В какой момент человек становится способен на убийство? Сознательное, хладнокровное лишение жизни другого человека. Что должно произойти в душе и разуме, чтобы это стало возможным? Порок ли это, изъян, данный при рождении, которому суждено однажды проявиться?

Перепачканные штаны, когда-то бывшие белыми. В левой руке, страшно неподвижной и словно бы потерявшей все краски, зажат сухой цветок нарцисса.

Руки сами тянутся к чужому горлу, прижимаются в попытке поймать ниточку бьющейся жизни, касаются глаз, а затем бессильно опадают. Зачем она делает это, сама не знает, ведь понимает, что уже поздно. Нож с вырезанной искусной рукой рукоятью торчит из живота, а вокруг места, где лезвие распирает багровую рану, вьется особенно крупная и яркая надпись, оставленная кровью.

Когда у нее выходит разобрать написанное, ей приходится на миг задержать дыхание, чтобы вернуть утекающий как вода сквозь пальцы самоконтроль. На теле кто-то оставил не просто слово – имя.

Ее имя.

Все выглядит как жутко разыгранная постановка неизвестного режиссера, где актеры могут лишь гадать о собственной роли до самого занавеса, когда их ждет ужасный конец в луже крови и овациях потрясенного зала. Она поднимает голову и быстро оглядывается. Кто бы ни сделал это, он может все еще быть здесь.

В коридоре пусто и очень тихо. Кажется, что напряжение сдвинуло воздух в одну плотную непроходимую массу, оно давит на виски, вкручивается в мысли.

Раздается неясный шорох, и Сабина вздрагивает, разворачиваясь к его источнику. Ей показалось, что звук шел со стороны одной из дверей в палаты.

«Что, если убийца где-то там? Грозит ли пациентам опасность? Мне?» – Мысли бьются внутри, словно перепуганные птицы, пойманные в силки.

Девушка тихо, но стремительно огибает стойку и цепляет со стола длинные ножницы, перехватывая их за ручки острием вниз. Стараясь ступать так же бесшумно, приближается к палате, из которой слышался шум. Крепко ухватившись за дверную ручку, она медленно начинает проворачивать ее вниз и неожиданно чувствует, как в ладонь толкает чужим усилием. Кто-то открывает дверь с другой стороны. Рука Сабины от резкого движения соскальзывает, и девушка отскакивает назад.

В проходе показывается пожилая женщина, одетая во фланелевый халат, она щурится на коридорный свет и пытается сделать шаг вперед, чтобы выйти из комнаты, но Сабина, быстро опомнившись, загораживает ей проход. Рука за ее спиной продолжает сжимать ножницы.

– Вам что-то нужно?

В пяти метрах от них лежит мертвое тело, и девушка на миг представляет, как все пространство разрывается криком, стоит только дать пациентке увидеть жуткую инсталляцию.

Та, сама захваченная врасплох, между тем отшатывается, хватаясь одной рукой за сердце:

– Матерь Божья! Вы меня напугали. У меня вода питьевая закончилась, хотела в кулере набрать. – В руках у нее действительно зажата пустая пластиковая бутылка из-под воды.

– Я принесу. – Сабина прикладывает все усилия, чтобы голос ее звучал приветливо. Внутри бурлит адреналиновый комок, и девушка уже не различает, страх это, злость или все вместе.

Пациентка, пробормотав что-то невнятное, все же возвращается в палату, и Сабина вновь остается одна. Все кажется таким абсурдным: вся эта ситуация, тело, она сама, бутылка эта дурацкая…

Девушка переводит дыхание и спешит обратно к стойке. Времени может оказаться слишком мало, нужно действовать как можно скорее. «Сабина» – приписано в конце послания, то ли как имя адресата, то ли как подпись автора. Если тело найдут в таком виде, то станет ли прокуратура разбираться? Или, недолго думая, Сабину определят виновной? Дочь убийцы сама встала на кривую дорожку – чем не легкое решение дела? К тому же ее однажды уже подозревали в смерти пациентки…

Город пропитан подозрениями, они сочатся из каждой пары глаз, проникают в охваченные страхом людские сердца, нашептывают мерзости про случайного незнакомца, встреченного на улице. Стоит лишь зажечь искру – и пожар чужой ненависти будет не остановить. Когда-то ей уже пришлось пройти через все грани предрассудков. Хочет ли она стать мишенью для ослепленных неизвестностью жителей?

Девушка распахивает один за другим несколько ящиков столешницы, где хранятся медицинские принадлежности, хватает нужные и опускается возле тела на корточки.

Надпись с ее именем просто нарисована кровью и легко стирается смоченным в спирте ватным шариком, в то время как остальные оставлены чем-то вроде тонкого лезвия. Рука Сабины на миг замирает, прежде чем окончательно стереть ее имя. Когда оно исчезает с поверхности уже чуть теплой кожи вокруг ножа, взгляд ее поневоле притягивается к резаным ранкам. Аккуратные линии высвечиваются, вытягиваются в симметричные строгие ряды, словно тот, кто писал, скрупулезно вычерчивал их по линейке, а тело умершей было лишь расчерченным листом тетради. Цветок нарцисса в белой ладони будто последний дар перед смертью.

Буквы теснятся, подпирают друг друга, вскидывают вычурно выписанные абрисы, стекают изгибами под конец слов. Бессмыслица. Была ли она порождением больного сознания? А может, в нее вложен какой-то смысл, ведомый лишь его создателю? И что хуже: привлечь внимание безумца или стать актрисой в постановке, разыгранной, чтобы тешить эго хладнокровного убийцы?

Ей нужно взять себя в руки.

Собравшись, Сабина вновь склоняется над телом Маши и, прижав пальцы по бокам от одного из мертвых глаз, аккуратно сдавливает. Мутный зрачок, следуя за движениями ее рук, вытягивается в тонкую линию подобно кошачьему. Ее неизменно удивляло, как человеческое тело держалось за утекающую из него жизнь. Порой эти попытки сохранить угасающий импульс принимали весьма причудливую форму.

Проба Белоглазова оказывается положительной, а значит, со времени смерти прошло не больше четверти часа. Девушка сверяется с наручными часами. Она вернулась на сестринский пункт примерно десять минут назад, а значит, Машу убили почти сразу перед ее приходом. Что-то такое Сабина и сама предполагала: слишком много крови, яркой, живой, было на теле медсестры, когда она ее нашла, но находка наводит на неприятные размышления. Может ли это быть совпадением?

Конечно же нет, иначе не было бы и этого извращенного полотна текста на изрезанной коже.

Ей вновь слышится какой-то скрип, но, стремительно подняв голову, Сабина видит все тот же пустой коридор и запертые двери.

Она чувствует, как воображаемые часы отсчитывают оставшиеся у нее минуты.

Полчаса спустя больница наполнена жизнью, и как оно порой и случается, смерть становится тому причиной. Ее тревожный образ будоражит сознание, зовет прикоснуться к себе, а затем в ужасе отпрянуть, преисполненному сокровенным знанием, сопричастностью к чему-то по ту сторону привычного бытия. Ночная тишина уступает место звукам высоких голосов, глухой сутолоке и шелесту шагов, заставляя Сабину сжиматься от невыносимой переполненности ощущений.

Место нахождения тела до приезда следственной группы прикрывают ширмой, чтобы не пугать людей и не раззадоривать пересуды, которые, впрочем, и так не смолкают. Пациентов будят и спешно переводят в палаты на верхних этажах и в противоположном крыле больницы. Та самая женщина с бутылкой выходит самой первой и громко спорит о чем-то с сопровождающим ее санитаром. Проходя мимо Сабины, она смотрит исподлобья, но ничего не говорит, только суховатые руки ее крепче стискивают на груди шаль, и девушка вспоминает о своей собственной, оставшейся в сестринской. Ее немного знобит, и накидка бы не помешала.

Вскоре на поступивший ранее вызов приезжает оперативная группа. Коридор оцепляют с обеих сторон, он вновь наполняется суетой, но теперь это уже не толчея разбуженного муравейника, а слаженность пчелиных сот, облаченная в одноразовые перчатки и бахилы. Оперативников всего четверо, женщина в медицинской маске сосредоточенно осматривает тело убитой, попутно делая фотографии на телефон, а коридор изучает совсем молодой парень – ровесник Сабины или чуть-чуть старше – с небольшим чемоданчиком и видеокамерой. Двое других мужчин переговариваются с Давидом Тиграновичем – заведующим больницей. Один из них стоит к Сабине спиной, но девушке не нужно видеть его лицо, оно и так отпечатано в ее памяти, вдавлено, как оставленный металлической пластиной узор на римском стекле, слишком хрупком, чтобы изменить однажды сделанную форму. Она слышала, что у животных есть критический период – так называемый чувствительный возраст. Это время, когда детеныш птицы или млекопитающего запоминает определенный образ – родителя или другого существа, который на всю оставшуюся жизнь определяет его поведение. Иногда Сабина думает, что время, когда она повстречала этого человека, тоже было таким чувствительным возрастом, и теперь на долгие годы с ней остался жить призрак воспоминания о когда-то причиненной обиде.

Заведующий, обычно напоминающий гордого орла, сейчас выглядит взъерошенной ото сна вороной, вид у него совершенно потерянный и даже какой-то жалкий: звонок Сабины вырвал его отнюдь не из супружеской постели, а из соседней к больнице гостиницы, что, впрочем, позволило ему быть на месте в короткие сроки. Он говорит что-то, глядя в сторону, где осталась стоять девушка, и следователи оборачиваются к ней. Она с неясной досадой наблюдает за тем, как более молодой мужчина быстро отводит от нее свой взгляд, будто даже смотреть на нее ему было неприятно. Зато его старший коллега смотрит безо всякого выражения, и глаза у него похожи на рыбьи, плоские и пустые. Он кивает Сабине, показывая подойти.

Она осталась жива, когда другая была убита. Осталось сохранить самообладание, когда за нее возьмутся всерьез.

– Итак, Сабина Алексеевна, в районе полуночи вы все еще находились на сестринском пункте?

В кабинете их трое. На время допроса свидетеля, первого нашедшего тело убитой, следователи заняли кабинет заведующего. Сам главврач отсутствует, отлучившись по какому-то вопросу, в то время как Сабина и двое мужчин расположились за его столом.

Одному из них, назвавшемуся просто по фамилии Лихачевым, хорошо за пятьдесят, у него загорелое лицо и под стать глазам невыразительный голос. Хотя он все больше молчит и кажется усталым, Сабина замечает, что мужчина, пока она отвечает на вопросы, за ней внимательно наблюдает. Он оставляет смешанное впечатление, но особого интереса не вызывает, почти не участвуя в беседе и будучи сосредоточенным на заполнении протокола.

Второй довольно молодой, хотя и вступил уже в пору, больше близкую к зрелости. Во всем его облике проглядывает какая-то тщательность, даже филигранность: волосы уложены на четкий пробор, стрелки на брюках похожи на заточенное лезвие, лицо, пусть и бледное от недосыпа, гладко выбрито. На Сабину смотрит без всякой приязни, но допрос ведет профессионально, не давая уличить себя в пристрастности. Гаврилов Александр уже два года как в звании капитана. Он ничем не дает понять, что они с Сабиной знакомы, но, конечно же, он ее не забыл: она видит это в легкой неровности линии губ, слышит в почти незаметной шершавости голоса. Девушка помнит его совсем другим, в пусть опрятной, но мешковатой одежде, с открытой улыбкой и добрыми, внимательными глазами. Внимательность в них сохранилась, а вот тепло ушло, и это наблюдение не придает девушке ни уверенности, ни расположения духа. Разве он должен смотреть на нее так?

– Да, – коротко отвечает она на заданный вопрос, в то время как в мыслях лихорадочно ищет решение для непростой ситуации, в которой оказалась.

Если бы она только знала, что это будет именно этот следователь, то стала бы действовать так опрометчиво и портить улики? Девушка досадует на саму себя из-за той поспешности. Что же касается капитана… Кто знает, не решит ли он пойти по простому пути?

– Что было дальше? – продолжает Гаврилов, глаза у него очень светлые по контрасту с темными волосами, и девушке сложно выдержать его прямой взгляд. Она не любит чувствовать страх, но сейчас это именно то, что в ней вызывает мужчина напротив. Раньше рядом с ним ей всегда было спокойно, громкие звуки приглушались, резкие запахи прекращали кружить сознание, а скованность в животе и вовсе исчезала, как будто ее и не было. Теперь, конечно, все по-другому. Возможно, оттого, что другими стали они сами?

– Я отлучилась в комнату отдыха, чтобы поужинать. Меня не было полчаса, а когда пришла, тело уже лежало… было у сестринского пункта.

– Тело? Вы уверены, что потерпевшая была мертва к тому моменту, когда вы вернулись на рабочее место? – Гаврилов наклоняет корпус вперед, совсем незаметно, если не обращать внимания. Сабина обращает. Ей видится в этом движении что-то угрожающее.

– Да, я проверила пульс и дыхание. Но и без того было очевидно, что она мертва.

– Хорошо. – Мужчина чуть кривит губы, но быстро возвращает лицу нейтральное выражение. – В какой позе было тело, когда вы его нашли?

– В том же, что и оставалось к вашему приезду. Я ничего не меняла в положении.

– Вы только что сказали, что проверили пульс, – в разговор включается второй следователь. – Как-то еще вы прикасались к потерпевшей?

По телу Сабины проходит холодная волна, притупляя чувствительность рук и ног и завязывая узел в желудке. Девушка заставляет свое дыхание оставаться размеренным, а мышцы лица расслабленными, хотя это дается непросто: под ребрами сжимает от невозможности сделать еще несколько частых вдохов, а в висок стреляет короткой болью. Она представляет, как исказились бы черты Гаврилова, вздумай она сейчас ответить как есть, и весь этот разговор вдруг кажется чем-то несерьезным, постановочным. Ей хочется улыбнуться от нелепости собственного положения, даже засмеяться вслух, принужденно, насилу, выдавливая из себя это неестественное веселье так, чтобы ни капли внутри не осталось.

Однако вместо этого она отвечает так же, как и до того:

– Я плохо запомнила, если честно, была слишком взволнована. Кажется, просто прикоснулась к ее шее, чтобы нащупать пульс, на этом все. Когда я поняла, что Маша мертва, то сразу позвонила заведующему и в отделение.

– Любопытная последовательность, – скупо улыбается Гаврилов и откидывается на спинку кресла, перемещая руки на подлокотники. Теперь он выглядит расслабленным, даже дружелюбным.

– Думаю, мне простительна некоторая растерянность в такой ситуации. Не каждый день находишь свою коллегу убитой.

– В самом деле. – Мужчина больше ничего не добавляет, просто смотрит на нее и словно чего-то ожидает.

Инициативу вновь перехватывает Лихачев, продолжая допрос вместо молодого коллеги:

– Вы заметили что-то необычное, пока оставались на посту? Или, может, слышали или видели кого-то?

Сабина прикрывает веки. Она уже задавала этот вопрос самой себе, пока оставалась рядом с телом в ожидании приезда полиции. Что-то ускользает от ее внимания, что-то на поверхности, совершенно очевидное. Однако разум, истощенный от недосыпа и всего произошедшего, отказывается давать ответ.

Раздается тихое ритмичное жужжание, и девушка открывает глаза. Гаврилов достает из кармана пиджака телефон и, чуть нахмурившись, всматривается в экран. Он рассеянно постукивает пальцем по металлическому корпусу, в то время как его взгляд с некоторой задумчивостью возвращается к Сабине. После этого мужчина поворачивается к напарнику и говорит:

– Валера, ты там нужен. Кое-что прояснилось, сходи, пожалуйста, проверь. Я сам закончу.

Тот смотрит в ответ без удивления, но происходит короткая заминка, прежде чем он поднимается, из чего Сабина делает вывод, что просьба Гаврилова застала второго следователя врасплох. Ей становится еще более тревожно.

Когда дверь за Лихачевым закрывается, Гаврилов словно забывает, что должен продолжать допрос, откладывает телефон на стол и молча ее рассматривает.

Сабина решает первой нарушить повисшую тишину:

– Давно не виделись.

Ей хочется сказать это отстраненно, словно и не вспоминала о нем все эти годы, но получается как-то расстроенно.

Мужчина приподнимает брови, но отвечает:

– Хотелось бы не видеться и впредь. Тем более при таких обстоятельствах.

– Забавно, что вы сменили сферу деятельности на работу в Следственном комитете. Никогда бы не подумала.

– Как психолог я явно оказался несостоятелен. – Гаврилов смотрит в упор, и в голосе его звучит неясный вызов.

– Звучит так, как будто вы ставите это мне в вину. – Злость внутри Сабины поднимается пенной волной, ей все труднее сохранять ровный тон.

Горечь во рту не дает сглотнуть. Она чувствует, как начинает першить в горле, и тянется за стаканом чая, который ей ранее предложил Лихачев.

Атмосфера в комнате неуловимо меняется.

Воспоминание о собственном имени, старательно выведенном на измученном мертвом теле, вызывает у Сабины тянущее чувство в животе. Ее терзает осознание, что убийство Маши – дело рук не человека, ведомого обыденными страстями, не случайного сумасшедшего, а кого-то более опасного.

Она молчит и выжидающе смотрит на следователя. Он разглядывает ее с какой-то усталостью, словно одно ее присутствие лишает его жизненных сил, и тоже какое-то время сохраняет молчание. Потом, будто сам с собой, начинает рассуждать, оставив в стороне всякие формальности:

– Звонок от тебя поступил в двенадцать сорок пять ночи. Ты утверждаешь, что позвонила практически сразу, как нашла тело. Допустим. Мы с командой были на месте еще через тридцать пять минут, и криминалист сразу приступил к осмотру. Только что мне доложили, что предварительно смерть наступила в период с двенадцати двадцати до двенадцати пятидесяти. – Мужчина демонстративно приподнимает телефон и кладет обратно. – И что же получается: ты, по твоей версии, возвращаешься на рабочее место, когда потерпевшая еще могла быть живой или только-только была убита.

Девушка, конечно же, не удивлена словам следователя.

Она все сделала правильно, нет смысла теперь жалеть об этом. Оставь Сабина все как есть – ее имя на теле мертвой Маши, то следствие могло погнушаться тщательным расследованием и сделать подозреваемой ее саму, посчитав надпись чем-то вроде подписи убийцы. Мысль о том, что она, возможно, навсегда была бы избавлена от возможности увидеться с матерью, произойди все по худшему для нее сценарию событий, вызывает противоречивые чувства.

Сперва ей в голову приходила идея о том, что настоящий убийца пытался ее подставить: тело знакомой Сабины, оставленное у ее же рабочего места и с именной подписью. Однако, хорошенько обдумав все, девушка пришла к иному выводу: если бы ее действительно хотели подставить, то имя вырезали бы так же, как и остальные слова. В этом случае ей пришлось бы непросто в попытках это скрыть, и скорее всего, при экспертизе тела все легко было бы выявлено, подставив ее под еще больший удар.

Нет, кто-то оставил своего рода послание, адресованное ей, – она все больше была в этом уверена. Но как неизвестный это провернул? Сабина всю голову сломала, пока приходилось оставаться рядом с трупом в ожидании приезда следственной группы. Это был довольно неприятный опыт, омраченный напряженным ожиданием того, что убийца все еще остается рядом. Оператор горячей линии сказал ей куда-то выйти или запереться в одной из свободных палат, пока едут оперативники, но она не стала этого делать. Было важно побыть с Машей, хоть от нее осталась только мертвая обезображенная плоть, не оставлять ее одну. Пусть при жизни у них и не было теплых отношений, но Сабина чувствовала себя причастной к ее убийству.

Она действительно пыталась найти разгадку, пока оставалась там, однако разум так и норовил увести внимание в сторону. Тело рядом с ней, запах железа и чего-то еще, чему она не могла подобрать названия, – все это подначивало, призывало назойливые образы-вспышки из далекого прошлого, будто что-то внутри прощупывало границы ее контроля, как делает это пес в доме у нового хозяина. В итоге общие предположения, до которых Сабина додумалась, не отличались ни особой прозорливостью, ни глубиной суждений и походили на переливание из пустого в порожнее.

– Какое совпадение, – вторя ее мыслям, продолжает тем временем Гаврилов и без перехода спрашивает: – В каких отношениях ты была со своей коллегой?

Сабине кажется, что они снова перенеслись на десять лет назад и сидят друг напротив друга в небольшом уютном кабинете с высокими пуфами на мягком диване и экстравагантными статуэтками на книжном стеллаже. Тогда она вначале неохотно, а затем все более свободно рассказывала этому мужчине о том, что составляло всю ее жизнь, почти ничего не скрывая. Это было удивительным опытом, когда впервые она, еще совсем ребенок, чувствовала безоговорочную поддержку и принятие со стороны другого человека, взрослого. Тем не менее ни тогда, ни, тем более, сейчас – девушка в этом не сомневается – никто не смог бы принять ее до конца, узнай он действительно все. Даже ее собственная мать предпочла отказаться от нее, за ней последовал и Александр.

Конечно же, теперь все иначе. Сабина больше не та девочка, а Гаврилов давно не ее психолог, он следователь и не станет делать скидки на то, что их когда-то связывало.

– Мы близко не общались, – осторожно отвечает она, пытаясь предугадать ход мысли собеседника, но уже предчувствуя бессмысленность этой попытки. Раньше это не составило бы особого труда, но годы в следственной практике изменили Гаврилова почти до неузнаваемости.

– Когда вы виделись в последний раз?

– Вчера за обедом. Сегодня она должна была выйти со мной на ночную смену, но так и не появилась. Я решила, что Маша могла отпроситься.

– Это частая практика?

– Нет, обычно нужно договариваться заранее.

– Ты пыталась прояснить ситуацию с ответственной за дежурства коллегой? Кто это, кстати?

– Любовь Григорьевна Полонецкая, старшая медсестра. Нет, я не хотела ее беспокоить.

– Не хотела беспокоить, – повторяет Гаврилов и откидывается на спинку кресла, сцепляя руки в замок на животе. Он смотрит на Сабину с нечитаемым выражением лица и снова будто чего-то ждет. Потом произносит: – Как ты сама видишь произошедшее? Как все происходило? Поделись, так сказать, своей версией событий.

Вопрос на секунду сбивает девушку с толку. Почему он об этом спрашивает ее? Сабину не оставляет ощущение, что у мужчины уже есть конкретные предположения и они не в ее пользу. С одной стороны, все и вправду выглядело неоднозначно, но с другой…

Машу отличало пышное телосложение, женщине было бы сложно организовать перенос тела, так что, скорее всего, это был мужчина, и довольно сильный, раз сумел не наделать шума и не оставить следов на полу. Остается непонятным, как именно убийца узнал, когда она решит покинуть сестринский пункт. Коридор больницы, в котором она дежурила, просматривался во все стороны и не располагал к незаметному наблюдению, двери были закрыты после обхода, и Сабина не сомневается, что в той тишине услышала бы звук открытия одной из них.

Этими мыслями девушка делится с Александром, а затем добавляет:

– Думаю, тот, кто это сделал, имел возможность наблюдать за мной, поэтому знал, когда я отлучилась. Не знаю, зачем ему понадобилось обставлять все таким образом, но, судя по всему, он хотел, чтобы тело сразу нашли.

«И чтобы это была именно я», – продолжает девушка, но уже про себя.

– Схема действий в таком случае выглядит довольно сложно, не находишь? Если допустить, что другой человек действительно был.

Она не знает, что на это ответить.

– Я этого не делала. – Сабина рассматривает незамысловатый узор на бумажном одноразовом стаканчике, который оставила держать в руках, чтобы хоть немного согреть ледяные ладони. Решает спросить напрямик: – Вы рассматриваете меня как подозреваемую?

Мужчина рассеянно проводит пальцами по подлокотнику кресла, смотря в сторону:

– Пока ты останешься числиться свидетелем…

– …но? – Она скрещивает на груди руки и предлагает Гаврилову продолжить начатую, но явно незавершенную мысль.

– Думаю, ты не до конца честна, рассказывая о произошедшем. – Мужчина возвращает к ней свой взгляд, отслеживая малейшие изменения в дыхании, мимике или позе. – И это наводит на размышления.

Сабина не позволяет себе показать волнение и старается спокойно ответить:

– У меня не было ни мотива, ни возможности. Понимаю, как все выглядит со стороны, но я никогда не имела намерения навредить Маше, также способ убийства кажется… весьма изощренным. Вы не можете всерьез меня подозревать.

Она не знает, кого пытается убедить этими словами: себя или следователя.

– А ты не можешь не понимать серьезности положения, в котором оказалась, – качает головой Гаврилов.

Как она может не понимать? Все необъяснимые переживания за последние несколько недель после сегодняшних событий резко перестали казаться игрой уставшего разума, напротив, Сабина была уверена, что чем-то вызвала в убийце интерес. Мог ли он присмотреть ее в качестве следующей жертвы? Судя по характеру убийства, этот человек, пусть и расчетлив до крайности, может быть психически нестабилен. В любом случае умалчивать о том, что за ней, возможно, кто-то следил, будет неразумно. С другой стороны, как ей объяснить, что она подозревает в этой слежке того же, кто оставил мертвое тело прямо под ее стойкой, не упоминая про надпись с ее именем?

Девушка переводит дыхание и расцепляет руки, позволяя им свободно опуститься на колени:

– Не знаю, насколько полезным это окажется для вас и связано ли со всем этим, но пару недель назад у меня появилось чувство, что за мной наблюдают. А несколькими днями ранее во время ночного дежурства я точно кого-то заметила, пока… была с пациентом. Когда вышла в коридор, там никого не было, но мне кажется, что я слышала чей-то смех.

Брови Гаврилова взлетают вверх, но больше он никак не показывает своего отношения.

– Это мог быть кто-то из пациентов?

Странно, но мысль о таком варианте Сабине в голову не приходила, тогда она списала все на то, что ей просто показалось. Коротко обдумав эту идею, девушка ее отбрасывает:

– Не думаю. Смех был мужским. – Или ее память так говорит ей теперь, когда Сабина помнит многое другое, и просто подстраивается? – В тот вечер единственный пациент мужского пола на этаже скончался, я как раз была у него в палате, когда все произошло. Потом у меня возникло то же ощущение, когда возвращалась домой, и позже, проснувшись ранним утром, я видела во дворе моего дома мужчину – так я тогда решила, по крайней мере. Мне показалось, что он наблюдал за моим окном.

Следователь какое-то время разглядывает ее, во взгляде его она замечает сомнение.

– Ты же не придумала это только что?

Сабина в досаде закусывает губу, пытаясь сдержаться.

– Забудьте, что я сказала. – Ей хочется выплеснуть мужчине в лицо все напряжение и злость, которые крутились в ней беспокойной юлой с начала допроса, однако она вовремя осознает, что это ей не поможет.

– Ладно. – Александр трет пальцами глаза, покрасневшие от недосыпа. – Я услышал тебя. Если ты знаешь еще что-то, о чем умолчала, прошу тебя, не скрывай. Это в твоих же интересах.

Голос Гаврилова на мгновение будто бы становится мягче, но Сабина убеждена, что причиной тому отнюдь не добрые чувства. Нет, он больше напоминает голодную ищейку, едва взявшую след. Девушка может только надеяться, что он отнесется к ее словам без пренебрежения, как она того опасается.

– Это все. – Ей не хочется оставаться с мужчиной напротив ни секундой больше. Тонкая кожа на шее начинает чесаться и гореть, как если бы на ней слишком сильно затянули колючий шерстяной шарф, и девушка нервно трет ее, оставляя красные полосы от ногтей.

Александр мучает ее еще какое-то время, расспрашивая о деталях сегодняшней ночи, а затем, когда Сабине все это становится невыносимо до того, что делается дурно, все же отпускает с предупреждением о том, чтобы девушка не покидала город. Пытка оказывается оконченной, но девушка не чувствует облегчения.

Сабина стоит у раковины служебного туалета, раз за разом набирает в сложенные лодочкой ладони ледяную воду и опускает в них лицо. Кожа сначала отдает острым покалыванием, но затем холод берет свое, и вот уже кажется, что ему на смену приходит иллюзорное тепло. Девушка последний раз подставляет руки под поток воды. Когда она открывает зажмуренные глаза, то дыхание ее замирает, внутренности словно начинают сжимать, выкручивать ее изнутри. Из-под крана упругой струей толчками выплескивается кровь, руки Сабины залиты ею, и кровь покрывает мелкими каплями ее лицо, когда она в ступоре переводит взгляд в зеркало на собственное отражение. Периферию зрения тоже начинает затягивать тревожным багрянцем, пока видимая картинка не сужается до маленькой алой точки. Легкие пытаются вобрать воздух, но ничего не получается, и в голове начинают бить маленькие молоточки ужаса. В груди жжет от нехватки кислорода, но горло словно обернуто проволокой, которая сжимается все сильнее.

Почему так тихо? Сабина не слышит ничего. Это ничего тоже красного цвета.

Она умрет здесь. Совсем одна.

Первыми сквозь искаженное сознание прорываются ощущения. Кто-то гладит ее по спине и, кажется, что-то говорит: она чувствует вибрации воздуха на коже, мир вокруг приобретает прежние размеры и цвета, немного погодя возвращаются и звуки.

– Девочка моя, ну все, все… – Голос знакомый, ей хочется плакать, когда слышит его, но слезы все не появляются, только сухой шершавый ком царапает изнутри. Любовь Григорьевна. Как она очутилась здесь?

Сабина осознает себя сидящей на полу. Старшая медсестра приобнимает ее за плечи одной рукой, а другой медленно, но ритмично проводит похлопывающими движениями по спине. Девушка медленно делает вдох, и у нее это получается. Понимание произошедшего заставляет ее обессиленно прислонить голову к плечу женщины.

– Как вы здесь? – только и спрашивает она. Голос звучит приглушенно из-за позы.

– Давид Тигранович вызвал, уже все рассказал, он сейчас на допросе. Испугалась?

Сабина долго молчит, наслаждаясь ласковыми прикосновениями, прежде чем ответить:

– Я в порядке.

В порядке она, конечно же, не была, но эти слова будто помогают ей собрать из тысячи тревожных песчинок обратно ту, которой, как она думает, является.

Любовь Григорьевна держит ее в своих объятиях, и девушка чувствует себя так, словно она снова маленькая Сабина на руках у матери.

– Все закончилось, – говорит ей женщина и тянет, чтобы подняться.

Закончилось ли? Или только начинается?

Возвращаясь домой на служебной полицейской машине, Сабина старается не вспоминать о произошедшем, и вопреки опасениям, что ночь ей предстоит еще более беспокойная, нежели обычно, сон ее крепок и лишен всяческих видений. Впервые с того самого момента, как она вернулась в родительскую квартиру три с половиной года назад, она просыпается полностью отдохнувшей.

Передышка длится недолго, и сразу после пробуждения мысли принимают прежний оборот. Самые странные идеи посещают Сабину, пока она в который раз обдумывает, чему стала свидетельницей (а быть может, и невольной участницей). Вовсе не возможная угроза собственной жизни тревожит ее разум, вместо этого все ее внимание поглощает загадка личности убийцы.

Гаврилов отнесся к ее словам про наблюдателя серьезнее, чем стремился показать, потому что по его запросу снаружи дома остается дежурить приставленный к ней человек, он же и отвозит ее позже в больницу, когда поступает вызов от Давида Тиграновича.

В его кабинете Сабину ожидает неприятный разговор. Когда, постучавшись, девушка заходит, заведующий, чуть сгорбившись, что-то заполняет на компьютере. Выглядит он как человек, всю ночь не сомкнувший глаз, и Сабина понимает, что ему, должно быть, так и не выпало возможности передохнуть. Больницей формально владела его жена, сколотившая в свое время при поддержке зажиточной семьи небольшое состояние на перекупке автомобилей, но она обычно предпочитала не вмешиваться в финансовые и рабочие вопросы мужа. Должно быть, и сейчас мужчина был единственным, на чьи плечи легла ответственность за инцидент.

Увидев Сабину, Давид Тигранович вздыхает и, выключив монитор и сняв очки, жестом приглашает ее присесть. Только заняв указанное место, девушка осознает, что это то же самое кресло, в котором она сидела ночью при разговоре со следователями. Это словно служит сигналом для всполошенного сознания, и тут же становится так же нервно и беспокойно, как и на допросе.

– Сабина Алексеевна… Сабина… – начинает заведующий и умолкает. Взгляд его то и дело опускается к сцепленным в замок рукам.

– Что-то выяснилось, Давид Тигранович? – спрашивает девушка, но внутренне уже понимает, для чего ее могли вызвать. Так оно и оказывается.

– Даже если и выяснилось, со мной не поспешили поделиться. Нет, пока ничего важного, остальное можешь у Любы спросить, она до утра здесь была. Я о другом хотел с тобой поговорить… – Он вздыхает и дотрагивается до глубокой морщины, прочертившей борозду на переносице, словно пытаясь ее разгладить. – Меня уже с семи часов бомбардируют телевизионщики. Может, из полиции с ними поделился кто, может, из пациентов. Да не суть.

Мужчина поднимает глаза и смотрит на Сабину внимательно, даже участливо.

– Знаю, что тебе в нашем городке пришлось нелегко из-за матери. И хочу, чтобы ты понимала: я про тебя ничего плохого не думаю. Однако сейчас ситуация патовая. Сегодня утром четырнадцать пациентов выписались досрочно, естественно, с полным возвратом средств. Сколько их еще таких будет, когда статьи и телевыпуск выйдут, – неизвестно. Люди боятся, и это понятно. Думаю, лучшим решением сейчас будет не нагнетать обстановку больше того, что уже есть, и попытаться минимизировать риски.

Она этого ожидала, но все равно оказывается не до конца готовой.

– Риски – это я? – В голове девушки поселяется тяжелая и вязкая пустота, говорить совсем не хочется, но ее губы все равно двигаются. – Из-за моей матери?

– Тебе самой вряд ли захочется иметь дело с тем, что здесь будет твориться, если ты останешься. Начнут копать, еще смерть Севастьяновой тебе припомнят.

Так звали мать известного композитора, проходившую в их больнице лечение, но неожиданно скончавшуюся в дежурство Сабины. Девушке пришлось пройти через дисциплинарное слушание, прежде чем ее вновь допустили к работе.

Заведующий трет лоб, а затем вновь надевает очки.

– Пойми, я не свободен в своих решениях, мне нужно думать о возможных последствиях как руководителю и поступать как будет разумнее поступить, а не как хочется. Ты старательный работник и даже с самыми сложными пациентами находишь общий язык, поэтому я не веду речь об окончательном увольнении. Просто возьмешь пока отпуск за свой счет, а там посмотрим, как все будет идти.

Сабина видит собственное отражение в стеклах мужских очков, с ее места оно кажется крошечным и искаженным. Так и она чувствует себя незначительной, неправильной в этот момент. Девушка пришла в больницу сразу после короткого обучения, когда выпустилась из приюта, и та стала для нее местом, где она чувствовала больше безопасности и спокойствия, чем в собственном доме. Где она была нужной. А теперь ее лишают этого, отказывают в самом праве здесь находиться, и почему? Потому что неизвестному захотелось поиграть в Бога, когда она оказалась поблизости?

«Но заслужила ли я это право вообще?» – думает Сабина и молча берет протянутый заведующим лист бумаги.

Старшей медсестры на месте не оказывается, и девушка сначала решает, что та отправилась домой после внеурочной смены, если ночную суету можно было так назвать. Больница вообще кажется покинутой. Когда Сабина, собрав в сестринской свои немногочисленные вещи, идет к выходу, ей почти никто не попадается на пути, кроме одного санитара, уже заходившего в подсобные помещения и даже не заметившего ее. На третий этаж – где произошло убийство – она тоже хотела было заглянуть, проверить, там ли еще эксперты, но двери, ведущие туда с лестницы, оказались опечатаны, и девушка не решается оборвать сигнальную ленту, чтобы зайти.

С неясным чувством недовольства Сабина уже собирается покинуть больницу и успевает выйти на крыльцо здания, когда замечает знакомую пару на скамейке возле выключенного фонтана больничного дворика. Она узнает Любовь Григорьевну и Андрея. Молодой врач одет в уличную одежду и сидит, понурив голову. Волосы его, обычно убранные гелем, чтобы показать стильную стрижку, сейчас неопрятно свисают вдоль висков, скрывая выражение лица. Женщина в медицинском костюме и накинутом поверх него пальто притулилась рядом с ним, одну руку она держит на спине Андрея, другой утирает глаза под стеклами очков. Любовь Григорьевна что-то негромко говорит парню – Сабина со своего места почти ничего не слышит.

Девушке становится очень неуютно. Она не понимает, в том ли дело, что ей не хочется видеть это ничем не прикрытое горе двух людей, или же причина иная и лежит настолько глубоко, что и не достать, не повертеть в руках как безделушку, чтобы, не найдя ничего интересного, отставить на место. Сабина не умела утешать и всегда стремилась оставлять это для других, тех, кто знает правильные слова, кто способен разделить чужую боль в полном смысле этого слова. Вот и сейчас ее первым порывом становится сбежать со ступеней и, пока ее не видят, обойти скамью и скрыться из виду, но у нее ничего не выходит: Любовь Григорьевна уже смотрит в ее сторону и, кажется, намерена подняться ей навстречу. Девушка машет рукой, показывая, что подойдет сама, и спускается.

Когда она подходит, старшая коллега все еще мягко придерживает Андрея за плечо, а тот, услышав шаги, поднимает голову и отсутствующе смотрит на Сабину. Впрочем, взгляд его быстро проясняется и наполняется какой-то злобой. Лицо молодого мужчины выглядит помятым и бледным до нездорового оттенка, от прежнего лоска не осталось и следа. Он ничего не говорит, но молчание его значит больше, чем слова. Девушка гадает, зол ли Андрей на нее за то, что она стала той, кто нашел Машу? А может, он винит сейчас весь мир, и этот гнев, проглядывающий в напряжении рта и тяжелом прищуре, не относится к ней лично? Сабине хочется отвести глаза, потому что это кажется невыносимым, но ее не покидает ощущение, что это только разожжет чужую злость.

– Я пойду, – наконец говорит Андрей и тяжело поднимается на ноги. Теперь девушка явственно ощущает крепкий дух, исходящий от него: судя по всему, он пил, и много.

Уже развернувшись, чтобы уйти, Андрей вдруг поворачивается обратно и подходит к Сабине. Он теперь стоит слишком близко к девушке, и она видит белые блики в радужке чужих глаз, которая кажется еще светлее из-за пронизывающей склеру сетки лопнувших капилляров.

– Ее действительно нельзя было спасти?

Сабина не думает, что ее ответ хоть что-то изменит для него, но все равно отвечает:

– К моему приходу Маша была мертва.

Лицо Андрея кривится, он тяжело сглатывает. Девушка видит перед собой человека, который пытается справиться с приступом мучительной боли – такие же выражения лиц порой были у пациентов, за которыми она ухаживала.

– Я побыла с ней до приезда… всех. – Она не уверена, сможет ли сказанное его утешить, но ей больше ничего не приходит в голову. – Она не оставалась одна.

– Как ты могла не видеть того, кто это сделал? Если все произошло так быстро…

Сабина ищет нужные слова и не находит их. Что ей ответить?

Парень понимает ее молчание и все же отступает от нее на шаг назад, снова опускает голову.

– Хорошо, – говорит он и уходит, ни с кем не прощаясь.

Девушка со старшей медсестрой молча провожают его взглядами. Уже у ворот Андрея перехватывает показавшаяся Ангелина, кажется, она ждала его. Обняв друг друга за талию, они вместе идут прочь. Вид их рождает в Сабине острое чувство неправильности, несоответствия, как если бы она смотрела на здание без окон или дерево без ветвей. Трио больше не соберется вместе, теперь это три отдельных человека, один из которых мертв, а двое… Что ж, вряд ли они смогут быстро сгладить в своей памяти то, что произошло с их подругой.

– Терять любимых страшно, но терять их вот так – еще страшнее, – тихо и словно в никуда произносит Любовь Григорьевна. – Маша ждала от него ребенка.

Сабина подавленно молчит, и женщина, вздохнув, поворачивается к ней.

– Давид Тигранович предупредил меня, о чем собирается с тобой говорить. Как ты?

Голос ее мягкий, в нем совсем нет привычных сдержанных интонаций.

Девушка на мгновение прикрывает веки, чтобы впитать его в себя и собраться с мыслями.

– Нормально.

Ей кажется, что так и есть. Особых переживаний по поводу завуалированного увольнения она сейчас не испытывает.

– Вещи забрала, как погляжу? – Женщина указывает на спортивную сумку в руках Сабины. – Не думай слишком много об этом, Я попробую договориться, чтобы через пару месяцев, когда все немного уляжется, тебя взяли обратно и выплатили как полагается. Ты ни разу не брала отпуск, вот пусть и не зажимают.

– Ничего, отдохну пока. – Девушка слабо улыбается. Ей странно, что они говорят обо всех этих вещах вместо того, чтобы обсудить произошедшее. Впрочем, до этого дело тоже доходит.

Выясняется, что Маша в день перед своей смертью так и не дошла до своей квартиры, которую снимала вдвоем со старшей сестрой Варварой. Та, когда младшая не вернулась с работы, сперва не придала этому значения, так как медсестричка часто оставалась ночевать у Андрея, с которым была обручена. Однако, когда на следующий день сообщения Маше так и остались недоставленными, а Андрей заявил, что после вчерашнего обеда с девушкой не виделся, Варвара забеспокоилась и связалась с Любовью Григорьевной, с которой была шапочно знакома. Старшая медсестра уже собиралась ко сну, когда поступил звонок, но к поиску Маши отнеслась всерьез, сразу же позвонив Сабине сначала на мобильный, а затем и на рабочий. По случайности именно в этот момент сама Сабина находилась в комнате отдыха, личный телефон оставался на сестринской стойке, а после того, как девушка вернулась на рабочее место, произошло то, что произошло, и ей было уже не до телефона.

Новость об очередном убийстве женщины потрясла весь город. Происшествие породило целую волну взволнованных слухов, с каждым разом обрастающих все новыми подробностями. Появилась и вовсе безумная версия, что женщин похищают для опытов в той самой больнице, где обнаружили тело. Разумеется, это не могло не сказаться на заведении, которое в скорые сроки потеряло существенную часть своих пациентов. Так как больница частная, то, помимо репутационного урона, ребром встал и вопрос финансовой состоятельности. Ситуацию отягощало то, что местные издания и телеканалы с ретивостью борзых, увлеченных охотой, взялись за освещение громкого случая и конфиденциальность пациентов оказалась под угрозой. В итоге заведующий больницей был вынужден отдать особые распоряжения охране насчет тут и там слонявшихся журналистов, но те не готовы были сдаваться без боя и буквально атаковали Давида Тиграновича, отстаивая свое право находиться в здании и опрашивать персонал и возможных свидетелей. Безобразие пресеклось только после вмешательства Следственного комитета, который продолжал работу на месте убийства.

С того разговора вся неделя сливается для Сабины в единое полотно однообразных дней. Она поздно встает, но все равно чувствует себя разбитой и уставшей, с неохотой открывая глаза навстречу новому дню. Даже на то, чтобы приготовить себе поесть, у нее, кажется, уходят последние силы, и она нередко пропускает обед, ужин или все вместе. Лежа на кровати, она перелистывает случайно выбранную книгу, особенно не вникая в значение написанного, смотрит бесконечные видеоролики на телефоне, а порой, расположившись у окна, просто наблюдает за детворой и случайными прохожими.

Без привычной работы все кажется незнакомым, чужим, девушка просто не знает, что ей делать со всем этим появившимся временем. Это незнание заставляет ее еще глубже погрузиться в бессмысленное перебирание минут в ожидании ночи и очередной попытки заснуть: бессонница после первого дня затишья быстро возвращается обратно, и мысли смешанными образами заполняют оцепеневший разум, стоит ей отправиться ко сну, а затем сменяются мучительными кошмарами. Иногда чудится, что она снова девочка, которая включает и выключает фонарик, а затем громко плачет, но чаще всего это просто невнятная смесь из обрывков каких-то воспоминаний и фантасмагории.

Один раз ей снится Маша, живая и спорящая о чем-то с Андреем и Ангелиной. Этот сон оставляет послевкусие светлой печали и какого-то еще остро царапающего в горле и глазах чувства. Наутро, сразу после пробуждения, когда разум поглощен оставшимися в памяти видениями, девушка не может удержаться и все же находит в Сети местные новости. Даже если бы аппетит вернулся к ней, он тут же пропал вновь – она не смогла бы проглотить ни кусочка после того, что прочитала. Ее опасения сбылись, и события ее прошлого были выставлены на всеобщее обозрение во всей их неприглядности. Конечно, официальные СМИ не опустились до перебирания чужого грязного белья, чего не скажешь о небольших, но скандальных сетевых изданиях. Словно прожектор, наведенный на главное действующее лицо сцены, желтая пресса высветила каждую гадкую деталь, не оставила ни единого темного пятнышка.

«Убийство по наследству? Или что скрывает больница об убийстве в ее стенах» – значится в шапке статьи, одной из нескольких такого толка. Сабина не могла бы уличить журналистку, под авторством которой статья и вышла, в откровенной клевете, но намеки, расставленные тут и там, передавали однозначную мысль: «Яблоко от яблоньки… из маленьких акулят вырастают большие акулы, а следствие на все закрывает глаза». Из текста становится ясно, что ее мать была чуть ли не серийной убийцей, что коллеги – правда, не уточняется какие – считают ее нелюдимой и странной, а с погибшей ее связывали сложные отношения неприязни и соперничества за внимание мужчины. Как и предсказывал заведующий, про смерть Севастьяновой тоже не забыли, и образ Сабины дополняется совсем уж темными красками.

Под статьей оказывается много комментариев. Слова кричат в девушку с голубого экрана, заливают обжигающим гневом рот, расплываются жирным пятном перед глазами.

В маленьких городках люди как части единого монолита подпирают друг друга, врастают рассудком и чувствами, становятся в чем-то похожими. Как пласт земли, поднимаемый сотрясающей волной, любое громкое событие волнует и будоражит, остается в людской памяти так долго, что и не стереть.

«Директор первой школы убит собственной женой» – пестрели газеты громким заголовком когда-то там, в прошлом. При жизни ее отчим пользовался большим уважением, те, кто был моложе, сами у него учились, те, кто старше, учили своих детей и внуков. Похоронный кортеж, провожавший мужчину в последний путь, тянулся на несколько сотен метров.

Сабина тоже была там. Кожу ее выедали чужие взгляды, впитывались алой буквой. Если девочка и хотела забыть о том, что случилось, спрятать в глубины подсознания преследующий ее красный цвет, ей бы просто не позволили. Все время похорон, когда читались проводящие речи, когда цветы опускались на крышку гроба, чтобы быть засыпанными комьями волглой земли, когда вокруг слышался плач и тихие разговоры, она думала лишь о том, как это несправедливо. Ее отчима, жестокого и ненавистного ей, в этом мире любили столько людей, а Сабину – совсем никто. Иначе почему она осталась совсем одна?

На седьмой день утомительная монотонность – за все это время только Любовь Григорьевна пару раз звонила справиться о ее состоянии – наконец потревожена. Сабине поступает звонок с незнакомого номера, и она чувствует некоторое волнение, прежде чем принять вызов. Неужели следователи обнаружили что-то и теперь потребуют явиться?

Однако ожидания Сабины не оправдываются – звонившим оказывается отец одного из ее бывших пациентов.

У Чиркена Авджи русско-турецкие корни. Она познакомилась с ним всего лишь в конце этой весны, когда в их отделение в экстренном состоянии привезли его сына Тимура, совсем молодого парня, на пару лет младше Сабины. Тимур пробыл без сознания несколько дней, прежде чем смог очнуться. Его тогда довольно быстро, через неделю, забрали на домашнее восстановление, хотя лечащий врач и был против того, чтобы отпускать пациента в относительно тяжелом состоянии. Парень оставил у нее смешанные ощущения. Она не могла забыть контраста изящного, словно придуманного лица и исказившей его до звериного оскала ярости, когда Тимур только пришел в себя. При виде отца он затихал, и это даже навело девушку на мысль о домашнем насилии, которая, впрочем, быстро исчезла.

Чиркен просит ее с ним увидеться, и девушке остается только гадать, что могло послужить причиной такому желанию. В первое их знакомство мужчина был безукоризненно вежлив и с ней, и с другим персоналом и ничего не намекало на то, что он как-то выделяет ее из остальных. К тому же с того момента прошло уже четыре месяца, и за все это время он не давал о себе знать.

– Будет лучше, если мы обсудим все при личной встрече, если, конечно, вам удобно, – дипломатично замечает мужчина и называет популярное кафе неподалеку, по дороге от ее дома до больницы.

Через час они уже сидят за одним столиком. Официант, вовсю расточающий улыбки в сторону Сабины, которая раньше бывала здесь частым посетителем, быстро приносит заказ.

Чиркен разливает для них ароматный травяной чай, и девушка греет озябшие на улице руки в жаре, исходящем от маленькой чашки. Пока они обмениваются ничего не значащими любезностями, не затрагивая последних городских новостей, она исподволь изучает мужчину напротив себя. Ему немного за сорок, у него интересное лицо, хоть и с несколько резкими чертами, теплые глаза и глубокий голос.

Чиркен – художник, и довольно известный в их краях, несколько его работ даже выставлены в городской картинной галерее. Он также, насколько известно Сабине, один из меценатов их больницы, пусть и не самый крупный. Привлекательный, обходительный и добродушный в общении, мужчина тем не менее оставляет у девушки ощущение какой-то неоднозначности. Есть что-то тревожное в его взгляде, повороте головы, движениях рук, что не дает полностью забыться в первом впечатлении. Чиркен выглядит чем-то обеспокоенным, хоть и стремится не показать этого.

После того как они заканчивают ту беседу, какая случается у малознакомых, но приятных друг другу людей, Сабина решается спросить его о причине их встречи:

– Почему вы захотели со мной увидеться?

Мужчина сразу как-то меняется в лице, на котором явственно проступает волнение. Чиркен опускает взгляд на собственные руки, сцепляя их в замок.

– Вы хорошо помните моего сына? – наконец спрашивает он.

– Тимур, верно? – девушка кивает. – Как его самочувствие?

– На самом деле не очень хорошо. Восстановление оказалось долгим и сложным. Сложнее, чем я мог подумать, – голос мужчины под конец падает почти до шепота.

– Проявились какие-то осложнения? – осторожно спрашивает Сабина.

– Своего рода. Он пока не смог встать на ноги. И, как можете представить, трудно переживает свою несостоятельность. – Ее собеседник проводит ладонью по волосам. Блестящие темные пряди взъерошиваются, а затем вновь опадают, скрывая выражение мужских глаз. – При этом полноценно заниматься лечением он тоже отказывается.

– Насколько помню, вы приняли решение о домашней реабилитации, – замечает девушка.

– Возможно, это было моей ошибкой. Однако были обстоятельства, которые не позволили мне поступить по-другому. – Чиркен качает головой, вторя собственным словам, и поднимает на нее взгляд. – Собственно, за этим я и позвал вас на встречу. Хочу предложить вам работу.

– У меня уже есть работа, – не задумываясь отвечает Сабина и только затем вспоминает о реальном положении дел. Вновь чувствуя досаду – неясно, на себя или других, – делает спешный глоток остывшего чая, ставя чашку обратно на стол резче, чем следовало.

– Сегодня утром я имел возможность беседовать с вашим заведующим, – без обиняков поясняет мужчина, скользя глазами от ее пальцев, сжимающих чайную пиалу, до зажатых плеч. Она чувствует этот взгляд почти физически, но он не несет в себе ни капли предосудительности, только участливый интерес. – Я являюсь одним из попечителей больницы, и он поделился со мной той непростой ситуацией, в которой оказались он сам и вы, как вовлеченный в инцидент работник.

Сабина молчит, опустив голову. Ей не хочется подбирать нужные слова, искать подходящие фразы для выражения всего того сумбурного комка из эмоций и мыслей, что распирает внутри, давит на кости и кожу в ноющей иррациональной обиде, не позволяющей свободно вздохнуть. Да, ее задело решение заведующего, стоит это признать хотя бы для самой себя. Она с первых дней воспринимала больницу как свой второй дом, а может, и единственный. От нее же в очередной раз предпочли отказаться, отмахнуться, как от несущественной пылинки. Сабина ненавидела это чувство, когда выбирали не ее, ненавидела с раннего детства, поскольку это значило быть забытой, оставленной, никому не нужной… Мертвой.

– Мой сын всегда был не совсем обычным ребенком, и по мере взросления это проявилось только явственнее, – неожиданно начинает говорить Чиркен, прерывая образовавшееся неловкое молчание. Девушка поднимает на него глаза, вслушиваясь в тихую речь, полную скрытого сожаления. – Мне неприятно это говорить, но у его матери было тяжелое психическое расстройство, и, боюсь, когда я забрал его от нее, она успела нанести непоправимый вред психике Тимура. А может, наследственность сыграла роль, не знаю.

– Вы имеете в виду, что у него тоже какое-то расстройство? – так же тихо спрашивает Сабина.

– Я бы так не сказал. Он может быть сосредоточен на чем-то больше и дольше, чем другие люди. У него появляется какая-то зацикленность, стоит ему чем-то увлечься, но я бы не назвал это чем-то плохим. Благодаря этой черте ему удается добиваться высот во всем, за что он ни берется. Но иногда… Иногда у него случается что-то вроде эмоциональных срывов, и в такие моменты он может навредить себе.

Девушка вспоминает отчаянную злость в глазах Тимура, когда он окончательно пришел в сознание после травмы.

– Я обычно стараюсь отслеживать эти приступы, и раньше, до несчастного случая, с нами жила женщина-экономка, она помогала мне справляться с ним в такие моменты. Полгода назад, когда я отсутствовал по рабочим вопросам, они сильно поссорились, и не знаю, что такого Тимур ей сказал или сделал, но она одним днем собрала вещи и уехала, даже меня не поставила в известность.

Мужчина, словно опомнившись, поднимает глаза на Сабину и торопится добавить:

– Мой сын действительно может быть неприятным, когда того захочет, но он не злой. – Сабина кивает, как бы показывая, что услышала и приняла сказанное, и он продолжает уже спокойнее: – В общем, я остался без помощницы, и в один из дней Тимур сбежал – он уже проворачивал это раньше, но никогда прежде не было так сложно его отыскать, обычно он оставался где-то неподалеку. Как я тогда перепугался, не передать словами… Уже готов был вызывать МЧС и поднимать всех, кого можно.

Чиркен качает головой, лицо его омрачается от неприятных воспоминаний.

– Место, где мы живем, – это небольшое поместье, которое досталось мне от деда по матери, она была русской. Поместье находится на Пашуковском возвышении, со всех сторон лес, до главной дороги сорок минут езды на машине по серпантину – основной проезд через ущелье. Можете себе представить, какие безлюдные там окрестности. У меня два пса – кунхаунды, они приучены к запаху Тимура и моему и в случае необходимости могут выследить по нему одного из нас. Так как места довольно дикие, своего рода мера предосторожности, если кто-то потеряется. Ранее собаки помогали мне отыскать его, когда он убегал, но в тот раз он как-то сбил их со следа и успел уйти далеко. Я нашел его уже на подступах к центральному шоссе, он был в ужасном состоянии, весь в крови и без сознания.

Мужчина на мгновение зажмуривается, словно снова проживая те мгновения. Сабина отчего-то тоже чувствует волнение, хотя эта история и не касается ее напрямую.

– Он до сих пор отказывается говорить, что с ним произошло, и поранился ли он так сам, но у меня подозрение, что на него кто-то напал. У него была травмирована голова и переломаны обе ноги.

– Когда Тимура доставили к нам в больницу, вы, кажется, говорили, что он упал с высоты?

– Тогда это было единственное объяснение, которое пришло мне на ум. Позже, тщательно все обдумав, я нашел странными его ранения. Их можно получить при падении, конечно, но как он умудрился это сделать в том месте, где уже почти пологий склон? Думаю, он что-то скрывает от меня об этом случае. – Чиркен выглядит расстроенным, взгляд его становится чуть рассеянным, словно обращенным куда-то вглубь.

– Почему вы решили рассказать мне обо всем? – спрашивает девушка, когда пауза затягивается, в попытке вывести разговор на истинную причину звонка мужчины и последующего приглашения.

– Дело в том, что после… инцидента… Тимур сильно изменился. Нет, он и раньше был довольно нелюдимым и раздражительным, но в последнее время это стало совсем невыносимо. Я не понимаю, что с ним происходит, какие мысли у него в голове, но при этом вижу, что он страдает. Помощь принимать Тимур отказывается, как и говорить о произошедшем. Мне трудно просто мириться с этим и ничего не делать.

– Вы так заботитесь о сыне, – невольно вырывается у Сабины, и в этом коротком замечании звучит то, что она хотела бы скрыть: печаль и даже зависть, коротко сжимающие сердце болезненным уколом. Девушка не хочет задумываться о природе этих чувств.

Мужчина улыбается, смотря на нее, и в улыбке его проглядывает что-то необыкновенное. Сабина и не может вспомнить, видела ли она когда-либо такое нежное выражение глаз, направленных на нее. Внутри колет еще сильнее, в небо упирается плотный теплый комок из подавленных нежданных и нежеланных слез.

– Мой ребенок – это самое ценное, что у меня есть. Конечно, я забочусь о нем.

Девушка, не в силах противиться теплу в голосе Чиркена, в ответ тоже улыбается. Она нечасто это делает, и мышцы лица ощущаются почти инородно. Отчего-то появляется неловкость: ей кажется, что на ней это выражение даже смотрится неестественно.

– Все же пока не понимаю, чем могу помочь вам я. – Сабина опускает ресницы, разглядывая бликующую поверхность почти опустевшей чашки. Девушка видит только смазанные пятна смешанных отражений, может, где-то среди них есть и она сама?

– Как и сказал, я хочу предложить вам работу. У вас с Тимуром совсем небольшая разница в возрасте, так что будет проще найти общий язык, при этом вы – квалифицированная медсестра по реабилитации подобных пациентов. Мне известно, что к вам приезжают даже из областного центра. К вам, а не к вашему реабилитологу, который, будем откровенны, сущий болван. – С губ Сабины срывается невольный смешок, когда она слышит нелестное мнение о коллеге, которого и в самом деле держали только по знакомству. Получить такую оценку от Чиркена становится неожиданностью: оказывается, он способен отставить в сторону учтивость и показать характер. Мужчина отвечает на ее невольную улыбку своей, короткой, но яркой. – К тому же сын не раз высоко отзывался о вас.

При этих словах Сабина чувствует некоторое волнение: случилось ли так, что Тимур не забыл ее? Хотя они почти не общались, так как он недолгое время пробыл в сознании, прежде чем отец его забрал, отчего-то девушка нет-нет да и вспоминала о нем. С того момента, как парень очнулся, его внимательный взгляд следовал за ней по пятам. Заговорить с нею Тимур почти не пытался, лишь наблюдал.

– До сих пор всех сиделок, которых я ему находил, он игнорировал и не давал ничего делать: ни лечебные массажи, ни уколы. Тимур и до белого каления их довести успевал, судя по тому, что несколько женщин в один момент просто уезжали, ничего не сказав, прямо как Валентина – так звали экономку, я ее до этого упоминал. Признаться, до сегодняшнего дня у меня не было уверенности, что могу к вам обратиться со своим предложением, что оно вообще будет вам интересно: Давид часто говорил мне о вас, и всегда – как о сотруднице, практически живущей в больнице и преданной своему делу.

Он хочет добавить что-то еще, но девушка осмеливается прервать его:

– Вам известно, почему Давид Тигранович принял относительно меня решение об отстранении?

Ей невыносима даже мысль о том, что придется объяснять все мужчине напротив, пачкать свой рот грязью, оставленной в прошлом, заткнутой в самые дальние уголки воспоминаний, как обветшалая тряпка. Но, быть может, это уменьшило бы уровень надежд с его стороны на ее счет, приятных, но неоправданных. Впрочем, ответ Чиркена ставит все на свои места:

– Известно. Он не стал ничего от меня скрывать. То, что вам пришлось пережить, – ужасно, но еще более несправедливо, что вы до сих пор вынуждены нести за это ответственность. Так не должно быть.

В ладонях появляется неприятная вялость, снова хочется пить, и Сабина тянется за чайником. Собеседник перехватывает ее движение и услужливо наполняет ее чашку уже совсем холодным чаем. Мужчина смотрит на нее с некоторым беспокойством.

– Простите, я не хотел, чтобы мои слова вас растревожили.

– Все в порядке. – Девушка делает несколько глотков, чтобы прогнать першение в горле. Она уже некоторое время замечает, что женщина средних лет с соседнего столика бросает на нее косые взгляды. Когда официант, приносивший им чай, подходит к ней, чтобы принести заказ, женщина о чем-то с ним тихо переговаривается. Выслушав ее, парень тоже оборачивается в их с Чиркеном сторону, затем смотрит по сторонам, оглядывая полупустое заведение, что-то говорит. Женщина выглядит недовольной. Или встревоженной? Ответ официанта явно не устраивает ее, поскольку она хватает оставленную рядом куртку и, заставив стул с грохотом проехаться по полу, поднимается. Глядя прямо на Сабину, кидает на стол бумажную купюру и выходит. Когда девушка понимает, что остальные посетители, включая ее спутника, тоже обратили внимание на мимолетно разыгранную сцену, во рту появляется кислый привкус и она отворачивается.

– Итак, какую именно работу вы предлагаете? – Внутри только крепнет уверенность в решении, которое предстоит принять.

– Моему сыну требуется уход, однако он может себя обслуживать. – Ничто не выдает отношения мужчины к произошедшему, кроме на мгновение побелевших губ. – Кроме обязанностей медсестры несколько часов в день я попрошу разве что составлять Тимуру компанию, если он выразит такое желание. Однако он не особенно общителен, так что вряд ли это станет для вас чем-то обременительным. Остальное время полностью в вашем распоряжении. У нас очень красивые места, располагающие к прогулкам, есть богатая библиотека. Так как мы живем отдаленно, то это вариант постоянного проживания, но будьте уверены: полный ваш комфорт будет обеспечен и все нужное предоставлено.

Оплату Чиркен предлагает кратно превышающую ее зарплату в больнице, но финансовый вопрос неинтересен Сабине. А вот возможность уехать из эпицентра бури, не покидая городских границ, – да. Она помнит предупреждение Гаврилова.

К ним подходит тот самый официант.

– Вам все понравилось? – спрашивает он, обращаясь преимущественно к Чиркену и избегая смотреть на Сабину. Его манера выглядит совершенно переменившейся по отношению к ней, и как мало для этого было нужно: всего лишь несколько чужих слов, порожденных неведением и страхом. Девушка не строит иллюзий насчет причины.

Она всем телом чувствует, что не в силах оставаться здесь более, но не делает ни единой попытки встать, не позволяет себе опустить взгляд. Она не заслужила этих недомолвок, не теперь.

Девушка обещает Чиркену дать ответ до конца дня, и остаток встречи они с художником вновь проводят за необременительной беседой, ни на кого не обращая внимания. Сабине нравится то, как она чувствует себя рядом с этим мужчиной: словно долгое время пробыла на морозе, так что тело успело сковать онемение, как вдруг оказалась в сонном тепле и можно скинуть с себя промерзлую одежду, позволить жару прогреть до самых костей. Она ощущает себя… в безопасности? Пожалуй, что так.

Возвратившись домой, девушка некоторое время ходит из угла в угол, обдумывая будущее решение. То, что в компании Чиркена казалось таким простым и очевидным, омрачается сомнениями, стоит ей оказаться одной. Предложение стоило бы принять, но в то же время что-то внутри нее не дает легко согласиться. Сабина и сама не до конца понимает, какая мысль свербит у нее в голове. Наконец она решает позвонить Любови Григорьевне.

– Чиркен Пашуков? – спрашивает она, выслушав путаное объяснение. – Знаю его, он старый знакомый жены Давида Тиграновича. В свое время ссудил ей средства на открытие бизнеса, да и потом помогал.

– Я думала, он Авджи. – Сабина знает, что выставляется Чиркен под этой фамилией.

– Это творческий псевдоним, ну и дань турецким корням, наверное. А так у него русская фамилия, мать была из этих мест, до революции Пашуковы – потомственные дворяне, одни из основателей города. Пашуковская возвышенность, куда он тебя зазывает, тоже в честь их семьи получила название.

Девушка никогда не увлекалась историей родного города, но теперь чувствует проснувшийся интерес.

– Он сказал, там поместье, доставшееся ему от деда.

– Да, помню старика, он еще при партии сомнительные махинации проделывал, а в девяностых и вовсе разошелся, заимел репутацию местного авторитета, хотя седой уже весь был. Внук с ним почти не жил, насколько знаю: только вернулся в Россию, как дед отправил его учиться, а там и его самого скоро застрелили в одной из потасовок. Чиркен остался единственным наследником. Про судьбу его матери ничего не скажу.

– Откуда вам столько про него известно? – У Сабины не сложилось впечатления, что художник с ее старшей коллегой близкие знакомые.

– Мужчины, дорогая моя, тоже порой любят посплетничать. – Любовь Григорьевна, судя по голосу, улыбается. – Чиркен много нашей больнице помогает, не жалеет денег. Кажется, он хороший человек.

– А про сына его вы что-то слышали?

– Мальчик, которого летом привозили? Нет, про него особо ничего не знаю. Чиркен для сына тебя сиделкой хочет нанять или патронажной сестрой?

– Скорее, последнее, но с проживанием. Условия более чем хорошие.

– Может, тебе и хорошо бы пока уехать. Там природа, тишина. Почему сомневаешься? Парень с норовом, это я заметила, но и возраст у него еще дурной, кровь горячая, вот и бесится. Ты и не с такими справлялась. Даже у меня, бывает, терпение кончится, а ты держишься.

– Сама не знаю. Что-то царапает как будто.

– Неудивительно, после того, что тебе пришлось испытать недавно, – успокаивает ее женщина. – Подумай, это хорошая возможность и отдохнуть, и заработать. Переждешь, а там все и уляжется.

Есть еще один человек, с которым Сабине нужно связаться. Она долго рассматривает запись контакта в телефонной книге своего смартфона, не решаясь нажать на вызов.

Девушка могла бы вместо этого позвонить Лихачеву – тот оставил ей свой телефон на случай, если она вспомнит что-то важное о событиях ночи убийства. Гаврилов остаток ее допроса как свидетельницы вел себя так, словно забыл о ее существовании за пределами той комнаты.

Сменил ли Александр номер за эти годы? Сабина вспоминает, как еще девочкой стояла в присутствии воспитательницы и совершала десятки вызовов подряд, чтобы дозвониться, получить хоть какое-то объяснение, но ее встречали лишь долгие гудки без ответа. Чувство проворачивающегося где-то внутри сверла, словно она дерево, которое отрезали от корней, оголили ствол, ощипали листву. Полная беспомощность и спирающее дыхание от пока еще даже не осознания – догадки о том, что ее вновь оставили одну. Вся привязанность, все доверие к нему, единственному взрослому, протянувшему ей руку, заботившемуся о ней, вскоре обратились сначала в яростную обиду, а затем в опустошение.

Сабина все же делает звонок. Возможно, ей хочется еще раз услышать его голос?

Трубку долго не поднимают, и прежняя досада на саму себя вновь начинает захлестывать с головой, жаром проникать в болезненно горящие шею и скулы, но в динамике все же раздается щелчок.

Александр не здоровается и вообще ничего не говорит, и у девушки появляется сомнение, действительно ли вызов осуществился. Она не может удержаться от того, чтобы лишний раз не взглянуть на загоревшийся экран телефона. Звонок идет.

Она решается начать первой:

– Вы говорили мне не покидать город. Я хотела предупредить, что мне предложили работу в его пределах, но на окраине. Там может плохо ловить, так что я, возможно, не всегда буду в доступе.

Гаврилов еще какое-то время молчит, но потом все же спрашивает:

– Где именно?

– Пашуковская возвышенность, дом расположен с нашей стороны склона, однако добираться все равно довольно далеко.

– Дом Пашуковых? Что ты там забыла?

– Я приглашена как медсестра для пациента на реабилитации. Меня… пока отстранили от работы в больнице.

Она не успевает договорить, что еще ничего не решила, когда мужчина ее прерывает:

– Ты собираешься на похороны? Экспертиза почти завершена, тело вскоре вернут родственникам.

Сабина чувствует, что ноги устали, и опускается на диван. На этот вопрос ей отвечать не хочется, но она все же говорит:

– Не уверена, что смогу там быть.

Снова долгая пауза. Неприятная маета от собственного ответа сдавливает солнечное сплетение, девушка порывается что-то добавить: она сама не знает что, но так ничего и не произносит.

– Ясно.

На этом звонок обрывается. Сабина какое-то время сидит, откинувшись спиной на спинку дивана и бездумно разглядывая потолок. Почему-то хочется плакать, но глаза остаются сухими.

Ей нужно думать о других вещах.

Она вспоминает кровавую надпись на животе Маши и делает глубокий вдох. Что, если тем, кто наблюдал за ней за несколько дней до происшествия, действительно был убийца, оставивший для нее извращенное приветствие? Что, если он не утратил своего интереса, а только выжидает? Эти мысли не единожды посещали ее за эту неделю, и апатия, следовавшая за ними, охватывала разум и тело, вместе с тусклой и какой-то поверхностной тревогой призывала раствориться в сером мельтешении пустых незначительных идей.

На телефон приходит оповещение. Девушка едва поворачивает голову, не отрывая ее от изголовья, и заходит в мессенджер. Увиденное заставляет Сабину забыть об усталости. Она подносит экран к самым глазам, словно проверяя, не обманывает ли ее зрение. Сердцебиение поселяется, кажется, прямо в голове, стуча гулким отзвуком в ушах, заглушая все остальные звуки.

Сообщение приходит от Маши.

Какое-то изображение, но оно остается размытым до того момента, как Сабина не нажимает на него. Когда она видит, что на картинке, ей на мгновение чудится, что обезумевший гул крови все же прорывает сосуды и глаза заливает кровью. Слишком много красного.

Фотография Маши. Девушка на ней еще жива, ее взгляд, полный отупелой загнанности и обреченного понимания своего конца. Вспышка фотокамеры блестит на ее покрытом испариной лице, белыми точками уходит вглубь расширенных до предела зрачков. Ножа в животе еще нет.

Сабина роняет телефон ослабевшими пальцами и опускает голову ближе к коленям меж сложенных вместе рук. Нужно сделать вдох, но каждая попытка переходит в хрип. Глаза невыносимо болят, сжатые смеженными в спазме веками.

Она приходит в себя, только когда раздается тихое пиликанье еще одного уведомления, но медлит, прежде чем поднять смартфон и взглянуть на экран. Чат с Машей остается открыт, фотография исчезла, но вместо нее высветилось сообщение:

«Тебе понравилось?»

Девушка смотрит не мигая. Зрение расплывается, путая буквы между собой, а затем сообщение тоже пропадает. Она проводит по волосам, сжимая их в горсть. Чего бы ни хотел добиться неизвестный, то, что она сейчас чувствует, не страх, не отчаянье и даже не отвращение. Это злость.

Сабина не будет играть в чьи-то игры.

На покрытой шрамами щеке некрасивой кляксой выделяется красный росчерк нового пореза, который уже не кровит, но выглядит довольно болезненно.

– Вы поранились? – спрашивает Сабина, разглядывая его. Из соседней палаты ей поступил вызов о том, что лежащий здесь пациент ведет себя шумно.

Вместо ответа юноша улыбается ей. Улыбка эта словно оторвана от остального лица, будто кто-то взял да и разрисовал фотографию, слишком сильно надавливая на бумагу и оставляя на ней грубые мятые разрывы.

Предчувствие зарождается где-то в глубине солнечного сплетения, проходится по всему телу волной слабости и, наконец, ржавой проволокой забивается в горло. Сабина знает, что что-то произойдет. Видит это в ломаной позе и тусклом блеске глаз человека перед собой. Это знание наполняет смутной тревогой, но оно же дарит скручивающий узел предвкушения, которому сложно сопротивляться.

Это и есть то, что другие называют жалостью? Кажется, нет, но ей сложно подобрать другое определение.

На мгновение приходит мысль, что парень совсем молодой, пусть и успел прославиться. Его руки измазаны в чернилах, которыми он пишет музыку, талантливо, а быть может, и гениально – так ей говорили. Пальцы до сих пор в царапинах и воспаленных пятнах ожогов. Должно быть, двигать ими больно.

Почему-то это кажется красивым.

На ужин Чиркен подает тушенную в сливочном соусе зайчатину, слоеный рулет с черемшой и запеченный с медом и розмарином корнеплод, который оказывается пастернаком. Комната, служившая столовой, заполнена мягким желтоватым светом, похожим на свечной, овальный – в унисон с комнатой – стол накрыт темно-зеленой скатертью, на которой особенно выделяется белизна нарядного сервиза. Хозяин, как ему и полагается, занял место во главе стола, по правую руку от него расположился Тимур. Слева от себя Чиркен пригласил сесть гостью. Сабине и приятно находиться здесь, и в то же время что-то внутри изнывает маетой от торжественности обстановки.

– Я считаю, что семья хотя бы раз в день должна есть вместе, – улыбается мужчина, разливая по тонким стаканам сухое вино, откупоренное им немного ранее. – Мы с сыном встаем и, соответственно, завтракаем в разное время, обед иногда и вовсе пропускаем, но каждый вечер обязательно собираемся вместе за одним столом. Это наша традиция. Обычно приготовлением ужина занимаюсь я, но Тимур тоже иногда вызывается. Может, он решит порадовать нас чем-то в ближайшие дни?

Чиркен протягивает руку к сидящему рядом сыну и несколько раз хлопает его по предплечью. Тимур выглядит тихим и ни на кого не смотрит, разглядывая содержимое тарелки. Когда Сабина только появилась в столовой, он спокойно поприветствовал ее, словно и не было того разговора в библиотеке.

– Очень вкусно, – искренне хвалит еду девушка, пробуя понемногу от разных кусочков, которые мужчина любезно накладывает для нее.

– Рад, что вам нравится. – Заметно, что слова гостьи приходятся по душе хозяину поместья. – Мне хотелось отпраздновать ваше прибытие в наш дом и еще раз поблагодарить за то, что согласились приехать. Надеюсь, время, проведенное вами здесь, оставит после себя только самые лучшие впечатления и вы останетесь с нами подольше.

– Вы слишком добры, – бормочет Сабина, вновь чувствуя себя не в своей тарелке. Она не привыкла, чтобы какой-то человек относился к ней с таким вниманием и предупредительностью. В ее жизни все эти годы из тех, кто заботился о ней, была только Любовь Григорьевна, но они были скорее приятельницами, чем близкими подругами.

Ей даже сложно вспомнить, когда простому ее присутствию кто-то придавал такое значение. В конце концов, кто она здесь? Обычная наемная сотрудница. Однако Чиркен с самого начала обращается с ней как с долгожданной и важной гостьей. Это отчего-то царапает горло и опаляет щеки робким, едва уловимым жаром.

За ужином девушка узнает об истории поместья и роли рода Пашуковых в истории их города, который раньше был простым починком, подаренным монастырю.

После секуляризационной реформы, изымавшей церковные владения в пользу государства, село вошло в состав губернии. Крестьяне были приписаны к заводам, многие пришли в разорение, и торговля совсем захирела, пока позже поселок не выбрал своей летней резиденцией известный писатель и не появились школы и первый синематограф, вновь превращая его в большое селение. А когда крупный помещик, Николай Дмитриевич Пашуков, открыл там шерстомойную фабрику, селение и вовсе переросло в город. Сам помещик отстроил себе резиденцию на близлежащей возвышенности, которую со временем стали называть его именем.

– Пашуковы мирно прожили здесь почти семьдесят лет, пока не случилась Октябрьская революция. – Чиркен делится историей своей семьи с неподдельным интересом. Видно, что рассказывать о своих корнях доставляет ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Тимур слушает рассказ так же внимательно, как и Сабина, будто прежде ему его слышать не доводилось. – Правнук того первого Пашукова, Константин, вместе с молодой женой уже несколько лет как унаследовал все состояние – его дед, а после и отец скончались четырьмя годами ранее, когда в губернии вспыхнула холера. С ними проживали младший брат Константина, Петр, и их овдовевшая мать Софья. Народные волнения почти не тронули наш город, все продолжали жить как прежде. Рабочие, надо заметить, Пашуковых уважали: те и больницы со школами содержали, и программы для народа организовывали, так что никто бесчинств не творил. Однажды только пришла крестьянская делегация поговорить о земле, но Константин уговорил их подождать, когда будет рассматриваться земельный вопрос на созыве Учредительного собрания. Среди них был один враждебно настроенный солдат, однако остальные на его подначивания не повелись. Кстати, у Пашуковых на тот момент имелись и охранные грамоты: крестник покойного Пашукова-старшего вошел в Моссовет сразу после революции, он и справил документы всей семье на случай угрозы жизни.

– Так они смогли пережить смену власти без потерь? – спрашивает Сабина, а сама ощущает направленный на себя интерес Тимура, как если бы он был солнечным лучом, падающим на оголенную кожу сквозь проем неплотно задернутой шторы. Сначала незаметный, теперь он заставляет девушку испытывать смутное беспокойство. Парень все дольше задерживает на ней свой взгляд, почти беззастенчиво рассматривая, пока слушает отца.

– К сожалению, нет. Не знаю, что стало причиной, но Петр рассорился с братом и оставил семью, чтобы стать одним из лидеров белого движения, за что через год его расстреляли. – Сабина ловит Тимура на ухмылке при этих словах Чиркена. Неужели незавидная судьба предка так его забавляет? – Мать братьев умерла от тифа, и супружеская пара осталась одна, детей у них на тот момент еще не было. Жена Константина тоже перенесла болезнь, но оправилась. Чета уехала на юг, в Крым. Думаю, у них были планы пересечь границу, однако что-то не срослось, и они вернулись. Константин получил статус народного художника благодаря все тому же знакомству, и в 20-х годах под его руководством в поместье открылась одна из Государственных свободных художественных мастерских. Потом, уже при его сыне, здесь был Дом писателей, а одно время, когда участились случаи политического злоупотребления психиатрией, даже тюремная психиатрическая больница. Держали в ней в основном политических заключенных, но обычных пациентов тоже хватало. Одна из пристроек, бывшая карцером для особо буйных, осталась с тех пор нетронутой – там, правда, ничего интересного, мы ее больше как кладовку используем.

Сабина замечает краем глаза, что Тимур при упоминании карцера опускает голову, полотно скатерти мнется под его побелевшими пальцами. Услышав про тюремную больницу, она и сама чувствует себя не на месте: невольные мысли о матери путают разум, рассеивают ее внимание, как расходящиеся круги от каменной гальки, разбивающей гладь воды.

– После развала Союза мой дед приватизировал поместье обратно, опять же, связи помогли. Теперь эта земля вновь стала наследием нашей семьи. Надеюсь, мои дети сохранят его. – Чиркен с грустной улыбкой смотрит на сына, затем переводит взгляд на девушку. – Я не утомил вас своими историями, юная барышня?

Сабина всматривается в сгустившуюся тьму за окнами столовой, которая рождает в ней необъяснимое томление и нетерпение.

– Теперь этот дом выглядит немного иначе. Словно живой.

– Говорят, старые места рано или поздно обретают свой характер. У нашего, наверное, не самый мирный. – Мужчина смеется, его настроение сменяется так же быстро, как и до этого.

После ужина Чиркен отпускает девушку вместе с Тимуром, который так и не проронил ни слова во время трапезы. Еще раньше хозяин дома попросил ее по надобности сообщать о поведении сына – на случай, если тот будет саботировать лечение, которое обещает быть довольно тягостным для парня, учитывая, что он до сих пор не встал на ноги. Сабина уже ознакомилась с его медицинской картой, но прогноз там был изложен весьма осторожный в формулировке. В таких случаях, как по опыту известно девушке, многое зависит от самого пациента и его желания поправиться. Для нее остается загадкой, почему Тимур выступил против того, чтобы его лечили. Возможно, он боится неудачного исхода, поэтому и вовсе не хочет попробовать? Порой страх перед неуспехом может заставить человека отказаться от желаемого вовсе. Неизбывное, древнее стремление замереть перед лицом опасности – даже если это опасность провала.

Комната парня располагается на первом этаже, в западном крыле. Дверной проем, ведущий в нее, широкий, украшенный изрезанными ненавязчивым орнаментом наличниками и двойными дверями, открывающимися наружу.

Тимур скрывается за еще одной дверью, ведущей, скорее всего, в личную ванную, чтобы переодеться во что-то более подходящее для их занятий. Сабина в это время с интересом осматривается. Стен не видно за полками, заставленными книгами, стол, примыкающий к дальнему окну, завален какими-то бумагами, инструментами для резьбы и поделками из дерева, законченными и нет. Девушка впервые задумывается о том, а чем же Тимур занимается. Он уже давно перешагнул школьный возраст, но от Чиркена она не слышала ничего, что могло бы дать подсказку, учится ли его сын или учился до несчастного случая.

Поделки при ближайшем рассмотрении полностью приковывают к себе внимание Сабины. Животные и люди, вырезанные с невероятным изяществом и раскрашенные до того реалистично, что можно было бы засомневаться, что держишь в руках что-то неживое, сотворенное. Это оказываются не просто фигурки – каждая в то же время является сложным механизмом.

Девушка осторожно берет небольшую и старую на вид игрушку в виде вытянутого мальчика с угловатым лицом. Глаза его выписаны голубой краской, но то ли от времени, то ли от солнца она иссохла и потрескалась, пустив небольшие трещины, словно раскалывающие взгляд мальчика изнутри. Тонкие белые руки держатся за грудь, а на узкой спине, облаченной в красный сюртук, виднеется небольшая ручка-ворот, как у заводных шкатулок. Сабина берется за нее и медленно прокручивает по часовой стрелке. Руки мальчика разводятся в стороны вместе с лацканами сюртука, обнажая яму из распахнутых ребер, окрашенные в серое легкие и ярко-алое сердце, которое состоит из небольших пластин, приходящих в волновое движение по мере того, как ребенок разводит и сводит руки вслед за поворотами ручки. Кажется, что деревянное сердце бьется.

Девушка чувствует, как от этого вида кожу возле основания шеи пробивает мурашками, и спешит остановить механизм. Игрушка показалась ей жуткой, хоть и талантливой.

– Нравится? – Голос позади нее становится неожиданностью, усиливая нервную дрожь. Вновь она не слышала ни звука открываемой двери, ни шуршания шин о деревянный настил. Отчего-то Сабине неуютно стоять к Тимуру спиной, и она спешит развернуться. Парень с притаившейся в уголках губ мрачной усмешкой наблюдает за ней.

– Тонкая работа, – коротко отвечает ему девушка, продолжая сжимать фигурку в руке.

– Нужно же мне было хоть что-то перенять от известного отца. – Руки Тимура расслабленно опущены вдоль подлокотников кресла, но в глазах мелькает легкая тень, словно зрачки их расширились, а затем снова сузились, как у кота, наблюдающего за подвижной игрушкой. – Возьми себе.

Он кивает на поделку.

– Не нужно, – бормочет Сабина, возвращая игрушку обратно на место.

– Это подарок драгоценной гостье. – Ирония и серьезность мешаются в низком голосе юноши, не позволяя понять, чего же в нем на самом деле больше.

Тимур успел сменить одежду на домашний мягкий костюм, состоявший из тонкой водолазки с высоким горлом и таких же тонких штанов. Волосы, свободно опускающиеся волной чуть ниже ушей, практически сливаются с черным цветом ткани. Только легкий румянец на белоснежной коже дает понять, что перед ней человек, а не черно-белая картинка.

Сабина наблюдает за тем, как подопечный, отмерев, подкатывает свое кресло вплотную к кровати и, оперев собственный вес на руки, пересаживается туда единым ловким движением. Все действия его выглядят уверенно до автоматизма. Она знает, что пациентам, пережившим травмы, приведшие к утрате или ограничению привычных возможностей, бывает сложно смириться с ощущением своей беспомощности, но Тимур не выглядит как тот, кто чувствует себя беспомощным. Напротив, от него исходит сила… и едва уловимая угроза.

Юноша, расположившись на кровати, смотрит на нее с каким-то затаенным выжиданием. Ей интересно, что скрывается за этим чувством и какие мысли бродят в его голове, но она отталкивает этот интерес вглубь сознания.

«В конце концов, это просто моя работа», – думает девушка и проходит к нему.

– Сперва я осмотрю твои ноги, – предупреждает она, присаживаясь рядом с ним на покрывало, застилавшее кровать. Тимур укладывается спиной на подушки и запрокидывает голову к потолку, рассматривая на нем что-то, известное только ему. Лицо его ничего не выражает, как у человека, которого ничто не беспокоит, однако Сабина замечает вздувшиеся канаты вен на предплечьях юноши и напряженные кисти рук, почти готовые сжаться в кулаки. Ей несложно догадаться, как он воспринимает все происходящее.

– Это ничем не отличается от обычного осмотра в больнице, – только и говорит она.

Девушка осторожно кладет руки поверх тонкой ткани штанов и принимается за подготовительный массаж. Она проходится по ногам подопечного поглаживаниями и растираниями, и по мере того, как движется вверх, движения ее замедляются, сменяясь на легкое разминание и прощупывание.

– Твои мышцы в хорошем состоянии. – Она поднимает взгляд на лицо Тимура и замирает. Сквозь ресницы его глаза влажно поблескивают, словно у хищного зверя, безотрывно наблюдающего за своей добычей и выжидающего момента напасть. Он ничего не отвечает на замечание Сабины, и она, чуть помедлив, возвращается к массажу. – Со слов твоего отца я поняла, что ты отказывался от процедур реабилитации все это время. Занимаешься сам?

– Это все без толку, так что можешь особо не стараться. – Голос юноши напряжен.

– Почему? Прошло не так много времени, травмы такого рода могут потребовать несколько лет для полного восстановления.

– Я все равно не смогу ходить, – отрывисто отвечает Тимур, отворачивая голову к окну.

Его тело становится еще более напряженным. Не пытаясь возразить и как-то переубедить, Сабина достает из кармана кардигана телефон и, найдя нужную композицию, кладет его на покрывало рядом с собой. Тихие переливчатые звуки фортепиано заполняют комнату, пока девушка продолжает разминание, чувствуя, как мышцы под ее пальцами постепенно теряют скованность. Она часто использовала в работе то, что люди невольно расслабляются, когда слушают медленную музыку. Их пульс замедляется, будто бы подстраиваясь под мелодию, а настроение выравнивается.

Знакомый мотив еле слышно резонирует в небо. Звуки, бархатные и низкие, щекочут горло, вибрируют на языке, скользят по коже пузырьками изнутри. Успокаивают.

Она замечает, что юноша вновь смотрит на нее, чуть склонив голову набок. Его черные волосы разметались по подушке, мягко переливаясь в свете прикроватной лампы. Сабине кажется, что она заснула и сейчас видит сон, так необычно чувствует себя сейчас.

Парень закрывает глаза, вслушиваясь в музыку, когда девушка приступает к массажу второй его ноги.

– Это Севастьянов?

Сабина чувствует удивление.

– Ты знаешь его? – Работы композитора хоть и были довольно известны, но не у каждого на слуху.

– Стиль узнаю, но не эту мелодию. Как она называется?

Девушка чуть грустно улыбается. Он и не может ее знать, ведь эта музыка была создана для нее, Сабины.

– У нее нет названия. Это… благодарность.

– Звучит как какая-то история. – Тимур вновь не отрываясь смотрит ей в глаза, и у нее на мгновение перехватывает дыхание от овладевшего ею чувства. Оно не имеет общего с волнением, которое могла испытывать молодая девушка рядом с красивым юношей. Скорее, опаска, смешанная с любопытством. Сабина чувствует биение жилки на своей шее и видит, как парень опускает туда свой взгляд.

– Возможно, я расскажу тебе ее, если… – Она проходится чуть сильнее, чем нужно, по чувствительному месту под коленом, но Тимур даже не вздрагивает. – Если не будешь создавать мне сложности в работе.

Юноша издает тихий смешок и вновь закрывает глаза.

– Ты придешься здесь к месту. Отец уж точно в этом уверен. – Едва заметное колебание голоса.

Девушка внимательно всматривается в Тимура. Почудилось ли ей скрытое презрение, когда он говорил о Чиркене? Тот, кажется, искренне заботился о сыне, но какие между ними на самом деле были отношения?

Она заканчивает под звуки все той же мелодии, поставленной на повтор. Рука ее тянется выключить музыку, когда Сабина понимает, что Тимур заснул. Она заглядывает в отданный Чиркеном чемоданчик, в котором лежат подписанные ампулы. Один из препаратов влиял на минерализацию костей и назначался при воспалительных заболеваниях, а второй был ноотропом, который обладал также противосудорожным и противотревожным эффектом. Что ж, наверное, не будет особым упущением, если сегодня они пропустят инъекции: ей не хотелось бы будить парня.

Она тихонько поднимается с кровати и подтягивает один из концов покрывала ближе к Тимуру, чтобы укрыть его. Сейчас, глядя на лицо спящего юноши безо всякого стеснения, Сабина видит отражение на нем одного из тех мимолетных чувств, которым так сложно бывает дать название. Она ощущает себя как человек, пытающийся прочитать слово из незнакомого языка, написанное будто бы привычными линиями, знакомым абрисом, но что-то отличается, выбивается из понимания, не дает с уверенностью произнести вслух.

Прежде девушка чувствовала то же самое, просто смотрясь в зеркало.

Чиркена она находит в библиотеке. Он расположился в одном из кресел и делал наброски карандашом на плотном листе акварельной бумаги альбомного размера. В углу комнаты тихо играет электронный патефон, и шорох крутящейся пластинки вторит касаниям ветвей раскидистого кустарника за окном. Когда-то ей бы почудились ужасающие образы чудовищ в тенях деревьев, скребущихся о стекло, но даже теперь воображение перекручивает звуки, достраивает невидимые части яркой, очаровывающей фантасмагорией.

Мужчина при ее появлении отрывается от своего занятия и, отложив карандаш, разминает пальцы. Длинные и гибкие, как у пианиста, они покрыты следами от грифеля на подушечках. Кожа на руках Чиркена белая как лист бумаги, на которой он рисовал, и тем ярче на ней выделяются несколько подзаживших ссадин у основания костяшек.

– Закончили? Как все прошло? Тимур вел себя подобающе? – Сабине нравится, как он это произносит, словно заботится и о ней тоже. Она не знает, откуда берется это чувство, но тянется к нему всем своим существом.

– Все в порядке, – отвечает она, опускаясь на кушетку рядом со столом. Ее взгляд падает на знакомый томик в тканевой обложке. Закладка откинута поверх книги. Вновь какая-то смутная мысль пытается пробиться в ее сознание, но девушка не может ухватиться за понимание. – Он показался мне настроенным дружелюбно в этот раз.

– Я рад. – На губах Чиркена теплая улыбка, он переставляет скрещенные ноги и чуть наклоняется вперед. – Мне пришлось поговорить с ним. Думаю, он, наконец, одумается и выбросит глупости из головы. Вы почти ровесники, ему будет проще с вами.

Он какое-то время рассматривает ее лицо, словно ища что-то, ведомое только ему самому.

– Вы устали. Должно быть, слишком много впечатлений за день?

Сабина только сейчас понимает, что мужчина прав. Будто до его слов она и усталость были разведенными в разные стороны частями магнита, а теперь кто-то отпустил всякое усилие, чтобы удерживать их, и они устремились навстречу друг другу, схлопываясь в единое целое с оглушительным щелчком. Сразу почувствовались и гудящие от напряжения руки, и тягучее давление в затылке. Чиркен тянется к угловому столику, на котором стоят небольшой стеклянный чайник и пара пустых пиал.

– Я только что заварил хризантемовый чай. Попробуете? Он хорошо восстанавливает силы.

– С удовольствием, – девушка отвечает ему почти на автомате, не задумываясь ни секунды, хотя до этого хотела сразу отправиться спать. Есть что-то особенное в мужчине напротив нее, что побуждает во всем соглашаться, лишь бы он и дальше оставался к ней столь же добрым. А может, дело в ней самой? Сабина сторонилась людей, но и привязывалась к ним легко, стоило им только настойчиво проявить к ней внимание и заботу.

– Вы давно здесь живете? – решает спросить она, когда мужчина протягивает ей прозрачную чашечку-пиалу. Прежде чем сделать глоток, Сабина любуется прекрасным янтарным цветом напитка в приглушенном свете настольной лампы. Чай на вкус как цветочная пыльца, со сладким, нагретым солнцем ароматом. Она всегда была весьма аскетична во всем, что касалось обычных потребностей, но в этом доме словно заново учится обращать внимание на удовольствие, которое можно получать от небольших мелочей. Это непривычно, но приятно и превращает ее пребывание здесь в своего рода приключение. Как порой люди, отправляясь в путешествие, разрешают себе пробовать то, что оставалось под запретом «как-нибудь в другой раз» прежде, потому что особенное событие означает особенные моменты.

– Нет, отнюдь. – Мужчина не пьет, только обхватывает свою пиалу обеими ладонями, наблюдая за Сабиной. – Я вырос за границей, моя мать была замужем за турком. Отсюда и фамилия Авджи, которую использую для выставок, так меня звали по отцу, но я сменил фамилию на материнскую, когда приехал в Россию к деду. Он отправил меня учиться в Петербург, там я и остался, хотя очень неспокойное время было.

– Ваш дед правда был…

– …криминальным авторитетом? Тогда выживали как могли, он выбрал такой способ. – Чиркен пожимает плечами и уводит взгляд в сторону. – У нас было много разногласий из-за этого. Моих родителей к тому времени уже не стало, и я не хотел, чтобы единственный оставшийся в живых член семьи был вовлечен в преступный мир, но семью не выбирают. Она – это все, что у нас есть, какой бы ни была, – так дед меня учил, и это единственная наука, которую мне захотелось у него перенять. Позже, когда появился Тимур, это убеждение открылось для меня с новой стороны. Я люблю сына, очень, но порой… Порой он сильно меня расстраивает, и мне не остается ничего другого, кроме как принимать это. Я стараюсь понять его. В конце концов, как и я, он потерял обоих родителей.

Сабина удивлена, услышав эти слова.

– Я думала, вы его отец.

– Верно, пусть он так и не всегда считает. Но мы не связаны кровным родством: я был женат на его матери. – Сейчас мужчина кажется отстраненным, взгляд его устремлен куда-то в сторону, он будто бы бездумно подносит к губам полную пиалу с чаем и делает небольшой глоток. – Галя осталась вдовой с маленьким сыном на руках в нулевых. Это была хорошая женщина, пусть и стала позже выпивать – мне кажется, не могла забыть своего первого мужа. У нее быстро образовалась зависимость. Я старался ограждать Тимура как мог, но он все равно многого насмотрелся из того, что детям видеть не стоило бы. Рос замкнутым и нелюдимым, часто попадал в драки. Мать, кажется, просто ненавидел. В один из дней я вернулся со студии, а половины дома нет: случился пожар, и начался он с нашей квартиры. Жена угорела, пока была в отключке. Тимура не оказалось дома: он любил слоняться по окрестностям, чтобы не оставаться с матерью. – Чиркен качает головой, вспоминая о событиях тех дней, как будто бы до сих пор не в силах поверить. – Когда увидел его среди толпы на улице, словно заново жить начал. Думал, что потерял обоих.

Уголки губ мужчины чуть опущены вниз, глубже прочерчиваются тонкая сеточка морщин под глазами и вертикальная линия меж бровей в проживании старой печали. Однако Сабина видит и другое – тень подавленной, глубоко спрятанной злости. Ей интересно, на кого мужчина зол. На жену, на себя… на Тимура? Ведь если бы он оставался в доме, то мог бы предупредить несчастье. Или погибнуть сам.

Произносить стандартных слов сочувствия не хочется. Вместо этого девушка подливает в едва пригубленную чашку Чиркена успевший остыть чай, заслужив его благодарный кивок.

– Она сама к этому привела и сына чуть за собой не утащила. Я не могу ее не винить, – словно отвечая на ее мысли, говорит он. – И не могу винить сына. Взрослый всегда в ответе, не ребенок.

Сабине кажется, что в словах мужчины скрыто нечто большее, вновь какой-то подтекст, который остается для нее недоступным для осознания. Чиркен между тем продолжает свой рассказ:

– Тимура у меня забрали. Ему довелось почти два месяца провести в приюте, пока оформляли документы по опеке. Пришлось задействовать старые связи деда, чтобы это не растянулось на более долгий срок, но даже так сын не забыл этого времени. Жизнь в детском доме, пусть и самом благополучном, оставляет неизгладимый след. – Взгляд мужчины сталкивается с ее, и они несколько секунд молча смотрят друг на друга. Затем он мягко спрашивает: – Вам ведь тоже довелось это испытать?

Девушка чувствует внутреннюю маету и желание встать при этом вопросе. Ей не нравилось говорить с кем-то о своем детстве, в том числе и потому, что она плохо его помнила. В ее памяти были обрывки отдельных событий, эпизодов, мгновений, но они, как расколотые части цветного стекла, складывались в разные картинки, лишенные связности и причинно-следственных зависимостей. Всякий раз при попытке продумать, создать целостный образ прошлых дней, чтобы рассказать о них, у нее появлялось отвратительное чувство, которому она не знала названия. Оно проникало в самые кости, раскалывая их тягучей болью, впитывалось в кровоток, достигало сердца, останавливая его ход на мгновение, чтобы затем вбить в него россыпь гвоздей.

Однако Чиркен поделился с ней не менее личной историей, он к ней так ласков и расположен. Разве может она отказать ему в ответной откровенности?

– Да, – падает с ее губ единственное слово. Затем, прочистив сведенное спазмом горло, она через силу добавляет: – Больше пяти лет. Вы, наверное, слышали от заведующего причину, по которой он поспешил меня отстранить от работы. У моей семьи не самая лучшая репутация в городе.

– Он упоминал, что вашу мать осудили за резонансное убийство. – Он говорит об этом просто, без жалости или предубеждения, и это помогает пружине внутри девушки ослабить свое натяжение.

– Верно. Убитым был мой отчим. – Сабина думает о том, как же похожи и в то же время разнятся их с Тимуром истории. – Я лишилась обоих опекунов сразу, поэтому после ее ареста меня забрала опека.

Чиркен хмурится.

– Неужели больше никого не было, чтобы забрать вас? Отец?

– Отца я никогда не знала, мать о нем сказала только, что это случайная связь. – Чуть помолчав, она добавляет: – Был один человек. Он обещал добиться надо мной опеки.

Девушка тут же жалеет о собственных словах. К чему она вспомнила ту давно изжившую себя историю? Недавняя встреча с Александром разбередила старые раны.

Мужчина подается к ней всем телом.

– У него не получилось?

– Он отказался от этой идеи. – Сабина и сейчас чувствует поднимающуюся желчью обиду, стоит только воскресить в памяти те дни, когда она осознала, что останется в приюте и что человек, которому она доверяла, от нее отвернулся.

– Вы были к нему привязаны? – Чиркен выглядит действительно заинтересованным, и девушка чувствует неловкость от такого внимания. Спрашивает ли он из простого любопытства? Мужчина, замечая ее зажатость, качает головой и откидывается в кресле. – Извините, я, наверное, кажусь вам назойливым со своими расспросами.

– Это все в прошлом. – Девушка пожимает плечами. – Годы в приюте были не такими плохими на самом деле. Другие дети меня не задирали, воспитатели чаще всего просто игнорировали. После выпуска я прошла обучение, и меня взял к себе Давид Тигранович по старой памяти о матери. Вот и все.

– А ваша мама? Она все еще в тюрьме? – осторожно спрашивает Чиркен, чуть наклонившись и глядя на нее из-под полуприкрытых ресниц, из-за чего остается видимым только легкий блеск темных глаз.

– В больнице. – Сабина больше ничего не добавляет, и собеседник понятливо умолкает.

Они какое-то время допивают чай в тишине, после чего прощаются, и девушка отправляется в выделенную ей комнату. Когда она покидает библиотеку, ей чудится движение со стороны входа в западный флигель дома, но, приглядевшись, Сабина видит только плотно закрытые двери.

Перед сном она отправляет сообщение для Любови Григорьевны, но оно так и остается в неотправленных: в ее спальне сигнал совсем плохой, поэтому девушка решает попробовать еще раз позже, уже из другого места.

Мысли путаются, и все тело охватывает слабость и вялость, похожая на продромальный синдром, какой бывает в самом начале болезни. Неудивительно, если события последних дней не лучшим образом сказались на ее здоровье, но ей не хотелось бы слечь в самом начале работы на новом месте. За второй дверью оказывается личная ванная комната, и Сабина долго стоит под потоками приятно теплой воды, пытаясь смыть накопившуюся усталость. Волосы тяжелыми неповоротливыми змеями скользят по влажной коже, отдаваясь неприятным натяжением у корней. Глаза саднят изнутри, отзываясь болью на свет, и она закрывает их, но даже под плотно прикрытыми веками продолжают мелькать цветные круги, не позволяя отпустить напряжение.

После купания девушка жадно пьет прохладную воду прямо из-под крана, и на языке расцветает холодная сладость чистого источника: дом подпитывает собственная скважина. На секунду ей слышится какой-то звук, донесшийся из спальни. Она быстро проворачивает вентиль и внимательно вслушивается в образовавшуюся тишину, но больше ничего не слышит. Подойдя к двери, не медля приоткрывает ее и осторожно выглядывает в комнату, где пусто и темно: девушка выключила свет, прежде чем отправиться в ванную.

По позвоночнику проходит ледяная дрожь, несмотря на то что тело только что было согрето душем. Обычно Сабина доверяла своим ощущениям, но сейчас, под гнетом тревоги и неопределенности, какие иллюзии способно строить ее сознание? Мало ли звуков живет в старом поместье, затерянном среди дикой природы? Ее саму мучают непонимание и противоречивость собственных суждений, они скачут, разбегаются, как горстка песчинок в сухой ладони, а голова становится все более больной, наполняясь чугунным звоном, клонясь на подушку.

Наконец она укладывается и вскоре забывается тревожным полусном. Восприятие искажается, удерживаясь на грани полуяви, растягивает мысли как резиновую жвачку, возится под кожей движением тысячи лапок невидимых насекомых, забирается в легкие, набивая их тяжестью, но Сабина не может проснуться. В какой-то момент ей кажется, что кровать рядом с ее ногами прогибается, словно под чьим-то весом, и кто-то касается ее волос, убирая спутанные пряди с лица.

Сознание окончательно утягивается в угрожающий омут бесчувственности, и девушка больше ничего не помнит.

Дни в поместье сменяют друг друга, прежние тревоги быстро забываются, и жизни Сабины и остальных его обитателей сплетаются, как корни двух деревьев, выросших бок о бок и не знавших другой доли. Никогда еще девушке не было так естественно и просто дышать, наполняя себя легким и сладким воздухом. Все здесь правильно: и ходить по старым коридорам, и заглядывать в самые разные уголки причудливого дома, и общаться с ним как с давно знакомым другом, то касаясь иссохшего, но все еще живого дерева, то обращаясь вслух, прислушиваясь к тайным его звукам. Эта правильность обвивает разум Сабины как самое теплое покрывало, согревая и взращивая в душе совершенно особенное для нее чувство, незнакомое, но волнительное.

Утро она встречает позже хозяина, но раньше своего подопечного, который имеет привычку спать до обеда. Эти утренние часы девушка чаще проводит за прогулкой в окрестностях поместья. Тревожные мысли все реже посещают ее, и она скорее хочет оставить их, как оставляют надоевшую, истрепавшуюся вещь в старом доме при переезде.

Днем Чиркен отлучается по своим делам в мастерскую, и девушке составляет компанию Тимур. Он ничем не выказывает предубеждения против нее и собственного лечения и даже охотно берется учить Сабину игре в шахматы, когда она обращает внимание на витиеватой резьбы шахматный столик, обнаружившийся в одной из комнат. Они находят между собой много общего и вскоре оставляют даже малые формальности в стороне. Однако есть что-то в нем, что не дает девушке покоя, как сквозная фальшивая нота в стройной мелодии, заметить которую сразу удастся только самому искушенному слушателю. Будто бы она смотрится в зеркало, где подсвечено все самое лучшее, изменено в бесконечной гирлянде странствующих сомнений и надежд, вылеплено талантливой рукой скульптора в идеальную форму, подходящую именно ей, но оттого видно, что сделанную, продуманную. Эта продуманность и не позволяет ей принять на веру то, каким Тимур остается рядом с ней или старается для нее казаться. Однако смятение от всех этих чувств в ней поверхностно, и его стирают, сглаживают другие заботы, куда более приятные.

Вскоре случается то, что меняет ее понимание ситуации в поместье. Настает очередное время для инъекций, проводившихся дважды в месяц. Проверяя состояние ампул (Чиркен днем ранее передал ей новую партию), она замечает, что на одном флаконе этикетка наклеена слишком неровно. Присмотревшись, девушка обнаруживает, что сама бумага присобрана в нескольких местах. Это нельзя списать на погрешность производства, поэтому открытие ее тревожит, ведь создается ощущение, что кто-то заменил заводской ярлык.

В тот же вечер она имеет долгий разговор с хозяином поместья, который открывает перед ней то, что было скрыто ранее. На беспокойство Сабины он находит и протягивает ей рецепт, но не от хирурга, а от психиатра.

– Нейролептик? – Девушка поднимает на мужчину глаза. Тот выглядит расстроенным, однако смотрит прямо.

– Я меняю наклейку, потому что, если сын узнает, он ни за что не согласится на прием. Очень важно не пропускать назначенные дни, иначе существует риск развития синдрома отмены.

Она не скрывала от Чиркена, что перенесла уколы на день позже в начале своей работы, и тогда это его сильно обеспокоило. Теперь все встает на свои места.

– Но здесь не указан срок окончания курса. – Сабина вновь сверяется с рецептом.

– Я сообщу, когда можно будет начать снижать дозу. – В голосе мягкий нажим, предупреждающий ее не продолжать расспросы. Таким, с кожей, подсвеченной в теплом свете ламп, как если бы кто-то рассыпал на песке горсть золотой пыли, с чуть заломленными в острой эмоции бровями и взглядом, темным и недвижимым, он похож на уличного мима, застывшего в виде живой скульптуры.

Больше они эту тему не поднимают, но обман, невольной участницей которого она стала, продолжает бередить ум. Мог ли Тимур заметить неладное?

Раз в три недели в поместье приезжает небольшой грузовик с фирменным зеленым лейблом известной в городе службы доставки, который привозит продукты, лекарства, корреспонденцию и всякое другое, что заказывает Чиркен для себя и других домочадцев. Всегда в такие дни около двери в комнату Сабины оказывается большой пакет лично для нее – ей ни разу не пришлось спрашивать о какой-то покупке. Хозяин поместья отличался не только деликатностью, но и проницательностью, волшебным образом угадывая ее желание, кажется, даже до того, как сама девушка его осознает. Например, однажды в пакете обнаруживается набор толстых тетрадей и качественных ручек с очень удобной манжетой, а также специальная накладка на палец: Сабина всю последнюю неделю до того ходила с измазанными чернилами ладонями и образовавшейся мозолью на среднем пальце от того, что много писала.

Все началось с игрушки, отданной ей Тимуром как бы в насмешку. Спустя время она все же взяла себе эксцентричную фигурку, сама не зная зачем. Мальчик с бьющимся сердцем занял свое место на подоконнике в ее спальне, и иногда она брала его в руки и принималась крутить ворот, неотрывно глядя на движения раскрашенного дерева. Единственным, что портило его, были трещины в неживых глазах. Они будто напоминали ей, что перед ней не существо из плоти и крови, а всего лишь поделка. Так ей на ум пришла небольшая сказка, ставшая первой в целой череде других. Сабина никогда прежде не знала сильных стремлений, но дом, старый, но очаровывающий и стариной, и дикостью, и искусством, которое дышало из каждого его угла, словно навеял на нее дурман, рождая свободные образы и потребность излить их на бумаге.

Тимур, как-то прознавший про это увлечение, порой просил Сабину оставаться с ним, рассказывая тот или иной ее вымысел, пока он не уснет.

Связь по-прежнему остается плохой, но девушка успевает изучить пару мест, в которых сигнал на ее старенький телефон ловится, пусть и слабый. Иногда она отправляет короткие сообщения Любови Григорьевне, получая такие же скупые ответы. От старшей же коллеги становится известно, что обстановка в городе обострилась: люди напуганы как никогда и несколько новых исчезновений женщин только ухудшают ситуацию, подогревая огонь людской паники и злости.

Домыслы о самой Сабине за это время вырастают как снежный ком, катящийся под откос, – дошло до того, что неизвестные пробрались в ее подъезд и подожгли дверь в ее квартиру. К счастью, огонь удалось быстро потушить, но новость выбивает девушку из колеи на несколько дней, и в очередной раз она убеждается в правильности своего решения покинуть город. Повлияло это и на то, что к Чиркену в его редкие визиты в город Сабина так и не решается присоединиться.

Каждый вечер все вместе ужинают за одним столом, и неловкость ее вскоре истончается, будто подточенная солнцем льдинка, сменяясь на неизвестную ей доселе радость принадлежности. После трапезы они с Чиркеном проводят время за интересной беседой, где он рассказывает истории из жизни своей семьи, делится мыслями о литературе, музыке, искусстве, в которых прекрасно разбирается.

Девушке сложно понять хозяина дома: тот отличается каким-то необыкновенным, словно перевернутым взглядом на все на свете. Не раз уже бывало так, что он скажет что-то, словно мимолетно, само собой разумеющееся, а Сабина цепляется за его слова, перебирает их, как кунжутные зернышки, у себя в голове, пытается найти им место в прежнем знании о мире и людях, да и самой себе. Порой у нее неплохо это получается, и тогда она чувствует, как прежде непонятные вещи становятся очевидными и цельными, но чаще ее не оставляет осознание своей ограниченности по сравнению с острым и внимательным умом Чиркена. Однако это знание не вызывает у девушки неприятия, напротив, оно заставляет ее тянуться к мужчине еще сильнее, равняться на него.

Часы, свободные от работы, которая быстро перестает восприниматься так и становится частью жизни в семье, она теперь проводит не бесцельно лежа или убивая время до сна, как бывало прежде, а за книгой или шахматной доской. Это отзывается внутри Сабины, как если бы она была комнатой, долгое время простоявшей запертой, наполненной спертым, тяжелым воздухом и пыльными вещами, но вот кто-то пришел и открыл все окна нараспашку – и внутрь ворвался ветер, омывающий истомленное от духоты лицо и распахивающий сонно прикрытые веки.

Тимур тоже многое перенял от отца: и кругозор, и глубину суждений, но девушка редко видит их вместе, за беседой или другим времяпровождением. Кажется, сын сторонится отца, хотя тот и делает вид, что не замечает. Причины такой холодности и даже скрытой враждебности Тимура к Чиркену девушка понять не может. Разве что иногда прорывается из-под равнодушного взгляда юноши что-то отчаянное, почти бешеное, как если бы он был запертым в клетке зверем, а мужчина – его смотрителем.

Есть в доме и настоящие звери: два хозяйских пса, которых Чиркен поначалу приводил с собой, но на ночь отправлял в охотничий домик, видеть который Сабине пока не доводилось. Собаки оказываются ласковыми и быстро привыкают к девушке, чего нельзя сказать о ней самой. Как-то раз, проснувшись посреди ночи от неясного беспокойства, она даже обнаружила псов у изножья кровати и потом долгие часы до рассвета не могла сомкнуть глаз, напряженно вслушиваясь в мерное дыхание животных.

Однажды происходит то, что подпитывает ее настороженность еще больше. В тот день Сабина отправляется на ежедневную прогулку и встречает по пути Чиркена, возвращающегося из мастерской, которой служил все тот же охотничий домик. Рядом с ним трусит один Ареш. Девушка заключает, что второй пес остался в поместье: хозяин дома разделял собак, когда отлучался надолго, чтобы один из них всегда оставался неподалеку от Тимура.

Однако Сабина успевает только поздороваться с мужчиной, когда откуда-то из перелеска вылетает Виз и подбегает к ней, коротко ткнувшись мордой в ее руку в знак приветствия. Она чувствует, как на коже остается влажный след, и хочет вытереть руку о ткань пальто, но понимает, что след, оставшийся на ладони, почему-то красного цвета. Молоточки начинают стучать в ее голове, крадя дыхание. Воздух становится слишком холодным, он режет слизистые рта и носа, заставляя задержать следующий вдох. Сабина приглядывается к черной с подпалиной морде пса. Та оказывается вся в крови, свежей и маслянисто блестящей. Ареш приближается к собрату и проходится языком по испачканной шерсти. Тот недовольно трясет головой, уходя от прикосновения.

– Чиркен, – тихо зовет она, указывая на собак, но мужчина, и сам уже заметив неладное, хмурится и разнимает псов. Аккуратно прощупав челюсть Виза и не обнаружив травм, отпускает его и смотрит в ту сторону, откуда он прибежал.

– Должно быть, задавил какого-то зверька.

Голос Чиркена меняется всего на мгновение, почти незаметно, но не для девушки. Она тоже поворачивается к негустому перелеску и всматривается в просветы деревьев, однако мужчина уже уводит ее прочь.

Еще несколькими днями позже Сабина во время прогулки замечает, что дверь в пристройку приоткрыта. Прежде девушка здесь не бывала, возможно, из-за слов хозяина поместья об этом месте в ее первый вечер. Бывший больничный карцер для лишенных всякой надежды на освобождение…

Чиркен еще вчерашним утром уехал по делам в город, и Сабина гадает, случилось ли так, что он зачем-то посещал пристройку, но, уходя, забыл ее запереть.

Не в силах устоять перед проснувшимся любопытством, девушка входит внутрь.

Ей открывается вид на неширокий коридор. По левую руку – высокие окна на две створки и пара светильников, на вид газовых, по правую – несколько зарешеченных дверей. В другом конце коридора нашла свое пристанище удивительной красоты трехлопастная арка, украшенная витражами. Свет из дальнего окна подсвечивает цветное стекло, рассыпаясь на радужные блики, стекающие по светло-серому цементу и деревянному полу. Сабина на миг замирает, впитывая в себя каждую мелочь, позволяя легким расправиться в полную силу, втянуть пропитанный нотой песка сухой воздух. Сколько жизней прошло через эти стены и сколько смертей? Она несмело ступает в эту пелену старины и увядания, слыша, как скрипучим стоном ссохшихся досок разбивается тишина, но уже через несколько шагов чувствует, как ей становится не по себе. Накатывает какое-то неясное томление, и Сабина пытается определить, что зацепило ее внимание.

– Вы, кажется, раньше сюда не заходили? – слышится от входа знакомый голос, и девушка ощущает, как сердце делает нырок. Она резко оборачивается и видит Чиркена, стоящего у выхода и прислонившегося к дверному косяку.

– Вы вернулись? – Сабина не может понять, почему появление мужчины так ее испугало, но нервная дрожь не желает уходить из пальцев, и девушка сжимает их в кулак, пытаясь побороть реакцию тела.

– Только что.

Что-то в том, как Чиркен произносит эти слова, заставляет Сабину ощутить еще большее беспокойство. Откуда это чувство, словно она совершила что-то запретное? Как жена Синей Бороды, осмелившаяся нарушить наказ мужа и заглянувшая в заветную комнату. Хотя хозяин поместья никогда не упоминал, что нельзя сюда заходить… Может, она в очередной раз додумывает то, чего не существует?

Сабина отводит от мужчины глаза и только сейчас замечает, что на стенах меж окон развешены застекленные фотографии, какие-то – черно-белые, а какие-то – в сепии. Последние выглядят очень старыми, быть может начала двадцатого века или даже раньше.

Чиркен замечает ее интерес.

– Это из семейного архива. Здесь, – он указывает рукой на самую ближнюю рамку, – мой прадед Константин и его близкий друг, Лаврентьев Игорь.

– Он тоже был фабрикантом? – девушка вглядывается в фотографию. Рядом с Лаврентьевым – франтоватого вида блондином с забранными назад волосами и острой бородкой клинышком – сидит русоволосый статный молодой мужчина. Константин Пашуков. У них с Чиркеном почти нет сходства, но черты его лица все равно кажутся знакомыми, словно откуда-то из другой жизни.

– Да, у него было текстильное производство. После его гибели фабрика закрылась, и особого упоминания о ней не осталось.

– Что с ним стало? – Сабина переводит взгляд на Чиркена и успевает заметить тень, скользнувшую по его лицу.

– Несчастный случай во время охоты. Говорили, что ружье выстрелило во время чистки.

– Почему вы держите эти фотографии здесь? Они же часть истории вашей семьи, а вы, кажется, ее высоко цените.

Мужчина от ее вопроса делается и вовсе мрачен.

– Это было просьбой Тимура, пока он оставался под домашним арестом.

Услышав сказанное, Сабина долго молчит, искоса рассматривая ряд дверей. Все, кроме одной, самой дальней, распахнуты.

– Вы какое-то время держали его здесь? – наконец спрашивает она, вспоминая реакцию Тимура на упоминание карцера. Что могло заставить любящего отца запереть своего сына в таком месте?

Повернувшись к Чиркену, девушка обнаруживает, что он, как и она только что, смотрит в сторону той самой дальней двери, остающейся закрытой. Во взгляде его задумчивость мешается с чем-то потаенным, трудным для объяснения, но неизменно находящим отзвук в душе Сабины.

– Мне это было еще более невыносимо, но другого выхода я тогда не видел, – тихо отвечает он. Затем качает головой, будто отряхиваясь от терзавших его мыслей, и, развернувшись к девушке, с уже знакомым добродушием предлагает: – Хотите осмотреться?

– Может, позже, – бормочет она, продолжая рассматривать фотографии. Две рамки оказываются вовсе пустыми, заставляя гадать, что прежде было на месте этой пустоты. – Здесь тоже что-то было?

– Это… Я решил освободить место под фотографии детей. Но еще не время, – слышит Сабина тихий вздох Чиркена и оборачивается к нему.

– Не время для чего?

Мужчина лишь качает головой и уходит. Девушка, чувствуя недосказанность случившегося разговора, остается в размышлениях перед рядом фотографий, которые продолжают притягивать ее взгляд. С ее места ей хорошо видна еще одна сцена, запечатлевшая несколько женщин в темных строгих платьях и с платками на плечах. В центре сидит самая старшая из них, с пронзительно светлыми глазами и темными волосами, уложенными в высокую прическу. И вновь что-то в ее облике кажется Сабине словно бы где-то виденным. Это узнавание закручивается внутри навязчивым досадливым чувством, как если бы когда-то давно она владела неким важным знанием, но потеряла и теперь отчаянно пыталась вернуть назад.

Так проходит осень, начинается зима, хотя об этом говорит лишь дата в календаре – земля еще хранит отголосок теплого межсезонья, и Сабина пользуется этой возможностью, чтобы проводить как можно больше времени на свежем воздухе. После того дня в пристройку она больше не возвращается, но память нет-нет да и подкидывает такие чужие и все же чем-то знакомые лица в осовелой полудреме перед настоящим сном. Они теснятся меж собой, заслоняют друг друга, а как только девушка пытается ухватиться хоть за одно, все норовят ускользнуть, исчезнуть и смешаться с туманной темнотой.

Декабрь не успевает разменять свою первую декаду, когда Сабине приходят сразу два сообщения. В одном из них очередное послание от Гавришкина с просьбой приехать к матери, а вот вторая весточка – от Гаврилова, где он требует ее явиться к нему в управление. В солнечном сплетении девушки начинает неприятно крутить после прочтения. Не зная, какое из двух сообщений вызывает в ней больше смятения, она чувствует себя так, словно ее подвесили за живот к потолку и крепление вот-вот может сорваться.

Сабине не хочется возвращаться в город. Эта уродливая тень внешнего, чуждого ей мира давит на нее, напоминая о том, как мало власти в ее руках над собственной жизнью. Мысль о том, что, возможно, это она, Сабина, не готова взять эту власть, вырвать ее из цепких пут случайной воли, бывает, мелькает в ее сознании, но быстро угасает, оставляя после себя горький привкус на губах и тяжесть в сердце.

И все же, в конце концов признав, что больше откладывать поездку нет никакой возможности, и преодолев себя, она говорит с Чиркеном, когда они остаются вечером в библиотеке. Тот обещает взять ее с собой в город в следующий раз, когда покинет поместье. Когда же он спрашивает ее о причине поездки, все внутри нее противится даже мысли о том, чтобы мужчина знал больше об этой стороне ее жизни. Тогда Сабина просит отвезти ее на квартиру, однако Чиркен не позволяет ей уйти от ответа.

– Сейчас там неспокойно, – добавляет он, внимательно вглядываясь в девушку в поисках чего-то, ведомого одному ему. – Вчера жители собрались возле мэрии. Все на взводе, так что, когда приедем, тебе лучше не оставаться одной. Я отвезу тебя туда, куда нужно.

К этому моменту он успевает оставить с ней любые формальности. Правда, сама Сабина не смогла перебороть себя и продолжает обращаться к мужчине на «вы».

Она понимает, что Чиркен имеет в виду, говоря о том, что ей не стоит расхаживать по городу в одиночку. В прошлом ей уже доводилось сталкиваться с ничем не прикрытой злобой со стороны людей, которых не знала она, но которые знали о ней.

– Меня вызывают в Следственный комитет, – угрюмо признается Сабина.

Мужчина некоторое время молчит, рассматривая ее из-под тонкой прямоугольной оправы очков для чтения, которые придают ему какой-то непривычно строгий вид. Наконец, сняв очки и покрутив их в руках, он спокойно интересуется:

– Это по поводу того сентябрьского дела? Разве тебя уже не допросили как свидетеля? Что-то произошло?

– Я не знаю.

– Ладно, – коротко отвечает Чиркен, не отрывая взгляда от очков, а затем без перехода продолжает: – Хочешь навестить маму?

Сабина чувствует себя окончательно растерянной. Он спрашивает это легко, словно они прежде не раз говорили об этом. Неужели все-таки слышал тот разговор в машине?

– Врач говорит, что мне нужно приехать. Ее состояние обострилось из-за… – Девушка неопределенно поводит рукой в воздухе и умолкает, опустив голову. Она не в силах смотреть на лицо мужчины, боясь увидеть на нем проблеск жалости или презрения. Теплая рука Чиркена невесомо ложится на ее затылок и мягко проходится по волосам в успокаивающем жесте.

– Ты же знаешь, что можешь поделиться со мной всем, чем захочешь? Я последний человек, который станет думать о тебе плохо, и приму все, что ты скажешь, как оно есть. – Его слова как поток равнинной реки, широкой и спокойной. Они смягчают колкий ком в шее, опускаются незримой вуалью на плечи, согревая озябшие руки. Действительно ли он будет тем, кто встретит все, что она преподнесет, с широко открытыми глазами, или, как и другие, зажмурится в отрицании и отвращении?

Сабина втайне желает, чтобы случилось что-то, что отодвинет поездку в город, но ее надеждам не суждено сбыться.

Следующий вечер они с Тимуром сидят за партией в шахматы. Виз и Ареш улеглись у ее ног, уложив морды на лапы, – теперь они часто ищут ее компании. Правда, у ее подопечного отношение к псам неоднозначное, да и те отвечают ему взаимностью – хоть и не проявляют враждебности, но и приязни тоже. Вот и сейчас собаки следят за юношей внимательными, не по-звериному умными глазами.

На Тимуре белая свободная рубашка, открывающая шею и ключицы, темные кудри зачесаны назад, открывают высокие скулы и брови вразлет. Сабина порой ловит себя на любовании юношей – как картиной или изящно вылепленной статуей.

Тот тоже временами кидает на девушку неопределенный взгляд, и в уголках его рта таится мягкая улыбка, полная смысла.

Они молчат, и каждый не стремится прервать молчание.

Сабина обдумывает ход. Играть с Тимуром непросто: он не делает скидки на ее неопытность и раз за разом строит ловушки, загоняет в матовую сеть, заставляет жертвовать фигурами, чтобы выиграть время до неизбежного поражения.

Девушка наклоняется ближе к шахматной доске, и тонкая прядь волос падает на ее лоб, выбиваясь из собранной в косу прически. Алебастровая рука, перевитая синими жилками вен, тянется к ее лицу, тонкие пальцы касаются волос. Она чуть ежится от того, как это прикосновение отдается приятной волной в позвоночнике, и поднимает обескураженные глаза на подопечного. Тот с невинным выражением лица показывает ладонь с лежащей на ней маленькой веточкой.

– У тебя запуталось в волосах. – И чуть погодя продолжает: – Я заметил, ты часто уходишь гулять в лес.

– По опушке, – отвечает девушка, не зная, что и думать.

– Это может быть опасно, знаешь? – Тимур принимается крутить в пальцах высохший стержень, продолжая буравить взглядом Сабину. Та, как завороженная, смотрит за движениями веточки, не в силах отвести глаз. Смысл слов парня доходит до нее не сразу, как звук, проникающий в тело вибрацией из-под толщи воды. Она чувствует змею, поселившуюся в животе и сжимающую ее внутренности.

– Что ты имеешь в виду? – Губы ее отчего-то пересыхают, и девушка на мгновение поджимает их. Юноша прослеживает за этим движением и чуть наклоняется вперед.

– В здешних лесах водится много дичи, рай для охоты. Кто знает, не наткнешься ли ты… на хищного зверя.

Сабина ничего не говорит, и они молча смотрят друг другу в глаза.

Со спины девушки раздаются знакомые шаги, и вся поза Тимура вмиг теряет расслабленность, лицо замыкается, как створки тяжелой двери, не выпуская ни единого выражения, ни одной мысли, которая могла бы показаться там, словно нежданный гость может прочитать по нему что-то скрытое и потаенное. Собаки приподнимают головы при приближении хозяина и приветливо отбивают хвостами дробь по полу. Ареш (девушка научилась определять его по вечно загнутому назад уху), который сидит ближе всего к Чиркену, преданно заглядывает тому в глаза и вываливает изо рта блестящую ленту розового языка. Мужская рука ласково проходится по лобастой морде, и тут же Виз тыкается носом под локоть Сабины, как бы выпрашивая ту же ласку. Девушка неуверенно гладит собаку по мягкой шерсти, но быстро отнимает ладонь: она пока не чувствует себя уверенно рядом с этими животными, просто не понимает, что у них на уме.

Чиркен вглядывается через плечо Сабины в шахматную доску и одобрительно кивает головой:

– Ты делаешь успехи. Даже не верится, что никогда не играла.

Сабина ощущает, как тепло омывает ее щеки румянцем и стирает остатки напряжения. Ей приятно, но неловко слушать похвалу.

– Из Тимура вышел хороший учитель, – скованно отвечает она.

Мужчина задумчиво смотрит на сына, пока тот, опустив взгляд, рассматривает переплетенные ладони. Веточки там уже нет.

– Рад, что ты нашел такое применение своим способностям, – говорит наконец Чиркен.

– Раньше и ты находил время для игры со мной, но потом у тебя появились более важные дела, – сухо и отрывисто бросает парень, все так же не глядя на Чиркена. – Не так ли?

– Возможно, я не был достаточно внимательным к тебе последнее время, – легко признает мужчина, но в голосе его, ровном и приятном, отзывается сожаление.

Это впервые, когда Сабина становится свидетельницей пусть не ссоры, но перепалки отца и сына. Чиркен между тем обращается к ней:

– Сабина, ты упоминала, что хочешь присоединиться ко мне в поездке в город. Я планирую выезжать завтра утром.

– Ты уезжаешь? – хмурится Тимур и с подозрением смотрит на отца, теряя напускное спокойствие. Только когда он переводит скованный мрачной тенью взгляд на девушку, она понимает, что вопрос предназначался ей.

– У меня возникли дела в городе. – Сабина не знает, как много известно ее подопечному об обстоятельствах ее отъезда: они этого не обсуждали.

– Не лучше ли отложить поездку? Отец? – Он требовательно обращается к Чиркену, и в тоне его скользит особый смысл.

– Это решать Сабине, – мягко отвечает ему мужчина. Тимур зло сверлит его взглядом, ничего больше не говоря, а затем стремительно разворачивается на кресле и покидает комнату. Девушка смотрит ему вслед.

– Он привык к тебе, – замечает хозяин дома с улыбкой. – Должно быть, опасается, что ты решишь оставить нас и больше не вернешься.

Сабина молчит и только смотрит перед собой. Ей слышится в словах Чиркена ненавязчивое предостережение. Виз кладет голову ей на колено и тихо скулит.

– Вы не успели закончить партию, – замечает мужчина и присаживается напротив нее, оттянув за ошейник встрепенувшегося Ареша. Лукаво посмотрев на девушку, добавляет: – Я вообще-то тоже не промах.

На следующее утро Чиркен с Сабиной покидают поместье. Садясь в подогнанную ко входу машину, девушка чувствует на себе чужое внимание, но на этот раз оно не несет в себе ни тревожности, ни неизвестности. Она знает: Тимур наблюдает за ней из своего окна. Юноша скрывается из видимости, когда Сабина смотрит в его сторону, но она все равно успевает заметить белое в утренней бледности лицо, обрамленное темными прядями волос. Сейчас он похож на призрака, оберегающего дом от непрошеных гостей.

Дорогу в город скрашивают оживленные рассказы Чиркена. Из них двоих он больше любит говорить, возможно, время, проведенное рядом с неразговорчивым, в общем-то, сыном, заставило его скучать по живому общению. Правда, Сабина не может назвать себя равным ему собеседником, но кажется, что мужчине довольно и того, что она его слушает и время от времени спрашивает о чем-то или делится впечатлением.

Когда перелесок начинает сменяться городской застройкой, Чиркен заводит разговор о планах на день и отдельно добавляет:

– У меня на сегодня не так много дел. Я оставлю тебя в больнице и разделаюсь с одним из них, потом вернусь за тобой и отвезу в Следственный комитет, а сам уеду по оставшимся вопросам.

– Хорошо. – Девушка думает о предстоящем визите в больницу, и кожа на ее шее тут же начинает зудеть. Под нею будто шатко перекатываются гибкими телами змеи и пытаются вытолкнуть друг друга, прорвать тонкий покров из плоти, вывалиться наружу шершавым клубком. Она неловко трет место чуть выше ключицы, но дискомфорт только нарастает.

Будь она одна, то подумала бы заехать к Любови Григорьевне, но обременять Чиркена дополнительными хлопотами все же не хотелось,

Они больше ни о чем не говорят, но внутри Сабины кипят мысли, невнятные обрывки эмоций, которым нельзя подобрать название. Девушка чувствует смятение и от предстоящей встречи с матерью, и от противоречивых размышлений о мужчине рядом с собой.

Не доезжая до больницы, они останавливаются у супермаркета. Чиркен просит Сабину подождать и отсутствует около четверти часа. По возвращении он передает ей большой пакет, в который она, не понимая сути происходящего, заглядывает.

Внутри две упаковки разного сыра, несколько плиток горького шоколада, большая пачка сгущенки, сетка с апельсинами, банки с тушенкой и консервированным тунцом, пара пакетов с конфетами и пряниками.

– Передашь маме, – объясняет мужчина в ответ на вопросительный взгляд девушки.

– Это не много? – Она неловко прижимает пакет к животу, стараясь уместить его удобнее. Она не уверена, как относиться к проявленной ее спутником предусмотрительности.

– Все в рамках разрешенного. – Должно быть, Чиркен замечает стесненность девушки, поскольку тон его тут же становится участливым. – Передача продуктов – распространенная практика при визите к заключенным.

Он поясняет все так, словно допускает, что Сабине это может быть неизвестно, и она чувствует признательность. Даже в раннем детстве ей было порой сложно уловить принятые правила поведения и понимать контексты, а годы в приюте только усугубили этот разрыв между тем, что считалось само собой разумеющимся для других, и тем, что знала она сама.

Чиркен высаживает ее у больничного КПП, напоследок одаряет ободряющей улыбкой и желает удачи.

«ПБСТИН им. В. В. Усладова» – значится на металлической табличке при входе. Само здание больницы из потемневшего от времени кирпича почти не видно из-за высокого укрепленного забора. Под козырьком пропускного пункта размещены две камеры, одна из которых разбита. Внутри охранник внимательно изучает ее документы и сверяется с бумажным регистрационным журналом, прежде чем разблокировать входной турникет. На крыльце с внутренней стороны стоит еще один охранник, прикуривающий сигарету, когда Сабина проходит мимо него. Он окидывает ее взглядом с головы до ног и теряет всякий интерес.

Девушка, не доходя до входа, останавливается под могучим кленом, возле которого примостилась кованая скамья. Пакет с продуктами, врученный ей Чиркеном, становится вдруг невыносимо тяжелым, и она ставит его на землю, грузно опускаясь на скамью. Подперев лоб руками, Сабина некоторое время сидит, согнувшись и считая про себя на каждый вдох и выдох. Она чувствует слабость, сковавшую конечности, и тянущую пустоту в груди. Хочется бросить все и самой броситься прочь.

Там ее и находит Гавришкин. Он понимающе смотрит на отнявшую ладони от лица девушку и после приветствия, не говоря лишних слов, одной рукой подхватывает пакет, а другой машет, приглашая Сабину следовать за ним.

Она идет за ним как потерянный ребенок, не раздумывая над направлением и целью. Не все ли равно, если конечной точкой становится человек, от которого вовсе не здравый смысл, а что-то потаенное глубоко внутри требует бежать?

В комнате для свиданий Сабина оказывается впервые. Прежде она посещала больницу лишь единожды, для знакомства с Гавришкиным, после чего поддерживала с ним связь по редким телефонным звонкам, инициатором которых всегда был сам врач. С матерью девушка тогда встретиться оказалась не готова.

Комната производит на нее давящее впечатление. Голые деревянные полы, грубо покрашенные коричневой краской, одно-единственное окно, под которым спряталась крошечная батарея, белые отштукатуренные стены, такая же белая люстра с единственным пластиковым плафоном. Разбивая комнату пополам, от правой стены тянется перегородка до потолка с большим прозрачным стеклом, по обе стороны которой разместились два стула с красной тканевой обивкой. Еще один стул стоит перпендикулярно перегородке, и девушка догадывается, что он предназначен для наблюдателя. Она усаживается спиной к двери напротив окна и сжимает в кулаках ткань теплого сарафана, который на ней надет. Дыхание то и дело сбивается на учащенный темп, сердце бьет грудную клетку изнутри, как медный колокол, звон которого гудением разносится по всему телу. Чувство нереальности накатывает волнами, за которыми следует тошнота.

– А вот и мы! – Нарочито бодрое восклицание раздается от входной двери, и Сабина слышит, как в комнату заходят двое.

Она не поворачивается, только опускает голову ниже. Звук слабых, чуть шаркающих шагов, совсем отличных от уверенной поступи Гавришкина, разбивает что-то внутри нее, и осколки разбитого впиваются в глаза, горло, медленно проводят острием по легким, вызывая потуги надсадного кашля.

«Какая мука», – почти в беспамятстве думает девушка. Взгляд ее становится больным, когда она пытается поднять его на усаженную по другую сторону перегородки женщину. Свет, падающий от окна, слепит Сабину, не дает увидеть даже силуэт чужого тела, и она скорее закрывает веки, не способная выносить даже лишнее мгновение боли.

– Видите, Марина, с вашей дочерью все хорошо. – Видя, что гостья не в состоянии говорить, инициативу перехватывает Алексей Петрович. – Жива, здорова, замечательно выглядит.

Сабина физически чувствует на себе взгляд женщины напротив, он давит, уничтожает ее, как пресс – казавшуюся незыблемой горную породу. Голова кружится, девушка почти не чувствует рук.

Желчь поднимается по пищеводу, Сабина срывается с места, почти переходя на бег, и покидает комнату. Она и минуты более не проведет рядом с этой женщиной, даже про себя сейчас не смея назвать ту своей матерью. На выходе ее останавливает сотрудница комнаты свиданий, оставшаяся по просьбе врача снаружи. Девушка что-то отвечает ей, а затем торопится на улицу.

Отправив сообщение Гавришкину, она возвращается ждать его все на ту же скамью возле главного входа. Вскоре тот присоединяется к ней, в руках у него два стаканчика с вьющимся над ними паром, один из которых он протягивает ей, а сам присаживается рядом. Высокий, чуть полноватый, с мягким румяным лицом и круглыми очками в толстой оправе, он скорее походит на булочника, чем психиатра. Однако глаза за стеклянными линзами смотрят цепко. Врач ничего не говорит до тех пор, пока Сабина не допивает горячий напиток – им оказалось растворимое какао из автомата, – и только тогда начинает разговор:

– Я понимаю, что для вас это может быть тяжело. Допускаю, что после произошедшего вам сложно воспринимать ее как прежде, без страха и отторжения. Вы были всего лишь ребенком, когда на ваших глазах она совершила убийство. Неудивительно, что теперь вы можете быть напуганы.

Мужчина ошибся. Страх? Нет, его нет среди смешения чувств, терзающих девушку. Никогда не было. Однако она не решается возразить и продолжает слушать.

– Сейчас она не тот человек, что была прежде. Что бы ваша мама ни совершила, как бы ни вела себя, теперь она просто страдающая от болезни женщина, которой требуется поддержка близкого. Знаю, вы по-своему заботитесь о ней, иначе не стали бы обращаться ко мне. И я рад, что вы прислушались ко мне и приехали. Ваш сегодняшний визит, уверен, пойдет ей на пользу. Надеюсь, вы сможете посещать ее чаще, несмотря на болезненное прошлое.

Сабина не желает вдумываться в сказанное, ощущая себя как в коконе из покрывала, совсем как в детстве. Вместо этого ее внимание цепляется за какое-то особое чувство, которое слышится в голосе врача и определить которое она затрудняется.

– Почему вы так заботитесь о ней? – Ей в голову давно приходила одна догадка, но прежде она не решалась спросить напрямую.

– Вы платите мне за это, разве нет? – отшучивается Гавришкин, но лицо его становится еще более румяным и щеки теперь похожи на два наливных яблока.

– Думаю, есть что-то еще. – Девушка отводит взгляд от мужчины. Она не знает, почему упорствует, но это будто бы позволяет уйти от того, что ей обсуждать совсем не хочется. – Я узнавала: препараты, которые вы для нее достаете, стоят даже больше, чем я отправляю.

Алексей Петрович какое-то время крутит в ладонях опустевший стаканчик и с какой-то вымученной, оторванной от сердца улыбкой признается:

– Когда-то я ухаживал за вашей мамой… за Мариной. Только не срослось. Тогда стали дружить, я ее, дурак, даже на свидания провожал: не смыслил в любви ничего, а подсказать некому было. Она многое пережила, вы всего даже не знаете, наверное. Рано осталась без родителей, подрабатывала везде, где могла. Потом, я тогда срочку служил, она забеременела, но по какой-то причине с отцом ребенка поддерживать связь не стала и вскоре вышла замуж за своего бывшего школьного учителя. Я оказался с ним знаком: мой брат был его приятелем и тот часто бывал у нас дома. Такой себе человек. Ну да что скажешь – ее вечно тянуло на мерзавцев. Он быстро оборвал все ее прежние связи с друзьями и знакомыми, включая меня. Марину перестали видеть на людях, все дома, должно быть, сидела. До несчастья я о ней и не слышал больше ничего, а потом уже поздно стало.

Рассказ о жизни матери до замужества ослабляет скрученную пружину внутри Сабины. То, как Гавришкин говорит о ее матери, нежно и светло, заставляет снедающее ее неприятие и неясное беспокойство затихнуть, как эхо гитарной струны, нечаянно тронутой чьими-то пальцами.

– То, что вы теперь ее лечащий врач, это разрешено? – осторожно спрашивает она.

– Не совсем, конечно. Вопросы этики могут быть неоднозначны, когда дело заходит о таких случаях, но здесь некому меня уличить. – Улыбка на лице мужчины чуть бледнеет. – Зато я могу помогать. Наша больница, конечно, не самая худшая. В некоторых такое творится – не приведи господи… А у нас ничего, тихо, спокойно, к пациентам человеческое отношение. Однако сами знаете: в казенных домах особой заботы все равно не найти. Мы же с вашей мамой разговариваем подолгу, ей это очень помогает.

Сабина не просит о продолжении, но Гавришкин все равно добавляет:

– Произошедшее когда-то стало для нее большой травмой. В ней поселился глубинный страх за вас, а то, что вы долго не виделись, только обострило это, превратив в навязчивую идею. Теперь она боится, что с вами произойдет что-то очень дурное, настолько, что ее мозг сосредоточен только на этой мысли, и вместе с непреходящим чувством вины это причиняет ей сильные страдания.

Внутри снова поднимается штормовой волной ком из задавленных эмоций. Почему он все это ей говорит? Чего ждет от нее? Она пересиливает себя, чтобы оставаться на месте, а не вскочить и бежать куда глаза глядят, как это было недавно. Девушка сохраняет молчание, но Алексей Петрович понимает его по-своему и пускается в торопливые объяснения:

– Марина страдала от депрессии, причем задолго до тюремного заключения. Сейчас она находится на подобранной мною медикаментозной поддержке, также мой коллега проводит с ней сеансы психотерапии. В целом картина благоприятная, я даже думал о возможности успешного прохождения медицинской комиссии, но недавний инцидент привел к обострению состояния. Ситуацию осложняет опухоль. Я не могу судить, что из ее нынешнего состояния и проявившегося бреда является следствием депрессии, а что – органического поражения мозга.

Сабине хочется прервать мужчину, чтобы не слышать всех этих вещей, тонкой, сводящей с ума удавкой заползающей в сознание. По телефону говорить об этом было почему-то легче.

– Что показало последнее обследование? – разомкнув пересохшие губы, выдавливает она из себя.

Гавришкин вновь опускает голову, избегая ее взгляда, и говорит то, что окончательно ломает что-то внутри девушки:

– Опухоль все-таки неоперабельная. Химиотерапию, даже если бы ваша мама была на воле, провести тоже нет возможности из-за ослабленного состояния организма, к тому же проявились проблемы с сердцем. Такое лечение ее попросту убьет.

Сабина закрывает глаза и старается вернуть себе самообладание. Почувствует ли она, как с ее плеч скатывается тяжелая ноша, если действительно ничего нельзя будет изменить? Будет ли она иметь право снять с себя всякую ответственность или это только вгонит ее в еще больший омут безнадежности?

Она всем своим существом просит, жаждет передышки в этой многолетней гонке существования на износ, с тихим, почти незаметным никому надрывом.

– Тогда? Просто ничего не делать и?.. – Ее голос срывается, не позволяя закончить фразу.

– Все, что мы можем, – это постараться как можно дольше сохранять качество жизни, но в заключении это сложно осуществимо. Однако комиссию, боюсь, в таком состоянии Марина не пройдет. Ваше общение могло бы…

– Я не могу. Извините. – Это все, что Сабина может сейчас ответить. Слова рвутся из разума наперед понимания, будто у нее не одно, а два сознания и сейчас самое глубинное и иррациональное из них одерживает верх.

Телефон разражается мелодичной трелью, и девушка смотрит на загоревшийся экран. Чиркен пишет ей, что скоро будет на месте. Прочитав сообщение, Сабина ощущает облегчение и прилив сил. Кажется, что каждая минута здесь высасывает из нее эмоции, как бездонная темная бочка, и ей хочется поскорее сбежать, только бы вновь вернуть себе равновесие.

Алексей Петрович вызывается проводить ее, и девушка не находит причин для отказа, хотя и стремится покинуть его компанию. Нет, сам врач не тот человек, который в другое время заставил бы ее испытать неприятие, но то, где он работает, рядом с кем находится, связывает его в сознании Сабины с самой безобразной частью ее жизни. Она и прежде порой чувствовала к нему необъяснимую антипатию, как сейчас, после сложного для нее разговора.

Они вместе выходят через КПП к проезжей части. Гавришкин предлагает девушке закурить, а услышав, что она не курит, отходит на подветренную сторону от нее, где щелкает зажигалкой. Сабина вздрагивает от этого звука. Он напоминает ей о чем-то, что успело померкнуть в череде одинаково спокойных дней в поместье.

В управлении людно. Как и многие казенные дома, его отличает скучность планировки и не располагающий к размышлениям вид. Узкие коридоры без окон, в которых одна безликая дверь сменяется другой, рождая ощущение, что оказался в лабиринте пчелиных сот. Жесткие даже на вид стулья с деревянными сиденьями и спинками приколочены к полу, показывая, что посетители будут приходить и уходить, а они останутся до самого конца, не тронутые временем и неизменные в своей неприветливости. Люди сидят на них: кто – притулившись на краешке, как бы готовясь в любой момент подорваться с места, а кто – откинувшись на спину и разведя колени, словно ища опору в неизвестности.

Чиркен покидает Сабину, уехав по оставшимся делам, она не спрашивает куда. Рассказанное Гавришкиным вносит немалую сумятицу в ее мысли, и она теперь не знает, как относиться к этому всегда приветливому с ней мужчине. Как он связан с ее матерью? Ранее он утверждал, что никогда не слышал имени Марины Шолох. Зачем ему обманывать Сабину? Конечно, у него есть собственная жизнь, которая не имеет к ней особого отношения, но с другой стороны, его секреты могут сказаться непосредственно на ней. К тому же за время, проведенное рядом, девушка успела к нему привязаться, как бы ни пыталась сейчас отгородиться от этого, убеждая себя, что они посторонние друг другу, в общем-то, люди.

Идя по проходу, она сталкивается глазами с одной из посетительниц, ожидающих своей очереди. Это бывшая завуч и учитель в ее школе. Женщина поджимает губы и смотрит на нее в упор, как бы желая, чтобы ее молчаливое осуждение было точно замечено. Сабина кивает в знак приветствия, но учительница кривит рот и отворачивается, бормоча что-то. Девушка чувствует, как ее собственные зубы сжимаются в ответ на чужую неприкрытую враждебность. Она молча проходит мимо женщины и еще раз сверяется с полученным от Гаврилова сообщением, проверяя, какой кабинет ей нужен. Он находится в самом дальнем конце коридора, завернутый гусеницей в закуток из перегородок, упирающихся в потолок. Выглядят они так, будто комнату хотели расширять, но так и не успели, оставив по бокам от прохода стены как огрызки недоеденных яблок. За поворотом кучно расставлены стулья офисного вида, на одном из которых сидит девушка. Сабина с удивлением узнает в ней Ангелину. Та при виде ее кажется застигнутой врасплох, даже более того – белеет так, будто встретила воскресшего мертвеца.

Ангелина встает и тревожно оглядывается на двери, за которыми слышится чей-то приглушенный разговор.

– Ты зачем здесь? – не здороваясь, вполголоса спрашивает она, беспокойно заламывая пальцы и пряча глаза.

– Меня вызвал следователь, – так же негромко отвечает Сабина, чуть склонив голову и разглядывая бывшую коллегу, которая от такого внимания начинает нервничать еще больше. Выглядит девушка почти так, как и три месяца назад, разве что былой румянец на светлой коже сменился загаром. Ездила на отдых в солнечные края? У всех разные способы справляться с болью, этого не отнимешь, но Сабина все равно не может удержаться от проскользнувшей циничной мысли.

– Может, позже подойдешь? – Ангелина бросает еще один взволнованный взгляд в сторону кабинета, где разговор ведется на все более повышенных тонах.

Сабина не успевает узнать причины ее поведения, но она и так вскоре становится ясна: двери распахиваются, и в коридор вываливается раскрасневшийся Андрей.

– Да ничего вы не делаете! – С этими словами он с силой захлопывает за собой дверь, заглушая раздраженный ответ Гаврилова. Увидев Сабину, парень застывает на месте, а затем вдруг подскакивает к ней и хватает за ворот рубашки, отталкивая к стене. Затылок девушки взрывается болью, и она беззвучно охает. Ткань морщится, сминаясь в побелевших от напряжения пальцах Андрея. Сабина чувствует, как воротник до рези сдавливает кожу шеи, и хватается за чужие запястья, пытаясь оторвать их от себя.

– Что ты с ней сделала?

Из-за его спины со встревоженным видом выглядывает Ангелина, пытаясь ухватить друга за локоть и оттянуть назад.

– Андрей, пожалуйста, перестань!

– Отвали! – Парень сбрасывает с себя ее руки и придавливает Сабину всем телом. – Говори, сука! Я все знаю.

Брызги чужой слюны попадают на лицо, девушка может ощутить тошнотворный запах прелых яблок на своих губах. Она в омерзении отворачивает голову и бестолково скользит руками по плечам Андрея, отталкивая его от себя, но ничего не выходит. Он еще раз прикладывает ее о стену, и от нового удара кожа на лбу распарывается острым жаром, чтобы в следующую секунду ощутить тонкую влажную дорожку на лице – пота ли, крови?

Сквозь глухой гул в ушах до нее доносится вскрик и шум распахнутых дверей. Голос Гаврилова, который с трудом складывается в ее сознании в нечеткие слова. Кажется, он говорит Андрею отпустить ее. С трудом сфокусировав зрение, Сабина понимает, что Александр стоит совсем рядом, загораживая ее плечом, одновременно пытаясь заставить Андрея разжать кулаки.

Парень сопротивляется, и завязывается короткая потасовка. В какой-то момент голова зажатой между двумя мужчинами девушки запрокидывается, она чувствует тупой удар по зубам и губе, отчего та лопается, наполняя рот омерзительно сладким привкусом.

– Черт! – ругается Гаврилов, не успевший закрыть Сабину, и, грубо заломив Андрею локоть, все же оттаскивает его от девушки, которая несколько секунд остается в ступоре после удара, а затем внутри нее что-то взрывается и она бросается на парня сама.

В мыслях ее алая пелена.

Это похоже на рефлекс, оставшийся от той, другой жизни.

Она выбрасывает сжатую в кулак руку, и костяшки пальцев расплываются еще одной вспышкой боли, когда встречаются с носом бывшего коллеги, и тот, вскрикнув, падает назад, на удерживающего его Гаврилова. Голос Ангелины слышится где-то совсем рядом, тонкий, вкручивающийся в раскалывающийся на сотни ощущений мозг.

– Да чтоб вас всех! – сквозь зубы цедит следователь и, оттолкнув моментально затихшего Андрея, фиксирует в захвате уже руки Сабины. Он поворачивает пытающуюся первое мгновение вырваться девушку к себе спиной и просто крепко обнимает ее, выжидая и тихо бормоча ей на ухо какие-то слова. Сабина не вслушивается в их смысл, только в интонацию, и вскоре злость, захлестнувшая ее приливной волной, опадает так же быстро, как появилась, оставляя после себя только неприятную дрожь в конечностях и головокружение.

Она замечает, что в дверях коридора сгрудились люди, не решаясь приблизиться. Кто-то начал снимать на телефон. Сквозь людскую толчею пробираются несколько сотрудников и быстро выводят Андрея с Ангелиной наружу, попутно прогоняя зевак. Гаврилов поправляет сбившийся набок галстук, одергивает рукава помявшейся сорочки и, под руку заведя Сабину в кабинет, резким движением захлопывает дверь, словно отрезая их от остального мира.

Воздух густеет, цепляется за легкие, когда девушка пытается сделать глубокий вдох и выдох.

– Присядь, – раздается раздраженное приглашение, но Сабина различает в мужском тоне беспокойство. На ослабевших ногах пройдя и опустившись на указанный следователем диван с покрытием из искусственной кожи, она тяжело дышит, наклонив голову и уперев ладони в колени. Вспышка ярости напугала ее саму. С ней давно такого не происходило. За много лет Сабина привыкла сдерживать злость, заталкивать ее в глубину подсознания. В конце концов это приводило к тому, что все ее эмоции выцветали, как акварельные краски под солнечным светом, и им на смену приходила спокойная, лишенная бурной радости или острой печали отстраненность.

Гаврилов протягивает ей граненый стакан с водой и, дождавшись, пока Сабина залпом его осушит, отставляет пустую тару, а сам присаживается рядом с ней на корточки, заглядывая в лицо.

– Ты в порядке?

– Да, – говорит она, а сама мотает головой. Потом все же исправляется. – Нет.

– Болит? – спрашивает мужчина, указывая на ее лицо.

Девушка отворачивается, избегая встречаться с ним глазами. Вздохнув, Александр отходит к шкафу и начинает там что-то искать. Сабина в это время успевает немного прийти в себя и коротко осмотреть помещение.

Рядом с раковиной у входа стоит почти пустая вешалка. В центре комнаты расположился стол из ДСП, перпендикулярно ему еще один, заваленный стопками папок. На противоположной от дивана стене два типовых окна с деревянными наличниками, окрашенными белой краской. Позади центрального стола на стене висит портрет президента с заткнутым за рамку флажком, чуть ниже – грамоты в серебристых пластиковых рамках.

– Ваш прежний кабинет был уютнее, – бормочет девушка, переводя взгляд на следователя. Тот выпрямляется, держа в руках белый пластиковый контейнер, и, повернув голову в ее сторону, смотрит с неопределенным выражением. При других обстоятельствах она могла бы даже предположить, что застала его врасплох.

– Тогда моей целью было, чтобы посетители чувствовали себя расслабленно, – отвечает мужчина после недолгого молчания и, отставив контейнер на стол, смачивает под краном тканевую салфетку.

– Разве сейчас другое? Сделать так, чтобы человек доверился и ослабил бдительность в вашем присутствии. Выложил все как на духу. – Она зачем-то расправляет складки на перекосившемся сарафане, хотя вряд ли это сейчас сделало бы ее внешний вид приемлемее. Рядом с ним ее молчаливость куда-то пропадала, хотелось говорить, только бы заполнить неуютную паузу между ними, полную недосказанности.

Гаврилов аккуратно прикладывает холодную влажную ткань к ее скуле и лбу. Губа саднит, а затылок невыносимо ноет.

«Все-таки кровь», – думает Сабина, старательно отвлекая себя от желания прикрыть веки. Мужчина открывает контейнер, оказавшийся аптечкой, и принимается обрабатывать пострадавшие места. Кожу сразу начинает сильно жечь, но девушка почти не обращает на это внимания. Вместо этого она неотрывно следит за каждым движением Александра, сама не зная для чего – до того неразборчивы ее чувства в этот момент. Откуда эта забота, хотя он явно настроен против нее? В его лице ни капли приязни, только настороженность, сдавившая рот и пролегшая глубокой морщиной на переносице. Сабине он кажется даже разозленным. Девушка чувствует колкий удар иррациональной обиды, расплывающейся мутным пятном перед глазами. Она быстро смаргивает подступившие слезы. Визит в больницу и случившееся в коридоре выбили ее из равновесия, тщательно собранного из разлетевшихся кусочков страха, который дал о себе забыть в череде спокойных дней в поместье.

– Я написал тебе приехать два дня назад. – Закончив манипуляции, Гаврилов отходит, занимая место за столом в центре и меря ее взглядом.

– Я предупреждала, что там плохо со связью, – напряженно отвечает Сабина. – Почему вы хотели меня видеть?

Мужчина кладет оба локтя на стол перед собой, опускает на сцепленные в замок ладони подбородок и не мигая смотрит на девушку. Она тоже скрещивает пальцы и обхватывает ими стиснутые колени. Ненадолго в комнате повисает молчание. Слова Александра разбивают его, лопают, как выстрел – хрупкое стекло:

– Тебе есть что мне рассказать? – Их взгляды живут своей жизнью, перешептываются о потаенных мыслях, но голос разума слишком громок, чтобы дать их услышать. Сабина чувствует какую-то глубинную усталость и, когда мужчина продолжает, на несколько секунд прикрывает глаза в поиске передышки. – Не спросишь, почему Ланской кинулся на тебя с кулаками?

– Он не выглядел как человек в здравом состоянии рассудка. – Она тянется рукой ко лбу, где продолжает саднить, но останавливает движение у самой ранки. Конечно, поведение Андрея ее обескуражило. О чем же он говорил? Кажется, о том, что она, Сабина, что-то сделала.

– Думаю, он считал себя в своем праве.

– Что вы имеете в виду?

– Он говорит, что нашел свидетельницу, которая проходила стационарное лечение во время убийства Царевой Марии. С нами та три месяца назад ничем полезным не поделилась, но парень утверждает, что женщина призналась ему, якобы видела, как именно ты уродовала тело.

Будто пыльный мешок ударяет ее по голове. Девушка молчит и не мигая смотрит на следователя. Ее руки вновь беспокойно елозят по коленям, пока не соединяются в замок. Вспоминается пациентка, просившая воду.

– Я… – начинает она, но умолкает. Все слова покидают ее, оставляя гулкую пустоту в мыслях, пытающихся собраться воедино. Изнутри поднимается мутная взвесь паники. Что могла увидеть та пациентка, если бы решила подглядеть за ней? Ее, склонившуюся над окровавленным телом, и торопливые движения ее рук. Паршивая картина, если призадуматься. Если бы она выдала такое на допросе в ночь убийства, Сабину могли допрашивать уже не как свидетельницу. Наверное, женщина испугалась, а время спустя почувствовала смелость… Что будет, если теперь она разболтает свои россказни еще кому-то? Да Сабину просто линчуют и разбираться не станут. Поведение Андрея больше не кажется безрассудным.

Гаврилов тем временем продолжает куда более мягким тоном:

– Ты что-то сделала?

Его вопрос звучит эхом полного ярости крика Андрея, оставшимся там, в коридоре.

– Заметь, пока – только пока – это неофициальная беседа. Но если ты продолжишь скрывать от меня то, что касается убийства, все изменится очень быстро. И тебе это совсем не понравится.

Будь это официальным допросом, она не проронила бы ни слова, и Гаврилов это понимает. Последние его слова заставляют Сабину поднять на него свой взгляд. Он подозревает ее, без сомнений. И не изменит своего отношения, промолчи она или сознайся. Так есть ли разница?

Тяжесть давит на затылок и душным одеялом опускается на плечи. Веки тянет вниз, и Сабина чувствует себя еще более усталой. Какое-то безразличие окутывает утомленный сегодняшним днем разум, и она тихо произносит:

– Там была еще одна надпись. Не вырезанная, просто нарисованная кровью. Я ее стерла.

– Что за надпись? – Александр напряженно вглядывается в ее лицо, ожидая продолжения.

Изрезанная плоть, кукольные глаза, неподвижно замершие на искаженном смертью лице. Нож с причудливой рукоятью как продолжение тела, такой же мертвый и холодный.

Буквы, вычерченные изящным курсивом.

Образ, рожденный памятью, на мгновение останавливает дыхание. Девушка заставляет себя втянуть воздух сквозь сжатое спазмом горло и медленно выдохнуть.

– Мое имя.

В комнате воцаряется тишина, и слышны только звуки внешнего мира, шорох проезжающих на улице автомобилей, чьи-то голоса. Сабина наблюдает за собеседником, погруженным в размышления, и голова ее в этот момент свободна от мыслей. Она не хочет продолжать вспоминать.

– Зачем? Стерла.

Девушка тоже молчит перед ответом, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы описать весь сумбур, творившийся тогда у нее внутри.

– Вы знаете, что обо мне пишут сейчас? – Она дергает здоровым уголком рта в невеселой усмешке. – Мою квартиру подожгли не так давно, и для этого хватило обычных домыслов вкупе с моим прошлым. Что было бы, оставь я все как есть, если это в итоге просочилось бы в прессу? Как быстро меня записали бы в виновные? – Сабина переводит взгляд за окно, наблюдая за тем, как порывы ветра отрывают от виднеющейся ветки дерева ослабевшие листья и бросают их о стекло. – Не имело бы никакого значения, что является правдой. Людям для ненависти порой достаточно одной искры. Стоит кому-то заронить сомнение – и вот уже десятки, сотни его поддерживают. И определенно нашлись бы те, кто захотел, как говорится, сорвать хайп, получить тысячи просмотров за счет громкой новости в Сети. Признаюсь, про ваших коллег у меня были те же мысли. Вот что вы подумали, когда услышали о словах той женщины? Она просто видела меня рядом с телом и придумала жуткую историю. Может, даже сама поверила в нее.

Краем глаза она замечает, как Гаврилов с силой вдавливает ладони в стол. Вены на его руках проявляются четче, словно замысловатый рисунок.

– Я с самого начала знал, что это сообщение – пустышка, – негромко роняет он. – Все увечья были нанесены до смерти, иное показала бы экспертиза. Но Ланской был настойчив, и, как показали твои слова, не зря. Ты скрыла важную информацию. Это не добавляет тебе очков, как понимаешь.

Сабина не стремится оправдаться. Она не считает, что поступила неправильно, и, случись все еще раз, сделала бы то же самое. Кажется, мужчина правильно понимает ее демонстративное молчание. Он делает глубокий вдох, откидываясь на спинку кресла и сцепляя руки в замок.

– Случаи слежки за тобой повторялись?

Девушка только пожимает плечами.

– Ясно. – Не дождавшись от нее другого ответа, Александр раздраженно вытаскивает из кипы бумаг на соседнем столе папку и, пролистав ее, протягивает Сабине фотографию. На ней изображена чуть улыбающаяся девушка лет двадцати – двадцати пяти на фоне широкой, богато украшенной лестницы. Белая блузка и алый шарф с градиентом, скрепленный у шеи брошью в виде цветка белого анемона, а в руках букет красных лилий.

– Ты ее узнаешь?

Сабина внимательно вглядывается в лицо на фотографии, но не может вспомнить, чтобы когда-нибудь видела его прежде. Она качает головой и вопросительно смотрит на Александра, ожидая пояснения его интереса.

– Она пропала в тот же день, что и твоя коллега. Я решил, что между вами также может быть связь.

Девушка еще раз приподнимает фотографию за уголок, по-новому оценивая то, что видит.

«Красивая», – думает она, разглядывая пропавшую. Теперь улыбка той кажется ей какой-то грустной.

– Как ее зовут? – На мгновение Сабина ловит себя на том, что хочет сказать «звали», но вовремя останавливается.

– Лугатчина Олеся. Ее уже объявили в розыск по федеральному каналу.

– Олеся… Я запомню.

Беззаботное время в поместье отвлекло ее, заставило забыть об опасности, в то время как угроза продолжала жить на улицах города, ходить среди растерянных людей, выискивать новую жертву. Сабина рано позволила себе утратить бдительность. Она должна быть готовой: возможно, им с убийцей еще предстоит встретиться.

Когда девушка покидает здание управления, Чиркен уже ждет ее на парковке, выйдя из машины и прислонившись к водительской двери. При виде Сабины он сначала улыбается и салютует двумя зажатыми в руках бумажными стаканчиками, на которых виднеется эмблема популярной в городе кофейни, но, приглядевшись к ней, темнеет лицом и, отставив напитки на капот, стремительно идет навстречу.

– Что произошло? – Мужчина осторожно приподнимает ее подбородок, всматриваясь в рассеченную губу, скользит взглядом к скуле и лбу.

Девушка отворачивает голову, уходя от прикосновения. Чиркен тут же отпускает ее.

– Недоразумение с коллегой. – Недавняя встреча с Андреем до сих пор отзывается сжимающей плечи нервозностью, но ей не хочется обсуждать это со спутником. Сабина даже представлять не хочет, что он может о ней подумать после устроенной почти что драки. К злости на Андрея тут же добавляется досада на саму себя, и это оказывается еще мучительнее.

– Я бы хотела поскорее вернуться, если вы не против, – тихо говорит девушка, чуть отойдя.

Мужчина молчит, рассматривая ее с неясным выражением на лице, но потом кивает.

– Едем домой.

Его слова после такого ужасного дня звучат просто чудесно. Только в машине Сабина понимает, что так и не рассказала Гаврилову об исчезающем сообщении с фотографией. Может, оно и к лучшему. У него и так слишком много поводов для подозрений в ее сторону, ни к чему добавлять еще один.

Мысль о том, что поступает безрассудно, девушка привычно прячет в самую глубину сознания.

В дороге их застает настоящий ледяной ливень. Небо разбивают выстрелы молний, за ними следуют громовые раскаты. Потоки мелкого града падают на окна внедорожника, и кажется, что стекла вот-вот прогнутся, лопнут под тяжестью стихии. Сабина никогда не любила ненастье. Не любила то, как все темнело и выцветало вокруг, будто цветная кинолента вдруг теряла краски, не любила, как давились любые звуки, кроме гудения ветра и дождя, и конечно же, не любила резкое, каждый раз неожиданное громыхание, словно кто-то с силой швыряет оземь тяжелый камень, и тот пылит, бухает, а затем, отскочив, валится в сторону.

– Мы уже удаляемся от эпицентра бури. – Чиркен замечает, что внимание девушки направлено за окно. – Промежуток между молнией и громом увеличивается.

Сабина считает про себя время от вспышки до грохота: раз, два, три, четыре, пять, шесть. Ей кажется, что это совсем близко. В какой-то момент ей начинает чудиться, что грохот не только снаружи, но и внутри машины, прокатывается по салону, отдается легким толчком в спину.

Когда они возвращаются в поместье, грома почти не слышно, а вот град продолжает разбиваться о землю с прежней силой.

– Возьми зонт, он был где-то здесь, – предлагает Чиркен и поворачивается на водительском кресле, протянув руку за сиденье.

– А как же вы?

– Я переночую в мастерской, нужно поработать.

Мужчина высаживает ее около входа в дом. Сабина бегом взбирается по ступенькам, чувствуя, как по тонкой ткани зонта стучат льдинки. Она успевает только приоткрыть дверь и споткнуться о вьющихся у ног псов, когда позади нее слышится ритмичный свист. Собаки срываются с места и, несмотря на непогоду, мчатся к машине, где их уже ждет Чиркен. Дождавшись, пока животные уместятся в салоне, он наконец уезжает. Девушка невольно провожает удаляющуюся машину взглядом, но порыв ветра бросает ей в лицо колючую изморозь. Поспешив спрятаться в доме, она как будто попадает в другой мир: внутри тихо и мягко горит настенное бра. Сложив зонтик, Сабина ставит его в подставку-кольцо около ключницы, и там тут же натекает небольшая лужица. Девушка какое-то время бездумно смотрит на нее. В теплом свете дождевая вода отсвечивает багрянцем.

Словно кровь.

Сабина спешно достает зонт обратно и, раскрыв его, ставит неподалеку от входа, чтобы он просох.

– Вернулась? – раздается позади нее.

Тимур.

Девушка, не поворачиваясь, снимает пальто и отряхивает потемневшую от налетевшей влаги шерсть.

– Я сейчас приду, можешь пока переодеться.

– Где отец?

– Сказал, что останется в мастерской.

Повесив одежду на напольную вешалку и обернувшись, она замечает, что вновь одна. С запозданием Сабина понимает, что ее что-то насторожило в их с Тимуром коротком разговоре, но что именно?

Направление звука. Непривычное для ее слуха.

Буря медленно начинает стихать.

Тимур мягко дотрагивается до ее разбитой губы, и это касание похоже на скольжение случайно упавшей на лицо капли воды, плавное, но стремительное. Он лежит на подушках, а Сабина сидит рядом, и ее бедро ощущает тепло чужого тела.

– Кто это сделал? – спрашивает юноша, и голос его звучит особенно низко, скрадываясь к концу фразы как лист бумаги, который поднесли слишком близко к открытому огню.

Девушка отстраняется и принимается за привычные движения. Некоторое время она молчит, но Тимур продолжает требовательно смотреть на нее в ожидании ответа, и, не выдержав его пристального внимания, Сабина нехотя признается:

– Этот человек недавно потерял свою невесту, к тому же ожидавшую их ребенка. Каждый проживает горе по-своему. Он вот злится и ищет виноватых.

Сейчас, по прошествии некоторого времени, злость на Андрея в ней утихла. Пусть Сабина не могла прожить с ним его боль, она понимала, что невозможность найти и наказать убийцу может быть для него самым главным якорем, не дающим отпустить отчаянные чувства.

– При чем здесь ты? – Тимур хмурится, и две вытянутые к вискам брови сходятся на мгновение у переносицы, но во взгляде его нет того напряжения, которого можно было бы ожидать от человека, испытывающего искреннее недоумение. Девушка думает о том, что ее подопечный знает больше, чем показывает.

– Это я нашла его подругу мертвой, – объясняет она, продолжая разминать ноги юноши. – Я – единственная свидетельница.

Юноша запрокидывает голову к потолку и пару секунд что-то обдумывает. Наконец он спрашивает:

– А ты?

– Что – я?

Рот Тимура кривится в нетерпении, он приподнимает шею, чтобы посмотреть на нее.

– Ты сказала, каждый проживает горе по-своему. Ты горевала, когда ее убили? Эту девушку?

Вопрос ставит Сабину в тупик. Горевала ли она? Перед внутренним взором как наяву встают бледная Любовь Григорьевна, хмурый взгляд Давида Тиграновича, опухшие от слез глаза Ангелины. Помертвевшее лицо Андрея. За чередой всех событий она даже не задумывалась над тем, что испытала в связи со смертью человека, которого знала, с кем вместе даже часто обедала. Ее мысли были поглощены напряжением из-за внимания к ней убийцы, а после – переменами в ее жизни, состоянием матери.

Вспоминается сон в автобусе и долго не отпускавший тремор. Было ли ей действительно жаль или это просто мимолетный укол тоски, который случается у случайных прохожих, стоит им узнать о чужом несчастье?

Наконец она произносит:

– Я никогда не желала ей смерти. – И это единственные слова, в которые Сабина может облечь сейчас свои чувства так, чтобы это не было ни лишенной искренности формальностью, ни глубоко личным признанием того, значения чего и сама не осознает.

– Но испытала ли ты сожаление, когда ее убили? – настаивает юноша, и девушка не понимает, что именно он хочет услышать.

– Почему ты спрашиваешь?

– Хочу лучше тебя узнать. – Он пожимает плечами, но в глазах его какой-то особый блеск.

Сабина ничего не отвечает, возвращаясь к работе.

В образовавшейся тишине Тимур продолжает ее рассматривать. Его внимание оседает на ее коже, впитывается в волосы, одежду – во все, чего касается темный взгляд. Следующий вопрос юноши заставляет девушку замереть и выпрямиться:

– Ты ведь ездила сегодня к матери?

– Откуда ты знаешь? – Сабина поднимает на него глаза, чувствуя сцепившую рот скованность. Она не упоминала при нем, куда собирается.

– Секрет. – Тимур насмешливо улыбается, наблюдая за ее открытым недоверием.

– Ладно. – Девушка решает обязательно выяснить этот вопрос позднее. – Раз знаешь, зачем спрашиваешь?

– Мне интересно, каково это. – Зрачки юноши, кажется, полностью заполняют радужку, и Сабина видит себя в этих черных провалах, как будто она смотрит на собственное отражение в окне, ведущем на ночную улицу, безлюдную и непроглядную.

– Каково что?

– Жить со знанием, что член твоей семьи убил кого-то.

Девушка моргает, и незримая связь, протянувшаяся между их взглядами, лопается как перегретое стекло.

– Мне не нравится этот разговор. – Беспокойство и подавленность нарастают внутри нее.

Она встает с кровати и делает шаг к окну – на этот раз реальному. Напоминаниями о прошедшей грозе остались только серое скученное небо вдали и дышащая влагой земля, усеянная ледяной крошкой. Справа в ее ногу больно упирается угол письменного стола, и эта боль странным образом успокаивает.

Ей редко задавали такие вопросы, даже в прошлом. Обычно это было что-то о том, как все случилось. Смерть влечет людей, их манят истории о громких убийствах, о наказании, которое убийцы понесли или избежали, но их редко интересуют те, кто после убийства остался жить, будь то семья погибшего или семья убийцы, если только они сами не шли по стопам своего близкого. Так было и с Сабиной.

Сегодня она пережила столько малопонятных, изнуряющих чувств, которые несли ее в своем водовороте, как утлое суденышко в шквальной лавине, и не было видно края ясного неба или клочка суши, где можно было бы найти укрытие. Краткая встреча с матерью, невыносимая и приносящая пронзительное осознание реальности ее болезни. Недоверие и неуверенность, вызванные недомолвками Чиркена. Чужое горе и ярость, заставившие ее на мгновение вновь вернуться в ужасное время собственной беспомощности и страха.

– Для меня… – Слова все же срываются с ее губ, и кажется, что это говорит не она сама, а кто-то другой внутри нее, запертый непробиваемой стеной в глубине сознания. – Мир, в котором эта женщина – моя мать, отделен от мира, в котором ее обвинили в убийстве. Это две разные вселенные. И они почти никогда не соприкасаются.

Это и правда, и ложь.

Ее руку, безвольно повисшую вдоль тела, цепляют теплые пальцы, обвивая запястье. Девушка ощущает биение своего пульса, отбивающего быстрый ритм о кожу юноши. Она знает: он тоже чувствует это. Сабина накрывает их сцепленные ладони свободной рукой, как если бы хотела отстранить, но так и застывает. Ее большой палец остается на лучевой артерии Тимура, и теперь они слушают ток крови друг друга. Время пропадает, и только тени за окном становятся все плотнее.

– Расскажи еще раз историю про мальчика и сердце, – просит ее подопечный, разрывая молчание. Он смотрит на нее из-под густых ресниц и чуть надавливает на бьющуюся жилку ее пульса. – Мне нравятся твои сказки.

Сабина усаживается на краешек его постели.

– Чем они тебе так нравятся?

Юноша ослабляет хват на ее запястье и скользит кончиками пальцев вдоль ее предплечья, вызывая волну острых ощущений и мурашки по коже. Ей не хочется прерывать это прикосновение.

– Твой голос. Он был первым, что я услышал, когда очнулся в больнице, – признается Тимур. На его губах неясной тенью дрожит улыбка. – Всегда тихий, будто говор спокойной реки, но все равно слышно каждое слово, каждый звук до малейшей черточки. В дни, когда меня захватывали темные мысли наедине с собой, я порой вспоминал его, и это было мне утешением. А сказки… В них ты вся как на ладони. Говоришь то, о чем в другое время молчишь.

Девушка чувствует себя как усыпляемая монотонной мелодией заклинателя змея. Стоит ли ей вспомнить о незавидной судьбе последней после того, как она позволит беде подойти слишком близко?

Когда Сабина все же начинает рассказ, Тимур закрывает глаза.

– «Жил-был однажды мальчик. От рождения он был слепым и совсем ничего не видел. Родители его, добрые отец и мать, попросили кукольника, жившего по соседству, придумать для их сына новые глаза. Кукольник долго думал, пробовал и так, и сяк и в конце концов смастерил две стеклянных сферы. Да только так ему хотелось сделать их самыми гладкими и ровными, что он не заметил, как поселилась в стекле трещина, по одной на каждую сферу. Так у мальчика появились стеклянные глаза, и в первый раз за свою жизнь он посмотрел на мир вокруг себя.

Однако трещина изломала, извратила все, что было доступно его взгляду. Небо для него было словно расколотое молниями полотно шелка, а земля – исчерченная черными змеями-провалами пустошь. Мальчик поглядел на лица матери и отца, а увидел только искаженные сломанные маски, уродливые и страшные, потому, дождавшись ночи, он сбежал от них и отправился бродить по миру. Долго горевали его родители, и год стал для них за десять.

Куда бы ни шел мальчик, везде он встречал не людей и животных, а чудовищ и бежал от них все дальше и дальше, охваченный ужасом. Даже когда он закрывал свои стеклянные глаза, то не находил покоя, мучимый такими же расколотыми, как и явь, снами. Однажды по пути ему попался торговец на подводе, и из его повозки под ноги мальчику выскользнуло зеркало. Увидел мальчик себя в зеркале, всего с трещинами. Изломы тянулись по его рукам и ногам, словно вспухшие от крови пиявки, расчерчивали лоб, покрывая его сеточкой борозд, разбивали стеклянный блеск глаз на множество ранящих его и других осколков. Но самая главная трещина пролегала у мальчика в груди, и когда он посмотрел туда, то увидел собственное сердце. Мальчик испугался и прикрыл сердце руками, но трещина никуда не делась. Так долго мальчик всматривался в нее, что его тело в самом деле заболело и рана на груди стала настоящей. Сердцу его теперь было холодно и неспокойно, воздух принялся иссушать его день за днем. Мальчик изнывал от боли, но ничего не мог поделать. Так и жил он год за годом, не зная покоя.

Однажды он повстречал старых уже мужчину и женщину. Они прожили очень долго, и лица их были покрыты таким количеством морщин, что трещины, которые видел мальчик, спрятались между ними и стали вовсе незаметными, а потому не испугали его. Узнав о беде мальчика, оба старика горько заплакали над ним. Слезы их, исполненные кровью, падали прямо в раскрытое, обнаженное от плоти сердце мальчика и согрели его, напитали влагой. Когда сердце мальчика перестало болеть, старуха, а за ней и старик пали замертво. Мальчик узнал в старых лицах своих родителей, захотел заплакать, но ничего у него не вышло: его стеклянные глаза плакать не умели».

К концу истории ее подопечный уже спит. На прикроватной тумбе лежат оставленные им записи, сделанные на печатных листах карандашом. Почерк у него округлый и очень четкий, с буквами, смотрящими строго вверх. Сабина часто замечала его, выписывающим что-то с компьютера, и ей было интересно, что так поглощает внимание парня, но на ее расспросы тот лишь отмалчивался и закрывал ноутбук при ее появлении.

Прежде чем уйти, она, не удержавшись, вглядывается в чужой почерк. Опять что-то царапает ее сознание изнутри, как зверь, скребущийся в дверь, просящий впустить его.

Проверив, что Тимур точно спит, она осторожно берет записи. Если бы парень хотел спрятать написанное, он бы не оставил это у нее перед лицом, не так ли? Взгляд ее скользит по аккуратно выписанным строчкам. Она сама не знает, что ищет.

На верхних листах идут записи шахматных партий с заметками. С шахматной нотацией Сабина знакома весьма поверхностно, поэтому прочитанное ни о чем ей не говорит. А вот на самом нижнем листе ее взгляд цепляется за список из цифр и имен под каждой из них.

«1897–99:

Лаврентьев Игорь, промыш. Н. с. (в лесу)

Нагайкин Христофор, ротм. Н. с. (в лесу)

Марфа (?), кр. Застр. (в лесу)

1913–17:

Галушкина Надежда, кр. Задуш. (в лесу)

Райкина Прасковья, кр. Задуш. (в лесу)

Райкина Татьяна, кр. Задуш. (в лесу)

Залепина Ольга, мещ. Задуш. (в лесу)

38–42:

Сем-во Кучкиных (м., ж., 4 д., мещ.). Застр. (в собств. д.)

Сем-во Залепиных (3 ст., ж., д., мещ.). Застр. (в собств. д.)

Курпатова Мария, уч., вд. Задуш. (в лесу) —?

Сем-во Дубко (ст., ж., 2 д., мещ.). Застр. (в собств. д.)

67–78:

«Чертова г.». 23 м. (предпол. в лесу).

89–98:

… »

Самое первое имя в списке проскальзывает по позвоночнику острым уколом. Лаврентьев Игорь. Чиркен сказал, что промышленник скончался в лесу из-за несчастного случая…

Если «н. с.» – это «несчастный случай», то цифры, вероятно, означают года, судя по всему, охватывающие период с конца девятнадцатого по конец двадцатого века. Сокращения, возможно, намекают на род деятельности: «промышленник», «ротмистр»… «мещане и крестьяне»? Что могут подразумевать остальные буквы, девушка может предположить только условно. Заметки в конце каждой из строк рождают совсем уж мрачные догадки. «Задуш.» – неужели «задушена»? Тогда второе слово – «застрелены»? Задушена в лесу, застрелены… в собственном доме? Но что за «Чертова г.»? И зачем Тимуру эти записи? Интереса к истории она за ним прежде не замечала, но вот несколько книг по криминалистике у него на полке видела.

Так и не додумавшись ни до чего конкретного, Сабина возвращает листы на прежнее место и покидает комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Дом погружен в темноту, и каждый его коридор выстлан тишиной. Девушка не слышала возвращения Чиркена, и собак нигде не видно. Проходя мимо хозяйских комнат, она замечает, что свет под дверьми тоже не горит. Действительно, мужчина же собирался остаться на ночь в охотничьем домике после работы.

Со стороны лестницы раздается скрип. Вздрогнув, девушка делает пару шагов, чтобы увидеть лестничный пролет, но тот остается таким же безмолвным и пустым. Никого.

Ей становится неуютно, и Сабина спешит скрыться в своей спальне. Дом живет своей жизнью – она поняла это еще в первый день приезда. То гудение ветра на секунду оборачивается звуком трубы, то шорох скребущего снаружи кустарника превращается в чьи-то шаги. Это стало одной из немногих вещей, к которым ей было сложно привыкнуть, но она все же сделала это. Тогда откуда это беспокойство?

Чтобы успокоить себя, перед сном девушка проверяет окна и внутренний замок двери: с обеих сторон латунной ручки встроена защелка, срабатывающая только из одного положения. Лежа в постели, она вглядывается в тени на потолке, отбрасываемые облетевшими ветвями боярышника, растущего под ее окном. В них ей чудятся причудливые лица-маски, то щерящиеся в улыбке, то искаженные в отчаянном крике.

Сабина смотрит в сторону приоткрытой двери в спальню, откуда доносится неясный шум, словно чем-то острым скребут по металлу. Снова переводит взгляд на парня. Тот разлепляет искусанные губы и тихо говорит:

– У мамы бессонница.

Больше он не произносит ни слова. Они некоторое время стоят в тишине. Взгляд Севастьянова рассредоточен и беспорядочно блуждает по ее голубой форме. Со стороны кажется, что юноша неподвижен, но, присмотревшись, девушка замечает легкое дрожание его грудной клетки, как будто заполошное биение сердца заставляет тело качаться вперед и назад. Ее собственный пульс на мгновение подскакивает к самому горлу и неровно дергающейся жилкой пробивается на шее. Сабина делает глубокий вдох и медленно выпускает воздух из легких, стараясь сделать это бесшумно.

– Вашей маме нужно заснуть. – В ее словах скрыт вопрос, и ей действительно хочется знать, какой будет ответ.

Севастьянов поднимает на нее глаза, которые впервые приобретают осознанность. Он долго молчит, а затем чуть кивает.

Сабине этого достаточно.

– Сегодня у нас зайчатина в коньячно-ягодном соусе. Спасибо нашей меткой барышне. – Чиркен посылает учтиво-шутовской поклон в сторону Сабины, и та не в силах сдержать улыбку. Они привычно расположились в столовой. Так же как и в первый день ее приезда, стол сервирован особенно нарядно, и девушка гадает о поводе для подобной торжественности. Тимур не выглядит обескураженным, но она успевает заметить тень сомнения на его лице.

– Вас не было весь день. – В голосе юноши скользит неприкрытая холодность.

– Мы увлеклись и потеряли счет времени. – Мужчина кажется полным энергии. Разложив мясо по тарелкам, он вспоминает: – Совсем забыл о сбитне! Он уже должен согреться.

Он выходит, и Сабина остается со своим подопечным наедине.

– Ненавижу, когда он такой довольный, – бормочет Тимур, начиная орудовать приборами и отправляя первый кусок в рот. Движения его отточены, даже изящны, и вновь девушка ловит себя на том, что ей сложно отвести от него глаза. Юноша замечает ее взгляд и перехватывает его своим, исполненным непонятного чувства. – Как впечатления?

– Я еще не попробовала. – Она отмирает и тоже берется за вилку.

– Брось, ты поняла, о чем я.

Это было так. Но отчего-то отвечать Тимуру не хочется. Как будто это значило бы признаться самой себе, что на самом деле ей довелось испытать сегодня. Глубинное, отторгаемое всем ее существом чувство. Это не было страхом, или стыдом, или расстройством. Что-то совершенно иное, знакомое отзвуком очень давних дней. Забытое.

Она рассматривает нанизанное на вилку мясо, вспоминает момент выстрела, секунды перед движением ножа. Горячая волна бежит по позвоночнику, обволакивает сжавшееся спазмом горло, давит в легкие, как будто она вдыхает не воздух, а каменную крошку. Насилу разомкнув губы, Сабина осторожно кладет в рот кусочек блюда. Уголок рта снова саднит, делая каждое движение болезненным.

Видя, что она не торопится отвечать, Тимур хочет сказать что-то еще, но тут возвращается Чиркен. В руках у него обернутый в полотняную салфетку кувшин с темным напитком, от которого исходит ароматный пар.

– Раньше отец тоже любил брать меня с собой на охоту. Но убивать животных совсем не весело, – смотрит сын на отца с ухмылкой. – Есть ведь более интересные варианты.

Чиркен мрачнеет и одергивает его:

– Тимур! Выбирай время и место для своих шуток.

– Разве я сказал что-то не то? – Недобрая улыбка не сходит с лица юноши, пока он не сводит глаз с мужчины. Затем переводит взгляд на девушку, опустившую приборы и напряженно прислушивающуюся к разговору. – Да и Сабину не так уж легко смутить. Не так ли?

Сабина видит мелькание белых точек, тонущих в отражении черных провалов его зрачков. Искры высокочастотного тока вспыхивают в солнечном сплетении, заставляя задержать дыхание. Тимур сегодня ведет себя более вызывающе, чем обычно.

– Я бы так не сказала, – тихо отвечает она и возвращает внимание к содержимому своей тарелки. Внутри зудит от нетерпения: ей так и не довелось вернуться в запримеченное место. Теперь отправляться уже поздно, да и подопечный не оставит ее наедине, судя по настрою: когда ему случалось быть на взводе, он становился крайне требовательным к ее присутствию, словно оно помогало ему успокоиться.

– Оставь это, – еще более твердо повторяет Чиркен, но почти тут же лицо его теряет всякий след недовольства и он улыбается. – Есть радостное событие, которым я хотел бы поделиться сегодня. – Он делает выразительную паузу, прежде чем продолжить. – Думаю, совсем скоро наша семья воссоединится.

Сначала Сабина не понимает, о чем говорит мужчина, но резко потемневшее лицо Тимура наводит ее на догадку:

– Ваша старшая дочь все же согласилась приехать?

Улыбка Чиркена чуть плывет, на миг теряя искренность.

– Если все продолжит идти хорошо, я вас познакомлю.

– Ты, кажется, принимаешь желаемое за действительное, – резко бросает Тимур в ответ на речи отца, и на его скулах, как тина на глади воды, проступают желваки, на коже загораются пунцовые пятна. Даже с трудом сдерживаемый гнев не способен обезобразить его, лишь привнося жизнь в неправдоподобно правильные черты лица, превращая эфемерный вымысел в реальность.

В словах юноши Сабине вновь слышится тайное послание, предназначенное только Чиркену, и никак не ей.

– Ты что-то имеешь против? – сдержанно отвечает сыну мужчина, и уголки его губ устало опускаются вниз. – Мы ведь уже обо всем говорили. То, что наша семья станет больше, не значит, что ты будешь мне менее дорог.

Тимур запрокидывает голову к потолку, несколько секунд рассматривая его, а затем начинает смеяться, сначала тихо, а затем все громче, пока смех не обрывается в один миг. Юноша, успокоившись, переводит недоверчивый взгляд обратно на отца. На губах его лишь тень от улыбки, злой и дикой.

– Вот как ты все вывернул? Я просто ревную любимого папочку к родной дочке? Так что же ты не отпустишь меня на все четыре стороны, раз – как ты там говорил – есть настоящая наследница?

Чиркен какое-то время смотрит в бокал со сбитнем, зажатый в побелевшей руке, затем поднимает глаза на сына и спокойно приказывает:

– Выйди. Сейчас же.

Это впервые на памяти Сабины, когда он выглядит действительно ожесточенно. Воздух в комнате становится тяжелым, и эта тяжесть обрушивается на плечи, ложится на кожу плотной паутиной.

– С радостью! – Вопреки словам, в тоне Тимура ни капли веселья, когда он, круто развернувшись в коляске, собирается покинуть комнату, но в дверях останавливается и, повернув голову, бросает девушке, оставшейся за столом: – Ты закончила?

Сабина спешно промакивает губы салфеткой и настороженно смотрит на хозяина дома, не спеша подниматься. Тот качает головой и тихо говорит:

– Иди к нему, я сам здесь уберу. Мне жаль, что тебе снова пришлось это слушать.

Ей хочется сказать что-то, чтобы ослабить повисшее между отцом и сыном напряжение, захватившее и ее в свои тревожащие объятия, но нужные слова не идут на ум, только бессмысленная и нескладная ерунда.

«Скандалы похожи на плесень, – думает она, выходя вслед за Тимуром и оставляя позади затихшего Чиркена. – Даже если происходят между двумя, охватывают каждого, кто становится им свидетелем».

Сабина оказывается права: весь остаток дня юноша не отпускает ее от себя ни на минуту, хотя сам остается молчалив и неприветлив. Вопросы кружат в ее голове подобно воронью, сторожащему издыхающую трапезу, напряжение множится случайно пойманными взглядами и вздохами. Она не знает, как подступиться к Тимуру, чтобы получить ответы, а тот ближе к ночи, наперекор прошлой угрюмости, становится вдруг весел без причины.

– Мне понравилось, – как бы между прочим говорит он, когда они сидят за партией в шахматы. Ужин перед этим прошел в полном молчании и сумрачной обстановке, разворачивающейся между обитателями дома как промокшая бумага под потоком жара.

– Что? – рассеянно спрашивает Сабина, размышляя, как быстрее завершить игру, не подавая виду. Завтра для ее планов лучше подняться рано, а значит, имеет смысл поторопиться с отходом ко сну.

– Ты слишком много внимания уделяешь защите и трясешься над каждой фигурой. Не бойся жертвовать ими, чтобы получить преимущество, – делает ей замечание юноша, прежде чем продолжить предыдущую мысль. – Видел наброски твоей новой истории.

Девушка тут же поднимает голову, отвлекаясь от доски.

– Наброски?

С некоторым запозданием до нее доходит, о каких набросках речь, и холодок вгрызается в позвоночник, заставляя невольно выпрямиться. Вчера она оставила в библиотеке не только включенный свет, но и черновые листы с очередной сказкой. Когда он их нашел? Если сразу по приходе, то догадался ли о том, что она тоже не спала этой ночью?

«И что с того, – возражает Сабина сама себе. – Ты все равно хотела выяснить суть происходящего. Почему бы не спросить прямо?»

– Днем лежали здесь, на подоконнике. – Юноша отъезжает и разворачивается на коляске, доставая из-за портьеры на одном из окон те самые записи. Они выглядят немного примятыми.

Странно, она думала, что оставила наброски на столе.

Будь что будет, но она не может больше молчать.

– Твой отец знает? – решается девушка на откровенный разговор, невольно понижая тон.

– Знает что? – Юноша чуть склоняет голову к плечу, рассматривая ее с новым интересом. Он тоже начинает говорить тише.

«Что ты ходишь…» – звучит внутри нее вопрос, пока она неотрывно наблюдает за ним. Ладони сжимают подлокотники кресла, и мягкая обивка морщится под тонкими пальцами.

Улыбка Тимура полна смысла, и кажется, что происходящее доставляет ему ни с чем не сравнимое удовольствие, но Сабина знает: это напускное, лживое. В темных глазах звериная настороженность и предупреждение, а может, даже угроза. Он догадывается, о чем его спрашивают, и ему это не нравится.

Она медленно выдыхает, чувствуя, как скованность понемногу покидает ее тело. Вся ее сущность не может успокоиться рядом с Тимуром, что-то бередит ее, дергает из стороны в сторону, как игрушку под острыми зубами Виза и Ареша. Девушка решает перевести тему, неуверенная, впрочем, что это хорошая мысль:

– То, о чем говорил твой отец за обедом… У тебя со сводной сестрой сложные отношения?

Вопреки ее опасениям, юношу ее вопрос успокаивает, и он отвечает благожелательно, будто его позабавил ее интерес.

– Я сам узнал о ней не так давно. – Он ставит локоть на стол и подпирает ладонью подбородок, не отводя от нее поблескивающих в мягком свете ламп глаз. Они такие темные, что сейчас кажутся и вовсе черными провалами на белоснежном лице. Она никогда не видела такой светлой кожи, и каждый раз при взгляде на Тимура ее колет ощущение нереальности. Будто попала в черно-белое кино и главный герой сидит прямо перед ней. Или все же главной героиней была она сама? Тогда было бы интересно узнать, какая судьба ей прописана в сценарии. – До этого года мы и не виделись ни разу.

– Вот как… – Сабина подбирает слова для следующего вопроса, но Тимур мягко ее останавливает:

– Я устал.

Девушка закусывает губу, но кивает. Юноша прослеживает взглядом ее движение и сразу же отводит глаза. Сабина задерживает дыхание, пытаясь справиться с теснотой в груди:

– Мне приходить к тебе?

Подопечный вновь улыбается, но теперь его улыбка свободна от неспокойной тьмы надвигающейся бури.

– Зачем спрашиваешь?

– Сегодня день укола, помнишь? – Она следит за мельчайшим движением его ресниц, отбрасывающих косую тень на белую кожу. Ей любопытно, как он поведет себя. И что делать Сабине, если он открыто признает бесполезность инъекций? Ведь он не знает, что в одной из ампул будет нейролептик. Неужели все же придется говорить с Чиркеном раньше времени, не успев ни в чем разобраться? Или…

– Помню. – Юноша отвечает ровно, продолжая рассматривать что-то в стороне. – Я приготовил твою сумку, она в серванте.

Сабина чувствует настороженность при его словах, но послушно поднимается и идет к застекленному шкафу. Она ясно помнит, что в прошлый раз оставила чемоданчик с препаратами в своей комнате. Решив проверить содержимое, девушка молчит какое-то время, а затем, не поворачиваясь, тихо спрашивает:

– Что в ампулах?

– Физраствор. – По голосу слышно, что Тимур забавляется.

– И как давно ты поменял содержимое?

– Вообще-то первым это сделал отец. – Ответ подопечного почти не вызывает у нее удивления. – Чтобы ты не задавала лишних вопросов, так понимаю. Там была дурь, уж не знаю какая, но после нее я даже думать нормально не мог.

– Зачем это твоему отцу? – На самом деле этим вопросом она задавалась уже давно.

– Это всегда одно и то же – контроль. Чтобы я не мог покинуть поместье. Не может же он вечно держать меня в карцере.

Сабина не слышит шагов, но спустя несколько мгновений чувствует, как спину обволакивает жар сильного тела. Прикосновение теплого дыхания к ее уху отдается острым разрядом по всему телу, заставляя замереть, и чужой шепот вбивается в сознание подобно десятку жал:

– Ты знаешь, что меня не было здесь прошлой ночью. Расскажешь отцу об этом – и кто-то пострадает. Про укол доложишь ему, что все сделала. Не вздумай хитрить, я узнаю.

Девушка некоторое время молчит, пытаясь осознать услышанное. Угроза – вот что в его словах. Они оставили игры в стороне?

– Как ты понял, что я тебя видела? – Ее губы еле шевелятся, роняя бессмысленные слова. Она ощущает улыбку на его губах собственной кожей, загоревшейся тянущей жаждой.

– Твое пальто было ледяным, когда я убирал в шкаф куртку. Ты притворилась, что спишь, а у самой волосы пропахли ночью и лесом. И окно в моей комнате оказалось закрытым.

Сабина прикрывает отяжелевшие веки, почти наслаждаясь чувством, рябью расходящимся по каждой клеточке ее тела. Он все еще не может знать, что она проследила за ним.

– И что теперь? – Она не знает, о чем именно спрашивает. Мысли путаются как нити, небрежно сброшенные в одну коробку.

– Просто наблюдай, и ты увидишь.

Когда она поворачивается, в комнате нет ни Тимура, ни его коляски.

Ночью начинается первый снег – непривычно поздно для их мест.

В предрассветных сумерках снежная перина растворяется в протянувшемся синем мареве, куда бы ни падал взгляд. Все кругом обволакивает тишина, крупные снежинки медленно, будто в замедленной съемке, скользят в сухом воздухе, обжигающими уколами жалят кожу, растворяясь морозным воспоминанием.

Бывают такие дни, часто пасмурные и ненастные, когда сон и бодрствование мешаются меж собой, путая границы реальности зыбким облаком миражей. Человек открывает глаза поутру, что-то делает, говорит с кем-то, но в глазах его остается мутная пелена неоставленного, незаконченного сна. Он будто сам пропитывается серостью, и мысли текут нераздельно, одна за другой, как крутящаяся пластинка на патефоне, пока борозды на виниле не закончатся, оборвутся слова и звуки и все перейдет в бесконечный потрескивающий фон.

Этот день случается и для Сабины. Быть может, она могла бы вспомнить, что и до того таких дней в ее жизни была бесчисленная череда, но именно сегодня кажется ей особенно важным, чтобы прочувствовать всю свою оторванность от реальности.

Она поднимается еще до рассвета. Решимость отыскать тайник Тимура становится только крепче после вчерашнего дня, остаток которого она провела в тревожных размышлениях. Теперь все поведение подопечного напоминало издевательскую маску, которая, чуть тронь, – сползет, обнажая острый оскал. Неужели она обманулась ангельским лицом и беседами по душам?

«Расскажешь отцу об этом – и кто-то пострадает».

«Он избавился от всех предыдущих медсестер», – вспоминает девушка слова Чиркена. Как самонадеянно с ее стороны было решить, что она исключение. Или дело в том, что и другие работницы тоже узнали что-то, что он стремился скрыть, поэтому юноша поспешил удалить их из поместья? Ведь они исчезали в один день, даже не попросив расчета. Могло ли это быть ответом на угрозы мнимого «больного»? Ей нужно понимать картину целиком, чтобы предпринимать дальнейшие действия, будь то разговор с Чиркеном или сохранение молчания. Юноша был ее подопечным, и девушка косвенно несла ответственность за то, что с ним происходило, даже если ему и в самом деле не требовались ее забота и уход как пациенту.

Однако тень сомнения не оставляет Сабину, жалит встревоженное сознание хлесткими щелчками, исподволь нашептывает, что это все лицемерие, что она просто не готова оставить это место, а именно так и произойдет, если отцу станет известно, что его сын здоров, ведь ее нахождение в поместье как медсестры больше не будет иметь смысла. Противоречивость собственных стремлений изматывает ее не хуже бессонницы, будоража назойливые мысли, вибрируя, как задетая небрежной рукой струна.

Она примет необходимое решение, но позже. Позже хотя бы еще на один день, полный спокойного добродушия Чиркена, мягкой шерсти ласковых псов под руками и даже скрытого, но неотступного внимания Тимура, от которого сжималось что-то прямо под сердцем и которое он сам, кажется, до конца не осознавал.

Одно Сабина знает точно, чувствует это всем своим перекрученным тревогами нутром: юноша был серьезен, произнося вчерашние слова. Они были не пустой угрозой, а самым настоящим предупреждением о том, что произойдет, случись ей пойти ему наперекор. Когда она услышала их, ей стало по-настоящему страшно, потому как сразу поняла: все так и будет, как сказал Тимур, но это не значит, что девушка собирается идти у него на поводу. Она сделает по-своему, и будь что будет.

Весь вчерашний день псы были вялыми против обычного, нехотя переползали из комнаты в комнату за хозяином, как сонные мухи. На ночь собаки тяжело свалились у лестницы на втором этаже, где у них была оборудована большая лежанка, и почти не реагировали ни на какие раздражители. Однако девушка не может знать, как Виз и Ареш поведут себя, вздумай она спускаться вниз через лестницу, к тому же принимавшуюся старательно скрипеть всякий раз, как по ней проходили. Один из них, скорее всего Виз, может подать голос – из двоих он выглядел более здоровым и активным. У Чиркена же сон весьма чуток, что она неоднократно испытывала на себе: когда с ней случалась бессонница, как накануне, мужчина часто присоединялся к ней в ночном бодрствовании, стоило ей только спуститься вниз, чтобы занять себя чем-то. Менее всего Сабине хочется объясняться, зачем ей затемно понадобилось на прогулку, когда погода ничуть не располагает. Тимур знает, что девушка его видела, и ей нужно спешить, если она не хочет остаться ни с чем.

В итоге она выбирается через балкончик, примыкающий к ее комнате, – до земли всего ничего, но Сабина все равно обдирает кожу на ладонях, когда соскальзывает по обледеневшему металлу балясин. Она хочет вернуться до того, как снегопад закончится, чтобы следы ее вылазки остались незамеченными, и теперь спешит найти в круговерти только-только начавшей редеть мглы нужное место. Снег искажает видимость, луч фонарика на телефоне и вовсе превращает знакомые очертания во что-то фантасмагорическое, словно девушка оказалась заперта в театре теней, где образы, рождаемые сознанием, обманчивы и недостижимы. Хорошо, что накануне она отказалась от мысли запоминать дорогу по ориентирам и постаралась запечатлеть в памяти само направление: теперь земля, деревья и кустарники все одно укрыты инеем, стирающим различия и оборачивающим все в единое полотно голубых в сумерках заносов.

Наконец, когда небо окрашивается лучами уже по-зимнему холодного солнца, ей удается отыскать запримеченную прогалину. Ноги промерзли в кроссовках насквозь: ботинки, как и куртка с пальто, остались у главного входа, и Сабине пришлось надеть запасную пару. Худи, надетое на футболку и свитер, греет чуть больше, но даже так девушка чувствует цепкий холод, пробирающийся в легкие и вгрызающийся до самого нутра.

Ей не сразу удается понять, какой из сугробов – та самая груда веток, послужившая Тимуру схроном, и пальцы немеют в тонких перчатках, пропитавшихся снегом, когда она нащупывает искомое под очередным похожим завалом. Пакет из очень плотного пластика покрыт каплями растаявшего снега и сначала кажется Сабине абсолютно пустым. Неужели ее подопечный успел забрать спрятанное? Но когда? Вчера, пока они с Чиркеном были на стрельбище, или позже, ночью, сразу после того, как они легли спать?

Она разворачивает жесткую оболочку и смотрит ее на просвет, только теперь замечая маленький черный прямоугольник в одном из углов пакета. Вытряхнув его себе на руку, девушка понимает, что это карта памяти. Поспешив достать спрятанный было телефон, она проверяет слот на нем, и, к ее облегчению, они одинакового формата. Тем не менее оказывается, что старый смартфон отказывается сразу видеть находку, и Сабине приходится еще несколько раз вынуть и вставить маленький пластик обратно, прежде чем устройство считывает информацию.

Объем носителя заполнен наполовину, и большую часть составляют видео и фотографии, самые старые – почти годичной давности. Девушка понимает, что памяти ее телефона не хватит, чтобы перенести все, тогда она выбирает те, что сделаны за последние четыре месяца, – тяжелых видео среди них оказывается совсем немного, в отличие от фотографий. Сабину все больше охватывает непонимание. Если съемка велась самим Тимуром, значит, он мог передвигаться как минимум все это время, и никаких осложнений после травм у него не наблюдалось вовсе. Зачем ему было притворяться так долго?

Девушку гложет искушение изучить часть материалов сейчас, но пальцы рук и ног уже практически не чувствуются – тем более, что ей пришлось снять перчатки на время переноса файлов. Она возвращает карту обратно в пакет, постаравшись разместить его на то же самое место, откуда достала, и торопится в поместье. Еще нет и девяти, но собаки уже могли разбудить Чиркена, чтобы он выпустил их на утреннюю прогулку.

На удачу Сабины, когда она подходит к дому, тот стоит абсолютно безмолвен. Под ее ногами пороша вздымается поземкой под порывами крепчающего ветра. Обогнув флигель, девушка оказывается у окон в библиотеку, где на внутренней фрамуге располагалась особая латунная защелка в виде стержня, провернув который можно было открыть окно. С вечера Сабина предусмотрительно вытащила ручку из крепления, поэтому теперь ей было достаточно просто энергичного толчка, чтобы створка распахнулась.

Оказавшись внутри, она торопится снять промокшее мерзлое худи и кроссовки, внешний вид которых теперь плачевнее некуда и предполагает разве что выбросить испорченную пару в мусорку. Девушка снимает и носки, пытаясь отогреть побелевшие стопы растертыми ладонями, когда со стороны коридора слышится шум чужих шагов и цокот когтей по паркету. Сабина спешно заворачивает кроссовки в худи и прячет получившийся ком за портьеру. К счастью, волосы, укрытые капюшоном, не промокли, а на мягкой ткани черных легинсов влажные следы снега не видны, поэтому, когда двери отворяются и в библиотеку заходит Чиркен с трусящими позади псами, ничто в облике девушки не выдает недавней прогулки.

Мужчина погружен в свои мысли и останавливается в удивлении, когда замечает присутствие в комнате Сабины.

– Доброе утро, – решает она первой начать разговор, размышляя, какая вероятность ей слечь с жаром в самые ближайшие дни. Конечности только начали отогреваться в тепле, и теперь кожу на них невыносимо жжет, заставляя поджимать пальцы ног. Ее невольное движение подмечает Чиркен – он вообще внимателен к мелочам, особенно в отношении Сабины, как будто где-то внутри него встроен радар, настроенный на нее.

– Не стоит разгуливать босиком, полы старые и быстро промерзают, – тут же беспокоится он и только затем добавляет: – Ты сегодня рано.

– Проснулась засветло и не смогла больше уснуть. Хотела что-то почитать, пока вы не встали. Надеюсь, не разбудила вас раньше обычного, я старалась тихо. – Она понимает, что стала вдруг чересчур словоохотливой, и насилу заставляет себя умолкнуть.

«Будь естественней», – думает девушка.

– Ты прошла тихо как мышка, я тебя не услышал, – качает мужчина головой и гладит псов двумя руками. – Эти бормоглоты тоже, так вымотались накануне. Я тогда пока сделаю для нас завтрак, а ты иди и надень тапочки.

Он уходит в сторону кухни, и Сабина, схватив ком одежды с подоконника и прижав его к животу, стремительно поднимается наверх.

В комнате первым делом она решает просмотреть фотографии. К ее удивлению, они оказываются сделаны явно тайно, на расстоянии, и почти на всех Чиркен. Вот мужчина сидит в известной кофейне у самого окна, вот заходит в какое-то здание, вот разговаривает с… Сабиной. Пролистав еще несколько фото, она видит себя, тоже в разных ракурсах и разных местах. Ступеньки больницы, улица по дороге с работы домой, какая-то скамейка в парке – девушка даже не может вспомнить, когда была там, но судя по легкой одежде и яркой зелени вокруг, это было еще лето, возможно, конец августа – он случился очень теплым. Есть фотография, на которой Сабина разговаривает с Гавришкиным в день, когда они с Чиркеном ездили в город, но большая часть относится ко времени, когда девушка еще не приехала в поместье. Ее продирает нервная дрожь от мысли, что за ней наблюдали, незаметно, исподтишка, а она даже не знала, не подозревала… Остается главный вопрос: зачем?

Торопливо отыскав в сумке проводные наушники, девушка включает первое видео. На нем вновь запечатлен Чиркен. Мужчина в их городском драматическом театре, расположился в центральной ложе. Съемка ведется откуда-то сверху, но видимость очень хорошая. Действие происходит то ли в антракте, то ли во время до начала представления – слышатся недружные звуки инструментов на разогреве из оркестровой ямы. Бархатная занавесь колеблется, и в ложу заходят две молодые женщины, знакомые между собой – они оживленно переговариваются о чем-то, пока усаживаются на свои места. Одна из них оказывается соседкой Чиркена, и мужчина галантно встает, пока она располагается в кресле, за что получает кокетливую улыбку. Какое-то время спутницы продолжают свой разговор, а Чиркен сосредоточен на изучении программки, которую держит в руках. Его соседка вдруг прерывает свою подругу и что-то у него спрашивает, даря очередную улыбку. Мужчина смущенно улыбается в ответ и, отложив программку на парапет ложи перед собой, поддерживает начатую беседу. Кадр приближается, и в его центре оказывается лицо женщины. Мимика той очень живая, и Сабине сложно уловить какие-то черты, поэтому она останавливает видео, пытаясь определить, что заставило ее насторожиться. Присмотревшись внимательнее, понимает: брошь в виде анемона, удерживающая алый с градиентом шарф на шее. Теперь она вспоминает: Олеся! Девушка, объявленная в розыск совсем недавно, фотографию которой ей показывал Гаврилов в последнюю их встречу…

Еще несколько видео запечатлевают того же Чиркена во время его визитов в город, а вот самое последнее отличается от предыдущих. Съемка ведется вечером, и сложно что-то разобрать, кроме частного дома старой постройки и мужчины, входящего через ворота внутрь дворика. Когда он оборачивается, чтобы прикрыть калитку за собой, смазанный свет уличного фонаря на мгновение выхватывает его лицо.

«Андрей?» – Сабина чувствует все большее недоумение, пытаясь связать воедино то, что увидела. Она еще раз просматривает короткую запись, но кроме ординатора, заходящего в дом, на ней больше ничего нет.

Непросмотренными остаются то ли фотографии, то ли скриншоты какого-то текста, но девушка не успевает даже приступить к ним, когда раздается стук в дверь. Телефон выскальзывает из ее рук, и она успевает поймать его у самого пола, пытаясь привести в порядок сбившееся дыхание.

– Да? – Ей самой свой голос сейчас кажется чужим.

В комнату, оглянувшись через плечо, заходит Чиркен и бесшумно притворяет за собой дверь. Сабина, успев убрать телефон с наушниками под одеяло, встает при его появлении. В ногах остается неприятная слабость.

– Извини за вторжение. – Взгляд у мужчины потемневший и неспокойный, неясное выражение на его лице вызывает у девушки чувство подспудной тревоги.

– Что-то случилось?

– Приехали следователи. – В тоне Чиркена безошибочно читается свивающее кольца напряжение. – Просят тебя.

Его слова звучат набатом в ее голове. Сабина, секунду помедлив, идет к окну и отодвигает занавески. Неосознанно начинает заламывать пальцы, чувствуя, как кровь приливает к лицу и в затылке начинают бить молоточки. Внизу действительно расположились два темных седана – она пропустила их приезд, пока смотрела видео. Что такого срочного произошло, что потребовало приехать к ней лично? Ведь она была в управлении совсем недавно…

Ее окликает Чиркен, и девушка понимает, как редко слышит собственное имя в его устах. Она оборачивается и ждет, пока он подходит к ней, и вскоре ощущает тяжесть его ладоней у себя на плечах, давящую, скручивающую мышцы в попытке не согнуться, остаться на месте.

– Есть что-то, о чем мне стоит знать? – спрашивает мужчина, вперив в нее темные глаза, сейчас кажущиеся двумя углями на смуглом лице.

– Я не знаю, зачем они здесь. – Сабина с трудом выдерживает на себе чужой взгляд. Хочется стряхнуть его, как случайно прицепившийся к коже волос. – Правда.

– О чем вы говорили со следователем позавчера? – продолжает допытываться Чиркен.

– Нашлась свидетельница, которая видела меня рядом с телом, она решила, что… Что это я изуродовала Машу. – Голос девушки чуть дрожит. – Но это недоразумение быстро разъяснилось. Больше ничего.

Сила мужских рук ослабевает, и давление, вынуждающее ее тело сжиматься, больше не чувствуется так явно.

– Хорошо. – Чиркен успокаивается и снова становится похожим на самого себя. Его мягкость и забота как нагретый песок в руках и теплое солнце на коже. – Тогда ничего не бойся. Это и твой дом тоже, а они здесь – нежеланные гости. Ты не одна.

Подозрение свербит в голове, теснит мысли, и Сабина хочет спросить, но…

«Ты не одна».

Глаза вскипают горячей влагой, что-то острое пронзает их насквозь до самого нерва, прямо в голову, в растерянные и жалкие мысли. Пока они вместе спускаются вниз, она не может выдавить ни слова, буравя взглядом спину идущего впереди нее мужчины.

Визитерами оказываются все те же Лихачев и Гаврилов. Они расположились в комнате, служащей столовой, рассевшись по разным концам обеденного стола. Виз и Ареш двумя столбиками застыли неподалеку от входа, провожая внимательными взглядами каждое их движение, отчего тот же Лихачев явно чувствует себя не в своей тарелке. Появление Сабины мужчины встречают с каким-то недобрым вниманием, а может, ей это только кажется. Впрочем, мысли девушки довольно скоро уходят в сторону, поскольку компанию им составляет еще одна гостья. Не успевает Сабина пересечь порог комнаты, как оказывается в коротких, но крепких объятиях. В нос бьет запах духов «Красная Москва», которыми пользовался только один человек в ее окружении.

– Любовь Григорьевна! – Она какое-то время даже не может понять, чудится ей старшая коллега или та в самом деле приехала к ней. – Почему вы здесь? Что-то случилось?

Тревога вновь поселяется в груди, пока едва слышимая, но уже нашептывающая пугающие идеи. Сабина знает: вскоре ей станет известно то, что не оставит ее в стороне, захлестнет как штормовая волна. Чувствуя, как все внутри начинает тянуть в неприятной маете, она осторожно выворачивается из чужих рук.

Женщина относится к этому с пониманием и торопится отпустить, отступая на шаг. Когда она отвечает, в ее речи появляется незаметное до поры грассирование, обнажающее искреннее переживание:

– Не продохнуть уже от этих «случилось». И до тебя было не дозвониться.

– Госпожа Полонецкая, – вполголоса обращается к ней Лихачев. Он сидит, с натугой выпрямившись, с руками, сложенными перед собой, как у прилежного младшеклассника, изредка бросая опасливый взгляд в сторону псов. – Мы же договаривались: разговоры сначала наши, потом ваши.

Гаврилов посылает Чиркену выразительный взгляд, будто подавая какой-то сигнал. Тот, выдавая свою осведомленность в вопросе, тут же предлагает пожилой женщине составить ему компанию на время, требующееся для главной цели приезда следователей. Правда, предмет будущего разговора все еще остается для девушки неизвестностью. Когда хозяин поместья с гостьей покидают комнату, Сабина обходится без лишних слов:

– Чем обязана вашему визиту?

Она проходит к узкой консоли возле стены и опирается на нее, положив обе ладони на матовую поверхность столешницы. Пальцы чувствуют гладкое дерево, быстро напитывающееся теплом ее кожи. Оба пса трусят к ней и укладываются у ее ног, положив морды на скрещенные лапы и продолжая посматривать на мужчин.

– У нас есть к вам несколько вопросов. Где вы были ночью с пятницы на субботу в период с одиннадцати до часа? – первым в беседу вступает Лихачев.

Девушке слышится в его вопросе чуть ли не угроза. Она усилием воли подавляет в себе импульсивное желание обхватить плечи руками и заставляет тело оставаться расслабленным. Следователь ведет речь о ночи, когда она обнаружила, что осталась в поместье одна, а затем волею случая разоблачила обман Тимура. Но с чего бы Лихачеву спрашивать о таком?

Нет, есть что-то еще.

Отсюда тени на лице Любови Григорьевны, сумрачный вид Чиркена и полный подозрения взгляд Гаврилова, который не проронил ни слова с момента, как она зашла в столовую.

– Я была здесь, – просто отвечает Сабина. Она чувствует, как отличается разговор от того, который имел место быть несколькими месяцами ранее, когда ей довелось давать показания как свидетельнице убийства Маши. Что-то в самом воздухе, в положении рук и наклоне головы у обоих мужчин ластится к чувствам, рождает присутствие опасности. Девушка проваливается в беспокойную глубину мыслей.

– Кто-то может это подтвердить? – продолжает мужчина, не сводя с нее своих рыбьих глаз.

Александр тоже рассматривает ее. Его неприязнь, кажется, разросшаяся больше прежнего, сочится сквозь кожу, застывает между ними запахом горечи.

«А они здесь – нежеланные гости», – звучат в голове Сабины слова Чиркена, и девушка берет себя в руки.

– Могу я все же узнать, в чем дело? – Прочистив горло, она выпрямляется и, обойдя стол, усаживается за него, положив локти по бокам от себя, чтобы ощутить хоть какую-то опору. Вовремя, потому что то, что Сабина слышит дальше, заставляет ее руки и ноги резко наполниться слабостью.

– Был найден мертвым еще один ваш коллега.

Всполох дурного предчувствия слепит глаза, заставляя закрыть их.

– Кто?

– Ланской Андрей.

Сабина с еще большей силой смыкает веки, чтобы создать для себя хотя бы иллюзию контроля над захлестнувшей шею удавкой из ошеломления и надвигающегося осознания чего-то большого, пугающего.

– У вас с ним был конфликт, когда вы приезжали в управление, – подает голос Александр. – В тот же день его обнаружили мертвым в собственном доме.

Она не вслушивается в смысл его слов, но он все равно зудит в ее сознании тупой ноющей болью от расчесанной до крови ссадины.

– Как? – Это все, на что хватает ее дыхания, прежде чем Сабина чувствует в легких сосущую пустоту.

И вновь ответ приходит со стороны Гаврилова:

– Множественные ножевые.

«Резная рукоятка совершенно не выглядит чужеродно, как если бы всегда была частью уже мертвого тела. Лезвие погружено глубоко в страдавшую разлагающуюся плоть».

Разве не удивительно, что сразу, как только жизнь покидает человека, тысячи микроорганизмов начинают пожирать его?

«Нет, Сабина, ты думаешь не о том», – пытается она сосредоточиться, возвращая внимание к людям рядом с собой. Живым людям.

– Я больше не возвращалась в город после того раза. – Девушка отвечает на предыдущий вопрос, говорит как по писаному, в то время как разум продолжает задавать вопросы и не находить ответов. – Мы с моим работодателем сразу после инцидента отправились сюда и еще затемно были в поместье. С тех пор я его не покидала.

Она обращает взгляд к Александру, пытаясь понять, какие мысли бродят в его голове сейчас, когда он смотрит на нее с этой выкручивающей кости подозрительностью. Решается спросить о том, что не дает покоя:

– Почему вы здесь?

Отправиться за много километров от города, чтобы допросить ее, просто из-за того, что у них с Андреем была стычка накануне его смерти? Быть может, при других обстоятельствах кто-то и отрабатывал бы одну версию за другой, откидывая их как снятую шелуху в попытке добраться до сердцевины, и она стала бы одним из таких отброшенных за ненадобностью слоев… Но не теперь. Должно быть что-то еще. Ответ Гаврилова это подтверждает:

– На животе убитого была надпись: «Сабина».

Фокус зрения Сабины на мгновение плывет, размывая облик следователей, комнату, оставляя перед глазами только переплетения света и тени. Она медленно моргает, пытаясь вытолкнуть из сознания кровавый образ ее имени на мертвой коже.

– Снова? – еле слышно роняет она, пытаясь сделать новый, свободный от давящих тисков вдох.

– Почерк убийства повторен до мелочей, но кое-что отличается. У каждого убитого было особое увечье.

– Саша, – вполголоса обращается к напарнику Лихачев с неясным предупреждением. – Нам не следует…

– Мария незадолго до смерти принялась злословить, настраивая против тебя пациентов и коллег. Убийца лишил ее языка, – не слыша его и отставив вежливость, продолжает Гаврилов с каким-то извращенным удовольствием, не отрывая крючьев глаз от лица девушки, выискивая малейший мышечный спазм, дрожь, эмоцию, которые дали бы ему знать о ней то, что он ищет. Лихачев трет ладонями лицо и устало смотрит на напарника, вошедшего в какой-то злой исступленный раж. – У Ланского раздроблена кисть, а ведь десятью часами ранее у вас с ним случилась драка, в которой тебе досталось, пусть и в запале. И обоих вскоре находят мертвыми, подписанных твоим именем…

Его речь прерывается громким угрожающим рычанием. Виз поднимается, чуть сотрясаясь от внутренней дрожи и оскалив блестящие от слюны зубы. Следом за ним садится и Ареш, он не издает ни звука, но смотрит на Гаврилова недобро и склоняет лобастую морду книзу. Собаки выглядят так, словно вот-вот готовы напасть.

– Нельзя, – тихо, но твердо говорит Сабина, и Виз умолкает, продолжая, однако, сверлить черными провалами глаз Александра. Тот смотрит на пса почти с недоумением, будто только что вспомнив о его присутствии в комнате.

– Можно вывести животных в другую комнату? – раздраженно бросает он.

В ответ со стороны кухни доносится какой-то грохот. Гаврилов переглядывается с Лихачевым, и тот выходит за дверь. Мимо псов мужчина проходит с видимой настороженностью и почти полубоком, не рискуя поворачиваться к ним спиной. Вскоре слышится, как он беседует о чем-то с Чиркеном за стенкой.

Рассказанное Александром ворочается внутри, пытается принять форму, уложиться в пределы объяснимого, понятного, но в итоге лишь комкается в безобразную кучу из обрывков воспоминаний. Сознание ускользает от ужасных образов и сосредотачивается на самой далекой от смерти мысли.

– Я не знала про Машу, – бормочет Сабина, опуская глаза в пол. Она догадывалась, что все трио относилось к ней с настороженностью, но никогда не думала, что возможная скрытая неприязнь была выражена таким образом. Девушка замечала последний месяц работы в больнице, что некоторые пациенты относились к ней с предубеждением, даже просили ей замену, но и подумать не могла, что за этим стоят сплетни, распускаемые коллегой. Зубы сводит, становится неприятно, но это все равно лучше, чем продолжать думать о конце еще одного человека, которого она знала.

– Ты же не станешь утверждать, что твое имя на распоротом животе этих двоих – просто случайность? – Рот Гаврилова разламывается в некрасивой усмешке. – Знаешь, что я понял за годы работы следователем? Люди не меняются. Так может, и ты не оставила старые повадки? Попробовав однажды, вошла во вкус?

Намек звучит настолько откровенно, что голова Сабины начинает кружиться. Она не хочет верить в то, что мужчина мог произнести это. Только не он.

– О чем вы? – Губы еле размыкаются, чтобы протолкнуть сквозь них жалящий все ее нутро вопрос.

– Брось строить из себя невинность. Тебе не идет. – Глаза Гаврилова темнеют от сдерживаемых эмоций.

Вначале она думает, что ослышалась, что не было этих отравленных, совершенно невозможных слов, но затем злость внутри Сабины перерождается в отчаянное бессилие, разбивающееся дрожью в кончиках пальцев.

– Да за что вы меня так презираете? – Сил говорить почти не остается. – Много лет назад, когда вы резко оборвали со мной все связи, я решила, что вы передумали брать надо мной опеку, потому что испугались ответственности или просто были не готовы менять свою жизнь. Но причина ведь в другом?

Какое-то время совсем ничего не слышно. Гаврилов молчит. Только где-то за пределами комнаты слышатся чужие переговоры, и этот отзвук настоящей жизни – ее жизни – возвращает ее к ясному сознанию.

– Ты живое напоминание мне о совершенной мной ошибке. Расплачиваться за которую пришлось твоей матери, по сей день отбывающей наказание за преступление, которого она не совершала, – тихо начинает мужчина, и Сабина знает, что не хочет слышать то, что он скажет дальше. Ей кажется, что вместе с каждым словом дыхание навсегда покидает ее, что легкие вот-вот съежатся, как тонкая пластмасса на морозе. Нужно просто заткнуть уши, встать и выбежать туда, наружу, где ее встретит теплая забота Чиркена. Однако она не может шевельнуть даже рукой. – Заседание по пересмотру дела, помнишь? Твой взгляд на Марину… В нем не было любви или страха. Нет. Там было мстительное удовлетворение тем, что видишь мать за решеткой. Все случилось так, как тебе того хотелось. Марина Шолох не убивала своего мужа. Эта женщина не способна на убийство. Но перед тобой она была виновна в гораздо большем, ведь раз за разом оставляла тебя одну, когда ты просила ее защиты. Ты считала, что твоя мать заслуживает не меньшего наказания, чем твой отчим. За то, что лишила тебя выбора и обрекла на такое существование. За то, что тебе пришлось сделать то, что ты сделала, лишь бы прекратить жизнь вместе с мучителем.

Мужчина коротко выдыхает, обрывая свою неистовую филиппику и останавливая себя от порыва добавить что-то еще. Девушка закрывает глаза, не в силах переносить чужого присутствия, пытаясь удержать себя от чувства, пережимающего горло железной проволокой. Оно захватывает ее отвратительной слабостью в пальцах и холодом в животе. В ладонь тычется влажный нос, и она, не задумываясь, кладет руку на теплую шерсть. Виз. Такой чуткий, такой внимательный. Почему люди не могут всегда быть такими? Зачем им мучить других людей?

– Я понял все слишком поздно и не нашел в себе смелости признаться в этом открыто, – через силу продолжает Александр. – Когда я пришел к твоей матери, она умоляла меня оставить все как есть. Я выполнил ее просьбу, но оставил практику и ушел из профессии. Больше не чувствовал за собой права этим заниматься.

Слова падают кусками гранита, тяжелые, съедающие пространство между ними, превращающие его в тонкую линию стеклянной перегородки. Совсем как в комнате свиданий…

– Знаете, что происходит с живым существом, когда оно оказывается в невыносимых для себя условиях? – Голос Сабины звучит для нее словно бы со стороны, неожиданно спокойный, лишенный и капли алого яда, напитывающего мысли и будоражащего память скользкой пеленой. – Сначала его тело испытывает сильнейший стресс. Клетки, органы – все принимается работать на пределе своих возможностей. Но если эти невыносимые условия все длятся и длятся и нет им конца, то организм начинает меняться. Ему необходимо приобрести какое-то новое качество, чтобы приспособиться, и для этого он пробуждает прежде спящие гены. Те, которые обеспечат его выживание.

Девушка переводит отсутствующий взгляд к окну, за которым вновь начал идти снег, оседающий на оборванных серых ветках кустарника, елозящих по оконному стеклу как стрелка метронома.

– Вы заблуждаетесь, думая, что знаете все обо мне и понимаете мою мать. – Сабина почти шепчет. – Она хотела выжить не меньше меня.

– Так я ошибся? – Ей слышится сомнение в чужом голосе, но это больше не имеет значения.

Девушка молча поднимается из-за стола, давая понять, что не намерена продолжать беседу. Он не тот человек, которому она дала бы ответ. Уже не тот.

Псы встают по обе стороны от нее, опустив хвосты и наклонив лобастые морды, будто готовясь в любое мгновение атаковать пришлого гостя. Но Александр по-прежнему не замечает исходящей от них угрозы – или делает вид.

– Что я знаю и понимаю сейчас – так это то, что мне необходимо найти убийцу, – прилетает в спину, когда Сабина оказывается уже у дверей. – Я это сделаю рано или поздно. И если я обнаружу еще хоть что-то, что укажет на тебя, будь уверена: в этот раз не стану колебаться.

Слова его звучат как пощечина.

Напряжение обрывается отворившейся дверью, когда в комнату возвращается Лихачев. За ним следует Чиркен. Он мимолетно смотрит на Александра, но его глаза не задерживаются на нем, почти сразу обращаясь к девушке.

– Вы уже закончили?

Она кивает, чувствуя, как приближается к грани того, что способна была еще выдержать. Чиркен ловит ее блуждающий взгляд и подходит ближе, придерживая ее за плечо.

– Вы подтверждаете, что в ночь с восьмого на девятое декабря ваша работница присутствовала здесь и никуда не выезжала? – спрашивает его Александр, даже не думая скрывать раздражения, оборачивающего его голос треском.

Чиркен встречает чужое недовольство с непоколебимостью скалы, о которую разбивается разыгравшийся прибой, хотя Сабина ощущает усилившуюся хватку на своей коже.

– Мы все были здесь той ночью, – мягко отвечает он следователю, но за мягкостью слышится отзвук закаленного в горне металла. – Каждый может в этом поручиться, не так ли, дорогая Сабина?

– Так, – тенью отзывается девушка. Она смотрит за его спину, где в проходе застыл недвижимо Тимур, сидя в развернутой к коридору коляске. Их взгляды сцепляются как две петли на кончике вязальных спиц – стоит потянуть за одну, и узор распустится, прекратит свое мимолетное существование.

Ее подопечный следил за Андреем в ночь убийства, как и за ней многими месяцами ранее. Тимура не было в поместье, и он приехал только под утро. Значит ли это хоть что-то? Каким бы ни был ответ, она только что собственнолично обеспечила его алиби.

Стоит ей открыть рот и рассказать об этом – все закончится. Для нее. Поэтому она молчит и продолжает смотреть в темные глаза, и антрацитовый блеск их рождает у нее в душе очередное томительное чувство, беспокойное, как вспененная берегом волна.

Любовь Григорьевна ждет ее снаружи дома, на крыльце, сцепив руки на груди. Узловатые, скованные артритом пальцы без перчаток покраснели, но женщина, кажется, совсем не замечает холода.

– Не задерживайтесь, – предупреждает ее Лихачев, пока они с не проронившим больше ни слова Гавриловым проходят мимо к машинам. Александр сразу садится в свой седан. Покрышки визгливо проходятся по замерзшей земле, когда он стремительно разворачивается и отъезжает. Лихачев, закрыв одну ладонь другой, прикуривает сигарету, провожая напарника прищуренным взглядом, в котором досада мешается с пониманием.

– Давай пройдемся, – предлагает старшая медсестра. Сабина кивает и, быстро вернувшись в дом, надевает куртку, захватив и перчатки. Повернувшись, чтобы выходить, видит, что в дверях, ведущих в библиотеку, стоит, наблюдая за ее сборами, Чиркен.

– Гости еще не уехали? – спрашивает он, чуть склонив голову к плечу. Одной рукой он держится за косяк, словно удерживая себя от того, чтобы сделать шаг вперед, к ней навстречу. Выглядит мужчина при этом немного взволнованно.

– Один остался, он отвезет мою коллегу, – объясняет девушка, привычно поддергивая рукава. – Мы с ней немного прогуляемся, давно не виделись. Вы не против?

– Конечно, идите. Я пока займу господина следователя беседой и, быть может, ароматной сигарой. Судя по всему, он будет не против. – На губах Чиркена появляется легкая улыбка, хотя в лице все еще отпечатывается беспокойство. Сабина замирает, рассматривая его, но, встретив вопрошающий взгляд, торопится уйти. Ей становится не по себе, однако найти объяснение охватившему ее предчувствию трудно. А быть может, ей и не хочется его искать, ведь это грозит уничтожить те крупицы спокойствия, что у нее еще остаются.

На улице она отдает захваченные с собой перчатки Любови Григорьевне.

– Наденьте, а то пальцы потом будут болеть.

Они проходят несколько сотен метров от дома в молчании. Женщина идет медленно, рассматривая перчатки Сабины на своих руках как что-то совершенно незнакомое. Затем вдруг останавливается, поворачивается к ней и вновь сжимает ее в объятиях, быстро отпуская. Когда она отстраняется, Сабина видит в ее глазах влажную пелену.

– Что же вы? – растерянно шепчет девушка. Поведение старшей приятельницы ее обескуражило. Та качает головой и быстро утирает покрасневшие веки кусочком шали, высунутой из-под дубленки.

– Знаю, что не самый близкий тебе человек, – порывисто начинает она, протягивая руки и беря Сабину за самые кончики укрытых длинными рукавами парки пальцев. – Но, пожалуйста, заботься не только о других, но и о себе. Ты совсем этого не делаешь. Все эти годы, что тебя знаю, как будто не жизнь живешь, а повинность отбываешь. Если что-то не так – не молчи, не терпи до последнего.

Сабина чувствует, как прогорклый ком внутри, поселившийся в ней несколько дней назад, немного уменьшается. Глазам на секунду становится горячо и тут же холодно.

– Хорошо. – Она отступает от женщины и нервно проходится пальцами по длинной косе, решаясь. – На самом деле у меня есть просьба к вам.

Любовь Григорьевна чуть хмурится, но кивает, показывая, что слушает.

– Мне бы хотелось поговорить с женщинами, которые работали здесь раньше, но у меня нет их контактов. Спросить Чиркена по некоторым причинам не могу, к тому же это, скорее всего, не даст результата. Он пытался с ними связаться, и безуспешно. Знаю только, что двух нанимали в частных агентствах в городе, а третья, Валентина, приезжала с соседнего областного центра.

Старшая коллега в задумчивости прихватывает губу, глядя куда-то в сторону.

– Ты рассказывала, помню. Они быстро уволились из-за конфликтов с сыном хозяина дома?

– Да, и больше на связь не выходили. Я подумала, может, вы сможете в этом помочь? Вы же много где работали.

– Не вопрос, попробую пробить у своих знакомых, – обещает женщина, а затем добавляет: – Может, тебе тоже вернуться в город и куда-нибудь в агентство перейти?

Вопрос застает Сабину врасплох. До этого Любовь Григорьевна всячески поддерживала ее в том, чтобы принять предложение Чиркена о работе. Неужели что-то изменилось?

– У меня пока есть работа, – осторожно замечает она, наблюдая за тем, как лицо приятельницы прорезают тревожные морщины.

– Я раньше здесь никогда не бывала, поэтому в байки не верила, тем более что суеверной меня не назовешь. Но сейчас прямо жуть находит… – Женщина мнется, а затем чуть слышно бормочет: – Одним словом, Чертова гора.

Девушке сначала кажется, что она ослышалась:

– Как вы сказали?

Любовь Григорьевна обхватывает себя руками за плечи и бросает сумрачный взгляд за плечо, где высится в отдалении нарядная ротонда.

– Это происходит в городе не впервые. Я была еще школьницей, но хорошо помню. Дело было в семидесятых, выдалось несколько неурожайных лет подряд, многие семьи в округе тогда голодали, и мужчины шли на промысел в местные леса. Вот только некоторые так и не возвращались, гинули где-то. Дошло до того, что каждую неделю-две могли недосчитаться товарища. Потом все резко прекратилось, но дурная слава у возвышенности еще с десяток лет оставалась, городские ее прозвали Чертовой горой. А никого из пропавших так и не нашли. Не знаю, может, та старая история так давит, но отсюда поскорее сбежать хочется. Не представляю, как ты здесь живешь.

Сабина словно впервые смотрит на дом, оставшийся позади, старый, но все еще крепкий; окружавшие его деревья, укрытые первым снегом; небо, серо-белое, стеклярусное от укрывавших его низких облаков. Услышанное хочется обдумать. В списке Тимура было это название «Чертова гора», и дата совпадала.

– Сколько пропавших тогда было? – спрашивает она.

– Точной цифры не помню, но больше двух десятков.

В записях Тимура значилось двадцать три. Получается, на том листе действительно были указаны погибшие люди.

Нет, не просто погибшие – убитые.

В том, что ее подопечный по какой-то причине увлекся мрачной историей здешних мест, нет чего-то необычного. Возможно, ей бы тоже было интересно узнать о собственном доме разные легенды, если бы они существовали. Однако вкупе с открывшимися девушке в последние дни секретами этот интерес кажется отчего-то недобрым и несущим знамение беды. Что же касается самого поместья и ее места в нем…

Сабина оборачивается обратно к Любови Григорьевне, и едва заметная улыбка изгибает уголки ее рта. Возможно, то, что она скажет, и странно после всего рассказанного женщиной.

– Знаете, именно здесь я чувствую себя как дома.

Чиркен любезно предлагает гостям остаться на обед, но оба, кажется, стремятся поскорее покинуть поместье Пашуковых. Уезжая и увозя Любовь Григорьевну, Лихачев выглядит как человек, поглощенный какими-то сомнениями. На прощание они с хозяином дома обмениваются взглядами, смысл которых остается Сабиной непонятым.

– Вот и все, – говорит Чиркен, освобождая ее от куртки, когда они уже были в передней. – Как ты? Эти господа не слишком тебе досаждали?

– Это их работа, – устало улыбается Сабина. – Простите, что принесла вам столько неудобства.

– Ни о каком неудобстве и речи быть не может. Я рад, что тебе не пришлось проживать это в одиночку, – с чувством отзывается мужчина и берет ее под руку. Теплое прикосновение успокаивает болезненно острые мысли.

Чтобы окончательно от них отвлечься, девушка вызывается помочь Чиркену в приготовлении обеда. Позже они сидят за одним столом, наслаждаясь едой и беседой, и кажется, так будет всегда: беззаботно и спокойно, как в самых лучших историях о дружных семьях и счастливых днях. Однако Сабина знает, что это лишь мгновение, которое найдет свой закономерный конец, а значит, наступит время для оставленных в стороне переживаний и темных подозрений.

Вестником этого времени становится Тимур, который с самого отъезда Гаврилова показывается из комнаты только на ужин, проведенный им в угрюмом молчании. Как только они с подопечным оказываются у него в комнате, Сабина некоторое время стоит, прижавшись лбом к двери. Обернувшись, вздрагивает: парень успевает оставить коляску и неслышно приблизиться и теперь возвышается над ней на добрую голову. Их разделяет всего десяток сантиметров, и девушка может ощутить сладковато-пряный запах, исходящий от его волос и кожи.

Впервые за день Тимур подает голос, и тот стелется мягкой волной, которая могла убаюкать все ее тревоги, если бы не смысл произнесенных слов:

– Ваш разговор со следователем оказался занятным.

Сабина по пытливому блеску темных глаз сразу понимает, какую именно часть разговора он имеет в виду.

– Слишком тонкие эти стены или твой слух?

Юноша тихо смеется, и этот смех мурашками пробегает по ее спине.

– И то и другое, пожалуй. Так о чем он говорил?

– Об убийстве, – сухо отвечает девушка, пытаясь обойти его, но парень выставляет вперед обе руки, заключая ее в ловушку.

– Мне показалось, о нескольких убийствах. То, что он говорил о тебе, правда?

Сабина на секунду прикрывает глаза, откидывая голову на дверь, словно получая короткую передышку.

– Ты неоткровенен, а я должна?

Юноша наклоняется к ней еще ближе, прохладная гладкая щека легко касается ее собственной. Его запах дурманит сознание, становясь в какой-то момент почти невыносимым.

– Я могу быть откровенным, – шепчет Тимур ей на ухо. – Для тебя. Только не уверен, что тебе понравится.

Шелестящий звук вкручивается куда-то в самую глубь тела, рождая болезненную дрожь в животе.

Она тяжело сглатывает, пытаясь вернуть себе самоконтроль, но он расползается, как рыхлый снег в нагретых ладонях.

Воспоминания крутятся в голове адской каруселью, где все залито алым и пропитано смрадом. Вдруг Сабину охватывает неистовое желание рассказать все, излить накопленную боль и обиду, как грязное мутное масло, в котором ее мать когда-то разбавляла свои краски.

Тимур смотрит на нее из-под опущенных ресниц, и она не знает, какое выражение они скрывают.

– Следак убежден, что ты убила своего отчима, а люди, которых ты знала и которые нанесли тебе обиду, умерли с лезвием в животе и твоим именем на теле. У тебя же даже нет надежного алиби. Его подозрения понятны. – Последняя его фраза звучит почти издевкой для нее, но юноша остается серьезен. – Ты ненавидела ее? Мать?

Вопрос давит ей под дых, заставляя на несколько секунд задержать дыхание.

– Ты не спросишь, правда ли то, что это я убила?

– А ты хочешь, чтобы я спросил?

Тимур отрывает одну руку от двери, на которую продолжал опираться, и легкой лаской проводит по ее лицу, очерчивая линию скулы и подбородка. Прикосновение ударяет кожу Сабины электрическим током, она смотрит в мерцающие в приглушенном свете комнаты черные глаза и вновь теряется в собственном отражении. А парень продолжает, будто бы не замечая ее реакции:

– Есть такое растение – фикус-душитель. Его семена попадают на другое дерево, где и прорастают сквозь трещины в коре. По стволу носителя начинают спускаться воздушные корни. – Его пальцы скользят по ее шее почти невесомо, посылая сонм болезненно-сладких искр по всему телу. – Достигая земли, разрастаются, в конце концов образуя вокруг него сплошной панцирь. В этой получившейся клетке дерево-носитель постепенно гибнет, и на его месте остается только полая оболочка из фикуса.

Тимур рассеянно улыбается, спускаясь еще ниже и выводя узоры уже на ее ключице. Девушка чувствует, как почти задыхается от охвативших ее ощущений, незнакомых и поглощающих всю волю к сопротивлению.

– Как знать, может, ты уже заражена? – Слова жидким свинцом заполняют ее легкие, запечатывают губы горячим воском. – Или фикус-душитель на самом деле ты сама?

Собравшись, Сабина упирается обеими ладонями в грудь парня и отталкивает его от себя. Тот безропотно отходит от нее на пару шагов.

– Как давно ты начал ходить? – Она спрашивает почти с вызовом.

– Какое-то время. У меня были причины подняться на ноги как можно раньше. – Губы Тимура кривит легкая ухмылка, впрочем быстро стекающая с лица после очередного ее вопроса:

– Почему ты скрываешься от отца?

Он какое-то время сверлит ее нечитаемым взглядом, рассматривая, как неизвестного доселе зверя, но все же отвечает:

– Потому что, узнай он, может предпочесть на самом деле вернуть меня в инвалидное кресло. Чтобы я не мог покидать это место.

– Для чего ему это нужно? – Сабина пытается увязать сказанное с тем, что она уже знает. Упоминание юношей карцера днем ранее тоже наводит на размышления. Неужели дело было в той самой психической нестабильности, о которой с самого начала предупреждал ее Чиркен? Мог ли отец удерживать нездорового сына силой, чтобы он не навредил себе? Или дело было совсем в ином?

– А ты подумай. И в самом деле – для чего? Он хочет видеть меня на поводке, встающим в позу «смирно» по его команде. Прямо как его любимые псины, – добавляет парень сквозь зубы.

– Где ты был в ту ночь? – Она не может удержаться от того, чтобы спросить, хотя все внутри протестует.

Улыбка вновь поселяется на прекрасном лице.

– А что? Тебе интересно? Не скажу. Ты пока не готова услышать правду.

– Почему ты просто не расскажешь? – Сабина начинает чувствовать все большее раздражение. – К чему эти намеки, которые я все равно не понимаю?

Юноша скучнеет и отводит взгляд к окну, в стекле которого живут их с девушкой силуэты, будто наблюдать за отражением ему интереснее того, чтобы смотреть на живого человека.

– Ты слишком похожа на отца, – наконец произносит он почти неслышно. – И предана ему больше, чем предана мне. Пока, по крайней мере. Когда это изменится, я выложу перед тобой все как есть. А до той поры – наблюдай и думай.

Оказавшись в своей комнате, Сабина без сил падает прямо на застеленную постель, утыкаясь лицом в подушку. Она не может заставить себя даже раздеться, такое опустошение охватывает все ее существо. Конечности кажутся тяжелыми и будто не принадлежащими ей, потерявшими всякую связь с остальным телом, которое ощущается как одна большая неповоротливая туча, готовая разразиться разрядами скопившегося электричества, стоит лишь столкнуться с тем, что раскачает внутренний маятник напряжения еще больше.

Девушка переворачивается на спину, и в этот момент ей в бедро утыкается что-то под одеялом. Не сразу, но она вспоминает, что оставила в кровати телефон, когда Чиркен поднялся к ней, чтобы сообщить о приезде следователей, и резко садится, спеша достать смартфон из-под вороха мягкого хлопка.

Оставшиеся изображения, скачанные с карты памяти Тимура, действительно оказываются фотографиями газетной подшивки. Вот только стоит Сабине разобрать, что на них запечатлено, как сердце пропускает удар, а в животе начинает мерзко тянуть.

«Нож вместо мастихина: жестокая расправа над директором первой школы»

«Этюд в багровых тонах в семье городской легенды»

«Шолох навела шорох! Удастся ли убийце остаться безнаказанной?»

«Апелляция отклонена – город может спать спокойно»

Заголовки щерятся на нее злой игрой слов. Каждую статью, вышедшую под ними, она в свое время находила и читала, раз за разом переживая воспоминания о том дне, когда для нее все изменилось. Она не понимала лишь, как может кто-то – пусть и журналист, для которого это работа, – относиться к смерти так необдуманно, со всполохами злорадства и едкой насмешкой над той, что была обвинена не просто в каком-то преступлении, а в высшей его форме – в убийстве.

«Разве не должны все эти люди ее бояться? – думала маленькая Сабина, затем Сабина, ставшая старше. – Или хотя бы испытывать опаску? Воспринимать всерьез…»

Но казалось, никто не воспринимал всерьез невысокую, худую до изнеможения женщину, даже если она и была убийцей. Ее презирали, ее осуждали. Изредка попадались те, кто пытался робко найти ей оправдание и жалел, но и тогда эти люди смотрели на осужденную с высоты собственной жизни, лишенной мучительного выбора, приводящего на самый край человечности.

Внутри закручивается темная воронка из необъятных, каких-то совершенно невозможных, чтобы появиться вместе, чувств. Какое-то неспокойное ощущение не отпускает ее, давит на сознание, вынуждая рассматривать фотографии вновь и вновь.

В другом случае интерес Тимура к ее прошлому не принес бы радости, но и особого удивления тоже. Если бы в ее доме появился человек со скандальной историей, она, скорее всего, с неменьшей скрупулезностью захотела бы узнать про него все. Но сейчас все иначе. Фотографии имели названием зашифрованную дату, когда они были сделаны, и шли в порядке убывания. Изображения газет находились в самом конце – они, как и фотографии Сабины, были сделаны задолго до начала ее работы в поместье.

Холодная дрожь, проскользнувшая по позвоночнику, заставляет ее прижать колени к груди, обхватить их побелевшими ладонями с зажатым в них телефоном.

Чиркен, приезжавший в больницу для визита к ее матери, осужденной за убийство, из-за чего у той случается срыв. Тимур, следивший за Сабиной исподтишка и вызнавший неприятные детали ее прошлого, незаметно покидающий дом по ночам и снимающий на видео человека, которого убивают в тот же вечер. Не стоит забывать и о пропавшей Олесе, которая тоже оказалась запечатлена подопечным на камеру.

Ей кажется, что все, что она знала об этом месте, этих людях, искажается как стекло в окуляре калейдоскопа, преломляя линии, извращая знакомые лица в страшные маски. Появляется ощущение, будто она только что прошлась по острому краю обрыва и узнала об этом только сейчас.

«Это и твой дом».

Да, она чувствует себя именно так здесь, в этом оторванном от всего остального мира поместье, рядом с этими правильно-неправильными людьми, которые стали ближе некуда, прилипли, как тлеющая одежда к обгоревшей коже, так, что отодрать теперь можно только с кровью и плотью. Не было ни единого дня, чтобы осуждение касалось ее взгляда и слуха, чтобы она вспоминала о том, что одинока, а именно одинокой она и была все те годы, проведенные не человеком – именем на губах посторонних. Тем невыносимей для нее знать, что с ней нечестны, что за всем этим принятием может быть обман, игра, где правила неясны и каждый шаг хрупок. Потому так и старается девушка скорее понять, в какую паутину недомолвок и лжи ей довелось попасть, чтобы увериться в том, что может больше не бояться, не спрашивать у самой себя разрешение на вдох и выдох, не видеть в тени чужих секретов абрисы подступающей угрозы.

Но угроза есть. Ее мрачным эхом звучат несказанные слова, незначительные мелочи, которые складываются воедино, как рассыпанные капли ртути, невинные на первый взгляд, но стоит только до них дотронуться – и тебя коснется острая грань смертельного помешательства.

В мессенджер приходит сообщение. Чувствуя себя затянутой в тенета жуткого дежавю, Сабина не спешит открывать его. Вместо этого она долго смотрит на высветившееся имя в названии чата. У нее сохранены телефоны всех ее коллег, и Андрей не был исключением.

Она уже знает, что увидит. Такое же самоуничтожающееся фото, что и в прошлый раз. Но все же открывает полученный файл – просто не может иначе, как если бы ее рука действовала сама по себе, в отрыве от блуждающего сознания, исполняя волю кого-то еще, когда нажимает на загорающийся экран.

Зажмурившись, Сабина мотает головой, словно бы это помогло развеять жуткий морок, путающий мысли. Эмоций становится так много, что они сворачиваются одним неряшливым комом грязного белья, на котором застыли коричневые пятна крови.

Андрей запечатлен лежащим в постели. Его шея изогнута под неестественным углом, и глаз не видно, только задранный к верху подбородок. Одной рукой, кисть которой превращена в сплошную истерзанную плоть с белеющими остовами костей, он тянется к беззащитному горлу, на котором вьются резные надписи. Фотография сделана в приглушенном неярком свете, и девушка может разобрать среди них только одно слово: «отец».

А ведь Андрей должен был стать отцом, если бы кровавый интерес убийцы не оставил его горевать по погибшей невесте. Знал ли душегуб об этом?

Сабина уверена, что знал. Он смеялся над людьми. Считал себя выше всех прочих. Она чувствует это в каждом его пронизанном высокомерием движении, вдавившем в кожу убитых тел росчерки. И как завершение чудовищного замысла собственного превосходства – сухой цветок нарцисса, на этот раз оставленный лежать прямо над рукоятью воткнутого в солнечное сплетение ножа.

Под цветком темнеют грязным багрянцем буквы ее имени.

Зима все больше заявляет свои права, заметая покатые склоны снегом, проникая ледяным присвистом сквозь щели и оплетая еще недавно живой лес путами безмолвия. Сабина еще несколько раз ходит на охоту вместе с Чиркеном, и каждый из этих дней становится частью особенных воспоминаний, наполненных разгоряченным дыханием, парящим на морозе, тяжестью винтовки в руках и чувством головокружительного азарта. Мужчина учит ее бережно и терпеливо, грань за гранью открывая новое знание и понимание охоты как ритуала. После таких дней девушка ощущает, как невидимая глазу пружина внутри нее распускается, вновь дышится полной грудью, как не дышалось уже очень давно, а быть может, и вовсе никогда, словно она уже родилась с заводным механизмом, оказавшимся сломанным, и теперь умелая рука мастера выправляла его по кусочку.

– «Однажды существовал город, в котором все люди были похожи на часы. У каждого был часовой механизм, который прятался в спине, и самый настоящий циферблат с часовыми стрелками, располагавшийся на груди. Жители города любили украшать свои циферблаты с помощью ярких лент и отрезов пестрого шелка, а некоторые даже разукрашивали их разными картинами с пейзажами, цветами и диковинными птицами. Находились и те, у кого на каждый час вылезала кукушка или начиналось целое механизированное представление с плывущими по кругу фигурками куколок. Куколки танцевали, целовались, убегали друг от друга – словом, делали все, на что хватало фантазии сделавшего их мастера и заказчика.

При встрече люди обязательно сверялись по времени, и это было излюбленной темой для разговоров, если у какого-то горожанина вдруг отставала секундная стрелка.

“Любезная госпожа М., у вас отставание на три секунды!” – могла высказать одна товарка другой.

“Ах, какой позор! – восклицала оконфузившаяся особа. – Срочно к часовщику!”

Часовщики были самой уважаемой профессией в том городе. Они помогали жителям держать свои циферблаты в полном порядке и чинили неполадки в механизмах, становящихся слишком старыми и оттого рассыпающихся. Они же совершали первые заводы у маленьких детей, которые, впрочем, часто сбивались от бега и подвижных игр, и приходилось по многу раз подводить крошечные стрелки, прежде чем те принимались работать без сбоя.

У одного такого часовщика в семье было семеро детей. Старшие дети как дети, а вот самая младшая девочка родилась со сломанным механизмом. Как бы ни старался ее отец, как бы ни заводил раз за разом маленькие часы в теле дочки, те не желали показывать точное время. В один момент они могли указывать на шесть часов, а в другой – уже на двенадцать.

“Возмутительно!” – шептались горожане при виде девочки. Другие дети сторонились ее, потому что время на ее циферблате их постоянно путало. Так и жила она, проводя дни в играх с самой собой, пока однажды ее отец не придумал для нее особую накладку в виде второго часового механизма с правильным циферблатом, которая крепилась как дверца железными гвоздиками на ее собственный. Он сказал дочери, что, пусть она не сможет понимать других, другие будут думать, что понимают ее, ведь смогут видеть на ее часах то же время, что и на своих. Часовщик также предупредил девочку, чтобы она не вздумала приоткрывать накладку, ведь в этом случае железные гвоздики начнут давить на настоящий механизм внутри и рано или поздно сломают его.

Девочка росла. Люди тянулись к ней, как к любому другому, но ей было сложно среди них, ведь ее собственные часы почти всегда показывали разное с ними время. Вместо этого она искала общества тех, чьи циферблаты были несовершенными и кто казался ей похожим на нее: у кого-то было треснуто циферблатное стекло, у кого-то дрожала минутная стрелка при ходе, а у кого-то ее и вовсе не было. Когда уже взрослой девушкой она впервые влюбилась в одного такого человека, то захотела показаться ему как есть, позабыв наставления отца. Тогда накладка открылась совсем легко и почти без боли. Девушка желала услышать особые слова от своего возлюбленного, но, завидев ее часы, лишенные обманки, тот поспешил отречься от их любви. После него были и другие. Рано или поздно девушка обнажала свою суть перед очередным избранником, и раз за разом дверца открывалась все труднее и больнее, а железные гвоздики проникали в самое ее нутро, раздирая плоть и ломая механизм. Но никто так и не сказал ей долгожданных слов.

Время шло, и девушка привыкла жить с непреходящей болью, так что та стала ей почти желанным другом. Когда же казалось, что боль утихает, девушка влюблялась, и все повторялось по кругу. Год за годом ей становилось все сложнее дышать, ведь железо успело пронзить ее легкие. И все чаще механизм вовсе переставал работать, а затем запускался вновь, пока девушка не поняла, что сможет открыть дверцу еще всего лишь раз.

В один день ей повстречался хороший человек. Его часы шли правильно, в них не было ни единого изъяна, и часто случалось так, что она совсем не понимала, о чем тот человек рассказывает ей, чего он хочет и чем живет. Тогда девушка принималась вглядываться в свое отражение в стекле его безупречного циферблата, и это утешало ее. Однажды ее печаль стала до того невыносимой, что она решилась и отворила перед ним свои настоящие часы. Она ждала, что возлюбленный отречется от нее, как это всегда случалось прежде, но тот правда был хорошим человеком. Поэтому он сказал слова – слова, которые девушка очень давно хотела услышать.

Стоило им быть сказанными, как железные гвоздики проникли в ее сердце, и оно остановилось уже навсегда. В груди девушки остались виднеться осколки когда-то целого механизма, но на помертвевших губах ее застыла улыбка».

– Что это были за слова? – спрашивает ее Тимур, когда она заканчивает сказку. Их отношения за последнее время претерпели изменения, остановившись на странной форме своего рода перемирия, и когда юноша просит ее о новых историях, Сабина не может ему отказать. Это время перед сном словно стирает все сомнения и скрытое напряжение между ними, сохраняющееся со злополучной ночи.

Взгляд подопечного опущен к рукам, в которых зажат нож с причудливо вырезанной ручкой. Лезвие вспарывает деревянный брусок, как острая игла – мягкий парафин, и с каждым движением изящных пальцев в заготовке все больше угадывается силуэт девушки в длинном платье. Стружка мягко опадает на стол, следуя за плавным ходом ножа.

– Как знать… – Сабина не в силах оторвать глаз от этого ритмичного скольжения. Она стоит возле окна и опирается бедрами о широкий подоконник, чувствуя, как тянет холодом от промороженных рам. – Быть может, это было признанием в любви, несмотря ни на что, или просто признанием ее права быть такой, какой она рождена, без осуждения и жалости.

– Почему в твоих сказках всегда кто-то умирает? – Тимур берется за стамеску, откладывая в сторону нож, которым, протянув руку, тут же завладевает девушка.

– В жизни всегда кто-то умирает, – рассеянно отвечает она, поднося талантливо выполненную вещицу ближе к лицу и рассматривая линии и изгибы орнамента. – Ты сам украшал?

– Нож? Да, еще давно, когда только учился. А что? – Юноша на миг поднимает голову от поделки, но почти тут же возвращается к работе.

– Просто так. – Сабина наблюдает, как теплый свет настенного бра скользит по крошечному лезвию, и не позволяет своему голосу даже на секунду измениться, выдавая ее волнение. Узор на рукоятке резца слишком похож на тот, что был на присланной неизвестным фотографии мертвого Андрея.

Эта мысль становится еще одной из многих других, похороненных в глубине ее сознания. В конце концов, не это ли часть ее натуры – отвергать то, что несет лишь разочарование?

Однако ей не удается спрятаться от нарастающей внутри маеты. Незадолго до Нового года настает время очередного приезда службы доставки, и в этот раз машина выглядит больше обычного. Двумя крупными мужчинами заведует невысокого роста молоденькая женщина в забавной желтой кепке с черными ушками, бойко раздавая инструкции, в то время как грузчики выгружают пакеты и заносят их в дом.

– Зачем так много? – спрашивает Чиркена Сабина, пока они определяют привезенные продукты в небольшую холодильную комнату, обычно почти не использовавшуюся.

– Это последний завоз в этом сезоне, – отвечает ей мужчина, что-то перебирая в простом белом пакете без опознавательных знаков, но не стремясь достать это наружу. Девушка чувствует слабый укол любопытства.

– Последний?

– Скоро здесь все заметет, дорога в поместье окажется, по сути, заблокированной. Но не волнуйся, нам хватит всего с избытком: я обычно страхуюсь и заказываю больше, чем нужно. Оставь, это тяжелое, – отнимает у нее мужчина большую корзину с фруктами и указывает на двери. – Мне должны были привезти особый габаритный груз, присмотри, пожалуйста, чтобы его не повредили при переноске. Пусть оставят в библиотеке.

Девушка покидает Чиркена в растерянности от его слов, успев, впрочем, заметить перед закрытием дверей, как мужчина достает из того самого белого пакета картонную коробку, похожую на упаковку ампул. Ее в который раз охватывает сожаление: она так и не решилась открыть перед ним происходящее с его сыном. Тому было несколько причин. С одной стороны, Сабина находила неблагоразумным отмахиваться от угроз Тимура, учитывая последние события и ее желание разобраться в происходящем. С другой – в этом она могла себе признаться – ей просто не хватало духу, ведь девушка не могла представить, сколь многое изменится, стоит только ей это сделать. «Еще один день», – говорила она себе, засыпая, но с началом нового утра обещание забывалось, стиралось из памяти, как унесенная морской водой фигура из песка.

Габаритным грузом оказывается обернутая крафт-бумагой картина – Сабина ни за что бы не спутала багетный холст с чем-то другим. Внимательно проследив, чтобы в библиотеку ту доставили в целости и сохранности, и оставшись одна, девушка решается надрезать скрепляющую упаковку перевязь джута. Чиркен ничего не сказал про то, нужно ли вскрывать посылку, но бумага по краям успела где-то промокнуть, поэтому Сабина спешит ее снять, чтобы избежать порчи рамы.

Внутри действительно находится картина. Полотно в широком витом багете изображает красивую молодую женщину, тревожно смотрящую куда-то в сторону от зрителя и держащую в руках надломленный плод граната. В углу картины чадит латунная курильница, а на заднем плане вьется плющ. Сабина узнает работу: «Прозерпина» авторства Россетти.

Звонкий женский смех, раздавшийся откуда-то снаружи, отвлекает ее внимание от холста. Девушка выглядывает в коридор и видит, что у одного из окон передней застыл на коляске Тимур. Сабина неслышно подходит к нему со спины и тоже смотрит в окно. На улице перед домом Чиркен говорит о чем-то с миловидной бригадиршей, и они вместе смеются. На губах женщины играет кокетливая улыбка, она то опускает взгляд, то смотрит на мужчину снизу вверх из-под ресниц. Интерес с ее стороны выглядит очевидным до простодушия, и Чиркен, судя по всему, оказывается не прочь поддержать игру. Сабина подавляет невольный смешок и оборачивается к подопечному, чтобы поделиться наблюдениями, но обрывает себя на полуслове.

В глазах юноши, все так же устремленных на флиртующую пару, горит неподдельная ярость. Зрачки до предела заполняют темную радужку, превращая ее в чернильный провал на бледном лице, губы бескровно сцеплены в одну жесткую линию.

– Тимур, – осторожно зовет его Сабина, и парень переводит на нее тяжелый взгляд. Она может почти физически ощутить это мрачное, скручивающее кожу давление. Ничего не сказав, подопечный разворачивает коляску и исчезает в полумраке своего флигеля. Девушка смотрит ему вслед, не зная, как понимать то, чему только что стала свидетельницей. На кого с такой ненавистью глядел Тимур? На отца… или на женщину, посмевшую с ним заигрывать? Вспоминается видео из театра, где Чиркен точно так же тепло беседовал с Олесей, которая пропала вскоре после этого.

По коже холодным электричеством прокатывается тревожная волна.

– Прекрасно! – Чиркен придирчиво осматривает картину, полностью освобожденную от крафта и прислоненную к стене. Теплый свет библиотеки загорается на глубоком багрянце граната в руках богини, искристой волной проходится по струнам темных волос, оседает полутонами на складках ее великолепного одеяния. Прозерпина действительно прекрасна, и Сабина с трудом может оторвать от нее свой взор, жадный до этой острой непреходящей красоты.

Однако полотно – всего лишь репродукция, выполненная печатью на холсте. Девушка посвятила много часов изучению картин в поместье, но все они до единой были написаны человеческой рукой.

– Это референс? – высказывает она предположение.

– Верно, – одобрительно кивает Чиркен на ее догадливость и отчего-то проверяет карман брюк. Там он обычно носил связку ключей. – У меня крупный заказ из-за границы. Я никогда не пробовал писать в духе прерафаэлитов, поэтому предпочел иметь перед глазами полноразмерный образец. Чувственность в сочетании с глубокой духовностью, это будет непросто повторить. Тебе знакома история Прозерпины?

Сабина склоняет голову, разглядывая звонкие краски плода в руке изображенной девушки.

– Царь подземного царства похитил ее и принудил стать его женой, а чтобы она не могла скрыться от него, обманом заставил проглотить несколько гранатовых зерен. Прозерпина была вынуждена проводить столько месяцев в году в его царстве, сколько зерен она съела.

Жертва, бегущая от своего преследователя, жаждущая спасителя, но лишенная выбора в ловушке порочного треугольника. Обреченная сама рано или поздно превратиться в жестокого гонителя… Совсем как она.

Пока Сабина смотрит на Прозерпину, мужчина не отрывает взгляда от нее самой. Девушка чувствует его неотрывное внимание на себе, оно легким шелковым покровом гладит кожу, обвивает сердце, распускаясь, как цветок под солнечным светом, потаенным ожиданием чего-то особенного, придуманного однажды во сне, но позабытого за чередой холодных одиноких дней ее жизни.

– Любовь часто бывает подобна ненависти, – наконец произносит он. – Побудешь моей моделью?

Сабина тут же оборачивается.

– Моделью?

– Заказывать натурщицу теперь, когда на носу снежная блокада, не выйдет. Думаю, ты бы идеально подошла на роль Прозерпины.

Девушка переводит взгляд обратно на картину, пытаясь примерить ее образ на себя.

– В детстве ты, наверное, часто бывала моделью для своей мамы? – продолжает Чиркен. – Я интересовался ее работами после знакомства с тобой и нашел много детских портретов.

– Она никогда меня не писала, – тихо отвечает Сабина, все так же не глядя на мужчину.

Чиркен и прежде часто спрашивал ее о детстве, о жизни в приюте и после, и хотя это заставляло старые раны неспокойно и тревожно ныть где-то под горлом, она старалась рассказывать обо всем без утайки, день за днем открывая ему все больше. Единственное, о чем он никогда не задавал вопросов, так это об ее отчиме, словно того никогда не существовало. Сейчас девушка решается заговорить сама, чувствуя потребность объясниться:

– Помню, что, пока я была совсем маленькой, мать еще была ко мне добра. Но я росла, и она становилась все более холодной. Не знаю, было ли тому причиной то, что болезнь постепенно брала над ней верх, или что-то иное. В любом случае она вела себя так, словно меня не существует. Изредка замечала, могла сказать несколько скупых фраз, чтобы я что-то сделала или, напротив, перестала делать. Порой, когда отчим уезжал и его не было несколько дней кряду, садилась за картины и тогда учила меня. Это было единственным временем, когда она говорила со мной почти свободно. Из нее был строгий учитель, но я впитывала эту строгость как самую нежную ласку. Когда же отчим возвращался, все в очередной раз переставало иметь смысл. Это был никчемный и жестокий человек. И почему мать его так беспрекословно слушалась? Я никогда не понимала. Ему всегда было мало чужих страданий, он упивался ими как и без того жирная пиявка, которую вот-вот разорвет, но она продолжает сосать кровь. Он мучил мать почти каждую ночь, а я слушала ее задыхающиеся вскрики и ждала. Потому что, закончив с нею, он шел ко мне. – У Сабины кончается дыхание, и она умолкает, комкая в руках ткань юбки.

Шрамы на теле девушки давно побелели, но иногда их начинало печь, как если бы грубые пальцы продолжали до боли стискивать ее бедра и прижигать кожу на животе окурком сигареты.

Чиркен, на скулах которого после ее рассказа играют желваки, напряженно рассматривает ее, и Сабина не выдерживает, прячет взгляд, чувствуя невольное сожаление, что начала этот разговор. Тогда теплые ладони мягко ложатся на ее лицо, вынуждая посмотреть на мужчину. Ясные глаза смотрят в ее собственные, проникая, кажется, в самую суть, и девушка падает в провалы чужих зрачков, как в глубокий колодец без дна.

– Тогда хорошо, что этот человек мертв. – Губы Чиркена на мгновение изгибает злое выражение, столь непривычное для его мягких черт. Затем руки мужчины опадают, он отворачивается и, чуть помолчав, заговаривает вновь: – Мне знакомы твои чувства. Мою мать звали Ульяной. Не в силах переносить гнета деспотичного отца и выходок старшего брата, она рано ушла из семьи, или, вернее сказать, сбежала в замужество с моим отцом, Керемом. С детства она воспитывала меня жестко, если не жестоко. Считала, что, если мальчику дать хоть немного тепла, он вырастет сущей размазней.

В последних словах его звучит неприкрытая горечь.

– А ваш отец? – спрашивает Сабина, чуть склонив голову. Ее переживания, которые еще несколько секунд назад сдавливали горло плотным комком, бледнеют перед редким моментом, когда Чиркен делится собственными воспоминаниями.

– Он был довольно рационального склада человек и верил, что не стоит лезть в то, в чем не разбираешься. А так как воспитание маленького ребенка полагал делом сугубо женским, то и оставался в стороне, пока я не подрос достаточно, чтобы можно было оторвать меня от матери и начать давать мужскую науку. Правда, матери это не понравилось. Скандалы отец не любил еще больше, чем заниматься не своим делом, так что вскоре он оставил всякие попытки что-либо изменить.

– Вы говорили как-то, что ваши родители…

– Они погибли, верно, – кивает Чиркен, и в этот раз в ровном голосе не мелькает ни застарелой боли, ни даже тени былой тоски. Единственным, что выдает чувства мужчины, становится то, что он, обернувшись, прислоняется к письменному столу, словно пытаясь ощутить опору. – Стали жертвой преступника, который уже давно промышлял грабежами и убийствами. Он расправился с ними, а затем поджег дом. Я оставался ночевать у тетки и узнал обо всем только утром. К тому моменту от нашего семейного гнезда остался только пропахший гарью остов.

Сабина думает о том, как пошутила судьба, раз единственная жена Чиркена тоже сгорела в огне.

– Что стало с преступником? Его нашли?

– Нашли, – скупо отвечает мужчина, а затем качает головой, словно отбрасывая от себя какие-то мысли. Мрачные краски стекают с его лица, как если бы на окрашенный только что холст плеснули растворителем, когда он резко меняет тему. – Так что скажешь? Пусть я не Россетти, но ты же не прочь побыть моей Джейн[3]?

Девушка не настаивает на продолжении разговора. Она тоже не держится за возвращенные со дна памяти переживания и позволяет им оставить ее. Прошлое можно вспоминать, но в нем не нужно жить – этому учит ее Чиркен и это показывает своим примером.

Не в силах противиться изогнувшей мужские губы обаятельной улыбке, Сабина чуть заметно кивает. Все еще непривычное, но уже знакомое чувство щекочет вены, как это теперь бывало во время стрельбы или – пусть и нечасто – в разговоре с Тимуром, когда тому случалось сказать какую-то особенно удачную остроту, что было вполне в его духе.

– Тогда начнем уже завтра, если ты не против. Нужно только примерно определиться с декорациями. – Чиркен подхватывает с кресла разложенные на нем несколько отрезов синей и зеленой ткани и, развернувшись к Сабине, один за другим быстро прикладывает к ее плечу, оценивая лицо девушки на фоне каждого. – Для платья, думаю, лучше взять виридиановый, как в одной из версий картины. Это для драпировки. Что же до граната… Хочется заменить его на что-то другое, чтобы не повторяться во всем. Может, цветок?

Мужчина кажется полностью ушедшим в размышления. Его взгляд, чуть потерявший фокус, направлен будто сквозь девушку, и она от этого вдруг чувствует себя до крайности неуютно. Словно оказалась на кончике мушки и теперь застыла смазанным отражением в глазах охотника.

– Символом Аида одно время почиталось растение асфоделус, – едва слышно произносит она, пытаясь отвлечься от навязчивого ощущения. Чиркен тут же возвращает к ней все свое внимание.

– Хорошая идея, – кивает он, а затем добавляет: – Или лучше взять нарцисс?

Стоит только последнему слову быть произнесенным, как давящая волна поднимается от ставшего саднящим горла до самых глаз Сабины. Образы Маши и Андрея встают перед захлопнувшимися на мгновение в попытке удержать горячую влагу веками.

– Почему нарцисс? – сдавленно спрашивает девушка, поспешно отводя голову к окну и глядя на свое неясное отражение, будто заблудившееся среди игры света и тени. Через стекло она видит, как лицо мужчины на миг искажает свои очертания.

– Прозерпина собирала цветы нарцисса, когда Плутон похитил ее, – объясняет он и, кажется, вновь улыбается. – К тому же нарциссы часто использовали на надгробиях, он выступит как символ перехода юной богини в царство мертвых. Живой цветок сейчас не достать, но нам хватит и засушенного, так даже лучше. Моя бабка вела гербарий, от нее осталась обширная коллекция. Можешь, пожалуйста, поискать, пока я подгоню машину? Нужно перевезти все в мастерскую. Книга где-то на нижних полках, около патефона.

Сабина пытается совладать со сбившимся дыханием. Когда она оборачивается, Чиркен уже покидает библиотеку, оставляя ее одну. Что же, для одних жизнь продолжается, даже когда для другого она навсегда оборвалась. Ей не нужно позволять этому знанию завладевать собой. Цветок – это просто цветок.

Гербарием оказывается большая папка со смонтированными листами. Такая тяжелая и плотная, что Сабине не удается полностью взять ее в руки и приходится сесть на колени прямо на пол возле полки. Обложка затянута коричневым атласом с тисненым орнаментом по корешку и эрзацу. Внутри находятся подложки из желтоватой бумаги, сжатые с двух сторон тонким стеклом, под которым вставлены где одинокие нежные бутоны, а где и целые соцветия. Девушка, к тому времени совершенно успокоившись, с интересом тянет один стеклянный уголок за другим, вчитываясь в оставленные строгим почерком надписи внизу каждой. В основном это краткие описания растений, но часто встречаются комментарии и про их значения на языке цветов.

Наконец она находит нарцисс. За стеклом один-единственный раскрывшийся цветок на коротком стебле, куце сбившийся к краю листа. Свободная часть бумаги шершавая и неровная, с какими-то вмятинами и темными бороздами. Девушка опускает глаза на подпись:

«Narcissus poeticus L. Белые лепестки, привенчик светло-желтый. Три цветка. На древнегреческом – оцепенение».

Три цветка, не один. И на подложке слишком много лишнего места, явно заполненного когда-то другими бутонами. Где же еще два?

Глухая тоска вяжет кровь за грудиной, сворачивается колким шиповником в охваченной спазмом гортани. В руках Маши и на животе Андрея тоже были засушенные цветы. Белые с желтой сердцевиной. Может ли это быть совпадением? Все эти мимолетные знаки, по отдельности не значащие ничего?

– Оцепенение, – шепчет Сабина последнее слово, аккуратно извлекая оставшийся цветок из подложки.

– Гордыня и несбыточные желания, – слышится от двери. Девушка поднимает голову. Тимур наблюдает за ней от дверей, расслабленно опустив руки вдоль коляски, которая теперь смотрится сущим фарсом.

– Прости?

– Это одно из значений нарцисса на языке цветов. – Легкий перебор шин по гладкому дереву знаменует его приближение. Коляска останавливается в нескольких шагах от Сабины. – Почитай на досуге.

– Ты, кажется, сведущ в ботанике. Или в намеках? – Ей неуютно оставаться на полу, но она не желает показывать это перед подопечным и просто отворачивается обратно к книге. Зажатый в ладони нарцисс кажется хрупким и нереальным, как если бы его не существовало вовсе, а в руке она держит лишь воспоминание, въевшееся в подсознание и теперь дразнящее измученный догадками разум.

– Никогда не знаешь, какое знание поможет тебе.

– Как значение цветов может помочь? – вполголоса спрашивает Сабина, проводя пальцем по сухой кромке белоснежного лепестка.

– Через значение передается смысл, который вкладывается в то или иное действие. Как иначе ты узнаешь, что хочет сказать человек, который дарит тебе нарцисс? – В тоне парня звенит беззаботность, но девушка чувствует всем своим существом направленный на нее пытливый взгляд темных глаз.

– Судя по твоим предыдущим словам, он укажет мне на несбыточность моих желаний и эгоизм?

– Или выразит желание владеть тобой единолично и безраздельно, невзирая ни на что. – Голос Тимура падает до полушепота. Почти невесомое прикосновение к своим волосам Сабина ощущает как хлесткий удар, расходящийся волнами по шее и спине, вкручивающийся в заполошно бьющееся сердце. – Нарцисс из легенды был одержим собственным отражением.

Девушка поспешно отстраняется и закрывает гербарий, кое-как возвращая его на прежнее место.

– В итоге его ждал бесславный конец. Продолжая стремиться к образу того, кем был одержим, он погиб, – сухо замечает она.

Слышится тихий смешок.

– Верно. Ты знала, что иногда нарцисс также называют цветком смерти? – Так бы звучала бритвенная кромка ножа, обернутая в мягкий бархат. – Но, думаю, на самом деле его главный посыл сводится не к смерти, а к победе над ней.

– Победа над смертью… – повторяет Сабина почти неслышно, не отрывая взгляда от цветка в своих руках и все еще стоя на коленях. Раздается тихий шорох, и она почти может ощутить силу чужого тела на своей спине – едва-едва, как если бы ее отделяла от парня всего пара миллиметров. Тимур кладет ладони по обе стороны от ее бедер. Его подбородок мягко ложится на ее плечо. Это давление почти сводит ее с ума, и она не смогла бы сказать, что было тому причиной – пробирающее до костей чувство опасности или сладко-острый спазм, рождающий под кожей электричество.

– Ты думала о том, что цветы одного вида могут отличаться в зависимости от места их обитания? Например, эти нарциссы. – Теплая ладонь накрывает пальцы девушки, все еще удерживающие хрупкий стебель, и, на секунду сжав их, отпускает. Вновь шорох, глухой стук, и Сабина знает: Тимура в комнате больше нет.

Девушка поспешно поднимается с колен на подгибающихся от долгого сидения на полу ногах. Она недолго ищет искомое: книг по флористике в коллекции поместья хватает, в основном старых, но обширных и с иллюстрациями.

Цветок в ее руке отличает красная окантовка светло-желтого привенчика. В городских цветочных она такого не встречала, там продавались похожие соцветия, но сердцевина была чистого желтого цвета, без каймы. В справочнике последние указаны как разновидность букетного нарцисса, произраставшего, в том числе, на юге страны, а из гербария она достала нарцисс поэтический, произрастающий, в основном, в южных европейских регионах. Сабина пытается вспомнить, какие именно цветы она видела у мертвой Маши и на фотографии Андрея. Было так много крови, что все казалось красным… Девушка прикрывает глаза, вызывая в памяти образ увиденных сухоцветов, но это оказывается бесполезно, воспоминания рассеивают цвета и формы, не позволяя уловить суть.

Что же Тимур хотел сказать ей, что донести? Или его слова не несли особенного смысла и Сабина теряется в гротеске навеянных тревогой иллюзий?

В тот день снегопад, не успокаивавшийся всю ночь и утро, стихает лишь под вечер. Беспокойная стихия успевает укрыть поместье белой пеленой, и Чиркен выходит с лопатой, чтобы хоть немного расчистить дворик. Сабина составляет ему компанию и наблюдает с крыльца, как в свете садовых ламп резвятся в сугробах Виз и Ареш, облепленные снегом и оттого похожие на снежные скульптуры, созданные чьей-то небрежной рукой. Но что-то происходит, и псы прерывают игру, а затем разворачиваются в сторону подъездной дороги, застывая без движения, как механические игрушки с закончившимся заводом. Ареш подает голос и вновь замирает.

Чиркен втыкает лопату в землю и трет затянутой в перчатку рукой лоб, глядя в ту же сторону, что и собаки. Сабина старается что-то рассмотреть, но к этому времени уже слишком темно, поэтому не получается разобрать ничего, кроме размытых силуэтов деревьев. Вскоре становится слышен шум двигателя, и из-за поворота показывается автомобиль. Только свет фар, пробивающийся сквозь укрывшую бампер снежную вату, дает понять, что на них движется не просто большой сугроб. Девушка не сразу замечает Лихачева, который, чуть ли не по пояс высунувшись из окна со стороны водительского места, пытается разобрать дорогу.

– Довольно безрассудно добираться сюда по такой погоде, – негромко замечает Чиркен вместо приветствия, когда машина все же добирается до них и останавливается. Лихачев, грузно вывалившийся из салона, смотрит на него без всякой приязни и ничего не отвечает. Гаврилов, добиравшийся как пассажир, выглядит каким-то помятым. Лицо его отливает нездоровой бледностью, волосы чуть взъерошены, как если бы он недавно встал с постели.

– Поверьте, мы бы с удовольствием избавили вас от своего присутствия. – Глаза Александра смотрят на хозяина дома устало и серьезно.

– И что же привело вас в этот раз? – Чиркен опирается сложенными руками на черенок лопаты. Голос его звучит ниже, чем обычно, и Сабина понимает, что мужчина скрывает недовольство.

– Мы можем поговорить внутри? – Гаврилов стряхивает со своего шерстяного пальто набившийся на него снег. Пальцы его успевают покраснеть от холода, и все же девушка замечает несколько длинных ссадин на костяшках его правой руки.

Лицо Чиркена меняется всего лишь на мгновение, почти неуловимо, как смазанная тень мелькнувшей стрелой птицы. И на это мгновение у Сабины возникает предчувствие, что он откажет, погонит прочь непрошеных чужаков. Но он говорит:

– Конечно, – и улыбается как обычно, мягко и словно бы добросердечно, но девушка знает: сейчас под кажущейся безобидностью скрывается гнетущая тяжесть бурной волны. Замечает Сабина и обмен взглядами между Чиркеном и Лихачевым, полный отчетливой недосказанности и молчаливого накала.

Тимур встречает их в дверях библиотеки и при виде следователей обретает еще большую, нежели обычно, бледность. Он смотрит на Сабину, на отца, затем вновь на пришельцев, и на белых щеках расцветает злой румянец.

– Вы так усердны в поисках убийцы, что, того гляди, и найдете. – За досадой в его голосе скрывается что-то иное, глубинное.

Чиркен на секунду с силой смежает веки, но когда открывает глаза, ничто в его облике не выдает переживаний.

– Мой сын все еще нездоров, прошу его простить, – глухо произносит он, делая юноше короткий жест головой, показывающий, что Тимуру нужно их оставить. Парень некоторое время не отводит от отца мрачный взгляд, затем переводит его на Гаврилова. Прежде чем исчезнуть в темном коридоре своего флигеля, он проезжает мимо следователей, так близко, что колесо коляски с глухим стуком задевает черный кожаный кейс в руках Александра. Сабина наблюдает, как на секунду изгибается уголок его губ, и ей на секунду кажется, что парень что-то говорит, но так тихо, что она не может разобрать ни звука – они с Чиркеном стоят от гостей в нескольких метрах. А вот Гаврилов, судя по всему, что-то слышит, так как после слов Тимура впивается взглядом в его удаляющуюся спину.

– Чем обязаны? – возвращает его внимание к себе хозяин поместья, для которого произошедшая сцена будто бы остается незамеченной.

Вместо напарника отвечает Лихачев, продолжающий смотреть на Чиркена с необъяснимой настороженностью.

– Пропала женщина, Железнова Зоя. Она была в службе доставки, привозившей вам заказ недавно. Ночью того же дня вышла из дома, не сказав куда, и не вернулась.

– И вы?..

– Мы опрашиваем свидетелей, кто видел ее незадолго до исчезновения.

Чиркен медленно качает головой.

– Женщину очень жаль, но честно говоря, смутно представляю, чем мы можем вам помочь.

– Ее коллеги упомянули, что вы с ней нашли общий язык. – В разговор вступает Александр. Он прислоняется к стене так, будто ему сложно оставаться на ногах, но в этот раз гостеприимство хозяина дома не распространяется так далеко, чтобы предложить визитерам разместиться с удобствами, и они продолжают вести беседу чуть ли не в дверях.

– Мы просто говорили о всяком, пока рабочие разгружали доставку. – Чиркен проявляет все большее нетерпение, поглядывая за окно, где сгущает плотные покровы ночь, подсвеченная вновь начавшим валить снегом – пока еще редким, но обещающим в скором времени превратиться в непроглядный снегопад. Возможно, мужчина опасается, что, если начнется снежный буран, он будет вынужден предложить следователям остаться? – Это же не преступление.

Гаврилов делает вид, что не замечает последних слов.

– Может, она упоминала о своих планах на вечер? Каком-то новом знакомом?

– Нет, ничего такого. Да и мы почти не говорили о личном. Она рассказала, что увлекается танцами – посещает секцию в ближайшем доме культуры. Любит путешествовать. Это все, что приходит на ум. – Чиркен пожимает плечами, искоса бросая взгляд на Сабину, но почти сразу отводя его обратно к следователю. У девушки остается впечатление, что он предпочел бы, чтобы она, как и Тимур, оставила их и не слышала сказанного.

– Тогда еще один вопрос: к вам недавно поступал запрос о сопровождении охоты от новичков? Или, быть может, вам довелось пресечь какие-то случаи браконьерства?

– В этом сезоне ничего такого не припомню. – Мужчина хмурится и качает головой. – В октябре и ноябре я вел пару групп, но это заядлые охотники, они каждый год сюда ездят.

– Ясно. – Вопреки ожиданиям, Александр не выглядит разочарованным итогом разговора, для которого они с напарником, судя по всему, не один час провели в непростой дороге. – Благодарим за сотрудничество.

– Ну что вы, это же мой долг. – Ничто в тоне мужчины не выдает насмешки, но Лихачев кривится, как будто раскусил что-то кислое прямо на больном зубе.

Гаврилов тем временем, словно потеряв всякий интерес к хозяину поместья, обращается к девушке:

– Сабина, я бы хотел с тобой переговорить. Наедине.

Лицо Чиркена застилает неясная тень.

– Можете пройти в библиотеку, – говорит он, и на губах его, еще секунду назад скованных от напряжения, играет знакомая улыбка радушного хозяина.

– Не стоит, – сухо отвечает ему Гаврилов. – Мы поговорим в машине.

После его слов атмосфера неуловимо меняется. Плечи Чиркена охватывает едва заметное напряжение, а голова склоняется ниже. Черные глаза неотрывно следят за Александром, как если бы тот был диким зверем на прицеле охотничьей винтовки.

От следователей не укрывается перемена настроения главы дома, и они не раздумывая расценивают его как угрозу. Их тела стягиваются как подсобранные пружины, рука Лихачева словно невзначай начинает скольжение к поясу.

Сабина кладет ослабевшую руку на спину Чиркена. Ей неизвестно, что приводит мужчину в такое скрытое неистовство, ему, казалось бы, и вовсе незнакомое, но это заставляет струну внутри натянуться до предела, ввинчивая адреналин в кровь, учащая сердцебиение до глухого стука в ушах. Мышцы под ее ладонью поднимаются вспученной волной, а затем опадают в слышном только ей выдохе. Девушка тоже выдыхает, чувствуя, как их легкие начинают двигаться в унисон.

Чиркен рвано, как если бы его что-то удерживало, поворачивает голову в ее сторону. Сабина смотрит взволнованно, без слов спрашивая о том, что не предназначается для ушей посторонних, и это вымывает мутный деготь из его взгляда. Мужчина выпрямляется.

– Скоро ужин, – произносит он почти бесцветно, обращаясь исключительно к девушке. – Надеюсь, ты не задержишься.

– Я буду вовремя, – обещает Сабина, и в этом обещании много больше, чем может показаться.

Машина успела остыть, и девушка ежится на холодном сиденье. Лихачев остается курить снаружи возле водительского места, а они с Александром садятся назад. Сабина гадает, что такого он хочет сказать ей, раз не рискнул сделать это в доме, где их могли услышать. Впрочем, ее любопытство скоро оказывается удовлетворено.

– Я видел убийцу, – без предисловий начинает Гаврилов, прислоняясь затылком к подголовнику и прикрывая глаза. Он выглядит так, будто поездка и короткий допрос отняли у него последние силы. – В тот самый день, когда пропала Железнова.

Подумав и по-новому расценив вид мужчины, Сабина спрашивает:

– Вы ранены?

Гаврилов морщится, не поднимая век и продолжая сидеть, откинувшись на сиденье.

– Уже оправился, но в больничке полежать пришлось.

Девушка молчит, не зная, о чем спросить первым, но все, что приходит ей в голову, какое-то нелепое, ненужное. Как случилось так, что Александру удалось от него уйти? Как он понял, что это именно тот самый убийца? Выглядит ли душегуб как обычный человек, как серый прохожий или убийства успели превратить его лицо в уродливую маску?

– Он становится все наглее и самоувереннее, – добавляет следователь, когда пауза становится слишком долгой и почти невыносимой. – Я перед сном всегда выхожу покурить во двор. Там он меня и нашел.

Значит, это не было случайной встречей, и убийца сам искал Гаврилова. Чтобы что? Убить? Покалечить? Запугать?

– Зачем ему нападать на вас? – Сабина действительно этого не понимает. – Вы не единственный следователь, который ведет его дело. И вы мужчина. Может, это был кто-то другой?

Все прежние жертвы преступника были женщинами, за одним исключением, на которое мужчина тут же не преминул ей указать:

– А зачем ему нападать на Ланского? – Он качает головой и открывает глаза, покрытые паутиной сосудистой сетки. Девушка испытывает сомнения в том, что мужчина вообще спал последние дни. – Когда мы сцепились, у него оказался нож – резной, один в один как те, которыми были заколоты жертвы. Я эти узоры вдоль и поперек изучить успел, и мне точно не примерещилось. Он почти проткнул меня насквозь, сильный, сукин сын… Сказал, что стану подарком. Нас заметила соседка с верхнего этажа и стала кричать. Я смог его сбросить, но не обезоружить. Он поспешил скрыться.

– Вы видели его лицо? – Сабина чувствует, как к корню языка подступает горечь, заставляя сглотнуть. Узоры… Совсем как на самодельном ноже Тимура.

Гаврилов досадливо хмыкает, неловко меняя позу и прижимая руку куда-то под ребра. Даже в приглушенном свете салона девушка замечает, как ткань рубашки за бортом пиджака потемнела от проступившей крови.

– На нем были кепка и балаклава, так что ни черта не рассмотрел.

– А голос? – настойчиво продолжает девушка. Ей важно понять, есть ли у следователя хотя бы малейшая зацепка.

– Он говорил шепотом. Поверь, я уже десятки раз прокручивал в памяти этот момент. Он не оставил ничего.

В его голосе лишь тусклая безысходность. Сабина больше не чувствует от мужчины враждебности.

– Вы перестали меня подозревать? – осторожно спрашивает она.

Гаврилов после недолгого молчания нехотя произносит:

– То, что я говорил… Эмоции взяли надо мной верх. Забудь об этом.

Это почти похоже на извинение, и горячий болезненный узел внутри девушки, сидевший в ней с самой последней их встречи, понемногу начинает распускаться.

– Интересно, что значат его слова о подарке, – бормочет Сабина, заламывая пальцы. Домыслы лепятся один на другой, превращаясь в один большой, давящий голову изнутри ком.

– А что тут гадать? – Александр криво улыбается, глядя на нее с выкручивающим вены выражением, словно бы знает наперед обо всем, что она чувствует и думает. – Думаю, я должен был стать третьим с твоим именем на животе.

От этого предположения она замирает, и ее сознание закручивается новым хороводом тревожных мыслей. Мужчина поворачивается к ней всем телом, игнорируя открывшуюся рану.

– Знаешь, что происходит с убийцами, когда они долгое время остаются безнаказанными? Они чувствуют свою власть и постепенно теряют контроль. Он скоро начнет совершать ошибки, если уже не начал. Все эти письмена на телах, оставленных напоказ, – они же полная бессмыслица, мы и криптографа привлекали – ничего. Он просто…

– …забавляется? – А ведь Сабина думала о том же самом.

– У тебя когда-нибудь была домашняя кошка? – Не дожидаясь ответа, Александр продолжает: – Некоторые из них любят приносить любимым хозяевам всякую дрянь вроде мертвых птиц или мышей. Этому ублюдку ты чем-то интересна. Можно сказать, он за тобой ухаживает в своей уродливой манере. Помнишь ту женщину, на которую вышел Ланской и которая была готова свидетельствовать против тебя?

Девушка неуверенно кивает, охваченная неприятным предчувствием, которое полностью оправдывается, когда Гаврилов продолжает:

– Она тоже пропала без вести. Быть может, это и совпадение. Но не слишком ли их много? Те, кто в извращенном понимании убийцы причиняют тебе обиду, оказываются у него на острие ножа.

Эти слова, произнесенные вслух, как будто обретают плоть, от них уже нельзя просто отмахнуться, заталкивая в гиблую глубину.

«Нужно рассказать ему об исчезающих сообщениях», – зудит внутри Сабины, пока она пытается осмыслить сказанное, уложить свои чувства как спутанные нитки в единый клубок. Девушка открывает рот, но не может произнести ни звука. Вместо этого она отворачивается к окну, через которое виднеется подсвеченное теплым светом внутренних огней поместье. Кто был в курсе того, что их со следователем связывает давняя история? И кто знал о появившейся свидетельнице? Хотя Андрей мог рассказать о ней кому-то или сама женщина стала распускать слухи. А Гаврилова убийца, возможно, счел потенциальной угрозой и захотел избавиться от него на всякий случай. И все равно все это выглядит бессмыслицей.

Сумрачная мысль обжигает разум и стекает острой болью в подреберье. Тимур, следивший за Андреем в ночь его смерти. Осведомленный о том, что она пытается скрыть. Говорящий о нарциссах так, словно знает что-то большее. Регулярно покидавший дом все это время.

Нет, она не будет думать об этом. Не сейчас.

Они с Александром какое-то время молчат, каждый глядя в свое окно, будто в темной белизне зимней ночи, подсвеченной рассеянным светом фар и домовых огней, могут найти ответы на свои вопросы. Слышно, как хрустит снег под ногами прохаживающегося вдоль машины Лихачева.

Дом продолжает жить своей жизнью. Через ледяное стекло автомобиля Сабина видит, как движется мужской силуэт за тонкими шторами столовой. Вот тень замирает прямо у окна, затем скрывается в глубине.

– Ты давно знаешь эту семью? – обрывает Гаврилов заколоченную их мыслями, как дверь гвоздями, тишину.

– Почему вы спрашиваете? – рассеянно произносит девушка, продолжая следить за столовой, но там больше ничего не происходит. Отчего-то оставшийся пустым проем колючей иглой давит в груди.

– Ответь, – допытывается мужчина.

Девушка нехотя возвращает к нему свой взгляд.

– Немногим меньше года.

– Что о них думаешь?

Сабина ведет плечом, чувствуя подспудное недовольство, словно Гаврилов спрашивал не обычные вещи, а пытался вторгнуться во что-то личное, чем она не готова была делиться вот так, мимоходом.

– Не знаю, что вам сказать. – Она думает о том, что Чиркен, должно быть, уже накрыл на стол и теперь они с Тимуром ждут только ее.

Как если бы они были настоящей семьей.

– Пашуков пытался подкупить моего напарника. – Следователь достает из кармана нераспечатанный блок сигарет, но не спешит вскрывать упаковку. Покручивая ту в руках, он наблюдает за Сабиной с каким-то испытующим выражением.

– Тимур? – бездумно спрашивает девушка и тут же испытывает еще большее раздражение – на этот раз на себя.

– При чем тут мальчишка? – хмурится Гаврилов. – Старший Пашуков.

Сказанное кажется чем-то нелепым, несуразным, неправильным, как расплывшаяся на аккуратном рисунке клякса. Пятно мозолит глаза, портит идеальную картинку, просит стереть его, словно его никогда не было.

– И что он хотел? – Мысли вновь принимаются ворочаться тяжелым скрипучим валом, перекатываясь с одного на другое.

– Этого он сказать не успел, – произносит мужчина с откровенной досадой. Картонная упаковка из-под сигарет проминается под его пальцами. – Валера поторопился дать ему от ворот поворот. Я думал, ты мне подскажешь зачем.

Чужие глаза выжигают ее собственные немигающим взглядом, и Сабина на мгновение прикрывает веки, чувствуя подступающую маету. Кожа будто становится ей тесной.

«Зачем?» – бьется в висках тонкой жилкой, бухает в кровотоке, как капля, рассыпающаяся о поверхность лужи на сотни мелких брызг.

– Откуда мне знать такое? – уходит от прямого ответа девушка, продолжая размышлять. Поступок Чиркена выглядит безрассудным, а ему несвойственно безрассудство. Что могло заставить его так слепо рисковать – или кто?

– Ну да, – хмыкает Гаврилов, но не продолжает выпытывать. Вместо этого он огорошивает ее неожиданным предложением: – Хочешь вернуться с нами в город?

У Сабины вырывается невольный смешок.

– Вы уже второй, кто мне это предлагает.

– Так послушала бы умных людей. – Мужчина все же вскрывает упаковку и вытаскивает тонкую сигарету, разминая ее. По салону плывет тонкий аромат ментола, смешиваясь с запахом кожи автомобильных сидений. – Семейка эта… Мутные они оба, и отец, и сын. Перекопать бы здесь все сверху донизу, но у этого твоего художника серьезные связи, не дадут.

– Вы их в чем-то подозреваете? – Девушка, помрачнев, отворачивается обратно к окну и невольно вздрагивает: занавеси столовой оказываются отодвинуты, и на нее в упор смотрит Чиркен. Мужчина, лишенный теперь всегдашнего своего добродушия, какое-то время буравит ее взглядом, затем исчезает за опавшим тюлем. Сабина думает о том, что он ведет себя так, будто чего-то боится. Того ли, что может сказать ей Гаврилов? Или чего-то иного?

– Прижать их не за что, – признает Александр с неудовольствием. – Но что-то с ними не так, нутром чую. На следующий день после исчезновения Железновой и нападения на меня поступило заявление о пропаже еще двух человек. Оба были сотрудниками оружейного магазина, совсем еще пацаны. По словам их приятеля, они захотели попробовать поохотиться на крупную дичь и предлагали ему присоединиться. Он отказался, а вот парни, судя по его словам, направились сюда. Явно не затем, чтобы подышать свежим воздухом, так как с собой прихватили из магазина карабины, естественно, без разрешения, да и время выбрали уже под утро. Обратно ни один из них не вернулся.

– И что? – Сабина все еще не понимает, к чему ведет следователь.

– Думается мне, потерпев фиаско со мной, убийца был не в духе. Что, если он решил отыграться на двух новоиспеченных браконьерах? Решил поохотиться на легкую добычу. Вот только и время, и место наводят на размышления. Знаешь чувство перед грозой? Когда воздух становится таким, что сразу понимаешь: скоро начнет лить как из ведра… У меня вот такое же сейчас. Будто что-то произойдет и лучше тебе оставаться там, где ты будешь под присмотром.

Разговор с каждой секундой утомляет ее все больше.

– Вы в гадалки переделаться не думали? – сухо отвечает девушка, берясь за ручку двери, но не торопясь ее проворачивать. Жест помогает немного успокоить забившееся было сердце, как если бы дал ей уверенность, что она в любой момент может прервать мужчину и больше не слышать слов, пробуждающих внутри что-то муторное и вязкое. – Я не собираюсь отсюда уезжать, по крайней мере, сейчас.

Тихий выдох проходится по салону автомобиля, шелестом прокатывается по коже.

– Глупо. – В голосе Гаврилова нет злости, только смутная тень разочарования, будто бы он предвидел ее ответ, но все равно надеялся на иное ее решение.

– Может, и так, – признает Сабина, действительно допуская, что совершает глупость, отказываясь покинуть поместье. Ее чутье тоже дает о себе знать, заставляя испытывать странную опаску всякий раз, когда она позволяла себе задуматься о происходящем чуточку глубже. Порой девушке даже казалось, что она знает что-то, но подсознание старательно скрывает это от нее, не допуская осознания. Возможно, потому, что это осознание принесло бы с собой слишком много всего? Эти мысли помогают вспомнить о важном вопросе, который она могла задать только Александру. Она оборачивается к мужчине. – Цветы, которые были рядом с телами… Вы же проводили экспертизу? Что это за сорт? И как давно засушены соцветия?

Мужчина некоторое время раздумывает – кажется, не столько над ответом, сколько над тем, делиться ли им с Сабиной.

– Нарцисс поэтический. Цветку минимум несколько десятилетий, – все же отвечает он, и рука девушки, продолжавшая держаться за ручку двери, холодеет, бессильно опадая на сиденье. Гаврилов, от которого не укрывается ее изменившееся лицо, тут же задает встречный вопрос: – Ты ведь не просто так спрашиваешь? Ты что-то знаешь?

Слюна становится вязкой как жидкое стекло, прошивая горло то ли позывом на кашель, то ли тошнотой. Медленно, как если бы находилась где-то под водой, Сабина качает головой.

Александр долго сверлит ее взглядом, а поняв, что девушка ничего не скажет, вновь выдыхает и трет переносицу рукой с зажатой в ней незажженной сигаретой.

– Смотри, как бы не стало слишком поздно, – устало роняет он.

Она боится, что это поздно наступило уже давно, возможно, даже до того, как она приехала в поместье. Сомнения смежают свои удушающие кольца вокруг нее, как ветви фикуса-душителя. Ее сердце разламывают трещины, ее легкие продавливают гвозди, и ей кажется, что сделать еще один вдох попросту невозможно, но это лишь иллюзия воспаленного разума, и тело ее продолжает жить вопреки жгучей отраве мыслей, что ледяными змеями скользят в сознание откуда-то из глубины.

После Сабина остается проводить покидающую дом машину следователей. До того самого момента, как стихает отдаленный рокот, она бездумно наблюдает за медленно, но неуклонно овладевающим землею снегом, обещающим, что вскоре скроет поместье от внешнего мира, разорвет все связи и оставит его существовать вне времени и вне жизни в ожидании дня, когда наконец придет весна.

Предпраздничная суета пытается стереть все волнения, принесенные чужаками в безбурную жизнь поместья. Но, как это порой и случается, под тихой гладью спокойных вод могут скрываться водовороты, которые только и ждут того, чтобы утянуть незадачливую добычу на дно. Сабина не знает, стал ли дом Пашуковых для нее пристанищем или же роковым омутом, но, какая бы участь ни ждала ее в итоге, она не может отказаться от того, чтобы быть частью этой семьи, пусть и понарошку.

У девушки не осталось воспоминаний о том, как она праздновала Новый год в родительском кругу: они давным-давно поблекли и спрятались в череде других, более поздних. Отчего-то ей кажется, что те дни ничем не отличались от прочих, завернутые в увядающую пыль их небольшой квартирки, пронизанные глухим безразличием матери и гневными вспышками приходящего в неистовство из-за каждой мелочи отчима.

Теперь же все иначе. Подготовку к празднику Чиркен начинает с уборки и украшения дома. Даже Тимур словно забывает о своей безгласной враждебности и вполне охотно занимается приготовлением новогоднего стола. Однако как-то раз Сабина слышит от него оброненное невзначай, что, не будь здесь ее, он и не подумал бы выходить из комнаты. Ее ответа юноша явно не ждет, но девушка и не знает, что может сказать на это признание своего рода привязанности: полные подозрений мысли не оставляют ее теперь ни на мгновение. Сабина старается проводить больше времени с Чиркеном или в одиночестве, но как-то так выходит, что, куда бы она ни отправлялась, там вскоре появляется ее подопечный, будто поставивший себе цель не оставлять ее без присмотра.

Елку Чиркен приносит живую, из леса, и они с девушкой целый вечер развешивают старые игрушки из тяжелого раскрашенного стекла, оставшиеся, кажется, еще с начала прошлого века, а также завернутые в серебряную фольгу мандарины. Для последних на кухне висит необычная леска с иголкой: каждый, кто съедал мандарин из фруктовой вазы, здесь же нанизывал кусочки корки на эту леску. В итоге получалась странного вида гирлянда – оказалось, что это давняя семейная традиция, и Сабина, пусть и не сразу, тоже к ней присоединяется.

Вечер кануна проходит за необильным, но изысканным застольем – Тимур и правда готовит замечательно, пусть и делал это на ее памяти нечасто. Столовую украшает теплый свет многочисленных лампочек, каскадом спадающих с занавесей каждого окна, в воздухе кружит запах свежей хвои и горячего сбитня. После под мурлыканье гимнопений Сати Сабина кружится в легком танце с Чиркеном (и почти не путается в ногах, к собственному облегчению), а Тимур наблюдает за ними, изредка делая глоток из своего стакана. На лице его нет ни гнева, ни ожесточенности. Впервые за долгое время он выглядит примиренным с тем, что лишало его покоя.

После полуночи он все же оставляет их, и тогда Чиркен преподносит девушке подарок – вытянутый футляр. Осторожно открыв тугую крышку, она видит изогнутый нож с резной деревянной ручкой. На ней узкой полосой вьется узор из виноградной лозы, начинаясь от центра и причудливой паутиной расходясь по сторонам. Вид оружия рождает внутри привычное томление. Она, едва касаясь, проводит пальцами по резьбе, ничуть не похожей на виденную на орудиях убийства и все равно вызывающей какую-то оторопь.

– Твой личный охотничий нож, – добавляет мужчина, видя ее замешательство. – К тому же я хочу, чтобы у тебя было что-то, чем ты можешь защитить себя в случае чего.

Сабина поднимает на него ставший острым взгляд.

– Разве мне есть чего опасаться в этом доме? – спрашивает она негромко, не будучи до конца уверена в том, какой ответ от него ждет на самом деле.

Чиркен какое-то время молчит, рассматривая ее, а затем его губы едва заметно изгибаются в светлой улыбке.

– Разве что остаться здесь навсегда, если весна заблудится и забудет растопить снег.

– Звучит не так уж и страшно. – Девушка тоже улыбается, но внутри сводит от липкого чувства.

Бывают ли грозы снежной зимой?

В своей комнате в ту же ночь Сабина обнаруживает новую кинетическую фигурку: барышня, стоящая в раковине из распахнутых карманных часов прямо на месте штока, у которой всю грудь занимает круглый циферблат. Деревянная красавица сложила ладони в просящем жесте и при повороте большой заводной головки поднимает их к лицу, словно скрывая слезы, а циферблат сдвигается вниз, открывая другой, измазанный в красной краске, с гротескно и беспорядочно нарисованными цифрами.

Сабина ставит фигурку к уже имеющейся и кладет рядом с ними подаренный Чиркеном нож. Жаль, она не приготовила ответных подарков.

На телефон приходит сообщение – сегодня связь была отчего-то лучше, чем обычно.

«Иночка! Поздравляю тебя с Новым годом! – Девушка слабо улыбается, читая поздравление, но улыбка быстро сходит с ее губ, стоит ее взгляду спуститься на следующие строки. – Надеюсь, получишь это сообщение как можно скорее. Насчет твоей просьбы. Я не смогла связаться с самими работницами. В агентствах сказали, что на работу они больше не выходили. Двое объявлены в розыск как без вести пропавшие, еще одна написала матери, что уезжает в другой город и просит ее не искать, после чего ее телефон перестал быть в зоне действия сети. Все это очень подозрительно. Давай Толик приедет за тобой?»

Сабина закусывает костяшку указательного пальца, обдумывая присланные новости, и быстро печатает ответ:

«Спасибо за информацию, вы очень помогли. Сына без нужды не дергайте, все равно он не сможет проехать: дороги заблокированы из-за снега. За меня не беспокойтесь, все в порядке. И вас с Новым годом».

Уперев подбородок на сложенные руки, она переводит взгляд с расставленных перед ней подарков. Что же стало с теми женщинами? Еще одно «совпадение»? Видеозаписи еще ничего не значат, как и цветы. У нее одни лишь догадки, а что она с ними может?

Может, в самом деле уехать, когда дороги станут свободны? Вернуться к прежнему полуживому существованию в пустой родительской квартире, где каждая стена, каждый уголок отрывают от нее по кусочку… Не узнав доказательств, слепо отвергнуть тех, кто стал ближе самой себя. Это значило бы лишиться столь многого и никогда не получить ответы на свои вопросы.

В голове теснятся и шепчутся мысли. Сабина складывает каждую известную деталь как кирпичики, и башня из них растет, кренится, грозя рухнуть и погрести под собой все, что составляло ее так быстро ставшую привычной жизнь.

На следующий день с самого утра девушка не покидает комнаты. Свет больно бьет по глазам, и она, закрыв все шторы, бесцельно лежит в кровати, пытаясь остаться во снах, дарящих то чувство чего-то светлого и одновременно печального, то, напротив, мрачного и давящего. Чиркен, зашедший справиться о ее долгом отсутствии и услышав, что ей нездоровится, приносит ей легкий обед с кашей, ягодным настоем и жаропонижающее: тошнота и боль в горле приходят к ней вместе с лихорадкой. Сабина чувствует себя такой слабой, что руки мужчины, ухаживающего за ней, обтирающего лицо и шею, кажутся огромными, как у великана, и в тепле этих больших ладоней и бережных касаний боль, терзающая тело ломотой, понемногу отступает.

В какое-то из пробуждений она видит Тимура, а может, это всего лишь один из снов, навеянных горячкой. Фигура юноши скрыта глубокой тенью, и только узкая полоска лунного света высвечивает его лицо, белое и прекрасное, как у выточенного из мрамора ангела, пока он смотрит на нее с выражением, которое в жгучем мареве болезни ей не под силу разгадать. Закрывая глаза и уплывая в забытье, Сабина чувствует, как ее голову осторожно приподнимают, высвобождая спутавшиеся волосы.

В следующий раз она просыпается почти за полночь. Кожу холодят чуть влажные простыни, девушка ощущает себя гораздо лучше, и только небольшой гул в голове и болезненные волны, прокатывающиеся откуда-то с затылка до самого лба, дают знать, что жар до конца не оставил ее. Волосы ее оказываются заплетенными в аккуратную косу, и это заставляет ее гадать, был ли образ Тимура одним из фантомов или он на самом деле заходил к ней.

Сабина приподнимается с постели и тянется включить настольную лампу. Мягкое сияние отбрасывает на стены узорчатые нити ажурного торшера, выхватывая лежащего возле окна пса, кажется, Виза, но сейчас она может и ошибаться. Зверь приподнимает голову и подслеповато щурится на свет, отбивает короткую дробь хвостом по полу в своеобразном приветствии, а затем принимается делать то, чем занимался, по всей видимости, до ее пробуждения, – грызть и трепать какую-то тряпку, зажатую между сильными лапами.

Что-то в этом всем заставляет девушку насторожиться. Наконец она понимает: запах. В комнате стоит едва уловимый железисто-прелый запах, заставляющий тяжело сглатывать подступившую слюну и спустившуюся к солнечному сплетению тошноту. Сев на кровати и свесив гудящие ноги, Сабина пытается отойти от сковавшего зрение головокружения. Когда ее глаза вновь могут ясно видеть, она осматривает себя, комнату, но не находит источника побеспокоившего ее зловония. Только затем она догадывается приглядеться к притащенному псом тряпью. Девушка, покачнувшись, поднимается, чтобы подойти к питомцу поближе и, пройдясь меж собачьих ушей в мимолетной ласке, все же разглядеть вещицу. Стоит ей это сделать, как головокружение возвращается с новой силой.

Сабина невольно делает шаг назад, но потом заставляет себя остановиться и опуститься перед псом на колени. Кепка. Измазанная в засохшей крови, почти потерявшая под слоем грязи когда-то ярко-желтый цвет, с черными ушками, похожими на кошачьи. И девушка хорошо помнит, на ком она видела ее совсем недавно. Пропавшая Зоя.

– Где ты это достал? – Голос срывается на хрип, и она осторожно вытягивает кепку из-под лап собаки. Виз – все же это был он – расплывается в зубатой улыбке, вываливая влажно поблескивающий язык меж белых клыков, и лижет ее руку. – Хороший мальчик.

Сабина вспоминает, как Чиркен отдавал псам команды, когда брал их с ними на охоту. Она не знает, сработает ли это не на дичи, но решает попробовать и, поднеся кепку к морде Виза, четко произносит:

– След.

Пес смотрит на нее умными глазами, продолжая часто дышать, но не двигается с места.

– Пожалуйста, – шепчет девушка и гладит зверя по загривку. – Мне нужно найти место, где она была.

На этот раз Виз реагирует незамедлительно. Он подскакивает на лапы и трусит к оставленной приоткрытой двери. Сабина, неловко поднявшись на затекшие ноги, спешит за ним. От слабости в коленях не чувствуется опоры, и девушка вынуждена помогать себе рукой, не в силах оторвать ее от стены сначала в комнате, затем в коридоре, чтобы не рисковать упасть. Ареша нигде не видно, собачья лежанка оказывается пустой. Это странно, ведь псы редко разделялись, однако эта мысль мелькает и быстро теряется в сосредоточении на том, как сделать следующий шаг. Спуск по лестнице дается непросто, ей приходится крепко держаться за перила и контролировать каждое движение, время от времени проверяя, ждет ли ее Виз. Пес уже скребется во входную дверь, когда Сабина оказывается на первом этаже. Девушка застывает перед выходом на улицу, но решается и, набросив куртку и обувшись, отпирает дверь. Стоит только ей отворить створку, как Виз просачивается сквозь образовавшийся проход и исчезает в темноте. Оглянувшись на пустой темный коридор и безмолвную лестницу, Сабина следует за Визом в холодную зимнюю ночь.

Пса она замечает у дверей пристройки – той самой, бывшей карцером. Тяжело переваливаясь с одной ноги на другую в вязком снегу, девушка приближается к освещенному только парой садовых ламп зданию. Она не взяла даже телефон, чтобы сейчас иметь возможность подсветить себе фонариком.

Сабина помнит, что Чиркен закрывает двери на ключ, который носит с собой. Наудачу она тянет дверную ручку, и та внезапно оказывается незапертой. Зайдя внутрь и пропустив вперед Виза, девушка в неверном свете уличных огней находит выключатель, и спустя секунду темнота рассеивается мутными стеклянными бра. В воздухе все так же пахнет пылью, но теперь к запаху старости добавляется еще какой-то. Не крови, нет. Он знаком девушке, но сказать определенно, где он ей встречался, она бы не смогла.

– Ты здесь ее нашел? – спрашивает пса Сабина, неверным шагом продвигаясь вперед.

Виз тихо рыкает, словно в подтверждение ее слов, и ведет девушку дальше, туда, куда она не решилась заглянуть в свой первый визит.

Решетчатая дверь в последнюю камеру на этот раз оказывается распахнутой. Если бы не стальные прутья на окне и дверном проеме, она бы ничем не отличалась от любой другой комнаты в доме. Тканевые обои, кое-где исчерченные царапинами и даже распоротые чем-то острым, односпальная кровать, накрытая мягким пледом, книжные полки. Стены увешаны фотографиями, на которых изображено, по всей видимости, большое семейство Пашуковых в разные десятилетия.

Сабина садится на кровать и, уперев руки по бокам от бедер, еще раз внимательным взглядом проходится по тому, что видит. Здесь ее подопечному довелось провести много дней. Каково это было – быть запертым в этом месте собственным отцом? Девушка опускает глаза на так и зажатую в руках кепку. Что, если у Чиркена были иные причины держать сына под замком, нежели просто забота о его психическом состоянии? И что, если ее решение выждать, прежде чем открыть правду перед главой дома, было на самом деле опрометчиво?

В углу на узком столике вперемешку лежат какие-то папки и деревянные заготовки вместе с инструментами для резьбы по дереву. Протянув к нему руку, Сабина наугад берет одну из папок и открывает. Внутри оказывается подшивка чьих-то рукописных писем, довольно старых на вид. Почерк и бумага отличаются, но почти везде есть строки, подчеркнутые карандашом.

«Парушу нашли у оврага за болотцѣмъ…»

«Не хочу тревожить на фронте тебя дурными вестями, но у нас завелся… – дальше неразборчиво. – Марью Ивановну нашу скончал, Залепиных и Кучкиных полное семейство. Кому только совести хватило в такое-то время душегубствовать…»

«Уже с десяток мужиков ни слуху, ни духу. Может, зверье какое повадилось драть, все в гору шли и не вернулись. А не идти нельзя – с голоду пухнем».

Больные глаза слезятся от напряжения, и девушка откладывает бумаги обратно на стол. Так вот откуда те записи, что она находила у Тимура в комнате. Вероятно, у него ушло немало времени на то, чтобы скрупулезно изучить все и подвести итоги, только вот какую цель он преследовал этим? Это не похоже на праздный интерес.

Сабина проверяет каждую книгу, полку комода и стола, даже заглядывает под кровать. Последнее неожиданно приносит свои плоды: в самом углу, полном пыли и мелкого бумажного мусора, лежит небольшая коробочка. Сабина вынуждена лечь на холодный пол животом, чтобы достать находку. Виз тоже пытается сунуть нос под кровать, кажется, считая все происходящее игрой, но девушка отпихивает его морду. Достав коробку и отряхнув от грязи, она открывает ее. Внутри оказывается видеокамера, похожая на те, что используются для экшен-съемок.

Может ли это быть та самая, карту памяти которой она просматривала на телефоне? Поднявшись, Сабина пережидает приступ слабости и накатившей головной боли, а затем, устроившись на все той же кровати, включает устройство. К сожалению, ее ожидает разочарование: на цифровом хранилище оказывается всего одна-единственная видеозапись. Помня о содержании других видео и ни на что не надеясь, девушка все же включает проигрывание.

На записи она видит себя. Угол съемки странный, словно та велась откуда-то с пола. Виден ее пост медсестры. Время, кажется, ночное – в коридоре, залитом слабым светом ламп, пусто, двери в палаты закрыты. Сабина на видео что-то записывает в компьютере, склонившись над столом, потом тянется за небольшим пакетом, оставленным в углу стойки, и, поднявшись, скрывается за поворотом. На этом запись обрывается.

Девушка смотрит видео еще раз, затем еще и еще. Итак, Тимур каким-то образом следил за ней в то время, когда она продолжала работать в больнице. Но есть что-то еще. Она ставит запись на паузу в момент, когда запечатленная на съемке Сабина берет в руки пакет. Что это? Она не имела привычки брать с собой на смену перекусы.

Перекусы…

Задыхаясь от пришедшей в голову догадки, девушка судорожно жмет на кнопку зума, стремясь увеличить кадр как можно больше. Качество картинки выходит низким, но она все равно узнает пакет: белый, с разноцветными смайликами, соединенными в круг. Им раздавали такие на медицинской конференции в середине августа вместе с блокнотами и прочим мерчем. Сабина не стала брать сувениры, а вот Любовь Григорьевна прихватила несколько.

Именно в таком пакете она оставила для нее ужин в злополучную ночь Машиной смерти. Прежде девушка гадала, как убийца узнал, в какое время она отлучится на перерыв. А он мог просто наблюдать за ней и выгадать нужный момент, чтобы разыграть свою кровавую пьесу…

Сабина подрывается с места, но резкий приступ тошноты опускает ее на пол. Виз подскакивает к ней и принимается скулить, суетясь вокруг в преданном собачьем беспокойстве. Переждав, пока дурнота отступит, девушка откидывается спиной на ножку кровати. Она сгибает колени и опускает лицо в сомкнутые ладони, а затем упирает пальцы в переносицу, будто бы это могло помочь ей начать свободно дышать. Со стен на нее смотрят бесконечные снимки, запечатлевшие историю рода Пашуковых. Так много сцен охоты… А ведь Чиркен предупреждал ее, что Тимур нестабилен, но она закрывала глаза на все, успев привязаться и к нему, и к этому месту. Он скрывал от отца свое здоровье, следил за ним, за ней, у него была возможность уезжать в город и незаметно возвращаться обратно, оставаясь вне поля зрения следствия.

Взгляд бездумно соскальзывает на доски пола, блуждает по древесным узорам, покрытым лаком, не в силах зацепиться за что-то одно, так же как и набегающие дребезжащей лавиной темные мысли, останавливающие дыхание, а затем пускающие его в отрывистые быстрые вдохи в попытке удержать воздух в легких. Сабина чувствует нарастающую дрожь в шее, стекающую по позвоночнику, охватывающую ноги и руки в мучительном спазме.

Так ее и находит Чиркен.

Девушка не слышит его шагов, просто ясные его глаза вдруг оказываются совсем рядом с ее лицом, и встревоженный голос доносится будто из-под толстого слоя воды. Или одеяла, в которое маленькой она закручивалась как улитка, представляя, что так у нее получится спрятаться от чужой жестокости и от неизбежной боли. Однажды ей пришлось отбросить это одеяло в сторону и выйти к врагу навстречу. Но сейчас… Разве можно считать врагом того, кто спрятался у тебя под кожей, в самом естестве?

– Девочка, ты меня слышишь? – Смысл сказанного все же пробивается сквозь накатившее оцепенение. Сабина заторможенно кивает. – Как ты сюда забрела? Ты же еще совсем плоха, тебе нужно оставаться в постели. Когда я увидел свет в окнах, подумал, что это Тимур. Хорошо, что решил проверить.

Она пытается что-то сказать, находит отброшенную в сторону кепку и крепко сжимает ее в ладони.

– Что это? – Мужчина хмурится, рассматривая предмет в ее руке. – Это твое? Ты поранилась?

Девушка качает головой и делает вдох, обрывающийся тихим хрипом. Грудь сотрясает кашель, по лицу начинают течь слезы, и Сабина не знает, стала ли их причиной боль в ее легких или сумасшедшее бессилие, охватившее ее разум.

Когда мучительный приступ прекращается, она еще какое-то время часто дышит, обнаруживая свою голову прижатой к теплому мужскому плечу. Прятаться больше не получается, и воспаленная мысль вкручивается в виски, лоб, повлажневшие глаза. Что же ей делать?

Сознание путается от охватывающего голову жара, и, когда Чиркен задает вопрос, который она ждет и которого страшится, Сабина бездумно начинает свой рассказ. Она говорит и говорит, перемежая факты и догадки, не пытаясь подбирать нужных слов. О ложной болезни Тимура, о его ночных отлучках, о найденных видеозаписях с нею, Чиркеном, пропавшей Олесей и убитым Андреем, о пропавших сиделках, о кепке Зои, которая привела ее ночью в это место…

Мужчина выслушивает все молча. Девушка не видит его лица, но чувствует под щекой его наливающееся скованной тяжестью тело. Когда она заканчивает рассказывать, Чиркен мягко отстраняет ее за плечи и, поднявшись с колен, отходит к зарешеченному окну. Он отводит руки к голове и запускает пальцы в волосы, прочесывая жесткие пряди, затем опускает ладони по обеим сторонам от окна и стоит так какое-то время, глядя то ли за стекло в беспроглядную ночь, то ли на собственное отражение. Сабина слышит звук его дыхания, глубокий, но неровный.

Наконец мужчина оборачивается к ней. На смуглом лице резко обозначаются складки возле губ и меж бровей, но больше ничто не выдает его чувств.

– У меня к тебе просьба, – говорит он, и девушка уже знает, о чем будет эта просьба.

После той ночи Сабина окончательно слегла. Сознание возвращается к ней только в короткие вспышки просветления, которые быстро сменяются очередным горячечным омутом. Глаза кажутся раскаленными добела, мучительно выжигая голову изнутри. Нездоровый разум рождает кошмары, в которые девушка погружается как в кислотную трясину, разъедающую ее душу образами гонимого прошлого.

«Мама», – шепчут губы против воли, и звук оседает на лице Сабины случайным волоском, выбившимся из растрепанной косы. Больше Тимур не приходит к ней, чтобы заплести ее волосы. Жаль, она хотела бы его увидеть. Но нельзя.

Почему нельзя, девушка вспомнить не может, и эта мысль крошится будто песочный пирог на кусочки странного эха – «не», «льзя», «зя», «я»… «я»… «не я»…

Кто-то приподнимает ее измученное тело и заставляет сделать несколько глотков из прислоненного к пересохшему рту бокала. Зубы дребезжат о стеклянную кромку, и Сабина чувствует себя как этот дребезг, надломленный и хрупкий.

– Не я, – бормочет она, пока ее крутят как игрушку, переворачивая на бок и задирая на бедрах длинную футболку. Легкий укол почти незаметен на разгоряченной коже, но ощущение болезненного давления дает понять, что ей что-то вводят. – Не надо, нет…

– Тшш… – Чужая рука гладит ее по голове и помогает ей улечься обратно на спину, накрывая одеялом. – Вот так, умница.

– Кровь пахнет… – Девушке жарко, она хочет раскрыться, но ей не позволяют, накрывая покрывалом опять. – Так много красного…

Пожалуй, в жизни каждого однажды наступает особая пора, когда переосмысляешь то, что оставляешь позади, и то, к чему хочешь прийти в итоге. Страх и надежда, предвкушение и разочарование – зависит ли то, чем это будет, от самого человека или от сотни мелочей, которые складываются в огромную снежную лавину, способную как вознести на вершину, так и погрести под собой, ломая кости? Сабине хочется отпустить себя в стихийное течение судьбы, привычно позволить решить за нее, где ей суждено оказаться, но в то же время что-то новое в девушке, сотканное из сотен удивительных бесед и открытий, что подарили ей дни в поместье, не позволяет ей этого сделать. Радость, что обрела настоящего отца, и какая-то подспудная тоска из-за того же мешаются в Сабине, и то ластятся друг к другу, рождая новое томительное чувство, то грызутся меж собой, будто дикие звери, заполняя голову противоречивыми мыслями. Слова Тимура сверлят ее сознание, проделывая в нем незарастающие дыры из беспокойства и сомнений. Отец и сын – она не может понять, кто из них ей лжет и чьей лжи ей хочется поверить.

Она уже разбросала камни, и вот настало время их собирать. Только не случится ли так, что тяжесть этих камней будет столь неподъемна, что Сабина сложится под их весом и больше не сможет встать?

Она проходит по коридору, залитому холодным зимним светом. Витраж на арке выглядит темным и безжизненным, и почти нельзя разобрать, где один цвет переходит в другой. Сабина идет мимо развешенных по стенам фотографий, чувствуя, будто те, кто на них запечатлен, провожают ее взглядами. Не просто часть неизвестной истории, а ее предки. Корни, уходящие в глубину времен, связывающие ее с этим миром, дающие право принадлежать и быть частью чего-то большего. Частью рода.

Чиркен предложил ей изменить фамилию: та, которую она носила до сих пор, принадлежала отчиму. Они договорились, что сделают это сразу же, как растает первый снег.

Ее имя сотрется после смерти, но имя рода останется. И Сабина будет жить вместе с ним.

Тимур ждет ее, прислонившись плечом к стене возле самой решетки. Увидев ее, он почти не выглядит удивленным.

– Ты ходишь совсем иначе, чем отец, – говорит он, склонив голову и рассматривая ее лицо. – Раньше я не задумывался о таких вещах. Сегодня какой-то особенный день?

– Теперь мы будем видеться чаще. – Девушка складывает корзину у своих ног и, опустившись на колени, достает из нее контейнеры с едой.

Уговорить Чиркена на то, чтобы самой относить Тимуру еду, было непросто.

– Хоть что-то хорошее, – бормочет парень, повторяя ее движение и располагаясь прямо на полу. – Возьми. Ты недавно отболела

Он протягивает руку к кровати и, ухватив шерстяной плед, стаскивает его и проталкивает в коридор.

Это проявление заботы на мгновение вводит Сабину в замешательство. Сегодня Тимур ведет себя иначе и смотрит без прежней злости. В полной тишине он спокойно разбирается почти со всей едой, но контейнер с фруктовым салатом откладывает для нее. Девушка берет виноградину и отправляет ее в рот, продолжая рассматривать юношу напротив себя. Что же у него в голове? Она совсем не понимает.

– Почему ты медлил, если был убежден в том, что убийца Чиркен? – наконец спрашивает она, не выдержав. – Ты мог связаться со следователями, неужели они бы проигнорировали такую наводку?

Парень промокает губы тканевой салфеткой и бросает ту на опустевшую тару. Он думает какое-то время, прежде чем ответить. Возможно, прежде он не задавался этим вопросом и теперь пытался найти подходящее объяснение. Или все же придумать?

– В первое же время после больницы телефон он у меня отнял, а компьютер контролировал дистанционно. Запись всего, что я делаю на нем, сразу сохраняется в облаке. Я не мог быть уверен, что доживу до приезда хоть кого-то, даже если мое сообщение воспримут всерьез. После у меня появилась возможность сбежать в любое время. Сначала я так и хотел поступить: сдать все, что знаю, следствию и оставить их разбираться с этим делом. Но как бы это выглядело? Догадки человека, поставленного на учет с психическим расстройством? Без доказательств его если бы и арестовали, то не продержали долго, и исчезновения продолжились бы. Я мог притвориться, что мне нет до этого дела, уехать в другой город и жить своей жизнью… – взгляд Тимура теряет фокус, устремляясь куда-то за ее плечо. Быть может, он представляет, как бы все сложилось, прими он такое решение. – Нужно было, наверное. Не смог. Тогда я решил, что, если узнаю, что он делает с телами, это все изменит. Уже не голословные обвинения безумца, а реальные улики. Все это время я пытался это выяснить. Точно не закапывает или закапывает, но не здесь: я изучил окрестности вдоль и поперек еще до попытки побега и нигде не нашел и клочка вскопанной земли. Топить тоже негде: река слишком мелкая и грунт быстро вымывается по весне. И ведь его ни разу нигде не ловили, значит, способ надежный и относительно быстрый, не оставляющий особых следов.

Сабина обдумывает услышанное, пытаясь пока не делать каких-либо выводов, тем более что у нее есть и другие вопросы, ответы на которые она собирается сегодня получить:

– Ты не рассказывал мне всего, потому что боялся, что я сдам тебя отцу, как и вторая сиделка?

Смена темы приходится Тимуру не по вкусу, она замечает это по обозначившимся заломам в уголках его губ.

– У вас общая кровь. – Он говорит так неразборчиво, что ей приходится сделать усилие, чтобы понять, как если бы слушала радио с помехами.

– Это имеет значение?

– Ты не представляешь насколько. – Тимур поводит рукой себе за спину. – Я изучил немало архивов Пашуковых за то время, что сидел здесь в прошлый раз. За этим родом тянется кровавый след далеко в прошлое. Когда очередной сын семьи подрастал, в окрестностях начинали находить убитых, чаще женщин среди крестьянок и работниц, но порой и целые семейства.

Сабина вспоминает список, который видела в его комнате. Могло ли быть такое, что предполагаемые убийцы жертв были связаны между собой и ее подопечный пытался найти доказательства этой связи?

Видя, что его слова не убедили ее, Тимур поднимается и, подойдя к столу, открывает ту самую папку, отрывки из которой читала как-то девушка. Он возвращается к двери и приносит какой-то листок, вытащенный из файла, протягивает ей. Сабина осторожно берет сложенную коричневатую бумагу и, развернув, читает:

«Здравствуйте, дорогая матушка, кланяюсь вам во первых строках этого письма. До Москвы добирался пешком сорок верст, затем на телячьем вагоне. Морозило крепко, но я не промерз, спасибо вашим молитвам материнским и теплой шубе, что отправили мне по почте. Остаюсь жив и пребываю в добром здравии, надеюсь, и вы тоже. В прошлом письме вы спрашивали о брате моем Константине, но говорить о нем не желаю. Не стало у меня сил терпеть его богопротивные дела, но вы и сами обо всем знаете и сами много от того страдали. Господь судья ему и нашему отцу, земля ему пухом.

Как обустроюсь на новом месте, пришлю с оказией весточку. Будьте здоровы, возлюбленная моя матушка. Засим до свидания».

– Это только одно из писем, а там их много. Думаю, Константин с Петром рассорились из-за того, что последний узнал, чем промышляет родной брат, и предпочел покинуть семью, оставив даже любимую мать, – делится Тимур своими догадками. – Константин был старшим, наследником, а Петр упоминает отца. Тот, если судить по тем же архивам, слыл заядлым охотником и обучал этому делу Константина. После смерти старика убийства, пускавшие слухи по всей округе, утихли, а затем начались вновь, только уже в другой манере. Когда Константин с женой уехали на юг, все вновь прекратилось, но ненадолго – до их возвращения. У меня есть догадки, что и из Крыма чете пришлось уехать, потому что Константин не смог удержать свою натуру в узде, но был неаккуратен и оставил следы.

Смысл сказанного не сразу доходит до Сабины.

– Хочешь сказать, что отец учил сына охотиться не только на зверей, но и на людей? – Она хмурится, вновь опуская взгляд на письмо и перечитывая его в попытке найти что-то, что подтвердило бы эту идею. Видя, что ему не удалось ее убедить, Тимур показывает ей несколько других писем и продолжает рассказ, пока девушка внимательно скользит взглядом по строчкам.

– Когда подрос новый преемник, тот самый, который в девяностые стал бандитом, произошла очередная волна убийств, невероятно жестоких и наглых. Затем то же самое после совершеннолетия его сына, дяди отца. Последний вообще меры не знал, судя по всему, так как возвышенность именно при нем получила название Чертовой горы. Он скончался от быстро прогрессировавшей опухоли, и какое совпадение: исчезновения людей прекратились. Теперь подошло время отца наводить страх на город.

– Но Чиркен… отец рос с матерью в другой стране, – напоминает Сабина, отрываясь от чтения, которое зародило в ней куда больше сомнений, нежели слова Тимура. Письма пропитаны страхом и смертью. – Откуда ему было испытать влияние семьи, если все так, как ты говоришь?

– Его мать попросту сбежала, как это в свое время сделал Петр, но не уверен, что она совсем не унаследовала семейной жестокости. Возможно, это проявилось в том, как она воспитывала отца. – Тимур пожимает плечами. – Я искал на турецких сайтах любые упоминания его имени, просмотрел кучу оцифровок старых газет и кое-что выяснил. Со времени, когда ему стукнуло четырнадцать, в городе, где он жил со своими родителями, начали происходить убийства с очень похожим почерком, завершавшиеся каждый раз поджогом. Эти дела стали расследовать как серийные. Затем Ульяна и ее муж погибли при схожих обстоятельствах.

Лицо юноши омрачается, и его глаза начинают блестеть больше обычного. Сабина догадывается, что дело в смерти его собственной матери. Должно быть, это мучительно – сгинуть в дыме и пламени, когда твои легкие забиваются удушающим газом быстрее, чем жар плавит кожу и кости, а мышцы сжимаются и каждую сводит от боли. И так же мучительно это для близких, когда все, что огонь снисходительно им оставляет на тлеющем пепелище, – обугленные, безвозвратно изуродованные останки, застывшие в скрюченной позе, будто ребенок в материнской утробе.

Справившись с чувствами, Тимур качает головой, словно отгоняя от себя непрошеные воспоминания.

– Из всей семьи выжил только отец, которого на выходные всегда забирала к себе престарелая тетка по отцовской стороне. В ходе следствия он припомнил, что рядом с родительским домом уже несколько дней ошивался подозрительный мужчина, который как-то угрожал его матери, что всем Авджи недолго осталось жить и скоро они будут коптить небо своими останками. Позже отец опознал этого мужчину в местном мелком бандите, которого привели на освидетельствование. У того не оказалось алиби. Следователи спешили закрыть будоражащий сознание общественности висяк, и было выдвинуто обвинение. Дело, скорее всего, развалилось бы в суде, вот только бандит до него не дожил. Здание СИЗО, где его содержали, ночью подожгли. Все списали на месть кого-то из родных жертв, но выйти на поджигателя так и не смогли… – На прекрасном лице юноши появляется гримаса, и Сабине сложно сказать, чего в ней больше – страдания или ненависти. – Ты видишь это ужасное сходство? Ему нравится огонь. Уверен: тетка, у которой он оставался все это время, и не заметила бы, вздумай племяннику отлучиться.

Девушка рассеянно крутит в пальцах ягоду черники, наблюдая за тем, как на коже остается багровый след. Почти как кровь.

– Зачем ему убивать своих родителей? – бормочет она, спрашивая больше себя, чем Тимура, но тот ее слышит.

– У меня есть только предположение. Его матери должно было быть прекрасно известно, какие наклонности могут проснуться у ее сына, и она держала его в строгости, видимо, в надежде, что сможет перебороть дурную природу. Когда стало известно об убийствах, она могла связать все детали происходящего воедино, и получившаяся картина ее испугала. Не знаю, может, она решила выгнать сына из дома или даже сдать его властям.

– Значит, все было предрешено с самого начала? – Сабина крепко сжимает ягоду, чувствуя, как сок заливает ладонь. Такая хрупкая. – И Ульяна ничего не могла поделать?

Отчего-то ей становится горько до невозможности.

– Возможно. – Тимур протягивает руку сквозь прутья решетки и накрывает ее побелевший кулак, мягко заставляя разжать сведенные пальцы. Он берет салфетку, выглядывающую из корзины, и начинает аккуратно вытирать следы, оставленные раздавленной черникой. – Но я думал, не получилось ли так, что в попытке оградить отца от того, чтобы стать чудовищем, она не смогла быть ему любящей матерью и так только толкнула его на этот путь?

– В твоем рассказе что Петр, что Ульяна не пошли по стопам родителя, хотя росли в той же семье, – тихо замечает девушка, поднимая на него глаза и встречая ответный внимательный взгляд.

Тимур ласково проводит указательным пальцем по ее щеке.

– Их минула участь первенцев и наследников.

Сабине кажется, что она слышит окончание фразы: «…в отличие от тебя».

– Какое это имеет значение? – Она опускает веки и чуть склоняет голову в стремлении продлить теплое прикосновение, но оно обрывается так же резко, как и началось. Юноша отодвигается, а затем и вовсе отворачивается, будто не в силах продолжать на нее смотреть.

– Я и сам не до конца понимаю. Может, если бы геном всех Пашуковых исследовали, то нашли какой-нибудь особенный «ген охотника», который пробуждается только у тех, кого подталкивают к развитию определенных качеств и к определенным занятиям? Той же охоте, сначала на зверье, а затем и на более крупную дичь, чему в семье Пашуковых традиционно обучали лишь старших детей. Как знать…

– Думаешь, у меня он тоже есть, этот ген? – Вид его выпрямленной спины заставляет Сабину, наоборот, сжаться. Нет, она не верит ему, но кончик ее языка все равно охватывает боль от кромки врезавшихся в него зубов.

– Отец увидел в тебе что-то, ведомое только ему. – Юноша немного поворачивает голову в ее сторону, и свет, падающий с зарешеченного окна, рассеивается около строгого абриса его лица, рождая мутный ореол у белой кожи. – Не знаю, что ты от него слышала, но первое время после вашей встречи в больнице он не торопился планировать твое вхождение в семью. Все изменилось, когда ему стало известно об убийстве твоего отчима.

Зубы девушки на секунду сжимаются еще сильнее, так что острая волна расходится от рта до самого затылка. Она не может не понимать, какое грязное и темное значение Тимур вкладывает в свои слова.

Он хочет сказать, что, если все так, как звучит в его рассказе, отца привлекла не она сама, а возможность того, что она убийца и, значит, сможет принять наследие семьи, каким бы извращенным оно ни было. И это отчего-то ранит, пусть даже Сабина отказывается принимать то, что слышит.

Тимур вновь поворачивается к ней, привлеченный долгим молчанием. Вид девушки, разозленной, но в то же время потерянной, будто ребенок, который не знает, как справиться с незнакомыми чувствами, забирает напряжение из его плеч и отпускает пружину в голосе, готовую было сорваться.

– Прости. Я не должен был говорить это так. Но все слишком далеко зашло. Мне нужно, чтобы ты увидела, как все обстоит на самом деле, чтобы не обманывалась насчет отношения к тебе отца.

Сабина отворачивает от него свое лицо.

– Это ты обманываешь меня. Нож, которым ты вырезаешь свои фигурки. Ты признался, что сделал его сам.

– Ты уже спрашивала о нем. – Юноша хмурится. – Он имеет какое-то значение?

– Их убили таким же оружием, – тихо роняет девушка. Он правда не понимает или только делает вид? – Машу и Андрея. Узор почти одинаковый.

– Ну конечно… – Краем глаза она замечает, как Тимур запускает руку в волосы, ероша их. – Это отец учил меня резьбе, и всем этим узорам тоже. Он продумал все как всегда. Случись что, и подозрение пало бы на меня. Я много лет играл с отцом в шахматы и знаю все его приемы. Он лучше многих выбирает, когда выждать, а когда действовать, и просчитывает свои шаги наперед чуть ли не до конца партии. Поэтому его сложно победить в игре и вывести на чистую воду в жизни. Но у тебя может это получиться, потому что он видит в тебе не противника, а продолжение себя, своей порочной крови. Ты сможешь найти доказательства, заставить его выдать свои секреты.

– В какой момент у вас с ним все пошло не так? – Девушка все же встает, не будучи в силах сдерживать нарастающее внутреннее напряжение, и хватается обеими руками за свою косу, будто та – это якорь, который позволит ей остаться в собственном теле и не даст разлететься на беспокойный рой жалящих пчелами болезненных мыслей. Чиркен был прав, предупреждая, что сын попытается настроить ее против него. Тимур изощренно лжет, но она не должна позволить ему вселить в нее сомнение. Сабина напоминает себе натянутый волос, который вот-вот лопнет, сжимаясь на оборванных концах тугой спиралью. – Ты сам сказал, что он любил тебя и заботился о тебе. Разве этого было мало?

Ей было бы достаточно.

– Отец хотел вылепить своего наследника из меня, пристрастить к охоте и убийству, но у него не вышло. Не дай ему провернуть это с тобой. Пойми: это не та любовь, что принесет тебе счастье. Для него дети – это отражение его самого, и он любит их до тех пор, пока это отражение его устраивает.

И все же юноша продолжает звать его отцом, а значит, признает за ним право так называться.

– Он предлагает мне не охоту и убийства, – возражает она. – Он предлагает мне семью.

А пусть бы в ней и видели собственное отражение, разве это не естественно для родителя – смотреть в лицо своего ребенка и желать найти собственные черты? Эта любовь не хуже той, что оставляет тебя один на один в пустой комнате день за днем в молчании и страхе. Но Чиркен не такой, а слова Тимура – яд гадюки, извивающейся на лезвии клинка.

– Я знаю, что ты другая! – горячо произносит юноша, словно читая ее мысли. Он опирает руки о пол, подаваясь к ней всем телом, и заглядывает в глаза. – Кровь – еще не все. Я буду твоей семьей. Только не поступай в угоду отцу, не позволяй ему изменить тебя, увлечь на этот путь. Он ведет в никуда.

Трещина в зеркале или трещина в его глазах?

«В никуда».

Эти слова Тимура потом еще долго звенят в ее голове, то утихая, оставаясь тенью на периферии сознания, то несмело просыпаясь вновь. И днем и ночью они преследуют Сабину, подтачивая ее уверенность в том, что она видит реальность, а не диковинный сон, слишком затянувшийся, и оттого претворившийся в жизнь.

Каким бы было ее «никуда»?

Как девушка себя ни уговаривает, а рассказ парня задевает что-то в ее душе. Только вот что настоящее, а что самообман? Как ей отличить живой цветок от давно мертвого, но бережно засушенного в гербарии?

Надежда, светящаяся во взгляде Тимура в каждый визит Сабины к нему, лишает ее опоры под ногами, бросает на шаткий мост, висящий над пропастью, и ей суждено или перейти его, или сгинуть в небытие. Девушке в другой раз, может, и захотелось бы поверить юноше в том, что он невиновен, но поверить означает потерять. Потерять отца, дом. Потерять себя, только-только найденную, откопанную среди шелухи ложных и истинных воспоминаний, чужих суждений и многолетней пустоты, заполнившей место чего-то важного внутри нее, что когда-то, быть может, и жило в ней, но сгинуло в боли и страхе прежних дней.

Будь она проклята, если какой-то частью себя не желает, чтобы убийцей оказался Тимур, и в то же время боится этого как ничего прежде.

А тот словно подначивает все ее метания, напоминает о связи, что соединила их за долгие месяцы. Часто касается ее, порой будто бы мимоходом, не имея никакой явной цели, а порой откровенно, глядя ей в глаза, не скрывая собственного волнения. И тогда дыхание девушки сбивается и она теряется в мерцании его потемневшего взгляда, где тоска мешается со скрытым чувством, которому нельзя подобрать лишь одно название. Что ей делать, если он лжет? Что ей делать, если говорит правду? Нет, о последнем она старается и вовсе не думать, но в конце концов сомнения все же овладевают ей.

Тогда она еще раз изучает дом в попытке найти что-то, что дало бы ей подсказку, есть ли в словах Тимура хоть капля этой самой правды, однако ничего не находит. В чем Сабина однозначно уверена – пропажи женщин имеют отношение к Пашуковым, частью которых она тоже недавно стала. Исчезнувшие работницы, пропавшие нарциссы, окровавленная кепка, видеозапись с ночи убийства, пропавшие браконьеры – девушка не обманывается тем, что это может быть чередой совпадений. Нет, убийца совсем рядом. И это либо Тимур, который теперь пытается ввести ее в заблуждение, либо…

Если так, то кем будет она сама в таком случае, в кого превратится? И как ей нести ответ за такое наследие?

В один из дней после работы в мастерской они с отцом уже привычно сидят в удобных креслах у печи. Сабина гипнотизирует взглядом беспокойно танцующий огонь. А может, это он гипнотизирует ее, рождая перед глазами образы давно ушедших дней, нашептывая тихим треском и шуршанием древесной щепы свои собственные сказки, никогда прежде не слышанные ни одним из людей.

Работа над картиной продолжается, и каждый день, сразу, как относит Тимуру завтрак, они с Чиркеном отправляются в охотничий домик. Все со временем становится знакомым ее взгляду, не остается ни кусочка ткани обивки на широком пышном диване, ни узора на деревянном настиле, укрывавшем полы, ни уголка холстов, стоящих почти у каждой стены, которые бы были для нее загадкой. Но и здесь ничто из увиденного не дает ей даже самой маленькой хлебной крошки, которая подсказала бы ответ, куда Сабина движется: к домику злой ведьмы или от него? Eй хочется получить этот ответ больше всего на свете.

Так больше не может продолжаться, она совсем измотана бесконечной чередой метаний и сомнений, а значит, пора поставить точку. Что дурного, если она сыграет в предложенную Тимуром игру? Ей нужно знать, заперт ли тигр в клетке или уже скользит вибриссами по ее коже, раззявив пасть.

Девушка чувствует себя так, словно они с Чиркеном стали участниками пьесы и теперь ей предстоит разыграть сцену, которая либо предварит развязку, либо отсрочит ее еще дальше, заставляя зрителей разочарованно откинуться в креслах. Только некому было бы смотреть их игру, кроме них самих.

Она вспоминает, что однажды сказал ей Чиркен, рассказывая об охоте:

«Охотиться – значит вернуться в первобытные времена, когда была только потребность и знание, как эту потребность удовлетворить. Со временем знание превратилось в ритуал».

– Мы давно не были на охоте, – роняет Сабина как бы между прочим, ухватив стеклянную чашку двумя пальцами за бока и крутя ее в ладони. Чай слишком горячий для нее, но сквозь слой толстого дна до кожи доносится лишь отголосок тепла. Возможно, девушка тоже находится совсем рядом с огнем, но не чувствует его подступающего жара, потому что разум ее оборачивается в отрицание очевидного, как в сотни покрывал? – Я уже соскучилась по этим ощущениям.

Она чувствует, как Чиркен направляет на нее свой внимательный взгляд.

– А что это за ощущения для тебя?

Сабина качает головой, пряча выражение лица за упавшей копной волос: для образа Прозерпины она распустила обычную косу и пряди волнами стекали по ее плечам до самого пояса.

– Ты будешь смеяться.

– Мне правда интересно, скажи. – В его голосе проявляется настойчивость, и девушка понимает, что выбрала верное начало разговора.

– Будто я первобытная шаманка, танцующая у костра, – задумчиво произносит она, опуская голову и рассматривая красноватые блики на поверхности чая. – Нет запретов, есть только ритм барабанов, скручивающая изнутри потребность и ритуал, частью которого я становлюсь.

Замолчав, Сабина искоса глядит на мужчину, оценивая его реакцию на ее слова.

– Потребность и ритуал… – Чиркен откидывается в кресле и улыбается. Кажется, он так и не понял, что она лишь перефразировала его собственные слова, сказанные когда-то. – Ты действительно видишь суть. Многие люди воспринимают охоту как забаву, способ убить не только животное, но и время. Но с древних времен охота – часть естественного цикла жизни, где один зверь пожирает другого, чтобы выжить.

Чиркен смотрит на огонь. Абрис его лица, очерченный светом и тенью, рождает образ чего-то тревожного и зловещего. Девушке становится еще больше не по себе, будто она попала в одну из своих мрачных сказок, в которых кто-то так или иначе будет обречен.

– Огонь и охота всегда шли рука об руку. Зверя добывали, чтобы превратить его в живительную пищу, и это тоже был ритуал. Кости зверей плавились в пламени костра и превращались в пепел, удобряющий почву. Проходило время, и на месте пепла вырастали злаки и травы, которые становились пропитанием для других животных.

Она прослеживает его взгляд в сторону зажженной печи. Огненные языки извиваются, то пригибаясь, то вырастая вновь.

«Ему нравится огонь».

Сабине тоже всегда он нравился. Она тихо признается:

– В детстве, когда попала в приют, порой я представляла себе, как все, что было в моей жизни, о чем хочется забыть, пожирает гигантское кострище. Включая людей.

Оглянувшись на Чиркена, девушка сталкивается глазами с его, потемневшими до цвета сажи, оставшейся на месте пепелища.

– И того человека?

Она вздрагивает. У нее нет сомнений в том, кого он имеет в виду. Отец отказывался как-то называть ее отчима, словно тот был не живым созданием, а тенью, недостойной упоминания.

– Только после его смерти я почувствовала себя свободной. – Она давно придумала, как ответить, чтобы пройтись по тонкой кромке обоюдоострого лезвия двусмысленности. Сказать правду, но умолчать о ней. – Моя мать не могла подарить мне эту свободу.

«Одна женщина однажды родила сына. Была она уже преклонных лет, оттого и мальчик при рождении был маленьким и едва дышал. Мать, рассудив, что такое дитя будет ей обузой вместо помощника, вскоре оставила его в лесу. Ребенка нашел лесничий и взял себе на воспитание. Был он человеком добрым и великодушным, оттого и мальчика учил тому же. Время шло, мальчик вырос в сильного юношу с прекрасными золотыми волосами, пошедшего по стопам названого отца и, когда старик скончался, занявшего его место лесничего. По утрам он пробегал весь лес наравне с быстроногими оленями, следя, чтобы всюду чтился порядок, а по вечерам играл на самодельной свирели из черемухи для птиц и зверей. Звуки его музыки были так прекрасны, что даже деревья и те всякий раз прекращали шелест листвы, околдованные чудесной мелодией.

В один день ему повстречалась старая женщина. Была она немощной и совсем тонкой, как ивовая лоза.

При встрече, как и учил его отец, юноша поприветствовал ее:

– Здравствуй, матушка. Заблудилась ты, вестимо?

– Здравствуй, сынок, – отвечала ему женщина. – А ведь ты и правда сын мне кровный, ближе меня никого у тебя нет. Сотни верст прошла я в поисках тебя, теперь ноги мои не несут меня, руки мои не держат меня, глаза мои света не видят.

Подивился юноша, закручинился по старой памяти, но голову склонил перед родной матерью.

– Раз так, то будь гостьей в моем доме. Привечу, напою и накормлю тебя с долгой дороги.

Поблагодарила его женщина сердечно да стала просить понести ее.

– Ты вон какой сильный, а я так слаба, – сказала она.

Юноша подумал да согласился. И впрямь, неужто ему в тягость будет понести чуток маленькое тельце старушки?

Посадил он ее себе на загривок да понес к себе в избушку. Там отогрел ее худые косточки у печи да накормил сытно. Вернулся к матери на щеки румянец, загорелись глаза живым блеском. Стала она смотреть по сторонам да присматривать.

– Экий у тебя дом ладный. Большой и теплый. Как было бы здорово жить в таком доме! Мне ведь и пойти некуда. Разреши больной матери остаться, я много места не займу. Буду помогать тебе чем смогу. А тебе не так одиноко будет.

Юноша подумал да согласился. И впрямь, неужто крошечная старушка займет много места?

Стали они жить-поживать. Матушка быстро обвыклась на новом месте, сделалась хозяйкою. Сына все время держала подле себя да садилась ему на загривок чуть что, приговаривая, как ножки ее не ходят, ручки не держат да глаза света не видят. Так оно и повелось. Когда юноша потянулся было за любимой свирелью, мать его принялась поучать:

– Что же ты в свистульки свои все играешься? Матушке своей лучше дай напиться да наесться.

Юноша подумал да согласился. И впрямь, неужто не сыграется в другой раз? А матери его больной забота сейчас, а не потом требуется.

Не ходил теперь юноша играть на свирели, так что та рассохлась и потрескалась. Мать скоро и вовсе перестала слезать с его загривка да все приговаривала свое ему на ухо, оттого не слышал он больше ни зверей, ни птиц, только голос материнский. Проходили месяцы, затем годы. Тело старухи без движения каменело и однажды в самом деле стало превращаться в камень. Носить его на себе было все труднее. Юноша не мог больше бежать как раньше, словно легкий олень. Поступь его стала тяжелеть, шаг – мельчать, спина – гнуться под каменной ношей. Лицо, когда-то кровь с молоком, исхудало, руки и ноги иссохли, и стало совсем невмоготу ему мать держать.

Однажды споткнулся юноша, упал, да и не смог встать. Так и лежал на сырой земле с каменным горбом.

– Отчего не скажешь ничего, матушка? – спросил старушку сын. – Может, молвишь свое словечко, у меня силы-то и появятся.

Тишина была ему ответом. Уж много дней покойницу носил он на себе, да о том не ведал.

Теперь, когда голос матери не застилал слух юноши, услыхал он пение сойки, да головы поднять так и не смог. Поведал он вещунье о своей горькой доле, а та и сказала:

– Ты когда-то пел краше всех в лесу на своей свирели. Еще бы раз ее услышать.

– Не могу я больше петь на свирели. Ноги мои не несут меня. Руки мои не держат меня. Глаза мои света не видят.

Тогда сойка присела на окаменевшую старуху и клюнула ту прямо в темечко. Камень треснул да рассыпался крошкой, покрывшей юношу всего целиком. Расправилась молодецкая грудь, открылись веки, налилась силой кровь, подняли тело руки и ноги. Время шло, и понемногу оно залечило раны молодого лесничего. Новая свирель, выточенная из ясеня, звучала даже краше старой. Вновь вечерами играл юноша для птиц и зверей, но особо – для сойки-вещуньи. И только волосы его потеряли свой золотой блеск и навсегда посерели от каменной крошки да на плечи порой давила тяжесть, словно мать по-прежнему жила на его загривке».

Сабина замолкает, глядя на неровное пламя догорающего огня в зажженной буржуйке. Весна уже стоит на самом пороге, скрадывая ледяные ветра и все чаще прорываясь сквозь ватную серость неба солнечными лучами. Теперь уже нет нужды топить пристройку, как раньше, – достает и обогревателя, и только на ночь девушка зажигает печь, чтобы затем часами просиживать рядом с зарешеченной дверью на подстеленном пледе.

Тимур улегся на бок на стянутое с постели второе покрывало прямо возле решетки и, протянув руку, крутит в пальцах кончик Сабининой косы, стелющейся по полу.

– Эта сказка отличается, – говорит он, не отрывая глаз от своего занятия. Девушка, словно очнувшись ото сна, переводит взгляд на его лицо, в сумрачных бликах огня выглядящее совершенно не от мира сего. Густые ресницы падают тенью на белые щеки словно крылья диковинной бабочки, а чувственные губы чуть приоткрыты в мечтательной полуулыбке.

Сабина перехватывает его ладонь, отстраняя от своих волос, и переплетает их пальцы.

– Ты как-то спрашивал меня про Севастьянова. – И про мелодию, которую она всегда хранила с собой. – Эта сказка о нем.

– Ты обещала рассказать эту историю. – Тимур тянет их сцепленные руки к себе, вынуждая девушку приблизиться к решетке почти вплотную. Он легко целует кожу на нее запястье, заставляя чуть поежиться от пронзительного чувства, прокатившегося по телу легкой волной. – Правда, нельзя сказать, что я вел себя хорошо, но ты же простишь мне это?

Сабина высвобождается из его хватки, встает и отворачивается к окну. Почему бы и не рассказать ему? Он принял в сердце вещи куда страшнее. Что же до нее…

– Пару лет назад в нашу больницу привезли женщину после травмы позвоночника. – За стеклом подсвеченный редкими дворовыми огнями снег мерцает, отражая пульсацию ее сердца, заставляющую тело незаметно дрожать. – Говорили, что она упала с лестницы, но был и слух, что это не просто несчастный случай. При женщине был сын. Севастьянов, несмотря на молодой возраст, уже имел определенную известность, может, поэтому выбрал лечить мать в небольшом городе. Он ни на кого не смотрел, все ходил с опущенной головой. Мать не отпускала его далеко от себя все время до и после операции, которая прошла не слишком удачно. Когда она узнала, что никогда не сможет ходить, то впала в буйство, кричала, раздирала в кровь руки себе и сыну. Он смотрел на нее с такой ненавистью… Я в то время только начинала работать в больнице и предпочитала проводить перерыв не в сестринской, а на запасной лестничной площадке, куда никто не ходил. Однажды я застала там Севастьянова. Он писал музыку в нотном альбоме. Помню, я сказала, что мне хотелось бы услышать, как она звучит. С тех пор его пальцы еще часто были в пятнах от чернил. С каждым днем состояние его матери ухудшалось. Осознание того, что она даже ходит под себя, думаю, стало для нее еще одним ударом. Женщина в самом расцвете сил, в одночасье превратившаяся в бессильный придаток к сыну. Всякий раз она срывалась на нем. Как-то в ночное дежурство мне пожаловались на шум из ее палаты. Придя туда, я обнаружила, что весь пол в осколках и раздавленных фруктах. Ко мне вышел ее сын. Его лицо было в порезах, а в глазах что-то такое… Словом, я тогда подумала, что так выглядит человек, доведенный до крайней точки. Что он должен сделать шаг и упасть в пропасть – или столкнуть в нее кого-то другого.

– И что ты сделала? – Голос Тимура звучит ровно, но Сабина слышит спрятанное в нем напряжение, как будто он может предугадать, каким будет продолжение истории.

Девушка подходит ближе к оконной раме, подставляя лицо под тонкое дуновение сквозняка. Почему стало так душно? Она глубоко вбирает в легкие воздух, кажущийся плотным и тягучим, словно старый засахаренный мед.

– Я сказала ему, что вколю его матери снотворное и она будет крепко спать этой ночью. Так я и сделала. А наутро палату освободили. – Горло на мгновение сдавливает, но почти тут же отпускает, позволяя продолжить: – Та женщина умерла во сне.

Воцаряется молчание. Сабина бездумно смотрит во двор. Снег больше не мерцает, тусклый и холодный, он просто лежит, и кажется, что в этом его предназначение. Когда же он растает и даст земле освободиться от его многотонного груза?

– Что насчет мелодии? – тихо спрашивает Тимур. – Ты сказала, она стала благодарностью.

– Это я так ее назвала, – признается девушка и смотрит на него через плечо. – После тех событий спустя месяц с небольшим мне передали, что для меня кто-то оставил письмо. В конверте был музыкальный плеер, а на нем эта мелодия, подписанная как «спасибо».

– За что же он благодарил тебя?

Сабина почти физически может увидеть, как едкая горечь съедает произнесенные слова и те плавятся словно свечной воск под покровом зажженного фитиля. Ей хочется услышать в них намек, почти обвинение, но в них нет ничего, что дало бы ей повод разозлиться и оборвать разговор.

– Я подарила его матери спокойную смерть, – помедлив, произносит она. – Она не чувствовала боли, как могла бы, оставайся в сознании.

Тимур медленно качает головой.

– Он ведь убил ее?

Он говорит это так просто, что сначала девушке даже не верится в то, что она слышит.

– Я не знаю. – Она встречает его взгляд. Огненные блики превращают темные глаза парня в горящие угли, прожигающие ее до самых костей, и Сабина, не выдержав, отворачивает свое лицо.

– Знаешь, – шепчет Тимур, и этот шепот ядом проникает в ее сознание, пробуждая воспоминания, мешая их с выдумкой, приходящей на место пустот. – Ты знаешь. И поэтому не можешь забыть.

Девушка с силой зажмуривает глаза.

– Я знаю только то, что кто-то все равно бы умер той ночью.

Разум заволакивает пеленой, она все вдыхает воздух, но никак не может выдохнуть, и грудь давит изнутри, распирая клетку из ребер. Как выбраться из собственного тела, чтобы не чувствовать этой тесноты?

– Ты не виновата, – вдруг слышится за ее спиной, и сердце Сабины на секунду останавливает заполошный бег. А Тимур повторяет: – Ты не виновата в ее смерти.

Девушка отрывисто смеется, чувствуя абсурдность ситуации. Он успокаивает ее? Убийца?

Нет, стоит отставить насмешку. Не ей думать о таком, не ей судить безумца… А что, если он все же несчастный пленник? Тогда кто же его тюремщик сейчас – Чиркен или Сабина?

– Кто сказал, что я чувствую вину? – Она продолжает слабо улыбаться, но парень не может это видеть.

– Тогда не кори себя. Ни за ту женщину, ни за своего отчима.

Улыбка бледнеет на ее лице, а затем уголки губ, словно потеряв опору, опадают вниз. Ее охватывает злость.

– Не думай, что понимаешь меня.

– Тебя бы это испугало, не так ли? – едва слышно роняет Тимур. – Что кто-то может понимать, что у тебя внутри на самом деле. Ведь ты сама бежишь от своих чувств, давишь их в себе, как будто это тараканы, а не часть тебя.

– С чего бы мне бежать от них? – Сабина опускает голову, ставшую как никогда тяжелой.

– Потому что они несут с собой боль. – Голос юноши накрывает ее как приливная волна. – Но чувствовать боль, когда что-то не так, – естественно. Неестественно ее не ощущать и продолжать ранить себя, других. Боль – это и сопереживание, и раскаяние, и вина. И любовь. Там, где нет боли или где она отрицается, там жестокость и пустота.

– Боль разрушает тебя, – шепчет девушка, но Тимур ее слышит.

– Она способна разрушить лишь то, что и так мертво.

Все в ней поднимается в протесте на услышанные слова. У нее осталось так мало, а он предлагает отпустить и эти крохи, пусть искореженные, как оплавленное стекло, пусть острые и ранящие ладони, пытающиеся на них опереться… Но если лишить ее этого полусожженного остова от Я, которое и так никогда не было целым, то что останется? Она возвращается к разделяющей их решетке, опирается лбом о прутья, на мгновение прикрывая глаза от накативших эмоций.

Парень тянет руку и стискивает ее ладонь почти до боли.

– Давай убежим, – внезапно говорит он. – Снег скоро сойдет достаточно, чтобы рискнуть добраться до города. Все, что нужно, – чтобы ты достала ключи и чем-то отвлекла отца.

Сабина секунду осмысливает услышанное, а затем выдергивает руку из вдруг ставших жесткими пальцев и отходит на пару шагов назад. Внутри ворочается злость вперемешку со странной обидой. Конечно, он всеми силами будет пытаться склонить ее к тому, чтобы она помогла ему выбраться. Тимур уже проворачивал это ранее. Она тоже хороша. Совсем позабыла, рядом с кем находится? Зверь, запертый в клетке, остается опасен. Парень ни разу не попытался причинить ей вред, но это лишь пока от нее зависит его шанс на побег…

В ней рождается острое чувство, подступающее к глазам жалящими солеными укусами. Догорающие поленья издают последний шелестящий вздох и медленно затухают, оставляя их почти в кромешной темноте.

Сабина неслышно покидает юношу, и даже через укрывающий коридор мрак парадоксально может чувствовать на себе его взгляд, тянущийся к ней как тонкая невидимая нить.

Как же она запуталась.

Окно распахивается под порывом ветра и с шумом ударяется о спинку стоящего рядом стула, заставляя приставленные к его ножкам пустые холсты разлететься по полу. Внутрь комнаты прорывается еще совсем не весенний холод вместе с изморосью, и девушка, чьи плечи укрыты только тонким слоем газовой ткани, ежится, торопясь закрыть створки. Поднимает все еще липкие после грунтовки заготовки под картины обратно, размещая их так, чтобы они могли хорошо просохнуть. Слишком сыро.

Она ни разу не зажигала печь в охотничьем домике, но много раз видела, как это делает отец. Подойдя к чугунной заслонке и опустившись возле нее на колени, Сабина с усилием отворяет дверцу и, взяв несколько поленьев из заготовленной стопки, аккуратно закладывает их внутрь одно за другим. Девушке кажется, она может ощутить странный запах, исходящий изнутри печного зева, и когда она достает руку, на той оседает какой-то серый налет. Внимание Сабины привлекает маленький кусок недогоревшего полена необычного цвета, но то, что она сначала принимает за дерево, рассыпается в ее пальцах, стоит ей ухватиться за случайную находку, чтобы поднести к глазам поближе. На ладони остается неприятный след, и девушка брезгливо отряхивает ее.

При их больнице был крематорий, и Сабине не раз доводилось быть свидетельницей тому, как из печи достаются останки того, что когда-то было человеком. Вопреки расхожему мнению, это не было тем прахом, что затем в горшочке вручался родственникам усопшего. После сожжения оставалось довольно много фрагментов костей, но стоило их сжать, как они рассыпались в руках точно так же, как и этот кусок…

Похожий серый налет Сабина замечает на стоящем рядом с печью широком глиняном горшке. Она осторожно приподнимает его крышку. Внутри оказывается небольшая ручная мельница, покрытая все тем же пеплом.

Девушка еще раз дотрагивается до обращенных в мелкую труху печных остатков, трет между пальцами. Она и прежде знала, что Чиркен предпочитает замешивать основу для холстов сам вместо того, чтобы покупать, но никогда не интересовалась у него, из чего он эту основу делает. Теперь же ей в голову приходит возможная отгадка. Сабина как-то раз слышала от отца, что в старину художники могли замешивать специальный клей на основе измельченных костей.

Это ведь кости животных?

От случайного открытия ее пробирает дрожь, на этот раз не имеющая ничего общего с холодом.

Двери со скрипом отворяются, впуская в дом солнечный свет и холодный влажный воздух, заставляя Сабину вздрогнуть от неожиданности. Первым заходит отец, и только потом – собаки, приученные не бежать впереди хозяина. Оказавшись внутри, Виз сразу трусит к девушке, приветливо махая хвостом и, подбежав вплотную, коротко проходится собачьим поцелуем по ее виску. Сабина слабо улыбается, шутливо морщась и оттирая лицо. Ареш реагирует на нее спокойнее и лишь задевает ее спину теплым боком, направляясь к лежанке возле очага, где как-то грузно опускается на подбитую мехом подстилку. Он в последнее время оставался вялым и, кажется, был нездоров, но отец заверял девушку, что это простая собачья хандра.

– Ты чего на полу? – спрашивает ее Чиркен, снимая куртку и отряхивая ее от мелких капель.

– Пыталась зажечь печь, холодно, – скованно объясняет девушка, краем глаза проверяя, не забыла ли она закрыть крышку горшка, и незаметно для мужчины оттирая руки от оставшейся на них костной муки. Кажется, тот все равно подмечает ее движение, и внимательные карие глаза проходятся по ее фигуре целиком, словно оценивая, что могло происходить здесь до его прихода.

– Я помогу. – Уголки его губ раздвигаются в теплой улыбке, но отчего-то теперь Сабине видится за этим теплом что-то сокрытое, гладкое и скользкое, как поверхность зеркала.

Он несколькими ловкими движениями зажигает печь, а затем помогает девушке подняться с колен и вновь ее осматривает.

– Платье испачкалось. – Отец отряхивает воздушные многослойные одежды, в которые она облачилась перед предстоящим позированием, и делает вид, что не замечает ее пристального взгляда. Девушка поджимает губы и отводит глаза, чувствуя копящееся между ними напряжение, которому ей сложно было подобрать объяснение. Сама она на взводе после разговора с Тимуром этой ночью, но что случилось с отцом? Он расстроен? Зол?

Ей кажется, что все вместе.

Они начинают работу в молчании, изредка прерываемом короткими фразами. Каждый день в мастерской дается девушке все сложнее. Она и подумать не могла, как выматывает не столько необходимость сохранять неподвижность, сколько неотвратимость тяжелых мыслей, которые охватывают ее в тишине, нарушаемой лишь скребущими звуками кисти, водимой по холсту.

Сабина застывает с нарциссом в своей руке, смотрит на сухие белые лепестки. Маша тоже смотрела на них перед смертью?

– Чуть выше подбородок.

– Что? – Девушка отрывается от бездумного рассматривания цветка на ее ладони и возвращает внимание к отцу.

Тот терпеливо повторяет:

– Ты опять слишком опустила голову. – Кажется, это третий или четвертый раз, когда он говорит ей это.

– Прости. – Сабина выдыхает и чуть поднимает подбородок, принимая нужную позу. – Так?

Отец какое-то время смотрит на нее с сомнением, а затем откладывает кисти в сторону, снимает фартук и нарукавники.

– Давай сделаем перерыв. Ты устала.

Девушка ничего не отвечает. Ей и в самом деле трудно сосредоточиться сегодня, ничего не хочется, кроме как лечь в кровать и лежать до самого вечера в надежде, что муторная тоска оставит ее. Она отходит к одному из кресел и начинает снимать с себя накидку в стиле греческой тоги, под которой остается в топе на тонких бретельках и легинсах. В доме к этому моменту натоплено достаточно, чтобы Сабина не ощущала холода, но чувство легкой дрожи под самой кожей не оставляет ее ни на мгновение.

Отец ставит греться воду для чая, а сам усаживается во второе кресло, размещая руки на подлокотники и продолжая глядеть на девушку с каким-то неясным выражением. Заметив его взгляд, Сабина замирает, удерживая в пальцах скомканную полупрозрачную ткань. Когда прозрачные с виду слои газа перемешиваются друг с другом, теряется способность видеть сквозь них хоть что-то и остается лишь иллюзия видимости, рождаемая изгибами складок, игрой света и тени. Так и с недомолвками между людьми, которые понемногу отбирают доверие.

– Я знаю, что тебя однажды привлекали для дисциплинарного слушания. – Чиркен чуть запрокидывает голову, переводя взгляд на потолок, а затем возвращая его к дочери. Голос его звучит почти как обычно, но Сабина слышит в нем нотки необъяснимого нетерпения. – И это было связано с внезапной смертью пациентки, которой ты в ночь своего дежурства дала снотворное.

Почему он начал об этом говорить?

– Как… – Девушка прикрывает глаза, когда к ней почти тут же приходит осознание, охватывающее конечности тревожным ознобом. Конечно же, это не совпадение, что только этой ночью она рассказала об этой истории Тимуру.

«Он лучше многих понимает, когда выждать, а когда действовать, и просчитывает свои шаги наперед чуть ли не до конца партии».

Чиркен позволил ей видеться с парнем, но оставил для себя возможность контролировать все, что происходит. Что это? Беспокойство любящего отца или предосторожность охотника?

Сабина пытается вспомнить, о чем еще они с Тимуром говорили между собой. Затылок начинает ломить от дурного предчувствия. Вспоминается обломок сожженной кости.

– Ты прослушиваешь нас с Тимуром? – спрашивает она непослушными губами, пытаясь сохранить самообладание. Если бы он хотел навредить ей, то уже сделал бы это, не так ли?

– Было бы неразумно с моей стороны оставлять все на самотек. – Чиркен поднимается и подходит вплотную к ней, затем успокаивающе сжимает ее ставшие ледяными ладони в своих, сухих и чуть мозолистых. Он не выглядит враждебным, и это позволяет Сабине окончательно взять себя в руки. – Я же говорил: мой сын может быть очень изобретателен, когда ему что-то нужно. Правда, в этот раз его попытки уговорить тебя его освободить выглядели неубедительно. Может, ему не так уж и хочется оттуда выйти?

Отец издает смешок и смотрит на нее так, словно приглашает разделить свое веселье. Девушка растягивает губы в неуверенной улыбке.

– Его слова ничего не значат.

Чиркен охотно кивает.

– Конечно нет, – но хватка его рук вдруг становится почти болезненной. Сабина понимает, что так выглядит предупреждение с его стороны.

«Он видит в тебе не противника, а продолжение себя, своей порочной крови».

Девушка будто может почувствовать юношу, стоящего за ее спиной и произносящего эти слова. Только кто же противник для нее самой…

Она смотрит на мольберт, где застыла в сумрачном ожидании будущего юная Прозерпина. В ней нет жертвенности, какая всегда виделась Сабине у Россетти, ее подбородок упрямо поднят и глаза горят решимостью. Она не боится неопределенности, не бежит от тревог, а идет к ним навстречу. И пусть у нее лицо Сабины, девушка почти не узнает себя, глядя на картину.

Отец прослеживает ее взгляд и, взяв ее за плечо, почти насильно подводит к холсту.

– Прозерпина осуществила предначертанное ей, когда спустилась в подземное царство и заняла его престол рядом со своим супругом. Отныне ее долей стало встречать и провожать умерших, и ей начал поклоняться весь загробный мир. Кем она была бы, оставайся лишь дочерью своей обезумевшей матери?

Темно-красные мазки разливаются в ореоле вокруг фигуры Прозерпины, рождая образ зловещей ауры. Сабина знает по другим работам Чиркена, что скоро оттенки потемнеют до темно-коричневого и картина станет еще более мрачной. Его краски всегда темнели. Словно вместо пигмента он вмешивал в них кровь.

Сабина отворачивает лицо, чувствуя, как глаза ее сдавливает изнутри. Ей почти больно продолжать смотреть на картину.

– Настанет день, и это полотно прославится гораздо больше работы Россетти, – негромко продолжает Чиркен, и его глаза в этот миг обращены на дочь. – Кто-то станет ужасаться, глядя на нее, кто-то – захочет повторить.

Слова его безобидны, вот только девушку пробирает озноб.

Сабина пытается улыбнуться.

– Это то, чего ты хочешь? – Почему ей так холодно? Руки отца прожигают ее до кости, но от этого прикосновения тело будто покидают единственные крохи тепла.

– Этого хочет любой творец, разве не так? Чтобы каждый знал его творения и каждый не остался равнодушным.

Он смотрит на оставленный возле мольберта распахнутый пенал с кистями, берет одну из них и гладит ворс редкого темно-рыжего оттенка. Кисть совсем новая, и заметно, что еще не была в работе.

Мужчина с какой-то долей неясной торжественности передает кисть Сабине, и та послушно берет ее, проводя подушечкой пальца по мастерски выполненной резьбе на рукоятке и мягким волоскам кончика. А затем замирает от осознания, пришедшего вслед за ощущениями.

Это не похоже на беличью шерсть.

Рука отца давит на ее плечо, будто бы он был не человеком, а каменной статуей.

Разве она уже не замечала тысячу маленьких хлебных крошек на своем пути? Но все предпочитала отворачиваться от них.

– Твои кисти, – хрипловато произносит девушка, – выглядят так необычно.

Отец наконец отпускает ее и отходит к столику, принимаясь взбалтывать испачканные кисти в чистящем растворе, промокая их вафельным полотенцем и складывая обратно в пенал.

– Каждую из них я создавал в память о чем-то, от чего хотел освободиться. – Голос его теперь звучит чуть приглушенно.

Кисти Чиркена быстро портились. Она не раз задавалась вопросом, отчего он не пользуется готовыми кистями и красками, а делает свои, которые заметно уступали в качестве покупным.

– И это помогло? – Сабина вспоминает волосы Зои Железновой. Темно-рыжие кудряшки, выбивающиеся из-под смешной кепки. Точь-в-точь того оттенка, что ворс на новой кисти. – Освободиться?

Чиркен тихо смеется. Кажется, ему пришелся по душе ее вопрос.

– Зачем бы я тогда продолжал?

Девушка сглатывает и принимается помогать отцу убираться, роняя как бы невзначай:

– Хотела бы я тоже научиться.

Мужчина замирает, а затем откладывает отсыревшее полотенце в сторону и поворачивается к ней всем корпусом, с интересом разглядывая ее заалевшие от волнения щеки.

– Ты упоминала, что тебе больше нравится наблюдать. Что-то изменилось?

– Я поняла, что просто смотреть для меня мало. – Она тщательно пристраивает крышки на баночки с самодельными красками. – Хочу погрузиться в процесс.

Чиркен склоняет голову к плечу.

– Ты действительно к этому готова? Это довольно грязно, можно испачкать не только руки.

Они играют словами, перемежая открытые и тайные смыслы как цветные стекла калейдоскопа, но так и не переступая грани откровенности.

Сабина пожимает плечами.

– Кожу легко оттереть от краски… – А потом добавляет: – А от одежды всегда можно избавиться. Например, сжечь.

Отец смотрит Сабине прямо в глаза, почти не мигая.

– Тогда как насчет твоей первой кисточки? – В его вопросе сокрыта мягкая усмешка и в то же время странный азарт. Проверка, которую она обязана пройти. – Какого цвета ты хочешь? Может, медового?

Девушка ощущает мелкую дрожь, охватившую ее пальцы, и прячет ладони за спину, сцепляя их в замок. У ее матери волосы редкого медового оттенка.

– Я подумаю, – тихо отвечает она, старательно не опуская взгляда.

Чиркен удовлетворенно щурится, и его губы изгибаются в хищной улыбке. Вся нарочитая мягкость и доброта сползают с него подобно слоям змеиной кожи, ставшей слишком тесной для смертельных колец.

Сабина смотрит на него и больше не видит защитника и старшего друга. Напротив нее застыл в изломе одержимого разума незнакомец.

Подозрение перерастает в почти уверенность. Неужели Тимур не лгал ей и лжецом оказался Чиркен?

– Клей для холстов. Из чего ты его делаешь? – спрашивает она негромко, пытаясь подавить спазм в горле.

Отец смотрит в сторону печи.

– Догадалась? Я стараюсь воздать дань уважения каждой своей добыче. Так ее кости не гниют в земле, а становятся частью чего-то большего.

– Кажется, кости были довольно крупными. Было нелегко разделать такого зверя?

– Нелегко, тем более что подранков было двое, – соглашается мужчина все с той же улыбкой, однако глаза его все еще смотрят цепко. – Но Виз с Арешем мне в этом помогли.

Пульс Сабины пытается прорвать тонкую кожу.

– Тебя не было дома в ту ночь, когда пропала Зоя Железнова. – Она хочет услышать хоть что-то, что позволит ей и дальше оставаться в сомнениях.

– Кто? – Чиркен сначала делает вид, что не понимает, о ком идет речь, но, заметив настойчивость во взгляде дочери, тут же перестает притворяться. Сабине становится ясно, что их разговор его забавляет. – А, та бедняжка. Она была довольно настойчива в том, чтобы продолжить наше общение. Я лишь исполнил ее желание.

Девушка на мгновение прикрывает глаза, не в силах справиться с тем, что слышит.

В то утро, сразу после ночи, когда пропала Зоя, оба пса выглядели потрепанными. И тогда же пропали двое парней, которые ошивались где-то поблизости. Останки кости, которые она видела…

Чиркен сжигал своих жертв в печи, как ведьма из старой сказки.

Как же так вышло, что Виз принес ей окровавленную кепку? Неужели отец был так небрежен, что позволил остаться такой улике, не сжег ее, как, вероятно, поступал со всем остальным? Нет, она так не думала. Скорее, это было частью спланированного спектакля, как и твердил ей Тимур. И кепку с того вечера она так и не видела, Чиркен забрал ее…

Тимур утверждал, что Чиркен обучил его резьбе по дереву и мог с умыслом использовать на ножах те же узоры, которыми пользовался сын. Она не поверила этому, потому что на момент убийства Маши и Андрея отцу еще не было известно, что парень оправился от травм гораздо быстрее, чем старался ему показать. Но настоящего убийцу до недавнего времени отличала крайняя осторожность. А Чиркен не погнушался даже прослушкой, чтобы контролировать сына. Мог ли такой человек не замечать слежки на протяжении нескольких месяцев?

– Ты ведь знал, что Тимур ходит? – вырывается у Сабины. – Знал, что он следит за каждым твоим шагом, когда ты покидаешь поместье?

Мужчина коротко смеется. Он выглядит довольным собой.

– Ну конечно же знал. Это было слишком очевидно.

– Тогда зачем?..

Она не продолжает, но Чиркен и без того понимает, о чем спрашивает девушка.

– Мне было любопытно, – легко признается он. – Как далеко Тимур сможет зайти в своем упорстве, чтобы меня остановить. Однако, как и ожидал, ни на что действительно стоящее у него не хватило духу.

Сабина думает о том, что ей бы испытывать страх перед этим страшным человеком, но нет. Как когда-то, стоя перед своей несчастной матерью над мертвым телом отчима, она охвачена раздирающей на части тоской и чувством утраты, однако не позволяет ни одному из этих чувств прорваться наружу. Вместо этого она улыбается:

– Что ж, во мне тебе не придется разочароваться.

В ее голосе ни капли фальши. Она верит в то, что говорит, и Чиркен тоже считывает это. Он одобрительно кивает и, не скрывая предвкушения, обещает:

– Скоро мы сможем ездить в город и сделаем тебе славную коллекцию.

В глубине ее живота зарождается боль, она закручивается в опустошающую воронку, поглощающую Сабину часть за частью. Скоро от нее ничего не останется, так есть ли смысл бежать?

– Жду с нетерпением. – Девушка тоже улыбается, позволяя улыбке проникнуть в свой голос, глаза. Отец и дочь. Она будет преданна до конца. Она не оставит его.

– Где твоя куртка? – спрашивает ее Чиркен, когда она садится в прогретую машину.

– Кажется, оставила внутри, – говорит Сабина и, заметив, что мужчина собирается выйти, добавляет: – Завтра заберу. Я пока твою накину, холодно.

Куртка лежит на заднем сиденье, а сам Чиркен все это время остается в тонком свитере. Его парка пахнет знакомым одеколоном, когда девушка торопливо кутается в нее.

Отец качает головой, но все же трогает машину с места. Дорога до дома проходит в молчании. Сабина угрюмо смотрит в окно на проплывающие силуэты деревьев. Со спины ей под локоть то и дело тычется морда Виза, и тогда девушка рассеянно гладит пса по теплой шерсти, но собачья ласка не в силах отвлечь ее от тяжелых мыслей.

Когда они останавливаются возле главного входа, девушка берется за ручку двери, замечая, что Чиркен не собирается выходить.

– Ты не идешь? – спрашивает Сабина, следя, чтобы в ее тоне не проскользнуло и толики напряжения, в котором она все это время остается.

– Поработаю еще немного. – Мужчина смотрит в сторону подъездной дороги.

– Ты же не собираешься в город? – Девушка внимательно всматривается в лицо отца, пытаясь понять, в каком он настроении. – Ты говорил, что еще рано.

– Возможно, – коротко отвечает он, но затем переводит смягчившийся взгляд на нее. – Не беспокойся, я оставлю с тобой Виза.

– На серпантине может быть опасно. – Она пытается скрыть нарастающую тревогу. – Подожди до следующей недели. Поедем вместе.

Чиркен задумчиво отстукивает по рулю ритм кончиками пальцев. Сабина гадает, победит ли в нем извращенная нужда или здравый смысл.

– Хорошо, – наконец говорит он. – Иди.

Когда машина отъезжает, Сабина остается на крыльце, пока не убеждается, что отец направляется в сторону охотничьего домика, а не главной дороги. Что же, у нее получилось выгадать немного времени.

Она заходит в дом, закрывает дверь. Виз, проскользнувший за ней, трусит в сторону лестницы, а девушка не может заставить себя сдвинуться с места. Сабина стоит, прислонившись спиной к резным створкам, и пытается сделать глубокий вдох, но ничего не выходит. Душно.

В руках и ногах разливается неприятная вязкая слабость. Девушка делает шаг, другой, третий, а затем срывается на бег, спеша в свою комнату. Кажется, что колени вот-вот подогнутся и она упадет, и Сабина беспорядочно цепляется руками за стены в попытке найти опору. Когда она оказывается в спальне, то едва успевает добраться до ванной, где ее начинает корчить в рвотных позывах. Желудок пустой, и мучительные потуги выворачивают ее наизнанку. Сабина кашляет и давится этим кашлем, словно что-то, что ее тело желало исторгнуть, цепляется за пищевод, не позволяя от себя избавиться. Словно это часть ее самой, которой суждено остаться внутри навсегда.

Грудь разрывается от жгучей боли, кажется, что под ребра ей вогнали острое шило и проворачивают, как рукоятку давно сломанной музыкальной шкатулки, выдавливая из той жуткие рваные звуки. Она не чувствует рук, уцепившихся за края ванной, только видит побелевшие кончики пальцев, каких-то чужих и неправильных. Сабина ловит свое отражение в зеркале. Хотя тело пронзают судороги, лицо ее остается неподвижно и скованно, как маска из папье-маше, которую слепили слишком толстой и уродливой, и теперь она давит на кожу своей липкой тяжестью, от которой невозможно избавиться. Она смотрит, и смотрит, и смотрит на себя, а затем губы ее в зеркале начинают дрожать, и маска опадает, оставляя после себя искривленный в рыдании рот. Изнутри вырывается короткий отчаянный вой, почти тут же переходящий в безмолвный плач, сотрясающий ее тело. Рядом слышится жалостный скулеж, и в шею девушки тычется холодный нос Виза, прибежавшего на шум. Сабина слепо поднимает руки к собачьей шее, стискивая их на лоснящейся короткой шерсти.

Чиркен – убийца. Ее отец – убийца. Сколько же там было кистей? Многие десятки, возможно, даже сотня. Сотня убитых и уничтоженных людей, разобранных после смерти в долгой агонии на ингредиенты.

Она вспоминает присланные фотографии и глаза Маши, еще живой и вынужденной наблюдать за всем, что с ней происходит, чувствовать боль, но быть не в силах пошевелить и пальцем.

«Процесс охоты придает мясу особый вкус. Зверь понимает, что за ним идут, и это превращает его кровь в бурлящий котел из страха и надежды избегнуть уготованной участи», – говорил ей отец. Должно быть, ему нравилось видеть это выражение и в глазах своих жертв, и он лишал их возможности сбежать, но оставлял способность думать и осознавать.

Сколько раз он готовил им пойманную дичь…

Сабину сгибает в очередном спазме прямо над холодным полом, и она сворачивается в комок, обнимая себя за плечи. Виз беспокойно перебирает лапами, а затем ложится рядом с ней, подпирая бок теплым телом. Девушка чуть поворачивает голову и встречается взглядом с умными звериными глазами, в которых застыла тревога. Пес негромко ворчит, словно ругая за что-то, и Сабина улыбается сквозь слезы.

– Хороший мальчик, – шепчет она. – Хороший.

А она – нет. Все говорили о том, что ее мать совершила ужасное преступление, и это клеймо дочери убийцы марало, но все равно не пачкало так, как гигантская тень чудовища, застывшего за спиной. Она была человеком, которому следовало опускать глаза при встрече с другими и стыдиться не только своей семьи, но и себя.

Сабину даже не знали, но уже ненавидели. Само ее рождение было достаточным грехом в глазах людей, слепых в своем страхе и потому не знающих пощады. Они не видели за той чудовищной тенью девочку, они видели еще одно чудовище. И этот облик постепенно срастался с ней, проникал отравляющим шепотом в разум, подначивая преступить придуманные кем-то границы снова и снова.

Как ее отец. Был бы он рад, скажи она, что домыслы его верны, что в ней алчущая крови природа раскрыла свою острую пасть особенно рано? Разочаровался бы, услышав, что все не так и одиночество и боль заставили ее ранить себя, а не других?

Какой выбор ни сделает, она что-то разрушит. Но, может, Тимур прав и это что-то должно быть разрушено? Если бы она писала сказку о самой себе, каким бы прописала конец?

Она не будет убегать, пытаясь оторваться от собственной тени. Она обернется и посмотрит чудовищу прямо в лицо.

В пристройке тихо и темно. Девушка медленно ведет рукой по стене коридора, не отрывая пальцев от шероховатой рыхлой штукатурки. Лунный свет тускло пробивается сквозь высокие окна, расчерчивая деревянный настил пола в свои причудливые серебряные изгибы. Она останавливается напротив камеры Тимура, чувствуя, как ноги путаются в оставленном возле решетки пледе. Зрение ее уже перестроилось достаточно, чтобы разобрать в скудных отсветах фигуру юноши, спящего на кровати. Сабина недолго смотрит на него, вбирая в себя отдельные линии его лица, тела, которые проявляются из темноты, словно части засвеченной фотопленки.

Тимур, будто почувствовав ее присутствие или взгляд, просыпается, тревожно приподнимая голову и вглядываясь в то место, где она стоит, а затем тянется рукой к переключателю настенного бра. Раздается щелчок, и комната заполняется мягким красноватым светом. Парень зажмуривается и чуть отворачивает голову в сторону, а когда открывает глаза, замечает Сабину.

Девушка подносит к губам палец и манит его к себе.

Юноша неуверенно поднимается, словно до конца не осознавая, что видит не сон, и подходит к решетке.

Сабина протягивает руки сквозь прутья и, ухватившись за ворот его джемпера, тянет к себе. Тимур склоняется, почти касаясь металла щекой. Он выглядит растерянным, но послушно следует ее движениям.

– Ты был прав, – почти неслышно произносит девушка, едва двигая губами напротив его губ. – Это он.

Парень вскидывает на нее взгляд, открывает рот, чтобы что-то сказать, но она прикладывает к его рту палец и качает головой. Тимур какое-то время напряженно смотрит на нее, а затем, кажется, догадывается о причине ее поведения и настороженно оглядывает комнату. Вопросительно смотрит на Сабину, и она кивает, понимая без слов, о чем он ее спрашивает.

Юноша недолго раздумывает и, отойдя к столу, достает блокнот и ручку, что-то пишет и приносит бумагу девушке.

«Почему ты здесь?» – написано на разлинованном листе.

Девушка перехватывает ручку и быстро оставляет несколько строк:

«Я знаю, что отец делает с телами. Он сжигает их, а затем создает свои картины из плоти и крови».

Только закончив писать, она осознает, что все это звучит как история о кровавом безумце. Писал ли он Прозерпину из красок, замешанных на крови Олеси? А быть может, Зои? На чьих костях держится холст?

Тимур хмурится, буравя взглядом написанное, приписывает ответ:

«Дороги, наверное, уже свободны. Нужно уходить».

Сабина медленно кивает. Она не решается рассказать юноше свои мысли и вместо этого, опустив голову, вновь сжимает пальцы на его одежде. Тимур обнимает ее за плечи, и пусть их тела разделены решеткой, они этого не замечают. Девушка не знает, кто из них делает первое движение, но они оказываются на полу, все так же не размыкая объятий. Их ладони скользят по телам друг друга, пока, наконец, не переплетаются между собой.

Она не может подавить сотрясающую ее дрожь. Тимур сквозь прутья прикасается к ее лбу теплыми губами, а затем принимается осыпать поцелуями все ее лицо. В какой-то момент их губы встречаются, и они замирают, впитывая острую нежность этого касания.

Девушка чувствует себя так, словно вышла под яркий солнечный свет после темной комнаты. Этот свет ранит ее глаза, заставляя плакать еще больше, но отказаться от него невозможно. Ей остается только принять неизбежную боль, которую, она знает, однажды сменит удивительный мир, полный множества вещей, которые изменят ее, взрастив на останках старого и мертвого новую жизнь.

Они засыпают прямо там, у решетки, не размыкая рук и до последнего не разъединяя взглядов. Сон их спокоен и глубок, и потому ни один из них не слышит громовых раскатов, звенящих обещанием скорой грозы.

В это утро солнце слепит особенно ярко. Ночью случилась целая буря с ветром и ливнями, которая изломала деревья и разбила остатки рыхлого снега, освобождая уставшую от долгой зимы землю с проклюнувшейся ранней травой.

Сабина знает: холода уже не вернутся, они остались позади. Волглая почва пружинит под кроссовками, и девушка идет сначала неспешно, а затем все быстрее и быстрее, пока не срывается на бег. Ноги ее то скользят по размокшей грязи, то получают опору из выползших наружу узловатых корней, и она бежит все быстрее, чувствуя, как сердце закручивает свой бег в ее груди и тепло утренних лучей оседает на разгоряченной коже. В какой-то момент Сабина все же теряет равновесие, но успевает зацепиться за ствол молодой березы и удержаться от падения. Прижавшись щекой к шершавой коре, она пытается отдышаться, а затем смеется, чувствуя небывалую легкость.

Красивый день.

Раньше в ее жизни было много таких дней, но она не смотрела по сторонам, чтобы заметить. Мир Сабины был маленьким, темным и холодным, и солнце не могло достичь ее, чтобы растопить лелеемую внутри пустоту.

Она поднимает голову на искрящиеся в золотом свете облака, и, пусть улыбка остается на ее губах, ей хочется плакать. Не от боли, не от страдания, а от совершенства того, что видит. Пробуждающийся от зимы лес необъятен, и необъяснимый трепет охватывает все существо Сабины. Голова ее кружится, а легкие жадно вдыхают сладкий воздух, словно стремясь вобрать в себя частицу окружающего величия.

Животные и растения в лесу умирают и появляются на свет, но лес как единое целое все равно остается там же, где был и сотни лет назад. Разве не в этом секрет бессмертия? Бесконечный цикл жизни и смерти существ, на смену которым приходят другие существа.

Рядом раздается карканье. Девушка чуть поворачивает голову. Ворона, притулившаяся на ветке почти на уровне ее глаз, смотрит на нее, склонив маленькую головку, и снова каркает. Сабине мерещится в этом звуке вопрос. Она улыбается.

Только большое и целое может быть вечным, но возможно, и оно когда-нибудь найдет свой конец.

А ей пора возвращаться.

Когда Сабина заходит в пристройку, то приглаживает распущенные волосы и щипает себя за щеки, чтобы придать им немного румянца. Ей хочется быть красивой в этот красивый день. Виз беспокойно трется о ее ноги, когда она медленно идет вдоль коридора, всматриваясь в висящие на стенах фотографии как в первый раз. Старый род. Старая фамилия. Девушке совсем недолго довелось быть частью этого большого и целого, и это было особенным чувством.

Тимур уже ждет ее.

Сабина любуется им. Должно быть, с таких одухотворенных, исполненных внутренним светом лиц художники былых лет писали свои лучшие картины.

Юноша тревожно всматривается в ее глаза, отмечая в них что-то новое. Ему не нравится то, что он видит, но он не может подобрать слов, чтобы выразить дурное предчувствие.

Сабина достает из кармана ключ, и глаза Тимура расширяются, когда он видит его. Ключ от камеры Чиркен всегда носил при себе, девушка знала об этом, поэтому умышленно оставила свою куртку в охотничьем домике, чтобы у нее был повод одолжить отцовскую. Ключ оказался во внутреннем кармане, а Чиркен предсказуемо не стал настаивать на том, чтобы она вернула парку, когда они подъехали к дому.

Отпереть замок у нее получается не сразу, но наконец звучит щелчок, и парень, не дожидаясь, пока это сделает девушка, рывком отворяет дверь. Пару мгновений они смотрят друг на друга, застыв в неподвижности, а затем Тимур делает шаг к ней навстречу и сжимает в крепких объятиях. Сабина кладет голову ему на плечо и прикрывает глаза.

Горячие губы находят ее ухо, и шепот обжигает ее кожу:

– Пришла.

Девушка так же тихо отвечает:

– Перед отъездом отец зайдет, чтобы проверить тебя, поэтому ты вернешься в камеру и сделаешь вид, что спишь. – Она вкладывает в карман его брюк ампулу и маленький шприц. – Мы пробудем в мастерской до самого вечера, он хотел сегодня закончить с картиной. У тебя будет время спокойно уехать.

– Что значит – у меня? – руки Тимура сдавливают ее почти до боли, но Сабина встречает эту боль словно старого друга. – Мы должны уехать отсюда вместе.

– Не могу. – Она грустно улыбается.

– Но почему? – В его голосе упрямство мешается с отчаяньем, словно он уже знает, что не сможет ее переубедить, но не может не попытаться.

– Не рассказывай никому про отца, – просит девушка вместо ответа. – Не надо.

Юноша отстраняется и испытующе смотрит на нее.

– У нас же будут доказательства.

– Все эти люди – думаешь, они захотят знать? Что их мать, дочь, любимую не просто убили, а разобрали на части, сожгли дотла, чтобы затем сделать свое жуткое творение и выставить всем напоказ? – Сабина качает головой. – Незнание порой лучше правды, оно, по крайней мере, оставляет место для надежды.

– Мне нужно было остановить его до того, как это зашло так далеко… – В голосе Тимура прорывается отчаяние и мучительное сожаление.

– И что бы ты сделал? Напал? Закрыл в клетке, как это с тобой сделал он? – спрашивает она, прекрасно зная ответ.

Парень отводит глаза.

– Я много раз представлял, но так и не смог, – шепчет он. – Исподволь надеялся: а вдруг ошибаюсь, вдруг это не он, а я, что это мое искаженное неведомой болезнью сознание рождает страшные картины выдуманной реальности? Простишь ли ты мне теперь эту слабость? И прощу ли ее себе я?

Девушка качает головой.

– Эта слабость – любовь, Тимур. Пусть даже он чудовище, убийца, негодяй, но ты его любишь. И я люблю, – добавляет она, и внутри нее рождается осознание, открывая ей то очевидное, что было скрыто долгие годы под слоем толстых одеял, которые Сабина накидывала на себя снова и снова, чтобы спрятаться, бежать в духоту наивного убежища. – В этом наша беда. Не все родители любят своих детей. Однако почти все дети любят своих родителей, как бы эта любовь ни пряталась. Теперь я это понимаю. Мы живем со связью, с силой которой не сравнятся ни одни другие узы, и чем более болезненна эта связь, тем она крепче.

Когда она смолкает, ее горло болит от шепота, а в мыслях столько всего, что если бы каждое слово, каждый образ и чувство в них были каплями, они собрались бы в глубокое озеро. Вобрав в себя эти переживания, что ей не принадлежали, сотканные из болезненной привязанности, отвержения, разочарования и в то же время необъяснимой надежды, она наконец обращает взгляд на саму себя.

Ее охватывает острое сожаление, сбивая дыхание.

Мама. В ее памяти она осталась тенью от человека, отстраненная и далекая, оживающая лишь возле мольберта с очередной картиной. Слишком слабая, чтобы Сабина искала у нее защиты. Слишком изнуренная, чтобы подарить своей дочери немного тепла.

Она просто была больна, но тогда Сабина не могла этого понимать, и это непонимание ширило пропасть между ними с каждым днем, закручиваясь в смертельную воронку со страхом, обидой и парадоксальным чувством стыда. Может, она недостаточно хороша, чтобы мама любила ее? Недостаточно послушна и тиха, чтобы отчим не наказывал ее? Множество раз Сабина думала о том, что должна была вовсе не рождаться на этот свет, а оставаться в небытии, где ей самое место, где так же темно и нечем дышать, как под ее одеялом.

Затем пришло отчаянье. Ночи напролет с фонариком, прислоненным к окну до тех пор, пока отчим не обнаружил это и не переломал ей пальцы, которые заживали так медленно и плохо, что позже, когда она уже попала в приют, ей ломали их вновь, чтобы кости могли нормально срастись. Ее надежды о спасителе оборачивались ничем, и это рождало еще больше гнева, который копился в ней день ото дня, не находя выхода.

Она не могла излить этот гнев на отчима, поэтому стала изливать на мать. Порой, как дикий зверек, даже могла подходить и кусать ту за руки – просто так, потому что могла, – оставляя на светлой коже, и так часто покрытой гематомами, яркие отметины. Марина ничего ей не говорила и не ругала, просто молча ждала, пока дочери надоест, и продолжала делать то, что прежде. Не получая в ответ ни взгляда, ни крика, ни даже прикосновения – хоть чего-то, что дало бы ей знать, что она существует, что она не призрак, а живой человек, Сабина чувствовала только большее отчаяние. Как если бы, стоя за толстым стеклом, пыталась дозваться кого-то, но в итоге понимала, что весь остальной мир ее даже не видит.

Еще только придя в себя в больнице, куда ее, не слушая возражений, отвозит Тимур, девушка первым делом отправляется к матери. В комнате для свиданий она, не в силах усидеть на месте, ждет Марину возле дверей, и когда видит ее, первая бросается навстречу. Руки матери, худые и слабые, гладят ее по спутанным волосам, пока Сабина прячет лицо на женской груди. Девушка роняет тихое «мама» и слышит, как сердце Марины бьется так же часто, как и ее.

После психиатрической лечебницы Сабину с Тимуром, как коршун следившим за состоянием девушки, забирают на допрос. Следствие по гибели Чиркена длится недолго, и короткий вердикт экспертизы заключает, что возгорание в охотничьем домике произошло из-за несчастного случая.

Чиркена хоронят вместе со сгинувшим в огне Арешем неподалеку от оставшегося пепелища. Похороны растягиваются на несколько дней: проводить знаменитого художника приезжают почти полсотни человек. Среди них есть высокопоставленные лица города и области. Должно быть, в их рядах затесались и те самые поклонники, о которых девушке рассказывал Чиркен, и та гадает, что они могут чувствовать теперь. Сожаление, что больше не смогут прикасаться к смерти через химерные полотна? Облегчение, что не нужно покрывать убийцу?

Сабине действительно интересно, но ответа ей не получить.

Во время поминок каждый гость произносит прощальную речь, где говорит о том, какого великого человека они потеряли. Сабина с Тимуром, как хозяева дома и дети погибшего, сидят во главе стола и только крепче сжимают ладони друг друга, пока слушают панегирик. Они знают настоящую историю своего отца, великого в самом устрашающем смысле слова, но никому не расскажут ее.

Картина с Прозерпиной сгорает дотла, как и многие другие творения Чиркена. Полотна, сохранившиеся в главном доме, выражает желание приобрести по баснословной цене один из городских меценатов, но, конечно же, получает отказ. Эти работы Тимур с Сабиной в конечном счете сжигают, а пепел закапывают в могиле у русла ожившей после долгой зимы реки. На свежей влажной земле девушка высаживает разноцветные астры, по одной на каждое женское имя в списке без вести пропавших за последние несколько лет. Рядом с могилой вскоре появляется и куст шиповника – в память о трагичном конце Маши, Андрея и их нерожденного ребенка.

Впрочем, одна картина все же остается в поместье. Возле своей двери Сабина находит оставленный Чиркеном подарок – последний в его жизни. Это оказывается семейный портрет. На нем Сабина и Тимур сидят бок о бок, взявшись за руки, а стоящий за ними Чиркен обнимает их за плечи. Все трое улыбаются.

Когда поминальная сутолока сходит на нет и поместье вновь пустеет, девушка уезжает: она должна покинуть это место, пусть и не навсегда. Марина все же проходит комиссию, во многом благодаря ходатайству Гавришкина, и теперь Сабина вместе с матерью, чье состояние ухудшилось из-за глиобластомы и осложнений на сердце, возвращаются в их квартиру. Виза, который не отходит от нее ни на шаг, девушка забирает из поместья с собой. Пес много хандрит, но переезд в новое место скрашивает его тоску и природная живость понемногу берет свое.

Девушка рассказывает матери как есть о том, что произошло в поместье, и узнает от нее, как вышло, что Чиркен не знал о существовании дочери. Оказывается, что Марина, как когда-то и мать Тимура, узнала, с каким человеком столкнула ее жизнь. Сам старший Пашуков, когда ему стало известно о романе внука с художницей-студенткой, просветил ее об истинной истории своей семьи в попытке отпугнуть. Своего старик добился, и Марина поспешила разорвать с Чиркеном всякие связи. Она боялась, что бывший возлюбленный узнает о Сабине и отнимет ее, но саму дочь принять до конца тоже так и не смогла, ведь девочка была живым продолжением крови Пашуковых. Бесконечный страх, что в Сабине проснутся семейные склонности, изводил ее день за днем, в конечном итоге поспособствовав развитию болезни.

Так как успевает пройти больше десяти лет с того момента, как они расстались, матери и дочери приходится заново узнавать друг друга. Теперь их отношения совсем другие, в них нет места безразличию, страху и обиде, ведь обе знают, как мало времени им остается. Гавришкин часто навещает их. На Марину он смотрит все так же тепло, и Сабина чувствует к нему благодарность за все то время, что ее мать не оставалась одна.

Спустя полгода спокойной жизни девушка видится с Гавриловым. Они говорят о Марине, совсем немного о прошлом. Для Сабины это уже давно не имеет значения: тот пожар, чуть не ставший ее кончиной, словно переродил в ней память о былом, стер все напускное и ненужное, оставив после себя принятие и даже какое-то смирение – не с болью, но со знанием, что она была. Гаврилов рассказывает, что в городе отныне не пропадают женщины – только иногда кто-то может загуляться и родственники по привычке бьют тревогу, но и этот страх у людей постепенно сходит на нет. Он убежден, что Сабина что-то знает. Девушка не торопится открыть ему правду. Возможно, не будь между ними всех этих лет обид и подозрений, она бы и решилась довериться Александру, но не теперь.

Еще через несколько месяцев Марина уходит во сне. Сабина, пусть и готовила себя к смерти матери, воспринимает ее тяжело. К ней возвращаются затертые чередой мирных дней воспоминания о Чиркене и том дне, когда он навсегда оставил ее. Образ доброго человека, которого она знала, постепенно разделяется с личностью убийцы в ее сознании, и это приносит странное облегчение.

Девушка не остается со своим горем одна – сразу после похорон она возвращается в поместье, где ее ждет Тимур. Для него смерть отца до сих пор продолжает быть большим ударом, но вместе они залечивают раны друг друга.

Вскоре Тимур открывает онлайн-мастерскую, где пробует продавать свои кинетические игрушки. Необычные творения пользуются большим спросом, и его имя в скором времени обещает приобрести в городе известность. Сабина после долгого перерыва вновь садится писать сказки. Пока для себя и Тимура, но пройдет время – и эти истории, пусть в чем-то мрачные и слишком взрослые, тоже найдут своего читателя.

Иногда девушка отправляется на охоту, не в силах побороть странную тоску, которой страшно дать название. Ее гложут мысли о том, что придет день, когда все изменится и к Чертовой горе вернется дурная слава. Возможно, это случится при ее, Сабины, жизни, а возможно, при жизни ее детей или внуков.

Кровь охотников не спит, она лишь дремлет, чтобы однажды взять свое.

Но до тех пор Сабина проходит мимо повешенного напротив выхода из библиотеки портрета, смотрит в черные глаза отца и шепчет как ритуал: «Ты ошибался».

Джибитсы (джиббитсы) – аналог значков для крепления на обувь Crocs, украшение для обуви (прим. ред.).

Коморби́дность (от лат. со – «вместе» + morbus – «болезнь, недуг») – сосуществование у одного пациента двух или более заболеваний, синдромов или психических расстройств, связанных между собой единым патогенетическим механизмом или совпадающих по времени.

Джейн Берден Моррис – супруга Уильяма Морриса, муза многих художников-прерафаэлитов, включая Данте Габриэля Россетти.