывающей грусти. Сидел, пока вода не дошла ему до пупка.

Ему нисколько не мешало, что при таком способе загара его спина оставалась белой. Спины всё равно никто не видел.

После ванны он побрился, прикрыв усы двумя пальцами. Катаракта со временем разрасталась. Частенько по ошибке он сбривал часть усов, пока не перешел к системе с двумя пальцами, чтобы сохранить хотя бы их остатки.

Поверх трусов Вильгельм надел длинные кальсоны и положил внутрь прокладку из туалетной бумаги, сложенной в несколько слоев. Надел носки и закрепил их специальными подвязками. К сожалению, подвязки были шире икр, так что Вильгельму не осталось ничего иного как заправить подвязки — чтобы те не сползали — в носки.

Он спустился по лестнице. В голове снова заиграла мелодия — грустно-боевая. Стиснул зубы. Колени в суставах побаливали при спуске с лестницы. Ноги замедляли движение.

Когда в прихожей он увидел множество пустых ваз, то вспомнил, что у него день рождения. Вместо того чтобы привычно пойти к почтовому ящику, он прошел на кухню, чтобы не забыть свой вопрос:

— Вазы подписаны?

— С днем рождения, — поздравила Шарлотта.

Она смотрела на него, подбоченившись, склонив как обычно голову набок.

Смахивала на птицу.

— Я знаю, что у меня день рождения, — ответил Вильгельм.

Сел и принялся есть овсяные хлопья. Совершенно безвкусные. Отодвинул тарелку и взял кофе.

— Не забудь принять таблетки, — сказала Шарлотта.

— Я не пью таблеток, — возразил Вильгельм.

— Но тебе нужно принимать их, — настаивала Шарлотта.

— Вздор, — отрезал Вильгельм и встал.

Тут грузовик остановился, и задний борт откинули.

Вынырнула голова в фуражке. Голова начала орать. На зубах слюна превращалась в маленькие пузырьки, которые сверкали и лопались в белом свете фонарей.

Что орала голова было не разобрать: странный язык, состоявший почти из одних гласных.

Вынырнула вторая голова, затем еще одна, спустя пару мгновений их уже было четверо или пятеро, в униформе, стоявших наверху борта и рычавших, рычавших на разные тона, перерыкивающих друг друга.

Под брезентом что-то начало шевелиться. Люди, схватив свои сумки и мешки, спрыгивали друг за другом с кузова на землю. Спотыкаясь в темноте, цепляясь за что-то. И Александр спрыгнул. Его рука коснулась грубого, похожего на гаревую дорожку плаца.

Поспал он крепко. Ему хочется рассказать об этом Марион — она снова оказалась права, думает он, точно не понимая, в чем именно, но, пожалуй, она еще спит, и будить ее не стоит. Он еще раз поворачивается на другой бок, к Марион, довольный тем, что она рядом. Только вот, открыв глаза, видит, что вторая половина гигантской двухспальной кровати пуста.

Притягивает нетронутую подушку и сминает ее.

Как бы то ни было, этой ночью он не вспотел, у него нет жара, у него ничего не болит, его не тошнит. В интернет-кафе он внимательно проштудировал симптомы, все они очень неясные, «неспецифические», говоря научным языком, но что нельзя не заметить, так это то, что лифмоузлы, которые он ощупывает правой рукой, всё еще воспалены.

Он вынимает из ушей пластиковые беруши. И подчинившись глупому порыву засовывает их под сначала нетронутую, а теперь измятую подушку. Встает.

Проверяет, на месте ли еще собаки (на месте).

Чистит зубы — с недавних пор с минеральной водой, так как в интернете прочитал, что неходжкинские лимфомы сопровождаются высокой неустойчивостью к инфекциям. И затем, как утренняя молитва, в его наполовину проснувшемся сознании воспроизводится — почти дословно — текст о средней продолжительности дожития, который он нашел в интернете:

Александр спускается на лифте на пять этажей. С недавних пор он завтракает в отеле. Вместо жирного невнятного клейкого месива, что подают в кафе напротив, он насыпает мюсли, здесь есть йогурт, и фрукты, и разнообразные виды хлопьев, правда все они обжарены и карамелизированы. Есть даже зерновой хлеб грубого помола, почти как в каком-нибудь европейском отеле. Александр накладывает всего понемногу, с решимостью не допустить отсутствия аппетита.

Он садится к большому окну. Спустя какое-то время заходят обе швейцарки, он познакомился с ними в отеле. Он не уверен, хочет ли, чтобы они подсели к нему, но вопрос решился прежде, чем он успел разобраться в своих предпочтениях. Трех дней поверхностного и бесперспективного знакомства очевидно достаточно для возникновения обязательств.

Вообще-то к ним обеим нет претензий. Их зовут Кати и Надя. Им еще нет тридцати. Носят шлепки. И путешествуют по миру. Они уже, как выяснилось, провели два месяца в Африке, затем побывали в Бразилии и Аргентине, на Огненной Земле, в Чили и Перу, Эквадоре и где-то там еще. Теперь вот неделя в Мехико, в Д. Ф., как они говорят со знанием дела, а где-то по пути успели еще пройти языковый курс. Из Д. Ф. они поедут на автобусе в Оахаку, оттуда далее в Сан-Кристобаль де лас Касас или в Паленке (в очередности он уже не уверен), но, так или иначе, когда разберутся с Мексикой, то полетят в Сидней, чтобы, взяв фургончик, «потрясти основы» юго-востока — или северо-запада? — Австралии, как они выразились, затем в Новую Зеландию, чтобы увидеть киви, и в заключении в Бангкок, откуда — если только не завернут по рекомендации своего Backpacker еще и в дельту Меконга — вернутся в Европу.

У них при себе Round-the-world-Backpacker[30], в котором обо всём написано. Руководствуясь им, они каждое утро планируют предстоящий маршрут. Вчера были в парке Чапультепек и Антропологическом музее, и после уговоров Александр присоединился к ним, потому что Backpacker уверял, что Антропологический музей в Мехико относится к лучшим музеям мира, но, возможно, еще и потому что ему кажется, будто эти женщины притягивают его, притягивают и отталкивают — одновременно.

Претензий к ним, как уже говорилось, не было. Кати, первой подошедшую к его столу, приятную и умную особу, каждый в этом отеле, пожалуй, счел бы красавицей, и в самом деле, едва ли были убедительны контраргументы о излишне обнажающей десны белоснежной улыбке или о маслянисто поблескивающих, аккуратно депилированных и чуть кривых — господи боже мой — голенях, выглядывающих из-под коричневой юбки-колокола.

— Hello, — говорит Кати и садится слева от него за квадратный, накрытый белой скатертью стол.

Она говорит громко и, здороваясь с Александром, широко распахивает глаза. Кудрявые свежевымытые черные волосы и лоб охвачены белой резинкой, в гигиенических целях — чтобы волосы не попали в еду. Солнцезащитный лосьон, которым она щедро намазалась, еще не совсем впитался, и по едва приметным порам на переносице видно, что она забыла намазать место между выщипанными бровями.

— Ну, куда сегодня собираетесь? — спрашивает Александр, тут же опасаясь, что они воспримут его вопрос как готовность и сегодня сопровождать их.

— Возможно, в музей Фриды Кало, — говорит Кати. — Ты там уже был?

— Не-а, — говорит Александр и пытается сделать незаинтересованный вид.

— А там и Троцкий где-то неподалеку, — сообщает Кати.

Тут к столу подходит Надя. Надя чуть ниже ростом и вообще меньше подруги, у нее не такие белые, но, по всей видимости, настоящие зубы и не столь определенный цвет волос. Зато на ней розовый топ с глубоким вырезом, с непонятной, напоминающей бандаж, конструкцией из лямок. Но несмотря на эту броскость, она как-то расплывается, движется крадучись, беззвучно проскальзывает между стулом и крышкой стола. Приветствие, дуновением слетающее с ее уст, скорее похоже на выдох, а взгляд минует Александра, и непонятно, то ли он высокомерен, то ли скрытен. Его слегка удивляет, что Надя изучает в университете теорию коммуникации. Еще она изучает германистику, психологию, индологию и немного пение (точно он не понял), в то время как Кати изучает «всего лишь» юриспруденцию, политологию и экономику туризма. Точнее говоря, изучала.

— Как ты думаешь, поехать сегодня на Фриду Кало? — спрашивает Кати, обращаясь, скорее, к Наде.

Надя теребит вечно сползающие лямки, едва пожимая плечами.

— Троцкий — объясняет Кати, — там же поблизости.

— Троцкий? — Надя приподнимает губу высоко, до самого носа.

Кати что-то вспомнила:

— Троцкий был коммунистом. Как твоя бабушка.

Александр, к несчастью, уже рассказал обеим о Шарлотте. На то обстоятельство, что его бабушка и дедушка были коммунистами, Кати отреагировала тихим вздохом, как будто случайна зашла в занятую кабинку туалета. Теперь же она сочла это любопытным:

— Может, они даже знали друг друга?

— Вряд ли, — говорит Александр.

Он мог бы рассказать сейчас о Вильгельме. О спекуляциях насчет его секретной деятельности, которую Вильгельм всегда отрицал, хотя одновременно умел подогреть интерес тем, что, когда, например, речь заходила о Троцком, он состраивал такое лицо, будто ему было что скрывать. Хотя в Мексику он приехал совсем незадолго до убийства Троцкого, если даже не после него. Но и на этот счет не было никаких точных сведений. Он мог бы рассказать, как однажды он, Александр, в доме бабушки и дедушки, случайно встретился с человеком, покушавшимся на Троцкого, и это, как ни странно, было правдой, хотя лишь спустя двадцать лет после визита в ГДР мексиканского художника, Альфара Сикейроса, он узнал, что тот сидел в тюрьме в Мексике не только из-за своего «ангажированного искусства» и не только за «участие в деле рабочего класса», но и из-за того что пытался из автомата расстрелять Льва Троцкого, причем непостижимым образом умудрился промахнуться по своей жертве, хотя и находился посреди его спальни.

Всё это он мог бы рассказать, но не рассказал. Он прихватил еще тостов и кофе, а потом и вареное яйцо. Вернувшись к столу, он чувствует, что обе девушки уже договорились о планах на день, но не спрашивает их. Не спрашивает он, и не спрашивают его. Он слегка задет. И сердится на себя за это.

Если бы Ирине пришлось объяснять, откуда у нее абрикосы, которые рождественским утром она нарезала на кубики, чтобы смешать их потом вместе с другими фруктами, в начинку к гусю по-монастырски, то начать ей пришлось бы с ноги.

Курт частенько рассказывал эту историю — Ирина и не помнила, когда услышала ее в первый раз — историю о том, как осенью 1943 года сук падающего дерева раздробил Курту ногу, и как юный лейтенант Собакин спас ему жизнь, позаботившись, чтобы Курт, и без того обессиленный, не попал в медсанчасть (где порции хлеба были еще более скудными), а какое-то время поработал ночным сторожем у смолокуренных печей, топящихся круглыми сутками — занятие, привлекательное еще и тем, что неподалеку располагалось картофельное поле. Позже, когда приговор Курта переменили на пожизненную ссылку, они с Собакиным, ставшим к тому времени капитаном, играли в управлении начальника лагеря в шахматы, вели, как рассказывал Курт, необычайно откровенные беседы о справедливости и социализме, подружились и — рассорились снова, когда влюбились в одну и ту же женщину, а именно в нее, Ирину Петровну. Тогда она работала чертежницей в проектном бюро.

После переезда в ГДР они потеряли Собакина из виду. Он превратился в вымышленного персонажа, персонажа из далекого, отрезанного, всё более недействительного мира — пока однажды в этом году жарким днем около половины четвертого Курту не позвонили из министерства госбезопасности и не спросили взволнованно, не он ли тот самый Курт Умницер, который с 1941-го по 1956-й проживал в Славе, на Северном Урале — с ним хочет поговорить советский генерал.

Собакин прибавил килограмм сто, чуть не задавил Ирину от радости при встрече, был счастлив как ребенок, что у Курта складывается научная карьера (не говорил ли он всегда на Курта umniza, что по-русски и значит «умница», «умная голова»?), выпил бутылку водки, сидя, само собой, не в своем кресле, а в кресле Курта, рассказывал много удивительного о грядущей мировой войне, которую считал делом решенным, и при прощании случайно оставил на крыше еще почти новенькой «лады» вмятину размером с тарелку.

То ли из-за этой вмятины на крыше, то ли из-за вопросов справедливости и социализма, то ли по какой-то еще причине — двумя месяцами позже посыльный принес на Фуксбау большую посылку, тяжелую как кирпич, в которой оказалась русская черная икра.

Меньшую часть этой икры Курт с Ириной съели сами (их аппетит к икре держался в пределах разумного, так как, хотя в Славе и был дефицит продуктов, туда, летом после смерти Сталина, прибыл целый грузовой вагон с черной икрой, что называется «по разнарядке», и Курт с Ириной так объелись этой икрой, что у Ирины случился своего рода анафилактический шок. После этого она еще несколько месяцев жила в страхе, что навредила ребенку, которого они зачали непосредственно после смерти Сталина) — значит, меньшую часть они съели сами; немалую часть скормили друзьям — главным образом после затянувшихся вечеринок — на завтрак с шампанским; но большая часть Собакинской икры пошла в качестве подкупа или платежного средства в мутном обороте товаров, вымениваемых под прилавком и в подсобках.

В галерее «Штерн» Ирина благодаря икорной доплате заполучила вальденбургскую керамическую посуду, с обжигом в печи, с коричневатыми налетами сажи, которую она в свою очередь пустила на взятку при покупке слуховых окон, которые ей самой не были нужны, их она отвезла на грузовом прицепе в Финстервальде и обменяла там на чуть более широкие слуховые окна (100 см), которые вскоре забрал рыбак Эберлинг из Гросцикера на Рюгене и привез вместо этого ящик угрей, которых он — конечно же, нелегально — подкоптил в каморке, приютившейся за гаражом. Двух угрей отведала Надежда Ивановна, совсем недавно приехавшая в ГДР и доказывающая свою нетребовательность (ешьте сами хорошую еду, а мне и змей достаточно будет); трех угрей Ирина приберегла для Саши, который их однако есть не стал, как он сказал, «уважая волю к жизни этих тварей» (а раньше он всегда ел угрей!); трех угрей получил мясник, который паковал для Ирины знаменитые «слепые пакеты», содержимое которых (ромштекс, копченое свиное филе или вареная ветчина) не должно было открываться другим покупателям; трех получил автомеханик; одного — продавец из книжного; и двух последних — бывшая коллега, из отцовского небольшого сада которой и происходили те самые сушеные абрикосы, а также айва и зимняя груша с толстой кожицей, которые Ирина почистила и нарезала кубиками, положила на сковороду вместе с уже замоченными абрикосами, с порезанными на половинки плодами инжира из русского магазина, изюмом (который она использовала вместо винограда), каштанами (которые она собственноручно собирала на холме Капутер) и немного толстокожими, а поэтому порезанными на мелкие кусочки кубинскими апельсинами (которые она просто купила в магазинчике!), потушила всё это с большим количеством сливочного масла, приправила армянским коньяком и в качестве начинки положила всё это в рождественского гуся, которого готовила по трехсотлетнему рецепту и который — поскольку утверждается, что рецепт пришел от монахов из Бургундии — назывался бургундским гусем по-монастырски.

Хотя гусь весил добрых пять кило, Ирину — когда она поставила разделанного, вымытого, посоленного, проткнутого в нескольких местах и начиненного гуся в духовку — стал мучить ужасный вопрос, хватит ли его на всех. Она подсчитала всех гостей, их было семь: кроме Шарлотты и Вильгельма в этом году к ним присоединилась и ее мать; Саша придет со своей новой подружкой.

Ирина решила пожарить и потроха: сердце, желудок, печень. Обычно она жарила потроха на следующий день и поедала их с остатками гуся в течение рождественских праздников — изысканнейшее наслаждение! Ирина любила жестковатые стенки желудка и сладковатый вкус печени, Курт же, напротив, испытывал отвращение к потрохам, а также к обгладыванию костей; и разогреваемую еду он не приветствовал, хотя и не признавался в этом. Но она знала его: он не любил есть два дня подряд одно и то же.

Ирина нарезала потроха небольшими порциями, хорошенько приправила перцем, бросила их на сковороду в кокосовое масло и дала пошкворчать на небольшом огне, параллельно готовя подливу, самое основное, самое важное в гусе по-монастырски: смесь из коньяка, меда и портвейна, который давал гусю смолянисто-сладкую корочку, состоящую наполовину из меда, наполовину из фруктового сахара. Совсем неплохо поживали монахи в Бургундии. А где, собственно, эта Бургундия?

За исключением бургундского гуся, все остальные блюда на рождество были немецкими. Кроме краснокочанной капусты и грюнколя, были клёцки по-тюрингски (самый сложный вариант из всех), картошка для Курта, который не ел клёцок, к тому же острый салат из редьки на закуску, пудинг из фруктового сока на десерт и домашний штоллен[31] к кофе напоследок — и всего этого в избытке, так как Ирину больше всего мучал вопрос, хватит ли на всех. Всё свое детство она недоедала. Всё детство стояла в очереди за хлебом; ела подгнившие картофелины (сначала съедались подгнившие, так что в итоге только подгнившие и ели); всё свое детство с начала зимы ждала первых сильных морозов, так как тощую свинью, которую бабушка Марфа весь год кормила помоями, как правило, забивали только тогда — но в спешке, — когда у той при температуре воздуха в минус пятьдесят в сарае, сколоченном из тоненьких досок, отмерзали копыта.

Бедная свинья, думала Ирина.

Она отщипнула внешние листья краснокочанной капусты, взяла большой нож, разделила кочан, решительно налегая на нож, на две половинки и испытала, на выдохе, удовлетворение от того, что и в самом деле сбежала от всего этого: она, Ирина Петровна, девочка с черными кудрями, за которые ее дразнили, потому что они выдавали, что за тип ее зачал.

Ему это не нравилось — Муть перед зеркалом в ванной, выщипывающая брови. Он уже давно наблюдает, как она наводит марафет, обычно ходит по дому весь день в клетчатой рубашке (очень любила ходить в рубашке Юргена — пока тот был), а теперь — вдруг туфли на каблуках, он даже не знал, что у нее есть такое, туфли на каблуках, волосы на ногах тоже удалила с помощью воска (пытка), теперь выдергивает брови, сильно наклонившись над раковиной, было видно, как под юбкой проступили трусики, жуть, видно было и правда всё, такой вот она собралась, значит, туда пойти, на день рождения, на котором будет, насколько он знал — и она, конечно, тоже — его отец. Вот только есть кое-что, чего она не знала.

Надо ли ей сказать? Она не спрашивала его об этом, только обиняками: он готовил для вас обоих? Такие вопросы. Вы были в кино? Да, мы были в кино, но — втроем. Не добавил он. С его новой. Не добавил он. С его телкой.

— Иди переоденься, — сказала Муть.

Маркус не двинулся с места, смотрел, как она начала красить ресницы тушью, как закатывала глаза, пока не стал виден один лишь белок, как она, когда наворачивались слезы, хлопала глазами до тех пор, пока снова могла что-то видеть, и он удивлялся, как она всё это делала, как умело малевала губы, как после этого — гримасничая, как та телка — сжала губы и сложила их бантиком, как распределила на кончиках пальцев гель и растерла его в свежевымытых волосах, а потом слегка растрепала их и глянула в зеркало исподлобья, точно таким же взглядом, как у телки, и — хотя он удивился тому, что Муть умеет делать такие вещи, хотя ему это чуточку даже нравилось — ему не нравилось думать о том, что сегодня вечером обе встретятся — телка и Муть.

— Рубашку надевай уже, — повторила Муть, а то опоздаем на автобус.

— Не буду я надевать рубашку, — возразил Маркус.

— Ну отлично, — сказала Муть, — тогда я пойду одна.

Она похлопала ватным диском по выщипанным местам; Маркус развернулся и смылся в свою комнату.

Кратчайший путь вел через внутренний двор, где между высоких роз стояли выставочные экземпляры Мути. В средней части четырехстороннего двора, у которого, собственно, было только три стороны располагалась его комната, как раз над мастерской. Иногда по вечерам он слышал, как бормочет гончарный круг. Пятью привычными прыжками он преодолел двенадцать ступенек и грохнулся на кровать — на нижнюю часть двухэтажной кровати, ее еще Юрген смастерил, чтобы Маркус и Фрикель могли ночевать вместе, но Фрикеля нет, Фрикель со своими родителями на Западе и с тех пор, как Фрикеля нет, в Гроскринице стало совсем пустынно. Лучшие девочки класса жили в Шульцендорфе, тут нужен мопед. Когда ему исполнится четырнадцать, ему, возможно, его подарят, если у них деньги будут, сказала Муть, но сейчас пока им надо копить на печь для обжига, тогда, говорила Муть, они наконец-то будут нормально зарабатывать.

Правда, она так часто говорила, «нормально зарабатывать», а теперь Юрген забрал машину, и его это тоже достало — всё время это тягомотство. Гроскриниц находился в жопе мира, до Нойендорфа надо было дважды пересаживаться.

Он прислушался, не слышно ли шагов Мути на лестнице. Что если она и правда поедет одна?

Если он и колебался, то из-за мысли о тех вещах, что можно было увидеть в доме прабабушки. Он слишком хорошо помнил ту ракушку в коридоре, кожу кобры в зимнем саду (которую прабабушка ошибочно считала гремучей змеей), пилу рыбы-пилы (вообще-то пилорылого ската), чучело кошачьей акулы и особенно, конечно же, молодого черного легуана на полке у Вильгельма — всё слегка походило на Музей естествознания в Берлине: трогать тоже ничего нельзя.

В остальном прабабушка с прадедушкой были странные люди. Когда-то, очень давно, они боролись с Гитлером, на нелегальном положении, нацистское время — они в школе проходили, Вильгельм даже как-то был в школе и рассказывал о Карле Либкнехте, как они вместе сидели на балконе и основали ГДР или что-то в этом роде, никто не понял, но все удивились, какой у него знаменитый прадедушка, даже Фрикель.

А так он был достаточно странным. Ombre[33], говорил всё время, ombre, что за фигня, а прабабушка говорила «пописить», обращалась с ним как с трехлеткой, но удивлялась, когда он не знал столицу Гондураса: эй, слушай, что такое «Гондурас»? Марка мопеда?

Теперь стали слышны шаги, он догадался — всё было пустыми угрозами.

— Маркус, это его девяностый день рождения. Возможно, последний.

— Мне всё равно, — отозвался Маркус и подул на ловца снов, висевшего над ним на рейке с верхнего этажа кровати.

— Мне немного грустно от того, что ты так говоришь, — сказала Муть.

— У меня даже подарка нет, — заорал Маркус.

— Ах, да всё равно, — утешила Муть.

— Это вообще-то не всё равно.

Муть подумала с минутку и у нее, как всегда, появилось решение:

— Подари ему один из своих рисунков с черепахами!

Даже снег, чистить который не успевали уже несколько дней, не мог сделать район представительней. Высокие многоквартирные дома слева и справа выглядели убого. Фасадная штукатурка местами почернела от печного дыма, местами из-под нее проступал голый кирпич. Балконы выглядели так, будто вот-вот рухнут на голову.

«Творим руины без оружия в руках», — вспомнился лозунг коммунальщиков из анекдота.

По ту сторону стены, в Веддинге, были видны роскошные новостройки. О чем думали западноберлинцы, глядя на нищету на этой стороне?

Дом № 16 казался нежилым. Неточный адрес? Дверь нараспашку. Курт вошел в полуразрушенный подъезд. На потолке остатки лепнины с цветочными мотивами. Зачарованный сон.

Древние таблички: «Торговля вразнос запрещена». «Играть в мяч запрещено». «Оставлять велосипеды запрещено».

Боковое крыло справа. Сорванные, изломанные почтовые ящики. Дверь настежь, не закрывалась, толстый слой льда на полу перекрывал порог: трубу прорвало, подумал Курт, самое частое словосочетание этой зимой. После резкого похолодания под Новый год всюду прорвало трубы.

С трудом удерживаясь на ногах, Курт прошел по обледенелому полу, поднялся на два лестничных пролета, постучал в дверь справа. Надеялся, что никто не откроет. Тогда можно сказать, что он попытался. Только вот, что он выиграет от этого? Ирина позвонит в полицию или, еще хуже, приедет сюда сама, упаси боже. Если Ирина увидит, как здесь всё устроено, то конец.

Шум. Шаги. Дверь открылась, появился Саша. На нем был ужасный, несуразно латанный синий свитер. Волосы пострижены коротко, как у заключенного. Он отощал, лицо стало странно восковым, а взгляд — каким-то безумным.

— Проходи, — сказал Саша и сделал такой жест, словно приглашал во дворец.

Курт вошел в пустую квартиру. Он едва рассмотрел детали — деталей почти не было. Совершенно голый коридор. Кухня без единого предмета мебели, все кухонные принадлежности располагались по краям старой варочной плиты. Комната: голые половицы красно-коричневого цвета. Голая лампочка на потолке. Шкаф. Матрас. Выкрашенная в синий школьная парта, на которой стояла печатная машинка.

Саша указал на единственный в комнате стул.

— Садись, — предложил он. — Хочешь чаю?

Курт остался стоять, огляделся.

Полная пепельница на подоконнике. На полу книги.

— Я еще не совсем обустроился, — сказал Саша.

— Угу, — ответил Курт.

Через окно, покрытое морозными узорами, он посмотрел на тополь во дворе, распростерший свои ветки к небу.

— У тебя есть ордер на жилье здесь или что-то в этом роде?

Саша засмеялся, покачал головой.

— А как же ты сюда попадаешь? Откуда у тебя ключ?

— Я вставил замок.

— Ты хочешь сказать, что взломал квартиру.

— Папа, хата стоит пустая. Никому до нее нет дела.

Курт посмотрел на коричневую изразцовую печь. За распахнутой настежь чугунной дверкой теплился огонек. Рядом с печью стояла картонная коробка с углем. Нарушение правил пожарной безопасности, — подумал про себя Курт. Вслух он сказал:

— Ну, отлично, пойдем поедим.

Ужас охватывает его незадолго до отправления автобуса: вдруг рядом с ним сядет именно этот мужчина — коренастый, крестьянского вида метис, который, безостановочно причмокивая и чавкая, ковыряет в щербатом рту зубочисткой. И правда, мужчина приближался к Александру, уже сидящему на своем месте, обстоятельно сверяя каждое место с номером, указанным на билете до тех пор, пока один из пассажиров не помог ему и не выяснил, что он уже давно прошел мимо своего места. Место рядом с Александром оказалось незанятым. Зато обнаружился другой вид пытки. Только автобус тронулся, водитель включил встроенную видеосистему, и спустя пару минут рекламы о пассажирских перевозках начался фильм, в котором главным персонажем был гигантских размеров розовый кролик с назойливым синтетическим голосом.

Поездка рассчитана на шесть часов. Уже спустя час злость Александра на дискомфорт от шума разрастается до настоящей ненависти — и прежде всего на водителя, которого он считал ответственным за происходящее, а также на пассажиров, которые полностью игнорировали фильм и продолжали разговаривать вдвое громче, если только не пялились в экран, клюя на фильм и клюя носом, или — как это ни невероятно — спали.

Александр почти не спал. Беруши, которые он сунул под нетронутую, а потом измятую подушку, исчезли, когда он вернулся из Теотикуана. Должно быть горничная выкинула их, когда меняла постельное белье. Напрасно он искал желтые пластмассовые цилиндрики на тумбочке, в ванной и даже в мусорном ведре — они исчезли. Раздраженный лаем и воем псов на крыше, он встал рано утром, и когда на ресепшене молодой мексиканец с гладким лицом заявил, что свободных номеров нет, тотчас решил съехать. Позавтракал до появления швейцарок, упаковал свой рюкзак и под рычание колонок бродячих продавцов CD-дисков поехал в метро на центральный автовокзал, где купил билет на ближайший автобус до Веракруса.

Веракрус — он ничего не знал об этом городе, кроме того что сюда на корабле прибыла его бабушка. И той истории о мужчине, прыгнувшем в гавань. И что когда-то здесь сошел на сушу Эрнан Кортес с двумя сотнями воинов, чтобы покорить землю Mexica — об этом он тоже что-то помнил. А больше он ничего не знал.

Он мог бы почитать в Backpacker, если б тот у него был. Но он избавился от путеводителя. Оставил его на тумбочке в номере. Специально.

Спустя два часа поездки фильм с Розовым Кроликом закончился… и начался новый. В какой-то момент Александр перестал глядеть на четыре экрана в его поле зрения, повернутых будто специально на него, и пока он в уме составлял из испанских слов предложения, необходимые для того чтобы в Веракрусе потребовать обратно часть стоимости билета (по меньшей мере доплату за первый класс, или же первоклассность и состояла в этих бесцеремонных видеопотоках, в этом и заключалось «удобство», за которое нужно доплачивать?) — в то время, как он в уме, уже осознавая тщетность попытки, спорит через овальное окошечко с человеком в униформе, на четырех развернутых к нему экранах разворачивается своенравное действо. Начинается с того, что молодой солдат знакомится в поезде с девушкой, которой как-то очень быстро, спустя пару минут, надевает обручальное кольцо, которое невзначай носит с собой в коробке из-под конфет. Практически в этот же момент из-за виноградных кустов появляется мужчина и стреляет в обоих. Выясняется, что это — отец девушки. Остаток фильма разыгрывается на винограднике и повествует о запутанных семейных делах: солдат любит девушку, отец мешает их счастью, тогда как бесчисленным тетям и дядям раздариваются шоколадные конфеты. Показывают, как это весело — собирать виноградный урожай и, если того требует драматургия, появляются захватывающие пейзажи, или же звучит музыка, которая должна проиллюстрировать, что в тот или иной момент ощущают персонажи. Затем отец нечаянно поджигает виноградные кусты и те удивительно разгораются, как напалм… Тут водитель выключает видео и останавливает автобус, чтобы дать пассажирам возможность сходить в туалет.

Идти было собственно недалеко, но Надежда Ивановна, шедшая рядом с ним, передвигалась на своих больных ногах так медленно, что ему казалось, будто дом матери недосягаем. Курту казалось, что он идет на месте. Его тяга к движению росла с каждым шагом. Великолепная погода стала для него невыносимой. Холодок в животе усиливался. Теперь он злился, что просто не затворил за собой дверь и не ушел гулять в лес, чтобы погулять час-другой умеренным шагом среди деревьев.

Разговаривать с Ириной не имело смысла. Она сидела наверху в своей комнате и слушала Высоцкого. Тот громыхал на весь дом. Курту всё еще казалось, что он слышит это проникающее сквозь двери и окна рычание. Как будто кто-то пытался спасти рычанием свою жизнь. Музыка несчастья, подумал Курт. Музыка — если это можно назвать музыкой — служащая Ирине для того чтобы погрузиться в несчастье. Вот что Курту и не нравилось — это стремление погрузиться в несчастье, которое Ирина, годами знать не хотевшая ничего о своих русских корнях, объясняла своей «руузкой душшой».

К этому добавился алкоголь — материя, к которой «руузкая душша», казалось, и без того была более чем склонной. Хотя Ирина и раньше пила больше, чем он, но это всегда было своего рода «совместное» распитие. То, что она скрылась в своей комнате и, слушая Высоцкого, напивалась в полном одиночестве, было чем-то новеньким. Конечно же, она не была алкоголичкой — иногда она не пила днями или даже неделями. И всё же это беспокоило Курта, когда он думал о той едва контролируемой цепной реакции, которую в ней мог вызвать один единственный бокал коньяка.

В этом одном-единственном бокале коньяка — после новости о Сашином побеге — Курт не мог ей отказать. Но едва она выпила этот один-единственный бокал коньяка, она моментально потребовала второй (и последний). После этого она начала ругаться, грязно, на Катрин, которую она (возможно, не без основания) подозревала в том, что та подбила Сашу на побег. Третий коньяк она налила себе сама и чуть ли не руки распустила, когда Курт хотел отнять у нее бутылку. Лишним было, когда Курт, дабы утешить ее в отчаянии, аккуратно напомнил ей, что и она, так как ей уже за шестьдесят, будучи в пенсионном возрасте, имела право навещать своего сына на Западе[44], и ее ярость обернулась против него, Курта, так как он смел про нее подумать, что она перешагнет порог дома этой женщины, и в конце концов — после четвертого коньяка — даже против Саши, которого она никогда ни в чем не упрекала: «Сын предал меня» — такая формулировка, в которой отразилось ее разочарование, и даже если Курт и ощутил легкое удовлетворение, оттого что и Саше наконец-то досталось, он тем не менее мужественно возразил и попытался защитить, по крайней мере, одну простую правду от уничтожительных и даже для их отношений чересчур иррациональных нападок Ирины, что, мол, побег Саши не направлен против нее лично! После этого Ирина с остатками коньяка в бутылке и со странной угрозой завести собаку, скрылась в своей комнате, а Курт пожарил себе картошку.

То есть попытался пожарить картошку. Нарезанные дольки картофеля самым дурацким образом пригорали на сковороде и при переворачивании ломались, так что кусочки, прилипшие к дну, спустя какое-то время начали чадить. Чтобы всё это спасти, он добавил два яйца. «Катастрофа с яйцом», так он назвал свое блюдо. Таким же оно было и на вкус.

Почему интересно Ирина никогда не жарила картошку? С глазуньей. Его любимое блюдо с детства. Для нее слишком примитивно? И почему, спрашивал себя Курт, имея достаточно времени, чтобы обогнуть красноклопов на булыжном нойендорфском тротуаре, почему, интересно, не поддаваясь на все поучения, вот уже тридцать лет она упорно удваивала гласные и согласные в неположенных местах, меняла глухие и звонкие согласные: «руузкая душша»…

— Он хотел на мне жениться, — вдруг сказала Надежда Ивановна.

Курт не сразу понял, говорит ли она с ним или сама с собой. Выяснилось, что та имела ввиду отца Ирины, которого Ирина (видев его только один раз в жизни и то издалека), считала цыганом. Что Надежда Ивановна в свою очередь оспаривала. Надежным источником не была ни та, ни другая. Ирина была склонна воспринимать мир таким, каким хотела его видеть, в то время как у Надежды Ивановны, можно сказать неграмотной, было крайне фрагментарное представление о событиях, которые происходили вокруг нее — коллективизация, гражданская война, революция. Курту требовались усилия, чтобы систематизировать ее рассказы, сверяясь с надежными ориентирами. И то, что сейчас, когда они шагали на день рождения Вильгельма, Надежда Ивановна начала рассказывать о городе, в который переехала, даже сбило его с толку на какой-то миг:

— В какой же это город? — спросил он.

Она, на самом деле, имела в виду Славу.

Курт вспомнил этот «город»: улицы, покрытые щебенкой, дощатые заборы выше человеческого роста слева и справа, за которыми стояли, пригнувшись к земле, покосившиеся одноэтажные брусчатые домишки. Поселок менее чем с девятью тысячами жителей, невысоко выстроенный меж болот, глухомань, подумал Курт. Нет, пожалуй, другого места, которое было бы грязнее, уродливее, бесхознее, чем это проклятое гнездышко, в котором он — по окончании срока заключения — провел еще семь лет в качестве так называемого «сосланного навечно». И всё же, несмотря на то что его одолевала (кстати, достаточно регулярно — раз в месяц) истерика, когда он осознавал, как уходит время, а перспективы когда-либо начать нормальную жизнь так и не появлялось, несмотря на это он должен был признать, что даже в этом болоте было что-то хорошее.

Например, первый суп, который Ирина сварила для него — гороховый суп из пакетика, точнее из коробки (свежего гороха тогда не было). Какое лакомство! И пусть даже позже Ирина привезла из Славы такую же коробку, и суп оказался едва ли съедобным…

Или купание в реке по утрам.

Или белые ночи, когда они вместе сидели до восхода солнца у костра и постепенно терялись во времени… Сосланными навечно были они все — собрание вечностей. Сколько же радости таило в себе отчаяние.

Или первые фото, которые они сделали с Ириной. Фотоаппарат им привез из Свердловска Собакин, проявитель намешали из поташа и, как там называлась та штука, сульфита натрия, и чтобы соотношение было точным, они соорудили безмен с несколькими копеечными монетками в качестве гирек, и Курт, который при слове «первые фотографии» прежде всего подумал об определенных первых фотографиях, о первых, как это сказать, не предназначенных для общественности фотографиях, вспомнил сейчас, шагая под руку с Надеждой Ивановной на день рождения Вильгельма, как на бумаге, плавающей в растворе, начали выступать контуры, сначала медленно, едва различимо, так что с трудом можно было понять, где верх и низ, пока на темнеющем заднем фоне неожиданно — белым и властным — не проявились бедра Ирины, и так возбуждающ был он, этот момент, что они забыли, что бумагу надо положить в ванночку с фиксатором, и набросились друг на друга стоя в своей импровизированной фотолаборатории… Жаль, что перед выездом из СССР им пришлось уничтожить те снимки.

С другой стороны, кто знает, может, они походили бы на тот суп из пакетика после десяти лет лагерей. Ну и кроме того, Ирина ничего больше о таких вещах (как она с недавних пор стала называть это) не хотела знать. Да, она даже стала считать всё, что когда-то ощущала эротичным и возбуждающим, всё более отталкивающим и низменным — своего рода ретроспективное очернительство. Это тоже ее «руузкая душша»? Или это операция по удалению яичников? Как бы то ни было, жить с Ириной вдруг стало сложно. И то обстоятельство, что Саша оказался на Западе, вряд ли что-то упростит.

Интересно, что сказать Шарлотте и Вильгельму?

Дом постепенно приближался. Уже виднелась, высоко меж осенних крон деревьев, башенная комнатка с ее полукруглыми окнами и карнизами. Там он когда-то напечатал свою диссертацию, и даже если башня по большому счету была верхом ужаснейшей безвкусицы (весь дом представлял собой ужасное эклектичное строение — нацистский нувориш в последние дни войны воплотил в нем свою мечту), Курт не мог отрицать того, что всегда любил эту башенную комнатку. Здесь началась его вторая — или третья? — жизнь, и он любил вспоминать тишину над Нойендорфом, когда в полседьмого утра он открывал окно, ставил свою печатную машинку… освежающий воздух, желтые листья в окне, хотя не могла же быть всё время осень, но — вместо того чтобы размышлять о том, почему платаны в его воспоминаниях всегда были желтыми, ему лучше подумать, как отвечать на вопросы, которые ему сейчас зададут.

Хотя, собственно, думать не о чем. Какой смысл в том, чтобы сегодня, в день рождения Вильгельма, спровоцировать скандал: для чего? Кому это пойдет на пользу? Вильгельм — старый закостенелый идиот и, собственно, думал Курт, он заслужил правду, в качестве наказания за свою закостенелость. Собственно, думал он в то время, как между пятнистых стволов деревьев показался серый фасад, массивная дверь, зарешеченные маленькие окна прихожей, которые окончательно превращали дом в крепость, собственно, нужно было бы ему сказать, подумал Курт и попытался представить себе лицо Вильгельма: сегодня, в твой день рождения, следовало бы сказать, твой внук решил, что он по горло сыт вами, сердечно поздравляю! — подумал Курт и подавил в себе желание воспользоваться одним из идиотских дверных молоточков — его уже давно злило это «Не стучать!» Чтоб вот так сразу встречали запретом! К тому же, если бы там не висела табличка, в голову бы не пришло стучать, да, пожалуй, в голову бы не пришло даже, что идиотские львиные головы — это дверные молоточки!

Курт сделал глубокий вдох, такой глубокий, будто ему предстояло не дышать несколько часов, и нажал на звонок.

Дверь открылась, показалась физиономия: круглая тупая физиономия — пойди поищи другую такую физиономию, подумал Курт, по которому бы с первого же взгляда было ясно, кто это, а именно — функционэрр — одно из любимых ругательств Ирины. Курт попытался быстренько протиснуться мимо Шлингера, но Шлингер, завладев его рукой, не хотел ее отпускать, тряс ее, кивал Курту на свой типичный манер, неприятно доверительно, и, к сожалению, Курт поймал себя на том, что пусть даже ради сокращения этой процедуры, кивнул в ответ.

— Пожалуйста, подождите товарищ Повиляйт, — крикнул Шлингер ему вслед.

Курт не думал ждать товарища Повиляйт, но товарищ Повиляйт уже сама прицокала, прежде чем Надежда Ивановна успела избавиться от пальто, проворная как паук, который поджидает свою жертву.

— Вот так да, а где же Ирина?

— Ирина заболела, — солгал Курт.

— Заболела? Что с ней? — поинтересовалась Шарлотта.

— Ей стало плохо, — объяснил Курт.

— А Александр? Только не говори, что и Александру стало плохо!

— Мама, мне очень жаль, — начал Курт.

Но Шарлотта прервала его.

— Значит так, дорогие мои, как вы себе это представляете? Что мне сказать Вильгельму? Ему сегодня девяносто!

— Послушай, мама…

— Да, прости, — сказала Шарлотта, — прости… Но я тут медленно с ума схожу. Я скоро этого не вынесу!

Она застонала, напустила на себя трагизма.

— Этот Юн тоже отказался, представь себе! Посылает какого-то заместителя, невероятно! Вильгельму сегодня девяносто! Ему вручают Золотой орден за заслуги перед отечеством! А этот посылает заместителя!.. Где твои цветы?

— Ах ты, черт, — выругался Курт. — Забыл дома.

— Ну да ладно, тогда возьми пару других, — предложила Шарлотта. — Тут полно этого добра.

Курт посмотрел на гардеробную нишу, в сумерках которой смутно белели бесчисленные букеты, в то время как голос матери доносился как бы издалека…

— … и, пожалуйста, Курт, когда войдешь, ни слова о каких-либо событиях. Ты знаешь — Венгрия, Прага… И ничего про Советский Союз.

— И ничего про Польшу, — продолжил Курт.

— Вот именно, — подтвердила Шарлотта.

— И ничего про Вселенную, и ничего про Луну, — завершил Курт.

— Курт, я прошу тебя, он… — Шарлотта многозначительно закатила глаза. — Он сдал в последнее время.

— Я тоже сдал в последнее время, — сообщил Курт.

И решил не брать цветы.

Но когда он вошел в комнату, Вильгельм, как обычно, сидел в своем кресле, выглядел обычно и вел себя так же. Уже много лет он имел обыкновение принимать поздравления сидя, что само по себе унизительно, считал Курт, и когда Вильгельм спросил его, едва он вошел в комнату, всё тем же своим властным тоном, об Александре, Курт снова ощутил огромное желание сказать правду.

— Александр заболел!

Шарлотта опередила его. Вильгельм кивнул, подозвал к себе жестом Надежду Ивановну, принял от нее поздравления. Она подарила ему банку домашних огурцов, и Вильгельм, не упускавший возможности похвастаться своими знаниями русского языка, выдал Garosch! Garosch!

Вероятно, он имел ввиду «charascho» («хорошо»), но даже этого не смог выговорить. На самом деле, Вильгельм никогда не знал русского. Так как, хотя он и любил порассказать о своих «московских годах», этих «московских лет» никогда не было. Он, правда был в Москве в 1936-м, приезжал в сопровождении его, Курта, и Вернера (оба остались там «из соображений безопасности»), чтобы — как подозревал Курт — пройти обучение в службе разведки Красной Армии. Но всё же его пребывание длилось не годы, а несколько недель. К тому же секретное учебное учреждение находилось далеко за городом, так что на самом деле Вильгельм видел Москву не больше трех раз в жизни — Garosch! Garosch!

Чтобы все это увидели, Вильгельм подозвал к себе Мэлиха, велел открыть ему банку с огурцами и съел один огурец… И даже это он умудрился сделать в своей неподражаемой заносчивой манере — та небрежность, с которой он отряхнул над банкой огурец, как он в него вгрызся, как он катал надкушенный огурец — неприятно чавкая при этом — между пальцев и рассматривал его, как будто он — последняя инстанция по оценке качества огурцов:

— Garosch, — вынес вердикт Вильгельм еще раз и, наконец-то, удостоил и Курта милости поздравить себя. Но когда Курт, преодолев брезгливость перед мокрыми от рассола пальцами, протянул свою руку, Вильгельм просто отмахнулся от него: «Овощам место на кладбище».

Овощи на кладбище? Курт всё-таки был ошеломлен: он и правда, как выразилась Шарлотта, «сдал»?

Затем он повернулся к собравшимся на день рождения. Раньше на день рождения Вильгельма, время от времени, приходили интересные люди: Франк Янко, когда-то самый молодой командующий дивизионом интербригады, или Карл Ирвиг, который всё же, вопреки Ульбрихту, хотел проложить немецкий путь к социализму. Или же Стина Шпир, актриса Брехта, которую Шарлотта и Вильгельм знали еще по эмиграции в Мексике. Но имя Янко в доме больше не упоминалось с тех пор, как он из-за каких-то мнимых махинаций отсидел в тюрьме шесть лет; Карл Ирвиг, хоть и исключенный из политбюро, но не впавший в настоящую немилость, как-то просто затерялся; Стина Шпир, которая за праздничным столом всегда рассказывала смешные, но политически ненадежные анекдоты из жизни театра, два или три года назад была окончательно выставлена Шарлоттой из дому, и таким образом всё сколь-нибудь интересные люди постепенно исчезали, пока в итоге не остались вот эти, собравшиеся сегодня: Мэлих, конечно, самый большой почитатель Вильгельма (собственно, неплохой малый, но чуть ли не трагически медлительный умом); жена Мэлиха, всё время чем-то болевшая, бывшая полицейская (блондинка и когда-то настолько симпатичная, что она, если бы не безнадежная чопорность, рассматривалась бы Куртом как вполне подходящий для его коллекции трофей); рядом с нею соседи из дома напротив, похожие друг на друга, как два мопса, чьи имена Курт, как обычно, забыл: муж был раньше завхозом в Сашиной школе, а сейчас выполнял мелкие поручения для Шарлотты и Вильгельма; о жене Курту ничего не было известно, кроме того, что у нее, как говорили, было искусственное анальное отверстие (искусственное анальное отверстие — странная идея); затем был участковый полицейский, товарищ Крюгер, которого Курт видел всегда издалека, когда тот проезжал на велосипеде; конечно же, Бунке, высокое давление, полковник государственной безопасности, который всегда — приветствую, приветствую, где же Ирина! — вел себя так, будто они бог весть какие друзья (при этом они всего лишь раз пригласили его на чай, чтобы поговорить о двух елях в его саду, которые затеняли огурцы Надежды Ивановны); Гарри Ценк тоже как-то приблудился сюда: единственный умный, да просто тертый калач (но притом и достаточно глупый, раз стал ректором так называемой нойендорфской академии); в заключение еще Гертруда Штиллер, всегда красневшая, когда встречалась с ним здесь каждый год: много лет назад Шарлотта хотела свести его с этой женщиной, причем самое постыдное во всём этом было то, что Курт и в самом деле обдумывал такую возможность, пусть и не совсем серьезно, одна из тайн Курта, настолько сокровенная, что он и сам едва помнил о ней; ну а остальных он не знал: какие-то продавщицы, ветераны партии и — господи боже мой — как же он выглядит!

— Ншульт, — пояснил Тиль.

Тильберт Вендт, с которым он состоял в Коммунистическом союзе молодежи в Берлине-Бритц — на год младше его. Курт постарался не слишком явно выдать свой ужас.

— А вообще как?

Глупый вопрос.

— Пще йдет, — ответил Тиль.

— Самое главное, мы еще живы, — утешил Курт и похлопал того по плечу, хотя был уверен, что покончил бы жизнь самоубийством, если б такое случилось с ним.

К торту с жирным сливочным кремом он бы раньше не прикоснулся. Но с тех пор как ему вырезали две трети желудка, ему можно было не опасаться и жирного крема. И кофе он сразу налил, выудил одну из тех древних, испещренных трещинами мексиканских чашек из твердой пластмассы, которые каждый год восполняли недостаток унаследованной от нациста «хорошей посуды». Шарлотта и Вильгельм получили дом со всем добром (точнее говоря, со всем, что осталось в доме после временного пребывания тут советских офицеров). Только столовые приборы с крохотной свастикой, выгравированной под инициалами, они убрали, теперь ели торты на нацистских тарелочках, но столовыми приборами, изготовленными на народном предприятии ГДР.

— Da sdrawstwujet, — произнес Бунке и поднял свою алюминиевую стопку.

И это было одним из достижений ГДР, вместе с той дрянью, что плескалась внутри, и если тридцать три года Курт отказывался пить из алюминиевых стопок коньяк или, еще хуже, гольдбранд[45], то сегодня пришлось.

— За Корбачёва, — предложил Бунке. — За берестройку в ГДР!

Тиль отказался, когда ему протянули стопку. Участковый сделал вид, что ничего не слышал. «Мопсы» сделали по глотку уже на «da sdrawstwujet». Только Мэлих поднял, осторожно оглянувшись по сторонам, свою стопку, но снова опустил, когда Гарри Ценк возразил:

— За Горбачева — да. За перестройку в ГДР — нет.

А жена Мэлиха — ее зовут Анита, как раз вспомнил Курт — оказалась и правда дурой. Настолько, что процитировала высказывание другого Курта, Курта из политбюро (Курт Хагер, которого Курт втайне называл «Курт-засранец») — из интервью, перепечатанного недавно в «НД», данного для западного журнала:

— Если сосед клеит обои, нам не надо тотчас копировать его.

Нойендорфский ветеран партии поддакнул, а Бунке неожиданно повернулся к нему, Курту:

— Курт, скажи же что-нибудь!

Вдруг все стали смотреть на него: Анита со своим заострившимся носиком, Мэлих начал кивать, прежде чем Курт успел набрать воздуху, «мопсы» с головами, склоненными под одним углом… Только Тиль, безучастный ко всему этому, настойчиво пытался отправить в свое наполовину парализованное лицо кусок торта.

— Ваше здоровье, — произнес Курт.

— Да, наше здоровье, — повторил Бунке.

Курт опрокинул эту дрянь внутрь. Прожгло, скатилось по капле медленно по пищеводу. По телу стало разливаться тепло, до того места, где несколько часов назад поселился холодок, — не в желудке. Чуть ниже…

Что это, интересно, за орган, который начинаешь ощущать, когда твой сын сбегает из республики?

Партийный орган, подумал Курт, но у него не было настроения шутить на эту тему, и он углубился, чтобы не втягиваться в дискуссию о Горбачеве, в свой торт. Бесполезно, думал он, объяснять этим людям свое мнение о Горбачеве: что Горбачев пошел недостаточно далеко… что он действует без какой-либо концепции и непоследовательно… что в его книге о перестройке нет и следа теоретического подхода…

Он по-прежнему был занят тортом, когда в комнату вошел еще один человек, которого Курт не смог сразу идентифицировать: для этого круга слишком молодая и к тому же слишком красивая женщина, которую он узнал, только когда увидел долговязого двенадцатилетнего подростка, которого та подталкивала в направлении Вильгельма… Вырядилась, посмотрите-ка на нее! Даже туфли на каблуках. Что бы это значило?

Курт смотрел, как оба подошли к креслу Вильгельма, как Мелитта наклонилась к Вильгельму, действительно невероятно короткая юбка, Маркус протянул Вильгельму рисунок, и Курт вспомнил, что Маркус и ему дарил на день рождения рисунок. Какое-то животное, черт побери, его же и в самом деле нужно повесить, подумал Курт и смотрел, как Маркус обходил всех собравшихся — хрупкий, бледный и немного смущенный, точно такой же, как Саша в этом возрасте, подумал он, и тут ему не осталось ничего другого, как прижать Маркуса к себе: просто протянуть ему руку, как всем, было недостаточно. И вдруг он ощутил желание прижать к себе и Мелитту, но он, конечно же, отогнал от себя это желание, но поздоровавшись с ней, подвинулся в сторонку, чтобы рядом можно было приставить стул для нее.

На ней были чулки в рисунок. На свою беду Курт сидел в своем кресле чуть ниже чем она, так что, размышляя, что приветливого ей сказать и глядя на ее чулки в рисунок, сбивался с мыслей. Каждый комплимент, который приходил ему на ум, неожиданно звучал так, будто он хотел исправить прежнее предубеждение, и ему понадобилось какое-то время, чтобы произнести:

— Выглядишь отлично.

— Ты тоже, — ответила Мелитта, взглянув на него большими зелеными глазами.

— Да ну, — отмахнулся Курт, — хотя, честно признаться, я был бы не против, поверить в это.

— А где Ирина? — спросила Мелитта.

— Ирина себя плохо чувствует, — сказал Курт и ждал, что Мелитта спросит теперь о Саше.

Она не спросила, но, возможно, только потому, что в этот момент в комнату вошла Шарлотта, энергично хлопая в ладоши, как воспитательница в детском саду, призывая расшумевшихся гостей к тишине — приехал Заместитель. Вручение ордена!

Курт отложил вилку и откинулся на спинку стула. Выступающий начал сухо, и даже для функционэрра слишком монотонно, зачитывать панегирик, который, за исключением небольших отклонений, был тем же самым, что всегда, когда Вильгельму вручали орден (а это в последнее время происходило чуть ли не ежегодно, очевидно, потому что тот производил впечатление, что настал его последний день рождения — даже тут он умудрился наработать определенное мастерство): боевая биография Вильгельма, из которой с годами исчезло всё, что могло бы представлять интерес, впечатляющее свидетельство тупоумия. Но было и то преимущество, что Курт теперь, когда Мелитта повернулась к докладчику, беззастенчиво мог разглядывать ее чулки. Точнее говоря, ее колготки или, еще точнее, место чуть выше края юбки, он не знал, как оно называется, где кончался рисунок; и то, что Мелитта одернула юбку, сделало всё еще интереснее, так как юбка снова начала соскальзывать, в то время как ее бедра раздвинулись с едва уловимым шорохом.

Курт почувствовал, как внизу живота что-то напряглось, и подумал, должна ли мучить его совесть в виду того обстоятельства, что речь идет о его бывшей снохе… Нет, по-настоящему красивой эта женщина не была, думал Курт, пока выступающий рассказывал, как Вильгельм нашел путь в партию рабочего класса, но, когда он видел ее такой, она ему, честно говоря, очень нравилась. Как раз в «не настолько-красивой» женщине есть свой шарм. Трудно объяснить. Возможно, чтобы это понять, нужно дожить до определенного возраста.

Его взгляд бродил по возбуждающе грубой текстуре юбки, ощупывал не слишком плотные колготки, скользил по мускулистым запястьям, запутался — когда выступающий напомнил о незабвенном ранении Вильгельма во время капповского путча — в изящных черных лямках, пересекающихся на широкой спине Мелитты, проверил эффектность помады на ее лице, отметил аккуратно выщипанные брови (и легкое покраснение, оставшееся от выщипывания), и… ему стало грустно. Неожиданно его тронул вид молодой женщины, неожиданно он увидел в ней отвергнутую; воплощение всего того, чем Саша в своей жизни пренебрег, что покинул, разрушил и что теперь — так типично для него! — оставил. Но тут Курт удивился: и то, и другое существовало в ее теле одновременно — его это и возбудило, и именно, как ему казалось, покинутость, отверженность его и возбудили, именно желанность и отвергнутое желание этой «не слишком-красавицы», именно из-за того что оно было отвергнуто, тем пышнее расцвело — как раз это и возбудило Курта и, понимая в то же время риск, которому подвергла себя женщина своим внешним видом, он по-скорому набросал небольшую теорию эротики не-слишком-красивого, разработку которой однако пока отложил.

Какое-то время чаши весов держались в равновесии — грусть и притяжение, холодок в животе и возбуждение чуть ниже, партийный орган и оппозиция, подумал Курт, но когда докладчик в длинном трескучем предложении (в котором рассказывалось о том, что Вильгельм был вторым гауляйтером берлинского Союза красных фронтовиков[46]) быстро пробежался по двадцатым годам и, последовательно умалчивая великое поражение, дошел до 1933 года, оппозиция в брюках Курта постепенно одержала верх, и когда собравшиеся торжественно застыли, когда «мопсы» почтительно склонили свои головы, когда Тиль спал (или примеривал свою посмертную маску), когда Гарри Ценк пытался зевать с закрытым ртом, а Мэлих напустил такое выражение лица, будто слышит всё это впервые, Курт уже давно находился в партийном подвале Вильгельма: антифашистское сопротивление, говорил докладчик, в то время когда Курт был вовлечен в стремительную деятельность, длинный стол для собраний послужил при этом некую роль, картинки слегка поплыли, только рисунок на колготках он видел отчетливо, точнее говоря то место, он не знал, как оно называется, нелегальность, сказал докладчик, и когда Курт спустя короткое время снова появился среди окаменевших собравшихся, оппозиция в его брюках до такой степени — героически, сказал выступающий, — окрепла, что между складок трусов стало тесно и неудобно.

В конце своей речи выступающий добавил похвал в адрес неутомимо борющегося за дело. Курт напрасно пытался одернуть под столом брюки. Только когда загремели аплодисменты, немного отпустило, в тот самый момент, когда закаменевшие собравшиеся очнулись к жизни и с неудержимым энтузиазмом начали аплодировать речи заместителя. Вероятно, думал Курт, вынужденный аплодировать вместе со всеми, никто из аплодирующих не понимал, чему он аплодирует. По большому счету в докладе не было ни слова правды, думал Курт, всё еще аплодируя, Вильгельм не был членом партии «первого часа» (но, сначала став членом НСДПГ[47], вступил в КПГ только с объединением обеих партий), не было правдой и то, что он был ранен во время капповского путча (он и правда был ранен, но не в 1920 году во время капповского путча, а в 1921-м во время так называемого Мартовского восстания[48], катастрофически ошибочного, которое, конечно же, не так хорошо вписывалось в боевую биографию). Куда хуже небольших полуправд было заведомое умалчивание героических поступков Вильгельма в двадцатые годы: тогда — и Курт еще прекрасно это помнил — Вильгельм был непоколебимым сторонником предписанной Советский Союзом политики Единого фронта[49], которая заклеймила вождей социал-демократии как «социал-фашистов» и представила их — в сравнении с нацистами — даже худшим злом. Собственно, думал Курт, продолжая аплодировать, Вильгельм был — объективно говоря — лично в ответе за то, что левые силы в двадцатые годы рассорились и за то, что фашизм в Германии в итоге одержал победу. Еще в 1932-м, вспоминал Курт, снова аплодируя (в этот раз после вручения Вильгельму Золотого ордена за заслуги перед Отечеством), еще в 1932-м Вильгельм, будучи вторым гауляйтером СКФ Берлина принял участие в организации большой совместной акции коммунистов и нацистов. И даже после не упомянутого в его биографии «прихода к власти» последних, Вильгельм всё еще защищал тезис о социал-фашизме, который официально был скорректирован только в 1935-м, чтобы уже спустя несколько лет быть превзойденным по степени глупости и непристойности дружеским договором между Советским Союзом и гитлеровской Германией: всё ложь, думал Курт, всё еще продолжая аплодировать. Двадцатые годы целиком были одной большой ложью — и тридцатые тоже. Да и «антифашистское восстание» было по большому счету не чем иным, как ложью, поскольку причина, по которой Вильгельм не рассказывал про это время, была не в том или не только в том, что тот был безнадежным хвастуном и создателем тайн на пустом месте, но в том, что история антифашистского восстания была не чем иным (и на фоне советской политики не могла быть не чем иным!), как историей неудачи, братоубийства, ошибочных оценок и предательства — со стороны «великого кормчего», за которого они на нелегальном положении рисковали своими головами. Когда Курт в конце концов закончил аплодировать, чуть раньше, чем все остальные, от оппозиции не осталось и следа, только странное ощущение… в брюках.

В первые секунды, когда их пригласили к буфету с холодными закусками, он даже помедлил, опасаясь, что на его брюках могло проступить пятно (что при ближайшем рассмотрении не подтвердилось), но тут же осталась сидеть и Мелитта, и Курт, предположив, что сидеть она осталась, чтобы спросить у него про Сашу, тоже остался сидеть. Но она не спрашивала. И прежде чем Курт принял какое-либо решение, вернулся Бунке с тарелкой, нагруженной доверху, и сразу же подошли Гарри Ценк и Анита, и снова завязался разговор о Горбачеве:

— Мы должны скасать нашему населенью правду, — требовал Бунке.

А Курт, наверное, разозлившись на то, что Мелитта одобрительно кивнула, в этот раз вмешался-таки:

— А кто определяет, что есть правда?

Бунке посмотрел на него ошарашенно.

— Кто это определяет, — спросил Курт. — Мы это определим? Или Горбачев? Или кто?

— Точно, — поддержал Ценк. — Правда всегда партийна.

— Нет, — возразил Курт и разозлился, что его до такой степени неправильно поняли.

Правда, сказал он или хотел сказать — предложение, которое он собирался сформулировать, звучало примерно так: правда — это не то, чем обладает партия и раздает народу как своего рода милостыню (за чем, предположительно, могли бы последовать некоторые принципиальные размышления по так называемому демократическому централизму, структурам власти реального социализма и роли партии в советской системе), но до этого не дошло, так как внимание от него уже давно перенеслось куда-то наискосок слева за его спиной, к тому углу, где в своем кресле сидел Вильгельм и — невозможно в это поверить — пел.

Сначала Курту показалось, что это бормотание. Ему понадобилось время, чтобы идентифицировать раздававшиеся звуки как пение, и только когда «мопсы» начали кивать головой в такт, а Мэлих подпевать, перевирая слова (точнее говоря, не будучи в точности уверенным, можно ли подпевать ту строчку про Сталина), он понял, что именно пел Вильгельм: ну нет, глупее не придумать. Даже не глупо, подумал Курт, а преступно. В принципе, думал он, это самая короткая формулировка для всего этого убожества. Тут скрыто оправдание всего зла, совершенного во имя «дела», уничтожения миллионов невинных, на чьих костях был построен так называемый социализм — знаменитый гимн партии, сочинить который не постыдился какой-нибудь поэтишка (Бехер или Фюрнберг?): «Партия, партия, она всегда права…»

Что я здесь делаю, подумал Курт, у него руки сводило судорогой при виде того, как собравшиеся снова разражаются аплодисментами, как лицо Аниты расплывается в практически блаженной улыбке, как Мэлих — или ему показалось? — вытирает слезы с глаз. Как Ценк довольно кивает головой, словно получив одобрение по месту службы. И Бунке аплодировал, будто смеялся над отличной шуткой. И «мопсы», смотря друг на друга, кивали головами в такт.

Только Мелитта не аплодировала или хлопнула лишь пару раз, для виду, ладони сомкнуты, и бросила на Курта многозначительный взгляд, который он встретил удивленно поднятыми бровями. Сейчас он уже надеялся, что она спросит у него про Сашу, но прежде чем они смогли продолжить разговор, снова раздались какие-то звуки, в этот раз справа, и снова, поскольку это было настолько невероятно, Курту понадобилось время, чтобы распознать в звуках пение — Надежда Ивановна! Песенка о козлике, которую она всегда пела Саше, когда тот был маленьким, монотонный напев с неприлично большим количеством куплетов. Но легкий стыд, который чуть не охватил Курта, оказалось, не имел ни малейшей причины, так как, конечно же, все сделали вид, что в восторге от русской babuschka, спешили наперегонки доказать свою близость к социалистическому братскому народу; уже на второй строфе гости по своей глупости начали еще и подпевать, и в одно мгновение воцарилось настроение как на конференции делегатов ССНМ[50] (хотя Курт, честно признаться, никогда не был ни на одной конференции ССНМ), и так как в припеве песни каждая строчка начиналась с wot kak, wot kak — «вот как, вот как!» — гости подумали, что это русская застольная песня и рычали хором: wodka, wodka и даже начали на wodka, wodka ритмично хлопать в ладоши, и в заключение соседка по столу справа (какая-то нойендорфская ветеранша партии) попыталась, раскачиваясь под песню, подцепить его за локоть, что окончательно заставило Курта окаменеть. Он так и сидел каменным истуканом посреди этого праздничного сборища. Все начали вдруг раскачиваться под песню. Головы, словно отсеченные от тел, качались вверх-вниз — голова блондинки Аниты, череп Мэлиха с порослью черных волос, сине-красный шарик Бунке, который в любой момент — вот-вот! — грозил лопнуть.

— Я думаю, — сказал Курт, когда пропели про волков, когда они наконец-то съели козлика, когда от него остались рожки да ножки, — я думаю, надо сказать тебе, что Саша на Западе.

— Хм, — произнесла Мелитта.

— Вот как, да, — сказал Курт.

Он ждал большего, но Мелитта молчала, и Курт не знал, что делать дальше. На мгновение ему показалось, что Мелитта не поняла того, что он ей сообщил. Не отрывая взгляда от кофейной чашки, ее кофейной чашки, нацистской, на краю четко был виден отпечаток губной помады, он продолжил:

— Не знаю, что теперь будет с алиментами, но до тех пор, пока Саша не сможет платить, я, само собой, беру это на себя.

И тут что-то затрещало в соседнем помещении. Курт видел, как люди встали и побежали в ту сторону, только Маркус шел против толпы и спросил, что случилось.

— Мы уходим, — сказала Мелитта.

— Почему? — закапризничал Маркус.

— Я тебе на улице объясню, — продолжила Мелитта.

Маркус, надувшись, взял чучело легуана с полки.

— Мне его Вильгельм подарил, — пояснил он Курту.

— Очень мило со стороны Вильгельма, — ответил Курт и чересчур усердно пожал руку, которую Маркус ему протянул.

Затем он хотел подать руку Мелитте, но — она обняла его. От удивления Курт не сразу пришел в себя. Подбородком столкнулся со лбом Мелитты. В его руках, не решившихся обнять по-настоящему, ее туловище ощущалось как кусок дерева.

Если б Ирине пришлось объяснить, откуда у нее абрикосы в начинку к гусю по-монастырски, ей бы хватило одной фразы: абрикосы из супермаркета.

И виноград из супермаркета. Инжир тоже из супермаркета. Груши, айва — всё из супермаркета. С такой жизнью, думала Ирина, нетрудно приготовить гуся по-монастырски. В супермаркете были даже каштаны, жареные и почищенные. Если в прошлом году она еще противилась покупать готовые каштаны в супермаркете, то в этом году сдалась — зачем затруднять себе лишней работой? И всё же именно эта самая мелочь и сбила ее с толку на какое-то мгновение, так как обычно первым делом она включала духовку и, пока та нагревалась, надрезала крест-накрест каштаны… Ошибочка. Она выключила духовку и начала подготавливать фрукты для начинки.

Было начало третьего. На оцинкованный карниз капала талая вода. По кухонному радио передавали новости «Дойчландфунк»[52]. Как раз начали говорить про предстоящий распад Советского Союза.

Ирина сняла с айвы тоненькую кожицу и порезала плод на сантиметровые кубики. Айва твердая, пальцам больно. В такую погоду суставы болели сильно — спина, руки… И кто знает, думала Ирина, пока по радио снова рассказывали об азербайджанском районе Нагорный Карабах, где армяне (которых Ирина считала — и не только из-за отличного коньяка — великим культурным народом) убили сегодня ночью двадцать мирных жителей, кто знает, думала она, как она себе еще навредила — средством по защите древесины, которое вдыхала. Пылью от стекловаты, про которую вдруг сказали, что она вызывает рак… и всё напрасно.

Ирина пару раз сжала и разжала пальцы и вспомнила о своем обещании сегодня не думать обо всём этом — нелегко выполнимое обещание, если уже с утра идешь к почтовому ящику с холодком в животе и в почте в первую очередь ищешь судебное оповещение … Глупо, конечно же! Глупо было не купить дом.

С другой стороны — кто знает, продало ли бы коммунальное жилищное управление его вообще? Надо ли было спрашивать? Никто не спрашивал. Все дома в округе принадлежали жилищному коммунальному управлению, и ни один человек (кроме странного Гарри Ценка) не додумался выкупить дом, в котором он и так живет — для чего, если ты платишь каких-то сто двадцать марок коммунальной платы?

И вот она уже увязла в этой игре в «если бы». Коньяк поможет, подумала Ирина, в то время когда бундестаг принимал закон о введении поддержки материнства в так называемых новых федеральных землях — имелись в виду они, восточные немцы, странное словообразование, появившееся недавно — как будто эти «новые» земли только что открыли, как Колумб Америку… О да, коньяк поможет, подумала она, чтобы немного отвлечь голову от одних и тех же мыслей… но она намеревалась сегодня больше не пить, не из-за Шарлотты, которую ей чуть позже еще надо забрать из дома престарелых. В конце концов, приедут дети, Саша с этой Катрин. Ей нужно быть трезвой, если она не хочет очередного скандала.

Взамен она закурила сигарету. По радио раздался хорошо знакомый сигнал, и Ирина замерла и прислушалась… дурацкая привычка. Раньше она не обращала внимание на сообщения о ситуациях на дороге, как любой нормальный человек. Но с тех пор как Саша поселился в этом Мёрсе — название, которое для Ирины звучало как «mjörs», т. е., по-русски, «мёрз», с тех пор как он поселился в этом Мёрсе, она начала прислушиваться, так как к ее удивлению этот Мёрс время от времени упоминался в сообщениях о ситуации на дорогах: трасса А57 Ниймеген в направлении Кёльна — между Камп-Линтфорт и перекрестком автобана у Мёрса пробка длиной в пять километров — именно такие сообщения поддерживали ее в уверенности, что Саша всё еще существует. Вот и сегодня, оттого что Саша был на пути сюда, в Нойендорф, она пыталась исходя из названий городов отгадать, насколько тот опоздает и посылала на небо краткие молитвы, когда поступали сообщения об авариях.

Вообще-то она надеялась, что с падением стены Саша снова окажется ближе к ней. Это была первая мысль, когда по телевизору она увидела кадры с людьми, с плачем бросающихся друг к другу в объятия, и она беззастенчиво плакала и сердилась на Курта, который молча смотрел всё это время в телевизор и набивал одну трубку за другой. Она плакала и отгоняла от себя идиотскую мысль, что всё это случилось ради нее.

Но вместо того чтобы вернуться, Саша уехал еще дальше. Вместо того чтобы вернуться в Берлин, где происходили невероятные вещи, вместо того чтобы принимать в них участие, вместо того чтобы использовать свой шанс, он уехал в Мёрс… Что из него выйдет, думала Ирина. Ей было больно, когда она видела, что за жалкие людишки выступали с недавних пор на телеведении, в то время как Саша сидел в своем Мёрсе, где-то на границе с Голландией. Город, которого даже Курт не знал… И всё почему? Потому что Катрин получила там ангажемент — в мёрском театре! На большее, пожалуй, ее не хватило, думала Ирина.

Но после скандала, который случился в их прошлый приезд летом, она была решительно настроена ничего больше не говорить на эту тему. То короткое время, которое Саша проведет в Нойендорфе, слишком ценно, чтобы потратить его на ссоры. Между тем надо радоваться, что он вообще едет. В прошлом году незадолго до Рождества она оба передумали и улетели — странная идея — на Канарские острова, и Ирина провела Рождество одна с Куртом и Шарлоттой. В этом же году она была полна решимости устроить еще раз настоящий рождественский праздник — кто знает, может, в этом доме они празднуют его в последний раз. Но и об этом — она дала себе зарок — она будет молчать.

Она, как всегда, приготовит гуся по-монастырски. К кофе будет домашний штоллен. А когда съедят рождественского гуся и отведают штоллен, думала Ирина, нарезая тем временем сушеный инжир и абрикосы на ломтики, когда умолкнут разговоры про политику и позади останется распаковывание подарков, когда она замочит посуду и отвезет Шарлотту обратно в дом престарелых, тогда, думала Ирина, она позволит себе бокал коньяка — всего один! — будет наслаждаться тем самым часом, который всегда был самым чудесным за всё Рождество — час после всех хлопот, когда они падают на диван и Курт начинает пыхтеть своим ванильным табаком, когда мужчины, пошутят над всеми большими и маленькими злоключениями вечера, в заключение засучив рукава сыграют одну-другую партию в шахматы…

По радио завели жалобную церковную музыку. Ирина убавила громкость, но не выключила, на всякий случай, хотя это было чистой воды суеверием — бояться, что с Сашей что-то случится, если она перестанет слушать сообщения о ситуации на дорогах. Она сделала глубокую затяжку от уже наполовину дотлевшей в пепельнице сигареты и аккуратно ее затушила. Затем распустила полпачки сливочного масла в невысокой кастрюле, бросила в нее мелко порезанные фрукты и добавила немного коньяка. Клубы сладкого аромата поднялись ей навстречу, и это было аромат — черт подери! — виски.

Ирина озадаченно уставилась на бутылку, которую купила специально для рождественского вечера. Битых десять минут она провела у полки. Она всё еще не привыкла к ошеломительному многообразию марок. Единственное, чего с недавних пор не купить, это — как ни странно — армянский коньяк. Вместо него был французский, греческий, испанский, итальянский, австрийский и черт знает какой еще. После долгих хождений туда-сюда она решилась, в конце концов, на особенно дорогой индийский коньяк, что-то совсем особенное, подумала она, на праздник — и теперь оказалось, что это виски!

Она попробовала смесь виски и фруктов — недурно, но своеобразно. Ей не оставалось ничего другого как слить жидкость — чудесного оттенка, из-за нарезанных пополам свежих виноградин получившуюся особенно сочной — в стакан (не так уж и много получилось, но кто знает, где ее еще можно применить), а фрукты поставила еще раз, но что в них налить? Ром подойдет, подумала Ирина. По-крайней мере для начинки. Для подливы обойдемся портвейном и медом.

Она на пять минут опустила фрукты в ром, дала им напитаться. Между тем принялась за гуся — вынула потроха, положила их в миску, помыла гуся, промокнула его бумажным полотенцем. Бумажное полотенце — изобретение, из-за которого стоило объединиться Германии, как с недавних пор стал шутить Курт. Она срезала лишний жир, вынула сальные железы, проколола гуся под крылышками и натерла его солью, внутри и снаружи. Затем положила начинку и зашила птицу, действо, которое с недавних пор, точнее говоря — после операции по удалению яичников — вызывало в ней неприятные ассоциации… Но и об этом ей лучше не думать.

Но она забыла разогреть духовку. Зажгла газ, поставила, используя всё ту же спичку, воду на огонь и немного обожгла пальцы, когда попыталась всё той же спичкой раскурить сигарету. Затем неспешно рассмотрела бутылку, которую нечаянно купила: там было написано single malt, о виски ни слова, или так мелко, что без очков не прочитать. Ну тогда хотя бы попробовать, какова эта ерунда на вкус в чистом виде. Как раз, когда она взялась за бутылку, на пороге появился Курт.

— Я только пробую, — оправдалась Ирина.

В доказательство она подняла бутылку, но так как часть уже ушла на начинку, не хватало много.

— Н-да, отлично, — ответил Курт, — тогда мне, пожалуй, придется забрать Шарлотту.

— Подожди, я поставлю гуся и поеду, — сказала Ирина.

Курт с возражающим жестом:

— Я закажу такси.

— Я ничего не пила, — повторила Ирина.

— Не сомневаюсь, — ответил Курт. — Я всё сейчас сделаю. Только одна просьба, Ирушка — перестань пить. Сегодня приедут дети…

— Я не пью!

— Отлично, — сказал Курт. — Вот и отлично!

И вышел из кухни.

Ирина налила в гусятницу горячей воды на два пальца, положила в нее гуся, поставила ее с закрытой крышкой в духовку и поставила таймер на полтора часа. Затем принялась ощипывать листья с краснокочанной капусты, взяла большой нож и мощным ударом разрубила кочан напополам. А затем взяла смесь из фруктового сока и виски — и выпила ее. Во-первых, это не настоящий алкоголь. Во-вторых, она злилась.

Она снова взялась за большой нож и начала резать краснокочанную капусту на тонкие ломтики… О да, она злилась. Не только потому что ей запрещали пить — вот еще! А из-за этой упрекающей, обиженной интонации… Как будто это невесть какой подвиг, забрать свою мать. А ее, Ирину, должна мучить совесть! Причем мать же — его! Почему считалось само собой разумеющимся, что в дом престарелых поедет она? Просто потому что Курт не водит машину? Если на то пошло, он вообще ничего не умеет…

Так оно и было.

Курта ничего не заботило, думала Ирина, нарезая краснокочанную капусту. Конечно, так и раньше было. Но в последнее время стало намного хуже. Конечно, она понимала, что он переживал из-за происходящего. Боролся против, как это называлось с недавних пор, «сворачивания» его института. Он всё время был в разъездах. Ездил в Берлин чаще, чем раньше, даже в Москве был еще раз, потому что к какому-то архиву вдруг открыли доступ. Всё время писал письма, статьи. Специально купил себе новую печатную машинку — электрическую! Четыреста марок! Курт, с которым нужно было воевать, чтобы он купил себе пару новых туфель, купил себе печатную машинку за четыреста западных марок, в то время как ее всё еще грызла совесть, когда она тратила ценные новые деньги на сливочное масло и булочки…

Хотя было совершенно неясно, какая пенсия теперь, после перевода на новую валюту, будет у Курта. Уже не говоря о ее пенсии. Неожиданно ей пришлось предоставить подтверждения о стаже работы из Славы — какая бюрократия! А она всегда думала, что ГДР — бюрократическое государство… Также она скорее всего не будет получать свою добавку к пенсии (ГДР назначило ей дополнительную пенсию как так называемому лицу, подвергшемуся преследованию нацистским режимом, вместо ее почетной пенсии, которую она получала в качестве ветерана войны в Советском Союзе): вряд ли можно предположить, что западнонемецкие инстанции поощрят ее за то, что она, будучи ефрейтором Красной Армии, сражалась против Германии… И если они еще и дом потеряют, то уж совсем туши свет. Даже если им позволят после «возвращения недвижимого имущества прежним владельцам» — еще одно из выражений, пришедших вместе с объединением — и дальше жить здесь, они вряд ли будут в состоянии постоянно оплачивать аренду. Ирония в том, что она сама увеличила практически вдвое, расширив чердак, пристроив комнату для Надежды Ивановны, площадь дома и тем самым повысила ожидаемую арендную плату.

Она плеснула в бокал еще один крохотный глоток. До тех пор, когда ей нужно будет отвезти Шарлотту в дом престарелых, алкоголь уже выветрится. Всего один! После этого, даю слово, поставлю бутылку в чуланчик. Но вот этот один глоток ей сейчас нужен — представление о том, что когда-то, скоро, сюда въедут посторонние люди, снедало ее. И еще хуже мысли о том, что те беззастенчиво заберут дом, была мысль о том, что новые хозяева снесут всё, так как это гэдээровское барахло для них недостаточно хорошо… Она уже видела свою кафельную плитку из кухни в куче обломков… О да, она хорошо помнила, как грузила эту плитку под проливным дождем на каком-то заднем дворе в свой прицеп. Она помнила хулиганское лицо завхоза, который «придержал» для нее смесители, предназначенные для кого-то контингента из районного управления… Она помнила всё, и она помнила, выпивая — точно, самый последний — глоток из бутылки, как Курт сказал ей две недели назад:

— Тогда подыщем себе практичную небольшую квартирку. Дом и так слишком велик для нас двоих!

Талая вода продолжала отмерять время на оцинкованных карнизах. Радио снова докладывало о распадающемся Советском Союзе, и, хотя Ирина слушала эту новость уже в — цатый раз, она замерла, с грюнколем в руках, у окна… Какое-то время она смотрела в размокший, местами укрытый остатками снега, сад и ей вдруг показалось невероятным — что это и правда она.

Когда-то однажды, в давние-давние времена… Что именно она ползла на животе по холодной вязкой земле, плача, ругаясь, со стертыми в кровь пальцами… И какой же тяжелый был раненный! И как всё дольше и дольше становился путь до своих линий… И как раз в тот момент, когда она думала, будет ли законно выпить крошечный маленький символический глоток за развал Советского Союза, снаружи раздался гудок машины.

Она быстро подошла к окну в прихожей, выглянула: Катрин открывала ворота, а Саша вышел из большого серебристо-серого автомобиля, рядом с которым ее «лада» смотрелась музейным экспонатом.

Ирина видела Катрин последний раз летом, и вспомнила, что ей уже тогда бросилось в глаза преображение: из всегда как-то громоздко выглядящей, с дешево уложенной прической женщины вдруг выглянуло нечто. То ли дело в западных тряпках (на ней был классический темный костюм), то ли в загаре (предположительно, искусственном) — но Катрин вдруг стала выглядеть как женщины в каталогах, которые почтальон, не спрашивая, с недавних пор опускал в почтовый ящик. Ко всему прочему, она стала носить туфли на каблуках, так что возвышалась над Ириной почти на две головы.

Совершенно противореча своему внешнему виду, вела она себя чересчур робко. Демонстративно держалась за Сашу, наполовину пряталась за него. Улыбаясь поздоровалась с Ириной, тихим голосом, вопросительно посмотрела на нее снизу (и в самом деле, при своем росте она умудрялась смотреть на Ирину снизу вверх), коротко говоря, ее поведение показалось Ирине с самого первого мгновения фальшивым и наигранным, да чуть ли ни оскорбительным.

Но и Саша сначала показался ей немного чужим. Возможно, из-за прически — он коротко, как это сейчас модно, сбрил бакенбарды. Его необычно широкие джинсы (раньше он ценил узенькие брючки) и роскошный пиджак, для грубой ткани которого у Ирины не нашлось подходящего названия, сделали его более зрелым, солидным. Но когда он ее обнял, она ощутила запах его тела, вот не хватало еще только обнаружить у него пробивающуюся седину в волосах, и ее глаза наполнились слезами.

— Ах, мама, — сказал Саша. — Всё хорошо!

Саша, казалось, был в великолепнейшем настроении. Ирина ощипывала кочан грюнколя и прислушивалась к тому, что он рассказывал: о новой квартире — вы же скоро приедете! — и о новом автомобиле и о проклятом восточном автобане, на котором они почти час простояли в пробке; затем о Париже, где они недавно были, который им, однако, понравился меньше, чем Лондон, хотя еда в Лондоне была отвратительная, почти такая же ужасная как в ГДР, уверял Саша и рассказал, как они безуспешно пытались найти в Лондоне fish and chips, а Катрин в это время, хихикая, поддакивала ему, переступала с ноги на ногу, и постоянно каким-то образом — страшно раздражающим Ирину — меняла свою позу.

— Что налить в бокалы? — спросил Саша.

— Виски?

— Да всё равно, — отозвался Саша. — Дело в том, что есть повод! Я буду ставить в мёрском театре. Два дня назад подписал контракт.

Ирина постаралась изобразить на лице радость.

— Эй, мама, это здорово, — продолжал Саша. — Впервые я буду ставить что-то в настоящем театре!

— Ну, тогда твое здоровье! — сказала Ирина и насторожилась.

— Кажется, что-то горит, — сообщила Катрин.

В самом деле — она забыла уменьшить газ… Ирина быстро вытащила гусятницу из духовки. Вода целиком испарилась, страшно чадило.

— Помочь? — спросила Катрин.

Ирина энергично отказалась от помощи.

— Отнесите свои вещи в комнату Саши, я справлюсь.

Ирина прикрыла дверь на кухню и проверила, насколько велик ущерб — в пределах допустимого. Удалила немного кожи со спинки гуся, соскребла нагар с гусятницы, остудила ее немного. Меж тем смешала полстакана меда с тремя четвертями портвейна, затем залила этой смесью гуся и снова задвинула в духовку.

— Всё хорошо? — Саша просунул голову в дверь.

— Всё хорошо, — ответила Ирина.

— Ну тогда, — сказал Саша и еще раз поднял бокал.

— У тебя всё хорошо? — спросила Ирина.

Но Саша, вместо того чтобы ответить, спросил сам:

— Как ты, мам?

— Хорошо, — ответила Ирина и пожала плечами.

— Что не так?

— Ты же не знаешь, что тут творится, — начала Ирина. — Тебя же здесь нет.

— Ах, мама, брось.

— А они нам еще и пенсию урежут, — продолжила быстро Ирина, чтобы свернуть с болезненной темы: с Мёрса.

— Ерунда, — успокоил Саша. — Это же сплетни. У вас всё хорошо! Вам нужно наслаждаться жизнью! Поезжайте в Париж! Приезжайте к нам в гости!

Саша крепко взял ее за плечи, посмотрел в лицо:

— Мама, Картин не обижается на тебя.

— А я и не говорю ничего такого.

— Значит, всё хорошо? — спросил Саша. — О’кей? Всё хорошо?

Ирина кивнула. Она выудила из пачки две-три сигареты, протянула ему их.

— И еще одна хорошая новость, — сказал Саша. — Я больше не курю.

Как всегда по пятницам, в конце рабочей недели, он пришел домой первым. Вследствие этого именно он и нашел в почте письмо в конверте с черной рамкой, адресованное Мелитте и Маркусу Умницерам, хотя Мелитта уже три года носила фамилию Греве (она взяла фамилию Клауса, так что Маркус был единственным Умницерем в новой «семье»).

Письмо бросилось ему в глаза сразу же, так как выглядело очень благородно. Он точно не знал, уполномочен ли он открывать его, сложил пополам и засунул в задний карман брюк. Для начала нужно было сделать более срочные вещи.

Он зашвырнул грязные вещи в ванную, понесся наверх в свою комнату и распаковал звуковую плату, которую купил в компьютерном магазинчике в Котбусе. На всякий случай, тут же порвал упаковку и засунул ее в самый низ корзины для бумаг (всё, что имело отношение к компьютеру, Муть считала безмозглой тратой времени). Затем он открыл отверткой закрепленную заднюю стенку процессора, которую можно вскрывать только в случаях крайней необходимости, вставил плату в соответствующий слот, соединил с помощью кабеля (небольшое гнездо для разъема RCA) со звукоусилителем, загрузил компьютер и на пробу сыграл один уровень «Doom»: с ума сойти! Хрипение монстров было таким натуральным, что становилось страшно. Слышно было, как щелкает и перезаряжается старенькая винтовка и как с чавкающим звуком оседает сраженное чудище. Маркус добрался до следующего уровня и несколько раз проиграл там в оккупированном пещерной тварью помещении, где надо было найти ключ, нужный для дальнейшего продвижения.

Вдруг оказалось, что уже полшестого. Муть возвращалась из Берлина около шести. С тех пор как керамикой было больше не заработать, она снова начала работать психологом, в какой-то посудмедэкспертизе или как оно там называется (что-то с сумасшедшими преступниками), и Маркус хотел уйти, прежде, чем она придет. В холодильнике он нашел еду, которую нужно разогреть, но, к сожалению, рядом с плитой еще и записку с огромным списком обязательных дел, которые Муть ему поручила. Он решил не касаться еды и сделать вид, что записку не видел. Отрезал два толстых куска хлеба, положил на них сыр и, поедая бутерброд, безуспешно разыскивал в своей комнате пакетик с травкой, которую на прошлых выходных засунул куда-то в этом хаосе. Тут уже стрелка часов опасно приблизилась к шести, он слегка намазал волосы гелем и вышел из дому.

После объединения (ну или самое позднее через год-два) от Гроскриница снова начала ходить городская электричка. И сорока минут не длится поездка до центра, и двадцать — до Гропиусштадт, к Фрикелю. Странным при этом оказалось вот что: Гропиусштадт, которым Маркус когда-то издалека восхищался, оказался скорее бедненьким районом, в то время как Гроскриниц стал элитным предместьем Берлина, и дом, который Муть когда-то дешево купила за гэдэровские марки, оказался ценным приобретением. Когда сюда въехал Клаус, они его целиком отремонтировали, сделали зеленую крышу и все прибамбасы — деньги роли не играли, Клаус вдруг стал политиком и заседал в бундестаге, пастор Клаус, который в церкви Гроскриница распространял стихи под копирку, вдруг стал депутатом бундестага и фиг его знает кем еще, каждый понедельник летал в Бонн и заколачивал хорошие бабки. Муть тоже зарабатывала, купила себе серебристо-серую «ауди» — в то время, как мать Фрикеля развелась и стала безработной и вместе с Фрикелем жила в новостройке в Гропиусштадте.

Всё это не имело к Маркусу ни малейшего отношения. Лично он ничего не получил с того, что его предки вдруг оказались при деньгах. Клаус, который с недавних пор пытался играть из себя отца, придавал большое значение тому, чтобы Маркус обходился собственной стипендией, он даже что-то высчитывал с него, когда тот оставлял инструменты в саду или ломал их случайно, а Муть считала правильным всё, что говорил Клаус. Она даже ходила по воскресеньям в церковь. И очень хотела бы заставить его, Маркуса, ходить вместе с ней, чего удалось избежать, сославшись на гарантированную конституцией свободу вероисповедания. Зато почти неизбежным был последующий «семейный день»: приготовить вместе что-нибудь вкусненькое, такая фигня, или уж вообще туши свет — сходить всем вместе на выставку, если не случалось заседания семейного совета, условное обозначение для взбучки, потому что он снова не выполнил каких-то поручений или из-за свастики в его комнате, что вообще не имело отношения к нацистам, а пришло из Индии, индуизм и всё такое, но они вдруг начинали истерить.

Всё это было невероятно стрёмно, и всё же его всегда немного мучила совесть, когда он встречался с Фрикелем, казался себе избалованным и изнеженным и ощущал потребность говорить о Гроскринице гадости, с другой стороны — говорить много тоже не круто, так что подведение итогов недели получалось по большей части кратким и метким:

— Полное дерьмо, — сказал Маркус, когда в загаженном кирпичном павильоне они закурили первую сигарету с травкой.

А Фрикель в ответ:

— Насрать.

И протянул сигарету Маркусу.

Потом пришли Клинке и Цеппелин, и у Цеппелина появилась идея проткнуть шины у сраного «опеля» какого-то сраного турка, который приставал к какой-то девке из бывшего класса Цеппелина, но, во-первых, было слишком рано, а во-вторых, «опеля», к счастью, не было, так как хотя Маркус, чтобы не показаться бабой, тотчас поддакнул, идея — в-третьих — смахивала на самоубийство.

Незадолго до полуночи они пришли в «Бункер», Цеппелин знал охранника. Спустились по лестнице. Уже здесь музыка гремела. Характерный кисловатый, дымный, спертый, затхлый подвальный запах, такой тяжелый, что Маркус не мог вдохнуть, но, когда открылась стальная дверь, на его тело, словно удар огромного невидимого кулака, обрушились техно-басы, и запах исчез. Остался только саунд, и мерцающий свет, и колыхающаяся толпа, и недосягаемо далекие девочки Go-Go на колонках, которые взмахивали своими волосами и крутили своими животами, и крутили своими бедрами, и крутили своими кисками и хотели, чтобы их трахнули и никогда, никогда, никогда их не трахнут, по-крайней мере, не он, Маркус Умницер, не Фрикель из Гропиусштадта, и, пожалуй, даже не Клинке и не Цеппелин, хотя они на два года старше и на предплечьях у них крутые татушки.

Цеппелин протянул ему экстази, Маркус сразу же заплатил и запил таблетку большой бутылкой колы (он не выносил экстази вперемешку с алкоголем). Какое-то время еще постоял, покачиваясь ритмично, и посмотрел на других, досягаемых женщин, и чем больше его забирало, тем больше суперских женщин становилось на танцполе. Смущение уходило из него по капле и ушло без остатка. Он хоть и не умел танцевать, никогда не умел, но постепенно раскрепощался, на какое-то время у него случился своего рода незримый телесный контакт с маленькой, спортивной женщиной с пепельно-светлыми волосами, в поношенном топике, который постоянно соскальзывал, так что были видны ее маленькие круглые твердые титьки, он всё время таращился на них, и она подпустила его к себе. Почти не смотрела на него, но позволяла ему смотреть на себя. Он совсем офигел от этого, хотя ее титьки, при ближайшем рассмотрении, оказались такими маленькими, что она могла быть и мужиком. Потом он потерял женщину из виду, танцевал какое-то время один, пил пиво. Снова начал танцевать, занимался взглядом сексом с порванными колготками, с черными зомбированными глазами, и в какой-то момент ему стало всё равно, он вдруг счел себя невероятно сексуальным, потом какое-то время ничего не было, только музыка, которая выколачивала воздух из его легких. Потом он снова нашел пепельную блондинку со спортивными титьками, они глазами договорились выпить что-нибудь, и в какой-то момент позже, после того как каждый из них выпил по два black russians, они обжимались в коридоре справа от туалета, он исследовал реальный размер ее титек, полапал ее немного между ног, а большего от нее было не добиться.

Вдруг у кого-то обнаружился еще один пакетик с травкой. Маркус травкой выгнал из мозга разочарование. Когда они ушли, он окончательно потерял чувство времени. Он не понимал, над чем до смерти ухахатываются другие. Они целую вечность ждали поезд. Постепенно холод пробирал опустошенное танцами, накаченное наркотиком и постепенно отходящее тело, и когда в какой-то момент он проснулся на скамье, у него болело всё, голова, бедра, поясница, он едва смог войти в подъехавшую электричку, и когда проснулся в следующий раз, обнаружил себя в какой-то незнакомой хате, лежащим головой на ботинках Цеппелина. Глотка болела от сухости. И в черепушке мозг так сильно колыхался туда-сюда, что по пути в ванную он чуть не потерял равновесие.

После обеда они пошли в «Макдоналдс». Теперь их стало чуть больше. Добавились еще два футбольных фаната, друзья Цеппелина, слегка обдолбанные, которые производили слишком много шума, так что в какой-то момент их вышвырнули из «Макдоналдса», и они пошли в другой ближайший «Макдоналдс», пока около шести не поехали снова в клуб, на афтепати, где по большому счету было снова всё то же самое, как и днем раньше, разве только Маркус, сам не понял, как добрался до Гроскриница, где проснулся в своей комнате, точнее говоря, его разбудили — Муть, которая только что пришла с богослужения.

Он долго стоял под душем, принял две таблетки аспирина, забросил в корзину для грязного белья свои пахнущие кисловатым, потным, дымно-спертым шмотки, в которых спал, и появился в огромной, после ремонта вдвое увеличившейся кухне, совмещенной с гостиной, где Муть и Клаус уже готовили (то есть готовил Клаус, а ей разрешено было что-нибудь резать), и только сейчас, когда мать всучила ему две луковицы и нож, он снова вспомнил про письмо, всё еще торчавшее в заднем кармане штанов, которые теперь лежали в корзине для грязного белья.

— Я кое-что забыл, — сказал Маркус и еще раз отправился в ванную, чтобы вытащить чуть помятое письмо из брюк.

— Вот пришло, — сказал он и передал письмо Мути.

Муть отложила нож, вытерла руки о фартук, прежде чем вскрыла конверт.

— О господи, — воскликнула она.

Теперь и Клаус склонился над письмом. Муть бросила на него вопросительный взгляд, но ответа не получила. Вдруг Маркус понял, что кто-то умер.

Муть протянула ему письмо, точнее говоря, открытку, так же в черной рамке, на передней стороне которой было написано всего лишь:

Муть посмотрела на него, он не знал, чего она ждет. Он уже целую вечность не видел бабушку Ирину, и в последний раз, когда был в гостях у дедушки с бабушкой, она была пьяна в стельку и всё время рыдала и утверждала, что не рыдает, и повиснув у него на шее, всё время называла его Сашей. После этого он там больше не бывал. А теперь… Маркус посмотрел на имя, написанное на открытке и наполовину принадлежавшее и ему. Он смотрел на имя, а всё остальное на какое-то время вдруг исчезло, и его немного затошнило, но возможно из-за вчерашнего вечера.

Он отдал открытку Мути. Муть перевернула ее, села, прочла обратную сторону и сказала Клаусу:

— В пятницу похороны. На улице Гёте.

Снова вопросительно посмотрела на Клауса.

— Так вот, я не пойду туда ни в коем случае, — ответил Клаус. — Там соберутся все эти старые товарищи из СЕПГ.

— Она же не состояла в партии, — возразила Муть.

— Ты можешь пойти, — разрешил Клаус. И прозвучало еще менее убедительно, когда он добавил: — Я ничего не имею против!

Она всё еще чувствовала себя раздавленной. С трудом выстояла проводы гостей; пожимала руки, улыбалась; слушала пьяную болтовню Бунке; кивала Аните, которая неустанно повторяла, какой чудесный, несмотря ни на что, получился день рождения … Еще раз попросила прощения у Ценка.

Теперь она стояла в салоне и изучала беспорядок, который устроил Вильгельм… Раздвижной стол выглядел как рухнувшая птица. Обе половинки столешницы косо вздымались вверх. Остатки еды и разбитой посуды на полу как внутренности какого-то издохшего животного.

Она бы с удовольствием немедленно позвонила доктору Зюсу: веские факты — он же так сказал?

— Товарищ Повиляйт, в таком случае вам нужны веские факты!

Теперь он получит свои «веские факты».

Она шагнула вперед, потрогала острие гвоздя, торчащего из столешницы… попробовала постучать по дереву. Проверила, похож ли этот звук на тот ужасный, когда столешница грохнула по голове Ценка, облокотившегося о буфет, чтобы выловить с ближнего края соленый огурец… Ценк, именно он! Она всё еще видела его перед собой, с разбитыми очками в руках. Дрожащего. Удивленные глаза беспомощно плавают на лице…

А кто, собственно, будет оплачивать очки?

— Ну, я начну, — сказала Лизбет.

Она неожиданно оказалась рядом.

— Вот великолепно, — отозвалась Шарлотта. — А я-то подумала, что ты отпуск возьмешь сначала.

Она отвернулась и вышла из комнаты. Недолго поразмышляла, не уединиться ли ненадолго в башенной комнате, чтобы прийти в себя. Это было единственное помещение в доме, доставшееся ей в единоличное владение. Но двадцать четыре ступеньки до него ужаснули ее, и она решила довольствоваться кухней.

В прихожей она столкнулась с Вильгельмом. Шарлотта воздела вверх руки, задохнулась. Вильгельм что-то сказал, но Шарлотта не расслышала, не посмотрела на него. Она обогнула его, быстро прошла на кухню. Закрыла дверь. На всякий случай, повернула ключ, прислушалась…

Ничего. Только ее дыхание стало подозрительно хриплым. Она схватилась за правый брючный карман, чтобы проверить, на месте ли эуфиллин — на месте. Шарлотта крепко зажала пузырек в кулаке. Иногда помогало даже просто зажать пузырек в кулаке и сосчитать до десяти.

Она сосчитала до десяти. Обошла вокруг стола, доверху заставленного немытыми кофейными чашками, и опустилась на табурет. Завтра, решила она, позвоню доктору Зюсу, чтобы записаться на прием. Веские факты!

Она же уже предъявила ему кучу «веских фактов»! Это ли не «веские факты»: счета от службы по изготовлению ключей — десять или двенадцать их было? Потому что Вильгельм велел повсюду вставить надежные замки, а потом терял ключи, точнее сказать — он их прятал, а найти не мог… Это ничего не значит? Или «НД», в которой он недавно перечеркивал каждую статью красным карандашом, чтобы не забыть, что уже читал ее. Или письма, которые он рассылал по самым разным учреждениям… Честно признаться, самих писем у нее не было. Но зато ответы на них: ответ с телевидения ГДР, потому что Вильгельм пожаловался на какую-то передачу. Правда, выяснилось, что это была западная передача. И что же сделал Вильгельм? Вильгельм написал в органы государственной безопасности. Красной ручкой своим крючкообразным почерком, который всё равно никто не мог разобрать. Написал в госбезопасность, так как подозревал, что цветные телевизоры «Sony», несколько тысяч которых были импортированы в ГДР, оснащены вражеской автоматикой, постоянно тайно переключающей на прием сигнала с Запада…

И что же сказал этот Зюс?

— Но, товарищ Повиляйт, из-за этого мы не можем поместить его в сумасшедший дом.

Сумасшедший дом! Кто тут говорит о сумасшедшем доме? Но какое-нибудь местечко в каком-нибудь приличном доме престарелых Вильгельму нашлось бы. Как-никак он семьдесят лет в партии! Награжден Золотым орденом за заслуги перед Отечеством! Что еще нужно!

Пустой номер, этот Зюс. А еще окружной врач! Тут даже слепой бы заметил, что творится с Вильгельмом. Сегодня все увидели: «Достаточно побрякушек в коробке!» Как это называется? А он получает Золотой орден за заслуги перед Отечеством — у нее даже серебряного нет! И: «Достаточно побрякушек в коробке!» Счастье, что не было районного секретаря. Какой позор. А его пение. Она же четко сказала Лизбет, чтобы не наливала Вильгельму больше. Его и трезвым трудно переносить. А как он отвечал людям: «Овощам место на кладбище». Что он вообще имел в виду этим «овощам место на кладбище»?

Шарлотта не включала лампу на кухне, но синеватый свет от фонаря на улице заполнил помещение и сквозь открытую дверь, ведущую в коридор для посыльных, видна была другая, ведущая прямо в комнату Вильгельма, которую тридцать пять лет назад он велел замуровать. Только сейчас, размышляя о том, что Вильгельм имел в виду под кладбищем, она заметила, что всё время таращится на замурованную дверь. Вид замурованной двери был ей неприятен. Она встала, закрыла дверь в бывший коридор для посыльных. Снова опустилась на табурет.

Когда Вильгельм однажды покинет дом, дверь вернется на место. Этот постоянный обходной путь через прихожую — идиотизм. Одно и то же всё время, как будто ей нечего было больше делать. Каждый раз, когда ей нужно было что-то из кухни, она носилась туда-сюда. Когда ей нужна была Лизбет: туда-сюда. Сколько она набегалась туда-сюда только за сегодняшний день! Веские факты! Еще один веский факт: как Вильгельм шаг за шагом разрушал дом. Куда ни посмотри — везде веские факты!

Возможно, думала Шарлотта, нужно и в самом деле всё сфотографировать. К сожалению, у нее не было фотоаппарата. У Курта был фотоаппарат, но Курт, конечно, не станет этого делать. Есть ли фотоаппарат у Вайе? Со вспышкой? Важно! В прихожей на потолке не работают лампочки. К тому же Вильгельм в коридоре на верхнем этаже затемнил окна, чтобы соседи не подсматривали, как он идет спать. И теперь в прихожей день и ночь светила ракушка, которую они привезли когда-то из Почутлы. И, наверное, следует радоваться, что светила только ракушка, хоть не было видно, что тут натворил Вильгельм: цвет пола! Это разве не «веский факт»? Гардеробная, лестница с перилами… Теперь покрасил на верхнем этаже все двери! Всё, что было деревянным, Вильгельм покрасил красно-коричневой половой краской, а когда его спросили, почему он всё красит красно-коричневой половой краской, ответил: «Потому что красно-коричневая половая краска самая стойкая!»

Кто, кстати, стоит над окружным врачом? Районный?

Или ванная комната. Ее тоже следует сфотографировать. Всё сломано. Он там всё разбил электромолотком. Мозаичную плитку — ее не восстановить. А почему? Потому что ему нужно было сделать в полу водоотвод. Водоотвод в полу! С тех пор свет в прихожей не включается. Ну вот, пожалуйста — это же опасно! Если электричество придет в контакт с водой! Веские факты…

Целыми днями Вильгельм занимался не чем иным, как производством веских фактов. По большому счету, он вообще больше ничем не занимался. Брался за дела, в которых не разбирается. Ремонтировал вещи, которые после этого ломались. И если бы она время от времени не успокаивала его парой ложечек замешиваемой в чай валерьянки, кто знает, может дом давно бы уже сгорел или рухнул, или она бы умерла от отравления газом!

Или то, что он устроил с террасой. Это вообще кошмар. Почему она тогда ничего не сделала? Позвать полицию? «Только два сантиметра», значит… черт его знает, почему: потому что ему мешал мох, растущий между плитами из натурального камня! Поэтому он забетонировал террасу! То есть бетонировали Шлингер и Мэлих. А Вильгельм командовал. Натягивал какой-то шпагат, обмерял складным метром. И каков результат? Теперь дождевая вода протекала в ее зимний сад. Пол отслоился. Дверь на террасу разбухла, стекла лопнули…

И что же сказал этот Зюс?

— Очень жаль, — сказал Зюс.

«Жаль»! Зимний сад для нее был всем! Ее рабочим кабинетом и спальней. Местом, где она могла уединиться! Ее маленький островок Мексики, который она хранила годами — уничтожен! Теперь она поднималась по двадцати четырем ступенькам в башенную комнату, где ветер задувал в щели, где она, укутавшись в покрывала, должна была сидеть за письменным столом. Где в жаркие дни пахло пылью и балками крыши — запах, самым унизительным образом напоминающий ей о запахе в чулане, куда в качестве наказания ее запирала мать.

Уже от одной мысли об этом ее дыхание охрипло. Она подумала, не принять ли ей еще десять капель эуфиллина? Но она уже дважды принимала сегодня эуфиллин, а с тех пор, как доктор Зюс объяснил, что передозировка может парализовать дыхательную мускулатуру, она всё время боялась, что дыхание остановится, однажды ночью она может перестать дышать. Она может перестать существовать, не заметив этого… Нет, такого одолжения Вильгельму она не сделает. Она еще здесь и полна решимости остаться. У нее еще есть планы — на то время, когда однажды Вильгельм покинет дом. Все те вещи, которые Вильгельм не давал ей делать: жить, работать, путешествовать! Еще раз в Мексику… Один единственный раз увидеть цветение «царицы ночи»…

Ей показалось, что кто-то скребет в дверь. Или это ее дыхание? Шарлотта не шелохнулась. Она посмотрела, шевелится ли ручка двери на кухню, но вместо этого… она облилась ледяным потом: медленно, очень медленно открылась дверь в коридор для посыльных, которую она только что закрыла, и на пороге появилось, слабо освещенное светом из подвала… нечто ужасное… сгорбленное… с торчащими волосами…

— Надежда Ивановна, — заорала Шарлотта, — как же вы меня напугали!

Выяснилось, что Надежда Ивановна искала свое пальто и ошибочно попала при этом в подвал. И в самом деле, Шарлотта велела относить пальто в подвал, так как гардеробная была заставлена цветочными вазами. Но затем Лизбет, когда гости начали расходиться, снова вынесла пальто наверх. И только Надежда Ивановна не получила свое пальто, оно, должно быть, осталось в подвале, но в подвале его тоже не оказалось, сообщила Надежда Ивановна, и всё это стало действовать Шарлотте на нервы. У нее и в самом деле были дела поважнее пальто Надежды Ивановны!

Но тут пальто вдруг нашлось в гардеробной. С мгновение Шарлотта поразмышляла, не призвать ли к ответу Лизбет: с какой стати в гардеробной? Вместо этого она сорвала пальто с крючка, протянула его Надежде Ивановне.

— А где, собственно, Курт, — пришло ей в голову. — Почему он не забрал вас собой?

— Не знаю, — сказала Надежда Ивановна, — ne snaju.

Она не сразу нашла рукав, затем другой, аккуратно расправила шарф, застегнулась на все пуговицы, пока Шарлотта переминалась с ноги на ногу, дважды проверила, на месте ли цепочка с ключом, еще раз проверила, все ли пуговицы застегнуты, поискала свою сумочку и, в конце концов, сказала, вспомнив, что не брала с собой сумочку:

— Ну всё, поеду. — Ja poedu.

— Как это поеду? — удивилась Шарлотта. — Пешком, nogami!

— Нет, поеду, — настаивала Надежда Ивановна. — Домой! Domoj!

Возможно, подумала Шарлотта, та не хотела идти домой одна в темноте. Она быстренько побежала в салон и позвонила Курту, чтобы он ее забрал, но никто не брал трубку. Невероятно — просто взять и оставить тут пожилую женщину! Коротко поразмыслив, вызвала такси.

— Saditjes, — сказала она Надежде Ивановне, — Sejtschas budjet taxí!

— Нет, не надо такси, — отказалась Надежда Ивановна.

— Nadjeshda Iwanowna, — сказал Шарлотта, — Ja otschenj sanjata — я занята! Пожалуйста, сядьте и подождите такси.

Но старуха не хотела никакого такси. Идти пешком она тоже не хотела. Эта противоречивость вывела Шарлотту из себя.

— Спасибо за всё, — произнесла Надежда Ивановна, — spasiba sa wsjo.

И не успела Шарлотта оглянуться, старуха бросилась ей на шею и охватила ее обезьяньими ручищами. Напрасно Шарлотта пыталась увернуться от шарфа Надежды Ивановны, который пах нафталином и русскими духами — смесь как из лаборатории по разработке оружия.

Затем Надежда Ивановна засеменила в темноту. Шарлотта осталась подышать свежим воздухом и смотрела вслед старухе, как та двинулась мелкими шажками, сгорбившись, по направлению к воротам и — исчезла. Изогнутый парусом лист бесшумно прошелестел в круге света от фонаря, и Шарлотта поспешила в дом, прежде чем на нее нападет осенняя грусть.

Мгновение она, колеблясь, постояла в прихожей. Так много дел, не знала, с чего начать. В прихожей казалось всё было в порядке. Только цветы нужно унести, но это не срочно. Обидно было, что опять не получилось подписать этикетки на вазах, подумала Шарлотта, Ирина в своем репертуаре! Купила их в самый последний момент — слишком поздно, чтобы успеть подписать. Как только вазы сюда принесли, уже нельзя было, следовательно, вспомнить, где чья — обстоятельство, понятное всем, кроме, конечно же, Лизбет, которая несмотря ни на что наклеила этикетки. И вот они стоят, вазы, с пустыми этикетками… А это что такое?

Одна из этикеток была подписана. Шарлотта подошла ближе. Красные буквы, крючкообразный почерк Вильгельма: «ЁВ». Просто «ЁВ».

Веские факты. Шарлотта отлепила этикетку от вазы, чтобы положить ее в ту самую железную шкатулку, в которой она уже долгое время хранила все важнейшие документы: Лизбет нельзя доверять. Она шпионила на Вильгельма. Но шкатулка находилась в двадцати четырех ступеньках от нее. В брючный карман эту клейкую штуковину не спрячешь… И она прикрепила ее пока на свою вязаную кофту.

Она отправилась в салон и позвонила Вайе, нет ли у них фотоаппарата.

— Есть, — заверил Вайе.

— Я перезвоню, — ответила Шарлотта и положила трубку.

В тот же самый момент она вспомнила что не спросила про вспышку. Снова набрала Вайе и переспросила.

— Есть, — сообщил Вайе.

— Я перезвоню, — ответила Шарлотта и положила трубку.

Чудесный тип, этот Вайе. Они с Рози, хотя она так сильно болеет. На них можно положиться. Шарлотта попыталась вспомнить, поблагодарила ли она Вайе за помощь в сборе ваз. На всякий случай, она еще раз позвонила Вайе и поблагодарила их за сбор ваз.

— Но вы уже поблагодарили нас, фрау Повиляйт, — удивился Вайе.

— Я перезвоню, — ответила Шарлотта и положила трубку.

Затем она приступила к своим делам. Еще много предстояло сделать, и теперь, когда она вошла в раж, ее начало раздражать, что Лизбет всё еще торчала под раздвижным столом. Только ее задница и выглядывала.

— Что ты там делаешь? — спросила Шарлотта.

Не отвечая на вопрос, Лизбет сказала:

— Скажи-ка, Лотти, у нас нет еще пластиковых контейнеров на кухне?

— Да какие пластиковые контейнеры, — рассердилась Шарлотта, — всё в мусорку.

— На мусорку?

— В мусорку, — поправила Шарлотта, — мы пока еще на немецком разговариваем.

— Но жалко же, Лотти! Тогда я заберу, если тебе не нужно.

— Вот еще, забрать! — возмутилась Шарлотта, и в тот же момент ее осенила идея, что нужно сфотографировать рухнувший стол, прежде чем Лизбет наведет тут порядок.

Но в этот момент позвонили в дверь. Кто это в такое время? Досадно, подумала Шарлотта, ничего не успеваю! Она со злостью ринулась в прихожую и рванула дверь.

— Такси, — сказал мужчина.

— Спасибо, уже не надо, — ответила Шарлотта и хотела закрыть дверь, но таксист настоял на оплате за вызов.

Оплата за вызов, подумала Шарлотта. Становится всё интересней и интересней.

Но у нее были более важные дела, чем спор с таксистом. Она вручила ему десять марок. И прежде чем тот успел наскрести сдачу, потеряла терпение и захлопнула дверь.

Быстро прошла в салон и приказала Лизбет:

— Сейчас же прекрати!

От Лизбет всё еще была видна только ее задница. Шарлотте стало казаться, что она говорит с задницей Лизбет.

— Лотти, так нельзя, — сказала Лизбет. — Мы не можем вот так всё просто оставить!

— У нас есть более важные дела, — возразила Шарлотта. — На кухне полно посуды. И вечерний чай для Вильгельма пора заваривать, иначе он снова будет жаловаться, что тот слишком горяч.

— Посуду я потом помою, — ответила Лизбет, — а чай ты можешь быстренько заварить, пока я тут.

— Разумеется, — сказала Шарлотта, — извини! Я забыла, что ты тут хозяйка!

Она яростно промаршировала на кухню, закрыла дверь. На всякий случай повернула ключ. Прислушалась.

Грудь хрипела.

Ни за что, подумала Шарлотта, не надо было переходить с этой женщиной на «ты». Никакого уважения, совсем ничего. Помыкает мной, делает, что хочет… Когда однажды Вильгельм покинет дом, подумала она, выгоню Лизбет вон.

Она крепко обхватила пузырек в брючном кармане и сосчитала до десяти. Затем наполнила чайник со свистком и поставила на газ.

Дверь в бывший коридор для посыльных странным образом снова открыта. И кто-то забыл выключить свет на лестнице в подвал. Слабый свет прорисовывал на двери, замурованной Вильгельмом тридцать пять лет назад, контуры кирпичей… Она быстро выключила свет в подвале и закрыла дверь в коридор для посыльных.

Когда однажды Вильгельм покинет дом, подумала она, дверь снова откроется. Как же всё глупо! Звонок для прислуги он тоже, первым делом, убрал — дескать, это против его пролетарской чести! А она могла глотку надорвать, когда Лизбет шаталась где-то по дому. Это не против его пролетарской чести. Ей, в конце концов, тоже уже восемьдесят шесть! Это не в счет? Она тоже уже шестьдесят два года в партии! Она стала директором института, имея лишь диплом школы по домоводству! Это всё не в счет? В счет только пролетарская честь Вильгельма?

Шарлотта опустилась на табурет и прислонилась затылком к стене. Чайник начал подшёптывать. Вдруг она почувствовала себя совершенно обессиленной.

Закрыла глаза. Вода в чайнике потрескивала, глухо ворчала… вот-вот к звукам присоединится тихое шипение, она наизусть знала очередность звуков. Сотни, тысячи раз она сиживала рядом с чайником со свистком, прислушиваясь к шёпоту воды, а мать била ее разделочной доской по затылку, если в конце слышался хотя бы намек на свист. Экономить газ, чтобы брат мог учиться. Для этого она охраняла чайник со свистком, и самое смешное, что вот теперь ей восемьдесят шесть, ее брат давно умер, а она всё еще сидит здесь и охраняет чайник со свистком… Почему, думала она, в то время как шипение перерастало в равномерный рокот, почему она снова охраняет чайник со свистком… в то время как другие учатся в университетах… в то время как другие получают орден за заслуги перед отечеством…

Рокотание прекратилось, перешло в глухое бурление. Шарлотта встала и перекрыла газ, как раз когда чайник собирался засвистеть. На автомате налила Вильгельму его вечерний чай, вытащила капли валерьянки из шкафчика с чистящими средствами под мойкой. Добавила столовую ложку в чай. Засунула капли с валерьянкой в брючный карман… замерла, сбитая с толку. В руке вдруг оказались два пузырька: оба одинакового размера, не отличить…

Безумная мысль. Шарлотта вытащила валерьяновые капли из брючного кармана, поставила в шкафчик и принялась за работу.

Лизбет всё еще торчала под столом.

— Ты всё еще торчишь под столом, — сделала ей замечание Шарлотта.

Зад Лизбет начал бесконечно медленно выползать из-под стола. Она тянула за собой ведро с осколками, а также различные контейнеры, в которые собрала пригодные остатки.

— Ты принесла еще контейнеры? — спросила она. В руке сосиска.

— Какие еще контейнеры! — сказала Шарлотта. — Всё в мусорку.

— Нет, не на мусорку, — возразила Лизбет и откусила от сосиски.

Шарлотта рассматривала жующее лицо Лизбет. Нижняя челюсть Лизбет двигалась, немного смещаясь в сторону, перемалывая, как у жвачных животных… Некоторое время Шарлотта смотрела, как двигается нижняя челюсть Лизбет. Затем выхватила сосиску у нее из рук и швырнула на кучу обломков, оставшуюся от стола с холодными закусками. Взяла еще два контейнера, в которые Лизбет собрала остатки, и швырнула их вслед.

— Что ты делаешь? — закричала Лизбет и прикрыла руками оставшиеся контейнеры, защищая их.

Шарлотта взяла ведро с осколками и вытряхнула и его.

— Что ты делаешь! — в этот раз раздался голос Вильгельма.

— Ты чтоб мне тут не лез, — приказала Шарлотта, — ты сегодня достаточно бед натворил.

— С какой стати я, — возразил Вильгельм. — Это всё Ценк.

— Ах, Ценк! — Шарлотта от злости расхохоталась. — Теперь Ценк! Я же тебе говорила, чтоб ты не лез к раздвижному столу!

— Да-да, — сказал Вильгельм, — «его раздвинет Александр». Ну, и где он, твой Александр?

— Александр болеет.

— Вздор, — ответил Вильгельм, — он политически ненадежный.

— Не мели чепуху, — отрезала Шарлотта.

— Политически ненадежный, — повторил Вильгельм. — Вся семья! Выскочки, пораженцы!

— Хватит, — приказала Шарлотта. Но Вильгельма было не остановить.

— Вот, — он захохотал, показывая на этикетку, приклеенную к ее вязаной кофте. — Вот оно, ходишь с рекламой предателя!.. И тут вдруг залаял. Запрокинул голову и залаял в потолок: «Ёв, ёв, ёв».

И когда Шарлотта решила, что тот сошел с ума, посмотрел на нее совершенно ясным взглядом и сказал:

— Они-то уж знали зачем.

— Что зачем? — спросила Шарлотта.

— Зачем сажать таких, — ответил Вильгельм и после паузы добавил, — таких, как твои сыновья.

Шарлотта вдохнула и не смогла сразу выдохнуть… Посмотрела на Вильгельма… Его череп блестел, глаза сверкали на лице с загаром от солярия… Усы — они всегда были такими маленькими? — подпрыгивали над верхней губой Вильгельма, усишки, едва ли крупнее насекомого. Прыгали, кружились, жужжали перед ее глазами… Потом Вильгельм исчез. Только его слова остались, точнее говоря, его последние слова. Или, еще точнее, последнее слово.

Он слегка покачивается, отталкиваясь время от времени ладонью от перил. Звуки южнонемецкого диалекта, совсем недавно обрывками долетавшие сюда из-за большого стола, затихли. Затихли крики и смех, доносившиеся время от времени из деревни, бормотание моторов, потусторонние голоса из радио, залетающие сюда иногда непонятно откуда, и деловитый гул и звяканье из гостиничной кухни. И даже пальмовые листья перестали шуршать. На мгновение, в разгар полуденной жары, кажется, что мир замер.

И слышен только равномерный скрип пенькового троса. И далекий равнодушный шелест моря. Парение. Недвижность эмбриона.

Позже — когда он очнется от своего полусна, когда наберется решимости преодолеть силу притяжения, с настойчивой нежностью вдавливающую его в гамак, когда нальет себе кофе и, на ходу попивая его, слегка кивнет туристам с большими рюкзаками, которые, как и он недавно, замерли безмолвно перед красотой вида с террасы — позже, как и изо дня в день, он сядет на скамейку позади «флигеля Фриды Кало», откуда хорошо видны металлические волны крыш хижин, в которых живут мексиканские служащие «Eva & Tom», и примется читать газету.

Это всё время одна и та же газета. Всё та же, с самолетом, врезающимся в небоскреб. Читает он медленно. Он снова и снова перечитывает статьи до тех пор, пока не начинает понимать их.

Он понимает не всё.

Он понимает, что американский президент сказал, что идет гигантская битва со злом. И что Америка — самый яркий маяк свободы.

Он понимает, что часть латиноамериканского народа всё еще голодает, что часть населения кормится на мусорках.

Он понимает, что вовсю идет внедрение евровалюты в качестве платежного средства и что биржи по всему миру несут катастрофические убытки.

Что он не понимает, так это почему биржи несут катастрофические убытки. Как связана стоимость, например, почтовой акции, с обрушением двух зданий в Америке? Писем будут меньше отправлять?

Что он еще не понимает и не поймет, когда сегодня после обеда прочитает в третий и четвертый раз статью о нищете в Латинской Америке — по меньшей мере то, о чем он прочитает, будет звучать так невероятно, что он засомневается, правильно ли понял — так это то, что на мусорных свалках в латиноамериканских метрополиях возникла новая человеческая раса, которая, предположительно, больше приспособлена к выживанию в условиях мусорных свалок.

После чтения газеты он снова отправится на пляж, сядет на деревянный лежак, рядом с которым воткнут синий пляжный зонт, за прокат которого он заплатил в самый первый день приличную сумму (и который с той поры самозабвенно торчит себе в песке) и станет смотреть на закат.

Закат будет таким же, как обычно. Все закаты на Тихом океане, как он выяснил, похожи друг на друга: величественные, багряные и — он еще не понял успокоительно или беспокойно — равнодушные.

Дорогая Марион. В последнее время я всё чаще думаю о тебе. Иногда по незначительному, а иногда, признаюсь, по необъяснимому поводу. То, что я думаю о тебе при виде заката, еще более-менее понятно. Но вот почему я думаю о тебе, глядя на синий пляжный зонт? Ты же не любишь синий. Почему я думаю о тебе, когда с проводов срывается стая птиц? Почему я думаю о тебе, когда кладу руку на прогретый песок?

Вильгельм и Шарлотта Повиляйт (по первому браку — Умницер)

Вернер и Курт Умницер — ее сыновья

Ирина Умницер (в девичестве — Петрова), жена Курта

Надежда Ивановна — ее мать

Александр Умницер — сын Курта и Ирины

Маркус Умницер — сын Александра

Фляйшхауэр (Fleischhauer): букв. «рубщик мяса». — здесь и далее — примечания переводчика.

DEFA: киностудия в ГДР.

Mexico Undo у querido…: «Прекрасная любимая Мексика, если я умру вдали от тебя…» (исп.). Традиционная романтически-патриотическая песня мексиканских марьячи, написанная Чучо Монхе и получившая особую известность в исполнении Хорхе Негрете. Второй «неофициальный» гимн Мексики.

мосо (mozo): слуга (исп.)

chiles en nogada: Традиционное национальное мексиканское блюдо, своими цветами соответствующая триколору государственного флага Мексики.

«Консум»: сеть потребительских кооперативов в ГДР.

hombre: «парень» (исп.)

México Undo…: Прекрасная и любимая Мексика!/ Если я умру вдали от тебя,/ Пусть скажут, что я сплю,/ И привезут меня сюда. (исп.)

Comprende: «понимает?» (исп.)

Ein Pfund Schabefleisch…: «Фунт говяжьего фарша, пожалуйста». (нем.)

Гумбольдтхайн: парк в Берлине.

avenida: проспект (исп.)

centro historico: исторический центр (исп.)

taco, tortilla?..: тако, тортилья? … спасибо, сеньор… (исп.)

Americano?..:, «американец?» <…> «немец» (исп.)

district federal: федеральный округ (исп.)

Adonde vamos: куда едем (исп.)

Ich verstehe nichts: «я ничего не понимаю» (нем.)

No: нет (исп.)

I make verry gutt price <…>: у меня очень хорошая цена <…> очень хорошее качество (искаж. англ.)

You have to pay my work <…> I have no money: «Вы должны заплатить за мою работу <…> у меня нет денег» (англ.)

No tengo dinero: у меня нет денег (исп.)

вита-кола: безалкогольный газированный напиток, аналог кока-колы, созданный в ГДР в 1957 г.

LA VIVA…: корректно — Viva la revolution, «Да здравствует революция» (исп.)

«Siempre»: еженедельный политический журнал в Мексике.

«Мэркише Фольскштимме» (Märkische Volksstimme): региональная газета в ГДР, округ Бранденбург и Потсдам.

Фольксо-Дали-Ритета: искаж. от нем. Volksolidarität («народная солидарность»).

RIAS: сокращ. от Radio im amerikanischen Sektor (Радиокомпания в Американском секторе) — радио- и телевизионная компания в Западном Берлине, вещавшая 1946–1993.

Гимн Социалистической единой партии Германии, написан в 1949 г, поэтом-коммунистом Луисом Фюрнбергом: Die Partei, die Partei, die hat immer recht/ Und, Genossen, es bleibe dabei/ Denn wer kämpft für das Recht/ Der hat immer recht/ Gegen Lüge und Ausbeuterei/ Wer das Leben beleidigt/ Ist dumm oder schlecht/ Wer die Menschheit verteidigt/ Hat immer recht/ So, aus Lenin’schem Geist/ Wächst, von Stalin geschweißt/ Die Partei — die Partei — die Partei.

Round-the-world…: Путеводитель Backpacker по всему миру (англ.)

Штоллен (Stollen): немецкий рождественский кекс.

Дедерон (Dederon): искусственный материал, разработанный в ГДР, назван по аббревиатуре DDR (ГДР).

Ombre: искаж. испанское hombre («парень»).

Vamos: ну ладно; хорошо; идем (исп.)

Капповский путч: назван по имени лидера путча прусского юнкера Вольфганга Каппа, возглавившего мятеж консервативных сил против Веймарской республики с целью отмены части условий Версальского мирного договора.

Алекс (Alex): сокращенное от «Александрплатц», площадь в Берлине.

«Фольскбюне»: знаменитый своими демократическими традициями берлинский театр (букв. — «народная сцена»).

«Часы мира»: памятник в Берлине в виде часового механизма, показывающий время в 148 городах мира (второе название — «Урания»).

Restaurante familiar: семейный ресторанчик (исп.)

Farmacia: аптека (исп.)

Quiero algo…: хочу что-то для залепить уши (ломаный исп.)

Ferretería: скобяная лавка (исп.)

Supermercado: супермаркет (исп.)

Право навещать…: пенсионеры ГДР обладали правом свободного прохода на территорию ФРГ.

Гольдбранд: марка бренди, разработанная в ГДР.

Союз красных фронтовиков (Рот Фронт): немецкая коммунистическая политическая и боевая организация, существовавшая в 1924–1933 гг.

НСДПГ (Независимая социал-демократическая партия Германии, 1917–1931 гг.): создана на базе левого крыла Социал-демократической партии Германии. КПГ (Коммунистическая партия Германии): основана в 1918 г. и существует по сей день.

Мартовское восстание: восстание в марте 1921-го в Центральной Германии, организованное КПГ и другими коммунистически настроенными силами, потерпело поражение, привело к ослаблению КПГ.

Единый фронт: концепция Коминтерна с 1921 г. по преодолению раскола внутри рабочего движения, объединению коммунистически и социал-демократически настроенных рабочих, разногласия между которыми со временем лишь усиливались, косвенно приведя к победе национал-социалистов в 1933 г.

ССНМ: Союз социалистической немецкой молодежи.

Клопшток, Уланд, Лессинг: известные немецкие поэты XVIII–XIX вв.

«Дойчландфунк» (Deutschlandfunk): название немецкой общественной радиостанции.

Puerto: Порт, пристань (исп.)

Where’re you <…> Wow: Привет, ты сейчас откуда? <…> Ух ты, здорово! (англ.)

Форум-чеки: валютные чеки в ГДР.