© Теодоракис М., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Love Оn the Run – Sons Of Zion 2:57

Drunk & l’m Drunk – Маrc Е. Bassy 3:56

Obsessed – Mariah Carey 4:04

You Got lt – Jamieboy & Myles Parrish 3:36

Lose Control – Teddy Swims 3:30

Bad Side – iyla 2:40

Home – Good Neighbours 2:37

Ms. Poli Sci – Paul Russell & Khary 2:08

Classic – МКТО 2:55

Trial Ву Fire – Маrc Е. Bassy feat. Bibi Bourelly 2:34

Seasons – VEDO 3:20

DFMU – Ella Mai 3:17

Must Ве Mine – Kiana Lede feat. Ant Clemons 2:31

MARS – Mario 3:48

Abracadabra, Pt. 2 – Wes Nelson 2:47

6 months – John К 3:37

Make Ме Wanna – VEDO 3:40

Naked – James Arthur 3:53

This City Remix – Sam Fischer feat. Anne-Marie 3:17

Comfortable – H.E.R. 4:15

Love Like This – Natasha Bedingfield 3:41

Это худший день в году.

Худший день каждого года.

Обычно я провожу его, путешествуя с товарищами по команде на предсезонные сборы. Сейчас я должен быть в Канкуне или Майами и, захваченный атмосферой вечеринки, потягивать коктейль у бассейна.

Вот только в этом году я не у бассейна, не пьян и не развлекаюсь, а прячусь в женском туалете рядом с раздевалкой. Этот сезон начался слишком рано, и меня не может отвлечь даже первый бейсбольный матч.

Женский туалет безупречен и намного чище нашего. Бархатный диванчик и маленькие флакончики парфюма на стойке. Аккуратно сложенные полотенца для рук и мятные леденцы в стеклянной вазочке. Запах несравненно лучше, чем в мужском, и я надеюсь лишь на то, что парни не просекут, как здесь чертовски хорошо, потому что это мое тайное убежище, которым я пользуюсь последние шесть лет – с тех пор, как меня пригласили в команду «Воинов» на позицию шорт-стоп[1].

Среди персонала нет женщин, поэтому никто не пользуется этим туалетом – лишь я, если мне нужно побыть одному.

Можно сказать, что я в команде – та самая зажигалка. Слегка безрассудный и слишком задиристый. Готовый выставить себя на посмешище, лишь бы все вокруг улыбнулись. Поэтому начать сезон с нервного срыва или расплакаться, как девчонка, перед товарищами по команде – не в моем стиле.

В свои двадцать восемь я не стыжусь признаться: даже спустя столько лет мне нелегко пережить этот день. Когда мне было тринадцать, мой брат – всего на два года старше – сообщил ужасную новость: возвращаясь домой в грозу, наша мама на машине врезалась в дерево, и мы уже никогда ее не увидим…

Так что да: это, *****, худший день в году.

Я сижу на крышке унитаза в одной из кабинок, и мои коленки трясутся. Нужно привести себя в порядок. Я должен вернуться к образу весельчака Исайи Родеза, которому все по плечу. Который знает, как осчастливить всех вокруг. Которого все ожидают увидеть, когда я войду в раздевалку.

Мне нравится быть этим парнем. В девяноста процентах случаев я такой и есть. Еще в детстве я понял, что могу рассмешить брата, даже если он слишком напряжен, чтобы улыбаться. Я как будто нашел цель в жизни – делать окружающих счастливыми, поэтому скрываю свою печаль и слезы.

Я позволяю себе еще мгновение погрустить, прежде чем покину кабинку, ополосну лицо водой из-под крана и выйду из женского туалета.

Но как только я открываю дверь, снаружи раздаются голоса. Эта часть клуба обычно пустует, поэтому я останавливаюсь, узнав голос доктора Фредрика. Я прячусь – не хочу, чтобы кто-нибудь узнал, что я только что рыдал в одиночестве.

– Вы солгали в своем заявлении.

– Я не лгала, – слышу я ответ женщины.

Доктор Фредрик говорит тише, пытаясь сохранить этот разговор в секрете – только между ними, но я отчетливо слышу его слова:

– Вы ввели меня в заблуждение, и вам это известно.

– Кенни – это краткая версия Кеннеди.

Услышав это, я выглядываю из-за маленькой перегородки и вижу, что доктор Фредрик с раздражением смотрит на женщину.

Я не вижу, как она выглядит, – незнакомка стоит ко мне спиной, но, выпрямившись в полный рост, она едва достает доктору Фредрику до подбородка, а его не назовешь высоким. Ее волосы собраны в густой конский хвост, ниспадающий до середины спины. Я не в состоянии разобрать цвет, но могу сказать, что точно не блондинка и не брюнетка. Просто не знаю, как назвать этот цвет волос.

Доктор Фредрик оглядывается, желая убедиться, что они одни, поэтому я быстро прячусь за перегородку и продолжаю прислушиваться.

– Это место не для вас. Вам лучше отклонить это предложение о работе и найти что-то, более подходящее для… такой, как вы.

– Для такой, как я? Вы имеете в виду для женщины?

«Какого черта?»

Я никогда не испытывал особой приязни к доктору Фредрику. Он глава нашей медико-оздоровительной службы, главный врач команды. Все остальные врачи, диетологи и даже тренеры подчиняются ему. Но все уважение, которое я, возможно, и питал к этому парню, тут же улетучилось из-за его намеков.

На мгновение воцаряется молчание, как будто он прикидывает, что сказать, чтобы не навлечь на себя неприятности.

– Вакансия, на которую я искал сотрудника изначально, больше не актуальна. В отделе кадров мне сказали, что я не могу отменить предложение, но могу его изменить. На данный момент я хочу нанять спортивного тренера.

– Что? – спрашивает она, сдерживая нервный смешок. – Я дипломированный врач, и вы ожидаете, что я соглашусь работать тренером по легкой атлетике?

– Я вообще не ожидаю, что вы согласитесь.

– Доктор Фредрик, я специально переехала в Чикаго, чтобы получить эту работу. Вы видели мои рекомендации. Видели, какие я проходила стажировки. Вы наняли меня именно поэтому.

– У меня было другое представление о том, кого я нанимаю.

– Вы думали, что я мужчина.

– Я больше не собираюсь это обсуждать. Если вы хотите работать в «Воинах», можете стать младшим тренером по легкой атлетике. Именно эта должность вакантна.

Девушка колеблется, и я представляю, как расправляются ее плечи, когда она уверенно спрашивает:

– Когда я должна дать ответ?

– К концу дня.

– Отлично. Я сообщу вам о своем решении.

На мгновение воцаряется тишина, и как будто разговор окончен, но затем я слышу, как доктор Фредрик говорит:

– Мисс… Кей, если вы решите к нам присоединиться, я предупреждаю вас в первый и последний раз: если между вами и одним из игроков возникнет хотя бы намек на какие-нибудь глупости, вы будете уволены. Есть причина, по которой я не беру на работу женщин. Вы будете находиться рядом с ними в раздевалках, самолетах и отелях. Надеюсь, вы позаботитесь о том, чтобы не стать отвлекающим фактором.

«Есть причина, по которой я не беру на работу женщин». Чертов козел!

– Не сочтите за дерзость, доктор Фредрик, но последние два года я была одним из трех врачей, отвечавших за всю спортивную программу Университета Коннектикута. В моей биографии нет ничего, что заставило бы вас усомниться в моем профессионализме.

– То были дети, а это мужчины, – парирует он. – Думаю, вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

Девушка кашляет, и я понимаю, что она действительно профессионал, потому что на ее месте я бы, наверное, прописал ему хук правой в челюсть. В этом смысле я немного импульсивен.

– Я отвечу вам к полудню, – говорит она, заканчивая разговор.

Вдалеке раздаются шаги, и с каждым шагом их звук становится громче: Фредрик направляется в мою сторону. Я не могу уйти, не попавшись на подслушивании, и, хотя я твердо намерен донести эту информацию до Монти, нашего полевого менеджера [2], я не собираюсь заранее посвящать в это доктора Фредрика. Поэтому на всякий случай снова ныряю в женский туалет до того момента, пока не удостоверюсь, что он уже далеко.

Я и так был не в восторге от нашего главного врача. Если хотите знать мое мнение, он подхалим, вечно заискивает перед парнями из команды, Но то, как он разговаривал с этой женщиной – будто он лучше ее, – вызывает у меня желание рассказать всем в «Воинах», какой он сексист.

– Сексистский кусок дерьма! – вторит моим мыслям женский голос совсем рядом.

Та незнакомка врывается в туалет, которым никто не пользуется, и я едва успеваю спрятаться за дверцей кабинки. Я не сажусь, а стою, как последний придурок, потому что понятия не имею, как оказался в такой ситуации.

Наблюдая за девушкой в дверной просвет, я вижу в зеркале ее отражение. Упершись руками в раковину, она низко опустила голову, и мне не видно лица.

Она смеется и спрашивает саму себя:

– Что это, черт возьми, было?

Затем делает глубокий вдох, наконец выпрямляется, в упор смотрит на себя в зеркало и… и мучительное, выворачивающее наизнанку горе, которое я испытывал сегодня, меркнет, потому что сейчас я совершенно сбит с толку.

Эта миниатюрная женщина с цветом волос, который я затрудняюсь определить, и интонацией в голосе, которая заставила бы яйца любого мужчины сжаться от страха, чертовски сногсшибательна.

Веснушки усеивают каждый сантиметр раскрасневшейся, сияющей кожи. Глаза, скорее всего, карие, поскольку очень похожи на мои. И губы… которые она поджала, чтобы не заплакать, потому что явно хочет злиться, а не рыдать.

Считайте это шестым чувством, но ее улыбка, не будь она спрятана за недовольством, зажгла бы во мне искру.

Девушка смотрит на свое отражение в зеркале, и на ее глаза набегают слезы.

– Нет, – умоляет она. – Не здесь. Возьми себя в руки, Кеннеди.

Кеннеди.

Сделав глубокий вдох, она качает головой.

– И перестань, мать твою, разговаривать сама с собой, чудачка.

И вот так в самый худший день в году я чувствую, как мои губы расплываются в улыбке.

Я напряженно наблюдаю, как она достает телефон и звонит кому-то по громкой связи, расхаживая по туалету. Наверное, мне следует объявить о своем присутствии. Не то чтобы это было вторжением в частную жизнь, но я понятия не имею, как объяснить сложившуюся ситуацию. «Привет! Я просто люблю посидеть в женском туалете. Не беспокойтесь за меня. Я быстренько помою руки. Вы не могли бы подвинуться? Я подслушал ваш разговор с нашим главным врачом. Если хотите, я могу сходить с вами в отдел кадров. И еще вы очень симпатичная».

– Привет! Как дела? – произносит мужской голос на другом конце провода. Я сразу же начинаю его ненавидеть.

– Ты сейчас можешь говорить? – спрашивает она. – Мне вроде как нужно выговориться.

– Прямо сейчас у нас командное фото, и я следующий. Ты в порядке?

Она на мгновение прикрывает глаза, собираясь с духом.

– Да, конечно. Просто хотела поздороваться со сводным братом.

Сводный брат. Запомним.

– Ну, привет. Я соскучился. Твой первый день проходит хорошо?

Она в упор смотрит на себя в зеркало и лжет:

– Все идет отлично.

– Ну и славно! Эй, мне пора идти: нужно фотографироваться. Набери меня позже, договоримся о встрече.

Она натягивает на лицо улыбку, которая даже мне, совершенно незнакомому человеку, кажется фальшивой.

– Договорились. – Кеннеди вешает трубку и опускает голову с тихим «черт».

Я ничего не знаю об этой девушке, но уверен, что ей нужен тот, кто заставит ее улыбнуться, а это – моя фишка. Еще я немного верю в судьбу, и, хотя сегодня – моя самая нелюбимая дата в календаре, я склонен в этот день находить смысл в происходящем.

Может быть, я должен был подслушать этот разговор.

Может быть, я застрял в женском туалете, потому что ей нужно хоть с кем-то поговорить.

Может быть, это моя мама направляет меня сегодня.

При этой мысли я закрываю глаза и начинаю говорить еще до того, как успеваю полностью все обдумать:

– Если тебе нужно обсудить с кем-то это предложение о работе, я готов помочь.

«Боже, как стремно звучит!»

Открыв глаза, я наблюдаю, как она шарит взглядом по зеркалу и находит отражение моих ног.

– Что ты делаешь в женском туалете?

– Меня выдал сорок шестой размер?

– Ты следишь за мной?

– Ну, технически я оказался здесь первым.

Она щурится, оглядывает дверь и смотрит мне в глаза через узкую щель.

– Ты будешь отвечать на мои вопросы или продолжишь задавать свои?

У меня вырывается смешок. Мне это нравится.

– Я прячусь в женском туалете, потому что у меня паршивый день. И, судя по тому, что я услышал, у тебя – тоже.

Ее плечи, которые были приподняты до ушей, опускаются на место.

– О…

Я распахиваю дверь, и вижу свою собеседницу с ног до головы. Черные легинсы облегают каждый сантиметр ее стройных ног. Рукава темно-серой олимпийки закатаны до локтей, на ногах – ослепительно чистые белые кроссовки. Предплечья и лодыжки усеяны веснушками, словно кто-то нарисовал их на ее светлой коже.

Девушка, с таким изяществом носящая спортивную форму. И симпатичная… Очень, очень симпатичная.

Чуть менее угрожающим тоном она спрашивает:

– Насколько много о моем паршивом дне ты услышал?

Подхожу к раковине и, облокотившись бедром о столешницу, смотрю в глаза своей собеседнице.

– Я слышал ваш разговор с доктором Фредриком в коридоре. А затем вернулся сюда, чтобы он меня не заметил.

– О… – Она кивает, отводя взгляд. – Значит, ты слышал все.

– Нам следует сообщить в отдел кадров. Или я могу поговорить с Монти – полевым менеджером. Он сможет передать владельцу команды…

– Нет. Нет, я не хочу ничего сообщать. Я не впервые сталкиваюсь с начальником-сексистом. В конце концов, я женщина, работающая в сфере спорта.

Я делаю паузу.

– Начальником? Так ты примешь это предложение о работе?

– Я не… – Она замирает, изучая взглядом все мое тело. Я возвышаюсь над ней: мой рост – сто девяносто три сантиметра, – но в повседневной одежде я выгляжу как обычный человек. – Кто ты такой?

И тут до меня доходит: она и понятия не имеет, что я – основной шорт-стоп команды, в которой она собирается работать. И я решаю использовать это в своих интересах.

– Сейчас я просто тот, с кем ты можешь поговорить. Ты сказала, тебе это нужно.

В ее глазах читается недоверие, она пытается меня оценить, но необходимость разобраться в своем затруднительном положении перевешивает любые подозрения.

– Я никак не могу найти работу в профессиональном спорте. – Ее признание на мгновение повисает в воздухе. – Неважно, что я окончила Колумбийский университет и была лучшей в группе. Не имеет значения, что врачи, у которых я проходила практику во время ординатуры, поют мне дифирамбы, когда к ним обращаются за рекомендациями. Не имеет значения, что я была самым молодым ведущим врачом одной из школ первого дивизиона, спортсмены выигрывали национальные чемпионаты. Нет, все это не имеет значения, потому что у меня есть две сиськи и вагина.

От ее прямоты у меня расширяются глаза.

– Боже мой… – Она морщится и прикрывает лицо правой рукой. – Не могу поверить, что говорю с незнакомцем про свои сиськи.

– Я был бы гораздо больше впечатлен, если бы ты сообщила, что их три.

Она смотрит на меня сквозь пальцы, и я изображаю свою самую озорную ухмылку. Девушка убирает руку, и на ее лице появляется робкая улыбка.

Робкая, да. Но тем не менее улыбка.

Я протягиваю ей руку для рукопожатия:

– Исайя.

Она отвечает мне тем же:

– Кеннеди.

– Что ж, Кеннеди, теперь, когда я больше не незнакомец, расскажи мне подробнее об этих твоих двух сиськах.

Она пытается сдержать улыбку, но та – на этот раз широкая и искренняя – так и рвется наружу.

– Ну я собираюсь носить их какое-то время.

– Конечно. – Я склоняю голову набок. – Мне показалось, тебя зовут Кенни?

Она хихикает. Этот красивый, но несколько застенчивый смех.

– Никто никогда не называл меня Кенни. Я решила использовать это имя, когда получила шесть отказов подряд, подписываясь как Кеннеди.

– Ну что ж, Кенни…

– Нет…

– Расскажи мне об этой вакансии.

Она тяжело вздыхает.

– Я пытаюсь устроиться на работу в сфере профессионального спорта с тех пор, как окончила ординатуру. Моя цель – когда-нибудь стать главным врачом команды, но пока мне не удается сделать даже первый шаг. Парни, с которыми я училась, с трудом закончили, а их рекомендации гораздо хуже, чем мои, но они получают работу, на которую я претендую. И когда мне предложили стать здесь заместителем главврача, я ухватилась за эту возможность. В прошлые выходные я собрала вещи и переехала в квартиру в центре Чикаго. Мы с Фредриком общались только по электронной почте, потому что он взял отпуск в межсезонье. В моих рекомендациях, должно быть, не упоминался тот факт, что я женщина. Я не уверена… Но когда я представилась ему сегодня утром, он сразу же отказался от своего предложения.

Итак, она симпатичная и очень умная. Понял.

– Когда доктор Фредрик сообщил начальнику отдела кадров, что произошла ошибка и такой вакансии нет, ему ответили, что по закону он должен нанять меня хоть на какую-то должность. Вряд ли отдел кадров в курсе, что его внезапное решение не брать в штат второго врача как-то связано с тем, что он случайно нанял женщину.

Слова так и сыплются из нее, и, кажется, она не может остановиться.

– А теперь мне предлагают работу спортивного тренера начального уровня! Не пойми меня неправильно: это отличная работа, но я не для того я потратила столько лет и стала дипломированным врачом спортивного профиля, чтобы обращаться к кому-то еще ради составления планов лечения, понимаешь? – Она оглядывает меня с головы до ног. – И какого черта я тебе все это рассказываю?

Я усмехаюсь. Она взволнована. Это так мило!

– Потому что я отличный слушатель.

На ее лице снова появляется застенчивая улыбка.

– Ну, как ты думаешь, что мне делать?

Она спрашивает меня? Разумеется, Кеннеди ничего обо мне не знает, потому что обычно я – последний, к кому обращаются за советом. Я тот, к кому приходят, чтобы повеселиться и круто провести время.

Мой брат Кай – серьезный человек, и, если бы он был здесь, а не играл в бейсбол со «Святыми Сиэтла», я бы спросил его, какой совет можно дать этой девушке. Он – мой главный советник, и я чертовски по нему скучаю.

Но его здесь нет, так что этот совет – за мной.

Лично я считаю, что ей следует подойти к доктору Фредрику и врезать ему по яйцам, но также мне очень нравится мысль о том, что она будет здесь работать. Мне нравится, что это веснушчатое лицо будет появляться на каждой моей игре.

С ней легко общаться, и худший день в году она сделала терпимым. Даже хорошим.

– А что тебе хочется сделать? – спрашиваю я, вместо того чтобы высказать свое мнение.

– Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?

Я ухмыляюсь в ответ.

– Я хочу работать в сфере профессионального спорта, – прямо заявляет она. – Но такие вакансии встречаются редко, потому что для большинства специалистов это карьера на всю жизнь.

– Ты хочешь работать в профессиональном спорте, – повторяю я, чтобы она услышала.

Кеннеди согласно кивает.

– Я должна согласиться на эту работу. По крайней мере, я буду твердо стоять на своем. Но, боже, если даже доктор Фредрик так ужасно обращается с женщинами, то страшно представить, как ведут себя игроки команды…

Вот же черт!

Конечно, мы кучка идиотов, но никто из парней не проявляет такого неуважения.

– Я… – В горле стоит ком. – Я позабочусь о том, чтобы никто из парней в команде тебя не доставал.

Ее глаза сужаются – она в замешательстве, но на губах все та же очаровательная улыбка, и от этого у меня внутри все переворачивается.

– Кто ты такой?

– Две сиськи и короткая память, а, Кенни? Я уже говорил, как меня зовут.

– Ты работаешь в приемной или на…

– Мне нужно идти. – Я указываю на дверь. – Можно я тебя провожу?

Она смотрит на меня с подозрением, и все, что я могу – лишь улыбаться, как придурок, потому что эта умная девушка уделяет мне внимание.

Я не наивен и знаю: скоро она поймет, что я один из игроков. И если предупреждение доктора Фредрика для нее хоть что-то значит, то, едва узнав правду, она больше никогда не обратит на меня внимания. А пока что я воспользуюсь тем небольшим временем, что у меня осталось.

Я распахиваю перед ней дверь туалета, и Кенни, не пригибаясь, проходит прямо под моей рукой в коридор.

– Не вздумай никому рассказывать, – быстро говорит она.

– О чем?

– Если я соглашусь на эту работу, не вздумай рассказывать о том, что сказал доктор Фредрик, или о моей квалификации.

– Ты, наверное, первый из знакомых мне врачей, который не хочет, чтобы все знали об этом.

– Исайя, пожалуйста!

Эти два коротких слова заставляют меня замереть на месте. Мое имя – как она его произносит! Как звучит ее голос, когда она умоляет…

Я вглядываюсь в ее лицолицо: на нем написано отчаяние.

– Я ничего не скажу.

– А насчет того, что ты подслушал?

– Ты о том, что доктор Мудак – женоненавистник?

– Да.

– Нет, кое-что об этом я скажу. На самом деле, прямо сейчас.

Она останавливает меня, хватая за предплечье. Ее рука – бледная, усыпанная веснушками, – резко контрастирует с моей, загорелой, ведь я каждый день играю в бейсбол под открытым небом. Но прежде, чем я успеваю запомнить этот контраст, она мгновенно отстраняется.

– Если я собираюсь здесь работать, мне и так придется непросто. Я не могу начинать рабочие отношения с жалобы полевому менеджеру или владельцу команды. Я справлюсь с этим сама.

Она излучает независимость и решимость, и, хотя эта девушка, должно быть, не выше ста шестидесяти сантиметров, ее плечи гордо расправлены, что прибавляет ей роста.

Хорошо. Ей понадобится вся сила воли, чтобы работать с этим куском дерьма.

– Когда, – поправляю я. – Когда ты будешь здесь работать.

Она понимающе улыбается мне в ответ, и теперь мы оба храним секрет, известный только нам двоим.

– Ну, увидимся? – спрашивает она.

– О, я абсолютно уверен, что ты будешь часто меня видеть.

– Родез! – завернув за угол и увидев, что я стою перед женским туалетом, окликает меня Коди, наш первый бейсмен [3]. Он в форме, готов к командной фотосессии. – Вот ты где? Поторопись! Съемка начинается в пять, твоя форма – в шкафчике. Монти послал меня за тобой.

Сказав это, Коди удаляется в сторону клуба.

Я медленно поворачиваюсь к Кеннеди со своей самой невинной улыбкой. Ее и без того бледная кожа теперь кажется еще более бескровной.

– Ты игрок?

– Шорт-стоп, – подмигиваю я.

Ее поведение мгновенно меняется: от прежней улыбки не остается и следа. Я почти физически ощущаю, как воздух между нами становится ледяным. Кеннеди в шоке. Она смущена и слегка психует.

– Забудь этот разговор. – Кеннеди, не колеблясь, убегает прочь, и я уверен, что у нее в голове звучит предупреждение доктора Фредрика.

– Эй, Кенни! – кричу я, и она неохотно оборачивается. – Я ообещал позаботиться о том, чтобы другие парни не доставляли тебе хлопот, но ничего не говорил о себе. – Ее губы слегка приоткрываются, и я снова подмигиваю. – Увидимся, док!

– Где ты был? – спрашивает Трэвис, наш кетчер-новичок[4], пока я стягиваю футболку через голову и бросаю джинсы в свой шкафчик. Мне нужно переодеться в новую форму, как и остальным игрокам команды.

Его шкафчик слева от моего, а у Коди – справа.

– Я был занят.

В верхней части шкафчика, скрытая от посторонних глаз, прикреплена скотчем фотография: я, мама и брат – и я большим пальцем стираю с нее пыль, когда кладу часы на одну из полок.

– Ага, – смеется Коди, указывая на раздевалку. – Занят вот этим.

Оставшись в одних боксерах, я поворачиваюсь и вижу Кеннеди, которая разговаривает с доктором Фредриком. Я наблюдаю, как он сжимает челюсти и раздувает ноздри, и понимаю: в этот самый момент она сообщает ему, что берется за эту работу.

Трэвис тихонько присвистывает:

– Симпатичная!

– И умная, – добавляю я, но не рассказываю о том, что мне известно, потому что Кеннеди попросила не делать этого, а мне нравится, что я знаю о новом тренере по легкой атлетике то, о чем не в курсе никто другой. – Эй, а какого цвета, по-твоему, у нее волосы?

– Рыжие, – просто отвечает Трэвис.

– Да ладно тебе, Трэв! Я же тебе говорил: описывай точнее.

Коди мгновение изучает ее.

– Я бы назвал этот цвет оберн [5]. Смесь теплого рыжего и землисто-коричневого, но в них также есть немного меди.

– Как пенни [6]?

– Точно.

Вот почему я спрашиваю об этом у Коди: парень понимает, что для меня важны детали.

Не сводя с нее глаз, с другого конца комнаты я наблюдаю, как она находит меня взглядом в тот самый момент, когда доктор Фредрик что-то ей отвечает. Кеннеди внимательно смотрит на мои ступни и переходит к голым ногам, затем задерживается на боксерах и не спеша обводит взглядом обнаженную грудь. Но когда она поднимает взгляд к моему лицу, я улыбаюсь как можно более нахально, давая понять, что поймал ее взгляд.

Кеннеди мгновенно отводит глаза, и я не могу сдержать улыбку. Трэвис толкает меня в плечо.

– Итак, кто она?

В этот день, когда все кажется знамением, я без колебаний отвечаю:

– Моя будущая жена.

Парни разражаются хохотом, но я не отрываю взгляда от единственной во всем здании женщины.

Кеннеди заправляет выбившуюся прядь волос цвета оберн за ухо, и в этот момент я вижу его: кольцо с бриллиантом, которое невозможно не заметить, сверкает на безымянном пальце ее левой руки. Хотя почему-то до этого момента я его не замечал.

– Извини, чувак, – снова смеется Коди, кладя ладонь мне на плечо. – Похоже, кто-то тебя опередил.

И этот день снова становится худшим в году.

– А вот и мои ребята! – Я обнимаю за плечи Коди и Трэвиса, встречая их на этаже, где в нашем отеле расположено казино. – Куда направляемся?

– Как раз вовремя, Родез. – Трэвис, наш кетчер, высвобождается из-под моей руки. – Ты собираешься дольше, чем любой из моих знакомых, а твои носки все равно ни черта не парные.

Я смотрю на свои ноги: брюки доходят до самых щиколоток.

– Они мне подходят.

– В клубе «Цезарь Палас» нас уже ждет столик. – Коди жестом указывает в сторону улицы Стрип [7]. – Пошли.

Наш первый бейсмен стремительно удаляется, и остальная команда следует за ним по пятам, а я замыкаю группу.

Мы в Вегасе уже несколько дней, и это наша последняя ночь здесь. Каждый год перед началом сезона мы с ребятами отправляемся путешествие, чтобы сплотить команду. Обычно это жаркое или тропическое место – награда за то, что мы пережили чикагскую зиму, и, хотя в Лас-Вегасе в это время года не слишком жарко, нас подогревают душные клубы и алкоголь по завышенным ценам.

Не то чтобы нам приходилось беспокоиться о ценах на алкоголь или платить за многое другое. Пока мы здесь, нам, профессиональной бейсбольной команде, каждый вечер бронируют столики в клубах и дарят бесконечную выпивку.

Два года назад мой старший брат Кай перешел играть к «Воинам», и мы наконец-то оказались в одной команде. Его нет с нами в Вегасе – он решил остаться в Чикаго со своим сыном и будущей женой, но остальные ребята здесь, а мне нравится, помимо времяпрепровождения с семьей, потусоваться с друзьями и пропустить пару стаканчиков.

– Сегодня тот самый вечер? – Трэвис замедляет шаг, пристраиваясь рядом со мной в хвосте компании.

– Тот самый вечер для чего?

– Сегодня тот самый вечер, когда ты общаешься с кем-то еще, кроме товарищей по команде и клубу?

– На самом деле, не вижу в этом смысла. Это командная поездка. Я стараюсь подружиться с коллегами.

– Да, мы все в командной поездке, но ты – единственный из нас, кто обе ночи возвращался в отель один.

– Мне это неинтересно, – отвечаю я, небрежно пожимая плечами. – И это неправда. Лотнер, новичок из Орегона, тоже возвращался один. Парень сыграл по нулям.

– Кто ты, черт возьми, такой и что ты сделал с Исайей Родезом? Когда это было тебе неинтересно? И с каких пор ты перестал быть душой компании? В прошлом году в Майами нам пришлось пообещать полицейскому два билета, чтобы он тебя не арестовал. Ты принялся раздеваться догола прямо на Оушен драйв [8]!

– Мы были во Флориде. Там жарко! И я по-прежнему остаюсь душой компании. Просто, когда мы уходим из бара, я не продолжаю вечеринку.

Трэвис многозначительно косится на меня, давая понять, что точно знает причину. На самом деле, вся команда знает причину.

Есть только одна женщина, которая вызывает у меня интерес, и теперь, когда она больше не носит обручальное кольцо, подаренное другим мужчиной, я не вижу смысла проводить время с кем-то еще.

Товарищи по команде уговаривали меня отказаться от этой несбыточной мечты, потому что, по их мнению, ей никогда не суждено осуществиться. Они считают, что единственная женщина в нашей команде никогда не станет завязывать отношения с кем-то из нас, тем более со мной. Конечно, я доставал Кеннеди Кей больше всех в команде, но только потому, что пообещал ей: буду так делать. А я всегда выполняю свои обещания.

Когда мы добираемся до следующего отеля, очередь на входе в клуб кажется бесконечной. Люди жмутся друг к другу в попытке быстрее попасть внутрь, но, к счастью, Коди звонит по телефону и говорит, чтобы мы воспользовались черным ходом, минуя очередь.

Когда мы проходим мимо ожидающих посетителей, направляясь в противоположном направлении, чья-то рука хватает меня за бицепс.

– Эй, я тебя знаю! – произносит женский голос. – Ты играешь в бейсбол за Чикаго. Номер девятнадцать.

Я скольжу взглядом по схватившей меня руке и вижу светловолосую женщину с ярким макияжем.

– Это я.

Ее ладонь скользит по моей руке.

– Родез, верно?

– За Чикаго сейчас играют двое Родезов, но да, я Исайя. – Я протягиваю ей руку для рукопожатия, стараясь сделать это так, чтобы она больше не захотела ко мне прикасаться.

– Бриджит. Итак, что привело тебя в Вегас?

– Поездка для сплочения команды. – Я жестом обвожу стоящих вокруг меня парней.

Ее глаза сверкают, и она указывает на компанию девушек рядом с ней.

– Мы здесь отмечаем мой день рождения.

– Что ж, тогда с днем рождения тебя! – Я подмигиваю ей, потому что избавиться от старых привычек трудно, а я гребаный идиот, и теперь, судя по ее улыбке, она думает, что мне это интересно.

– У вас, ребята, забронирован столик? Мы бы с удовольствием к вам присоединились.

– У нас действительно есть столик. – Я стараюсь говорить как можно более разочарованным тоном, надеясь не обидеть ее. – Но сегодня у нас мужской вечер.

– Это определенно не мужской вечер, – слышу я голос Коди из-за спины.

– Ты же понимаешь, да? – продолжаю я, как будто никто его не слышит.

– Конечно. – Глаза Бриджит вспыхивают, и я думаю, что скорее от смущения, чем от разочарования.

– Но, – прерываю я ее размышления, – найди нас внутри, и я прослежу, чтобы бармен записал все ваши напитки на мой счет, ладно? Ведь мы не можем допустить, чтобы именинница сама платила за выпивку, верно?

Ее плечи расправляются, лицо снова выражает уверенность в себе.

– Нет, ни в коем случае не можем.

– Веселитесь, дамы! И с днем рождения, Бриджит!

Она кокетливо кивает.

– Спасибо, Исайя! Увидимся внутри.

Засунув руки в карманы, я иду к задней двери, как будто ничего не произошло. Потому что в этом нет ничего необычного.

– Во-первых, – говорит Коди, продолжая идти рядом, – как, черт возьми, ты умудряешься отказать так, чтобы после этого за тобой продолжали виться вьюном? Вот бы мне хоть чуть-чуть очарования Исайи Родеза.

Я усмехаюсь:

– Ты привлекаешь больше женщин, чем я.

– Кстати, она симпатичная.

– Так подойди к ней.

– Пожалуй.

– А во‐вторых, – перебивает Трэвис, – ты идиот. Пожалуйста, ради всего святого, оставь это! Коди, если ты не воспользуешься своим членом, он отвалится? А к Исайе вернется девственность?

– Не могу тебе сказать. Я частенько пользуюсь своим членом. – Коди останавливается как вкопанный. – Погодите. У Исайи целомудрие? Все еще? Это из-за Кеннеди?

– Отвалите оба!

Трэвис хмыкает:

– Исайя, ты должен забыть о ней. Прошло три года!

– Три года не прошло.

– Ты запал на эту девушку в тот самый день, когда она впервые вошла в клуб.

– Да, но я только восемь месяцев назад понял, что она свободна, так что фактически я в этой ситуации только восемь месяцев.

– Ого! – кивает Коди. – Трэв прав: ты идиот.

Я отвешиваю ему подзатыльник.

– Помнишь, вчера вечером, когда мы пропустили по паре стаканчиков, я сказал вам, что вы, ребята, мои лучшие друзья?

– И?

– Беру свои слова обратно. Вы оба, мать вашу, отстой!

Задняя дверь клуба открывается, и охранник кивает в сторону Коди, позволяя команде просочиться внутрь. Мы втроем замыкаем шествие.

– Мы просто заботимся о тебе. – Коди обнимает меня за плечи. – Ты годами флиртовал напропалую, и у тебя это неплохо получалось.

Я не флиртовал напропалую. Возможно, я бесстыдно заигрывал с этой девушкой последние три года, но все это было безнадежно: у нее был жених. А теперь… теперь его нет. И сейчас я абсолютно серьезен в своих намерениях, но она думает, что я до сих пор дурачусь.

Можете считать меня смешным. Можете считать меня суеверным, но в тот день три года назад, встретив ее, я почувствовал: это судьба. День, который я всегда считал худшим в году, в тот раз озарился ярким светом.

До этой даты на календаре осталось лишь несколько минут… За восемнадцать лет, прошедших с тех пор, как я потерял маму, я только однажды искренне улыбнулся в этот день – тем утром, когда Кеннеди Кей ворвалась в женский туалет, а затем – и в мою жизнь.

Я продолжаю идти вперед, следуя за своими товарищами в клуб, и мне приходится перекрикивать громкую музыку:

– Ребята, вы верите в судьбу?

– Ради всего святого, Родез, – Трэвис, глядя на меня, качает головой. – Ты действительно только что прокричал «Ребята, вы верите в судьбу?» посреди этого чертова ночного клуба? Ради всего святого, переспи уже с кем-нибудь!

Когда охранник закрывает за нами заднюю дверь, Коди не может удержаться от смеха.

– Я поверю в судьбу в тот момент, когда Кеннеди решит добровольно провести с тобой время.

Вмешивается Трэвис:

– Какое там «проводить время»? Я поверю в судьбу, если Кеннеди скажет ему хотя бы одно слово, не относящееся к работе.

Я делаю шаг назад и поворачиваюсь лицом к своим приятелям, продолжая следовать за остальными к нашему столику в этом переполненном клубе спиной вперед.

– Вы просто не верите в это. Но однажды во всем убедитесь. – Я широко развожу руми. – Так предначертано!

Не видя, я врезаюсь в кого-то стоящего сзади: наступаю ему на ногу. Спотыкаюсь, но сохраняю равновесие, и даже сквозь музыку слышу, как он тихо шипит от боли.

– Вот черт! – Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы схватить пострадавшего за плечи, не давая ему упасть. – Простите! Виноват. Я вас не заметил.

– Понятно.

Волосы женщины закрывают ее лицо. Растирая пострадавшую ногу, она подпрыгивает на высоком каблуке.

Эти волосы… Даже в темноте клуба я узнаю эти волосы. Я запомнил их оттенок: оберн, как объяснил мне Коди.

Кеннеди Кей Оберн – так теперь ее называю.

– Кенни?

Я замечаю, что ее тело мгновенно напрягается, карие глаза осторожно смотрят на меня.

– Исайя?

– Привет!

Ее потрясенное выражение лица не мешает мне блуждать по ней взглядом.

Боже, она выглядит сногсшибательно! Я редко вижу Кеннеди не в спортивной одежде – униформе персонала «Воинов»: поло и черных легинсах. Но сегодня вечером ее волосы распущены и уложены идеально, а усыпанные веснушками руки и ноги полностью обнажены: на ней короткое белоснежное платье и туфли на каблуке в тон. Она выглядит чертовски привлекательно. Ее наряд кажется дорогим и изысканным, сидящим по фигуре.

– Исайя…

– Да?

– Я спросила, что ты здесь делаешь.

Я вспоминаю о ноге, на которую только что наступил. Кеннеди все еще держится за нее, явно испытывая боль. Я собираюсь наклониться, но останавливаю себя, понимая, что разглядывать чью-то ногу в клубе чертовски странно, как бы сильно я ни был влюблен в ее владелицу.

– Как твоя нога? Я попрошу у бармена немного льда.

– Все в порядке. Удивительно, но она больше болит от высоких каблуков, чем от того, что на нее наступили девяносто килограммов мускулов.

На моих губах появляется ухмылка.

– Следишь за моим весом, да, Кен? Я знал, что ты от меня без ума.

– Не льсти себе, Родез. Это моя работа – знать твои физические параметры. Что ты здесь делаешь?

– Это наша предсезонная поездка для сближения команды, а также тренировок перед началом регулярного чемпионата и после весенних сборов. – Я указываю на своих товарищей, которых отводят в отгороженную канатом часть клуба. Коди и Трэвис машут ей с другого конца зала.

При слабом освещении трудно сказать наверняка, но Трэв недоверчиво качает головой, а Коди одними губами произносит: «Ты, должно быть, шутишь».

– О, – говорит Кеннеди, уяснив для себя ситуацию. – Да здесь вся команда!

– Вся, кроме Кая. Он дома с Максом и Миллер. – Указывая на наш столик, я добавляю: – Идем, потусуешься с нами!

– Похоже, это мужской вечер.

– Это определенно не мужской вечер, – усмехаюсь я.

Кеннеди оглядывается на наш столик, и в ее глазах светится тоска, как будто ей действительно хочется провести время с нами. Это совсем не похоже на немедленное «нет», которое я получаю всякий раз, когда приглашаю ее заняться чем-то вне работы.

– Я не могу. – Она указывает большим пальцем через плечо на группу девушек, одетых в белое, за исключением одной, облаченной в ослепительно блестящее серебряное платье. – Я здесь на девичнике.

Девушка в сверкающем серебряном наряде с символической вуалью и лентой на груди, на которой написано «Будущая миссис Дэнфорт», позирует для фото в окружении одетых в белое подруг. Позирует со всеми, кроме Кеннеди.

– Я как раз направлялась к бару, чтобы принести им еще шампанского, – продолжает она.

Вспышки стробоскопа дают достаточно света, чтобы можно было разглядеть бесконечную очередь желающих заказать напитки у бара.

– Девочки, у вас что, нет официантки? Тебе придется целый час стоять в этой очереди!

– На это я и рассчитывала.

Я в замешательстве щурюсь.

– Иди за наш столик. Я могу сделать заказ для тебя прямо там.

– Исайя, – вздыхает она, – ты же знаешь, что я не могу этого сделать. Я работаю на команду.

– И ты единственный человек в штате, который считает, что тебе нельзя с нами тусоваться. Нет никаких правил, запрещающих нам дружить.

– Со мной все иначе, и тебе это известно.

Мне не хочется соглашаться, но я знаю, что она права. Нет, никто из парней в команде не изменит свое мнение о Кеннеди, если она пропустит с нами пару стаканчиков. Мы все равно будем считать, что она лучший тренер в штате, а я по-прежнему оставался бы единственным, кто в курсе, что причина – в ее слишком высокой квалификации.

У нее не было бы проблем, не работай она под руководством главного врача, который только и мечтает найти причину для ее увольнения. Даже если этой причиной станет выдуманная история из-за появившихся в интернете фото, где она проводит с нами время в Городе грехов.

Кеннеди, в отличие от любого из сотрудников-мужчин, должна прилагать все усилия, чтобы профессиональная граница была обозначена четко.

Народ теснится вокруг нас, проталкиваясь к танцполу, и Кеннеди прижимается ко мне, чтобы спастись от давки, укрыться от людей, столпившихся вокруг. Бросив взгляд на группу женщин, с которыми она здесь, Кеннеди делает шаг ко мне. Это самый странный поступок, который она когда-либо совершала.

Тот факт, что я – в кои-то веки! – не последний человек в этой комнате, с которым ей захотелось побыть рядом, одновременно удивляет и волнует.

– Кенни, ты в порядке?

– Да, просто здесь немного жарко…

– И поэтому ты пытаешься прижаться ко мне в ночном клубе? Если хочешь, мы можем пойти в мой номер. – Наклонившись, я шепчу: – Я большой любитель прижиматься после того, как…

– Пожалуйста, заткнись! – В ее голосе нет раздражения, и она даже не пытается отодвинуться от меня.

– Кен, с кем ты здесь?

Не оглядываясь на столик, она жестом указывает на высокую девушку в блестящем платье.

– Со своей сводной сестрой. Это ее девичник.

– И вы не ладите?

– Это сложный вопрос. – Кеннеди с трудом сглатывает. – Не мог бы ты побыть здесь со мной минутку-другую? Мне просто нужно передохнуть, прежде чем я к ним вернусь.

Это то, чего другие не замечают. Вот почему я не отказываюсь от своей влюбленности! Кеннеди со мной комфортно. Конечно, она может вести себя так, будто ненавидит меня. Возможно, я намеренно вывожу ее из себя, но в такие моменты, как этот, она обращается именно ко мне. После той встречи в туалете между нами установилось взаимопонимание. Может быть, потому что я в курсе ее секрета и держу его при себе. Не знаю. Но в глубине души Кеннеди мне доверяет.

Оглянувшись на наш столик, Коди жестом приглашает меня присоединиться, но, когда я смотрю на своего любимого тренера по атлетике, на то, как она прижимается ко мне, пока вокруг нас толпится народ, я больше не вижу перед собой той уверенной в себе женщины, к которой привык на работе. Она не в своей тарелке, и меня это бесит.

Я наклоняюсь к ее уху и делаю попытку, кажется, в тысячный раз за последние восемь месяцев:

– Хочешь, уйдем отсюда?

Ее большие карие глаза встречаются с моими:

– Да, пожалуйста.

Я совершенно уверен, что мое сердце пропустило удар. Я меньше всего ожидал, что этим вечером Кеннеди Кей согласится провести со мной время. Но уже за полночь, и худший день в году официально наступил, так что я расцениваю это как знак.

Ее сводная сестра и остальные девушки в белом теперь окружены целой вереницей официанток с бутылками шампанского. Бесконечные реки шампанского, подсвеченного бенгальскими огнями, танцы и аплодисменты в честь будущей невесты.

– Идем, – говорю я, кладу руку Кеннеди на поясницу и веду ее к двери.

Она слегка вздрагивает от прикосновения, но не выворачивается из-под моей ладони, позволяя проводить себя к выходу.

Как только мы оказываемся на улице, я открываю в телефоне чат с двумя моими лучшими друзьями и вижу сообщения:

Коди: Черт подери!

Трэвис: Не могу поверить, что наша Кеннеди здесь.

Я: МОЯ Кеннеди здесь. И мы уходим.

Трэвис: Надолго?

Я: Я не вернусь.

Коди: Черт возьми, заткнись!

Я: Увидимся завтра в аэропорту.

Коди: У меня такое чувство, что я оказался в альтернативной реальности. Это не может быть правдой!

Трэвис: Исайя, мать твою, Родез. А что случилось с мужской вечеринкой, на которой ты так настаивал?

Я: Это судьба.

Если бы год назад вы сказали мне, я буду прогуливаться по Вегас-Стрип с Исайей Родезом, я бы предположила, что вы сошли с ума.

И если бы вы сказали мне, что я приеду в Вегас на девичник сводной сестры, я бы рассмеялась вам в лицо.

И если бы вы сказали, что мужчина, за которого она выходит замуж, – мой бывший жених, я бы позаботилась о том, чтобы вас поместили в психушку.

Ведь всю свою сознательную жизнь мы с Коннором Дэнфортом знали, что собираемся пожениться.

И мы со сводной сестрой никогда не были настолько близки, чтобы приглашать друг друга на такие личные мероприятия.

И я почти всегда терпеть не могу Исайю Родеза.

Но вот я здесь, и все эти три обстоятельства – моя нынешняя реальность.

Исайя закрывает за нами заднюю дверь клуба, и мы выходим на улицу. Грохот музыки становится тише, и паника, которую я испытываю, начинает ослабевать.

Какого черта я согласилась уйти с ним? Потому что отчаянно хотела выбраться оттуда, вот что. И хотя я никогда не признаю этого вслух, между мной и Исайей установилось взаимопонимание, о котором больше никто не догадывается.

Но этот парень беззаботен, дерзок, временами ведет себя по-детски, и это сводит меня с ума. Я для него – тип А [9], и, когда прохладный воздух Невады освежает мое лицо, а туман в голове рассеивается, я вспоминаю именно об этом.

– Я остановилась в паре кварталов отсюда. Пожалуй, на сегодня с меня достаточно. – Я поднимаю руку, чтобы подозвать ближайшее такси, но Исайя так же быстро ее опускает.

– Один стаканчик, Кен!

– Нет.

Он качает головой из стороны в сторону.

– Попробуй повторить свой предыдущий ответ. Мне гораздо больше нравится, когда ты смотришь на меня глазами олененка и шепчешь «пожалуйста».

– Хорошо. Пожалуйста, замолчи! Ты меня раздражаешь.

На его лице появляется улыбка.

– Кенни, хватит кокетничать.

– Я возвращаюсь в отель, – говорю я, направляясь в другую сторону, но из-за каблуков и того, что ноги Исайи гораздо длиннее моих, он обгоняет и с важным видом идет спиной вперед, так что мне приходится смотреть ему в лицо.

Не хочется признавать, но Исайя Родез довольно привлекателен. Я отметила это в свой первый рабочий день в «Воинах Города ветров», когда еще считала, что он – очаровательный незнакомец, готовый поговорить со мной о проблемах с трудоустройством, а не один из игроков команды.

Сегодня он во всем черном, вплоть до ботинок. Это странно. Я привыкла видеть Исайю в разноцветных нарядах, и цвета, как правило, не сочетаются.

Сегодня вечером его светло-каштановые волосы идеально уложены, но я уверена, что он просто провел по ним рукой. У парня красивые волосы, симпатичное лицо и отпадная фигура – и он это знает.

– Итак, что стряслось между вами – тобой и твоей сводной сестрой? – спрашивает он.

– Я слишком трезва, чтобы об этом говорить.

Он ухмыляется, и маленькая родинка под его правым глазом словно подчеркивает мелькнувшее во взгляде озорство.

– Это можно исправить!

Я останавливаюсь посреди Вегас-Стрип.

– Исайя, я замерзла, и мои ноги устали. Это были ужасные выходные! Все, чего я хочу, – забраться в постель и наутро улететь домой, в Чикаго.

– Выпьем по стаканчику, Кеннеди? Мы впервые встретились не на работе. Выпьем, и обещаю, что отвезу тебя обратно в отель.

Я никогда не пила с игроками. Я никогда не проводила с ними время вне работы, если не считать одной невинной вечеринки с ночевкой в доме брата Исайи в прошлом году, когда я слишком много выпила с девушкой Кая и не смогла бы доехать домой.

Исайя бесчисленное количество раз приглашал меня присоединиться, и я всегда отказывалась. Но сегодня… сегодня я чувствую отчаяние и тревогу. Впервые в жизни чувствую себя безрассудной.

Я вообще не должна была оказаться в этом городе на девичнике у девушки, которая выходит замуж за моего бывшего жениха. Так что пропади все пропадом! Один стаканчик не повредит.

– Ты угощаешь.

К нему возвращается дьявольская усмешка.

– С удовольствием! Но сначала… – Он осматривается. – Пойдем.

Исайя предлагает мне взять его под локоть, но вместо этого я скрещиваю руки на груди, пытаясь сохранить тепло. Он издает смешок, засовывает руки в карманы и жестом приглашает меня идти следом.

– Ты забыл о том, что мои ноги гудят? Родез, на мне десятисантиметровые каблуки!

– Я знаю. Теперь ты почти достаешь мне до груди.

– Забавно, – невозмутимо отвечаю я, ускоряя шаг, чтобы приноровиться к его темпу, когда мы переходим улицу. – Мой отель в той стороне. Тебе не кажется, что нам стоит двигаться в его направлении? А по пути заскочим куда-нибудь быстро выпить.

Исайя останавливается посреди улицы, и я едва не врезаюсь ему в спину. Он поворачивается ко мне лицом, не обращая внимания на загоревшийся зеленый свет и то, что машины ждут, когда мы тронемся с места.

– Кенни, мне нужно, чтобы ты расслабилась и плыла по течению. Я только что оставил своих товарищей по команде, и, не пойми меня неправильно, в восторге от того, что так вышло, но сегодня вечером мы поступим по-моему. И я не говорил, что мы просто по-быстрому выпьем.

Нам сигналит машина, но Исайя по-прежнему не двигается с места.

– Нам нужно идти.

– Мне – нет.

Я выдыхаю, и прядь волос падает мне на лицо.

– Я не умею плыть по течению.

– Знаю. Дай мне одну ночь, и я попробую тебя научить. Поверь, я знаю очень веселый способ.

Машина снова сигналит, на этот раз дольше.

– Я соглашалась лишь выпить по бокальчику.

– Но не говорила, как быстро мы должны его выпить. На самом деле это займет всю ночь.

– Ты можешь наконец уйти с дороги? Господи, нас сейчас задавят!

– Только если ты согласишься сделать все по-моему.

– Исайя…

– Кенни…

Машина снова сигналит, водитель объезжает нас и показывает средний палец.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Прошу, не мог бы ты уйти с дороги?

Исайя наконец делает шаг и переходит на другую сторону улицы.

– Какой у тебя размер обуви?

– Что?

– Размер обуви.

– Тридцать седьмой. А что?

Исайя резко сворачивает налево, придерживая для меня дверь в торговый центр, расположенный рядом с одним из отелей. Даже после полуночи магазины открыты, и в них полно народу.

Не сбавляя шага, Исайя заходит прямиком в Vans и находит отдел для женщин. Он снимает пару с полки.

– Тебе нравится красное, верно? Ты всегда носишь красную форму команды.

– Они не красные, а ярко-розовые.

– Правда? – Он склоняет голову набок, разглядывая кеды в своей руке, прежде чем вернуть их на полку. – Нравятся клетчатые? У Макса есть клетчатые кеды.

Макс – двухлетний племянник Исайи, которого он просто обожает.

– На самом деле я не…

– Нет, клетчатые – это не твое. – Он снова осматривает полки, прежде чем обратить внимание на пару высоких черных кед с одной белой полосой и на платформе. – Вот эти. Нравятся?

Не буду врать, они клевые. Предпочитаю нейтральную одежду и ношу униформу командных цветов – красного и ярко-синего. А платформа добавит мне роста. Рост сто шестьдесят сантиметров – совсем не плох, но создает определенные сложности, если работаешь с группой высоченных мужчин и постоянно чувствуешь, что твой босс смотрит на тебя сверху вниз. Метафорически, но все же.

– Нравятся.

Исайя протягивает их кассиру.

– Можно нам такие тридцать седьмого размера?

– Что ты делаешь?

– Покупаю тебе обувь. Твои ноги устали.

Я достаю из сумочки свою кредитную карту, но Исайя выхватывает ее и прячет в задний карман, не глядя ни на нее, ни на меня. Он продолжает разглядывать прилавок, берет пару носков с вешалки у кассы, а затем – джинсовую куртку и показывает ее мне, ожидая одобрения.

– Я в состоянии заплатить за свою обувь.

– Я же сказал, что угощу тебя выпивкой.

– Это не выпивка.

– Это ее часть. Это мой единственный шанс, и, если тебе все время будет некомфортно, ты больше никогда не захочешь выпить со мной. Я просто не могу упустить свой единственный шанс только потому, что ты замерзла и у тебя болят ноги.

– Исайя, никакой это не шанс. Мы просто выпьем.

Он игнорирует меня, пока кассир не возвращается с обувной коробкой в руках. Исайя протягивает ему свою кредитную карточку, оставляя мою в заднем кармане. Расплатившись за носки, кеды и джинсовую куртку, вручает их мне.

– Избавься от этих каблуков, Кенни, и давай выпьем.

Хрустальная люстра в центре зала переливается розовыми и пурпурными бликами, отражая цвет портьер, драпирующих стены. Кажется, что все это помещение и есть люстра, отсюда и название этого роскошного бара, расположенного в здании отеля «Космополитен».

Пробираясь сквозь толпу, я следую за Исайей: он ведет меня к бару и слегка отводит руку за спину на случай, если мне понадобится за нее схватиться, чтобы нас не разлучили, но я этого не делаю. Несмотря на то, что мне приходится протискиваться мимо людей, стараясь не отстать, я не склонна к случайным прикосновениям.

Когда мы добираемся до бара и находим два свободных стула, Исайя свободной рукой выдвигает один для меня. В другой руке он держит белые лабутены, которые я сменила на кеды.

– Один бокал, – напоминаю я, забираясь на стул.

– Как договорились.

Я устраиваюсь поудобнее, свешиваю ноги, не в силах дотянуться до перекладины, и Исайя, опустив взгляд, издает тихий смешок.

– Давно я говорила тебе, как сильно ты мне не нравишься?

– М-м-м, – мурлычет он. – Должен предупредить тебя, Кен: я люблю, когда ты злишься. Это меня заводит.

– Так вот почему ты не оставляешь меня в покое все эти годы? Наверное, мне надо было все это время вести себя мило.

– Тогда я бы, наверное, уже несколько раз сделал тебе предложение. Отлично. Я хочу сказать, я добьюсь тебя, чего бы это ни стоило.

Усаживаясь рядом, Исайя смотрит на мою левую руку: безымянный палец без кольца упирается в барную стойку.

Хотя я уже больше года не ношу свое старое обручальное кольцо, этот палец все еще кажется мне слишком легким. Пустым. Наверное, так бывает, когда в течение четырех лет каждый день носишь безвкусное кольцо с бриллиантом в восемь карат. Парень, сидящий на соседнем стуле с другой стороны, разражается пьяным смехом и заваливается мне на плечо. Только когда я отодвигаюсь от него, он осознает это и извиняется.

– Ой, прошу прощения! – От меня не ускользает, что его взгляд задерживается на моих обнаженных ногах.

Я поплотнее запахиваю новую джинсовую куртку и замечаю предупреждающий взгляд, которым награждает парня Исайя, заставляя его переключить внимание на своих друзей.

– Пусть держит свои глазенки при себе, – бормочет Исайя, просовывая между нами руку и за ножку стула придвигая меня как можно ближе к себе.

Я не могу удержаться от смеха.

– Как и ты?

Исайя откровенно разглядывает меня, но на этот раз я не чувствую необходимости прятать каждый сантиметр своего тела. Должно быть, из-за доверия, которое я испытываю к нему по необъяснимой причине.

Он дерзко улыбается:

– Не понимаю, о чем ты.

Я беру со стойки коктейльное меню.

– Что мы будем пить?

– Мы? Господи, Кенни, это же наше первое свидание! Я и не подозревал, что мы так быстро превратились в «мы».

– В какой момент вечера ты становишься менее несносным?

Он пожимает плечами, заглядывая в меню.

– Мне говорили, что примерно через три или четыре бокала. Ну, что ты будешь?

– Не знаю. Не то чтобы я любила выпить…

– Никогда? Даже в колледже?

– Там я была слишком занята подготовкой к экзаменам, чтобы блевать на общажных тусовках.

Еще я пыталась быть идеальной, но это история для другого дня.

В уголках его глаз собираются морщинки, на губах появляется легкая улыбка.

– Хочешь, я закажу тебе напиток?

– Ты что, собираешься заказать максимальную порцию самого отвратительного пойла, чтобы я пила его несколько часов, потому что мы договорились лишь на один бокал?

– Нет. Я собираюсь заказать обычный напиток, который, думаю, тебе понравится и если ты все еще захочешь вернуться в свой отель, на этом мы и закончим.

Я удивленно приподнимаю бровь:

– Уже сдаешься, Родез?

– Уверен, что ты захочешь провести со мной чуть больше времени, чем потребуется на один напиток.

– Ты такой самоуверенный!

– Уверенный в себе, – поправляет он.

Исайя Родез действительно уверен в себе. Он дурачится в своей раздражающе харизматичной манере и при этом не выглядит душнилой. Его расслабленность и лёгкость выходят за рамки того, что я считаю позволительным.

Но несколько лет, проведенных рядом с ним, напоминают мне о том, что также он безрассуден, а иногда и слишком легкомыслен. Сколько я его знаю, он – душа компании. Исайя не загадывает на будущее и не задумывается о последствиях своих действий. Своей свободой, легкостью и общительностью он, вероятно, обязан старшему брату, который всегда брал ответственность на себя.

Если честно, кроме этого, я мало что о нем знаю, но предположу, что Исайя Родез заставляет умных девушек совершать глупые поступки. Вот почему я никогда не поддавалась и даже не задумывалась о его многолетнем флирте и постоянных намеках на более близкое знакомство со мной. Он просто хочет того, что не может получить, и, если я когда-нибудь передумаю и уступлю, его азарт иссякнет.

– Как ты относишься к текиле? – интересуется Исайя.

– Она заставляет меня принимать неверные решения.

– Идеально. – На его лице снова появляется фирменная улыбка. Он поворачивается к бармену и заказывает два одинаковых напитка.

Обхватив стул, на котором я сижу, своими длинными ногами, Исайя держит мои туфли на каблуках на коленях и смотрит на меня.

– Когда ты собираешься поговорить с доктором Фредриком о повышении?

Я издаю удивленный смешок.

– Как долго ты ждал, чтобы спросить меня об этом?

Он смотрит на часы на своем запястье, и его челюсть почему-то дергается, когда понимает, что уже немного за полночь.

– Три года ровно.

– Три года?

– Мы познакомились в этот день три года назад, и каждый день с тех пор я хотел, чтобы ты заговорила с ним о повышении. Твоя квалификация слишком высока, Кенни, и я единственный, кто об этом знает. Ты бинтуешь лодыжки и собираешь пакеты со льдом, хотя на самом деле ты настоящий врач.

– Ты помнишь точную дату нашего знакомства?

Какого черта? Я знала, что Исайя слегка в меня влюблен, но всегда предполагала, что это просто их командная шутка. «Единственная женщина в штате? О, тогда я хочу с ней переспать». Ну, что-то в этом роде.

– Кеннеди, соберись! Сезон начинается на следующей неделе, и я думаю, тебе пора об этом заговорить. Черт, да я сам хочу сказать ему об этом! Фредрик распределяет тебе самые тяжелые смены и не дает серьезных поручений. Ты с этим смирилась?

Он помнит день нашего знакомства? Почему? Тогда не произошло ничего особенного, кроме того, что я получила работу. Работу, которую полюбила, хотя не чувствую, что полностью в ней самореализуюсь. Да, хуже моего начальника не сыщешь, но мне нравятся плюсы работы в профессиональном спорте. Путешествия. Болельщики. Воодушевление после окончания сезона.

– Я не собираюсь ничего говорить, и ты тоже.

– Кен…

– Я подала на повышение.

Он слегка отстраняется.

– Правда?

– Не в «Воинах», но да.

Когда бармен ставит перед нами напитки, Исайя закатывает свои карие глаза.

– Дай-ка угадаю. Тебя хочет нанять Атланта.

Мой сводный брат второй бейсмен в команде Атланты, и, хотя он – один из моих самых близких людей, Исайя и Дин выросли в одном городе и давно соперничают. Мы с Дином стали родственниками в старших классах и не были близки до колледжа, так что я не знала об истории их взаимоотношений, пока мой сводный брат не появился на Дне семьи в Чикаго в прошлом сезоне и они оба не связали воедино все факты.

– Нет, не Атланта. Сан-Франциско.

Исайя замирает, не донеся бокал до губ.

– Калифорния? Но это… на другом конце страны.

– Да. Но климат замечательный, и врач их команды уходит на пенсию после окончания сезона. Его помощник не хочет повышения, поэтому они ищут замену, и наставник, у которого я проходила стажировку, порекомендовал меня на эту должность.

С каждым словом волнение в моем голосе нарастает. Это работа мечты, к которой я готовилась все свои двадцать с лишним лет, и я – одна из трех оставшихся кандидатов на должность. В этом году мне просто необходимо закончить работу с «Воинами» на мажорной ноте, а когда придет время, успешно пройти собеседование, и работа мечты может стать моей.

– Калифорния, – повторяет Исайя, вглядываясь в мое лицо.

Я делаю большой глоток напитка, с энтузиазмом кивая при мысли о том, каким может быть следующий год, и чувствуя насколько хорош этот коктейль. Текила даже не чувствуется.

– Я стала бы первой женщиной – главным врачом в ГЛБ [10].

Исайя улыбается:

– Так и должно быть. Это потрясающе, Кенни! Ты заслуживаешь всего самого лучшего.

Я все еще пытаюсь убедить себя в этом.

– Но просто для ясности, – продолжает он: – мы не станем говорить доктору Фредрику о том, что он кусок дерьма и женоненавистник или что его взгляды на женщин в спорте, вероятно, являются причиной, по которой в прошлом году от него ушла жена?

У меня вырывается смешок. Большую часть времени, что я нахожусь рядом с Исайей, мне хочется смеяться, хотя обычно я себе такого не позволяю.

– Мы не скажем об этом, пока я не подпишу новый контракт и не окажусь за три тысячи километров отсюда.

Исайя обреченно вздыхает, откидываясь на спинку стула.

– Калифорния, да? Ты знала, что это мое самое нелюбимое место?

– И когда ты так решил?

– Примерно две минуты назад.

Он в несколько глотков приканчивает свой напиток и возвращает стакан на барную стойку.

– Я провожу тебя до отеля, как только ты будешь готова.

Что?

– И все? Ты покупаешь мне удобную обувь и теплую куртку, чтобы я выпила с тобой всего один напиток, на приготовление которого ушло больше времени, чем у тебя – на то, чтобы его выпить?

– Ты сказала, что мы выпьем только по одному.

– Может быть, я передумала.

Исайя удивленно поднимает брови и выпрямляется, потерпев поражение.

– Кенни, ты хочешь сказать, что не прочь остаться и выпить со мной еще по стаканчику?

Я никогда не была такой импульсивной, как он. Никогда не стирала грань между работой и развлечениями, но с Исайей мне комфортно. Это то чувство комфорта, о котором не рассказываю никому на работе. Может быть, все потому, что Исайя – единственный человек в Чикаго, который знает мой секрет. А теперь он единственный, с кем я могу поделиться своей потрясающей новостью. Может быть, все потому, что финишная черта так близка: мне остался один сезон до работы моей мечты. Так что да: может быть, я хочу немного развлечься. Может быть, я хочу отключить в себе перфекционизм и немного побыть безрассудной после этих адских выходных.

– Да. – Я допиваю остатки своего коктейля. – Я хочу выпить с тобой еще.

Проклятие! Я понятия не имею, как сюда попал, выпив бог знает сколько с Кеннеди Кей. Покинув «Космо», мы обошли еще три бара. Или уже четыре?

Черт меня побери, я не помню!

Кеннеди выкинула свои туфли в мусорный бак на Вегас-Стрип, но я сразу же вытащил их оттуда. Протрезвев, она разозлится, что выбросила такую дорогую обувь.

Кенни выиграла сто баксов в лотерею «Пенни слотс». Мы оказались в караоке-баре, где не было ни одного человека моложе сорока. Я исполнил песню Мэрайи Кэри «Прикоснись ко мне», и мы ушли, как только пожилые женщины начали воспринимать текст буквально.

Я повел Кеннеди в стриптиз-клуб – она посещала его впервые, и быстро раздала все, что было у меня в кошельке. И вот мы, совершенно пьяные, стоим перед фонтанами у отеля «Белладжио».

Наверное.

Черт, если бы я знал, где мы! Но здесь музыка и огни. Легкий ветерок охлаждает мою пылающую кожу. Серьезно, я весь горю. У меня аллергия на текилу или я просто краснею, как чертов идиот, каждый раз, когда Кеннеди слегка облокачивается на меня или хватает за предплечье, чтобы удержаться на ногах?

Сегодня лучшая ночь в моей жизни.

– Что? – спрашивает Кеннеди, стоящая рядом со мной.

«Неужели я сказал это вслух?»

Черт побери!

– Я сказал, что сегодня – лучшая ночь в моей жизни.

Она закатывает свои красивые глазки, но это выглядит более драматично, чем обычно, потому что Кеннеди так же пьяна, как и я.

– Ты просто так говоришь.

– Вовсе нет. – Опираясь локтями на ограждение перед собой, я смотрю ей прямо в глаза. – Кеннеди, я к тебе неравнодушен.

– Это пройдет.

Ее остекленевшие глаза по-прежнему устремлены на воду перед нами.

– Я серьезно, Кен. Я серьезно влюблен.

– Влюбленность – это просто недостаток информации.

– Да, но я получаю информацию, и от этого ты нравишься мне только больше. Позволь узнать тебя получше! Я пытаюсь сделать это уже три года.

Ее внимание наконец переключается на меня, и она пристально, внимательно изучает мое лицо.

– Почему?

– Потому что ты мне нравишься.

– Тебе все нравятся.

Ох.

Она не ошибается. По крайней мере, делая выводы из того, что обо мне знает. Но Кеннеди не в курсе, что я не взглянул ни на одну другую женщину с того дня, как понял, что она перестала носить обручальное кольцо.

Так что нет, мне нравятся не все. Мне нравится она.

Кеннеди, должно быть, заметила, что задела меня, потому что поворачивается ко мне лицом.

– Хорошо, – слегка невнятно произносит она. – Что ты хочешь знать?

– Почему тебе было так неуютно на девичнике твоей сводной сестры?

Она снова закатывает глаза, и я не могу сдержать улыбку.

– Моя мать замужем за отцом Мэллори и Дина. Мэллори – моя сводная сестра, и ты знаешь Дина. Ты ненавидишь его. Но он – мой друг.

Да, она пьяна.

– Мама настояла, чтобы я была здесь. Понимаешь, из-за того, как это выглядит для семьи.

– Семья? Ты говоришь так, словно состоишь в мафии.

Кенни игнорирует меня.

– И Мэллори быстро выбрала мои последние свободные выходные перед началом бейсбольного сезона, чтобы мне пришлось согласиться.

– Ты на самом деле не хотела здесь быть…

– Она выходит замуж за моего бывшего жениха, и я совершенно уверена, что единственная причина, по которой она пригласила меня сюда в эти выходные, – чтобы еще раз позлорадствовать.

Должно быть, я гораздо более пьян, чем предполагал, потому что понимаю, что ослышался.

– Что ты сказала?

– Она выходит замуж за моего бывшего жениха. – Ее голос лишен интонаций. – Она познакомилась с этим парнем только потому, что я должна была выйти за него замуж и он всегда ходил со мной на общественные мероприятия. Ну, знаешь, тот парень…

Кеннеди опрокидывает в себя двойную порцию текилы, которую мы прихватили с собой из последнего бара.

– И ты… спокойно на это все соглашаешься?

Кеннеди поднимает уже пустой бокал.

– А что, похоже?

– Но… но как же твои родители? Они не могут смотреть на это сквозь пальцы.

– О, им нравится Коннор, – отмахивается она. – Он идеальный кандидат, чтобы возглавить семейный бизнес, и, поскольку я не смогла нажать на курок за все годы нашей помолвки, абослютно все довольны тем, что моя сводная сестра вмешалась и сделала это. Ну, кроме Дина! И же знаешь Дина. Ты ненавидишь его.

Это правда.

– Он единственный, кто высказал вслух, насколько все это ненормально.

Ладно, может быть, теперь я ненавижу Дина чуть меньше, чем тридцать секунд назад, но по-прежнему недолюбливаю его, и мы вынуждены видеться несколько раз в год, когда наша команда играет против Атланты.

Мой мозг затуманен текилой, и я понятия не имею, что сказать в этой дурацкой ситуации, поэтому единственное, что приходит мне в голову, – это:

– Тебе просто нужно выйти замуж раньше нее.

Кенни вздрагивает от смеха:

– Что?

– Выйди замуж раньше нее. Знаешь, постарайся утереть им нос, начав с этого. Держу пари, им такое не понравится. Особенно если учесть, что ты заставила как-его-там ждать несколько лет.

– У меня даже нет парня!

– Я сделал тебе предложение.

– Да, – смеется она. – Только теперь, очевидно, все, что мне нужно, – это муж.

Я не отрываю от нее взгляда.

Она на минуту замолкает, что-то обдумывая, прежде чем ее тон становится серьезным.

– Все еще предлагаешь?

– Ты пьяна.

– И ты тоже.

– А еще сошла с ума.

– Я думаю, ты тоже.

Я точно сошел с ума, потому что, глядя на ее легкую улыбку и ловя взгляд прекрасных карих глаз, в которых сияет озорство, я понимаю, что в этот момент сделаю практически все, о чем Кеннеди меня попросит.

Не знаю, почему он так смотрит на меня.

С другой стороны, он всегда так на меня смотрит. У меня странное ощущение: будто кожа горит, но при этом мне холодно.

Думаю, мне нравится, когда Исайя смотрит на меня.

Эти туфли такие удобные!

– Ты же знаешь, я не могу тебе отказать, – говорит он.

– На это я и рассчитываю.

Слова звучат глупо. Язык будто действует сам по себе.

О чем он вообще говорит?

О, свадьба.

Я должна назначить дату свадьбы – так всегда говорила мама.

Моя мама. Она не очень-то милая.

Коннор тоже постоянно твердил, что мне нужно назначить дату свадьбы.

Но он не нравился мне настолько, чтобы я сделала это.

Но теперь я могу назначить дату.

Сегодня вечером.

Исайя хороший.

И еще он красивый.

Почему я не обращала на него внимания?

Потому что знала: из-за него у меня будут проблемы.

Я никогда не попадала в неприятности.

Я следую правилам.

Я была идеальной дочерью.

И к чему это привело?

Возможно, если бы я попала в беду, мои родители заметили бы меня.

Я хочу попасть в беду.

Хочу ходить на свидания.

Я не могу дождаться, когда начну ходить на свидания.

Впервые в своей жизни я оказалась на свидании, не думая о браке.

Брак…

Исайя качает головой.

Стоп, почему он начал кружиться?

– Утром ты меня возненавидишь.

– Не понимаю, чем это так сильно отличается от того, что я чувствую к тебе сейчас.

Я не испытываю к нему ненависти.

Ни капельки.

Исайя прикусывает нижнюю губу, чтобы скрыть улыбку.

Наверное.

Честно говоря, в данный момент он – нечеткая фигура, которая помогает мне держаться прямо.

Я беру бокал из его рук и пью.

Это вода.

Наверное.

Вода в фонтанах красивая.

Исайя красивый.

Это просто соглашение.

Коннор, как и я, из богатой семьи.

Это было деловое соглашение.

У нас с Исайей – соглашение о мести.

Практически одно и то же.

Брак всегда был соглашением.

Я чувствую, что что-то говорю.

Я знаю, что Исайя отвечает.

Он ухмыляется, глядя на меня сверху вниз, и маленькая родинка у его правого глаза теряется, когда он улыбается.

Мне хочется ее лизнуть.

Но язык сейчас не слушается меня, поэтому я просто протягиваю руку и касаюсь ее.

– Черт… – Я слышу, как он выдыхает, и в его голосе слышится капитуляция – это ясно мне даже сейчас.

Я беру его за руку.

У него большая ладонь.

Я работала над мышцами его рук, но никогда раньше не прикасалась к нему вне работы.

Я никогда ни к кому не прикасаюсь – только во время работы.

На самом деле никто никогда не прикасался ко мне.

Мне нравится рука Исайи.

И его улыбка.

Но я никогда не скажу ему об этом.

– Ты уверена? – Голос Исайи звучит где-то рядом.

Конечно, уверена: я никогда не скажу ему, что мне нравится его улыбка.

Воздух, обдувающий мои ноги, меняется.

Становится теплее.

Мои руки уже согрелись.

Исайя купил мне куртку.

Это так мило с его стороны!

Как же я раньше не догадывалась, что он такой милый?

И симпатичный.

У меня и не было возможности это понять.

Он так отличается от меня!

От того, какой я стала.

Он теплый.

Мне холодно.

Эта куртка теплая.

Ручка в моей руке тяжелая.

Я пишу в строке свое имя.

Три строчки, и все они двигаются.

– Кенни, ты уверена, что хочешь этого?

Мне нравится, когда он называет меня Кенни.

Я никогда не скажу ему этого.

– Под какую песню вы хотите войти?

Это другой голос. Не голос Исайи.

Войти? Выйти?

Исайя выходит под песню, когда готов к матчу.

Он действительно хорошо смотрится в своей форме.

Я никогда не скажу ему об этом.

Мэрайя Кэри.

Сегодня вечером Исайя пел песню Мэрайи Кэри.

Он был очень хорош.

– Obsessed.

Возможно, это я – одержимая. Почему я продолжаю о нем думать?

Исайя смеется.

Я смеюсь, потому что он смеется.

Мои новые кеды такие милые! Я смотрю на свои ноги, когда делаю один, а затем другой шаг по красной дорожке.

Исайя выглядит счастливым.

Я чувствую себя счастливой.

– Да.

Я действительно счастлива.

Моя голова отяжелела, и я прислонила ее к груди Исайи. Его рука на моей талии кажется тяжелой.

На улице снова холодно.

Я прижимаюсь к нему лицом. Солнце яркое.

Исайя яркий.

Желтый.

Держу пари, его любимый цвет – желтый.

Желтый – такое странное слово!

Вспышка фотоаппарата желтая.

– Я наконец-то женился на девушке, которой был одержим много лет.

Одержим – тоже странное слово.

Я одержима тем, какая мягкая эта подушка.

Мои новые кеды такие милые!

Исайя тоже такой милый.

Я никогда ему этого не скажу.

Звонок, доносящийся с другого конца комнаты, ввинчивается прямо в раскалывающуюся голову. Это самый громкий звук, который я когда-либо слышал.

Кажется, это телефон. Не знаю, чей он, но лучше бы, черт возьми, его выключили, чтобы я мог поспать.

Но никто его не выключает. Он продолжает трезвонить, пока вызов наконец не переключается на автоответчик, но затем звонят опять, и все повторяется.

Кто-то рядом со мной ворчит, выражая раздражение, которое испытываю и я. Резко открываю глаза. Кто-то у меня под боком… В моей кровати.

Я медленно поворачиваюсь в ту сторону и вижу лежащую на животе женщину. Какого черта?

Нет, нет, нет. Сожаление скручивает меня изнутри.

Восемь месяцев ожидания…

Кеннеди.

Черт возьми! Я узнаю́ эти волосы, скрывающие лежащую рядом со мной женщину.

Кеннеди Кей Оберн.

Кеннеди в моей постели.

Когда телефон звонит снова, она рычит, закрывая уши ладонями, демонстрируя свою левую руку… и безымянный палец на левой руке.

Воспоминания о прошлой ночи всплывают в моей затуманенной памяти…

Она тянет меня в часовню.

Я спрашиваю ее бесчисленное количество раз, уверена ли она в том, что делает.

Она была уверена. Это то, чего она хотела.

Я услышал только слова о том, что Кеннеди хочет выйти за меня замуж.

Моим последним воспоминанием было то, что в этот раз худший день в году стал лучшим временем в моей жизни.

Я резко вдыхаю, осознавая это, потому что смутно помню, как надевал то кольцо ей на палец. Но я мог бы поклясться, что все произошедшее прошлой ночью было лишь сном.

– Что? – задыхаясь, спрашивает она и садится.

Какое-то время ее сонный взгляд блуждает по мне, прежде чем Кеннеди понимает, где находится.

– Исайя? – Она откидывает волосы с лица. Тушь расплылась у нее под глазами, а помада размазалась по щеке.

Я никогда не видел идеально ухоженную Кеннеди такой неопрятной. Она выглядит именно так, как я сам себя сейчас чувствую.

– Почему ты в моей комнате?

– В моей комнате, – поправляю я.

Кеннеди обводит взглядом гостиничный номер и понимает, что он – не ее. Затем ее взгляд падает на одежду, в которую она одета со вчерашнего вечера.

– Боже мой! – Она вскакивает с кровати, как будто та объята пламенем. – Боже мой… Неужели мы?.. Пожалуйста, скажи мне, что мы этого не делали.

– Чего не делали?

– Неужели мы… – Она отчаянно жестикулирует, прижимая другую руку ко лбу. – Разве мы, ну, ты понимаешь…

– Кенни, – произношу я ее имя, – мы оба взрослые люди. Ты можешь произнести слово «секс».

– Пожалуйста, скажи мне, что мы этого не делали!

Эти карие глаза умоляют меня сказать «нет», что, если честно, немного бьет по самолюбию.

– Судя по тому, что мы одеты, а я был слишком пьян, чтобы что-то предпринять, я готов поспорить на хорошие деньги, что нет, у нас не было секса.

Она выдыхает, с облегчением закрывая глаза. Еще один удар по самолюбию.

Продолжая сидеть на кровати, я поднимаю левую руку.

– Тем не менее мы поженились.

Она широко распахивает глаза.

– Что это, черт возьми, такое?

– То же самое, что и у тебя на руке.

Правой рукой она прикрывает рот, одновременно вытягивая левую для осмотра.

– Нет, мы этого не делали.

– Мы это сделали.

– Мы этого не делали!

– Как громко! Господи… – Я морщусь, проводя кончиками пальцев по вискам. – Если я правильно помню, где-то здесь есть подтверждающий документ. Но я тоже почти ничего не помню после фонтанов перед «Белладжио».

Она стоит там в джинсовой куртке и белом платье и качает головой. Ирония в том, что платье, которое она надела на девичник сводной сестры, теперь стало ее свадебным платьем.

Я мысленно смеюсь. Что, черт возьми, мы натворили?

Кеннеди осматривает мой гостиничный номер в лихорадочных поисках упомянутого документа, прежде чем находит его перевернутым и брошенным на пол, как будто это одно из меню навынос, которые подсовывают под дверь гостиничного номера, а не юридически связывающий нас документ.

– Боже мой… – выдыхает она, изучая наше свидетельство о браке. – Что, черт возьми, ты наделал?

«Стоп. Что?»

– Я?

– Да, ты! Как ты мог так поступить, Исайя?

Она что, издевается надо мной?

Я мгновенно вскакиваю с кровати.

– Это была твоя идея. Именно ты на этом настояла. Я спрашивал тебя бесчисленное количество раз, уверена ли ты.

Она качает головой, не веря.

– Я бы не стала… Я не могла совершить что-то настолько безрассудное. Это была твоя идея.

В этот момент с меня как будто слетают розовые очки.

Я никогда не злился на Кеннеди. Никогда не выражал неудовольствие по поводу того, что она говорила. Я никогда с ней не спорил. Но это… Она обвиняет меня в том, что произошло вчера вечером… Впервые за все время, что мы знакомы, я чертовски зол на нее.

– Не вешай это на меня, Кеннеди! Ты сама попросила меня так поступить.

– Нет, – недоверчиво смеется она. – Нет ни малейшего шанса, что из всех людей я попросила именно тебя на мне жениться.

– Ты умоляла меня об этом!

Ее глаза становятся безумными.

– Тогда ты должен был сказать мне «нет»!

– Когда это я мог сказать тебе «нет»?!

Ее челюсть напрягается, мы оба тяжело дышим от гнева.

– Сними это.

– Что?

– Кольцо. – Она указывает на кольцо на моей левой руке – то самое, которое дал нам священник в часовне. Оно такое дешевое, что кажется купленным в торговом автомате. – Сними это кольцо с пальца.

– Сними свое.

– Я же сказала: сначала ты.

– Ну, я и не собираюсь. – Я буквально никогда не отстаивал свою точку зрения перед этой девушкой, но, как я уже сказал, я зол.

– Хорошо. – Она снимает дешевое пластиковое колечко и засовывает его в карман джинсовой куртки оверсайз, которую я купил ей вчера вечером. – В любом случае оно ничего не значит.

– Ты права. Не значит. Для тебя это было просто идеальной местью за то, что произошло у вас с твоим бывшим. Что ж, не за что, Кен! Надеюсь, тебе будет приятно, когда ты ему об этом расскажешь.

Мы сильно напряжены, и проходит слишком много времени, прежде чем взгляд Кеннеди смягчается – в нем читается сожаление.

– А разве в часовнях Вегаса не должны отказывать пьяным?

Мне не нравится, когда другие расстраиваются. Я злюсь на Кеннеди всеми фибрами души, но мои инстинкты буквально умоляют сделать хоть что-нибудь, чтобы она почувствовала себя лучше. Я предпочел бы видеть ее улыбку, а не этот безнадежный, потерянный взгляд.

Я нахожу свой бумажник на прикроватной тумбочке. Из него исчезли все наличные, которые были у меня с собой прошлой ночью.

– Я совершенно уверен, что дал священнику пару сотен, чтобы он этого не сделал.

– Не могу поверить, что мы поженились…

– Милая история, которую мы сможем рассказывать внукам, а?

Она хватает с кровати подушку и швыряет мне в лицо, но я ловлю ее прежде, чем та успевает меня коснуться.

– В этом нет ничего милого. Это ошибка, сделанная по пьяни.

– Я предпочитаю термин «счастливый случай».

Кеннеди пронзает меня взглядом, словно кинжалом.

– Так не должно быть. Я наконец-то обрела свободу и… – Поникнув, она закрывает глаза и сокрушенно вздыхает. – Мы аннулируем это соглашение, как только вернемся в Чикаго.

При слове «Чикаго» ее карие глаза расширяются от беспокойства, изящные руки снова прикрывают рот.

– О боже мой… Я потеряю работу. – В ее голосе звучит отчаяние. – Я потеряю свою работу! Сан-Франциско никогда не примет меня на работу, если в моем послужном списке будет значиться увольнение. Что, черт возьми, мы наделали?

Ее глаза лихорадочно блестят, и я подхожу к ней, чтобы утешить, но как только я распахиваю руки для объятий, Кеннеди вздрагивает.

Проклятье!

Я держу свои руки при себе.

– Ты не потеряешь работу, Кенни. Мы оформим документы о расторжении брака, как только вернемся домой, и никто об этом не узнает.

– Как будто ты не собираешься бежать к Коди, Трэвису или Каю и рассказывать им об этом!

– О, этим троим я точно расскажу.

– Исайя Родез!

– Кеннеди Родез, – передразниваю я.

Она в отчаянии закрывает глаза и прижимает ладони ко лбу.

– В понедельник. Встретимся в офисе моего адвоката.

– У тебя есть адвокат?

– Боже мой… – Запрокинув голову, она обнажает красивую шею и издает стон, который отдается прямо у меня между ног.

Нет. Нет, потому что сейчас я на нее зол.

– У нас даже брачного контракта нет!

– Кен, перестань. Я знаю, что ты не собираешься посягать на мои деньги.

– Да, твои деньги – это не то, что я имею в виду.

Прежде чем я успеваю спросить ее, что, черт возьми, это значит, телефон снова начинает трезвонить.

Она подбегает и поднимает его с пола.

– Привет? Да. – Кеннеди оглядывает комнату, как будто все еще не может поверить в произошедшее. – Черт… Я уже иду. Дайте мне двадцать минут. – Закончив разговор, она складывает наше свидетельство о браке и прячет его в карман. – Я опоздаю на свой рейс домой, если не уеду сейчас. Мы разберемся с этим в понедельник.

Кеннеди снова лихорадочно оглядывает комнату в поисках своих вещей, но все, что было, на ней и надето. Кроме тех белых туфель на каблуках, которые я таскал с собой весь вечер. Она хватает их с комода, прежде чем снова посмотреть на кеды, которые я ей купил.

Ее голос звучит тихо:

– Спасибо, что сохранил их.

– Пожалуйста.

Взявшись за ручку двери, она уже почти выходит в коридор, прежде чем обернуться и посмотреть на меня умоляющими глазами.

– Исайя, я не могу потерять эту работу.

Работу, где с ней плохо обращаются. Работу, для которой у нее слишком высокая квалификация. Работу, которая приведет ее к мечте.

– Мы позаботимся об этом.

Она кивает и снова поворачивается, чтобы уйти.

– Эй, Кенни!

– Да?

– Сейчас я зол на тебя, но прошлой ночью оказалось, что мне с тобой весело.

Она пытается сдержать легкую улыбку.

– Да, насколько я помню, тусоваться с тобой было не так уж и противно.

– Боже! Остынь, Кен. Я понял: я тебе нравлюсь.

Она закатывает глаза, прежде чем закрыть за собой дверь, но я все равно говорю так, чтобы она услышала мой голос даже в коридоре:

– Значит ли это, что медовый месяц уже закончился?

– Ненавижу тебя!

– Увидимся дома, женушка!

Миллер: Нам не хватало тебя на вечеринке в честь дня рождения Макса. Надеюсь, тебе уже лучше. Кроме того, я хочу тебе кое-что рассказать. Когда мы сможем увидеться?

Я: Все еще неважно себя чувствую. Может быть, в ближайшие выходные?

Миллер: Я не могу ждать так долго!

Я: Бейсбольный сезон начинается на следующей неделе. Разве ты не хочешь провести с Каем как можно больше времени, прежде чем мы отправимся в путь?

Миллер: Хочу ли я как можно чаще заниматься с Каем сексом, прежде чем вы отправитесь в путь? Да, ты права. Увидимся в эти выходные.

Я кладу свой телефон на кухонный стол рядом с дешевым пластиковым кольцом, на которое смотрю с тех пор, как вернулась в Чикаго.

Мне неловко врать Миллер, но я знаю, какие у нее потрясающие новости. Я в курсе, что в эти выходные она обручилась с братом Исайи Каем. Я просто не могла прийти на день рождения Макса и вести себя так, будто не связана юридическими узами с его дядей. Не могла перетягивать внимание с Миллер в важный для нее день. Смотреть на нее и лгать, скрывая тот факт, что формально она – моя будущая невестка. И я не смогу спокойно смотреть на нее сейчас, испытывая это неприятное ощущение в животе, пока не встречусь со своим адвокатом и не получу необходимые мне заверения в том, что этот фиктивный брак закончится так же быстро, как и начался.

Я познакомилась с Миллер в прошлом сезоне, когда она начала работать няней у нашего главного питчера – Кая Родеза. Отец Миллер Монти – полевой менеджер «Воинов», и впервые за время моей работы в клубе появилась другая женщина. Это приободрило меня, и я считаю Миллер первой настоящей подругой, появившейся у меня с тех пор, как я переехала в Чикаго три года назад.

До прошлого года все свое свободное время я тратила на поездки домой, в Нью-Йорк, чтобы и повидаться с Коннором, у которого всегда были какие-нибудь благотворительные мероприятия или общественные сборища, где я была нужна ему под рукой. Но Миллер сумела преодолеть мою замкнутость, и я очень благодарна ей за это.

Пентхаус, в котором я живу, – один из множества объектов инвестиционной недвижимости, принадлежащих моей семье. Когда я позволяю себе задуматься, это жилье кажется мне экстравагантным, вычурным и немного одиноким. Но это жилье еще и бесплатное, и кто я такая, чтобы жаловаться, когда моей нынешней зарплаты на многое не хватит?

Это еще одна моя цель – иметь возможность позволить себе, черт возьми, собственное жилье, собственную жизнь без привязки к фамилии Кей. С повышением по службе и новой должностью я смогу этого добиться.

Направляясь во вторую спальню, я роюсь в шкафу, которым никогда не пользуюсь. Деловая одежда, дизайнерские платья и туфли на высоких каблуках стоят дороже, чем некоторые люди платят за аренду. На полке для обуви, где обычно стоят мои белые лакированные лабутены, есть свободное место, но, вспомнив, как Исайя таскал их с собой по Вегасу, я не решаюсь убрать их обратно в шкаф. На данный момент я хочу избавиться от тех обрывочных воспоминаниях, которые остались у меня о той ночи.

Я надеваю черные туфли, втискивая ноги в узкий проем, а затем натягиваю блейзер верблюжьего цвета и черные зауженные брюки.

Я совершила набег на этот гардероб ради девичника Мэллори, но, кроме этого, не могу вспомнить, когда в последний раз надевала свою прежнюю одежду. Она предназначена для обязательных общественных мероприятий, будь то роскошный ужин в доме моих родителей или благотворительные балы, которые так любит устраивать моя мать, убеждая своих богатых друзей, что она заботится не только о себе, хотя мы все знаем: она устраивает их лишь для того, чтобы избежать уплаты налогов.

Однако мой адвокат работает на семью, и, если я появлюсь в своей повседневной спортивной форме, это вызовет у матери раздражение. Она и так сойдет с ума, узнав о том, что я натворила в выходные, но я бы предпочла найти решение до того, как она будет в курсе проблемы.

Я не вполне понимаю, почему для меня так важно их мнение. Так было всегда. Я получила лучшее образование, какое только могла. Стала врачом вместо того, чтобы оставить учебу раньше и выбрать другой путь в спортивной медицине. Согласилась выйти замуж за мужчину, которого не любила, потому что так велели родители.

Я едва знаю свою мать: росла в школе-интернате, а летом, когда жила дома, меня воспитывали няни. Мое присутствие требовалось на общественных мероприятиях, но в остальном мы жили совершенно раздельно.

То же самое касается и моих отношений с отцом, и, когда он умер, я даже не плакала на его похоронах. Это было бы все равно что плакать из-за смерти незнакомого человека.

Наверное, поэтому Коннор всегда называл меня холодной.

После этого мать вышла замуж за отца Дина. Он был деловым партнером моего отца, и с финансовой точки зрения логично, что они поженились.

Моя помолвка с Коннором тоже была ради бизнеса. Дин не собирался брать на себя управление семейным делом, поэтому я должна была выйти замуж за того, кто готов этим заняться.

Все ради бизнеса…

Однако мой брак с Исайей Родезом, безусловно, не бизнес-ход. И какой-то части меня, хоть я и знаю, что это было ошибкой, нравится этот маленький бунтарский поступок.

Да, нас с Коннором свели родители, но я потратила на него восемь лет своей жизни, и моя гордость была задета тем фактом, что он со мной порвал. Коннор во всеуслышание заявил, что в нашем разрыве виновата я. Меня не было рядом. Я жила в Чикаго, в то время как он и мои родители находились в Нью-Йорке. Я ездила в рабочие командировки и едва прикасалась к нему, когда мы были в одном городе. Список моих проблем гораздо длиннее, но это – то, о чем он упомянул во время нашего разрыва.

Однако теперь, когда у меня было время все обдумать, я наконец осознала, что больше не связана никакими семейными обязательствами. Я могу выйти замуж за того, за кого захочу, и могу ходить на свидания. Я буду обычной женщиной под тридцать.

Но сначала мне нужно решить досадный вопрос с расторжением брака.

На столе вибрирует телефон – на этот раз звонят с неизвестного чикагского номера. Семейный адвокат прилетает из Нью-Йорка, поэтому я предполагаю, что он работает в местном офисе.

– Пол? – спрашиваю я, едва ответив на звонок.

– Э-э-э… – мнется женщина на другом конце провода. – Нет, это Дениз. Ассистент мистера Ремингтона.

Мистер Ремингтон. Артур Ремингтон. Владелец «Воинов Города ветров».

– Он просит о встрече с вами.

Черт.

Я пытаюсь убедить себя, что все это не так уж плохо. Может быть, он назначает встречи всем своим сотрудникам перед началом сезона. Возможно, это не имеет никакого отношения к тому факту, что я нарушила политику компании, не только подружившись с одним из игроков, но и выйдя замуж за шорт-стоп.

Но нутром чую: я в полной заднице.

Я сглатываю.

– Хорошо. Я могу встретиться. Как насчет завтра?

– Он хочет встретиться с вами немедленно.

– Сегодня?

– Через час. Это будет встреча и с вами, и с мистером Родезом одновременно.

И вот оно!

Я уволена. Мне конец.

Но как, черт возьми, он узнал?

Ребята из команды, похоже, не из тех, кто любит поболтать, даже если Исайя и решил открыть свой рот и поделиться.

– Хорошо. Я буду.

– До скорой встречи, мисс Ке… – Дениз прочищает горло. – Миссис Родез.

Отключаясь, я думаю только о двух вещах: о том, что скоро останусь без работы, и о том, что больше никогда не хочу слышать, как кто-то называет меня «миссис Родез».

В служебных коридорах клуба «Воинов» пусто. Стук моих каблуков по мраморному полу – единственное, что звоном отдается в ушах, пока я иду навстречу своей судьбе. Не могу поверить, что после трех лет попыток смириться с сексистским бредом доктора Фредрика, после того, как я вкалывала и ждала, пока откроется вакансия где-нибудь еще в лиге, меня уволят, когда до финального собеседования на место моей мечты остаются считаные месяцы.

Я повела себя невероятно безответственно в эти выходные. Я никогда не поступаю опрометчиво или безрассудно. Но в конце коридора меня ждет мужчина, который идеально подходит под эти эпитеты.

– Черт, – выдыхает Исайя, встречая меня у кабинета Дениз. – Ты выглядишь… – Он присвистывает.

С другой стороны, он…

– Ты серьезно, Родез? У тебя даже носки разные! Ты не мог хотя бы попытаться выглядеть презентабельно, чтобы увидеть, как меня увольняют?

Опустив взгляд, он в замешательстве изучает свои носки, прежде чем снова обратить внимание на меня.

– Ты не должна сейчас грубить. Я все еще злюсь на тебя за то, что случилось тем утром. И тебя никто не уволит, Кенни.

– Не надо. – Я поднимаю руку, чтобы остановить его. – Не пытайся меня подбодрить. Мы оба знаем, что сейчас произойдет. Мы оба знаем, что один из нас потеряет работу, и, учитывая, что у тебя лучший показатель результативности в команде, я бы сделала обоснованное предположение и сказала, что это будешь не ты.

На его губах появляется раздражающая ухмылка.

– Следишь за моей статистикой, да?

– Исайя, это не смешно. У меня вот-вот отнимут все, ради чего я так долго трудилась. Ты можешь повзрослеть и хоть раз в жизни осознать, что у твоих действий есть последствия?

– О, вот и началось! – Он усмехается. – Мои действия? Я не заставлял тебя идти к алтарю и говорить «да». Насколько я помню, ты была чертовски взволнована перспективой сообщить сводной сестре и своему бывшему, что раньше них связала себя узами брака. Так что, Кеннеди, не смей сваливать все на меня!

Я знала, что это его разозлит. Может быть, поэтому я так и сказала. Исайя никогда на меня не злился. Не думаю, что он вообще на кого-нибудь злился. Приятно осознавать, что он может за себя постоять.

– У наших действий, – поправляюсь я. – И я перенесла нашу встречу с моим адвокатом на одиннадцать. Можем поехать прямо отсюда.

– Отлично. – Его голос звучит монотонно, разочарованно.

– Исайя, я не имела в виду, что ты был причиной…

– Все в порядке, Кеннеди. Как только все закончится, мы оформим документы о расторжении брака, и ты сможешь и дальше делать вид, что меня не существует. – Его челюсть напрягается. – Как, черт возьми, Ремингтон вообще узнал?

– Я подумала, может, ему сказал кто-то из команды.

– В курсе только Трэв и Коди, но они не стали бы доносить. И Кай, но он даже Миллер говорить не хотел.

Как, черт возьми, я смогу снова взглянуть в глаза этим троим? С Трэвисом и Коди я справлюсь, но Кай… боже, что он обо мне подумает?

Я всегда уважала Кая. Он заботился об Исайе, когда они были детьми. Заботился о своем сыне, когда Макса оставили у него на пороге. Он, вероятно, возненавидит меня за это… Исайя не только его младший брат, но и лучший друг.

Прежде чем я успеваю углубиться в размышления, дверь в кабинет Дениз открывается.

– Мистер Ремингтон готов вас принять.

Мы молча входим, и я задерживаю дыхание, когда Исайя выдвигает стул, чтобы усадить меня напротив владельца команды. Когда он садится рядом со мной, кислород все еще не поступает в мои легкие.

На стене тикают часы, и в тишине кабинета это единственный звук, который только усиливает давящее напряжение, заполняющее комнату.

Мистер Ремингтон сидит молча, сцепив пальцы под подбородком, и наблюдает за нами.

Часы своевременно отбивают свой ритм, действуя на мои хрупкие нервы.

Рабочий стол огромен и поражает своими размерами даже в гигантском кабинете с целой стеной окон, из которых открывается вид на один из самых знаменитых стадионов лиги стоимостью в миллион долларов. На другой стене висят афиши тех лет, когда «Воины» одерживали победы. На единственной фотографии в рамке Ремингтон запечатлен со своей покойной женой, сыном и невесткой, а также с единственной внучкой, которая, по слухам, вскоре унаследует семейное дело, став владелицей команды, если учесть, что Артуру Ремингтону за семьдесят и он уже вышел бы на пенсию, если бы у его сына имелось желание работать с командой.

– Я слышал, вы отлично провели время в Лас-Вегасе в эти выходные. – Такими были первые слова, сорвавшиеся с его губ.

Вот черт!

Мы с Исайей застываем на своих местах. Тиканье часов, кажется, становится громче.

– У меня есть старый друг, владелец «Чикаго трибюн» [11]. Мы с ним договорились: если появятся какие-либо новости, касающиеся моей команды или моей организации, он предупредит меня, прежде чем они попадут в печать. – Мистер Ремингтон поворачивает к нам экран компьютера, стоящего на его столе. – Это будет на первой полосе завтрашнего спортивного раздела.

Прямо здесь, на экране, мы видим цветную фотографию: я и Исайя запечатлены у маленькой часовни, где мы, пьяные, произнесли несколько клятв. Я в своем белом платье, джинсовой куртке и кедах. Он в черных брюках и черной рубашке, обнимает меня одной рукой, прижимая к себе, и победно вскидывает кулак, размахивая над головой моими белыми туфлями на высоком каблуке.

Я почти ничего не помню об этом моменте. Кажется, что случайный незнакомец сфотографировал нас на улице. Но несмотря на то, насколько подводит меня память, по тому, как я смотрю на Исайю, становится ясно, что я так же, как и он, счастлива.

Обеими руками я обнимаю его за пояс, моя щека покоится на его груди. Боже, я даже кокетливо согнула ножку, словно главная героиня какого-то романтического комикса!

На экране компьютера явственно видно, что он ни в чем не виноват. Я тоже этого хотела. Не было никакого принуждения. Никакого давления. Судя по всему, мое участие было абсолютно добровольным, а я – изрядно воодушевленной.

Большими буквами над статьей было написано: «ЧИКАГСКИЙ ШОРТ-СТОП ЖЕНИТСЯ В ЛАС-ВЕГАСЕ НА СВОЕЙ ДАВНЕЙ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ».

Я давлюсь собственной слюной.

Если бы я могла справиться с потрясением, то спросила бы, что, черт возьми, это значит, но мне не хватает кислорода, чтобы дышать. Все, что я могу делать, – лишь смотреть на экран компьютера, где в цвете изображена моя судьба.

В наступившей тишине я читаю слова, сказанные сидящим рядом со мной мужчины. Подзаголовок гласит: «Я НАКОНЕЦ ЖЕНИЛСЯ НА ДЕВУШКЕ, КОТОРОЙ БЫЛ ОДЕРЖИМ ДОЛГИЕ ГОДЫ».

Я смутно припоминаю, что Исайя говорил что-то такое, но совсем не это имел в виду. Он не любил меня все это время. Он просто был слегка влюблен в девушку, которую даже не знал, а теперь весь Чикаго станет думать, что у нас с ним были какие-то длительные тайные отношения.

Чья-то нога толкает меня под столом. Я поднимаю взгляд и вижу, что Исайя наблюдает за мной.

– Ты в порядке? – артикулирует он.

Я просто киваю в ответ и тут же замечаю, как в его глазах загорается огонек.

Он кашляет, выпрямляется, смотрит на мистера Ремингтона в упор и произносит:

– Не понимаю, в чем проблема.

Я чувствую, как мои глаза распахиваются от изумления, потому что, хотя я и знаю, что Исайя ведет себя как командный клоун, он далеко не дурак.

– Проблема в том, мистер Родез, что вы и мисс Кей явно нарушили кодекс поведения, принятый в организации. Случайные связи между игроками и персоналом не только противоречат правилам, но и являются причиной для увольнения.

Вот оно.

Все, ради чего я трудилась, вот-вот вылетит в трубу из-за одной пьяной ошибки.

– У меня нет выбора, – продолжает Ремингтон. – Вы оба подписали соглашение о том, что будете следовать нашему кодексу. Кеннеди, мне жаль, но я вынужден…

– Вы сказали, что повод для увольнения – случайные связи, – перебивает его Исайя. – Посмотрите на заголовок. Вы видите цитату. Я был влюблен в нее много лет. В этом нет ничего случайного.

«Что, черт возьми, он делает?»

Исайя берет меня за руку и сжимает ее достаточно крепко, чтобы скрыть мою рефлекторную дрожь.

– Извините, что мы не обратились к вам или в отдел кадров раньше, но Кеннеди и я уже довольно давно увлечены друг другом. Мы собирались тайно обвенчаться в Вегасе. В нашем браке нет ничего случайного и нет ничего, что противоречило бы командной политике, согласно которой муж и жена могут работать вместе. – Он переплетает свои пальцы с моими, и это действительно убеждает меня. – Кстати, помните Оскара Хендерсона, нашего прежнего кетчера? Его жена была фотографом команды. В нашей ситуации нет ничего отличного от их ситуации. Кеннеди – лучший тренер среди наших сотрудников, и вы не можете позволить ей уйти только потому, что она наконец-то избавила меня от страданий и позволила на ней жениться.

Я больше не единственная, кто сидит в этом кабинете в ошеломленном молчании. Артур Ремингтон тоже поражен. Его седые брови в замешательстве сходятся на переносице.

– Ты сделал это без брата? Не могу в такое поверить.

Исайя поводит плечом, как будто ответ на этот вопрос был готов у него уже несколько дней.

– Кеннеди – единственный ребенок. Было бы странно, если бы со мной рядом кто-то был, а с ней – нет.

– А ваши кольца? – Мистер Ремингтон смотрит на наши левые руки без колец. Я и не заметила, что Исайя тоже снял свое кольцо. – Где ваши кольца с фотографии?

– Нужно подогнать размеры, – не задумываясь, отвечает Исайя.

Я выдыхаю смешок и быстро скрываю его за кашлем, моля бога, чтобы зрение мистера Ремингтона оказалось недостаточно хорошим, чтобы он не понял, что на фотографии на экране его компьютера у нас обоих пластиковые обручальные кольца.

Исайя сжимает мою руку, и впервые с той ночи в Вегасе я чувствую, что мы оба замешаны в происходящем.

– Не совершайте ошибку, мистер Ремингтон. Кеннеди не только отлично справляется со своей работой – всей команде нравится, что она работает с нами. Ничего не изменилось. Единственная разница между сегодняшним и прошлым сезонами в том, что теперь я могу называть ее своей женой.

Как у него это получается? Он быстро соображает и на все готов дать ответ. Он настолько убедителен, что даже я почти что верю.

– Мисс Кей, это правда?

Нет, черт возьми, это неправда! На протяжении нескольких лет мужчина, который сидит рядом со мной, сводил меня с ума своей импульсивностью, делая все, что казалось забавным. Это сильно отличается от того, как мне было позволено жить.

Только сейчас его импульсивность спасает мою карьеру.

Пока владелец команды ожидает моего ответа, я могу думать лишь о должности, которая ждет меня в конце сезона. О том, как сильно я хочу доказать доктору Фредрику, что несколько лет назад он совершил ошибку, не позволив мне работать в полную силу только из-за моего пола. Я хочу доказать себе, что могу это сделать. Я хочу показать всем девушкам, которые хотят работать в спортивной сфере, что для нас здесь тоже есть место.

И это заставляет меня оторвать взгляд от колен и встретиться глазами с человеком, в руках которого сейчас мое будущее, все исправить.

– Теперь я миссис Родез. – Эти слова на вкус как кислота. – Да, это правда. То, что происходит между мной и Исайей, длится уже несколько лет.

Это не полная ложь. Эти слова можно понимать по-разному.

Например, как ситуацию, когда он откровенно пристает ко мне, а я его игнорирую.

Лицо мистера Ремингтона застывает. Он потрясен.

Будем ли мы нести ответственность, если из-за нашей лжи у семидесятишестилетнего мужчины остановится сердце? Надо бы сегодня уточнить у семейного адвоката, когда мы с ним встретимся.

– Ладно, – уступает мистер Ремингтон. – Ладно. Что ж, я думаю, можно с уверенностью сказать, что я не представлял себе такого исхода, когда сегодня утром эта статья попала мне на стол.

Исайя проводит по моей коже большим пальцем, и, пока мистер Ремингтон не обращает на это внимания, я убираю руку и кладу ее на свое колено.

– Однако существуют некоторые правила. На работе вы должны оставаться в профессиональных рамках. Когда находитесь на поле, вы спортсмен и тренер. Я понимаю, что вы проводите вместе много времени в дороге. Я не ожидаю, что вы будете держать свои руки при себе в течение десяти-четырнадцати дней кряду. – Он от души смеется. – Это долгий срок, особенно во время медового месяца. Итак, мы установим для вас то же правило, которое существовало для Хендерсонов, когда они работали на нас: в часы игры в бейсбол вы – тренер и спортсмен, а в свободное время можете быть мужем и женой.

Не будет никакой разницы в том, как мы с Исайей общаемся в бейсбольные и не бейсбольные часы дороге. А мистер Ремингтон не участвует во всех поездках команды из-за возраста, поэтому не заметит разницы.

– Если, – продолжает он, – не дай бог, что-то случится и вы больше не будете поддерживать отношения, я не представляю, получится ли у вас обоих сохранить эту работу. Не хочу на вас давить, но в этом случае я не вижу иного выхода, кроме как уволить одного из вас.

– Мы понимаем, сэр, – отвечает за нас Исайя, пока я все еще обдумываю эти слова.

Если наш план не сработает, кого-то уволят.

Меня уволят.

Но хочу ли я, чтобы он сработал? Сейчас я соображаю с трудом. Слишком многое происходит очень быстро.

– Хорошо. Что ж, спасибо, что пришли! Увидимся в клубе. Захватывающая неделя, да? Бейсбол возвращается, – заканчивает мистер Ремингтон, азартно ударяя кулаком по столу.

С этими словами мы оба одариваем его умиротворенными улыбками, на выходе так же улыбаемся Дениз, прежде чем закрыть дверь и остаться наедине в коридоре.

– Что, черт возьми, только что произошло? – только и могу произнести я.

Исайя кладет руку мне на спину – на совершенно почтительной высоте, чтобы увести меня, но я все равно отстраняюсь от неожиданного прикосновения.

– Прости. – Он быстро убирает руку. – Я думаю, нам следует поговорить об этом не в офисе.

Он отодвигается, давая мне пройти, и идет следом, пока мы не оказываемся достаточно далеко.

– Я не смогу, – признаюсь я и ему, и себе. – Не смогу притворяться, что эти выходные не были одной большой ошибкой по пьяни.

– Нет, ты сможешь, Кенни. Это всего на один сезон. Если мы доживем до плей-офф, то на семь месяцев.

– А что потом? Мы разведемся, и одного из нас уволят? И под одним из нас я подразумеваю себя.

– Ты получишь работу в Калифорнии. Расстояние не имеет значения. Мы разведемся по-дружески. Никому в офисе не будет до этого дела, если ты перейдешь в другую команду.

– А если я не получу работу? Останусь ли я здесь в следующем году?

Он закатывает глаза.

– Ты получишь эту работу, Кен.

Его голос звучит так ровно и так уверенно! Редко бывающий серьезным Исайя, как правило, становится очень серьезным, когда речь заходит о его вере в меня.

– Почему ты идешь на это? – спрашиваю я.

– А почему я должен притворяться, что моя свадьба с девушкой, в которую я давно влюблен, является законной? Зачем мне заставлять себя проводить с ней целый сезон, чтобы удостовериться, что в конце она получит работу своей мечты? Хм, сам не знаю, Кенни… Давай поразмыслим.

– Исайя, – смиренно вздыхаю я, потому что нет никаких причин, по которым он должен был так на меня запасть. За все эти годы я не сделала ничего, чтобы ему понравиться. – Ты меня даже не знаешь.

– Все поначалу незнакомы.

– И тебя не беспокоит, что я по большей части терпеть тебя не могу?

В его карих глазах появляется игривый блеск.

– Думаю, это нравится мне в тебе больше всего.

– Тебе нравится то, чего ты не можешь иметь, – поправляю я.

– Не-а. Мне просто нравится тебя раздражать. Твой взгляд становится таким убийственным! Это очень сексуально, Кен.

Я закатываю глаза.

– М-м-м, – стонет он. – И еще то, как ты закатываешь глаза.

– Пожалуйста, попытайся хоть раз в жизни быть серьезным. Если мы сделаем так, это будет значить, что я, по сути, использую тебя.

– Звучит ужасно! Пожалуйста, Кеннеди, используй меня, как хочешь.

– У меня не получится… – Я машу рукой между нами. – Не получится притворяться.

Я не смогу даже притвориться, что у нас законные отношения, не говоря о фальшивых!

Он пожимает плечами.

– Ты слышала Ремингтона. Мы должны вести себя как профессионалы, пока работаем здесь, и он больше не путешествует с командой. Он никогда не увидит нас в свободное от работы время.

Этот парень действительно все продумал. И он делает все это для меня. Исайя ничего не получает от этого соглашения.

Соглашение. Это просто еще одна договоренность. Я привыкла к договоренностям. Это немного облегчает восприятие его идеи.

– Ты только что сделал все это для меня. Но я думала, что ты злишься…

– Да. – Исайя проводит рукой по волосам, отчего вены на его предплечье напрягаются. – Однако я не хочу, чтобы ты потеряла работу.

– Ты женился по договоренности, понимаешь? Однажды тебе придется сказать другим женщинам, что фактически ты разведен.

Он смотрит мне в глаза.

– Меня не волнуют другие женщины. Уже давно не волнуют.

Это ни в малейшей степени не соответствует действительности. За те годы, что я его знаю, у Исайи Родеза было много женщин, которые были достаточно хороши, чтобы его взволновать.

Я выпрямляюсь, скрестив руки на груди. Какая-то часть меня хочет обнять его за то, что он для меня сделал, а другая – отговорить нас обоих от этого безумия.

Но нам не обязательно притворяться влюбленными. Нам не нужно устраивать шоу. Мы должны оставаться профессионалами. Возможно, нам придется приехать на одной машине, чтобы соблюсти приличия, но в остальном не придется ничего изображать. Возможно, это сработает.

– Кеннеди, – говорит Исайя, привлекая мое внимание. – Мне нужно, чтобы ты расслабилась и увидела в этом светлую сторону. Мы просто сохранили твою работу. Ничего не должно измениться, кроме того, что ты будешь носить кольцо на этом пальце. – Он указывает на мою левую руку. – Оно все еще при тебе?

Я прикусываю губу.

– Может быть.

– Извини, я не расслышал.

Я свирепо смотрю на него:

– Да. Кольцо все еще у меня.

Исайя ухмыляется.

– У тебя просто не дошли руки его выбросить.

– Так и есть.

– Эти кольца выглядят так, словно их купили в торговом автомате. – Он издает смешок. – Я уверен, что так оно и есть. Постараюсь найти для тебя что-нибудь другое.

– Подожди. – Я поднимаю руку, чтобы его остановить. – Я еще не давала согласия. Нам нужно все обдумать. Тебе нужно все обдумать.

– Меня все устраивает.

– Исайя, я серьезно! Если мы сделаем это… Ты ведь понимаешь, что это значит, верно? У нас с тобой нет никаких отношений. Это деловое соглашение, которое закончится через шесть или семь месяцев.

– Деловое соглашение, – повторяет Исайя, как попугай. – Кто сказал, что романтика умерла?

– Мне нужно время, чтобы все обдумать.

– Что ж, пока ты принимаешь решение, я постараюсь купить тебе кольцо.

– Исайя…

– Не волнуйся. Тебе понравится.

Я приподнимаю бровь.

– Как самоуверенно с твоей стороны!

– Моя самоуверенность тут ни при чем. Я просто рассказываю тебе, как все будет. Я позволяю тебе вести себя по-детски во многих отношениях, но только не в этом.

Он поднимает руки и, вытянув указательные пальцы, дотягивается ими до моего лица, подносит их к моим губам. Каждый палец приподнимает уголок моего рта, заставляя меня одновременно нахмуриться и расплыться в улыбке.

– Улыбнись, Кенни. Мы только что сохранили твою работу.

Исайя заставляет меня улыбнуться, и, судя по его ответной улыбке, очень доволен тем, как глупо мы выглядим.

Он поразительно красив, когда улыбается, но, с другой стороны, Исайя Родез улыбается всегда, даже если ему не хочется.

Затем он огибает меня и направляется к выходу, но перед тем, как уйти, поворачивается, прижимаясь грудью к моей спине. Я ощущаю, как властно он нависает надо мной. Чувствую жар его тела.

Дыхание Исайи щекочет затылок, и каждый нерв в моем теле оживает, включая те, что между ног – хоть я и не была уверена, что они так умеют.

– Просто подумай об этом как об одной большой игре. – Он наклоняется к моему уху и низким и проникновенным голосом шепчет: – Давай, жена, подыграй мне!

– Исайя, что, черт возьми, ты натворил? – ругается Миллер на кухне дома, где они с братом живут. Моя будущая невестка во многом похожа на меня, поэтому, когда Кай сказал, что именно мне придется сообщить ей эту новость, я не ожидал такой реакции.

Я надеялся, что она скажет «Отлично» или «Спасибо, что женился на моей подруге: теперь мы с ней родня».

Пожалуй, тут я промахнулся.

– Как ты мог так поступить с Кеннеди? Она только что закончила отношения. Ей нужно было время. Побыть одной.

– Почему все обвиняют меня? Может быть, это Кеннеди умоляла меня на ней жениться.

На мгновение воцаряется тишина, прежде чем Кай и Миллер разражаются смехом.

– Да пошли вы на хрен, ребята.

– Следи за языком, – сквозь смех поправляет брат.

Мой взгляд устремляется на кухню: мой двухлетний племянник Макс сидит на столе и улыбается мне, держа в руках наполовину вылизанный венчик, которым пользовалась его мама.

– Извини, Максик. Не произноси это слово. Это нехорошее слово.

– Зая! – Он бешено машет венчиком, и по кухне разлетается смесь для шоколадного торта.

Эван Зандерс, защитник чикагской команды НХЛ «Рапторс», сидит на диване рядом с Каем, держа на коленях свою дочь. Теперь, когда он тоже стал отцом, они с женой проводят больше времени у моего брата, позволяя Максу и Тейлор развлекать друг друга.

– Кеннеди? – спрашивает он. – Девушка, о которой ты говорил на каждом семейном ужине?

– Единственная и неповторимая, – отвечает за меня Кай.

– Молодец, чувак!

– Зи, не поощряй его.

– Почему нет? Стиви познакомилась с ней прошлым летом и решила, что она великолепна.

– Она великолепна, – одновременно произносим мы с Миллер.

Она бросает на меня взгляд.

– Это не значит, что они должны притворяться, будто их отношения настоящие.

Зандерс пожимает плечами.

– У Райана и Инди же получилось!

– Ладно, Букашечка. – Миллер поднимает Макса со стола. – Я думаю, вам с папой пора пойти и вразумить твоего дядю.

– Миллер, не сердись на меня, – умоляю я. – Я согласился на это только ради того, чтобы она могла сохранить свою работу. Разве я не замечательный парень?

Она смеется.

– Черт возьми, ты одержим этой девушкой. Это важно и для тебя, и для нее.

В моей голове всплывает фрагмент нашей свадебной песни. Я до сих пор помню, какой чертовски забавной была Кеннеди, пока я смотрел, как она с полной уверенностью идет к алтарю под песню Мэрайи Кэри «Одержимая».

– Перестань улыбаться собственным мыслям. – Миллер хлопает меня по руке, держа сына на бедре. – Ты тут на седьмом небе от счастья, а моя подруга, наверное, одна и сходит с ума. Мне нужно зайти к ней в гости.

– Кеннеди не одна, и ее нет дома. Она встречается со своим адвокатом, чтобы составить брачный контракт. Или постбрачный контракт. Как это, черт возьми, называется после того, как люди связывают себя узами брака?

– Разве ты не должен быть там? – спрашивает брат с дивана в гостиной. – Это нужно для того, чтобы защитить твои активы.

– Очевидно, это нужно для того, чтобы защитить ее.

Кай щурится в замешательстве.

– Она родственница Дина Картрайта, – напоминаю я о сводном брате Кеннеди. – В их семье всегда были деньги.

Это еще одна из причин, почему я терпеть не мог этого придурка. Пока мы с Каем с трудом сводили концы с концами, пытаясь придумать способ закончить среднюю школу так, чтобы никто не догадался, что мы остались одни, Дин каждый раз, когда мы играли против его команды, приезжал на поле за рулем новенького автомобиля и в самой современной и дорогой бейсбольной экипировке.

Если добавить к этому тот факт, что он – абсолютный зануда и переспал со всеми девушками, которые у меня когда-либо были, неудивительно, что я считал сводного брата Кеннеди своим давним соперником.

– Пойдем поболтаем на улице? – спрашиваю я брата.

Все трое обращают внимание на мой на редкость серьезный тон, и только Макс просто улыбается.

– Ты тоже хочешь выйти на улицу, Букашечка? – Я забираю его у своей будущей невестки.

– Да. Выйти.

В эти выходные маленькому человечку исполнилось два года, и его словарный запас медленно, но верно пополняется.

– Ты уже говорил с моим отцом? Он наверняка захочет сначала услышать об этом от тебя.

Вопрос Миллер заставляет меня задуматься.

Эммет Монтгомери, отец Миллер, – не только полевой менеджер, который, по сути, является нашим главным тренером, но и самый близкий мне человек, который, помимо Кая, заменил мне отца. Он заботится обо мне, и я отвечаю ему тем же. Вот так мы общаемся. Со стороны это, может быть, и не заметно, но мы с Монти очень любим друг друга.

– Позвоню ему завтра, – обещаю я.

Держа Макса на руках, я вслед за старшим братом выхожу на улицу и усаживаю племянника поиграть на траве. Мы присоединяемся к нему, – садимся, вытянув ноги, и Кай протягивает мне пиво. Я даже не заметил, когда он успел достать его из холодильника.

– У меня такое чувство, что нам обоим это понадобится. – Он чокается со мной своей бутылкой.

– Думаешь, я влип?

– В каком смысле? В том, что женился или остался в браке?

– Предложил продолжить это ради работы Кеннеди.

Кай делает глоток.

– Я думаю, у тебя все сложится само собой. Так всегда было. Это все беспечность и твоя чертова ухмылка, благодаря которым ты получаешь все, чего хочешь.

Мой временами сварливый брат прячет полуулыбку за бутылкой, делая еще один глоток.

Он прав. Когда мы были моложе и, оставшись вдвоем, пытались закончить старшую школу, колледж и, в конце концов, попасть в Главную лигу, я видел, как тяжело все давалось Каю. Жизнь обрушилась на него гораздо быстрее, чем следовало бы для любого пятнадцатилетнего подростка, и необходимость заботиться не только о себе, но и обо мне была очевидным бременем.

Поэтому, когда ему нужна была поддержка, я научился его смешить.

Когда у нас оставалось денег только на одно блюдо, я уговаривал официантку добавить еще немного картошки фри бесплатно.

Когда нам не хватило денег на проезд, я подружился с водителем автобуса, который работал на маршруте, и он подвозил нас бесплатно.

Может, я и не самый ответственный брат, но знаю, как использовать свои сильные стороны в своих интересах. Я нравлюсь людям и умею заставить других улыбаться. Так что да, иногда я шучу, но при этом сохраняю позитивное отношение к жизни, и все всегда получается само собой.

– Я, эм… – В горле пересохло. – Я надеялся, что смогу взять у тебя мамино кольцо.

– Исайя.

– Что? Для Миллер тебе оно не нужно.

– Нет, но… – Он не сводит глаз со своего сына, который бегает по траве перед нами. – Послушай, ты знаешь, я хранил мамино обручальное кольцо для тебя, но надеялся, что ты отдашь его кому-нибудь, с кем ты собираешься прожить всю свою жизнь. Не для того… что сделали вы с Кеннеди.

– Просто поверь мне, ладно?

– Исайя, – вздыхает он. – Послушай, брат. Если ты будешь обращаться с Кеннеди так, будто она твоя настоящая жена, это не заставит ее волшебным образом в тебя влюбиться.

– Есть вещи, которых вы не знаете. Все, что вы, ребята, видите, – это то, что я выгляжу как гребаный идиот, ухлестывающий за этой девушкой, но, когда мы с ней наедине, все иначе. Я не знаю, как это объяснить, но нутром чую, что все иначе.

Взгляд Кая смягчается.

– Я просто не хочу, чтобы тебе было больно. С тобой такое уже случалось, и мне не кажется, что эта ситуация отличается. Я не думаю, что Кеннеди воспринимает происходящее так же, как ты. Я твой брат и хочу тебя защитить.

Теоретически я понимаю его беспокойство. Возможно, для Кеннеди этот брак временный, но я слышал, что у меня есть шесть долгих месяцев, чтобы влюбить в себя свою жену.

Кай тихо посмеивается, разряжая обстановку.

– Черт подери, поверить не могу, что ты уговорил Кеннеди выйти за тебя замуж в субботу вечером! Это то, о чем я говорил: все работает в твою пользу. Девушка, по которой ты тосковал долгие годы, случайно появляется в Вегасе и выходит за тебя замуж. – Он качает головой. – Что это, черт возьми, за везение в Вегасе?

Я тоже улыбаюсь.

– Ну, фактически это было в воскресенье утром.

Он перестает смеяться.

– В воскресенье?

– Мы поженились в воскресенье.

– Ох…

Кай делает еще один глоток, и мы наблюдаем, как Макс выдергивает из земли одуванчики и пытается на них дуть – примерно так же, как он пытался задуть свечи на своем праздничном торте. Он сдается и, пошатываясь, направляется ко мне, протягивая руку, чтобы я ему помог.

Усадив племянника к себе на колени, я обнимаю его и дую вместе с ним, позволяя ему поверить, что он сам заставил эти белые пушинки летать вокруг нас.

– Я знаю, что не должен напоминать тебе о воскресной дате, – говорит Кай.

– День рождения Макса.

– Ну, и это тоже.

– Нет. – Я кашляю. – Тебе не обязательно напоминать. – Целуя племянника в макушку, устраиваю его поудобнее. – Просто удивительно, что Макс родился в тот же день, когда мы потеряли маму, да? Это почти как если бы она прислала его сюда для нас.

– Да, – вздыхает Кай. – Я тоже об этом думал.

– Я познакомился с Кеннеди в тот же день три года назад. Не знаю, говорил ли я тебе об этом.

– Нет, не говорил.

– И так вышло, что я женился на ней в тот же день.

Брат понимающе улыбается. Я уверен в своей жене точно так же, как верю в то, что Макс послан нам свыше.

– Хорошо, – соглашается Кай. – Я отдам тебе мамино кольцо.

Освещение в моей квартире выключено, но здесь все равно светло из-за всполохов молний за окном.

Я взрослый мужчина, мне тридцать один год, но я по-прежнему ненавижу грозу.

Включаю телевизор, чтобы отвлечься, но это не помогает. Мне неспокойно, нервы на пределе.

Очередная вспышка молнии озаряет ночное небо, и я мгновенно вскакиваю на ноги, меряю шагами гостиную и отправляю сообщение брату.

Я: Ты в порядке? Ты дома?

Кай: Все хорошо. Я дома. Как ты?

Я: Я в норме. Миллер и Макс дома?

Кай: Они здесь.

Я: Хорошо. Никуда не езди.

Кай: Ты же знаешь, я не поеду. Люблю тебя.

Я тут же отправляю сообщения Трэвису и Коди, проверяя, как дела, хотя они понятия не имеют, почему я это делаю. Коди спрашивает, не хочу ли я прийти к нему на ужин и посмотреть игру «Дьяволов Чикаго» по телевизору, но он живет достаточно далеко, и мне пришлось бы ехать на машине, а этому не бывать.

Затем я пишу Монти.

Я: Ты дома?

Монти: А кто спрашивает?

Я: Я.

Монти: Если я скажу «да», ты заявишься без приглашения и напомнишь мне, что скоро мы станем родственниками, потому что твой брат и моя дочь собираются пожениться?

Я: По сути, теперь я твой зять. Здорово, правда?

Монти: Не совсем так. И кроме того, я слышал, что ты теперь тоже чей-то зять.

Я: Ты уже слышал?

Монти: Весь клуб знает об этом!

Я: Я собирался тебе рассказать…

Монти: Нам нужно поговорить об этом как можно скорее, парень.

Я: Я знаю. Мы поговорим. Так ты дома?

Монти: Да.

Я: Хорошо. Увидимся на поле.

Возможно, это не вполне разумно, но когда я не могу избавиться от навязчивых мыслей, то проверяю, все ли в порядке у тех, кто мне дорог.

С тех пор, как я познакомился с Кеннеди, мне всегда хотелось ее проведать, если возникало подобное беспокойство, но я отговаривал себя, помня, что она не обязана общаться со мной вне работы.

Но теперь… теперь обязана по закону.

Я все еще расстроен тем, что она пыталась свалить вину за все на меня, но мои чувства к ней не изменились.

Я: Привет, Кенни. Ты дома?

Я расхаживаю из угла в угол, ожидая ответа, но минуты проходят, а его все нет. На моем экране даже не мелькают серые точки.

Очередной раскат грома, кажется, сотрясает здание, заставляя меня нервничать.

Я: Кен, пожалуйста, ответь.

Она молчит.

Я: Если ты не ответишь, я стану называть тебя миссис Родез перед всей командой.

Ответ приходит мгновенно.

Кенни: Даже не вздумай.

Я: А вот и моя женушка!

Кенни: Отвратительно.

Я: Ты дома?

Кеннеди снова не отвечает, поэтому я ей звоню.

– Что?

– Ты дома?

– Какое тебе дело?

– Просто ответь на чертов вопрос, Кеннеди. Ты дома?

– Да, я дома.

– А ты никуда не собираешься сегодня вечером?

– Нет.

– Ладно, хорошо.

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто хотел знать.

Она вздыхает так, словно я ей порядком надоел, а ведь она замужем за мной меньше сорока восьми часов.

– Ты меня утомляешь, Родез.

Мне приходится прикусить губу, чтобы сдержать улыбку.

– Мне известны и другие способы утомлять. Просто дай знать, когда тебе захочется хорошенько выспаться, и мы сможем скрепить наш брак, Кен.

Она хохочет, и ее смех звучит так свободно и непринужденно, что я позволяю себе широко улыбнуться, слушая его.

– Так что ты решила? – спрашиваю я.

Технически я ничего не получаю от нашего соглашения. Мы делаем это ради нее, но я все равно отчаянно хочу, чтобы Кеннеди согласилась. Если она согласится, я как минимум смогу проводить с ней время, и это все, чего я хочу.

На том конце провода повисает тяжелая пауза.

– Это совсем не то, чего я хочу.

Черт. Сразу к делу.

– Я… – поправляется Кеннеди, – я хочу иметь выбор. Не как с прошлой помолвкой.

Что?

– У меня никогда не было возможности ходить на свидания ради удовольствия, и я с нетерпением этого ждала, теперь я…

– …замужем, – заканчиваю я за нее.

– Да. Я замужем.

– Мне очень жаль.

Я все еще раздражен, что она винит в этом меня, и теперь почти готов извиниться.

– Это моя вина, – признается Кеннеди. – Я втянула тебя в эту историю, а теперь ты пытаешься все спасти. Я просто… Исайя, у нас с тобой никогда не будет ничего, кроме этого соглашения.

– И почему ты так в этом уверена?

Потому что я на сто процентов убежден, что она ошибается.

– Мы слишком разные, и, если ты надеешься на что-то, кроме окончания брака, я не хочу соглашаться. Наше соглашение – всего на шесть месяцев. Когда закончится сезон, у меня начнется жизнь, которую я с нетерпением ждала.

Возможно, если бы я не был таким безнадежным романтиком, ее упорство ранило бы меня сильнее, но я слышу лишь слова «шесть месяцев».

У меня есть полгода, чтобы изменить ее мнение о себе.

– О какой жизни ты мечтаешь? – спрашиваю я. Мне интересно, чем это отличается от того, как она жила до нашей ночи в Лас-Вегасе?

Кеннеди смеется, но как-то грустно.

– Нормальной.

– А что для тебя нормально, Кенни?

– Ты решишь, что я странная.

– Возможно, мне будет полезно найти у тебя пару отрицательных качеств: я так тобой одержим, что пока не заметил ни одного.

Кеннеди снова смеется, и я вдруг осознаю, что нечасто слышу ее смех. Придется над этим поработать!

– Нормальная жизнь – это когда я встречаюсь, с кем хочу. Могу познакомиться в баре. Или пойти с парнем на ужин, где не нужно соблюдать строгий дресс-код. Когда я не выхожу замуж по пьяни из мести, а моя помолвка не является сделкой.

Что?

– Расскажи о последнем поподробнее.

– Может быть, в другой раз. – Она вздыхает. – В общем… я согласна. Эгоистично, но я этого хочу.

– Что ж, это хорошо, потому что я уже купил тебе кольцо.

– О, как быстро! Наверное, мне тоже следует купить тебе кольцо, да?

– Это будет справедливо.

– У тебя есть предпочтения?

– А мужчины носят бриллианты?

– Ты хочешь кольцо с бриллиантом?

– Я хочу, чтобы оно было чертовски экстравагантным. Ты хотела утонченности, поэтому потратимся на меня.

Кенни снова хихикает в трубку, что странно. Она никогда так свободно не смеялась. Никогда не была такой откровенной и честной.

– Кеннеди Кей, ты что, пьяна?

– Немного.

Я прижимаю телефон к уху и откидываюсь на спинку кровати, подложив одну руку под голову. Прежняя тревога больше не давит мне на грудь.

– Я думал, ты не очень-то любишь выпить.

– Так и есть.

– Ты что, уже пьешь из-за меня?

– О, ты удивишься.

– И что ты пьешь?

Вопрос звучит похоже на «Что на тебе надето?», и это мне тоже хотелось бы узнать.

– Текилу.

Я улыбаюсь.

– Опасно. Я слышал, что люди, которые пьют текилу, совершают ошибки по пьяни.

– А я слышала, что эти ошибки называют счастливыми случаями.

Я закатываю глаза в полной уверенности, что она слышит улыбку в моем голосе.

– Исайя?

– Да?

– Ты все еще злишься на меня?

Я обдумываю ответ.

– Мне трудно злиться, ведь только что ты согласилась стать моей женой.

– Злость – это нормально. Можешь злиться на меня, если тебе это нужно. Ты не обязан постоянно прятаться за улыбкой.

Я делаю паузу, чувствуя, что разговор зашел слишком далеко, но пытаюсь за шуткой скрыть свое слабое место.

– Ты наконец заметила мою улыбку, Кенни?

– Угу. Я заметила, что ты улыбаешься, даже когда не хочешь этого. Например, мне. Сегодня я задела твои чувства, но вместо того, чтобы оставить меня разбираться со всем в одиночку, ты помог мне сохранить работу и убедился, что я улыбаюсь, прежде чем уйти.

Я и не подозревал, что она это заметила. Не думал, что кто-то вообще обращает на это внимание.

– Ты можешь на меня злиться, – продолжает Кеннеди. – Это не изменит моих чувств к тебе.

«Ты можешь на меня злиться. Это не изменит моих чувств к тебе».

Я откашливаюсь.

– Значит, ты продолжишь меня ненавидеть?

– Именно. – Я слышу, как она сглатывает. – Исайя?

– Да.

– Почему ты не воспользовался ситуацией в ту ночь в Вегасе?

Господи!

– Кенни, ты пьяна.

– Я хочу, чтобы ты ответил.

Вся кровь в моем теле приливает к горлу от вопроса Кеннеди Кей о том, почему я ее не тронул.

– Под словами «воспользоваться ситуацией» ты имеешь в виду что-то помимо женитьбы?

– Да. Помимо женитьбы.

– Ты хочешь, чтобы я что-то предпринял?

– Не знаю. Мне просто интересно, почему ты этого не сделал.

– Что ж, – выдыхаю я. – Я был так же пьян, как и ты, вот и все. К тому же, я думаю, моя мама встала бы из могилы и забрала бы меня с собой, если бы я хоть раз прикоснулся к женщине, которая пьяна. Но даже несмотря на то, что я потратил столько времени, пытаясь привлечь твое внимание, я не стану ничего предпринимать, пока не буду уверен, что ты тоже этого хочешь.

Повисает тяжелое молчание.

– Кенни, ты хотела моего внимания в тот вечер?

Она усмехается в трубку.

– Спокойной ночи, Исайя.

Кеннеди отключается как раз в тот момент, когда небо озаряет очередная вспышка молнии.

И только тогда я понимаю, что на какое-то время забыл о грозе.

Исайя: Встретимся в женском туалете.

Я: Почему именно там?

Исайя: Там мы познакомились. Я романтик.

Я: Тебе пора перестать пользоваться моим туалетом.

Исайя: Но там намного чище, чем у нас.

Я не удивлюсь, если, зайдя в уборную, обнаружу, что Исайя стоит там, опершись бедром о раковину, и отправляет в рот мятные леденцы. В конце концов, за эти годы я заставала его здесь несколько раз.

Он слишком занят, изучая все прелести женского туалета, чтобы обнаружить мое присутствие, но, возможно, впервые за время работы я наконец замечаю его.

Бейсболка надвинута задом наперед, но из-под нее все равно выбиваются идеальные волосы.

Он высокий. Безбожно высокий.

И еще его одежда: брюки цвета хаки идеально облегают мускулистые бедра, а поверх белоснежной футболки надета оливково-зеленая куртка-бомбер, подчеркивающая мышцы на груди. У него белоснежные кроссовки и укороченные носки – невозможно определить, правильно ли он подобрал пару в этот раз.

– Привет!

Исайя замечает меня у двери дарит мне свою фирменную улыбку. У него во рту полно мятных конфет.

– Привет, женушка!

– Я уже жалею, что согласилась.

Исайя игнорирует мои слова.

– Стадион уже заполняется, хотя игра начнется только через пару часов.

Ожидаемо! Сегодня первый матч сезона – против Миннесоты, и болельщикам не терпится вернуться на трибуны.

Исайя окидывает взглядом мой наряд: велосипедки, кроссовки и поло «Воинов». Мои волосы собраны в конский хвост, а щеки горят, потому что последние три часа таскала коробки с медицинскими тейпами и другими расходными материалами.

На самом деле, эта неделя вымотала меня. Не было дня, чтобы я пришла на поле позже семи утра, а ушла до захода солнца. И я подозреваю, почему доктор Фредрик решил на этой неделе поручить мне дела всего медицинского персонала.

– Давно ты здесь? – спрашивает Исайя, и вокруг его глаз собираются морщинки, но не от улыбки, а из-за беспокойства.

– С утра. Доктор Фредрик решил, что День открытия – идеально подходит для того, чтобы я провела инвентаризацию медицинских принадлежностей. Я пришла сюда в шесть.

– Разве у вас нет стажеров для таких задач?

– Есть.

Его осеняет понимание, и обычно беспечный Исайя выглядит раздраженным.

– Ты поела?

– Я в порядке.

– Ты ела, Кеннеди?

– Я потом перекушу в столовой.

Он смотрит на меня так, словно не верит, а затем вторгается в мое личное пространство. Не знаю почему, но я не отстраняюсь, не вздрагиваю и не ежусь. Я не возражаю, если он вторгнется в мое личное пространство и прикоснется ко мне.

Странно.

Но Исайя этого не делает. Он просто протягивает руку и запирает дверь от посторонних.

– У меня кое-что для тебя есть. – Он лезет в карман. – Не такое броское, как то, что было у тебя в прошлый раз.

– Я ненавидела то кольцо.

На его губах появляется озорная улыбка.

– Я тоже.

Исайя держит между указательным и большим пальцами изящное кольцо.

– Ого, – слышу я свой голос. – Красивое.

Взяв кольцо из его рук, я любуюсь, как камень переливается на свету. Он потрясающего фиолетового цвета. Кажется, что это аметист. Маленькие бриллианты образуют вокруг него ореол, а шинка сделана из патинированного золота.

Очевидно, у этого кольца есть история, какой не бывает у новых украшений. Похоже, это кольцо носили, лелеяли и любили.

– Скрестим пальцы, чтобы оно подошло, – вставляет Исайя. – У моей мамы тоже были маленькие руки.

Стоп. Что?

Я перевожу взгляд на Исайю и понимаю, что он наблюдает за мной.

– У твоей мамы?

От такого вопроса этот самоуверенный мужчина краснеет.

– Это ее обручальное кольцо.

Я физически ощущаю, как кровь отливает от моего лица, когда сжимаю пальцами кольцо его матери.

Я не могу его носить! Не сейчас, когда наш брак – это просто сделка. Возможно, я никогда не пойму, как можно ценить родительские вещи, но братья Родез обожали свою маму.

Я знаю немногое, но Исайе было всего тринадцать, а Каю – пятнадцать, когда их мать трагически погибла. Миллер упоминала, что Кай рассказывал о своей маме с большим чувством. А прошлой осенью в журнале «Еда и вино» вышла статья о Миллер, где упоминалось, что она назвала десерт в честь этой женщины, хотя они и не были знакомы.

Исайя говорит о матери мало. С другой стороны, он избегает серьезных тем. Я догадываюсь, что он скучает по ней так же, как и его брат.

– Я не могу его надеть.

– Думаешь, не подойдет?

– Это кольцо твоей мамы, Исайя. Его следует сохранить для кого-нибудь другого. Того, кто тебе дорог.

– Но мне дорога ты.

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

Он смотрит мне в глаза, не отступая, но и я не сдаюсь.

– Пожалуйста, – продолжаю я, протягивая ему кольцо, чтобы он забрал его. – Я не хочу оскорбить память твоей мамы, надевая ее кольцо, потому что я замужем за ее сыном только из-за делового соглашения. Я надену другое.

После долгих секунд молчания Исайя наконец забирает у меня кольцо.

– Это единственная вещь мамы, которую я хотел взять себе после ее смерти, – говорит он, вертя его между пальцами. – Не знаю почему. Наверное, тогда я просто плохо соображал. Мне следовало бы сохранить что-нибудь из ее одежды или любимых книг, но я выбрал это кольцо, потому что помню, как красиво оно смотрелось на ее коже. Я всегда мечтал подарить его девушке, на которой женюсь. И пусть наш брак заключен по расчету, Кеннеди, ты и есть та девушка, на которой я женился.

Исайя берет меня за руку, и я даже не вздрагиваю, когда он проводит подушечкой большого пальца по моему безымянному.

– Так что, пожалуйста, ради меня, просто надень его, хорошо?

Его умоляющий тон заставляет меня согласиться, и Исайя, не дожидаясь ответа, надевает кольцо мне на палец.

Оно подходит идеально.

Исайя обводит его большим пальцем.

– Но если ты его потеряешь, я с тобой разведусь.

Я ничего не могу с собой поделать и хохочу.

Я несколько лет запрещала себе смеяться в присутствии этого мужчины, и теперь мне приятно поддаться такому порыву.

Я смягчаюсь, и мой тон становится нежнее:

– Я позабочусь об этом. Ради тебя.

– Уверен, ты справишься.

– И я верну тебе это кольцо, как только все закончится.

На это Исайя не отвечает.

– Это тебе, – продолжаю я, доставая из кармана и протягивая на раскрытой ладони черное металлическое кольцо и его силиконовый аналог. – Это не бриллианты, но…

– Может, тебе лучше встать на одно колено или что-то в этом роде?

Я бросаю на Исайю строгий взгляд.

– Забирай эти чертовы кольца, пока я не передумала!

Его улыбка становится шире.

– Ты купила запасное силиконовое кольцо, чтобы я мог носить его во время игр?

К моим щекам прилила кровь. И правда: зачем я это сделала?

Наверное, потому, что Исайя похож на того, кто будет надевать силиконовое кольцо на время игр, поскольку не сможет носить металлическое. И я – его якобы жена – об этом знала.

– Тебе не обязательно надевать его на время игры, если это неудобно. Просто я подумала, что это могло бы подкрепить нашу легенду, учитывая что Ремингтон присутствует на домашних матчах.

Исайя надевает силиконовое кольцо на безымянный палец левой руки.

– Я как раз собирался сделать там татуировку с твоим именем, потому что не могу носить кольцо во время игры, но сойдет так. – Он отпирает дверь, придерживает ее и говорит: – Вам лучше вернуться к работе, док.

Выходя, я посмеиваюсь, думая о татуировке, и тут до меня доходит: я не вполне уверена, что он пошутил.

Держа Кая за руку, я разминаю его мышцы, уделяя особое внимание той, что приводит большой палец кисти: она, как правило, напрягается в начале подачи, если не проработать ее перед выходом на поле. Прижимаю большим пальцем, снимая напряжение.

Я расслабляю мышцы между его пальцами, затем переворачиваю его руку ладонью вверх и большим пальцем прохожусь по отводящей. Мои пальцы проводят линию вдоль сухожилий и гладят кожу.

У него большие руки и развитая мускулатура, приобретенная за годы тренировок, где он оттачивал умение контролировать траекторию бейсбольного мяча. На ощупь они как у Исайи.

В моем сознании всплывает воспоминание о нашей ночи в Вегасе. Я помню, как непринужденно держала его за руку, а текила помогала мне не задумываться.

Хотела бы я всегда так спокойно относиться к прикосновениям! Но тот физический контакт был совершенно иным, чем здесь, в тренажерном зале.

Я начала работать в области спортивной медицины еще на первом курсе. Дин был игроком бейсбольной команды нашего университета, и я помню, как увидела его в тренажерном зале после одной из игр.

Врачи и тренеры команды работали со спортсменами, используя различные виды послематчевой терапии и помогая расслабиться с помощью растяжки. Я помню, как легко медицинский персонал прикасался к спортсменам.

Тогда сама мысль о прикосновении к кому-то была для меня чуждой, и я оказалась одновременно шокирована и заинтригована тем фактом, что существует профессия, позволяющая использовать свое тело для исцеления чужого.

Никто и никогда не касался меня по-настоящему. Я не могу припомнить, чтобы меня обнимали в детстве. Никто никогда не держал меня за руку и не прижимался ко мне. В то время я не знала, что это ненормально, но как только поступила в колледж, то поняла: со мной что-то не так. Все мое тело напрягалось, когда новые университетские друзья пытались обнять меня в знак приветствия.

В следующем семестре я начала стажироваться в бейсбольной команде Дина и сменила специальность на медицинскую. Я влюбилась в науку! Удивительно, но человеческий организм способен разрушаться и восстанавливаться. Можно сделать свое тело крепче, чтобы избежать травм.

Я научилась использовать свои руки для исцеления другого человека. И хотя физический контакт, не связанный с медициной, все еще кажется мне неестественным, я работаю над этим.

– Ты собираешься посмотреть мне в глаза или…

Я продолжаю разминать руку Кая, пока он сидит на массажном столе.

– Нет, если можно.

Он усмехается.

– Ты меня ненавидишь? – спрашиваю я.

– Черт возьми, Кеннеди! Никогда не думал, что ты настолько склонна драматизировать.

Я отпускаю его руку и наконец поднимаю взгляд. Да, поднимаю, хотя он сидит, а я стою, потому что братья Родез невероятно высокие.

– Теперь ты изменил свое мнение обо мне?

– Конечно, нет.

– Я, по сути, использую твоего брата.

– Он, кажется, не возражает. Я почти уверен, что он вызвался бы в добровольцы, если бы имел такую возможность.

Я никогда не пойму так называемой влюбленности Исайи. Если бы он знал обо мне хоть что-то, его чувства бы давно испарились. Коннору предложили управлять компанией моей семьи. Все, что ему нужно было для этого сделать, – быть со мной, и он не справился.

Кай говорит тихо, чтобы слышали только мы.

– Однако если ты причинишь ему боль, у нас будет совсем другой разговор.

– Он не должен пострадать. В этом нет ничего личного. Это просто сделка. И ее срок истекает через шесть месяцев.

Кай касается кольца своей матери на моем пальце.

– Я не уверен, что он воспринимает это именно так.

Меня это тоже беспокоит. Это кольцо кажется слишком серьезным для того, что мы затеяли.

На массажный стол рядом с Каем шлепается одноразовая тарелка с домашним сэндвичем.

– Ешь, – говорит Исайя, обращаясь ко мне.

Я поднимаю взгляд на другого чересчур высокого Родеза.

– Я же сказала, что все в порядке…

– Съешь сэндвич, Кенни! Ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь в обморок. – Он поворачивается к брату. – Она здесь весь день и не прекращает работать! Не позволяй ей продолжать разминку, пока она не поест.

Исайя уходит, строго наказав мне съесть этот сэндвич, и Кай хохочет.

Здесь есть столовая, и, похожи, именно там он его и добыл. Я тоже могу туда сходить, просто у меня пока не было такой возможности: когда у моих коллег бывают перерывы, я не позволяю себе останавливаться.

Доктор Фредрик, возможно, никогда не захочет меня повысить, но, когда к нему обратятся за рекомендацией, не сможет сказать, что я не самый трудолюбивый работник в его отделе.

Я снова беру Кая за руку, чтобы закончить разминку перед игрой, но он убирает ее, придвигая ко мне тарелку.

– Ты слышала. Я не собираюсь быть причиной обморока своей невестки.

– Не называй меня так!

Его озорная ухмылка очень похожа на улыбку его брата.

– Объявляю общий сбор! – кричит Монти на весь тренажерный зал. – Владелец нашей команды мистер Ремингтон хотел бы кое-что сказать.

Я сразу же замечаю на другом конце зала Исайю. Он тоже смотрит на меня, жестом показывая, что что-то не так.

– Я вас не задержу надолго, – говорит Артур Ремингтон, поднимая руку. – Хочу пожелать вам удачи. Я с нетерпением жду очередного успешного сезона. Это мой сорок второй год в качестве владельца «Воинов Города ветров», и я горжусь командой, собравшейся в этом зале. Но прежде, чем этот бейсбольный год начнется официально, я хотел бы объявить, что это мой последний сезон.

Мы с Исайей снова переглядываемся.

– В следующем году нашу семейную команду возглавит моя внучка Риз. – Он протягивает руку, указывая на женщину, которая, видимо, и есть его внучка.

Она очень красива. На вид лет тридцати пяти. Короткие светлые волосы, стройная фигура, и одета с иголочки. Сногсшибательная во всех смыслах этого слова. Но что более важно – она женщина. Женщина собирается возглавить всю эту организацию! Еще одна женщина в сфере, где заправляют мужчины.

В глубине души я понимаю, что хотела бы быть здесь в следующем году, чтобы это увидеть.

– Я буду скучать по ежедневным встречам с каждым из вас и по этому полю, но мне не терпится передать в руки своей любимой внучки наследие нашей семьи.

Зал дружно аплодирует, а Риз просто поднимает руку в знак приветствия.

– В этом сезоне вы будете видеться с ней гораздо чаще, чем со мной. В ходе подготовки к вступлению в должность Риз будет замещать меня там, где я не смогу присутствовать. Это касается как домашних, так и выездных игр. Она будет путешествовать с вами весь сезон и отчитываться передо мной, так что относитесь к ней так же, как относились бы ко мне.

Стоп.

Путешествовать с нами?

Я снова нахожу глазами Исайю, ожидая увидеть ужас на его лице – такой же, как у меня, но он просто стоит, засунув руки в карманы, и на его лице ехидная ухмылка.

Он не хуже меня понимает, что теперь одного заявления о том, что мы женаты, будет недостаточно. Теперь мы постоянно будем под наблюдением, и придется притворяться.

Кеннеди уплетает приготовленный мной сэндвич, и, глядя на это, я мгновенно возбуждаюсь. И еще сильнее – от тихого стона, который вырывается у нее во время перекуса: Кенни думает, что никто не видит, как она жует в углу тренажерного зала.

Кеннеди всегда усердно трудилась – это одна из ее черт, которыми я восхищаюсь больше всего, – но на этой неделе ее темп был другим. Может быть, потому, что она была рада вернуться к работе, но я нутром чую, что Кеннеди трудится больше обычного из-за того, что доктор Фредрик усложняет ее жизнь больше обычного.

Конечно, я не хочу, чтобы она увольнялась, но понимаю, что все станет намного проще, если ее возьмут на работу в Сан-Франциско. Там она станет начальником сама себе, и другие сотрудники будут ей подчиняться.

Я выхожу из помещения клуба. Нещадно палит солнце, и я испытываю невероятные ощущения – так здорово снова оказаться в этой форме и на этом поле. Погода напоминает мне о бейсболе. Мне посчастливилось посвятить свою жизнь любимой игре. А еще круто то, что я играю в бейсбол в одной команде с братом. Как на моем месте можно не стремиться идти на работу?

Добавьте к этому тот факт, что, находясь здесь, я могу видеться с потрясающей рыжеволосой девушкой, на которой женился.

Я сижу на скамейке запасных и роюсь в своем ящике в поисках перчаток и шлема, когда слышу ее имя.

– Кеннеди, сегодня твоя задача – следить, чтобы у игроков не было обезвоживания.

Мое внимание переключается на доктора Фредрика, потому что, черт возьми, как он может говорить Кеннеди – женщине, которая образованна не хуже, чем он, и претендует на позицию главврача в другой команде, – что во время сегодняшней игры она будет выполнять приносить игрокам воду? Более того, для этого у нас есть восемнадцатилетний стажер. Он, наверное, описался бы от радости, если бы смог наполнять водой наши бутылки.

– Поняла, – откликается Кеннеди, не показывая своего разочарования.

– Сандерсон, – он поворачивается к другому нашему тренеру, мужчине, – мы с тобой будем работать на скамейке запасных, а ты, Уилл, – это второй врач, которого он нанял в этом сезоне после того, как не повысил Кеннеди, – ты работаешь и в раздевалке, и в буллпене [12].

– Почему?

Этот вопрос слетает с моих губ прежде, чем я успеваю сдержаться. Фредрик в замешательстве поворачивается в мою сторону.

– Что?

– Почему Кеннеди занимается водой?

– Исайя, – тихо упрекает она.

Я пропускаю ее слова мимо ушей.

– Уилл работает в двух зонах, которые находятся на противоположных концах поля, а Кеннеди наполняет бутылки водой. Почему?

– Исайя, остановись. – Голос Кеннеди звучит умоляюще.

Фредрик скрещивает руки на груди.

– Потому что я так решил. Тебя не устраивает то, какую работу сегодня выполняет твоя жена?

Он произносит слово «жена» самым унизительным образом, как будто она моя собственность, а не человек.

Я делаю шаг к нему.

– Да, меня это не устраивает. Или ты хочешь, чтобы я объяснил всем присутствующим, почему считаю нелепым, что именно она наполняет водой наши бутылки?

– Исайя, прекрати. Пожалуйста!

Нашего главного врача осеняет. Он понимает: я в курсе, что квалификация Кеннеди намного превышает требования к должности, на которую он ее взял.

– Вообще-то я бы тоже хотела знать почему, – присоединяется к разговору Риз Ремингтон. Я даже не заметил, что она здесь. – Если у вас есть четыре участка, которые требуют обслуживания, и четыре медицинских работника, почему они распределены неравномерно?

Наверное, Кеннеди в ярости, потому что я привлекаю к ней внимание будущей владелицы команды, но трудно оставаться профессионалом после того, как в течение нескольких лет к тебе относятся так, как к ней. И очевидно, что этот сезон будет для Кенни хуже, чем предыдущие.

А все потому, что она вышла замуж за меня – игрока. Доктор Фредрик наказывает ее за это. Я в этом уверен.

– Это отличная мысль, миссис…

– Риз, – поправляет она.

– Риз, – повторяет Фредрик, и я не могу объяснить, какое удовлетворение испытываю, зная, что со следующего года его начальником будет женщина. – Итак, Кеннеди, ты будешь работать в буллпене, а Уилл – в раздевалке. Я поручу новому стажеру позаботиться о воде.

– Ну что ж, теперь все в порядке, не так ли? – натянуто улыбается Риз.

– Это была отличная идея, миссис… Риз.

Приятно осознавать, что подхалимство доктора Фредрика распространяется не только на игроков, но и на высшее руководство.

Риз бросает долгий взгляд на меня, затем – на Кеннеди, прежде чем покинуть зону скамейки запасных и уйти, как я предполагаю, в апартаменты владельца команды.

Как только она оказывается вне пределов слышимости, Фредрик сжимает челюсти. Он зол, но не посмеет отчитать игрока, особенно перед игрой. Нет, вместо этого он снова сосредотачивает свое внимание на Кеннеди.

– Позже мы обсудим, что значит оставлять личную жизнь дома.

Черт бы все это побрал! Она не сделала и не сказала ничего плохого. Это я вызвал его на разговор.

После этого все расходятся. Кеннеди остается поблизости, но не смотрит мне в глаза.

– Никогда больше так не делай!

– Кен…

– Достаточно того, что я единственная женщина, которую он когда-либо нанимал, и, по его мнению, я переспала с игроком. Я не какая-то жалкая девчонка, которой нужен муж, чтобы ее защищать. Просто… Исайя, позволь мне делать мою работу.

Кеннеди покидает тренажерный зал, направляясь в буллпен, и я не увижу ее до конца дня.

Я ее понимаю, правда. Но она пахала весь день – фактически всю неделю, и я не смог удержаться. Вмешался, как чертов дикарь. Но еще она назвала меня своим мужем.

– Девятнадцатый, – называет мой номер Монти.

Я предполагаю, что так он велит мне выйти на разминку, поэтому хватаю перчатку и бегу мимо него по ступенькам, ведущим на поле, но Монти ловит меня за руку, останавливая.

– Я собираюсь тебя кое во что посвятить. – Он озирается и понижает голос. – Фредрик – придурок, мы все это знаем, и он зол, что Ремингтон сохранил Кеннеди в штате после того, как вы поженились в Вегасе. Он хотел, чтобы ее уволили.

– Ну, это объясняет, почему он заставлял ее работать сверхурочно на этой неделе.

– Я знаю, тебе может казаться, что это не так, но ваша женитьба лишь усложнила ее жизнь. Кеннеди пытается сделать карьеру, но вместо того, чтобы стать опытным тренером, попала в ситуацию, когда коллеги будут воспринимать ее только как жену игрока. Это несправедливо, но такова реальность. Лучшее, что ты можешь для нее сделать, – это позволить ей заниматься своим делом, пока она здесь, на поле. Ты пытаешься ее спасти, но делаешь только хуже.

Черт возьми! Монти прав. И меня это бесит.

– Она большая девочка и справится с этим. Но если когда-нибудь ты почувствуешь, что пора вмешаться, то придешь ко мне, хорошо? Мне не нужно, чтобы кто-то из команды сцепился с главным врачом.

Я киваю.

– Теперь она злится на меня. Я думал, что помогаю…

Монти слегка улыбается.

– Семейная жизнь – это весело, правда? – Он кладет ладони мне на затылок. – А теперь иди на пробежку. И, может быть, она тебя простит.

– Ей на это плевать.

– Что ж, пробеги несколько кругов, и, может быть, я прощу тебя за то, что ты так облажался, что женился. Клянусь богом: тебе, Каю и Миллер лучше было бы приютить меня на старости лет за стресс, который вы трое устраиваете мне все эти годы.

– О, Монти! – восклицаю я, обнимая его за плечи. – Хочешь состариться вместе со мной?

– Тащи свою задницу на поле, Родез.

Дин: Похоже, наши родители выбрались в город по делам, и мы собираемся поужинать завтра вечером после игры.

Я: Звучит ужасно. Желаю повеселиться!

Дин: Под «мы» я подразумеваю тебя и меня. Ты в Атланте. Ты же не бросишь меня с ними наедине?

Я: Ты мне ничего не говорил, так что продолжу притворяться, будто я не в курсе.

Дин: Тогда я обязательно напомню твоей маме, чтобы она тебе позвонила.

Я: Не смей!

Дин: Значит, увидимся там. Кроме того, мне нужно, чтобы ты сообщила о своем замужестве. Может быть, мой отец хоть раз не станет зацикливаться на том, как он разочарован тем, что я решил зарабатывать на жизнь игрой и не возглавил семейный бизнес.

Я: О да. Он так разочарован тем, что его сын играет в Главной лиге! А Мэллори будет на этом семейном ужине?

Дин: Не понимаю, зачем ей здесь быть. Отец в городе, заключает какую-то инвестиционную сделку.

Я: Я подумаю.

Дин: Увидимся завтра на поле! И не надейся избежать серьезного разговора о твоем ужасном вкусе в отношении мужчин.

Я: Заткнись!

Дин: Сначала Коннор, а теперь Исайя Родез? Богом клянусь, Кеннеди, я чуть не прыгнул в самолет, чтобы надрать ему задницу, когда ты сказала мне, что вы поженились по пьяни!

Я: Ты знаешь, что Коннора я не выбирала.

Дин: Исайю выбирала?

Стоя в конце очереди, я жду, пока игроки и тренеры разберут ключи от своих номеров со столика у стойки регистрации. Учитывая, каким большим составом мы путешествуем, регистрация была бы сущим кошмаром, если бы не координаторы, которые держат наготове ключи от номеров, ожидая, когда наши автобусы подъедут к отелю.

Толпа впереди редеет, и подходит моя очередь. На столе, заваленном ключ-картами, я ищу бумажный конверт со своей фамилией. Осталось всего несколько номеров, но моего среди них нет.

Я озираюсь, пытаясь найти кого-нибудь из координаторов и сообщить, что они забыли забронировать номер, но вижу только Исайю: он стоит в вестибюле, прислонившись к колонне, с понимающей улыбкой на губах. Он единственный игрок, который еще здесь. Все остальные разошлись по но-мерам.

Со дня открытия прошла неделя, и наши рабочие взаимоотношения наладились. Он больше не срывался на моем боссе. На самом деле, его поведение диаметрально изменилось. Теперь он стал слишком профессионален. За последнее время ни разу публично не заигрывал со мной так, как заигрывал предыдущие три года. Я немного скучаю по этим моментам.

Я подкатываю к нему свой чемодан.

– Мой ключ потеря…

Исайя показывает мне ключ от номера с четко напечатанной на бирке надписью «И. Родез и К. Родез».

– Лучше бы под «К. Родез» подразумевался твой брат, потому что я ни за что на свете не стану делить с тобой номер.

– Попробуй угадать еще раз.

– Нет, – слышу я свой голос.

Исайя посмеивается.

– Я люблю обниматься, Кен. Ты храпишь? Надеюсь, что нет. С другой стороны, я, скорее всего, обниму тебя так крепко, что ты все равно не сможешь дышать.

Мои глаза сужаются.

– По-твоему это романтично? Ты только что сказал, что собираешься меня задушить.

– Но с любовью! Я собираюсь задушить тебя с любовью.

Я недоверчиво качаю головой. Я вышла замуж за этого парня. Да, по пьяни, но все же.

– Мы не будем жить в одном номере. Больше никто не живет вдвоем в одном номере.

– Больше никто не женат.

Я лихорадочно оглядываю вестибюль в поисках Глена – главного координатора по поездкам: он беседует с Риз.

Я хватаю свой чемодан, собираясь со всем разобраться.

– Я бронирую для команды отели, как только появляется расписание, – объясняет он ей. – Обычно они заполнены, но в этом году нам повезло… – Глеб замечает, что я жду, желая с ним поговорить. – О, привет, Кеннеди! Я как раз говорил Риз, как нам повезло, что в этом сезоне вы с Исайей будете жить в одном номере. Благодаря этому я смог уступить ей твой номер в отеле.

Проклятье!

– О. – Мой голос звучит слишком высоко, слишком натянуто. – Это… прекрасно. Я просто хотела убедиться, что мы с Исайей можем жить в одном номере. – Пожалуйста, скажи «нет». – Я не уверена насчет правил команды…

– Мой дедушка дал добро, – перебивает Риз.

Потрясающе.

– Что ж, это так… заботливо с его стороны.

Глен усмехается.

– Вы – молодожены. Даже если бы я забронировал для вас два отдельных номера, вы все равно оказались бы в одном. Учитывая, как долго вы, ребята, таились, вы могли бы сэкономить нам кучу денег, просто живя все это время в одном номере.

Риз и Глен хором смеются. Рада, что хоть кому-то это кажется забавным!

Мои щеки болят от фальшивой улыбки.

– Вероятно, так и есть. Что ж, я очень рада, что все получилось.

– Я тоже. – Глен жестом указывает на стойку регистрации. – Когда я узнал, что в этом году Риз собирается путешествовать с нами, свободных номеров уже не было.

Конечно, свободных номеров не было…

Когда я снова пересекаю вестибюль, чтобы встретиться с Исайей, он понимающе ухмыляется. Его улыбка раздражает. Он поднимает ключ-карту и вертит ее в пальцах, но я выхватываю ее.

– Когда злорадствуешь, ты уже не такой милый.

– Но в остальное время я исключительно милый. Понял.

Он радостно забирает у меня багаж и катит оба чемодана к лифту. И даже не оборачивается на меня, бросая:

– Кстати, красивые кеды! У того, кто их выбирал, отличный вкус.

Мои щеки вспыхивают, когда я смотрю на свои кеды на платформе, которые правильней называть моей свадебной обувью, – их выбрал Исайя.

– Злорадствуешь?

Он заразительно смеется, слегка запрокидывая голову и обнажая красивую мощную шею.

Как неудобно, что мой временный муж оказался таким привлекательным!

Здесь только одна кровать.

Естественно, здесь только одна кровать!

Обычно в комнате проживает один человек, поэтому вторая кровать не нужна.

Дивана тоже нет – только примостившееся в углу неудобное на вид кресло.

Я не могу спать с ним в одной постели.

Спать в одной постели – это интимно. У нас с Коннором такого никогда не случалось, но, похоже, при нормальных обстоятельствах именно так и должно было быть.

Мне хочется протестовать. Отпустить какую-нибудь колкость и заставить Исайю считать, что я его терпеть не могу, вместо того чтобы признаться, что я чувствую себя уязвимой, чувствую дискомфорт.

Но мы оказались в этой ситуации из-за меня, так что я смиряюсь.

– С какой стороны ты ляжешь?

Оглянувшись через плечо в ожидании ответа, я вижу, что он пристально наблюдает за мной.

– Я лягу на полу.

– Исайя…

– Мне все равно.

– Завтра у тебя игра. Ты не можешь спать на полу. Моя прямая обязанность – следить за тем, чтобы твое тело было готово к игре.

На его лицо очень вовремя возвращается ухмылка.

– О, детка, уж поверь мне: мое тело готово к игре.

– Исайя! – Я пытаюсь говорить сурово, но в моей интонации слышится улыбка: – Заткнись.

Он улыбается в ответ, как будто знает, что, увидев эту кровать, я погрузилась в свои мысли и мне нужно отвлечься.

– На полу лягу я.

– Я не позволю тебе спать на полу. Все в порядке, Кенни. – Стащив с кровати подушку, он бросает ее между матрасом и стеной.

– Мы могли бы попросить раскладушку.

– Думаешь, нам стоит заказать в номер раскладушку, хотя вся команда живет на этом этаже? А вдруг персонал или Риз увидят это и решат, что у нас семейные проблемы? Нет, спасибо, я обойдусь.

– Кого волнует, что они подумают про наш брак? Может быть, это поможет объяснить всем ситуацию через несколько месяцев, когда мы расстанемся.

Его улыбка меркнет.

– У нас еще много времени до того, как мы начнем развивать этот сюжет.

В кармане Исайи звякает телефон. Достав его, он читает сообщение, прежде чем сказать:

– Трэв и Коди хотят, чтобы я выпил с ними пива.

– Хорошо. Повеселись!

– Пожалуй, я откажусь.

– Почему бы тебе не пойти? Все лучше, чем торчать в этом крошечном номере.

– Пожалуй, – говорит он. – У меня ведь нет других планов, верно?

Исайя смотрит на меня так, словно просит сказать ему, чтобы он остался, или поделиться планами на вечер.

Я храню молчание.

Приняв решение, он отводит руку за спину и одним быстрым движением стягивает рубашку. Бросает кепку на тумбочку и снимает ботинки.

– Что ты делаешь? – не веря своим глазам, спрашиваю я.

– Переодеваюсь. Не могу же я идти в форме!

– Здесь есть ванная комната.

Он смотрит на дверь, а, затем на меня, поддерживая зрительный контакт, пока расстегивает ремень.

– Точно.

– Исайя.

– Да?

Его штаны падают на пол, и мне больше нечего сказать.

Да, я видела его тело, но как медик. Я никогда не смотрела на него и не прикасалась к нему иначе. Сейчас же я смотрю определенно не в медицинских целях. Одетый только в боксеры Исайя приседает и роется в своем чемодане. Он сильный и подтянутый. Я это знаю, но никогда не обращала на это внимание.

У него мощная и рельефная спина, мышцы завораживающе двигаются, пока он копается в своих вещах. В его чемодане царит хаос, но я не обращаю на это внимания. Когда Исайя проводит рукой по своим непослушным волосам, убирая их с лица, я вижу, как красиво проступают вены на его руках.

– Ничего такого, чего вы не видели бы раньше, док. – Исайе даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, что я на него пялюсь.

Я все равно отвожу взгляд. Вернее, пытаюсь, но тут он встает, и я вижу, как распрямляются его мощные ноги, когда он поднимается с корточек. Мускулистые бедра – результат многих лет игры в роли шорт-стоп в положении на корточках.

А трусы-боксеры достаточно обтягивающие, чтобы стало понятно, почему этот мужчина так популярен.

Когда я вновь смотрю на это красивое лицо, родинка у его глаза прячется из-за улыбки. Исайя с понимающей ухмылкой натягивает другие брюки, и я наконец нахожу в себе силы отвести взгляд и заняться распаковкой вещей.

Сначала я беру ежедневник, потому что мне нужно заполнить расписание на этот месяц. Затем достаю ноутбук, где меня ждет научная статья о восстановлении мышц после травм – мне не терпится ее прочитать. Также я кладу на прикроватную тумбочку свой ежедневный кроссворд из «Таймс», чтобы разгадать его до конца. Открыв для себя это хобби, я не пропустила ни одного дня, но во время полета так и не решила сегодняшнюю головоломку. Эти несколько дел займут меня, пока Исайя будет гулять с друзьями.

Затем я открываю свой чемодан.

– Кенни, – смеется Исайя у меня за спиной, заглядывая внутрь. – А я и не знал, что ты перфекционистка.

Перфекционистка.

Тип А.

Холодная.

Всего лишь несколько терминов, которыми меня описывали.

«Ты такая холодная, Кеннеди, – сказал тогда Коннор. – Самая бесчувственная женщина из всех, кого я встречал. Ни один мужчина не захочет быть с той, кто вздрагивает каждый раз, когда к ней приближаешься».

– Конечно, ты перфекционистка. – Исайя кладет подбородок мне на плечо. – Потому что ты чертовски идеальна!

– Раздражаешь! – Я отмахиваюсь от него, унося в ванную свою сумку с туалетными принадлежностями.

– Я попрошу дополнительные одеяла! – кричит Исайя.

Опустошив косметичку, я раскладываю все свои средства на полочке в том порядке, в котором буду их использовать. И вдруг я замечаю, что у меня нет зубной щетки.

Я выглядываю из ванной и вижу, что Исайя разговаривает по телефону.

– Можешь спросить, есть ли у них зубная щетка? Я забыла свою.

– Ладно, отлично, – говорит он в трубку. – А у вас там не найдется лишней зубной щетки? Моя лучшая половинка забыла свою.

При словах «лучшая половинка» он подмигивает мне.

– Ох. Ладно, а в продаже? – Он кивает. – На выходе. Аптека на углу. Идеально! Так и сделаем. Большое спасибо, Полли! Я надеюсь, что ты тоже отлично проведешь вечер. Не переутомляйся.

Флирт.

Исайя вешает трубку.

– Бесплатные щетки закончились, а в магазине их не продают. Неподалеку есть аптека, и я узнал, как тук нейда пройти.

– У Полли?

Его губы кривятся в ухмылке.

– Ревнуешь?

Он хватает первую попавшуюся рубашку и натягивает ее, а затем и кепку – разумеется, задом наперед. И мое тело еще раз напоминает о том, чего оно желает, на что способно и что ему совсем не противен мой муж, пусть и выбранный спьяну.

– Готова? – Исайя сует ключ от номера в задний карман брюк.

– Готова к чему?

– Идти за покупками.

На моем лице написано недоумение.

– Ты собирался на встречу с Трэвисом и Коди.

– Я хотел пойти с ними только потому, что у меня не было других планов. А теперь они появились, так что идем.

– Сходить в аптеку – это не план.

– Для меня – план. – Исайя придерживает для меня дверь. – Давай, Кенни, займемся семейными делами.

Стоя бок о бок, мы с Исайей изучаем стенд с зубными щетками.

Не знаю, почему я не схватила первую попавшуюся, чтобы мы могли уйти. Я растеряна и совершенно сбита с толку: рядом со мной стоит гигантский бейсболист, которого я знала только как дамского угодника. Но вместо того, чтобы провести выходной со своими друзьями, он пошел со мной за средствами для гигиены полости рта.

Наконец Исайя протягивает руку, чтобы взять одну из щеток.

– Вот, – говорит он, вручая ее мне. – Красная. Ты ведь любишь красный цвет, верно?

– Это оранжевый.

– О. – Его щеки слегка розовеют. – Виноват.

Забрав у меня зубную щетку, он вешает ее обратно и сразу же убирает руки в карманы, как будто испытывает неловкость.

Так же было в Вегасе, когда он схватил пару туфель, которые были не красными, как он думал, а розовыми.

Я не прошу объяснений, но Исайя все же решает их дать.

– Этот цвет очень похож на твои волосы, а Трэв как-то сказал мне, что они рыжие. Я знаю, что это не просто рыжий цвет – это оберн. Кеннеди Кей Оберн.

Трэвису пришлось сказать ему, что у меня рыжие волосы?

Одежда, которая не сочетается по цвету… Он ошибается, подбирая цвета. Ему пришлось спросить о цвете моих волос…

– Исайя, ты дальтоник?

Он смущенно улыбается…

– Да.

Как я могла не знать об этом? Неужели я пропустила что-то в его медицинской карте?

Теперь многое становится понятным. Он неправильно подбирает носки. Его одежда не сочетается по цветам. Меня пронзает чувство вины: я нагрубила, сказав, что он одевается так, словно ему все равно. На самом деле он просто не понимает, когда вещи не подходят друг к другу!

– Не то чтобы я видел мир черно-белым, – продолжает Исайя. – Это называется протанопия [13]. У меня проблемы с восприятием красного цвета. Я вижу его как зеленый. По крайней мере, так мне говорят.

Конечно, я знаю, что такое протанопия, дальтонизм. Это означает, что у Исайи отсутствуют или повреждены длинноволновые колбочки, из-за чего он не может различать оттенки красного. Оранжевые и теплые коричневые тона также кажутся ему оттенками зеленого или синего.

– Ты запомнил цвет моих волос?

– Да, – сдержанно улыбается он. Я никогда не слышала, чтобы этот самоуверенный шорт-стоп был так смущен. – В тот день, когда мы познакомились в туалете, я не смог определить цвет твоих волос. По большей части я отличаю только блондинок и брюнеток, поэтому и спросил Коди, какого цвета твои волосы, и он сказал, что это оберн. Кеннеди Кей Оберн. – Его взгляд скользит по моим волосам, и он нежно накручивает прядь на палец. – Никто больше не может быть Кеннеди Кей Оберн.

Это вовсе не так, но я солгу, если скажу, что от этих слов мое якобы холодное сердце не потеплело.

Подняв глаза, я наблюдаю за этим мужчиной, который слишком много улыбается и помнит цвет моих волос. Он совсем не такой, как я ожидала.

Его рука скользит от кончиков моих волос к локтю. Я невольно вздрагиваю, но только потому, что его прикосновение теплое, и это неожиданно, а не из-за того, что мне не понравилось. Тем не менее он мгновенно убирает руку.

– Прости.

Отлично.

Он, как и Коннор, быстро поймет, что со мной что-то сильно не так.

Мои щеки пылают, и я перевожу взгляд на стенд с зубными щетками, надеясь скрыть румянец.

– Кенни, можно тебя кое о чем спросить?

Нет.

– Мне нравится мягкая щетина. Видишь те, что с мягкой щетиной?

– Кеннеди.

Я осторожно встречаюсь с ним взглядом. Его лицо выражает крайнюю степень беспокойства.

В конце концов он поймет, что, хотя мне почти тридцать, физические прикосновения иногда кажутся неприятными. Он думает, что я ему нравлюсь, но это скоро пройдет. Так будет лучше. Его представления о той, на ком он женился, развеются, как только Исайя узнает, какая я на самом деле.

– Могу я тебя кое о чем спросить? – повторяет он.

– Можешь.

Исайя говорит очень осторожно:

– Кто-нибудь прикасался к тебе так, как тебе не нравилось?

– Нет, – быстро успокаиваю я его. – Нет, дело не в этом.

– Я просто не хочу, чтобы ты чувствовала дискомфорт, но иногда мне кажется, что ты испытываешь его из-за меня.

Может, стоит расставить все точки над i? Будет гораздо лучше, если он избавится от чувств, которые, как ему кажется, Исайя ко мне испытывает.

Я быстро переключаю все внимание на него в надежде запомнить этот блеск в глазах, прежде чем он исчезнет навсегда.

– Дело не в том, что ко мне прикасались так, как мне не нравилось. Дело в том, что ко мне вообще никогда по-настоящему не прикасались.

У меня покраснели щеки? Они стали такими горячими.

– Не понимаю.

– Я, эм… – Сухость в горле мешает говорить. – Кажется, впервые меня обняли в колледже.

Его карие глаза расширяются. Ну, началось! Это должно очень быстро развеять чувства, которые он испытывает.

– Меня воспитывали совсем не так, как тебя. Я провела детство в одиночестве, изолированная от всего мира. Меня растили няни, а когда я подросла, отправили в школу-интернат. Знаю, это душещипательная история ребенка из богатой семьи. – Я неловко усмехаюсь. – Я видела родителей только на праздниках и общественных мероприятиях. Пока не стала старше, я не осознавала, что объятия и прикосновения – это обычное дело. Знаю, это странно, и я сама странная, но я работаю над этим. Когда ты прикасаешься ко мне, это просто непривычно.

И вот, стоя в аптеке в центре Атланты, я наблюдаю за тем, как исчезает влюбленность Исайи Родеза. Он ничего не говорит, просто изучает мое лицо, а потом наконец спрашивает:

– Ты хочешь, чтобы к тебе прикасались?

Я моргаю. Он точно хотел сказать именно это? Не «теперь понятно, почему ты такая фригидная сучка»?

Хочу ли я, чтобы ко мне прикоснулись? Меня никогда не спрашивали об этом. Я отвечаю шепотом:

– Да.

– Я?

– Да.

Исайя слегка, но искренне улыбается:

– Хорошо.

Он тут же поворачивается к стенду с зубными щетками, как будто только что не узнал, что я ненормальная.

– Те, что с мягкой щетиной, здесь. – Он указывает на правый верхний угол.

И это все? Весь разговор?

– Какой твой любимый цвет?

Да, кажется, об этом и шла речь.

– Мне нравятся нейтральные тона. Черный. Белый. Бежевый.

– Я не собираюсь покупать тебе бежевую зубную щетку. Ты видишь все цвета спектра и выбираешь бежевый? Ну же, Кенни!

Я рассматриваю щетки, и на моем лице появляется улыбка.

– Может быть, фиолетовая? – Приподнимаясь на цыпочки, я пытаюсь достать фиолетовую зубную щетку со второго ряда сверху.

Я не могу дотянуться туда даже в своих кедах на платформе, и Исайя слегка нависает надо мной, чтобы ее взять. Я замечаю, что он старается не касаться меня ни одной частью своего тела. Пожалуй, такое мне не нравится.

– Эта? – спрашивает он, указывая на щетку, к которой я тянулась.

– Да.

Исайя снимает ее с полки.

– Ты не различаешь и фиолетовый?

– Да, я думал, это синий.

Его взгляд прикован к моей левой руке, но Исайя не прикасается к ней.

– Это, – говорит он, имея в виду кольцо своей мамы. – Оно ведь фиолетовое, верно? Я всегда считал, что оно фиолетовое.

– Да. – Я рассматриваю аметист. – Это самый красивый оттенок фиолетового, который я когда-либо видела.

Он улыбается, кивая в сторону кассы.

– Давай заплатим за щетку.

И мы идем к кассе.

– У тебя есть любимый цвет? – спрашиваю я.

Его пальцы касаются моих. Это движение привлекает мое внимание, но я не вздрагиваю и не отстраняюсь. Прикосновение нежное, неуверенное, но в то же время очень целеустремленное.

– Кроме моего любимого оттенка оберн? Нет, у меня нет любимого цвета.

Пока мы идем, наши руки продолжают соприкасаться.

– Почему?

Он пожимает плечами, держась достаточно близко, чтобы наши руки не теряли контакт.

– Я всегда боялся, что у меня что-то получится не так. Например, вдруг я выберу дурацкий цвет, но подумаю, что это круто?

Я смеюсь.

– Дурацких цветов не бывает.

Мы встаем в очередь к кассе и кончики его пальцев оказываются между моими. Исайя спрашивает, хочу ли я, чтобы он прикоснулся ко мне, и делает это нежно, не торопясь. Мне хочется плакать.

– Ты выберешь мне любимый цвет?

Я тихо смеюсь. И смутно припоминаю, что уже думала об этом раньше.

– Желтый.

– Желтый. – Исайя оценивает мой ответ. – Почему желтый?

– Он похож на тебя. Яркий. Счастливый.

Напоминает мне солнце.

– Желтый, – повторяет он. – Хороший цвет. И в самом деле мой любимый цвет.

Исайя с теплой улыбкой смотрит на меня сверху вниз. Возможно, это именно то, что нужно моей холодности.

– Кенни, – ною я как обычно. – Подойди. Пожалуйста!

– Нет. Я занята.

Трэв выглядывает из-за плеча и ухмыляется мне, лежа на массажном столе, пока моя жена разминает его подколенное сухожилие.

– Спроси Сандерсона, свободен ли он. – Она кивает в его сторону.

Я нахожу Сандерсона в дальнем конце тренажерного зала: он перевязывает лодыжку одному из наших аутфилдеров [14] и почти закончил, но я не собираюсь сообщать об этом Кеннеди.

– Он занят. Действительно занят.

Кенни бросает на меня укоризненный взгляд, потому что, как всегда, знает, когда я вру. А затем, не обращая на меня внимания, продолжает работать с нашим кетчером, поэтому я подхожу ближе, чтобы слышали только они двое.

– Женушка, у меня из-за тебя плечо ноет.

– Не называй меня так.

– Из-за тебя я спал на полу. Самое меньшее, что ты можешь сделать, – это его потереть.

– Ты можешь не произносить это слово так, будто предлагаешь мне нечто большее, чем массаж плеча?

Я не сдерживаю улыбку. Именно это я и пытался сделать.

Трэвис смеется.

– Кеннеди, так ты отправила его спать на пол? У вас чертовски хорошо получается вести себя как настоящая супружеская пара.

– Я не заставляла его спать на полу. – Она озирается по сторонам и понижает голос. – Я хотела сама спать на полу, чтобы Исайя мог занять кровать, но он отказался.

– Трэв, ей-то было уютно. Заснула, как убитая. Так храпела, ты не поверишь! А я все это время пытался вздремнуть хоть пару часиков на холодном твердом полу.

– Трэвис, – говорит она, игнорируя меня, – как тебя угораздило стать его другом?

– Вероятно, так же, как тебя – его женой.

– Слишком много текилы?

– Точно.

– Что ж, очень мило слушать, насколько вы благодарны за то, что я есть в вашей жизни, но, Кенни, мне действительно нужен массаж плеча.

Она, похоже, понимает, что я серьезно.

– Хорошо. Трэвис, как ты чувствуешь себя сейчас?

Он болтает ногами, прежде чем спрыгнуть со стола и принять стойку кетчера.

– Намного лучше. Спасибо, Кен!

Она похлопывает по массажному столу.

– Снимай футболку.

– Черт! И никаких предварительных ласк?

– Не льсти себе. Сегодня я сказала то же самое примерно двенадцати парням.

Я сдерживаю улыбку. Мне нравится, когда она настроена на такой треп. Я не испытываю ревности из-за того, что Кеннеди массирует моих товарищей по команде. Это ее работа, и она в ней чертовски хороша.

Вот почему я всегда прошу Кеннеди поработать со мной, хотя сегодня у меня было искушение воздержаться. Ее слова крутились в голове, пока я лежал на полу, пытаясь хоть немного поспать. Физические прикосновения непривычны для нее. Я не хотел заставлять Кенни прикасаться ко мне, но при этом ни разу не замечал, чтобы она чувствовала себя некомфортно на работе.

А я замечаю в этой девушке все.

Это не тот физический контакт, о котором она говорит, и я не хочу менять свое отношение к ней после ее рассказа. Поэтому я и приставал к ней, пока она не согласилась поработать со мной. Как я обычно и поступаю.

– Вот здесь, – инструктирую я, снимая футболку. – Под лопаткой. Кажется, я защемил нерв.

Она кладет левую руку мне на плечо, и я ощущаю холод ее кольца.

– Здесь? – Кеннеди проводит ладонью, и ее прикосновения согревают кожу.

– Да. Чуть выше.

Затем она касается меня рукой, помогая мне устроиться так, как ей нужно. Я кладу тыльную сторону ладони себе на поясницу, давая ей возможность прикоснуться к той мышце на лопатке, где чувствую дискомфорт.

– Да, вот тут. – Ее пальцы впиваются в мою кожу. – После ночи, проведенной на полу, все затекло, да?

– Нет. На днях я играл с Максом, подбрасывал его. Должно быть, что-то повредил и не замечал до сегодняшнего дня.

Стопроцентная ложь. Конечно, на мое самочувствие повлиял сон на твердом полу, но я не собираюсь сообщать ей об этом. Тогда Кеннеди предложит мне спать с ней рядом в кровати, хотя это последнее, чего бы ей хотелось.

Она работает с моими мышцами, надавливая сильнее там, где нужно снять напряжение. Ее движения такие отработанные, такие уверенные, что я бы и не догадался, как ей неприятны физические прикосновения, если бы она сама об этом не сказала.

В детстве ее никогда не обнимали. Как, черт возьми, можно не обнимать собственного ребенка?

Когда Кенни рассказала об этом, мне захотелось обнять ее прямо там, в аптеке, где продавались зубные щетки, но я не хотел ее расстраивать.

Это заставило меня осознать: несмотря на то, что я влюблен в Кеннеди несколько лет, я многого о ней не знаю, и ее признание лишь пробудило во мне желание узнать больше.

– Моя семья в городе, – тихо говорит она.

– Чтобы посмотреть игру Дина?

– Нет. – Кенни усмехается. – Из-за какой-то сделки. Я ужинаю с ними сегодня.

Она продолжает растирать мое больное плечо, а я думаю о том, что был бы не прочь познакомиться с женщиной, которая никогда не обнимала свою дочь. И еще я не прочь высказать ей несколько вещей, которые крутятся у меня в голове.

– Я подумала, что тебе следует знать. На случай, если кто-нибудь спросит, где я. Было бы странно не знать, где твоя жена.

– Моя жена, да?

– Формально.

– Повтори еще раз. Мне понравилось.

Она усмехается и встает между моими раздвинутыми ногами, продолжая работать с плечевым суставом. Я наблюдаю за ней.

Она так сосредоточена на своей работе, что не замечает, как я рассматриваю ее длинные ресницы и начинаю считать веснушки на переносице. Она не видит, как я изучаю изгиб ее подбородка и ямочки на щеках, которые она пытается скрыть, бросая на меня хмурые взгляды.

Кенни такая хорошенькая! И иногда немного злая. Для меня это смертельное сочетание.

Кстати, есть еще один человек, с которым я не отказался бы поговорить по душам. Человек, который никогда не относился к ней так, как я. Вот почему я спрашиваю:

– А твой бывший там будет?

Кенни продолжает работать массаж.

– Нет.

– Хорошо.

– Да. – Она ободряюще сжимает мое плечо, но, взглянув на меня, понимает, что я стою всего в нескольких сантиметрах и хочу привлечь ее внимание. – Могу я попросить тебя об одолжении?

– Кеннеди, я уже на тебе женился. Чего еще ты хочешь от меня?

Ее губы изгибаются в усмешке. Мне нравится вызывать ее улыбку. Особенно после того, что она рассказала мне вчера. Ее никто никогда не обнимал? Ну, я готов поспорить, что ее никто и не смешил.

– Ты можешь постараться не ссориться сегодня с Дином?

– Никаких обещаний на этот счет.

– Я просто хочу сказать, что, если вы повздорите, мне придется принять чью-то сторону, и Риз может счесть странным, если я подбегу к своему брату, а не к тебе.

Наконец Кенни встречается со мной взглядом, и ее резкий вдох только подтверждает, что она понятия не имела, насколько близко мы сейчас стоим.

Руки Кеннеди перестают двигаться, но она не убирает их с моего плеча. Не отодвигается, продолжая стоять у меня между ног.

Положив ладонь на колено, я незаметно протягиваю руку и кончиками пальцев касаюсь тыльной стороны ее бедра, а потом сжимаю его. Это мой молчаливый способ сказать, что мне нравится, где она стоит.

Кенни не двигается. Не вздрагивает.

Кожа в веснушках. Пухлые губы. Я тут же смотрю на них и ловлю себя на том, что облизываю свои.

Я хочу знать, каковы ее губы на вкус, каково было бы ощутить их прикосновение к моим. Я задавался этим вопросом годами. И мысль о том, что я, возможно, уже целовал эту девушку, но был слишком пьян, чтобы запомнить, убивает меня.

– Кенни, – шепчу я.

Она смотрит на мои губы, но не двигается и не уклоняется. Эта маленькая победа кажется мне выигрышем в лотерею.

– Да?

Эта нежность остается только между нами.

– Паршиво, если ты предпочитаешь брата мужу.

– Что я могу сказать? У нас есть своя история.

– Да, но у нас тоже есть история, Кеннеди. Ты просто не обращала на это внимания.

Я делаю тренировочный замах, стоя в круге на площадке, как раз перед тем, как Коди ловит четвертый мяч, уоком [15] выводя его на первую базу.

Вот почему он у нас лидирующий хиттер [16]: знает, как попасть на базу с помощью удара или уока.

Затем иду я, второй в составе. В прошлом году я финишировал с наибольшим количеством хоумранов [17] в команде, но вторым по количеству очков. Это потому, что Трэвис – наш силовой хиттер [18]. Он играет на четвертой позиции. Если я бью и не могу вернуться к дому, то стараюсь быть начеку, чтобы ему это удалось.

Я соскучился по радостным крикам болельщиков, когда мы играем на своем поле. Соскучился по песне, под которую выхожу. Соскучился по комфортному пребыванию в собственном клубе, но на чужом поле я чертовски люблю забивать.

Я застаю Кая в раздевалке. Он сидит, упираясь локтями в колени, и пристально наблюдает за мной. Счастливчику приходится работать только раз в пять игр, а остальные четыре он может бездельничать. Однако этот парень всегда был моим самым большим поклонником, и это одна из причин, по которой я стал тем, кем являюсь сейчас.

Если все детство тренируешься играть против Кая Родеза, удар развивается очень быстро. Мой брат и по сей день остается лучшим питчером, против которого я выходил.

Меня освистывают, когда я выхожу на поле, но это вызывает лишь улыбку. Лестно сознавать, что на этом стадионе я забил столько раз, что болельщики Атланты запомнили меня.

Мои бутсы вонзаются в землю, а тело раскачивается в такт движениям питчера Атланты, который отбивает подачу кетчера. Он принимает вторую подачу, стоя прямо и держа руку в перчатке на мяче. Сначала быстро проверяет Коди на первой линии, а затем посылает фастбол [19] немного выше и внутрь площадки.

«Бол [20]», – думаю я, пропуская его мимо себя.

– Бол, – объявляет судья.

Мы повторяем все сначала. На этот раз Коди проверяет питчера, получая немного больше свободы и пространства у первой базы.

Это, должно быть, сильно отвлекает питчера Атланты, потому что, когда он бросает крученый мяч, я замечаю это за пару метров. Из видео, которое посмотрел на неделе, я знаю, что он любит использовать этот прием во время второй подачи. Кроме того, я всю свою жизнь – тридцать один год – тренировался брать крученые, брошенные моим братом, поэтому решаю, что возьму и этот.

Я замахиваюсь и бью, прежде чем мяч полностью пересечет аутфилд. Удар получается сильным, и мяч летит в глубину правой зоны.

Я срываюсь с места, огибаю первую базу и падаю на вторую базу как раз перед тем, как мяч попадает в перчатку игрока второй базы Атланты. Лежа на земле, положив руку на базу, я замечаю, что Коди в безопасности на третьей.

Судья объявляет, что я занял базу, и я оборачиваюсь через плечо, чтобы подмигнуть игроку на второй базе Атланты. Дину, мать его, Картрайту.

Слова Кеннеди звучат у меня в голове, когда я встаю и вытираю грязь со штанов, следя за тем, чтобы не наступить на базу. Знаю, она не хочет, чтобы я ссорился с ее сводным братом, но у него такое лицо, будто он напрашивается.

– Привет, милый! – говорю я, когда Дин бросает мяч обратно своему питчеру.

– Да пошел ты!

– Не очень-то вежливо, Дини. Теперь мы семья. Так не разговаривают с шурином.

Я снимаю бейсбольную перчатку, и взгляд Дина устремляется на силиконовое кольцо на моем пальце.

– Она молодец, да?

Сжимая челюсти, он делает единственный выверенный шаг в моем направлении.

– Разойдитесь, – говорит судья на второй базе.

– Зачем ты это сделал? – наседает на меня Дин. – Почему именно она?

Мое внимание переключается на третью позицию – оттуда за мной внимательно наблюдает Коди, затем – на скамейку запасных, где большинство моих товарищей по команде уже готовы, если понадобится, прийти мне на помощь.

– Это из-за меня? Женился на ней из-за нашего соперничества? Родез, ты слишком далеко зашел…

– О чем, черт возьми, ты говоришь, Картрайт? – Мой голос звучит устало и незаинтересованно.

Дин толкает меня в плечо, но я не ставлю ногу на базу.

– Осторожно, – серьезным тоном предупреждает судья.

– Или ты женился на ней из-за денег? Это какая-то детская травма? Ты всегда был бедным, а теперь охотишься за девушкой, у которой на счету больше денег, чем ты когда-либо видел?

Да пошел он к черту!

Конечно, я был шокирован, увидев брачный контракт, в котором перечислялись активы семьи Кеннеди, но, честно говоря, мне глубоко наплевать, сколько денег у нее на счету.

– Паршиво, что ты такого мнения о своей сводной сестре, Дин. Считаешь, что можно быть с ней только из-за денег?

Он игнорирует мои слова и продолжает:

– А может, ты напоил Кеннеди в стельку, чтобы втереться в мою семью, потому что у тебя нет своей?

Он всегда упоминает о том, что у нас не было денег, чтобы купить новые вещи, что у нас не осталось никого, кому мы были бы нужны.

Сегодня его голос звучит более напыщенно, чем обычно. Он не может задеть меня. Мне все равно, что он скажет.

Я снова переключаю внимание на скамейку запасных и замечаю волосы цвета оберн. Даже отсюда я чувствую, как настороженно наблюдает за нами Кеннеди. Ее плечи напряжены, а глаза умоляют меня ничего не предпринимать.

Я даже не могу сосчитать, сколько раз мы с Дином дубасили друг друга за эти годы, и понимаю, что он провоцирует меня сделать это снова, но сегодня я чувствую, что уже победил. И не хочу выяснять, правда ли Кенни побежала бы к нему, если бы мы сцепились.

Я просто улыбаюсь своей жене и убираю бейсбольную перчатку задний карман.

– Дин, малыш, некоторые вещи никогда не меняются. Ты все такой же эгоистичный придурок, как и всегда, и думаешь только о себе. По-твоему, я женился на ней, чтобы поиздеваться над тобой чтобы втереться в твою семью. После того, что услышал, я не хочу иметь ничего общего с твоей гребаной семейкой! – Я замечаю, как Кеннеди прикусывает нижнюю губу. – Посмотри на нее. Она волнуется. А мне не нравится, когда моя жена волнуется, Дин. Она просила не ссориться с тобой, так что перестань нести чушь, из-за которой мне хочется дать тебе по морде, ладно?

Прежде чем он успевает ответить, по стадиону разносится щелчок биты, и я срываюсь с места, огибаю третью базу, направляясь прямиком к дому, и мы выигрываем у них уже два рана.

Вместе с Коди я возвращаюсь на скамейку запасных, по пути стукаясь кулаками с Трэвисом, который направляется прямиком к бите. Товарищи по команде хлопают меня по шлему, заднице, плечу, пока я добираюсь до своего места, снимая снаряжение до следующего удара.

– Отличная работа, девятнадцатый!

Вцепившись руками в край трибуны, я смотрю вниз и вижу Кеннеди, одетую в униформу и те самые кеды, в которых она вышла за меня замуж.

– Классные кеды!

– Спасибо за них, кстати, – говорит она.

– И это все? Ты не собираешься сказать мне, что я хороший мальчик, потому что не ввязался в драку с твоим братцем?

– Ты хочешь, чтобы я называла тебя хорошим мальчиком?

– М-м-м, да, пожалуйста. Желательно, когда мы голые и ты сверху, но можно и сейчас.

Я становлюсь до чертиков зависимым от этой улыбки.

– Буду иметь в виду.

– Женился? – спрашивает Райан. – Ты, черт возьми, женился?

Я поднимаю руку, чтобы показать ему кольцо.

– И носишь обручальное кольцо. Ты не собираешься аннулировать брак?

– Нет, – радостно отвечаю я, закидывая ноги на кровать в гостиничном номере моего брата. – Наша фотография, сделанная в Вегасе, просочилась в сеть, и из-за этого Кеннеди могла потерять работу. Мы притворились, что так и было спланировано.

Райан кивает. Если кто-то и может понять, каково притворяться, что ты в отношениях, для сохранения работы, так это он. В конце концов, именно так он встретил свою жену.

Райан Шэй – капитан «Дьяволов», команды НБА из Чикаго. Они прилетели несколько часов назад: завтра их ждет матч с Атлантой.

Мы с Каем собирались пропустить по стаканчику в баре отеля. Он переживает из-за того, что придется ехать без Макса. Кай впервые оставил сына дома, отправляясь в поездку, и, хотя Макс с Миллер, очевидно, что Кай сильно скучает по тем временам, когда они сопровождали его в поездках. Но мы не можем появляться на публике с Райаном Шэем, поэтому втроем тусуемся в номере моего брата.

– Миллер сказала, что девочки вечером собираются у нас, – говорит Кай.

– Да. – Райан усаживается на стол в углу комнаты. – Инди просила Миллер научить ее печь, так что они со Стиви заночуют там.

Мой брат хватает свой телефон.

– Мы должны позвонить им и поздороваться, как думаешь?

– Ни в коем случае. – Я выхватываю телефон и держу его вне досягаемости. – Ты звонил своей невесте уже раз шесть за сегодняшний вечер. Оставь ее в покое.

Как будто не я постоянно пялился на телефон, гадая, не позвонит ли Кеннеди, не напишет ли эсэмэску, чтобы рассказать, как прошел ужин. Но это не одно и то же. Я просто хочу убедиться, что она в порядке, а Кай безостановочно звонит Миллер, потому что они остались дома без него.

– Исайя?

Я напрягаюсь, слыша, как Миллер произносит мое имя.

– Нет, Миллс, это я, – отвечает брат, протягивая мне телефон, и ее лицо наконец появляется на экране.

Этот подлый ублюдок взял мой телефон и позвонил своей невесте по видеосвязи!

На экране, одетая в свой фирменный фартук, смеется Миллер.

– Кай, у нас все в порядке. Макс поел. Он спит. Девочки здесь, и дом не сгорел дотла.

– Привет, Кай! – На экране появляется Инди, ее светлые волосы каскадом падают на лицо. Кай поворачивает камеру так, чтобы Райан был в поле зрения. – О, черт возьми. Вот это здорово!

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Райан свою беременную жену.

На экране появляется Стиви, его сестра.

– Она съела на ужин хлопья «Чирлиос» [21]. Больше ничего.

– Плохо, – ругается Райан.

– Что? Этого хотел ребенок. Не вини меня. Вини их.

– Я тоже этого хотел.

Голос на заднем плане. Мужской. С бостонским акцентом.

– Это Рио?

– Что? – спрашиваю я, забирая у брата телефон. Внезапно на экране появляется темноволосый Рио со своей глупой улыбкой. – Я думал, это девичник?

Он щурится в замешательстве.

– Именно так.

– Где Зи?

Зандерс, или Зи, как мы его называем, – не только товарищ Рио по команде «Рапторс», но и муж Стиви и, следовательно, шурин Райана.

Ну да, полный бардак, я знаю.

Замешательство Рио только усиливается.

– Я хочу сказать, что это был девичник.

Миллер выхватывает у него свой телефон, но я слышу, как на заднем плане он кричит:

– Если ты слышишь меня, Райан Шэй, я люблю тебя!

Райан посмеивается.

Миллер снова появляется на экране.

– Почему Кай звонит с твоего телефона?

– Потому что я забрал его телефон, чтобы он тебя не доставал.

– Зря старался! Но спасибо. Этот парень так влюблен в меня, что ничего не может с собой поделать.

Кай откидывается на кровать, поправляет очки и пожимает плечами, потому что отрицать это бесполезно.

– Если бы ты спросила мое мнение, я бы, наверное, описал его как прилипчивого и озабоченного. И еще немного жалкого.

– Рад, что тебя никто не спрашивал, – говорит мой брат.

Я не до конца улавливаю его слова, потому что на экране, отвлекая мое внимание, появляется сообщение от Кеннеди.

Миссис: Можешь перезвонить?

– Миллер, мне нужно отключиться. Кеннеди просит перезвонить.

Она заливается смехом:

– И ты называешь жалким своего брата?

Видеозвонок завершается, и я немедленно набираю номер Кеннеди.

– Все в порядке? – Это первое, о чем я спрашиваю, как только она отвечает.

– Ты занят или мог бы прийти на этот ужин?

– На ваш семейный ужин?

– Да. Прости, что спрашиваю, но ты мне нужен.

«Ты мне нужен».

Я встаю с кровати и обуваюсь.

– Пришли адрес. Я уже еду.

– Исайя?

Ее тон заставляет меня остановиться.

– Да?

– Здесь все.

«Здесь все». Ее слова заставляют меня сложить два и два, и мне не требуется много времени, чтобы осознать смысл этих слов.

Ее бывший там. Возможно, сводная сестра тоже.

– Я не сказала им правду, – продолжает она.

Она не объяснила, почему мы все еще женаты. Вероятно, вообще не говорила, почему мы поженились.

Мне это очень нравится.

– Не волнуйся, Кенни. Я со всем разберусь.

Машина останавливается у ресторана в центре Атланты, и, как только я захожу в полутемный вестибюль, освещенный лишь сиянием свечей, сразу же осознаю, насколько неподобающе одет.

Это становится еще более очевидным, когда из-за угла появляется Кеннеди. На ней маленькое черное платье чуть ниже колен, на ногах черные туфли на каблуках с ремешками в тон. Ее рыжие волосы уложены в стиле старого Голливуда, завиты и заколоты на одну сторону, открывая обнаженное плечо, а веснушек на шее больше, чем я когда-либо видел раньше.

Она сногсшибательна, канонически красива и идет прямо ко мне, а я одет в чертовы джинсы.

Кеннеди переставляет ноги так, будто идет по подиуму. В одной руке она держит маленький черный клатч, а другой разглаживает свое платье, словно оно может сидеть еще идеальнее. Строгая, изысканная и совершенная.

Странно видеть ее такой, когда бо`льшую часть времени мы проводим на работе. Но я слишком мало знаю о девушке, в которую влюблен последние несколько лет.

– Я неподобающе одет, – произношу я, прежде чем она успевает заговорить.

Кеннеди качает головой. Это отчаянное несогласие, и как будто она нервничает.

– Все в порядке. Ты выглядишь великолепно.

– Великолепно, да?

– Извини, я имела в виду «прилично». То есть «как обычно». Я забыла, что должна постоянно держать твое эго в узде.

– Ну, я не могу сказать того же о тебе – я имею в виду «как обычно». То, как ты выглядишь в этом платье… – Я недоверчиво качаю головой. – У тебя такой вид, будто ты собираешься сказать мне колкость, разбить сердце, а в конце концов я тебя за это еще и поблагодарю.

– Не искушай меня, Родез. – На ее лице появляется милая улыбка, но тут же исчезает. Кеннеди указывает большим пальцем за плечо и говорит: – Знаешь, я собиралась рассказать им правду. Но потом пришли Коннор с моим отчимом, а после явилась Мэллори, и я просто не смогла доставить им такое удовольствие. Я промолчала насчет нашей женитьбы, потому что чувствовала себя ничтожеством.

Странно видеть Кенни такой. Она так уверена в себе на работе, отлично знает свое дело, но здесь, рядом с семьей, кажется совершенно потерянной.

– Послушай, я должна тебя предупредить. Моя семья – нехорошие люди. Деньги для них – самое важное. После знакомства с ними ты будешь думать, что я ангел.

– Я и так считаю тебя ангелом.

Она бросает на меня невозмутимый взгляд. Я киваю в ту сторону, откуда она пришла.

– Как думаешь, ты могла бы притвориться, что я тебе нравлюсь, хотя бы на пару часов?

– Не знаю. Но сделаю все, что в моих силах.

– Я вижу, ты все еще держишь мое эго в узде.

Я протягиваю ей руку. Кеннеди мгновение смотрит на нее, прежде чем осторожно вложить свою ладонь в мою.

По тому, как напряженно она обхватывает мои пальцы своими, становится ясно, насколько это неестественно для нее. Я легонько встряхиваю ее руку, надеясь успокоить, прежде чем переплести наши пальцы.

Она опускает взгляд и наблюдает, словно изучая, как ее бледные, покрытые веснушками пальцы оказываются между моими. А может, она изучает, каково это – держать кого-то за руку.

– Давай, жена. – И я веду ее обратно. – Подыграй мне!

Кеннеди указывает в сторону отдельного зала, и, когда я протягиваю руку, чтобы открыть дверь, официант подходит и распахивает ее перед нами.

На нем костюм-тройка, и от меня не ускользает, как он оценивающим взглядом окидывает мою одежду, когда я захожу в полутемный зал. Зря я решил, что для этого ужина будет достаточно приличной рубашки и чистых джинсов.

Как только я захожу внутрь вслед за Кеннеди, то понимаю, что взгляд, которым одарил меня официант, возможно, был вовсе не осуждающим, а предупреждающим. Эдакий совет развернуться и бежать прочь как можно быстрее.

В центре комнаты стоит длинный деревянный стол. На одном его конце сидят шесть человек, один из которых, как я предполагаю, – отец Дина, поскольку сын – его точная копия, просто на тридцать лет моложе.

Но теперь, когда я задумываюсь об этом, не могу припомнить, чтобы даже в детстве когда-нибудь видел его на играх сына.

Я догадываюсь, что женщина слева от него – мать Кеннеди. Назовите это интуицией, но, когда я смотрю на эту даму, у меня возникает жгучее желание сказать ей пару ласковых, что имеет смысл, только если это и правда мать Кеннеди. Она похожа на одну из тех женщин, которые отправляют своих детей в школы-интернаты, потому что те доставляют неприятности. Она подчеркнуто благопристойная, и, когда видит, что я держу за руку ее дочь, на ее лице возникает недовольная гримаса.

Кеннеди, должно быть, замечает это, потому что тут же высвобождает руку и принимает ее к груди. Да, она далеко не фанатка своей матери.

По одну сторону стола сидит пожилая пара, а напротив – молодая: скорее всего, бывший жених и сводная сестра Кеннеди. Парень – то ли Кэмерон, то ли Конрад – слегка ухмыляется, что ему совсем не идет. Такая улыбка работает только в том случае, если за ней не просвечивает сущность придурка, но он выглядит жутковато, когда так скалится.

Он разглядывает нас с Кеннеди и как будто оценивает язык наших телодвижений, а когда замечает, что мы держимся на расстоянии тридцати сантиметров, его ухмылка становится злой и понимающей. Затем он кладет ладонь на колено женщины, сидящей рядом. Кажется, ее зовут Мэллори. Я смутно припоминаю тот день, когда мельком видел ее на девичнике.

Она высокая. Каштановые волосы, загорелая кожа. Очень похожа на Дина, и почему-то мне кажется, что она понравится мне даже меньше, чем ее братец.

Мэллори понимает намек и наклоняется к своему жениху, проводя рукой по его груди. Левой рукой. Теперь на всеобщее обозрение выставлено кольцо с бриллиантом, чтобы мы оба могли его видеть.

Да, эти люди мне совсем не нравятся. В этой комнате так много денег и удушающего самомнения – и ни одной теплой улыбки. О радушном приеме не идет и речи.

Наши семейные ужины в Чикаго наполнены смехом и дружелюбием. Обычно я отказывался от них, если возникали другие планы, но последние восемь месяцев ждал их с нетерпением. Нам с Каем, поскольку мы долго были лишь вдвоем, приятно видеть рядом друзей, которые стали нашей семьей.

Я бросаю взгляд на жену, стараясь сделать это как можно незаметнее, но ее внимание приковано к мужчине, за которого она собиралась выйти замуж, и женщине рядом с ним. Я слегка подталкиваю ее, напоминая, что мы стоим перед ее семьей и все ждут, когда она меня представит.

Кенни не замечает, и я откашливаюсь.

– Простите, что опоздал. – Черт возьми, это так неловко! Особенно когда я поднимаю руку и машу, как гребаный придурок. – Я Исайя. Кеннеди – моя… – Мои слова неуверенно обрываются.

– Жена, – заканчивает она.

Кэлвин закатывает глаза.

Кенни делает ко мне шаг и прижимается бедром.

«Молодец, девочка. Вот так».

Я снова беру ее за руку.

– Исайя, это моя мама Дженнифер. Отец Дина – Генри. Моя сводная сестра Мэллори и ее… – Она колеблется. – Ее жених Коннор.

Теперь на лице Мэллори тоже эта дурацкая ухмылка.

– Мистер и миссис Смит – деловые партнеры Генри. И, наконец… – Она поворачивается к другому концу стола. – Дина ты знаешь.

Да, Дина я знаю. Этот идиот сидит в одиночестве и опрокидывает в себя рюмку с янтарной жидкостью. Верхние пуговицы его рубашки расстегнуты. Ноги вытянуты, как будто ему абсолютно безразлично, что он здесь.

Никто не встает. Никто не здоровается. Они просто кивают в знак приветствия, прежде чем вернуться к своей прерванной беседе. Сегодня вечером Кеннеди сообщила, что она замужем, но, похоже, всем на это наплевать.

Ну, кроме Коннора, который, как я замечаю, наблюдает за нами краем глаза, пока мы занимаем свои места. Поэтому я не забываю запечатлеть целомудренный поцелуй на тыльной стороне веснушчатой ладони Кеннеди, прежде чем ее отпустить.

Его челюсть дергается. Шик.

О, как это будет весело.

На другом конце стола продолжается беседа. Что-то насчет отелей, расширения и франчайзинга. Мне не требуется много времени, чтобы понять: семья Кеннеди владеет известной сетью отелей, в одном из которых я неоднократно останавливался. Теперь все эти нули, перечисленные в нашем брачном договоре, обретают смысл.

Генри постоянно втягивает Коннора в разговор. Они на пару умасливают Смитов. Очевидно, пытаются купить гостиницу в центре города, которой те владеют, и превратить ее в многоэтажку.

Мистер Смит, похоже, не готов принять решение, поэтому Коннор заказывает бутылку красного вина стоимостью две тысячи долларов.

Дин заказывает еще одну порцию неразбавленного односолодового «Макаллана» [22] и выпивает залпом, как будто это «Джек» или «Джим» [23], а не шотландский виски, который стоит тысячу семьсот долларов за бутылку.

– Что? – спрашивает он, заметив мой взгляд. – Хочешь виски или еще чего-нибудь?

– Это выпивка за двести долларов.

– Триста, но платит папа, так что заказывай.

Генри бросает на Дина неодобрительный взгляд. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что они не ладят.

Дин всегда издевался, что у меня нет семьи, но даже один Кай в миллион раз лучше, если вы, мать вашу, называете семьей собравшуюся в этой комнате компанию.

– Давай, Родез. Это произведет впечатление на его клиентов. Покажи им, что он может позволить себе сорить деньгами.

– Дин, – одергивает его Дженнифер с другого конца стола. Затем она без всякой причины бросает такой же злобный взгляд в сторону Кеннеди, как будто молча напоминая им обоим, что они – сплошное разочарование для всей семьи.

Но один из них, черт возьми, врач, а другой – профессиональный бейсболист, что только подтверждает привелегированность этой семейки! Однако те, кто не занимается семейным бизнесом и не вносит свой вклад благодаря выгодному браку, похоже, для нее не важны.

– Не стоит, – тихо говорю я Дину, прежде чем посмотреть на рыжеволосую девушку рядом со мной: ей явно некомфортно.

Больше никто не разговаривает ни с ней, ни с ее сводным братом. С Дином все понятно, он – полный отстой, но Кеннеди… Я не могу представить, как можно не уделять ей внимание.

Она чинно сидит рядом со мной. Внимательно прислушиваясь к разговору на случай, если понадобится поддержать беседу. Идеальная дочь. Она кивает и улыбается, но ее никто не замечает.

Мэллори, я думаю, тоже. И Коннор. Иначе с чего бы им вдруг браться за руки, как будто захотелось устроить шоу и продемонстрировать, чего она лишилась?

На тарелке передо мной оказывается самое маленькое блюдо, которое я когда-либо видел, и я замечаю, что Кеннеди наблюдает за парочкой через стол. При этом она незаметно бросает взгляд на сводную сестру, следя за тем, как пальцы Мэллори играют с кончиками волос Коннора. Тот поворачивается и шепчет что-то ей на ухо, а она наигранно смеется в ответ. Он вверх и вниз водит ладонью по ее ноге.

Взгляд Кеннеди полон… тоски. Она ревнует? Скучает по нему?

Я не могу себе представить, что, когда Кеннеди была в стельку пьяна и просила меня на ней жениться, она задумывалась об этой нынешней реальности – о том, что будет вынуждена сидеть рядом со мной и смотреть на Коннора и Мэллори.

Кеннеди наклоняется, чтобы взять кусочек со своей тарелки, и я наблюдаю, как Коннор через стол оглядывает ее платье. Мэллори не обращает внимания на то, что ее жених пялится на свою бывшую, но я, черт возьми, определенно это замечаю. Кровь мгновенно закипает в венах.

Он не должен сидеть здесь и устраивать публичное шоу со своей новой невестой, продолжая пялиться на бывшую. Особенно если его бывшая невеста – моя жена.

– Кенни, – шепчу я.

Она поворачивается и смотрит на меня. Краем глаза я замечаю, как у Коннора дергается челюсть, и одним пальцем убираю с ее уха локон.

Я наклоняюсь и шепчу так, чтобы слышала только она:

– Можно к тебе прикоснуться?

По ее шее пробегают мурашки, и я не могу сдержать улыбку.

– Что ты имеешь в виду? – Ее вопрос звучит слишком громко и совсем не интимно.

– Ничего особенного, – шепчу я. – Прижмись ко мне. Прижмись своей щекой к моей, пока мы говорим. Прямо сейчас.

Она колеблется, поэтому я провожу ладонью по ее шее и подбородку, запускаю пальцы в волосы и притягиваю ее к себе, чтобы она тихо поговорила со мной.

– Зачем? – шепчет Кенни.

– Потому что он наблюдает, а я хочу, чтобы он знал: ты моя.

– Он смотрит?

Мне не нравится, что в ее тоне звучит надежда.

– Да. – Я сглатываю. – Итак, скажи мне, Кен, могу я к тебе прикоснуться?

Она ерзает, но потом кивает.

– Хорошо.

– Хотелось бы видеть немного больше энтузиазма.

Она смеется.

– Да, Исайя. Ты можешь ко мне прикоснуться.

Черт меня побери, если я не возбуждаюсь от одних только этих слов!

– Просто пни меня под столом или сделай что-нибудь в этом роде, если это будет слишком или тебе не понравится.

– Без проблем.

– Умница.

Она мурлычет, прижимаясь ко мне, и я почти уверен, что это вышло у нее непроизвольно.

– Что ты собираешься делать?

– Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Все, чего захочешь ты. Все, что произведет нужное впечатление.

– М-м-м. – На этот раз я мурлычу от ее слов. – Какая покладистая жена!

Ее смех становится громче, и он искренний, в нем нет ничего показного. Мне это чертовски нравится.

Кеннеди отстраняется, сдерживая рвущуюся наружу улыбку, и возвращается к тарелке. Я поправляю ее прическу, возвращая ей былой вид.

Прямо сейчас на нас смотрят. Я чувствую это и позволю Кеннеди поверить, что все только напоказ, но, по правде говоря, я несколько лет умирал от желания к ней прикоснуться. Умирал от желания привлечь ее внимание. Просто поужинать рядом с этой девушкой.

Я мечтаю, чтобы у нее тоже появилось желание проводить со мной время, но пока что позволю ей поверить в то, что это лишь игра.

Генри и Дженнифер заняты беседой со Смитами, и Мэллори обращает свое внимание на нас.

– Я гадала, куда же ты пропала с моего девичника. – Ее взгляд останавливается на кольце Кеннеди. – Думаю, теперь мы знаем ответ.

Кеннеди напрягается, поэтому я осторожно кладу руку на спинку ее стула, теребя кончиками пальцев бретельку ее платья. Она не вздрагивает.

Мэллори продолжает, по-прежнему глядя на левую руку Кеннеди.

– Ты снизила уровень, если хочешь знать мое мнение.

– Я тебя не спрашивала, – парирует моя жена.

Кеннеди напряжена, но не от моих прикосновений, поэтому я пытаюсь отвлечь ее, проводя кончиками пальцев по верхней части ее плеча, а затем касаюсь волос на затылке.

Коннор внимательно наблюдает.

– Я хочу сказать, – продолжает Мэллори, – по сравнению с твоим предыдущим кольцом это…

– То, что мне действительно нравится. – Кеннеди тянется над столом и сжимает мою вторую руку. – Если ты так зациклилась на моем старом обручальном кольце, Мэллори, почему бы тебе не попросить его у мужчины, который когда-то дарил его мне?

Мэллори поджимает губы.

– Я не хочу. Мне нравится мое. – Она шевелит пальцами, демонстрируя бриллиант, который намного меньше и изящнее того, что носила Кеннеди.

Честно говоря, это украшение гораздо больше похоже на стиль Кеннеди, чем предыдущее кольцо.

Я наклоняюсь ближе и успокаивающе провожу ладонью по ее руке.

– Все в порядке?

Она кивает с легкой, но гордой улыбкой. Может быть, Кенни гордится тем, что поставила на место сводную сестру. Может быть, тем, что не отшатнулась от моего прикосновения.

Я решаю проверить свою теорию и кладу ладонь на ее голень под столом, обхватываю пальцами внутреннюю сторону бедра.

Ее рука, которая держит мою на столе, сжимается сильнее. Я наклоняюсь и шепчу:

– Скажи, чтобы я остановился.

Она отрицательно качает головой.

С понимающей усмешкой на губах сдвигаю руку выше. Звучат какие-то слова, но я не обращаю на них внимания. Просто наблюдаю за Кеннеди, отмечая, как учащается ее дыхание, когда я провожу рукой по ее бедру. Она прикусывает губу, а значит нервничает.

Я сжимаю ее ногу.

– Пни меня под столом.

– Нет, – выдыхает она.

Черт.

Вместо этого Кеннеди слегка раздвигает колени, предоставляя еще пару сантиметров, чтобы я мог двигаться вверх, и, клянусь богом, я оказываюсь на грани.

– Когда я уйду на покой, Коннор возглавит компанию, – сообщает Генри своим гостям. – Мой сын Дин не пожелал участвовать в семейном бизнесе. Он решил строить спортивную карьеру, и нам повезло, что у моего будущего зятя есть деловое чутье.

– Господи, твою ж мать! – бормочет себе под нос Дин.

Я провожу кончиками пальцев по внутренней стороне бедра Кеннеди, радуясь, что черная ткань ее платья служит барьером, потому что совершенно уверен: я скоропостижно скончаюсь, если она когда-нибудь позволит мне прикоснуться к себе как следует.

– И давно вы помолвлены? – интересуется мистер Смит у Коннора, когда Мэллори проводит рукой по его пиджаку. Она уже практически лежит на нем, но все еще пытается придвинуться ближе.

– Сколько, малыш? – спрашивает Мэллори у Коннора. – Уже восемь месяцев?

Она снова демонстрирует обручальное кольцо, но я не думаю, что на этот раз Кеннеди обращает на него внимание. Моя жена не сводит глаз с моей руки, костяшки ее пальцев, сжимающих мои, побелели, и она по-прежнему не пинает меня под столом.

Теоретически это невинно. Мужчина кладет руку на ногу своей жены, кончиками пальцев рисуя ленивые круги на внутренней стороне ее бедра. Но к Кеннеди никто никогда не прикасался, так что в этом нет ничего чертовски невинного.

– Лучшие восемь месяцев в моей жизни. – Коннор поворачивается и запечатлевает на губах Мэллори поцелуй.

– Скорее, это были лучшие три года в твоей жизни, – поправляет она.

Я замираю.

Кеннеди замирает.

В комнате воцаряется тишина, и все, кроме деловых гостей Генри, понимают причину.

Кеннеди и Коннор расстались чуть больше года назад.

– Гребаный мудак, – произносит рядом со мной Дин, и, возможно, впервые в жизни я с ним согласен.

– Упс, – смеется Мэллори, прикрывая рот левой рукой, скрывая улыбку и выставляя на всеобщее обозрение кольцо. Смотрит в упор на мою жену и говорит: – Кажется, все раскрылось.

Кеннеди толкает меня ногой. Это не совсем пинок, и я не уверен, что она сделала это специально, но все равно убираю руку с ее бедра.

– Почему бы нам не выпить по стаканчику на террасе? – предлагает Генри Смитам. – Говорят, оттуда открывается потрясающий вид, и мы сможем еще побеседовать о том, как здорово было бы поработать вместе.

По тому, как он выпроваживает Смитов из комнаты и не смотрит в глаза своим детям, становится ясно: никто, кроме его жены, не должен к ним присоединяться.

Последней покидает комнату Дженнифер. Но прежде чем уйти, она останавливается рядом с Кеннеди и, наклонившись, шипит:

– Не вздумай устраивать из-за этого истерику. Ты не хотела назначать дату свадьбы. Ты не прикасалась к своему мужчине на публике. Ты не можешь винить его за то, что он нашел это в другом месте, так что не смей дуться перед деловыми гостями Генри.

Дуться? Она сидит совершенно бесстрастно.

– Прошу прощения. – Я встаю со своего места. – Следите за словами, когда разговариваете с моей женой.

Она бледнеет.

– Что вы сказали?

– Не думаю, что стоит это повторять.

Она хмыкает, пытаясь скрыть потрясение за недоверчивым смешком.

– Кеннеди Элизабет Кей, советую тебе приручить дикое животное, которое ты привела с собой на ужин, или в следующий раз оставляй его дома. Такое поведение неприемлемо. Вы должны знать свое место.

Дженнифер выходит из комнаты в тот самый момент, когда Кеннеди усаживает меня обратно.

Я смотрю на нее, и Кеннеди разворачивается в мою сторону.

– Прости, – шепчу я, вспоминая, как в последний раз пытался за нее заступиться.

Она пожимает плечами и больше не улыбается.

– В этом нет ничего нового.

Ее лицо ничего не выражает, на нем появляется холодное, почти отсутствующее выражение. Ее как будто выключили.

– Кеннеди, я не понимаю, зачем ты так драматизируешь. – Коннор подается вперед, скрестив руки на столе.

Я поднимаю руку, чтобы его остановить.

– У нас нет нужды выслушивать твое мнение.

В ее поведении нет ничего драматического. Судя по всему, она едва ли чувствует ту боль, которую должна бы чувствовать, но им недостаточно даже этого. Как будто эти люди не могут позволить ей быть не такой, как им хочется.

Я тоже иногда это чувствую. Совсем по другим причинам, но все же. Коннор продолжает:

– Ты ведь поступила так же. Я видел газетную статью. Вы были вместе несколько лет, верно? – Он накрывает ладонью руку Мэллори. – Ну, и мы тоже. Теперь мы квиты.

«Теперь мы квиты».

Черт бы его побрал!

Кеннеди никогда не изменяла. Мы не были вместе несколько лет. Мы даже сейчас не вместе. Но она не может опровергнуть его слова.

Я непонимающе щурюсь.

– Почему ты никак не заткнешься?

Дин тихонько посмеивается.

– Потому что этот парень помешан на звучании собственного голоса.

– Все в порядке, ты же знаешь. – Коннор все еще разговаривает с Кенни. – Мы не подходим друг другу. Тебе нужно нечто другое, что ты, черт возьми, нашла в этом парне, который не в состоянии нормально одеться, а мне нужна была та, что может поцеловать меня на публике, не сходя из-за этого с ума.

– Заткнись, черт возьми…

– Заткнись, Коннор! Ты – напыщенный заносчивый мудак, – прерывает меня Дин, награждая своего будущего шурина определением, которое я пару раз использовал по отношению к нему самому.

– Все в порядке. – Кеннеди быстро встает. – Он прав.

Она смотрит прямо на меня, глазами умоляя о разрешении. Я не вполне понимаю, что именно ей нужно.

– Ему действительно нужна была та, что целовала бы его на публике, и все мы знаем, что это не ко мне.

Ее ручка касается моей щеки, указательный палец трогает маленькую родинку у моего правого глаза, а потом Кенни наклоняется и совершает самый шокирующий поступок в своей жизни.

Она прижимается губами к моим губам. Мягко, осторожно, но тепло. Размеренно и отточенно, как будто она училась идеально целоваться, прежде чем попробовала сделать это в первый раз.

Как только она касается моих губ, я вдыхаю ее аромат, наслаждаюсь моментом. Я мечтаю, чтобы этот поцелуй стал глубже, а ее губы не смогли сомкнуться из-за стонов.

Она меня целует. Кеннеди меня целует!

Другой рукой она обхватывает мою голову, ее пальцы перемещаются к затылку и притягивают меня ближе. Она прижимается ко мне всем телом, идеально устраиваясь между моими бедрами, и ее губы не торопясь исследуют мои.

Она старается найти подходящий темп, и я позволяю ей вести. Я хочу, чтобы Кенни смогла взять контроль в свои руки после тех долгих лет, когда ей этого не позволяли.

Моя ладонь касается внешней стороны ее бедра, поглаживая нежную кожу, и это движение возвращает Кеннеди в реальность, потому что она мгновенно отстраняется.

Ее руки все еще касаются моего лица, но глаза становятся большими, а взгляд – немного диким. Она потрясена тем, что сделала.

Я и сам потрясен тем, что она меня поцеловала.

– Черт возьми! – усмехается Дин, опрокидывая в себя еще рюмку. – Похоже, Кеннеди нашла того, с кем действительно хочет целоваться на публике.

На ее лице написано крайнее недоверие. Губы, к которым я наконец прикоснулся, теперь слегка дрожат. Кенни не сводит с меня глаз, но она тонет. Моя жена была храброй, пыталась доказать свою правоту, а теперь тонет.

Я провожу подушечкой большого пальца по ее нижней губе, изображая свою фирменную ухмылку, и говорю:

– Думаю, это сигнал, что нам пора уходить отсюда, да?

Она кивает, касаясь моего большого пальца.

Взяв инициативу, я беру ее за руку и веду к двери, не давая никому шанса сказать ей очередную гадость, которая в конечном итоге выведет меня из себя. Не хочу злиться сразу после лучшего поцелуя в моей жизни.

– Прости, – выпаливает она, как только дверь за нами закрывается. Ее руки взлетают ко рту. – Не могу поверить, что я сделала. Прости меня!

– Тебе не нужно извиняться. Ты можешь целовать меня в любое время, когда захочешь, Кенни. Пожалуйста, целуй меня в любое время.

– Исайя… – Она закрывает глаза. – Это было не то, что…

– Я знаю, что это было. Ты поцеловала меня, чтобы ответить на ту чушь, которую он нес. Мне чертовски понравилось. Ты хочешь использовать меня, чтобы его заткнуть? Я только рад.

Она открывает глаза, и улыбка, которая словно кричит «Не могу поверить, что я сделала это!», пытается прорваться наружу.

Боже, она чертовски мила, когда гордится собой.

Кеннеди прижимает палец к губам, словно пытаясь запомнить наш поцелуй, случившийся всего несколько мгновений назад. Я и сам никогда не смогу этого забыть.

– Но то, что он сказал – начинает она, и в ее голосе слышится отчаяние. – Он был прав: я не умею проявлять нежность. Теперь, увидев, как они относятся друг к другу, я хочу быть такой же, но не знаю, как это делается. Я не знаю, как стать женщиной, которую хотят видеть рядом с собой мужчины.

Я отступаю.

– Ты не в своем уме, если думаешь, что ты – не такая женщина, Кен. Тот факт, что тебе некомфортно выражать свою привязанность с помощью прикосновений, не делает тебя менее женственной, Кен.

– Но я хочу чувствовать себя комфортно, проявляя нежность.

– Хорошо, – мягко и успокаивающе говорю я. – У тебя все получится.

Она прикусывает нижнюю губу, нервно глядя мне в глаза, а потом спрашивает таким тихим голосом, что мне кажется, будто я ослышался:

– Ты меня научишь?

– Так значит, ты была помолвлена по расчету.

Это первые слова, которые Исайя сказал мне с тех пор, как мы вышли из ресторана. После того, как я попросила его наставничества, он потрясенно замолчал, слегка приоткрыв рот. Клянусь, он несколько минут смотрел на меня, не веря своим глазам, а потом сказал:

– Придется начать с самого начала.

Затем Исайя проводил меня к машине, и мы устроились на заднем сиденье.

– Мы так и не добрались до части, касающейся свадьбы, но да. Думаю, это можно и так назвать.

Он откидывает голову на спинку.

– Все эти годы я думал, что ты помолвлена с парнем, в которого влюблена. Знай я правду, то старался бы немного усерднее.

– Ты более чем старался. Поверь.

Его губы изгибаются в понимающей улыбке.

– Ну так вот. Я бы ухаживал за тобой серьезнее, был бы более сосредоточенным, а не просто откровенно приставал, как идиот, считая, что у меня все равно нет ни единого шанса.

Это не имело бы значения. Отчасти потому, что Исайя – не тот, за кого я могла бы выйти замуж, но в основном из-за того, что я никогда ни на кого не смотрела в этом смысле. С самого раннего возраста я знала, что выйду замуж ради финансовой выгоды или семейного бизнеса. Во мне не было ни капли романтики, которая нужна, чтобы встречаться, влюбляться и выходить замуж, следуя своим чувствам.

До сих пор я никогда не думала о такой свободе.

– Так ты сделаешь это? – снова спрашиваю я, поворачиваясь к нему. – Научишь меня?

– Черт возьми, Кенни, – выдыхает Исайя, проводя ладонью по лицу. – Я слишком измотан, чтобы вести этот разговор прямо сейчас. Кто в здравом уме будет просить такую плату за два кусочка еды? Кто-то вообще наедается в этих шикарных ресторанах?

– Если кто-то ответит тебе «да», знай: он врет.

Он искоса поглядывает на меня:

– Ты хочешь есть?

– Умираю с голоду!

Исайя усмехается.

– У меня на примете есть одно местечко. Очень милое. Может быть, найти там свободный столик в пятницу вечером будет непросто, но мы попробуем.

– «Чили». – В моем голосе нет никаких эмоций, когда я усаживаюсь за столик напротив Исайи. – Ты реально считаешь «Чили» отличным местом?

– Оглянись, Кен. Здесь полно народу! Пришлось попросить кое-кого об одолжении, чтобы для нас забронировали столик.

– Что ж, похоже, мне повезло.

– Я подумал: может быть, моя богатая жена никогда не имела чести обедать в «Чили».

– Нет. – Я приподнимаю бровь, открывая лежащее передо мной меню. – Значит, я могу заказать все, что захочу, и это за твой счет?

Он усмехается:

– Ни в коем случае! Ты думаешь, у меня денег куры не клюют? Можешь заказать что-нибудь из меню «Два за двадцать», и, если будешь хорошей девочкой и доешь свой ужин до конца, может быть, я не поскуплюсь и возьму тебе на десерт шоколадное печенье.

Я не могу сдержать рвущийся наружу смех. Исайя улыбается, и его родинка скрывается в морщинках вокруг глаз.

Это опасно. Эта улыбка. Это лицо.

Благодаря контракту с «Воинами» Исайя зарабатывает немыслимые деньги, но я решаю подыграть и переворачиваю меню, чтобы выбрать что-нибудь со скидкой.

Я не могла бы выглядеть более неуместно в своем платье от «Шанель» и на лабутенах, но еще я никогда не чувствовала себя так комфортно, как сейчас, сидя в кабинке, отделанной потрескавшимся кожзамом, и смеясь вместе с фиктивным мужем.

Исайя в этом хорош: он всегда знает, как снять напряжение или разрядить неловкую ситуацию улыбкой и шуткой. Иногда даже в ущерб себе.

Когда мы делаем заказ и нам приносят напитки, Исайя наконец спрашивает:

– Так чему именно ты хочешь у меня научиться?

Его щеки слегка розовеют, когда он задает этот вопрос. Самоуверенный Исайя Родез не должен становиться таким милым, когда стесняется!

Я пожимаю плечами.

– Всему.

Он тут же давится содовой.

– Черт побери! – говорит Исайя, опуская голову. – Чтобы сохранить рассудок, мне нужно знать, вдруг у нас с тобой разные определения понятия «все».

Сглотнув, я кладу ногу на ногу и выпрямляюсь. Этот разговор был бы неловким, если бы я вела его с кем-то другим. Но, учитывая все те странные вещи, которые мы с Исайей уже творим, может, это станет очередным пунктом нашего делового соглашения?

– Я хочу быть нормальной.

– Ты нормальная.

– Я имею в виду, что хочу быть хороша… – Я поднимаю руку, чтобы Исайя закончил предложение, но он ждет, пока я продолжу. – В этом.

– Черт бы меня побрал. – Запрокинув голову, он смотрит в потолок, на его шее выступает кадык.

Я испытываю безумное желание прижаться к нему губами, может быть, лизнуть или укусить, что только подтверждает: Исайя годится для этого плана. Этот мужчина, несомненно, привлекает меня.

Это хорошо. Даже если мой фиктивный муж не очень хорош в постели, по крайней мере, он будет неплохо выглядеть во время процесса.

Когда наши взгляды встречаются, его глаза вспыхивают.

– Хороша в чем?

Подавшись вперед, я кладу локти на стол и соединяю ладони, как будто речь на самом деле идет о деловом предложении.

– Впервые в жизни я могу встречаться с тем, с кем захочу. Ну, а после… Я хочу быть хороша в этом. Я никогда не ходила на свидания, не флиртовала с незнакомцами и так далее, чему люди учатся в двадцать с небольшим. Мне придется погрузиться в мир свиданий, не имея абсолютно никакого опыта.

Исайя водит пальцами по вискам.

– Кенни, пожалуйста, не говори сейчас «погрузиться».

– Я просто хочу чувствовать себя комфортно, когда держу кого-то за руку или моя нога прикасается к кому-то под столом, как в кино. Я не хочу, чтобы кто-нибудь повторил то, что сегодня вечером высказал Коннор.

– Да пошел он!

Да, к черту Коннора! Но в чем-то он прав.

– Исайя, – вздыхаю я, нуждаясь в его понимании, – я всю жизнь считала, что у меня никогда не будет такой возможности, и не хочу упускать ее из-за недостатка жизненного опыта. Если даже мужчина, который собирался унаследовать наш семейный бизнес, женившись на мне, не сумел справиться с моими интимными проблемами, я не могу ожидать этого от другого парня, который при этом ничего такого не получит.

Его челюсть каменеет, а вены на шее напрягаются.

– Если ты перестанешь беспокоиться о тех, кто тебя недостоин, то поймешь, что проблема не в тебе.

– Я хочу сделать это для себя.

Похоже, что во мне говорит перфекционист, но я отказываюсь начинать совершенно новую жизнь в Сан-Франциско, получив работу своей мечты и при этом испытывая трудности в личной жизни.

– Позволь мне прояснить ситуацию. – Исайя сцепляет пальцы, повторяя мой жест. – Ты хочешь попрактиковаться на мне, чтобы научиться встречаться с другими мужчинами.

– Вот именно! – Его глаза расширяются. – Черт! Звучит отвратительно.

– Да, не самая приятная штука, которую можно услышать… – Исайя сокрушенно вздыхает. – Но ты не напрашивалась на нежеланный брак. Ну… – Он мотает головой. – Хотя нет: ты, конечно, напрашивалась. Несколько раз. Умоляла меня, правда.

Я сдерживаю смех.

– Заткнись!

При звуке моего смеха уголки его губ приподнимаются в улыбке, как будто он гордится собой за то, что заставил меня рассмеяться.

Исайя откидывается на спинку кресла. Его рубашка, застегнутая на все пуговицы, туго облегает бицепсы, а идеально расчесанные пальцами волосы не нуждаются ни в каких средствах для укладки. Нужно быть слепой, чтобы не считать моего мужа привлекательным, но, что более важно, он опытный.

Очень опытный.

А его небольшая влюбленность в меня вряд ли является чем-то серьезным. Я слишком часто говорила «нет», и это его заинтриговало. Он хочет то, чего не может получить. В конце концов ему надоест ждать, когда я изменю к нему отношение. А может, он будет проводить со мной так много времени, что его фантазии о сексе с единственной женщиной в штате померкнут. И вскоре он уйдет.

Все это прекрасно, но мне нужен весь его опыт.

Исайя, в отличие от меня, уверен в себе. У него нет проблем с прикосновениями. Он не обдумывает каждое слово, прежде чем оно слетит с его губ. Это мне и нужно. Я хочу, чтобы он научил этому меня, и когда я стану с кем-то встречаться – с кем-то со средним уровнем уверенности в себе и раскрепощенности, мне будет легко сориентироваться, сравнивая его с моим нынешним мужем.

Как будто я ученый, а это исследование. Метод проб и ошибок.

– Так чего ты от меня хочешь, Кеннеди?

Я оцениваю обстановку, желая убедиться, что нас никто не слышит, но все равно говорю шепотом.

– Я хочу, чтобы ты ко мне прикоснулся.

В глазах Исайи вспыхивает огонь.

– Но еще, – продолжаю я, – я хочу прикоснуться к тебе.

– Ты хочешь прикоснуться ко мне?

– Если ты не против.

– Да, – невозмутимо отвечает он. – Думаю, я смогу это пережить. – Опершись локтем на стол, Исайя проводит большим и указательным пальцами по своим закрытым глазам и смыкает их на переносице. – Но в каком контексте ты хочешь прикоснуться ко мне? Публично или наедине?

Отличный вопрос.

К нашему столу приносят чипсы и сальсу, так что я жую, давая себе время все обдумать.

После того, как я увидела Коннора с Мэллори, то, с какой легкостью они прикасались друг к другу, меня словно ударило током: возможно, я никогда не буду чувствовать себя на людях так комфортно. Вот почему возникла идея, что Исайя – мужчина, за которым я замужем, – мог бы помочь мне этого добиться.

Все мое существо жаждет романтики. Я хочу, чтобы меня обнимали и целовали. Чтобы за мою руку держались, как за спасательный круг. Чтобы мной гордились и любили меня такой, какая я есть, а не ради денег.

В глубине души я ничем не отличаюсь от других.

Не могу сказать, что шокирована изменой Коннора. В нашем мире отношения часто выставляют напоказ, поскольку большинство союзов основаны на деловых договоренностях. Но я старалась. Я действительно пыталась привлечь его внимание.

Исайя не притрагивается к чипсам – просто сидит и ждет моего ответа.

Я делаю глоток чая со льдом, не в силах поднять на него глаза, и говорю:

– И то, и другое.

– Господи… – выдыхает он.

– Я имею в виду, что наедине, возможно, мы могли бы вести себя так же, как на публике. Я делаю это для себя, чтобы научиться. Мы уже разыгрываем перед другими счастливых молодоженов, так что я не понимаю, почему это нужно прекращать за закрытыми дверями.

Я действительно не знаю, о чем его прошу. Не понимаю, где должна быть проведена граница. Поцелуи. Объятия. Исследование. Я позволяю ему самому сделать выводы и установить границы.

И тогда он произносит это:

– Кенни, ты просишь меня с тобой переспать?

О…

– Потому что я не знаю, смогу ли с этим справиться. Заниматься с тобой любовью, чтобы ты была лучше подготовлена к сексу с кем-то другим…

Брови Исайи нахмурены, как будто сама эта мысль оскробляет его чувства. Конечно, я предполагала, что этот самоуверенный ловелас не откажется со мной переспать. Раз – и готово. Сделал – и забыл, чтобы избавиться от своей страсти. Но, кажется, одна мысль об этом ранит его.

– Я… Я не знаю, что на это ответить. Наверное, так далеко я не задумывалась.

Он проводит рукой по лицу.

– Это все из-за Коннора? Я заметил, как ты за ним наблюдала.

– Коннор тут ни при чем. Конечно, я отчасти обижена. Он не задумываясь бросил меня ради той, что соответствует его физическим потребностям и может к нему прикасаться, но в целом я благодарна Коннору за наш разрыв. Теперь я свободна и могу жить так, как хочу сама. И я наблюдала не за ним, а за ними. Вместе. Я хочу чувствовать себя комфортно и уверенно, как сейчас. У меня никогда не было близких отношений. Настоящего общения. Я никогда не исследовала чье-то тело, чтобы, в свою очередь, исследовали мое. Не прикасалась к тем, к кому хочу прикоснуться.

Взгляд Исайи смягчается. В его глазах читается сочувствие, а с губ слетает тихий вздох.

– Кенни, а что, если проблема не в тебе? Возможно, никто никогда не позволял тебе почувствовать себя в безопасности, и именно поэтому ты не умеешь проявлять нежность?

О…

– Я… я не знаю. У меня не было возможности проверить.

Он с трудом сглатывает.

– Почему ты решила проверить это именно на мне?

В переполненном ресторане между нами повисает тяжелая пауза.

– Потому что я тебе доверяю. Я всегда тебе доверяла.

На его губах появляется нежная улыбка. Он оценивающе смотрит на меня.

– Я тоже всегда тебе доверял. В день нашего знакомства ты застукала меня плачущим в женском туалете и ни разу об этом не упоминала.

Я хихикаю.

– Ты когда-нибудь расскажешь, что это было?

Его нога касается моей под столом. Легонько, но намеренно, и я не отстраняюсь.

– Может быть, когда-нибудь.

Он задевает мой каблук и ногой касается обнаженной кожи. Вы только посмотрите на меня: я заигрываю с мужем, прикасаясь к нему под столом, сидя в местном «Чили».

– Кен, если ты действительно этого хочешь, я готов.

Официант приносит нам еду. Мы оба заказали бургеры: Исайя с картошкой фри, а я с картофельным пюре с соусом на гарнир, потому что это звучит вкусно, и я никогда не была в ресторане, где к бургеру можно заказать картофельное пюре.

Мы приступаем к еде, но Исайя не отодвигает свою ногу от моей.

– Да, я так хочу.

– Хорошо. – Он откусывает огромный кусок и улыбается мне с набитым ртом.

Я делаю то же самое и бормочу:

– Хорошо. – Перегнувшись через стол, хватаю у него горсть картошки фри.

– Прошу прощения?

– Что? – не понимаю я. – Мы женаты. Что твое, то мое.

Он шутливо усмехается.

– Кенни, я хочу разделить с тобой свою жизнь, а не еду. – С этими словами Исайя протягивает руку и подцепляет вилкой мое картофельное пюре.

Я аккуратно подкладываю картошку фри внутрь бургера, а он с ужасом наблюдает за этим.

– Что? – Теперь булочка слегка хрустит. – Оставь меня в покое.

– Напомни еще раз, почему я на тебе женился.

Я откусываю еще и, одетая в коктейльное платье за две тысячи семьсот долларов, говорю с набитым ртом:

– Потому что ты мною одержим. Помнишь?

Я знаю, что наша свадебная песня звучит в его голове, как и в моей. Это ясно по понимающей улыбке, с которой он смотрит за тем, как я ем.

– Знай: ты никогда не была такой сексуальной, как сейчас.

– Спасибо. – Я слизываю капельку кетчупа с губ.

Он внимательно наблюдает.

– Черт!

Остаток вечера проходит в том же духе. Его ноги обвивают мои, мы с аппетитом едим. Ужин получился жирным, сытным и вкусным, а беседа – непринужденной, без упоминания моих проблем в интимной сфере, которые я надеюсь исправить.

Я рада, что мое платье неплохо растягивается, потому что Исайя заказывает на десерт торт с растопленным шоколадом, тот исчезает ошеломляюще быстро: таково завершение моего лучшего ужина.

Конечно, речь и о еде, но в основном – о компании.

– Зачем мы это делаем? – спрашиваю я у Миллер, когда мы обе принимаем позу «собака мордой вниз» в моем гостиничном номере в Сент-Луисе.

– Считается, что йога помогает снять стресс.

Я смотрю на нее, стоя вниз головой.

– У тебя стресс?

– Нет. Но у тебя должен быть. В конце концов, ты замужем за моим деверем!

Я тут же начинаю хохотать, и мой смех становится только громче, когда Макс, племянник Исайи, повторяет нашу позу: руки и ноги на земле, пятая точка кверху.

– Хорошая работа, Букашечка! – подбадривает Миллер. – Ты лучше и меня, и тетушки Кен!

Миллер и Кай уже давно величают меня тетушкой Кен. Но теперь, став тетей Кен официально, я чувствую себя немного по-другому.

Стоя лицом к окну, я растягиваюсь. Мы были в пути больше недели, и мое тело напряжено от постоянных перелетов и сна в гостиничных постелях.

Не могу представить, как чувствует себя Исайя. Хотя… на самом деле могу. Мне приходилось работать с его спиной, плечами и бедрами перед каждой игрой, потому что он настойчиво продолжает спать на полу. Я предлагала ему спать одному на кровати. Затем предлагала разделить кровать. И все равно он каждую ночь спит на полу.

Прошло уже больше недели с тех пор, как я попросила его прикоснуться ко мне и научить меня прикасаться к нему, а он до сих пор ничего не предпринял.

Миллер права: я испытываю стресс, будучи замужем за ее деверем, потому что всю неделю была в напряжении и ожидании, что он что-то предпримет. Хоть что-нибудь.

Не знаю, чего он ждет. Может быть, передумал?

Иногда я ругаю себя за то, что я вообще попросила Исайю мне помочь. Я должна была сделать все сама. Пойти к психотерапевту. Разобраться со своими проблемами в одиночку, никого не привлекая. Я должна была успокоиться.

– Ладно, да. К черту все это! – Миллер усаживается на корточки, но я продолжаю разминаться, растягивая мышцы от пяток до колен.

Я все еще стою в позе «собаки», когда дверь позади открывается, и, глянув себе между ног, вижу Исайю, прислонившегося к дверному косяку, со скрещенными на груди руками, дерзкой ухмылкой и взглядом, устремленным на мою задницу.

Кровь приливает к щекам, и не только потому, что я стою вниз головой.

Но я не меняю позы. Вместо этого тянусь еще сильнее, выставляя пятую точку, насколько это возможно, потому что впервые за все время нашего знакомства хочу соблазнить своего мужа.

Исайя хихикает, бормоча себе под нос «Черт бы меня побрал» так тихо, что племянник не может его услышать.

– А вот и мой мальчик! – Кай бросается к сыну, весело хватает его, щекочет на полу и покрывает поцелуями его щеки. Затем тянется к Миллер, обнимает ее за плечи и притягивает к себе. – И моя девочка.

Смех Макса наполняет комнату.

Я опускаюсь на коврик для йоги и не могу сдержать улыбки, глядя на них. Макс полностью изменил жизнь Кая, а Миллер прошлым летом перевернула с ног на голову мир обоих парней. Но они тоже повлияли на нее, и я очень рада: моя подруга нашла все, чего ей не хватало.

Я оглядываюсь на Исайю, ожидая увидеть, что он наблюдает за своей семьей, однако его взгляд прикован ко мне.

– Что? – спрашиваю я.

Он качает головой.

Миллер садится:

– Кеннеди, что ты сегодня наденешь?

Я в замешательстве осматриваю надетые на мне легинсы и толстовку.

– Это?

– Ты что, не идешь на день рождения Коди? – спрашивает Кай.

– Нет.

– Подожди… Почему нет? – подает голос Исайя, стоящий у двери.

– Потому что я никогда не тусуюсь с командой.

– Да, но я прилетела ради этого, – говорит Миллер.

Я смеюсь.

– Ты прилетела, потому что Кай пытался вернуться домой в выходной, мечтая повидаться с тобой, а Монти ему не позволил.

Миллер пожимает плечами.

– Ну да, и поэтому тоже.

– Кен, – говорит Исайя, – никто не будет осуждать тебя за то, что ты тусуешься с командой, ведь мы женаты. Было бы странно, если бы ты не проводила с нами время.

– Да, тебе стоит пойти. – Кай лежит на полу, держа Макса за руки, пока тот ходит по его животу. – Даже я пойду. – Он щекочет сына. – Малыш Максик сегодня гуляет с дедушкой Монти, да?

Макс снова смеется, хватаясь за руки отца.

У меня были планы на вечер. Я собиралась разгадать кроссворд, опробовать новую маску для лица и лечь спать в половине десятого, так как завтра нужно пораньше явиться на поле.

Но еще я решила пробовать новое. Хочу научиться быть спонтанной, делать то, чего нет в моем ежедневнике. Такое для меня в новинку.

– Хорошо, – отвечаю я. – Пожалуй, я пойду.

– Умница! – Миллер от волнения подскакивает. – Увидимся через несколько минут. В мини-холодильнике в номере Кая есть пиво, так что приходи за ним, когда будешь готова!

– Само собой. – Кай похлопывает брата по плечу, и они втроем выходят из нашего номера.

Исайя не сводит с меня глаз.

– Итак, сегодня вечером ты идешь на свидание со мной. Могу добавить: охотно.

– Это день рождения Коди.

– Коди, моего лучшего друга. – Он делает шаг вперед, входя в комнату, а я не двигаюсь с места.

– И Миллер в городе.

– Моя невестка. – Еще один шаг в моем направлении.

– Ты считаешь, что все крутится вокруг тебя, да?

– Конечно. – На его лице появляется ухмылка. – Избавь меня от страданий, Кенни, и скажи, что идешь из-за меня.

Эту фразу можно истолковать совершенно по-другому, и, как бы я ни старалась не думать об этом, все равно чувствую, как горят мои щеки.

– Я стараюсь пробовать новое, помнишь? – Я приподнимаю бровь. – Или забыл? Кажется, ты забыл.

Исайя смеется.

– Поверь мне, Кен, за последнюю неделю не было и секунды, когда я не вспоминал о твоем желании попробовать что-то новое.

– Да? Странно. Я все ждала, когда ты вспомнишь.

– Я знаю.

– И когда же ты собираешься что-нибудь предпринять?

– Когда ты меньше всего ожидаешь.

Но теперь я жду этого каждую секунду! Каждый раз, когда мы оказываемся в комнате вдвоем. Нет, «жду» – неподходящее слово. Я надеюсь, что Исайя что-нибудь предпримет.

Запрокинув голову, я смотрю ему в глаза. Исайя подходит еще ближе, и моя грудь почти прижимается к его животу. Он осторожно убирает мои волосы за уши, берет за подбородок, и его большие пальцы медленно поглаживают мои скулы. Сверкающие карие глаза скользят по моему лицу, взгляд замирает. Подушечки пальцев обхватывают мою шею сзади. Я чувствую его дыхание на своей коже.

Мой пульс учащается от предвкушения – и еще сильнее, когда он облизывает губы и наклоняется ко мне.

Закрыв глаза, я задерживаю дыхание в ожидании, но вместо этого Исайя проводит губами по моему подбородку, пока его рот не касается моего уха.

– Урок номер один, Кеннеди. Ты не можешь занести чувства в свой маленький ежедневник, так что перестань усердствовать.

Сказав это, он целомудренно целует меня в пульсирующую точку под ухом и отстраняется, а я задыхаюсь от желания.

Его улыбка кричит о том, что Исайя понимает, как все изменилось. Мы оба осознаем, что впервые за все время знакомства я жду его, а не наоборот.

И ему это чертовски нравится.

Не знаю, справлюсь ли я с такой спонтанностью. Если бы все зависело от меня, я бы запланировала час в день для прикосновений, чтобы точно знать, когда это произойдет.

Исайя подходит к своему открытому чемодану и достает одежду на сегодняшний вечер. Он кладет на кровать брюки цвета хаки, ярко-красную футболку и оливково-зеленую куртку. Извлекает чистые боксеры и два носка: один темно-синий, другой – черный.

Может, стоит позволить ему пойти в таком наряде? Возможно, тогда другие женщины будут держаться подальше от парня, одетого так, словно в апреле наступило Рождество.

Но разве я этого хочу?

Удивительно, но, кажется, так и есть. Однако надо признать, что, к моему сожалению, женщины никогда не смогут держаться подальше от Исайи Родеза, независимо от того, во что он одет. На его губах появляется понимающая улыбка, и он говорит:

– Ну что, теперь, после того, как мы уже подержались за руки и ты даже прикоснулась ко мне сама, не пора ли нам перейти к следующему уроку и вместе принять душ? Или ты предпочитаешь пойти туда первой?

Он направляется в ванную с озорным блеском в глазах, и все, о чем я могу думать, – планировал ли он это на самом деле.

Но я не прочь поучиться у своего мужа. Я откашливаюсь:

– Ты первый.

Стоя прямо передо мной, он поднимает руку и стягивает рубашку через голову. Исайя даже не пытается скрывать, что хочет, чтобы я видела каждый сантиметр его тела, а я не пытаюсь отвести пристальный взгляд.

– Мои глаза здесь, женушка.

– Я врач, Родез, то есть специалист по анатомии и знаю, где расположены глаза. Просто сейчас мне не до них.

Я не отрываю взгляда от косых мышц его живота – от того, как они двигаются в такт смеху. Мне хочется к ним прикоснуться. Мои пальцы так и жаждут дотронуться до этого мужчины и ощутить тепло его кожи.

Но я ничего не делаю, потому что трусиха.

Исайя тянется ко мне, его руки нежно сжимают мои запястья. Подняв глаза, я вижу, что он внимательно наблюдает за мной.

Он притягивает мои руки к своему телу, прижимает ладони к своему животу и, как только мы соприкасаемся, резко втягивает воздух.

– Извини, руки холодные. – Я пытаюсь отстраниться, но он удерживает меня.

– Идеальные руки.

О…

У него теплая кожа, подтянутый живот. Исайя возвышается надо мной, а мои руки кажутся до смешного крошечными рядом с его телом. На работе я этого не замечала. Как и то, что у него сбивается дыхание, когда я прикасаюсь, и как красиво его загорелая кожа контрастирует с моей.

Я медленно провожу ладонями по его прессу. Дыхание Исайи становится прерывистым, он делает шаг мне навстречу.

Я кладу руки ему на спину, и Исайя обнимает меня за плечи.

– Это приятно, – тихо говорит он, прижимаясь ко мне.

– Да? – Я медленно вожу ладонями по его спине, поглаживая ее.

– Да. Тебе не обязательно ждать, когда я начну, Кенни. Ты можешь прикасаться ко мне, когда захочешь, хорошо? Не заморачивайся.

Я киваю, прижимаясь плотнее. Исайя не ослабляет хватку, не отпускает меня. Вместо этого он еще крепче сжимает объятия.

Я не помню, когда меня обнимали в последний раз. Может быть, это была Миллер в прошлом сезоне. И это было приятно. Неожиданно, но приятно.

Но объятие Исайи совсем другое. Тогда я чувствовала себя подругой. А сейчас у меня возникло чувство, что для него я – всё.

Держа руки на моих плечах, Исайя говорит мне на ухо:

– Я рад, что вечером ты идешь с нами.

– Возможно, ты изменишь свое мнение на этот счет, когда поймешь, что присутствие жены может помешать тебе заняться сексом.

Он не смеется над этой шуткой.

– Меня это вполне устраивает. В любом случае я бы предпочел провести весь вечер с тобой. – Исайя прижимается губами к моей макушке. – Но сейчас мне нужно принять очень долгий и очень холодный душ после того, как ты трогала меня, так что спасибо за это.

С этими словами он выпускает меня из объятий и направляется в ванную.

Не знаю, насколько правдивы слова о том, что он предпочел бы провести время со мной, но мне нравится думать, что так и есть. Потому что, как ни странно, Исайя Родез перестал был парнем, которого я недолюбливала.

Дождавшись звука льющейся воды, я беру с кровати темно-синий носок и нахожу ему пару в чемодане Исайи. Затем достаю черную рубашку и кладу ее на кровать, чтобы он надел ее вечером.

Раз в неделю в блюз-клубе в Дельмар-луп [24] проходит вечер ар-н-би. Так уж случилось, что он пришелся на день рождения Коди, и, конечно же, именинник знал об этом, когда планировал свою вечеринку.

Мы с Трэвисом попытались взять организационные вопросы на себя, но Коди настоял на своем, не доверяя ее никому из нас. Я его не виню. В конце концов, именно он в команде занимается планированием, в выходные всегда придумывая для ребят что-нибудь веселое.

Темный мрачноватый клуб переполнен, но, к счастью, здесь есть отгороженный угол, где для нас оборудуют приватную зону.

Там-то я и провел весь вечер, откинувшись на спинку бархатного дивана, откуда открывался прекрасный вид на мою жену, танцующую в толпе, покачивая красивыми бедрами и улыбаясь. Она с Миллер, и благодаря моим друзьям и товарищам по команде, которые окружают их обеих, никто не пытается вторгнуться в ее личное пространство. Это ее маленький уголок безопасности, где можно повеселиться.

Неделя, прошедшая с тех пор, как Кеннеди попросила меня к ней прикоснуться, была настоящей пыткой. В какой параллельной вселенной я живу, если моя ненастоящая жена, к которой я испытываю сильные чувства, просит меня к ней прикоснуться?

Всю прошлую неделю я испытывал искушение сделать это каждую секунду каждого дня, но она была настолько напряжена, что всё было бы крайне неестественно. Если бы Кеннеди знала, что я собираюсь ее поцеловать, то поступила бы, как делает обычно: подготовилась и все обдумала.

Она хочет научиться всему, чтобы идеально подготовиться к свиданиям с другими мужчинами.

Черт бы побрал эту идею!

Кеннеди может думать, что я согласен с ее планом. Может верить, что я рад помочь. На самом деле я не хочу, чтобы она чувствовала себя комфортно, когда к ней прикасаются другие мужчины.

Потому что ни один мужчина, кроме меня, никогда к ней не прикоснется.

И в довершение всего, когда я вышел из душа, она объяснила, одежду каких цветов я выбрал для сегодняшнего вечера, и предложила варианты на случай, если я передумаю. Кенни даже не пытается удержать меня от того, чтобы я влюбился в нее еще сильнее.

– Эй, дружище! – Кай садится рядом и протягивает мне пиво. Это мой второй и последний бокал за вечер, потому что завтра у нас игра.

– Выглядишь счастливым.

– Я всегда счастлив.

– Нет, это не так. Возможно, ты всегда выглядишь счастливым, но не всегда счастлив. Однако сегодня вечером это совпадает.

Я нахожу в толпе свою рыжеволосую возлюбленную, и вокруг нее достаточно свободного места. Кажется, сегодня она отрывается, и это вызывает у меня улыбку.

– Похоже, ты прав.

Коди плюхается рядом со мной на диван.

– А я только что сосался с барменшей!

– Тебе можно, именинник!

– Она слишком любит целоваться с языком, зато теперь я получаю бесплатную выпивку до конца вечера. – Он пожимает плечами, как будто это самая обычная вещь в мире.

Люди любят Коди, и он отвечает им взаимностью, но этот парень никогда не остановится на ком-то одном. Говорит, в нем слишком много любви, чтобы перестать ею делиться.

Из всей команды только у нас двоих никогда не было проблем с противоположным полом, мы всегда привлекали внимание. Разница между нами в том, что я всегда знал: однажды мне захочется чего-то серьезного и продолжительного, как у моего брата. Но единственная девушка, которая меня когда-либо интересовала, была помолвлена с другим. До недавних пор.

– Привет! – говорит женщина по другую сторону ограждения, глядя мне в лицо. – Я Лейси.

Музыка звучит тихо, поэтому мне не приходится кричать, чтобы она услышала, как обычно, когда Коди тащит нас в ночной клуб.

– Приятно познакомиться, Лейси.

Кай и Коди искоса наблюдают за мной. На их лицах застыли глупые улыбки, потому что мы все понимаем: ко мне пристают впервые с тех пор, как я женился.

– Ты провел весь вечер на этом диване. Я ждала, что ты выйдешь на танцпол.

– Что тут сказать? Этот диван невероятно удобный.

Она смеется.

– Потанцуешь со мной?

Мои брови взлетают вверх. Не знаю почему, но я не ожидал такой прямолинейности. За последние девять месяцев я в совершенстве овладел искусством непрямых отказов, но Лейси не дает мне возможности отказать незаметно.

Ничего страшного. У меня на пальце черное металлическое кольцо – и его трудно не заметить.

Я поднимаю левую руку, чтобы продемонстрировать его.

– У меня уже есть партнерша для танцев. Прости, Лейси.

И ни капельки не сожалею.

Бросив взгляд на танцпол, я замечаю, что Кеннеди смотрит на мою поднятую руку. Я подмигиваю жене, но она быстро переводит взгляд на Миллер.

Лейси поворачивается к Каю, и он поднимает обе руки в знак капитуляции, отказываясь встречаться с ней взглядом.

– Я тоже могу надеть что-нибудь эдакое, – он кивает на мое кольцо. – И тебе, наверное, стоит перестать на меня пялиться. Моя невеста становится очень грозной, когда начинает ревновать.

Девушка снова решает попытать счастья, поворачиваясь к Коди.

– К черту, – говорит он, поднимаясь с дивана. – Бог любит троицу, да, Лейси?

С этими словами он следует за ней на танцпол.

– Ты попал, – бормочет Кай рядом со мной.

– Заткнись. Ты тоже.

– Да, но разница в том, что Миллер со мной в одной лодке. А вот Кеннеди планирует переезд в Сан-Франциско и думает о парнях, с которыми сможет встречаться после развода с тобой.

– Она ни с кем не будет встречаться. Но мне нужно несколько месяцев, чтобы сообщить ей об этом.

– Ты безнадежный маленький засранец! – Кай кладет руку мне на плечо. – Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

– Слушай, мне нужно сообщить тебе одну новость, но я не могу обсуждать ее слишком долго, иначе разрыдаюсь. А в мои планы на вечер не входит рыдать в клубе.

Я поворачиваюсь к брату, отмечая его серьезный тон и легкую улыбку.

– Мы с Миллер хотим попробовать.

– Да? – В моем тоне слышится волнение.

– Да, но, эм… – Он кашляет, его эмоции очевидны. – Миллер, э-э-э… беспокоится о том, как Макс отнесется к тому, что у нас будет еще один ребенок – биологически родной для нее. Миллер не хочет, чтобы он рос с ощущением, что его для нас недостаточно или что ей нужен свой ребенок, хотя Макс тоже ее, понимаешь?

Я могу это понять. Однажды Макс узнает, что Миллер – не его родная мама. Но также он узнает, что его родная мать не захотела быть рядом, а Миллер не смогла представить свою жизнь без него.

– Прежде чем мы начнем пытаться, Миллер хочет стать его мамой. Я имею в виду юридически. Эшли отказалась от родительских прав, и мы оформляем документы, чтобы она усыновила Макса.

Слезы наворачиваются на глаза. Черт, я люблю этого ребенка! У него лучшие родители в мире, и они хотят убедиться в том, что он знает, насколько любим.

– Знаешь, Максу повезло, что у него есть вы, но ты прав. – Мой голос звучит так же сдавленно, как и у брата. – Мы не можем дальше обсуждать это здесь.

Кай делает большой глоток пива, а я пытаюсь поправить рубашку, которая в этом не нуждается.

К счастью, Трэвис прерывает неловкую тишину:

– Один парень только что попытался потанцевать с Миллер, и она сказала, что, если он еще раз к ней прикоснется, она врежет ему коленом по яйцам.

На лице Кая появляется улыбка:

– Моя девочка!

Встав с дивана, мой брат направляется к темному танцполу, и благодаря его росту я могу проследить за ним взглядом. Я наблюдаю, как Кай находит Миллер и собственнически ее обнимает. Я также вижу, как Коди протягивает Кеннеди шот, предлагая с ним выпить. На ободке лайм, и я предполагаю, что это текила – тот самый напиток, который убедил ее выйти за меня замуж.

Кеннеди пробует и морщится, и я понимаю: она пока не дошла до той стадии, чтобы воспринимать текилу как воду.

Певица чувственно поет медленную песню. Музыка плавная и романтичная. Я мог бы просидеть здесь всю ночь, наблюдая, как Кеннеди, одетая в облегающие кожаные брюки, сапоги на каблуках и укороченный свитер, покачивается в такт. Ее руки и ноги полностью закрыты, но полоска кожи над пупком, которая обнажается при каждом ее движении, соблазняет меня весь чертов вечер.

Она двигается в такт музыке, и я смотрю на ее талию, как вдруг чья-то рука, скользит по ее бледному животу, широко растопырив пальцы.

Мир расплывается у меня перед глазами. Я допиваю пиво, вскакиваю с дивана, перемахиваю через ограждение и лавирую в толпе, прокладывая к ней путь.

Когда я наконец добираюсь до места, где танцуют мои друзья, того парня уже нет. Мой брат тоже пропал, и я предполагаю, что он позаботился обо всем за меня.

Но Кеннеди все еще здесь. Она стоит ко мне спиной, и ее рыжие волосы лежат на плечах свободными волнами. Она больше не танцует, ее взгляд лихорадочно мечется, и я хочу верить, что она ищет меня.

Я обнимаю ее сзади за талию, как раз там, где только что была чья-то рука.

Вздрагивает и пытается вырваться.

– Кенни, это я. – Я снова прижимаю ее к груди, наклоняюсь и тихо шепчу на ухо. Ее тело перестает сопротивляться и расслабляется в моих руках. – Ты в порядке?

Она кивает.

– Хочешь уйти?

Кенни качает головой и протягивает руку к моему предплечью, словно безмолвно приказывая удержать ее.

Пока звучит музыка, я вдыхаю ее запах – запах девушки, от которой мне бо`льшую часть вечера приходилось держаться на расстоянии. Я боюсь действовать слишком быстро, подталкивать ее к тому, чего я так долго этого хотел. Что бы мы ни делали, именно ей придется задавать темп.

Коди появляется перед нами с хитрой улыбкой и еще одним шотом для Кеннеди.

– Ни в коем случае, – говорю я ему. – Прекрати спаивать мою жену. Известно, что, когда пьет текилу, она принимает очень неправильные решения.

– Кто-то должен сегодня повеселиться, а нам всем завтра играть.

– Она тоже завтра работает. А что случилось с той девчонкой, с которой ты танцевал?

– Лейси? Третья порция определенно оказалась лишней. – Коди опрокидывает в себя стакан с прозрачной жидкостью. – Только Монти не говори.

– Лейси, да? – спрашивает Кеннеди, когда мы снова остаемся вдвоем на переполненном танцполе.

– А что с ней?

– Это та брюнетка, которая приставала к тебе, пока ты сидел на диване?

На моих губах появляется понимающая улыбка, но Кеннеди этого не видит: мы оба смотрим на сцену.

– Я не смог определить цвет ее волос, но зато заметил, что ты, женушка, за мной наблюдаешь.

– Я случайно взглянула на вас в тот момент, вот и все. Она милая.

– Но не такая, как ты.

Кеннеди закатывает глаза, но все равно опускает голову мне на грудь.

В клубе темно. Под эту музыку невозможно не двигаться. Я слегка покачиваю бедрами, и Кеннеди – вместе со мной. Ее голова у меня на груди, а рука – на моем предплечье.

Пока звучит музыка, я прижимаюсь губами к ее волосам, и ее тело тает в моих руках.

Когда Кенни готовится и планирует, она не может отключить голову и тщательно обдумывает каждую мелочь. Но сейчас, когда она расслаблена, это получается у нее само собой.

Мы продолжаем раскачиваться, и мои руки скользят по ее талии, мизинец задевает пояс кожаных брюк, а большой палец – кружевную ткань бюстгальтера.

Кеннеди вздрагивает, прижимаясь ко мне.

– Скажи, чтобы я остановился.

Она качает головой, ее тело полностью опускается в колыбель моих рук.

Я провожу рукой по ее животу, обхватываю за талию и прижимаю к себе.

Кеннеди стоит, опустив одну руку, а другой стискивая мое предплечье, как будто понятия не имеет, что делать дальше.

– Делай то, что тебе нравится, – шепчу я.

Кеннеди проводит рукой по моему предплечью, ее ладонь находит тыльную сторону моей, и наши пальцы переплетаются, пока я прижимаю ее к себе.

– М-м-м, мне это чертовски нравится.

– Да? – спрашивает она.

Другой рукой я тоже обнимаю ее за талию, губами касаясь мочки ее уха и продолжая танцевать. Уже более уверенно Кеннеди поднимает руку, мысленно прикидывая, что бы она хотела сделать, но вместо этого скованным и неловким движением опускает ее назад на бедро.

– Я нырнула в свои мысли, – признается она.

Я быстро оглядываю пространство. Из-за толпы и темноты я почти ничего не вижу, но нахожу в глубине зала пустующий уголок.

– Пойдем со мной.

Держа за руки, я веду ее в темный угол. Там обнаруживается барный стул, и я сажусь, притягивая Кеннеди к себе так, чтобы она стояла между моих ног. Так наши взгляды оказываются почти на одном уровне. Я смотрю на нее в упор и говорю:

– Трогай меня, как хочешь.

Ее брови приподнимаются, глаза блестят, и я не знаю, из-за чего: возможно, она смущена.

На нас никто не смотрит, все повернулись спиной, слушая музыкантов, выступающих на сцене.

Кеннеди разглядывает меня, пытаясь понять, с чего лучше начать.

– Кен, не задумывайся.

Она поднимает руки, но тут же со шлепком опускает их мне на колени.

– Не смейся надо мной!

– Я смеюсь не над тобой, детка. – Убирая волосы с ее лица, я заправляю их за уши. – Но мне кажется забавным, насколько ты погружена в свои мысли, пока я мечтаю о прикосновениях, точно зная: все, что ты сделаешь, мне понравится.

Ее карие глаза смотрят на меня сквозь ресницы.

– Правда?

– Обещаю. Воспринимай это как часть игры. – Делая движение первым, я позволяю своим рукам найти внешнюю сторону ее бедер, притягиваю ее ближе. – Подыграй мне.

Кеннеди прижимается, ее ладони движутся вверх по моим ногам, большие пальцы скользят по внутреннему шву брюк.

Я хотел бы сказать, что все под контролем. Мол, ко мне прикасалось достаточно женщин, и я могу справиться с тем, что в эту секунду пальцы моей жены прокладывают дорожку прямо к члену. Однако я солгу, если скажу, что сейчас спокоен или собран.

– Все в порядке? – спрашивает она. Ее руки скользят по верхней части моих бедер.

– Более чем, – заверяю я напряженным голосом.

Кенни наблюдает, как ее руки блуждают по моим бедрам, и, клянусь богом, я знаю: даже в темноте она видит, что я наполовину возбужден и чертовски ее хочу.

Вот почему я не спал с ней в одной постели: она невинно прикоснулась, и у меня возникла эрекция.

Ладони Кеннеди скользят вверх по моим ногам. Мои пальцы впиваются в ее бедра изо всех сил. Но, оказавшись всего в пяти сантиметрах от той части моего тела, которая сейчас больше всего нуждается во внимании, она убирает руки.

Кеннеди переходит к моим предплечьям, двигаясь тем же путем вверх, легкие снова наполняются кислородом. Она останавливается на сгибе локтя и спрашивает:

– Ты можешь ее снять? – имея в виду куртку.

– Ты сама можешь снять ее с меня.

Она пытается скрыть улыбку, прикусывая нижнюю губу. И, черт меня побери, как же я хочу ее поцеловать! Я жажду еще одного поцелуя – настоящего.

Руки Кеннеди прижимаются к моей рубашке. Ее ладони скользят вверх по моей груди, пока пальцы не ныряют под куртку, сбрасывая ее с плеч. Она тянется ко мне, прижимаясь всем телом, и я помогаю ей, раскинув руки, позволяя куртке упасть.

Кенни не двигается, а наши одинаково сильно бьющиеся сердца находятся всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

И снова я жду ее. Кеннеди наблюдает. Ее глаза исследуют мое тело. Темнота помогает ей. Укромный уголок и мелодичная музыка – тоже.

Руки Кенни находят мою грудь, скользят по плечам и затылку, и наконец она бросается в мои объятия, прижимаясь щекой к моей.

Наклонившись, я целую ее в плечо, затем прикасаюсь губами к нежной коже шеи, обнимаю ее за талию и соблазнительно поглаживаю кончиками пальцев ткань ее брюк чуть выше ягодиц.

– Все по-прежнему в порядке? – шепчу я.

Кеннеди прижимается сильнее и кивает:

– Мне нравится к тебе прикасаться.

– Да? – Я опускаю руки чуть ниже.

– И мне хочется, чтобы ты тоже прикоснулся ко мне, Исайя.

Черт побери!

Мои губы играют с мочкой ее уха. Я опускаю руки и позволяю им скользить по ее ягодицам, сжимая и поглаживая.

Она что-то бормочет, крепче обхватывая меня руками.

– Тебе это нравится, Кен? – Я снова стискиваю ее.

Ее дыхание прерывистое, тело извивается подо мной.

– Да.

Мы могли бы обвинить музыку в том, что наши тела прижимаются друг к другу, но знаем, что даже в мертвой тишине делали бы то же самое.

Продолжая сжимать ее в объятиях, рукой я спускаюсь к впадинке, где ягодицы переходят в бедра, и провожу по ней подушечками пальцев.

Кеннеди скользит по мне, создавая восхитительное трение между своими бедрами и моим членом.

Я напряжен и испытываю острую, мучительную боль от прикосновений этой женщины.

Уткнувшись лицом в шею и волосы Кеннеди, я вдыхаю ее запах, а затем сгибаю ее ногу в колене и кладу себе на бедро. Она стоит на одной ноге, наполовину уже на мне.

– Исайя…

Я целую ее шею.

– Ты все еще в порядке?

Она двигает бедрами.

– Боже, как это приятно!

Я понимаю, что ей хорошо, потому что она прижимается ко мне всем телом. Я в двух секундах от того, чтобы схватить ее и заставить меня оседлать. Я мог бы двигать ее бедрами, и она бы кончила в мгновение ока, все еще полностью одетая, у меня на коленях.

Именно поэтому я сплю на чертовом полу. Ничего не могу с собой поделать, когда она рядом.

Я немного замедляю темп, обнимаю ее за талию, чтобы придержать и не дать ей прижаться ко мне. Кеннеди отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. На ее лице написано замешательство, и я, черт возьми, ничего не могу с собой поделать.

Я притягиваю ее к себе, и наши губы соприкасаются.

Она стонет и, в отличие от прошлого раза, я задаю темп. Неистовый и требовательный.

Боже, какие у нее нежные губы! И в то же время нетерпеливые, как будто она всю свою жизнь ждала возможности поцеловать кого-нибудь так, как сейчас целует меня.

Пока мои пальцы путаются в ее волосах, язык Кеннеди легонько облизывает мою нижнюю губу, и стон желания, вырывающийся из моего горла, может быть, становится самым отчаянным звуком, который я когда-либо издавал.

Она улыбается мне – моя жена, которая и понятия не имеет, как чертовски сильно я этого хотел. Желал. Мечтал об этом.

Ее язык скользит по моему, и на этот раз уже Кеннеди не может сдержать стон.

Боже, я сейчас сорвусь! Я, черт возьми, сейчас кончу от поцелуя и от того, что она закинула на меня ногу. Но то, как двигаются ее губы, как скользит ее язык, говорит о том, что ее не нужно учить целоваться. Это уж точно!

Происходящее кажется слишком сексуальным, чтобы быть просто поцелуем. Такое чувство, что мы берем друг друга губами, и, когда ногти Кеннеди впиваются в мой затылок и она дергает меня за волосы, мне приходится отстраниться.

– Черт, Кенни! – выдыхаю я, прижимаясь лбом к ее лбу.

– Это было нормально?

Я не могу удержаться от смеха, не веря своим ушам.

– Заткнись. – Притягивая ее бедра к себе, убеждаюсь, что она чувствует, какой я твердый. – Ты знаешь, это было более чем чертовски хорошо. Это было идеально.

– Мне нравится тебя целовать.

– М-м-м, знаешь, каково слышать эти слова от тебя. – Она улыбается мне. – Они как наркотик.

Я в полной заднице.

С чего она взяла, что после этого начнет встречаться с кем-то еще? После меня? Да ни за что на свете!

Чтобы убедиться в этом, я наклоняюсь и снова овладеваю ее ртом. На этот раз мои прикосновения нежнее. Я провожу ладонью по ее спине, но останавливаюсь, заметив, что она держит меня за шею.

Я накрываю руку Кеннеди своей, поигрывая ее кольцом, пока мы целуемся в дальнем углу ночного клуба.

Она хочет интимности? Это кажется чертовски интимным!

Кто-то рядом с нами откашливается достаточно громко, чтобы мы остановились, но Кеннеди по-прежнему наполовину висит на мне, закинув ногу на мое бедро. Одной рукой я обнимаю ее за талию, а другой – держу за руку. Лоб Кенни прижимается к моему.

Мы оборачиваемся и видим, что Кай, Миллер, Коди и Трэвис наблюдают за нами с разными выражениями лица: Кай и Трэвис смотрят недоверчиво, Миллер посмеивается, а именинник, стоя дальше всех, показывает два больших пальца.

Кеннеди выпрямляется, поправляя свитер.

– Приехали машины, чтобы отвезти нас в отель, – только и говорит Кай.

Кеннеди пытается скрыть смущение кашлем.

– Хорошо.

Брат смотрит на меня, ожидая ответа.

– Я… э-э-э… Да, просто дайте нам пару минут.

– Господи, твою ж мать! – бормочет он со смехом, прежде чем положить руку Миллер на плечо и направиться к выходу.

Трэвис и Коди идут следом, но перед этим Коди поворачивается к нам, прижимая руку к сердцу:

– Спасибо вам, ребята!

Кеннеди делает шаг, собираясь последовать за ними, но я хватаю ее за бедро, останавливая.

– Эй! – Я снова притягиваю ее к себе и еще раз целую в губы, желая убедиться, что Кеннеди знает: это не обязательно должно закончиться прямо сейчас, в этом клубе, в темном углу.

Не задумываясь, она снова обнимает меня за плечи, заглядывает в глаза.

– Спасибо за первый урок!

Я смеюсь, пока она не затыкает мне рот быстрым поцелуем.

Сегодня я вовсе ее не учил: она сделала все сама. С другой стороны, я быстро понял, что мне крышка, если она так серьезно относится к мысли, что наши отношения должны закончиться.

Этого не должно было случиться.

Я не знала, что так бывает. Не подозревала, что мой мозг способен успокаиваться сам по себе, а мое тело точно знает, что делать, когда наступит подходящий момент.

Поцелуй с Исайей не должен был быть таким.

Он должен был научить меня чувствовать себя комфортно, встречаясь с мужчинами, а вовсе не отключать мысли. Но теперь все, что я могу, – это проигрывать в памяти тот момент! Как приятно ощущать его руки в своих волосах. Как сильно мне захотелось закинуть на него ногу…

Предполагалось, что это будет невинный эксперимент. Я хотела избежать неловкости в отношениях с человеком, с которым не вижу будущего. Формально мы женаты, так почему бы не добавить в уравнение немного физического контакта? Поцелуев. Прикосновений.

Что ж, я знаю, в чем проблема. Я хочу большего, а этого не может быть. Так не должно быть. Он столько лет откровенно приставал ко мне, и я не могу сдаться после одного поцелуя.

Прошло уже несколько дней. С тех пор, как мы вернулись в Чикаго, прошло несколько дней, а я не могу выбросить его из головы. Той ночью в Сент-Луисе я впервые не пригласила Исайю переночевать в моей постели. Он отказывал мне каждый вечер, скорее всего, понимая, что я предлагаю исключительно из чувства вины. Но после того поцелуя я даже не дала ему выбора.

Мне нужно было собраться с мыслями.

Если рассуждать рационально, то он – просто первый. Не в том смысле, что это вообще мой первый поцелуй. Просто первый поцелуй, показавшийся мне интимным. Вот и все. Он – первый парень, с которым я позволила себе быть откровенной, и я уверена, что мне будет так же хорошо, когда я откроюсь другим.

Так что да, все в порядке. Я в порядке, и этот эксперимент проходит именно так, как мне нужно. Конечно, я полностью избегаю Исайю с тех пор, как мы вернулись домой, но да, все идет просто замечательно.

Все утро в тренажерном зале было многолюдно из-за сегодняшней игры. Мои большие пальцы ноют от боли, потому что я без остановки разминаю натруженные мышцы и делаю тейпирование, закрепляя расшатанные суставы. У меня не было ни минуты, чтобы поесть или хотя бы глотнуть воды, но это не важно.

Мне это нравится.

Я люблю дни матчей и свою работу.

Мне нравится помогать спортсменам, и одно из преимуществ работы спортивным тренером по сравнению с врачом заключается в том, что я вижусь с ними каждый божий день. Уилл, его заместитель, тоже занимается терапией, но я не могу вспомнить, когда доктор Фредрик в последний раз проводил практические занятия в тренажерном зале. Как руководитель медицинской службы, он слишком занят составлением расписания, надзором за диетологами и тренерами по силовым тренировкам.

Единственная ситуация, когда он принимает какое-то реальное участие в жизни команды, – это когда у кого-то из игроков случается серьезная травма или намечается операция, и тогда нам приходится согласовывать с ним план реабилитации.

Это единственное, что мы не можем сделать без его участия.

Если я получу должность в Сан-Франциско, мне придется что-то с этим сделать. Я не хочу сидеть за столом, заваленная бумажной работой. Я хочу заниматься именно тем, что делаю сейчас, но в должности главного врача.

И, судя по тому телефонному разговору, который состоялся несколько дней назад, решать этот вопрос мне придется достаточно скоро.

– Коди, готово. – Я отбрасываю тейп в сторону, а наш первый бейсмен разминает руку, убеждаясь, что она по-прежнему подвижна, несмотря на забинтованные пальцы.

– Спасибо, Кен. Где ты сегодня работаешь?

– В клубе.

– Опять? – Коди в замешательстве хмурит брови.

Последние пять игр я была вынуждена обслуживать клуб. Медицинский работник, который дежурит в клубе, по сути, не работает. Мы всегда готовы прийти на помощь, если потребуются дополнительные рабочие руки в домашних гостевых тренажерных залах. Мы смотрим игру по одному из четырех гигантских телевизоров, висящих в центре комнаты, но бо́льшую часть времени просто ждем окончания игры.

Но это – не то что наливать воду в бутылки, и я не жалуюсь. Доктор Фредрик больше не совершал эту ошибку после того, как Риз поставила его на место в день открытия сезона.

– Я не возражаю, – заверяю я Коди.

– Что такого ты, черт возьми, сделала? Чем так сильно разозлила доктора Фредрика?

– Вышла замуж за твоего лучшего друга.

Глаза Коди сверкают.

– Кажется, в Сент-Луисе тебя это вполне устраивало.

Я отмахиваюсь.

– Я слишком много выпила. Благодаря тебе.

– Благодаря мне ты выпила один-единственный шот.

– Что ж, тогда мы можем назвать это мимолетным проявлением слабости.

– Называй как хочешь, если тебе так легче, но не нужно оправдываться передо мной. Я понимаю.

– Понимаешь, да? – Мои губы кривятся в усмешке. – Коди, ты неравнодушен к моему мужу?

– К Исайе? – Он разражается отрывистым смехом. – Нет, черт возьми. Исайя слишком смазливый. Я хотел сказать, что пойму, если твое мнение о нем изменилось теперь, когда ты узнала его поближе. Он мой лучший друг не просто так. На первый взгляд он кажется высокомерным засранцем, но у него золотое сердце, и ты, возможно, начинаешь это понимать.

Я это поняла. Он заботился обо мне, когда мы ужинали с моей семьей. Не осуждал меня, когда я рассказала ему о своей неопытности в мире знакомств.

Остальную часть заявления Коди я проигнорировала.

– Скажи, огонь, правда?

– Кто?

Мое внимание переключается на Исайю, стоящего позади Коди. Он одет только в кепку задом наперед и шорты, держит в руке бумажный стаканчик.

Я стараюсь не сводить глаз с его симпатичного лица и не пялиться на грудь, пресс и до безумия красивые руки.

Коди прикрывает меня:

– Да девушка, с которой я вчера ходил на свидание. Я как раз показывал Кенни фото. – Он спрыгивает с массажного стола. – Увидимся позже, ребята. Кенни, спасибо за тейпирование!

– Прошу прощения? – Исайя поворачивается в его сторону. – Как ты ее только что назвал?

На ухмыляющемся лице пятящегося к выходу Коди нет ни капли смущения.

– Что? Я назвал ее Кенни. Разве ты не так ее зовешь?

– А с чего ты решил, что тоже можешь так ее называть?

Коди смеется, запрокинув голову, и, бормоча «влюбленный ублюдок», покидает тренажерный зал.

– Засранец! – Хмурый взгляд Исайи сменяется улыбкой, когда он поворачивается ко мне. – А вот и Миссис.

– Ты что, лежишь по ночам без сна и придумываешь прозвища, которые будут до чертиков меня раздражать?

Он садится на опустевший массажный стол, и наши взгляды оказываются почти на одном уровне.

– Нет. – Исайя делает глоток из своего стаканчика. – Ночью я лежал без сна, думая о звуках, которые ты издавала, когда я тебя целовал, и задавался вопросом, насколько громче ты бы кричала, если бы вместо твоего рта мой язык был у тебя…

– Исайя Родез!

Он втягивает воздух.

– Кеннеди Родез! – Его улыбка излучает озорство, и он обхватывает ногой мою икру, притягивая к себе, чтобы я встала между его ног. – Привет!

Я бросаю на него свирепый взгляд.

– Привет!

– Ты меня избегаешь.

– Не понимаю, как это физически возможно, если сегодня ты приходил уже четыре раза, пытаясь меня накормить.

Не задумываясь, я кладу руки ему на бедра. Исайя опускает взгляд, и я замечаю на его губах сдержанную улыбку.

– Ну, тебе нужно поесть.

– У меня нет времени.

Он закатывает глаза и делает еще один глоток своего напитка, и теперь, когда Исайя находится почти на уровне моего роста, я могу сказать, что это какой-то смузи. Ягодный, кажется.

– Признайся, что ты избегаешь меня с тех пор, как мы вернулись домой, потому что не можешь перестать думать о том поцелуе и, следовательно – обо мне.

Я выдавливаю из себя смешок.

– Это очень далеко от истины.

– Добро пожаловать в клуб, Кен! Когда я в состоянии думать только о тебе, это отвлекает. Теперь ты меня понимаешь.

Я кладу ладонь ему на лоб.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Похоже, у тебя галлюцинации, и я должна об этом знать. В конце концов, я врач.

– Угу, – мурлычет он, кивая в сторону моих ног. На мне те самые кеды, в которых я вышла замуж. – Красивая обувь.

Я указываю на его обнаженную грудь.

– Красивая рубашка.

– Красивая задница.

У меня не находится возражений, и хитрая улыбка Исайи говорит о том, как он горд своей победой.

– Где ты сегодня работаешь?

– Слежу за раздевалкой.

Он резко поворачивает голову, вглядываясь в стеклянные окна кабинета доктора Фредрика, но никого не находит.

– Все нормально. – Я отхожу от него, пользуясь редким затишьем в тренажерном зале, чтобы привести в порядок оборудование.

– Это не нормально, Кен. Фредрик обращается с тобой так, будто ты не способна выполнять свою работу. При этом вся команда считает, что ты лучшая среди медицинского персонала и должна быть с нами на скамейке запасных.

– Исайя, все в порядке. Как бы то ни было, я здесь надолго не задержусь.

Эти слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их обдумать.

Я собиралась рассказать ему об этом, но по какой-то причине мне казалось, что этот разговор должен состояться наедине, а не на публике.

Он знает, что таков наш план. Это всегда входило в мои планы, но все же Исайя должен услышать это первым и, возможно, не посреди тренажерного зала прямо перед началом игры.

Я чувствую, как Исайя сверлит меня взглядом, но продолжаю убираться, стараясь не обращать на него внимания.

– Кеннеди…

Я с опаской перевожу взгляд в его сторону.

– Что значит «надолго не задержусь»?

Я озираюсь и, стараясь говорить тише, подхожу к нему ближе. На моем лице появляется нервная улыбка.

– Меня пригласили на финальное собеседование в Сан-Франциско.

Брови Исайи удивленно приподнимаются.

– Позвонили пару дней назад. Я лечу туда в следующем месяце. Если они выберут меня, то хотят, чтобы я сопровождала команду до конца этого сезона под руководством их нынешнего главного врача.

– Но… – Исайя качает головой, – у тебя контракт до конца года.

Я не могу понять, какой контракт он имеет в виду: реальный с «Воинами» или тот метафорический, который заключен между нами. В любом случае его, похоже, совершенно не устраивает перспектива, что я уеду через три, а не шесть месяцев.

– Я думаю, мы оба понимаем, что Фредерик будет только рад уволить меня досрочно.

– Но…

– Исайя, ведь это здорово! Это то, чего я хочу.

– Да. – На его лице появляется искренняя улыбка. Одновременно он находит рукой мою талию и притягивает к себе. – Ты права. Это отличная новость, Кен. Поздравляю!

Мои щеки горят.

– Спасибо.

Дверь в тренажерный зал распахивается. Монти придерживает ее, чтобы Риз могла войти первой, но совершенно очевидно, что то, что это – единственная вежливая часть их общения.

Они беседуют тихо, и мы не можем их услышать, но, судя по выражению их лиц и языку тел, они о чем-то спорят.

Монти разводит руками, отстаивая свою точку зрения, а Риз и не думает уступать этому огромному, покрытому татуировками мужчине. Белокурая секс-бомба твердо стоит на своем, уперев одну руку в бедро и сохраняя невозмутимое выражение миловидного лица.

Она что-то говорит в ответ, сохраняя полное самообладание, и Монти разочарованно запрокидывает голову. Он громко вдыхает, раздувает ноздри, кивает в знак согласия и заканчивает разговор.

Риз оборачивается ко мне. На ней облегающая юбка-карандаш, которая подчеркивает все изгибы.

– Кеннеди, где вы сегодня работаете?

Я открываю рот, чтобы ответить, но доктор Фредрик вылетает из своего кабинета, прежде чем я успеваю это сделать.

– В клубе, мисс Ремингтон. – Он указывает на меня. – Кеннеди поручено дежурство в клубе. Как вы и просили, я назначил на обеспечение водой стажера.

Подхалим.

– Риз, – поправляет она. – Как я уже говорила, вы можете называть меня Риз. И я хочу, чтобы сегодня Кеннеди работала на скамейке запасных.

– Но там сегодня будем дежурить мы с Уиллом.

– Я хочу, чтобы Кеннеди сегодня была на месте. А вы, доктор Фредрик, можете хоть раз присмотреть за раздевалкой.

Он открывает рот, чтобы возразить, но так же быстро закрывает его.

– Конечно, Риз.

Она ловит мой взгляд и подмигивает, прежде чем повернуться к двери, но по пути останавливается перед Монти.

– Эммет, – кивает она, уходя.

Его тон резкий:

– Риз.

– Она мне нравится, – заявляет Исайя.

Я поворачиваю голову в его сторону – слишком быстро и слишком испуганно. Но Риз красивая женщина, которая всего на несколько лет старше нас.

– Полегче, тигрица, – смеется он. – Не ревнуй. Я имел в виду, мне нравится, что она тебя поддерживает.

– Я не ревную.

Он закатывает свои карие глаза.

– Продолжай твердить себе это, женушка.

– Терпеть не могу эту женщину! – тихо говорит Монти, стоя у края массажного стола, чтобы слышали только мы с Исайей. – Кем она себя возомнила?

Исайя колеблется.

– Возможно, новой владелицей команды?

– Вот именно! Она собирается стать владелицей команды в тот же год, когда я буду подписывать новый контракт. Приходит сюда, расхаживает по моему клубу на этих чертовых каблуках, желая все изменить. – Монти снисходительно смеется. – Не выйдет! Я проработал под началом ее деда шесть лет, и знаете что? Этот парень ни разу не указывал, как мне руководить командой. Ни за что на свете я не позволю какой-то тридцатичетырехлетней фифе врываться сюда и указывать мне, как выполнять мою работу.

Он кладет кулаки на стол, наваливаясь на них всем весом. У него напряжены плечи и раздуваются ноздри. Монти легко можно принять за опасного громилу, если не знать, какой он на самом деле большой плюшевый медведь.

– Итак, э-э… – Я кашляю, смотрю на Исайю и вижу в его глазах поддержку. – Монти, что ты на самом деле думаешь о Риз?

– Думаю, она сведет меня с ума еще до того, как официально вступит в должность.

Он выпрямляется во весь рост, разворачивается и, выходя, распахивает дверь тренажерного зала с большей силой, чем необходимо.

– Что ж, это интересно! – Исайя протягивает мне свой бумажный стаканчик. – В любом случае, ты должна попробовать смузи, который я приготовил в столовой. Это лучший смузи на свете!

Я подношу стаканчик к губам, и Исайя следит за тем, как мой рот касается той же части ободка, где только что были его губы.

– М-м-м. Вкусно!

– Рад, что тебе понравилось. Я приготовил для тебя. Кеннеди, выпей, прежде чем начнется игра.

Я издаю смешок.

– Коди прав: ты действительно маленький засранец.

– О нет, детка. Вот тут ты ошибаешься. Во мне нет ничего маленького. Возможно, однажды ты узнаешь что-нибудь о моих размерах.

– Прости. Он сказал «высокомерный маленький засранец».

Исайя встает из-за стола, большой и властный, к чему я уже слишком привыкла.

– Ты оставила это на раковине в женском туалете. – Заведя руку за спину, он достает кроссворд из «Нью-Йорк Таймс», над которым я ломала голову в свободное время.

– Когда ты перестанешь пользоваться моим туалетом?

Он игнорирует мой вопрос.

– Семь по вертикали. Я полагаю, что слово, которое ты ищешь, – «отрицание». Девять букв. Утверждение о том, что нечто якобы не соответствует действительности.

Заглядывая в кроссворд, я понимаю, что он прав. Буквы Р и Е идеально совпадают с уже отгаданными словами.

Исайя подходит ко мне, и его низкий голос звучит у самого уха.

– Кенни, я удивлен, что ты не догадалась. Ты ведь знаешь кое-что об отрицании, не так ли? Например, говоришь себе, что избегаешь меня, потому что слишком занята, а не потому, что не можешь перестать вспоминать о нашем поцелуе и хочешь большего. Я думал, что ответом может быть «Кеннеди», но семь букв – это слишком мало.

Мой пульс учащается, потому что он прав. Я действительно хочу большего. Но я не показываю этого ему.

– Хм… Ты прав. Это «отрицание». Девять букв. Утверждение о том, что нечто якобы не соответствует действительности. Я все пыталась подставить «Исайя», но у меня не получалось. И «Родез» тоже не подошло. Потому что ты ошибаешься: я ни разу не вспомнила о том поцелуе и уж точно не думала о большем.

Маленькая родинка у его правого глаза исчезает из-за улыбки.

– Ты самая красивая лгунья, которую я когда-либо встречал.

Все мое тело вибрирует от его близости, от его уверенности и напористости, которые я когда-то считала непривлекательными. Теперь я знаю: это именно то, что мне нужно. Он постоянно позволяет мне делать то, что мне нравится.

Исайя заправляет непослушную прядь мне за ухо, проводит ладонью по волосам и вдруг наматывает их на кулак. Дважды. Он тянет меня за волосы, заставляя поднять глаза и встретиться с ним взглядом.

– Не забудь, женушка, не спускать с меня глаз сегодня вечером. У меня такое чувство, что я собираюсь хорошо провести вечер с битой, и я хочу, чтобы ты понаблюдала.

– Ты всегда хочешь, чтобы я смотрела.

– М-м-м, и я тоже люблю смотреть.

От его намека у меня пересыхает во рту.

– Но да, мне действительно нравится твое внимание.

– Потому что ты мной одержим.

Он смеется мне на ухо.

– Думаю, это это слово идеально описывает то, что я чувствую к тебе, док. – Исайя прикусывает мочку моего уха и тут же успокаивает меня нежным поцелуем в шею.

Сказав это, он устремляется к выходу – с обнаженной грудью, в кепке, надетой задом наперед, и босиком. Добегает до двери, разворачивается на сто восемьдесят градусов и трусцой направляется прямо ко мне.

В одной руке у меня смузи, в другой – кроссворд, и Исайя обнимает меня за плечи. Это непривычно, но успокаивает, и мое тело не протестует против его объятий. Он обнимает меня так, словно я важна для него, необходима, чтобы пережить этот день. Это приятно. Так приятно! Он такой хороший.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, уткнувшись ему в грудь.

– Я пришел сюда в первую очередь для этого – и чуть не забыл. Хотел обнять тебя и сказать, как сильно скучал на этой неделе. Перестань избегать меня, Кенни! Мне это не нравится.

Сказав это, он удаляется из комнаты.

– Ой, – воркует кто-то из угла тренажерного зала. – Ты любишь своего мужа!

Обернувшись, я вижу Миллер, одетую в ее фирменный комбинезон, поверх которого наброшена футболка ее жениха. Она прижимает руки к сердцу.

– Ах ты маленькая паршивка! – смеюсь я. – И давно, черт возьми, ты сюда пробралась? Как ты вообще сюда попала?

Она тычет большим пальцем через плечо, указывая на боковой вход, которым редко пользуются.

– Я здесь достаточно, чтобы увидеть, как ты падаешь в обморок от мужчины, за которого вышла замуж.

– Отвратительно! Я ни от кого не падаю в обморок. Особенно от Исайи Родеза.

– Угу.

– Итак, я полагаю, ты пробыла здесь достаточно долго, чтобы увидеть, как твой отец сходит с ума из-за Риз.

Она отмахивается от меня.

– Он жалуется на нее уже несколько недель. Ничего нового! Однако другая новость заключается в том, что тебе, моя прекрасная невестка, приятен твой муж. – Миллер обнимает меня сзади, совсем как в тот день, когда мы стали подругами. – Мне это нравится.

Я смеюсь.

– Не называй меня так и не питай особых надежд, Монтгомери. Если собеседование пройдет успешно, я скоро уеду из города, независимо от того, изменится или нет мое отношение к Исайе.

Она усмехается, запрыгивая на массажный стол.

– Давай не будем говорить о том, что ты уезжаешь? Пожалуйста, Кен. Я наконец-то решила осесть и остепениться, и моя лучшая подруга решает уехать?

– С тобой все будет в порядке.

– Возможно. Но знаешь, с кем все точно не будет в порядке? Вот с тем влюбленным котиком.

– С Исайей все будет более чем в порядке. Он пользуется большой популярностью, это его займет.

Миллер морщит лоб, как будто пребывая в замешательстве, но я не знаю почему. Все в курсе насчет репутации Исайи. Я понятия не имею, чем он занимается вечерами, пока мы дома, в Чикаго. Я никогда не ставила никаких условий, и было бы ужасно несправедливо с моей стороны настаивать на том, чтобы он не встречался с другими женщинами, в то время как я использую его, чтобы научиться встречаться с другими мужчинами.

Как бы мне ни была ненавистна эта идея.

– Ты же понимаешь, что я видела, как вы обнимались в Сент-Луисе, да? И только что. – Она указывает на дверь. – Он старается, и тебе это нравится.

– Он… помогает мне кое с чем. Вот и все.

Миллер хихикает себе под нос.

– Что ж, подруга, дам небольшой совет. Этот парень сох по тебе годами. Если тебе нравится его помощь, перестань убегать и дай ему какой-нибудь знак одобрения.

– И как, по-твоему, это сделать?

Она пожимает плечами.

– Знаешь ли, он не всегда должен делать первый шаг.

Это идеальный пятничный вечер для бейсбола в Чикаго. На стадионе аншлаг, майский воздух достаточно теплый, так что я могу выйти на поле в легкой куртке.

После первого эт-бэта[25] у нас уже есть человек на базе.

Вся команда льнет к барьеру, чтобы посмотреть. Ну все, кроме Кая, который сегодня играет в роли стартового питчера: хотя его брат вот-вот выйдет на поле, он остается на скамейке запасных, разминая плечо перед вторым иннингом.

Ребята подбадривают Коди, и он выполняет уок к первой базе, а Исайя совершает свой последний тренировочный замах на площадке, прежде чем убрать биту и бросить ее на землю.

Затем он замечает, что я стою у него за спиной, зажатая между двумя игроками, и пытаюсь наблюдать через ограждение. Исайя ухмыляется, и эта озорная и понимающая улыбка озаряет его лицо, хотя ему следует сосредоточиться на игре.

Сначала я думаю, что он издевается надо мной, потому что я так слишком пристально разглядываю его в этих чертовых бейсбольных штанах, но потом из динамиков начинает звучать его новая песня, и я точно знаю, что означает эта коварная улыбка.

На стадионе звучит «Одержимая» Мэрайи Кэри.

Кай на скамейке запасных заливается смехом, но, кроме него, никто не реагирует на такой выбор песни. Вместо этого весь стадион взрывается, подпевая в то время как товарищи Исайи по команде присоединяются к зрителям, подпевая.

Исайя направляется к трибуне, и наша свадебная песня звучит на полную катушку, но, не дойдя до нее, он оборачивается в мою сторону. Весь стадион поет песню, под которую я шла к алтарю, а Исайя вытаскивает биту, указывает на меня и подмигивает.

Черт побери, он подмигивает!

И в этот момент на меня обрушивается реальность… Миллер была права: кажется, я влюбилась в своего мужа.

Коди: Пойдем с нами.

Я: В сотый раз повторяю: я никуда сегодня не пойду.

Трэвис: Мы всего в двух кварталах от твоего дома.

Я: Все равно я никуда не иду. Я устал, и у меня болит спина, потому что сегодня я вытащил вас своим двойным хоумраном.

Коди: Я передумал. Не выходи.

Трэвис: Я зайду к тебе отлить, если очередь в баре не рассосется быстрее.

Коди: А я приду к тебе и сделаю вид, что это мой дом и приведу кого-нибудь вечером! Не забудь прибраться. Я не хочу, чтобы кто-то подумал, будто я неряха.

Я: Для вас обоих дверь заперта.

Коди: У меня есть ключ.

Я: Коди, черт возьми, что с тобой?

Трэвис: К твоему сведению, Коди наверняка занимался сексом в твоей гостевой комнате.

Коди: Трэв, это не круто.

Кай: И именно поэтому я отключаю звук в групповом чате.

Трэвис: Могу добавить, что неоднократно.

Я: В следующий раз, когда будешь здесь, поменяй постельное белье и больше не занимайся сексом у меня дома. И не притворяйся, что это твоя квартира. У тебя есть своя.

Коди: У меня соседи. Нет ничего сексуального в том, чтобы вести себя тихо, потому что у меня есть соседи по комнате.

Я: Больше никакого секса у меня дома!

Трэвис: Кто-то же должен заниматься сексом у тебя дома! Сейчас это практически монастырь.

В пятницу вечером за окнами моей квартиры кипит городская жизнь. Бары переполнены, на улицах шумно, и вся моя команда наслаждается свободным вечером перед завтрашней дорогой.

Ну, вся, кроме моего брата, который сейчас дома со своей семьей. И меня, сидящего в одиночестве в этой тихой квартире, потому что я собираюсь пораньше лечь спать, зная, что завтра первым делом встречусь в аэропорту со своей женой. Это звучит гораздо интереснее, чем выпивка с приятелями.

Что, черт возьми, я делаю?

Этот вопрос я задаю себе ежедневно с тех пор, как это кольцо оказалось у меня на пальце.

Я увяз слишком глубоко – чертовски глубоко – и не знаю, как из этого выбираться. Я не хочу знать как, поэтому наслаждаюсь нашей с Кеннеди игрой, и она позволяет мне вести себя так, будто она моя. Вот только мой разум начинает путать игру с реальной жизнью. Все кажется настоящим, и я понятия не имею, то ли я выдаю желаемое за действительное, то ли она и правда тоже это чувствует.

И вместо того, чтобы утопить свои заботы, общаясь с друзьями, я унылый придурок, который собирается в ночи заказать пиццу, а после снова завалиться спать в одиночестве.

По крайней мере, вернувшись домой, я могу поспать на кровати. Сон на полу доконает меня и мою спину, но я отказываюсь спать рядом с Кеннеди, пока она об этом не попросит, причем не из чувства вины. Больше никаких «можешь спать здесь, если хочешь»! Мне нужно услышать, что она хочет, чтобы я был рядом с ней.

Мне нужно, чтобы Кеннеди сделала шаг навстречу. Предприняла хоть что-то, дающее понять, что она наслаждается нашей игрой так же сильно, как и я. Сейчас единственное, что я получаю, – это игнор.

Пока по телевизору освещают главные спортивные события дня, я хватаю телефон и набираю номер своей любимой пиццерии, но через две секунды раздается стук в дверь.

«Чертов Коди! Или Трэвис. В любом случае мне нужны новые друзья».

Мне требуется некоторое время, чтобы добраться до двери, из-за того, что сегодня я неловко поскользнулся и потянул мышцу в паху.

– Коди, клянусь богом, я не шучу насчет того, чья это квартира…

Распахивая дверь, я ожидаю столкнуться лицом к лицу с кем-нибудь из товарищей по команде, но вижу на пороге Кеннеди.

– Привет!

Ее голосок тихий, нервный, но она пытается храбриться.

И я лишь моргаю, как гребаный идиот, потому что уверен: это мираж. Самый красивый мираж с рыжими волосами, который когда-либо существовал. Когда начинаются галлюцинации из-за воздержания? Потому что у меня не было никого около около девяти месяцев и явно начались видения.

Я стряхиваю с себя оцепенение:

– Привет!

– Извини, ты ждал Коди?

– Нет. Нет, ты намного лучше, чем Коди.

На ее губах появляется напряженная улыбка.

Эта женщина стоит у моей двери, чувствуя себя не в своей тарелке, но почему? Я видел ее на поле менее двух часов назад.

Волосы Кеннеди спрятаны под бейсболкой. На ней все еще свадебные кеды, легинсы и длинная футболка, поверх которой накинута безразмерная джинсовая куртка, которую я купил ей в Вегасе.

Она выглядит так чертовски мило! И это только усиливается россыпью веснушек, затененных козырьком ее кепки, но лучше всего то, что она выглядит так, стоя у моей двери.

– Кенни, что ты здесь делаешь?

– Я… эм… – Ее голос дрожит, и она избегает смотреть мне в глаза. – Я подумала, что ты, возможно, хочешь сегодня вечером куда-нибудь сходить.

– И ты меня проверяешь?

Мне нравится идея о том, что она ревнует, пока я, возможно, гуляю по городу с парнями. Ревнует так, что не смогла удержаться и пришла это проверить.

– Но я никуда не пошел, – отвечаю я. – И не собирался.

– Я… э-э… – Маленькие ладошки разжимаются, и тут я замечаю свою кепку. В ее руке – один из бесчисленных головных уборов, выданных моей команде. Она поднимает ее. – Ты оставил кепку в шкафчике, и я подумала, что она может тебе понадобиться… если ты собираешься куда-то пойти сегодня вечером.

Я замираю на пороге, хватаюсь руками за косяк и расплываюсь в неудержимой понимающей улыбке. Она пришла сюда не из-за гребаной кепки, которую я намеренно оставил на стадионе. Она пришла, потому что хотела этого!

У меня возникает искушение устроить ей разнос, или затащить внутрь и запереть дверь. Похитить собственную жену и никогда ее не отпускать.

Я выбираю первое.

– Ты решила, что в полночь мне может понадобиться кепка?

Она мнется. Ее не слишком гладкое вранье уже вскрылось, когда внимательный взгляд скользнул по моей обнаженной груди.

– Да.

– И ты не подумала, что могла бы подождать и отдать ее утром, в самолете?

– У тебя сегодня, эм… не слишком удачная прическа. Я подумала, что ты не захочешь выходить на улицу без бейсболки.

– У меня никогда не бывает проблем с прической, детка!

Она протягивает мне кепку, но не уходит: ее ноги так и прикованы к коврику у моей двери.

Да, Кеннеди нервничает и чувствует себя неуютно. Возможно, она впервые сделала шаг кому-то навстречу, но после трех лет ухаживаний за этой девушкой я собираюсь насладиться ночью, когда она, наконец, пришла ко мне сама.

– Кен, как ты узнала мой адрес?

Она отводит взгляд.

– Спросила у Миллер.

– Чтобы вернуть мою кепку.

– Чтобы вернуть твою кепку.

– И это единственная причина, по которой ты здесь?

Ее глаза снова встречаются с моими, она изображает уверенность.

– Да. Рада, что смогла отдать ее тебе.

– И нет абсолютно никакой другой причины, по которой ты пришла? Тебе нужна помощь? Это очередная игра, в которую ты хочешь поиграть сегодня?

Она сглатывает, смотрит в сторону лифта, но не двигается.

– Мне пора.

– Тогда почему ты не уходишь?

Возражение застревает у нее в горле, а карие глаза умоляют меня облегчить ей задачу.

Но я не могу. Я хочу, чтобы она сама потрудилась над этим. Мне нужно, чтобы Кеннеди попробовала на вкус те годы пыток, которые я пережил, желая ее – женщину, которой не мог обладать.

Разница в том, что она может меня заполучить. Черт побери, она может заполучить меня целиком и полностью! Ей нужно только попросить.

Проходит слишком много секунд, но ни один из нас не признается, чего мы на самом деле хотим, и Кеннеди направляется к лифту.

– Спокойной ночи. – Она идет быстрым шагом, отчаянно удаляясь от меня. Еще немного, и она сбежит. – Увидимся в аэропорту.

– Кенни, – окликаю я, выходя в коридор, чтобы ее остановить. – Кто-нибудь когда-нибудь готовил для тебя?

Это выход, потому что я влюбленный идиот, который не может спокойно смотреть, как она уходит. Я могу говорить о серьезной игре, но, когда доходит до дела, она всегда одержит верх.

Кеннеди замедляет шаг, оборачивается, чтобы взглянуть на меня через плечо, и отрицательно качает головой.

– Кажется, это то, что должно быть в списке первых шагов, верно? Наверное, ты захочешь испытать такое хоть раз, прежде чем погрузиться в мир свиданий.

– Думаю, мы могли бы попробовать. На самом деле я не планировала оставаться. Просто зашла отдать тебе кепку.

Я издаю смешок.

– Меня поражает это сочетание хорошенькой внешности и плохой лжи.

На ее лице расцветает улыбка.

Я киваю в сторону открытой двери.

– Заходи, док.

– Когда мы сможем поговорить о надписях?

Кеннеди сидит на моем диване. Обувь, куртка и кепка сброшены. Ноги скрещены. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок, над которым она явно долго трудилась, потому что уже трижды его поправляла. Ее тарелка со спагетти наполовину опустела, и я бы хотел, чтобы Кенни ела помедленнее. Я хочу еще немного полюбоваться на то, как уютно она устроилась на моем диване.

– Я собирался сделать вид, что их не существует, так что ешь свои макароны, как пай-девочка, и перестань рассматривать мою квартиру.

Кеннеди разражается смехом.

– Как можно игнорировать надпись «Живи, смейся, люби»[26] на двери своей спальни или тот факт, что в прихожей лежит коврик «Да здравствует бардак»? – Она запрокидывает голову и заразительно хохочет, обнажая изящную шею. – У тебя на кухне висит плакат с бокалом красного вина, на котором написано: «Мое сердце за мерло».

Я не был в восторге, когда ребята выбирали декор для моей квартиры, но теперь благодарен им за то, что они выбрали самые дурацкие плакаты из возможных, потому что редко вижу, чтобы эта женщина так смеялась.

– Исайя, – смеется она, – я и не думала, что ты коллекционируешь произведения искусства! Так вот как ты тратишь миллионы, которые зарабатываешь каждый год?

Усаживаясь напротив нее с тарелкой спагетти в одной руке и вилкой в другой, я не могу сдержать улыбку.

– В этом году я проиграл в нашей лиге фэнтези-футбола [27], и каждый из ребят выбрал украшение, которое провисит в моей квартире в течение года.

– Боже, это гениально! И сколько же женщин тебе удалось после этого привлечь?

А?

– Ни одной.

Она игриво закатывает глаза:

– Конечно, ни одной.

Единственная женщина, которая была в этой квартире с прошлого лета, в данный момент сидит на диване.

– Как тебе спагетти? – спрашиваю я.

– Очень вкусно. – Она накручивает на вилку еще, болтая с набитым ртом совсем не в своем стиле. – Думаю, я не отказалась бы от второй порции.

– Я довольно никудышный кулинар, но в моем арсенале есть три отличных рецепта, и это – один из них.

– Ты собираешься как-нибудь приготовить мне оставшиеся два блюда?

– Уверен, ты сможешь меня уговорить. Но спагетти – мой фаворит. Мама учила меня готовить соус, когда я был маленьким.

Кеннеди медленно жует, наблюдая за мной.

– Это ей удалось.

– Она была отличным учителем.

– И она замечательно воспитала тебя.

Черт побери!

Я справляюсь с язвительной, застенчивой и даже с подвыпившей Кеннеди, но с милой и честной? Мне конец.

Я сижу к ней лицом, согнув ноги, чтобы не занимать слишком много места. Кеннеди вытягивает свои и просовывает их между моими. Диван недостаточно длинный для моего высокого роста, но я счастлив, что сейчас делю его с Кенни: мы сидим лицом к лицу за полуночным ужином.

Она нежно произносит:

– Если ты когда-нибудь захочешь мне о ней рассказать, я буду рада.

Простая просьба. Если я захочу, то могу. Никаких ожиданий. Никаких требований рассказать больше.

Я проглатываю все нежелательные эмоции, которые, кажется, застряли в моем горле.

– На самом деле я не люблю о ней говорить.

Потому что нет такого мира, в котором я мог бы притвориться, что я уже не тот тринадцатилетний мальчик с разбитым сердцем, который ждет возвращения мамы домой, и я не знаю, как сохранить маску беззаботности, когда она речь заходит о ней.

Босая нога Кеннеди касается моей, на ее губах блуждает улыбка, и я снова хочу их поцеловать.

– Хорошо.

– Хорошо.

– Но эта женщина знала, как приготовить потрясающие спагетти. – Кеннеди указывает на свою почти пустую тарелку.

Усмехнувшись, я улыбаюсь. Я редко улыбаюсь, говоря о маме.

– Это не значит, что я не хочу рассказывать тебе, Кен, просто я по ней скучаю. Очень сильно. Я уже прожил без мамы дольше, чем с ней, но мне по-прежнему ее не хватает.

Она опускает тарелку на колени, и на ее губах появляется улыбка. Не жалостливая, а искренняя.

– Как же ей повезло, что оба ее сына – ты и твой брат – любят ее так сильно. И как же тебе повезло, – продолжает Кеннеди, касаясь меня коленом, – что твоя мама была такой, что ты сильно любишь ее и скучаешь спустя столько лет.

Я никогда не думал об этом с такой точки зрения. Не вспоминал о тринадцати годах, проведенных с ней, с благодарностью. Я лишь злился на то, что у меня оказалось недостаточно времени.

Однако у меня было тринадцать лет материнской любви, а у Кеннеди не было ее вовсе.

– В некотором смысле горе – это привилегия, – говорит она. – Любить кого-то так сильно, что не представляешь жизни без него… Я никогда такого не испытывала.

– Даже когда потеряла отца?

Она качает головой, накручивая на вилку остатки спагетти.

– Но я надеюсь, что однажды смогу полюбить кого-то так же сильно. – Она смотрит на меня с оптимистичной улыбкой. – Может быть, однажды даже по мне будут скучать.

Мое сердце замирает от ее надежды.

Кто, черт возьми, еще может надеяться, что однажды его полюбят настолько, что будут по нему скучать? Наверное, моя жена.

Кеннеди твердо решила уехать из Чикаго, и я знаю, что, когда она уедет, не пройдет и дня, чтобы я по ней не скучал, не думал о ее ямочках, которые исчезают, когда она хмурится, о том, как она разгадывает кроссворды или прикусывает нижнюю губу, сосредоточившись на работе. Кенни этого еще не понимает, но в этом нет ее вины. Ее вырастили испорченные люди, которые не объяснили своей дочери, насколько она важна. Насколько она особенна и любима.

Кенни хочет, чтобы я ее чему-то научил? Что ж, это будет один из уроков, который я обязательно вложу в ее хорошенькую головку.

– Еще порцию? – спрашиваю я, подхватывая ее тарелку и вскакивая.

Острая боль пронзает мой пах, и это происходит так быстро, что я не успеваю скрыть гримасу.

– Что случилось?

– Ничего.

Я ковыляю на кухню, не в силах скрыть хромоту.

– Исайя Родез, – Кеннеди садится прямо, – что случилось?

Положив руки на стойку, я медленно разминаю мышцы бедра, растягивая поврежденные связки. Я не отвечаю. Тогда, Кеннеди встает с дивана и внимательно следит, как я двигаюсь.

– Ты пострадал сегодня во время игры?

Проклятье.

Она – один из четырех человек, которые, как я надеялся, об этом не узнают.

– В пятом иннинге я поскользнулся в третьей базе и потянул какую-то мышцу в верхней части бедра.

– Почему ты не пришел за помощью после игры?

Я раздраженно смеюсь.

– Чтобы ты прилюдно разминала мне мышцы в паху? Не хотелось бы, чтобы ребята увидели, как сильно я хочу свою жену.

– Что ж, дай-ка я посмотрю сейчас.

– Нет.

– Исайя, ты не можешь притворяться, что не травмирован. Доктор Фредрик с ума сойдет, что его сразу не поставили в известность! Если ты испытываешь боль, то обязан уведомить медицинский персонал. Это прописано в твоем контракте.

– Что ж, хорошие новости: я только что это сделал. Но ты никому больше не говори, Кен. В этом нет ничего особенного, а они сделают из мухи слона, чтобы уберечь меня от игр, которые мне не стоит пропускать. Это просто небольшое растяжение. Со мной все будет в порядке.

– Это может быть разрыв связок.

– Нет.

Она выпрямляется, скрестив руки на груди.

– Я сама решу. Мне нужно тебя осмотреть. Ложись на диван.

– Я там не помещаюсь.

– Ну, тогда… – Ее взгляд блуждает по моей квартире. – На кровать.

Мои брови взлетают вверх.

– Док, ты уверена?

Она закатывает глаза.

– Живи, смейся, люби, Исайя! Тащи свою задницу на кровать, чтобы я могла осмотреть твою травму.

Посмеиваясь, я ковыляю к двери и распахиваю ее, чтобы Кеннеди вошла первой. Я наблюдаю, как она осматривает мою спальню – точно так же, как делала это, когда вошла в мою квартиру. Я слежу за движениями Кеннеди, отмечая улыбку на ее губах, когда она находит фотографию Макса в рамке на моем комоде, и беззвучный смешок, когда ее взгляд падает на плакат с изображением ярко-розового единорога, висящий над моей кроватью. Надпись «Я волшебный» переливается серебром. Место для этого плаката выбирал Трэвис.

– «Я волшебный»? С таким же успехом можно повесить над твоей кроватью табличку «Я хорош в сексе»!

Я пожимаю плечами:

– Это сказала ты, а не я.

Я ложусь на кровать, стараясь устроиться поближе к краю, вытягиваю ноги и убираю руки за голову. Я полностью раздет, за исключением хлопковых спортивных штанов, которые сидят низко на бедрах.

Несмотря на то что это работа, в текущем моменте нет ничего профессионального. Мы в моей спальне, я почти голый, и мне до смерти хочется, чтобы руки этой женщины коснулись меня любым способом.

– Это бедро? – спрашивает она, имея в виду правое бедро, ближайшее к ней.

– Да. Я не знаю, в какой момент это произошло: когда я резко сорвался с места или когда упал на базу.

Ее руки прикасаются ко мне, подушечки пальцев исследуют все мышцы бедра, согревая эту область и пытаясь обнаружить повреждения.

– Боль усилилась с тех пор, как закончилась игра, или осталась примерно такой же?

– Осталась примерно такой же.

Она хмыкает, сосредоточенно прикусывая нижнюю губу. Затем ее пальцы проникают в ложбинку между ногой и животом, и мое тело молит о возможности прижаться к ней сильнее. Отчасти из-за ощущений, вызванных прикосновением ее руки к этому месту – я всегда хотел, чтобы она коснулась меня там, – отчасти – из-за количества крови, приливающей сейчас к моему члену, ситуация немного накаляется.

– Больно?

Я отрицательно качаю головой, и ее глаза подозрительно сужаются.

Одной рукой Кеннеди осторожно берет меня за колено, пальцы другой все еще прижимаются к моему паху буквально в нескольких сантиметрах от члена.

– Скажи, когда будет больно.

О, это действительно больно. Чертовски больно.

Конечно, я годами доставал Кеннеди, лежа на ее массажном столе, но у меня никогда не возникало эрекции от того, что эта женщина прикасалась ко мне как медик. Она врач, а я спортсмен, однако мне очень трудно различить эту границу, когда я лежу, растянувшись на кровати, а ее пальцы впиваются мне в бедро.

Кеннеди отводит мою ногу в сторону, устраиваясь поудобнее, прежде чем продолжить исследовать мой пах.

Это пытка. Чертова пытка.

Как будто ее руки находятся там, где я хочу, но делают не то, что мне нужно. Да, я на ней женат, но совсем не так, как мне бы хотелось.

Я пялюсь на стену над головой, пытаясь сосредоточиться на гребаном единороге, а не на единственной женщине, о которой думаю, когда ласкаю себя рукой в душе.

И глубоко выдыхаю.

– Еще нормально? – спрашивает Кеннеди.

– Да. – Ответ вырывается с трудом, сквозь стиснутые зубы.

Я снова смотрю на Кенни, полностью сосредоточившись на своей задаче, а она вращает мой сустав и надавливает на связки.

– Чувствуешь жар? – спрашивает она.

Жар? Черт возьми! Все мое тело сейчас как в огне.

– Не знаю.

– Можно я проверю?

Слава богу, она не поднимает на меня взгляд – все, ее внимание сосредоточено на том, как ведет себя сустав, когда она двигает моим бедром.

– Угу.

Маленькая ручка проскальзывает под эластичный пояс моих спортивных штанов, пальцы скользят по связкам.

– Да, тепловато.

Еще бы. Вся моя кровь устремилась именно в этом направлении.

Нахмурив брови, она нежно надавливает на мою кожу.

– Я думаю, это просто растяжение связок. Это не разрыв, так что все хорошо. Но тебе нужно регулярно прикладывать лед, чтобы уменьшить отек.

– Да. Хорошо.

Ее рука скользит по суставу, в то же время мизинец касается моего лобка, и это как будто заставляет Кеннеди вернуться в реальность: ее рука у меня в штанах, а я практически умираю от этого.

Она в ужасе смотрит мне в глаза.

– Боже мой, прости! Я не хотела.

Кеннеди вытаскивает руку из-под ткани, но я хватаю ее за запястье, прежде чем она успевает отшатнуться. И тяжело дышу, сверля ее взглядом.

– Я не…

– Но ты могла бы, – заканчиваю я за нее.

– Исайя!

– Ты поставила мне диагноз. У меня растяжение связок на сгибателях бедра. Работа официально закончена. Ты вела себя профессионально, и вся эта ерунда меня не волнует. – Осторожно потянув за запястье, я кладу ее ладонь себе на низ живота. – Но тебе не обязательно соблюдать профессиональную этику сейчас, если ты этого не хочешь. – Я накрываю ее руку своей. – Я-то уж точно не хочу.

– Что ты хочешь? Что я должна сделать? – Пальцы Исайи переплетаются с моими, и мой голос почти превращается в шепот.

– То, что тебе нравится.

Будь передо мной любой другой мужчина, я бы растерялась от смущения, но это Исайя, и по какой-то причине этот самоуверенный тип, хозяин квартиры с ужасным интерьером, быстро стал человеком, которому я доверяю больше всех.

«Делай то, что тебе нравится».

Мое тело кричит от желания прикоснуться к нему, попросить, чтобы он прикоснулся ко мне, но в комнате светло, а я стою над ним, и, кажется, все написано у меня на лице.

Это не доставляет мне удовольствия.

Убирая руку, я наблюдаю, как Исайю захлестывает разочарование, но он быстро замечает это и тут же одаривает меня понимающей улыбкой.

– Как насчет второй порции спагетти? – спрашивает он, провожая меня к двери своей спальни.

Но я не ухожу, а запираю дверь изнутри, оставаясь с ним наедине.

Это… приятное ощущение. Безопасность. Контроль.

Исайя останавливается как вкопанный, приоткрыв рот. Я вижу его эрекцию под тонкими спортивными штанами, и он осторожно приближается ко мне.

– Кенни?

Я не отвечаю, но выключаю свет, и комната мгновенно погружается во мрак, если не считать светящегося резинового ночника в виде утенка, включенного в розетку рядом с его кроватью.

Я издаю тихий нервный смешок.

– А это кто выбирал?

Мои глаза уже достаточно привыкли к темноте, чтобы видеть, как он приближается ко мне, преодолевая расстояние между нами. Я прислоняюсь спиной к двери, а он прижимает к ней ладони, окружая меня с обеих сторон.

– Поверишь, если скажу, что это выбрал я?

– Ни за что.

– Хорошо. – Он наклоняется, чтобы запечатлеть нежный поцелуй на моих губах. – Потому что это выбрал Зандерс.

Я улыбаюсь ему в губы.

– Чего ты хочешь, Кеннеди?

На самом деле, все просто. Я хочу чувствовать себя уверенной и подготовленной. Я не хочу, чтобы в следующий раз, когда я окажусь в спальне мужчины, мои нервы были на пределе. Но также я понятия не имею, как добиться этого эффекта – разве что получить опыт.

Проскальзывая у него под мышкой и удерживая зрительный контакт, я отступаю к другой стороне кровати и ныряю под одеяло.

– Я хочу этого, – говорю я, полностью скрытая темнотой и простынями. Затем через голову я стягиваю футболку и бросаю ее на пол.

– Господи! – выдыхает Исайя в другом конце комнаты, проводя ладонью по лицу. – Я всегда представлял, как ты можешь выглядеть.

Я наблюдаю, как он делает осторожные шаги к своей стороне кровати. Размеренные и неторопливые. Он ступает так, будто пытается запомнить каждую секунду происходящего.

Исайя забирается под одеяло, оставаясь на своей стороне кровати, стараясь не прикасаться ко мне, не сводя глаз с моего лица и не позволяя себе смотреть куда-то еще.

Я никак не ожидала, что он окажется таким милым. Все годы нашего знакомства я считала его импульсивным парнем, который строит из себя клоуна, регулярно делает или говорит что-нибудь забавное, чтобы вызвать смех у товарищей по команде.

Но здесь, со мной, он… терпелив. И без рубашки.

Почему он всегда без рубашки?

– Кеннеди, – шепчет Исайя, поворачиваясь ко мне. – Я хочу, чтобы ты использовала слова и точно сказала мне, чего хочешь. Или чего не хочешь.

– Я не знаю, чего не хочу.

– Ладно. Как насчет того, чтобы придумать стоп-слово? Слово, которое ты сможешь сказать, если почувствуешь себя некомфортно.

– Я не хочу использовать стоп-слово с тобой. Я знаю, что, возможно, мне будет некомфортно, но в этом весь смысл. Чтобы убрать неловкость.

– Но мне будет спокойнее, если ты придумаешь стоп-слово. Не хочу случайно переступить черту.

Если быть честной, на данный момент нет ничего такого, что Исайя мог бы сделать, а мне бы не понравилось. Но он не отступает.

– Хорошо. – Я вздергиваю подбородок. – Если мне понадобится стоп-слово, то, наверное, это будет «миссис Родез».

Он издает отрывистый смешок.

– Ты выбрала то, чего никогда не скажешь?

– Да.

– Маленькая нахалка.

Я улыбаюсь в ответ, удобнее устраиваясь на подушке.

– Вот что, Кен. – Протянув руку, он гладит меня по затылку, проводит большим пальцем по подбородку. – Тебе придется задавать темп. Я мечтал увидеть тебя здесь, в своей постели, со дня нашего знакомства, и это желание только усилилось теперь, когда я знаю тебя намного лучше. Независимо от того, какую чушь я нес, находясь под воздействием обстановки в «Чили», правда в том, что я взял бы тебя прямо там, если бы ты попросила. Я сделал бы это медленно, если бы ты так захотела, или жестко. Но я не могу читать твои мысли, так что повторяю: мне нужно, чтобы ты использовала слова и задавала темп.

Слова? Он думает, что после этого у меня найдутся слова? Я пытаюсь их подобрать.

– Я хочу не торопиться.

Он кивает в знак согласия.

– Значит, не будем торопиться.

Я же не девственница. У меня был секс, но не совсем тот, о котором читаешь в книгах, не тот, что видишь в романтических сценах кино. Он всегда начинался сразу с главного и заканчивался, как только партнер кончал.

Как ученый я пыталась оправдать это перед самой собой: если он кончил, то, по крайней мере, ему было достаточно приятно. Но как женщина я хочу большего.

Я просто не знаю, как произнести эти слова, чтобы не показаться совершенно неопытной, поэтому беру руку Исайи, которой он обхватывает мой подбородок, и направляю ее вниз. Его мозолистые пальцы касаются кожи моей шеи, спускаясь дальше, пока я не задерживаю их на своей груди.

Подняв глаза, я замечаю, что взгляд Исайи прикован к моему лицу: он наблюдает за мной и пока не позволяет своему вниманию опуститься ниже.

– Пожалуйста, посмотри на меня, – умоляю я.

Я хочу… нет, мне нужно знать, что почувствует Исайя, если посмотрит на меня.

Он резко втягивает воздух, закрывает глаза, чтобы собраться с мыслями, а когда открывает их, его зрачки расширяются. Он скользит взглядом по моему горлу и останавливается на груди, глядя на меня так, словно я – самое замечательное существо на свете.

На меня никогда, ни разу не смотрели так, как смотрит мой муж. С желанием. Внимательно. Разрушительно для его планов на жизнь.

Его большой палец проводит по веснушкам на моей груди.

– Мне нравится, – шепчет он, прежде чем начать расстегивать мой кружевной лифчик. – А это… Кен, это так чертовски хорошо на тебе смотрится! Какого оно цвета? Белое?

Я нервно сглатываю.

– Желтое.

На губах Исайи появляется усмешка, когда он поднимает глаза, чтобы встретиться со мной взглядом, и родинка, на которой я так зациклилась, скрывается из-за улыбки.

– Мой любимый цвет.

Черт меня побери! Да, я точно знала, что делаю, когда выбирала это белье. Знала, что он спросит, и теперь, когда стало ясно, что я надела это белье для него, чувствую, как по моей груди разливается тепло.

Очевидно, он тоже так думает, когда протягивает руку, чтобы прикрыть все мое декольте.

– Не стесняйся меня, Кенни. Ты знаешь, я просто схожу с ума от того, что ты надела его ради меня.

Мои руки опущены, потому что мне неловко и я испытываю дискомфорт – тот самый, когда тебя выталкивают из зоны комфорта и ты растешь.

– Отключи голову, – шепчет он. – Выключи мозг и делай то, что нравится. Это просто игра, верно? Ты и я – это просто игра, так что подыграй мне.

Это не похоже на игру. То, как Исайя прикасается ко мне, не кажется фальшивым, как и то, как он смотрит на меня – одновременно с тоской и благоговением.

Но когда я убеждаю себя, что Исайи нет в моем будущем, мой перфекционизм сдает позиции. Если я рассматриваю наши отношения как практику ради кого-то другого, кого я, возможно, встречу в будущем, то могу ошибаться и учиться без изнуряющей необходимости быть безупречной.

Даже если это что-то такое простое, как полное изучение мужского тела.

– Мне тяжело.

– Тебе тяжело? Это у меня сейчас стояк просто каменный.

Я хлопаю его по груди.

– Непросто… отключать мозг. Я склонна слишком много думать. Переоценивать. Перестраивать планы.

– Я знаю. Я вижу тебя, Кенни, даже если ты не смотришь на меня.

Повисает тяжелая пауза, между нами чувствуется напряжение. Возможно, Исайя обратил на меня внимание несколько лет назад, но до этого момента я никогда не позволяла себе по-настоящему взглянуть на него.

– Иди сюда.

Его просьба звучит так тихо, что я ее почти не слышу.

Мы встречаемся в центре кровати, и я ложусь на его руку, прижимаясь своим лбом к его. И по какой-то причине, которую я до сих пор не могу точно определить, меня охватывает спокойствие.

Этот необузданный парень с бесконечным количеством друзей предпочитает проводить время со мной. С ним я чувствую себя в центре внимания. Чувствую себя нормальной.

Я чувствую, что наши отношения – это нормально.

Его ладонь все еще прижата к моей груди. Я обхватываю его запястье, веду вниз по предплечью, по плечу и спине, вдоль позвоночника. Мои ногти скользят по всему его телу.

Исайя мурлычет.

– Это приятно.

Я той же рукой провожу по его шее и спускаюсь вниз. Живот Исайи сжимается от резкого вдоха, когда я кончиками пальцев касаюсь дорожки волос.

– Все в порядке? – спрашиваю я. Мы оба опускаем глаза и наблюдаем.

– Да, – выдыхает он. – Продолжай.

Я не тороплюсь, вожу пальцами по его прессу, поглаживаю грудь и обнимаю за шею, привлекая к себе для поцелуя – медленного, нежного, сладкого.

Наши губы не торопясь исследуют друг друга, и мы прячемся под простынями. Исайя нежно обхватывает ладонями мое лицо, прижимая меня к себе, и в мгновение ока становится жарко, а наши поцелуи превращаются в долгие и глубокие. Я одобрительно мурлычу, когда его язык касается моего, проникая внутрь и забирая контроль.

Его руки нежно прикасаются ко мне, но губы… они завладевают мной.

– Я мечтал об этом. Целовать тебя. Прикасаться к тебе. Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

И я не хочу.

Я закидываю ногу ему на бедро, и в этот момент Исайя укрывает нас с головой.

От непривычных эмоций ком встает в горле. Я чувствую, что могу изучать эту науку без опасений, когда выключен свет и мы прячемся под простынями. Я чувствую себя в безопасности, потому что могу быть неидеальной, когда никто, кроме него, не видит.

Взяв меня за ягодицы, Исайя отрывается от моих губ и прижимает мои бедра к своим. Его эрекцию невозможно скрыть за хлопковой тканью спортивных штанов, и теперь она становится еще более заметной, когда он прижимается ко мне.

С моих губ срывается стон, я выгибаю спину, когда он задевает мой клитор.

– Черт, – выдыхает Исайя, наблюдая, и повторяет это.

Мне никогда, ни разу не было так приятно к кому-то прикасаться. На самом деле, я никогда и никого не трогала так, как Исайю.

– Продолжай, – подбадривает он, убирая с моего лица выбившиеся пряди, а большим пальцем нежно касаясь скулы.

Я не спеша изучаю взглядом каждую впадинку, каждый изгиб на его груди и животе, а он терпеливо наблюдает, отстраняясь и давая мне возможность исследовать его тело.

– Это так приятно, Кенни.

Мне нужно подтверждение, что я могу продолжить прикасаться к нему.

Я наблюдаю, как Исайя прикрывает веки, когда мои ладони касаются его спины. Как раздуваются его ноздри при каждом вдохе и как напряжены руки. Как у него перехватывает дыхание, когда кончики моих пальцев опускаются вниз, чтобы нарисовать букву V, огибая выступ на его спортивных штанах.

Я испытываю острую потребность прикасаться к этому красавцу, который, кажется, свел меня с ума.

Раздвигая бедра, я прижимаюсь к Исайе всем телом и наблюдаю, как он сглатывает. Я наклоняюсь и прижимаюсь к нему губами.

– Господи, Кенни, сделаешь это еще раз, и я кончу в штаны, как несдержанный подросток.

Я улыбаюсь, приникая губами к его коже.

Исайя дрожит всем телом и прижимается ко мне. Его дыхание становится прерывистым, когда я еще раз провожу указательным пальцем, рисуя букву V и спускаясь к его члену.

– Прикоснись к нему, – отрывисто просит Исайя. – Черт возьми, Кеннеди, пожалуйста, просто прикоснись к нему!

Ух ты! Мне нравится, как звучит голос этого наглеца, когда он умоляет.

Я делаю, как он просит, и моя рука проникает под пояс штанов. Я пальцами провожу по теплой коже, по напряженным мышцам и выступающим венам, а затем скольжу еще ниже и касаюсь нежной кожи его члена.

Исайя стискивает зубы. Каждый мускул его тела напрягается, пальцы впиваются в мое бедро.

– Пожалуйста, – умоляет он. – Пожалуйста, обхвати его рукой.

– Ты очень вежлив, когда чего-то хочешь.

Он невесело усмехается.

– О, детка, я уже говорил тебе: я пай-мальчик, особенно когда чего-то хочу.

Я обхватываю его член, подушечкой большого пальца поглаживая головку, чтобы собрать капельку влаги.

– Это… – Он стонет мне в шею, и этот отчаянный звук посылает пульсацию прямо к моему клитору. – Это то, чего я хотел больше всего.

Я и не знала, что могу так на кого-то подействовать. Подействовать на него.

Исайя – опытный мужчина, а это всего лишь легкое прикосновение.

– Твоя рука, – выдавливает он. – Черт возьми, я мечтал об этом, Кенни. О твоих губах. О том, что у тебя между ног. Держу пари, там ты такая же идеальная, как и всё остальное в тебе, правда?

Исайя прижимается ко мне сильнее, и, только когда он проводит своим членом по всей длине моей ладони, я точно понимаю, какого он размера.

Господи Иисусе.

– Тебе нравится? – спрашиваю я.

– Заткнись, – напряженно смеется Исайя и снова отчаянно льнет к моей руке. – Из-за тебя у меня каменный стояк, и ты это знаешь. Ты это чувствуешь.

Мои щеки горят, но я не могу удержаться и отвечаю ему:

– У меня никогда не было возможности спрашивать, и я просто хочу убедиться, что тебе нравятся мои прикосновения.

Исайя замирает – перестает двигать бедрами, но не задает никаких смущающих меня наводящих вопросов. Он отрывает голову от моего плеча и внимательно смотрит. В его карих глазах светится понимание, а я при этом не чувствую себя глупой или неопытной.

– Я никогда по-настоящему не обсуждала подобные вещи, – продолжаю я. – У меня никогда не было мужчины, с которым я могла бы общаться.

– Ну, Кенни, ты с первого раза делаешь все идеально. Ты чертовски идеальна.

– Но скажи, что я могу сделать, чтобы тебе было еще лучше. Я хочу научиться.

Он качает головой, посмеиваясь надо мной: я ничего не могу с собой поделать, но хочу быть лучшей. И да, очевидно, это относится и к работе рукой.

– Ты могла бы обхватить чуть крепче, если хочешь.

Именно так я и поступаю.

– Что еще?

– Мне нравится, когда ты уделяешь внимание головке.

Я снова обвожу, распределяя влагу, потом смачиваю ею ладонь и провожу вниз.

– М-м-м, – стонет он. – Вот так, детка.

Тело Исайи напряжено, дыхание поверхностное. Кажется, он близок к финалу, но еще слишком рано. Я не хочу, чтобы все закончилось прямо сейчас.

Как бы мне ни нравилось прикасаться к нему, я хочу, чтобы и он прикасался ко мне.

Словно читая мои мысли, Исайя накрывает мою руку своей, останавливая.

– Так я кончу слишком быстро, а мне хочется доставить тебе такое же удовольствие, как ты даришь мне. – Его нежные губы встречаются с моими. – Разрешишь доставить тебе удовольствие, Кенни?

Я энергично киваю в ответ и получаю нежную мальчишескую улыбку в ответ.

Исайя обхватывает мои ягодицы, притягивая вплотную к себе. Его пальцы играют со швом на моих легинсах – до боли близко к тому месту, где они нужны мне больше всего, в то время как губы спускаются вниз по моей шее, ключице и груди и скользят по ткани лифчика.

– О, – выдыхаю я, когда он проводит языком по кружеву, создавая восхитительное трение на моем напряженном соске. – Да, мне это нравится.

Его тихий смешок раздается над самым ухом, и он повторяет это движение, накрывая ртом весь сосок.

Черт побери!

– Это нужно снять. – Он прижимает гладкую ткань к моей коже и, прежде чем засунуть руку в трусики, обхватывает мою ягодицу ладонью, слегка сжимая.

На мгновение я застываю в нерешительности.

Исайя переворачивает меня на спину и прокладывает по моему животу дорожку из поцелуев и касаний языком.

– Кен, скажи, чтобы я остановился.

– Нет.

Он улыбается и стягивает с меня легинсы впечатляюще плавным движением. Присев, снимает их с моих лодыжек и бросает на пол.

– Такого же цвета. – Его внимание сразу же возвращается к моим стрингам в тон. Он проводит большим пальцем по резинке.

Да, именно.

И теперь ему ясно, что, когда я пришла сюда, у меня был план.

Хотела ли я оказаться в его постели, когда постучала в его дверь? Да.

Была бы я не против, если бы мы не раздевались и просто ели спагетти у него на диване, как будто я пришла, чтобы просто провести с ним время? Определенно.

И в этом кроется огромная проблема.

Но прямо сейчас я не могу об этом думать, потому что огромный бейсболист в буквальном смысле отвлекает меня, покрывая мой живот страстными поцелуями, двигаясь вверх по моему телу. Его твердый член упирается в мое бедро.

– Ты в порядке?

Это мило, правда. Все это чертовски мило, но, помимо того, что он очень нежен, очень терпелив со мной, я понимаю, что сделала правильный выбор, доверившись ему в этом вопросе, потому что он опытен. Мне не нужно, чтобы он относился ко мне, как к хрупкой вазе, которая может разбиться. Мне нужно, чтобы он относился ко мне, как к женщине, которой не может насытиться.

Я нежно провожу ладонью по его лицу.

– Тебе не кажется, что нам пора перестать быть такими чертовски вежливыми?

– Что ж, либо так, либо я испорчу тебя для остальных мужчин. Выбор за тобой, женушка.

– Правда? – усмехаюсь я.

– Здесь только ты собираешься встречаться с кем-то еще после всего, что будет между нами. Я лишь пытаюсь обеспечить тебе такую возможность.

– Похоже, ты возлагаешь на себя слишком большие надежды.

Его смех звучит немного зловеще. Исайя переворачивается вместе со мной, и я оказываюсь сидящей на нем верхом в одном лифчике и стрингах. Он стягивает резинку с моих волос, и они рассыпаются по спине.

– Хочешь поиграть, Кенни? Так давай поиграем.

Он проводит руками по моим бедрам, сжимая их и заставляя меня тереться об его член.

– М-м-м… – Я издаю стон. – Еще.

– Сделай это сама. – Он скрещивает руки за головой, на его губах появляется надменная улыбка. – Сама, Кен. Покажи мне, на что ты способна.

Я чувствую жар, по коже бегут мурашки. Предполагается, что это Исайя должен контролировать ситуацию, показывать мне, учить меня. Но естественная реакция моего тела – двигать бедрами и тереться, поэтому я делаю именно это, насаживаясь на его член, и ощущения просто неверотяные.

Я кладу руки ему на грудь, медленно извиваясь. Его спортивные штаны достаточно тонкие: он точно поймет, насколько я мокрая. Поймет, насколько сильно я его не ненавижу.

И я не парюсь, потому что с ним мне хорошо. Легко. Комфортно.

– Боже, посмотри на себя. Ты такая красивая, когда скачешь на мне. Собираешься кончить вот так, Кенни?

– Думаю, да, – выдыхаю я, ритмично скользя клитором по его головке.

– Да, так. Чертовски приятно. Ты меня возбуждаешь. Не останавливайся, пока не кончишь. Я хочу это увидеть.

Я замечаю, как напрягаются мышцы его рук, когда он пытается убрать их за голову. Но я не хочу, чтобы его руки были там. Хочу, чтобы они были на мне.

– Исайя? – впиваюсь ногтями ему в грудь. – Ты поможешь мне кончить?

Его набухший член пульсирует подо мной, а глаза закрыты, как будто он с трудом контролирует себя.

– Когда я мог сказать тебе «нет»?

Этот же вопрос он задал мне наутро после того, как мы произнесли те пьяные клятвы. На этот раз он произносит их с чуть меньшим остервенением, но с трудом переводя дыхание.

Исайя находит руками мою талию, обнимает меня за спину, плавно проводя вверх и вниз вдоль позвоночника.

– Я… – Он качает головой. – Не могу поверить, что ты здесь. Чувствую себя чертовски счастливым. – Он берет в ладони мою грудь, большими пальцами обводя стоящие соски под кружевом лифчика. – И она… она чертовски идеальна.

Моя грудь? Нет, это не так. На самом деле, она далека от совершенства. Довольно маленькая и несимметричная, но, черт возьми, как же идеально она смотрится в его руках!

Исайя выпрямляется, усаживая меня к себе на колени, и прижимается губами к моим губам для быстрого поцелуя. Его руки скользят по моим ягодицам, помогая мне извиваться на нем, и Исайя шепчет на ухо:

– Ты еще никогда не возбуждала меня больше, чем сейчас, Кеннеди Кей. Это белье, которое ты надела для меня… Я вижу, как твои волосы струятся по спине каждый раз, когда ты извиваешься на моем члене, и я никогда, никогда не был возбужден так, как сейчас, когда знаю, что ты кончишь прямо на мне, а ведь я еще даже не имел удовольствия как следует к тебе прикоснуться.

Исайя проводит руками по внешней стороне моих бедер. Он шепчет что-то ободряющее, и мы оба опускаем глаза, наблюдая, как я двигаюсь на нем.

– Да… Мне с тобой так хорошо, Кенни. Боже, это чертовски потрясающе.

Исайя откидывается на спину. Его ладони обхватывают мои бедра.

Давление внизу моего живота быстро нарастает и опьяняет, готовое вот-вот выплеснуться наружу. Я на грани. Я так близко! И это заставляет задуматься, почему мне никогда раньше, ни с кем раньше не было так легко. Что я делала не так? Что я делаю правильно на этот раз? Почему мне так легко заниматься сексом с этим раздражающе обаятельным мужчиной?

Почему я думаю об этом сейчас? Почему надвигающийся оргазм отступает?..

У меня вырывается отчаянный стон, давление начинает ослабевать. Я борюсь, желая его удержать, но мои мышцы отказываются, – они расслабляются сами по себе. Дыхание становится ровнее, инерция исчезает.

– Нет, – отказывается Исайя. – Кончи для меня. Прямо сейчас. Я хочу это видеть.

Его большой палец скользит по моим трусикам прямо над клитором. Он водит там мягкими круговыми движениями, и мои бедра повторяют их, постепенно усиливая давление.

– Да, – шиплю я сквозь зубы. – Помоги мне.

Исайя просовывает указательный палец в мои трусики, туда, где я больше всего нуждаюсь в его прикосновении. В тот момент, когда я решаю, что он сейчас отодвинет ткань в сторону, чтобы облегчить себе доступ, он подцепляет ее пальцем и делает петлю, за которую можно держаться. Что-то, чтобы меня направлять.

Он подтягивает мои трусики – меня – к себе. Кружево натягивается и восхитительно трется о клитор.

– О боже мой… – Я запрокидываю голову от удовольствия.

Это чертовски возбуждает – чувствовать его под собой, чувствовать, что его палец так близко, в сочетании с грубо натянутой тканью на моей чересчур чувствительной коже.

Он руководит мной, направляя мое тело, подталкивая и притягивая меня одним пальцем, вцепившимся в мои стринги, как в чертовы вожжи, и я охотно следую его указаниям.

– Детка, ты так хороша, когда скачешь на мне! – Он с трудом выговаривает слова сквозь прерывистое дыхание. – Используй меня.

И я делаю это. Я извиваюсь и двигаюсь по всей длине его члена, пока напряжение нарастает, а затем выплескивается наружу, и все мое тело растворяется в ослепительном оргазме. Я отчаянно хочу закрыть глаза – разрядка почти невыносима, – но не могу. Я ничего не могу с собой поделать – смотрю, как лежащий подо мной мужчина наблюдает, смотрит на меня так, словно не может поверить своим глазам.

Исайя прикасается ко мне, нежно проводит руками по бедрам, животу, груди. Он успокаивает и терпеливо ждет, пока я кончаю, прижимаясь к нему всем своим измученным телом.

Он обнимает меня. Он, черт побери, удерживает меня после оргазма!

Меня ни разу в жизни никто не обнимал, и сейчас, когда я на седьмом небе от счастья, этот мужчина делает это так, словно не может меня отпустить.

И я должна напомнить себе, что сейчас не время для эмоций по этому поводу. Однажды кто-то другой тоже увидит меня такой. Мне остается надеяться только на это.

Я утыкаюсь лицом в изгиб его шеи, а он гладит меня по волосам и обнимает, крепко прижимая к себе.

– Ты… – Исайя целует меня в висок, – самая красивая женщина, которую я когда-либо знал. Я увидел это, и теперь умру самым счастливым.

– Я никогда так не кончала.

– Да? Просто подожди, скоро я прикоснусь к тебе пальцами или ртом.

Черт, я кончу, просто думая об этом!

Я смеюсь, прижимаясь к Исайе, а после перекатываюсь на спину. Мы оба блестим от пота: я – от пережитого напряжения, а он – от того, что сдерживает себя. Однако мы лежим рядом, переводя дыхание, прижавшись друг к другу.

Он вытягивается во весь рост, и тогда я вижу это – мокрое пятно, которое оставила на его штанах, а также очень сильную эрекцию, о которой еще никто не позаботился.

Его рука скользит под пояс, поглаживая член, и я завороженно наблюдаю за тем, как она двигается.

– Мне срочно нужно в ванную. Я сейчас вернусь. Не смей уходить, или я узнаю, где ты живешь, и затащу тебя обратно в свою постель.

– Мне кажется, ты уже знаешь, где я живу.

Озорная ухмылка, с которой он на меня смотрит, подтверждает, что это так.

– Шпион!

– Миллер должна была что-то привезти тебе домой на Рождество, и я умолял ее взять меня с собой, чтобы тебя увидеть. Она сказала, что я должен буду остаться в машине.

Я усмехаюсь.

– В Чикаго была зима, и ты все равно решил поехать?

– Было межсезонье. И я отчаянно хотел тебя увидеть. – Он произносит это как нечто очевидное и садится на край кровати.

– Подожди. – Я хватаю его за руку. – Кончи здесь. Я хочу посмотреть.

Он приподнимает бровь и оглядывается через плечо.

– Ты мне поможешь?

Кажется, мои щеки стали пунцово-красными, но я все равно киваю, уткнувшись в подушку.

Исайя не сводит с меня глаз, поднимаясь с кровати. Большой, высокий и гордый, он проводит одной рукой по волосам, а другой вытирает пятно, которое я оставила на его брюках. Затем засовывает руку за пояс и обхватывает свой член ладонью.

Черт возьми.

Я в шоке приоткрываю рот, в то время как этот мужчина стоит, совершенно не смущаясь и не обращая внимания на мою реакцию. Он ласкает себя. Его большая рука скользит по члену, но скрыта за тканью брюк.

Боже, я хочу это увидеть!

– Как ты собираешься помочь мне с этой проблемой, Кен?

– Я… эм… Чего ты хочешь? Что мне сделать?

Он облизывает нижнюю губу.

– Возьмешь меня в свой аппетитный ротик? Отсосешь мне, пока я не кончу в твою прелестную глотку?

О…

Я смущаюсь, и это очевидно. Я не уверена, что сегодня готова зайти так далеко. Просто не готова. Я делала минеты только одному парню, и он говорил, что в этом я недостаточно хороша. Я не хочу услышать это снова, хотя понимаю, что, если попрошу, Исайя меня научит. Однако я не ожидала, что мне придется просить об этом уже сегодня.

Мой голос звучит тихо:

– Я могу это сделать.

Он медлит так же долго, как и я.

– В следующий раз. – Он стягивает свои спортивные штаны и позволяет им упасть на пол. – Сегодня я хочу, чтобы ты трогала меня руками.

Впервые за вечер я злюсь на себя за то, что выключила свет, потому что хочу рассмотреть его как следует. Во всей красе. Я почувствовала его член в своей руке. Буквально взяла этого мужчину. Я знала, что он большой, чувствовала это, но не представляла, что он такой… идеальный.

Толстый и длинный, но пропорциональный. Рост этого парня – сто девяносто три сантиметра, у него крупные руки, огромные ступни и довольно большой член. Красивый, как и все остальное. На самом деле, такой красивый, что мне приходится напоминать себе, что я не собираюсь возлагать на него большие надежды.

– Тебе нравится мой член, Кен?

– Я не собираюсь отвечать на этот вопрос. Твое самомнение и так достаточно велико.

– М-м-м, – мурлычет он. – «Велико» – это первое слово, пришедшее тебе на ум, да? Интересно, почему.

Я хохочу.

– Кеннеди, мои глаза повыше.

Я не могу оторвать взгляд от его руки, от головки, которая покраснела и сочится влагой, от набухших вдоль всего члена вен.

– Трудно выразить, насколько мне наплевать, где там твои глаза.

– А, ясно, – смеется Исайя, забираясь на кровать. – Теперь я просто секс-кукла для твоего удовольствия.

– Именно так.

Он раздвигает мои ноги, прижимаясь и возвышаясь надо мной всем своим обнаженным телом.

– Честно говоря, это работа моей мечты. Если бы я знал, что вакансия открыта, то подал бы заявку много лет назад. – Запечатлев нежный поцелуй на моих губах, он берет мою руку и обхватывает ею свой член. – А теперь будь хорошей женушкой и сделай так, чтобы я кончил.

Он двигается, медленно толкаясь в мою ждущую руку – точно так же, как делал это чуть раньше, только теперь на нем нет одежды, которая мешала бы мне наблюдать.

Исайя прижимается вплотную, всем телом, и я чувствую, как его член пульсирует в моей руке, при каждом движении задевая мои мокрые трусики.

Невероятное ощущение!

Я все еще разгоряченная, а он твердый, и, черт возьми, это восхитительно.

– Боже, – выдыхает он, когда я сжимаю член в кулаке. – Я долго не продержусь.

Прижимая мою свободную руку к матрасу, Исайя переплетает наши пальцы, безымянным проводя по моему обручальному кольцу – он всегда делает это, когда держит меня за левую руку. Другой рукой он отчаянно вцепляется в прутья изголовья кровати у меня над головой.

Я поглаживаю член до самой головки, собирая преякулят и распределяя его по всей длине.

– Да, Кеннеди. У тебя так хорошо получается… Вот так.

Я повторяю это движение, прежде чем уделить больше внимания головке – Исайя уже говорил, что ему это нравится, поэтому я сжимаю кулак, делая короткие и неглубокие движения.

– Да, – выдыхает он. – Да. Да. Пожалуйста! Пожалуйста, не останавливайся.

Я продолжаю. Подстраиваюсь под его темп, доставляя ему удовольствие с помощью своей руки.

Это выглядит так, как будто он входит в меня: мои ноги раздвинуты, его член упирается в самую сердцевину. Боже, я уверена, что и в этом он будет хорош.

Его движения становятся размашистыми, бедра дергаются. Исайя приближается к оргазму и кончает как раз в тот момент, когда я провожу большим пальцем по его головке, прежде чем продолжить движение вниз по выступающей вене.

– О черт! – ругается он, кончая мне на живот и накрывая меня всем телом.

Я не прекращаю двигать рукой, продолжаю поглаживать его вверх и вниз, желая, чтобы он отдал мне все, что у него есть.

Боже, это завораживает. Он отчаянно хватается за меня, и мне трудно поверить, что это я довела его до такого.

Исайя утыкается лицом в мою шею, тяжело дышит и постанывает.

– Это волшебно. Ты прекрасно справилась. Ты очень хороша, – продолжает он, словно поет мне хвалебную оду после оргазма.

И у него получается. Моя самооценка взлетает до небес.

– Ты как? – спрашивает Исайя.

– Я? Идеально.

– Знаю. – Он целует меня в шею. – Это я и пытался тебе доказать: ты идеальна.

Исайя, полностью обнаженный, еще на какое-то время задерживается сверху, вдыхая мой запах, прижимаясь как можно сильнее. Я глажу его по спине, играю с кончиками волос и крепко обнимаю, потому что мне никогда не было так комфортно с мужчиной.

Жгучая страсть уступает место нежности.

Усеивая мое лицо быстрыми поцелуями, он говорит:

– Как бы мне ни хотелось, чтобы всю оставшуюся жизнь ты была рядом, покрытая моей спермой, пора привести тебя в порядок.

Исайя отрывается от меня, хватает чистые брюки и исчезает в ванной.

И конечно, так и не надевает футболку.

Я слышу, как льется вода и он что-то насвистывает, а сама лежу на кровати с дурацкой улыбкой на лице и гадаю, что, черт возьми, только что произошло.

Я просила об уроке близости. Но что, черт возьми, только что было? Вот чего мне не хватало все эти годы? Всего лишь прелюдии.

Возможно, Исайя прав: есть риск, что после него я не захочу секса с другим мужчиной. Но не могу этого допустить, потому что происходящее между нами временно. Это лишь подготовка к тому, что будет потом.

Исайя быстро возвращается. На его лице мальчишеская улыбка, в руке – влажное полотенце.

– Я могу сделать это сама, – говорю я, протягивая руку за полотенцем.

– Рад за тебя. – Он держит полотенце вне моей досягаемости. – А теперь убери свои жадные ручонки и дай мне вытереть тебя, прежде чем я обхвачу твоими ручками свой член и мы начнем все сначала.

– Господи! – Я вздрагиваю от смеха.

Исайя вытирает меня теплым полотенцем. Он не торопится, с каждым движением его пальцы нежно поглаживают мою кожу. Это мило, заботливо и нежно. Вот три слова, которые теперь ассоциируются у меня с этим человеком, хотя раньше я считала его дерзким, импульсивным и инфантильным.

– Кеннеди… – Его голос дрожит, как будто он нервничает. Исайя не сводит глаз с моего живота, пока вытирает меня. – Как ты думаешь, может, ты бы…

Звук открываемого замка обрывает его на полуслове. Мы смотрим друг на друга и молчим, слушая, как хлопает дверь его квартиры.

Раздаются шаги и звяканье ключей.

Кто-то внутри. Еще шаги. Людей становится больше.

– Пожалуйста, не обращай внимания на декор, – говорит незваный гость. – Все это принадлежало моей бабушке, и я так по ней скучаю, что просто обязан был сохранить его из сентиментальности.

– Так мило, – отвечает женский голос.

– Да. – Следует тяжелый вздох. – Она очень много для меня значила.

Коди. Этот голос принадлежит Коди!

Глаза Исайи расширяются, он встает с кровати.

– Я убью его на хрен.

Он направляется к двери, но тут же разворачивается и подбегает ко мне, чтобы быстро поцеловать в губы.

– Не уходи. – Он протягивает руки, словно хочет, чтобы все оставалось как есть. – Не уходи, ладно?

Я не могу удержаться от смеха, когда Исайя вылетает из спальни и плотно закрывает за собой дверь, оставляя меня почти обнаженной внутри.

Слышны голоса. Много голосов. Три, а может быть, четыре человека. Похоже, что один из них – Трэвис. И у последнего легкий бостонский акцент.

Пользуясь случаем, я привожу себя в порядок, надеваю футболку и легинсы, потому что знаю, о чем собирался попросить меня Исайя. Он хочет, чтобы я осталась на ночь. Но мне нужно немного побыть одной. Мне нужно время, чтобы осознать произошедшее как практику, а не как реальность.

В гостиной звучит несколько темпераментных фраз. Череда «пошел ты» сменяется пьяным смехом.

– Подожди, пожалуйста! Не уходи! – умоляет Коди. – Мы можем пойти в мою настоящую квартиру!

Хлопает дверь. Затем она открывается снова, и Исайя кричит:

– Кстати, его бабушка жива и здорова! Она живет в Джерси!

Я выглядываю из спальни и вижу, что Исайя выглядывает в коридор, а эти слова явно адресованы девушке, которую привел сюда Коди.

– Ну, это был провал. – Коди вскидывает руки. – Можно, хотя бы я один здесь останусь? Боже мой, ты приготовил спагетти! Вот почему мы лучшие друзья.

Коди, Трэвис и Рио – один из защитников команды НХЛ «Чикаго Рапторс» – стоят возле тарелки с остатками макарон.

– Вы можете вызвать такси и забрать спагетти с собой, но вам всем придется уйти.

Рио в замешательстве оборачивается с набитым ртом:

– Почему?

– А ты, черт возьми, откуда взялся?

– Столкнулся с ребятами в баре. Увидел, как Коди пытается уговорить какую-то девушку пойти с ним домой. И мне захотелось услышать, что он собирается сказать, чтобы объяснить эти ужасные плакаты. У тебя еще висит тот, что я купил для ванной? «Привет, сладкие щечки!» – Он краем глаза замечает меня. – Ой. Я имел в виду… это на плакате написано. Я уверен, что у тебя тоже сладкие щечки, Кеннеди, но имел в виду табличку.

Исайя качает головой, слушая, как его пьяный друг несет чушь.

– Закрой свой гребаный рот. Нечего думать о щечках моей жены!

– Ага. – Рио делает вид, что застегивает рот на молнию. – Не буду.

Коди разворачивается с понимающей усмешкой, переводя взгляд со своего лучшего друга на меня.

– Здравствуйте, миссис Родез.

Я показываю средний палец в знак протеста, но подколка кажется мне не такой острой, как обычно.

– Осторожнее.

– Кеннеди! – Трэвис широко разводит руки, его рот набит макаронами и перепачкан соусом. – Это лучшая ночь в моей жизни.

– Какая-то девушка поцеловалась с ним на танцполе, – объясняет Коди.

– Рада за тебя, Трэв!

Исайя бросает на меня невозмутимый взгляд с другого конца комнаты, одними губами говоря: «Не поощряй их».

– Я… мы, – Коди указывает на них троих, – уже уходим.

Исайя без колебаний распахивает дверь.

– Так будет лучше всего.

– Вообще-то, – перебиваю я, находя свою обувь, шапку и куртку, которые разбросаны по гостиной, – мне все равно нужно домой. Завтра ранний рейс.

– Но… – Исайя в замешательстве хмурит брови, пока я надеваю кеды.

– Рада была увидеться, Рио, – машу я рукой. – Коди, Трэв, желаю хорошей игры!

Исайя взглядом провожает меня до двери. Оказавшись в коридоре, я медленно поворачиваюсь к нему, не зная, что сказать. «Спасибо за урок?» «Спасибо за оргазм?» «Можешь в следующий раз научить меня, как правильно делать минет?»

Он загораживает дверной проем, не позволяя своим друзьям вмешиваться в разговор. В карих глазах светятся нежность и мольба.

– Я хочу, чтобы ты осталась.

– Я знаю.

– Но ты уйдешь? Даже если они уйдут?

Качая головой, я говорю ему «да».

Ожидаю, что он начнет спорить, попытается подтолкнуть меня к тому, к чему я не готова, но вместо этого Исайя уступает.

– Могу я хотя бы отвезти тебя домой?

На моих губах появляется улыбка.

– Я доберусь сама.

– Хорошо. – Он сокрушенно вздыхает, но тут же берет себя в руки и улыбается. – А как насчет меня? – спрашивает Исайя, скрестив руки на груди и прислонившись к косяку. – Хорошо ли я сыграл сегодня вечером?

Его тон явно говорит о том, что он имеет в виду не бейсбол.

– Я думаю, у нас сегодня была отличная игра.

Он усмехается, наклоняется и нежно целует меня в губы.

– Я тоже так считаю.

– Один из прежних координаторов наших поездок, Джош, сейчас работает в Сан-Франциско, – говорит Дин. – Я попросил его выяснить что-нибудь насчет предстоящего тебе собеседования, и, судя по тому, что он слышал, ты – их лучший кандидат.

Сидя в припаркованной машине, я выпрямляюсь и прижимаю телефон к уху. На другом конце линии – мой сводный брат.

– Подожди. Это точно?

– Да. По-видимому, на данном этапе им осталось побеседовать только с тремя. Дела идут хорошо. Кеннеди, ты должна быть в восторге.

– Ну да, я хотела бы радоваться, но после того, что произошло в мой первый день в Чикаго, когда Фредрик взял свои слова обратно, я ничему не поверю, пока мое имя не появится на двери кабинета.

Кабинета, которым я, несомненно, буду пользоваться реже, чем наш нынешний главный врач. Я буду заниматься спортивной медициной, а не просто учить остальных, как это делать.

– Я попросил Джоша замолвить за тебя словечко. Тебе стоит зайти к нему, когда приедешь на собеседование. Он классный. Разведен. Лет тридцати пяти. У него дерьмовый вкус в одежде, но, думаю, ты смогла бы это исправить.

– Дин, – я издаю смешок, – о чем ты говоришь? Я замужем.

Так, стоп. Какого черта я это сказала? Почему, черт возьми, я об этом подумала?

– Да… – медленно произносит он в замешательстве. – Но уже не будешь, когда начнешь там жить. Джош – отличный парень. Думаю, он тебе понравится. Попроси его показать тебе помещение клуба, когда приедешь.

Я откидываюсь на спинку кресла.

– Да, ты прав. Я позвоню ему, когда буду в городе.

Не отрывая взгляда от парковки игроков в международном аэропорту О’Хара, я жду, когда подъедет машина Исайи.

– Я считаю дни до момента, когда ты получишь эту работу и сможешь наконец подать на развод с этим гребаным придурком.

– Дин, – вскидываюсь я, – не говори о нем в таком тоне.

– Кеннеди, – недоверчиво смеется братец, – сколько раз ты говорила гадости об Исайе Родезе?

– Да, но он мой муж. Я могу говорить гадости сколько угодно, однако это не значит, что ты можешь.

– Господи. Ты сегодня такая обидчивая!

– Я не обидчивая. Просто переживаю из-за твоей странной ненависти к этому парню. Ты его даже не знаешь! Что он тебе сделал?

– Он просто… – Дин мнется. – Мне просто не нравится этот парень. Они с братом…

– Хорошо относятся друг к другу? – заканчиваю я за него. – В этом твоя проблема? Их всего двое, но семья у них все равно лучше, чем у нас?

Он громко выдыхает на другом конце линии.

– Зачем мы вообще об этом говорим? Это, черт возьми, не имеет значения.

– Для меня это важно. В данный момент Исайя присутствует в моей жизни, а ты – мой сводный брат. Было бы здорово, если бы вы оба были добрее друг к другу.

– Ключевые слова здесь – «в данный момент». Давай не будем об этом? А как только вы официально разойдетесь, мы сможем сделать вид, что этого никогда не было.

Таков и был мой план, когда я соглашалась на эту авантюру. Вот только теперь я не знаю, смогу ли забыть обо всем, что произошло.

Я на сто процентов уверена, что не смогу забыть прошлую ночь.

Кстати, насчет мужчины, за которым я замужем: Исайя подъезжает и паркует свой внедорожник прямо перед моим. Его мальчишеская улыбка сияет сквозь лобовое стекло, когда он видит, что я его жду.

– Кстати, не называя имен. – Я беру ключи и надеваю солнцезащитные очки, прежде чем открыть водительскую дверцу. – Он здесь. Мне пора.

– Напомни ему, как сильно я его ненавижу, хорошо?

– И ты считаешь, что это я слишком обидчива? Ты просто не можешь выкинуть этого парня из головы. Поговорим, когда будешь вести себя не так по-идиотски.

Я вешаю трубку и выхожу из машины.

Когда я вижу Исайю, все внутри сжимается. Я чувствую странный трепет – волнение? Воспоминание о том, как его член двигался в моей руке, как Исайя, задыхаясь, шептал на ухо мое имя прошлой ночью, когда кончал, – это все, о чем я могу думать, пока он обходит капот своей машины и встречает меня у двери моей.

– А вот и моя старая добрая законная супруга!

– Новая!

– Мы женаты уже больше месяца. Я подумал, что, учитывая недолговечность всей этой истории с браком, нам, вероятно, пора завершить стадию молодоженов.

Его понимающая улыбка и дурацкий блеск в глазах кричат о том, что меня ждут тяжелые времена. От его напоминания щемит в груди, как будто я не знала, что всему этому когда-нибудь придет конец. Как будто не я сама все это устроила.

– Прости, что опоздал. – Положив руку мне на плечи, Исайя притягивает меня к себе, самым непринужденным образом прижимаясь губами к моей макушке. Как будто всегда это делал. Как будто мы будем делать это вечно. – Пришлось заскочить в магазин в другом конце квартала. Я не был уверен, что у тебя хватит времени купить что-нибудь из этого сегодня утром, учитывая, что ты засиделась допоздна и все такое.

Он пару раз поигрывает бровями, как гребаный придурок, прежде чем развернуть зажатую под мышкой газету и вручить мне сегодняшний выпуск «Нью-Йорк Таймс».

– Я слышал, что по субботам кроссворд сложнее всего, так что просто дай мне знать, если тебе понадобится помощь.

Я выдавливаю из себя смешок, но это смех сквозь слезы, потому что безумно мило с его стороны подумать обо мне безо всяких напоминаний.

– Ты когда-нибудь разгадывал кроссворды? – спрашиваю я, вместо того чтобы изливать свою благодарность.

– Нет. Я больше люблю сам подбирать слова.

Открыв багажник, Исайя достает с заднего сиденья мою сумку и тащит за собой наш багаж. В терминале частного аэропорта мы проходим проверку службы безопасности и оказываемся у стоящего на взлетно-посадочной полосе самолета команды.

Это вошло у нас в привычку с начала сезона: мы встречаемся на парковке и вместе поднимаемся на борт. Риз еще ни разу не встречала команду перед посадкой, но мы не хотим рисковать, появляясь порознь и вызывая вопросы.

– Исайя, – начинаю я, когда он передает наш багаж одному из стюартов, чтобы тот отнес его в салон самолета, – почему вы с Дином так сильно ненавидите друг друга?

– Я думаю, будет лучше, если ты получишь ответ от него.

– Я пыталась. Он не хочет говорить мне, что произошло.

Исайя издает смешок.

– Конечно, он не хочет! Этот парень – чертов придурок. Но, хотя я его терпеть не могу, он тебе небезразличен, так что не буду пытаться изменить твое мнение о брате.

Я останавливаюсь у подножия трапа и смотрю на него снизу вверх.

– Я бы хотела, чтобы ты мне рассказал, но ладно.

– Ладно.

Слегка потрепав меня по затылку, Исайя жестом показывает, чтобы я поднималась первой. Мы заходим в самолет немного позже, чем обычно, и, когда я заворачиваю за угол и оказываюсь лицом к проходу, большинство мест уже занято.

К счастью, есть несколько мест для персонала в первых рядах, так что мое ждет меня рядом с Сандерсоном.

Монти и его сотрудники сидят в первом ряду, а за ними – члены команды, где… Твою ж мать!

Риз уже на борту, сидит в третьем ряду. Сшитая на заказ юбка-карандаш, высокие каблуки и идеально уложенные светлые волосы. Она улыбается мне, но, когда смотрит по сторонам, на ее лице читается легкое замешательство. Я бы предположила, что она ищет Исайю – моего мужа. С которым я должна была прибыть. Потому что мы живем в одной квартире. Потому что мы счастливы в браке.

Я застываю на месте, прямо в передней части самолета, под ее взглядом, и тут Исайя выскакивает из-за угла и врезается мне прямо в спину.

– Черт, Кеннеди! – Его рука обхватывает меня сзади за талию, чтобы я не упала. – Я чуть не сбил тебя с ног. Чего ты ждешь?

Большим пальцем он гладит меня по бедру.

Хорошо. Это выглядит неплохо.

Я не двигаюсь, и он, должно быть, чувствует мою нервозность, потому что немедленно опускает руку.

Но я не нервничаю из-за того, что он прикасается ко мне. Я очень быстро привыкаю к его прикосновениям. Мне хочется его прикосновений. Поэтому я поворачиваюсь, пытаясь взглядом показать, что Риз здесь, что за нами наблюдают, и именно из-за этого я нервничаю. Было бы здорово, если бы он сейчас мог мне подыграть, но Исайя ничего не понимает.

– Что случилось? – спрашивает он достаточно громко, чтобы его услышали в первых рядах. – Ты хорошо себя чувствуешь?

Одно слово – парни. Они иногда бывают такими бестолковыми!

Я беру ситуацию под контроль, вкладываю свою руку в его, переплетаю наши пальцы прямо на глазах у всей команды и персонала.

Исайя смягчается, его губы растягиваются в улыбке. Он смотрит на меня с высоты своего роста. Скользнув большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, он подносит ее к губам, быстро целуя.

– Привет, – говорит он, прежде чем поцеловать меня еще раз.

Это, конечно, мило, но все же напоказ, и я не уверена, что он это понимает.

Я слежу за тем, как его взгляд перемещается с моего лица на людей вокруг нас. Наблюдаю, как он замечает, что Риз следит за нами с третьего ряда. Наблюдаю, как его улыбка исчезает, когда до него доходит, почему я так себя веду.

Взгляд Исайи блуждает по салону, когда он складывает пазл воедино, и я отчетливо вижу, что его осеняет. Исайя выглядит опустошенным, потому что думает, будто я держу его за руку не потому, что сама этого хочу, а потому, что так нужно.

Дело не в том, что я этого не хочу… Дело совсем не в этом.

Исайя кашляет, отводит взгляд от остальных и, взяв меня за руку, ведет к моему месту.

Я проскальзываю на сиденье рядом с Сандерсоном, и, что совсем не похоже на Исайю, он даже не замечает, что рядом со мной мой коллега.

Исайя всегда приветлив с персоналом, будь то в самолете, на поле или даже на вечеринке команды. Но сегодня он ни с кем не разговаривает. Он просто быстро целует меня в щеку, явно для посторонних, и оставляет на моем месте, прежде чем отправиться в хвост самолета.

Краем глаза я замечаю, как доктор Фредрик закатывает глаза.

– С Родезом все в порядке? – тихо спрашивает стоящий рядом со мной Сандерсон.

– На самом деле я не уверена.

Я надеваю наушники и достаю телефон, чтобы это выяснить, но мне требуется время, чтобы найти в списке имя Исайи, потому что он изменил контактную информацию.

Я: Ты что, прошлой ночью стащил мой телефон и переименовал свой контакт?

Лучший в мире муж: Совершенно не понимаю, о чем ты говоришь.

Я: Все в порядке?

Лучший в мире муж: Да.

Ложь.

Я: Что случилось?

Лучший в мире муж: Ничего. Просто на минутку забыл, чем мы занимались. Теперь все хорошо. Я вспомнил.

Я: Ты казался расстроенным.

Лучший в мире муж: Все хорошо. Как всегда.

Я: Исайя!

Лучший в мире муж: Просто устал. Лег слишком поздно, если ты помнишь. Собираюсь поспать в полете. Увидимся!

Раскат грома отчетливо слышен в гостиничном номере, и если бы я не лежала без сна, наверняка бы проснулась.

Эта летняя гроза не сопровождается дождем – только раскатами грома и яркими вспышками света. Но, находясь в безопасности, приятно наблюдать, как молнии освещают горизонт Миннеаполиса.

Исайя всего в метре от меня, на полу, а я лежу в этой огромной удобной кровати и все равно не могу найти покой.

Я понятия не имею, почему он все еще там. После прошлой ночи я думала, что теперь мы будем спать в одной постели, и это само собой разумеется. Я сказала Исайе, что он может ночевать здесь, если хочет, но он отказался, и я не понимаю, как заставить его передумать.

Я до сих пор не могу считать прошлую ночь уроком. Может быть, Исайя это понимает. Может, он знает, что я не готова к большему, потому что все еще не могу прийти в себя после того, как он заставил меня кончить, просто лаская меня.

Что я, черт возьми, делаю?

Высовывая одну ногу из-под одеяла, я переворачиваюсь на спину, и в этот момент снаружи вспыхивает еще одна молния. Она освещает пространство ровно настолько, чтобы я могла увидеть: Исайя встал и расхаживает по комнате.

Это странно. Судя по тому, как здесь тихо, я могла бы поклясться, что он проспал всю грозу. Я не слышала, когда он проснулся.

Снова раздается раскат грома, и я вижу, что от этого звука Исайя вздрагивает всем телом. Он зажмуривает глаза, а губы дрожат от судорожного выдоха.

Я молчу и не даю ему понять, что проснулась. Наблюдаю за ним после того, как глаза привыкают к темноте. Просто смотрю.

Растрепанные волосы, обнаженная грудь, поднимающаяся и опускающаяся с пугающей скоростью. Исайя бесшумно передвигается по комнате. Затем он проводит большим пальцем по экрану телефона, но не нажимает, передумав. Опускает руку и продолжает идти, топчась по ковру у двери, но, когда сверкает еще одна молния, без колебаний достает телефон еще раз и звонит.

Исайя сжимает и разжимает свободную руку. Он подпрыгивает на носках. Его нервная энергия ощутима даже на расстоянии.

– Я тебя не разбудил? – Его голос превращается в шепот, и он с облегчением закрывает глаза, услышав ответ на другом конце линии.

Что-то сжимается у меня в животе, когда я вижу этого уверенного в себе мужчину таким измотанным и понимаю: он позвонил кому-то, чтобы успокоиться.

Но это не ревность. Определенно не ревность.

– Ты в своем номере в отеле?

В номере в отеле? В этом отеле?

В моей голове появляется образ Коннора. Сколько раз он убегал к моей сводной сестре, когда думал, что я сплю? А сколько раз, когда мы были на семейных мероприятиях, он ускользал в комнату Мэллори посреди ночи? Исайя делает то же самое?

– И ты никуда не собираешься уходить? – продолжает он. – Да, я знаю, что сейчас середина ночи, Кай. Но ты ведь не выйдешь из своей комнаты, верно?

Кай.

Меня переполняет невероятное облегчение.

– А Макс и Миллер? Я не знаю, какая сейчас погода в Чикаго. – Он замолкает, прислушиваясь. – Ладно. А Монти? Он спит, верно? И никуда не поедет? – Кивнув, он перестает расхаживать по комнате, слушая, что говорит на другом конце линии его брат. – Да, Кеннеди здесь. Она спит. Со мной все в порядке. Мне еще нужно проведать Трэвиса и Коди. Хорошо. Ты можешь написать мне после того, как поговоришь с ними? Да. Да, я знаю. Логически я это понимаю, Кай, в данный момент я не могу мыслить рационально. – Еще одна пауза. – Спасибо, бро. Я тоже тебя люблю. Увидимся утром.

Он завершает звонок, опускает голову и, кажется, теперь дышит чуть ровнее. Что, черт возьми, происходит?

Исайя поворачивается в мою сторону, и я быстро закрываю глаза, пока он не заметил, что я на него смотрю. Несколько мгновений спустя я слышу скрип половиц, а затем чувствую, как прогибается матрас. Я осторожно приоткрываю глаза и вижу, что Исайя сидит на краю кровати, упершись локтями в колени.

– Что, черт возьми, со мной не так? – бормочет он себе под нос.

Я смотрю на спину Исайи, на то, как напрягаются его мышцы. Он проводит ладонью по лицу, убирая волосы, прежде чем снова опереться на локти. Он остается в таком положении некоторое время. Не двигается. Просто сидит.

Я бы хотела, чтобы он повернулся, может быть, понял, что я не сплю, и объяснил, что происходит. Но еще сильнее я надеюсь, что он этого не сделает, потому что не знаю, чем могу помочь. Я никогда не умела утешать. Я холодная, вот что всегда говорил Коннор, и понятия не имею, как быть той женщиной, которая нужна Исайе.

Я не хочу быть с ним холодной, но просто не умею быть другой. Он заставляет меня чувствовать себя уязвимой, как будто видит насквозь, а ведь никто до него даже не пытался заглянуть мне в душу.

На телефон Исайи приходит сообщение. Он читает его, издает еще один вздох облегчения, а затем бросает на пол – на свою импровизированную кровать.

И снова поворачивается, чтобы взглянуть на меня, но на этот раз не смотрит мне в лицо. Он находит мою ногу, не прикрытую одеялом, протягивает руку и кладет ладонь мне на лодыжку, нежно проводя большим пальцем по косточке.

Кажется, он немного успокоился, и когда комнату сотрясает очередной раскат грома, не вздрагивает. Лишь на мгновение замирает, слегка сжимая мою ногу, а затем опускается на свою «кровать» на полу.

Я не хочу, чтобы он уходил. Мне хочется, чтобы с ним все было в порядке. Хочется убедиться, что все нормально. Да, похоже, что так поступил бы любой, у кого есть отношения.

Но, по правде говоря, меня не волнует, как научиться утешать кого-то еще. Я хочу утешить его.

Слышится очередной раскат грома, а затем – шорох одеял: Исайя поправляет их на полу. Я вскакиваю с кровати прежде, чем успеваю хорошенько подумать.

Крепко стиснув на руки на груди, он прижимается спиной к краю кровати.

– Кенни, – шепчет Исайя, – почему ты не спишь?

– Не могу уснуть.

Он быстро садится, а я стою у его ног.

– Ты в порядке?

– А ты?

Его беспокойство улетучивается, а голос становится еще нежнее:

– Я не хотел тебя будить.

– Что происходит?

Он качает головой, прежде чем откинуться на единственную подушку, лежащую на полу.

– Уже поздно, Кеннеди. Поспи немного. Пожалуйста. – Исайя снова поворачивается спиной к кровати.

Я могу это сделать. Мои инстинкты кричат о том, чтобы я легла рядом с ним.

«Делай то, что тебе нравится».

Эти слова Исайи эхом отдаются в моих ушах, когда я забираюсь в небольшой промежуток между ним и стеной, поворачиваясь к нему лицом.

– Черт, Кен! Я не хочу, чтобы ты лежала на полу.

– Ты на полу. Так почему я не могу быть на полу?

– Потому что ты моя жена.

Слова звучат резко, как будто он забыл, что, хотя формально мы еще женаты, довольно скоро это закончится.

Он поднимает голову, чтобы отдать мне свою единственную подушку, а затем сдергивает с себя одеяло и накрывает меня.

– Исайя, что происходит?

Он качает головой:

– Пожалуйста, забудь о том, что ты видела. Я не позволяю другим видеть меня таким.

Это точно. Я никогда не видела его таким. Измученным. Испытывающим дискомфорт. Не улыбающимся в дерьмовой ситуации.

Его обнаженная грудь прямо передо мной, и я хочу к нему прикоснуться. Почувствовать его.

«Делай то, что тебе нравится».

Не беспокоясь о том, что мои руки слишком холодны, не задумываясь ни о чем, я протягиваю руку и прислоняю ладонь ему в область сердца, а затем веду пальцами по коже и нежно обхватываю сзади за шею, поддерживая контакт.

Его глаза закрываются при моем прикосновении, а ноздри раздуваются.

– Я тоже не позволяю людям видеть мои слабости, Исайя. Но ты все равно знаешь их все.

– У тебя нет слабостей, Кенни. Ты просто перфекционистка, которая не понимает, насколько совершенна. – Он кладет свою руку на шею поверх моей, пальцем поглаживая мое обручальное кольцо. – Пожалуйста, возвращайся в постель. Мне чертовски неловко.

– Почему? Потому что я вижу в тебе нечто иное, чем высокомерие или веселье? От этого ты не станешь нравиться мне меньше. На самом деле, когда я вижу, что ты испытываешь разные эмоции, ты нравишься мне еще больше.

– Разве такое возможно? Мы оба прекрасно знаем, что ты и так мной одержима.

Легкая улыбка появляется в уголках его губ, но тут же исчезает.

Я двигаю подушку, но Исайя снова кладет ее себе под голову. Я позволяю ему занять только половину, а другую оставляю себе, потому что я не собираюсь уходить – и он тоже. Я пытаюсь вернуть ему часть одеяла, но оно слишком маленькое, чтобы укрыть нас обоих.

– Тут нечего стыдиться, – шепчу я. – Что бы ни происходило, ты заботишься о своем брате, брате и можешь ему позвонить. И Коди, и Трэвису. Что в этом постыдного? – Я играю с кончиками его волос, отросших на затылке. – Ты не обязан говорить мне, в чем дело. Но ты сказал, я должна делать то, что мне нравится. А мне приятно лежать здесь с тобой. Так что я остаюсь.

Исайя хмурит брови. По его лицу проносится больше эмоций, чем я когда-либо видела, но мы оба молчим. Я просто держу его за руку и закрываю глаза, желая, чтобы ко мне пришел сон.

И он почти приходит. Не знаю, сколько времени прошло, но я в нескольких секундах от того, чтобы уснуть. Мысли путаются в голове, и тут Исайя наконец признается:

– Я всегда был таким, Кенни. Иногда моя забота чрезмерна, и я понимаю, что это никому не нужно. Кто захочет общаться с парнем, у которого случаются панические атаки из-за какой-то погоды?

Постоянные улыбки, дурацкие шутки. У Исайи бесконечное количество друзей! Он стремится быть в центре внимания, и, возможно, именно потому, что знает, как играть нужную роль и быть именно таким, каким люди хотят его видеть.

– Я хочу.

Его глаза изучают мое лицо. Он открывает рот, как будто хочет что-то сказать, и сразу закрывает, передумав.

– Я хочу быть рядом с этим парнем, – повторяю я.

Я не разрываю зрительный контакт, к которому не привыкла. Я не уклоняюсь от физической близости, которой обычно избегаю. Подушечкой большого пальца провожу по его щетине, потому что я этого хочу. Потому что мне приятно здесь находиться.

– Моя мама погибла во время похожей грозы, – признается он.

Проклятье…

– Шел такой сильный дождь, что она, вероятно, не могла видеть дальше, чем на несколько метров перед собой. На дороге перевернулась машина, и мама, чтобы объехать место аварии, резко свернула в сторону и в итоге врезалась в дерево. Мне было тринадцать лет, когда это случилось, и за окнами бушевала гроза, когда Кай вошел в мою комнату и все рассказал.

– Исайя…

– Я не знаю, что со мной не так, Кенни. – В его тоне слышится отчаяние, как будто его нужно вылечить и я могу это сделать. – Прошло восемнадцать лет, и каждый раз, когда случается гроза, я не нахожу себе места. В голове проносятся самые худшие сценарии, и я не могу успокоиться, пока не получу ответ от всех, кто мне дорог. – Его пальцы продолжают теребить кольцо его матери на моем пальце, на его лице отражается боль. – Моя кожа горит, а то, как я дышу… – Он стучит себя по груди. – Это ненормально.

– Исайя, беспокоиться – это нормально. Когда тебе было всего тринадцать, ты пережил худшее, что только можно вообразить. Если бы это на тебя не повлияло, то…

– Это был худший день в моей жизни, но обычно я не такой, честное слово.

Он не хочет, чтобы я изменила свое мнение о нем, но эта новая версия Исайи, уязвимого и откровенного… совсем другая. Он еще никогда не казался мне настолько привлекательным.

Настоящий мужчина, который так сильно переживает о других, что испытывает панические атаки при одной только мысли о том, что может потерять кого-то еще.

– Ты когда-нибудь обращался к психотерапевту? Или к кому-нибудь еще, просто чтобы поговорить?

Он выдавливает из себя смешок.

– Думаешь, я мог позволить себе терапию после того, как это случилось? Нам едва хватало на еду.

– А Кай? Ты не мог поговорить с ним?

– Ему пришлось еще хуже, чем мне. Он тоже потерял маму, а еще ему пришлось заботиться обо мне. Я не собирался перекладывать на него все это дерьмо.

Спазм сжимает мое горло. Когда-то Исайя был ребенком, который потерял маму. Которому не с кем было об этом поговорить. У которого не было еды, потому что отец его бросил… И у меня щиплет глаза, когда я вспоминаю, сколько раз Исайя непреклонно заставлял меня поесть.

Миллер мне все рассказала. После смерти матери их отец пошел по кривой дорожке и больше не вернулся к своим мальчикам, даже когда привел себя в порядок. Они были вдвоем и поддерживали друг друга.

Со стороны можно подумать, что Кай принял все бремя на свои плечи – и воспитание младшего брата тоже. А Исайя? Зная их отношения, могу предположить, что он взял на себя задачу поддерживать и смешить брата, хотя его сердце тоже было разбито. И даже тогда, когда совсем не хотел улыбаться, он, вероятно, делал это ради Кая. Хотел убедить его, что все в порядке. Что у них обоих все будет хорошо.

Исайя под одеялом проводит ладонью по моей руке и задерживается на талии.

– Воспоминания о том дне – единственное, что делает меня таким.

– Позволь себе испытывать эти чувства. Ты не обязан быть веселым двадцать четыре часа в сутки.

Я придвигаюсь ближе, пока его рука не обнимает меня за талию, наши ноги соприкасаются. Ночная рубашка задралась, и Исайя, пользуясь случаем, проводит подушечками пальцев по моей коже.

Я никогда не вела интимных разговоров в темноте, но по какой-то причине это кажется таким естественным.

– Пожалуйста, Кен! – Он сжимает меня в объятиях, его отчаяние очевидно. – Не меняй свое мнение обо мне.

– Но что, если я этого хочу?

Я в полном замешательстве.

Но единственный из нас, кого должно беспокоить, что мое мнение об Исайе Родезе изменилось, – это я сама. Потому что, кажется, он может понравиться мне еще сильнее.

Я прижимаюсь к Исайе всем телом, он обнимает меня. Наши ноги переплетены, а его губы касаются моего лба.

Почему меня это не пугает? Почему не кажется ненормальным? Так странно.

– В день нашего знакомства, – его губы мягко касаются моей кожи, когда он говорит, – я прятался в женском туалете, потому что это дата смерти моей мамы. В этот тяжелый для меня день мне всегда плохо, я не хотел, чтобы кто-нибудь видел меня в таком состоянии. Но впервые за долгое время, разговаривая с тобой, я почувствовал искреннюю радость, которую не смог проигнорировать. Впервые за долгое время мне не пришлось притворяться. Так что ты виновата в этом, Кенни. Я попался на крючок с первого дня.

В горле спазм. В носу и глазах щиплет. Я была предметом торга, запасной невестой и даже нежеланным сотрудником, но никогда – чьей-то радостью.

Я прижимаюсь лицом к его шее, чтобы он меня не видел и спрашиваю:

– Исайя?

– Да?

– Мы поженились в тот день.

Он обнимает меня крепче, касаясь губами кожи на моей шее, прежде чем оставить там нежный поцелуй.

– Я знаю.

Он переворачивается на спину, увлекая меня за собой и укладывая на себя. Мои ноги оказываются между его, и, хотя он забрал подушку, я совершенно счастлива обойтись без нее, ведь могу прилечь на его грудь.

Рука Исайи опускается на мою поясницу, и я поправляю одеяло, чтобы укрыть нас обоих.

– В худший день в году произошли два лучших события в моей жизни.

Я закрываю глаза и прижимаюсь к его обнаженной груди.

Никогда раньше я не была для кого-то лучшей… Не знаю, как к этому отнестись. Прерывисто выдыхаю.

– Исайя?

– Да?

– Ты когда-нибудь носишь рубашки?

Он смеется. Это искренний, красивый смех – то, что сейчас так нужно.

– В твоем присутствии больше не ношу, док. Я же вижу, как ты на меня смотришь.

Я улыбаюсь.

– Пожалуйста, сегодня останься со мной, Кенни.

– Я никуда не собираюсь уходить.

Когда я подъезжаю к дому брата, на дорожке полно народу, и снаружи слышатся оживленные голоса. Я знаю, что Коди и Трэвис здесь, и, судя по припаркованным машинам, немало наших товарищей по команде – тоже.

Я не могу их винить. Мне повезло, что моя невестка – всемирно известный шеф-кондитер, и я бы ни за что не посмел пропустить даже один из таких вечеров в доме брата.

Мои руки заняты, поэтому приходится открыть и закрыть входную дверь ногой, и, как только я переступаю порог, первое, что отчетливо слышу, – смех Макса.

Это лучшее, что мне удалось услышать за весь день, и за этой радостью следует вторая:

– Думаешь, это смешно, Букашечка? – дурашливым тоном спрашивает Кеннеди моего племянника.

Прислушиваясь, я снова хочу различить ее голос. Я не уверен, что сейчас Кенни действительно здесь, с моими друзьями и семьей, потому что она всегда непреклонно разделяла работу и личную жизнь.

Макс снова хохочет, я иду на звук и наконец обнаруживаю обоих на полу в гостиной: Кеннеди прислонилась спиной к стене, а мой племянник стоит перед ней и, сжимая ей щеки, проверяет, какие выражения может принять ее лицо. Это чертовски мило!

Несколько моих товарищей по команде сидят на диване, еще больше – на полу, не отрывая глаз от экрана телевизора, где идет очередной бейсбольный матч. Но я смотрю не на них. Я смотрю на Макса и свою жену.

Что бы я ни испытывал по отношению к Кеннеди, это гораздо серьезнее, чем прежняя поверхностная влюбленность. Тогда я ее не знал, но теперь, когда я узнаю́, какая она, мне более чем нравится то, что я вижу.

Она спала со мной на чертовом полу, слушала и понимала то, чего не понимают даже мои самые близкие друзья. И мне не забыть ту ночь в моей квартире, когда я заставил ее кончить, видел, как она задыхается от наслаждения… Черт, я чувствую себя разбитым. Никакая другая девушка теперь не сможет меня заинтересовать.

Я не могу даже представить, что захочу другую. Как она собирается это сделать? Неужели ожидает, что я ее отпущу? Просто подпишу бумаги о разводе и покончу с этим? Разве это возможно?

Кеннеди сидит на полу в переполненном доме моего брата, одетая в обычную футболку и свободные джинсы, подвернутые на щиколотках. Ее волосы цвета оберн заплетены в две косы, которые падают ей на плечи. Выбившиеся пряди обрамляют милое личико с веснушками. Веснушки рассыпаны по обнаженным рукам и ногам, а пальцы на ногах накрашены, но я только не вполне уверен в цвете.

Направляясь на кухню, я надеюсь, что она или племянник меня заметят, но они не обращают никакого внимания, поэтому я ставлю пакеты с продуктами на стойку. Кай и Миллер заняты подготовкой всего необходимого для выпечки.

С тех пор как Миллер переехала в Чикаго, примерно раз в месяц она устраивает вечер экспериментов, тестируя новые рецепты для своей кондитерской. Мы с Монти всегда присутствуем. Иногда к нам присоединяются Коди и Трэвис, а порой приходят и наши друзья, играющие за другие команды. И сегодня, в свободный от бейсбола вечер, здесь собралась половина нашей команды.

Я и понятия не имел, что Кеннеди тоже придет.

– Привет, бро! – говорит Кай, огибая кухонный стол, чтобы обнять меня. – В машине что-нибудь осталось?

– Нет, Мистер-Три-Тысячи, это все.

– Заткнись.

– Ага, жди. Я буду чертовски часто напоминать тебе об этом. Мой брат только что заработал свой трехтысячный страйк-аут. Знаешь, что это значит? Попадание в зал славы.

Кай слегка качает головой, как будто это ни хрена не значит, но лишь девятнадцать других питчеров достигли этой цифры.

– Он прав, – соглашается Миллер. – Малакай, это грандиозно! Ремингтоны подтвердили, что церемония состоится в субботу вечером после дневной игры.

– Это выглядит немного нелепо. Люди лишатся вечернего отдыха, чтобы я мог отметить тот факт, что хорошо играю в бейсбол.

– Может быть, мы хотим отметить это событие, – вмешиваюсь я. – Перестань быть мелким засранцем и признай это: мой брат – один из лучших питчеров. Я хочу это отпраздновать.

– Подумай о Максе, – напоминает Миллер. – Ты его герой. Разве ты не хочешь, чтобы он увидел, чего ты достиг? Я же знаю, что хочешь.

Голубые глаза Кая блестят. Он переводит взгляд на меня, а затем – на свою невесту.

– Хорошо, – уступает Кай. – Но я делаю это только ради вас троих.

Миллер бросает на меня понимающий взгляд, потому что мы оба заслуживаем награды за наш талант объединяться против моего брата.

– Спасибо, что сходил в магазин, Исайя, – говорит Миллер, перебирая продукты, которые я купил, и вытаскивая пакеты с сахаром и мукой. – Есть какие-нибудь пожелания?

– Просто заверни мне с собой все, что останется.

– Учитывая, сколько народу пришло сегодня вечером, я не уверена, что что-то останется, но посмотрю, что смогу сделать.

Я оглядываюсь через плечо на переполненную гостиную, но Кеннеди и Макс по-прежнему не замечают моего присутствия, что чертовски раздражает: я всегда был любимчиком Макса и надеялся, что Кеннеди тоже начинаю интересовать.

– Я не знал, что Кенни здесь будет, – шепчу я Каю и Миллер.

На губах Миллер появляется понимающая улыбка.

– Я сказала, что ты придешь, и она спросила, можно ли ей присоединиться.

– Интересно.

– Я тоже так подумала.

– И она знала, что здесь будет бо́льшая часть команды?

Миллер кивает, на ее лице читается волнение.

Я жестом прошу ее нагнуться ко мне через кухонный стол и тихонько спрашиваю:

– Как думаешь, я ей нравлюсь?

– Господи, – смеется Кай. – Тебе уже тридцать один год. Возьми себя в руки! Где, черт возьми, мой самоуверенный младший братец, который запросто мог сказать девушке, что она ему понравилась? До сих пор не могу понять, как это у тебя так хорошо получалось.

– Исайя, – шепчет Миллер в ответ, – ты на ней женат. Я думаю, это дает тебе право спросить у своей жены, нравишься ли ты ей.

Оглянувшись через плечо, я вижу, что Кеннеди наконец заметила меня. Ее карие глаза медленно фокусируются на мне, а за взглядом следует милая улыбка. Но Максу это не нравится: он дергает ее за щеки и снова просит внимания.

Малыш никогда не чувствовал себя комфортно с женщинами, пока не появилась Миллер. И, хотя Кеннеди знала моего племянника дольше и сидела с ним, когда моему брату нужна была помощь, Макс по-настоящему привязался к ней только в этом сезоне. Я его не виню. Когда речь заходит о Кеннеди, я полностью разделяю его чувства.

Пересекая комнату, я подхожу к ним и сажусь на корточки, чтобы оказаться на уровне их глаз.

– Извини, Максик. Ты не собираешься поздороваться со мной?

Он отрицательно качает головой, и на его губах появляется озорная улыбка, очень похожая на мою.

– Что? – спрашиваю я в притворном потрясении. – Но я же твой любимый дядя!

– Кен, – говорит он.

– Кеннеди – твоя тетя Кен, но это не значит, что я больше не твой любимый дядя.

– Или твой единственный дядя, если уж на то пошло, – бормочет Кеннеди себе под нос.

– Эй! – возражает с дивана Коди.

Я бросаю на нее предупреждающий взгляд, но это не оказывает особого воздействия, и я понимаю, что смотрю на Кенни так, словно она чудо. Игривая улыбка, искорки в глазах – да она меня дразнит!

При этих словах Макс подается вперед, прижимается к Кеннеди, кладет голову ей на плечо и прячется от меня.

– Эй, парень, это моя жена, а не твоя.

– Моя, – говорит он и хохочет.

Трэвис разражается смехом:

– Интересно, где, черт возьми, он этого нахватался, Родез.

Кеннеди кладет руку ребенку на спину и прижимается щекой к его макушке. Она делает это так непринужденно, как будто у нее никогда не возникало проблем с тем, чтобы обнять другого человека.

Это мило. Чертовски мило.

Мы с Каем были вдвоем, пока не появился Макс. Конечно, ужасно, что мать бросила его на попечение моего брата, но в то же время это вселяло надежду. Наша семья всегда была небольшой, как будто мы боялись впустить в свой круг, а затем потерять кого-то еще, но потом появился Макс, и этот круг стал шире. Появилась Миллер, появился Монти. Хотя я думаю, что Монти пробрался в нашу семью задолго до того, как мой брат начал встречаться с его дочерью.

А теперь еще и Кеннеди, которая рассматривает наш брак как временный и удобный. Не буду врать: мне кажется, ей самое место здесь, в доме моего брата, с остальной частью команды и с кольцом моей матери на пальце.

– Ладно, – уступаю я. – Тебе повезло, что я очень сильно люблю тебя, Букашечка, потому что вряд ли разделил бы ее внимание с кем-то еще.

– Макс, – окликает мой брат, направляясь к нам через комнату, – пора готовиться ко сну.

– Нет! – племянник отворачивается, пряча лицо от отца, уткнувшись в плечо.

– Давай, Букашечка. Пожелай спокойной ночи тете и дяде. И всем остальным тоже.

– Монни!

– Да. Дедушка Монти уже в пути. Мы попросим его почитать тебе сказку перед сном, хорошо?

Лицо Макса озаряет улыбка, потому что он любит Монти.

Я с трудом могу называть Монти дедушкой, сохраняя невозмутимый вид. Ему за сорок, он – гора мышц, покрыт татуировками и чертовски пугающ, если вы его не знаете. Но у его приемной дочери теперь есть приемный сын, и, хотя они не состоят в кровном родстве, Монти очень похож на дедушку Макса.

Я обязательно буду напоминать Монти об этом как можно чаще. Например, перед всей командой или когда мне захочется повалять дурака.

– О, дедушка приедет? – спрашивает Трэвис.

– Не могу дождаться, когда увижу дедушку Монти, – вмешиваюсь я.

– Но сначала нужно принять ванну, – продолжает мой брат. – Так что стоит начать прямо сейчас, как думаешь?

Ярко-голубые глаза Макса изучают Кеннеди, чтобы узнать ее мнение, и она радостно кивает как будто это лучшая идея на свете.

Похоже, это не тот ответ, которого Макс ожидал, поэтому он переключает свое внимание на меня.

– О, теперь ты хочешь поговорить со мной, да? Сначала украл мою жену, а теперь тебе нужна моя помощь, чтобы не принимать ванну? – недоверчиво смеюсь я. – Ну, нет, малыш. Ты в моем списке дерь… какашек.

Услышав это, слово Макс начинает радостно хихикать.

– Какашек, – повторяет он.

– Потрясающе! – В тоне Кая так и сквозит сарказм. – Я так и знал, что ты добавишь в свой лексикон именно это слово. Твой дядя вот-вот попадет за это в мой черный список. Букашечка, пожелай ребятам спокойной ночи!

Макс проходит через всю гостиную, обмениваясь рукопожатиями со всеми членами команды, прежде чем Кай берет его на руки.

Малыш машет на прощание мне, затем Кеннеди, а после подносит маленькую пухлую ручку ко рту и посылает ей небрежный воздушный поцелуй.

– Да ладно тебе! – возмущаюсь я. – Чувак, я все вижу!

Кай качает головой, сдерживая улыбку, и смех Макса сопровождает их всю дорогу по коридору до его спальни.

Все снова погружаются в просмотр игры по телевизору.

– Ревнуешь к двухлетнему ребенку? – тихо произносит Кеннеди. – Это что-то новенькое.

– Я ревновал тебя многие годы, Кен. Мне все равно, сколько парню лет.

Она сдерживает смех, а я устраиваюсь на полу рядом, прислонившись спиной к стене.

– Привет!

– Привет! – Нежная улыбка, непринужденная поза – она совсем не похожа на врача, которого я привык видеть на работе. Кенни чувствует себя комфортно с командой, чего я от нее не ожидал.

Входная дверь открывается, и Монти заходит в уже переполненный дом, направляется прямо к дочери, обнимает ее за плечи и целует в макушку.

– Дедуля прибыл! – объявляет Трэвис. – Тебе помочь вытащить ходунки из машины?

Коди заглядывает на кухню.

– О, привет, дедушка Монти! Я нашел в клубе упаковку маленьких голубых таблеток. Полагаю, это твои.

– Черт возьми, – начинаю я. – Мне следовало отправить в продуктовый магазин тебя, а не идти самому. Сегодня среда, старикам скидки!

Он медленно моргает и поворачивается к дочери.

– Макс здесь?

– Принимает ванну.

– Отлично. – Монти снова обращает свое внимание на нас. – Вы, три идиота, можете заткнуться. Трэвис, когда завтра закончишь пробежку на скорость, мы сможем обсудить, кому нужны ходунки. Коди, если тебе нужны лекарства, чтобы у тебя встал член, просто скажи об этом. Стыдиться нечего, но не нужно притворяться, будто ты их нашел, если мы все в курсе, что их доставляют тебе домой по рецепту. И, Исайя, я с трудом сдерживаюсь чтобы не опозорить тебя перед твоей женой. Мы все знаем, что ты часто делаешь это в одиночку. – Он вздыхает, глядя на свою дочь. – Я с таким нетерпением жду окончания моего контракта с клубом в этом году!

– Капризный старикашка, – бормочу я достаточно громко, чтобы он услышал. Монти показывает мне средний палец.

– Кеннеди, – начинает один из наших инфилдеров, – я слышал, на следующей неделе у тебя собеседование в Сан-Франциско. Семейная жизнь с Родезом оказалась настолько дерьмовой, что ты собираешься устроиться на ту же работу, но на другом конце страны, чтобы просто сбежать от него, да?

Кеннеди рядом со мной мнется. Насколько известно остальным, это собеседование предполагает просто переезд в другой город. Никто не знает о ее квалификации и о том, что она получит должность главного врача.

Никто, кроме меня.

Монти смотрит на нее с другого конца комнаты, ожидая ответа.

– Не все так просто. – Она ограничивается этим, стараясь не лгать.

Внимание Коди и Трэвиса переключается на меня, потому что, хотя они и знают, что наш брак – полная чушь и это будет простой способ все уладить, они также в курсе, что я испытываю к ней на самом деле.

– Мне интересно, что, черт возьми, вы двое собираетесь делать, – вмешивается другой товарищ по команде. – Либо тебе придется уйти, либо Родезу – изменить контракт, стать свободным агентом [28].

– У нас с самого начала был план, – объясняет Кеннеди.

– Ого! В этом гораздо больше смысла, чем в том, что вы останетесь женаты навсегда, только чтобы сохранить работу.

– Учитывая, как к тебе относится доктор Фредрик, я себя не виню, – говорит кто-то еще. – Ты могла бы начать все сначала под руководством главного врача, который не будет полным придурком.

Начать все сначала…

Я в равной степени злюсь и хочу ее подбодрить. Так вот что значит безоговорочно заботиться о другом человеке? Желать ему самого лучшего, даже если тебе самому чертовски больно смотреть на это со стороны?

Я хочу, чтобы Кеннеди преуспела на той должности, которой достойна. Хочу, чтобы она ушла от доктора Фредрика. Чтобы ей было комфортно быть собой. Чтобы она поняла, что значит чувствовать себя любимой – женщиной, о которой заботятся. И мечтаю, чтобы все это было возможно рядом со мной.

– Они нанимают спортивного тренера в середине сезона? – спрашивает Монти с другого конца комнаты, и в его тоне слышится подозрение.

Кеннеди мнется. У моей маленькой любительницы все планировать не оказалось плана на этот случай.

– Они хотят убедиться, что Кеннеди впишется в коллектив, – отвечаю я за нее.

Монти хмурится:

– Такое актуально для кандидатов на ключевые должности, но не для линейного персонала.

Я смотрю на Монти, безмолвно прося оставить эту тему, но он продолжает изучать нас с другого конца комнаты.

К счастью, звук удара битой привлекает всеобщее внимание к матчу, идущему по телевизору, и допрос отходит на второй план.

Кеннеди вздыхает, прислоняется головой к стене и смотрит на меня.

– Возможно, мне не следовало приходить.

– Поверь мне, Кенни: я хочу, чтобы ты приходила всегда. Как твой муж, я несу ответственность за то, чтобы ты приходила.

Тыльной стороной ладони она шлепает меня по животу.

Я усмехаюсь.

– Я бы и сам тебя пригласил, но за все эти годы слишком привык к тому, что ты мне отказываешь. Думал, ты скажешь «нет».

– Ты постоянно говоришь, что просил меня об этом целых три года. На самом деле это бывало не так уж часто.

– Не было ни одной ночи в дороге, когда бы я не приглашал тебя или не просил об этом кого-нибудь из парней, но ты, Кеннеди Кей, превосходно умеешь держать в узде мое эго.

Она замолкает, наблюдая за мной, и между ее бровями появляется складка.

– Прости. Ты просто был милым, а я…

– О, не будь такой кроткой Кенни. Я не просто был милым – я заигрывал с тобой. Могу добавить «откровенно».

Она не смеется. И не отвечает. Но по ее лицу я понимаю все, что мне нужно знать.

После той ночи в Миннеаполисе, когда Кеннеди увидела мою уязвимую сторону, она стала смотреть на меня по-другому. Относиться ко мне по-другому. Я не знаю, хорошо это или плохо.

И я слегка подталкиваю ее коленом:

– Что ж, дам тебе шанс исправиться. Если бы я пригласил тебя куда-нибудь прямо сейчас, ты бы согласилась?

– Смотря куда.

– От чего это зависит?

– От деталей.

Я наклоняюсь к ней, и она не отстраняется.

– Ты должна дать мне ответ, прежде чем я расскажу тебе подробности. Будь спонтанной, Кенни! Да или нет? Ты хочешь пойти?

– Исайя, я привыкла планировать.

– О, поверь мне, я в курсе. Но прямо сейчас единственное, что тебе нужно планировать, – это то, что я буду рядом.

Она расслабляется, нерешительность исчезает.

– Итак, скажи: ты согласна?

Она прижимается ко мне, наши головы упираются в стену, а губы находятся всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

– Согласна.

– Умница!

Не отстраняясь, Кеннеди сгибает ноги, и левая ложится мне на бедро. Это длится лишь долю секунды, и, словно одумавшись, она отводит взгляд, подтягивая колено к груди. Чтобы сгладить неловкость, я аккуратно возвращаю ее ногу обратно.

– Ты говорила, что никогда не была на свидании, – продолжаю я как ни в чем не бывало.

– Свидание, да?

– Называй это как хочешь, Кен, но церемония награждения Кая состоится в субботу вечером. Будет странно, если я приду туда без жены. Там будут Ремингтоны.

– Ты поэтому хочешь, чтобы я пошла?

Я провожу ладонью по ее бедру.

– Ты знаешь, что причина не в этом, но если тебе нужно убедить себя, что ты готова пойти именно из-за этого, то пожалуйста.

Она ни секунды не колеблется, когда говорит:

– Мне ни в чем не нужно себя убеждать.

Кеннеди облизывает нижнюю губу, и мне требуется вся сила воли, чтобы не сократить расстояние в несколько сантиметров между нами и не прижаться губами к ее губам. Но в комнате слишком много людей – наших коллег, и, хотя Кенни уже начинает привыкать к физической близости, я не уверен, что она готова целоваться на публике.

Телефон Кеннеди, лежащий на ее коленях, оживает, нарушая момент, и я невольно замечаю имя, которое высвечивается на экране.

Коннор Дэнфорт.

– Почему он тебе пишет?

Она пожимает плечами.

– Он не прекращал мне писать с того ужина в Атланте.

Я сажусь прямее, прислоняясь к стене:

– Что?

Кеннеди открывает переписку, показывая мне экран. Я вижу даты сообщений, которые начинаются несколько недель назад. Она не ответила ни разу.

Коннор Данфорт: Что бы, черт возьми, ты ни делала с этим парнем, это просто гребаная шутка. Прекрати, Кеннеди! Это не идет на пользу твоей семье.

Коннор Данфорт: Если ты не отвечаешь мне из-за слов Мэллори, смирись. А чего ты ожидала? Ты даже не прикоснулась ко мне. Конечно, мне пришлось искать то, что мне нужно, в другом месте.

Коннор Данфорт: Я хотел, чтобы моей невестой была ты. Иногда я все еще хочу этого.

Коннор Данфорт: Ты действительно изменяла мне с тем парнем?

Коннор Данфорт: Не собираешься отвечать? Мы были помолвлены, а ты даже не можешь оказать мне любезность и ответить? Что, черт возьми, случилось? Что заставило тебя быть такой холодной, Кеннеди?

Я выхватываю у нее телефон, мои пальцы бегают по экрану с бешеной скоростью, и кипящий гнев выплескивается наружу.

– Не надо. – Кеннеди кладет свою руку поверх моей, чтобы остановить. – Он того не стоит.

– К черту, Кен! Он тебя достает.

– Мне все равно.

Ее лицо совершенно бесстрастно, как будто ей на самом деле все равно. Как будто он на нее действительно не влияет.

Мне это очень нравится.

– Ладно, – сдаюсь я, возвращая ей телефон. – Но если он продолжит в том же духе, дай мне знать, и я разберусь, хорошо?

– Хорошо. – Кенни кладет телефон на пол экраном вниз.

Моя рука все еще на ее бедре, и я нежно провожу по ее ноге, рассеянно скользя ладонью по джинсовой ткани, а затем мы оба переключаем внимание на игру, которая идет по телевизору.

Мои товарищи по команде галдят, в доме адски шумно, но мы с Кеннеди храним молчание. Я нежно поглаживаю внутреннюю сторону ее бедра, а ее голова почти покоится у меня на плече.

Мы проводим в таком положении весь иннинг, прежде чем Кеннеди тихонько спрашивает:

– Ты считаешь, я холодная? – так, чтобы слышал только я.

«Черт побери, я готов его убить».

Я провожу тыльной стороной ладони по ее лбу.

– Ко мне ты относишься очень тепло.

– Исайя, я серьезно! Мне кажется, со мной что-то не так.

Я поворачиваюсь к ней лицом.

– С тобой абсолютно все в порядке. И пошел он на хрен! Мне жаль, что он заставил тебя так думать. Никто никогда не относился к тебе тепло, включая этого парня. Так откуда тебе знать, что бывает иначе?

– Значит, ты действительно считаешь, что я бесчувственная?

Я медленно выдыхаю.

– Может быть… Но я не думаю, что это неправильно, или плохо, или нужно исправлять. Это особенность твоей личности. Ты немного замкнутая. Немного робкая в общении с людьми. – Я беру Кеннеди за руку, и она ни секунды не сопротивляется. – Но еще у меня такое чувство, будто я выиграл в лотерею, ведь ты больше не ведешь себя робко со мной. Мне нравится, что с тобой нелегко, потому что, сказав какую-нибудь глупость, я вижу, как ты улыбаешься, и знаю: это – только для меня. И эта улыбка меня согревает.

Ее брови нахмурены, губы слегка приоткрыты. Кенни смотрит на меня так, словно не верит, что мне нравится ее неприступность. Нравится, что она не облегчает мне задачу. Не знаю, почему она этого не видит. Прошли годы, и Кеннеди не сделала и не сказала ничего такого, что помешало бы мне возвращаться снова и снова.

– Кроме того, – продолжаю я, поигрывая кольцом на ее пальце, – я обожаю зиму.

Она издает грубоватый, непривычный смешок, и улыбка, которую я так люблю возвращается.

– Иногда ты просто невыносим, – говорит Кеннеди, прежде чем опустить голову мне на плечо.

Это трудно отрицать. Я становлюсь абсолютным дураком, когда дело касается этой девушки.

– Я почти готова!

Прислонясь спиной к раковине, скрещиваю руки на груди.

– Не торопись, Кенни. Без нас не начнут.

Я вообще не хочу, чтобы это начиналось.

Под дверью кабинки в туалете я вижу, как Кеннеди прыгает на одной ноге, торопливо пытаясь надеть вторую туфлю на высоком каблуке.

Доктор Фредрик изо всех сил старался заставить ее сегодня вечером работать в тренажерном зале, приводя в порядок медицинские принадлежности, пока он и другие сотрудники будут присутствовать на церемонии чествования моего брата. Риз узнала и быстро положила этому конец, но Кеннеди все равно пришлось работать до последней минуты, и я принес ее платье, туфли и украшения в туалет, чтобы она могла быстро переодеться.

– Кем Фредрик себя возомнил? – раздраженно спрашивает она. – Он ведь думает, что это церемония награждения моего деверя. Если кому-то из медицинского персонала сегодня и следовало задержаться на работе, то точно не мне.

– Кай и есть твой деверь.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Черт возьми, не могу дождаться, когда перестану с ним работать! Он был чрезмерно рад, что в понедельник я взяла отгул ради собеседования, но отказался отпустить меня вовремя сегодня, после того как я проработала весь день. Вот гад!

Я хочу что-то сказать, согласиться с ней, заверить, что все наладится, как только она окажется в Сан-Франциско, но в глубине души у меня нет сил притворяться, как будто тогда жизнь станет лучше.

Я надеюсь и молюсь, чтобы для Кеннеди это было так. Возможно, тогда, зная, что она счастлива, я смогу пережить тоску по ней, которую точно буду испытывать.

Сегодняшний вечер обещает быть отстойным, и еще хуже осознавать, что Кенни вскоре уедет.

– Можешь застегнуть мне молнию?

Когда Кеннеди открывает дверь кабинки, ее тон кажется слишком небрежным, будто она не знает, что полностью лишит меня дара речи, как только я ее увижу.

Белое ниспадающее до пола платье с глубоким вырезом на спине, расшитое бисером, облегает каждый сантиметр ее тела. Ткань оборачивается вокруг шеи, где Кеннеди придерживает ее, пока я не застегну замок. Волосы моей жены завиты крупными волнами и заколоты на одну сторону, как она обычно делает, когда наряжается, а все украшения серебряные, за исключением золотого кольца с фиолетовым камнем на безымянном пальце левой руки.

Кеннеди сосредоточенно смотрит в пол, придерживая подол платья, и не понимает, что я, черт возьми, потерял дар речи и не двигаюсь, приклеившись задницей к раковине, потому что эта женщина – самая потрясающая из всех, кого я когда-либо видел, и до сих пор не понимаю, как мне повезло называть ее своей женой, даже если она считает, что это временно.

– Из-за всего этого бисера молния слишком тугая. Ее нужно хорошенько затянуть.

Я мотаю головой из стороны в сторону.

– Будь моя воля, я бы ее и не застегивал.

Наконец Кеннеди поднимает взгляд, и на ее лице появляется улыбка.

– Либо я выйду в этом наряде, болтающемся у меня на бедрах, либо ты поможешь застегнуть молнию, но предупреждаю, Родез: лифчика на мне нет.

Черт побери. Эти слова действуют прямо на мой член, и, хотя я разодет в пух и прах и увенчан гребаным галстуком, все тело без проблем возбуждается при мысли, что моя жена ходит без лифчика в этом платье с открытой спиной.

– Ну уж нет! – Я обнимаю Кеннеди, которая стоит ко мне спиной, и мы оба замираем перед зеркалом. – Когда я впервые увижу тебя полностью обнаженной, я, черт возьми, точно ни с кем не захочу разделить это зрелище.

В зеркале я наблюдаю, как Кенни сдерживает улыбку. Затем мой взгляд скользит вниз по ее спине, усыпанной веснушками до самых бедер, скрытых обтягивающим платьем. Я смотрю, как изящные пальчики удерживают застежку, и не могу не обратить внимание на то место, где платье должно быть застегнуто на молнию: мне открывается великолепный вид на поясницу и верхнюю часть ягодиц Кеннеди. Я не в силах отвести глаз от ее бедер, от этого платья с открытой спиной, дразнящего меня.

Господи, она выглядит потрясающе!

Вне работы Кеннеди предпочитает одежду черного и белого цветов, нейтральные оттенки. И хотя я считал, что ей пойдут все цвета в мире, теперь понимаю, как она хороша в этих простых тонах. Я могу определить их самостоятельно, и они служат для нее прекрасным фоном: не портят впечатление, а наоборот, подчеркивают ее красоту.

– Я не могу застегнуть молнию, и пуговицы здесь такие неудобные…

Одной рукой я аккуратно перекидываю ее волосы через плечо, а затем перехватываю два конца тонкой ткани и продеваю маленькие атласные пуговки в петли, застегивая платье.

Я наблюдаю, как дыхание Кеннеди замирает, когда я провожу подушечками пальцев по мягкому изгибу ее позвоночника, не торопясь нащупывая молнию. Запускаю пальцы под ткань, позволяя костяшкам коснуться ее поясницы. Я стараюсь сохранять контакт все время, пока медленно застегиваю молнию, и не теряю его, обеими руками разглаживая уже застегнутое платье, а затем обхватываю ее за бедра и притягиваю спиной к себе.

Она расслабляется у меня на груди, и мы встречаемся взглядами в зеркале.

– Красивая, – шепчу я. Мы стоим в том же туалете, где встретились в первый раз.

Кеннеди отводит взгляд, продолжая прижиматься ко мне.

– Я никогда раньше не видела тебя таким нарядным. Мы выглядим почти как…

Она в белом платье. Я в черном костюме.

– Как будто собираемся пожениться? – заканчиваю я за нее.

Ее карие глаза в отражении медленно находят мои.

Вот как это могло бы выглядеть. Это должно было выглядеть так, но я бы ни на что не променял ее наряд, когда она в белом мини-платье, джинсовой куртке и кедах на платформе шла со мной к алтарю.

Кеннеди окидывает нас взглядом, наблюдая, оценивая. В этом взгляде нет ничего сексуального. Это вызывает любопытство. Я кончиками пальцев стискиваю ее бедро.

– О чем ты думаешь?

– Я безумно благодарна тебе за то, что мне не пришлось выходить замуж за Коннора.

Но благодарна ли ты за то, что теперь замужем за мной?

Этот вопрос вертится у меня на языке, когда в кармане вибрирует телефон, нарушая этот чудесный момент.

Кай: Понимаю, что тебе очень этого не хочется, но мы должны начинать, пока Макс не заснул. Вы идете?

Я прерывисто выдыхаю.

– Ты готова?

Кеннеди складывает свои вещи и оставляет их на раковине, чтобы забрать позже. Поскольку этим туалетом пользуемся только мы, можно с уверенностью предположить, что весь вечер они будут в безопасности.

Придерживая дверь, я позволяю ей выйти первой.

Я следую за Кеннеди к скамейке запасных, поднимаюсь по лестнице и выхожу на газон. Моя ладонь касается ее поясницы, когда мы проходим мимо грязных участков, безмолвно напоминая ей, чтобы она подобрала платье и не запачкала подол. Несмотря на каблуки, Кеннеди все равно достает мне только до груди, и мне приходится прилагать все усилия, чтобы не подхватить ее на руки.

Наша сегодняшняя игра закончилась еще днем, и с тех пор недалеко от линии третьей базы была сооружена небольшая сцена с круглыми столами и стульями для зрителей. Здесь собралась вся команда. Высшее руководство. Тренерский штаб. Я узнаю́ даже нескольких обладателей сезонных абонементов и предполагаю, что Ремингтоны пригласили их в знак благодарности за то, что они все эти годы поддерживали команду.

Все одеты так, чтобы произвести впечатление: платья в пол, смокинги и костюмы. Можно подумать, что это свадьба членов королевской семьи, а не церемония, знаменующая карьерные успехи моего брата.

Но Ремингтоны хотели сделать из этого событие, учитывая, что Кай – первый в истории игрок «Воинов», выбивший три тысячи страйк-аутов за свою карьеру. И вот мы здесь: ужин, танцы – все вместе.

Кеннеди своей маленькой ручкой осторожно берет мою. Я опускаю взгляд и наблюдаю, как она переплетает наши пальцы, ее бледная кожа контрастирует с моим загаром.

Я не позволяю надежде вспыхнуть ни на секунду. Вместо этого озираюсь по сторонам и почти сразу замечаю приближающихся Риз и Артура Ремингтонов. Мое сердце даже не вздрагивает от разочарования. Я уже знаю: если Кеннеди держит меня за руку, это не просто потому, что ей так захотелось.

– Как поживают молодожены? – спрашивает Артур.

– Ну, теперь, когда Кеннеди не приходится работать вместо того, чтобы присутствовать на церемонии бракосочетания ее деверя… – бормочет себе под нос Риз.

Артур хмурит седые брови:

– Что ты имеешь в виду?

– Обсудим это позже.

Суровое выражение лица Риз говорит мне о том, что они, без сомнения, будут обсуждать доктора Фредрика. Хорошо. Этого парня нужно поставить на место. Последние три года мне приходилось молча наблюдать за тем, как он обращался с единственной женщиной в штате, которая говорила мне, что Артур – не тот человек, который что-то исправит. Но, возможно, таким человеком могла бы стать Риз.

– Спасибо, что спасли меня! – говорит стоящая рядом Кеннеди. – Я не хотела пропустить этот вечер. Риз, вы прекрасно выглядите.

– Как и вы, миссис Родез.

Я игриво сжимаю руку Кеннеди.

– Исайя, ты тоже прекрасно выглядишь, – присоединяется Артур.

Я усмехаюсь.

– Спасибо вам за то, что устроили такой праздник для моего брата. Это многое значит для нашей семьи.

Произнося эти слова, я невольно смотрю на свою жену, но в этом нет ничего плохого. Думаю, это соответствует нашему образу.

– Как вы знаете, мы с братом очень долго были только вдвоем, так что видеть людей, которые собрались здесь, чтобы чествовать его… – Я киваю. – Он этого заслуживает.

На этот раз Кеннеди сжимает мою руку.

– Да, это так, – соглашается Артур. – Мы гордимся тем, что вы оба играете в нашей команде. «Воины» всегда чувствовали себя одной семьей, а в последнее время многие из вас стали семьей на самом деле: вы двое, твой брат и дочь Монти. Я горжусь тем, что оставил такое наследие. – Он кладет руку на плечо Риз. – Теперь нам остается только выдать замуж тебя, и я смогу умереть счастливым.

– Господи, дедушка! – качает головой Риз. – Что за мрачные мысли?

– Вы одиноки? – спрашивает Кеннеди.

– Чертовски одинока…

– Лишь потому, что те парни, которых она приводит домой, ее боятся, – вмешивается Артур.

– Не позволяй ему себя дурачить, – тихонько говорит Риз Кеннеди. – Я уже довольно давно не приводила домой парней. Я готовлюсь возглавить целую команду, и свидания – последнее, о чем я думаю. Мне предстоит стать первой женщиной – владельцем команды в лиге. Люди уже начинают думать, что за кулисами всем заправляет мужчина. Понимаешь, о чем я?

Кеннеди смотрит на нее, кивая в знак согласия, как будто понимает каждое слово.

– Я точно знаю, что вы имеете в виду.

У меня внутри все сжимается, потому что я знаю: Кенни имеет в виду меня. Когда она пойдет на собеседование в понедельник, все узнают, что она замужем за мной. Это поможет ей получить работу? Нет, ни в коем случае. Кеннеди получит ее, потому что у нее достаточная квалификация и она чертовски хороша в своем деле. Но когда она получит эту должность, кто-то может подумать, что все благодаря мне…

Артур отмахивается от внучки. Он человек старой закалки и не понимает, как трудно им обеим преуспеть в мужском спорте.

– У тебя все получится, – небрежно говорит он, прежде чем кто-то наклоняется и что-то шепчет ему на ухо. – Нам нужно занять свои места. Твой брат готов начать.

– Рада вас видеть, – добавляет Риз, прежде чем последовать за своим дедушкой к столику.

Кеннеди отпускает мою руку, и я стараюсь убедить себя в том, что ей просто нужно придержать платье.

– Риз мне нравится.

– Да, она классная. И раскроет себя в следующем году.

– Иногда я мечтаю остаться и увидеть это.

И я хочу, чтобы Кеннеди была здесь в следующем году и увидела это.

Мы находим наш столик у самой сцены. Миллер в темно-зеленом платье сидит на коленях у моего брата. Кай и Монти в костюмах, но самый симпатичный из всех – Макс в галстуке-бабочке. Он явно хочет спать, так как время близится к вечеру, и лежит, прислонившись к плечу Монти.

– Кен, отлично выглядишь! – присвистывает Миллер.

– И ты тоже! – Кеннеди обнимает Миллер сзади за плечи, наклоняется и целует Макса в макушку, как будто это абсолютно естественно для нее. Затем она садится на свое место, оставляя для меня свободный стул рядом.

Миллер встает с колен моего брата и пересаживается на стул, и они с Кеннеди склоняются над моим пустым креслом, чтобы поболтать.

– Ты готов? – тихо спрашивает Кай, выпрямляясь в полный рост.

Я сухо усмехаюсь:

– Нет.

Он изучает меня.

– Скажи мне правду, Исайя. Ты с этим справишься?

– Кай, если это сделает тебя счастливым, я сумею с этим справиться.

Милая улыбка появляется в уголках его губ, и он кивает.

– Да. Это сделает меня счастливым.

– Тогда вперед! Это все, чего я когда-либо хотел для тебя.

Он обхватывает меня за затылок и притягивает к себе, чтобы обнять.

– Я люблю тебя, малыш!

– Я тоже тебя люблю.

– Спасибо тебе за все.

– Черт, – выдыхаю я. – Не начинай!

– Кай, – произносит кто-то, и мы расходимся, – ты готов?

Он кивает, проводит рукой по волосам Макса, наклоняется, чтобы поцеловать Миллер, и следует за ведущим на сцену.

Мы занимаем свои места: Кеннеди слева от меня, Миллер – справа, а Монти и Макс – напротив.

Артур Ремингтон произносит несколько слов, приветствуя публику и представляя моего брата, прежде чем отойти в сторону и уступить ему место на сцене.

Кай откашливается, наклоняется к микрофону, достает из кармана пиджака свои записи и кладет руки по обе стороны от трибуны.

– Прежде всего я хочу поблагодарить семью Ремингтонов за организацию этого вечера. Раньше я работал в разных командах, товарищи рассказывали мне о своем опыте, и нет сомнений: нам повезло, что владельцы нашего клуба так щедры. Спасибо вам!

Брат делает паузу, хлопая в ладоши, чтобы толпа присоединилась к нему, и как только все стихает, продолжает:

– Я хочу сказать спасибо всем, кто нашел время прийти сюда сегодня вечером. Моим товарищам по команде, которые не были в восторге от необходимости надеть смокинги.

Толпа смеется.

– Сотрудникам команды, без которых мы не смогли бы играть в бейсбол, и моей семье, которая является центром моего мира. – Его внимание переключается на Миллер. – Три тысячи страйк-аутов – это рубеж, которого я никогда не мечтал достичь. Несколько легендарных игроков сделали это до меня, и я бы не осмелился поставить себя рядом с ними. Но эти игроки помогли мне оказаться здесь сегодня вечером, поэтому я хочу сказать огромное спасибо девятнадцати парням, которые выбили три тысячи страйк-аутов до меня. – Он переходит к следующей шпаргалке. – Некоторые из вас – игроки, которых я боготворил с детства, и я точно знаю, что меня бы здесь не было, если бы вы не подарили мне мечту играть.

Кай глубоко вздыхает.

– Моему сыну, – он с улыбкой смотрит на Макса, – который вот-вот заснет на плече у Монти, потому что ему давно пора спать. Ты, безусловно, лучшее, что когда-либо случалось со мной. Когда-то я думал, что цель моей жизни – играть, возможно, побить несколько рекордов, и надеялся, что смогу заниматься этим достаточно долго, чтобы я насытился, но я еще никогда так не ошибался. Ты – все, что мне нужно, хотя я об этом и не подозревал, и ты приносишь радость и смысл в мою жизнь каждый божий день.

Краем глаза я замечаю, как Миллер вытирает слезы.

– Я не мог бы придумать лучшей компании для воспитания моего сына. – Кай кивает, оглядывая наших товарищей по команде. – У меня не хватит слов, чтобы поблагодарить всех «Воинов» за то, что они помогли мне пережить первый год Макса. Когда я не понимал, что, черт возьми, делаю, вы были рядом, предлагали посидеть с ребенком и приносили мне продукты. Коди даже научился менять подгузники, и я не уверен, что он когда-нибудь до конца простит меня за это.

Все снова смеются.

– Но самым главным человеком, который помог мне в тот год, был наш тренер. – Брат указывает на Монти. – До того, как перейти в Чикаго, я привык играть под руководством полевых менеджеров или тренеров, которые просто выполняли свою работу. Не беспокоились и не заботились об игроках, если дело не касалось игры. Но этот парень, – Кай кашляет, и я понимаю, что он пытается сдержать эмоции, – этот парень – не только мой тренер, но и собеседник, он как отец для нас с братом, а самое главное – он мой друг. Я не знаю никого лучше Эммета Монтгомери и всегда буду благодарен «Воинам» за то, что они взяли в команду моего брата, потому что именно по этой причине я здесь. Именно здесь мне довелось встретиться с Эмметом и с его дочерью. И, к счастью для Монти, теперь он со мной навсегда: не только как тренер, но и – в будущем – как тесть.

Монти кивает, усмехаясь, и укачивает Макса, но все замечают слезы на его глазах.

– Миллер. – На лице Кая появляется улыбка, когда он смотрит на нее. – Черт возьми, я люблю эту сумасшедшую женщину! – В толпе раздается негромкий смех. – Ты – второе величайшее событие, которое случилось со мной. Знаю, ты понимаешь, что я имею в виду, когда говорю это, потому что чувствуешь то же самое. – Миллер быстро кивает в знак согласия, поднимая на него глаза. – Кто бы мог подумать, что всего одна поездка в лифте приведет нас туда, где мы находимся сегодня? – Он усмехается, вспоминая об этом. – Спасибо, что любишь меня! Спасибо, что любишь Макса. Спасибо, что вернулась домой, когда была готова. Спасибо тебе за то, что заставляешь меня смеяться, когда я забываю об этом. И спасибо за то, что поддерживаешь мои мечты, следуя за своими. Ты – абсолютный свет моей жизни, и я не могу поверить, что проведу с тобой остаток своих дней.

Миллер вытирает щеки, как и ее отец. Как и половина зрителей, когда говорит мой брат. Но я сдерживаюсь. Колени подкашиваются, в горле стоит ком. Я не хочу, чтобы команда видела меня таким. Они никогда не видели меня таким. Я веселый. Глупый. Тот, кого ничто не может вывести из равновесия. Но я не знаю, как, черт возьми, сдержаться, когда я в курсе, что будет дальше.

– Учитывая вышесказанное… – продолжает Кай. – У нас с Миллер есть несколько новых мечтаний, к которым мы с нетерпением стремимся. За эти годы я несколько раз поднимал вопрос о выходе на пенсию, но в основном это было связано с желанием освободить время, чтобы заниматься своими обязанностями. Я чувствовал себя увязшим в рутине и думал, что не способен все совмещать.

Кай замолкает, глядя прямо на меня. Мы говорили об этом совсем недавно. Я знал, что скоро он объявит о своем решении, но от этого мне не легче.

– Я официально объявляю о своем уходе из профессионального бейсбола. – По толпе проносится ропот, но Кай продолжает: – Но я хочу, чтобы вы знали: это не потому, что я чувствую себя загнанным в угол или пытаюсь выкроить достаточно времени, чтобы позаботиться об остальных. Я с огромной радостью оставляю карьеру, которую так люблю, чтобы заняться тем, что мне нравится еще больше, – чтобы быть рядом со своей семьей. Я с нетерпением жду возможности поддержать мою будущую жену в ее работе и подарить Максу братьев и сестер.

Кай смеется, хоть и немного сдавленно, и напряжение в толпе спадает.

– Для меня большая честь, что я оставляю бейсбол и становлюсь настоящим мужем и отцом. Бейсбол – самая любимая работа, которая у меня когда-либо была.

Зрители аплодируют ему, но я не могу. Я рад за Кая. Рад за Макса и Миллер. Но я играю в бейсбол со своим братом уже почти тридцать лет, и не знаю, как продолжать без него.

Он поднимает руку, чтобы успокоить собравшихся.

– Есть еще один человек, к которому я должен обратиться.

Он переключает внимание на меня, но тут же отводит взгляд, чтобы собраться с силами, вцепившись в трибуну обеими руками и опустив голову. Когда Кай снова поднимает глаза, становится ясно, что несколько слезинок катятся по его щекам.

– Есть одна-единственная причина, по которой я всю свою жизнь люблю эту игру. Это не победа, не страйк-ауты, не болельщики и не слава. Я полюбил бейсбол благодаря своему брату. Исайе было четыре года, а мне – шесть, когда мы впервые присоединились к одной команде ти-болла [29]. Формально он был еще слишком маленьким, но я сказал маме, что не буду играть, если брата не будет рядом. И с тех пор у нас так и повелось: мы всегда вместе.

Прикусив губу, я киваю в знак согласия, ощущая острое жжение в носу и резь в глазах. Я не хочу показывать свои эмоции всем этим людям. Хочу спрятаться в туалете, остаться со своими слезами один на один.

Но когда Кеннеди берет меня за руку и ободряюще сжимает ладонь, я больше не могу сдерживаться.

Я быстро оцениваю обстановку: владельцы команды за нами не наблюдают, на меня смотрит только она. Кеннеди рядом со мной. И когда по щеке скатывается первая слеза, я крепче сжимаю ее руку.

– Ненавижу тебя за это, – одними губами говорю я своему брату, стоящему на сцене.

Кай смеется, но слезы продолжают течь по его щекам, потому что он никогда не боялся признаться, что ему грустно или тяжело.

– Как бы я ни любил бейсбол, больше всего я буду скучать по тебе. Мне нравится играть с тобой на одном поле. Путешествовать с тобой. Проводить вместе каждый божий день. Как же мне повезло, что у меня есть лучший друг и брат одновременно! Есть вещи, которые никто, кроме нас, не поймет. То, что мы пережили. Люди, которых мы потеряли… И все это время нашей целью было находиться здесь, в этой лиге, вместе. Что ж, мы сделали это, младший брат: ты и я. И ты был прав. Приятно, когда все заканчивается вот так.

Сдавленные рыдания сотрясают мою грудь, но я сдерживаю их. Однако это никак не помогает унять слезы, текущие по моим щекам. Даже не хочу знать, что подумают товарищи по команде, увидев меня в таком состоянии.

Но это беспокойство улетучивается, когда краем глаза я замечаю, как Кеннеди проводит ладонью по лицу, все еще держа меня другой рукой.

Моя уравновешенная девочка никогда не плачет. Однажды, в день нашего знакомства, она чуть не разрыдалась, но с тех пор – ни разу. А теперь она плачет из-за меня.

– Ты в порядке? – шепчу я.

Кеннеди бросает на меня взгляд, говорящий, что она расстроена из-за меня, и подносит мою руку к губам, оставляя поцелуй на тыльной стороне ладони, прежде чем положить ее себе на колени и накрыть другой рукой.

Я рад, что Кенни не спросила, в порядке ли я, потому что единственный возможный ответ – это «нет». Я совершенно не в порядке.

Мой брат покидает команду в следующем сезоне, и она – тоже.

– Итак, я хотел сказать вам все это сейчас, – продолжает Кай, – прежде чем публично заявлю о своем решении завтра. Это мой последний сезон, и я собираюсь наслаждаться каждой оставшейся минутой. Спасибо вам!

С коктейлем в руке я наблюдаю за Исайей и Миллер на танцполе. Кай был так занят после своего выступления, общаясь с товарищами и персоналом, что Исайя решил пригласить Миллер на танец.

Они легко сдружились. Полагаю, потому что чем-то похожи. Свободные духом, относительно покладистые, знают, как стать душой компании, если это необходимо. Очевидно, как сильно они заботятся друг о друге, и их связь крепнет благодаря тому, что каждый из них заботится о Кае.

Герой дня благодарит очередного обладателя абонемента на весь сезон, поворачивается к танцполу и видит своих брата и невесту. Он улыбается, а затем обращает внимание на меня.

– Отлично выглядишь, Кен, – говорит Кай, пересекая танцпол и чокаясь своей стеклянной бутылкой с моим бокалом.

– На пенсию, да?

– Пора. В следующем году мне исполнится тридцать четыре. Я не хочу стать одним из тех парней, которые пытаются играть дольше, чем позволяет рука. Хочу иметь возможность заниматься детьми, и, честно говоря, всякий раз, когда я на поле, хочу оказаться дома. Это кажется правильным.

– Не нужно ничего объяснять. Я думаю, тебе повезло: рядом есть дорогие тебе люди, и ты хочешь быть с ними. Каждая женщина мечтает, чтобы о ней говорили так, как ты говоришь о Миллер. По крайней мере, это мое мнение.

Я чувствую, что он искоса наблюдает за мной.

Я позволяю намеку повиснуть в воздухе, но не соглашаюсь. Ни на словах, ни про себя.

– Что ты имел в виду? – спрашиваю я, поворачиваясь к нему. – В своей речи, когда обращался к Исайе. Что ты имел в виду, сказав, что он был прав? Что было приятно закончить все таким образом?

Кай тихо посмеивается.

– Много лет назад мы часто говорили о том, как однажды выйдем на пенсию. Я был в ужасе от этой идеи, потому что бейсбол – это вся моя жизнь. Все, чего я когда-либо хотел и ради чего трудился. Но Исайя сказал, что с нетерпением ждет этого момента. «Представь, что, когда все это закончится, – говорил он, – ты встретишь свою любовь, и она будет дома ждать тебя с работы, и вы будете вместе всю жизнь. Подумай, как это здорово». – Кай улыбается, наблюдая за Миллер на танцполе. – Он был прав. Это действительно чертовски здорово.

Я в замешательстве прищуриваюсь.

– Ты не всегда знал, что хочешь такой жизни?

– Конечно, нет! В те дни я вообще о таком не думал. После того, как Исайя попал в лигу, я хотел только веселиться и ни о чем не беспокоиться. Я пытался наверстать прошлое – те годы, когда мне не довелось побыть ребенком. И совсем не задумывался о будущем, в отличие от Исайи. А он мечтал об этом…

Я резко вскидываю голову:

– И о чем конкретно он мечтал?

– О семье. О том, чтобы найти своего человека. Обо всей этой бытовухе, которой я как раз собираюсь заниматься.

– Исайя Родез? – Я недоверчиво смеюсь. – Когда-то он этого хотел?

– И все еще хочет. – Кай произносит эти слова так, словно это очевидно для всех.

Но Исайя – плейбой. Конечно, я видела его серьезным и ранимым, но это совсем не значит, что однажды он остановится на одной женщине. Да, со мной Исайя был терпеливым и понимающим, но что с этого?

Кажется, что все мои убеждения вот-вот рухнут, если Исайя Родез действительно хочет остепениться.

Кай поворачивается ко мне.

– Возможно, ты этого не знаешь, но Исайя – парень, который ценит отношения. Все его отношения были серьезными. Он преданный и верный. Я ни разу не заметил, чтобы он смотрел налево. Эти же качества делают его хорошим другом. И да, ему всегда нравилась стабильность в отношениях. Ну, до поры.

Мое внимание переключается с Кая на его брата на танцполе. Миллер что-то говорит Исайе, и он смеется, а родинка возле правого глаза исчезает из-за улыбки.

Я много раз смотрела на Исайю раньше, но, если то, о чем говорит Кай, правда, никогда не видела его настоящего. Конечно, Кай мог и солгать ради брата, но я нутром чую, что это не так. И начинаю сомневаться еще сильнее…

– Но почему он изменился?

Кай со стоном запрокидывает голову, бросая быстрый взгляд на брата.

– Он убьет меня, если я тебе расскажу.

– Все равно скажи.

– Черт возьми, Кен! Ты же занимаешься медициной! Однако тебя совершенно не волнует мое здоровье.

– Дружище, позволь мне побыть эгоисткой в этом вопросе.

Кай покорно вздыхает.

– Причина в Дине, твоем сводном брате. Ну, в некотором роде. Это не совсем его вина, но отчасти так и есть.

– Что произошло? Исайя не хочет мне говорить.

– Как мило с его стороны! – В тоне Кая слышен сарказм. – Он не хотел, чтобы ты знала, насколько твой сводный брат – отстой, но я буду рад ввести тебя в курс дела. Дин учился в школе, с которой мы соперничали, и вечно цеплялся к Исайе. Я был старше, поэтому меня он не трогал, но постоянно приставал к моему брату. Это началось, еще когда мы были детьми, и Дин нес всякую чушь… – Кай качает головой. – Во время нашей первой игры после смерти матери он как-то плохо о ней отозвался, когда Исайя был на базе. Они сильно подрались. С тех пор так и повелось: каждый раз, когда наши команды встречались, начиналась драка. Потом, когда Исайя подрос и начал встречаться с девушками, у Дина появился новый способ ему досадить. Исайя был милым, преданным парнем, но я не могу назвать ни одной девушки, с которой встречался мой брат и которая не переспала бы за его спиной с твоим сводным братцем. И да, эти девушки виноваты, но и Дин тоже, потому что он уводил их намеренно. С тех пор, как ему изменили бог знает сколько раз, Исайя не пытался завязать отношения.

– Это было больше десяти лет назад…

Это единственное, что я могу сказать, потому что мое сердце разрывается от одной только мысли о том, как добрый, наивный Исайя узнает, что его очередная девушка тайно встречалась с парнем, которого он терпеть не может.

– Ты должна понять, Кен: ему было тринадцать, когда умерла наша мама. А когда только начал понимать, что такое отношения, все девушки, к которым он испытывал чувства, тоже его бросали. Из-за этого Исайя растерян, и я его не виню. Все, чего он когда-либо хотел, – чтобы кто-то остался рядом и ответил на его чувства взаимностью, но пока он этого так и не получил. Он имеет полное право сдаться, а я – ненавидеть Дина за это.

Теперь я тоже ненавижу Дина за это. Мне все равно, что тогда он был подростком. Нам предстоит серьезный разговор о том, как он вел себя с моим мужем.

– Ты первая девушка за десять лет, к которой он относится серьезно, и…

– Но мы не вместе. По крайней мере, не в этом смысле.

Кай кивает на кольцо матери на моем пальце.

– Ты уверена, что он в курсе?

– Конечно. – Слова вылетают с легкой запинкой, потому что я не уверена, что верю в это сама.

Да, мы притворяемся. Играем на публику. Но то, как Исайя смотрит на меня, заботится обо мне… Эти вещи кажутся более чем реальными.

Кай продолжает:

– Приятно снова видеть его таким рядом с тобой. И последнее, чего я хочу, – это чтобы, когда все закончится, Исайя почувствовал себя брошенным, снова стал тем парнем, которым был последние десять лет. Я не прошу тебя быть с ним, но побереги его ради меня, ладно?

Но что, если я захочу, чтобы он остался? Если он захочет большего, чем просто провести вместе одну ночь, как я всегда считала? Если для него это не просто «переспали и разбежались»?

Я вижу, как Исайя медленно танцует с Миллер, положив одну руку ей на поясницу, а другую отведя в сторону. Он замечает, что я наблюдаю за ним издалека, и на его губах появляется нежная улыбка, которую я так люблю. Но в то же время я нахожу Исайю не менее красивым, когда он не улыбается. Когда он беззащитен и открыт.

– Кай, как ты думаешь, он справится в следующем году? Без тебя.

Кай делает глубокий вдох.

– Не знаю. Я надеюсь на это, но Исайю ждут большие перемены. Даже когда мы не были в одной команде, то все равно вели одну и ту же жизнь. У нас была одна и та же работа. В следующем сезоне он потеряет и меня, и тебя… И, хотя ты думаешь, что ты – временная фигура в его жизни, это не так.

Исайя Родез тоже не на время появился в моей жизни. По крайней мере, он быстро становится моим самым близким другом. И возможно, я впервые могу признать, что, когда я перееду, мне тоже будет его не хватать.

– Кай Родез, – прерывает нас кто-то, хлопая его по плечу, – я ваш большой поклонник. Мы приобретаем сезонные абонементы с тех пор, как…

Я не слушаю остальную часть фразы и ускользаю, чтобы позволить поклонникам восхищаться нашей звездой.

Проходя мимо, я здороваюсь с несколькими коллегами и игроками. Избегаю доктора Фредрика как чумы, потому что на его лице самая льстивая улыбка, а сам он безостановочно подлизывается, в основном к Артуру Ремингтону. На его месте я бы обратила внимание на Риз. В конце концов, в следующем году она станет его начальником. Но, с другой стороны, идея, что доктор Фредрик будет подлизываться к женщине, даже если она является его непосредственным начальником, кажется чем-то нереальным.

С пустым стаканом я подхожу к бару и забираюсь на табурет.

– Водку с содовой, пожалуйста.

Дав бармену чаевые, я кладу руки на колени и жду свой коктейль.

– Напитки за мой счет. – Незнакомый мужчина подходит к барной стойке, но не садится на табурет, а встает между соседним сиденьем и мною. Лет тридцати. Симпатичный.

– Здесь все бесплатно, – напоминаю.

На его губах медленно расплывается улыбка.

– Что ж, тогда мне, похоже, придется пригласить тебя куда-нибудь после этого и угостить чем-то сто́ящим.

Я смеюсь:

– Неплохо.

– Винсент. – Он протягивает мне руку, и я пожимаю ее в знак приветствия.

– Кеннеди.

– Любишь бейсбол, Кеннеди?

– Вроде того.

Он придвигается чуть ближе. Если честно, даже слишком. Но разве я не над этим работаю? Не над готовностью к физическому контакту? Если бы ко мне пристали в настоящем баре, там было бы полно народу. Это нормально. Я в порядке.

– Так чем ты занимаешься в жизни, мисс Кеннеди?

Миссис, кричит мой мозг, но я его отключаю.

– Я… врач.

Глаза Винсента расширяются.

– Впечатляет. И какой профиль?

– Спортивная медицина.

– Спортсмены, да? Спорим, они тебя любят. Знаешь, я всю свою жизнь был спортсменом. До сих пор время от времени играю.

– О да? За кого?

– Я играю в пикап-игры [30] в спортзале.

У меня вырывается смешок, но я быстро прикрываю рот рукой.

– Прости.

– Эта игра бывает очень напряженной. Некоторые из наших парней играли в колледже и имели реальный шанс стать профессионалами, если бы не получили травму. Именно так и случилось со мной. На первом курсе я повредил колено. – Винсент сокрушенно качает головой, как будто у него перед глазами прокручиваются воспоминания из школьных времен. – Итак, с какими спортсменами ты работаешь?

– Я работаю на «Воинов».

– Вот черт! Что ж, я веду себя как идиот, пытаясь произвести впечатление, когда ты работаешь с профессиональными спортсменами…

«Я еще и замужем за одним из них». – Это первое, что приходит в голову, но этого я не говорю. Потому что очень скоро перестану быть его женой.

– Все в порядке. Тебе не нужно пытаться произвести на меня впечатление.

Его хитрая улыбка становится шире, он подходит еще ближе.

Кровь мгновенно приливает к моей коже – не в хорошем смысле, а в неприятном. Его бедро касается моего. Он остается в таком положении, намеренно идет на контакт. Ненавижу такое! Я пытаюсь отвернуться, но по другую сторону от меня сидит пара, так что места нет.

Этого не должно было случиться. Я тренировалась. Мне следовало бы научиться лучше справляться с физическим контактом и случайными прикосновениями. Это невинно, но я не могу дышать из-за простого прикосновения к моему бедру.

Я не хочу, чтобы он ко мне прикасался. И это пугает до чертиков. Захочу ли я, чтобы ко мне вообще прикасался кто-то, кроме Исайи? Что, если он единственный мужчина, с которым мне будет комфортно? И если да, то зачем мне, черт возьми, эти наши уроки? Какой в них смысл, если дело только в нем?

Черт возьми… Неужели дело в нем? Неужели дело всегда было только в нем?..

– В понедельник я буду на игре, – говорит Винсент, кладя ладонь мне на бедро.

Я вздрагиваю и даже не пытаюсь скрыть реакцию своего тела на его прикосновение.

Он, кажется, не замечает этого или ему все равно. Опустив руку, он говорит:

– Мой отец – владелец сезонного абонемента. Так что, может, после игры сходим куда-нибудь выпить?

– Извини, но не мог бы ты, пожалуйста, убрать свою руку?

Винсент издает неловкий смешок.

– Что?

Я отворачиваюсь, чтобы хотя бы на пару сантиметров увеличить расстояние между нами.

– Твоя рука. Не мог бы ты, пожалуйста, убрать ее от меня?

– Хорошо… – Он произносит это так, словно я полная идиотка. Может, так оно и есть.

Винсент поднимает обе руки, показывая, что сдается, как будто сказанное мной было угрозой, а не простой просьбой.

Хотела бы я, чтобы здесь был Исайя.

Винсент пытается поддержать разговор:

– Итак, чем ты занимаешься в свободное время?

– Я, э-э-э… Много работаю. И учусь. Я всегда стараюсь быть в курсе новейших исследований в своей области, и мне нравится проводить время в одиночестве. За эти годы я научилась неплохо себя развлекать.

Выражение его лица… О боже!

– Так ты, похоже, давно одна?

«Почему у меня так плохо получается?»

– А чем ты занимаешься в свободное время? – спрашиваю я.

– Торчу в спортзале. Играю в гольф. Я работаю на своего отца, поэтому сам составляю график.

Он такой же, как все мальчишки, с которыми я росла.

И я понимаю, что мне не хватает Исайи. Я скучаю по его шуткам. Его взгляду. По тому, как он понимает меня: всегда знает, когда надо поднажать или притормозить. Он всего лишь на другом конце поля, а мне его уже не хватает.

– Как твоя фамилия, Кеннеди? – спрашивает Винсент, снова вторгаясь в мое личное пространство и кладя руку мне на плечо, полностью игнорируя просьбу этого не делать.

Я вздрагиваю, но прикосновение длится меньше секунды: чужую руку с силой убирают с моего плеча. Исайя отпихивает мужчину.

– Родез, – говорит он. – Ее фамилия Родез. А теперь убери свои гребаные лапы от моей жены.

– Эй, чувак, – с неловким смешком говорит Винсент, – это круто. Я твой большой поклонник.

– Мне плевать, кто ты такой. – Исайя заслоняет меня своим телом. – Она просила тебя к ней не прикасаться.

– Она не говорила, что замужем.

– Она ничего не обязана тебе говорить. Ты, очевидно, все равно не слушаешь. – Исайя хватает мою левую руку и кладет ее на барную стойку. – Но вот тебе гребаные доказательства.

– У вас все в порядке? – спрашивает подошедший охранник.

– Нет. Ему нужно уйти.

– Я же ничего не сделал!

– Выведите его отсюда.

– Исайя, – говорю я, пытаясь его урезонить.

– Пожалуйста, – обращается Исайя только к охраннику, умоляя его взглядом, – уберите его отсюда, пока я не наделал глупостей.

– Вы слышали, что он сказал. – Охранник протягивает руку, указывая на выход.

– Я не сделал ничего плохого, – возражает Винсент.

– Ну, это церемония награждения его брата, и я работаю на команду, так что вы должны уйти.

Охранник провожает Винсента к выходу.

В воздухе повисает неловкое напряжение, другие люди в баре смотрят на нас. И Исайя злится.

– Исайя, это…

– Я не хочу сейчас об этом говорить.

Он произносит это тихо, чтобы слышала только я, а потом как ни в чем не бывало застегивает пиджак и уходит, быстро увеличивая расстояние между нами. Он пересекает поле и в мгновение ока оказывается у скамейки запасных и продолжает удаляться.

Я застываю в недоумении, а потом срываюсь с места и бросаюсь за ним.

– Исайя! – кричу я, влетая за ним в помещение, где мы остаемся только вдвоем.

Он не останавливается, продолжая идти по коридору, ведущему к раздевалке.

– Что с тобой? Какого черта ты так разозлился?

Эти слова наконец останавливают его, он поворачивается ко мне, на его лице написаны гнев и обида.

– Что со мной? – Исайя горько усмехается. – О, не знаю. Мой брат только что объявил об уходе на пенсию, и я сейчас в полном раздрае, Кеннеди. И да, я понимаю: ты тоже уходишь. Но если хочешь заниматься этим дерьмом, пока мы еще женаты, – он указывает в сторону поля и бара, откуда мы только что пришли, – можешь прямо сейчас подавать документы на развод.

Это заставляет меня застыть на месте. Ноги прирастают к полу.

– Что?

– Ты меня слышала. – Он ослабляет галстук на шее. – Я понимаю, что это значит для тебя. Знаю, что после меня ты будешь встречаться с другими. Но я чертовски уверен, что этого не будет, пока мы еще женаты.

– Я ничего не сделала!

Голос меня выдает, и разочарование усиливается, потому что все это время, пока другой мужчина ко мне приставал, я думала об Исайе и хотела, чтобы это был он.

Но я не могу это признать, поэтому снова перекладываю вину на него.

– Я не хотела, чтобы он был рядом. Не хотела, чтобы он ко мне прикасался. Но ты не можешь стоять здесь и говорить, что не прикоснулся ни к одной девушке с тех пор, как мы вернулись из Вегаса.

Исайя вскидывает голову:

– Проклятье! Ты что, надо мной издеваешься?

– И мы не договаривались, что ты не можешь этого делать. Я просто хочу сказать, что ты не можешь запретить мне невинно беседовать с кем-то, когда сам…

– Когда я что, Кеннеди? – Он говорит громко и сердито. – Когда я постоянно думаю о тебе? Когда я делаю все возможное, чтобы ты обратила на меня внимание? Или когда я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не прикасаться к другим женщинам? Потому что я и пальцем не тронул никого, кроме тебя. Ни разу. И не только с тех пор, как мы поженились. Я даже не взглянул ни на одну другую женщину с того дня, как узнал, что ты разорвала помолвку. Я бы ждал тебя с дня нашего знакомства, если бы знал, что ты не любишь своего жениха. Долгие годы я думал, что ты счастлива с другим. Но узнал об этом только десять месяцев назад, Кен. Последние десять месяцев я считал, что у меня есть реальный шанс, поэтому старался изо всех сил. Я ждал, что ты меня заметишь, и продолжал бы ждать всю оставшуюся жизнь, если бы думал, что у меня есть шанс быть с тобой. Но это не так, верно? Этого шанса у меня никогда не было.

Я ошеломленно молчу, застыв посреди коридора. Позади меня поле, впереди – он.

– Боже… – Его вздох полон боли. – Почему ты этого не видишь? Почему не замечаешь меня?

Я… я не знаю, что сказать и сделать. Все, что я знала об этом человеке, сегодня перевернулось с ног на голову. Хотя, похоже, все изменилось за последние недели.

Я помню тот день, когда Исайя узнал о моей неудачной помолвке. К тому времени я уже несколько месяцев не носила то броское кольцо, но он понял это только воскресным днем в тренажерном зале.

Исайя напугал меня, когда я разминала его мышцы: схватил за левую руку, чтобы осмотреть безымянный палец. Он быстро спросил, все ли в порядке, и, как только я ответила да, лицо этого парня засияло, словно рождественская елка. Тогда я не знала того, что знаю сейчас: тогда он полностью изменил свои привычки – или вернулся к прежнему Исайе, если верить тому, что рассказал мне сегодня его брат.

Из-за меня. Из-за мечты о том, чтобы я захотела быть с ним.

Мне никогда не было так комфортно. Никогда так ни к кому не тянуло. Мне никогда не хотелось прикасаться к кому-нибудь так, как к Исайе. И чтобы кто-то прикасался ко мне так, как делает он. Никогда не хотелось быть рядом с кем-то, кто так сильно притягивает меня к себе.

Что, черт возьми, я делаю?

Как будто все это время, что мы провели вместе, я тренировалась ради того, чтобы кто-нибудь меня захотел, а он все это время был рядом и ждал.

Возможно, я слишком долго была слепа, но теперь прозрела. Я вижу его.

Подняв голову, Исайя тяжело выдыхает.

– Дай мне минуту. Не ходи за мной, – говорит он, прежде чем свернуть в боковой коридор, и я точно знаю, куда он направляется.

Пинком распахнув дверь в женский туалет, где мы познакомились, я вижу Исайю. Он стоит, опершись руками о раковину. Его галстук ослаблен, а верхние пуговицы рубашки расстегнуты.

Он смотрит в зеркало, будто не узнавая человека в отражении. Затем переключает внимание на меня.

– Я сейчас в бешенстве, Кенни, и не хочу с тобой разговаривать.

Я пытаюсь не обращать внимания на обиду в его словах. Исайя расстроен. У него выдался плохой день, а он считает, что не имеет права на чувства.

– Хорошо. – Я запираю за собой дверь. – Злись на меня. Я никуда не уйду. То, что ты злишься, меня не пугает.

В его карих глазах появляется замешательство.

Я проскальзываю между ним и раковиной, протягиваю руку, чтобы через голову снять с него галстук. Отбрасываю его в сторону и нахожу пальцами все еще застегнутые пуговицы на его рубашке.

– Ничего страшного, если ты не хочешь разговаривать, – продолжаю я, расстегивая его рубашку до конца. – Мне не нужны слова, чтобы показать, что я хочу тебя.

Исайя замирает в замешательстве, как будто не верит моим словам. И это моя вина. Я сбила его с толку. Я никогда не позволяла ему поверить, что у нас есть шанс. Потому что никогда не позволяла себе по-настоящему осознать, что он рядом.

Итак, я делаю то, чего сама от себя не ожидаю: начинаю опускаться на колени.

При виде этого Исайя шумно втягивает воздух, но я не отрываю от него взгляда, ожидая разрешения, положив руки на колени и опускаясь ниже.

Я жду, когда его ярость улетучится. Когда его гнев утихнет. Но этого не происходит.

– Прекрати, – резко говорит он, отступая на шаг и заставляя меня остаться на ногах.

Мой желудок сжимается от смущения из-за его приказа.

Как бы я ни старалась притворяться, мне не по себе. Но я хотела этого ради него. В конце концов, это мой самый большой страх – чтобы человек, которого я так желаю, понял, что ему хорошо и без меня. Вот почему у меня никогда не получалось.

– Прости, – извиняюсь я, скрещивая руки на груди.

– К черту твои извинения. – Исайя пристально смотрит на меня, снимает пиджак и бросает его между нами прямо на пол уборной. – Теперь можешь встать на колени.

О…

В его тоне нет ни капли игривости: он властный и жесткий. Я никогда не думала, что услышу от него что-то подобное. Но в то же время мне это нравится. Наконец-то он чувствует себя достаточно уверенно, чтобы быть собой, когда я рядом. Сейчас передо мной не тот глупый и беззаботный Исайя, и у меня есть привилегия увидеть его с другой стороны.

С притворной уверенностью я опускаюсь на его пиджак, встаю перед ним на колени и кладу ладони ему на бедра. Мои руки выглядят комично маленькими по сравнению с его ногами, а кольцо на пальце сияет, как чертов маяк.

– Посмотри на себя, – говорит он, проводя большим пальцем по моим губам. – Пухлые губки приоткрыты и готовы меня принять. А глаза большие и такие чертовски невинные.

– Ты можешь научить меня, что делать?

Его эрекция заметна под брюками, а челюсть заметно напряжена от возбуждения.

– Ты никогда раньше не делала минет?

– Делала. – Мои слова звучат тихо, когда я начинаю расстегивать его ремень. – Но мне сказали, что я не очень в этом хороша, а я хочу научиться. Так что скажи мне, как это делается.

Исайя проводит рукой по моим волосам. Его ноздри раздуваются, как будто он пытается сохранить самообладание.

– Я научу тебя, детка, но не для кого-то другого. Я собираюсь научить тебя тому, как делать минет, который понравится мне.

Черт!

Я медленно двигаю бедрами, пытаясь ощутить трение, но мои колени раздвинуты, и его попросту нет. Тогда я переключаюсь на то, чтобы расстегнуть пуговицы и молнию на его брюках.

Он приподнимает мой подбородок указательным пальцем, привлекая внимание к себе. Господи, его взгляд совершенно дикий.

– Сейчас я не хочу быть милым с тобой, Кенни, потому что взбешен и мне не хочется притворяться.

Я провожу языком по нижней губе, и он наблюдает за этим движением, выглядя как хищник.

– Я не хочу, чтобы со мной ты притворялся.

Слова тяжело повисают в воздухе. Мы не отрываем друг от друга взгляда. Я стою на коленях, а он возвышается надо мной. Его челюсть напрягается.

– Сними.

Я делаю, как он говорит, спускаю его брюки до щиколоток и стягиваю вместе с ними боксеры. Его член прямо передо мной, и у Исайи вырывается отчаянный стон. Исайя наблюдает за мной. Он медленно изучает мое лицо, как будто собирается его нарисовать.

Его член всего в нескольких сантиметрах от моего лица, и я не могу отвести взгляд. Вздувшиеся вены и сочащаяся головка. Черт, я хочу его!

Исайя снова проводит ладонью по моей голове, волосы проскальзывают между его пальцами, и он обхватывает затылок, чтобы удержать меня в нужном положении.

– Увлажни его.

Я встречаюсь с ним взглядом.

– Плюнь. Оближи. Мне плевать как, но сделай его влажным, Кенни.

Боже! Я вся извиваюсь, когда кончиком языка провожу по головке, убирая капли предэякулята.

Его глаза мгновенно закатываются.

– М-м-м, – стонет Исайя, и все его тело вибрирует. – Вот так.

Его слова подстегивают меня. Я обхватываю его член одной рукой и облизываю от основания до головки.

– Да, – шипит он сквозь зубы. – Черт побери, я так долго мечтал об этом.

Я пытаюсь оправдать его ожидания, смотрю на него снизу вверх, прикрываю отяжелевшие веки и округляю губы, чтобы втянуть его член. Двигая головой, я беру его в рот, но член слишком быстро касается задней стенки горла, потому что он намного больше, чем я когда-либо видела. Я держу его там, играя языком вокруг головки, пока мои глаза не закрываются от слез, собирающихся в уголках, а горло не сжимается от удушья.

– Господи… – Исайя обессиленно наклоняется вперед, одной рукой опираясь на раковину, а другой берет меня за волосы, заставляя отстраниться и перевести дыхание. – Кто тебе сказал, что у тебя плохо получается?

Я не отвечаю, потому что он и так знает. Просто глубоко вдыхаю.

Исайя наклоняется, и его челюсть напрягается, а лицо оказывается всего в нескольких сантиметрах от моего. Член блестит от слюны.

– Он чертов лжец. Мне не нужно тебя учить.

Исайя проводит большим пальцем по уголку моего глаза, собирая выступившую там влагу.

– Я испорчу твой макияж. – Он не предупреждает, а констатирует факт. – И сделаю так, что тебе не будет нужен никто другой. Ты поняла?

Я нетерпеливо киваю в знак согласия.

– Скажи словами.

– Да, – выдыхаю я.

– А теперь продолжай делать то, что начала.

И я подчиняюсь, поглаживая его рукой и поворачивая ее, чтобы создать трение. Затем опять беру член глубоко в рот, прежде чем оторваться от него с непристойным чмоканьем.

– Ты чертовски хороша, Кенни! Не слушай никого – только меня. Ты прекрасно знаешь, что делаешь.

Я не знаю, но следую его указаниям. Мышцы пресса Исайи сжимаются, когда я ласкаю его губами, поэтому я продолжаю. Его дыхание учащается, когда я провожу языком по нижней части головки и замирает, когда я протягиваю руку и обхватываю его яйца, снова проталкивая член в заднюю часть своего горла.

– Черт! – резко восклицает он и выходит из меня. – Сейчас кончу.

Я нетерпеливо киваю, стоя на полу в своем роскошном наряде. Тушь размазана по щекам, а в уголках губ скапливается слюна. Настоящая леди, какой меня воспитывали!

Исайя наклоняется и сжимает мой подбородок.

– Ты позволишь мне кончить тебе в рот?

– Да. – Мое дыхание становится коротким и прерывистым. – Пожалуйста.

– Ты собираешься быть хорошей женушкой и все проглотить? – Я киваю с излишним энтузиазмом. – Хорошо. – Он облизывает мои губы и заканчивает поцелуем. – А теперь сделай глубокий вдох, потому что на ближайшее время он будет последним.

Исайя нежно проводит большим пальцем по моей щеке, но это единственный момент, когда он проявляет нежность, прежде чем наклонить мою голову.

Как только мои губы оказываются на его головке, он задает темп, двигаясь быстро и непрерывно. Все вокруг будто затихает: остается только он и его тело.

Боже, как он смотрит на меня сверху! В его гневе сквозит желание. Я в жизни не видела ничего сексуальнее и никогда не чувствовала себя такой сильной, как сейчас, когда знаю, что способна разгадать этого мужчину.

Я впиваюсь ногтями в его ноги, чтобы удержаться.

– М-м-м, – стонет он.

Исайя наблюдает за тем, как мои руки скользят, нежно исследуя его бедра, пока не обхватывают, сжимая, его ягодицы. Когда я делаю это, он удерживает меня за голову и прижимает свой член к задней стенке моего горла.

Он такой большой, когда возвышается надо мной! Это непростая позиция, если учесть его габариты, но я никогда никому не доверяла так, как Исайе. Он входит в меня, но не слишком глубоко. Не замедляет темп, но следит за тем, чтобы я могла дышать, проверяя, все ли со мной в порядке.

– Боже, ты так чертовски хороша, Кенни! И меня бесит, что ты можешь быть настолько хороша для кого-то еще.

Я смотрю ему прямо в глаза и качаю головой.

– Что? – спрашивает он угрожающим тоном, зная, что я не в состоянии ответить словами. – Ты не будешь хороша ни для кого другого?

Я качаю головой, пока он продолжает брать меня в рот.

– Ты будешь хорошей только для меня?

Его толчки такие же неистовые, как и его слова, и мне это нравится. Я киваю, мои глаза умоляют его поверить.

– Только для меня, Кенни?

Я издаю стон, обхватывая всю его длину. Мои бедра ритмично двигаются в поисках трения.

– Черт возьми, малышка… Ты возбуждаешься от того, что отсасываешь у меня?

Он выходит, давая мне возможность нормально вздохнуть. Возможность как следует подумать.

– Да.

– Засунь руку под платье и покажи мне это.

Кровь приливает к щекам. Я чувствую себя смущенной, беззащитной. Чувствую себя противоречиво, потому что он почти полностью обнажен, стоит с возбужденным членом в туалете у нас на работе.

Исайя дрожащей рукой проводит по своим идеальным волосам.

– Покажи мне.

Я осторожно запускаю руку под платье и двумя пальцами собираю остатки своего возбуждения, предъявляю ему доказательство.

– Черт, – рычит он, и его глаза темнеют, когда он смотрит на мои пальцы. – Ты сделаешь все, что я тебе скажу, прямо сейчас, не так ли?

– Все что угодно.

Исайя наклоняется, хватает меня за руку и засовывает мои пальцы в свой теплый влажный рот, прежде чем провести языком по их кончикам так, как мог бы проделать это с совершенно другой частью моего тела.

Исайя кивает на свой член, покрытый моей слюной, твердый и готовый кончить.

– Заканчивай работу, Кен.

Я не могу сдержать ухмылку, видя, что он немного расстроен и взбешен.

– Думаешь, это смешно? Я сейчас, черт возьми, не в своем уме. Я больше никогда не хочу видеть, как к тебе прикасается другой мужчина.

Я смотрю ему в глаза, сжимаю член и снова беру его в рот.

– Да, – стонет он, запрокидывая голову. – Никогда больше.

– Никогда.

Я поглаживаю его по всей длине одной рукой, обхватывая головку губами. Проходит совсем немного времени, и Исайя начинает двигать бедрами. Его дыхание становится прерывистым, и эти звуки завораживают.

– Кенни, – вскрикивает он, а затем издает отчаянный стон. Вопреки своим словам, Исайя нежно держит меня за левую руку, поглаживая большим пальцем обручальное кольцо, а затем кончает мне в рот.

Я наблюдаю за происходящим. За тем, как Исайя наклоняется и опирается одной рукой на раковину позади меня. За тем, как не сводит с меня глаз, пока наслаждение не заставляет их закрыться. Как напрягается каждый его мускул, когда горячие струи попадают мне в горло. Как он все время держит меня за руку, словно ему нужно, чтобы какая-то часть его существа была ласкова со мной, как обычно.

Исайя открывает глаза, и вся его злость улетучивается. Он нежно убирает волосы с моего лица.

– Как красиво, – говорит он. – Полный ротик моей спермы. – Подушечкой большого пальца он проводит по моему горлу. – А теперь проглоти.

Я даже не колеблюсь и делаю, как сказано.

Одним быстрым движением он натягивает штаны и опускается на корточки, чтобы оказаться на одном уровне со мной.

– Я сделал тебе больно?

В его тоне слышатся отчаяние и беспокойство.

– Нет.

– Скажи мне правду, Кеннеди. – Исайя быстро пытается стереть с моего лица размазанную тушь. Его пальцы отчаянно пытаются убрать все следы того, что сейчас произошло. – Мне не следовало разговаривать с тобой так.

– Я говорю правду.

Он замолкает, как будто не может поверить. Его обеспокоенные карие глаза встречаются с моими. Мой заботливый муж вернулся!

– Мне понравилось, – заверяю я его.

Его улыбка становится самодовольной, и он притягивает меня к себе для обжигающего поцелуя. Это одновременно и отчаяние, и извинение. Исайя встает, привлекая меня к себе, прижимая к раковине, и протягивает руку за мою спину, чтобы намочить полотенце. Он не торопится, нежно проводит по моему лицу, под глазами, по губам.

– Я норм, Исайя.

– Ты не просто норм, Кенни. Ты само совершенство.

– Все еще злишься?

Он поднимает меня, обхватив руками за бедра и позволяя обнять его ногами за талию, и несет к дивану в дальнем конце туалета. Я не знаю, сидел ли на нем кто-нибудь до этого, поскольку я – одна из двух человек, которые когда-либо сюда заходили. Если только Исайя не проводит свободное время, отдыхая на диване в женском туалете…

Он садится сам и усаживает меня к себе на колени, так что мое платье задирается на бедрах.

Его голос звучит тихо и низко:

– Ты пошла за мной, когда я просил тебя этого не делать.

– Иногда мне не нравится тебя слушаться.

Его глаза искрятся озорством.

– А иногда ты слушаешься и повинуешься чертовски хорошо. – Я издаю смешок, когда он откидывает мои волосы назад, обхватывая большими руками мой подбородок. – Но почему? – спрашивает он.

– Я не боюсь того, что ты мужчина. Если у тебя выдался плохой день или неудачный момент, это не уменьшит мое желание быть рядом. В моей жизни достаточно сложностей, но ты все равно возвращаешься.

– Я буду возвращаться снова и снова, если речь идет о тебе.

– Тогда почему ты не веришь, что я сделаю то же для тебя? – спрашиваю я.

Губы Исайи приоткрываются, глаза скользят по мне, но ему нечего возразить. Вместо этого он притягивает меня к себе и целует. Сначала нежно, но поцелуй быстро становится жарким, неистовым и отчаянным.

У меня вырывается стон, когда Исайя обнимает меня за талию, а другой рукой прижимает мои бедра к своим. У него снова встает.

– Уже? – спрашиваю я, продолжая покачиваться на его коленях.

– Благодаря тебе, женушка, я хожу с постоянным стояком. – Одно быстрое движение – и я оказываюсь на спине, а Исайя – сверху, у меня между ног. – Но сейчас меня больше волнует вот это – его ладонь лежит на моем животе, а большой палец медленно проводит по клитору. – Насколько ты мокрая после того, как сделала мне минет в туалете на работе?

– Вся.

Он стонет. Я продолжаю:

– Я почувствовала, как течет по бедрам, когда ты удерживал меня на месте, пользуясь моим ртом.

– Тебе понравилось?

На моих губах появляется ухмылка.

– Очень.

Исайя наклоняется, прижимается губами к моим, и улыбается. Его язык проникает внутрь, и я представляю, как он будет скользить по другой части моего тела.

– Чего ты хочешь? – шепчет он.

– Я хочу, чтобы ты взял меня.

Исайя замирает надо мной.

– Что?

– Мне. Нужно. Чтобы. Ты. Меня. Взял. – Я никогда не думала, что произнесу эти слова.

– Сегодня вечером?

– Сейчас.

– Кен… – Он прижимается лбом к моей груди. – Я мечтал о дне, когда ты скажешь это, но я не могу. Только не так. У меня выдался дерьмовый вечер. Завтра ты уезжаешь. Сейчас я испытываю слишком много эмоций и не хочу, чтобы утром ты обо всем пожалела.

– Я не пожалею, – тут же возражаю я. – Знаю, что никогда не пожалею об этом.

Исайя мне не верит, и я его не виню. Я сопротивлялась этому годами. Ему действительно может казаться, что я передумала внезапно. И, черт возьми, возможно, так оно и есть. Возможно, все, что я узнала о нем сегодня вечером, – это то, чего я хотела от него с самого начала. Теперь я знаю, что его чувства ко мне вызваны не просто желанием заполучить то, чего у него нет.

– Хорошо, – уступаю я. – Тогда я хочу почувствовать твой язык.

Его губы изгибаются в дьявольской, но понимающей улыбке.

– Где?

По моим щекам разливается жар, но это быстро проходит, стоит мне вспомнить, с кем я сейчас.

– На моей киске.

– Черт, – рычит он. – Моя чопорная и правильная жена только что сказала слово «киска»? Продолжай в том же духе, и я кончу снова.

Я посмеиваюсь под ним.

– Буду очень благодарна, если мы перестанем разговаривать и ты займешься делом. Покажи мне, на что способен, Родез!

Он смеется.

– Знаешь, Кенни, мне нравится, когда ты немного придираешься ко мне. Это заставляет меня трудиться усерднее.

Обхватив его за затылок, я запускаю пальцы в волосы, пробегаюсь ногтями по коже головы, пока не добираюсь до макушки и не надавливаю, направляя его вниз.

Исайя смеется, опускаясь на колени и устраиваясь поудобнее между моих раздвинутых ног. Медленно поднимает платье вверх по бедрам.

– Какого цвета трусики я увижу?

Мое платье задирается на талии, на спине ткань по-прежнему под ягодицами, и я наблюдаю, как глаза Исайи мгновенно загораются, а ноздри раздуваются, когда его взгляд останавливается на моих бедрах.

– Ты вообще ничего не увидишь.

Откинувшись назад и сев на пятки, он не сводит с меня глаз. Прикрывает рот ладонью, обводя взглядом каждый сантиметр моего тела.

– Ты все это время была без трусиков?

Я киваю.

– Из-за них на моем платье образовались бы складки.

– Я понятия не имею, что это значит, и мне все равно. – Он проводит подушечкой большого пальца по внутренней стороне моего бедра. – Черт побери… С тебя действительно капало?

– Везде.

– Мы должны тебя вымыть, детка. Ты не можешь разгуливать в таком виде. Боже, это, должно быть, чертовски больно.

– Очень. Мне нужна твоя помощь.

– Я это сделаю.

Исайя сползает с дивана, закидывает мои ноги себе на плечи и раздвигает мою киску пальцами. Подушечки его больших пальцев устремляются к моему центру, и наши стоны эхом отражаются от стен.

– Я должен был догадаться, – говорит он, языком рисуя дорожку на внутренней стороне моего бедра, – что и тут ты будешь такой же идеальной, как и в остальном.

– Ты думал об этом до сегодняшнего вечера?

– Проклятие, ты надо мной издеваешься? – Его полуприкрытые глаза смотрят мне в лицо, когда он прокладывает языком еще одну дорожку на второй ноге. – Бесчисленное количество раз, Кенни. Я думал о том, какая ты на вкус. – Он высовывает язык и облизывает нижнюю губу. – Между прочим, это было божественно. Я представлял, как ты будешь извиваться подо мной. Я представлял, как ты будешь сжимать мои пальцы, а однажды, может быть, и мой член. Я думал обо всем этом. Но мои фантазии не сравнятся с реальностью.

Исайя проводит языком по клитору, не сводя с меня глаз. Он мурлычет, заставляя все мое тело вибрировать от возбуждения.

– Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

Я быстро киваю.

– С тобой мне всегда хорошо.

– Кто-нибудь уже делал это для тебя?

– Да. Несколько раз.

В его глазах вспыхивает раздражение.

– Ты кончила?

– Нет. Ты единственный, кто заставлял меня кончать, кроме меня самой.

Он нежно целует мой клитор.

– Ты трогаешь себя, Кенни?

– Иногда.

– Хорошо. – Он облизывает меня одним долгим томным движением. – Покажи мне.

– Что?

– Ты хочешь учиться, и я тоже. Научи меня, какие прикосновения тебе нравятся. – Исайя нежно берет мою руку в свою и проводит ею вниз по моему телу, по складкам платья и между ног. – Научи меня.

Он тяжело дышит. Обнаженная грудь вздымается и опускается в ускоренном темпе, но его дыхание замирает, когда я провожу подушечкой среднего пальца по клитору.

– Черт. – Это звучит глухо, как будто он забыл, как пользоваться голосом.

– Я начинаю вот так. – Мои бедра следуют за пальцами. – Затем я рисую небольшие круги.

– Вот так? – спрашивает он, убирая мои пальцы и наклоняясь. Его язык повторяет мои движения, ритмично обводя клитор.

– О! – Из меня вырывается стон. – Да, именно так.

– Что еще? – Он возвращает мои пальцы, отстраняясь, чтобы посмотреть. Его губы блестят от моей смазки, и от одного этого вида я почти теряю самообладание.

– Это. – Я провожу вверх-вниз, вверх-вниз короткими плавными движениями.

Он убирает мою руку в сторону, проводя языком по моим пальцам. Но так гораздо приятнее. Исайя не торопится, облизывает меня с небольшим нажимом, и я не в силах удержаться, прижимаюсь бедрами к его рту.

Он стонет. Он, черт возьми, стонет от того, что пробует меня на вкус! И никуда не спешит. Впервые в жизни я не ощущаю, что нам надо просто поставить галочку на пути к сексу, когда все делается быстро и невнимательно, чтобы скорее перейти к следующему этапу.

Исайя пробует меня на вкус так, словно это единственное место, где он хотел бы оказаться. Растянувшись на диване, словно снайпер, – согнув одну ногу и вытянув другую, он буквально пожирает меня. Мой муж никогда не был так красив, как сейчас, между моих ног: волосы взъерошены, губы блестят.

– А как насчет пальцев? Ты когда-нибудь входила в себя пальцем?

– Иногда.

– Покажи мне.

Я опьянена одним его присутствием, чувствую себя беспечной и расслабленной, когда просовываю пальцы между ног и вставляю средний внутрь.

– Черт возьми, – выдыхает Исайя. – Я в жизни не видел ничего сексуальнее.

Я вытаскиваю палец и возвращаю обратно.

– Ты чертовски мокрая, Кен.

– Я хочу кончить. – Мой голос превращается в стон, а палец двигается лихорадочно, как будто я готова сделать это сама.

– Я знаю, детка. Ты уже близка, да?

Я киваю, встречаясь с ним отчаянным, умоляющим взглядом.

– Хочешь я кое-что сделаю? Тебе точно понравится.

– Пожалуйста.

Он вытаскивает мой палец и облизывает его, прежде чем снова обхватить губами клитор. На одном дыхании он заменяет мой палец сразу двумя своими и сгибает их, поглаживая чувствительную точку, к которой я раньше не прикасалась. И я на пике, полностью в его власти.

Почти падая с дивана, я извиваюсь от этих ощущений. Его рот не отрывается от меня, двигаясь в тандеме с пальцами. Наши тела раскачиваются вместе, как будто он берет меня не только ртом и рукой.

– Кенни, ты такая тугая! Я чувствую, как ты пульсируешь вокруг моих пальцев.

Волосы падают ему на глаза, и я провожу рукой, откидывая их назад и прижимая, чтобы лучше видеть, как он это делает.

Исайя лукаво улыбается мне. Его язык совершает неторопливые томительные движения. Он прижимает большой палец к моему клитору, обводя его маленькими кругами. Язык скользит по нему, и я почти схожу с ума.

Давление становится слишком сильным. Оно замирает на самой кромке, пока не переливается через край, и я тону.

– Исайя, – кричу я, кончая.

Волны наслаждения накатывают одна за другой. Я не отрываю взгляд от Исайи, но мои глаза закрываются от силы оргазма. Он не прекращается. Мне кажется, он длится несколько минут, и Исайя все это время смотрит на меня не отрываясь, слизывая улики. Я чувствую его взгляд, а затем слышу, как он произносит мое имя, и это лишь усиливает наслаждение.

Когда волна удовольствия наконец спадает, мои мышцы расслабляются, и я падаю на диван. С трудом дышу и могу только представить, какой растрепанной я выгляжу. Разметавшиеся волосы, испорченный макияж и измятое платье.

Неухоженная и неидеальная. Я никогда не чувствовала себя такой расслабленной.

– Черт, – выдыхает Исайя, поднимаясь на колени. Его взгляд сосредоточен на собственной ширинке.

– Ты…

– Кончил? – Он заканчивает предложение за меня. – Да.

– От…

Во взгляде этого уверенного в себе мужчины нет ни капли сожаления. Он смотрит на меня, и на его губах играет дьявольская ухмылка.

– От того, как ты кончаешь. Услышав свое имя. Я ничего не мог с собой поделать. Ты заводишь меня, Кенни. Не стоит удивляться, что я кончил в штаны, как какой-нибудь неопытный юнец, ведь ты точно знаешь, насколько я тобой одержим.

Он не краснеет, но краснею я.

Исайя скользит вверх по моему телу, прижимаясь ко мне на диване, и с тяжелым, измученным вздохом расслабляется у меня на плече.

– Нам нужно отвезти тебя домой и уложить в постель, – шепчу я.

– Я знаю. Мне пора. В любом случае я не могу вернуться на поле в таком виде.

Я обнимаю его, обвивая руками, и после секундного колебания спрашиваю:

– Можно остаться с тобой на ночь?

– Да. – Он поднимает голову, чтобы взглянуть на меня, и быстро соглашается, как будто я могу передумать. – Конечно, можно.

Исайя наклоняется, чтобы меня поцеловать, прежде чем снова положить голову мне на плечо. Он слишком измучен всем, что сегодня произошло.

Мои пальцы теребят кончики его волос.

– Я не думаю, что когда-нибудь смогу чувствовать себя с кем-то так же комфортно, как с тобой.

Черт, это прозвучало неправильно.

Между нами повисает тяжелая пауза.

– Уверен, у тебя все получится, – в конце концов говорит он. – Я знаю, что это то, чего ты хочешь.

Предполагается, что это должно быть сказано ободряюще, но в его голосе слышится горечь поражения.

Но что, если я этого не хочу? Этот вопрос вертится на языке, потому что именно это я и имела в виду.

Не думаю, что когда-нибудь захочу чувствовать себя настолько комфортно с кем-то другим.

Поездка до моей квартиры прошла в полном молчании.

Я предложил Кеннеди ненадолго заехать к ней, чтобы переодеться и взять чемодан, но она заверила меня, что успеет до вылета и хочет просто вернуться домой.

Да, домой. Как будто это касается нас обоих. Как будто у нее нет собственного пентхауса в восьми кварталах отсюда. После того, как Кенни произнесла это слово, у меня возникли нелепые фантазии, и пришлось быстро их заглушить.

Я веду машину, держа левую руку на руле. Правая лежит на ее бедре, выводя повторяющийся узор большим пальцем. Взад-вперед. Взад-вперед. Словно безмолвное извинение, которое, по ее словам, ей не нужно.

Я ненавидел каждое слово, которое слетало с моих губ в том коридоре, хотя все это было правдой.

Случись это в любой другой день, я бы посмеялся, позволил Кеннеди объяснить, что какой-то парень пристал к ней в баре, пока я сдерживал свою досаду из-за нашей дурацкой ситуации. Может быть, я бы не показал, как мне больно не только знать, что она собирается уйти, но и видеть, как это происходит у меня на глазах.

Кеннеди почти не шла на контакт – просто отвечала ему ровно столько, чтобы не показаться грубой. Но этот парень мог оказаться очередным богатеньким засранцем, за которого ее заставили бы выйти замуж, и я сорвался.

Сегодня я полностью разбит и эмоционально выжат, потому что знаю: в следующем сезоне я снова буду один. Завтра Кеннеди улетает на собеседование. Конечно, Кай будет по-прежнему жить в Чикаго, но это совсем другое дело – знать, что он больше никогда не выйдет на поле вместе со мной. Я не ожидал, что он решит выйти на пенсию так скоро.

И я выместил все на ней. Потому что Кеннеди тоже от меня уходит. Мы оба понимаем, что она получит эту должность. Но я устал от того, что дорогие мне люди не хотят остаться рядом. Я стараюсь подстраховаться, надеясь, что, если буду достаточно веселым, если им будет со мной хорошо, они останутся. Но это не срабатывает. Кеннеди все равно уйдет. Но прежде я хочу показать ей все свои грани. Даже те, что боюсь проявлять.

Измученность, озлобленность и невыносимую усталость. Боже, я так устал!

Припарковавшись возле дома, я глушу двигатель, но остаюсь сидеть. Я слишком измучен, чтобы двигаться, и мне очень стыдно за то, как я себя вел.

Пару минут мы сидим в тишине, пока Кеннеди не выходит из машины и, обойдя капот, открывает мне дверцу.

– Давай, – говорит она, стоя в этом красивом белом платье.

– Я собирался открыть тебе дверь. Ты не дала мне шанса.

На ее губах появляется понимающая улыбка.

– Если ты продолжишь здесь сидеть, то заснешь.

Она берет меня за руку и ведет ко мне домой, как будто бывала здесь бесчисленное количество раз и знает что к чему. Это мне очень нравится.

Она хихикает про себя, видя коврик с надписью «Да здравствует бардак», а когда заходит внутрь, без колебаний скидывает туфли у дивана и поворачивается ко мне спиной, придерживая волосы обеими руками.

Пересекая комнату, я не спеша расстегиваю верхние пуговицы платья, ожидая, что она приложит руку к груди, чтобы приподнять ткань.

Кеннеди этого не делает. Она продолжает придерживать волосы, позволяя платью спуститься на талию.

Я медленно расстегиваю молнию чуть выше ягодиц и практически задыхаюсь, когда она позволяет платью упасть к ее ногам.

Моя обнаженная жена стоит посреди моей гостиной. Единственное, что на ней надето, – это украшения.

Ее руки опускаются, рыжие волосы падают на спину, и она идет прямо в спальню, двигаясь медленно и позволяя мне наблюдать, как ее ягодицы в форме сердечка покачиваются при каждом шаге.

То, как обнаженная Кеннеди Кей идет в мою спальню, чертовски завораживает.

– Думал, ты хотела, чтобы я пошел спать, – кричу я.

– Так и есть. И напоминаю: ты обещал сегодня не заниматься со мной сексом.

– Ты нехорошая женщина. Не знаю, говорили ли тебе об этом.

Кеннеди одаривает меня обворожительной улыбкой и, дойдя до двери, постукивает пальцами по табличке «Живи, смейся, люби». Ее улыбка на мгновение становится милой и дразнящей, и она проскальзывает в мою комнату.

Я хочу пойти за ней следом, повалить ее на кровать и изменить свое решение не заниматься с ней сексом сегодня вечером. Посмотрим, захочет ли она усвоить следующий урок – как скакать на мне верхом.

Но я не совершаю этой ошибки. Сегодня был насыщенный вечер, и я не переживу, если, проснувшись завтра, Кеннеди посмотрит на меня с сожалением.

Не говоря уже о том, что я прекрасно помню слова, сказанные ею на поле, и это не дает мне покоя. Кеннеди не знает, сможет ли чувствовать себя так же комфортно с кем-то другим. Она по-прежнему хочет добиться этого.

В конце концов, именно этим мы здесь и занимаемся.

Сохраняем брак, чтобы она могла найти работу на другом конце страны. Играем в игру, хотя я хочу, чтобы все было по-настоящему. Кенни учится тому, чему ей не нужно учиться, потому что все получается у нее чертовски естественно, когда она делает это по своему желанию.

И я так глубоко увяз, что выхода нет.

Всю свою сознательную жизнь я пытался избежать разочарования. И во что этого вылилось? Я позволил себе по-настоящему влюбиться. Искренне поверил, что все получится. Неважно, что наш брак фиктивный. Разбитое сердце окажется чертовски реальным.

Дверь моей спальни открывается, и у меня вырывается стон.

– Да ты шутишь!

Кеннеди стоит на пороге, одетая в одну из моих футболок, которая смотрится на ней как платье, а затем слегка приподнимает подол, показывая мои боксеры, в которых она собирается спать.

– Что твое, то мое, – дразнит она. – Разве не так устроен брак?

– Ты можешь получить буквально все, что захочешь, если попросишь это, надев эти вещи.

– Так, значит, сегодня мы займемся сексом?

– Кен…

– Шучу. – Она кивает в сторону спальни. – Пошли. Я включила для тебя душ.

Волоча ноги, я добираюсь до своей комнаты, и Кеннеди усаживает меня на край кровати. Встав между моих раздвинутых ног, она снимает с меня галстук и расстегивает рубашку.

– Я могу сделать это сам.

Мое заявление вряд ли можно назвать протестом, и я не предпринимаю никаких попыток ее остановить.

– Я тоже могу.

– Кенни…

– Позволь мне хоть раз позаботиться о тебе. Ты всегда делаешь все для меня. Пора и мне отплатить тем же.

Боже, как приятно ей это позволять! Я запрокидываю голову, когда она просовывает руки под ткань моей рубашки и стягивает ее с моих плеч. Как только снятая одежда падает на кровать, я прижимаюсь лбом к ее животу.

– Прости, что выместил на тебе свои чувства. Ты ни в чем не виновата.

Она запускает пальцы в мои волосы, прижимая меня к себе.

– Тебе не нужно извиняться.

– Но я хочу. – Я провожу кончиками пальцев по тыльной стороне ее бедра, ласково поглаживая нежную кожу. – Я просто… Это был тяжелый день, а я не привык показывать себя людям с такой стороны. Спасибо, что вернулась и нашла меня!

– Всегда пожалуйста.

При этих словах я поднимаю голову. Мне хочется верить, что Кеннеди действительно имеет в виду «всегда», но дело в том, что завтра она уезжает на собеседование, которого ждала всю свою жизнь. У нашего «всегда» очень ограниченные временные рамки.

Кенни не торопится меня раздевать. Наступает неловкий момент: она приседает, чтобы снять с меня ботинки, а затем и брюки. Я наблюдаю, как она подходит к моему шкафу и достает свежие боксеры, чтобы я надел их после душа.

Кеннеди поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю ее за руку, притягиваю к себе, ставлю между своих раздвинутых ног и нежно целую в губы.

– Могу я украсть немного зубной пасты? – спрашивает она.

– Да. – Я целую ее снова. – Тебе это нужно.

Она усмехается, с притворным возмущением ударяя меня в грудь.

– Если ты хочешь сказать, что у меня неприятно пахнет изо рта, то вся ответственность на тебе. В конце концов, это твой член был у меня во рту.

– О, черт возьми, да! – Я притягиваю ее к себе и снова целую. На этот раз сильнее. – Я передумал. Не чисти зубы. Мне нравится знать, что последним там был мой член.

Кеннеди запрокидывает голову и смеется – и, боже, это чертовски красиво.

– М-м-м. И на вкус ты все еще как моя киска.

– Черт возьми, Кен! Сегодня вечером я один раз уже кончил в штаны. Ты можешь не произносить слово «киска» так небрежно, но и без всякого предупреждения?

Она уходит, направляясь в мою ванную, но перед этим оглядывается через плечо и одними губами произносит «киска», прежде чем исчезнуть.

Я чувствую прилив энергии, вскакиваю с кровати и следую за ней.

– Не чисти зубы, пока я не приму душ.

– Что? – спрашивает она со смехом. – Почему?

Я роняю свои боксеры на пол, и моя улыбка сияет, как чертова лампочка, от того, как она окидывает меня взглядом.

– Потому что, – говорю я, совершенно голый, – это чертовски похоже на семейный ритуал, который я хотел бы разделить со своей женой.

Я быстро принимаю душ, чтобы смыть с себя дневную усталость, и все это время наблюдаю, как она следит за мной через стекло. Выхожу, вытираюсь полотенцем и надеваю свежие боксеры – и все это меньше чем за пять минут, потому что, очевидно, я достиг той стадии влюбленности, когда даже стеклянная перегородка становится слишком большим расстоянием между нами.

Наверное, это все обернется для меня большой проблемой, ведь завтра Кеннеди улетит в Калифорнию.

Она берет мою зубную пасту из стаканчика у раковины и вытягивает указательный палец, как будто собирается использовать его в качестве импровизированной зубной щетки.

– Подожди, – говорю я, роясь в ящиках, и достаю зубную щетку, которую недавно купил для нее. – Это тебе.

Кеннеди застывает с новой щеткой в руке.

– Она правильная?

Насколько я помню, она точь-в-точь такая, как та, что я купил ей в ту первую ночь, когда мы жили в одном номере в отеле. Мягкая щетина. Фиолетовая ручка. Ну, по крайней мере, кассирша сказала мне, что эта – с фиолетовой ручкой.

– И давно она у тебя?

Вытаскивая из стаканчика свою щетку, я стараюсь говорить как можно небрежнее:

– Я купил ее, когда мы вернулись домой из той поездки. После того, как мы поужинали и ты попросила научить тебя кое-чему, я подумал, что, может быть, ты останешься на ночь. – Я нахожу ее отражение в зеркале. – По крайней мере, надеялся.

Выражение ее лица полностью меняется: иногда холодная Кеннеди даже не пытается скрыть свои чувства.

– Тогда следовало остаться.

Я пожимаю плечами.

– Я все равно проводил тебя до дома.

– Что? – Она разражается смехом. – Не может быть, преследователь!

– Ты действительно думала, что я позволю тебе уйти посреди ночи, не убедившись, что ты благополучно добралась домой? Я проехал мимо, посмотрел, как ты заходишь внутрь, прежде чем вернуться сюда, чтобы разобраться с тремя моими пьяными друзьями. Все это время я не мог избавиться от воспоминаний о том, как ты заставила меня кончить. И мне понравилось видеть тебя в этих маленьких кружевных трусиках и лифчике в тон.

Кеннеди распаковывает свою новую зубную щетку, и я выдавливаю на нее немного зубной пасты, прежде чем проделать то же самое со своей. Мы оба смотрим в зеркало. Она стоит передо мной, пока мы чистим зубы.

– Немного сексуальнее, чем этот наряд, а? – спрашивает Кеннеди с полным ртом.

– О черт, нет. Это… – Я тычу пальцем в ее сторону. – Это пойдет в копилку для вечеров одинокой мужской мастурбации.

Она хихикает, и, клянусь богом, если бы я мог записать этот звук, я бы это сделал.

Оставшиеся две минуты мы молчим. Чистим зубы, как семейная пара, которой мы и притворяемся.

Она улыбается мне всякий раз, когда замечает, что я наблюдаю за ней в отражении. Я придерживаю ее волосы, когда она собирается сплюнуть в раковину, затем наклоняюсь и делаю то же самое.

Я хочу этого. Этих простых, естественных моментов, какие бывают у пар. Но я хочу их только с ней, и чтобы все было по-настоящему.

– Давай спать, – говорит Кеннеди, ставя свою зубную щетку в стакан рядом с моей. – Ты устал.

Я не хотел загадывать, но по дороге сюда был полон надежд, что, попросившись переночевать у меня, Кеннеди имела в виду, что мы будем спать рядом.

Я слишком устал, чтобы изображать мученика сегодня вечером. Я хочу спать в своей постели со своей женой.

Я выхожу следом за ней, выключая за собой свет. Кеннеди забирается под одеяло, ложась с той же стороны, что и в прошлый раз, а я обхожу кровать и встаю рядом.

Возможно, я жду, что она передумает. После всех этих недель сна на полу я жду, что она скажет мне сделать то же самое сегодня.

– Чего ты ждешь? – На ее губах блуждает игривая улыбка. – Ты не собираешься научить меня обниматься или что-то в этом роде?

– Ты бестолочь. Знаешь об этом? – Я забираюсь к ней под одеяло.

– Тебе это нравится.

Кеннеди натягивает одеяло до подбородка. На ее губах сияет улыбка, как будто она в восторге от этой вечеринки с ночевкой. Честно говоря, я тоже.

– Да, – выдыхаю я, опускаясь на подушку и поворачиваясь к ней лицом. – Да.

– Спасибо, что разрешил мне остаться на ночь. После того как мы делили одну комнату в разъездах, мне стало немного одиноко в моей квартире.

– Ты можешь оставаться здесь в любое время, Кен. Ты это знаешь.

– Хорошо.

Я придвигаюсь поближе, переплетая наши ноги.

– Хорошо.

Рука Кеннеди выскальзывает из-под одеяла и обхватывает мое лицо. Она проводит большим пальцем по моей щеке.

– Ты устал.

Я киваю.

– С тобой все будет в порядке? – Ее взгляд скользит по моему лицу в поисках ответа.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Но сейчас мне хорошо.

Она слегка улыбается.

– Тебе когда-нибудь говорили, что ты дамский угодник?

Усмехнувшись, я придвигаюсь и кладу голову ей на плечо. В тот же миг Кеннеди обнимает меня обеими руками, а я обхватываю ее за талию.

– Не думаю, что кто-то еще видел меня с этой стороны, но да. Ты даже не представляешь, насколько.

Наклонившись, она касается губами моих волос.

– Кажется, я потихоньку начинаю это осознавать.

Мы проводим несколько минут в тишине, и я почти засыпаю. Меня охватывает всепоглощающее спокойствие: в этот момент у меня есть все, о чем я когда-либо мечтал.

Но моя тревога вопит во все горло: в том и проблема, что все это временно.

– Кенни, – шепчу я, – ты еще будешь здесь, когда я проснусь?

– Конечно. – Ее голос звучит сонно. – Я никуда не собираюсь уходить.

Я проснулась от того, что на мне распростерся огромный мужчина ростом сто девяносто три сантиметра. Его ноги лежат между моими, а торс прижимает меня к матрасу. Голова покоится у моей шеи, а рука лежит за спиной. Я стала живой подушкой для Исайи Родеза, но никогда еще не спала так хорошо.

Сходив в душ, я наткнулась на сегодняшний номер «Таймс» с уже раскрытым для меня кроссвордом. К нему прилагался кофе и пара поджаренных «Эгго» [31].

Исайя чуть не вышел из себя, когда я сказала, что никогда не пробовала «Эгго», но еще сильнее он разозлился, когда я упомянула, что вряд ли успею поесть перед работой.

В доме, где я жила в детстве, был шеф-повар, так что о замороженных продуктах и речи не шло. Но сегодня я не собиралась пропускать завтрак. У Исайи странное отношение к моему питанию, и я думаю, что это его язык любви. Потому что он все время что-то для меня делает.

И вот теперь я сижу в его машине по дороге в аэропорт, покидая того человека и ту жизнь, которых, возможно, всегда искала.

Перед тренировкой мы заехали ко мне, чтобы собрать вещи и переодеться, и я снова оставила свою машину рядом со стадионом, решив поехать с Исайей. Бо`льшую часть поездки он молчал, полностью погрузившись в свои мысли.

Сегодня мы не целовались. Не прикасались друг к другу. Никто из нас не понимает, как себя вести. Стало ясно: мы не знаем, кто мы друг другу при свете дня, и, хотя все утро провели вместе на поле на воскресной тренировке, так и не смогли поговорить перед моим отъездом.

– У тебя есть все, что нужно? – наконец спрашивает Исайя.

Он крепко держит руль, на нем бейсболка, надетая задом наперед, и я мечтаю о том, что он сделает со мной, когда наденет ее в следующий раз.

– Это всего на пару дней, – напоминаю я.

Исайя не отрывает взгляда от дороги.

– Пара дней может многое изменить.

– Возможно, я вообще не получу эту работу.

Хотя мне не стоит рассматривать такой вариант. Это все, к чему я стремилась. Должность, о которой мечтала. Город, в котором хотела жить.

Он бросает на меня быстрый невозмутимый взгляд, прежде чем снова сосредоточиться на дороге.

– У тебя все получится, Кенни. – Его тон полон поддержки, как будто он думает, что именно это я ожидаю услышать. – На случай, если ты еще не знаешь, я чертовски тобой горжусь.

Спазм мгновенно сжимает горло.

Никто никогда не говорил мне такого. Я получила высокий балл на вступительном экзамене в медицинский колледж, а мама спросила, когда я назначу дату свадьбы. Я думала, что получила желанную должность в Чикаго, а Коннор спросил, сколько раз в год он должен приезжать в гости.

Мой голос звучит до смущения тихо:

– Правда?

– Да, черт возьми! Даже когда я тебя не знал, в тот первый день, когда я услышал твой разговор с доктором Фредриком, ты произвела на меня сильное впечатление. Не мне тебе говорить, как мало женщин в профессиональном спорте, а ты отлично справляешься, Кеннеди. На случай, если ты еще этого не поняла, – он посмеивается про себя, – я твой большой поклонник.

Исайя подруливает к обочине у входа во второй терминал и паркуется на стоянке. Наконец он отстегивает ремень безопасности и поворачивается ко мне лицом.

– Иди и покажи им, насколько ты умна. И будь собой. Не может быть, чтобы они не полюбили тебя так же, как я… – Он останавливает себя. Мои глаза расширяются от удивления.

– …живу, смеюсь, люблю тебя, – заканчивает он. – Так, как живу, смеюсь, люблю тебя.

Он произносит это так уверенно во второй раз, но эти слова по-прежнему не имеют смысла, но я не могу удержаться от смеха.

– Ты живешь, смеешься, любишь меня?

– Боже, так чертовски сильно!

Мы хохочем, и какая-то часть меня хочет остаться здесь на весь день, в этой машине, где есть только он и я. Не думать о карьере, ради которой я так упорно трудилась, не зацикливаться на том, что этот брак – фиктивный, и не беспокоиться, что, несмотря на все мои чувства, в следующем сезоне я не буду работать на «Воинов».

Потому что такова жизнь. Получу я эту работу или нет, мое пребывание в Чикаго закончится. Исайя согласился исправить нашу пьяную ошибку после бейсбольного сезона. Это не навсегда.

– Ты собираешься разгадывать кроссворд в самолете?

– Таков мой план.

– Знаешь, мне всегда было любопытно, но я никогда не спрашивал. Почему ты разгадываешь эти кроссворды каждый день?

Я пожимаю плечами.

– Когда я была маленькой, родители уделяли мне мало внимания. Я единственный ребенок в семье, и бо`льшую часть времени мне было безумно скучно. Но отец каждое утро приносил «Таймс», чтобы узнать новости бизнеса, поэтому я начала разгадывать кроссворды, желая хоть чем-то себя занять. Так я чувствовала себя менее одинокой, потому что мои мысли были чем-то заняты, понимаешь?

Исайя хмурит брови, как будто ему не нравится мой ответ.

– И ты продолжаешь так считать? Делаешь это, потому что тебе одиноко?

– Полагаю, да. – Я хмыкаю. – Но, думаю, тот факт, что я уже несколько недель не могу закончить ни один кроссворд, о чем-то говорит, да?

Исайя гордо улыбается.

Стук в мое окно пугает нас обоих.

– Проезжайте, – говорит охранник.

Вокруг нас снуют машины, и мне пора уходить.

Выражение лица Исайи снова меняется, и я ценю то, что его легко понять. Он не скрывает своих эмоций и не хочет, чтобы я уходила. Но Исайя знает, что я должна это сделать, поэтому выходит из машины, открывает багажник и достает мой чемодан. Я присоединяюсь к нему и встаю рядом на бордюр, а он остается на асфальте. Это никак не сказывается на нашей разнице в росте.

– Что ж, тогда скоро увидимся. – Его слова звучат ровно, безэмоционально, беспечно.

Но я вижу его насквозь. Он не хочет, чтобы ему причинили боль.

– Всего через пару дней.

Исайя приподнимает бейсболку и проводит ладонью по волосам, прежде чем надеть ее обратно.

– Веселись. Будь осторожна. Пей воду.

– Хорошо, мам.

– Не забывай обо мне, – добавляет он с искоркой юмора, но его дразнящая улыбка быстро исчезает.

Не смогу, даже если попытаюсь.

– Если перед завтрашней игрой твои запястья будет перевязывать Сандерсон, убедись, что он делает это так, как я тебе показывала. Потому что иногда он бинтует слишком туго. Если захочешь поговорить со мной по видеосвязи перед игрой, я могу напомнить ему об этом…

Дразнящая ухмылка Исайи возвращается.

С тех пор, как начала работать на «Воинов», я еще не пропустила ни одной игры или тренировки, и у меня серьезные опасения, потому что я знаю, что завтрашняя вечерняя игра будет первой без меня.

– Уверена, что у него все получится, – поправляюсь я.

– Он – не ты, это уж точно! Нам будет не хватать тебя, Кенни, и не только мне. Парням тоже.

– Не забывай обо мне, – повторяю я его слова.

– Не смогу, даже если попытаюсь.

– Эй! Проезжай! – кричит тот же охранник. – Это зона высадки. Убирай отсюда свою машину.

– Мне нужно… – Я указываю большим пальцем через плечо в сторону стойки сдачи багажа.

Он кивает, но ничего не говорит.

– Ладно. Значит, скоро увидимся?

Исайя снова кивает.

– Через пару дней.

Молчание становится неловким. Никто из нас не знает, что делать, поэтому я разворачиваюсь и иду ко входу, волоча за собой чемодан.

Может, у меня и нет точного ответа на вопрос, что между нами происходит, но конкретно сейчас все должно быть не так.

Когда я оборачиваюсь, Исайя, опустив голову и засунув руки в карманы, обходит машину, направляясь к водительской двери.

– Исайя! – окликаю я, и он останавливается.

Когда он поднимает голову и смотрит на меня, в его взгляде читается надежда.

– Знаешь, чего со мной никогда не случалось? Долгих, страстных прощальных поцелуев в аэропорту.

Он пытается сдержать улыбку.

– Правда?

– Я бы не отказалась, если ты не возражаешь.

Он качает головой, изображая раздумье.

– Ну, я не знаю.

– Давай, Родез! – поддразниваю я. – Подыграй мне.

Он расплывается в улыбке и устремляется ко мне. Я встречаю его на полпути, бросив свой чемодан.

Руки Исайи обхватывают мой подбородок, губы прижимаются к моим в медленном, глубоком поцелуе. Мягкие, но настойчивые и властные. Очарованная им, я приоткрываю рот, позволяя его языку скользнуть внутрь, и издаю стон, прижимаясь к нему на людях! Я прижимаюсь к нему. На людях. Выгибаюсь, как будто так могу обнять его еще сильнее. Обхватываю руками его лицо, притягивая к себе.

Одна рука Исайи скользит по моей шее, обнимая, другая спускается вниз, обхватывая мои ягодицы. Прямо перед аэропортом. И, полностью контролируя мое тело, он наклоняется и крепко обнимает меня, как будто мы в каком-то фильме про любовь на всю жизнь.

Мы выпрямляемся, не отпуская друг друга, и, когда я обнимаю мужа за плечи, он выгибается назад, отрывая меня от земли. Мои пальцы скользят по его волосам, и бейсболка Исайи падает на землю, но нас это не останавливает.

Кажется, кто-то свистит рядом с нами, но я не обращаю на это внимания. Я сосредоточена на этом мужчине, по которому буду очень сильно скучать в ближайшие сорок восемь часов. Мужчине, которого, как мне казалось, я терпеть не могла все то время, что мы знакомы.

И не могла ошибаться сильнее.

Я им одержима. Я едва прикасалась к Коннору, когда мы были вместе, и никогда – на людях. И вот теперь, словно неуправляемый возбужденный подросток, я прилюдно целуюсь с парнем, за которого по пьяни вышла замуж в Вегасе.

– Черт возьми! – говорит кто-то рядом с нами.

Это нарушает момент, и мы отрываемся друг от друга. Нам обоим не хватает дыхания, и мы пытаемся отдышаться. Оказывается, что за нами наблюдает все тот же охранник.

– Дайте-ка угадаю, – говорит он. – Молодожены?

– Ага, – смеется Исайя. – Что-то вроде того.

Он опускает меня на землю. Я снова в своих кедах на платформе, и, когда он наклоняется, чтобы поднять с земли кепку, то похлопывает по ним, молча поддразнивая меня, ведь я постоянно ношу обувь, в которой вышла замуж.

– У тебя все получится, Кенни. Не опоздай на свой рейс. – Он надевает мне на голову свою бейсболку. – Это чтобы ты не забывала обо мне.

Я поправляю ее, чтобы не упала.

– Не смогу, даже если попытаюсь.

– А это тренажерный зал.

Вдоль стен выстроилось безупречное современное оборудование. Полотенца аккуратно сложены, все готово к завтрашнему дню. Логотип команды украшает все свободные поверхности, поэтому невозможно не понять, какому клубу принадлежит помещение.

– Здесь сауна и парная, – говорит Джош. – Все, что у нас есть, предназначено и для команды, и для персонала, поэтому, когда вы официально вступите в должность, чувствуйте себя как дома. Высшее руководство хорошо относится к сотрудникам.

Джош координировал выезды команды Дина в Атланте, но сейчас работает в Сан-Франциско. Я помню, Дин упоминал, что этот парень будет рад показать мне окрестности, но не ожидала, что мой сводный брат устроит нам встречу прямо в аэропорту.

– Здесь все такое… красивое. Странное слово, когда речь заходит об оборудовании для спортзала?

Он усмехается.

– Вовсе нет. Я абсолютно согласен. Владельцы построили эту арену менее пяти лет назад, так что оборудование здесь новейшее. Все, что вам понадобится, они обеспечат. Если выйдет из строя часть оборудования, на следующий день подберут замену. Это действительно лучшее место работы. Люди уходят из других команд и согласны на понижение в должности, лишь бы работать здесь.

Мы выходим из тренажерного в медицинский зал.

Он само совершенство. Мечта любого медицинского работника. Хранение удобно организовано, здесь чисто и есть все, что только может понадобиться. Мой взгляд останавливается на кабинете в углу. На табличке, прикрепленной к двери, написано имя доктора Трана, а ниже – должность: руководитель отдела здравоохранения и оздоровления.

– А здесь будет ваш кабинет, – заявляет Джош.

Он не говорит «Возможно, будет».

Он не добавляет «Если вы получите эту работу».

Джош говорит об этом так, как будто мне уже предложили эту должность.

– Доктор Тран работает непосредственно с игроками или в основном занимается офисной работой и консультирует, когда это необходимо?

Это то, что мне нужно знать перед завтрашним собеседованием. Я не уверена, что соглашусь на эту должность, если у меня не будет возможности по-прежнему заниматься любимым делом.

– О, он почти не бывает в кабинете. У него есть секретарь, который выполняет бо`льшую часть обязанностей по оформлению документов. Кэндис великолепна! Она возьмет на себя организационные моменты, но да, доктор Тран отлично справляется с работой в тренажерном зале и на скамейке запасных во время игр.

– То, как вы о нем говорите… Похоже, здесь его очень любят.

– Так и есть. Он работает в клубе уже двадцать шесть лет, и нам будет его не хватать. Но я знаю, что ему не терпится встретиться с вами завтра.

– Я тоже с нетерпением жду встречи с ним. Доктор Тран будет присутствовать на собеседовании?

– Да, он был на всех собеседованиях. Насколько я слышал, вы третий и последний кандидат.

Мне хочется узнать у Джоша о других претендентах. Кажется, он в курсе всего, что здесь происходит, но я сдерживаюсь. Благодаря своему опыту и образованию я знаю, что им предложить, и если меня не возьмут на работу, то лишь потому, что наши ожидания могут не совпасть.

И это заставляет меня спросить:

– А доктор Тран и остальные в курсе, что я женщина?

Джош замирает на месте, совершенно сбитый с толку.

– Конечно.

Я испытываю облегчение.

– Пойдемте, – говорит он. – Я хочу показать вам мой любимый вид на стадион.

Я следую за ним к лифту и дальше по нескольким коридорам. Мы снова проходим мимо помещения клуба, самого красивого из всех, что я когда-либо видела. Логотип команды расположен по центру, а раздевалки индивидуально подсвечены. Экипировка игроков уже готова к завтрашнему матчу, несмотря на то, что они закончили играть всего несколько часов назад.

Джош снова придерживает для меня дверь, и, как только я вхожу в комнату, сразу понимаю, что он имеет в виду, говоря, что отсюда открывается лучший вид в здании. Возможно, это лучший вид во всем Сан-Франциско.

– О господи… – Я слышу свой голос словно со стороны, совершенно загипнотизированная сверкающей водой залива за секцией с трибунами.

Вдоль пристани для яхт выстроились лодки, рядом – табло. Господи, никогда не думала, что потеряю дар речи из-за табло! Солнце начинает садиться, отбрасывая на воду теплые янтарные и розовые отблески.

Я могла бы к этому привыкнуть. Могла бы вообразить, что провожу здесь бо`льшую часть своих дней. Это, должно быть, самый красивый стадион во всей стране.

Но у него нет истории стадиона Чикаго. Нет культового табло, которое поворачивают или знаменитой увитой плющом кирпичной стены [32]. У него нет красного шатра снаружи и лучших болельщиков в мире. И даже не заставляйте меня рассказывать о хот-догах!

В Сан-Франциско нет команды: нет Миллер, Монти и, самое главное, нет Исайи. Но, с другой стороны, здесь нет и доктора Фредрика.

Но, помимо потрясающего стадиона и ультрасовременного оборудования, Сан-Франциско может предложить мне работу, которой я посвятила всю свою сознательную жизнь. Такие возможности выпадают нечасто, если вообще выпадают, и я не собираюсь упускать ее только потому, что внезапно осознала свои чувства к мужу.

– Вы готовы к завтрашнему собеседованию? – спрашивает стоящий рядом Джош.

– Думаю, да. Хотя немного нервничаю. В последний раз, когда я устраивалась на работу, результат был не самым лучшим.

– Что вы имеете в виду?

– Долгая история, – отмахиваюсь я.

– Что ж, вам не стоит нервничать. Вас практически приняли на работу. Команда медиков говорила о вас всю неделю, и вы – единственная кандидатура, которую доктор Тран подобрал лично.

Это привлекает мое внимание:

– Действительно?

Джош откашливается:

– Это правда.

Кивнув, я перевожу взгляд на стадион.

У меня все получится. Все, о чем я мечтала, может завтра стать моим.

Джош откашливается.

– Прошу прощения, если я слишком прямолинеен. Я заметил у вас на пальце кольцо. После разговора с Дином у меня сложилось впечатление, что вы свободны, поэтому я надеялся пригласить вас сегодня на ужин, но…

Мне и в голову не пришло, что я не обязана носить обручальное кольцо, если не хочу. Здесь мне не нужно никого ни в чем убеждать.

– Я замужем, – просто отвечаю я.

– Опять же, я не хочу быть слишком прямолинейным, но это серьезно? Учитывая, что вы переезжаете на другой конец страны и все такое…

Я приподнимаю бровь, и он вскидывает руки, сдаваясь.

– Слишком прямолинейно. Понял.

Я смеюсь, чтобы разрядить обстановку.

– Не слишком, но я не знаю, что на это ответить. И даже если бы была одинока, последнее, что я должна делать, будучи единственной женщиной в штате, – это идти на свидание с потенциальным коллегой. Но я польщена, что вы спросили.

– Понимаю. Когда я устроился на эту работ, уехав из Атланты, мы с бывшей женой знали, что между нами все кончено. Для нас это был способ отдалиться друг от друга и наконец покончить с браком. Поэтому мне подумалось, что у вас может быть похожая ситуация.

Я отрицательно качаю головой. Не знаю, что происходит между мной и Исайей, но уверена, что дело не в этом.

– И кстати, – продолжает Джош, – вы будете здесь не единственной женщиной. Я даже не могу сказать, сколько женщин у нас работает.

От этого я приободряюсь:

– Правда?

– О да. Удачи вам в посещении женского туалета на этаже клуба! Там постоянная очередь.

– Миллс только что прислала сообщение. – Кай кладет телефон обратно в шкафчик. – Они в коридоре.

Я хватаю свою кепку – не ту, что дал тогда Кеннеди, – и следую за братом в коридор, ведущий из раздевалки.

Зандерс, Стиви, Райан, Инди, Миллер и Рио ждут нас.

– Привет, ребята! Спасибо, что пришли, – говорю я, подходя к компании.

Зандерс протягивает мне руку, а другой обнимает и хлопает по плечу.

– Большой брат объявляет о своем уходе, и мы решили, что нам лучше посетить как можно больше игр.

Мы здороваемся с каждым по отдельности, и Кай остается рядом с Миллер, обняв ее за плечи.

Все, кроме Рио и меня, разбиты на пары. Чертовски это ненавижу.

Я так привык к тому, что Кеннеди рядом, особенно здесь, на поле… Все это – преддверие следующего сезона. Но мой брат уже не наденет свою форму. Он будет гостем, как и остальные ребята.

– Кеннеди выйдет на поле? Или этот придурок доктор слишком сильно ее загружает? – спрашивает Инди.

– Нет, ее здесь нет. Она в Сан-Франциско.

– О, точно! – В голосе Стиви слышится волнение. – Как прошло ее собеседование?

Я тяну с ответом, потому что, по правде говоря, еще не знаю. Слишком боялся спрашивать. Я перевожу взгляд на Миллер, молча умоляя ее о помощи.

– Кеннеди сказала, что расскажет, когда вернется домой, – спасает она меня.

– Семейный ужин в воскресенье вечером, – напоминает мне Райан. – Самое время привести ее, тебе не кажется?

– А вот и моя девочка! – Монти выходит из своего кабинета в коридор и смотрит на Миллер.

– Привет, папа!

Он распахивает руки для объятий, но Кай ее не отпускает. Внимание Монти переключается на него.

– Ты серьезно?

– Что? – Тон моего брата слишком невинный, и он продолжает удерживать в плену свою невесту.

– Мне не составит труда посадить тебя сегодня на скамейку запасных.

Кай издает смешок.

– Это мой первый выход на поле после объявления о завершении карьеры. Не думаю, что такое понравится фанатам.

– Думаешь, мне есть до них дело?

Кай игриво закатывает глаза и отпускает Миллер.

– Где мой внук? – спрашивает Монти, обнимая дочь.

– Сегодня вечером за ним присмотрят Эмили из пекарни и Тейлор.

Рио выглядывает из-за спин друзей:

– Эмили из пекарни, да? У нее кто-нибудь есть?

– Пожалуйста, прекрати! – В голосе Зандерса звучит усталость.

Монти здоровается с нашими друзьями.

– Мне пора. – Он хлопает меня по плечу. – И тебе тоже. Я хочу, чтобы вы победили как можно быстрее. Скоро начнется дождь, и я не хочу задерживаться из-за него. Люблю тебя, Милли! Увидимся позже.

– Пока, папа!

Стиви поворачивает голову к Миллер.

– Прошу прощения?

– Что?

Инди смотрит на Миллер так, словно не может поверить увиденному.

– Твой отец такой сексуальный!

– Фу. – Она морщится.

– Как ни странно, – приподнимает бровь Рио, – я с ней согласен.

– У тебя классный папаша, Миллер, – вмешивается Стиви.

– Прекратите!

Зандерс пожимает плечами.

– Они не ошибаются. Скажу прямо: этот дядька чертовски симпатичный.

– Ладно, разговор окончен. – Миллер поворачивается к Каю и целует его. – Люблю тебя. Удачи!

– Люблю тебя, малыш.

Она обнимает меня.

– Тебя я тоже люблю, только чуть меньше, чем его.

– Вечно ты меня смущаешь!

– Кто-то же должен это делать? – Миллер следит за тем, как остальные уходят из коридора, и, когда Кай сворачивает к тренажерному залу, она снова обращает свое внимание на меня. – Ты с ней разговаривал?

– Конечно. Я просто не спросил, как прошло собеседование.

– Почему?

– Потому что знаю: она его прошла. И нахожусь в стадии отрицания. Но я рад за нее, правда. И хочу поздравить ее, когда она сообщит мне об этом лично, потому что не готов радоваться этому сейчас. Пока Кеннеди не вернется домой, я буду упиваться горем, как маленький засранец.

– Она сказала тебе, что Дин пытался свести ее со своим другом? Что тот встретил ее в аэропорту? – Миллер пытается сдержать смех. – Бьюсь об заклад, тебе это понравилось.

– Да, она мне рассказала. Этот гребаный придурок… Как будто я и так недостаточно его ненавижу.

Миллер склоняет голову набок.

– Я знаю, что парни годами шутили над тобой из-за влюбленности в нее, но я все вижу, Исайя. Вижу, как ты смотришь на нее, как Кеннеди буквально светится, находясь рядом с тобой. Ваш брак, может, и фиктивный, но все остальное, очевидно, настоящее. Не теряй надежды, ладно? Может, она даже не согласится на эту работу.

– Черт, лучше бы она на нее согласилась!

Миллер усмехается, хлопая меня по руке.

– Иди и помоги своему брату побить его рекорд, выбив пару мячей, хорошо?

– Сделаю все, что в моих силах.

И я сделал все, что мог. Или, по крайней мере, все, на что был способен сегодня. Но моя бита попадала по мячу только тогда, когда я совершал несколько фолов или попадал по слабому граундеру [33] и оказывался в ауте задолго до того, как добирался до первой базы.

Меня дважды выбивали с поля, и я не могу припомнить, когда так дерьмово играл. Но, клянусь богом, каждый раз, когда включалась музыка, мне казалось, что весь стадион насмехается надо мной, распевая нашу свадебную песню, в то время как моя жена находится на другом конце страны, получая работу своей мечты.

Тот небольшой дождь, о котором беспокоился Монти, оказался настоящей летней грозой.

Несмотря на мою паршивую игру, парни одержали решающую победу, завершив ее обычными подачами, и у меня было достаточно времени, чтобы вернуться домой до начала настоящей непогоды, как и у моих друзей, которые пришли посмотреть игру, а также у Коди, Трэвиса, Монти, Миллер и Кая.

Я знаю это, потому что связался с каждым из них. Единственный человек, от которого я не получил ответа, – это та, кому я позвонил первой.

Семь оставшихся без ответа звонков переадресовывались на автоответчик, и я до сих пор не знаю, добралась ли Кеннеди домой. Приземлился ли ее самолет. Доехала ли она на машине до своей квартиры или до стадиона, где припаркована ее машина. И я понятия не имею, успела ли она вернуться до того, как разразилась эта дерьмовая непогода.

Я набираю номер Миллер.

– Ты что-нибудь слышала о ней? – спрашиваю я, как только она отвечает.

– Пока нет. Я пыталась дозвониться, но Кеннеди не берет трубку. Знаю, что она приземлилась, потому что во время восьмого иннинга она написала эсэмэску, чтобы узнать, как проходит игра.

– И что потом? Она взяла такси до своей машины на стадионе? Или поехала домой? – взволнованно спрашиваю я. – Почему она не отвечает?

– Может быть, она за рулем.

– Миллер…

– Черт, – выдыхает она. – Не стоило мне это говорить.

– Я позвоню ей снова. Дай мне знать, если Кенни перезвонит тебе.

Я вешаю трубку, прежде чем Миллер успевает ответить, и набираю номер Кеннеди в восьмой раз.

И снова она не отвечает.

Раздается громкий раскат грома. Дождь так сильно и часто барабанит по окнам, что я едва слышу собственные мысли. Мои нервы напряжены до предела, не давая мне усидеть на месте. Я меряю шагами гостиную, кухню, спальню, закатывая глаза при виде каждого дурацкого плаката, над которыми я сейчас не в состоянии смеяться.

Телефон звонит у меня в руке. Я быстро смотрю на экран, надеясь и молясь, чтобы там появилось имя Кеннеди. Но это не она. Это Кай.

Мой большой палец зависает над зеленой кнопкой, чтобы ответить, но я не могу. Все, о чем я могу думать, – это тон его голоса и выражение лица, когда мне было тринадцать лет. Когда он пришел и сказал мне, что наша мама погибла из-за непогоды – точно такой же, как эта.

Я до сих пор помню запах пиццы, которую мы ели в тот вечер. Звук закрывшейся входной двери, когда ушли полицейские. На стуле в углу комнаты я сложил белье – мама просила меня сделать это перед тренировкой.

И я точно помню интонацию Кая, когда он рассказывал мне, что с ней случилось. Только по этой причине я не отвечаю.

Пусть это иррационально – мне все равно. Я знаю, что это нелогично. Паническая атака не порождает рациональных мыслей – она создает наихудшие сценарии. Но осознание этого ничего не меняет: тревога овладевает моим телом и разумом, не давая сосредоточиться ни на чем другом.

Кай звонит снова, и на этот раз я набираюсь смелости ответить.

– Что случилось? – Это первое, о чем я спрашиваю.

– Ничего. Просто звоню узнать, как ты.

Вспышка за окном – и очередная молния ударяет в землю.

Я сажусь на диван, немного раскачиваясь.

– Что, черт возьми, со мной не так?

– Ничего. С тобой все в порядке.

– Кеннеди не отвечает.

– Она прилетела своим рейсом?

– Да. Написала Миллер еще во время игры, что приземлилась.

– Ладно. Хочешь, мы с Миллер заедем к Кеннеди домой и проверим, как она там?

– Нет! Не садись в чертову машину.

– Хорошо. – Его голос успокаивает меня. Мой брат, мой опекун. Всегда заботится обо мне, когда я сам не в состоянии это сделать. – Позвони ей еще раз.

– Прошло восемнадцать лет, Кай. Почему я не могу просто забыть об этом?

Он вздыхает на другом конце линии.

– Исайя, ты поймешь, как справиться со своими мыслями. Но никто и никогда не посоветует тебе просто смириться с этим. Если бы мама погибла в авиакатастрофе, никому не показалось бы странным, что тебе не нравится летать. Если бы мама утонула, никто не стал бы стыдить тебя за то, что ты боишься океана. Так чем же это отличается? Перестань относиться к себе так сурово, прояви немного милосердия, хорошо?

Я замечаю, что рисую ногой на ковре один и тот же узор, как будто ритмичное движение может меня отвлечь и успокоить.

– Я пытаюсь.

– Я уверен, что с Кеннеди все в порядке. Вероятно, она забыла где-то свой телефон. Я знаю, что это простой ответ, и вполне нормально, что ты не готов так сразу в это поверить. Однажды ты научишься контролировать свой разум, просто не в этот раз.

Я киваю, хотя он меня не видит.

– Хорошо.

– Я люблю тебя. Позвони, если что-то будет нужно.

– Люблю тебя.

Я вешаю трубку и встаю с дивана. Описывая круги по гостиной, набираю номер своей жены.

И она снова не отвечает.

– Проклятие, возьми же трубку, Кен! – тихо бормочу я.

В голову не приходит ничего, что могло бы меня остановить, поэтому я беру ключи от машины с кухонного стола и направляюсь к входной двери.

Я сую ноги в ботинки и распахиваю дверь как раз в тот момент, когда на моем этаже останавливается лифт. Я тут же поднимаю взгляд.

Кеннеди стоит там, внутри, в насквозь промокшей одежде. Волосы прилипли к лицу, она тяжело дышит. На ногах у нее эти чертовы кеды, но вода залила весь пол лифта. Она поднимает глаза и видит, что я наблюдаю за ней, стоя в дверях квартиры с ключами от машины в руке.

– Привет, – говорит Кеннеди, с трудом переводя дыхание.

Я выдыхаю впервые с тех пор, как началась эта чертова буря. На меня накатывает волна облегчения размером с цунами, мое тело буквально обмякает от спадающего напряжения. Но я не могу пошевелиться, ошеломленный тем, что она здесь. С ней все в порядке! И только когда Кеннеди бежит ко мне по коридору, я понимаю, что все тревожные мысли начинают утихать и обретать смысл.

Но все равно мой голос не звучит нежно или мило, когда я спрашиваю:

– Какого черта ты здесь делаешь?

Моя жена тяжело дышит, останавливаясь у моей двери. Пол вокруг нее залит водой.

– Проклятие, ты что, приехала сюда на машине? – продолжаю я.

Кеннеди отрицательно качает головой, и это успокаивает меня лишь на мгновение, прежде чем она признается:

– Я сюда прибежала.

– Это восемь долбаных кварталов, Кеннеди!

– Да. Я в курсе.

Я чувствую, что снова набираюсь сил. Чувствую, как оживают мои нервы, хрупкие и огрубевшие. Неужели она не понимает, как опасно находиться на улице в такую погоду? Она мокрая с головы до ног, вероятно, из-за этого заболеет, и ей повезло, что по дороге сюда с ней не случилось чего-нибудь похуже.

Мой страх говорит за меня, когда я повышаю голос:

– Какого черта ты это сделала?

Ее плечи расправлены, а в голосе ни тени сомнений. Она говорит:

– Я не хотела, чтобы ты был один.

Ее слова снова выводят меня из равновесия. Приступ страха резко усиливается, мои эмоции выходят из-под контроля. Глаза мгновенно начинает щипать, а в горле образуется ком.

– Не делай этого ради меня, Кенни… – Мой голос срывается на ее имени.

– Я хотела. – Она качает головой. – Я не знаю почему. Не знаю, когда это изменилось. Но ты всегда говоришь делать то, что мне нравится, а я никогда не чувствовала себя лучше, чем рядом с тобой.

Я резко выдыхаю, пытаясь успокоиться и не дать ей понять, как много это значит для меня. Даже зная, что я буду в ужасном состоянии, она здесь. Даже когда разум играет со мной злую шутку, Кеннеди относится к моим страхам серьезно. Возможно, другие назвали бы меня иррациональным, посмеялись бы над глупой летней грозой, но она прибежала, вместо того чтобы сесть за руль и приехать ко мне.

Кеннеди протягивает руку, обхватывает мою и разжимает мои пальцы. Я поддаюсь, и ключи от машины падают ей на ладонь.

– Зачем они тебе?

– Потому что я не мог до тебя дозвониться. Мне нужно было убедиться, что с тобой все в порядке.

Кеннеди наклоняет голову, выражение ее лица становится расслабленным. Она кладет мои ключи в карман куртки, одновременно доставая свой телефон. С него капает вода, поэтому она протирает экран, и на нем отображаются бесконечные пропущенные звонки.

– Прости. Я не слышала его из-за дождя.

– Ты меня напугала.

Она качает головой, нахмурив брови, как будто действительно не может осознать, что кто-то беспокоится о ее благополучии. Что кто-то будет заботиться о ней, скучать по ней так сильно, что сядет в машину и проверит, все ли в порядке.

Раскат грома слышится за окном, и вспышка молнии освещает прекрасное лицо Кеннеди. Я стараюсь не обращать внимания ни на что, кроме нее, но все же не могу сдержать легкую дрожь.

Кеннеди протягивает руку и обхватывает мое лицо своей маленькой ладошкой. Я накрываю ее руку своей, наслаждаясь прикосновениями и гордясь тем, как легко ей это дается.

– Позволь мне отвлечь тебя, – шепчет она.

Выйдя в коридор, я обнимаю лицо Кеннеди ладонями и прижимаюсь губами к ее губам, отчаянно желая к ней прикоснуться.

Ее зубы стучат, и я отстраняюсь.

– Боже, Кенни, ты замерзла!

– Мне все равно, – выдыхает она. – Я хотела увидеть тебя.

Вот так признание! Она знала, что меня ждет тяжелая ночь, и все равно захотела быть рядом.

Наклонившись, я подхватываю ее на руки и несу в квартиру. Пинком закрываю за собой дверь, но все равно не опускаю Кеннеди на пол. Мне наплевать, что с нее течет вода. Мне все равно, что я промок так же, как и она.

Пока я ее несу, Кенни, запустив пальцы в мои волосы, покрывает поцелуями мою шею. От ее холодных губ по телу пробегает легкая дрожь.

– Черт возьми, Кен, – выдыхаю я, – я скучал по тебе.

Она отстраняется, чтобы посмотреть мне в лицо, убирая волосы и в замешательстве хмуря брови.

Я останавливаюсь.

– Что?

– Мне всегда было интересно, каково это, когда по тебе скучают.

Не хватает слов, чтобы описать, как сильно я это ненавижу. Она не верит, что кто-то в здравом уме будет по ней скучать. Может по ней скучать.

Если бы только она понимала, как отчаянно я тосковал, пока ее не было! Черт, я тосковал по ней, когда она была еще здесь. Я не переставал желать эту женщину с того дня, как встретил ее в том туалете и она попросила у меня совета насчет работы.

– И что ты при этом чувствуешь? – спрашиваю я.

На ее губах появляется застенчивая улыбка.

– Важность.

– Да, – киваю я. – Ты для меня самая важная.

Кеннеди снова прячется, обнимая меня за шею, а я продолжаю идти в ванную.

– Исайя?

– Да?

– Я тоже скучала по тебе.

Клянусь богом, я точно нахожусь в параллельной вселенной! Иначе чем можно объяснить то, что Кеннеди Кей по мне скучала?

– Да? Насколько сильно ты скучала?

– Очень сильно. – Ее губы касаются моего уха. – Мне пришлось ласкать себя, думая о тебе каждую ночь, просто чтобы заснуть.

Черт. Меня. Побери.

Поддерживая ее одной рукой, другой я включаю теплый душ.

– И о чем именно ты думала, когда ласкала себя?

– О твоих губах. – Кеннеди прижимается своими губами к моим. – О твоем языке. – Она проводит языком по моей нижней губе, и я издаю глубокий, полный желания стон. – И о том, как сильно хочу почувствовать тебя внутри.

– Черт…

– Пожалуйста, скажи мне, что сделаешь это сегодня.

Я ставлю ее на ноги перед душем, все еще прижимая к себе и пытаясь согреть, прежде чем протянуть руку ей за спину и попробовать воду.

– Так я и сделаю, детка. Ты не встанешь с моей кровати, пока не получишь сполна.

Я убираю мокрые волосы с ее лица, целую Кеннеди и начинаю снимать с нее одежду. Сначала куртку – та мокрым комком падает на кафельный пол. Я стаскиваю через голову ее тяжелую, промокшую от дождя рубашку, и наши губы отрываются друг от друга лишь на мгновение, прежде чем Кенни снова притягивает меня к себе.

Она сбрасывает обувь, и я, наклонившись, провожу ладонью по ее животу. Одной рукой я глажу ее по спине. Она холодна, на бледной коже выступили мурашки. Простое движение запястья – и ее лифчик оказывается между нами: каким бы красивым он ни был, он насквозь мокрый, и его нужно снять.

Ее соски напрягаются, и я отрываюсь от ее губ, прижимаясь лбом к ее лбу, чтобы на нее посмотреть. Так или иначе, я впервые вижу их, не прикрытых тканью. Чертовски идеальны, как и все остальное.

Нежная кремовая кожа, усеянная бесчисленными веснушками. Соски напряглись и так и просят, чтобы я их облизнул. Я обвожу один из них подушечкой большого пальца, и мы оба наблюдаем за этим. Я поглаживаю его почти так же, как собираюсь сделать это языком.

Обхватив рукой, я сжимаю ее грудь. Кенни выгибается навстречу, издавая тихий стон удовольствия.

– Как тебе удается быть такой идеальной?

– Тебе не кажется, что они слишком маленькие?

На этом я замираю, все еще обхватывая ее грудь рукой. Конечно, мои руки больше среднего размера, и да, Кеннеди невысокая, и части ее тела невелики. Но мне глубоко наплевать, насколько большая ее грудь.

Прежде чем развеять ее беспокойство, я спрашиваю:

– Ты сама так считаешь? Или кто-то сказал тебе, что ты должна так считать?

Она не отвечает.

– Он заставил тебя в это поверить?

Кеннеди качает головой, пытаясь отмахнуться:

– Это был короткий разговор.

– И сколько раз вы это обсуждали?

Она отводит взгляд.

– Несколько.

Я сжимаю челюсти, но несмотря на то, как я зол на ее бывшего, мои руки продолжают нежно гладить ее кожу, пытаясь ее согреть.

Он никогда не помогал ей, не позволял учиться, исследовать или пробовать. Он никогда не говорил, что она желанна и достойна. Однако постоянно напоминал, что она неохотно идет на близость. А теперь я узнаю́, что этот урод позволил этой самой совершенной в мире женщине поверить, что она не совершенна.

– Кенни, мне абсолютно наплевать на то, как выглядит твое тело. Но я хочу, чтобы ты знала: я никогда не видел настолько идеальной для меня женщины. И если тебя так волнует размер твоей груди, то я без проблем поставлю тебя на колени, заставлю держать груди вместе и покажу, насколько они идеальны для того, чтобы я мог взять тебя между ними.

Ее губы слегка приоткрываются, в глазах загорается любопытство.

– Ты это сделаешь?

– Да, детка, я трахну твою грудь, но сегодня вечером мне нужно это. – Моя рука скользит вниз по ее молнии, пальцы проводят по шву джинсов, усиливая трение прямо там, где находится клитор.

У нее вырывается отчаянный стон, и этот звук становится только громче, когда я накрываю ее сосок ртом.

– О боже… – Ее руки зарываются в мои волосы, притягивая меня к себе. – Продолжай!

Я провожу языком по соску, прежде чем зажать его зубами и нежно потянуть. При этом Кеннеди держит меня за волосы, и я запоминаю это – еще одну вещь, которая нравится моей жене.

Вода за ее спиной становится горячее, и я опускаюсь на колени, покрывая поцелуями ее грудь, чтобы сосредоточиться на другом соске. Мои руки по-прежнему заняты расстегиванием ее джинсов. Я снимаю их, стягивая мокрую ткань с ее ног, и Кеннеди остается в одних трусиках.

Положив руки ей на ягодицы, я притягиваю свою жену к себе, чтобы поцеловать ее клитор через кружево белья. Отодвинув ткань, я провожу языком по ее лону, и она прижимается ко мне.

– Я хочу тебя, – умоляет Кеннеди, хватая меня за рубашку и стягивая ее через голову. – Пожалуйста! – Она отбрасывает рубашку в сторону, а затем снимает с себя трусики, оставаясь полностью обнаженной, хватает меня за запястье и прислоняет мои пальцы к клитору. – Пожалуйста…

Прижимая к себе мою руку, обводя каждую свою складочку, Кеннеди быстро расстегивает мои брюки, пока я снимаю обувь. Она берет на себя смелость стянуть с меня боксеры, высвобождая твердый член. Она стонет, издавая голодный, отчаянный звук, облизывая губы и глядя на меня.

Я погружаю в нее палец, привлекая внимание.

– Даже не думай снова облизывать губы, пока смотришь на мой член, иначе все закончится намного быстрее, чем нам обоим хочется.

Вместо этого Кеннеди обхватывает его рукой и сильно оттягивает.

– Черт! – Наклоняясь, я упираюсь свободной рукой о стекло душевой кабины, чтобы удержаться на ногах. – Пожалуйста, Кен! Мне нужно продержаться.

Наши бедра соприкасаются, и Кеннеди продолжает работать рукой. Моя нога давит на ее лоно. Сдвинув руку, я прижимаюсь вплотную и наблюдаю, как ее смазка блестит на моей коже, когда она трется об меня.

Кеннеди целует мою грудь. Она встает на цыпочки, чтобы обнять меня за шею, и продолжает движения рукой. Мой член становится очень твердым, и я слегка обеспокоен тем, как быстро эта женщина может настолько меня возбудить.

Черт, я кончу, если не остановлю ее прямо сейчас.

Из душевой кабины валит пар. Я обнимаю Кеннеди за талию, подхватываю на руки делаю шаг внутрь.

Оказавшись под теплыми струями, она вздрагивает, как будто смена температуры была слишком резкой, но довольно скоро ее тело привыкает, успокаиваясь и расслабляясь.

Она запрокидывает голову, позволяя воде сбегать по лицу, по ее красивым волосам. Кеннеди все еще держится за мои предплечья, и я не могу отвести от нее глаз.

От того, как вода скользит по ее груди, которую она считает слишком маленькой. От того, как сжимает бедра, слыша мое одобряющее хмыканье. От того, как она притягивает меня к себе, словно не хочет, чтобы я был слишком далеко.

Я встаю под струи воды вместе с ней, заключая ее в объятия. Мои ладони скользят по ее спине и ягодицам, и я прокладываю дорожку из теплых поцелуев вверх по ее шее и за ухо. Прикусываю его.

– Кенни, что за заклятье ты на меня наложила?

Моя жена качает головой, как будто понятия не имеет и всем уже согревшимся телом льнет ко мне. Она приподнимает бедра, отыскивая мой член, и трется об него.

– Я хочу тебя, – говорит Кеннеди.

– Да?

– Больше всего на свете.

Клянусь, мой член становится тверже от ее признания, и, когда моя рука гладит ее пониже спины, а средний палец скользит между ее ягодицами и вниз, чтобы погладить ее киску, я чувствую, что так и есть.

Она очень влажная.

– Ты хочешь этого больше, чем кончить прямо сейчас? – поддразниваю я.

– Я хочу тебя… – повторяет она. – Чтобы ты заставил меня кончить.

Я смеюсь и, протянув руку ей за спину, беру душевую лейку. Не прекращая обливать Кеннеди, чтобы сохранить тепло, я поворачиваю ее к себе спиной. Обхватив за талию, прижимаю к своей груди, и мой член проскальзывает между ее ягодицами.

Она прижимается плотнее.

– Кенни, – в моем тоне звучит предупреждение, – однажды я сделаю и это. Но ты помнишь, что я сказал?

Она снова выгибается.

– Тебе нужно продержаться.

– Именно. Так что позволь мне довести тебя до оргазма, пока я сам не кончил тебе на спину.

– Я не против. Мы оба знаем, как быстро ты кончаешь. И прекрасно, что на тебе нет штанов, иначе вышло бы неловко.

Я игриво кусаю ее за шею:

– Маленькая негодница!

Кеннеди смеется, но смех быстро стихает, когда я раздвигаю ее ноги еще шире и просовываю руку внутрь. Я пару раз похлопываю по киске, прежде чем раздвинуть ее пальцами, и, удерживая в таком положении, опускаю лейку, направляя струю на набухший клитор.

– О… – стонет она, прислоняясь головой к моей груди.

Я удерживаю ее в вертикальном положении, прижимая палец к клитору, усиливая давление пульсирующей воды. Зубы Кеннеди снова стучат, но на этот раз у нее подгибаются колени и белеют костяшки пальцев – она удерживает мои руки.

– Сколько раз ты помогала себе кончить, пока меня не было рядом?

– Трижды, – выдыхает она.

– И ты даже не подумала мне позвонить или хотя бы написать? Кеннеди, ты понимаешь, насколько ты красива, когда кончаешь?

– Это продолжалось недолго, – говорит она, запрокинув голову и закрыв глаза. – Каждый раз, когда представляла твои пальцы вместо своих, я кончала.

Я легонько поглаживаю ее клитор.

– Это то, что ты себе представляла?

Кеннеди отчаянно кивает.

– Тебе придется кончить трижды за этот вечер, чтобы компенсировать те случаи, которых я не видел.

Она снова кивает, и у нее вырывается тихий стон.

Я подношу лейку душа ближе, убеждаясь, что ритмичная пульсация попадает именно туда, куда нужно, и когда я провожу большим пальцем, усиливая трение, то чувствую, как все ее тело содрогается – она кончает.

Я одержим этой девушкой, и это совершенно очевидно. Так что, наверное, неудивительно, что мне так нравится, как она кончает: с моими пальцами на клиторе и моим именем на устах. Она произносит его нараспев, как молитву.

Кеннеди расслабляется в моих объятиях, ее мокрые волосы липнут к моей груди.

Мне всегда было интересно, насколько темнеют рыжие каштановые волосы Кеннеди Кей, когда намокают. Как они будут выглядеть, если пропустить их сквозь пальцы. Интересно, как они будут смотреться у меня на коленях. И скоро я точно узнаю, как они выглядят, разметавшись по подушке, когда я беру ее.

Возвращая лейку душа на место, я собственнически обнимаю Кеннеди, не давая ей упасть. Сделав несколько шагов назад, увлекаю ее за собой, чтобы усадить на бортик душевой кабинки. На нас попадает достаточно воды, и это позволяет сохранить тепло, хотя я уверен, что от оргазма Кеннеди стало еще жарче, судя по температуре ее кожи.

– Ты так хороша, – шепчу я я, покрывая поцелуями ее плечо и шею.

– А ты будешь вести себя как хороший мальчик?

Я смеюсь, вспоминая тот день, когда сказал, что она может называть меня хорошим мальчиком, если будет обнаженная сидеть на мне верхом.

– Дай мне войти в тебя, детка, и ты удивишься, насколько я хорош.

Кеннеди встает с моих колен и поворачивается лицом, демонстрируя свое прекрасное обнаженное тело. Руками она опирается на мои плечи, а коленом – в бортик, чтобы оседлать меня.

Я почти кончаю, когда она опускается на мои бедра и ее киска начинает медленно тереться о мой член.

– Еще.

Я откидываю голову на стеклянную стенку позади, пока она двигает бедрами и ее смазка покрывает головку члена.

Рукой Кеннеди обхватывает меня за шею, заставляя приподняться, и теплые губы прижимаются к моим. Я сосредотачиваюсь на них, на ее горячем языке, на том, как ее бедра двигаются по кругу, усиливая трение.

– Мне с тобой так хорошо! – восклицает она, опуская руки и проводя ими по моей груди.

– Черт. Мне нравятся твои прикосновения.

Она стонет от похвалы, утыкаясь лицом мне в шею, и я вспоминаю: она ни к кому не прикасалась так, как ко мне. Я чувствую себя настоящим собственником.

Ее грудь подпрыгивает, а бедра напрягаются, когда она прижимается ко мне: взад-вперед, взад-вперед. И каждый раз, когда она приподнимает бедра, головка моего члена касается ее клитора, пока, наконец, не соскальзывает, входя внутрь. Мы оба замираем. Каждая мышца ее ног и живота напряжена. Кеннеди застывает, не опускаясь.

Я говорю, касаясь губами ее влажной кожи:

– Ты хочешь трахнуть меня или хочешь, чтобы я трахнул тебя?

Если Кеннеди хочет руководить, я с удовольствием посмотрю, как она опускается на мой член прямо здесь, в душе. Если нужно, чтобы это сделал я, придется отнести ее в постель, чтобы наш первый раз был таким, как полагается.

Она замолкает, глядя на клубящийся вокруг пар. Отпечатки ее ладоней остаются на стеклянных стенах, а мой член находится у самого лона.

– Я хочу, чтобы это сделал ты, – наконец решает она.

Вот все, что мне нужно услышать, чтобы выключить душ, подхватить ее на руки и отнести в постель.

Мы промокли, с нас стекает вода, но мне все равно. Я обхватываю ее затылок, защищая его, и кладу Кеннеди спиной на матрас. Мокрые волосы, раскрасневшаяся кожа. Ноги раздвинуты, кожа между ними блестит. Чертов ангел!

Я стою, смотрю и пытаюсь понять, что я такого сделал, что мне так повезло. Если бы три года назад кто-то сказал мне, что обнаженная Кеннеди Кей будет лежать в моей постели, я точно бы не поверил.

– О чем ты думаешь? – спрашивает она.

Я качаю головой, забираясь на кровать и усаживаясь у нее между ног.

– О чем?

Я взглядом изучаю каждый сантиметр ее тела.

– Бог явно уделил тебе много времени, милая.

Ее улыбка становится нежной и немного стыдливой.

Я прокладываю дорожку поцелуев вверх по ее животу. Вода стекает с моих волос на ее живот, грудь, шею, пока я не оказываюсь сверху, опираясь на одну руку.

– А о чем думаешь ты? – спрашиваю я, прижимаясь губами к ее губам.

Она проводит рукой по моей обнаженной спине, закидывая ногу мне на бедро.

– Я думаю, самое время скрепить этот чертов брак.

Мой член еще сильнее напрягается от этих слов, и я издаю смешок, видя, как на губах Кеннеди появляется сияющая улыбка.

Дождь барабанит в окна моей квартиры, и очередной раскат грома заглушает наше прерывистое дыхание, но я сосредоточен только на этой женщине подо мной. Я так увлечен, что почти забыл о непогоде.

Она убирает волосы с моего лица, большим пальцем прикасается к родинке у меня под глазом, затем проводит рукой по моей руке, боку, ягодицам, пока не обхватывает мой член. Я прижимаюсь к ее руке.

– В тумбочке есть презервативы.

Она не регагирует, продолжая работать рукой, и после недолгого мгновенья тишины я тянусь, чтобы взять один.

– Презерватив не нужен, – говорит она, останавливая меня.

Это срабатывает. Я опускаю руку на полпути к ночному столику. Я бы ни за что на свете не стал обходиться без презерватива. Но, как всегда, Кеннеди – исключение. Черт возьми, она моя жена! Если ей хорошо без презерватива, то и мне тоже.

Ей не нужно объяснять, что я сдавал анализы, – у Кеннеди есть доступ к моей медицинской книжке, и она знает об этом. И по результатам за прошлые выходные она также знает, что у меня уже очень давно никого не было.

– Я тоже обойдусь.

Кеннеди кивает, уткнувшись в подушку, и снова приникает к моим губам.

Какое-то время мы целуемся, наши тела сплетаются, прижимаясь друг к другу, бедра отчаянно ищут соприкосновения. Кеннеди проводит большим пальцем по головке моего члена, размазывая влагу по всему стволу.

Наши губы разъединяются, и мы смотрим друг другу в глаза, пока она прижимается к члену киской. На мгновение мы замираем, и в комнате повисает напряженное ожидание. Я наблюдаю за этой красивой девушкой, от которой не мог отвести глаз в течение многих лет. И сейчас тоже.

Я провожу членом вверх и вниз по ее складочкам, покрывая его смазкой, прежде чем надавить большим пальцем на головку и войти в нее. Медленно. Мучительно медленно. Сантиметр за сантиметром.

Моя головка едва вошла, а я уже на грани срыва. Она такая чертовски тугая! И горячая.

– Продолжай, – умоляет Кеннеди, и это звучит как плач.

Я отстраняюсь и снова вхожу в нее, наблюдая, как на этот раз бо́льшая часть члена исчезает внутри, но быстро наталкиваюсь на сопротивление.

Я вошел лишь наполовину, и все ее тело напряглось.

– Если будет больно, скажи, и я остановлюсь.

– Нет. Не останавливайся. Я выдержу.

На моих губах появляется ухмылка.

– Да, выдержишь, но ты должна расслабиться и впустить меня, Кенни.

Ее карие глаза умоляют меня помочь.

Наклонившись, я целую ее, отвлекая. Наши языки сплетаются, пока я медленно двигаюсь внутри. Кеннеди прижимается ко мне, ее клитор пульсирует под моим большим пальцем, когда я обвожу его, надеясь облегчить ей процесс.

– Ты мне очень помогаешь, детка. Так хорошо меня принимаешь.

Я чувствую, как ее тело расслабляется, а ее руки свободно скользят по моей спине, пока я продвигаюсь вперед.

Боже мой…

Наши бедра прижимаются друг к другу, а ноги Кеннеди широко раздвинуты, чтобы принять меня. Она такая тугая, горячая, чертовски влажная, что, клянусь богом, мне повезет, если я смогу сделать хотя бы три хороших толчка, прежде чем кончу в нее.

Кеннеди водит кончиками пальцев вверх и вниз по моей спине. Я медленно покрываю поцелуями ее подбородок и шею, пока мы оба привыкаем к этому ощущениям.

Когда она упирается пятками в мои ягодицы, заставляя меня продолжить, я двигаю бедрами и частично выхожу из нее, прежде чем опять войти. Она стонет, и я снова чуть не теряю самообладание.

Дыша через нос, чтобы сдержаться, я сосредотачиваюсь на на проникновении. Сначала двигаюсь медленно и осторожно, но когда сопротивление ослабевает, ускоряю темп, прижимаясь грудью к ее груди, скользя по всему ее телу.

– Да, Исайя! – кричит она, впиваясь ногтями мне в спину.

– Боже, Кеннеди. Мне так хорошо! Ты только посмотри на себя: этого просто не может быть.

Я нависаю над ней, опираясь руками по обе стороны, чтобы не упасть. Взяв ее левую руку в свою, переплетаю наши пальцы и прижимаю к матрасу. Другой рукой Кеннеди обнимает меня за шею, после чего прижимается к моим губам.

Мы делаем это медленно, руки сцеплены, а языки сплетены.

И это, черт возьми, совсем не похоже на секс, который был у меня раньше. Это лучше, чем когда-либо.

Я знал, что с ней все будет по-другому, но не думал, что именно так. Это так нежно и интимно, а еще чертовски сексуально…

Кеннеди стонет, и я снова вхожу в нее, водя подушечкой пальца по камню на ее кольце.

Она смеется, прижимаясь ко мне:

– Я знаю, что ты делаешь.

– О да? – Я отрываюсь от ее губ. – И что же?

– Пытаешься меня влюбить.

Озорная ухмылка появляется на моих губах:

– И как, получается?

Она прижимается своим носом к моему, на ее губах появляется милая улыбка.

– Не заставляй меня отвечать на этот вопрос.

Я расцениваю этот ответ как победу, поэтому продолжаю двигаться так же. Я трахаю ее в миссионерской позе, зацеловываю до бесчувствия и все это время держу за руку. Мне становится тесно, и ее лоно сжимается, когда я, просунув руку между нами, ласкаю ее клитор в такт своим движениям.

– Я сейчас кончу, – стонет Кеннеди. Ее дыхание становится тяжелым и учащенным.

– Пожалуйста, – умоляю я, – пожалуйста, кончи, пока я внутри. Мне это нужно. Боже, это все, о чем я мечтал.

Нижняя губа Кеннеди начинает дрожать, когда ее охватывает оргазм, и я наблюдаю за этим во всех подробностях. За тем, как трепещут ее ресницы, когда она пытается удержать зрительный контакт. За тем, как на моей руке остаются следы от ее ногтей. За тем, как сладко она произносит мое имя, когда снова оказывается в состоянии подобрать слова.

Я, черт возьми, заворожен этим зрелищем!

Она прижимается ко мне так сильно, что я ощущаю каждый ее отчаянный вздох, каждый стон, вырывающийся из ее горла, и мне это чертовски нравится. Эта девушка, которая когда-то чувствовала себя неуютно даже от самых простых прикосновений, теперь, кончая, обнимает меня так крепко, как только возможно.

Я вижу, как после оргазма расслабляются ее мышцы. Кеннеди опускается на матрас. Я медленно выхожу. Мой член покрыт ее влагой. Ее тихие стоны звучат музыкой для моих ушей, и я покидаю ее тело.

Без колебаний я соскальзываю с кровати, и мое лицо оказывается у нее между ног.

– Исайя, – стонет она, – я еще слишком чувствительна там.

Черт возьми, да, это так. Она все еще трепещет, пока я слизываю каждую частичку ее оргазма.

– Черт, – ругается Кеннеди, двигая бедрами в такт моим губам.

Ее ноги дрожат, а бедра прижимаются к моей голове. Я мог бы легко заставить ее кончить так же еще раз, но вижу, что на сегодня хватит, и мне нужно кончить с ней хотя бы раз.

Сев, я обнимаю ее за талию.

– Иди сюда, – говорю я. Ее так чертовски легко перевернуть, чтобы она оказалась там, где мне нужно!

Я прислоняюсь к спинке кровати, раскидываю ноги и сажаю ее себе на колени. Кеннеди садится мне на бедра, ее тело все еще содрогается от волн оргазма.

Она прекрасна. Так чертовски возбуждена. Мокрые волосы в беспорядке, губы припухли от моих прикосновений.

Держа член в руке, я поглаживаю его длинными, медленными движениями, обхватывая головку, и наблюдая за своей женой.

Ее карие глаза прикованы к моему члену, зрачки расширяются, когда я выдавливаю из головки каплю влаги.

Кеннеди отодвигается на пару сантиметров от моих ног, прежде чем наклониться, убирая мою руку и заглатывая мой член.

– Да, черт возьми, Кенни. Ты так хороша! – Я собираю ее волосы, мое внимание скользит по всей ее спине к идеальной приподнятой попке в форме сердечка. Я протягиваю руку и шлепаю по ней. – Заставь меня кончить, детка.

Кеннеди покачивается, принимая меня глубже и постанывая при каждом движении.

– Да. Да. Черт… Так близко.

Кеннеди отрывает рот и еще раз облизывает мой пульсирующий член, прежде чем снова забраться ко мне на колени. Она обхватывает его кулаком и приподнимается на коленях.

– Войди в меня, – просит моя жена.

Я нетерпеливо киваю, откинув голову на спинку кровати, и наблюдаю, как она опускается на меня.

– Черт, я такой твердый. Я близко. Мне просто нужно, чтобы ты приняла его, хорошо?

Кивнув, она наклоняет голову, приближая свои губы к моим и покачивая бедрами. Один раз. Два. Три. Это чертовски восхитительное ощущение, но мое тело испытывает непреодолимую потребность войти в нее.

Проведя руками по ее телу, я сжимаю ее попку, помогая найти нужный мне ритм. Она стонет, ее губы скользят по моей шее. Я вхожу и, согнув колени, прижимаюсь еще теснее, трахая ее снизу, удерживая в одном устойчивом положении.

Кеннеди выкрикивает мое имя, запрокидывая голову и сжимая свои соски, когда ее настигает третий оргазм, и на этот раз я кончаю вместе с ней. Я изливаюсь в нее, говоря, как она идеальна, как сильно я хочу ее, как мне хорошо.

Я прижимаю ее теплое тело к своему, мы дышим в такт. Она целует меня все время, пока мы приходим в себя, и, клянусь, я стал другим человеком после того, что только что произошло между нами.

И она озвучивает мои мысли вслух.

– Я и понятия не имела, – шепчет Кеннеди между поцелуями, – что это должно быть так.

Я провожу ладонями по ее спине, пытаясь согреть.

– Я тоже, Кен. Никогда раньше такого не испытывал.

Я глажу ее по щеке, убирая волосы с лица, и мой взгляд падает туда, где соединяются наши тела. Моя сперма, вытекая из нее, струится по ноге.

– Я принимаю, – тяжело выдыхает она, – противозачаточные средства. Я должна была тебе сказать. И у меня не было никого с тех пор, как…

– Только попробуй сейчас назвать имя другого мужчины, – перебиваю я ее. – Только посмей, черт подери!

Кеннеди ухмыляется, снова целуя меня.

– Ревнивец.

– Ты думала, что я был ревнивым до того, как мы занялись любовью? Сейчас я вообще слетел с катушек.

В моей голове проносятся всевозможные собственнические мысли. Я хочу ее пометить. Удержать. Трахать до тех пор, пока она не забудет, что когда-то хотела бросить меня.

И именно в этот момент вопрос, который я должен был задать уже давно, снова всплывает в моей голове, заставляя произнести его вслух.

Я все еще внутри нее. Она медленно покачивается на моихна коленях.

– Как прошло собеседование?

Кеннеди делает паузу и разочарованно вздыхает:

– Все прошло… лучше, чем я могла надеяться.

Вот же черт!

Исайя подъезжает к безумно красивому дому в тридцати минутах езды от города. Я знаю этот дом. Я была здесь в прошлом году, когда одним летним вечером напилась с Миллер, Инди и Рио в компании трезвой Стиви. Миллер только тогда осознала, что ей сильнее хочется быть с Каем, чем колесить по стране. Стиви была беременна, а Инди еще нет. А я…

Ну, а я все еще переживала из-за истории с Коннором и была крайне раздосадована тем, что тем вечером, когда я вернулась в дом Кая, на диване сидел его брат. Я и представить себе не могла, что меньше чем через год буду по уши влюблена в этого парня.

Вдалеке начинает садиться летнее солнце, заливая округу теплым светом. Мне приятно здесь находиться, и я предвкушаю радость от встречи с этими людьми.

Исайя паркует машину рядом с другими и глушит двигатель.

– Так это семейный ужин? – спрашиваю я, расстегивая ремень безопасности.

– Да. Каждое воскресенье в доме Шэя.

– Ты приходишь каждую неделю?

– Если у нас нет игры. С прошлого лета я прихожу сюда каждую неделю. Здесь постоянно собирается наша компания. Иногда ребята приводят товарищей по команде. Иногда присоединяются Коди и Трэвис. Я хотел пригласить тебя с тех пор, как мы побывали на твоем семейном ужине. – Перегнувшись через рычаг коробки передач, он сжимает мою ногу. – Семейные вечера не должны быть такими, как тот. После сегодняшнего ужина ты будешь чувствовать себя хорошо.

Откинувшись на подголовник, я улыбаюсь.

– Мне понравилось заниматься тем, что доставляет удовольствие.

– То есть тебе понравилось меня удовлетворять?

– Очень.

Исайя издает смешок, выскакивая из машины со своей стороны. Он обходит ее и открывает пассажирскую дверь.

– Ты прекрасно выглядишь, Кенни.

На мне безразмерный блейзер, облегающая белая футболка и джинсы в обтяжку. Эта повседневная одежда совсем не похожа на то, в чем он видит меня всю неделю: либо в рабочем поло, либо в чем мать родила.

Я наклоняюсь и быстро прижимаюсь губами к его губам в знак благодарности, прежде чем выйти из машины.

Прошло уже достаточно времени с тех пор, как я вернулась из Калифорнии, а мы и минуты не провели порознь.

Вместе ходим на работу и обратно.

Забираем одежду из моей квартиры, чтобы отнести ее к нему, и спим вместе каждую ночь.

Каждое утро он просит меня подобрать подходящую по цвету одежду.

Мы вместе готовим, и Исайя все время старается меня накормить.

Занимаемся любовью. Много.

И каждый вечер мы не меньше часа болтаем в постели перед сном, старательно избегая любых тем, связанных с моим собеседованием.

Я и не знала, что так может быть. Все абсолютно неидеально, но перфекционистку во мне не смущают изъяны и странности, благодаря которым мы вместе. И самая большая странность в том, что я чувствую себя как на свидании. С собственным мужем.

Положив руку мне на поясницу, Исайя ведет меня к дому, но прежде, чем мы доходим до крыльца, я беру его за руку.

Он переводит взгляд на наши переплетенные пальцы, и впервые не оглядывается в поисках кого-нибудь из команды, чтобы понять, в чем дело.

– Все хорошо? – спрашиваю я.

– Идеально. – Он сжимает мою руку. – Мне нравится держать тебя за руку на людях. – Он даже не пытается понизить голос, когда добавляет: – И мне нравится держать тебя за горло наедине.

Я со смехом ударяю его в грудь:

– Извращенец.

– Когда дело касается тебя? Стопроцентный. Ты бы знала, сколько грязных мыслей крутится у меня в голове и что я запланировал. – Он придерживает для меня дверь, как настоящий джентльмен. – Только после тебя, женушка.

Но вся эта галантность тут же улетучивается: едва я вхожу внутрь, он шлепает меня по пятой точке.

– Сюда! – зовет кто-то.

На этот раз Исайя ведет меня в дальнюю часть дома, где к кухне примыкает вторая гостиная.

– Привет, ребята! – кричит беременная Инди с дивана, закинув ноги на стол и проводя рукой по большому животу. – Кеннеди, я так рада, что ты здесь!

– Привет! – Я машу ей и замечаю, как ее взгляд скользит туда, где наши с Исайей руки соприкасаются. – Спасибо за приглашение.

– Кен, это Зандерс, – говорит Исайя, указывая в сторону кухни. Зандерс такой же высокий, как и братья Родез, носит на шее золотую цепочку и весь в татуировках. – Он муж Стиви и защитник «Чикаго Рапторс».

– Именно в таком порядке, – говорит Зандерс, откладывая нож, которым нарезал помидоры. Он вытирает руки и направляется ко мне, огибая кухонный уголок. Я пожимаю его протянутую руку, отмечая множество золотых колец, украшающих ему пальцы. – Можешь звать меня Зи.

– Кеннеди.

Исайя встревает:

– А ты можешь называть ее миссис Родез.

Зандерс хохочет.

– До сих пор не могу поверить, что тебе это удалось. Кеннеди, этот парень без умолку говорил о тебе в течение нескольких месяцев.

– Лет, – поправляет Инди.

– Лет, – соглашается Зандерс. – Я даже начал подумывать, что тебя не существует. Мне кажется, я знаю о тебе все, что нужно.

Я искоса смотрю на Исайю: его щеки краснеют. Этот самоуверенный мужчина так очаровательно лишается дара речи!

С заднего двора в дом влетает Макс. Нетвердыми шажками он направляется прямо ко мне, но Исайя подхватывает его на руки, и племянник тут же прижимается к его груди.

– А вот и мой любимый из парней Родезов!

Я глажу Макса по спине:

– Мой тоже.

Он хихикает. Исайя бросает на меня сердитый взгляд.

– Кен, – говорит Макс, указывая мизинцем на мою щеку.

– Эй, а как же я?

Затем он поворачивается и делает то же самое со своим дядей:

– Сая.

Он повторяет это несколько раз, указывая куда-то между нами и произнося наши имена.

– Где Стиви? – спрашивает Исайя у Зандерса, племянника у себя на бедре.

– Укладывает Тейлор спать.

– И нам пора спать, – говорит Кай, входя с заднего двора. – Привет, Кен! Рад, что ты смогла прийти.

Он наклоняется, чтобы меня обнять, и я, не дрогнув, с удовольствием отвечаю ему – без всяких сомнений, хотя это и непривычно для меня.

– Ладно, малыш Максик, пора спать. – Кай забирает сына у Исайи.

Макс устраивается на руках и оглядывает дом:

– Мама.

– Она идет, Букашечка. Миллс! – зовет он. – Ты идешь?

Через открытую заднюю дверь в дом входит Миллер с пустым подносом. Я чувствую запах еды, приготовленной на гриле.

– Иду, – говорит она. – Кеннеди! Привет! Я так рада, что ты пришла.

– Вы серьезно? – Исайя протягивает руки. – Это моя семья, и никто не собирается со мной поздороваться?

– Нет, – быстро отвечает Кай.

– Честно говоря, я часто тебя вижу, – бросает Миллер через плечо, следуя за Каем и Максом к лестнице. – И гораздо сильнее рада видеть свою подругу.

С заднего двора заходят еще двое: Рио и незнакомый мне мужчина. Но даже если бы я не знала, что это Райан Шэй, это очевидно из-за его сходства с сестрой-двойняшкой. Однако невозможно не знать, кто такой Райан Шэй, особенно в Чикаго.

– Привет, Кеннеди! Рад снова тебя видеть, наверное. – В голосе Рио напрочь отсутствуют интонации.

Из кухни доносится смех Зандерса.

– Возьми себя в руки, Рио! – кричит Инди.

– Я так рад, что ты смогла прийти, – поправляется он, прежде чем бросить на Инди убийственный взгляд.

– Что это значит? – спрашиваю я.

– Парень немного переживает из-за того, что он единственный из нас сейчас без пары. – Райан протягивает мне руку. – Привет! Я Райан.

– Кеннеди.

– Я слышал это имя чертову уйму раз, – негромко посмеивается Райан.

– Ради всего святого! – бормочет себе под нос Исайя.

Райан похлопывает его по спине, прежде чем положить в раковину еще один грязный поднос. Судя по продуктам, которые нарезает Зандерс, в доме Шэй сегодня вечер бургеров.

– Помочь тебе с грилем? – спрашивает Исайя.

– Я тоже могу помочь! – кричит Инди.

– Только не ты, – быстро возражает Райан. – Оставайся внутри, Блу. Подними ноги и ничего не делай.

Она закатывает глаза.

– Я тебя оставлю, – говорит Исайя, поворачиваясь и кладя руку мне на бедро. – Все хорошо?

Когда я киваю, он наклоняется, чтобы поцеловать меня в висок, а затем следует за Райаном на улицу. Зандерс и Рио выходят следом.

Я направляюсь к Инди в гостиную и сажусь в одно из удобных кресел напротив нее как раз в тот момент, когда Стиви и Миллер, спустившись, присоединяются к нам. Стиви садится рядом со своей невесткой, а Миллер – со мной.

– Кеннеди, прекрасно выглядишь! Симпатичный блейзер.

– Ты тоже, Стиви. Рада тебя видеть.

Честно говоря, все девушки выглядят потрясающе, каждая в своем стиле. Стиви в свободных джинсах и фланелевой рубашке, завязанной на талии. Инди в сарафане цвета лаванды и высоких конверсах. Миллер в своем фирменном комбинезоне, солнцезащитных очках, сдвинутых на макушку, и босиком.

– Итак, Райан немного…

– Чрезмерно опекающий, – заканчивает за меня Инди. – И не говори! Но нам потребовалось много усилий, чтобы это стало возможным, – она указывает на свой живот, – поэтому я смирилась.

– Это мило. Он заботится о тебе.

Краем глаза я вижу, как парни столпились у гриля, болтая и смеясь. Исайя приподнимает кепку, проводя рукой по волосам и, прислушиваясь к тому, что говорят другие, и искоса смотрит на меня через окно.

Он улыбается своей мальчишеской улыбкой. Его щеки розовеют от того, что его застукали, и я понимаю: это не первый раз, когда он смотрит сюда с тех пор, как вышел на улицу. Исайя бросает на меня еще один беглый взгляд, прежде чем снова сосредоточиться на разговоре с друзьями.

Очередная вещь происходит со мной в первый раз: кто-то, находящийся в другом конце комнаты, ищет меня, проверяет, как я. Это действие кажется простым, но я могла лишь мечтать о таком. Коннор никогда не искал меня, а я – его, и неважно, было ли в комнате две тысячи человек или только мы. В каком-то смысле мы были лишь деловыми партнерами – представителями наших семей.

Я и Исайя – это нечто совершенно другое. Точно не знаю что, но это приятно, тепло и правильно.

– Ты выглядишь счастливой. – Миллер прижимается ко мне ногой, привлекая внимание.

Я слегка киваю:

– Да. Так и есть.

– Так когда вы с мужем начали заниматься любовью? – выпаливает Инди.

У меня отвисает челюсть, и я поворачиваюсь к Миллер.

Она вскидывает руки, защищаясь:

– Я не сказала ни слова!

– Ей и не нужно было, – говорит Стиви. – Любой, у кого есть глаза, в состоянии это понять.

– Как твоя вагина? – Инди поворачивается к Миллер. – Миллер, ты с его братом, наверное, можешь сравнить. Как думаешь?

Миллер качает головой.

– У нее все болит.

– Боже мой, спустя столько времени! – Инди смеется. – Я не могу припомнить ни одной нашей встречи, чтобы Исайя ничего не сказал о тебе. О том, что совершила нечто впечатляющее на работе или, как ты уложила волосы в этот день.

– Ты единственная, о ком он говорил, – добавляет Стиви. – А теперь только посмотрите на себя! Случайно поженились и нарочно влюблены.

Я хочу возразить – сказать, что мы не любим друг друга, это лишь игра. Но понимаю, что все изменилось, и я не знаю, как это назвать. Я никогда не чувствовала себя так хорошо, как в последние пару месяцев, и тем более – как на этой неделе.

Я снова смотрю на Исайю в окно: он демонстрирует друзьям свое обручальное кольцо. Грудь выпячена, плечи расправлены. Я никогда не встречала человека, который бы так гордился этим украшением, как Исайя Родез. С тех пор, как мы поженились, я ни разу не видела его без кольца. Он снимает его, только чтобы заменить на силиконовое перед тренировкой или игрой. Но в этом-то и загвоздка. Что мы делаем?

Встречаться – это одно. Даже вступать в отношения. Но брак? Настоящий брак? Никто из нас на это не подписывался. Ни когда мы выпили слишком много текилы, ни когда пытались сохранить мою работу.

Да, теперь мы спим и проводим все время вместе, но это вовсе не означает, что наш фиктивный брак внезапно превратился в настоящий.

– Итак, – говорит Миллер, – расскажи нам о собеседовании.

И еще это… Потенциальная работа, которую я получила, ждет меня в трех тысячах километров отсюда.

Миллер знает лишь суть. Все прошло хорошо. Дин пытался свести меня с каким-то парнем, который там работает. Город и стадион прекрасны, но я пока не могу вдаваться в подробности.

– Собеседование прошло лучше, чем я рассчитывала. Все были дружелюбны, добры и радушны. Я познакомилась со многими сотрудниками, и они очень любят свою работу.

– Это редкость, – замечает Стиви.

– Еще удивительнее то, что на стадионе работает множество женщин. Они счастливы, мужчины относятся к ним с уважением. В медицинской службе есть две женщины. Стадион поражает воображение. Все оборудование совершенно новое. А сама встреча была совершенно не похожа на собеседование. Мне казалось, что меня уже приняли на работу и все будут рады, если я приступлю к ней как можно скорее.

– Это так здорово! – с улыбкой говорит Инди.

Миллер ничего не говорит, и я смотрю на нее в ожидании, но она продолжает молчать.

– Что?

Она качает головой.

– Знаю, это прозвучит эгоистично, но я не хочу, чтобы ты уходила.

– Миллер…

– Я знаю. Знаю. – Она поднимает руки. – Вы с Исайей очень странно к этому относитесь, но в последнее время между вами все так хорошо… Ты выглядишь счастливой, и я хочу, чтобы ты осталась здесь. Я не уверена, стоит ли отказываться от этого ради карьерного роста. Я понимаю, что там у тебя будет новый начальник, но…

Миллер и все остальные в Чикаго и понятия не имеют, что это не просто смена места работы. Я стала бы первой женщиной – главным врачом в ГБЛ. Я получила бы финансовую свободу – заработок, не связанный с моей семьей, и руководила бы целым отделом в знаменитом спортивном клубе.

К счастью, задняя дверь распахивается прежде, чем я успеваю ответить.

– Черт возьми! – Исайя тихо присвистывает, бросая что-то в кухонную раковину. – Вы все такие красотки!

– Флиртуешь, – бормочет Миллер.

– Я женатый человек, Монтгомери. Я не флиртую. – Исайя перегибается через спинку моего кресла, и я вытягиваю шею, чтобы на него посмотреть. – Кроме как с тобой. Мне нравится флиртовать с тобой. Добавить в твой бургер сыр?

– Да, пожалуйста.

– Будет сделано! – Он быстро целует меня в губы и возвращается на задний двор.

Я снова поворачиваюсь к сидящей рядом Миллер. Ей не нужно ничего говорить: весь ее облик кричит о том, что мне не стоит отказываться от Исайи. Как будто это не единственное, о чем я думаю всю эту неделю.

Бургеры поджариваются на гриле, и я замечаю, что девушки в гостиной встают. Я не слышу их голосов, но вижу, что они смеются, и сильнее всех – та, что пониже ростом, с волосами цвета оберн.

Она запрокидывает голову, обнажая красивую шею. Я не могу сдержать улыбки, наблюдая за ней.

Затем я замираю прямо с лопаткой в руке, глядя, как моя жена по собственному желанию обнимает сначала Стиви, а затем Инди. Инди возвышается над ней, и это заставляет их хохотать еще сильнее.

– Все в порядке? – спрашивает Кай, выходя на задний двор после того, как уложил Макса спать.

– Ты это видел? Кеннеди их обнимала?

Брат хмурит брови, не сводя с меня глаз:

– Да? Что тут особенного?

Особенное – то, что Кеннеди, которая не привыкла к нежностям и в таких ситуациях чувствует себя неловко, только что обняла двух женщин, с которыми познакомилась совсем недавно. Я с гордостью наблюдаю за ней.

Вчетвером они направляются на задний двор, в патио, где накрыт стол для ужина. Солнце почти скрылось за горизонтом, но гирлянды, подвешенные над столом, дают достаточно света, и я вижу, как Миллер обнимает Кеннеди за плечи, как будто она ее младшая сестра, хотя Кеннеди старше.

Кеннеди обнимает Миллер за талию, и они усаживаются рядом. Моя невестка достает из холодильника пиво и предлагает Кеннеди «Корону». Та кивает, и вот между пальцами Миллер оказываются четыре бутылки пива, которые она несет к столу.

– Спорим, это пиво не для нас? – спрашиваю я брата: мы оба наблюдаем за ними, скрестив руки на груди.

– Нет ни малейшего шанса.

– И это твоя невеста… – напоминаю я ему.

– А это – твоя жена!

Я не могу сдержать легкой улыбки. Как же приятно это слышать!

Зандерс и Райан подают на стол начинку для бургеров и соусы, а мы с Каем – булочки и котлеты, в том числе вегетарианские для Инди. Рио следует за мной с картошкой фри и бутылкой текилы.

– Кто хочет? – спрашивает он, когда я сажусь на свободное место рядом с Кеннеди. – С тех пор, как вы стали слишком старыми, чтобы опрокидывать шоты один за другим, мы пьем текилу маленькими глотками.

– Жаль, что нам уже не по двадцать пять, – замечает Зандерс.

Стиви поднимает руку:

– Я не могу. От текилы меня клонит в сон.

– Серьезно? – спрашивает Миллер. – А я от нее возбуждаюсь.

– Господи, женщина… – качает головой Кай. – Ты же мать!

– Да, черт возьми, так и есть.

– А я из-за текилы вышла замуж. – Кеннеди протягивает мне руку, чтобы я дал ей пять.

Я соединяю наши ладони:

– Именно так.

– Ребята, вы такие милые! – Миллер улыбается нам, сидя с другой стороны от Кеннеди. – Кен, ты моя любимая невестка.

– Она твоя единственная невестка, – добавляет Кай.

– И, Исайя, я просто живу, смеюсь, люблю тебя.

Мое внимание переключается на Кеннеди, сидящую между нами и прикусывающую нижнюю губу, чтобы удержаться сдержать смех.

– Это ты ей рассказала?

Кенни пожимает плечами.

Я наклоняюсь, стараясь говорить тихо, чтобы слышала только она:

– Что случилось с конфиденциальностью между врачом и пациентом?

– Здесь это неприменимо.

Я прищуриваюсь, глядя на нее и, пытаясь разозлиться, но не могу. Я чертовски одержим этой девушкой, и единственное, что могу сделать, находясь так близко, – это наклониться и быстро ее поцеловать.

– Я на минутку в туалет. – Кеннеди встает, а в то время как все остальные начинают собирать бургеры.

– Ты помнишь, где он? – спрашивает Инди.

– Помню. Сейчас вернусь.

Как только Кеннеди заходит в дом, я беру ее тарелку и накладываю еду, чтобы все было готово, когда она вернется. Накалывая помидор на вилку, я замираю, так и не донеся его до тарелки, потому что все вокруг резко замолкают. Подняв глаза, я замечаю, что мои друзья смотрят на меня.

– Что? – спрашиваю я, по очереди глядя на каждого из присутствующих.

– Черт возьми, тебе лучше сказать ей, что ты не хочешь, чтобы она уезжала, – говорит Зандерс, откидываясь на спинку стула.

– Да. – Я усмехаюсь, прежде чем продолжить собирать бургер для Кеннеди. – Но я не скажу.

– Почему? – спрашивает Стиви.

– Мы весь сезон были женаты для того, чтобы сохранить ее репутацию, пока она не пройдет собеседование на новую должность. Чтобы в ее трудовой книжке не было записи об увольнении.

– Но все изменилось, – вмешивается Инди. – Это было до того, – она взмахивает руками, указывая между мной и пустым креслом Кеннеди, – до всего этого.

– Ты бы поехал с ней? – спрашивает Райан.

Мое внимание немедленно переключается на Кая. Он на мгновение задерживает на мне взгляд, прежде чем опустить его на свои колени.

– Вся моя жизнь здесь.

Слова, слетающие с моего языка, кажутся неприятными на вкус, потому что, когда Кеннеди уедет, вместе с ней уйдет и бо́льшая часть моей жизни. Но Кай, Миллер и Макс здесь. Как и мои друзья. Как и мои товарищи по бейсболу. Как и команда, за которую я играю.

– Что думаешь, Рио? – спрашивает Миллер. – Что-то ты притих.

Гребаный нарушитель спокойствия! Мы все знаем, что единственное, что Рио может сказать, это…

– Я просто не понимаю, почему я единственный, кто остался холостяком. Это неправильно.

За столом раздается смех.

– Я серьезно. Ты знаешь, как долго я нахожусь в поиске?

– Тебе всего двадцать пять, – смеется Зандерс. – Стало быть, не так уж долго.

Вмешивается Инди:

– Я думаю, что самое трудное для тебя – найти девушку, которая будет уверена в серьезности ваших отношений и примет тот факт, что ты всегда будешь любить моего мужа сильнее, чем ее.

Райан качает головой.

– Чертовски верно подмечено, – указывает на него Рио.

– Честно, Рио, – говорит Стиви, – есть ли кто-нибудь, с кем бы ты не был откровенен? Ты кажешься достаточно открытым для всех.

– Это жажда, Ви, – перебивает Зандерс. – Он жаждет общения со всеми.

– Это неправда, – говорит Рио. – Есть один человек, которому я никогда не уделил бы внимания.. – Он позволяет заявлению повиснуть в воздухе. – И не то чтобы я хотел завести девушку просто для того, чтобы она у меня была. Я ищу серьезных отношений. А Исайя всего лишь напился в Вегасе – и нашел себе жену. Я тоже так пробовал – ничего не вышло.

Кеннеди возвращается и присоединяется к нам за столом. Я ставлю перед ней тарелку с ее бургером, прежде чем приступить к приготовлению своего.

Она садится, но не притрагивается к еде, а просто смотрит на нее.

– Что не так? – тихо спрашиваю я, пока остальные слишком заняты разговором, чтобы нас услышать.

– Ты положил картошку фри в мой бургер.

– Да. Тебе же так нравится.

Она смотрит на меня своими большими карими глазами:

– Как ты это запомнил? Мы с тобой ели бургеры лишь один раз.

Я смеюсь:

– Я помню о тебе все, Кенни. На случай, если ты еще не поняла, ты – мой любимый предмет для изучения.

Кеннеди скользит рукой по моему колену. Ее голос звучит тихо, когда она прислоняется к моему плечу и говорит:

– Спасибо.

– Не за что, детка.

Сев, она обеими руками берет свой бургер с картошкой фри, добавленной под булочку, и замирает, не донеся его до рта.

– Эй, Исайя?

– Да?

– Я тоже живу, смеюсь и люблю тебя.

– Похоже, у меня реально отвалился член. – Зубы Коди стучат, он принимает ванну со льдом. – Кеннеди, время еще не истекло?

Она даже не отрывается от компьютера:

– Еще шесть минут.

– Ну же, Кен! – скулит он. – Я хочу когда-нибудь завести детей. Это не пойдет на пользу сперматозоидам.

Она слегка поджимает губы, но взгляд по-прежнему прикован к экрану ноутбука. Кеннеди сидит, скрестив ноги, на массажном столе.

– Родез! – зовет Коди. – Скажи своей жене, чтобы она перестала относиться ко мне так скверно.

Я лежу на полу, разминаю бедро на массажном валике, не удосуживаясь поднять на него глаза.

– Извини, чувак! Мне нравится, когда она такая злая.

В этот момент мы с Кеннеди встречаемся взглядами, и я не упускаю из виду, как приоткрываются ее губы, когда она смотрит на меня. Приподнявшись на локтях, я двигаюсь всем телом, как делал прошлой ночью, занимаясь с ней любовью, когда мы наконец добрались до постели после затянувшейся игры с дополнительными иннингами.

Я дразню ее:

– У вас там все в порядке, док?

Она с трудом сглатывает.

– Ненавижу тебя.

– А утром, сидя на моем лице, ты говорила совершенно другое.

– Фу! – стонет Трэв. – Мы на работе. Вы могли бы перестать пялиться друг на друга.

Два моих лучших друга и моя жена проводят дополнительную послематчевую терапию в тренажерном зале, где больше никого нет. Вряд ли это можно назвать работой.

– Ничего не могу с собой поделать, Трэв, – говорит Кеннеди. – Ты видел этого парня?

Я поднимаю брови и смотрю на него через всю комнату.

Он стонет.

– Кеннеди, раньше его эго сдерживало только то, что он тебе не нравился. Но что нам, черт возьми, делать теперь?

– Время еще не истекло? – спрашивает Коди.

– Четыре минуты.

Дверь в тренажерный зал распахивается, и доктор Фредрик, увидев нас, застывает на пороге.

– Что происходит?

– Ванна со льдом, – выдавливает Коди.

Я, не удостоив его взгляда, говорю:

– Продолжаю растяжку.

Внимание Фредрика переключается на Кеннеди:

– Почему вы не сказали мне, что здесь все еще находятся игроки? Вы должны были убрать и освободить помещение час назад.

Она открывает рот, чтобы ответить, но Трэвис заговаривает первым:

– Мы попросили ее задержаться и оставить зал открытым. Это наша вина.

Челюсть доктора Фредрика напрягается, и когда он говорит, все внимание приковано к Кеннеди:

– Ну, раз вам так нравится здесь находиться, можете вымыть полы и тщательно почистить оборудование, когда они закончат. Все необходимое есть в шкафу.

Кеннеди молча кивает.

Доктор Фредрик смотрит на нас троих, затем резко разворачивается и уходит, даже не взглянув на Кеннеди.

Я вижу, как расслабляются ее плечи, как только за ним закрываетсяза дверь. Не могу дождаться дня, когда ей не придется иметь с ним дело.

– Прости, Кен, – извиняется Коди.

– Мы тебе поможем, – вмешивается Трэв.

Она не отвечает, только качает головой и продолжает читать что-то на экране своего компьютера.

Поднявшись с пола, я подхожу к ней сзади, обнимаю за плечи и целую в макушку.

– Ты в порядке?

– Он гребаный придурок.

– Я знаю, – успокаиваю я. – Но скоро тебе уже не придется иметь с ним дело.

И она снова не отвечает.

– Что ты изучаешь сегодня?

Кеннеди выключает компьютер и поворачивается ко мне.

Она сдержанно улыбается и говорит очень тихо, чтобы слышали только мы.

– Я болтала со старой подругой, мы знакомы еще со студенческих времен. Сейчас она психолог.

Кеннеди позволяет слову «психолог» повиснуть в воздухе. Я сажусь за стол рядом с ней, спиной к друзьям.

– О чем вы говорили?

Ее взгляд блуждает по моему лицу, в голосе слышится тревога.

– Я надеялась, что она подскажет какие-нибудь приемы, которые могли бы помочь тебе, когда…

Когда я не могу ясно мыслить, потому что из-за тревожности представляю себе худшие варианты развития событий.

Я сглатываю.

– Что она сказала?

– Прислала несколько статей. Исследования из области когнитивно-поведенческой терапии, результаты которых помогают ее пациентам при панических атаках. Я просто переписала кое-что для тебя более понятными словами.

Я усмехаюсь:

– То есть упростила?

– Нет. – Она улыбается. – Просто меньше всего я хочу, чтобы тебе пришлось копаться в медицинских исследованиях, когда разум играет с тобой злую шутку.

Черт, я люблю эту девушку!

– Это могло бы помочь. Ты сказал, что хочешь поработать над этим, и я подумала, что, возможно, смогла бы использовать свои связи, чтобы помочь. – Кеннеди говорит неуверенно, будто оправдывается, в первую очередь перед собой. – Но я не хотела грузить тебя этим. В общем, все здесь, на моем компьютере, если ты когда-нибудь захочешь… Но серьезно: я не давлю. Просто…

– Кенни.

Озабоченно нахмурив брови, она смотрит на меня.

– Спасибо. – Я провожу ладонью по ее волосам. – Это много для меня значит. Я подумывал заняться этим вопросом, может быть, даже поговорить с кем-нибудь. Я обязательно использую эти техники. И спасибо, что упростила текст для меня! Знаю, ты любишь всю эту медицинскую хрень, но это не мое.

Я наклоняюсь и целую ее.

– Тебе не обязательно делать это, если ты не готов. Но если захочешь с кем-нибудь поговорить, моя подруга будет рада созвониться с тобой по видеосвязи в любое время. Или посоветует, к кому из специалистов в Чикаго можно обратиться.

– Я люблю тебя.

Эти слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их обдумать. Ну и ладно. Это правда, и уже очень давно.

Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Ее губы приоткрываются, чтобы что-то сказать в ответ.

– Ты знаешь, что я люблю тебя, Кенни.

– Кеннеди Кей Родез, или как там тебя, черт возьми, теперь зовут! – кричит Коди из ледяной ванны. – Время вышло?

– Ради всего святого, Коди! Вообще не вовремя.

– Черт… – Кеннеди смотрит на часы на своем телефоне. – Да, ты молодец.

Как раз в этот момент, когда мы оба глядим на экран ее телефона, все еще в напряжении после моего признания, раздается звонок. Код города – 415. Из Сан-Франциско.

– Ответь, – прошу я.

Она переводит взгляд с меня на телефон, потом снова на меня.

– Возьми трубку, детка.

Кенни спрыгивает с массажного стола, оставляя свой ноутбук, и направляется к выходу. Перед тем как открыть дверь, она принимает вызов и подносит телефон к уху:

– Алло?

Затем тишина: я не слышу ее разговора. Не узнаю ее реакции, когда ей предложат эту работу. Все, что я могу, – лишь наблюдать через маленькое стеклянное окошко, как она расхаживает по коридору, прижимая телефон к уху.

Она улыбается, разговаривая с тем, кто ей звонит. Заметив, что я наблюдаю оттуда, где только что признался ей в любви, она отходит от двери и скрывается из виду.

– Ты в порядке, чувак? – спрашивает Трэв.

Стуча зубами, Коди отвечает:

– Чертовски замерз и не могу найти свои яйца, но я справлюсь.

– Не ты, придурок! Я спрашиваю у Исайи.

– Нет, – просто отвечаю я.

– Это из-за ее новой работы? – доходит до Коди.

Они оба подходят и встают передо мной. Я чувствую беспокойство в их взглядах, но все мое внимание приковано к происходящему в коридоре.

Я усмехаюсь, но в этом нет ничего смешного:

– Не знаю, почему я считал, что у нас больше времени.

– Может быть, они еще не приняли решение. И звонят, чтобы об этом сообщить. Возможно, хотят дождаться до конца сезона.

– Нет. – Я даже не пытаюсь убедить себя в обратном. Нутром чую, что это за звонок.

Трэв похлопывает меня по плечу, и они с Коди оставляют меня мучиться – эти пять минут кажутся мне самыми долгими в жизни.

Пока Кеннеди прикидывает, когда ей лучше съехать с квартиры и улететь на Западное побережье, я застываю на месте, ожидая, что она вернется и скажет мне: все кончено.

Мои друзья все еще в комнате, когда дверь, наконец, открывается. Эти красивые волосы цвета оберн… Я буду скучать по ее веснушкам.

Кеннеди стоит в дверях. Взглянув на меня, она говорит:

– Меня не взяли.

Кеннеди не взяли. Разве такое возможно?

В какой гребаной вселенной она не получила работу?

Это единственный вопрос, который я задаю себе последние двадцать четыре часа.

В смысле, они что, не познакомились с ней? Не заметили, какая она чертовски умная? Не осознали, какая она трудяга? Как усердно работает? Кенни была так близка к исполнению своей мечты, а теперь этого вот так просто не стало.

Последние двадцать четыре часа были странными. Я разрывался между сегодняшней игрой и наблюдением за тем, как Кеннеди притворяется, будто не расстроена. Размышляет об этом телефонном разговоре и том, что ждет нас в будущем. Я почти не спал.

С другой стороны, Кеннеди прошлой ночью отрубилась и спала, как младенец, у меня на груди. Похоже, она смирилась со своей судьбой быстрее, чем я. Либо это так, либо в детстве ей не позволяли показывать свое разочарование, и она не умеет его проявлять.

Это не укладывается у меня в голове. Я никогда не сомневался в том, что она уедет. Единственный вопрос, который я себе задавал, – как мне выжить, когда это случится.

Все, что мы делали, было ради этого. Брак. Притворство, которое не было таковым с моей стороны. Месяцы вынужденного проживания в одном гостиничном номере в ожидании ее собеседования.

Время, которое мы провели вместе, позволило мне по-настоящему узнать Кеннеди и влюбиться в нее. И я влюбился. Черт возьми, я люблю эту женщину!

А теперь она снова вынуждена работать на врача-сексиста, не видя света в конце туннеля и не имея возможности выбраться отсюда.

Наш брак был игрой, ступенькой к лучшей жизни для нее. У нас был план. Но у меня есть и личный интерес. Моя первая реакция на эту новость – мысль о том, что нет худа без добра. Да, мне обидно за нее, но еще я чувствую огромное облегчение.

Кеннеди остается в Чикаго. Я в Чикаго. Между нами ничего не должно измениться. Мы продолжим то, что начали.

Если, конечно, она этого хочет. А я думаю, что так и есть: она хочет быть со мной.

И пускай Кенни ничего не ответила на мое признание в любви, но, во‐первых, я сказал ей эти слова по другой причине. Кроме того, она всегда была на несколько шагов позади меня в этих отношениях. Я влюбился в нее три года назад и буду совершенно счастлив подождать, пока она наверстает упущенное.

Но то, что она лишена возможности получить новый жизненный опыт в новом городе, не означает, что я не могу подарить ей его здесь. И пусть Кеннеди не признается, насколько расстроена, мое призвание – смешить людей. Особенно ее.

Постучав в дверь, я жду ответа. Думаю, сотрудница на ресепшене позвонит и сообщит, что я уже поднимаюсь, потому что должна была проверить, есть ли я в списке возможных гостей. Это шикарный дом. Полы выложены белым мрамором. Из динамиков в вестибюле звучит классическая музыка. Консьерж провожает меня на ее этаж.

– Кто там? – спрашивает она из-за двери своей квартиры.

– Кен, это я.

Первое, что я вижу, когда Кеннеди открывает дверь, – полное замешательство на ее лице.

– Что ты здесь делаешь? Я как раз собирала сумку, чтобы переночевать у тебя.

– Можно войти?

Ее взгляд скользит по моему лицу, и я вижу, как судорожно она сглатывает, распахивая дверь в квартиру и впуская меня внутрь.

Здесь безупречно чисто, если не считать нескольких газетных разворотов с незаконченными кроссвордами, брошенных на столике в прихожей. Как будто каждый раз, возвращаясь сюда, Кеннеди понимала, что была слишком занята, чтобы разгадать хоть один, отбрасывала его в сторону и больше никогда не брала в руки.

– Все в порядке? – спрашивает она.

– Да, а у тебя?

– Я в норме, – Кеннеди снова отмахивается от меня. – И не хочу об этом говорить.

Она так и не захотела это обсудить.

– Хорошо.

– Мне сегодня к тебе не приходить?

– Конечно, приходить! Ты думаешь, я смогу уснуть без тебя? Скорее всего, нет, но я даже не хочу это проверять.

Она удивленно улыбается.

– Я подумал, может быть, сегодня ты захочешь развлечься? Есть множество вещей, которые ты не делала ни разу в жизни. Например, ты ведь никогда раньше в День независимости не любовалась салютом над Нэви Пир в компании собственного мужа?

Поджав губы, я наблюдаю, как на ее лице появляетсяулыбка.

– Нет, такого со мной не случалось.

Подойдя к ней, я запускаю пальцы в волосы, слегка откидывая ее голову назад.

– Хочешь? – Я провожу большим пальцем по ее губам. – Но предупреждаю: там будет вся команда.

Она без колебаний кивает в ответ:

– Звучит идеально.

Многоквартирный дом Кеннеди возвышается над Нэви Пир, так что прогулка до него займет лишь несколько минут. На самом деле, судя по виду из ее окон, который я оценил, пока она переодевалась, салют будет виден из ее квартиры не хуже, чем с пирса.

Но после того, как Кеннеди отказали в работе, о которой она так отчаянно мечтала, я хочу, чтобы она повеселилась в компании людей, которые будут в восторге, узнав, что она остается.

Я держу ее за руку, и на ней та самая кепка, в которой она уехала в Калифорнию. Простая серая футболка, шорты из обрезанных джинсов и высокие кеды. Сегодня довольно сыро, хотя солнце только начинает клониться к закату. Прекрасный летний вечер в городе, который я люблю, с девушкой, которую я люблю, в компании команды, которую я люблю. Я счастливчик. Мне чертовски повезло, что она осталась.

Пробираясь сквозь толпу, я первым замечаю брата, который возвышается над остальными. Прислонившись к металлическим перилам спиной к воде, он поднимает руку, чтобы привлечь наше внимание.

– А вот и они.

– Я ничего не вижу, – говорит Кеннеди, приподнимаясь на цыпочки и пытаясь найти в толпе наших друзей.

Я изо всех сил стараюсь сдержать понимающую улыбку. Тщетно – она бьет меня в грудь:

– Заткнись.

– Привет, ребята! – говорит Миллер. Она держит Макса на руках, прислонившись спиной к моему брату.

– Сая.

– Привет, Букашечка!

– Парни у колеса обозрения. – Кай кивает в том направлении.

Я быстро чмокаю Макса в щеку, Миллер опускает его на землю и берет за руку Кеннеди, чтобы не потерять ее в толпе.

Моему племяннику, похоже, пришла в голову та же мысль, и он берет мою жену за другую руку, а затем – свою маму, с гордостью вставая между ними.

Кай посмеивается про себя, обнимает Миллер за плечи, и мы впятером идем вперед, выглядя как одна большая счастливая семья.

– Максик, малыш! – зовет Коди, приседая на корточки, чтобы оказаться на одном с ним уровне.

Мой племянник подбегает – если это можно так назвать – к нему, Коди подхватывает его на руки, и внимание команды сразу переключается на малыша. У кого-то из них назначены свидания, кто-то пришел один, но это не имеет значения: каждый из них улыбается Максу, дает ему пять или пытается рассмешить.

Мне очень нравится, как приняли Макса, когда он появился в нашей жизни. В прошлом году никто не жаловался на то, что с командой путешествует ребенок. Все сплотились вокруг моего брата и он чувствовал их поддержку. Это хорошие ребята, и я невероятно счастлив тому, что у меня такие товарищи.

Миллер берет Кеннеди под руку и уводит к одному из киосков, оставляя меня с Каем.

– Кажется, она в порядке.

– Да, – соглашаюсь я, наблюдая за ней издали. – Лучше, чем я думал.

– Что ты чувствуешь по этому поводу?

– Счастлив, – отвечаю я без колебаний. – Я в восторге, что она осталась.

– А в долгосрочной перспективе? Ты ведь думал, что это лишь на время. Что теперь будет с вашими отношениями?

Я поворачиваю голову в его сторону:

– Вот черт! Теперь я задумался…

Кай усмехается, обнимает меня за плечи и ведет к остальной команде.

– Один совет, братишка. Тебе стоит спросить свою ненастоящую жену, не хочет ли она стать твоей девушкой, раз уж осталась.

К счастью, этот разговор прерывается как раз перед тем, как ее руки обхватывают меня сзади за пояс.

– Здесь расписывают футболки, – говорит Кеннеди, прижимаясь щекой к моей спине.

– Ты думаешь о том же, о чем и я?

– Мы должны подарить Максу футболку с его именем!

– О, – я улыбаюсь. – Я подумал, что нам нужно сделать парные футболки: мне с твоим именем, а тебе – с моим.

– Почему мне кажется, что ты их уже заказал?

– Мы готовы, – говорит Трэвис, стоящий в начале очереди. – Можем покатать Макса в нашей кабинке. Там есть место.

– Ты уверен? – спрашивает Миллер. – Не возражаешь?

– Букашечка, хочешь поехать с ребятами? – спрашивает у сына Кай.

Макс взволнованно кивает и хлопает в ладоши, и Коди забирает малыша в свою кабинку. Кай и Миллер и остальные ребята садятся в свои, и мы тоже.

Как только дверь закрывается, Кеннеди берет инициативу в свои руки и забирается ко мне на колени, так что мы оказываемся лицом к окну.

– Я никогда не каталась на колесе обозрения.

– Что? – смеюсь я. – Да не может быть!

Она отрицательно качает головой, наблюдая, как мы медленно поднимаемся над горизонтом Чикаго. Мне требуется всего мгновение, чтобы сообразить, с кем я говорю. Иногда я забываю, что у Кеннеди не было нормального детства. Что ее претенциозная мать ни за что не пошла бы с ней на местную ярмарку или в парк развлечений.

– Но однажды я чуть на него не попала.

– О да? Как так?

– У моих родителей был дом в Хэмптоне, и однажды летом, мы собирались поехать туда: моя мама запланировала званый вечер. Мне было одиннадцать или двенадцать, и я не захотела слоняться там, пока пожилые люди будут делать вид, что нравятся друг другу. Пока наши вещи грузили в машину, я сбежала, села в метро и решила провести выходные на Кони-Айленде. Там было старое колесо обозрения. Оно выглядело забавно, а я никогда на таком не каталась.

– Не может быть!

Она издает смешок:

– Очень даже может.

– Ладно, бунтарка. И как, у тебя получилось?

– Нет. Тем не менее я добралась до Бруклина, прежде чем один из водителей нашей семьи подобрал меня и отвез прямиком в Хэмптон. Мама ничего не сказала, когда я приехала. Даже попытка убежать не помогла привлечь ее внимание. – Кенни снова прижимается к моей груди. – Моя фамилия на многих производит впечатление, но расти в этой семье было не очень весело.

Я кладу ладонь ей на бедро, а другой нахожу ее руку, лежащую на коленях, и провожу подушечкой большого пальца по кольцу.

– Мне все равно, какая у тебя фамилия, Кенни. Меня волнует только то, какая она сейчас.

Она смеется:

– Ты ведь знаешь, что моя фамилия на самом деле не Родез, верно? То, что мы женаты, не означает, что я автоматически взяла твою фамилию.

– Ну, нам, наверное, стоит что-то с этим сделать.

Кеннеди не отвечает. Точно так же, как не ответила, когда я признался ей в любви. И это нормально.

– Когда ты в последний раз разговаривала со своей матерью? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами:

– Я не говорила с ней после того ужина в Атланте.

– Совсем?

Она снова прижимается ко мне.

– Моя мать пыталась сказать, что я обязательно должна присутствовать на свадьбе Коннора и Мэллори, но мы с Дином решили туда не идти. С тех пор я с ней не разговаривала и не собираюсь этого делать. Я слишком долго старалась быть для них идеальной, но им все равно. Поэтому я пытаюсь сосредоточиться на собственном счастье.

Черт, мне это нравится!

– Горжусь тобой, Кен.

На ее губах появляется милая улыбка:

– Я тоже собой горжусь.

– Кстати, о Дине… Просто скажу: я расстроен, что он будет жить у тебя, пока их команда играет в Чикаго.

– Всего три коротких ночи. Ты даже не заметишь моего отсутствия.

Это ложь, и Кеннеди в курсе.

Мы смотрим на мой любимый город с высоты. Солнце начинает опускаться за горизонт, окрашивая озеро Мичиган в теплый золотистый цвет. Дома отражаются в воде.

– Мне здесь нравится, – тихо говорю я. – В Чикаго.

Она просто кивает.

– А тебе? – спрашиваю я, потому что мне действительно нужно это знать. Останется ли она со мной? Сможет ли быть счастлива здесь, хотя не собиралась оставаться?

– Я не задумывалась об этом раньше, но в последнее время мне стало нравиться здесь больше.

– Ты говоришь обо мне или о городе?

– Обо всем сразу. Вы идете в комплекте.

Сегодня вечером было очень весело. Мне нравится проводить время с командой на работе и вне ее. Раньше я слишком боялась нарваться на неприятности, а сейчас мне просто все равно.

Если бы доктор Фредрик собирался меня уволить, он сделал бы это давным-давно, но он просто не может, потому что я не совершила ни одной ошибки.

Ну, кроме того, что вышла замуж за игрока. И сделала этому игроку минет в туалете на работе. Боже, это было забавно!

– Кен! – кричит Макс, указывая на меня сверху вниз, сидя на плечах у своего отца. Он понятия не имеет, насколько громко кричит, благодаря огромным наушникам, которые надел, чтобы защитить уши от звуков фейерверка, который вот-вот начнется.

– Волнуешься, Букашечка?

Он улыбается мне, не в силах расслышать ни слова, и я отвечаю ему тем же.

Исайя целует меня в плечо, ухватившись обеими руками за металлическое ограждение перед нами, словно защищая.

– Привет!

– Привет!

– Мне нравится, когда ты улыбаешься, Кен.

– Мне тоже.

– Уточню: я считаю, ты всегда выглядишь потрясающе, но тебе чертовски идет быть счастливой.

Я прижимаюсь головой к его груди, и мы ждем, когда начнется салют.

«Возможно, никто никогда не позволял тебе почувствовать себя в безопасности, и именно поэтому ты не умеешь проявлять нежность?»

Я так отчетливо помню эти слова! Он произнес их в тот вечер, когда мы пошли ужинать и я попросила научить меня, как стать лучше в физической близости. Тогда я еще не знала этого, но он был прав.

Скользнув ладонями по бицепсам Исайи, я притягиваю его руки к себе, и в этот момент первый фейерверк взлетает в воздух. Раздается всеобщий изумленный вздох, и темное небо Чикаго озаряется красным светом.

– Ведь это так, да? – тихо спрашивает он, шепча мне на ухо, когда шоу начинает набирать обороты. – Ты счастлива?

На его лице читается беспокойство.

Конечно, я счастлива, но Исайя имеет в виду мои чувства по поводу того, что я не поеду в Сан-Франциско, а я не хочу сейчас об этом говорить.

Я вообще не хочу разговаривать.

– Пойдем, – говорю я, беря его за руку и увлекая за собой по пирсу.

– Куда?

– Есть еще одно место, откуда я хочу посмотреть на салют. Там я смогу тебе показать, насколько счастливой ты меня делаешь.

Дверь в мою квартиру не успела закрыться, а я уже швыряю его кепку на пол и стягиваю футболку через голову.

– Ну, черт возьми, – протяжно выдыхает он.

– Точно. Ты знаешь, чего я хочу. Возьми меня. – Пересекая гостиную, я распахиваю шторы, позволяя нам видеть салют, который все еще продолжается за окном. – Прямо здесь.

Сбросив туфли, я стягиваю шорты, оставшись в одном лифчике и трусиках, и стою прямо перед окном, выглядя как охваченная желанием женщина, какой я и являюсь.

Я так отчаянно его хочу, что это было бы неловко, если бы я не знала, что он чувствует ко мне.

На другом конце комнаты Исайя, не сводя с меня глаз, запирает дверь. Он облизывает нижнюю губу, неотрывно глядя на меня.

Медленно, нарочито медленно я завожу руку назад и расстегиваю лифчик.

– Задерни шторы.

– Нет.

Он стискивает зубы.

– Кенни, мне глубоко наплевать, какой оттуда открывается вид, но я абсолютно уверен, что ни с кем не разделю этот вид на тебя. Задерни чертову занавеску!

На моем лице появляется бунтарская улыбка, и я позволяю лифчику соскользнуть с плеч.

– Кеннеди.

– Это одностороннее стекло, пещерный ты человек! Мы можем смотреть, но то, что внутри, не видно снаружи.

Проходит некоторое время, прежде чем он выдавливает из себя смешок, но тот получается сдержанным и невеселым. Исайя пересекает гостиную, направляясь к бару, где стоит графин с неприлично дорогим виски. Он наливает виски в стакан, прислоняется к стойке и медленно подносит его к губам.

– Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул?

Обхватив ладонями свою грудь, я слегка сжимаю ее, нуждаясь в прикосновениях.

– Кажется, это очевидно.

Его взгляд прикован к моим пальцам, когда я тереблю свои соски. Он делает еще один медленный глоток.

– Покажи мне.

– Что?

– Покажи, где ты хочешь, чтобы я тебя взял.

Мои щеки вспыхивают, а он откидывается на спинку стула, наблюдая за приватным шоу, пока за моей спиной взрывается фейерверк.

Мои руки продолжают блуждать по груди.

– Твоя идеальная грудь… – говорит Исайя. – Я возьму тебя между сисек и трахну тебя там сегодня вечером. Что-нибудь еще?

Рукой я провожу вниз по животу, позволяя среднему пальцу скользнуть по нижнему белью, слегка дразня клитор.

– Я не вижу, к чему ты прикасаешься, Кен.

– К этому. – Я туго натягиваю трусики, используя резинку на бедрах, позволяя ткани скользнуть между складочками, но все равно не показывая ему всего.

– Подразни.

Мое тело чувствует его оценивающий взгляд с другого конца комнаты, и оно начинает двигаться и раскачиваться само по себе. Его взгляд прикован только ко мне – он не обращает внимания на шоу за окном.

Никто никогда не смотрел на меня так, как он. Мне никогда так не поклонялись: он меня боготворит. Мне никогда не нужно было задавать ему вопросы, потому что он непоколебим в своих чувствах ко мне.

Я не снимаю трусики, но сдвигаю их в сторону.

– Избавься от них, – говорит мой муж, прежде чем сделать еще один глоток.

И я прямо перед окном сбрасываю их и оказываюсь абсолютно обнаженной, в то время как Исайя остается на другом конце комнаты, все еще полностью одетый.

Мои пальцы снова находят клитор, и взгляд Исайи переключается туда. Муж улыбается мне так, словно знает какой-то секрет, словно гордится тем, что я стою обнаженная и ласкаю себя для него.

– Тебе нравится делать все, что я говорю, когда ты в таком состоянии, да? Нуждаешься в этом, отчаянно этого хочешь.

Я судорожно киваю.

– Тогда засунь палец в свою идеальную киску и покажи мне, где именно ты хочешь, чтобы я тебя взял.

Так я и делаю, вставляя палец внутрь. Сначала медленно, только на треть.

Он качает головой:

– Еще.

Я продолжаю и покачиваюсь на своей руке с тихим стоном. Другой рукой я хватаю себя за грудь и сжимаю ее.

– Черт… – Вырывается у Исайи, прежде чем он выплескивает остатки напитка, швыряет пустой стакан на диван и идет через комнату. Три шага – и он прижимает меня к окну.

Ягодицы прислоняются к стеклу, а мой палец все еще внутри. Я двигаюсь. Это очень легко. Я слишком влажная.

Исайя раздвигает мне ноги коленом. Проводит указательным пальцем вверх по внутренней стороне моего бедра, усиливая возбуждение.

– Красотка, – одобрительно бормочет он, и когда я думаю, что он собирается засунуть этот палец себе в рот, Исайя прижимает его к моему: – Открой ротик.

Я подчиняюсь.

– Ты должна попробовать это сама. Может быть, тогда поймешь, почему я так тебя обожаю. На вкус ты божественна.

Он направляет палец мне в рот, и я, не колеблясь, облизываю его целиком, прежде чем оценить себя на вкус.

Когда он вынимает палец, раздается непристойное чмоканье, и мои руки тут же скользят к его ремню.

– Я не разрешал тебе прекращать ласкать себя, Кенни.

Я на мгновенье замираю, прежде чем снова скользнуть пальцем внутрь себя, но тут же добавляю второй.

– Черт возьми, ты так хороша! – Он быстро снимает ботинки и брюки, оставаясь в рубашке. – Так чертовски умна. И такая милая, когда этого хочешь. Ты моя.

– Да. – Это все, что я могу сказать, запрокидывая голову к окну. Громкие хлопки фейерверков заглушаются бурлящим оргазмом, который вот-вот готов меня накрыть. Но двух моих пальцев недостаточно.

Мой взгляд прикован к его члену, к тому, как он двигает кулаком. Черт, он уже возбужден.

Исайя разворачивает меня, прижимая грудью к стеклу.

– Наслаждайся салютом, детка. Это то, чего ты так хотела.

Я издаю стон, всем телом прижимаясь к окну, одной рукой упираясь в него, а другой поглаживая себя.

Но затем Исайя вытаскивает мои пальцы из киски и направляет к клитору.

– Не прекращай ласкать себя, хорошо, Кен?

Он помогает мне обводить клитор, надавливая подушечками пальцев на мои.

Мой горячий выдох оставляет на стекле туманную пленку, но это далеко не так грязно, как когда Исайя ударяет рукой по стеклу, чтобы собраться с силами, размазывая мою смазку так, чтобы мы оба могли все видеть.

– Прогнись, детка.

Я не колеблюсь, и когда в небо взлетает еще больше фейерверков, Исайя прижимает головку своего члена к моему входу, а когда вокруг слышатся оглушительные хлопки, входит в меня.

– Черт! – вскрикиваю я.

Он так легко выходит и входит обратно! Я очень влажная и уже готова кончить.

Даже не замечаю, когда мои пальцы перестают двигаться. Я так сосредоточена на том, как член Исайи погружается в меня, что забываю дышать.

– Что я сказал? Продолжай ласкать клитор.

Я делаю это быстрыми движениями, потому что уже чертовски близка к пику.

– Ты знаешь, Кеннеди, как мне повезло?

Я издаю стон, уткнувшись в стекло.

– Ты понимаешь, насколько ты умная, способная и, черт возьми, особенная?

Его слова заставляют меня прижаться крепче. Я знаю, что он делает: пытается поддержать мою самооценку после того телефонного звонка. И у него получается.

– Я ждал, чертовски ждал этого. Ты – ответ на мои молитвы. Знаешь об этом?

Мои пальцы лихорадочно двигаются, пока он берет меня сзади.

– Хочешь знать, что больше всего понравилось мне в последние пару месяцев, помимо того, что я занимаюсь любовью с женщиной, созданной специально для меня? Возможность наблюдать, как ты оживаешь. Ты знаешь об этом, Кенни? – Он входит так глубоко, как я мечтала. – Твоя улыбка, твой смех – черт, я могу кончить, просто подумав об этом!

Костяшки его пальцев белеют, когда он сжимает ладонь в кулак, прислоняясь к стеклу, а другой рукой впивается мне в бедро. Наверняка завтра там проявятся синяки.

Склонившись надо мной, он касается губами моей шеи:

– Боже, я люблю тебя.

Это все, что мне нужно.

– Исайя! – кричу я, сжимаясь вокруг него.

Никто не говорил мне таких слов. Ни один человек. Никто даже не пытался притвориться, что это так.

Но у меня нет ни малейшего сомнения в том, что Исайя говорит правду. Именно это позволяет ослепляющему оргазму пронзить меня насквозь. Я вжимаюсь в стекло, а фейерверки снаружи кажутся такими незначительными по сравнению с теми, что терзают мое тело…

– Черт возьми, ты пульсируешь, – говорит он, все еще находясь глубоко внутри меня.

Я продолжаю двигаться, а как только заканчиваю, он медленно выходит.

– Такая красивая, – шепчет Исайя, запуская пальцы в мои волосы и нежно поворачивая к себе лицом.

Он целует меня прямо здесь, у окна, пока мое тело дрожит от оргазма.

Я едва замечаю, как он разворачивает меня целиком и ставит на колени. Я слишком сосредоточена на своем оргазме, но все же сажусь на дрожащие, измученные колени, не отрывая взгляда от его блестящего члена.

Губы Исайи лукаво изгибаются, когда он смотрит на меня сверху вниз.

– Самое время встать передо мной на колени. Последние три года я стоял на коленях перед тобой.

Я запрокидываю голову.

– Мне чертовски нравится стоять перед тобой на коленях.

– М-м-м, – мурлычет Исайя, приподнимая мой подбородок двумя пальцами, чтобы я полностью сосредоточилась на нем. – Ну разве ты не прекрасна?

Не сводя с меня глаз, он одной рукой снимает рубашку и швыряет ее куда-то в угол.

– Напомни мне еще раз, что тебе не нравилось в этой груди.

Он взвешивает мои груди в руке, большими пальцами обводя набухшие соски.

– Она маленькая.

– Хм… – Моментально присев, он двумя пальцами скользит по моей чувствительной киске, собирая влагу. – И почему ты так думаешь?

«Потому что мне постоянно об этом говорили».

Но я не осмеливаюсь произнести имя, стоя на коленях перед собственным мужем и все еще не придя в себя после оргазма.

– Не хочешь мне ответить? – спрашивает Исайя, вставая и размазывая смазку по моей груди. Он в восторге от этого, как будто только что создал художественный шедевр. – Прекрасно! Я без проблем докажу что ты не права. А теперь раздвинь свои прелестные груди.

Я делаю, как он велит, а Исайя делает шаг вперед и просовывает свой член между ними.

Черт возьми!

Капля на его головке так и манит слизнуть ее каждый раз, когда член проскальзывает сквозь мои пальцы.

– Черт, это будет быстро.

Я никогда не видела его таким возбужденным, таким отчаянным, как сейчас, когда он наблюдает за тем, как его член скользит по моей груди.

– Ты хочешь, чтобы я тебя развернул? – спрашивает Исайя, с трудом переводя дыхание. – Ты пропустишь салют.

Стоя спиной к пирсу, я поднимаю глаза и говорю:

– Это единственное шоу, которое я хочу посмотреть сейчас.

– Боже, – выдыхает он, скользя ладонью по моей голове. – Ты лучшая девушка.

– Твоя единственная девушка, – поправляю я.

– Ты абсолютно права.

Расправив плечи, не пытаясь скрыть ни единой детали своей фигуры, я позволяю ему брать меня. Вряд ли я когда-нибудь снова испытаю неуверенность по поводу своей груди. Если меня угораздит вновь задуматься об этом, я буду вспоминать, как пульсировал его член, как он стиснул зубы, кончая. Как простонал мое имя, когда горячие струи спермы брызнули мне на шею и подбородок.

Его член все еще подрагивает, изливаясь до последней капли, и с губ Исайи слетает стон… Боже, я никогда не забуду этот звук.

Скрестив руки на стекле, Исайя опускает голову на предплечья. Его грудь вздымается, и он возвышается надо мной.

– Черт, это было круто, – выдыхает он, не сводя с меня глаз.

Глядя ему в глаза, я собираю его сперму со своей шеи и обмазываю ею сосок, лаская себя, пока он смотрит голодными карими глазами.

– Господи, Кенни… Клянусь, если бы я уже не был женат, то, черт возьми, женился бы на тебе.

Я прикусываю губу, улыбаясь:

– Взаимно.

– Если тебе все еще больно, я могу попробовать поработать над этим позже.

Я с интересом приподнимаю брови, выпрямляясь на массажном столе.

– Прекрати думать обо всяких пошлостях, Родез! – Кеннеди стоит между моих раздвинутых ног и полиэтиленовой пленкой обматывает мой торс по диагонали, чтобы прикрепить пакет со льдом. – Если плечо все еще будет беспокоить, когда ты вернешься домой, я приду и сделаю перевязку перед сном.

– А что, если мой член все еще будет болеть, когда я вернусь домой?

– У тебя есть две руки.

Приоткрыв рот, я обхватываю ее за бедра и притягиваю ближе.

– Мы понимаем, – ворчит Монти. – Вы влюблены друг в друга. Но как насчет профессиональной этики?

– Очевидно, они не очень-то следуют этому правилу. – Риз входит в тренажерный зал. Сегодня она на высоких каблуках и в юбке-карандаш. – Эммет, мне нужно с тобой поговорить. Пройдем в твой кабинет?

Она проходит в кабинет, и ее светлые волосы подпрыгивают при каждом шаге. Монти стоит, скрестив руки на груди, как будто у него есть возможность не следовать за ней. Он глубоко вдыхает через нос, вспоминая, что хочет сохранить работу, и следует за ней, закрывая за собой дверь.

– В чем дело? – спрашивает Кеннеди.

– Я не знаю, но в последнее время у него паршивое настроение. Риз постоянно напоминает ему о том, что в следующем году его контракт заканчивается.

– Они не станут избавляться от Монти. С тех пор, как он стал полевым менеджером, у вас хорошие результаты. Даже отличные! И все его любят.

– Все, кроме нее. И, начиная со следующего года, значение будет иметь только ее мнение.

Кеннеди убирает рулон с полиэтиленовой пленкой, и на ее губах появляется милая улыбка.

– Ты в восторге от этого, да?

– Не потому, что ей не нравится Монти. Но я с нетерпением жду, когда Риз займет это место. Если мы посмотрим на ситуацию с положительной стороны, то я стану работать на первую в истории ГБЛ женщину – владельца команды.

А сама Кеннеди должна была стать первой женщиной – главным врачом команды.

И снова это противоречивое чувство! Да, она остается здесь. Мы можем продолжать делать то, что начали. Но при этом моя любимая упустила возможность, которой ждала всю жизнь…

– Родез! – окликает Сандерсон, другой спортивный тренер. – Тут кое-кто в коридоре хочет тебя видеть.

Я в замешательстве оглядываюсь на Кеннеди.

– Кто это? – спрашивает она.

– Это… – Сандерсон колеблется. – Дин Картрайт.

Я разражаюсь смехом.

– А-а. Да ни за что!

– Исайя!

– Кенни, я и пальцем не тронул его во время сегодняшней игры. Мне придется с ним столкнуться еще в двух матчах этой серии. Ты не будешь спать в моей постели, пока он здесь. Чего еще ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы вы поговорили.

Она твердо стоит на своем, не отводя взгляда. Меня и так раздражает, что вчера вечером Кеннеди осталась у себя, чтобы провести время с ним. А теперь он хочет со мной поговорить?

Я хочу закричать «нет». К черту этого парня! Но действительно не знаю, как отказать этой девушке. Никогда не знал.

– Хорошо, – фыркаю я. – Но в качестве благодарности от тебя я принимаю только сексуальные услуги.

С легкой усмешкой на губах Кеннеди качает головой и уходит, чтобы заняться моим товарищем по команде.

С пакетом льда и в одних шортах я выхожу из тренажерного зала и вижу Дина, который ждет меня, прислонившись к стене.

– Что? – спрашиваю я, держась в своей части коридора, ближе к двери, чтобы иметь возможность уйти, как только он скажет какую-нибудь глупость, которая мне точно не понравится.

Дин откашливается.

– Я должен извиниться.

Это заставляет меня резко повернуть голову в его сторону, приподняв бровь.

– Кеннеди меня отчитала. Она узнала подробности нашего маленького детского соперничества.

Узнала?

Я пытаюсь изобразить безразличие.

– Ну, я ей ничего не говорил.

– Я бы не стал тебя винить, если бы ты это сделал.

Повисает тяжелая пауза. Дин сосредоточенно смотрит на ковер у себя под ногами, ему явно не по себе.

– По правде говоря, я был говнюком.

– И все еще им остаешься.

Он предупреждающе смотрит на меня.

– Да, иногда я злюсь, но в детстве был зол постоянно и срывался на тебе. Так что… прости.

– И каково тебе извиняться?

– Отвратительно.

– Ну, на самом деле меня это уже не волнует, так что неважно.

– Нет, волнует, – говорит он. – И это правильно. Я вел себя ужасно. Я цеплялся к тебе, потому что мог, и от этого чувствовал себя лучше, хотя почти все остальное в моей жизни было дерьмово.

Я наблюдаю за ним, пытаясь уловить хоть какой-то намек на ложь, которая обычно слетает с уст Дина Картрайта. Только на этот раз он кажется… искренним.

– Господи! – Я выдавливаю из себя смешок. – Что, черт возьми, сказала тебе Кеннеди?

– Да она чертовски зла! Сказала, что перестанет со мной общаться, если я не извинюсь. И вот я здесь, приношу свои извинения.

Я отмахиваюсь:

– Ты молодец. Я дам ей знать, что ты это сделал.

Я поворачиваюсь к тренажерному залу, но Дин останавливает меня.

– И все-таки, – говорит он, – прости меня. Знаю, ты, наверное, не поверишь, но я уже не тот парень. Ну… – Он качает головой. – Если только рядом нет моего отца. Он, как правило, пробуждает во мне все самое худшее.

– Да, твоя семья – отстой.

– Мне ли не знать! За исключением Кеннеди, они все те еще сволочи. И я не понимал, почему моя жизнь была дерьмовой, а твоя – нет. У тебя было все, о чем я мечтал, и я ненавидел тебя за это.

– Меня? – недоверчиво спрашиваю я. – У меня не было ничего. У тебя была самая лучшая бейсбольная экипировка. Новые машины. Черт, ты отбивал всех девушек, которые мне когда-либо нравились! Я ездил на игры на автобусе. Я делил снаряжение с братом, и в половине случаев оно мне не подходило.

– У тебя был брат, который заботился о тебе. Он сделал бы для тебя, что угодно, а ты – для него. Тебя все любили.

Я мог бы поспорить, но он прав. Мы с Каем были готовы на все ради друг друга, и мне всегда нравилось веселить окружающих. С точки зрения Дина, я был по натуре веселым парнем, но он не знал, что я всю жизнь работал над этим образом. Веселил и смешил других, даже когда мне было плохо.

– Отец швырнул мне кредитку, чтобы компенсировать свое отсутствие, – продолжает Дин. – И в тот единственный раз, когда он пришел на матч, мы играли против вас. Отцу было нечего сказать мне после игры, но он остался в восторге от вас. Я возненавидел тебя за это. Я долго вымещал на тебе злость и сожалею об этом. – Он протягивает мне руку.

– Черт возьми… Кеннеди действительно вынесла тебе мозг, да?

– Никогда не видел ее такой взбешенной.

Я хочу простить Дина ради нее, но еще больше – ради себя. И пожимаю ему руку.

– Ты сильно взбесился, узнав о нас? – спрашиваю я, и в моем тоне слышится веселье.

– О, даже не начинай! Наконец-то в этой гребаной семье появился человек, с которым мне хорошо, и тут она взяла и вышла замуж именно за тебя. – Он смеется, качая головой. – Я был в ярости! И не только потому, что это ты. Скорее, из-за того, через что ей пришлось пройти, чтобы в итоге выйти замуж за парня, с которым она не хотела быть.

– Я понимаю.

– Но ты не знаешь всего, Родез. Возможно, Кеннеди рассказывала тебе о том, как росла, но я был вынужден молча наблюдать за всем этим. В первые годы, когда наши родители только устраивали их свадьбу с Коннором, она часто плакала по ночам, пока не отрубалась. Я слышал это через стену. А наутро она вела себя так, будто ничего не произошло. Когда мы подружились, Кеннеди наконец призналась, насколько несчастна, и тут же сообщила, что даже не представляет себе, что такое счастье. Насколько это хреново?

Я пытаюсь напомнить себе, что сейчас она счастлива. Конечно, Кенни не получила работу мечты. Не смогла начать все сначала, как хотела. Не ходила на свидания. Но у нее есть я, и она, кажется, счастлива.

Ведь так?

– Однажды, – продолжает Дин, – она набралась смелости и стала умолять свою мать расторгнуть помолвку. А Кеннеди, как ты знаешь, перфекционистка. Она столько лет пыталась быть идеальной дочерью, что ты можешь представить, как трудно ей это далось. Я никогда не видел, чтобы кого-то так ругали, как ее. Назвали эгоистичной, неблагодарной – список можно продолжить. И конечно, я чувствовал себя виноватым, ведь Кеннеди оказалась в таком затруднительном положении из-за меня. Я не хотел брать на себя управление семейным бизнесом, поэтому ей пришлось бы выйти замуж за человека, который был готов это сделать.

Все внутри переворачивается, когда я думаю об этой маленькой несчастной девочке с волосами цвета оберн.

«Сейчас она счастлива», – повторяю я себе.

– Я не могу описать, какое облегчение испытал, когда Кеннеди с ним порвала, – продолжает Дин. – Она наконец-то получила немного свободы и могла делать все, что захочет. Все, что сделает ее счастливой. Наконец-то у нее появилась возможность разобраться, что такое счастье, и впервые в жизни она могла принимать собственные решения. Так что можешь представить, насколько я был взбешен, узнав, что вы поженились и Кеннеди оказалась в ловушке других отношений, которых не хотела.

Его слова поразили меня в самое сердце. Я сделал это – втянул Кеннеди в отношения, которых она не желала. Не дал ей расторгнуть брак, которого она не хотела, и придумал план по сохранению ее работы. И ради чего? Она не получила должность своей мечты, и теперь ей снова приходится терпеть нападки доктора Фредрика.

Последние несколько дней я эгоистично тешился мыслью, что у меня будет все: она, жизнь в этом городе, моя семья. А что получит Кеннеди?

– Она рассказывала мне, что хочет начать все сначала в новом городе, получить работу, которой заслуживает, и кого-нибудь встретить. Так что да, я был взбешен, узнав, что у нее снова все это отняли. Но я был неправ. Она не чувствует себя в ловушке. Очевидно, что Кеннеди хочет быть с тобой.

– Я в этом не уверен. – Я отвечаю бесцветным голосом, уставившись в пол, словно зомби, потому что в этот момент осознаю то, чего упорно не хотел замечать. – Может быть, у нее просто нет другого выхода.

– О чем ты? Она отказалась от работы в Сан-Франциско, чтобы быть с тобой. У нее был вариант, но она не захотела им воспользоваться.

Я возвращаюсь к реальности:

– Что? О чем ты говоришь?

– О работе, на которую Кеннеди не согласилась. На прошлой неделе ей позвонили и предложили должность главного врача. Хотели, чтобы Кеннеди немедленно приступила к работе, но она отказалась.

Это не может быть правдой…

– Какой это был день? Вторник?

Он на секунду задумывается.

– Думаю, да. Кеннеди сказала, что вы были в тренажерном зале, когда ей позвонили.

Что происходит?

Какого черта Кеннеди отказалась от такой возможности? С тех пор, как мы познакомились, она трудилась ради того, чтобы стать главным врачом. Делала все, что угодно, лишь бы уйти с нынешней работы, для которой слишком образованна. Все, чтобы перестать работать под руководством доктора Фредрика.

Она не могла поспешно принять такое решение ни с того ни с сего. Это я импульсивный человек, а она планирует каждый шаг. Кеннеди планировала этот переезд весь год. И что? Она осталась из-за меня?

Черт возьми… Я сказал, что люблю ее, прямо перед тем, как она ответила на тот телефонный звонок.

Я всегда переживал, что меня бросят, узнав, какой я на самом деле. Сколько раз я ей это повторил?

Она пытается остаться ради меня.

– Черт, – ругается Дин. – Ты не знал…

Не глядя на него, я медленно качаю головой.

– Теперь знаю.

– Добрый вечер, мисс Кей! Добро пожаловать! – приветствует меня женщина, работающая на ресепшене в моем чересчур дорогом многоквартирном доме. – Вы снова останетесь на ночь? Хотите, я закажу для вас ужин?

Я иду по коридору к лифту, держа в руке ключи, и не останавливаюсь, чтобы поболтать.

– Не сегодня, но спасибо! Я возьму кое-что из вещей и уйду.

Она одаривает меня самой любезной улыбкой.

– Конечно. Пожалуйста, дайте знать, если вам понадобится помощь.

– Спасибо! – успеваю выпалить я, и двери лифта закрываются.

Персонал в вестибюле добрый и услужливый, что вполне объяснимо: это одно из самых дорогих зданий в городе. И мне интересно, что они думают, когда я захожу сюда через день, беру одежду и через несколько минут отправляюсь к Исайе.

За исключением недавних нескольких ночей, когда Дин оставался у меня на ночь, я не могу вспомнить, когда в последний раз здесь ночевала. Это место больше не кажется мне домом. Полагаю, оно им и не являлось, но это особенно очевидно сейчас, когда я чувствую себя дома, находясь рядом с Исайей в его квартире.

Бо́льшая часть моих вещей там, но мы не обсуждали возможность переезда. До прошлой недели я даже не собиралась оставаться в Чикаго, не говоря уже о том, чтобы жить с Исайей.

Но сейчас все изменилось. Теперь я остаюсь, и ни у кого из нас не хватило смелости это обсудить. Что мы будем делать теперь, когда наша игра окончена?

А потом нам предстоит другой серьезный разговор. Мне нужно кое в чем признаться. На самом деле мне предложили должность главного врача в Сан-Франциско, но я решила отказаться.

Я несколько дней обдумывала ситуацию. Я хотела получить эту работу. Это все, о чем я мечтала. Переехать в другой город, познакомиться с новыми людьми. Понять, что значит быть свободной и счастливой. Но оказалось, что мне не нужно переезжать: я уже обрела то, что искала. Все эти годы оно было рядом со мной.

Когда Исайя признался мне в любви, я поняла, что у меня уже все есть. Он сказал это не для того, чтобы услышать то же в ответ. Не с целью изменить исход наших отношений. Но это произошло.

Впервые в жизни мне оказалось нетрудно поверить, что кто-то может испытывать ко мне такие чувства. Исайя месяцами доказывал мне это. Его слова были просто напоминанием о том, что я уже знала.

Он меня любит.

Настолько, что, скажи я ему, что получила работу и отказалась от нее, он не позволил бы мне остаться. И я не предоставила ему такую возможность.

До Исайи мне было комфортно одной. Одиночество было единственным, что я знала. Я развлекалась, как могла. Убеждала саму себя, что меня устраивает такой образ жизни. Но теперь у меня есть шанс на будущее, в котором, я не буду одинока, и мне не хочется все испортить.

Вот почему я отказалась от работы. Ради него. Но и ради себя тоже.

В последние дни мы виделись не так часто, как хотелось бы. Команда Атланты приехала в город для серии игр с «Воинами», и Дин оставался у меня ночевать, но сегодня я собираюсь вернуться к Исайе.

Отперев входную дверь своей квартиры, я бросаю ключи на столик в прихожей и направляюсь прямиком в спальню. Бросив спортивную сумку на кровать, собираю вещи: нижнее белье, носки, все, что мне может понадобиться. Я беру с собой достаточно, чтобы какое-то время сюда не возвращаться.

Здесь тихо, в этом огромном пентхаусе с большими окнами, из которых открывается вид город. От мраморных полов эхом отражается каждый шаг. Ненавижу это!

Я хочу согреться в постели Исайи, или посидеть с Миллер за семейным ужином, или послушать, как парни подначивают друг друга в тренажерном зале. Я хочу быть там, где мне хорошо, и уж точно не в квартире, которой владеет моя семья.

Продолжая собирать вещи, я включаю телевизор, чтобы создать фоновый шум, надеясь, что он сможет заполнить тишину, пока я не выберусь отсюда. Канал тот же, на котором я выключила телевизор вчера вечером, – новости ГБЛ: здесь в течение дня транслирует основные моменты игр, приправленные фразочками комментаторов.

Вот что показывают сейчас. Четверо парней сидят за столом и обсуждают возможные исходы в связи с приближающимся окончанием обменов в лиге. Они говорят о том, что команды, не попавшие в плей-офф, освобождают игроков, которые получат свободу действий в межсезонье. Рассуждают, на что рассчитывают некоторые команды, попавшие в плей-офф.

И вдруг они называют имя, которое я никак не ожидаю услышать:

– Я только что получил интересную информацию, – говорит один из них. – И кто знает, вдруг это правда? Ходят слухи, что Исайя Родез из «Воинов Города ветров» заинтересован в трейде [34].

Я замираю с парой носков в одной руке и чистыми легинсами в другой.

– Это не может быть правдой, – предполагает другой. – «Воины» ни за что его не отпустят! В этом году у него самый высокий показатель результативности за всю карьеру, и в настоящее время команда занимает довольно стабильную позицию в плей-офф.

– И он играет вместе с братом.

– Верно. Но Кай Родез осенью завершает карьеру, и у Исайи есть возможность продолжить играть в следующем сезоне. Возможно, он присматривается к другим клубам, желая уехать из Чикаго. Я сомневаюсь, что он отправится куда-то в середине сезона, но есть вероятность, что в следующем году он перейдет куда-то еще, если поступит подходящее предложение.

– Опять же, все это не точно, но такой слух распространился по всей лиге в последние сутки, и, как правило, нет дыма без огня.

Я замираю в своей спальне. Что, черт возьми, происходит?

Они продолжают что-то обсуждать, но я не слушаю. В ушах стоит звон. У меня закрадываются сомнения.

Исайя не собирается уезжать. Это невозможно.

Но если эти слухи верны, почему он хочет уехать? Здесь все его друзья. Его семья. Его брат. Ему нравится играть под руководством Монти.

И я.

Я осталась здесь ради него.

Проклятье!

Я осталась здесь ради него, но весь сезон мы оба думали, что я уеду. Все это время мы считали, что наш брак временный. И однажды этой игре придет конец. Но я осталась, и теперь он пытается уйти.

Да, я знаю, что Исайя любит меня, но он не обещал любить меня вечно. Лишь сейчас.

В моем сознании возникает слишком много навязчивых мыслей, но вместо того, чтобы поверить в них, я падаю на кровать и беру телефон, чтобы позвонить Исайе.

Он не отвечает.

Я пробую еще раз, и в тот момент, когда меня переключает на голосовую почту, на телефон начинают приходить сообщения.

Миллер: Что, черт возьми, происходит?

Кай: Где Исайя? Он не отвечает.

Коди: Эти слухи правдивы?

Миллер: Кай сходит с ума.

Трэвис: Ты слышала о том, что происходит?

Кай: Кен, скажи моему брату, чтобы перезвонил мне прямо сейчас. Он не отвечает на звонки.

Когда я читаю эти сообщения, мои руки дрожат. Очевидно, слухи достаточно правдивы, раз даже его брат понял, что что-то не так.

Кажется, меня сейчас стошнит. И почему, черт возьми, Исайя не отвечает на звонки?

Я собираюсь позвонить ему снова, когда раздается стук в мою входную дверь. Я вскакиваю с кровати и бегу открывать, точно зная, кого увижу.

Дверь распахивается одним отчаянным быстрым движением. Глаза Кеннеди широко распахнуты, она тяжело дышит.

– Что случилось? – быстро спрашиваю я. Делаю шаг в ее квартиру, и она мгновенно отступает, сохраняя дистанцию. – Что происходит?

– Это правда?

– Что именно правда?

– Когда закончится сезон, ты собираешься стать свободным агентом[35]? Или попросишь об обмене? Или что, черт возьми, все обсуждают?

Черт!

Наши взгляды встречаются, мои губы приоткрываются, но я не произношу ни слова.

– Боже мой… – Она прикрывает рот дрожащей рукой. – Это правда.

– Где ты об этом услышала? – Вытащив из заднего кармана телефон, я обнаруживаю бесчисленные пропущенные звонки и сообщения от нее, моего брата и товарищей по команде. – Черт!

– Об этом сказали по телевизору. Какие-то эксперты обсуждали слухи о трейде, и всплыло твое имя.

Закрыв глаза, я глубоко вздыхаю.

– Мой агент не умеет держать рот на замке.

Я только вчера звонил ему с вопросом о возможном переходе в статус свободного игрока в следующем сезоне, если поступит подходящее предложение. Но также он знает, что получит огромную выплату по следующему контракту, который я подпишу, и не смог удержать эту новость при себе даже двадцать четыре чертовых часа.

Бросив на столик в прихожей конверт из плотной бумаги, который принес с собой, я снова пытаюсь подойти к своей жене.

– Кен…

Она вздрагивает:

– Не прикасайся ко мне.

Мой желудок сжимается от этих слов, от того, как она отреагировала. От неожиданности я замираю на месте.

Это будет намного сложнее, чем я представлял. Кеннеди солгала насчет работы, а теперь вдруг решила, что не может мне доверять.

– Я хотел тебе все объяснить.

– Ты меня бросаешь?

Какого черта?

– Что ты сказала?

– Ты хочешь уехать из Чикаго из-за меня? Знаю, предполагалось, что наши отношения – только на время, и это я должна была уехать… Так что если ты делаешь это, потому что не хочешь быть со мной…

– Ни за что на свете не сомневайся в том, что я хочу быть с тобой! Ни за что на свете.

– Я просто…

– Даже не думай объяснять эту нелепую ситуацию тем, что я от тебя сбежал. Я не хочу этого слышать. Я тебя люблю. Ты знаешь это. И буду продолжать любить тебя, где бы ты ни жила: в Сан-Франциско или другом городе. Это не изменится. Но ты точно не останешься в Чикаго, Кеннеди.

Она стоит, ошеломленная, потеряв дар речи. Ее губы, которые я так хочу поцеловать, слегка приоткрылись в замешательстве.

– Я не собираюсь в Сан-Франциско. Я не поняла… О чем ты говоришь?

– Нет, собираешься! – Я вскидываю руки. – Я знаю, что тебе предложили работу, а ты отказалась. Но ты поедешь. Я не могу позволить тебе застрять здесь из-за меня.

Она нервно смотрит на меня:

– Как… Как ты узнал?

Мои плечи опускаются от ее признания, дыхание вырывается со свистом. Значит, это правда.

– Дин.

– Черт возьми, Дин… – В отчаянии закрыв глаза, Кеннеди принимается расхаживать по комнате. – Я думала, что ваш разговор продлится всего пару минут. Думала, что он будет совершенно неискренним и вы вскоре снова возненавидите друг друга. Я бы никогда не сказала ему, если бы знала, что он расскажет тебе.

– И слава богу, что он это сделал! О чем ты думала, Кеннеди?

– Я думала о том, что не хочу уезжать, ясно?! Я не сказала тебе, потому что знала: именно так ты и отреагируешь.

– Ты чертовски права: я отреагирую именно так! И не позволю тебе так легко отказаться от всего, ради чего ты трудилась годами. – Подойдя, я беру ее лицо в ладони, не позволяя сомневаться в моих чувствах. – Кенни, с того дня, как я встретил тебя, это единственное, чего ты хотела. Во время нашего первого разговора ты спросила моего совета, стоит ли соглашаться на работу в Чикаго. Что ж, я и сейчас дам тебе тот же совет. Соглашайся на эту чертову работу!

Ее лицо расслабляется, как будто мои слова наконец доходят до нее, напоминая кто она и ради чего старалась.

Я провожу большим пальцем по ее щеке:

– Ты не можешь здесь оставаться, детка.

– Почему нет?

– Потому что ты заслуживаешь бо`льшего, и я люблю тебя достаточно сильно, чтобы напомнить об этом. Я люблю тебя достаточно сильно, и хочу убедиться, что ты реализуешь свой потенциал.

Я наблюдаю за тем, как Кеннеди встречается со мной глазами, вспоминая каждую гадость, которую доктор Фредрик сделал или сказал ей за эти годы. Наблюдаю, как приходит осознание и принятие берет верх. Это одновременно и облегчение, и опустошение.

– Ты должна согласиться на эту работу, Кенни. Я не думаю, что смогу жить в ладу с собой, если ты этого не сделаешь.

Убирая от нее руки, я отступаю на шаг, давая Кеннеди возможность спокойно все обдумать без моего вмешательства.

– Между нами все так быстро изменилось… – Я хочу добавить, что все изменилось для нее. Не для меня. Я всегда знал, что чувствую по отношению к ней. – Ты умеешь планировать, но этого ты не предусмотрела. И мне нужно, чтобы ты немного подумала об этом. Серьезно подумай об этом. Подумай о нас.

У нее на глазах появляются слезы. Моя порой холодная девочка, которой со мной так чертовски тепло…

Но могу гарантировать: то, что я собираюсь сказать, в тысячу раз больнее прозвучит для меня самого, чем для нее. Я никогда не думал, что вообще способен произнести такие слова.

– Начиная эту игру, мы рассчитывали именно на такой финал. И добрались до цели. Игра окончена, но я уже давно не играю. Для меня это реальность. Я тебя люблю. Я хочу быть с тобой до конца своей жизни, но знаю, что в ту ночь в Вегасе ты не хотела выбирать меня. – От этого признания я чувствую спазм в горле. – Затем правила изменились, и ты хотела подготовиться к тому, как будешь жить после. Не я должен был стать твоим спутником. Ты никогда не хотела, чтобы им был я, и это нормально.

– Но теперь все не так.

Слеза катится по ее веснушчатой щеке, и я тоже не в силах сдержаться.

– Я не хочу заманивать тебя в ловушку, – продолжаю я.

– Это не так!

– Кеннеди, – спокойно выдыхаю я, – у тебя никогда не было возможности выбрать мужчину. Ни с ним, ни со мной. Мне нужно, чтобы у тебя был выбор.

Я беру со стола конверт.

Она пробегает по нему взглядом, прежде чем наконец спросить:

– Что это?

– Ты знаешь.

– Исайя…

Я протягиваю ей конверт из плотной бумаги, но она отказывается его брать.

– Мне нужно, чтобы у тебя был выход. Таков был план, и я не стану сердиться, если ты подпишешь документы. Ты с самого начала не хотела выходить за меня замуж. Мне нужно, чтобы ты поняла: что бы ты ни захотела сделать дальше, у тебя есть такая возможность. Если хочешь поехать в Сан-Франциско одна и начать ту жизнь, о которой мечтала, подпиши это. Если поедешь и захочешь, чтобы мы остались вместе, отлично: я с радостью переживу это расстояние. И если ты поедешь и захочешь, чтобы я отправился с тобой, я сделаю все, что в моих силах, чтобы это произошло. Вот почему ходят слухи насчет трейда. Я позвонил своему агенту, чтобы сказать, что готов принять предложение от Сан-Франциско на следующий сезон. Но я поеду туда, только если ты этого захочешь.

По лицу Кеннеди текут слезы.

– У тебя никогда не было права голоса, и последнее, что я собираюсь сделать, – снова лишить тебя этого. У тебя есть все возможности, Кенни. Что бы ты ни решила сделать, я тебя поддержу. Но не смогу жить в согласии с собой, если не дам тебе возможности достичь своих целей, воплотить в жизнь все то, ради чего ты так упорно трудилась.

Ее нижняя губа дрожит, и когда я снова вторгаюсь в ее пространство, она встречает меня на полпути и тянет к себе за ворот рубашки.

Кеннеди целует меня. И я имею в виду, она целует меня. Глубоко и самозабвенно. То ли в знак благодарности, то ли на прощание – я не знаю. Но мысль о том, что этот поцелуй может быть последним, заставляет мой страх говорить за меня, потому что в этот момент я не могу услышать ее решение.

– Возьми выходной, – шепчу я.

Она отрицательно качает головой.

– Пожалуйста, Кен! – умоляю я. – Подыграй мне еще раз. Возьми выходной.

– Я не хочу.

– Знаю, но ты должна.

Она колеблется, вытирая лицо тыльной стороной ладони, а потом легонько кивает.

Каждая моя клеточка кричит, чтобы я еще раз напомнил Кеннеди, что люблю ее. Но в прошлый раз, когда я сказал ей об этом перед принятием важного решения, она доверила это решение мне.

На этот раз я хочу, чтобы она сделала выбор сама.

Это заставляет меня еще раз прижаться губами к ее губам, прежде чем оставить бумаги о разводе на столе и закрыть за собой дверь.

Я стучу и жду, держась руками за дверной косяк, потому что мое тело кажется слишком тяжелым, чтобы удержаться на ногах. Я отправился домой, но едва заехал в свой гараж, как сразу же дал задний ход и поехал сюда. Не хотел оставаться один.

Я правильно поступил с Кеннеди, но от этого не легче, ведь я дал ей возможность не выбрать меня.

Обычно я скрываю, когда мне плохо, запираюсь в своей квартире, чтобы никто не увидел. Черт, моя привычка прятаться в женском туалете, когда выдается плохой день, – вот что привело меня сюда.

Но я от этого устал. Я измотан попытками убедить других, что неуязвим. Что я весельчак, который не слишком зацикливается на мелочах и ничего не воспринимает слишком серьезно.

Я хрупок, и в данный момент – на грани срыва. Поэтому пришел сюда, вместо того чтобы прятаться.

– Подожди. Кто-то стучится, – слышу я мужской голос, прежде чем Монти открывает дверь, прижимая телефон к уху, и оглядывает меня, прежде чем вздохнуть с облегчением. – Он здесь. Я перезвоню.

Монти вешает трубку, чтобы уделить мне все свое внимание.

– Исайя, что, черт возьми, происходит?

– Можно войти?

Монти оглядывает меня, скорее всего, отмечая, насколько я разбит, прежде чем полностью открыть дверь и впустить меня внутрь. Я едва успеваю войти в его прихожую, когда он треплет меня по затылку и обнимает.

– Ты в порядке? – спрашивает Монти.

– Не совсем. – Я пару раз хлопаю его по спине, обнимаю в ответ и отстраняюсь.

Я чувствую, как, положив руку мне на плечо, он пытается прочесть мои мысли, понять, что происходит.

– Давай, – говорит Монти, кивая в сторону дивана.

Я сажусь, позволяя тяжелому телу утонуть в подушках. Монти направляется на кухню, приносит мне воды и устраивается на стуле напротив.

– Не хочешь объяснить, почему мой телефон весь вечер разрывался из-за тебя?

– Прости. – Так я отвечаю на автомате, когда я чувствую, что усложняю чью-то жизнь.

– Мне не нужно, чтобы ты извинялся, Исайя. Я просто хочу услышать от тебя, а не от каких-то случайных телевизионных аналитиков, что один из моих игроков, которого я считаю членом своей семьи, возможно, просит об обмене.

Я делаю большой глоток воды, охлаждая горящее горло.

– Так не должно было получиться. Я собирался поговорить с тобой после беседы с Кеннеди, но мой чертов агент открыл свой болтливый рот. Я думаю, он хочет поднять вокруг этого шумиху. Привлечь внимание других команд.

На лице Монти так явно читается обида.

– Так и есть, – констатирует он. – Ты пытаешься уйти.

– Нет. – Опустив голову, я не отрываю взгляда от своих колен. – Не обязательно.

Повисает тяжелая пауза – явный признак того, что Монти хочет, чтобы я продолжил говорить.

– Я уйду только в том случае, если Кеннеди захочет, чтобы я поехал с ней. Я не собираюсь сам делать предложения клубам или что-то в этом роде. Единственные команды, за которые я готов играть, – это Чикаго или та, в которую она устроилась на работу. То есть Сан-Франциско.

Монти в замешательстве хмурит брови и качает головой, пытаясь понять.

– Я слышал, что она получила от них отказ.

– Тем не менее ее пригласили. Она сказала потому, что пыталась остаться. Ради меня.

На него обрушивается понимание:

– И ты этого не хочешь.

– Черт возьми, нет! Доктор Фредрик уже совсем не видит границ. Я устал от этого. В течение многих лет я видел, что он обращается с Кеннеди как с дерьмом, а теперь у нее появилась возможность уйти и сделать карьеру, ради которой она так усердно работала.

Монти ничего не говорит. Я поднимаю глаза и вижу, что он наблюдает за мной.

– Что?

– Если бы ты сказал раньше… Я кое-что замечал, но ничего достаточно серьезного, чтобы довести это до сведения высшего руководства. Но если ситуация действительно ухудшилась настолько, тебе нужно подать официальную жалобу, и мы сможем с ней разобраться.

Я не могу этого сделать, и Кеннеди не станет делать этог ради себя. Много лет назад я пообещал ей, что ничего не скажу, и, независимо от того, получит доктор Фредрик выговор за третирование Кеннеди или нет, настоящая проблема заключается в ее нынешней должности.

– Когда она должна принять решение? – спрашивает Монти.

– Не знаю. Прошло уже больше недели с тех пор, как Кеннеди им отказала. Я надеюсь, что, когда она скажет им, что передумала, эта должность по-прежнему останется за ней. Они хотели, чтобы она как можно скорее отправилась туда для обучения под руководством нынешнего… медицинского персонала.

– И они не позволят ей остаться до конца сезона? Это неслыханно – требовать таких обязательств от младшего персонала.

Черт!

Ненавижу лгать Монти, но я так долго хранил тайну Кеннеди, что не собираюсь распространяться сейчас. Кроме того, как только она уйдет, все и так узнают.

Наклонившись вперед, я упираюсь локтями в колени, сцепляя ладони.

– Я просто не хочу, чтобы ты расстраивался из-за новостей обо мне. Последнее, чего мне хочется, – это разочаровать тебя, Монти. Я знаю, мы не в таких отношениях, как вы с Каем, но ты стал важным человеком в моей жизни с тех пор, как приехал в Чикаго, и я не хочу, чтобы ты считал, что виноват в моем отъезде.

– Исайя, – вздыхает он, – наши отношения не похожи на те, что у меня с Каем, потому что ты – не твой брат. Он чертовски ясно дает понять, что нуждается в моей помощи, даже если не говорит об этом прямо. Но ты… Половину времени ведешь себя как мелкий засранец, потому что хочешь, чтобы в это верили ребята из команды, и я тебе подыгрываю. Но я знаю, что ты не такой. Я вижу, кто ты на самом деле, и, нравится тебе это или нет, уйдешь ты или нет, вы всегда будете частью моей семьи: ты и твой брат. Я счастлив, что вы позволили мне занять место, которое кто-то оставил пустым, понимаешь?

Черт, я люблю этого парня!

– И я в тебе не разочарован. Это совсем не так. Я горжусь тобой. Нужно быть по-настоящему самоотверженным человеком, чтобы отказаться от всего и убедиться, что человек, которого ты любишь, будет счастлив.

Я стараюсь не слишком задумываться о том, от чего могу отказаться. Здесь мой брат. Мой племянник. Мои товарищи по команде. Мой тренер. Список можно продолжать бесконечно.

Я могу проводить межсезонье в Чикаго, чтобы увидеться со всеми. Но единственный человек, от которого я не могу отказаться, – это Кеннеди, и я надеюсь, что она не планирует отказываться от меня.

При этой мысли дверь распахивается, и в комнату Монти врывается Кай.

– Исайя, что, черт возьми, происходит?!

– Сядь. Успокойся. – Тон Монти не допускает возражений. – Дай парню объясниться.

Я пересказываю брату все, что сказал Кеннеди. Все, что объяснил Монти. Наблюдаю, как разочарование на лице Кая начинает таять, сменяясь легкой грустью, но в основном пониманием. Я наблюдаю, как его гнев сменяется сочувствием к моей ситуации.

– Ну, черт возьми… – выдыхает он, опускаясь на диван рядом со мной.

– Не злись на меня.

Кай качает головой:

– Исайя, я не злюсь. Всю свою жизнь я хотел только одного: чтобы ты был счастлив. И я знаю, что именно поэтому ты иногда нацепляешь эту самодовольную улыбку: потому что не хочешь, чтобы я беспокоился о тебе. – Он делает паузу и вздыхает. – Но то, что я этому не рад, не значит, что я не рад за тебя.

– Просто… ты многое для меня сделал. Многим пожертвовал ради меня. И я не хочу, чтобы ты чувствовал, будто я тебя покидаю.

– Я принял решение в отношении своей карьеры, исходя из интересов моей семьи, и не могу винить тебя за то, что ты делаешь то же самое. – Брат хлопает меня по ноге. – И, черт возьми, я выхожу на пенсию! Ты знаешь, сколько времени у меня, чтобы тебя навещать? У нас все получится. Не беспокойся на этот счет.

Я киваю.

– Я ненадолго вас оставлю? – спрашивает Монти.

– Все в порядке?

– Конечно. Закажу нам что-нибудь на ужин.

Монти встает с дивана с телефоном в руке, оставляя нас с братом вдвоем. Повисает тяжелое молчание, прежде чем Кай снова заговаривает.

– Мама бы тобой гордилась.

Я быстро киваю, не позволяя эмоциям меня захлестнуть.

– И я тоже горжусь, – продолжает Кай.

Монти заказывает столько китайской еды, что она занимает весь обеденный стол. Мы втроем проводим вечер, общаясь, ужиная и просматривая основные моменты сегодняшних матчей всей лиги. Но не говорим о моем возможном уходе. Не говорим о Кеннеди, и впервые в жизни я не притворяюсь, что со мной все в порядке.

Я провожу весь вечер без улыбки на лице, и в каком-то смысле это приятно – чувствовать себя не в порядке. Мне даже стало легче.

Но, несмотря на это, в моей голове крутится только один вопрос: что, черт возьми, мне делать, если Кеннеди не захочет, чтобы я уехал вместе с ней.

Сегодня ночью не было дождя – только раскаты грома и вспышки молний.

Это сухая гроза, и, если бы она не выводила меня из равновесия, я, возможно, смог бы оценить ее красоту. Небо покрывают фиолетовые полосы. Яркие лучи света вспыхивают за силуэтами зданий на горизонте Чикаго.

Но это не уменьшает тревогу. Словно какой-то переключатель, это приводит меня в движение, вынуждая сердце биться быстрее, заставляя нервы работать на пределе.

Как бы сильно я ни любил это место, возможно, уехать со Среднего Запада не так уж и плохо. Интересно, случаются ли в Северной Калифорнии такие внезапные летние грозы, как эта?

Это одна из причин, по которой я сегодня не поехал на семейный ужин. Я знал, что надвигается гроза, но еще отчетливее понимал, что не в состоянии игнорировать отсутствие Кеннеди. Достаточно тяжело засыпать каждую ночь, зная, что ее нет в моей постели, не говоря уже о том, чтобы сидеть на ужине, который наконец-то стал полноценным, потому что она была рядом.

Прошло две ночи с тех пор, как я видел ее в последний раз. Прошло две ночи с тех пор, как я вообще получил от нее весточку.

Вчера у нас весь день был выходной, так что у нас не было возможности встретиться в спортивном зале. А сегодня на утренней воскресной тренировке она сказалась больной.

Кеннеди ни разу не отпрашивалась с работы по болезни. И это пугает меня до чертиков, потому что я знаю: все не так. Она в своей квартире, пакует чемоданы, а я просто сижу и жду, когда узнаю, еду ли с ней.

Я знаю, что сам посоветовал ей взять выходной, но не ожидал, что от нее не будет вестей целых два дня. И чем больше времени мы не видимся, тем сильнее я опасаюсь, что решение, к которому она придет, не в мою пользу.

Я испытывал тошноту, подготавливая документы на развод, но это ничто по сравнению с тем, что я почувствую, если Кеннеди их подпишет. Да, мне хочется, чтобы у нее был выбор. Но я всем сердцем желаю, чтобы она выбрала меня.

Окна дребезжат от очередного раската грома, и я собираю все свои силы, чтобы не потянуться к телефону и не позвонить ей. Не набрать Каю. Не позвонить всем своим друзьям.

Но я попросил брата не проверять меня сегодня вечером. Мне нужно бросить вызов самому себе, и я не стану лучше, если так и буду позволять кому-то из нас предаваться тревожным мыслям.

Но, черт побери, как же это сложно – сидеть сложа руки и просто надеяться, что Кеннеди сегодня вечером не окажется за рулем!

Я хватаю телефон, но не для того, чтобы кому-то позвонить. Вместо этого я просматриваю фотографии, надеясь отвлечься. Там есть фото Макса, дурацкие снимки моих товарищей по команде в клубе и несметное количество ее фотографий. Иногда Кеннеди называет меня преследователем, и, черт возьми, так оно и есть.

Первая фотография недавняя: она лежит у меня на груди в постели и улыбается в камеру, когда я делаю фото. На другом снимке ест пасту, которую я приготовил, и спагетти свисает у нее изо рта. Одна из моих любимых фотографий – это Кеннеди и Миллер, обнимающие друг друга. Они сидят на корточках, а Макс – между ними, и все трое широко улыбаются. И есть еще одно видео, где Кеннеди пытается прикрыть лицо сложенной газетой, без сомнения, со своим кроссвордом, но, когда я включаю просмотр, можно отчетливо услышать ее смех.

Продолжая прокручивать фото на телефоне, я натыкаюсь на старые снимки. Еще с прошлого сезона. Кеннеди можно найти на заднем плане некоторых фото, сделанных на поле.

Вот Коди показывает мне, как принимает ванну со льдом. Она стоит в стороне, одетая в поло с логотипом команды, и хмурится.

На другой фотографии Макс сидит на скамейке запасных и улыбается мне. Кенни на заднем плане, грустные глаза безучастно смотрят на поле.

Еще один снимок, на котором Кеннеди и Миллер запечатлены в прошлом году, когда они встретились впервые. Руки Кеннеди скрещены на груди, все ее тело напряжено. Она наклоняется, пытаясь приблизить голову к Миллер и попасть в кадр. Весь язык ее тела говорит о том, что ей очень неудобно, а отчаянное выражение лица кричит, что она этого не хочет.

За последние пару месяцев многое изменилось. По крайней мере, я могу радоваться тому, что за время, проведенное рядом со мной, она научилась чувствовать себя комфортно в своем теле. Кеннеди обнаружила, что есть люди, которые любят ее. И узнала, что я – один из них.

Я возвращаюсь к более свежим фотографиям и скриншоту, который сделал с обложки спортивного раздела «Чикаго трибюн». Это было утро, когда мы поженились, и ни один из нас, черт возьми, понятия не имел, во что мы ввязались. Она в своем белом платье и джинсовой куртке, а я держу над головой ее туфли.

Да, я был без ума от Кеннеди, но это ничто по сравнению с той любовью, которую я испытываю к этой девушке сейчас.

Раздается громкий раскат грома, и я закрываю глаза, пытаясь заглушить звук, когда в моей руке звякает телефон – сообщение от Кеннеди.

Миссис: Привет!

У меня в груди все успокаивается.

Я: Привет.

Миссис: Ты в порядке?

Миссис: Ты просил меня взять выходной, но если я понадоблюсь, то буду рядом.

Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не позвонить ей прямо сейчас, чтобы просто услышать ее голос. Но я не делаю этого, потому что не хочу ее торопить.

Я не звоню Кеннеди, потому что нам обоим нужно знать: я могу справиться со своей тревогой без ее помощи, независимо от того, вместе мы или нет.

Я: Собираюсь справиться с этим сам, но чертовски скучаю по тебе.

Следует долгдолгая пауза. Серые точки танцуют по экрану, затем исчезают и появляются вновь.

Миссис: Я горжусь тобой.

Миссис: И скучаю по тебе.

Я: Ты сегодня ела?

Миссис: Не делай вид, будто это не ты сегодня заказал еду в мою квартиру три раза подряд. Да, я поела.

Миссис: И спасибо тебе.

Я: Ты ведь сегодня не болела, верно?

Миссис: Мне просто нужно было немного побыть на расстоянии.

На расстоянии от меня? Я хочу спросить, но сдерживаюсь, потому что она присылает еще одно сообщение.

Миссис: Мой ноутбук там. Он стоит на комоде в твоей кладовке.

Ноутбук с конспектом исследований, которые прислала одногруппница. Техники поведенческой терапии, которые описаны простым языком, чтобы я мог их применить.

Миссис: Позвони мне, если понадоблюсь, и я буду рядом. Но, Исайя, ты намного сильнее, чем думаешь.

И я, стараясь поверить в себя, переживаю эту ночь, не позволяя своей тревоге взять верх. Не стараясь с кем-то связаться или позвать Кеннеди на помощь, потому что она должна знать: я способен справиться сам.

Паркуя машину на стоянке для сотрудников, я полна решимости, хотя немного опаздываю. Ободряющая речь, которую я произнесла самой себе перед зеркалом, заняла чуть больше времени, чем планировалось. Но я здесь, и я в полной готовности.

Меня не было на поле с пятницы, а сегодня всего лишь понедельник, но я не могу припомнить, когда в последний раз проводила два дня вдали от команды во время регулярного чемпионата, если не считать поездки на собеседование в Сан-Франциско.

Вчера я взяла больничный, потому что отказываюсь работать с доктором Фредриком еще один день. Но Риз вернулась на работу только сегодня, и я не могла рассказать ей все раньше. В субботу вечером я отправила ей сумбурное электронное письмо с просьбой о встрече, и свободное окошко нашлось у нее только в понедельник после обеда.

Заперев машину и зажав под мышкой чертов конверт из плотной бумаги, я направляюсь прямиком в клуб.

У Исайи много талантов, но было бы здорово, если бы он перестал корчить из себя мученика. Два дня эти чертовы бумаги пролежали на моем кухонном столе. Два дня я обдумывала ситуацию.

Не нужно было тратить на это время, но пара выходных дала мне возможность принять решение: больше никогда не буду работать на доктора Фредрика. Для этого пришлось побыть вдали от игроков, с которыми мне так нравится работать. Пришлось расстаться с человеком, по которому я скучаю больше всего, с которым делю гостиничные номера в поездках и провожу дни на стадионе здесь, в Чикаго.

Все игроки и персонал готовятся к сегодняшней игре, и впервые за три года меня не будет по эту сторону баррикад, когда подадут первый мяч. Я буду находиться на трибуне, наблюдая за игрой, как обычный болельщик.

Без колебаний распахиваю входную дверь – не собираюсь стучать сейчас, потому что никогда не делала так до этого. Кроме того, я уже видела все, с чем могу столкнуться, и во мне слишком много адреналина, чтобы сбавлять темп.

– Кенни.

Я слышу вздох облегчения и быстро нахожу его глазами. Стоя перед своим шкафчиком, Исайя выглядит измученным: мешки под глазами и поникшие плечи красноречиво говорят о недостатке сна.

Мой милый, веселый, вдумчивый муж-идиот подготовил документы на развод! Я понимаю: он хотел, чтобы у меня был выбор, но я уже приняла решение. Эти бумаги пролежали на кухонном столе все выходные, так что теперь его очередь с ними разбираться.

Пересекая раздевалку, я чувствую, что вся команда наблюдает за нами, но замечаю только пристальный взгляд Исайи, которого осеняет: я не в командной форме.

Потому что не участвую в сегодняшней игре. И больше никогда не буду. По крайней мере, не здесь.

– Я подписала, – говорю я, протягивая ему конверт.

Его губы приоткрываются, но он словно лишается дара речи и недоверчиво смотрит на меня. Я протягиваю ему документы:

– Просто взгляни.

Исайя слегка качает головой, как будто думает, что это мираж, и пытается избавиться от него, пока, наконец, не забирает конверт. Но так его и не открывает. Его внимание переключается на мою левую руку: он смотрит, ношу ли я кольцо его матери.

– Просто посмотри на них, хорошо? – Я бросаю взгляд на часы на стене. – Мне пора идти. У меня встреча с Риз. Мы можем поговорить после.

В его тоне слышатся поражение и гордость. Он спрашивает:

– Ты встречаешься с Риз?

– Да. Прямо сейчас. Мне нужно идти.

Повернувшись, быстро направляюсь к двери, все еще чувствуя, как меня провожают устремленные в спину взгляды.

– Кен, – окликает Исайя.

Придерживая дверь рукой, я оглядываюсь через плечо.

Он улыбается. Не фальшивой улыбкой, которую выдавливает из себя, даже когда расстроен, а настоящей, неподдельной.

– Горжусь тобой.

Кажется, в последнее время это наши любимые слова: мы часто говорим их друг другу. Я улыбаюсь ему в ответ:

– Я тобой тоже.

Я не позволяю себе оглядываться на тренажерный зал, когда прохожу мимо, не позволяю себе проверить, сидит ли доктор Фредрик, как обычно, за своим столом. Подняв голову и расправив плечи, я направляюсь прямиком в кабинет Риз.

Это кабинет Артура Ремингтона, но в последнее время он бывает здесь редко, а в следующем году она официально займет его место.

– Привет, Дениз, – говорю я секретарше, той самой, которая позвонила мне на следующий день после возвращения из Вегаса. – У меня встреча с Риз.

Она лучезарно улыбается:

– Как раз вовремя! Они ждут вас.

– О, мистер Ремингтон тоже здесь?

– Можете войти. Удачи, миссис Родез!

Я не вздрагиваю, как в прошлый раз, когда она меня так назвала. Нет, на этот раз я с трудом сдерживаю улыбку, услышав эту фамилию.

Но она исчезает с моего лица, когда я открываю дверь кабинета и вижу, что меня ждут Риз и Монти.

– Заходите, – говорит Риз из-за стола.

Монти сидит напротив нее на том самом стуле, где сидел Исайя, когда мы узнали, что наше пьяное решение вот-вот станет достоянием общественности. Я сажусь рядом с ним.

– Ты здесь из-за Исайи? Клянусь, я не просила его уходить. Я бы никогда этого не предложила!

Монти качает головой:

– Это не имеет никакого отношения к Исайе.

Это странно. Отчасти потому, что Монти присутствует на этой встрече, хотя не должен. Но в основном потому, что они с Риз находятся в одной комнате и не спорят.

– Вы попросили меня о встрече, – говорит Риз, сложив руки на столе. – Чем я могу помочь?

Я пытаюсь вспомнить все, что репетировала сегодня перед зеркалом, что повторяла себе все выходные. Закидывая ногу на ногу, я сажусь прямо и начинаю.

– Я знаю, мы с вами недолго проработали вместе, – говорю я. – Но мне нравилось работать в этой организации последние три с половиной сезона. Оглядываясь назад, думая о времени, проведенном здесь, я вспоминаю команду, вас, Монти, – я жестом указываю на него. – Но с сегодняшнего дня я больше не собираюсь работать на «Воинов».

Риз быстро смотрит на Монти, но выражение их лиц не меняется. Очевидно, Исайя уже ввел их в курс дела.

– Есть какая-то конкретная причина, по которой вы уходите? – спрашивает Риз.

Вот! Тот самый момент.

– Да. – Я сглатываю нервный ком в горле. – Когда я пришла сюда три года назад, предполагалось, что я буду вторым врачом. Это была та должность, для которой я подхожу.

Выражение их лиц не меняется, что на этот раз удивляет меня еще сильнее. Я не думала, что Исайя когда-нибудь об этом расскажет. Он так долго хранил мой секрет!

– Я дипломированный врач, специализируюсь на спортивной медицине, – продолжаю я. – И доктор Фредрик нанял меня в качестве своего заместителя. Но, когда мы встретились лично и он понял, что я женщина, то предложил мне лишь должность тренера по легкой атлетике.

Это, наконец, вызывает небольшую реакцию: Риз сжимает челюсти.

– Не поймите меня неправильно: я любила свою работу, но больше не могу позволить относиться ко мне так, как он делал все эти годы. Я долго надеялась, что он разглядит мои способности, но это была глупая несбыточная мечта. Ему все равно. Пару недель назад я ездила в Сан-Франциско и прошла собеседование, чтобы стать их новым руководителем отдела здравоохранения и оздоровления. Они предложили мне эту должность.

– Ты согласилась? – спрашивает Монти.

– Нет. – Я поворачиваюсь к нему, надеясь его убедить. – Тебе не о чем беспокоиться. Исайя не уедет из Чикаго, потому что и я не уеду. Я собираюсь пройти собеседования в нескольких местных университетах, пока один из городских клубов не откроет вакансию командного врача. Но моя жизнь здесь. Я не могу ее оставить.

Монти понимающе улыбается.

– Кеннеди, дело не в Исайе. Дело в тебе. Я прекрасно понимаю, почему он был готов уйти ради тебя.

Мне приятно это слышать. Я боялась, что Кай и Монти обидятся на меня, хотя я не предлагала Исайе сменить клуб в следующем году.

– Спасибо, Монти! – Я поворачиваюсь к Риз: – И вам спасибо. Было здорово работать на вашу семью, и я с нетерпением жду следующего сезона, когда вы возглавите команду. Я думаю, у вас все получится.

Взявшись за подлокотники, я собираюсь встать с места и уйти, но Риз через стол протягивает мне папку.

– Что это?

– Ваше досье.

– Хорошо. – В замешательстве я уточняю: – Я могу забрать его с собой?

– Нет, оно предназначено для служебного пользования. Здесь указан ваш трудовой стаж, включая образование и опыт работы. Я получила его в отделе кадров в пятницу вечером.

Приоткрыв рот, я перевожу взгляд на Монти, а затем снова на нее.

– Ты знал? Исайя тебе рассказал?

– Нет.

– Эммет заподозрил, что творится что-то неладное. Он позвонил мне в пятницу, после того как Исайя сказал ему, что вы увольняетесь, и я кое-что выяснила. Жаль, что вы не рассказали обо всем раньше. Мой дедушка, благослови его господь, – милый человек, но иногда он бывает немного отстраненным и неосведомленным. Я заметила, как Фредрик относился к вам в этом сезоне. Я наблюдала за вами и, если бы вы сказали мне правду, то сразу поверила бы вам.

Черт возьми!

– Я должен был догадаться раньше, – вмешивается Монти. – Но мое внимание было сосредоточено на управлении командой. Трудно понять все тонкости того, что происходит в клубе.

– Нет, – возражаю я. – Я специально держала это в секрете и не позволяла Исайе об этом говорить.

– Ну, в вашу защиту высказались многие игроки, – говорит Риз. – Им стало известно, что мы расследуем это дело, и вчера вечером все игроки подали официальные жалобы в вашу защиту, рассказав о том, что слышали от Фредрика. Сегодня утром он был уволен.

Я вздрагиваю, как будто эти слова хлестнули меня по лицу. В некотором смысле так оно и есть.

Что?

Риз усмехается, глядя на выражение моего лица. Широко распахнув глаза и приоткрыв рот, я мысленно повторяю ее слова, чтобы убедиться, что расслышала их правильно.

– Правда? – У меня срывается голос.

– Правда.

– Ну… – Я запинаюсь, пытаясь собраться с мыслями, подобрать какие-то слова, но тщетно. Что, черт возьми, происходит?

Риз начинает говорить раньше, чем я успеваю хоть что-то произнести.

– Похоже, я ищу нового главного врача.

Этого не может быть! Я пришла сюда с намерением никогда больше не появляться в этих залах, и теперь… О боже!

– Я не могу. – Я качаю головой. – Уилл. Эта работа должна достаться ему. Он второй врач и пришел сюда раньше меня. Он следующий в очереди.

– Это не так. Первой были вы. Именно это Уилл и сказал, когда мы беседовали с ним сегодня утром. Он согласен, что эта должность должна быть вашей.

– Уилл так сказал?

– И совсем не удивился, когда я сообщила ему о вашей квалификации.

– Никто из нас не удивлен, – говорит Монти. – Кеннеди, ты впечатляюще хороша как врач!

Мои глаза начинает щипать.

– Спасибо…

Риз подается вперед.

– Итак, что скажете? Для меня, первой женщины – владелицы команды, будет честью иметь в команде первого главного врача – женщину.

Я не могу поверить в происходящее, но, прежде чем ответить, опять смотрю на Монти. Словно прочитав мои мысли, он снова развеивает мое беспокойство:

– Это не из-за Исайи, – повторяет Монти… – Не для того, чтобы его удержать. Это для того, чтобы удержать здесь тебя. Если тебе нужны доказательства, то, поверь, я с радостью его обменяю.

У меня вырывается смешок:

– Пожалуйста, не делай этого!

Монти мило улыбается.

– Итак… – настаивает Риз. – Что скажете?

– При одном условии.

– О, теперь она выдвигает требования! – иронично замечает она. – Дерзайте.

– Мне нужен офис-менеджер. Я не хочу все время тратить на бумажную работу. Я хочу практиковать в тренажерном зале и на поле.

– Идет!

Ну вот. Это оказалось легко!

– И еще кое-что.

Риз кивает, чтобы я продолжала, и пытается сдержать смех.

– Моя предыдущая должность должна быть занята. Я хочу сама найти себе замену.

– Ну, это часть ваших новых обязанностей.

Черт возьми, так оно и есть!

– Итак, это означает «да»? – настаивает Риз.

Моя улыбка становится шире, а щеки вспыхивают.

– Это означает «да».

– Отлично! Я подготовлю для вас новый контракт. И, Кеннеди, я знаю, что мой дедушка установил несколько архаичных правил. Например, что, если вы с Исайей прекратите отношения, одному из вас придется уйти. – Она качает головой. – Меня это не волнует. Если вы не захотите продолжать отношения, то не потеряете из-за этого работу.

– Риз, спасибо! Но это не станет проблемой.

Она понимающе улыбается, как будто уже давно знает некоторые детали.

– Ладно. Приятно слышать, но… – Ее взгляд скользит по моей одежде. – Вы сможете приступить к работе сегодня вечером? Мне не хватает врача.

– Конечно, смогу!

Монти встает.

– Мне нужно подготовиться к игре. Кеннеди, мы все рады, что ты остаешься.

– Спасибо тебе, Монти! За все.

– Не благодари меня. Это все ты. Но сегодня вечером мненужна победа, так что тебе, наверное, стоит сообщить своему мужу, что ты остаешься.

Я в полном оцепенении покидаю кабинет Риз. Когда за мной закрывается дверь, зрение затуманивается, и я не в силах сфокусироваться.

Что, черт возьми, только что произошло? Как все это случилось?

Хотя, кажется, правильнее будет спросить, как вышло, что мне так повезло.

– Кенни.

Этот голос возвращает меня к реальности, и я сосредотачиваюсь на Исайе, который бежит ко мне.

Кстати, о везении. Как же мне повезло, что я могу называть его своим!

На Исайе бейсбольные брюки – и больше ничего. Его идеально растрепанные волосы выглядят так, словно он все утро не переставал их расчесывать.

У него в руках конверт из плотной бумаги. Остановившись передо мной, Исайя поднимает его. Грудь его вздымается, а глаза полны отчаяния и мольбы.

– Послушай, – начинает он. – я предоставил тебе выбор. Я хотел, чтобы ты сама приняла решение, но, честно говоря, мне это не совсем нравится.

Я широко улыбаюсь. Был ли хоть один день, когда я не была полностью и бесповоротно влюблена в этого парня? За время, проведенное с ним, я многому научилась, но самый главный урок, который преподал мне мой муж, – каково это, когда тебя любят. Это было впервые в моей жизни.

Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить Исайю за то, что он был непоколебим в своих чувствах ко мне, но собираюсь провести остаток жизни, заботясь о том, чтобы он чувствовал себя со мной так же надежно, как я чувствую себя с ним.

– Может быть, отложим это дело? – продолжает он. – Я не уверен, что нам так нужно оформлять все прямо сейчас.

– Исайя, – весело перебиваю я, – ты что, не просмотрел документы?

Повисает тяжелая пауза, он с трудом сглатывает.

– Я не смог, Кен.

Мой милый ранимый муж! Я никогда не думала, что буду описывать Исайю с помощью этих слов, но у него мягкий нрав – и я это очень ценю. Он открывается с этой стороны только тем, кому доверяет, а мне посчастливилось стать не только его близким человеком, но и той, кого он любит.

Сотрудники суетятся в коридорах, переходя с места на место, а мы так и стоим перед кабинетом Риз у всех на виду, и Исайя держит в руке документы о разводе.

– Пойдем, – говорю я, беря его за руку и увлекая за собой.

Выйдя из клуба, мы прошмыгиваем в тот самый туалет, где познакомились.

– Открой конверт, – настаиваю я.

Исайя качает головой:

– Не заставляй меня делать это именно здесь.

– Исайя, – усмехаюсь я, – доверься мне. Открой конверт.

На его красивом лице ясно читается замешательство. Он смотрит на меня так, словно я пытаюсь помучить его здесь, где мы пережили столько важных моментов. Здесь мы познакомились. Обменялись кольцами. Спорили и мирились. Именно здесь я могу признаться ему в любви.

Облокотившись на раковину, Исайя осторожно снимает металлическую скрепку, открывает конверт и достает стопку бумаг. Его глаза пробегают по первой странице, прежде чем перейти ко второй. Я хочу, чтобы он увидел все сам. Не тороплю. Даю ему время, необходимое, чтобы все осмыслить. Но довольно скоро разочарование берет верх: Исайя читает документы, которые сам для нас подготовил. И так до тех пор, пока он не открывает последнюю страницу, где должны быть наши подписи.

Исайя не подписал бумаги, принеся их ко мне домой, как будто не мог заставить себя сделать это без крайней необходимости – если только я не подпишу первой.

Он расслабляется, взглядом скользя по словам, следуя за движением ручки, которой я обвела каждую букву в строке подписи.

– Кеннеди…

– Да.

– Это правда?

– Это чистейшая правда, Исайя.

Он, наконец, отрывает взгляд от страницы и смотрит на меня.

– Я люблю тебя, – говорю я, используя те же слова, которые он увидел на наших документах о разводе. – Мне потребовалось немало времени, чтобы открыть глаза и понять это, но нет никаких сомнений в том, что я тебя люблю. Я люблю в тебе все: и то, что ты демонстрируешь остальным, и то, что открываешь только мне.

Его взгляд скользит по моему лицу. Рот приоткрывается, но Исайя не произносит ни слова. Он словно зависает, сомневаясь.

Поэтому я повторяю:

– Я люблю тебя, Исайя.

На его лице снова появляется озорная улыбка:

– Еще разок, Кенни. Не думаю, что понял с первого раза.

Я забираю бумаги из рук своего мужа и кладу их на раковину позади. Встаю перед ним, руками обвивая за шею, испытывая острую потребность прикоснуться к нему.

– Я люблю тебя.

Он накрывает мою ладонь своей, нащупывая кольцо, которое я не снимала ни разу с тех пор, как он его мне подарил.

– Боже, после стольких лет услышать от тебя эти слова… Это кажется нереальным!

Эта фраза звучит как вздох облегчения: Исайя наконец-то может признаться мне в своих чувствах, зная, что я отвечу тем же.

Он прижимается своим лбом к моему:

– Я люблю тебя, Кенни.

«Делай то, что тебе нравится».

Наконец все правильно. Все хорошо. Так, как должно быть.

Все это время я хотела практиковаться. Планировала, как все будет происходить. Пыталась подготовить себя к любви, к тому моменту, когда она придет.

Я влюбилась в Исайю, и это не было одним заранее запланированным событием. Он покупал мне зубные щетки и приносил еду, когда я была слишком занята, чтобы поесть. Подарил кольцо матери и пригласил на ужин в ресторанчик «Чили». Его терпение и непоколебимая решимость показали мне, насколько я для него важна.

Как же мне повезло любить и быть любимой!

Большими пальцами проводя по его щеке, я произношу речь, которую репетировала в выходные.

– Я всю жизнь искала одобрения и внимания, надеялась хоть на какое-то признание того, что я существую. А ты… – Я качаю головой. – Ты ворвался в мою жизнь и больше не оставлял меня в покое.

Он с ухмылкой смеется:

– Спасибо.

Его пальцы медленно описывают круги по моей пояснице, призывая меня продолжать.

– Мне никогда не приходилось просить тебя уделить мне внимание. Впервые в жизни я почувствовала себя в безопасности, поняв, что ты делаешь это добровольно. Ты всегда принимал меня такой, как есть, и старался понять. И мне очень жаль, что ты не можешь сказать то же самое обо мне. Но теперь, когда у меня открылись глаза, я обещаю тебе, Исайя: я не смогу оторвать их от тебя.

Его улыбка расцветает – эта обворожительная улыбка, которая освещает всю комнату.

Таков уж он! Самый лучший. Ослепительный. Озаривший мои потаенные, неизведанные уголки, на которые никто не обращал внимания. Исайя подарил мне уверенность и убедил в том, что я могу ожить рядом с ним, не сомневаясь в его искренности.

Я смогла понять, насколько он редкий человек.

– Я, эм… – В горле пересохло. – Чувствую, что не заслуживаю быть такой счастливой, какой ты меня делаешь.

– О, Кеннеди… – Исайя сочувственно смеется.

– Я знаю, что мне по-настоящему повезло.

– Это не везение, малыш. Все хорошее в твоей жизни происходит благодаря тебе. Ты хорошая, умная, способная, и черт возьми, ты этого заслуживаешь. Да, я знал все это в течение многих лет, но думаю, что ты впервые в жизни наконец увидела это сама.

Он наклоняется и целует меня, нежно прижимаясь своими губами к моим. Так неторопливо, так терпеливо, будто у нас впереди целая вечность. Хотя так и есть. Только он этого еще не знает.

– Когда ты уезжаешь? – шепчет Исайя. – Сколько у нас времени?

Я провожу руками по его груди.

– Я не уезжаю.

– Кеннеди…

– Ты сказал, что у меня есть выбор. И я решила остаться. Я выбираю тебя, и так будет всегда. Все. Это окончательно. Я сделала выбор, и это было самое простое решение, которое я когда-либо принимала.

Обхватив ладонями мое лицо, Исайя держит меня так, словно я могу ускользнуть. Он смотрит на меня так, словно я для него весь мир.

– Кенни, ты не можешь.

– Доктора Фредрика уволили сегодня утром.

Исайя замирает.

– В эти выходные вся команда подала жалобы в мою защиту.

Он запрокидывает голову и смотрит в потолок.

– Я обожаю этих парней!

– И Риз только что предложила мне его должность.

– Заткнись.

На моих губах расплывается лучезарная улыбка.

– Заткнись, Кеннеди.

– Я ничего не говорила, – смеюсь я.

– Что ж, лучше бы ты согласилась.

– Конечно, я согласилась! У меня был план: я пришла, чтобы уволиться, а затем подать заявление в какой-нибудь местный колледж и подождать, пока не откроется вакансия в какой-нибудь другой чикагской команде. Но теперь… Теперь мне это не нужно.

Исайя недоверчиво выдыхает, и я наблюдаю, как он постепенно осознает эту новость.

– Ты остаешься.

– Остаюсь.

– Мы будем работать вместе. И путешествовать тоже.

– Будем.

– И ты любишь меня.

– Очень сильно.

Его улыбка становится еще шире.

– Но клянусь, Исайя, если когда-нибудь ты снова принесешь мне документы о разводе, я испытаю сильное искушение подписать их традиционным способом.

Мы оба знаем, что это неправда. Несмотря на то, что наш брак был временным решением и я хотела развестись с тех пор, как мы проснулись тем утром в Вегасе, сейчас я не могу такого даже представить.

Его улыбка становится робкой.

– Ты действительно хочешь сохранить брак? Мы можем начать с начала, переписать нашу историю. Мы можем быть вместе, не будучи женатыми. Я могу называть тебя своей девушкой, если ты не готова быть моей женой.

– Разве я не могу быть и той, и другой?

– Что? – спрашивает он со смехом.

– Я не хочу ничего переписывать. Хочу встречаться с тобой, хотя уже люблю тебя. Хочу узнать о тебе больше, хотя уже понимаю, что ты – тот самый, единственный. Знаю, что мы пропустили несколько этапов развития отношений, но нет таких правил, которые запрещали бы нам, будучи женатыми, вернуться и прожить их.

– Да. Мне нравится эта идея. – Исайя кладет руки мне на плечи. – В последнее время я думаю об одном из таких этапов. Мы женаты, а ты все еще живешь отдельно.

– Это очень важный этап.

Его взгляд смягчается.

– Что скажешь, женушка? Переедешь ко мне?

Нет никаких сомнений в том, где нам жить: у него или у меня. В его квартире я чувствую себя как дома с того момента, когда впервые переступила порог.

– Да, – соглашаюсь я. – Я буду жить, смеяться, любить.

Усмехаясь, Исайя прижимает меня к своей груди, касаясь губами моего лба, и произносит:

– Спасибо, что вышла за меня замуж, детка.

– Это была лучшая ошибка, которую я когда-либо совершала.

Дверь распахивается, мгновенно привлекая наше внимание. Входит Риз и, уткнувшись взглядом в свой телефон, направляется прямиком к кабинке.

Мы смотрим друг на друга, гадая, что же, черт возьми, делать, прежде чем Исайя откашливается, чтобы привлечь ее внимание. Очевидно, этому мужчине потребовалось всего три года, чтобы научиться выдавать свое присутствие, когда он прячется в женском туалете.

– О, – вздрагивает Риз, переводя взгляд с меня на Исайю. – Прошу прощения. Я явно чему-то помешала.

– Мы пойдем, – предлагаю я, высвобождаясь из объятий мужа, и мы оба направляемся к двери.

Она уже на полпути к кабинке, когда останавливается и оборачивается, глядя прямо на нас.

– Извините, но это так странно – видеть здесь кого-то еще. Обычно я захожу в этот туалет рядом с клубом, чтобы уединиться. Все эти месяцы, пока он пустовал, я привыкла считать его своим.

Мы с Исайей обмениваемся понимающими взглядами, на наших губах появляются глупые озорные улыбки.

– Кстати, Кеннеди, – продолжает Риз, – я собиралась вас найти. Я попросила сменить надпись на двери вашего кабинета. К концу недели на ней будет висеть табличка «Доктор Родез».

– Доктор Кей, – поправляет Исайя. – Там должно быть написано «Доктор Кей». Кеннеди добилась этого сама, задолго до того, как появился я со своей фамилией.

Я сжимаю его руку:

– На самом деле «Доктор Родез» звучит идеально.

Риз одаривает меня милой улыбкой, проскальзывая в кабинку.

Мы выходим из туалета, и Исайя спрашивает:

– Ты уверена?

– Определенно. – Я смотрю ему в глаза: – Как ты и говорил, мне все равно, какую фамилию я носила раньше. Важно только то, какая она сейчас.

Это худший день в году. По крайней мере, так было раньше.

Раньше я связывал эту дату с потерями, но теперь не могу не думать обо всем, что приобрел в этот день за последние годы.

В этот день четыре года назад родился мой племянник. Пять лет назад я познакомился со своей женой, и сегодня мне выпала честь снова жениться на ней в нашу двухлетнюю годовщину.

Да, в этот день я потерял свою маму, но последние двадцать лет она посылала нам с братом – своим сыновьям – самые замечательные подарки в свое отсутствие, и теперь невозможно думать об этом дне иначе, кроме как с безграничной благодарностью и любовью.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает брат, помогая мне надеть пиджак.

– Волнуюсь. С нетерпением жду возможности на этот раз запомнить все. Хочу увидеть, как Кеннеди идет к алтарю. Услышать, как она говорит «да». И на этот раз связно.

Кай смеется.

Кеннеди не хотела слишком сильно отклоняться от сценария нашей первой свадьбы, но самое большое отличие, помимо отсутствия текилы, – стоящие за этим намерения.

Мы женимся, потому что любим друг друга, доверяем и являемся самыми близкими друзьями. Последние два года мы встречались, узнавали и поддерживали друг друга. И хотя на этот раз я горю желанием сохранить хоть какие-то воспоминания об этом дне, не могу не быть благодарен ей за ту пьяную ночь в этом же городе два года назад.

Я не знаю, была бы у нас эта свадьба без той. Она дала нам возможность увидеть друг друга такими, какие мы на самом деле, и с тех пор мы не могли оторвать друг от друга глаз.

Кай улыбается своему отражению в зеркале, расправляя ткань пиджака у меня на плечах.

– Кто бы мог подумать, а? Когда-то мы были детьми, которые просто пытались выжить. И посмотри на нас сейчас. Можно ли было предположить, что мы станем так счастливы?

– Теперь странно вспоминать, что много лет мы с тобой были лишь вдвоем. А теперь посмотри, сколько здесь Родезов!

– Ну, Родезов могло бы быть семеро, если бы вы с Кен как-нибудь решили подарить Максу и Эмми двоюродного братика.

Я покатываюсь со смеху.

– Клянусь, вы с Миллер пытались вставить это в каждый наш разговор с тех пор, как родилась Эмми.

– И я не собираюсь прекращать.

По правде говоря, мы с Кеннеди не слишком задумывались о том, чтобы завести детей. Нам нравится быть тетей и дядей для малышей моего брата, а еще нам нравится проводить время вдвоем, работать и путешествовать вместе.

Однажды, когда я уйду из профессионального бейсбола, может, мы так и поступим. А может, и нет. Жизнь в любом случае чертовски хороша.

Раздается стук в дверь спальни.

– Это мы, – говорит Миллер по ту сторону двери.

– Входите.

Дверь приоткрывается совсем чуть-чуть, и в комнату врывается мой племянник в своем лучшем костюме.

– А вот и именинник! – Я подхватываю его на руки, держа на уровне глаз. – Сколько тебе сегодня лет? Кажется, я не могу вспомнить.

Он очень осторожно поднимает четыре пальца.

– Что? Это невозможно. Я думал, ты все еще маленький.

– Нет. Мне четыре. – Он хихикает, указывая через мое плечо. – А Эмми еще малышка.

Я поворачиваюсь и вижу на руках у Миллер свою спящую племянницу – маленькую девочку с зелеными глазами, как у ее мамы, и такими же темными волосами, как у обоих ее родителей. Эмми Мэй Родез, названная в честь отца Миллер и нашей мамы, родилась вскоре после того, как мой брат вышел на пенсию, и все мои сомнения по поводу того, что он ушел из спорта навсегда, рассеялись в тот же момент, когда я увидел, насколько он сконцентрирован на семье.

Целый сезон мы не играли вместе, и второй сезон без него стартует на следующей неделе. Но тот факт, что Кеннеди была со мной все это время, а любимая работа Кая теперь вне поля, облегчило для меня восприятие перемен.

Но это не значит, что Кай не скучает по спорту. В прошлом году мы едва закончили весеннюю подготовку, как Монти нанял его в качестве одного из тренеров по броскам. Брат, конечно, не присутствует на каждой тренировке или игре, но он все равно рядом, и это чертовски здорово.

– Спасибо, что решил разделить этот знаменательный день со мной и тетей Кен, Букашечка! – говорю я племяннику. – У нас сегодня будет большой праздничный торт, да?

– Тетя Кен очаровательная.

– Ты ее видел?

Его голубые глаза светятся счастьем. Он улыбается до ушей и кивает.

– Счастливчик! Не могу дождаться, когда увижу ее. Расскажи мне все. Какая у нее прическа? Как выглядит ее платье?

– Эй! – прерывает его Миллер. – Не пытайся использовать моего сына для получения информации. Ты и так скоро ее увидишь.

– Я больше не могу ждать. Это пытка.

– Господи, Исайя… – смеется Кай. – Прошло всего несколько часов с тех пор, как ты ее видел последний раз!

– Ты не имеешь права меня осуждать, – возражаю я. – В день свадьбы ты вел себя намного хуже.

– Все было по-другому! Миллер была беременна. Мне нужно было проведать ее перед церемонией.

Миллер хохочет.

– Я была в полном порядке, и ты это знал.

Кай улыбается, прежде чем наклониться и поцеловать ее, после чего прижимается губами ко лбу дочери.

– Мои девочки. – Он поворачивается ко мне и своему сыну, забирает у меня Макса. – И мои ребята. У тебя сегодня важная задача, Макс. Ты готов?

Племянник с энтузиазмом кивает:

– Я несу кольцо тети Кен.

– Черт возьми, да, – подбадриваю я. – Ты знаешь, кому раньше принадлежало это кольцо?

Его улыбка становится шире.

– Бабушке Мэй.

В комнате воцаряется тишина. Мы уже пару лет рассказываем Максу о нашей маме, поэтому меня не шокирует тот факт, что он произносит ее имя. Но сегодня, в день, когда ее не стало, в день, когда он родился, в день, когда я женюсь на любви всей моей жизни, мне кажется важным произнести ее имя вслух.

– Да, – выдыхаю я. – Ей бы здесь понравилось.

Кай кладет руку мне на плечо.

– Она здесь.

Мы с братом мгновение смотрим друг на друга, понимая все без слов.

– Ну, – подытоживает Миллер, – я бы предложила вам опрокинуть по рюмочке по случаю свадьбы, но мы все знаем, чем это закончилось в прошлый раз.

Комнату заполняет наш дружный смех.

– Спасибо, Миллс.

– Иди сюда, – говорит она, протягивая свободную руку для объятий, и я обнимаю ее и Эмми.

– С Кеннеди все в порядке? – тихо спрашиваю я.

– У нее все отлично. Ждет, когда сможет тебя увидеть.

– Спасибо, что была для нее такой хорошей подругой!

– Что ж, спасибо, что женился на ней. Как же мне повезло, что я состарюсь с одной из моих лучших подруг!

Она проводит рукой по моей спине, и мы отстраняемся.

– Сгоняю в уборную, пока не началось. – Я указываю большим пальцем через плечо. – Сейчас вернусь.

Одетый в свадебный костюм, я закрываю за собой дверь спальни, направляясь в гостиную огромного дома, который мы арендуем на выходные. Он находится за пределами Лас-Вегас-Стрип и способен вместить всех наших друзей и их детей. Последние несколько дней были просто потрясающими! Мы все тусовались, проводили целые дни у бассейна, а вечерами вместе готовили ужин, играли в настольные игры и просто весело проводили время допоздна, уложив детей.

– А вот и он! – кричит с дивана одетый к церемонии Коди с пивом в руке.

Все приветствуют меня, и я кружусь перед ними, демонстрируя свой свадебный костюм. Зандерс и Стиви, Райан и Инди, Рио, Коди и Трэвис – все они тешат мое самолюбие и аплодируют моему внешнему виду, когда я пересекаю гостиную и направляюсь в одну из ванных комнат. Но когда я подхожу к двери, мое внимание сразу же привлекает комната, в которой живем мы с Кеннеди. Комната, в которой она готовится к нашей свадьбе прямо сейчас.

Я оглядываюсь, желая убедиться, что меня никто не видит, крадучись пробираюсь к двери и тихонько стучу по ней костяшками пальцев.

– Кто там? – спрашивает Кенни, и от одного звука ее голоса мои плечи расслабляются, а на губах появляется улыбка.

– Это я.

– Исайя? Ты не должен меня видеть.

– Пожалуйста, – умоляю я. – Черт, я по тебе соскучился!

Кеннеди заливается таким милым смехом, что, услышав его, я прижимаюсь лбом к двери.

– Прошло всего несколько часов, – напоминает она. – Мы даже не должны были спать в одной постели прошлой ночью. И не должны были встречаться этим утром, но ты все равно приготовил завтрак, чтобы мы могли вместе поесть.

– Ну, если я не позабочусь о том, чтобы ты поела, то кто же это сделает?

Она тихо смеется.

– Пожалуйста, детка, я соскучился. Дай мне только взглянуть на тебя.

Кенни слегка приоткрывает дверь – ровно настолько, чтобы в щель просунулась ее веснушчатая рука. Она впервые за два года сняла обручальное кольцо, чтобы сегодня я мог надеть его снова.

Я предложил купить новое, которое принадлежало бы только ей, в подтверждение того, что сегодня мы делаем все правильно, но она отказала, настояв на кольце моей мамы. И когда я надену его ей на палец в этот раз, это будет не уловкой, чтобы сохранить ей работу, а обещанием любить ее всю оставшуюся жизнь.

– Возьми меня за руку, – говорит Кенни.

Я переплетаю наши пальцы, с радостью ощущая, что мы снова рядом.

– Жениху не положено встречаться с невестой до свадьбы.

– Но…

– Давай, малыш! Подыграй мне.

Я выдавливаю из себя смешок.

– Ты не можешь говорить мне эти слова снова и снова.

– Это еще почему? Со мной это работает уже много лет.

– Вот именно! В этом-то и проблема, Кен. Я никогда не мог сказать тебе «нет». Ни до того, как ты взяла мою фамилию, и уж точно не сейчас. Мне нужно что-то с этим сделать.

– Все в порядке. Давай продолжим в том же духе.

Я сжимаю ее руку в своей.

– Не могу дождаться, когда женюсь на тебе… снова.

Кеннеди пожимает мою руку в ответ.

– Я люблю тебя.

– Я люблю тебя. Увидимся там?

– Я буду в белом.

– Ух ты! Ладно, может быть, обойдемся без спойлеров в следующий раз.

Она хихикает:

– Следующего раза не будет. Этот раз – навсегда.

Подъезжая к маленькой часовне, где мы поженились в первый раз, я чувствую себя чертовски сюрреалистично.

У меня не так уж много четких воспоминаний о той ночи, и я с нетерпением жду возможности изменить эту ситуацию, но антураж этого места отчетливо запечатлелся в моей памяти. Не знаю, может, из-за фотографии, опубликованной в «Чикаго трибюн», а может быть, это настоящее воспоминание о той ночи, когда моя жизнь изменилась навсегда.

Вся наша компания выходит из такси. Нас высаживают прямо у входа. Здесь пристутствует вся команда: кто-то живет в арендованном нами доме, кто-то – отдельно. Эта предсезонная поездка немного отличается от обычных, но я благодарен, что все ребята собрались здесь, чтобы мы могли повторить нашу свадьбу.

Кай несет Эмми в автокресле, а Макс берет меня за руку, и мы заходим внутрь.

Дверные ручки представляют собой две половинки сердца, которые соединяются, когда дверь заперта. Над входом красуется частично перегоревшая неоновая вывеска с названием часовни, а на стойке регистрации нас приветствует двойник Элвиса. Это прекрасно!

Монти уже ждет нас внутри, записывая на бумажке речь, которую собирается произнести во время церемонии, а мои товарищи по команде и друзья занимают места на узеньких деревянных скамьях по обе стороны от прохода.

Я не могу удержаться от смеха, ведь мы решили пожениться здесь не один раз, а дважды. Но мне кажется, что это правильно. Я уверен, что в детстве Кеннеди предполагала, что устроит грандиозную свадебную церемонию в месте вроде «Плазы» в Нью-Йорке, а о ее помолвке будет публично объявлено в «Таймс».

Вместо этого мы женимся здесь: в этой крошечной обветшалой часовне с искусственными цветами, приклеенными к кафедре в качестве украшения. Освещение просто ужасное, а красная ковровая дорожка, протянувшаяся через проход, чертовски безвкусная. Но я ничего не хочу менять, особенно сейчас, когда самые близкие родственники и друзья собрались здесь, чтобы стать свидетелями этого события.

К слову о родственниках: Дин прибывает последним, входя в парадные двери за несколько минут до того, как должна появиться Кеннеди. Все мои товарищи по команде оборачиваются, чтобы посмотреть на него.

– Виноват. Рейс задержали. – Он кивает в мою сторону: – Привет, чувак!

Я беру его за руку, обнимаю и пару раз хлопаю по спине.

– Рад, что ты пришел, придурок.

– Спасибо за приглашение, придурок. Прости, что опоздал.

– Ты как раз вовремя. Кенни уже едет. Есть новости от твоей семьи?

Он качает головой, на его лице появляется беззаботное выражение.

– Нет. Они слишком заняты поисками мужа для Мэллори, чтобы праздновать счастье Кеннеди. Ты же знаешь, какие они.

Я знаю, какие они, хотя ни мне, ни моей жене не приходилось сталкиваться с их закидонами в течение почти двух лет. Ее мать почти не пытается с ней общаться, а Кеннеди ни разу не вышла на связь с той ночи, когда я с ними познакомился.

Что, похоже, к лучшему. Единственное, что когда-либо делали эти люди, – заставляли Кеннеди сомневаться в своей состоятельности. В последние два года я сделал все возможное, чтобы убедиться: она больше никогда не усомнится в себе.

Ирония заключается в том, что мы с Кеннеди поженились лишь потому, что она почувствовала себя жалкой и обиженной, ведь что ее бывший решил жениться на ее сводной сестре. Но время всегда расставляет все по местам. Коннор и Мэллори так и не дошли до алтаря, потому что, по словам Дина, постоянно ссорились из-за недостатка доверия друг к другу.

Я думаю, так и происходит, если строить отношения на лжи. Такие люди всегда подозревают своих партнеров в обмане.

– Увидимся позже, – говорит Дин и занимает место в первом ряду с той стороны, где будет стоять Кеннеди.

– Они здесь, – сообщает мне Кай, прижимая к груди свою все еще спящую дочь.

Монти встает в центре, лицом к толпе, я занимаю место слева от него, а мой брат стоит позади меня.

Монти кладет руку мне на плечо:

– Готов?

– Да.

Я подпрыгиваю на цыпочках от волнения.

– Макс, – спрашивает Монти у моего племянника, стоящего рядом и держащего меня за руку, – ты готов? Помнишь, что нужно делать, когда войдет твоя мама?

Голубые глазенки сверкают, Макс с энтузиазмом кивает деду.

Элвис из глубины зала показывает Монти поднятый вверх большой палец, и двери открываются.

Миллер с букетом в руках входит первой. Она встает в очередь в конце прохода, улыбается своему отцу, сыну, мужу и, наконец, мне.

Макс подбегает к ней, по пути давая пять моим товарищам по команде. Миллер вручает ему наши кольца и направляет обратно. Парни поддерживают его и я, черт возьми, умиляюсь тому, как горят его щеки и как широко он улыбается. Эти ребята прекрасны во всех отношениях, но больше всего – в том, чтобы показать Максу, как он важен.

Вернувшись, он передает кольца своему отцу, и Миллер отправляется в путь.

Не так давно мы поменялись ролями: я был шафером Кая, а Кеннеди – подружкой невесты Миллер. Монти тоже вел церемонию, и Макс все время был рядом с нами, как и сегодня.

Миллер смотрит на моего брата и подмигивает ему.

– Я ею просто одержим, – шепчет Кай так, чтобы слышали только мы с Монти.

– Мы знаем, – говорим мы одновременно.

Кстати, об одержимости…

Дверь открывается вновь, и первое, что я вижу, – это тот цвет, который привлек мое внимание при нашей первой встрече: входит Кеннеди Родез Оберн.

Ее волосы трепещут на ветру, обрамляя лицо, и, клянусь богом, она выглядит как настоящий ангел.

В руках Кеннеди – букет цветов. Кажется, желтых. В конце концов, это мой любимый цвет. Кремово-белое платье сшито специально для нее. В отличие от предыдущего, оно ниспадает до пола, подчеркивая каждый изгиб. Простое и сдержанное. Такое же классическое и элегантное, как она сама.

И эта улыбка. Эта чертова потрясающая улыбка, которой она меня одаривает!.. У меня перехватывает дыхание от того, насколько она спокойна и довольна. Как будто Кеннеди так же, как и я, знает, что наше место здесь.

– Привет, – шепчет она, идя к алтарю по красной дорожке.

– Привет, – откликаюсь я и недоверчиво качаю головой. Черт возьми, что такого я сделал в прошлой жизни, раз в этой мне выпала честь быть парнем, с которым Кеннеди идет к алтарю?

Если хорошенько задуматься, то, вероятно, можно отыскать несколько сотен причин, почему я недостаточно хорош, чтобы наслаждаться этим моментом. Но я эгоист, поэтому просто смотрю ей в глаза и радуюсь.

Музыка меняется, но это не оригинальная песня, под которую она шла к алтарю, а что-то более классическое. Толпа расступается, и Кеннеди встает на ковровую дорожку.

Она потрясающая и уверенная в себе. В ее движениях нет сомнений, и я точно знаю, что никогда не смогу забыть этот образ.

Особенно когда она делает шаг ко мне, и из-под подола платья выглядывает носок ее обуви. На ее ногах не туфли, а те самые кеды «Ванс», которые я купил ей, отчаянно желая, чтобы она чувствовала себя комфортно и, возможно, захотела бы провести со мной хотя бы немного времени.

Я не могу удержаться от смеха, и, когда снова снова смотрю на это прекрасное веснушчатое лицо, вижу, что Кенни смеется вместе со мной.

Черт, я люблю ее!

И не могу дождаться, когда она снова станет моей женой.

На заднем дворе арендованного нами дома толпятся гости: семья и друзья. На каждом столе еда, десерты и напитки. Посреди двора устроена импровизированная танцплощадка, ночное небо Невады подсвечено гирляндами.

Наш свадебный прием в самом разгаре, и это настоящая бомба. Мы пообщались, поели, и Кеннеди переоделась в свой праздничный наряд, что стало сюрпризом специально для меня: то самое белое мини-платье, кеды на платформе и джинсовая куртка с нашей первой свадьбы… Кенни попросила Инди сделать на спине вышивку: слова «Миссис Родез» вышиты белыми нитками, и именно к ним прикован мой взгляд, когда я смотрю, как она танцует с Максом на танцполе.

Племянник держит ее за руки, его ножки стоят на ее кедах, и он улыбается Кеннеди, как будто она – самая красивая девушка, которую он когда-либо видел. Тут он прав.

Я чертовски люблю свою семью!

– Мужчина года! – Трэвис останавливается позади и кладет руки мне на плечи, а затем они с Коди усаживаются по обе стороны от меня. Мы все трое смотрим на танцпол.

– Ты сделал невозможное. Заставил эту девушку в себя влюбиться, – говорит Коди, чокаясь со мной бутылкой пива. – Ну и как ощущения?

Я делаю большой глоток.

– Чертовски здорово.

– Пожелай мне, чтобы у меня тоже так получилось, – добавляет Трэвис.

Мы с Коди хохочем.

– Ни за что на свете, – говорит Коди. – Натали – никогда.

Я пожимаю плечами.

– Никогда не знаешь наверняка. Все может быть.

Натали – новый спортивный тренер. Кеннеди наняла ее себе на замену в прошлом сезоне. Трэв влюбился в нее с первого дня. Не могу сказать, что завидую парню, которому постоянно отказывают, но понять его могу.

– Когда я видел Натали в последний раз, она сказала, что у меня напряженные ягодицы. Ты знаешь, что это значит.

Коди бросает на него невозмутимый взгляд:

– Это не то, о чем ты думаешь. Это значит только то, что ты кетчер и вся нижняя часть твоего тела – отстой.

– Это значит, что она смотрела на мою задницу.

– Боже милостивый, ты говоришь, как Родез.

Я указываю рукой с бутылкой пива на танцпол:

– И посмотрите, к чему это привело.

Натали – новичок в области спортивной медицины, и это одна из причин, по которой Кеннеди ее наняла. Она хочет помочь Натали сориентироваться и получить положительный опыт с самого начала. Кеннеди нравится, что в штате появилась еще одна женщина, и, как и в случае с ней самой, парни не относятся к Натали иначе, чем к медикам мужского пола. Ну, за исключением тех случаев, когда Трэвис изо всех сил пытается с ней заигрывать.

С тех пор, как Риз стала владелицей команды, а Кеннеди возглавила медицинскую службу, произошли серьезные изменения. Кеннеди удалось добиться того, чего она хотела: доказать, что в спорте есть место и для женщин. Риз наняла немало женщин в другие отделы, а Кеннеди следит за тем, чтобы среди медицинского персонала было равное количество представителей обоих полов.

Это приятные перемены, и я горжусь тем, что моя жена положила им начало.

Песня, под которую Кеннеди танцует с моим племянником, начинает затихать, поэтому я встаю со своего места, оставляя пиво на столе.

– Мне нужно кое о чем позаботиться, – говорю я парням.

Останавливаясь у кабинки диджея, я заказываю песню, а затем направляюсь на танцпол, чтобы украсть свою жену.

Я привлекаю ее внимание, направляясь к ней через всю площадку. Она нежно улыбается, продолжая держать за руки моего племянника.

– Извини, Букашечка, но я украду у тебя свою жену.

Макс смотрит на меня так, словно я сошел с ума, решив увести у него хорошенькую девушку в белом платье.

– Нет.

Я вздрагиваю от смеха.

– Макс, сегодня день моей свадьбы!

Он тыкает себя в грудь:

– У меня день рождения.

Вот черт! Он прав.

– Эй, Букашечка, – говорит Миллер, направляясь к нам, – как насчет того, чтобы потанцевать на своем дне рождения со мной?

Макс быстро окидывает взглядом свою маму и соглашается поменять Кеннеди на Миллер.

Я чувствую облегчение, проводя рукой по пояснице Кенни и притягивая ее к себе. Она тает от моих прикосновений. Ее голова покоится на моей груди, одна рука обнимает меня за пояс, другая отведена в сторону.

– Я соскучилась по тебе, – смеется она.

– Прошло всего две песни!

– Думаешь, это имеет значение?

Однажды Кеннеди задалась вопросом, каково это, когда по тебе скучают, но теперь ей больше не придется об этом задумываться. Не проходит и дня, чтобы я по ней не скучал. Если она уходит в другую комнату, я уже скучаю. Если она уходит на работу раньше меня, я скучаю по ней. И я обязательно буду сообщать ей об этом каждый раз.

Я ловлю взгляд диджея и киваю ему как раз перед тем, как зазвучит песня, под которую Кеннеди шла к алтарю в первый раз.

Из динамиков доносится «Одержимая» Мэрайи Кэри, и Кеннеди запрокидывает голову, смеясь.

– Это сделал ты?

– Конечно. До сих пор считаю эту песню нашей свадебной.

Гости бурно реагируют на музыку, ведь она уже стала моей фирменной. Я не менял ее два сезона и не планирую этого в будущем.

– Я до сих пор не могу поверить, что ты выбрал ее в тот вечер.

Кеннеди пожимает плечами с милой понимающей улыбкой.

– Я ошибся?

– Ни капельки! Ни тогда, ни сейчас.

Моя рука скользит вниз по ее ягодицам, и странно думать, что когда-то Кенни вздрагивала от моего прикосновения. Или не обнимала своих друзей. Или чувствовала себя неловко, собираясь взять меня за руку.

Кеннеди так же, как и я, инициирует физический контакт, будь то быстрый поцелуй на работе или возможность взять меня за руку, когда мы идем рядом. Не проходит и дня, чтобы она не обняла Миллер, Инди или Стиви, когда видит их.

– Ты счастлив? – спрашивает Кенни, глядя на меня снизу вверх.

– Тебе обязательно спрашивать?

– Нет. – Ее улыбка нежна. – По тебе видно. Как и всегда.

– По тебе тоже, Кен. Я никогда не видел, чтобы ты так сияла от счастья.

– Я думаю, все потому, что я слишком долго жила совсем другой жизнью, понимаешь? До нас.

Наклонившись, я целую ее. Это наша свадьба. Кеннеди – моя жена, и мы танцуем под песню, под которую она когда-то шла к алтарю. Она одета так же, как в тот день, когда впервые сказала мне «согласна».

– Я же тебе говорил.

– Заткнись, – смеется она.

– И все же я это сделал! Я знал, что в конце концов ты влюбишься в меня.

– Ты меня раздражаешь! – Кеннеди снова целует меня. – Но я рада, что ты был достаточно настойчив ради нас обоих.

За два года, прошедших с тех пор, как мы впервые сказали «да», в наших отношениях мало что изменилось. Мы полюбили друг друга еще сильнее. Стали жить вместе и недавно купили дом недалеко от моего брата и Миллер. Мы встречались, продолжая делать все, чего Кеннеди не доводилось испытать раньше.

Я стал ходить к психологу, чтобы справиться с паническими атаками из-за произошедшего с моей мамой, научился контролировать свои мысли и не полагаться на Кеннеди в том, что касается моего успокоения. Теперь, когда начинается гроза, я обращаюсь к рациональной части своего разума, которая подсказывает мне, как действовать, вместо того чтобы сразу хвататься за телефон и звонить близким людям.

Мы танцуем, медленно двигаясь под мелодию, которая не вполне для этого подходит. Но нам нет до этого дела.

– Я люблю тебя, – шепчет мне Кеннеди, когда музыка затихает.

Я никогда не забуду, как она произнесла эти слова.

– И я люблю тебя, детка. – Я киваю в сторону бара. – Хочешь выпить в честь праздника?

Она смеется, и в уголках ее глаз появляются морщинки от улыбки.

– Текилы?

– Ясное дело!

Кеннеди берет меня за руку, и мы подходим к импровизированному бару в углу гостиной.

– Поздравляю вас! Чего желаете? – спрашивает бармен.

– Два шота текилы, пожалуйста.

Он наливает прозрачный напиток в стопки и украшает каждую долькой лайма.

Кеннеди поднимает свою и произносит тост:

– За то, чтобы все получалось с первого раза, даже если это вышло случайно.

Я чокаюсь с ней.

– За то, чтобы это было навсегда.

– Навсегда.

Я наклоняюсь и целую ее, прежде чем мы выпиваем.

– Пойдем со мной, – говорит Кеннеди, переплетая наши пальцы.

Она тянет меня за собой, и я следую за ней в дом.

– Быстрый секс в самый разгар вечеринки? – спрашиваю я. – Пожалуй, мне нравится вся эта затея со свадьбой.

Она издает смешок, приближаясь к нашей комнате. Оказавшись внутри, Кеннеди запирает дверь и включает свет, увеличивая яркость до предела.

– И при свете? – Я начинаю расстегивать рубашку. – Поехали!

– У меня есть для тебя свадебный подарок.

– Да, черт возьми, он у тебя есть.

Протянув руку, Кеннеди не дает мне расстегнуть последнюю пуговицу.

– Свадебный подарок другого рода. Не волнуйся: позже у тебя будет много интересного в первую брачную ночь.

Она роется в своем чемодане, достает маленькую коробочку и, прикусив губу, протягивает ее мне.

– Они подходят не всем, так что, возможно, это была неудачная идея, но я подумала, что стоит попробовать.

– Что это?

– Открой и посмотри.

Подозрительно поглядывая на нее, я снимаю крышку с картонной коробки и обнаруживаю внутри футляр для очков.

– Очки? – Открыв магнитную крышку, я обнаруживаю необычные линзы в толстой черной оправе. – Солнцезащитные очки, – поправляюсь я.

Ее голос нежен.

– Надень их для меня?

Я делаю, как просит Кеннеди: надеваю очки и поправляю носоупоры, чтобы они сели правильно.

Она пристально наблюдает за мной.

– Очень красивые, детка. Благодарю тебя.

– Иногда требуется несколько минут, чтобы глаза к ним привыкли. Они предназначены для использования на улице, при солнечном свете, поэтому здесь могут не сработать. Или могут не сработать вообще. У всех по-разному.

– Они работают. – Я оглядываю комнату. – Здесь, конечно, стало темнее.

Мой взгляд возвращается к ней, и на ее губах появляется легкая улыбка. Кажется, она разочарована.

Возможно, я недостаточно благодарен, поэтому наклоняюсь и целую ее.

– Спасибо. Они великолепны.

Отстраняясь, но не снимая солнцезащитных очков, я моргаю. Глаза привыкают к чему-то, что я не могу объяснить. Наверное, это яркость. Или насыщенность…

Я снова моргаю. И вижу незнакомые цвета. Чистые цвета.

– Ого! – Я быстро перевожу взгляд на пол, снимаю очки и торопливо моргаю, привыкая. Снова смотрю на Кеннеди, все еще держа очки в руке, и разочарование на ее лице сменяется любопытством.

– Они работают?

Надежда. В ее тоне столько надежды!

Я осторожно водружаю очки обратно на переносицу.

Оберн. Вот каким должен быть этот цвет! Волосы Кеннеди Родез Оберн волнами обрамляют ее лицо. Тот цвет, который я раньше видел приглушенным, который не мог определить, – самый красивый на свете. И волосы этого оттенка обрамляют лицо самой красивой женщины, с которой я знаком.

– Что происходит? – спрашиваю я.

Кеннеди смеется тихо, но взволнованно.

Протянув руку, я запускаю пальцы в ее волосы, позволяя прядям скользить по моей руке, наблюдая, как разные оттенки цвета танцуют в такт движению.

– О, – выдыхаю я. Мои глаза горят от волнения. – Я действительно не понимал, да?

Она улыбается мне. Из уголка ее глаза скатывается непрошеная слезинка, и я смахиваю ее большим пальцем.

Очевидно, я никогда не понимал всей сложности цвета, название которого когда-то запомнил. То, что я считал красным и оранжевым, то, что предлагало мое воображение и во что я верил, даже отдаленно не напоминает их истинные оттенки.

Когда я пытаюсь заговорить, у меня перехватывает горло.

– Почему ты такая красивая, Кенни? Ты и так была самой потрясающей женщиной, которую я когда-либо видел, но теперь… – Я недоверчиво качаю головой. – Боже!

Ее веснушки выделяются на фоне светлой кожи. Глаза сияют ярко, как никогда раньше, но ее волосы…

– Боже, я действительно был прав, когда говорил, что такого цвета не бывает.

Пропуская ее волосы сквозь пальцы, я продолжаю наблюдать, как от них отражается свет, как меняются оттенки. Мое внимание приковано к ней: я заново изучаю то, что, как мне казалось, я уже знал.

– Ты видишь это каждый день?

Она улыбается.

– При дневном свете они будут работать еще лучше. Завтра вечером мы сможем вместе полюбоваться закатом. Я хочу, чтобы ты это увидел. А осенью, когда листья начнут желтеть, ты увидишь все цвета. Деревья в это время года прекрасны.

– Я не понимаю, какой вид может быть лучше этого.

Но затем этот вид улучшается, когда она обхватывает рукой мое предплечье – и я вижу его: кольцо моей матери. Кольцо Кеннеди во всей красе.

У меня было представление о том, как выглядит фиолетовый цвет. Я всегда считал, что это насыщенный голубой, но фиолетовый оказался лучше, чем я мог себе представить. Кеннеди была права, сказав, что это самый красивый оттенок, который она когда-либо видела.

Я провожу большим пальцем по камню в центре, и на глаза наворачиваются слезы, когда я, спустя столько лет, складываю кусочки прошлого и настоящего воедино, чтобы получить полную и достоверную картину.

Кеннеди сделала мне такой подарок, чтобы я точно знал, как оно выглядит на руках двух моих любимых женщин.

– Спасибо. – Я кладу руку ей на затылок, притягиваю ее к себе и целую. – Большое тебе спасибо!

Затем я прижимаюсь лбом к ее лбу, а она говорит:

– Итак, главный вопрос… Оберн по-прежнему один из твоих любимых цветов? Теперь, когда ты его увидел?

Я улыбаюсь:

– С ним ничто и никогда не сравнится.

Зандерс, Стиви, Райан, Инди, Кай, Миллер и Рио сидят за столиком недалеко от танцпола. Мы присоединяемся к ним, занимая последнее свободное место, и я усаживаю Кеннеди к себе на колени.

– Поздравляю вас обоих! – Инди подается вперед, поставив локти на стол и подперев подбородок руками, и улыбается нам. Она настоящий романтик.

– Спасибо, Инд, – говорит Кеннеди, обнимая меня за шею. – Мы так благодарны, что вы все смогли прийти и помогли нам воссоздать нашу первую свадьбу!

Зандерс окидывает взглядом всю компанию:

– Ни за что не пропустил бы это.

– Я должен знать, – говорит Райан, – был ли исполнитель роли Элвиса там и в первый раз?

– Понятия не имею, – отвечаем мы с Кеннеди одновременно.

– Ребята, посмотрите на них! – Стиви кивает в сторону. Мы все обращаем внимание на пустой танцпол, где четыре малыша танцуют, образовав круг. Макс – самый старший, с лучшей координацией движений, – держит за руки Тейлор Зандерс и Айверсона Шэя. Айверсон держит за руку свою сестру Нэви, а она – их двоюродного брата. Они чертовски симпатичные в своих маленьких костюмчиках и праздничных платьицах.

– Однажды и ты станешь такой же, малышка, – говорит Кай спящей у него на груди Эмми.

Миллер, склонившая голову ему на плечо, перебирает пальцами кончики его волос, наблюдая за Максом и другими детьми.

– Милые крошечные человечки, это все понятно, – говорит Рио. – Но давайте хоть секунду поговорим обо мне?

Я слышу тихий смех Кеннеди: она сидит у меня на коленях, положив голову мне на плечо. Наш свадебный прием подходит к концу.

– Серьезно, когда настанет моя очередь? Посмотрите на себя, ребята! – Рио обводит рукой стол. – Вы все женаты. Мне двадцать семь, а я все еще в поиске.

– Четверо из пятерых, – добавляет Кай. – Остался один. Это произойдет скоро, Рио.

– Что ж, надеюсь, она будет чертовски хороша, раз заставила меня так долго ждать встречи.

– А что, если это кто-то, с кем ты уже встречался? – спрашивает Райан.

– Нет, – отмахивается от него Рио. – Я не могу припомнить ни одной девушки, которую я уже знаю и которая была бы мне хоть чуть-чуть интересна.

Зандерс качает головой.

– Ты самый разборчивый парень из всех, кого я знаю, и в то же время самый жадный. Это странное сочетание! Неудивительно, что ты одинок.

– В этом году все и случится. А Коди и Трэвису просто нужно не сворачивать с пути и оставаться холостяками, потому что, клянусь богом, если мне придется прийти еще на одну свадьбу без пары… – Рио качает головой. – Ну, тогда я просто не приду.

– Ничего себе! – смеется Инди. – Звучит как угроза.

– Вы все должны испугаться. Вам будет чертовски скучно без меня.

Разговор продолжается, но я не слушаю, сосредоточившись на девушке с волосами цвета оберн, которая в этот момент свернулась калачиком у меня на коленях.

Я прижимаюсь губами к коже под ее ухом, чувствуя, как она вздрагивает.

Я прижимаю ее крепче, прежде чем встретиться взглядом с Каем. Одной рукой он держит дочь, в другой, которая лежит на бедре Миллер, – пиво. Он протягивает мне бокал через стол.

Я киваю, и мы вдвоем ведем безмолвный разговор, признавая, какой чертовски счастливой оказалась наша жизнь. Когда-то нас было лишь двое, а теперь вокруг огромная семья.

Но для меня важнее всего та девушка, которая сидит у меня на коленях и носит мамино кольцо.

Склонившись к ней, я шепчу:

– Спасибо, что вышла за меня, Кенни!

Последние два года я не боюсь произносить вслух эту простую фразу.

Она поворачивается и смотрит на меня. Теплый взгляд карих глаз скользит по моему лицу, прежде чем она проводит кончиком пальца по родинке на моей щеке.

– О каком бракосочетании ты говоришь?

Я целую ее:

– Об обоих.

Во-первых, я хочу выразить огромную благодарность всем вам, читатели. Если бы вы не нашли время, чтобы прочесть мои книги, оставить отзывы о них, поделиться с другими своей любовью к этому выдуманному миру, сейчас моя жизнь была бы совсем другой, и я не продолжала бы рассказывать эти истории. Благодарю вас от всего сердца за то, что могу заниматься любимым делом. Это стало возможным лишь благодаря вашей безмерной поддержке.

Я благодарна вам так, что не могу выразить словами.

Эллисон, моя любимая часть процесса создания книги – работа с тобой. Ты не только моя близкая подруга, но и прекрасный собеседник, особенно когда мне нужна помощь с сюжетными линиями. Я благодарна тебе за дружбу и готовность часами слушать голосовые сообщения, чтобы я могла исправить концовку. Спасибо, что подсказываешь мне, когда я излишне драматизирую и убеждена, что все, что я пишу, – в буквальном смысле мусор. Мне не терпится приступить к написанию следующей части! Люблю тебя!

Сьерра, я очень тебе благодарна! Ты оказываешь мне огромную помощь в тех областях, в которых я не разбираюсь. Спасибо тебе за все, а в особенности за то, что ты усилила мою команду альфа-читателей!

Меган – три книги вместе! Как всегда, большое тебе спасибо за помощь с первичным прочтением. Исайя, мой золотистый ретривер, полностью твой. Ты его заслужила.

Эрика – четвертая книга вместе! Я очень благодарна тебе за то, что ты не только мой редактор, но и друг. Спасибо за твое терпение!

Джесс, спасибо! Ты такой замечательный агент! Я ценю тебя и всех в SDLA за всю ту тяжелую работу, которую вы для меня проделали.

С. Джей – ты бестис. Не думаю, что эта книга стала бы реальностью, если бы не наши постоянные полуночные бдения и обсуждения сюжетов. Спасибо за поддержку в переломный момент, когда мне было сложно продолжить писать. Кроме того, я твоя самая большая поклонница, вот так.

Саманта, моя замечательная помощница! Огромное спасибо, что берешь на себя то, что мне не под силу! Я очень тебя ценю.

Марк – еще одна книга! Еще один плейлист. Спасибо за то, что эта книга случайно стала популярной.

У нас впереди еще одно путешествие в Город ветров. На очереди история Рио. Следите за новостями, чтобы не пропустить пятую и последнюю книгу серии!

Шорт-стоп в бейсболе – игрок обороняющейся команды, находящийся между второй и третьей базами. Позиция шорт-стоп считается одной из наиболее важных оборонительных позиций на поле, а также одной из самых сложных ввиду фактического выполнения двойной работы – шорт-стоп страхует сразу две базы.

Полевой менеджер (обычно именуемый кратко: «менеджер») в бейсболе – главный тренер, который отвечает за контроль и принятие окончательных решений по всем аспектам стратегии работы команды, отбору состава, обучению и тренировкам. Полевые менеджеры, как правило, не участвуют в решениях о персонале вне поля или в долгосрочном планировании деятельности клуба, эти обязанности выполняет генеральный менеджер.

Первый бейсмен – игрок бейсбольной команды, ответственный за обороту первой базы. Выполняет роль отбивающего, когда команда находится в атаке.

Кетчер – игрок обороняющейся команды, который принимает мяч, поданный питчером.

Оберн – каштаново-рыжий цвет с медным оттенком.

Пенни – теплый землистый оттенок, напоминающий цвет осенних листьев.

Стрип (Лас-Вегас-Стрип) – длинный участок бульвара Лас-Вегас с отелями-казино, магазинами, простыми и элитными ресторанами и площадками для мероприятий, где устраивают концерты, комедийные шоу и цирковые представления. Кроме того, на территории района находятся танцующие фонтаны и колесо обозрения Хай Роллер.

Оушен-драйв – главная улица в районе Саус-Бич города Майами-Бич, штат Флорида.

Тип А в психологии – поведенческая модель, которая описывает амбициозных перфекционистов, стремящихся к успеху в любых обстоятельствах.

ГЛБ – Главная лига бейсбола.

Популярная газета Чикаго и американского Среднего Запада.

Буллпен – зона, где запасные питчеры разминаются перед тем, как вступить в игру.

Протанопия – отсутствие восприятия красного цвета. Красный заменяется различными оттенками темно-зеленого и темно-коричневого, зеленый – светло-серым, желтый – светло-коричневым, остальные цвета имеют незначительные изменения.

Общий термин, которым в бейсболе обозначается один из трех игроков, занимающих оборонительную позицию во внешнем поле (аутфилд) – наиболее удаленной от дома части поля.

Уок – действие перехода отбивающего на первую базу после четырех мячей.

Лидирующий хиттер – первый в линейке отбивающих. Как правило, это либо самый быстрый игрок, либо тот, кто лучше остальных занимает первую базу.

Хоумран – удар, после которого бэттер пробегает через все базы и возвращается в дом.

Силовой хиттер (силовой отбивающий) нацелен на жесткий контакт с мячом для того, чтобы выбить хоумран или занять базу.

Фастбол – базовая подача, при которой акцент делается на скорость.

Бол – мяч, поданный питчером вне зоны удара и не пораженный битой отбивающего.

«Чирлиос» – хрустящие хлопья производства Nestle.

«Макаллан» – шотландский бренд элитного виски.

«Джек» («Блэк Джек»), «Джим» («Джим Бим») – более дешевые, широко распространенные сорта виски.

Дельмар-луп – оживленный район в Сент-Луисе.

Э т – б э т – ситуация, в которой отбивающий совершает действие с битой в дуэли против питчера.

Live, Laugh, Love. Девиз, пришедший из поэмы «Успех» 1904 года под авторством Бесси Андерсон Стэнли, который в конце нулевых превратился в популярный в декоре слоган.

Фэнтези-футбол – игра, в которой участники формируют виртуальную команду футболистов, чьи прототипы принимают участие в реальных соревнованиях и, в зависимости от актуальной статистики своих выступлений, набирают зачетные баллы.

Свободный агент – статус командного игрока, чей контракт с командой истек и который имеет право заключить контракт с другой командой.

Ти-болл – командный вид спорта, основанный на упрощенной форме бейсбола или софтбола. Предназначен для того, чтобы помочь детям развить навыки игры с битой и мячом.

Пикап-игра – это игра, которую спонтанно начинает группа игроков. В пикап-играх обычно нет официальных лиц и судей, что делает их более неорганизованными и менее структурированными. Без формальных правил в пикап-игры часто играют по менее жестким правилам.

«Эгго» – замороженные вафли.

Бейсбольный стадион Чикаго известен стеной в дальней части поля, которая покрыта плющом. В первые недели начала бейсбольного сезона плющ незаметен, но с наступлением весны он зеленеет, маскируя кирпичи. Этот плющ был посажен в 1937 году генеральным директором клуба Биллом Виком и являлся частью плана по украшению стадиона.

Граундер, или граунд-болл, – выбитый мяч, который катится или скачет по земле.

Трейд в спорте – это сделка между спортивными клубами одной лиги по обмену игроками.

Свободный агент – спортсмен, ни с кем не связанный профессиональными контрактами