Меня зовут Корокотта

Глава 1

Северное побережье Пиренейского полуострова сильно отличается от остальных его частей. Здесь климат мягкий, влажный. Кантабрийские горы останавливают тучи, приплывшие с Атлантики, заставляют разгрузиться у их подножия. В отличие от внутренних районов полуострова, сухих, жарких, здесь много зелени и рек, коротких, но многоводных. Две такие сливались перед впадением в океан, эту часть которого аборигены называют Кантабрийским морем, а позже станет Бискайским заливом. На каменистом мысе у места слияния находится поселение под названием Вересуэка. Живут в нем кантабры, которые образовались из слияния пришлых кельтов с местными племенами иберов. Карфагеняне и вслед за ними римляне называли их кельтиберами, как и всех остальных обитателей Пиренейского полуострова, деля только на лояльных и нелояльных. Последних уничтожают. Караваны римских купеческих галер делают здесь остановку на ночь, следуя на Британские острова и обратно. Ночуют на низком песчаном острове, который перед мысом. Аборигены продают купцам продукты питания, несмотря на то, что вся северная часть Пиренейского полуострова сейчас воюет с римлянами.

Когда я подплывал на лодке к устью слившихся рек, по песчаному пляжу ходили подростки в коротких, выше колена, шерстяных небеленых туниках с овальным вырезом и без рукавов, собирали в мешки выброшенные штормом на берег морские водоросли. Наверное, для получения поташа, он же карбонат калия, который используют для окрашивания тканей, получения мыла, стекла… Предполагаю, что в этом поселении мыло и стекло не производят за ненадобностью. Поташ им требуется для окраски шерстяных тканей, судя по большим отарам овец, которые паслись на склонах гор. Увидев меня, детвора бросила увлекательное занятие, уставилась на подплывающую лодку с чужаком. Смотрели без страха, потому что находились, как они считают, на безопасном расстоянии. Если вдруг направлюсь в их сторону, убегут. Делаю вид, что не замечаю детвору. Ничего нового они мне не скажут. Я и так знаю, где нахожусь и что сейчас двадцать шестой год до нашей эры. К тому же, умаялся на веслах, не до зигзагов, скорей бы добраться до мыса. Хорошо, что прилив помогает, практически остановивший речное течение. На суше меня ждет экзамен «свой-чужой», после чего разрешат пожить до прибытия римского каравана. Что будет завтра и далее, не знаю. Специально не стал читать, чтобы жизнь была интересней.

Добравшись до мыса, огибаю его с востока, нахожу что-то типа лодочной станции. Десятка три небольших лодок покачиваются на воде, привязанные к вбитым в землю деревянным колам или к одному из пяти каменных кнехтов, похожих на перевернутые кегли. Я мощусь к дальнему, которой удерживает наименьшее количество плавсредств. Пропускаю гашу своего фала в две чужие, что не мешала снять их, накидываю на серый каменный кнехт, который вблизи кажется поклеванным курами. Весла забираю с собой, потому что ни в одной лодке их нет. Обычно в таких маленьких населенных пунктах не воруют, тем более, лодки. Кому их продашь⁈ Круто вверх идет широкая тропа, кое-где подрубленная, чтобы получились ступеньки, упираясь в высокие старые двустворчатые дубовые ворота. Дерево уже сильно посерело, кажется окаменевшим. Одна створка открыта, и видно, что тропа, протиснувшись между стенами двух домов с тростниковыми крышами, переходит в улицу, стертую до камня. Немного дальше она раздваивается. По обе стороны каждого ответвления небольшие одноэтажные каменные дома без окон. Всего их около сотни. Значит, не менее полутысячи жителей. Дворы отсутствуют, вход прямо с улицы. Некоторые строения впритык к соседним, некоторые наособицу. Возле последних кошара, загороженная тремя горизонтальными рядами толстых брусьев. Сейчас пустуют. Наверное, ночью держат в них скот. Улицы тоже пусты. Из одного дома вышла было простоволосая босая пожилая женщина в шерстяной беленой тунике-безрукавке, увидела меня, посмотрела несколько секунд удивленно, после чего зашла обратно. Слышно было, как проскрипел деревянный засов. Размечталась, дура!

На довольно большой плоской вершине холма находилась площадь, почти посередине которой рос толстенный дуб. На нижних ветках висели разноцветные ленточки, глиняные, свинцовые и бронзовые фигурки, напоминающие елочные украшения. У ствола стояла темная каменная чаша, похожая на почерневший гриб с вогнутой шляпкой. Наверное, использовалась для сбора крови при жертвоприношениях. Судя по высоте чаши, убивали баранов.

Дальше по улице находился нужный мне дом. Возле него было свободное место, к которому выходила еще одна дверь, но вместо кошары стоял под навесом из тростника длинный тяжелый дубовый стол и две дубовые лавки. За дальним концом сидели трое пожилых сухих невысоких мужчин с длинными и наполовину седыми усами и многодневной щетиной, похожие, как братья близнецы, хотя сразу понял, что они если и в родстве, то дальнем. У всех на голове шерстяные шапочки, похожие на маленькие береты. Одеты в шерстяные туники без рукавов и с овальным вырезом, подпоясанные веревками, за которые были засунуты у одного нож в кожаном чехле, а у остальных деревянные челноки для плетения рыболовных сетей с длинным концом с ушком и вилочкой посередине и с противоположной стороны выемка. Босые ноги были с темно-серыми ступнями с потресканной кожей. Перед мужчинами стояли по щербатой глиняной чашке емкостью грамм на двести и кувшин литра на полтора с носиком на узком горлышке. Судя по запаху, пили вино. В маленьких населенных пунктах не бывает узкоспециализированных постоялых дворов, трактиров, харчевен да и торговых лавок тоже, потому что нет постоянного и хорошего спроса. Приторговывают из дома. Точнее, сплошной бартер, обмен одних излишков на другие. Разве что римские купцы приобретают еду за деньги, потому что покупателей на дорогие товары здесь нет, а дешевые так далеко везти невыгодно. Бывают они редко и недолго.

Я поздоровался с ними на том кельтиберском языке, который освоил, когда жил возле Гадеса, и поставил весла, прислонив веретенами к стене. Рядом опустил на землю длинный кожаный баул с доспехами, оружием и мелочевкой, необходимой на первое время. Сидевшие за столом ответили вразнобой. Из дома вышел четвертый, копия этих трёх, разве что ноги были черные и почти без трещин. Наверное, не держит их подолгу в морской воде, которая плещется на дне рыбацких лодок. Он тоже поздоровался. Все четверо уставились молча на меня. Я чужак. Если сочтут врагом или просто достойным чести быть ограбленным и убитым или проданным в рабство, так и поступят. Мне надо убедительно доказать, что я свой, пусть и немного другой масти, что похож на кельта, говорю на своем диалекте их языка, понять меня трудно, но можно, значит, соплеменник, типа очень дальняя родня.

— Мне сказали, что у тебя можно купить еды, вина, — произнес я.

Никто ничего мне не говорил, но могли ведь сказать.

— А ты кто такой? — спросил хозяин мини-трактира.

— Меня зовут Корокотта, — представился я.

Имя кельтское. Можно перевести, как Опытный стрелок или Старый воин.

— Я из племени менапиев. Мы жили на севере, на берегу холодного моря. Нас сперва римляне потрепали, а потом германцы добили. Весь мой род вырезали. Я подался в гезаты. Служил охранником на финикийском торговом «круглом» корабле. Вчера попали в шторм. Меня при качке на сон смаривает. Спустился в нашу нору в носовой части, заснул. Сладко так спал, не разбудишь. Вдруг слышу грохот: днищем бьемся о камни, наверное. Вылезаю наверх. Темно, ветер свищет и никого нет. Большой лодки тоже нет. Опять спустился, собрал свои вещи. Там уже вода прибывала. Поднялся на палубу, а корабль на бок завалился. Отвязал я лодку маленькую, что в носовой части стояла, запрыгнул в нее и пошел плясать по волнам, пока на рассвете не увидел землю, дома на холме, — выдал я версию чудесного спасения и спросил: — Здесь больше никто из моего экипажа не появлялся?

— Нет! — дружно ответили все четверо.

— Значит, в другом месте высадились, — предположил я. — Если доплыли.

— А где вы на камни выскочили? — спросил обладатель ножа за поясом.

— Кто его знает! — ответил я. — Темно было. Да и не посещал я раньше ваши места. Мы вдоль берега редко ходили, напрямую срезали.

— А куда направлялись? — спросил его сосед слева.

— На Оловянные острова, — сообщил я.

— Туда все плывут, — поделился информацией сосед справа.

Показав на место за столом, хозяин мини-трактира предложил:

— Могу дать рыбы жареной с хлебом и вина.

Всё, экзамен сдал. Пока нападать на меня не будут.

— Неси побольше, — потребовал я. — Заплачу римскими монетами. У меня есть бронзовые и пара мелких серебряных. Не успел прогулять заработанное за предыдущий рейс.

Главное — не шиковать, не показывать, что богат. Иначе долго не проживешь. Деревенская нищета во все времена и у всех народов люто ненавидит городских богатеев.

— Что собираешься делать? — поинтересовался обладатель ножа за поясом.

— Не знаю, — признался я. — Может, утром поплыву на лодке на запад, поищу своих. Может, здесь останусь, если не прогоните, и подожду, когда римский караван приплывет, наймусь к ним.

— Живи, нам-то что! — разрешил он, а два его соседа закивали головами.

— Лодку тут есть, кому продать? — спросил я.

— Смотря, какая, — ответил он. — Надо глянуть. Если хорошая и недорогая, кто-нибудь купит.

— Новая, перед рейсом изготовили. Двухвесельная. Уключины железные, — показал я на весла. — В шторм не утонула, воду почти не брала, успевал вычерпывать руками. Финикийцы умеют делать, — прорекламировал товар и предложил: — Стоит на берегу. Привязал к верхнему кнехту. Можете сходить и посмотреть.

— Сейчас допьем потихоньку и сходим, — решил он.

Вышел хозяин с деревянным блюдом, на котором лежали куски жареной рыбы и сверху лепешка, в одной руке и такими же полуторалитровым глиняным кувшином и щербатой чашкой во второй. Поставив все это передо мной, налил мне белого ароматного вина. На приятном запахе все достоинства напитка и заканчивались. Я сделал вид, что привык к такому. Водой разводить не стал, потому что аборигены такую дурь не понимают. От чистого вина вставит быстрее. Они ведь пьют именно для этого.

Соседи по столу добили кувшин и отправились на берег реки смотреть мою лодку. Уверен, что она им не по карману, но помечтать-то можно. Пока они ходили, я торопливо ел, изображая голодного человека, и расспрашивал хозяина мини-таверны по имени Дей об их житье-бытье. Он поведал, что кантабры уже несколько лет воюют с римлянами, что из их поселения всего несколько человек подключились к боевым действиям, а остальные, как я догадался из намеков и недосказанностей, желают, чтобы побыстрее всё закончилось. Именно для этого поселения римляне — благо. Плодородных земель для обработки здесь мало. Раньше выживали только за счет рыболовства. Теперь все заняты выращиванием и стрижкой овец (мужчины) и ткачеством (все, включая детей). Купеческие караваны по пути на Оловянные острова закупаются у них провизией, а на обратном еще и шерстяные ткани приобретают, делая аборигенам жизнь намного лучше.

Вернулась троица с берега реки, рассказала Дею о лодке. Мол, очень хорошая. Жаль, нет средств приобрести такую.

Хозяин мини-таверны быстро прикинул варианты и спросил:

— Сколько ты хочешь за нее?

— Не знаю. Мне надо дотянуть до прихода римского купеческого каравана, — ответил я.

— Могу предложить тебе за лодку кормежку и ночлег до их прихода, — сказал он.

— А когда он будет? — поинтересовался я.

— Где-то через месяц или позже, — ответил Дей.

Судя по выражению лиц троицы, соврал он безбожно. Да и я знаю, что караван будет здесь через неполные две недели. Мне это неважно. Главное, чтобы повязался со мной деловыми обязательствами. Тогда меня точно не тронут.

— Договорились, — согласился я.

Глава 2

Живу я в доме старухи по имени Мерна, родственницы Дея. У нее есть две дочери, но не хочет их обременять, живет одна. Или зятья не хотят, потому что характер у старухи вздорный. Ко мне не пристает. Отвечаю взаимностью. Это не москвичка в возрасте семьдесят плюс, которые сдают комнаты только одиноким мужчинам, чтобы получить два в одном, или шляются по ночам черт знает где, в надежде, что изнасилует какой-нибудь пьяный отморозок. Видимся мы с ней мало. У меня нет желания слушать ее ворчание, а болтает она без умолку, даже когда одна, поэтому почти весь день провожу вдали от дома. Старуха редко выходит из него. Целыми днями сидит у входа, чтобы свет попадал в ее убогое жилище в одну комнату с очагом у дальней стены с дырой под потолком для выхода дыма, двумя каменными лежками с тюфяками, набитыми соломой, у боковых стен, и вычесывает овечью шерсть или сучит пряжу из нее.

Первым делом Мерна показала мне глиняный кувшин с широким горлом и сообщила, что ссать надо только в него. Даже если иду по-большому, сперва должен отлить в кувшин, стоявший в отгороженном закутке с выгребной ямой, а потом уже садиться в позе орла над ней. Когда направляюсь в закуток, перестает болтать и прислушивается, контролируя исполнение инструкции. Напомнила мне одну даму из двадцать первого века, которая, когда я шел в туалет, тоже замолкала, чтобы убедиться, что затем помою руки. Если мне надо было побесить ее, «забывал».

Моча нужна для обработки, размягчения кож и отбеливания и окраски тканей. Мочевина закрепляет цвет. Говорят, что кельтиберы чистят ею зубы, чтобы стали белее, но я не видел. Может быть, делают так свихнувшиеся богачи или эксцентрики. Среди кельтов всегда было много экстравагантных придурков. Удивляюсь, почему до сих пор не увидел ни одного с наизвесткованной и подкрашенной в красный цвет шевелюрой. Видимо, этот способ выпендриться не для мирных жителей.

Дни я проводил на берегу моря. Купался, загорал, удивляя аборигенов. Иногда рыбачил и отдавал улов Дею, жена которого готовила рыбу для меня. Как-то сходил в горы и подстрелил серну-самца с черными тонкими рожками, загнутыми назад, который пасся в гордом одиночестве. Уложил одной стрелой, попавшей в сердце. Почувствовал себя снайпером. Притащил в поселение на волокуше, изготовленной из двух молодых деревцев, потому что весило убитое животное килограмм пятьдесят. Разделал возле дома Мерны. Дею отнес только небольшой кусок, чтобы приготовил мне на ужин. Остальное, включая шкуру, рога и копыта, обменял на необработанные сфалериты, они же цинковые обманки. Аборигены не знают им истинную цену, сбывают римским купцам за всякую ерунду. Я не стал просвещать кантабров.

Этот минерал считается драгоценным камнем у жителей Средиземноморья. Он бывает разных цветов от бледно-желтого через красный и зеленый до черного. «Светится» круче бриллиантов. Одна беда по мнению будущих поколений или достоинство по мнению нынешних — слишком мягок, хрупок. Пока твердые алмазы, рубины и сапфиры не научились огранивать, ценился дороже их. Собирают где-то в горах взрослые и дети. Само собой, выдавать мне места не захотели. Я походил по окрестностям, нашел много чего интересного, но ни одного сфалерита.

Караван римских торговых галер я так и не дождался. В поселение прибыли на побывку двое жителей, из пяти ушедших воевать с римлянами. Остальные пали смертью храбрых, если верить рассказам вернувшихся. Один из них по имени Воган (Маленький), тридцатидвухлетний малорослый крепыш с вытянутой по горизонтали и как бы сплюснутой с боков головой, похожей на старый компьютерный монитор, вечером подсел за стол во дворе Дея, когда я там ужинал. Заказал вина, угостил всех сидевших, в том числе и меня.

— Мне сказали, что ты хороший стрелок, что убил серну одной стрелой, — начал он разговор.

— Да, иногда бываю очень точен. На корабле мне платили двойную ставку, — похвалил сам себя, пока никто не додумался.

— Не хочешь повоевать с нами против римлян? — предложил он. — У нас не платят, но трофеев за один бой можно взять столько, сколько за год не заработаешь охранником.

— А можно и погибнуть, — напомнил я.

— Согласен, без этого никак. В последнем бою трех парней потеряли, — честно признался он.

Я знал, что весь Иберийский, как его сейчас называют, полуостров будет захвачен римлянами и превратится в провинцию Испания, что кантабры проиграют, а с победителями лучше не напрягать отношения, но помнил и то, что Средиземноморье велико, что даже в этой его части вряд ли кто-то из римлян запомнит меня и захочет отомстить. Смогу я устроиться на римскую галеру или нет — большой вопрос, а с богатыми трофеями и помощью сослуживцев как-нибудь выберусь из этих мест. К тому же, мне понравился честный ответ Вогана.

— Давай попробуем, — согласился я.

Через день мы ушли из поселения вчетвером. Добавился еще и юноша лет пятнадцати, мечтающий стать великим воином. С нами был осел, который вез запасы продуктов, собранные всеми жителями, и мои доспехи, саблю и сагайдак с луком и двумя колчанами со стрелами. В одном были пластиковые из двадцать первого века. Осталось их двадцать девять, хотя берегу, как зеницу ока. Представляю, что случится с археологами, если найдут пропавшую в культурных слоях двухтысячелетней давности. Я шел налегке с кинжалом на поясе, медленно втягиваясь в переходы по горам. Помогало то, что чем выше, тем меньше жара и влажность.

Глава 3

На Иберийском полуострове сейчас собралось восемь римских легионов: Первый Германский, Второй Августов, Четвертый Македонский, Пятый Жаворонков, Шестой Победоносный, Девятый Испанский, Десятый Парный и Двадцатый Победоносный Валериев. Плюс две когорты и четыре конных алы вспомогательных войск. Командует ими лично Гай Октавий Фурин, он же Гай Юлий Цезарь Октавиан Август, который войдет в историю, как Октавиан Август, внучатый племянник Гая Юлия Цезаря, консул и император, принявший в прошлом году это воинское звание, которое при его жизни превратится в титул самодержца, и заодно прозвище Август (Гарант, Основатель, Исполнитель воли богов). До римлян наконец-то дошло, что требуется единовластие, иначе постоянно будут гражданские войны. Вся эта силища уже третий год пытается победить кантабров, астуров и галлеков, которых, включая грудных младенцев и немощных стариков, меньше, наверное, чем в римском воинском контингенте. Так происходит потому, что горцы ограничиваются партизанской войной, избегая генеральных сражений. Подавалось нападение на кантабров, астуров и галлеков, как освобождение их от варварства, приобщения к ценностям демократии, а не ради золота, серебра, свинца и других металлов, которые добывают в Кантабрийских горах. Западноевропейцы под этим девизом будут грабить весь остальной мир до второй четверти двадцать первого века, когда Россия совершенно варварски, недемократично отучит их от дурной привычки, позаимствованной у римлян.

По сведениям кантабрийских осведомителей, император Октавиан Август находится сейчас в каструме неподалеку от города Сегисама. Римская армия атакует с востока, юга и запада тремя колоннами под командованием легатов Гая Антистия Вета (Первый и Второй легионы), Гая Фурния (Четвертый и Шестой) и Публия Каризия (Пятый и Десятый). На нас шла южная.

В отряде, в который попал я, около полутора сотен воинов. Кое-кто из соратников когда-то служил во вспомогательных подразделениях римской армии. Остальные без понятий о дисциплине и с минимальным боевым опытом, приобретенным с началом войны. Вооружены копьями длиной метра два, дротиками, короткими серповидными мечами, напоминающими египетские хопеши, топорами с двумя узкими лезвиями на длинных рукоятках. С десяток лучников и несколько пращников. Луки простенькие, охотничьи. Мой монгольский для них диво дивное. Никто не сумел натянуть тетиву до уха. Щиты круглые кожаные или овальные деревянные. На весь отряд с десяток римских металлических шлемов и две лорики сегментаты (пластинчатый доспех). У остальных кожаные или войлочные шапки, набитые овечьей шерстью, и длинные, до середины бедра, куртки с рукавами по локоть. Командует отрядом Ансгар (Воин). Не знаю, имя это или прозвище. Из-за длинной густой бороды на вид ему лет сорок, но, скорее всего, моложе. Высок, крепок, говорит басом. Благодаря последнему, как мне кажется, и стал командиром. В римской армии не служил, но по слухам раньше пиратствовал, причем нападал не на караваны римских купеческих галер, где мог получить достойный отпор, а на береговые селения, в том числе кельтские на западном берегу Кантабрийского моря. Располагался отряд в двух небольших пещерах и сооруженных рядом шалашах. Немного ниже на небольшом лугу пасутся наши стреноженные две вьючные лошади, шесть мулов и одиннадцать ослов. Мы вчетвером заняли шалаш, сооруженный ранее Воганом со товарищи. Привезенные продукты сдали в общак, занеся в одну из пещер.

Первые два дня в лагере было сонно и лениво. Постоянно приходили какие-то люди, о чем-то говорили с командиром, который отсиживался в той же пещере, где был продуктовый склад, и уходили. Сразу же из нашего лагеря отправлялись в разные стороны несколько человек и возвращались через несколько часов. Видимо, в горах прячутся от римлян несколько отрядов, которые обмениваются информацией и согласовывают действия.

Утром третьего Ансгар созвал всех к пещере и объявил:

— В нашу сторону идет конный отряд человек в двести или триста. Предлагаю напасть на него.

Так понимаю, считать он не умеет и поэтому точные цифры ему не важны.

— Давай! Пошли! Наваляем им! — радостно заорали заскучавшие от безделья воины.

Мне, привыкшему к армейской дисциплине, эта махновщина показалась забавной. Осталось посмотреть, какими будут в бою, и, если окажутся такими, как предполагаю, сделать правильные выводы и ноги.

Выдвинулись без строя, длинной рваной змейкой. Вел проводник, похожий на заблудившегося в горах крестьянина с равнины, у которого в руке копье вместо пастушьего посоха. Правда, шел легко и уверенно, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что за ним не поспевают, и укоротить шаг. Последняя часть пути была вниз по крутому склону. Приходилось сдерживать себя, чтобы не побежать. Проводник остановился в нижней части склона, возле жидких кустов и кривых малорослых деревьев. Ниже метрах в пятидесяти проходила грунтовая дорога. По другую сторону ее текла узкая шустрая речушка, чистейшая вода в которой перепрыгивала через камни и тихо и радостно звенела. Место для засады не самое лучшее. Хорошо замаскироваться здесь трудно, особенно рядом с дорогой, где начали обосновываться копейщики. Они принялись собирать камни. Я подумал, что для метания, но оказалось, что для сооружения стенок, валов, за которыми спрячутся. Не все так печально, как я подумал сперва. Выбрав дерево потолще, расположился за ним, приготовил стрелы.

— Пойдем вниз, — позвал меня Воган.

— Мне отсюда удобнее стрелять. Буду видеть большую часть отряда, — отказался я и попросил: — Договорись с Ансгаром, чтобы не нападали, пока не убью командира вражеского отряда. Впереди будет ехать разведка. Ее не трогать.

— А ты сможешь? — недоверчиво спросил он, не дождался ответа и произнес: — Ладно, скажу.

Таки сказал. Ансгар посмотрел в мою сторону, что-то спросил. Воган что-то рассказал, наверное, про меткий выстрел в серну.

Командир нашего отряда еще раз посмотрел в мою сторону и громко объявил:

— Первых, что будут ехать, не трогать. Ждем, когда выстрелит наш новый лучник! После него нападают все! Поняли?

Ансгар напоминал моего школьного учителя по автоделу, добродушного малообразованного толстячка, который на уроках каждую свою умную мысль заканчивал словами: «Поня́ли, топоры, банда?». Он жил через дорогу со школой, имел «ушастый» маленький «запорожец» желтого цвета. Желая доказать, что мы именно те, за кого нас принимает, как-то шутки ради по двум доскам закатили машину на крышу его кирпичного гаража, построенного во дворе. Смеялась вся школа и не только наша.

— Да! — дружно заорал весь отряд, позабыв о том, что враг рядом.

Впрочем, неполная конная ала, турм семь-восемь, добиралась до нас еще с полчаса, если не дольше. По данным наших осведомителей набрана она из бастетанов — кельтиберского племени с юго-восточного берега полуострова. Они одними из первых вступили в контакт с финикийцами и позже с карфагенянами, а потом без проблем легли под римлян. Эти, видимо, решили без особого напряга заработать деньги и гражданство, но их дальние родственники с противоположного угла полуострова почему-то не захотели последовать их примеру. Теперь вот приходится рисковать жизнью.

Передовой дозор из десяти всадников неспешно миновал засаду. Они громко и весело болтали, стебаясь над тупыми римлянами, которые не такие ушлые прохиндеи, как аборигены. По сторонам не смотрели. Уверены, что все их боятся, разбегаются в разные стороны.

Основная группа растянутым строем отставала метров на двести. Впереди скакал невзрачный тип с выбритым по римской моде лицом, даже без усов, что для кельтиберов пока в диковинку. Крупный вороной жеребец защищен небольшим пейтралем на груди и узким шанфроном от ушей до ноздрей. Обе пластины из металла желтого цвета, вряд ли золотые, красиво смотрелись на черной шерсти. На голове всадника округлый римский шлем с присобаченными с боков белыми страусовыми перьями, из-за чего командир бастетанов был похож на мальчика, изображавшего зайца в детсадовской постановке. На теле кельтская кольчуга без рукавов и сверху оплечье, похожее на пелерину, скрепленное на груди бронзовой застежкой в виде буквы S. На портупее слева висит гладиус, а справа в специальной петле, прикрепленной к широкому ремню, закреплен двулезвийный топор на длинной рукоятке. Копье лежит на теле коня возле шеи, придерживаемое левой рукой. Небольшой деревянный овальный щит красного цвета с желтым венком, напоминающий римские, закинут на спину. Командир, повернув голову, что-то тихо говорил скакавшему справа от него и дальше от меня подчиненному.

Я выбрал деревянную каленую стрелу с длинным игольчатым наконечником, местами поржавевшим. Раньше чистил их, а потом обратил внимание, что после попадания в тело ржавчина исчезает сама. Толстая тетива привычно легла на зекерон. Лук тихо заскрипел, сгибаясь. Хлесткий шлепок тетивы по наручу — и стрела, быстро преодолев метров сорок, воткнулась в левую сторону груди командира алы, запросто прорвав кольчугу возле бронзовой застежки пелерины, в районе сердца. Влезла основательно, на две трети. Он резко провернул голову в мою сторону, и по инерции рухнул слева от вороного коня, который, как ни в чем не бывало, продолжил медленно идти по дороге.

Недисциплинированные, как я считал, кантабры, видимо, решили убедиться, что я действительно отличный стрелок из лука, потому что заорали радостно и бросились в атаку только после того, как полюбовались падением командира алы. Я помогал им, расстреливая дальних от склона всадников, которые сперва растерянно сбились в кучу, а потом начали разворачивать коней, чтобы удрать. Вырвалось из засады не более четверти. Само собой, не попал под раздачу и передовой дозор. Остальных перебили с особой жестокостью, а голову командира алы накололи на копье и унесли с собой в лагерь, где воткнули подтоком в землю между пещерами. Как мне сказали соратники, в этой войне пленных не бывает. Кантабрам рабы не нужны и сами становиться ими не желают. У каждого с собой мешочек с порошком из смеси коры тиса и трав болиголова и аконита на тот случай, если будут окружены или тяжело ранены.

Сбор трофеев был шумным, веселым. Они будут поделены поровну после возвращения в лагерь. Когда я подошел, чтобы выдернуть стрелу из тела командира алы, в тот момент еще не расставшегося с головой, соратники расступились. При этом каждый счел своим долгом хлопнуть меня по плечу и похвалить за меткий выстрел. Так понимаю, если бы забрал кольчугу себе, никто бы не возникал. Они не догадываются, насколько надежнее мой доспех, который принимают за изготовленный из вываренной кожи, пропитанной каким-то секретным составом. Я выбрал вороного жеребца, который ушел дальше по дороге от шумных людей, принялся скубать редкие высохшие травинки на обочине. Когда приблизился, конь всхрапнул недовольно, а когда я вскочил на него, завертел головой. Видимо, предыдущий хозяин был намного легче, даже в металлических доспехах. Что ж, придется привыкать к новому. Мне уже надоело ходить пешком по горам.

Глава 4

Теперь каждый воин отряда имеет собственного коня. Как ни странно, это улучшение добавило новую проблему. Лошадей надо кормить. Каждая в сутки съедает полцентнера хорошей травы. Овсом или другим зерном их сейчас не кормят. Могут, конечно, если вдруг захватят большие запасы, накормить и пшеницей, но случается это очень редко. Рядом с нашим нынешним лагерем пастбищ на такой большой табун не было, едва хватало мулам и ослам. Надо было перебираться туда, где есть хорошие горные пастбища, а они были или ближе к морю и дальше от римлян, или наоборот. Выбрали второй вариант. Нам больше не надо было ждать, когда разведчики из других отрядов или добровольные осведомители сообщат о передвижении вражеских отрядов. Каждый мог проехать на лошади десятка полтора-два километров по горам и посмотреть сверху на римские каструмы. Это сразу оживило нашу жизнь и стало причиной смены командира.

Авторитет Ансгара держался лишь на желании воинов отряда подчиняться ему. Перехотели — выбрали другого. Кантабры все еще не избавились от кельтского понимания войны. Для них, конечно, важна победа всей армии, но индивидуальные ценятся дороже. Главное — показать свою бесшабашную удаль, даже если из-за этого будет проиграно сражение. Поколоть длинными копьями всадников — это смог каждый, а вот завалить стрелой одетого в кольчугу и еще с десяток менее защищенных врагов дано не каждому. После первого боя я стал самым популярным воином отряда. Оставалось сделать шаг, чтобы стать командиром. Я не собирался, как-то само получилось. Видимо, при всем моем желании не выделяться, командные навыки находят щелочки и вылезают наружу.

После переезда на новое место мы потратили день на обустройство новых шалашей и расширение единственной пещеры, в которой сложили наши припасы и другое имущество. На следующий я взял несколько пеленгов на горные вершины и отправился изучать окрестности. Надо было посмотреть, что есть в этих местах, где лучше охотиться, куда отступать, если враги вдруг нагрянут, да и на них самих съездил посмотреть. У южных склонов Кантабрийских гор располагался каструм южной колонны под командованием Гая Фурния, в котором располагались Четвертый и Шестой легионы. Знавал я одного народного трибуна с таким именем, друга Цицерона, который выхлопотал последнему сокращение ссылки в Киликию, но он должен быть старым, если вообще жив. Наверное, сын или родственник.

Римляне взялись за дело основательно. В данный момент занимались дорогой через Кантабрийские горы к побережью. Строить новую, видать, не имело экономического да и военного смысла, поэтому расширяли существующую. Две когорты охраняли спереди и сзади, а остальные орудовали кайлами, ломами и лопатами, делая шире проход между склонами. Заодно срубили все деревья и кустарники, чтобы негде было спрятаться, устроить засаду. Работали усердно, несмотря на жару. Римский легионер — это в первую очередь высококвалифицированный строитель. Нет бы оставаться им все время…

Я понаблюдал за расширением дороги, сделал вывод, что такими темпами к концу теплого сезона уж точно доберутся до противоположного склона. Делиться печальной информацией с соратниками не буду, чтобы не подорвать их моральный дух. Надо было придумать что-нибудь, чтобы помешать этому. Атаку каструма отмел сразу. Для этого надо иметь раз в сто больше воинов, и то положительный результат не гарантирован. Возможность напасть на строителей с минимальными потерями тоже не придумал. Прикинул вариант нападения на караван, везущий снабжение в каструм. Для этого надо было зайти в тыл римской армии, что ночью не проблема. Строители спят в каструме, дорога в темное время свободна. Труднее будет выбраться оттуда, где-то перекантоваться с добычей до ночи. Тут я и заметил большой табун мулов и ослов, которые паслись на лугу по ту сторону каструма. На каждый контуберний, состоявший сейчас из восьми солдат, полагалось одно вьючное животное, на котором перевозили палатку, котел, шанцевый инструмент и другое общее имущество. Личное несли сами. Я подумал, что без мулов и ослов легионы в путь не отправятся, а новых им доставят не скоро. Если отбить их ночью, то и прятаться на вражеской территории не надо будет, и до рассвета уйдем с ними далеко, не догонят, а догонят, черт возьмут.

С этим предложением я и вернулся в наш лагерь во второй половине дня. Сиесты пока у аборигенов нет, но в полуденную жару обычно не работают на открытом воздухе. Кто может себе позволить, тот дрыхнет. Мои соратники, видимо, так и делали, потому что были вялыми, добрыми, почти не ругались. Не знаю, зачем именно собрал их командир, потому что, когда я подъехал, разговор уже был о том, что надо идти к побережью и требовать снабжение. Мол, если засевшие там трусы не хотят проливать кровь, пусть хотя бы кормят тех, кто их защищает. В последнее время эта тема поднимается каждый день и разговоры заканчиваются ничем, потому что никто не хочет заниматься попрошайничеством. Ждут, когда поедут домой отдохнуть на несколько дней, тогда и привезут что-нибудь.

Я разрядил обстановку, подкинув предложение:

— Кто-нибудь хочет съездить со мной ночью в тыл к римлянам и захватить добычу?

Предполагал, что желающих будет мало. Нынешние люди не любят шляться по ночам, дразнить злых духов. Половина отозвалась сразу, а почти все остальные после пары вопросов, когда узнали, куда и зачем идти. Не заинтересовался только командир и его ближний круг. Думаю, Ансгара обидело, что предложение поступило не через него. То есть я обязан был подарить ему идею. Я считаю, что никому из них ничего не должен, и вообще свалю сразу же, как накоплю немного денег и узнаю, к кому можно примкнуть, чтобы добраться до какого-нибудь римского порта на восточном берегу Пиренейского полуострова, откуда ближе до Апеннинского.

Выдвинулись перед заходом солнца, чтобы до темноты добраться до того места, куда римляне провели дорогу. За несколько минут до нашего прибытия они пошабашили. Мы увидели колонну идущей по долине к каструму. Две когорты впереди, две сзади, а в середине строители с шанцевым инструментом. Я пожелал им спокойной ночи. Этой не их черед.

Уже по темноте мы спустились в долину. Даже этот неполноценный вариант дороги впечатлял. Кони не спотыкались, скакали спокойно, как по бульвару. Вдобавок сняли верхний слой грунта, а нижний был светлее. Казалось, что дорога подсвечена снизу, чтобы мы не заблудились. В долине свернули с нее налево, на грунтовку, уходившую между островами леса на юг. Появилась яркая, почти полная луна, выкрасила все серебристым цветом. Мы движемся, не прячась. Типа четыре турмы вспомогательных войск, набранных из аборигенов, живущих в южной части полуострова. Разве что воины переговариваются тихо, а не орут и громко смеются, как это принято у ауксилариев.

Пастбище оказалось дальше, чем мне показалось с горы. Уже подумал, что повернули не туда, собирался вернуться, когда увидел впереди справа открытое пространство с низкими, частично раскиданными стожками ячменной соломы. Видимо, мулы и ослы общипали всю зеленую сочную траву, и им подвезли сухой корм. Бивак контубернии обозников, назначенных сюда в суточный наряд, располагался метрах в трехстах от поворота. Это были два шалаша на четыре человека каждый. Рядом горел костер, возле которого сидели двое. Услышав нас, они разбудили остальных. В обозе служат те, кого по разным причинам не хотят видеть в строевых частях. Доспехов им не выдают. Щит овальный небольшой. Из оружия только копья и кинжалы. Обычно это варвары, решившие выслужить гражданство, не сильно рискую. Они отличаются плохой выучкой и низким моральным духом. Грубо говоря, хитрожопые ссыкуны.

Я подъезжаю первым, определяю декуриона — самого старого, в возрасте под сорок, и спрашиваю на латыни:

— Это мулы Шестого легиона?

— Нет, Четвертого, — отвечает он с сильным кельтским акцентом.

— А где Шестого? — задаю я следующий вопрос на его родном языке.

— С другой стороны от каструма, — выдает декурион военную тайну и интересуется сам: — Вы кто такие?

— Кантабры, — ставлю я в известность, беру трофейное копье, лежавшее на спине коня у шеи.

У декуриона, наверное, богатый опыт или развитая чуйка, потому что сразу крутнулся на пятках и попробовал убежать. Запущенное мной копье догнало его, вонзившись немного выше поясницы, проткнуло насквозь. Остальных перебили мои соратники и сразу принялись шмонать.

— Стреножим лошадей, расходимся, снимаем путы с ослов и мулов и сгоняем их к дороге, — приказал я.

В ближнем шалаше, наверное, командирском, нашел кожаный мешок с половиной круглого хлеба и ветчиной весом с полкило. Сделал себе длинный и толстый бутерброд, а остальное отдал соратникам. С едой у нас в последнее время напряг.

Глава 5

Я сильно недооценил амбиции Ансгара. Когда мы пригнали трофейный табун в наш лагерь, там никого не было. Бывший командир умотал вместе со своей свитой, захватив все оставшиеся к тому времени припасы, хотя они были общими. Более того, я не видел, чтобы он привозил что-нибудь, только потреблял добытое другими. Может быть, Ансгар понадеялся, что остальные воины последуют за ним. Не будут же они подчиняться чужаку⁈ Скорее всего, так и случилось бы, если бы мы не взяли трофеи. Теперь у нас целый табун вьючных животных. Довели более трех сотен. Кто будет новым командиром, решилось само собой, без голосования. За ночь воины привыкли выполнять мои приказы.

— Каждый может взять по одному мулу и отвести домой. В хозяйстве пригодится. Остальных не стоит продавать всех сразу, иначе уйдут слишком дешево, а по мере надобности будем обменивать на продукты. Надо договориться с купцами, чтобы раз в неделю привозили нам определенное количество продуктов, пригоняли баранов и получали взамен мулов и ослов. Так у нас всегда будет много еды, и не надо будет никого просить, — предложил я.

Все дружно согласились. Наверное, раньше не могли додуматься до этого потому, что не было трофеев. На следующий день разъехался по домам почти весь мой отряд, уводя на поводу по мулу. На каждом животном клеймо в виде римской цифры четыре, обозначающая принадлежность Четвертому легиону. Когда Кантабрия будет захвачена, их конфискуют, заодно укоротив бывшего владельца на голову, вернут на службу, но это уже будут не мои проблемы. Мне пришла в голову мысль, что, если уехавшие на побывку не вернутся, тоже будет хорошо. Загоню оптом ослов и нескольких оставшихся мулов, после чего двину потихоньку по ночам через римские позиции.

Зря я надеялся. Богатая добыча сильно поднимает боевой дух, желание воевать. Вернулись все. Более того, каждый привел, как минимум, по одному добровольцу, желающему обзавестись на халяву мулом или римскими доспехами. В итоге отряд сразу увеличился почти до трех сотен. Теперь это было для нас ненапряжно. Мало того, что каждый воин привез продукты из своего поселения, так еще и дал наводку купцам на ослов, которых мы готовы обменять на свежий хлеб, сухари, муку, бобы, оливковое масло, баранов, коз, кур, уток, свежие овощи и фрукты. Кое-кто из торговцев прибыл в тот же день или на следующий. Они выбрали ослов и пообещали доставить взамен в указанные мной даты договоренное количество нужного нам товара.

В планах у меня был поход за вьючным скотом Шестого легиона. Решил не спешить. Наверняка римляне усилят охрану. Пусть успокоятся, расслабятся. Мы пока займемся добычей оружия и доспехов. В моем отряде проблемы, как с первым, так и со вторым. Особенно у молодых воинов. Кое-кто вооружен обычным топором и защищен всего лишь войлочной шапкой и курткой из овчины мехом внутрь, которая не спасет от гладиуса в опытной руке. Я уже не говорю о пилуме.

Неделю я наблюдал за римлянами, которые прокладывали дорогу, и теми, кто их охранял. Меня интересовали последние. Как бывший легионер, я знаю о противнике многое из того, что можно узнать только на собственной шкуре. В частности, что на строительных работах участвуют салаги, а опытные воины предпочитают охранять их. Это же легче, расположившись в тенечке, наблюдать, как работают другие на солнцепеке. Только вот я заметил, что среди «стариков» много молодежи. Как мне сказали, Четвертый легион уже пятый год находится на Пиренейском полуострове, а последний раз серьезно воевал лет десять назад. Многие ветераны уволились, получив гражданство и земельный надел, а вместо них набрали аборигенов, неопытных и не шибко мотивированных умереть за Рим. Да и тех не хватало. В когортах некомплект составлял до четверти личного состава. Именно такой была одна из двух когорт, выставляемых в охранение через день. Может быть, именно поэтому ей и назначали такие задания. Ранее кантабры не нападали на боевое охранение, предпочитая обозы, небольшие конные отряды. Разве что могли обстрелять издали, подразнить. Эта когорта приходила на место работ первой и уходила последней, что было второй причиной постигшей ее участи.

Мы выдвинулись перед рассветом. Часть отряда ехала верхом, часть на еще не проданных мулах и ослах, а остальные топали на своих двоих. До восхода солнца успели выйти на дорогу и добраться до выбранного мной участка, где она проходила между двумя обрывистыми склонами, один высотой метров десять, другой шесть-семь, заваленными срубленными деревьями и кустами. Наверное, ждут, когда высохнут, и сожгут или стволы попилят на чурки и отвезут в каструм. Делали склоны такими римляне, чтобы расширить дорожное полотно. За это им огромное спасибо. Лошадей, мулов и ослов мы спрятали перед этим участком под присмотром трех новичков. После чего я разделил отряд на две части. Меньшую из неопытных воинов разместил на высокой и возглавил сам, большую под командованием Вогана отправил на низкую. На обеих сразу принялись заготавливать камни. Во время боя мы будем выше. Грех не воспользоваться этим.

Ждать пришлось около часа. Длинная колонна выползла из каструма, неторопливо направилась в нашу сторону. Впереди скакали две турмы всадников, приписанных к выбранной мной когорте, следом шли две ее манипулы пехоты. За ними, сильно отставая, шагали легионеры, назначенные строить дорогу, не меньше шести манипул. Замыкала шествие еще одна когорта, выделенная в охранение.

Я опасался, как бы кто-нибудь из новичков не спугнул врагов раньше времени, даже заставил своих отойти от края. Не дай бог ретивое взыграет, сорвет операцию. Второй раз провернуть ее не получится. Начиная с завтрашнего дня, конные дозоры будут проверять склоны и сверху. Воган тоже проконтролировал, чтобы никто из его подопечных не проявил удаль раньше времени. Две турмы всадников проскакали мимо нас, ни разу не глянув вверх. Что там смотреть⁈ Каждый день проезжают мимо. Раньше ничего не случалось. За ними зашла между двумя склонами первая манипула. Она уже прошла примерно три четверти участка, когда три командира манипул, скакавшие на лошадях между первой и второй, приблизились на расстояние метров пятьдесят, на котором я точно не промажу, и стрела с граненым, бронебойным наконечником пробьет любой нынешний доспех. Оба молоды, немного за двадцать. Облачены в темно-красную шерстяную тунику, поверх которой лорика сквамата — чешуйчатый доспех из металлических, а данном случае надраенных, поблескивающих, бронзовых пластин, нашитых на кожаную основу по принципу черепицы — и юбку из полос кожи (птеругис). На ногах бронзовые поножи (окреи). На правом плече золотой фибулой застегнут темно-красный шерстяной плащ (палудаментум), который не столько для согревания, сколько для того, чтобы железные пластины не сильно нагревались на солнце. На голове железный шлем (галеа) с большими подвижными нащечниками, назатыльником и сверху поперечный гребень из конских волос, выкрашенных в красный цвет. Щиты закреплены на крупах лошадей. Наверное, оба из богатых патрицианских или всаднических семей. Если бы не мы, то парни прослужили бы два-три года, после чего вернулись в Рим и заняли какие-нибудь гражданские должности, постепенно дорастая до консула. Это типичный путь римского карьериста из богатой, знатной семьи. В промежутках между получением взяток они рассказывали бы, как отважно воевали с варварами. Теперь такие байки будут травить кантабры.

Я не стал проверять их доспехи, всадил ближнему стрелу в шею, а дальнему, который повернулся к нему лицом и уставилсяприоткрытым от удивления ртом, в район носа, а третьему пригвоздил нащечник к черепу. После чего принялся отстреливать центурионов. Эти старые, опытные вояки опаснее для нас, чем командиры. Доспехи на них кольчужные. Мои стрелы с шиловидными наконечниками пробивали такие запросто. Четверых из первой и второй манипул уложил быстро, а вот последние два из третьей успели спрятаться под «черепахой» и начали отступать, пятясь, но не нарушая плотный строй, закрытый со всех сторон щитами. Сверху на них падали камни, подгоняя.

Первые две манипулы мы разгромили быстро. Сработала внезапность и расположение сверху. Сначала в римлян полетели камни с обеих сторон, к которым добавилось несколько стрел в придачу к моим. Затем большая часть моих подчиненных спустилась вниз и начала добивать уцелевших, разрозненных, закрывавшихся сверху щитами. Работали парами, как я научил: один бьет на верхнем уровне, заставляя поднять щит выше, а второй в это время колет в правую ногу, на которой нет поножи, стараясь попасть в колено. Как только легионер, заорав от боли, опускает щит, тут же получает копьем в лицо. Предупреждал, чтобы ни в коем случае не сближались, работали на дальней дистанции, но без понтовитых идиотов никак. В итоге на дороге рядом с убитыми римлянами валялись и несколько кантабров.

Третью манипулу преследовать не стали, занялись сбором трофеев. Хватали все подряд, хотя в первую очередь надо было брать доспехи и оружие. Два десятка человек должны были прикрывать их от проскакавших вперед конных турм, но и этот мой приказ похерили. Пришлось самому оставаться на посту наверху, чтобы встретить атакующих. К счастью, командиры конных подразделений оказались умнее. Дальше была развилка, на которой можно повернуть направо и кружным путем вернуться в долину.

Третья манипула очухалась, остановилась. К ней подтянулись другие подразделения, после чего перестроились на всю ширину дороги и поперли в нашу сторону. Двигались медленно, но уверенно.

— Отходим! — проорал я.

Повторять пришлось раз пять. Все равно несколько жадных идиотов продолжали стягивать доспехи или собирать оружие, несмотря на то, что держали целую охапку, постоянно что-нибудь выпадало из нее. Плюнул на них. Мне такие воины не нужны.

Когда дошел быстрым шагом до того места, где ждали наши лошади и вьючные животные, там уже заканчивали погрузку и крепление трофеев, раненых и убитых, кого вынесли. Сел на своего очередного Буцефала и в сопровождении готовых к конному бою воинов вернулся на место засады. Навстречу нам бежали тупые жлобы, теряя то, что нахватали в последний момент. За ними, отставая всего метров на тридцать, мерно шагали легионеры. Увидев всадников, остановились. Мы поскакали им навстречу, но метров за пятьдесят остановились. Подождали немного, после чего поехали в обратную сторону. Услышав за спиной шаги, развернулись, изобразили желание атаковать. Римляне остановились, приготовили пилумы. Мы опять развернулись и начали медленно удаляться. В общем, напрягали врага, пока наши пешие воины не вышли за пределы расширенной римлянами части дороги. Дальше нас не преследовали.

Мы потеряли восемь человек убитыми, двое из которых умерли уже в лагере от полученных в бою ран. Одному местный коновал ампутировал раздробленную кисть правой руки, больше не повоюет, а остальные раненые через несколько дней вернулись в строй. Это была плата за две с небольшим сотни комплектов доспехов и оружия. Теперь, с учетом того, что имелось раньше, большая часть моего отряда экипирована по полной программе, не уступает в этом плане римлянам. Впрочем, услышав о нашей очередной победе, каждый день начали прибывать добровольцы, вооруженные и защищенные, чем попало, сдвигая соотношение в обратную сторону.

Глава 6

Первый и Второй легионы под командованием Гая Антистия Вета осадили город Арацилл. Это самый крупный населенный пункт на территории Кантабрии. Его можно считать столицей кантабров, хотя такого понятия сейчас нет. Они составляют конфедерацию из одиннадцати племен, в каждом из которых свои вожди, часто не один, которые постоянно выясняли отношения между собой. Сейчас все объединились против римлян. В наш лагерь прискакал гонец, мужчина средних лет с длиннющими темно-русыми усами и свежим шрамом на подбородке, и объявил, что мы обязаны прийти на помощь своим братьям. Поскольку я не знал местные обычаи, собрал всех воинов и предложил гонцу выступить перед ними. Он оказался хорошим оратором, убедил, что все мужчины-кантабры должны прорваться в осажденный Арацилл и помочь отстоять его. Мой отряд дружно заорал, что пойдем и наваляем этим поганым римлянам. Раз они так уверены в победе, сходим. Только вот сидеть в осаде, зная с уверенностью в девяносто девять процентов, чем она закончится, мне никак не тарахтело.

— Передай, что отряд Корокотты прорваться внутрь не сумеет, слишком мало нас, но будем атаковать римлян с тыла. Если подвернется возможность, свяжемся с осажденными, чтобы согласовывать действия, — сказал я гонцу.

— Будет лучше, если вы все-таки присоединитесь к своим братьям. Римляне перекрыли еще не все подходы, — попробовал он было продавить меня.

— Я хорошо знаю римлян. Пока мы дойдем до Арацилла, они обложат город плотно, мышь не проскочит. Лопатами они воюют лучше, чем гладиусами. Посоветуй осажденным, чтобы вывели женщин и детей, пока есть возможность, чтобы больше осталось еды для воинов. Осада будет долгой и кровавой. Снаружи мы больше вреда нанесем римлянам, и нас не надо будет кормить, — уверенно возразил я, хотя понятия не имел, как будет на самом деле, знал только конечный результат войны.

Судя по скривившимся физиономиям, воинам отряда не понравилось мое нежелание прорываться в город. Вот бы где, как они думают, блеснули бы индивидуальным воинским мастерством, показали свою удаль. Услышав мои аргументы, призадумались. Я уже дважды очень результативно продемонстрировал знание слабых сторон римлян. Может, и на этот раз не ошибаюсь?

— Кто хочет, может прямо сейчас поехать с гонцом, — добавил я. — Все остальные отправятся туда через три дня, когда соберемся, договоримся с торговцами, предупредим близких.

С одной стороны я как бы разрешал покинуть отряд, а с другой уехать, не попрощавшись с родней, не очень интересно. Надо ведь сообщить, что отправляешься на смертный бой, выслушать охи и ахи, размазать заскорузлыми пальцами сопли на щеках своей бабы, порозовевших от восхищения и предчувствия беды. В итоге с гонцом убыло всего десятка два человек, в основном молодежь, неопытная и плохо оснащенная. Остальные разъехались по домам и вернулись через день с припасами на дорогу. Я оставался в лагере, договаривался с купцами, как будем дальше вести дела. Предполагал, что появится больше добычи в виде римского оружия и доспехов, которые всегда в цене.

Арацилл расположен на высоком большом холме. Склоны не очень крутые, но длинные. Чтобы добраться до города, надо карабкаться метров двести, если не больше. Защищен стенами высотой метра четыре, сложенными из камня нижние метр-полтора и обожженного и сырцового кирпича выше. То ли их сразу строили, используя, что было под рукой в данный момент, то ли несколько раз подновляли, добавляя другие материалы. Башни на разном расстоянии друг от друга, одну пару разделяла куртина длиной метров сто, и немногим выше уровня зубьев, у большинства из которых углы обсыпались, будто кто-то долго просовывал между ними что-то большое и твердое, пооббивал. У подножия холма когда-то был ров. Со временем его засыпало, осталась еле заметная впадина, а подновить, зная о приближении опасного врага, не сочли нужным. К тому времени, когда мы прибыли в окрестности города, римляне уже заканчивали вокруг него свой ров шириной метров пять и глубиной около трех и вал высотой метра четыре с деревянными воротами для пропуска атакующих и приема сдавшихся. Впрочем, сдаваться кантабры пока не собирались. Два каструма, в которых располагалось по легиону, находились на противоположных сторонах от холма. Больше никаких укреплений не было.

Видимо, римляне уверены, что никто не помешает им осаждать Арацилл. Скорее всего, они правы. Аборигены вряд ли сумеют правильно организовать нападение, даже ночное, а я не собираюсь. Война все равно будет проиграна. Лавры национального героя Кантабрии мне ни к чему. Я знаю, что эти земли заселят баски, пришедшие с территории будущей Франции, а значит, те, кто сейчас живет здесь, исчезнут вместе со своими легендами. Мне надо нарубить деньжат и свалить в места с более высоким уровнем цивилизации и комфорта. Для этого лучше грабить обозы, а не резать спящие караулы римлян. Возможны и другие варианты.

Эту горную деревушку мы собирались сделать своей базой. Она располагалась километрах в десяти от осажденного Арацилла и добираться нужно было по единственной дороге, проходившей через нее. Мы заехали с запада, начали располагаться, потеснив местных жителей, которые сперва не шибко обрадовались нам. Одноэтажные дома с односкатными соломенными крышами были сложены из камней на сухую и местами обмазаны с внешней стороны саманом. Небольшие, неправильной формы, иногда многоугольные, в одну комнату с очагом в дальнем углу и пристроенными с боков сараями, кошарами, сеновалами… В них даже летом стоял убойный кисловатый запах сгоревшего овечьего навоза, хотя уверен, что этот продукт используют только для удобрения маленьких полей и огородов на террасах, слепленных на горных склонах и напоминающих большие ласточкины гнезда. Видел такие в разных местах во многих странах. Меня всегда поражала настырность людей, создававших эти участки. Надо было вырубить много камня, чтобы получить сравнительно ровную площадку, желательно углубленную, часто сделать еще кладку, чтобы подпирала с открытой стороны, натаскать с долины плодородной земли… Тут налегке пока взберешься сюда, уже не остается сил ни на что. На создание маленького поля или огорода уходило по несколько человеко-лет. Затем их надо было подновлять постоянно. Плюс был один — в горах легче с поливом. Даже если рядом нет реки или ручья, на каменных склонах ночью оседала роса и стекала на грядки. Чем жарче день, тем ночью больше влаги.

Я выбрал дом с заполненным на четверть сеновалом. Лучше спать на сене, чем в клоповнике, провонявшем кислым запахом кизяка. Принадлежало жилье пожилой семейной паре, то ли бездетной, то ли потомки подросли и перебрались в места получше — на равнину, поближе к морю. Они смотрели на меня с фатализмом, как на хлынувший с горы сель. На иссушенных, загорелых до черноты, морщинистых лицах никаких эмоций. Одолев вместе долгую жизнь, они стали настолько похожи, что казались близнецами, хотя у мужчины были усы и борода, короткие и седые, а у женщины только редкие усики, пока черные.

— Я не буду вас объедать, вмешиваться в ваши дела. Только ночевать, да и то не всегда, — попробовал успокоить их.

Мне не поверили, но ничего не сказали.

В этот момент и донеслись испуганные крики с восточного конца деревни:

— Римляне едут, убегайте!

Это была турма из алы вспомогательных войск. Может быть, выслана на поиски продовольствия, может быть, на разведку, но оба процесса подразумевали грабеж, захват рабов, безнаказанные убийства, изнасилования. Сам этим занимался, знаю. Ехали спокойно, уверенные, что сопротивления не будет. Наверное, считают, что все мужское население прячется в Арацилле. Скорее всего, так оно и есть. В деревне я видел всего пару мужчин, так сказать, призывного возраста, и оба калеки, однорукий и одноногий. Последний торопливо прошкандыбал мимо меня к своему дому, чтобы прихватить домашних и заранее приготовленные, небогатые пожитки и отправиться выше по склону, поросшему деревьями и кустами. Наверняка там есть пещеры, в которых пересидят налет, а потом вернутся. Всадники заметили удирающих крестьян, подогнали коней, которые неторопливо скакали по дороге, идущей вверх.

— Всем спрятаться и приготовиться к бою! До приказа не нападать! — крикнул я воинам отряда и залез на крышу сарая в восточной части деревни.

Она была наклонена во двор, а не в сторону улицы, как все остальные на строениях поблизости. Сев на краю и свесив ноги, я положил под правую руку шлем, копье, саблю без ножен, лук и колчан со стрелами. В бою может пригодиться любое из этих оружий. Заехавший в деревню сразу увидит меня, безоружного и вроде бы неопасного: залез на крышу чудак, наверное, не дружит с головой. По любому сперва разберутся со мной и только после этого приступят к грабежу. Любопытство одной левой кладет жадность.

Турма состояла из кельтиберов из южных районов Пиренейского полуострова. Может быть, это потомки моих бывших соседей в окрестностях Гадеса или даже дети моих бывших соратников. Уверенные, что все жители сбежали, они въехали в деревню на расслабоне плотной толпой. Впереди на соловом коне скакал командир в кольчуге, какие я видел на кельтах во время войны с ними под командованием Гая Юлия Цезаря. Шлем тоже оттуда или удачная реплика местного умельца, похожий на нынешние римские. Победители многое позаимствовали у побежденных. Мне кажется, эта способность без морально-этических заморочек выковыривать изюм из покоренных народов и является источником римских побед. Заметив меня, командир остановился, что-то сказал, обернувшим, скакавшим за ним. Они улыбнулись. Значит, он у них остряк-самоучка. Увидели меня и остальные всадники турмы, поэтому не вертели головами по сторонам, сосредоточили внимание на странном типе, сидевшем на крыше. Иначе бы самые глазастые заметили то, что раньше времени не следует. Именно для этого я и устроил спектакль. Сам себе режиссер.

— Ты кто такой? — задрав голову, спросил командир турмы.

— Тебя мама не учила здороваться? — ответил я вопросом на вопрос.

Этот прием переводит собеседника в слабую позицию, заставляет оправдываться или объясняться, а не продавливать свою тему.

— Я с незнакомцами не здороваюсь, — презрительно молвил он.

— Меня зовут Корокотта, — представился я и поинтересовался: — Не слышал обо мне?

— Нет, — пренебрежительно бросил командир отряда.

— Зря, — искренне произнес я. — Это отряды под моим командованием перебили две манипулы Четвертого легиона и угнали их вьючных животных. Сейчас и вас положим, — проинформировал его, вставая на ноги, и крикнул своим воинам, которые, прячась за строениями, бесшумно приблизились к врагам с разных сторон: — В атаку!

Бой был коротким. Всадник на узкой кривой улочке не имеет никаких шансов против нескольких пехотинцев, вооруженных копьями. Вдобавок я уложил шесть человек, расстреливая из лука в спины. Они, включая командира, повернулись ко мне задом, чтобы отбиваться от нападавших копейщиков. Первая моя стрела запросто порвала одно или два кольца старой кольчуги и основательно влезла в тело командира турмы. Он припал к шее своего солового коня, будто хотел прошептать на ухо прощальные слова. Пара всадников, ехавших в хвосте, все-таки сумела выскочить. В каждом отряде есть отважные герои с предельно чуткой задницей, которые успевают вовремя унести ее из стрёмного места.

В итоге мы разжились почти тремя десятками лошадей и доспехами и оружием разного достоинства, которых так не хватало нашему пополнению. Заодно получили любовь и признательность жителей деревни. Одно дело непрошеные гости, а другое — защитники. Одним коротким боем мы заработали право много месяцев доставлять деревенским небольшие неудобства. Они даже поскребли по сусекам и подогнали нам муку и свежие овощи. Иначе бы это всё и много чего ещё, спрятанного в тайниках, досталось грабителям.

Глава 7

Два легиона, даже неполного состава — это уйма молодых крепких мужчин, которые за месяц съедают примерно по собственному весу всякой еды. Рядом с осажденным Арациллом выгребли все съедобное. Приходится постоянно подвозить из внутренних регионов Пиренейского полуострова. Некоторые обозы растягивались на пару римских миль, равных почти полутора километрам. Тяжелое и объемное везут на арбах, запряженных парой волов, белых с рыжими пятнами и длинными рогами загнутыми вперед и вверх, а остальное на мулах и ослах. Обычно обоз сопровождает пара когорт и три-четыре турмы вспомогательных войск, набранных из аборигенов. Римляне сейчас невысокого мнения о тех, кто не включен в состав легиона. Движутся медленно, со скоростью когорты, идущей впереди. Над людьми и животными, злобно гудя, кружат эскадрильи оводов и мух.

Нас они тоже атакуют. Время от времени я размазываю с хрустом на открытой шее крупное, липкое насекомое, после чего вытирая пальцы о шершавый ствол пинии. Это высокое дерево с зонтичной кроной. Из шишек пинии собирают семена, которые раза в три-четыре крупнее кедровых орешков и, по мнению тех, кто не боится сибиряков, во столько же раз вкуснее. В будущем они станут основой генуэзского соуса песто вместе с базиликом, овечьим сыром пекорино и оливковым маслом. Если быть точным, то любой итальянский соус — это оливковое масло с незначительным добавлением всякой ерунды.

Гастрономические ассоциации у меня из-за того, что сидим голодные в засаде с утра, а сейчас вторая половина дня, солнце уже на полпути к горизонту. Заметив обоз с горы, я был уверен, что доберется до места засады за два-три часа. Ошибся, однако. Надо же иметь хоть какой-то недостаток. Впрочем, воины моего отряда уверены, что именно так и было задумано, чтобы успели подготовиться, не спугнув врага, и отдохнуть перед боем.

В этом месте дорога раздваивается. Левая ветвь по кривой уходит на запад в ущелье между двумя горными складками, а правая следует генеральным курсом на север, к Арациллу и дальше через горы к берегу Кантабрийского моря. Я расположился возле развилки, расставив воинов на отрезке метров семьсот-восемьсот. Не будем жадничать. Нам хватит и части обоза такой длины. Все-таки в моем подчинении не шесть-семь тысяч, а всего три сотни.

Первыми проехали две турмы конницы. За ними, отставая метров на триста, протопала когорта вспомогательных войск. У них на щитах были самые разные рисунки, но не Телец, символ Первого легиона, или Козерог, символ Второго. Кстати, оба этих подразделения были сформированы Гаем Юлием Цезарем, но Второй был распущен и собран по новой нынешним императором именно для войны с кантабрами. За ними ехали арбы, запряженные волами. Нам они не подходили, потому что уходить придется по узкой дороге, где арба, может, и протиснется, а может, и нет. Я пропустил еще с километр обоза, пока не появились мулы. На некоторых груз был высотой метра два. Наверное, везли что-то легкое, но казалось, что бедные животные еле переставляют ноги под огромной ношей.

— Давай, — скомандовал я молодому кантабру с заячьей губой, который победил в конкурсе на самого громкого свистуна отряда.

Он выдал переливистую руладу на зависть соловью и громче, чем свисток футбольного судьи. У каждого человека есть какой-нибудь талант, но не все востребованы. Слева от меня послышался протяжный треск. Это одна за другой рухнули три подпиленные пинии, перегородив дорогу, ведущую на север, кронами и стволами. Метрах в восьмистах правее должны упасть на дорогу еще три такие. В итоге обе как бы разрубят колонну на три части. Мои воины выскочили на дорогу и начали на перекрестке заворачивать среднюю налево. Мулам было без разницы, куда идти, а погонщики из вспомогательного подразделения, мигом сообразив, что происходит, прыснули между деревьями. Я приказывал своим не убивать их, но кто-то не удержался. Кантабры считают предателями представителей других кельтиберских племен, которые служат в римской армии, и убивают их с особой жестокостью. Вскоре все мулы средней части обоза повернули на другую дорогу и скрылись за поворотом. Я пристроился к замыкающей части своего отряда, которой командовал Воган.

— Клянусь богами, я до последнего не верил, что у нас получится так легко захватить такую богатую добычу! Ни одного убитого! Только двое раненых, и те пострадали во время падения деревьев! — улыбаясь во все уцелевшие, не более двух десятков, гниловатые зубы, признался мой заместитель.

— Подожди, когда доведем добычу до нашего лагеря. Наверняка за нами пошлют погоню, — возразил я.

— Пока они успокоятся, пока разберут завалы, мы уж успеем добраться до ущелья, а там нам никакие римляне не страшны! — самоуверенно заявил он.

Воган оказался прав. С опозданием примерно на полчаса то ли в погоню, то ли на разведку, чтобы убедиться, что мы не вернемся, по нашим следам приехала конная турма. Перед началом ущелья они остановились, переговорили между собой и быстро поскакали в обратную сторону. Скорее всего, выходцы из горных деревень, где не понаслышке знают, что лучшего места для засады не выбрать, особенно против конницы.

Я вместе с сидевшими в засаде воинами спустился со склона горы к тому месту, где ждали нас лошади. Минут через двадцать догнали захваченную часть обоза. Мулы неторопливо и упорно вышагивали по узкой дороге, ведущей вверх. В одном месте шли вдоль обрывистого склона, а внизу бурлила шустрая горная речушка с чистой водой, и видны были большие глыбы на дне. Когда смотришь вниз с большой высоты, появляется труднопреодолимое желание сигануть туда. Интересно, у мулов бывают дурацкие мысли и желания?

Глава 8

Запасов еды мы захватили столько, что часть мои воины отнесли своим родным, часть раздали жителям деревни. Десяток мулов оставили на собственные нужны, несколько раздали новичкам, а остальных, примерно половину, продали и разделили деньги по паям. Рядовому полагался один, сотникам, которых теперь три и скоро добавится еще один — по два и мне три. У кантабров нет своих монет, используют римские, старые карфагенские, греческие, разными путями попавшие сюда, и весовые металлы, причем не только золото, серебро и бронзу, но и свинец, железо, олово, ртуть, которая изредка попадается в виде маленьких капелек на горных породах, и даже ее сульфид, киноварь, пригодную для изготовления красной краски. Ртуть сейчас используют для извлечения золота и серебра из минералов и золочения изделий из других металлов, чем обожают заниматься римляне. Как мне сказали, купцы с удовольствием скупают ее и киноварь по дешевке у аборигенов. Если переводить на римские деньги, то на пай вышло около полусотни серебряных сестерциев. Во времена Гая Юлия Цезаря, а сейчас, наверное, все так же, в Риме на один сестерций можно было поужинать и переночевать на постоялом дворе. В Кантабрии его хватит на пропитание в течение нескольких дней.

Среди трофеев были палатки и шанцевый инструмент. Первые использовали по назначению, установив рядом с крайними домами, чтобы не сильно напрягать деревенских. Мой отряд стремительно разрастается. Каждый воин считает святым долгом вернуться с побывки с одним-двумя добровольцами, которые вдруг захотели и родину защитить, и нарубить неплохих по местным меркам деньжат. Инструменты пригодились для оборудования нескольких позиций у дороги, ведущей в наш лагерь, причем не только с востока, но и с запада. Какая-никакая каменная кладка на узкой горной дороге позволяет надолго задержать большой отряд, а мы сделали по несколько таких с каждой стороны. Это не считая заготовленных валунов выше по склону перед ними и в местах засад. Мои подчиненные, наверное, поминали меня добрыми словами, вкалывая в жару на горных склонах. Я предложил любому, кому не нравится мое командование, свалить на все четыре стороны. Сделала так всего пара человек, и те из новеньких.

Как оказалось, не напрасно. Судя по действиям римлян, среди кантабров хватает предателей. Кто-то донес им, где находится мой отряд, сколько в нем воинов, и показал, как подойти к деревне с обеих сторон. С востока приближались три когорты Второго легиона, с запада — две, и это были не вспомогательные войска. Командовали ими толковые командиры, имеющие опыт войны в горах. Продвигались вперед только после того, как легкие пехотинцы проверяли склоны на наличие засад. Это сильно замедляло темп движения, зато избавляло от лишних потерь. Тактика сработала бы, если бы воевали с тупыми, необразованными кантабрами. На их беду отарой баранов командовал пусть и не лев, но человек, который знал физику лучше, чем все нынешнее население планеты вместе взятое. К тому же, живя в Швейцарии, я прочитал много литературы по теории камнепадов. Само собой, я не использовал стандартные алгоритмы для равномерно ускоренного параболического движения, а исходил из опыта наблюдений за пробными скатываниями камней разного веса и формы. Чтобы они падали в нужное нам место, сделали несколько желобов, направленных поперек склона под углом вниз, к дороге, чтобы и дальше катились по ней. Да, точно угадать, где именно упадет данный камень, было невозможно, потому что они разной формы, причем неправильной, однако при массовом применении валунов весом от нескольких килограмм до нескольких центнеров площадная цель, каковой являлись когорты, должна быть накрыта практически полностью. Получился эдакий далекий предок систем с неуправляемыми реактивными снарядами.

Я командовал половиной отряда, которая встречала три когорты, наступавшие с востока, вместе с бойцами прятался выше и дальше первой стенки из камней, перегораживавшей дорогу. День был пасмурным. Северный ветер гнал с океана лохматые серо-белые тучи, но дождь так и не пролился. Зато было не жарко. Наверное, легионеры тоже радовались этому, поднимаясь в доспехах с большими тяжелыми щитами и полным комплектом оружия все выше в горы. Представляю, как они матерят нас и своих отцов-командиров, приказавших переться сюда. Нет бы и дальше сидеть возле Арацилла, обмениваться с осажденными интересными жестами и благозвучными словами и ждать, когда те доедят запасы продуктов и мозги друг у друга и сдадутся на милость победителей.

Десяток легких пехотинцев-пращников, шедших цепью по склону выше дороги, увидели стенку и выглядывавших из-за нее воинов, дали сигнал командиру первой когорты и спустились ниже, чтобы принять посильное участие в штурме. Три когорты остановились, перестроились во всю ширину дороги, двинулись в атаку. Шли медленно, закрывшись большими щитами-скутумами до уровня глаз. Между обитым железом, верхним краем и обрезом металлического шлема оставалась узкая амбразура для наблюдения за врагами. О том, что опасность намного выше, не видна легионерам, они пока не догадывались.

— Свисти, — буднично приказал я воину с заячьей губой.

Выдал он знатно. Родись он за тысячи километров восточнее, попал бы в Соловьи-разбойники. После этого сигнала наши воины, следившие за врагами из-за стены, рванули к следующей, чтобы ненароком не попасть под раздачу. Их соратники, расположенные выше на склоне, начали с помощью слег сталкивать валуны в «желоба». Не все покатились туда, куда надо. Одна каменюка рухнула прямо на каменную стенку и развалила ее. Хорошо, что рядом никого не было из наших. Другие наоборот упали очень удачно, буквально превратив легионеров в кровавые отбивные. Не помогли ни щиты, ни доспехи. Валун чмякнулся — и человек готов. Покатился дальше — и убил или сильно покалечил еще нескольких. Позабыв про дисциплину, легионеры, включая командиров, рванули в обратную сторону, выбрасывая на ходу скутумы, пилумы и все остальное, что мешало бежать. Мои воины шли по вершине склона в ту же сторону и сталкивали валуны, заготовленные заранее, мимо которых римские пращники ранее прошли без опаски, не обратив внимания. Большие катились, подпрыгивая и утягивая за собой средние и маленькие, гулко падали на дорогу, иногда разбиваясь на куски, иногда нет. Некоторые догоняли легионеров, сбивали с ног, раздавливали. Раненые вопили истошно, звали на помощь, но их соратники мчались, не оглядываясь и останавливаясь. Даже со стороны зрелище было не для слабонервных, а уж оказаться под камнепадом — врагу не пожелаешь. Так мы и не желали, они сами приперлись.

От трех когорт осталось не больше половины. При этом уцелевшие продолжали драпать без оглядки. Возле Арацилла обязательно остановятся, чтобы придумать оправдание своему бегству. Иначе могут попасть под децимацию за трусость. Каждого десятого убьют свои же.

— Пойдем посмотрим, что творится по ту сторону от деревни, — предложил я тем, кто был рядом со мной, а свистуну приказал: — Иди и скажи парням, чтобы спускались на дорогу и собирали трофеи, — и еще раз напомнил: — Если попадутся легкораненые, пусть не убивают. Мне надо расспросить их кое о чем, а потом обменяем на наших пленных.

Прямо по склону горы мы прошли мимо деревни, которая сверху казалась светлым нарывом на каменном теле. Жителей в ней не было, только немощные старики остались. Остальные спрятались выше в горах, ждут, чем все закончится.

Воган справился даже лучше меня, если оценивать вражеские потери в процентном отношении от первоначального количества. Из двух когорт уцелела в лучшем случае половина одной. Воины уже собирали трофеи. Легкораненых не оказалось, но при этом смотрели на меня, как нашкодившие щенки.

— Три когорты из пяти потерял сегодня Второй легион доблестной римской армии, — подвел я итог. — Еще пара-тройка таких штурмов деревни — и воевать будет некому.

— Да, здорово мы их сегодня наколотили! — радостно согласился мой заместитель.

— А ты хотел сидеть бестолку в осажденном городе вместе с остальными самоуверенными придурками, — подколол я, хотя Воган вслух не признавался о таком желании.

— Не так, чтобы хотел. Просто все пошли, а у нас не принято уклоняться от общего дела, — выдал он кружевной ответ.

— Это вас и погубит, — напророчил я.

Глава 9

Мой отряд теперь вооружен и обеспечен доспехами не хуже римских легионеров. Кое-что приберегли про запас для новобранцев, которые приходят почти каждый день. Как мне донесли, Гай Антистий Вет, командующий группировки, осаждавшей город, узнав о разгроме пяти когорт, поклялся, что достанет меня из-под земли и казнит так, чтобы другим неповадно было сопротивляться римлянам. Благодаря такой рекламе, я теперь самый популярный полевой командир у кантабров. Это не сложно, потому что все остальные сидят в Арацилле. Угораздило же их залезть по собственному желанию в капкан. Римляне огородили холм, на котором расположен город, валом с частоколом и башнями. Теперь уж точно никто не проберется ни туда, ни обратно. Мог бы я, но не хочу. Заодно были усилены караулы и увеличены отряды, сопровождавшие обозы. Нас ждали и наверняка готовили сюрпризы. Однажды осведомители донесли, что к римлянам едет обоз с полугодичным жалованьем для обоих легионов и вспомогательных отрядов. Мол, хотят поощрить, чтобы отважней воевали с кантабрами. Полугодовой заработок легионера составляет сто десять денариев (четыреста сорок сестерциев). В полнокровном легионе почти семь тысяч человек. В тех, что воюют против нас, значительный недобор, но не меньше, чем по пять тысяч в каждом. Сумма получалась заманчивая, даже очень, что меня и насторожило. Может быть, я слишком подозрительный, мания величия косит, но не решился напасть на этот обоз. Жадность губит, а, как в молодости говаривал один мой знакомый, я тоже фраер, только не тутошний.

Повел свой отряд в другую сторону — к южной колонне, Четвертому и Шестому легионам, пробивавшей под командованием Гая Фурния дорогу через горы к Кантабрийскому морю, в которое с неделю назад прибыла большая римская эскадра, заблокировавшая побережье. Пропускают только римские торговые караваны. Все остальные плавсредства, включая рыбачьи лодки, захватываются и топятся, а пленных продают в рабство. Морякам тоже нужны побочные доходы.

За то время, пока мы портили кровь Гаю Антистию Вету, подчиненные Гая Фурния перевалили через самую высокую точку, начали спускаться к равнине и решили, что все беды позади, расслабились, потеряли бдительность. Легионеры привычно работали на строительстве дороги. Оружие и щиты были сложены в одном месте, с которого начали этот рабочий день. На алу вспомогательных войск, неторопливо выехавшую к ним из леса на уже сделанный участок дороги, не обратили внимания. Все наездники были в типичных римских доспехах. Разве что на щитах другой рисунок — лабаро, кантабрийский крест, который похож на андреевский, но перекладины двойные и с кругляшами на концах. Можно сравнить и с четырьмя бумерангами, сложенными выгнутыми сторонами внутрь, не соприкасаясь. Довольно оригинальный символ, никогда раньше не встречал. Легионеров рисунки на щитах всадников из вспомогательных войск не шибко интересуют. На дороге одна половина отряда под моим командованием поехала в сторону работающих, а другая под командованием Вогана — к тому месту, где лежали их оружие и щиты. Этот маневр тоже не показался странным. Работавшим даже понравилось то, что мы заставляем их сделать паузу, чтобы пропустить нас. Они разошлись к краям дороги, кто-то присел в тенечке возле отвесного склона.

— Начали! — отдал я приказ на кельтском языке, когда въехали довольно глубоко на строящийся участок.

По правую руку от меня стояли четверо легионеров, двое с кайлами, двое с деревянными лопатами. Я начал с первых, как более опасных. Два удара копьем — два убитых или тяжело раненых легионера. Собирался расправиться и с остальными двумя, но один из них проявил недюжинную сообразительность и врезал лопатой моему жеребцу по носу. Это одно из самых болезненных мест у лошадей. Буцефал жалобно заржал и встал на дыбы, чуть не скинув меня. Если бы ехал, как раньше, без седла, наверняка плюхнулся бы на дорогу, и неизвестно, чем бы закончилось нападение для меня. К счастью, перед самым отправлением сюда, мне привезли седло со стременами, которое заказал в большом поселении неподалеку от берега моря. Догнать этого мерзавца с лопатой я не смог. Он довольно резво метнулся в лес, бросив свой рабочий инструмент, пока я успокаивал коня. Многие последовали его примеру, но все равно мы убили не меньше когорты легионеров, а оружия и щитов захватили на все пять. Впрочем, щиты сожгли, порубив на части, когда удалились от строящейся дороги на безопасное расстояние и остановились на ночевку. Горели они хорошо. Огня хватило на приготовление ужина. Утром выбрали из пепла железные умбоны, полосы оковки, гвозди. Любой металл нынче дорог.

Глава 10

Арацилл пал, продержавшись немногим более трех месяцев. Римлянам даже не пришлось его штурмовать. Когда закончились запасы еды, защитники совершили массовое самоубийство, приняв яд на основе коры тиса и трав аконита и болиголова. Лучше бы в бою погибли. Хотя при этом варианте был шанс попасть раненым в плен и умереть, распятым на кресте, или стать рабом на галере. Ладно, не судья я им. Римляне собрали трофеи, сожгли трупы врагов вместе со зданиями, а что не сгорело, было разрушено, чтобы больше никто не жил на том месте. После чего соорудили неподалеку большой каструм на два легиона, откуда начали проводить зачистку территории. Крепостей там больше не было, а небольшие поселения сдавались без боя или население бросало их, уходило на запад.

Стало понятно, что мой отряд станет следующим. Нас тоже обложат со всех сторон и возьмут измором. Римлянам спешить некуда. Поэтому мы отступили на запад, соорудили новую базу в горах неподалеку от поселения Вересуэка. С собой привезли большие запасы провианта, захваченного у римлян, так что местных жителей не напрягали. Наоборот, выменивали у них баранов на излишки продуктов, металлы, трофейное оружие. К нашей новой базе вела всего одна более-менее удобная дорога, по которой можно доехать верхом. Имелась еще пара троп, по которым теоретически можно уйти пешком, но пройдет не каждый. Мы подготовились к обороне дороги и немного улучшили тропы, расширив в слишком опасных местах и заготовив бревна, чтобы быстро соорудить мостики через расщелины, если нас попробуют атаковать или блокировать. Повторять судьбу осажденных в Арацилле я не собирался. Мы теперь находились в зоне ответственности южной колонны, состоявшей из Четвертого и Шестого легионов. Ей потребуется еще пара месяцев, чтобы выйти на равнину. Это при условии, что никто не будет мешать. К тому времени похолодает, боевые действия приостановятся. Так что до следующей весны как-нибудь перекантуемся.

Держать весь отряд на базе не имело смысла, поэтому всех, кто жил неподалеку, я отпускал по домам. Когда намечалось дело, посылал гонцов, чтобы созвали их. В экстренном случае зажгли бы костер, но пока ни разу не потребовалось. Сам тоже наведывался в Вересуэку, чтобы искупаться в море, порыбачить, посидеть в мини-таверне Дея, выпить вина и поболтать с аборигенами. Хозяин заведения поил и кормил меня бесплатно. Говорил, что из уважения, но стоило мне там появиться, как сразу набегало много желающих общнуться со знаменитым полевым командиром Корокоттой. Само собой, каждый покупал вино и закуски и угощал всех, кто сражался с римлянами. Так что Дей с лихвой отбивал все расходы на меня. Самое забавное, что ненависть абсолютно не мешало аборигенам вести дела с римскими купцами. Типа они с нами не воюют. Кантабры еще не ведают, что иноземный купец — это первые первый всадник апокалипсиса. Через какое-то время, воспользовавшись его разведывательными данными, прискачут остальные три в виде вражеской армии.

Как-то приехал я в Вересуэку, искупался в море, хотя уже было не жарко, вода бодрила. Затем помыл в реке коня, протерев мочалкой из ячменной соломы. Буцефал, не привыкший к таким нежностям, сперва недовольно фыркал, но потом распробовал и угомонился. Высохнув, отправились неторопливо к мини-таверне. Я вел коня на поводу, чтобы снова не провоняться им.

На входе столкнулся с довольно красивой девицей, темно-русой и голубоглазой, одетой скромненько, в небеленую шерстяную тунику, перехваченную пояском, сплетенным из каболок красного, зеленого и синего цвета. Волосы заплетены в две толстые девичьи косы и открыты для обозрения. Она несла корзину с мотками шерстяных ниток. В последнее время мне все чаще попадаются навстречу девушки и всем своим видом показывают, что шли по хозяйственным делам и — о, радость! — встретили меня. Может быть, эта встреча тоже была не случайной. У женского пола поразительное умение без всякого злого умысла оказываться на пути того, с кем хотели бы пойти дальше. К тому времени мне уже надоело воздержание, так что на эту повелся сразу. С деревенскими простушками не так интересно, зато и мозги выносят не так изощренно.

Я поздоровался, как положено воспитанному человеку, она ответила, улыбнувшись. Слово за слово, и дальше пошли вместе. Ей было по пути. Вересуэка настолько мала, что, в какую сторону ни иди, все равно будет по пути. Звали ее Дилин (Вышедшая из моря). Прямо, как я. Не замужем. Родители собирались выдать за парня из деревни по соседству, но он в составе моего отряда погиб в боях с римлянами. Хоть убей, не смог вспомнить его.

— Я была уверенна, что что-нибудь случится, и мы не станем мужем и женой, — призналась она.

— А насчет нас с тобой у тебя есть какая-нибудь уверенность? — шутливо поинтересовался я.

Она смутилась, порозовев щечками и кончиком носа, и сообщила:

— Пока никаких.

Возле мини-таверны Дея мы попрощались. Женщинам нет места за столом с мужчинами. Она понесла нитки своей тете, лучшей ткачихе Вересуэки, по мнению племянницы. Поверил ей на слово. Есть люди, которые всегда имеют дело только с самыми лучшими. Вот так вот им везет по жизни.

— Кто эта девушка? — спросил я хозяина мини-таверны.

— Дочка рыбака Эньона (Наковальня), — ответил он.

— Спроси у него, не пора ли ее выдать замуж за меня, — попросил я.

— С удовольствием разузнаю! — радостно согласился Дей.

Не знаю, как сейчас, а в двадцать первом веке у испанцев любимым занятием, уступающим только футболу и корриде, будет изведение под корень одиноких людей. Они будут искреннее уверены, что каждый человек должен быть наказан второй половиной, хочет он этого и особенно, если не хочет. Специально устраивались вечеринки, на которые приглашали обоих, или собирались подружки одинокой девушки и вели к выбранному ею парню, помогали наладить первый контакт. Парни поступали примерно так же с учетом большей прямолинейности. Отбиться, остаться холостяком было нереально.

Дей что-то сказал сыну-подростку, помогавшему матери на кухне, тот сходил к Эньону, позвал в мини-таверну. Будущий мой тесть оказался кряжистым кривоногим мужиком с растрепанной бородой и настороженным взглядом. Складывалось впечатление, что хочет просверлить во мне пару дырок и посмотреть, что там у меня за душой. При этом рыбака явно пёрло от восторга, что такой прославленный командир сватается к его дочери.

— Рано ей замуж. У нас сейчас много работы, помогает матери, — начал он вытанцовывать от домашнего очага.

Я знал, что за невесту из небогатой семьи принято давать от одного барана, который пойдет на праздничный обед, а лучше добавить еще пару или больше. Овцы здесь самый ходовой товар. Я мог бы запросто наменять такое количество, но статус не позволял мелочиться.

— Дам тебе мула-самку. От нее будет больше пользы по хозяйству, — предложил я. — Если не понравится, обменяешь на баранов.

За мула здесь дают в зависимости от возраста, стати, спроса один-два десятка овец. Владелец такой отары считается в Кантабрии почти богачом. Тут тебе и молоко, из которого делают мягкий сыр, и шерсть на пряжу, и приплод в два-три ягненка в год от каждой овцы, и мясо семье, и высокий социальный статус.

— Это ты правильно сказал, от мула больше будет пользы. Весь улов одной ходкой буду отвозить, — радостно сделал вывод Эньон и тут же спросил, видимо, опасаясь, что я передумаю: — Так это, когда приведешь мула и заберешь Дилин?

— Завтра, — ответил я и предложил: — Подсаживайся к нам, выпей вина.

— Завтра и посидим, — отказался он. — Мне надо это… по дому кое-что сделать, а потом поплыву сети трусить.

Наверное, побежал докладывать жене, что нашелся дурак, готовый обменять целого мула на всего лишь их дочку. Такая удача не каждый день подворачивается.

Я тоже не стал засиживаться, узнал через Дея, у кого можно снять дом. Такому важному человеку, как я, не положено снимать углы, а покупать не хотел. Не то это место, где стоит прожить много лет. Пейзажи здесь, конечно, красивые, но в ближайшее время будет идти война, а потом сведение счетов с теми, кто выступал против римлян. Они всем припомнят.

У Дея сразу нашелся родственник, который за небольшие деньги готов предоставить свое жилье:

— Дом очень хороший и почти новый. Шесть лет назад построили для старшего сына, а он с семьей умер во время мора. Хотят младшему отдать, но он еще сопляк. Так что стоит без дела.

— После войны построю собственное, сейчас некогда, — соврал я.

Незачем аборигенам знать, что я здесь временно.

Насчет «очень хороший» хозяин мини-таверны, конечно, сильно загнул. Обычное типовое строение, такое же, как у старухи Мерны, только дымом провоняло не так сильно, и рядом была загородка для отары баранов голов на пятьдесят. Видимо, у предыдущего хозяина были грандиозные по местным меркам планы на жизнь. Будет мне, где держать коня, когда приеду на побывку домой.

На следующий день я приехал, ведя на поводу муловку-шестилетку. В среднем они живут лет тридцать-сорок, но некоторые дотягивают до шестидесяти, запросто переживая своего хозяина, а иногда и его детей. У нее на теле выше левого бедра выжжено тавро Четвертого легиона, но рыбак не догадывается, какая это подляна.

Перед заходом солнца зарезали и запекли барана, которого я приобрел на месте, обменяв на римский гладиус в деревянных ножнах. Не знаю, зачем он нужен новому хозяину. На героя, решившего пасть в бою с римлянами, он не тянул ни по возрасту пожилому, ни по стати хилой. Эньон расщедрился на большой кувшин вина. Подтянулись родственники, а таковых было чуть ли не половина поселения. Мужчины сели за длинным столом, женщины примостились в сторонке. Невеста и теща всплакнули от радости. Все наговорили нам самых искренних пожеланий, после чего проводили к арендованному дому.

Дилин остановилась на пороге, вживаясь в роль хозяйки. Теперь это ее жилье, пусть и временное. В придачу к нему нет свекрови, что по нынешним временам очень большой плюс. Затем прошла к ложу, сложенному из камней и застеленному матрацем, набитым сеном, еще не растерявшим аромат, и шерстяным одеялом. Была и широкая подушка, набитая шерстью, которую изготовили по моему заказу. Аборигены пока обходятся без них. Дилин повернулась ко мне и замерла с опущенной головой: слушаюсь и повинуюсь. Волосы у нее расплетены, но перехвачены красной ленточкой. Платком будут закрыты при выходе на люди с завтрашнего утра. На девушке была новая длинная рубаха из беленой шерстяной ткани, не подпоясанная. Наверное, берегли именно для такого случая.

Я взял двумя руками за подол туники, потянул вверх. Под тонкой тканью ощущались напряженные теплые бедра, выше был узкий пока таз с густой растительностью на лобке, плоский живот с малость углубленным пупком, сиськи, небольшие с розовыми сосками. Дилин подняла руки, чтобы удобнее было снять одежду, продемонстрировав не выбритые подмышки, после чего поправила растрепавшиеся волосы. Я взял ее на руки, уложил на матрац, набитый свежим, ароматным сеном, после чего сам разделся. Когда стягивал тунику, почувствовал, что на меня смотрят со смесью удивления и вожделения. Наверное, заинтересовал вставший член, великоватый по местным меркам. Уверен, что утром в рассказах подружкам о первой брачной ночи ему будет посвящена основная часть впечатлений, самые эмоциональные подробности. У ее мужа всё самое большое, начиная от воинской славы и заканчивая женилкой или наоборот. Именно такое бытует мнение, хотя реальность оказывается изощреннее.

Глава 11

Мой отряд постоянно мешает южной колонне римлян преодолевать Кантабрийские горы. Теперь нападем редко, потому что враг сделал выводы, усилил охрану, но беспокоим, заставляем бросать работу и браться за оружие. Мои воины появляются внезапно, вертятся перед носом у римлян и исчезают, чтобы выскочить, как черт из табакерки, в другом месте. Стоило какому-нибудь легионеру отойти в кусты, как он исчезал. Я убедил своих подчиненных, что труп надо унести подальше и спрятать. Пусть ломают голову, куда делся сослуживец. Может, убили, а может, дезертировал. Это развивает подозрительность у командиров, что в свою очередь нервирует подчиненных, мешает заниматься делом. Скорее всего, на месте этой дороги в будущем появится автострада, которая облегчит жизнь людей на побережье. По ней в летний сезон будут курортники приезжать из глубины полуострова, привозить аборигенам деньги. Мне даже как-то неловко, что мешаю такому полезному процессу.

Обычно я заранее объявлял подчиненным, когда, куда и на сколько дней собираюсь направиться, чтобы запаслись едой, предупредили близких, как долго будут отсутствовать, пока чуть не попали в засаду. Мы выехали рано утром конным отрядом в пять сотен копий. Двигались по горным тропам, проходящим по склонам, поросшим лесами. Перевалив на южную сторону гор, начали спускаться в долину, чтобы захватить ночью лошадей Шестого легиона, а если получится, то и обоз. Впереди скакал дозор из пяти человек. Увидев, что в нашу сторону скачет воин из этой пятерки, я остановился. Это не тот участок пути, где могут неожиданно появиться поводы для хороших новостей.

— Мы встретили мальчишку, сына пастуха. Он говорит, что впереди римская засада. Они с отцом еще удивились, кого это могут поджидать здесь? А потом увидели нас, — доложил гонец.

Пацану было лет двенадцать. Самое время мечтать о военных подвигах, несмотря на цыпки на ногах. Одет в старую тунику из небеленой шерстяной ткани, скорее всего, перешитую из отцовской. Подпоясан старым, потертым кожаным узким ремешком, на котором в кожаных ножных маленький нож. В руке что-то типа посоха. Не думаю, что нужен при ходьбе, не тот возраст. Вероятно, помогает вразумлять тупых баранов.

— Ты Корокотта? — первым делом спросил он.

— Да, — сознался я.

— Значит, это тебя ждут римляне, — сделал пацан глубокомысленный вывод.

— Чем-то же им надо заниматься, — сказал я и спросил: — Давно они организовали засаду?

— Нет, недавно пришли, — ответил он.

— А раньше устраивали здесь засады? — поинтересовался я.

— В первый раз их вижу здесь. Раньше они в горы не совались, боятся тебя, — рассказал пацан.

Мы впервые шли по этой тропе. Римляне не могли знать, что именно в этот день мы появимся именно в этом месте. Кто-то предупредил их. Значит, в отряде есть предатель или болтун, что в данном случае одно и то же.

— Покажешь мне незаметно, где они устроили засаду? — задал я вопрос.

— Конечно! — радостно согласился пастушонок.

Это были две когорты, усиленные балеарскими пращниками из вспомогательного подразделения. Они спрятались на пологом склоне в том месте, где по другую сторону дороги был обрывистый, внизу протекала речушка. Если бы напали внезапно, шансов спастись у нас было бы мало.

— Знаешь дорогу, по которой можно было бы обойти их и вернуться на дорогу ниже? — спросил я пацана.

— Есть такая, могу провести! — радостно согласился он и предупредил: — Только там верхом не проедешь.

— Мы люди не гордые, пешком прогуляемся, — сказал я.

Лошадей отвели немного назад и оставили там на небольшой поляне. Травы на ней хватит им минут на десять. Дальше пусть листья жуют. Оставив охрану из трех человек, которых отобрали по жребию, потому что все рвались в бой, дальше пошли пешком. Круг пришлось делать километров в пять. Утешало, что большую часть пути шли вниз. Там был почти такой же пологий склон, по краю которого над обрывом проходила дорога шириной на полторы арбы. Две точно бы не разминулись. В этом месте мы и устроили засаду, заготовив валуны и камни поменьше. Я сомневался, что мои подчиненные смогут эффективно и с малыми потерями атаковать легионеров. Научил их кое-чему, но теория без практики ничто. По моему мнению, их нынешний уровень в ближнем пешем бою — это балеарские пращники.

Ждать пришлось долго. Я даже подумал, что решили заночевать в горах. Видимо, римляне точно знали, что мы должны пройти по этой дороге, ждали до последнего, пока солнце не начало приближаться к горизонту. До каструма им шагать часа три, поэтому двигались быстро. Благо вниз — это не вверх. Впереди шли налегке балеарские пращники. Строй не держали, склон горы не проверяли. Это ведь они устраивали засаду. Кого им опасаться⁈ Следом, отставая метров на сто, быстро шагали легионеры, тоже не шибко державшие строй. Командиры когорт и манипул скакали в середине колонны. Судя по дорогим доспехам и надменному виду, это были, так сказать, стопроцентные римляне. Почему-то во все времена и у всех колонизаторов одинаковое выражение лица, словно боятся, что позолоченная штукатурка обсыплется, если расслабят губные и скуловые мышцы.

Как уже заведено, я начал сражение, перебив из лука шестерых командиров и еще двух каких-то типов в дорогих доспехах. Наверное, юноши из знатных семей, служившие в свите военного трибуна легиона. Заскучали в каструме, решили поохотиться на Корокотту, но что-то пошло не так. Мои стрелы с бронебойными наконечниками на дистанции метров пятьдесят запросто пробили их доспехи. На каждого хватало одной. Они падали с лошадей, которые потом испуганно метались по дороге, желая выскочить из-под летевших и катившихся сверху камней и добавляя сумятицы. Одна сорвалась, полетела в речушку. Уцелела или нет, с моего позиции не разглядишь. Впрочем, мне было не до нее. Я выцеливал центурионов, которые пытались организовать оборону. Их приказы похеривались подчиненными. Легионеры позабыли про дисциплину, строй, стену щитов, построение «черепаха». От валунов и больших камней она не спасет. Бросая щиты, а кое-кто и пилумы, римляне понеслись по дороге вниз, стараясь уворачиваться от камней и копий кантабров, выскочивших на дорогу вопреки моему приказу. С балеарскими пращниками разделывались запросто. Да и запаниковавших легионеров заваливали без особых проблем. Побоище продолжалось минут двадцать. Когда последние легионеры скрылись за поворотом дороги, по ней в месте засады разгуливали мои подчиненные, добивая раненых. Предпочитали делать это ножами, глядя жертве в глаза. Умеют кантабры развлекаться.

Больше времени занял сбор трофеев. Одного воина я отправил на трофейном коне в то место, где оставили лошадей, чтобы пригнали их сюда. Тащить на горбу вверх по склону такую тяжесть было неразумно. Одного коня и гладиус я подарил пацану, предупредившему нас.

— Если римляне спросят, где взял коня, скажешь, что он бродил по лесу бесхозный, — проинструктировал я.

— Мы будем держать его в лесу, пока ты не прогонишь римлян, — заявил пастушонок.

Я знал, как сильно он ошибается, но не стал разочаровывать. В его жизни много еще будет тех, кто сделает это вместо и лучше меня.

Глава 12

Я сижу на берегу океана вместе со своим заместителем Воганом. Знаю, что в отряде есть предатель, что им может быть кто угодно, но кому-то ведь надо доверять. Между нами стоит глиняный кувшин литра на три с вином, привезенным с южной части полуострова. Может быть, мои потомки изготовили. Оно намного лучше местного, хотя, как я заметил, делают примерно так же. Скорее всего, во время отстаивания нарушают технологию. В руках у нас по деревянной чаше с вином. Так сказать, пьем его вприкуску с горьким разговором. Две наши небольшие группы, которые, ежедневно меняясь, троллили легионеров, строивших дорогу, попали в засаду и понесли потери. Теперь уже у меня не было сомнений, что римляне подкупили кого-то или внедрили своего человека. Я отменил все выходы небольших групп, заявив, что хватит размениваться по мелочам, что готовлю мощный удар по врагу.

— Присмотрись внимательно, может, у кого-то из наших появилось много римских серебряных монет или что-то другое, что делают только они, — попросил я Вогана, переведя его в должность начальника контрразведки, когда осушили по первой чаше вина, которое варвары пьют неразбавленным.

— Вино тоже учитывать? — ехидно поинтересовался он.

Этот товар самый востребованный у кантабров.

— Тоже, — подтверждаю я. — Оно стоит дорого. Не каждый позволит себе раскошелиться на такую сумму.

— Трудная задача, — признается он. — В нашем поселении у каждого, кто ведет дела с римскими купцами, хватает и монет, и вина, и других предметов.

— С этими все понятно. Присмотрись к тем, у кого раньше не было, а в последние дни вдруг появилось в больших количествах, или пришел в отряд незадолго до первой засады по ту сторону гор, особенно к тем, кто с оккупированных римлянами территорий. — подсказал я.

— Сделаю, — кивнув, произносит Воган.

Он человек слова. Не шибко умный, но наблюдательный. В небольших населенных пунктах трудно утаить появившееся из ниоткуда богатство. Наверняка за информацию о нашем отряде римляне платят щедро.

— Когда отберешь несколько подозрительных, мы устроим проверку, — сказал я.

— Какую? — поинтересовался он.

— Потом узнаешь, — пообещал я.

Ответ он получил через два дня, когда отобрал пятерых кандидатов на роль предателя. Я проверил их способом, придуманным перед Первой мировой войной, о котором узнал из фильма в конце двадцатого века. По моему приказу Воган каждому из подозреваемых проболтался по большому секрету, где и когда мы нападем на Четвертый легион, но места указал разные. После чего проверили, на какой из них римляне устроят засаду. Оказалось, что ни на одной. Повторили этот трюк со второй пятеркой. Результат оказался таким же. То ли подозреваемые не те, то ли римляне оказались умнее. В последнее не хотелось верить. Поэтому я решил зайти с другой стороны. Римляне уж точно знают, кто работает на них.

— Продолжай следить по-тихому, может, на кого-то выйдем таким способом, но проверки с целями для атак больше не будем делать, — приказал я. — А пока ответь мне, кто из наших купцов часто бывает у римлян и болтлив не в меру?

— Знаю я пару таких. Заподозрил их первыми, но они не успели бы предупредить римлян. Пока доедут до них, мы уже назад вернемся, — с сомнением произнес он.

— Это именно те, кто нам нужен. Если римляне их не трогают, значит, какую-то информацию от них все-таки получают. Просто так купцам из непокоренных племен торговать не позволили бы. Расскажи им по большому секрету, что римляне внедрили в наш отряд несколько предателей, которые должны были сообщать о наших действиях. Эти воины осознали свою ошибку и перешли на нашу сторону. Теперь они сообщают римлянам ложные цели, на которые якобы хотим напасть. С их помощью мы разбили одну большую засаду и разгромим все остальные, — проинструктировал я.

— Ты нашел предателей, договорился с ними⁈ — удивился Воган.

— Нет, — возразил я, — но римляне об этом не знают. Пусть думают, что нанятые ими кантабры обманули их. В предательство варваров они верят запросто. Скажешь мне, когда эти купцы вернутся от римлян, после чего приступим ко второй части операции и посмотрим, что из этого получится.

Оба купца сразу заспешили в дорогу. Воган был прав в том, что на роль курьеров они не годились, потому что тратили на дорогу не менее двух дней. Купцы шли туда и обратно не по узким тропам напрямую, а по наезженным дорогам и с нагруженными мулами и ослами, у которых средняя скорость передвижения, особенно в гору, не выше трех-четырех километров в час. Плюс дневной переход не больше двадцати пяти километров, а по горам раза в два меньше. За это время срочная информация обесценивалась. Чего не скажешь о несрочной.

Когда купцы вернулись, доставив много вина, я во время вечерней попойки — слаб во хмелю, болтлив — сообщил, что через два дня нападем на римский караван, везущий провиант для легионов. Мол, впереди зима, а запасы у нас истощились, надо срочно пополнить, что соответствовало действительности. Засаду устроим в том же месте, что в предыдущий раз, но заберем еще и то, что будет на арбах. Для этого возьмем с собой всех лошадей, ослов и мулов, чтобы перегрузить на них и довезти сюда по горным тропам. Так что каждый, кто приведет дополнительное вьючное животное, получит долю и за перевозку.

Сперва пошли в том направлении, куда я обещал, но по пути повернули в другую сторону. Я приказал Вогану посматривать, кто будет возмущаться громче всех, и, так сказать, брать крикунов на карандаш, как возможных предателей. Пока что такого предмета кантабры не ведают, как и папируса, не говоря уже о бумаге. Да и писать не умеют за редчайшим исключением, только выходцы из богатых семей, пожившие под римлянами. Кстати, мой начальник контрразведки решил, что именно так я и собираюсь вычислить изменников. Не стал его разочаровывать.

Мы напали на легионеров, которые строили дорогу. Перед этим я съездил туда и нашел место, где можно выехать на дорогу между когортами, которые охраняли работавших с двух концов. Перед нападением оставили вьючных животных на большом лугу и поскакали дальше неторопливо, как ала вспомогательных войск. За таковую и приняли мой отряд легионеры, расширявшие дорогу. Ошибку поняли слишком поздно.

Я выехал на дорогу одним из первых. Сначала орудовал копьем. Им сподручнее убивать разбегавшихся врагов, которые были без доспехов и оружия. Колол коротко между лопаток, шевелившихся под шерстяной туникой, по большей части старой и грязной. Гнался за ними почти до того места, где стояли три когорты, приготовившиеся к отражению атаки. Их поддерживали расположившиеся на склоне балеарские пращники. Не стал подставляться, поскакал в обратную сторону. Кое-кто из моих подчиненных увлекся погоней и поплатился за это. Пращники свое дело знали хорошо и к кантабрам питали здоровое чувство ненависти. Не могут простить побоище, когда их засада попала в нашу.

Мои воины уже собирали трофеи, забирая все, включая рваные туники и стоптанные калиги. Инструменты тоже пользовались спросом, особенно кирки, в которых много металла. Не зря ведь перлись в такую даль. Я остановился у того места, где мы выехали на дорогу, подождал, когда умотают самые жадные. К нам с обеих сторон приближались осторожно, плотным строем когорты. Командиру влетит за то, что плохо организовал защиту. Мы перебили около пяти сотен легионеров, потеряв всего с десяток своих. Еще несколько таких атак — и от Четвертого и Шестого легионов ничего не останется.

Вечером отметили победу в мини-таверне Дея, которая заметно расширилась, обзавелась еще тремя столами. Они стояли почти впритык и, когда кто-нибудь вставал, то толкал соседей в самый неподходящий момент. Как ни странно, драк из-за этого ни разу не было. Все были прямо таки упоены победой над римлянами. Я опять по пьяне заявил, что через два дня нападем на римский караван.

— Так же, как и в предыдущий раз? — иронично спросил воин, кривой на правый глаз, сидевший за соседним столом.

— Если ничего не случится, то нападем обязательно, — искренне произнес я, предположив, что имею дело с предателем.

Самое забавное, что именно одноглазый оказался порядочным человеком, поэтому остался жив. Через день до нас дошла новость, что римляне распяли на крестах трех кантабров из моего отряда, якобы захваченных в плен.

— Интересно, где их сумели захватить⁈ — удивился Воган.

— Сами приехали к римлянам, чтобы получить плату за сообщение, что мы теперь уж точно нападем на караван, — насмешливо подсказал я.

Начальник контрразведки громко заскрипел извилинами, обрабатывая услышанное от меня, после чего то ли спросил, то ли сделал вывод:

— Так это они предавали⁈

— Да. Расскажи всем, за что они погибли. Пусть будет наукой остальным, — приказал я. — Заодно сообщи римскую поговорку «Рим предателям не платит».

Кстати, впервые произнесена она была лет тридцать пять назад неподалеку отсюда, на землях лузитанов, когда три члена этого племени убили своего вождя Вириата, успешно громившего римлян, и принесли его голову врагам, чтобы получить награду.

Глава 13

Римляне таки успели до холодов преодолеть Кантабрские горы и соорудить большой каструм на полпути между ними и Кантабрским морем. Зимовал в нем Четвертый легион. Рельеф местности рядом с каструмом был холмистый с густыми лесами. Коннице там негде развернуться, и римляне редко покидали укрепление, а если и делали это, то большими отрядами, поэтому нападать мы стали реже. Впрочем, многим, как и мне, было влом шляться в холодную погоду. Температура воздуха только по ночам опускалась ниже нуля, но постоянно дули ветры северных румбов с океана, сырые, хлесткие, продувающие, казалось, даже мои доспехи.

В Вересуэке зимой делать нечего. Рыбаки вытягивают лодки на сушу и переворачивают вверх дном, чтобы, когда высохнут, почистить и просмолить по новой. Здесь нет битума, поэтому используют смолу хвойных деревьев, которую запасают летом. Единственное развлечение, если не считать пьянки, то охота. Надо уезжать высоко в горы. У неподкованного коня часто скользят копыта. Может навернуться вместе со всадником, поэтому развлекался редко. Сидеть целый день дома и слушать болтовню Дилин, которая пряла одна или в компании нескольких подруг, тоже было тоскливо.

Чтобы не отупеть от безделья и не спиться, я занялся обучением кантабров. Показал, как надо воевать верхом. Раньше они не умели, потому что мало у кого были лошади, и использовали их обычно для того, чтобы доехать до места сражения. Научил, как вертеть «карусель» против часовой стрелки перед строем пехотинцев, метая в них дротики, и другим приемам альмогаваров, которые в свое время наблюдал в Каталонской компании. Каталония здесь рядом. Может быть, уцелевшие кантабры донесут мой опыт до Средневековья, помогут становлению легкой конницы, которая изгонит мусульман с Пиренейского полуострова и блеснет в Византии. Поучил сражаться в пешем строю, как римляне, используя большой щит-скутум и короткий острый меч-гладиус. Не скажу, что добился больших успехов. Кантабры при всей их тяге к стадности предпочитают демонстрировать индивидуальное мастерство. Быть вместе со всеми — это им понятно, но быть, как все — это не для них, несмотря на угрозу исчезновения, как этноса. Напомнили мне поляков времен Речи Посполитой, успешно разваливших страну своей гордыней и позерством.

Показать, чему научил, подвернулся за зиму всего один случай. Разведка донесла, что из глубины полуострова к нам движется большой караван под охраной пяти когорт и двух конных ал вспомогательных войск — не самых стойких и дисциплинированных воинов. На этой стороне гор его должны будут встретить еще четыре когорты из Четвертого и Шестого легиона. Я бы подумал, что это очередная подстава, если бы хуже знал римлян. Вполне возможно, что нам, действительно, собирались устроить засаду, но по эту сторону Кантабрских гор. Территорию, расположенную по другую сторону, римляне теперь считали безопасной. Это ведь их тыл, где по определению не может быть проблем с кантабрами. Я решил показать им, как сильно ошибаются.

Выдвинулись частью отряда и внезапно, без предупреждения. Я решил не сзывать остальных, потому что до римлян обязательно дойдет слух, что мы к чему-то готовимся. Кто был в Вересуэке и соседних поселениях, с теми — почти четыре сотни — и отправился на дело. Никто, кроме меня, не знал точно, куда едем, и не задавал вопросы. Все помнили о трех предателях и доверяли своему командиру. Скакали быстро. Нам надо было успеть добраться до места засады раньше каравана и подготовиться к встрече.

Этот отрезок дороги я приметил давно. Использовать его раньше не получалось, потому что сперва охрана была близко, а потом мы отправились к Арациллу, а когда вернулись, римляне продвинулись далеко вперед и перекрыли нам удобные подходы. Сейчас ни по пути туда, ни там никого не было. Римляне отсиживались в каструме. В этом месте они расширили дорогу между двумя склонами, срезав их, сделав крутыми, чтобы спускаться было стремно. К тому же, выше на пару сотен метров срубили все деревья и кусты на обоих склонах, чтобы на открывшемся пространстве не смог спрятаться большой отряд. Нам большие там не нужны были. Мы разместили два маленьких, спрятав за заготовленными валунами и горками камней. Остальные, разделенные на две равные части, ждали по обе стороны от этого участка дороги.

Мы опередили караван на четверть светового дня. С утра шел холодный дождь. Мы немного согрелись, заготавливая камни, но позже, прячась под деревьями в жиденьком лесочке неподалеку от дороги, опять замерзли. Никто не роптал. Я находился выше по склону, откуда была видна большая часть этого отрезка дороги. Впереди двигалась, медленно и сильно растянувшись, конная ала из сотен трех всадников. Едут не первый день, ничего не случается. Устали и расслабились. Разведку не ведут. Я не совсем точно рассчитал, насколько всадники будут опережать авангардный отряд пехоты, поэтому пришлось выпустить из засады примерно треть их.

— Свисти, — приказал я воину с заячьей губой

Первым выстрелом я вогнал стрелу в спину командира конной алы, облаченного в чешуйчатый доспех из бронзовых пластинок, который ехал примерно в середине нее вместе с тремя командирами в кольчугах. Эта троица стала следующими моими жертвами. Остальные всадники, услышав свист и последовавший за ним грохот валунов, катившихся по склонам на дороге, резво рванули вперед, успев проскочить перед носом моей половины отряда, выдвинувшейся из лесочка. Пехотинцы трех когорт авангарда, попав под камнепад, позабыли про дисциплину, забили на приказы командиров. Большая часть, побросав тяжелые щиты и пилумы, рванула в обратную сторону, оставив на дороге сотни три тел соратников. Мои всадники добили раненых и погнались за удирающими, хотя я приказывал строго-настрого не делать этого. Убегающий заяц — слишком заманчивая добыча.

Верными приказу остались десятка два воинов. Я вместе с ними выехал на дорогу и организовал расчистку ее и сбор трофеев силами возниц, не успевших сбежать. После чего караван возобновил движение, хотя результат сражения в хвосте каравана не был мне известен. С длиной его я тоже ошибся, поэтому когорты, шедшие в арьергарде, не попали под приготовленный для них камнепад, но и не сунулись под него. Как мне позже сообщил Воган, приехавший в хвосте доставшейся нам большей части каравана, когорты заняли круговую оборону на безопасном участке дороги и так и простояли там, пока кантабры гнали по дороге арбы и вьючных животных в нашу сторону. Конная ала тоже не рискнула преследовать, хотя была раза в два больше. Мы дождались, когда подойдут небольшие группы, действовавшие на склонах, после чего сотня всадников под командованием Вогана поехала впереди захваченной части каравана, а остальные под моим командованием — позади. Я все еще верил в лучшее — в смелость вспомогательных войск римской армии. Если бы конная ала состояла из германцев, она бы, пусть и не запросто, но отбила бы добычу. На наше счастье эти подразделения были набраны из аборигенов с севшими батарейками. Их задача — дожить до римского гражданства и уволиться, а не погибнуть во славу Рима.

Глава 14

Обычно не замечаю перемен в поведении жен, однако Дилин совершила невозможное. Я таки обратил внимание, что с ней что-то не так. Поскольку выражение лица было довольное, решил, что в кого-то влюбилась. Женщины, особенно замужние, хронически влюблены в кого угодно, кроме мужа. Главное, чтобы чисто платонически. Хотя мужья бывают разные. Кто-то обрадуется, что его подменяют в исполнении непосильного супружеского долга.

— Что случилось? — спросил я на всякий случай.

— Я беременна, — растянув губы в улыбке до ушей, шепотом сообщила Дилин.

Надо же! Ни с кем раньше такое не случалось — и вот на тебе! Хотя именно для нее это впервые, в диковинку. Боится, наверное, сглазить. Немного не вовремя, конечно. Пришла весна и римляне начали зачищать побережье. К Четвертому легиону присоединились Девятый и Двадцатый. Таким большим войском они быстро управятся с кантабрами в той части, где базируется мой отряд. Так что пора делать ноги. Деньжат на первое время сколотил. Ждал подходящий случай. Дешевые понты не позволяли уехать просто так. Собирался было направиться к соседям астурам и дальше на запад, а потом вдоль берега океана на юг, но на них наседает третья колонна римлян под командованием Публия Каризия, к которой в придачу к Пятому и Десятому легионам добавился Шестой. Значит, придется уходить горными тропами на юг. По крайней мере, я хотя бы знаю этот маршрут. На той стороне гор прибьемся к какому-нибудь обозу и двинемся на восток к ближайшему порту, откуда отправлюсь в Грецию или Малую Азию, которые теперь тоже римские провинции. Там никто не слышал о Корокотте. И не услышит.

Второй важной новостью была награда за мою голову, назначенная императором Октавианом Августом после нашего нападения на обоз. Надо же, оказывается, все-таки платят предателям, когда припечет. Ни много, ни мало оценили не самую красивую часть меня в пятьдесят тысяч серебряных денариев. В провинции предпочитают считать в этих монетах, а в Риме — в сестерциях или аурусах. За один золотой дают двадцать пять серебряных денариев или сто сестерциев или четыреста бронзовых ассов. Если перевести обещанное вознаграждение в весовом серебре, то получится двести двадцать семь килограмм и четыреста грамм — раза в три больше моего нынешнего общего веса. Если брать только голову, то она пойдет на вес золота. Выражение «золотая голова» заиграло новыми красками. В каждой эпохе узнаю что-то интересное о себе.

В тот день я отправился на рыбалку, одолжив лодку на пару часов у Вогана. Он раньше был рыбаком. Теперь иногда от скуки ставит сети на ночь и возвращается с уловом рано утром. Днем ему лодка не нужна. Обычно я ловил камбалу на свежих креветок неподалеку от берега, где дно круто уходит вниз. Опускаешь в этом месте наживку на дно. Она сползает вниз мимо камбалы, которая бросается из засады. Надо дать рыбе секунд пять, чтобы хорошенько заглотнула наживку, иначе сорвется. В испанских ресторанах из нее будут делать очень вкусный густой суп-шоре с томатным соусом. Дилин так не умеет, только жарит с оливковым маслом на сковороде, специально отлитой из бронзы для меня.

Кантабры пока не знают такой посуды. Точнее, используют глиняные похожие тарелки с высокими бортами для запекания, которые имеют дурную привычку трескаться на сильном жару. У римлян сковороды встречаются только у богатых, потому что дороги. Позаимствовали у карфагенян, которые в свою очередь у финикийцев, а те у вавилонян. Римская имеет длинную ручку и три ножки, потому что ставили на открытый огонь. Изготовленная для меня с «ушками» и без ножек. Дилин долго привыкала к ней, а теперь использует каждый день.

Вернувшись с рыбалки, я занес весла Вогану, оставив и большую часть улова, потому что вдвоем с женой всю пойманную рыбу на ужин и завтрак не съедим, а на следующий день протухнет. Несмотря на наличие льда в горах, который на вершинах тает только в начале лета, до лёдников здесь пока не додумались, даже погребов нет, только зерновые ямы. Остальное отдал Дилин, чтобы приготовила. Она обожает жареную камбалу. Мне тоже нравится.

— Ой, как хорошо! — обрадовалась она. — Мне как раз вина принесли только созревшего, попробуем его с жареной рыбкой!

Ночи еще холодные, поэтому готовит жена дома на очаге, заодно прогревая помещение перед сном. Дым уходит через отверстие в стене под крышей. По моему глубокому убеждению, делает это только меньшая часть его, а остальной из дома палкой не выгонишь. В холодное время года от всех кантабров воняет дымом.

Чтобы не дышать им и кашлять, когда першит горло, я вышел на улицу, сел у дома на лавку из двух каменных опор и двух досок, положенных на них. Занялся стрелами. Местный столяр подогнал мне партию каленых древков. Насаживал на них железные втульчатые наконечники, игольчатые, листовидные и граненые бронебойные, выкованные местным кузнецом. Для лучшего скрепления смазывал клеем из рыбьих плавательных пузырей. Их разрезают и используют внутренний слой, который в высушенном виде полупрозрачный с перламутровым отливом и без вкуса и запаха. Заработался так, что не заметил, как стемнело. Обычно ужин был готов еще засветло, и Дилин звала меня.

Она лежала возле очага на боку. Рядом валялась сковорода, из которой на каменный пол вывалилась жареная рыба. Умерла недавно, не успела остыть. Впрочем, могло согревать тепло от очага, в котором еще краснели угли. Я подумал, что потеряла сознание и неудачно упала, ударилась головой. С беременными такое случается. На голове ушибов не обнаружил. Заметил на столе чашу с вином на донышке и рядом полный кувшин. Наверное выставила на ужин и попробовала немного. Кантабры, как и остальные кельтские племена, хорошо умеют делать яды, которые в алкоголе трудно обнаружить. Только вот, если доза лошадиная, а именно такую и должна была выпить Дилин, иначе бы успела позвать меня на помощь, то не все должно раствориться. Я осторожно слил содержимое кувшина в глиняную глубокую тарелку. На дне был осадок. Выплеснул его на стол и рядом поставил кувшин вверх дном. Местные поймут, что это значит.

Приготовив и спрятав саблю и кинжал, лег на кровать одетый и обутый. Пусть подумают, что я тоже мертв. Яд готовили не для Дилин, а для меня. Я не первый полевой командир, успешно сражавшийся с римлянами, которого кельты грохнули. Каждый из них считает себя великим полководцем, но пока недооцененным соплеменниками. Для этого надо или тянуться вверх, или уничтожить всех, кто выше. Последнее легче. Хотя не исключаю, что кто-то захотел стать богаче на двести двадцать семь килограмм и четыреста грамм серебра. Чтобы получить эти деньги, они должны предоставить римлянам мою голову. Так что ждем-с…

Отравители появились где-то через полчаса. Подошли тихо. Я услышал шаги уже у самой двери, которая была не заперта. Открыли ее, осторожно, легонько толкнув внутрь. На столе горела масляная лампа, которая наполняла помещение тусклым светом. В щель должна быть видна кровать, на которой лежу я. Дверь открыли шире и, наверное, увидели Дилин.

— Готовы оба, — прошептал один из убийц, голос которого показался мне знакомым, и зашел внутрь.

Это был Ансгар, бывший командир отряда. С тех пор, как он уехал с небольшой группой сообщников, мы не виделись до начала весны. Где он был и что делал, не знаю. Рассказывал, что сидел в осаде в Арацилле, но как выбрался оттуда живым и здоровым, умалчивал. Чем занимался после падения города, тоже неясно. Недели две назад, после объявления награды за мою голову, появился в Вересуэке и попросился в мой отряд. Ничего плохого он раньше не сделал мне, поэтому я не возражал. Даже забавно было наблюдать, как он засовывает свой гонор себе в задницу. Оказалось, что он не просто так прогнулся. Следом за ним зашли еще двое, с которыми прибыл в мой отряд. Все трое при оружии, но, решив, что мы мертвы, убрали его в ножны.

Ансгар подошел к кровати, доставая на ходу большой однолезвийный нож, чтобы отчекрыжить мне голову. Когда приблизился, я резко встал, одновременно втыкая ему левой рукой кинжал в живот. После чего саблей в правой руке рассек режущим ударом верхнюю часть туловища от правого плеча до левых ребер другому убийце. Третий, самый дальний, рванул к двери, которую прикрыли за собой. Заминки на доли секунды хватило мне, чтобы вогнать ему острие сабли со спины в район печени. Убийца вскрикнул от боли, отпустил деревянную дверную ручку и закрыл правой ладонью рану. В этот миг я всадил ему в левый бок под ребра кинжал и дважды провернул лезвие, чувствуя, как при каждом моем движении дергается его тело. Жертва то ли завыла утробно, то ли застонала и опустилась сперва на колени, а потом завалилась на бок. Я толкнул его ногой, чтобы упал не возле порога, не помешал открывать дверь.

У Ансгара нашел в кармашке кожаного широкого ремня римские золотой ауреус с Гаем Юлием Цезарем на аверсе, серебряные денарий с головой богини Ромы на аверсе и Диоскурами верхом на лошадях и легендой «Рома» на реверсе, викториат (три сестерция с богом Юпитером на аверсе и богиней Викторией на реверсе), шесть сестерциев и одиннадцать бронзовых ассов и семисов (пол-асса). У его подчиненных были только серебряные и бронзовые монеты. Такое большое количество их наводило на мысль, что отравители служили у римлян до появления в моем отряде. Скорее всего, выполняли мелкие поручения. Теперь вот решили хапнуть по-крупному, но удача повернулась к ним задом, а мне вышла боком.

С другой стороны нет худа без добра. Теперь у меня есть хороший повод тайно покинуть свой отряд. У кантабров, как и почти у всех племен на низком уровне государственного развития, существует кровная месть. Родственники отравителей обязаны отомстить за их смерть. Они сделают это с радостью. Получат пятьдесят тысяч денариев и при этом как бы не предадут общее дело, а отомстят за родственника.

Я положил Дилин на кровать с вытянутыми вдоль тела руками, закрыл глаза. Родственники похоронят ее. Оставшегося в доме барахла им хватит на расходы. Ждать до утра и объясняться с ними и другими кантабрами не счел нужным. Пусть понимают, как хотят.

Я сбрил бороду и усы. Отрастил здесь, чтобы не отличаться от аборигенов. Теперь буду больше похож на кельтибера из южных регионов Пиренейского полуострова, путешествующего по своим делам. После чего собрал вещи и погрузил на мула, которого вместе с лошадью держал ночью возле дома, переоценивая, наверное, воинские таланты римлян. У него «перебили» клеймо Четвертого легиона, добавив сверху горизонтальную черту, из-за чего стало похоже на букву «Б», повернутую в обратную сторону и упавшую. На муле должна была поехать Дилин, если бы на нас вдруг напали или я понял, что пора сваливать. Кастрированные мулы не такие пугливые и норовистые, как лошади, больше подходят женщинам, и при этом скачут так же быстро, груза перевозят больше и поэтому стоят дороже некоторых своих родственников по маме. Оставлять мерина родне Дилин не собирался. У меня начинается новый этап в этой эпохе, так что каждый сестерций пригодится.

Глава 15

В темноте я добрался до тропы, ведущей на южные склоны Кантабрийских гор. Там сделал привал до рассвета, даже покемарил малость и дал возможность коню и мулу попастись. Голодные животные более непредсказуемые, чем голодные люди.

Когда очень надо, просыпаюсь в нужное мне время, обычно немного раньше. Так и на этот раз открыл глаза, когда темнота только начала рассасываться. Полежал немного, обдумывая свои дальнейшие действия. В Вересуэке узнают часа через два-три о том, что случилось в моем доме. Не думаю, что кто-то отправится в погоню за мной, но и не исключаю такой вариант. Ансгар прибыл в мой отряд с родственниками, которые могли знать или не знать, что он задумал, и теперь у них есть повод отомстить. Встав, я размялся, наскоро перекусил лепешками, испеченными Дилин прошлым утром. Пока не закончилась еда, приготовленная женой, она все еще со мной.

В утренних сумерках двинулся дальше. Ехал, останавливаясь только по нужде. К полудню перевалил через хребет, начал спуск. Теперь конь и мул шли быстрее, даже приходилось придерживать, чтобы не понеслись, сломя голову. К вечеру я был в долине. Впрочем, высота здесь над уровнем моря метров пятьсот. Для кого-то это все еще горы, но ехать было легче. Дороги проходили между холмами, изредка взбираясь на невысокие. Я двинулся на восток, к реке Эбро, на берегу которой находится поселение Варея. Посещал его в свое время вместе с армией Гая Юлия Цезаря. По узким, малолюдным дорогам двигался днем, а когда добрался до римской дороги, перешел на ночной режим. По ней можно ехать и в темноте, не заблудишься и людей не встретишь. Я пока не очень далеко от тех мест, где меня хорошо знают, так что лишние встречи ни к чему.

К концу пятого дня добрался до Вареи. Теперь это не разросшийся каструм, а небольшой город с крепкими каменными стенами высотой метров пять. Наверное, в нем живут бывшие легионеры, получившие по окончанию службы земельный надел в окрестностях. Таким способом римляне проводили ненавязчиво романизацию захваченных территорий. Отоспавшись до обеда в лесу неподалеку от Вареи, пристроился в хвост торговому каравану из сотни мулов и ослов под охраной трех десятков воинов, но остановился на другом постоялом дворе, расположенном на берегу реки. Заведение было небольшое, наверное, обслуживало тех, кто путешествовал по реке, но конюшня с запасом прошлогоднего сена имелась.

Судя по отпечатку на лице, который накладывает военная служба, хозяин раньше был легионером. То ли денег накопил на службе и прикупил к земельному наделу еще и постоялый двор, то ли продал его и приобрел более доходный бизнес.

Окинув меня взглядом, он сделал похожий вывод:

— Служил во вспомогательных войсках?

— Да, в конной але в Гадесе, но недолго, — подтвердил я.

— Почему ушел? — поинтересовался хозяин постоялого двора.

— Скучно там и добычи мало, — ответил я. — Еду вот и в Таррако. Говорят, там сейчас император Цезарь Август живет. Глядишь, найду службу получше.

— Вам, молодым, надо, чтобы сразу в богачи, а так не бывает, — наставительно прогундел он.

— Если бы так не бывало, никто бы не увольнялся, — возразил я, играя роль молодого авантюриста. — Попробую. Не получится, вернусь на службу. У меня с префектом были хорошие отношения, не хотел отпускать.

— Твоя жизнь, тебе решать, — согласился он.

— Не подскажешь, лодки часто ходят в Таррако и сколько возьмут за перевоз меня с конем и мулом? — спросил я.

— Завтра утром пойдет баржа до устья реки. Оттуда два дня пути по суше до Таррако. Сейчас заканчивают погрузку. Там и тебе место найдется. В ту сторону груза мало, зато оттуда везут много для армии, которая воюет с кантабрами. За место на барже берут по одному асу с человека, а за коня или мула — по три, — проинформировал он и сам задал вопрос: — Готов расстаться с такими деньгами?

— Конечно, — подтвердил я.

— Тогда поговорю с Марвом, хозяином баржи, — пообещал хозяин постоялого двора. — Он мой бывший сослуживец, заходит по вечерам на чашу вина.

— Буду благодарен! — произнес я.

Марв оказался довольно тщедушным для легионера. Служил в «артиллерии» — расчете катапульты, как сейчас называют стреломёты торсионного действия. Точнее, метали они дротики длиной от сантиметров семидесяти до полутора метров и весом до пары килограмм на расстояние метров пятьсот-семьсот. На дистанции метров триста пробивали любой доспех, а то и два-три сразу. Через несколько веков римляне переименуют катапульту в баллисту, чтобы внести больше путаницы в научные труды и писательские шедевры. Баржа у него была плоскодонная и крепкая длиной метров десять и шириной около четырех. Вниз сплавлялась почти без помощи четырех пар бурлаков, которые лишь в сложных местах садились на весла. Все остальное время парами по очереди управляли двумя рулевыми веслами, опущенными с бортом в кормовой части и соединенными поперечной жердью, захватанной до блеска. Обратно они пойдут по берегу и потащат баржу, а там, где берег высокий, будут грести веслами или на мелководье отталкиваться шестами, так что бурлаков зря не напрягали. Работа, конечно, тяжелая, до Вареи около двухсот римских миль, зато оплачивается хорошо. Как мне сказал один из бурлаков, за сезон зарабатывает раза в два больше, чем разнорабочий за год. Не похоже, чтобы врал, хотя головой за его слова не поручусь.

Первые километров сто от Вареи река Иберус, как называют ее римляне, а в будущем Эбро, течет довольно быстро. Точно не скажу, но километров семь-восемь в час мы делали. Дальше река становилась шире, и скорость падала потихоньку. Плыли мы часов по четырнадцать в сутки, дважды высаживаясь на ночь на берег возле сел. Экипаж ничего у местных не покупал, питался прихваченным из дома, а я приобретал на бронзовые ассы свежий хлеб и сено для лошади и мула. В местах наших стоянок трава была общипана под корень. По словам Марва животных он перевозит редко. Значит, сельчане пасли на берегу скот. Возле воды больше зеленой травы.

На третий день приткнулись к левому берегу напротив расположенного на правом берегу селения Ампоста. Здесь была паромная переправа, от которой на юг до Нового Карфагена и на север до Нарбо Мартиуса через Таррако уходила римская дорога, проложенная вдоль берега Средиземного моря. Меня высадили прямо возле нее, когда там выгружалась с парома пара купеческих арб, запряженных волами. Марв попрощался со мной, перекинулся парой слов с паромщиками, которые потравили канат, чтобы баржа прошла, и отправился к берегу моря.

Я подождал, когда переправятся четыре из почти полусотни купеческих арб, и пристроился за ними. Охраняли караван три десятка конных воинов. Почти все в кожаных доспехах и примерно у половины шлемы были тоже кожаные. Зато вели себя, как грозные вояки. Я постеснялся составить им конкуренцию, даже не стал спрашивать у купцов, не нужен ил им еще один охранник.

До вечера мы прошли километров пятнадцать и остановились на ночь на постоялом дворе в селении рядом с пустующим римским каструмом. Обычно так и появляются города. Сперва возле каструма поселяются гражданские жены легионеров, потом добавляются хозяева забегаловок разного уровня, пекарен, лавок. За ними приходят ремесленники. Военные вскоре уходят, а поселение остается. Если каструм больше не нужен армии, перебираются в него, оказываясь под защитой рва и вала с частоколом и башнями. Как мне сказал возница замыкающей арбы, пожилой мужик с длинными усами и короткой бородой, следующую ночь проведем возле такого же, а третью уже в Таррако.

Глава 16

Иберы называли этот город-порт Кессе. Карфагеняне, отжавшие его у аборигенов, не стали менять название. Римляне захватили во время Второй Пунической войны, укрепили и переименовали в Таррако. С позапрошлого года это столица провинции Тарракоская Испания, одной из трех на Пиренейском полуострове. Остальные две — Лузитания и Бетика. Город, вытянувшийся вдоль моря в виде кривого пятиугольника, обнесли с четырех сторон каменной стеной высотой метров шесть. С пятой была гавань, защищенная двумя молами, сравнительно далеко уходящими в море. В нее прибывали суда со всего Средиземноморья. Сейчас грузились-выгружались десятка три галер разного водоизмещения. Так что можно будет отправиться в любую точку нынешней ойкумены. Только сперва надо закончить одно небольшое дельце, из-за которого я прибыл именно сюда.

С южной стороны к городу примыкала слобода с несколькими постоялыми дворами. Купеческий караван занял самый большой, а я проехал ближе к порту и поселился в более скромном во всех смыслах. Выбрал его потому, что от сложенного из камней очага, расположенного во дворе под навесом из досок, шел приятнейший аромат запекаемой рыбы. Шустрила возле очага коротконогая толстушка лет сорока, довольно проворная для своего веса и возраста, с желтым платком на голове и полинявшей розовой тунике на теле. Может быть, раньше материя была красной или женщина хочет казаться вечно молодой или хотя бы легкомысленной. У меня в будущем розовый цвет почему-то ассоциировался с блондинками с губищами, накачанными гиалуроновой кислотой. Такое впечатление, что остатки мозга стекли за ненадобностью в этот орган, чтобы хоть как-то послужить.

— Скумбрию готовишь, хозяйка? — подъехав на коне и поздоровавшись, спросил я.

— Да. С травами, как меня мама учила, — ответила она.

— Для меня найдется пара кусочков? — шутливо поинтересовался я.

— Если остановишься у нас, то и больше, — в тон мне сказала она.

— Уговорила, остаюсь! — решил я, слезая с коня.

В постоялом дворе была конюшня на двенадцать стойл и прошлогоднее сено, еще не совсем растерявшее аромат. Изголодавшиеся конь и мул ели его с удовольствием. Мне отвели узкую комнатушку с двумя лавками из сырцового кирпича у боковых стен, присыпанными тем же сеном, но без запаха. Я постелил на ту, что слева, попону, а на правую положил седло и два кожаных баула с вещами. За неполный год в этой эпохе количество личного барахла у меня увеличилось раза в три. У людей, особенно у женщин, поразительная способность обрастать ненужными вещами. Наверное, собираются жить вечно, как я.

Ужинал за общим столом с хозяином, худым и длинным, визуально подтверждавшим, что притягиваются противоположности, и девятью другими постояльцами, которые привезли на четырех арбах тюки с шерстью и еще чем-то ценным, спрятанным под ней, иначе бы заночевали в поле. Да и посматривали на меня так, будто подозревают, что это именно я три года назад срезал кожаный кошель у одного из них на рынке. Обычно во время ужина, когда все дневные заботы остались позади, идет легкий треп. Мы ели молча. Точнее, за нас за всех болтала хозяйка, она же повариха, метая еду на стол. К ставриде, запеченной с травами, затолканными внутрь, подала вареную фасоль, бордово-коричневую, похожую на кофейные зерна, но без «разреза», и салат из эндивия, родственника цикория, приправленного тертым чесноком и щедро политого оливковым маслом. Запивали терпким красным вином с насыщенным ароматом трав и древесной коры. Такое делали финикийцы и пытались карфагеняне. Иберы довели до совершенства. В придачу к поварихе, практически из ничего приготовившей удивительно вкусные блюда, заведение в моем личном рейтинге заработало максимальные три звезды Мишлена. Правда, глядя на худого хозяина постоялого двора, мне становилось жаль толстушку: столько лет кулинарных подвигов — и всё коту под хвост.

Устав с дороги, я заснул сразу. Наверное, из-за воняющей конём попоны снилось, что все еще скачу куда-то и от кого-то. До утра так и не прояснил, куда и от кого, из-за чего долго лежал с закрытыми глазами, стараясь не обращать внимания на звуки во дворе, где хозяйка готовила завтрак.

Подала нам яичницу и мягкий козий сыр со свежими лепешками из пшеничной муки, настолько вкусными, что я потребовал еще пару, пообещав доплатить. Мне дали их бесплатно, и я превратился в любимого постояльца хозяйки. Она мне рассказала, где живет император Октавиан Август, как пройти к главному городскому рынку и куда сходить, если нужна девица на разок или дольше. Проституция в римском мире не то, чтобы поощряется, но считается более приемлемым способом утилизации сексуальной энергии, чем изнасилования. У кантабров считается тяжким грехом и является одной из причин, причем не из последних, почему надо сопротивляться римлянам.

Караул у городских ворот состоял из бывших легионеров. Я сразу понял это, как и они догадались, кто решил наведаться к ним. Поскольку из оружия у меня только нож в деревянных ножнах, подвешенных слева на петли к широкому кожаному ремню, повода не пускать меня в город нет. Знали бы они, что мимо проходит вознаграждение в пятьдесят тысяч денариев. Вот так запросто мы пропускаем встречу с удачей, не разглядев ее.

По всему городу шло строительство. Ближе к воротам возводили казармы. В центре строили храм с колоннами. Как мне ответил зевака, пожилой мужчина с вмятым носом, как у сифилитика, посвящен он будет богине Виктории, которая помогла победить кантабров и астуров, хотя война еще не закончилась. За храмом заканчивали строительство новой стены высотой метров пять, которая будет ограждать резиденцию императора.

Я собирался пойти посмотреть, как идет строительство и заодно на саму резиденцию, но зевака посоветовал:

— Не уходи, пропустишь интересное зрелище. К императору приехали послы откуда-то с востока, куда добирался Александр Великий. Охрана уже пошла за ними, должны пройти здесь. Говорят, одеты чудно́и привезли в подарок диковинных животных.

По улице со стороны порта пробежало оповещение «Идут!», народ, включая ремесленников и торговцев, побросали свои заведения и выстроились у стен домов, чтобы поглазеть на заезжих дикарей. Чужеземцы по определению являются отсталыми и некультурными. Вслед за центурией преторианской гвардии шагали пять послов в длинных ярких одеждах из хлопка. Это были индусы. Я узнал их по пагри — головному убору типа тюрбана, когда полосу ткани оборачивают вокруг головы и завязывают сверху в сложный узел, символизирующий социальный статус человека. Зевака не знал, какое из царств представляли послы. Впрочем, на полуострове Индостан во все времена что ни долина между гор, то и независимое государство, и еще по одному на каждом склоне их. Наверное, какому-то местному правителю потребовался сильный союзник, чтобы расширить свои владения. Он не догадывается, что римлян легко пригласить, но невозможно выгнать. Впрочем, я знаю, что европейцы закрепятся там не скоро. Тяжелый жаркий влажный климат будет долго одолевать их жадность.

Вслед за послами рабы или слуги несли клетки с малой пандой, похожей на медвежонка, парами курносых обезьян, напоминающих вдавленными носами моего экскурсовода, и глазастых лори, которые, как по мне, визуальное воплощение совести, тремя павлинами — ярким разноцветным самцом и двумя скромными белыми самками — и райской птицей с парой длинных загнутых перьев, которые могут расти из самого неожиданного места. Другая партия несла ящики, тюки, кувшины и корзины с какими-то дарами, накрытыми хлопковыми тканями ярких расцветок. Замыкали шествие еще одна центурия преторианцев. За ней привязались слишком любопытные жители города, к которым присоединился и мой гид.

Я отправился к тому месту, где строилась стена, огораживающая резиденцию императора. На ней трудились рабы под руководством римлянина-архитектора, вялого типа с оплывшим лицом, будто страдает водянкой, и присмотром обычных легионеров. Судя по неторопливому темпу, закончат нескоро, не сегодня уж точно.

Чтобы скоротать время до темноты, прогулялся на рынок, посмотрел, что и почем продают. Купил меда небольшой кувшинчик грамм на семьсот. С подсластителями у кантабров было плохо. Видимо, в тех краях живут неправильные пчелы, которые делают неправильный мед. В большинстве случаев бортничеством занимались представители других народов. Я еще думал, что, если бы не война, можно было бы завести пасеку и жить — не тужить. К сожалению или счастью, пасечник из меня не получился. Выгоднее грабить людей, чем пчел.

Глава 17

Ночью все города похожи. Темнота скрывает большую часть архитектурных различий. Остается главное — тишина и пустота. На улицах только бездомные собаки, бездомные и домашние коты, крысы и мыши. Ночью город принадлежит им. Иногда, правда, на их территорию вторгается ночной дозор, но быстро уходит, будто осознает свою чужеродность и нежелательность. Есть еще ночные воры, которых можно считать духовными родственниками этих животных

Я вернулся в город после ужина, перед самым закрытием ворот. Хозяйке постоялого двора сказал, что иду к проститутке. Спать лег в незавершенном храме. К тому времени строители уже ушли. Расположился в помещении для жертвоприношений на мраморном полу, нагревшемся за день. Под голову положил темно-коричневый кожаный рюкзачок, изготовленный по моему заказу. В нем черная одежда, в которой буду больше похож на призрака, чем он на себя, сюрикены и кинжал на всякий случай и сюко для преодоления стен. Четкого плана у меня не было. Придется импровизировать, для чего может пригодиться, что угодно.

Я даже сумел заснуть. Приснилось, что вместе с красивой девушкой, похожей на Дилин, откопали чей-то гроб, чего никогда в жизни не делал и даже не собирался, открыли крышку, в внутри битком белые, шевелящиеся опарыши. Зрелище было таким мерзким, что я проснулся.

Луна уже зашла. Я переоделся в черное, вышел из храма к недостроенной стене. Перед заходом солнца возле нее стоял караул из двух легионеров. Сейчас никого не было. Я перелез через нее без помощи сюко. Резиденция была каменной прямоугольной двухэтажной с одноэтажной пристройкой к ближнему концу общей площадью не менее полутора тысяч квадратных метров. Стены побелены, крыша черепичная красновато-коричневая, как я заметил утром. Сейчас рядом с белыми стенами казалась черной.

Я направился к зданию плавной бесшумной походкой, как, по моему мнению, должны передвигаться привидения. Никогда их не видел, поэтому не уверен, что копирую правильно. Так и те, кто меня заметит, тоже, наверное, не встречались с ними, поэтому должны заценить мои актерские способности.

В одноэтажной пристройке была входная дверь, ведущая в вестибул (прихожую). Слева и справа от него таберны (комнаты для рабов и слуг). Дальше будет атриум (крытый двор) с комплювием (световым колодцем) над имплювием (бассейном), который раньше использовали для сбора дождевой воды, а теперь это дань традиции. За ним таблинум (кабинет хозяина, приемная), не отгороженный от атриума, но есть дверь, ведущая дальше, в перистиль (открытый двор с колоннами, поддерживающими крышу) и писциной (вторым бассейном с фонтаном). На него выходили расположенные по периметру триклиний (пиршеский зал), кукина (кухня), кубикулы (спальни), экседра (гостиная и заодно столовая летом) и библиотека.

Я не стал прорываться через вестибул и атриум, наверняка заполненные рабами, слугами, помощниками. Поднявшись по белой стене, осторожно, бесшумно, стараясь не разбудить рабов, спавших в помещениях на втором этаже, преодолел черепичную крышу и спустился в перистиль. Он был выложен плитами из светлого мрамора. В самых неожиданных местах стояли статуи, заставлявшие меня дергаться от испуга, и на стенах угадывались мозаики. Хозяин спал в небольшой кубикуле с низким сводчатым потолком и прокоетоном (прихожей), в которой на полу расположился слуга. Возле широкой кровати, на которой спал на левом боку и согнув ноги в коленях Гай Юлий Цезарь Октавиан Август, абсолютно не похожий на императора, стоял сундук с бронзовыми полосами, поблескивающими тускло в свете глиняной лампы, заправленной оливковым маслом с ароматным наполнителем, уносящим в тропики.

Не стал будить повелителя нынешней ойкумены. Сам спросонья бываю злой, а у меня разговор мирный. Я отправился в кукину, предположив, что там должны остаться кувшины с напитками и блюда с едой после ужина, но ошибся. Зато там был горящий масляный светильник из белой глины в виде плывущего лебедя. Пошел с ним в триклиний, где даже запаха еды и питья не обнаружил. Нашел по ядреному аромату ананаса в экседре, где стояли две клинии, то есть биклиний, и длинный низкий широкий стол между ними, заставленный посудой из разных материалов. В свинцовом горшке, а я попробовал, макнув палец и обсосав его, был дефрутум или сапа. Первый получался, когда виноградное сусло уваривали на треть, а вторая — наполовину. Во время процесса сироп наполнялся ацетатом свинца (свинцовым сахаром), имевшим сладкий вкус, благодаря чему пользовался большим спросом и стоил дорого. Рядом стоял серебряный кувшин с обычным красным вином с добавкой меда и трав. Я перелил напиток в серебряный рог с головой волка внизу и ручкой сбоку, переставил ближе к изголовью левой клинии позолоченные, судя по весу, тарелки с кусочками солоноватой ветчины и твердого сыра и серебряное блюдо с дольками ананаса, подаренного, наверное, индусами и порезанного несведущим поваром вместе с твердой кожурой и несъедобной сердцевиной. Сняв черную маску и подложив под спину туго набитую перьями подушку в темно-красной наволочке, возлег на ложе и приступил к трапезе. На кусочек уже подсохшей лепешки клал ломтик ветчины и сверху пластинку сыра. Запивал вином, сладковато-терпким. Шло на «ура!».

Когда жуешь интенсивно, притупляется слух, поэтому я не сразу заметил нарисовавшего на входе Октавиана Августа, скорее, сперва почувствовал его взгляд. Ему тридцать восемь лет. Среднего роста и некрепкого сложения. Темно-русые волосы средней длины завиты и сейчас, после сна, смяты. Высокий лоб, узкое выбритое лицо с прямым длинноватым носом, карими глазами, тонкими губами, сжатыми плотно, из-за чего казался не столько волевым человеком, сколько упрямцем. Льняная белая туника, в которой он спал, длиной до середины бедер. Босой. Пальцы ног кривые с длинными ногтями. Как я не услышал их цоканье по мраморному полу⁈

— Салют, император! — поприветствовал я, не вставая, и предложил, указав на вторую клинию: — Располагайся, поболтаем.

— Ты кто такой? — спросил он скорее удивленно, чем испуганно.

— Меня зовут Корокотта, — представился я. — Ты пообещал за мою голову пятьдесят тысяч денариев. Я принес ее. Гони деньги.

— Сейчас разбужу слуг… — тут же, не полностью оклемавшись, видимо, от сна и удивления, молвил он.

— Да я не спешу. Даже будить тебя не стал, решил подождать до утра, — остановил его.

— Я мало сплю. Часто просыпаюсь по ночам от кошмаров, как сейчас. Приснилось, что меня живого похоронили, — рассказал он.

— Это хороший сон: будешь долго жить, — истолковал я. — Мне тоже иногда такая гадость снится, что хоть спать не ложись. Никогда в жизни так не боялся, как во снах, хотя в каких только переплетах не побывал, — поделился я и опять показал на клинию по другую сторону стола: — Присоединяйся. Перекусим, поговорим, а утром займемся делами.

— Хорошо, — согласился он и собрался было налить себе сапы.

— Не пей эту гадость, — посоветовал я.

— Почему гадость⁈ — удивился он. — Очень вкусная, мне нравится.

— У тебя голова, печень, почки часто болят? — задал я вопрос.

— Да, — подтвердил он.

— Это из-за свинца в сапе, который накопился в твоем теле. Он медленно убивает тебя, — поставил я диагноз.

— Ты лекарь? — поинтересовался Октавиан Август.

— Нет, но моя бабушка была. Дочек и внучек у нее не осталось, умерли в детстве, вот она и пыталась передать свои знания мне, но ее внук быстро понял, что убивать людей намного выгоднее, чем лечить, — выдал я экспромтом.

— Ты хочешь сказать, что все болезни у меня из-за сапы? — не поверил он.

— Из-за свинца, которого много в ней, — повторил я. — Больше не пей ее и следи, чтобы воду тебе давали не ту, что течет по свинцовым трубам.

— И после этого выздоровею? — спросил он, наливая себе обычного вина.

— Совсем — вряд ли, потому что в твоем теле уже много отравы, но болеть будешь реже и легче. Вместо сапы пей каждый день коровье молоко, ешь мед и жуй забрус — и через несколько месяцев тебе станет легче, — уверенным тоном проинструктировал я.

При разговоре с больным врач должен оставить все сомнения и изложить курс лечения таким тоном, будто это каждому дураку известно. Если больной поверит, то наполовину вылечится. Может, прописанные мной продукты не помогут, но уж точно не навредят. В годы моей юности молоко было обязательным для тех, кто работал на вредном производстве, выдавали по стакану в обед, а мед и забрус полезны даже для здоровых.

Октавиан Август возлег на вторую клинию, внимательно посмотрел на меня и полюбопытствовал:

— Как ты смог незаметно пробраться сюда?

— Молча, — ответил я. — Удивляюсь, как при такой охране ты еще жив⁈

— Приходится выбирать из тех, кто не подведет, а они не самые лучшие служаки, — пожаловался император.

— Заведи собак. Еще ни разу не слышал, чтобы хоть одна предала хозяина, — посоветовал я.

— Боюсь их. Меня в детстве укусила, — честно признался он.

Чем сильнее ты боишься собаку, тем больше шансов, что нападет. Страх придает серый цвет нашей ауре, которую животные видят и реагируют, согласно своей природе. Впрочем, если не боишься, все равно могут покусать в силу сторожевого инстинкта.

— Странно, ты, мой враг, советуешь мне с охраной и как вылечиться, — произнес Октавиан Август.

— Во-первых, лично ты не враг мне. Я не кантабр. Оказался у них случайно после кораблекрушения. Присоединился к их войне, чтобы денег заработать, но они попытались убить меня, прельстившись твоей наградой. Так что дальше пусть сами отдуваются. Во-вторых, один очень сведущий друид, предсказавший нашу с тобой встречу, сказал мне, что ты проживешь долго и умрешь своей смертью. Спорить с богами бесполезно, — иносказательно сослался я на труды историков, которые в том числе упоминали о визите Корокотты к императору за наградой и, как оказалось, не обманывали.

— А кто ты по национальности? — полюбопытствовал он.

— По отцу я галл, но мама была гречанка из богатой семьи. Отец служил во вспомогательных войсках под командованием твоего дяди Гая Юлия Цезаря, когда тот воевал в Греции с Гнеем Помпеем. После сражения при Фарсале отец взял в плен мою маму и бросил службу, так и не выслужив премиум, — поведал я.

Премиум — это земельный надел, который получал по выслуге лет или за боевые заслуги воин римской армии. Иностранцам в придачу полагалось римское гражданство.

— Ты говоришь по-гречески? — спросил Октавиан Август на греческом языке.

— Конечно. Это язык моей матери, — ответил я на том же языке. — Вдобавок у меня был учитель-грек.

— И чему он тебя научил? — иронично поинтересовался император.

— Не хочу обидеть, но, уверен, что большему, чем многочисленные учителя научили тебя, причем настолько, что ты даже не поймешь это, — поддел я в ответ.

Теперь пусть попробует понять, что образованнее меня.

— Ловко ты вывернулся! — похвалил он. — Как-нибудь тоже использую этот демагогический прием!

— Вот как раз в красноречии я не силен. Предпочитаю точные науки, — признался я.

— Я тоже, но мне все время приходится кого-то убеждать, направлять, оправдывать или обвинять. Один наш сенат чего только стоит! Ты даже не представляешь! — пожаловался он.

— Еще и как представляю! — не согласился я. — Политиками становятся те, кто умеет только предавать.

— Вот! Именно так! — радостно воскликнул Октавиан Август, словно услышал то, что пытался понять всю свою жизнь.

Видимо, его громкий голос разбудил слуг, потому что на входе нарисовался пожилой мужчина в мятой тунике и с заспанным лицом. На меня посмотрел, как на нечистую силу, свалившуюся с небес. Хозяин махнул ему рукой, чтобы проваливал.

— Принеси нам еще красного вина, ветчины, сыра и инжира, — потребовал я.

На столе этих продуктов уже не осталось, а я все еще хотел есть. Заказ принес молодой раб-египтянин, которому я на его родном языке приказал приготовить бутерброды, четко указав толщину ломтиков. Он налил нам вина и принялся за дело.

Мы проболтали до рассвета. С восходом солнца император сделал вывод, что мне место в его свите, то есть стать паразитом, развлекать его.

— Будешь получать очень хорошее жалованье, — пообещал Октавиан Август.

— Только не это! — сразу отказался я. — Мне интересней путешествовать по миру. На полученные деньги построю судно в Остии и отправлюсь в плавание. Хочу побывать в тех краях, откуда к тебе прибыли сегодня послы.

— Ты видел их⁈ — радостно сменил он тему разговора. — Правда, чудно́выглядят⁈

— Да, дикари, что с них возьмешь⁈ — поддержал я, хотя знал, что индийская цивилизация намного древнее римской, и попросил: — Лучше подари мне еще и римское гражданство. Я ведь избавил твою армию от Корокотты. Теперь вам будет легче победить кантабров. Уверен, что под твоим командованием они будут разбиты до конца лета.

Как полководец, Октавиан Август пока никак не проявил себя, так что мои слова можно было принять за издевку. Меня поняли так, как хотели.

— Нет, я больше не поеду туда. Мои полководцы сами справятся. В прошлом году, когда меня несли в горах в лектике-гексафоре (крытые носилки с шестью носильщиками). Мы попали в грозу, и молния убила одного из носильщиков. Это было так жутко! Я теперь прячусь в винном погребе во время грозы, — признался он.

— И зря! В доме тебе опасаться нечего, — успокоил я и прочитал лекцию о природе молний.

— Все равно мне в погребе спокойнее. И там прохладнее, — упрямо заявил он и позвал громко, решив сменить неприятную тему разговора: — Юлий Марат!

Появился пожилой мужчина, который переоделся в коричневую тунику и умылся, благодаря чему лицо потеряло заспанный вид.

— Организуй ему пластины о получении римского гражданства за… выполнение моего задания особой важности, — приказал император и спросил меня: — Как тебя записать? Наверное, имя надо подобрать другое?

— Пусть выпишет на Александра Октавия, командира конной турмы. Мама называла меня этим именем, — попросил я, польстив благодетелю, приняв его номен (родовое имя), что у римлян в порядке вещей.

Меня забавляло, что Октавий переводится, как Восьмой, и мое новое имя будет звучать по-королевски — Александр Восьмой.

— И добавь вексель на пятьдесят тысяч денариев, — потребовал император, объяснив мне: — Тебе все равно в Рим ехать. Там и получишь деньги у моего казначея, а то мне здесь постоянно не хватает их, не успевают подвозить.

— Война — это деньги, деньги и еще раз деньги, — поделился я мудростью будущих поколений.

— Тут ты прав! — тяжело вздохнув, согласился он. — Завтра утром в Остию отправляется военная трирема с моей почтой. Я прикажу, чтобы тебе выделили место.

— И моему коню и мулу, — потребовал я.

— И им тоже, — пообещал он.

Знал бы, что так хорошо получится, прибыл бы сюда уже давно вместе с Дилин. Не скажу, что был влюблен в нее или очень привык. Наверное, мучила совесть, что погибла из-за меня.

Глава 18

Трирема была длиной тридцать восемь метров и шириной почти шесть. Продолжением киля являлся деревянный таран с бронзовым набалдашником в виде морды крокодила. Корпус ниже ватерлинии обшит тонкими свинцовыми пластинами, как было у карфагенян. Одна мачта, на пару метров сдвинутая к носу от мидель-шпангоута, с широким прямым парусом и перед форштевнем артемон, который опускали с высоко задранного утлегаря. Палуба полностью закрыта, кроме прямоугольных отверстий над трапами в кормовой и носовой частях, благодаря которым в трюме хоть какая-то циркуляция воздуха. Внизу душно и воняет так, что вышибает слезу. Все гребцы были рабами, а большая часть экипажа, включая морскую пехоту — перегринами, зарабатывающими римское гражданство. Подумал, что первые могли стать вторыми, если бы вовремя подсуетились. Гребут со скоростью узлов шесть. При попутном ветре ставят паруса, и гребцы отдыхают, закрепив весла в горизонтальном положении. Идем вдоль берега, останавливаясь на ночь на станциях. Это либо портовые города, либо удобные песчаные пляжи, защищенные со стороны суши каменной стенкой. Иногда на ней есть башни. Манипуларии (морские пехотинцы) заступают на ночное дежурство, а остальные спят.

Триерарх (капитан), центурион и остальные члены экипажа принимают меня за важную шишку, выполняющую какой-то секретный приказ императора. Недаром ведь мне позволили перевезти коня и мула, которые стоят в трюме неподалеку от гребцов и добавляют ароматов. Я никого не переубеждаю, в контакт не вступаю, веду себя малость заносчиво, как положено важной птице. В римском обществе личные качества — ничего, а статус — всё. Или ты чморишь, или тебя. Мне выделено место на главной палубе у полуюта под брезентовым тентом. Манипуларии отсыпаются днем в носовой части, перед мачтой, не заходя за нее без дела. По большей части это галлы, как римляне называют кельтов. Я больше похож на них, чем на римлянина, говорю без акцента на кельтском — вроде бы свой, но и на латыни объясняюсь не хуже, и мне оказывают почести триерарх и центурион, поэтому манипуларии и матросы на всякий случай обходят меня стороной. Одиночество не напрягает меня. В море мне не бывает скучно. Могу встать у фальшборта в тени паруса и часами смотреть на бирюзовую воду, слушать ее плескот, когда погружаются и выныривают весла, и думать думы. Пока в планах построить парусник и смотаться в Индию, удовлетворить здоровое любопытство. Дальше будем посмотреть, чем заняться. Я теперь небедный гражданин пока еще Римской республики, так что могу себе позволить многое.

В Остию мы прибыли в конце одиннадцатого дня. Трирему вытянули носом на берег и первым делом отправили контубернию, чтобы отнесли на почтовую станцию почту от императора сенату и другим чиновникам и частным лицам. Затем свели на берег моего коня и мула и с радостью попрощались со мной. Я остановился на постоялом дворе, заплатив за ночевку один сестерций за себя и второй за своих животных, которых накормили прошлогодней, потемневшей ячменной соломой. Мой Буцефал жевал ее, обиженно фыркая. Меня накормили запеченной курицей с пшенной кашей и белым вином, сильно разведенным, чтобы, как предполагаю, труднее было понять, что сильно прокисло. Я тут же отправился спать в свою коморку, иначе наговорю хозяину постоялого двора много фигурных слов, запас которых в латыни сильно уступает русскому языку, приходится повторяться. В таких случаях часто перехожу на могучий, который римляне принимают за галльский, галлы — за греческий или фарси, а греки и персы — за скифский. Мнение последних мне неизвестно.

Утром я отправился в Рим. Город Остия, вытянувшийся вдоль правого берега реки и защищенный крепостной стеной высотой метра четыре с половиной, я пересек вдоль. Охрана на воротах даже не дернулась, чтобы досмотреть, что везу на муле. Видимо, на купца я совсем не похож. С тех пор, как бывал здесь в последний раз во времена Гая Юлия Цезаря, Остия сильно разрослась. Сколько в ней сейчас жителей, точно не скажу. По моим прикидкам где-то тысяч тридцать. В первой линии у реки трехэтажные склады: на нижнем хранят товары, на втором расположены офисы, на третьем — жилые помещения. Такие здания называют хорреа. Вдоль них проходит главная улица шириной девять метров, на другой стороне которой храмы, амфитеатр, таверны, термы… На третьей и четвертой улицах находились одно-двухэтажные домусы богачей, а дальше высились четырех-пятиэтажные инсулы для бедняков.

Выехав из города, я пристроился к купеческому каравану длиной в римскую милю, не меньше, который еле плелся. Я сперва двигался с той же скоростью, но стало скучно, решил возглавить колонну. Оказалось, что наша отставала всего метров на пятьсот от предыдущей, а та в свою очередь на такое же расстояние от следующей, перед которой скакали, постепенно удаляясь, плотной группой всадники, человек сто двадцать. Я примкнул к ним. Часа за четыре легкой трусцой мы добрались до Рима, куда сейчас ведут все дороги.

Глава 19

Постоялый двор, в котором я остановился, находился на Остийской дороге метрах в трехстах от городских стен высотой метров восемь и с башнями метра на три-четыре выше. Заправлял в нем однорукий громила с красным, налитым кровью лицом. Наверное, гипертоник. Звали его Марий. Не хватало у хозяина постоялого двора левой руки, в которой правши, а он относился именно к ним, держат щит. Предполагаю, что потерял не в бою, потому что этой руке достается чуть ли не в последнюю очередь. Хотя мог убегать, бросив щит, и закрываться левой от копья или меча догоняющего всадника. Военного во мне он не признал или не признался.

Тяжело сопя, будто поднимает что-то очень тяжелое, Марий объявил:

— Три сестерция за тебя, коня и мула.

— Два или еду дальше, — предложил я.

— Дальше будут хуже, — предупредил он.

— У тебя тоже не дворец, — сказал я.

— Ладно, оставайся за два в день, — согласился хозяин постоялого двора.

Заводя мула в конюшню, он пригляделся к клейму и объявил:

— Оно подправленное. Раньше мул принадлежал армии. Наверное, Четвертому легиону.

— Все может быть, — не стал я спорить. — Мне его выдали из конюшни Гая Юлия Цезаря Октавиана Августа. Знаешь такого?

— Кто ж его не знает⁈ — хмыкнув, произнес Марий. — Так ты у него служишь?

— Служил, — ответил я. — Получил вольную и гражданство. Сейчас выполняю личную просьбу императора, — соврал я и спросил: — Как ближе пройти к храму Юноны Монеты?

— Вон видишь холм Капитолий? Там храм этой богини, — показал он пальцем. — За второй крепостной стеной на развилке повернешь налево и дойдешь вдоль берега до холма.

Я поблагодарил и потопал в указанном направлении. Охрана ни на воротах в первой крепостной стене, ни во второй не обратила на меня внимания. Моя мания величия обиделась, хотя проблемы мне ни к чему. Несмотря на середину дня и жару, на улицах много людей. Как заведено в столицах всех государств во все времена, большая часть горожан спешит по своим делам, а меньшая с легким презрением наблюдает за ними. Что забавно, ко вторым чаще относятся далеко не богачи, которые, в отличие и от первых, и от вторых, отсиживаются в домусах с толстыми стенами, дожидаясь, когда спадет жара.

Мне показалось, что Рим сильно изменился, не похож на тот, каким был лет двадцать пять назад. У меня бывает, что, попав в знакомый город, сперва не узнаю его, а потом натыкаюсь на что-то, хорошо запомнившееся в предыдущие визиты — и сразу все становится на свои места. На этот раз «точкой сборки» стал Большой цирк, расширенный Гаем Юлием Цезарем. В нем проводились скачки колесниц. Я не бывал внутри, но и снаружи сооружение, вмещающее четверть миллиона зрителей, производит впечатление даже на человека, повидавшего небоскребы.

Поднялся на Капитолийский холм окруженный крепостной стеной высотой метров семь, не по главной дороге, вымощенной плитами из лавы и местами украшенной арками, а вслед за носильщиком с большим тюком на плече по тропе, идущей от одной террасы к другой. Храм Юноны Монеты напоминал колоннадой греческие. Творческое заимствование — основа римского менталитета. Их не смущает, что все еще находятся в тени интеллектуально более развитого соседа. Рядом с храмом находился монетный двор, защищенный каменной стеной, получивший название в честь него или наоборот. На холме воинов городского гарнизона не было, а вот монетный двор охранялся, как минимум, парой контуберий. Я сразу определил декана, командовавшего стоявшей сейчас у ворот, рослого типа в заметно выпирающим пузом, облаченного в нагрудник из горизонтальных полос кожи в отличие от своих подчиненных, на которых были доспехи из нескольких слоев ткани. Смотрел он на меня, как бравый красный командир, сын проститутки, на жеманную институтку.

— У меня поручение от императора Гая Юлия Цезаря Октавиана Августа к казначею Мамерку Эмилию, — сообщил я.

— Ты это серьезно или решал разыграть нас⁈ — насмешливо поинтересовался декан, а его подчиненные заулыбались подхалимски.

— Серьезней не бывает, — ответил я, достал небольшой свиток, свернутый трубочкой, отогнул малость, открыв нижнюю часть с оттиском печати.

Юлий Марат, заполнив вексель, накапал на него воск красноватого цвета и приложил овальную золотую печать с профилем своего босса и надписью «Гай Октавий».

Декан сразу изобразил лицом важность момента, приказал одному из стражников, умудрившемуся в такую жару и при отсутствии кондиционеров обзавестись насморком:

— Анкус, проводи его.

Тот шмыгнул носом и жестом показал, чтобы шел за ним.

Мамерк Эмилий сидел в просторном помещении, освещенном четырьмя масляными лампами в виде китов, из спин которых вырывались вместо фонтанчиков язычки пламени. На входе без двери стояли два охранника в доспехах из ткани и с гладиусами справа на золотистом шнуре через плечо, пропущенным под темно-коричневый кожаный ремень шириной сантиметров пять. Был казначей лыс и пухл. Первый недостаток пытался скрыть, зачесав жидкие черные волосы с боков на плешь на темени, а второй — под просторной темно-красной тогой, символом римского гражданина, которую сейчас мало кто носит, вышла из моды. Пурпурных полос на ней не было. Видимо, из вольноотпущенников или потомок такового, а номен Эмилий был позаимствован у бывшего хозяина.

Я поприветствовал, вручил свиток. Казначей сперва повертел его, глядя подозрительно, я бы даже сказал, с опаской, как сапер, нашедший мину неизвестного типа. Осторожно развернув, прочитал трижды, судя по движению глаз, хотя текста там было два коротких предложения, требовавших выдать подателю сего награду в пятьдесят тысяч денариев. Лицо чиновника при этом скривилось, точно узнал о смерти близкого человека. Заметно было, что выдавать деньги не хочет. Я называю это синдромом банковского клерка, который начинает верить, что деньги банка — это его собственные, поэтому расстается с ними, скрепя сердце.

— За что тебя наградили? — задал вопрос Мамерк Эмилий.

— За все хорошее, — коротко ответил я. — Когда император вернется, спросишь у него. Мне приказано не болтать лишнего.

— Я не могу выдать деньги, пока не удостоверюсь, что это не подделка, — произнес он.

— Вместе со мной прибыла на триреме почта из Таррако. Вчера вечером ее отправили курьерами в Рим. Уже должна быть здесь. В ней было письмо лично тебе, в котором сообщено обо мне. Юлий Марат написал его при мне, — сообщил я.

— Я ничего не получал, — соврал он, не поморщившись.

— Хорошо, зайду завтра, — предложил я.

— Ни завтра, ни послезавтра ничего не изменится. Пока наш Август не вернется в Рим и не подтвердит, денег ты не получишь, — заявил казначей.

— То есть ты отказываешься выполнять приказ императора? — с угрозой спросил я.

— Не отказываюсь, а не решаюсь. Лучше пусть меня накажут за неисполнительность, чем казнят за потерю такой большой суммы, — честно признался он и приказал охране: — Проводите его за ворота и больше не впускайте, пока император не вернется в столицу.

Подляны имеют свойство возникать неожиданно там, где ждешь меньше всего. Этот бюрократ деньги не выдаст, как бы я перед ним ни выплясывал, угрожал или прельщал взяткой. Можно было бы наведаться сюда ночью и взять свое и не только, но за это накажут не его, а охранников, которые передо мной ни в чем не виноваты. Значит, придется задержаться в Риме на неопределенное время, пока Октавиан Август не решит, что победил кантабров. Надеюсь, без моей помощи им это случится скоро.

Глава 20

Если намеченный план рухнул или отодвинулся на неопределенное время, значит, это был не мой план. Наверное, мне подсказывают, что надо посидеть в нынешней столице мира, чем-то проникнуться или чего-то избежать. Вдруг меня предупреждают, что во время путешествия в Индию ждет еще большая подляна⁈ Деньги у меня есть, так что подожду возвращения императора. По закону подлости он должен объявиться, когда я уеду подальше или когда станет без разницы, сколько у меня денег: сотней тысяч больше, сотней тысяч меньше… Последний вариант меня устраивал.

— Где продают лошадей и мулов? — спросил я хозяина постоялого двора, вернувшись туда к ужину.

Меня и еще шестерых постояльцев, мелкооптовых торговцев, которые привезли из латифундий новое вино в больших, один занимал всю арбу, кулеусах — кожаных мехах, изготовленных из целой бычьей шкуры, кормили щуками, запеченными на углях, за длинным деревянным столом, плохо сколоченным, шатался. Эта рыба и так слишком костлявая, а ее еще и пересушили. Не еда, а сплошной ребус, как не уколоться или подавиться. Белое вино было под стать рыбе, поэтому мои сотрапезники пили свое.

— На Бычьем форуме, который сразу за Большим цирком, — ответил Марий.

— Знаю, бывал на нем, — проинформировал я.

— Что, передумал уезжать? — поинтересовался он.

— Да. Придется задержаться до возвращения императора. Без него не хотят решать вопрос, — признался я.

— Можешь жить у меня, сколько потребуется, — предложил он.

— Император в ближайшее время вряд ли вернется, а долго жить у тебя слишком накладно. Сниму комнату в инсуле, — отказался я.

— Как хочешь, — сразу потерял он интерес ко мне.

На следующее утро я отказался платить за завтрак, сказал, что не голоден. Меню постоялого двора меня не впечатлило. Сказал Марию, что скоро вернусь за конем и мулом.

— Можешь не спешить. До вечера новых постояльцев не будет, — разрешил он, надеясь, наверное, что я приду поздно и останусь еще на ночь.

Перекусил свежими лепешками и коровьим молоком на улице между Большим и Малым Авентинскими холмами. У коровы дыхание пахнет молоком, а у свежего молока — коровой. Пожилая молочница, довольно опрятная женщина в темно-синей столе (вариант туники) до середины щиколоток и с длинными рукавами, расположилась рядом с пекарней, чтобы желающим позавтракать на скорую руку не надо было ходить далеко. Наливала напиток из кувшина емкостью ведра на полтора с плоским дном и узким горлышком в три свои глиняные чаши емкостью грамм триста пятьдесят каждая, которые после использования ополаскивала водой из другого сосуда литра на три, благо пополнить его можно было в фонтане шагах в десяти. Вода чистая, доставленная с гор по высоким каменным акведукам длиной в несколько километров. Они как бы делят город на районы. По всему Риму журчат фонтаны разной величины. Так будет и в двадцать первом веке в старой части города, только вода будет поступать по трубам под землей. В бытность мою перегрином увидеть женщину-продавца и даже покупателя было невозможно. Разве что бедная вдова где-нибудь в глубинке отваживалась прийти на рынок за покупками. Эмансипация шагает по планете.

Других покупателей не было, а молочнице явно хотелось поболтать с новым клиентом, спросила:

— Ты не римлянин?

— Получил гражданство в награду за выполнение особо сложного задания императора, — ответил я.

Можно считать, что не соврал.

— Какого? — полюбопытствовала она.

— Если отвечу, стану на голову короче, — шутливо сообщил я.

— Если нельзя, не говори, — смутившись, позволила молочница.

— Не знаешь, где можно снять недорогую комнату в инсуле? — поменял я тему разговора.

— Сейчас трудно найти недорогое жилье. Цены растут так быстро, не успеваешь привыкнуть! В инсуле на самом верхнем этаже за маленькую комнатенку придется отдать тысячи полторы в год, — пожаловалась она. — Мы потому и переехали с мужем в пригородную слободу в миле от города рядом с Остийской дорогой. Раньше жили здесь. У нас была квартира на втором этаже в инсуле. Оставили ее старшему сыну, когда он женился. Себе купили небольшой каса с хлевом, коровок завели. Теперь не только муж, но и я зарабатываю.

Помещения на первом этаже инсулы используют под торговую лавку, забегаловку общепита, мастерскую, публичный дом… В них вход с улицы. На втором этаже жилье для состоятельных людей с большим количеством комнат в каждой квартире и входом со двора по деревянной или каменной лестнице, часто наружной. Чем выше этаж, тем жилье проще, меньше, а жильцов больше. В некоторых сдают угол за занавеской совсем уж бедным. Значит, доход семья молочницы имела приличный, не рядовые работяги, но при этом свое загородное жилье назвала каса, а не вилла или домус, как принято у образованных и богатых людей. Значит, ни в первые, ни во вторые рылом не вышли.

— Кто твой муж по профессии? — поинтересовался я.

— Он служит писцом в суде в коллегии о подделке документов, завещаний, весов, монет и лжесвидетельстве. У него так много работы! — ответила она.

Суд — хлебное место во все времена. В Римской республике сейчас девять коллегий, каждая из которых занимается определенными делами. Самое интересное, что государство никого никогда не обвиняет. Судебный процесс начинается только по жалобе любого частного лица, которое и отвечает за свои обвинения, порой жестоко.

— Теперь мужу дальше ходить на службу. Заодно помогает мне донести молоко. Обратно я сама добираюсь, когда все распродаю, — продолжила она рассказ, потому что желание болтать было сильнее любопытства.

Предполагаю, что она бы одновременно и слушала, но у меня нет женского дара сочетать два таких приятных удовольствия. Ее болтовня навела меня на мысль, что можно поселиться и в пригородной слободе. Мне ведь не надо ходить на работу в город. Заодно коня смогу оставить, чтобы ездить на охоту. За городом его дешевле содержать. К тому же, в инсуле много шансов быть обворованным, а у меня много ценных и просто дорогих мне предметов. Не хотелось бы их потерять.

— Сколько стоит аренда комнаты в твоей слободе? — задал я вопрос, когда молочница сделала короткую паузу, перечисляя достоинства невестки, главным из которых было то, что эта стерва сумела захомутать ее сыночка, такого доверчивого, несмотря на службу писцом в суде, как и отец.

— По-разному, смотря, какую и у кого… — начала она, запнулась, осмысляя подвернувшийся шанс, и выдала: — Можешь у нас снять. Комната большая и чистая. Утром будешь получать чашу свежего молока. За все это каких-то двадцать сестерциев в месяц. В городе за такие деньги ничего хорошего не найдешь!

— И место в хлеву для коня. Корм будет мой, — добавил я условие.

— Да пожалуйста! Там места много! — радостно согласилась она.

Мы договорились, что молочница, когда распродаст товар, зайдет на постоялый двор за мной. Это ей по пути.

Марий не обрадовался, узнав, что я съезжаю. Как предполагаю, дела у него идут не очень. Не его это призвание — обхаживать клиентов. Работая в гостиничном бизнесе, надо уметь улыбаться, даже через силу, а у Мария хорошо получалось только ругаться, причем и в горе, и в радости,

Молочница пришла часа через два. К тому времени конь был оседлан и мул нагружен моим барахлом. Добавил к нему опустевшую тару домовладелицы. Предложил ей поехать на муле, сидя боком.

— Боязно, никогда не ездила верхом! — призналась она.

— Зря! Это мерин. Он тихий, покладистый, не кусается, — сказал я.

— Мула тоже будешь держать в хлеву? — спросила она, собираясь, наверное, повысить плату.

— Нет, — обломал я. — Завтра отведу на рынок и продам. Сегодня уже, наверное, покупатели разошлись.

— Он тебе не нужен? — задала она следующий вопрос.

— Даже не знаю, — честно признался я. — В будущем пригодился бы, но мне придется прожить здесь до тех пор, пока Октавиан Август не вернется из Иберии, может, пару месяцев, а может, и год. За такой срок я потрачу на него почти столько, сколько стоит.

— Давай мы с мужем возьмем его в аренду в счет оплаты за комнату, — предложила она.

— Зачем он вам⁈ — удивился я.

— Мы могли бы привозить намного больше молока на продажу, и муж не уставал бы, и домой возвращался быстрее. У них в суде есть конюшня. Там бы оставлял мула на день, — сделала она расклад.

Так понимаю, в их семье думала она, а муж претворял в жизнь.

— Давай попробуем, пока у меня деньги не кончатся, — согласился я.

Слобода состояла из одно-двухэтажных домов, сложенных из местного известняка и крытых красновато-коричневой черепицей или, как у моих хозяев, соломой, в которой возились, глухо чирикая, воробьи. Прямоугольный двор был один и узкий и маленький, зато почти весь день в тени. В него выходили двери со всех помещений, только у хлева, расположенного напротив ворот, была загородка из двух горизонтальных жердей. За порядком приглядывала небольшая лохматая собачонка, которая отнеслась ко мне благосклонно, потому что пришел с хозяйкой. Комната, отведенная мне, оказалась, действительно, большой и чистой. Судя по расположению у ворот и двум широким каменным ложам у боковых стен, раньше в ней жили рабы. Это социальное положение не заразное, так что не отпугнуло меня. Молочница дала мне длинный широкий мешок из дерюги, который я набил свежим сеном, не растерявшим аромат. Попросил и второй мешок поменьше, который тоже набил плотно.

— Зачем он тебе? Есть будешь у нас, — удивилась хозяйка дома, считающая, что подушка нужна только для подкладывания под спину на клинии во время трапезы.

— Буду подкладывать под голову во время сна. Привык так, — объяснил я.

Она пожала плечами: странные бывают привычки у варваров!

Глава 21

Я не люблю большие сборища, но порой скучаю по сутолоке мегаполиса. Как ни странно, в многолюдье лучше чувствую свою обособленность. В толпе ты никому не нужен, никто не лезет к тебе со своими проблемами и комплексами, разве что ненароком заденут локтем или наступят на ногу. Зато в душу не плюнут, но и елеем не помажут. Как по мне, второе опаснее, потому что расслабляет, а мир жесток во все времена.

Я иду, лавируя, по широкой Этрусской улице, названной так из-за того, что в этом районе давным-давно селились этруски. Их потомки считают себя римлянами. Пройдя Боарийский форум, на котором забивают и продают скот и воняет гнилым мясом так, что подташнивает, к Римскому, расположенному в долине в центре города между Палатинским и Капитолийским холмами. Все дороги нынешней ойкумены ведут именно сюда. Это место встреч и тусовок. Везде стоят на постаментах мраморные статуи прославленных граждан республики. Каждый уважающий себя римлянин мечтает после смерти пополнить их ряды. Здесь находится и самое информированное агентство новостей: десятки, если не сотни, бездельников рассказывают, перебивая друг друга, что и где случилось, начиная от сплетен об обитателях своей инсулы, заканчивая событиями в далеких странах, в которых никто из них не бывал и понятия не имеет, где они находятся. Если хочешь узнать, что творится в мире, приходи сюда и слушай.

Меня интересуют новости из Испании, как уже называют римляне Пиренейский полуостров. Там все еще идет война с кантабрами и астурами. Римляне побеждают, несмотря на то, что у них морда в крови. Император Октавиан Август возвращаться в Рим не спешит. Я понимаю его нежелание снова залезать в террариум доброжелателей, но не одобряю, потому что деньги у меня тают намного быстрее, чем предполагал. Я уже продал все сфалериты. На повестке выбор между конем и мулом. Пока склоняюсь к продаже первого. От него одни убытки — оплата сена и пастьбы ночью, если не считать редкие и продолжительные поездки на охоту, потому что серьезную дичь рядом с Римом найти трудно. Выезжаю рано утром и возвращаюсь к полудню мокрый от пота из-за испепеляющей жары. Подстреленную косулю или лань приходится продавать быстро, пока мясо не протухло. В Риме стоила бы дороже, но там надо искать покупателей, которые в полдень дрыхнут, пережидая жару. В тратах не ограничиваю себя, ношу одежду из шелка и льна, кушаю в приличных заведениях и пью первоклассное вино. В итоге вырученных денег хватает от силы на три-четыре дня. Вдобавок, если не будет коня, не придется ездить на охоту, потому что развлечение, ставшее источником дохода, сразу превращается в наказание.

Не узнав ничего нового, кроме известия, что в Киликии в засаде погиб Аминта, царь галатов, союза кельтских племен, захвативших значительные территории в Малой Азии, вассалов римлян. В те края я не собирался, так что пусть там хоть все друг друга перережут. Решил сходить на Марсово поле, узнать цены на лошадей. Тут мне и попалась на глаза афиша. Это был черный деревянный щит, прикрепленный к стене инсулы на уровне второго этажа, на котором мелом большими буквами было написано, что завтра утром в цирке Фламиния состоятся гладиаторские бои по случаю смерти сенатора Марка Эмилия Скавра, в которых примут участие двенадцать пар бойцов. Колизей все еще не построили, поэтому бои проводятся, где попало. Дальше перечислялись четыре имени, одно из которых было женским — куда катится римский мир⁈ Видимо, это нынешние кумиры. Они будут сражаться последними. Цены на представление начинались от одного бронзового асса. Как мне объяснили, из этих денег выдадут наградные победителям, возместят убытки мунерариям (продюсер, устроитель боев и часто еще и хозяин школы гладиаторов) и оплатят аренду цирка.

— Разве гладиаторы не рабы или военнопленные? — поинтересовался я у остановившегося рядом прохожего, невзрачного мужичонки, облаченного в старую серую мятую шерстяную тунику, который читал афишу, медленно шевеля губами.

— Бывают и они, но большая часть свободные граждане или вольноотпущенники. Некоторые из знатных семей, как Одиссея, — ответил он, назвав имя дамы-гладиатрисы, упомянутой в объявлении.

— И много получает гладиатор за бой? — спросил я.

— Смотря кто. Известным до тысячи могут отвалить, — с завистью сообщил мужичонка.

Годовая зарплата легионера сейчас девятьсот сестерциев. Как хорошо быть гладиатором! Эта информация подсказала мне способ заиметь достойный заработок.

На следующее утро я отправился в цирк Фламиния, который располагался в южной части Марсового поля рядом с рекой Тибр. Это развлекательное сооружение уже существовало, когда я в предыдущие эпохи был гражданином Римской республики. Несколько раз я проходил мимо, направляясь на расположенный рядом Овощной рынок. Гладиаторские бои не посещал. В то время у меня с этой профессией были связаны неприятные воспоминания.

Возле театра Маркеллия я догнал торжественное шествие гладиаторов. Впереди шагали шесть ликторов, вооруженных пучками фасций (розг). Это государственный почетный караул. Два ликтора полагались преторам (старшим чиновникам, которых сейчас шестнадцать) во время перемещения по Риму и шесть за городскими стенами, двенадцать — консулам и проконсулам и двадцать четыре — императорам. Какое они имели отношение к гладиаторам — вопрос на засыпку. Наверное, деньги запросто возводили на короткий срок на нужную должность. За ними шли и гудели в трубы музыканты и глашатай, зазывавший всех желающих в цирк. Дальше следовали ланисты и гладиаторы и замыкали шествие судья, писарь и человек с пучком пальмовых листьев, которые будут вручаться победителям. За ними плотной толпой валила на представление публика.

Вход в цирк платный, причем деньги собирали у захода на ряды. За постоять на верхней широкой деревянной площадке овального амфитеатра надо было заплатить один бронзовый асс, за посидеть на верхних каменных рядах — два, ниже — три и на первом ряду у высокой каменной стены, отгораживавшей зрителей от участников представления — четыре, то есть один сестерций. В первом ряду свободных мест не было. Там уже сидели рабы, согревая места своим хозяевам, а дождавшись, уходили.

Я за три асса нашел место во втором ряду примерно в середине длинной стороны цирка. Рядом сидела с двумя сыновьями-подростками толстая матрона с накрытыми сверху красным платочком размером с женский носовой, черными, густыми волосами, сложенными в виде невысокой башни, одетая в алую столу с кожаным ремешком на поясе и черным матерчатым, поддерживающим огромные сиськи, обутая в сандалии на подошве из пробки и надушенная так, словно макнулась мордой в ведро с духами. У ее ног крупный раб-негр поставил вместительную корзину с едой, завернутой в льняные салфетки, и ушел, чтобы снаружи дожидаться окончания представления. По другую сторону от меня занял место мужчина лет пятидесяти с деревянным протезом левой голени, который он вытянул вперед, и грязный, измочаленный конец находился между зрителями, сидевшими в первом ряду. Маленькая месть более успешным и удачливым.

Ждать пришлось с полчаса. Знал бы, не спешил. Из пристройки вышла процессия с трубачами и гладиаторами, обошла поле с вытоптанной сухой травой вдоль стены, после чего глашатай объявил, что представление начинается, и назвал имена первой пары бойцов и роли, которые они будут исполнять. Сейчас, если отбросить «бестиариев», которых выставляли против животных и которые сегодня отсутствовали, основными типами были: «велит» в кожаном шлеме, сражавшийся дротиками и имевший маленький круглый щит; «гопломах» (греческий воин с круглым выпуклым щитом-гоплоном) в металлическом шлеме с решетчатым забралом и плюмажем из перьев, манике (защита предплечья) на правой руке и фасциях (матерчатых поножах-обмотках), а из оружия копье-гаста и обоюдоострый кинжал-пугио; «мурмиллон» в доспехах, как у предыдущего, но навершие на шлеме в виде рыбы, вооружен гладиусом и щитом-скутумом и должен изображать галла; «фракиец» в шлеме с навершием в виде грифона (льва с птичьей головой), манике на правой руке, поножах-обмотках, вооруженный изогнутым мечом-сикой, вариантом греческого кописа или египетского хопеша, и со средним, прямоугольным, сильно выгнутым щитом; как разновидность предыдущего, «димахер» в кольчуге и поножах, но без щита и с двумя кривыми мечами; «провокатор» в обычном легионерском шлеме с нагрудной прямоугольной металлической пластиной на кожаных ремнях, манике на правой руке и короткой поножей на левой ноге, гладиусом и щитом-скутумом; «ретиарий» с кожаной маникой на левом предплечье и металлической галерой (тип сумки) на спине, прикрывавшей частично левое плечо и шею слева, вооруженный круглой сетью диаметром метра три со свинцовыми грузиками по краям в одной руке, трезубцем в другой и кинжалом на поясе, который обычно сражался с «мурмиллоном», изображая поединок рыбака и рыбы; такой «мурмиллон» в обтекаемом шлеме, чтобы не зацепилась сеть, назывался «секутор» (преследователь), потому что вынужден был гоняться за легким, быстрым врагом; «эквит» (кавалерист), который в отличие от предыдущих, дравшихся голыми по пояс, носил тунику без рукавов, но с поясом, шлем без навершия, манику на правой руке, иногда чешуйчатый доспех, вооруженный копьем, гладиусом и круглым щитом-пармой диаметром сантиметров шестьдесят, и бился только с подобным, открывая представление, но сегодня их не было. Кроме этих типов встречались самые разные другие варианты по вооружению и защите, какие только придумывали ланисты с бурной фантазией, а потом давали им какое-нибудь броское название для привлечения зрителей.

Начала представление пара гопломах-мурмиллон. Оба тиро — первый бой, то есть для разогрева публики, пока подтянутся опаздывающие зрители, которые все шли и шли. Моя соседка тут же достала из корзины бутерброды — куски лепешки с толстыми, красновато-коричневыми с белым ломтями копченого свиного окорока, раздала отпрыскам и в один впилась кривыми зубами сама. Жевала медленно, однако, как только ситуация на «ринге» осложнялась, начинала двигать челюстями энергичнее, а когда через пару минут гопломах поразил мурмиллона копьем в грудь, заработала зубами со скоростью иглы швейной машинки. Оба сына, не глядя на нее, ели так же.

Дальше были сразу две тройки сражавшихся группами грегариев, начинающих гладиаторов, но не новичков: провокаторы против велитов. Бой получился динамичным и сравнительно продолжительным. Сперва велиты завалили одного провокатора, вогнав ему дротик в бочину, но его соратники встали спиной к спине, вымотали нападавших и закололи гладиусами почти одновременно двоих, а потом догнали и поразили третьего. Следующими были поединки фракийца (победа) с муримлоном, фракийца (поражение) с гопломахом, мурмиллона (поражение) с велитом, гопломаха (победа) с провокатором.

Затем начались, так сказать, рейтинговые бои, в каждом из которых принимал участие любимец публики, имена которых были указаны на афише. Это были ветераны, выигравшие не меньше десяти боев. Глашатай объявил, сколько провел каждый, в скольких одержал победу и сколько раз не повезло. Рейтинговые ретиарий завалил мурмиллона, фракиец — ретиария, а секутор проиграл другому фракийцу.

Вишенкой на торте стал поединок гладиатрис-мурмиллонов Одиссеи и Гераклиды. Им нет двадцати. Обе без шлемов, чтобы видны были перехваченные ленточками, густые волосы, темно-рыжие у одной и черные у другой, голые по пояс, в коротких набедренных повязках, которые носят многозначное для русского уха название зона, поддерживаемых ремешком из ткани. Это нынешнее нижнее белье, как мужское, так и женское. Первая стройная и длинноногая, вторая наоборот. У первой сиськи были небольшие, торчком, с маленькими розовыми ареолами, выделявшимися на фоне удивительно бледного тела, какое бывает только у рыжих, у второй — длинные, обвисшие, с большими темно-коричневыми ареолами, поэтому, чтобы, наверное, не телепались из стороны в сторону и, заносясь, не сбивали с курса, их придавили перекрещенными сзади, черными, кожаными ремнями портупеи шириной сантиметров пять, которые закрывали соски и немного ареолы, едва заметные на смуглой, загорелой коже. Если хочешь узнать, как не надо сражаться на ринге, посмотри женский бой. Визга и криков было больше, чем ударов гладиусами. Проиграли обе, потому что Одиссея проколола сопернице правое плечо, а та в этот момент сделала ей дырку в правом бедре, из которой обильно хлынула темно-красная кровь, очень заметная на белом теле. Это показалось мне невероятным, но, увидев кровь, Одиссея стала еще бледнее. Или победили обе, потому что судья остановил бой, и остались живы.

Мою соседку, болевшую за Одиссею, ранение любимицы поразило настолько, что проглотила половину бутерброда, не жуя, и чуть не подавилась. Старший из сыновей даже поколотил ее кулаком по спине. Делал это привычно. Значит, в семье часто выручают друг друга.

Глава 22

Посмотрев поединки взглядом опытного воина, я сделал вывод, что это не те бои, в которых участвовал в Пантикапее. Больше напоминало рестлинг, когда много эффектов, красивейших ударов и мало реального ущерба здоровью. Да, небезопасный труд, но и не битва насмерть, и при этом хорошо оплачиваемый. Плюс популярность, что для некоторых важнее материальных благ.

Проход в помещения для гладиаторов был относительно свободным. Бывший их коллега, громила с седыми волосами и покромсанными ушами, причем у левого не хватало примерно две трети сверху, и у правого столько же снизу, выполнявший обязанности охранника, за один асс пропускал всех, кто хочет пообщаться и что-нибудь подарить своему любимцу. Это было частью представления, поэтому бойцы и ланисты не спешили уходить.

— Ты к кому? — задал он вопрос, получив от меня один асс.

— Кто из мунерариев самый толковый? — ответил я вопросом на вопрос.

Громила окинул меня взглядом и тоже ответил вопросом:

— Решил в гладиаторы податься?

— А тебе не нравится эта профессия? — продолжил я игру.

Он улыбнулся, показав бледно-розовые десны без передних зубов, и признался:

— Теперь уже нет. Других учу.

— Тоже неплохо, — согласился я.

— Вон видишь того щуплого типа. Это Карфагенянин — самый лучший, самый богатый мунерарий Рима, — показал мне громила.

Карфагенянину лет сорок. Рост от силы полтора метра и вес, наверное, бараний (сорок килограмм). Одет в белую льняную тогу с двумя, хотя хватило бы и одной, пурпурными узкими (сантиметра три) полосками, положенными всаднику. Предполагаю, что одевался старомодно именно для того, чтобы показывать свой статус. Карфагенянин — это, скорее всего, прозвище, иначе бы не принадлежал к сословию всадников, куда иностранцам вход закрыт наглухо. Впрочем, кошель, набитый золотыми монетами, может открыть любую дверь. Он разговаривал с другим мунерарием, высоким, крепким и привыкшим смотреть сверху вниз во всех смыслах слова, явно с боевым опытом в должности офицера, в «конюшню» которого входила Одиссея. Речь шла о следующей встрече гладиатрис, когда обе выздоровеют. Победить должна одна из них. Карфагенянин явно хотел отсрочить это мероприятие.

Наверное, поэтому, заметив, что я смотрю на него и жду, когда они закончат разговор, спросил довольно грубым тоном, что при его высоком голосе было проблематично:

— Чего надо⁈

— Хочу устроиться гладиатором, — сообщил я.

— Отправляйся в лудус, — посоветовал он.

Так называют школу, где обучают год-два тех, кто должен или хочет стать гладиатором.

— Разве что ланистой, — сказал я.

Так называли тренеров гладиаторов.

— Ты считаешь себя хорошим бойцом? — поинтересовался его собеседник.

— Лучше, чем ты думаешь, — без ложной скромности ответил я. — Это легко проверить. Готов сразиться сразу с двумя.

— Ты димахер? — задал он уточняющий вопрос.

— Могу быть димахером или фракийцем, скутаром (с щитом-скутумом, то есть мурмиллон, секутор, провокатор), гопломахом, эквитом и даже сагитарием (лучник), кроме велита и ретиария, — перечислил я.

— Воевал? — продолжил он опрос.

— А ты как думаешь? — ответил я вопросом и расшифровал: — Командовал турмой. Уволился, получив гражданство.

Я протянул ему бронзовые пластины, удостоверяющие мой статус. Мунерарий внимательно прочитал их. Судя по тому, как медленно двигались глаза, навыки чтения привили ему слабо.

— Что за задание ты выполнил? — с трудом дочитав, полюбопытствовал он.

— Спроси у императора, а то мне еще нужна моя голова, — шутливо попросил я.

Юмор не оценили, но, вернув бронзовое «удостоверение личности», мунерарий предложил:

— Приходи завтра утром в лудус Луция Дуилия. Он в северной части Марсового поля. Проверим, чего ты стоишь.

Карфагенянин посмотрел на него, как на сумасшедшего, однако ничего не сказал. Они вдвоем пошли к выходу, а я задержался, чтобы посмотреть, что и как тут. Гладиаторы и их команды были разведены по разным большим комнатам, в которые свет попадал через узкие горизонтальные окна, расположенные под потолком. По левую сторону коридора располагались люди Карфагенянина, по правую — Луция Дуилия. Поскольку я, скорее всего, буду в «конюшне» второго, заглянул в две правые. В одной сидели переодевшиеся гладиаторы, ждали, когда разрешат уйти домой или поведут в лудус. В другой пожилой врач стоял возле стола, на котором лежала Одиссея с перебинтованным правым бедром, поил ее чем-то из чаши. Судя по тому, как кривилось лицо гладиатрисы, напиток на вкус был той еще гадостью.

Видать поэтому, допив и увидев меня, произнесла грубо:

— Чего уставился⁈

Я решил поднять ей настроение, произнес серьезно:

— Сиськи у тебя красивые.

Если скажешь женщине, что она красивая, не поверит, хотя и не обидится. Надо точно указать, что именно тебе понравилось. Лучше всего выбрать глаза. Любое мнение о них сочтут имеющим право на существование. Сиськи — пункт скользкий, надо верить в то, что говоришь, или хорошо сыграть, иначе обидится и не простит.

— Жаль, что не могу встать! Я бы укоротила твой поганый язык! — агрессивно, но не очень убедительно, произнесла Одиссея.

— Я тоже люблю тебя, — улыбнувшись, произнес я и, не дожидаясь ответных признаний, пошел к выходу.

За такие слова еще никому ничего не укорачивали, поэтому и Одиссея промолчала.

— Договорился? — спросил громила, стоявший на входе.

— Вроде бы, но с Луцием Дуилием, — ответил я.

— Тоже хороший мунерарий, — произнес охранник тоном, каким выражают соболезнования по случаю преждевременной кончины близкого родственника.

Глава 23

Марсово поле быстро застраивается. Лет тридцать назад на этом месте был пустырь, на котором подростки бегали наперегонки. Теперь стоит прямоугольная двухэтажная школа высотой метров шесть с односкатной крышей с наклоном наружу, покрытой красно-коричневой черепицей. Вход один через арку, закрытую воротами из дубовых досок, покрашенных в красный цвет. В правой дверь с бронзовым кольцом, более светлым в нижней части, где за него брались, чтобы постучать. Открыл пожилой однорукий мужчина, окинул меня взглядом и, не ответив на мое приветствие, пропустил внутрь. Арочный проход, в котором стоял сильный запах навоза, вел в очень большой двор с вкопанными в землю, деревянными столбами и шестами с соломенными чучелами. Несколько групп, созданных по типам гладиаторов, тренировались под руководством ланист, бывших их коллег. Обычно лудусы специализируются на одном типе гладиаторов, но данная была многопрофильной, хотя преобладали скутары, которых проще обучить. Гладиусы и сики были деревянные, копья и трезубцы без железных наконечников.

Луций Дуилий сидел на деревянной лавке в тени у южной стены под деревянной галереей, идущей вдоль второго этажа, наблюдал за тренировкой. Что-то ему не нравилось. Заметив меня, успокоился.

— Опаздываешь, — ответив на мое приветствие, строго произнес он, хотя мы не договаривались на конкретное время.

У римлян сутки делятся на две половины — день и ночь, причем обе по двенадцать часов и зимой и летом, только в первом случае длиннее ночные, а во втором — летник, и лишь дважды в год, в дни весеннего и осеннего равноденствия, равны. Вдобавок ночные делились на четыре стражи по три часа каждая. Часы солнечные и водяные. Первые бывают и карманными, называются солариа. Это квадрант диаметром сантиметра три, напоминающий подставку для куриного яйца. На одной стороне дырочка, через которую солнечный луч падает на противоположную стенку со значками, указывающими время. Работают только на широте Рима, а южнее или севернее надо вводить поправку. Водяные встречаются реже карманных и обычно в храмах. Кстати, неделя в бытность мою легионером была из восьми дней, а теперь из семи, как у всех нормальных людей.

— Не сразу нашел, — соврал я.

Луций Дуилий не поверил, но промолчал, уставившись на мою соломенную шляпу, которых здесь носят выходцы из Малой Азии, обычно халдеи. Римляне-мужчины ходят простоволосыми, накидывая на голову капюшон плаща в холод или дождь, богатые замужние женщины могут накрыться углом длинной паллы (прямоугольное покрывало наподобие греческого гимантия, которое использовали, как накидку или плащ), бедные — маленьким платочком, и те, и другие используют шерстяную повязку витту или лоскуток ткани, символизирующий головной убор: и приличия соблюдены, и не жарко. Обязаны носить шерстяную повязку весталки (жрицы богини Весты), коническую шапочку с оливковой веточкой — фламины (жрицы других богов) и раньше вольноотпущенники — шерстяную шапку, но уже в те времена, когда я был перегрином, на это забивали, надевая только в сатурналии — праздник, так сказать, непослушания рабов. У меня волосы не такие густые, как у большей части римлян, поэтому в жару ношу соломенную шляпу с широкими полями, за которой нужен глаз да глаз, потому что в городе на нее постоянно покушаются недокормленные лошади и мулы.

— Что ж, бери рудис, — кивнув в сторону корзины, из которой торчали рукоятки деревянных мечей. — Сейчас назначу тебе бойца.

Кстати, гладиатору-рабу, предоставляя свободу после блестящей победы, вручают именно рудис.

— Давай сразу двух, чтобы не терять зря время, — предложил я.

— Как хочешь, — не стал он спорить и позвал: — Оскон и Безо, подойдите!

Они были без шлемов, не новички, но и на ветеранов не тянули. Оскон, судя по имени, кельт, а Безо — иллириец. Оба среднего роста и крепкого сложения. Таких проще обучить на скутара. Во вчерашних боях не участвовали, уровень мастерства мне неизвестен. Наверное, именно поэтому Луций Дуилий выбрал их.

— Возьмите щиты, сразитесь с ним. Если победите, пойдете вечером в город, — приказал мунерарий.

Видимо, Оскон и Безо — рабы из военнопленных. За хорошее поведение и после удачных поединков им выдают премию и/или отпускают в увольнение, дав круглый или овальный жетон на гайтане, на котором указано, что являются собственностью лудуса, потому что могут принять за сбежавшего раба и схватить, чтобы получить вознаграждение от хозяина.

— Вы все якобы в шлемах с решетчатым забралом, в голову не колоть, — напомнил мне Луций Дуилий.

— Хорошо, — согласился я.

Рудисы были с ручками без обмотки, но по весу тяжелее металлических. В рукоятки был залит свинец, из-за чего нарушилась балансировка. Я взял в правую руку рудис, в левую — деревянную сику, которая немного короче из-за изогнутости, повертел ими в воздухе, привыкая к нетипичным центрам тяжести оружия, вышел на площадку для учебных боев — квадрату, ограниченному белыми полосами из растолченного мела. Противники вернулись со скутумами, старыми, порядком побитыми. Вслед за этими гладиаторами подтянулись и остальные, чтобы посмотреть, чего стоит заносчивый новичок.

— Начали! — скомандовал мунерарий.

У парней была начальная подготовка легионера. После восстания рабов-гладиаторов под предводительством Спартака римляне убедились в их превосходстве над легионерами и начали нанимать заслуживших свободу для обучения новичков. Со временем легионеры стали наниматься ланистами в школы гладиаторов. В общем, постоянно шел обмен опытом. Только вот его сперва надо было накопить, а у моих противников явно было мало времени на это. Они, как положено, попытались зайти с разных боков. Я не давал это сделать, атаковал по очереди, заходя за правую руку. Работал быстро, на упреждение. Их действия нетрудно было предугадать, если знаешь, чему учат легионера. Часто не уклонялся, а отбивал уколы, в том числе, и лезвиями. Для рудиса, оружия колющего, тем более, деревянного, это не вредно. Мог бы «убить» быстро, но решил показать класс, поиграл с ними, погонял по площадке. Мне, в отличие от них, не надо таскать скутум. Обычный весит около десяти килограмм, а тренировочные на два-три тяжелее. Когда заметил, что парни в мыле, свел их и поразил двумя быстрыми точными уколами в грудь у правого плечевого сустава, нанесенными сикой, серповидная кривизна которой позволяла обогнуть кромку щита. Да и укол оружием, которое держат в левой руке, оказался неожиданным. Оба привычно следили за гладиусом в правой.

— Ты победил, — объявил Луций Дуилий, выполнявший роль судьи, и поинтересовался: — Левша?

— Нет, — ответил я.

— Где так хорошо научился сражаться двумя руками? — задал он следующий вопрос.

— Отец натаскал. Он был легионером. Погиб до того, как выслужил премиум, — выложил я придуманную легенду, которая объясняла и мои великолепные навыки владения оружием, и хорошую латынь.

Легионерам запрещено жениться, но многие заводили конкубин (сожительниц), которые странствовали вместе с мужем и легионом. Детей, родившихся вне брака, римляне называют побочными. Никаких юридических прав они не имеют, но, если, выслужив премиум, легионер женился на конкубине, сразу получали, в том числе и римское гражданство. Такое не поощрялось, однако относились спокойно. Это не тот позор, когда незамужняя дочка родила черт знает от кого. Так что я типа сын легиона, выросший в нем, познавший с детства тяготы службы, прошедший выучку. Таких зачисляли с радостью, даже если имелись проблемы со здоровьем. В последнем случае оформляли в «артиллерию», или обоз, или либрарием (писарем), если обучен грамоте.

— А-а, тогда понятно! — с радостью, будто справился с неразрешимой задачей, молвил мунерарий, после чего предложил: — Могу взять тебя ланистой. Будешь получать четыре сестерция в день.

За вычетом выходных и праздничных дней за год будет набегать около тысячи двухсот сестерциев, что на треть больше, чем получает легионер. Для кого-то, наверное, хорошие деньги.

— Могу и ланистой поработать, но предпочел бы выступать гладиатором, — сказал я.

Ланистой называют и хозяина лудуса, и тренера; раньше это был один человек.

— Славы захотелось? — предположил Луций Дуилий.

— Денег, — ответил я. — Выступать буду в закрытом шлеме. Не хочу, чтобы ко мне приставали на улицах.

— Уважаю! — искренне произнес он.

— Хотел бы сражаться своим оружием. У меня что-то типа сики, только изогнута в другую сторону, и короткий гладиус, — попросил я.

— Так даже лучше. Сражаешься ты красиво, а если еще и оружие необычное, публике должно понравиться. Будешь иметь хорошие деньги, — согласился он. — Надо придумать тебе звучное, запоминающееся имя.

— Меня зовут Корокотта, — представился я.

— Корокотта⁈ — сморщившись, переспросил он. — Как-то не очень… Надо что-то поярче.

— Геракл? — улыбнувшись, подсказал я.

— Гераклов и Ахиллов и без тебя хватает! — улыбнувшись в ответ, отмахнулся он и предложил: — Давай назовем Крокутой?

— Это что значит? — поинтересовался я.

— Это смесь льва и гиены, живущая далеко-далеко на востоке. Очевидцы утверждают, что обладает магическими способностями, умеет говорить человеческим голосом. По ночам заманивает людей, называя по имени, и пожирает. В тех краях считается самым опасным хищником, — поделился Луций Дуилий удивительными познаниями в зоологии.

И ведь он в это верит. И не только он.

— Мне подходит это прозвище, — согласился я, решив, что будет соответствовать моим способностям, магическим по нынешним меркам.

К тому же, как корабль назовешь, там он и сядет на мель.

Глава 24

Моя жизнь стала менее скучной. Три дня в неделю я работаю ланистой в лудусе Луция Дуилия. Приезжаю на лошади, потому что там есть конюшня, почти пустая. Заодно животному разминка, а то на охоту езжу редко. Мне доверили оттачивать у учеников навыки владения гладиусом. Меня, конечно, слушают, но как-то без энтузиазма. Я для них не авторитет. Мало показать себя хорошо в учебном бою. В лудусе котируются только победы в реальных поединках. Рассказам о подвигах на войне не верят. Видимо, в Риме и без меня много балаболов. Впрочем, я всего раз привел пример из жизни и зарекся. Теперь просто гоняю их, заставляю колоть столбы, вкопанные в землю, на разных уровнях, комбинируя с работой щитом. Занятия продолжаются с утра и почти до захода солнца с двухчасовым перерывом на полуденный отдых. На коне я успеваю доскакать до Остийских ворот перед самым их закрытием на ночь.

Первый бой состоялся через две недели. Умер очередной сенатор, и скорбящие родственники заказали развлечение — двенадцать пар гладиаторов. Я выступил в первой паре, как новичок. Прискакал в свой лудус, где оставил коня и переоделся и переобулся в сандалии без каблука. На мне шелковые «боксерские» трусы цвета ультрамарин, которые стоят больших денег. На голове железный шлем коринфского типа, скрывающий лицо, только глаза и частично подбородок видны. Долго привыкал к нему. После моего из будущего кажется тяжеловатым. Оружие в ножнах несу под мышкой. Вышли группой во главе с мунерарием Луцием Дуилием. Впереди шагали глашатай и трубачи, оповещавшие прохожих, кто мы такие и куда и зачем идем, как будто никто не знал. У инсул стояли люди, приветствовали нашу единственную «звезду», оставшуюся в строю — ретиария по прозвищу Рамзес.

Возле недостроенного Пантеона (Храм всех богов), который возводит на свои деньги Марк Випсаний Агриппа, друг императора, нас поджидала процессия гладиаторов мунерария Карфагенянина. Дальше пошли вместе. Я смотрел на двенадцать противников, пытаясь угадать, с кем буду биться. Знал только, что это будет скутар, но таких семь человек. Они тоже поглядывали на нас, решая, наверное, такую же задачу.

Зайдя в цирк со служебного входа, заняли свои помещения, отдохнули. Кто-то сидел молча, кого-то наоборот прохватил от страха словесный понос. Я относился к первым. Не потому, что не боялся. Знал, что выберусь из этой эпохи не калекой, но колотую рану получить — то еще удовольствие.

В коридоре послышался громкий голос распорядителя боев:

— Выходим для представления зрителям!

Мне показалось, что на арене холоднее, чем за пределами цирка. По утрам в Риме не жарко. Места тут болотистые, море рядом, поэтому часто бывают густые туманы, которые накрывают город белым одеялом, а с восходом солнца оседают каплями на каменных стенах и мостовых. Зрители сливались в цветные пятна. Ни разу не вычленил ни одного человека. Впрочем, смотрел на заполненные ряды редко, как бы перепрыгивая от одного разноцветного пятна к другому.

Когда вернулись к входу в помещения, Луций Дуилий приказал мне:

— Останься здесь.

Неподалеку остановился гладиатор лет восемнадцати, явно не раб или пленный, крепкий, тяжеловатый, в защитных доспехах секутора. Обычно их выставляют против легких, подвижных ретиариев. Видимо, решили, что сойдет и против легкого димахера, как меня сейчас представил глашатай, объявлявший первую пару гладиаторов-тиро.

— Иди к судье, — подсказал мне муремарий.

Судить поединки согласился выходец, судя по тоге с тонкой пурпурной полосой, из сословия всадников — пожилой мужчина с золотыми браслетами на руках. Скорее всего, дело не в деньгах. Нравится светиться, не рискуя жизнью, отражая чужую славу. Мне он приказал пройти дальше.

— Готовы? — спросил судья и посмотрел сперва на моего соперника, который молча кивнул, а потом на меня, сделавшего то же самое. — Пусть боги решат, кто из вас лучший!

Секутор тут же рванул в атаку. Наверное, был уверен, что я начну убегать. Ошибся. Я не стал делать то, что ждет противник, решил проверить его на слабо, атаковав саблей, будто пытаюсь уколоть в лицо, закрытое решетчатым забралом. Противник инстинктивно зажмурил глаза, чего нельзя делать ни в коем случае. Тем более, что решетку уколом я уж точно не преодолею. Обнаружив слабину, я сместился влево, за его правую руку, заставив быстро поворачиваться, и опять сделал ложный выпад. На этот раз соперник еще и щит поднял выше глаз и, шагнув вперед, ткнул гладиусом куда-то в ту сторону, где я стоял секунду назад. В это время я сместился влево, оказавшись чуть сзади, и елманью плашмя похлопал его по правому плечу: братан, я здесь! Секутор шарахнулся от меня, одновременно поворачиваясь. Кто-то из зрителей засмеялся. Начало положено. Этот бой уж точно не забудут, потому что мог победить, но не сделал это. Мне нужна не просто победа. Мне нужна любовь зрителей, которая очень хорошо монетизируется.

Дальше я гонял секутора по арене, потешаясь над ним, смеша зрителей. В итоге поединок стал похож на сражение пегниариев. Это псевдогладиаторы, в обязанность которых входило развлекать, смешить зрителей между поединками. Вооружались они рудисами или кожаными хлыстами. Вместо наручей и поножей были деревянные дощечки, а шлем заменяла чалма из тряпок. Обычно поединок продолжается всего несколько минут. Групповой может затянуться минут на пятнадцать. Я гонял соперника по арене не меньше двадцати, изрядно повеселив публику. Вымотав основательно, поймал его на очередной ошибке и уколол кинжалом в правый бицепс. Рана обезоруживающая и болезненная, но не смертельная. Из нее ручьем хлынула кровь. Секутор выронил гладиус и, закрывшись щитом, начал пятиться под свист зрителей. Они показывали оттопыренный большой палец — гладиус из ножен, предлагая добить неумеху, а не пощадить, как будут считать через пару десятков веков. При этом не важно, куда направлен палец. Им еще могут указывать на свою шею, предлагая воткнуть гладиус под углом у ее основания и поразить в сердце. Знаком пощады является большой палец, спрятанный в кулаке — гладиус в ножны.

Судья правильно оценил обстановку и остановил бой:

— Поединок окончен! Поздравьте победителя!

Я поднял обе руки с оружием и сделал разворот на триста шестьдесят градусов, продемонстрировав себя зрителям, чтобы запомнили.

— Как тебя зовут? — задал вопрос судья, видимо, не посчитавший нужным запоминать имена начинающих гладиаторов.

Я чуть не сказал, что Корокотта, вовремя спохватившись и сообщив:

— Крокута.

— Подходящее имя! — похвалил он и громко потребовал от зрителей: — Крокута ждет ваших поздравлений! Он отлично провел свой первый поединок, доставил нам всем удовольствие!

Дружный рев на трибунах подтвердил его слова. У римлян появился новый кумир.

Догнав противника, который, оставив щит и меч на арене, шел, зажимая рану, к входу в служебные помещения, я посоветовал:

— Не лезь в гладиаторы. Ты слишком медленный. В следующем бою тебя убьют.

Как понял по покрасневшему от стыда лицу секутора, я уже убил его, но морально. После сегодняшнего позора он вряд ли выйдет на арену. Видать предполагал, что будет валить соперников штабелями, а получилось, как всегда.

Глава 25

В первую очередь мой триумф благоприятно повлиял на мою работу в должности ланисты. Молодежь не присутствовала на представлении. Им пересказали, добавив колоритные детали, которые я как-то упустил, из-за чего моя победа стала просто феерической. Теперь можно было спрашивать строже, что я и делал. Хочешь выжить — учись.

Вторым плюсом стало то, что на следующей афише значилось мое имя. Не сильно ошибусь, если скажу, что впервые случилось, чтобы после первого боя гладиатор превратился в кумира публики. Хотя дело могло быть в том, что сражаться должны были гладиаторы трех мунерариев, и каждый имел право заявить по две «звезды», а у Луция Дуилия под рукой была всего одна. Одиссея все еще не вылечилась. Она перед представлением приехала на селла (портшезе), о чем-то поговорила с мунерарием. Наверное, сообщила, что пока не в форме.

Во время представления Одиссея сидела не на бесплатных местах для персонала, расположенных на короткой стороне над служебными помещениями, куда зрителей не заманишь даже большими скидками. Это не футбол, когда один тайм колдуешь, чтобы ничего не залетело в ворота, рядом с которыми сидишь, а второй — совсем наоборот. Во время гладиаторских поединков почти все события происходят в центре арены, редко смещаясь к дальним концам. Гладиатриса расположилась в первом ряду в самой середине длинной стороны на месте за шесть ассов или полтора сестерция. Рядом сели ее богатые почитатели или, как будут вежливо говорить в будущем, спонсоры. Наверное, один из них и оплатил ее место. Меня почему-то задело это, хотя планов на гладиатрису пока не имел. Предполагаю, что сильно недооцениваю собственное тщеславие, нарциссизм.

Я, как положено начинающей «звезде», выступал в предпоследней паре. Карфагенянин сделал правильные выводы из прошлого моего боя и выставил против меня велита. Это был мой ровесник, худой и мускулистый, но с мягким лицом, какое бывает у нерешительных людей. Велитами становятся не самые отважные, а самые быстроногие воины. Вооружен тремя легкими длиной метра полтора обычными дротиками, не пилумами, один из которых держал в правой руке и два в левой. У соперника было явное преимущество в длине оружия, помноженное на возможность метнуть его.

За моими плечами был многовековой опыт. В «зеленых беретах» меня учили стрельбе по-македонски из пистолетов с двух рук, «качая маятник» при этом, чтобы не получить пулю в ответ. Позже на Сахалине я освоил на тренажере гонконгский стиль ган-фу или ган-ката — смесь меткой стрельбы с рукопашным боем. Ты постоянно двигаешься, атакуешь и уклоняешься, смещаясь непредсказуемо, рвано, потому что прямолинейное движение или остановка равно смерть. Я называл этот стиль танцем под пулями. Теперь надо будет сплясать под дротиками.

И я сбацал. Тело сразу вспомнило, чему продолжительно и напряженно училось две с лишним тысячи лет вперед. Помнил, что велит приучен уклоняться от близкого контакта, держать дистанцию, хотя в данном случае надо действовать прямо противоположно, поэтому попер на противника, «танцуя», размахивая оружием, имитируя уколы. Первый дротик он метнул сразу и промазал. Я уловил мгновение, когда его правая рука начала движение, и вовремя уклонился. Теперь вдобавок отреза́л его от упавшего где-то за моей спиной оружия, чтобы не смог воспользоваться им еще раз. Второго дротика он лишился, когда я изобразил атаку в прыжке, громко и неожиданно, ранее не издавал ни звука, закричав при этом. В полете я крутанулся по-кошачьи, благополучно разминувшись в воздухе с оружием с надраенным ланцевидным острием, и приземлился на обе ноги в паре метрах от соперника. Был бы он опытнее и смелее и в этот момент атаковал последним дротиком, который держал в левой руке, сложности появились бы у меня, но велит потратил секунду на то, чтобы перехватить оружие в правую руку и уколоть им, как копьем. Я легко отбил, рубанув лезвием сабли по древку, повредив малость. Дальше начались маневры. Соперник пытался обогнуть меня, чтобы прорваться к использованным дротикам, а я не давал это сделать, сближаясь и отбивая саблей уколы. Предполагал, что велит не метнет последний, даже если будет уверен, что не промажет. Страх остаться без оружия пересиливал доводы разума. Впрочем, в бою управляют не мозги, а наработанные инстинкты. У кого их больше и лучше отточены, тот и побеждает чаще. Корректировку вносит удача — девка ветреная.

Поединок закончился неожиданно и не совсем так, как я собирался сделать это. Противник в очередной раз попробовал с дистанции ширнуть меня дротиком, я рубанул по древку саблей, сбивая траекторию движения — и оно вдруг сломалось, звучно треснув, повисло на светлых недорезанных волокнах. Велит растерялся, замер, не понимая, что делать дальше. Я не нападал, ожидая, что судья остановит бой и объявит победителя. Соперник вдруг рванул, огибая меня слева, к ранее использованным дротикам. Я побежал по прямой, поэтому оказался первым у ближнего, встрявшего в серую землю под острым углом. Поняв, что не доберется до оружия, велит рванул в сторону служебных помещений под громкий свист и улюлюканье зрителей. Я подумал, что меня выманивают, подождал. Велит бежал без остановок, не оглядываясь. Скорее всего, римский гражданин, решивший прославиться и/или нарубить бабла, поэтому мог позволить себе такое в отличие от гладиатора-раба.

Я повернулся к судье, не тому, что был в прошлый раз, не из благородного сословия, судя по простенькой тунике. Его кислая морщинистая рожа изображала крайнее неудовлетворение бегством моего соперника. Теория заговоров нашептывала мне, что судью подкупили, что я должен был проиграть с его помощью, а тут такой облом.

— Позови лорариев или сам догони и верни его! — громко, чтобы услышали зрители, прокричал я.

Лорарии были служителями цирка, которые кожаными бичами подгоняли трусливых гладиаторов и заодно убирали арену, унося убитых и раненых, засыпая песком лужи крови, чтобы не поскользнулись следующие сражающиеся.

Зрители поддержали меня, выкрикивая оскорбления в адрес судьи. Пустить его на мыло не предлагали потому, что с этим средством гигиены в Риме пока что напряг. Сами делать не умеют, а привезенное из Парфии стоит очень дорого. Предпочитают стирать с использованием мочи или, кто побогаче, жидким из животного жира и золы. Зрители желали судье и трусу другие виды смерти, не менее позорные. Первый подождал, когда второй заскочит, оттолкнув своего ланисту, внутрь помещения, и объявил меня победителем. Трибуны взревели от восторга. Такого необычного противостояния они еще не видели, хотя побеги с арены случались и раньше. Я сделал им день. Они сделали мне рейтинг.

Глава 26

Мой стремительный взлет привлек внимание завистников. Как рассказал Луций Дуилий, его коллега Карфагенянин не может себе простить, что упустил такого гладиатора. Сообщил он это не для того, чтобы потешить мое самолюбие, а чтобы напомнить о заключенном нами контракте, согласно которому я не имею права перейти к другому мумерарию или устроиться ланистой в другой лудус. Я теперь ценный актив.

— От злости он предлагает устроить бой между тобой и Гундулфом (Воинственный волк), у которого уже двадцать семь выигранных боев и ни одного поражения, — добавил Луций Дуилий. — Я сказал, что тебе еще рано выступать против известных гладиаторов.

— Какого типа этот германец? — поинтересовался я.

— Самого распространенного — мурмиллон, — ответил он.

— Пятьсот сестерциев — и сражусь с ним, — предложил я.

За предыдущий бой мне заплатили всего сто двадцать. Пять сотен отваливали только очень раскрученным гладиаторам.

— Ты это серьезно⁈ — не поверил мумерарий.

— Тебе ведь нужен боец, на которого толпой будут валить зрители? — задал я встречный вопрос. — Сражаясь со всякой мелочью, я не скоро стану таким. Так что договорись с Карфагенянином, что в случае победы получу пятьсот сестерциев. Пусть поделится. Он ведь уверен, что победит Гундулф.

Деньги за бои распределялись между мумерариями, согласно выигранным боям, рейтингу участников и влиянию каждого из них. Наградные оговаривались заранее и вычитались до дележа. Зрители ведь приходят посмотреть на «звезд», а не на никому не известных бойцов. Как мне говорили, Карфагенянин забирает львиную долю независимо от первых двух пунктов. Впрочем, в его «конюшне», за редчайшим исключением, собраны лучшие гладиаторы республики. Агенты Карфагенянина разъезжают по провинциям и сманивают или выкупают всех, проявивших себя. В римских лудусах их доучивают и выпускают на столичные арены, поэтому большая часть побед достается его бойцам.

Не знаю, что взяло вверх — желание наказать меня, или уверенность в Гундулфе, или два в одном, но Карфагенянин согласился. Афиши о предстоящем бое двух «звезд», раскрученной и недавно объявившейся, развесили по городу за три дня до представления. Такие бои случаются очень редко. Мумерарии берегут ценных бойцов, выставляют только против заведомо более слабых. Хотя Карфагенянин мог считать меня именно таким. Всего две победы, пусть и красивые — это ведь ни о чем. Наверняка на своем веку он на каких только выскочек не насмотрелся, которые вспыхивали ярко и вскоре бесследно исчезали. Откуда он может знать, что подвалила подляна из будущего⁈

Поклонники впервые ждали нас на выходе из лудуса. Они стояли по обе стороны дороги, приветствовали, желали удачи, а затем пристраивались за нами. Так большой группой мы и добрались до Пантеона, где уже закончились строительные работы, наводили марафет внутри здания. Там нас ждала колонна гладиаторов Карфагенянина, самая многочисленная, и из еще одного лудуса, самая маленькая. Мы пристроились за первой, а вторая — за нами. Тогда я и увидел в первый раз своего будущего соперника. Привык уже, что самый высокий, но германец оказался длиннее сантиметров на пять. При этом он был без шлема. Ему лет двадцать семь. Густые белокурые волосы сзади были перехвачены красной ленточкой в конский хвост. Усы и борода средней длины тоже светлые. Гундулф крепкого сложения, мускулистый, будто с обложки журнала культуристов, накачанных анаболиками. Одет в кожаные штаны длиной ниже коленей. За ремень засунуты черные деревянные ножны с саксом длиной сантиметров тридцать с черной рукояткой в виде сидящего ворона. Его шлем, темно-красный скутум с нарисованной черной волчьей мордой выше умбона и гладиус в деревянных ножнах, обтянутых тонкой кожей и скрепленных надраенными, бронзовыми деталями, нес следом юноша, наверное, ученик лудуса.

Чем ближе мы подходили к цирку Фламиния, тем больше зевак было по обе стороны дороги. Основная часть приветствий была предназначена моему сопернику. Мало того, что самый рейтинговый из семнадцати пар гладиаторов, которые будут сражаться сегодня, так еще и красив. Большую часть его поклонников составляли женщины бальзаковского возраста. Изредка слышались пожелания и другим гладиаторам.

— Крокута, убей вшивого германца! — донесся из толпы мужской голос.

Наверное, прокричал это родственник легионера, погибшего в Германии. Воины с большим уважением относятся к врагам в отличие от диванных героев. Впрочем, диванов пока что нет, хотя некоторые деревянные кровати с тремя спинками напоминают их. Я помахал в ту сторону рукой: услышал, выполню.

Цирк был заполнен до отказа. Впервые видел, чтобы так много зрителей сидело на коротких сторонах. Мы уже делали почетный круг по арене, а они всё шли и шли. Сборы сегодня будут отменные. Мунерарии и хозяин цирка станут богаче. Кто-то из гладиаторов заработает немного, а кто-то погибнет или будет ранен. Многие наши, даже те, кому предстояло сражаться, ушли смотреть бои.

Я остался в помещении, выделенном нашему лудусу. Мой бой самый рейтинговый, поэтому будет финальным. В стенах были неглубокие ниши, в которых настелили доски, чтобы сидеть или лежать. Римляне очень небрежно относятся к спальным местам. Если есть именно спальня, то обычно это маленькая коморка, в которой помещается только кровать, причем высокая, с деревянной или каменной подставкой, чтобы забраться на нее. Богатые супруги могут спать порознь и на деревянных кроватях с сеткой из кожаных ремней и периной, а бедные — вместе и на каменных, застеленных соломой или сеном.

Время текло медленно, как густая сметана. Возвращались гладиаторы после поединков. Кто сам с победой и ложился в свободной нише, чтобы успокоиться. Кого-то приносили и клали на длинный стол, и нанятый на день хирург по-быстрому зашивал раны, мазал мазью, забинтовывал, поил целебным, по его мнению, отваром, после которого долго плевались. Как я понял, у каждого из нынешних врачей свой набор самых невероятных ингредиентов, которые должны обязательно вылечить раненого, начиная от птичьего помета и заканчивая перетертыми в пыль скорпионами или хвостами ящериц. У меня на такой случай собственная аптечка с аналогом мази Вишневского и опием на тяжкий случай.

— Крокута, приготовься! Ты следующий! — заглянув в помещение, крикнул один из учеников и сразу убежал на места для зрителей смотреть бой.

У меня такое впечатление, что лудус готовит не гладиаторов, а профессиональных зрителей.

Мы встретились с Гундулфом в коридоре. Он был в шлеме с решетчатым забралом и со скутумом, поэтому опознал его только по росту. Германец что-то тихо сказал на родном языке. Наверное, пожелал удачи.

— И тебе всего наилучшего! — насмешливо и громко произнес я на его родном языке.

Он собирался что-то ответить, но распорядитель прикрикнул:

— Давайте быстрее! Зрители ждут!

У широкой двустворчатой двери перед выходом на арену стоял Луций Дуилий, напряженный, будто сам сейчас будет сражаться. Подозреваю, что поставил большую сумму на победителя, то есть не на меня. Примитивные тотализаторы уже существуют.

— Не подведи меня, — тихо произнес мунерарий и легонько ударил меня кулаком в правое плечо.

Неужели на меня поставил⁈

Солнце уже поднялось высоко, стало жарковато. От земли тянуло пересушенной травой и нагретыми камнями, как в сауне. Увидев нас, зрители заорали. По их мнению, сейчас будет самое интересное. Иногда мне хочется посмотреть, как выглядел во время боя. Предполагаю, что не очень красиво и даже хуже. Жизненно важные процессы мы совершаем с удивительно похабным выражением лица.

Судья, тот же, что был в предыдущий мой раз, осмотрел нас и дал отмашку:

— Начинайте!

Гундулф не был бы немчурой вшивой, если бы сразу не ломанулся в атаку. Я не был бы русским, если бы не отработал от защиты. Сегодня выпендриваться не собирался, не тот случай. Противник серьезный, Это было видно по тому, как держал щит и гладиус, как следил за мной поверх обитой железом, верхней кромки скутума, по четким, выверенным движениям. Когда сблизились, я разглядел за защитной решеткой его водянисто-голубые глаза, которые, не мигая, следили за мной, в первую очередь за саблей. Я тоже не упускал из виду его гладиус, вылетавший справа от щита. Несколько резких обманных движений и следом быстрый дальний выпад, от которого я уклонялся или отбивал плашмя сильной третью сабли. Германец напирал, я отступал, заходя за его правую руку, заставляя поворачиваться, и изредка пытался уколоть. Каждый раз острие сабли натыкалось на щит или железный наруч из двух частей на правом предплечье. Спереди противник закрыт броней и щитом, которым он тоже пытается ударить меня снизу по подбородку или сверху по ступням. Пока что успеваю вовремя отскочить. Я мог бы, конечно, располовинить саблей шлем вместе с тем, что в нем, но это было бы нечестно, что ли, и не зрелищно, начиная со второго раза.

Так мы и кружили, ожидая, когда кто-нибудь совершит ошибку. Теоретически это работает на меня, как менее нагруженного, но германский лось не ведал, что такое усталость. Видимо, его взяли от сохи на время, а в своей лесной деревне привык к тяжелому физическому труду. Зрители начали скучать, свистеть, орать, Больше оскорблений звучало в мой адрес. Обзывали красочно. Трус — самое простенькое из них. Они заплатили деньги не за то, чтобы смотреть наши пируэты. Я старался не обращать на них внимания. Зато немца свист злил. Насчет криков не уверен. Латынь он вряд ли знает. Хотя ругательства обязан был изучить за такую продолжительную карьеру гладиатора.

Спешка и однообразный алгоритм и подвели германца. Он делал три ложных выпада, один опасный, четыре ложных, опасный и заходил на следующий круг, иногда сбиваясь и повторяя троечку. После очередной четверки я заранее зашагнул за его правую руку и рубанул елманью по единственному открытому месту на ней — пальцам, державшим рукоятку гладиуса. Удар был короткий и эффективный. Два пальца из четырех, попавших под удар, упали на сухую серую землю, и безымянный повис на окровавленном кусочке кожи. Мизинец тоже был в крови, но я не разглядел, в вытекшей из него или испачкался о соседний. Гладиус упал плашмя на землю рядом с отрубленными пальцами.

Вот и все. Рана неопасная, но дальше сражаться не сможет. Я отступил задом на три шага, давая судье возможность закончить бой, объявить победителя. Он так и собирался сделать.

— Продолжать! — громко и зло произнес на скверной латыни Гундулф, отшвырнул скутум и достал левой рукой из ножен сакс.

Чувак воспитан по законам своего племени, согласно которым приказ вождя (Карфагенянина) надо выполнить или умереть. Хотя дело могло быть и в деньгах, ведь теперь он стал инвалидом, которому трудно будет найти работу, даже плохо оплачиваемую. Впрочем, с его внешними данными запросто будет «усыновлен» какой-нибудь богатой увядающей дамой и/или ее мужем-бисексуалом. Последнее сейчас очень развито в Риме. Я мог бы запросто рассечь Гундулфа, теперь уже не закрытого щитом. Тогда стал бы просто победителем, добившим раненого. Я решил сравнять шансы и отбросил саблю подальше, чтобы соперник не воспользовался. Может, я не все знаю о нынешних германских вопросах чести, может, победить надо любой ценой. Кинжал держал в левой руке, чтобы все было зеркально.

Германец владел саксом не хуже, чем гладиусом. Все-таки использует его с детства. Наверняка пацанами сражались на деревянных ножах, а такие уроки закладывают навыки на всю оставшуюся жизнь. Мы опять закружили в танце, обмениваясь выпадами, ложными и опасными, и дожидаясь ошибки соперника. Теперь зрители помалкивали. Все поняли, что это не постановочный бой до первой малой крови, что наблюдают поединок характеров и мастерства.

Гундулфа опять подвела системность. Приучен, что порядок должен быть во всем, не умеет рвать шаблоны. После очередной «четверки» я зашагнул за его левую руку и воткнул острие кинжала под левую ключицу у плечевого сустава. Рана была небольшая, узкая, но из нее обильно потекла кровь, хорошо заметная на непривычно светлой для этих мест, незагорелой, а всего лишь покрасневшей коже, обильно поросшей белесыми волосинами. Римляне, особенно богатые, обязательно делают эпиляцию всего тела, сбривая или выдергивая с помощью воска. Для этого в термах есть специалисты, которых называют алипилии. Мы с соперником варвары, нам можно ходить неприлично заросшими. Теперь любое движение левой рукой будет болезненным для германца. Я опять отступил на три шага, давая судье возможность принять правильное решение. Соперник не позволил сделать это, ломанулся со злобным ревом в атаку. Только вот левая рука стала двигаться медленнее, и я запросто ушел с линии атаки и левой ногой выбил из нее сакс, который, крутанувшись неуклюже в воздухе, отлетел метра на два. Чтобы у соперника не появилось желание подобрать его, встал на пути. Зарычав по-медвежьи и выставив вперед обе руки, собираясь, видимо, задушить, Гундулф попер на меня, как тяжелый танк. В очередной раз сравняв шансы — выкинув кинжал, я старым добрым борцовским приемом схватил немчуру за левую руку и, используя его же энергию, швырнул через бедро на землю, приложив гулко. По крайней мере, головой он врезался здорово, со звоном, но шлем не слетел. Все-таки веса в этом бугае около центнера. После чего, чтобы не вздумал встать, я наступил левой ногой на ребра, рядом с вытекшей из раны кровью. Трибуны взорвались. Такого рева я не слышал даже во время сражений больших армий.

Гундулф дышал тяжело, на полную грудь, малость поднимая и опуская мою ногу, и больше не рычал. Левая сторона была залита кровью, натекшей из раны. Белесые волосины пропитались ею, покраснели и как бы вздыбились. Он все еще не хотел сдаваться, попробовав окровавленной правой кистью, на которой осталось два пальца, большой и мизинец, столкнуть мою ногу.

Я отбил ее ребром стопы, обутой в сандалию на толстой кожаной подошве, и произнес тихо на германском языке:

— Лежи спокойно. Мне не нужна твоя смерть.

Он услышал меня, несмотря на рёв, не утихающий на трибунах цирка.

Глава 27

Я перед первым боем предупредил охранника на входе, чтобы не пропускал ко мне никого, даже красивых женщин и богачей с подарками. Пусть оставляют ему. Потом передаст мне. Он тогда ухмыльнулся и пообещал иронично, что именно так и будет поступать. Судя по отдельным фразам, которые долетают от входа в служебные помещения цирка, охранник теперь изо всех сил выполняет данное мне обещание. Наверняка украдет что-нибудь, но это будет плата за помощь мне. Я не люблю общаться с людьми после боя, когда вымотан физически, морально и эмоционально. Сорвусь и нагрублю, а оно надо им⁈ К тому же, не желаю, чтобы меня узнавали на улицах, приставали, требовали внимания. К «звездам» липнут не для того, чтобы восхититься ими, а собой рядом с ними. Я переоделся, положив шелковые ультрамариновые трусы в кожаный рюкзачок рядом с кинжалом и кожаным мешочком с пятью сотнями серебряных сестерциев. Туда же рукоятью вниз засунул саблю, завернутую в кусок дерюги, потому что значительная часть ее торчала наружу. Шлем отдал рабу Люция Дуилия, однорукому старику, бывшему гладиатору, для которого первый бой стал и последним. Подожду, когда все наши отойдут подальше и утянут за собой назойливых поклонников, и выскользну незаметно. Сегодня я пришел в лудус пешком и уйду из цирка сразу домой, несмотря на то, что мунерарий пообещал пир горой. У нас с ним разное представление о том, какой высоты и диаметра должна быть гора. Меня не впечатлил его холмик в прошлый раз. Не думаю, что сегодня будет щедрее или хотя бы вкуснее.

Появление в помещении женщины я уловил по запаху духов. Настойка из лепестков розы. Их уже вывели, причем разные сорта. Теперь растут везде. Римские мужчины тоже не брезгуют ароматизаторами, но обычно используют более агрессивные. Это была Одиссея, все еще прихрамывающая, опирающаяся на трость из бука с рукояткой в виде верхней части змеи. Наверное, скучно гулять без подружки. Одета в прозрачную тунику желтого цвета с длинными рукавами, а сверху оранжевая сто́ла с короткими, широкая и с множеством складок, длиной до щиколоток, перевязанная на талии зеленым матерчатым ремешком. Кстати, эти три цвета считаются женскими. Исключения делаются для пассивных гомосексуалистов. На обеих руках по браслету из золота с мутноватыми речными жемчужинами. Темно-рыжие волосы уложены в замысловатую прическу, придуманную Октавией, сестрой императора Октавиана Августа, и названную ее именем: спереди короткий чубчик волной, на висках волнистые пряди, посередине коса, заплетенная на манер гребня, которая завершалась на затылке узлом из свернутых спиралью кос. Брови и ресницы подкрашены черной тушью на основе сажи. На веках и по местной моде на висках зеленоватые тени под цвет глаз. Губы ярко-красные. Чем сильнее женщина хочет, тем ярче помада.

— Пришла укоротить мне язык? — шутливо задал я вопрос, хотя сразу угадал цель ее визита.

— Нет, сделаю это как-нибудь в другой раз! — в тон мне ответила она и выдала: — Сегодня я увидела самый красивый поединок в моей жизни! Бой двух настоящих мужчин!

— Да, германец оказался смелым и упрямым, — частично согласился я. — Был бы умнее, техничнее и спокойнее, поединок продолжался бы дольше.

— Сегодня ты имеешь право хвастаться! — разрешила гладиатриса, не поверив, видимо, моей трезвой оценке соперника.

Желая сделать, как лучше, и сменить тему разговора, я спросил:

— Губы красишь киноварью?

— Да, — ошарашенная вопросом, ответила она.

— Это опасный яд, не пользуйся ей, — посоветовал я.

— Какое тебе дело, какой помадой я пользуюсь⁈ — возмутилась она. — Чем хочу, тем и крашу!

— Себя можешь убивать, как хочешь, но меня-то за что⁈ — возмутился и я, но шутливо.

Она не въехала:

— Тебя⁈ Что ты имеешь в виду?

— Женщина за свою жизнь съедает одну мину (римская — пятьсот сорок три грамма) губной помады, а мужчина — три, — растолковал я.

Она с трудом сдержала улыбку и произнесла тоном, каким то ли ругают, то ли хвалят:

— Ты наглец!

— А тебе нужен кобель, но чтоб не сукин сын⁈ — шутливо поинтересовался я.

На этот раз она коротко засмеялась.

— Пригласишь в гости? — задал я вопрос.

— Извини, я не привожу к себе тех, с кем мало знакома, но мы можем сходить вместе в термы, пообщаться, перекусить. Я знаю хорошие частные, — предложила она. — Ты позволишь поклоннице угостить тебя? Я поставила десять сестерциев на твою победу и выиграла аж девяносто!

— В следующий раз ставь тысячу, — на полном серьезе посоветовал я.

— Таких крупных выигрышей больше не будет. В следующий раз все будут ставить на тебя, — возразила она.

С этим не поспоришь.

— Я получил больше, пять сотен, так что угощу тебя, — предложил ей.

— Тебе заплатили пятьсот⁈ — воскликнула Одиссея. — Вот сволочи! Мне ни разу не дали больше ста восьмидесяти!

— Карфагенянин был уверен, что победит его гладиатор. Наверное, пообещал свободу за эти деньги, поэтому германец и сражался так отчаянно, — высказал я возникшее сейчас предположение.

— Не говори мне об этом подлеце! Ничего не хочу о нем слышать! — чересчур эмоционально потребовала она.

Даже интересно стало, куда и сколько соли этот мунерарий насыпал Одиссее.

— Успокойся, я такого же мнения о нем, как и ты, — попросил я. — Он отказался взять меня в свою команду, решив, что я неопытный новичок, и пожалел. После сегодняшней потери денег и искалечивания одного из лучших его бойцов Карфагенянин возненавидит меня еще сильнее.

— Ты сегодня порадовал меня дважды! — счастливо улыбнувшись, оповестила гладиатриса.

— Еще не вечер, — пообещал я.

Одиссея не поверила, но вида не подала.

Охранник на выходе вручил мне золотой ауреус, пятьдесят девять сестерциев и кувшин белого вина емкостью литров пять:

— Золотую монету дала знатная дама, которая хочет познакомиться с тобой, серебро и вино — другие твои поклонники. Кувшин просили вернуть. Зайдут за ним после следующего твоего боя.

Дама явно не из бедных и даже не из среднего класса. Податься, что ли, в альфонсы⁈ Судя по лицу Одиссеи, которая смотрела на монету с предельно безразличным видом, я подрос в ее глазах во столько же раз, во сколько — в сто — ауреус дороже сестерция.

— Вино оставь себе, — разрешил я, сильно обрадовав охранника.

— А я только хотела утолить жажду! — сбрасывая раздражение, молвила моя спутница, когда вышли на улицу, где ее ждал красный портшез с двумя носильщиками-галлами средних лет и сложения.

— Мою жену отравили вином. Подарили мне, а она попробовала, — поведал я.

— Извини, я не знала! — искренне произнесла Одиссея и поделилась выводами: — Меня не покидает чувство, что ты намного старше. Должно быть, жизнь у тебя была очень насыщенной, интересной.

— Тут ты права, — согласился я, помогая ей сесть в портшез и положив свой рюкзак у нее в ногах.

— В термы, — приказала она носильщикам, после чего задернула шторы с дальней от меня стороны полностью, а с ближней так, чтобы оставалась неширокая щель, через которую могла видеть меня, идущего рядом, и поведала: — Я тоже была замужем. Наши семьи дружили. Мои родители сочли его хорошей парой, а этот негодяй всего за два года свое состояние и мое приданое проиграл в кости и промотал на порочных женщин, и был убит ночью на улице, когда возвращался один от какой-то проститутки.

Если не кормят дома, питаются, где попало.

Глава 28

Рим пока что маленький город, всё рядом. Термы находились севернее Палатинского холма, между домусами. Предполагаю, что посещают их далеко не бедные люди. Только за вход брали по три сестерция с человека. В дешевых можно помыться за один асс. Оплата включала хранение верхней одежды и личных вещей. Одиссея осталась в нижней тунике, а я опять переоделся в ультрамариновые шелковые трусы, хотя можно было ходить голяком. Просто на меня столбняк напал, когда посмотрел на молодое, спортивное тело нерожавшей женщины с сиськами торчком и выбритым лобком, которое не скрывала тонкая почти прозрачная ткань. Одиссея заметила это и с трудом скомкала самодовольную ухмылку. Мужской член раздает женщинам самые честные комплименты.

Римские термы — не просто и не столько место для омовения. В них общаются с друзьями, занимаются спортом, читают, ведут научные диспуты и заодно релаксируют, наслаждаясь жизнью в разных ее проявлениях. В сравнении с кельтами или германцами римляне моются часто, каждый день. В сравнении с теми же вавилонянами — редко, всего раз в день. Утром в лучшем случае плеснут на рожу немного воды, чтобы окончательно проснуться, и перед сном могут приказать рабу, чтобы помыл им ноги в теплой воде, и тоже скорее для расслабления. Зато днем, кто с самого утра, кто позже идут в термы, частные или общественные, построенные на деньги меценатов. Неугомонный строитель Марк Випсаний Агриппа, друг императора, сейчас заканчивает огромные термы рядом с Пантеоном. Обещает сделать их доступными для всех. Кстати, Гай Цильний Меценат, имя которого станет нарицательным, сейчас замещает императора в Риме. Я даже собирался сходить к нему, похлопотать насчет обналичивания векселя, но узнал об этом чиновнике, когда уже стал гладиатором, и решил не суетиться, не напрягать хорошего человека. Мне понравилось в Риме. Побуду здесь, подожду Октавиана Августа. Заодно еще денег заработаю.

Мы с Одиссеей, которую, как узнал по пути, звали Флавия (Златовласая) из древнего плебейского рода Летилиев, пошли сперва в тепидарий для предварительного разогрева, где, улегшись на теплые мраморные полки, продолжили знакомиться. Ее муж был из всаднического рода Ливиев. Сейчас этот статус довольно размытый. Что-то типа среднего класса. Согласно указу Октавиана Августа к всадникам причисляли тех, кто имел не менее четырехсот тысяч сестерциев, хорошую репутацию и служил Республике. Даже вольноотпущенник, проявивший себя, мог получить его, а ростовщик, работорговец или владелец лудуса — презренные профессии — потерять. Впрочем, многое зависело от богатства и связей.

— Мне сказали, что твоя мама гречанка, — передала она мне эстафету автобиографий.

— Да. Она была из богатого греческого рода. Отец захватил ее, служа под командованием Гая Юлия Цезаря, после сражения при Фарсале. Маме быстро надоело таскаться вместе с легионом. К тому времени она родила дочку. Она заставила отца уволиться со службы, хотя ему оставалось всего шесть лет до получения премиума и римского гражданства. Они обосновались в Византии. Это город на берегу пролива, соединяющего Верхнее (Мраморное) море с Эвксинским. Там родился я и еще один сын и дочь. Во время мора умерли все, только я выкарабкался. Мне было четырнадцать. Я устроился охранником сперва в сухопутный купеческий караван, а потом на большой торговый корабль, который утонул во время шторма возле берегов Испании. Я один спасся, — начал я излагать очередной вариант своей биографии, на этот раз придуманный заранее.

— Боги любят тебя, — вставила Флавия Летилия.

— Не только они, — добавил я и продолжил: — В Испании сперва стал рядовым воином во вспомогательной турме, потом командиром ее. За выполнение особо важного задания император Гай Юлий Цезарь Октавиан Август наградил меня пятьюдесятью тысячами денариев и дал римское гражданство. Я тут же уволился из армии и отправился в Рим за деньгами. Мне отказываются их выдавать, пока не прибудет император. Жить на что-то надо было, поэтому устроился гладиатором.

— Ты видел Октавиана Августа⁈ — не поверила она.

— Мы с ним проболтали половину ночи. Он спит мало, — сообщил я в ответ. — Император позволил мне взять свой номен. Так что меня теперь зовут Александр Октавий. В следующий раз я покажу тебе его приказ на выдачу мне денег и бронзовые таблички о получении гражданства.

— Мне все время кажется, что ты врешь, но при этом сообщаешь подробности, которые варвары не могут знать, — выдала моя собеседница. — Ой, извини! Я не хотела тебя обидеть! Ты не похож на варвара!

— На римлянина тоже не похож, так что можешь считать меня варваром! — смеясь, разрешил я. — Только вот я намного лучше образован, чем большинство жителей Рима, не говоря уже о провинциалах.

Я даже собрался было блеснуть эрудицией — процитировать пару строк в вольном переводе с пушкинского перевода стихотворения Горация «Я воздвиг памятник», но вовремя спохватился. Знал, что этот поэт сейчас живет в своем имении вдали от столицы, но не был уверен, что это стихотворение уже написано. По слухам, Меценат подкинул ему деньжат на покупку тихого гнездышка в глухомани. Поэт, писатель обречен на одиночество: или его герои вытесняют его близких, или близкие — героев.

Кстати, по Риму сейчас тусуется еще и Вергилий, из творчества которого я не помнил ничего. Надо будет приобрести его шедевры и тщательно проштудировать. Кстати, римляне пишут и читают справа налево, а не как я привык, и книги сейчас в форме свитков из папируса, спрятанных в капсае (кожаный футляр); или кусков пергамента, сшитых и защищенных переплетом из тонких деревянных пластин или толстой кожи; или текст нанесен на плотную льняную ткань и сложен гармошкой. Глядишь, прочитанное пригодится в следующих эпохах. Веков через семнадцать-восемнадцать образованным человеком будет считаться тот, кто знает по паре строк из творчества десятка известных поэтов или по десятку строк из творчества двух. Кроме украинской Одессы, где интеллигенту достаточно было отличать Бебеля от Бабеля и кобеля от кабеля.

Затем мы перешли в пропнигий (парную), где было так жарко, что разговор сперва зачах. Там я снял трусы, потому что желания тоже увяли. Флавия сделала вывод, что домогаться ее при такой высокой наружной температуре уж точно не буду, и сняла тунику, много потеряв. Легкий флёр заставлял додумывать подробности, делая ее тело сексуальнее. На правом бедре был светлый, розовый шрам.

Перехватив мой взгляд, Флавия произнесла в оправдание:

— Эта тупая сука чудом сумела ранить меня.

— Гераклида не так глупа, как тебе показалось. Она или ее ланиста просчитали тебя, но слишком медленная, поэтому ждала, когда попадет наверняка, — возразил я.

— Что значит просчитали? — спросила гладиатриса.

— Ты перед ударом орешь и открываешься. Она несколько раз собиралась ударить тебе в бок, но останавливалась, предполагая, что не успеет. Если бы была решительнее, ты бы погибла. Удивляюсь, как с такой скверной защитой ты до сих пор живая, — поделился я наблюдениями.

— Вот и займешься моей защитой, когда выздоровею, — предложила она. — Тебя все наши хвалят, как ланисту.

— Для этого придется научить тебя молчать, а мне нравится, как ты кричишь. Столько страсти, как будто развлекаешься в постели с мужчиной! — поддел я, заставив ее покраснеть, даже отвернулась.

После паузы она жалобно спросила, не поворачиваясь ко мне:

— Почему ты постоянно обижаешь меня?

Потому что судьба такая у мужчин.

— Разве⁈ — искренне удивился я. — Не принимай мои слова близко к сердцу. Не важно, что говорит мужчина. Главное, что говорит именно с тобой.

— Для меня важно, — повернувшись и уставившись мне в глаза, требовательно произнесла она

— Постараюсь исправиться, — пообещал я шутливо и пошел в лабрум — бассейн в лаконике.

Есть еще один, поменьше, во фригидарии (холодной комнате). В латыни так много знакомых слов.

Пол в лаконике, стенки, ступени двух лестниц на противоположных концах и дно лабрума выложены каррерским белым мрамором. У меня с этой горной породой сложные отношения. Один из самых опасных грузов при морских перевозках, часто смещается и переворачивает суда. Поскользнуться и шмякнуться на мокром мраморе тоже можно запросто. Зато в жару приятно ходить по нему босиком и смотрится красиво.

В противоположной части лубрума плескались два пожилых пузатых мужичка, пришедшие из другого пропнигия. У одного на голове была плешь, и каждый раз, обмакнувшись, приглаживал руками мокрые волосы, чтобы закрывали ее. Вода была прохладная, а не холодная, как мне нравится. Зато чистая и без запаха хлорки, с которым у меня еще с советских времен ассоциируется любой бассейн. Жаль, мелковат, метр тридцать примерно. Я нырнул, перекувыркнулся под водой и вернулся к лестнице.

В этот момент из пропнигия вышла голая Флавия, даже губная помада и тени исчезли, и, сексуально покачивая бедрами, направилась к лабруму. Оба мужичка сразу позабыли о водных процедурах. У плешивого челюсть отвалилась до уровня воды. Моя спутница делала вид, что не замечает их. И меня тоже, хотя уверен, что это представление предназначено именно и только мне.

— Какая холодная! — произнесла она игриво, замерев на первой ступеньке, находившейся под водой, и дав мне полюбоваться вблизи своим телом, белым и безволосым, с вздернутыми сиськами с розовыми сосками и заметно выпирающим бугорком Венеры, разделенным впадинкой в нижней части, благодаря чему похож на голову рыбы с приоткрытой пастью.

Римляне не жалуют вагину, считают источником бед, причем и женщины тоже. Зато пенис в большом почете. Он нарисован на стенах многих зданий, и не только лупанариев (публичных домов), его ставят одного или рядом с ларами, пенатами и другими богами в домашних алтарях или в нишах на перекрестках, носят маленькие на гайтанах.

Убедившись, что я впечатлен, Флавия спустилась, повизгивая, по лесенке в пять ступеней на дно лубрума. Теперь я смотрел на нее сверху вниз, и мой взгляд очень нравился женщине, заводил. Она сочла, что завоевала меня, присела, погрузившись до подбородка, и замерла, улыбаясь по-сучьи: возьми меня!

Когда я подошел и попробовал обнять, выскользнула и произнесла тихо:

— Не здесь.

Если вытомить на медленном огне, пища будет мягче, но не обязательно вкуснее. Я, как от меня и ожидали, сделал вид, что обиделся, отошел. Так мы и плескались минут пять, изображая, что не замечаем и не хотим друг друга.

Решив, что клиент созрел, Флавия позвала:

— Пойдем в айлептерий.

Это помещение, где делают массаж. В дешевых термах они большие, с несколькими узкими каменными ложами. Здесь было несколько маленьких с одним более широким мраморным ложем в каждом, застеленным белым плотными льняными полотенцами. Вход закрывался прямоугольным куском тонкой светло-коричневой кожи.

Флавия зашла первой и произнесла:

— Опусти полог.

Так понимаю, это сигнал бальнеаторам (банщикам), чтобы не беспокоили клиентов.

Она легла на спину, закрыла глаза. Выбор за мной: могу массаж сделать, могу еще что-нибудь или просто рядышком посидеть. В последнем случае меня проклянут и забудут. Флавия не любит меня, иначе бы действовала не так умело и расчетливо. Я зачем-то очень нужен ей. Может быть, как ланиста, может быть, как воинственный самец, способный защитить, может быть, деньги нужны. Как догадываюсь, лечение раны влетело ей в копеечку. Луций Дуилий оплатил только первую помощь. На каждые бои он нанимает врача. Дальше лечишься за свои. При этом никаких других доходов у Флавии не наблюдается, если не считать небольшой выигрыш на тотализаторе. Скорее всего, все эти факторы вместе, плюс обычное желание бабы найти кого-нибудь с мозгами, чтобы выесть их в надежде, что компенсируют отсутствие собственных. Мне без разницы, почему она хочет быть со мной. Я тоже не люблю ее, но хочу. Других, красивых и не проституток, рядом со мной не наблюдается, а от воздержания начинает сносить крышу. Даже подумывал продать коня и купить рабыню. Молодая и непорченная стоит тысяч от пяти сестерциев, что в несколько раз дороже молодого раба-мужчины, а если еще и красавица, а мне хотелось именно такую, то потянет на все десять.

Флавия, наверное, надеется, что со мной будет не намного хуже, чем с мужем, которому давала редко. Не от хорошей же жизни он ходил по проституткам. Она не догадывается, что могу открыть ей дорогу в рай. Я провожу ладонью по ее теплой гладкой коже, едва касаясь, глажу энергией. Нежно сжимаю правую грудь, упругую, с шариком желез в глубине, который выскальзывает. Смещаюсь на живот, нажимаю на низ его. Лобок подается в ту сторону, и срамные губы начинают раздвигаться, облегчая доступ к клитору. Это тот орган, воздействуя на который легко сделать женщину шелковой. Если умеешь еще и довести до вагинального оргазма, она твоя. У меня богатый опыт в этом деле. Сделал ей два в одном — массаж внутримышечный. Получилось настолько хорошо, что стоны и вскрики Флавии переполошили термы, судя по гомону в коридоре, несмотря на то, что кусала сперва свою руку, а потом мою грудь, чтобы быть потише. Сделал вывод, что обидел ее, сказав, что во время боя кричит громко, как под мужчиной. Теперь знаю, что сражается она молча. Несмотря на шум, обслуга нам не мешала. Нравы сейчас намного проще, и термы отличаются от обычного лупанария только ценой и уровнем комфорта.

Ложе было недостаточно широким, чтобы разместиться вдвоем на спине, и я примостился на боку рядом с женщиной с порозовевшим от счастья лицом, прилипшим ко лбу чубчиком и к вискам локонам и подрагивающими бледно-красными губами, будто собиралась заплакать. Ее грудная клетка ходила ходуном, растягивая и визуально уменьшая сиськи, но розовые соски все еще торчали боевито. Я сдавил ближний между указательным и средним пальцами и как бы сдоил. Флавия дернулась всем телом и пискнула радостно. После чего нежно сжала мою руку двумя своими. Уверен, что у нее резко поменялись жизненные ориентиры. Раньше, как предполагаю, стремилась к богатству и славе, а теперь нашла новое удовольствие, которое ярче, чем оба первые вместе. Женщина живет в чувствах, одновременно поглощая и плодя их, а ничто так сильно не способствует этому, как взрывной секс. Разве что пытки, но они намного реже.

— Как мне хорошо с тобой! — со слезами в голосе молвила Флавия.

— Еще не вечер, — улыбнувшись снисходительно, повторил я.

— Лучше не может быть! — не поверила она.

— Еще не вечер, — повторил я в третий раз.

И она, наконец-то, поверила, и посмотрела по-другому, как обязана женщина смотреть на мужчину.

Глава 29

Тренируя других, не забывал и сам учиться. Пожалуй, единственным типом гладиаторов, с которым я ранее не встречался, был ретиарий. Эти гладиаторы считаются самыми непрестижными, не пользуются любовью публики, даже если постоянно побеждают. Может быть, потому, что оружие нетрадиционное для римлян. Обычно ретирарий сражался с секутором, изредка с мурмиллоном. Действовал примерно так же, как ловцы рыбы кастинговой сетью, которую в России будут называть накидушкой. Там она редко встречалась и кое-где считалась браконьерством. Зато в Южной Америке и Юго-Восточной Азии будет много рыбаков, владевших этим орудием лова на высочайшем уровне. Это профессионалы, зарабатывающие таким способом на жизнь. У них и сети большего диаметра, и закидывали дальше, и улов значительнее. Я любил наблюдать за ними, не предполагая, что сам окажусь в роли добычи.

Ретиарий из нашей школы, египтянин по прозвищу Рамзес, провел три с лишним десятка боев и заслужил звание лучшего в Риме в этом типе гладиаторов. Ему двадцать четыре года. Смуглокож и кареглаз. Невысок, худощав, гибок и ловок. Он попал в плен во время восстания, был куплен Луцием Дуилием, который правильно угадал, сделав из него ретиария. Выслужив свободу, Рамзес остался, чтобы заработать денег. Мы с ним быстро сошлись, потому что я говорил на египетском языке. Показал ему, как лучше нападать на секутора, с которыми он постоянно сражался, как уклоняться от ударов гладиуса и блокировать его трезубцем. В ответ он рассказал и продемонстрировал, когда ретиарий бросает сеть, какие движения рук надо отслеживать, чтобы предугадать момент броска. В том числе и той, что держит трезубец, чтобы случайно не зацепилась за него. Объяснил, что во время поединка есть всего одна попытка, потому что собрать сеть снова, отбиваясь трезубцем от противника, вряд ли получится. Более того, надо успеть скинуть с руки петлю шнура, чтобы не таскать сеть по земле за собой, иначе она обездвижит не врага, а тебя.

— В нескольких первых боях промахивался, и меня спасали скорость, ловкость и умение сражаться трезубцем. Боги были на моей стороне. Со временем научился выжидать и точно накрывать цель, быстро затягивая сеть, — поведал он и поделился планами на жизнь: — Дослужу до следующего теплого сезона и поплыву на родину, куплю большую деревянную лодку, стану настоящим рыбаком.

Ему пришлось передвинуть свои планы по времени после следующего боя, который чуть не стал для Рамзеса последним. Если бы гладиус воткнулся немного ниже, в живот, никакой бы нынешний врач не помог. К счастью, секутор всего лишь повредил легкое, причем несильно. Получается, что поделившись со мной своими секретами, Рамзес отдал мне или просто потерял часть своей удачи. Хотя и совсем уж неудачным бой назвать нельзя, потому что ретиарий все-таки выжил. Чтобы снять боль, я дал ему изрядную дозу опия, которая вырубила Рамзеса. Может быть, именно то, что он спал долго и почти не шевелясь, помогло ране быстро зажить.

С его коллегой я сразился во время следующего представления. Ретиарий был из «конюшни» Карфагенянина, что добавляло поединку остроты. На этот раз победителю пообещали всего двести сестерциев. Богатейший мунерарий больше не хотел рисковать деньгами. Как мне сказал перед боем Луций Дуилий, значительное большинство зрителей считало победителем меня. Флавия Ливия тоже поставила, причем не только свои, но и мои. Впрочем, это я думаю, что деньги мои, а она считает, что наши, то есть ее. Тратит, как она считает, экономно. Поскольку поклонников при живом сожителе ей иметь неприлично, а свои платить не желает за место в центре первого ряда на длинной стороне, теперь наблюдает бои с короткой стороны на бесплатном месте для обслуживающего персонала цирка и команд гладиаторов.

Мой бой был финальным, так сказать, гвоздем программы. Ради него и пришла большая часть зрителей. Меня встретили громкими криками, как раньше приветствовали других победителей. Кумиры меняются, а крики остаются прежними. Ретиарий был нубийцем. Климат в Северной Африке сейчас холоднее, чем будет во второй половине двадцатого и первой половине двадцать первого веков. Должны быть реки и озера, а также рыбаки. Может быть, этот ретиарий раньше ловил настоящую рыбу с помощью накидушки, но и не исключаю вариант, что был отобран на этот тип гладиаторов из-за не очень крепкого сложения и длинных ног, которые позволят бегать быстро и долго. Что могу точно сказать, он боялся. Меня или боя вообще — не знаю, но это было хорошо заметно, даже судья, пожилой сутулый мужчина в мятой тунике темно-красного цвета, от которого воняло перегаром и жареным луком, подбодрил его.

Я не дал ретиарию время на раскачку, атаковал сразу. Нумибиец успел отскочить, отмахнувшись от меня сетью. У него девятнадцать успешных боев и два проигранных, поэтому не получилось взять нахрапом. Тогда я начал вытанцовывать перед ним, заходя за правую руку с сетью, поддавливая, заставляя постоянно двигаться. Как мне сказал Рамзес, лучше не кидать ее в движении. Замер, дождался, когда враг выйдет на нужную дистанцию, сделал бросок. Я давал ему остановиться и самому напасть, внимательно наблюдая за руками. То ли это была грамотная тактика, то ли со страху позабыл, зачем нужна сеть, но ретиарий не спешил пускать ее в дело.

Беготня мне вскоре надоела, совершил неожиданный ход — развернулся и пошел к центру арены, давая понять, что мой соперник настолько никчемный, что ожидать от него решительных действий бесполезно. При этом внимательно наблюдал за реакцией зрителей. Они затихли, уставились на нас. Игра в поддавки не в моде в Риме. Я услышал, что нубиец повелся, решил рискнуть, последовал за мной. По распахнувшимся ртам зрителей, словно желали, но не решались предупредить меня, догадался, что ретиарий размахивается, чтобы метнуть сеть, и резко отшагнул вправо. Запущенная правой рукой, она всегда попадает немного левее. Разворачиваясь, заметил, что взял мало, и отпрыгнул еще дальше. Сеть упала на то место, где был мгновение назад. Я успел рвануть вперед и наступить на шнур, которым ее затягивают. Противоположный конец был не надет петлей на правую руку, как делает большинство ретиариев, а привязан к широкому кожаному ремню. Видимо, узел был типа морского, развязывающийся одним резким движением. Что-то пошло не так, и сделать это не получилось ни с первой, ни со второй, ни с третьей попытки. Я прыжком сократил расстояние между нами, уклонился от трезубца, криво направленного левой рукой, и нанес короткий рассекающий удар елманью сабли по правой, незащищенной между запястьем и локтем, перерубив лучевую кость. Из раны хлынула алая кровь. Еще один раскрученный боец Карфагенянина вряд ли вернется в строй. Вторым ударом я на всякий случай рассек шнур и отступил к сети, которая валялась на земле, вытоптанной в этом месте, ни травинки. Зрители взревели от восторга.

Из-за обильной потери крови смуглое, почти черное лицо нумибийца быстро посветлело, но не побелело, а посерело. Продолжать бой, демонстрировать неуместное геройство ретиарий явно не собирался. Судья понял это и объявил меня победителем. Еще двести сестерциев будут промотаны Флавией Ливией. Вдобавок, благодаря ставке на мою победу, она поимела еще почти столько же.

Глава 30

Я живу в ее квартире на втором этаже шестиэтажной инсулы. Это Флавия так решила, чтобы иметь под боком того, кто доставляет удовольствие, и не тратить деньги на содержание жилища. Теперь оплачиваю я. Точнее, откладываю на следующий полугодичный платеж, который будет через полтора месяца. Обходится оно в шесть с половиной тысяч сестерциев в год. Первый платеж был сделан Флавией, когда арендовала квартиру. Мула я продал владельцам своего предыдущего жилья. Молочница так привыкла к нему, что купила за четыре тысячи сестерциев. Как сказал их сосед, который покупал скот в деревнях и перепродавал на Бычьем форуме, мула можно было загнать за три-пять тысяч. Сошлись на среднем арифметическом. Как позже я узнал, сосед приврал. Можно было продать и за семь-восемь. Зато с конем не продешевил, уступил на Бычьем рынке за девять с половиной тысячи романизированному кельту, который служил во вспомогательных войсках.

Квартира состоит из большого холла с узким горизонтальным прямоугольным окном под потолком в стене, выходящим на улицу и застекленным тремя мутноватыми кусками в деревянной раме. Сверху закреплено на кожаных петлях, поэтому нижняя часть открывается внутрь, и надо вставить подпорку, чтобы не закрывалось. В холодное время года в оконную нишу вставляется деревянный щиток. Пол выстлан в шахматном порядке черными из вулканического туфа и светлыми из известняка квадратными плитками со стороной около полуметра. Это, так сказать, бюджетный вариант мраморного пола. По обе стороны холла по две темные комнатушки с занавесками, которые почти все время открытые. Римляне предпочитают жить на виду. В тех, что слева, спят хозяева, но обычно оба в одной из них: или мне лень возвращаться в свою конуру, или Флавия среди ночи приходит в мою, потому что приснился дурной сон. Такие сны у нее после каждой нашей размолвки, чтобы утром спросонья, до включения мозгов и обид, позаниматься сексом и помириться. В ближней от двери правой спит пожилая рабыня-мамка Минора (Младшая), родившаяся в Риме и не ведавшая, кто по национальности. Она ухаживает за хозяйкой всю свою жизнь и считает дочерью. В дальней находится что-то типа кухни. Там хранятся продукты и стоит железная переносная жаровня, которую для приготовления пищи переносят или к окну, или к двери, специально открытым, чтобы дым уходил, или ставят в холодное время года возле спальни хозяйки. Впрочем, по ночам у Флавии теперь есть биологическая грелка, а готовим дома редко, когда я решу запечь что-нибудь, купленное на рынке. Обычно заказываем на вынос или ходим в харчевни разного уровня качества и санитарии, одна из которых прямо во дворе нашего дома неподалеку от выгребной ямы и большого каменного кувшина с деревянной крышкой, в который обитатели инсулы сливают мочу, что входит в условия оплаты жилья. Кстати, мою сожительницу и ее рабыню удивляет, когда я покупаю последней ту же еду и в таком же количестве, что и нам. Раньше она питалась объедками со стола хозяйки, и для обеих это было в порядке вещей. Рабыня и сейчас перекладывает лучшие куски из своей порции на тарелку Флавии, но не мне, варвару.

Само собой при наличии двух болтливых баб трудно было ожидать, что я и дальше останусь непонятно кем. Хоть я всячески отрекаюсь, все соседи знают, что гладиатриса Одиссея живет со знаменитым гладиатором Крокутой, и считают, что мы достойны друг друга. В дни представлений нас провожают благожелательными напутствиями, а по возвращению поздравляют с победой. В дни тренировок отправляемся в лудус вместе. Я отсоветовал Флавии ездить на портшезе. Рядом со мной к ней не липнут навязчивые поклонники, а заживающей ноге нужно больше двигаться, чтобы быстрее восстановилась. Я после перелома ноги два месяца ходил на костылях и с полгода с тростью, пока врач не решил, что буду хромать всю жизнь. После этого я выбросил трость и начал каждый день наматывать по несколько километров пешком и ходить на танцы. Примерно через год хромал только во время сырой погоды, когда ныла сломанная кость, а еще через три прошло и это. Как ни странно, Флавия поверила мне и отказалась от портшеза и трости, но первые пару недель ходила, опираясь на мою левую руку, постепенно и все чаще забывая делать это.

Я занимаюсь, в том числе, и с ней, изображая Гераклиду, поединок с которой неизбежен. На гладиаторском Олимпе тесно для двух сук, одна должна сдохнуть. Соперница уже выздоровела и провела бой, победив. Я учу Флавию в первую очередь предугадывать действия Гераклиды и не только ее, любого противника. Каждый из нас неосознанно перед любым важным действием выдает себя мимикой, жестами, телодвижениями. Надо научиться замечать и «читать» их. Кстати, у женщин это получается лучше. Они более зависимы от окружающих, вынуждены подстраиваться, поэтому внимательно отслеживают тех, от кого зависят. Флавия схватывает на лету. Меня уж точно «читает», как открытую книгу, особенно, когда сержусь, перестаю контролировать себя, что случается очень редко, несмотря на все ее старания. Она обожает бесить меня, чтобы и самой наполниться эмоциями. Когда недобирает в постели, компенсирует таким вот способом.

После тренировки мы идем в термы. Теперь уже просто помыться без кувырканий в айлептерии со сладкими стонами. Такой здесь распорядок дня. Уважающий себя римлянин трудится с раннего утра и до полудня, редко часов до двух. В самую жару те, у кого есть деньги, идут в термы, у кого нет — на берег Тибра или, на худой конец, какого-нибудь ручья. По пути перекусывают в забегаловке, которая по карману. Обед — второстепенный прием пищи. Первое место занимает ужин, перед которым надо отдохнуть, расслабиться. Многие спят час-два. В жару вкалывают только рабы, но это ведь не люди. Так думает каждый римлянин, даже сын вольноотпущенника.

Как-то в термах мы лежали с Флавией в тепидарии, разогревались перед парной. В этом помещении на нее всегда нападает словесный понос. На этот раз она решила поделиться со мной планами на будущее.

— Я решила после боя с Гераклидой уйти из гладиатрис. С ней обязательно сражусь. Отомщу за то, что ранила меня. Если откажусь, решат, что струсила, — проинформировала Флавия таким тоном, что я догадался, что решение окончательное, обсуждению не подлежит.

— Давно пора. Удивляюсь, зачем ты полезла в эту клоаку⁈ — произнес я.

— У меня был сложный период в жизни, — коротко ответила она.

В предыдущие дни рассказывала мне разные версии. Само собой, виноваты были все, кроме нее. В первую очередь муж, промотавший ее приданое, хотя мне показалось, что дело было не в деньгах. Ей просто не хватало внимания и любви. В то время был жив ее младший брат, которому и доставалось все это от родителей. Он погиб в Астурии месяца полтора назад. Служил в свите Публия Каризия. Тело кремировали, собрали прах в глиняную урну, привезли в Рим и отдали родителям, которые поместили ее в семейный склеп, принеся в жертву богине Церере свинью. Перед закланием животное посыпали мола сальсой — священной смесью соли и прожаренной и размолотой полбы. Из туши вынули эксту (кишечник), которую осмотрел жрец и сообщил, что боги приняли жертву. Иначе бы пришлось убивать вторую свинью. Вчера, через восемь дней после похорон, был поминальный пир. Я на обоих мероприятиях не присутствовал, знаю со слов сожительницы. Флавия как-то не очень настойчиво предложила сопроводить ее, а когда я отказался, вздохнула облегченно.

— Хотела позлить родителей. Стала позором семьи. Они никому не говорят, что я гладиатриса, но все и так знают. Я ведь выступаю без шлема, — выдала она очередную версию, в которую я поверил сходу.

Жизнь женщины делится на три периода: во время первого она бесит родителей, во время второго — мужа, во время третьего — зятя. После гибели худшей половины в ее жизни образовалась пустота, которую решила заполнить возвращением в первый период. План удался на славу.

— На поминальном пире отец сообщил мне, что собирается уйти со службы и перебраться на виллу. Она на берегу моря неподалеку от Остии. В детстве я проводила там каждое лето. Он сказал, что, если я перестану дурить, выйду замуж и рожу внука, домус в Риме достанется мне, а после смерти родителей еще и вилла, — выложила Флавия новость, которая не давала ей спать всю ночь.

— Они нашли тебе жениха? — поинтересовался я.

— Да, — после паузы призналась она, не дождалась моих вопросов и продолжила: — Но я могу сама выбрать, кого захочу. Родители не будут возражать, — и добавила иронично: — Лишь бы ушла из гладиатрис!

— Я с ними полностью согласен, — высказал свое мнение.

— Тебе не важно, за кого я выйду замуж? — задала она вопрос, не глядя на меня.

— Насколько знаю, вариантов у тебя два и оба плохие: или ты послушная дочь, или я. Во втором случае могут возникнуть проблемы с наследством, — предупредил ее.

— Так ты не против жениться на мне? — теперь уже глядя мне в глаза, спросила Флавия.

Давненько мне не делали предложений руки и сердца.

— У меня тоже два варианта и оба хорошие: или соглашусь, или утром не проснусь, — шутливо произнес я.

— Ты можешь хотя бы во время важного разговора быть серьезным⁈ — обиженно молвила она.

— Тебя не поймешь. То требуешь не быть занудой, то требуешь быть, — продолжил я бесить ее.

Флавия обиженно засопела. Наверное, тоже редко делает предложения руки и сердца.

Поняв, что переборщил, что сейчас заревет, я успокоил, соврав:

— У моего народа принято считать, что женщина — твоя жена, если делишь с ней кров, хлеб и ложе. Мы с тобой давно уже так живем.

Все равно она понятия не имеет, какие обычаи у галлов. Тем более, что у разных племен они отличаются, порой кардинально.

Флавия все-таки заплакала, но от счастья. Видимо, знакомый варвар был лучше незнакомого римлянина.

Глава 31

Никто из богатых и знаменитых не захотел умирать летом, поэтому перерыв между боями затянулся почти на два месяца. За это время Флавия выздоровела окончательно и прошла хорошую подготовку. По уровню владения гладиусом и скутумом она теперь не уступала старому центуриону. Правда, одно дело на тренировках, а другое — в бою, где опытный, хладнокровный воин расправился бы с ней запросто. На ее счастье противостояла Флавии такая же свихнувшаяся баба.

Их бой был предпоследним. На этот раз на моей будущей жене была портупея из таких же широких кожаных полос, как у соперницы. Мне удалось донести, что это в первую очередь защита, пусть и небольшая и слабая, а не способ спрятать сиськи. Иногда такая мелочь может спасти жизнь. Если так хочется похвастаться прелестями, пусть сделает это после боя, сняв портупею и обогнув арену по овалу. Меня обозвали ревнивым варваром, но портупея была надета.

Я в порядке исключения наблюдал с трибуны для гладиаторов, поставив на победу Флавии тысячу сестерциев — почти все, что осталось у нас на данный момент. Шансы на победу были пятьдесят на пятьдесят. То есть получу или шиш с маком, или свое и девяносто процентов сверху. Десятую часть заберет букмекер.

Одиссея напрочь забыла все, чему я учил. У малоопытного воина в бою вылетают из головы все инструкции и советы, работает на инстинктах. С громкими криками, благодаря которым напоминала мне одну известную российскую теннисистку, она бросилась в бой, собираясь быстро уничтожить соперницу. Не тут-то было. Как догадываюсь, с Гераклидой поработали толковые ланисты, «заточили» ее под Одиссею. Она успевала вовремя уйти с линии укола или подставить щит. Была бы быстрее и решительнее, завалила бы мою сожительницу во время первых же атак. Гераклида не сделала это и поплатилась.

Первый порыв не принес результата, поэтому Одиссея успокоилась и вспомнила мои наставления. Я понял это по тому, что наконец-то начала заходить за правую руку соперницы и реже и тише орать, а решающий удар нанесла и вовсе молча. Может быть, именно это и поспособствовало успеху. Гераклида, как я заметил, когда слышала крик, сразу закрывалась щитом и опускала гладиус ниже, чтобы опять ранить в бедро. Одиссея, как я натаскивал, неожиданно и быстро зашагнула за правую руку соперницы и нанесла ей укол в печень, а не выше, как пыталась раньше. Выдернув окровавленный клинок, замерла, не веря в свое счастье, после чего с яростными криками пронзила Гераклиду еще несколько раз, продолжая делать это, даже когда та, наверное, уже мертвая, падала. Колола и орала все громче и громче, хотя, казалось бы, дальше некуда, умудряется перекричать беснующихся на трибунах зрителей.

Это было нарушением негласных правил гладиаторских боев. Убивать можно преступников, которых таким способом казнили, или залетных гладиаторов из маленьких провинциальных лудусов, или зазнаек-римлян, решивших, что это легкий способ стать знаменитым. Раскрученных бойцов из «конюшен» известных мунерариев, договорившихся между собой, надо было ранить легко, чтобы не мог продолжать поединок. И победил, и все живы, и тебя пощадят в следующий раз. Все-таки в каждого такого гладиатора вложено много денег, которыми разбрасываться негоже. Да, бывали, так сказать, «издержки», но чисто случайно. Предполагаю, что этот чрезмерный выплеск эмоций Одиссеи был не только местью за ранение, а еще и прощанием с неудачным браком и позорным гладиаторским прошлым и настоящим. Одиссея принесла жертву богам в благодарность, что избавилась от всего этого.

Увидев Гераклиду у своих ног в луже крови, Флавия, в девичестве Летилия, отшвырнула скутум и гладиус, помахала двумя руками зрителям, медленно сделав два оборота. Было заметно, как ее прет от восторга зрителей. С моего места не было видно, но уверен, что она плачет.

— Я ухожу навсегда! — крикнула Флавия, стоя лицом к длинной южной стороне, на которой самые престижные места, потому что там больше тени, повернулась на сто восемьдесят градусов и повторила для зрителей северной.

Не уверен, что ее услышали. Рев на трибунах стоял такой, будто пообещала отдаться каждому зрителю.

Продолжая махать в воздухе руками, теперь уже бывшая гладиатриса направилась к короткой восточной стороне, где был выход на арену из служебных помещений и ждал я. По пути разминулась с двумя лорариями с носилками для выноса трупа и третьим с мешком с песком, чтобы засыпать кровь.

— Я победила! — размазав слезы на щеках, оповестила она и повисла на моей шее.

Ее горячее тело еще тряслось от переполнявших эмоций и пахло, как во время занятий любовью. Я даже начал реагировать, а сейчас не время и не место.

— Молодец! — похвалил я. — Всё, ты больше не гладиатриса Одиссея, а Флавия Октавия.

Уверен, что вторая часть ей понравилась больше, чем похвала.

Освободившись от ее рук, сказал:

— Мне надо выходить.

— Я буду молиться за тебя богине Виктории! — пообещала Флавия.

— Лучше забери выигрыш в девять сотен сестерциев и повтори ставку на меня, — посоветовал я.

Делать самому ставки на свою победу — дурная примета.

Сражаться мне предстояло с гопломахом, изображавшим греческого гоплита. Вооружен копьем-дори длиной около трех метров и коротким прямым кинжалом-ксифосом. Щит-гоплон круглый бронзовый, который еще называли аргосским в честь города Аргос, где то ли был изобретен, то ли изготавливали. На голове коринфский шлем, как у меня, но с гребнем из конских волос, покрашенных в красный цвет. На правом предплечье бронзовая маника. На ногах обмотки из дерюги высотой до колена и при этом босой. У каждого свой вкус.

Он сразу попер в атаку, держа дори над плечом и действуя им быстро. Я работал больше ногами и туловищем, уклоняясь от железного наконечника длиной сантиметров двадцать, плоского, листовидного, без ярко выраженного ребра жесткости. По возможности отбивал древко саблей косыми ударами, после которых оставались надрезы или счесывалась стружка. Перерубить прямым ударом древко из крепкого и упругого ясеня трудно, даже если зафиксировать его на твердой поверхности, а уж когда держат на весу, и вовсе нерешаемая задача. Зато множество мелких надрезов, в конце концов, могли сыграть свою роль. Оставалось только продержаться так долго. Я больше надеялся на то, что вымотаю соперника. В отличие от меня, на нем больше доспехов и надо таскать щит. С другой стороны получалось так, что я работал по внешнему радиусу, а он по внутреннему, расходуя меньше сил.

Я таки убаюкал его однообразными действиями. Постоянно заходил за правую руку, имитировал одинаковые атаки справа, отпрыгивал в ту же сторону от его копья или отбивался от него саблей. Я чувствовал, как в нем зрело решение поймать меня на этом маневре. Один раз он, громко шмыгнув носом, дернулся, но не довел до конца. Я даже притормозил, чтобы он убедился, как легко мог победить. Когда в следующий раз услышал его шмыганье, отпрыгнул от копья не вправо, как обычно, а влево, и мой противник, повернувшийся вправо, чтобы поймать меня там, оказался ко мне открытым левым боком и немного спиной. Инерция помешала ему быстро повернуть в обратную сторону, и я успел в два прыжка разорвать дистанцию и рассечь руку в районе плечевого сустава и немного зацепить спину. Рана была неглубокая резаная, из которой ручьем хлынула кровь. Я отскочил на безопасную дистанцию, крутнувшись и отбив копье саблей.

Гопломах сперва не собирался сдаваться. Наверное, решил, что рана не очень серьезная, ведь левая рука все еще удерживала щит. Он попер в атаку, теперь уже не обращая внимания на мои подставы. Продержался минуты три-четыре. К тому времени щит стал слишком тяжел. Да и потеря крови, наверное, сказалась, потому что движения стали медленнее, вялыми. После очередной безуспешной попытки проколоть меня копьем, противник вдруг попятился и посмотрел на судью, довольно азартного мужичка, который ахал и охал громче зрителей. Не знаю, из какого он сословия, кто по жизни, но похож на трактирщика. Видимо, судье тоже надоело носиться по арене вслед за нами или получил инструкцию от мунерария Карфагенянина не допустить потерю его гладиатора.

Жестом приказав мне остановиться, он обратился к моему противнику:

— Ты слишком ослаб, не можешь продолжать бой?

— Да, — подтвердил гопломах и выронил щит, показав два пальца, указательный и средний, левой руки, покрытой кровью от плечевого сустава до кисти, с которой красные тягучие капли бесшумно падали на сухую серую землю.

— Поединок окончен! Победил Крокута! — объявил судья.

Зрители поняли это и сами и заорали до того, как он начал говорить.

Флавия встретила меня у входа в подсобные помещения, повисла на шее, радостно крича:

— Ты самый лучший, смелый и опытный гладиатор Рима!

— Мунерарии так не считают, судя по тому, сколько платят мне, — возразил я и пошел вместе с ней в помещение нашего лудуса, чтобы стереть пот мокрым полотенцем и переодеться.

За этот бой мне отвалят двести пятьдесят сестерциев — всего на четверть больше, чем заплатили Флавии.

— Ничего, зато мы на ставках заработали много! — сообщила Флавия. — Сейчас схожу получу.

— Какая была на меня? — поинтересовался я.

— Один к шести, — ответила она.

— Всего-то полторы сотни, — пренебрежительно молвил я, уверенный, что поставила, как приказал, всего тысячу.

— Нет, больше трех сотен! — радостно объявила моя сожительница. — Я поставила на тебя все твои деньги и свои добавила!

А ты азартна, Флавия! Учту это на будущее.

Глава 32

Домус семейства Летилиев находился в престижном районе возле Капенских ворот Сервиевой стены. По преданию эту стену высотой десять метров сложили из туфа в дремучие времена правления легендарного царя Сервия. Не по преданию — после нападения кельтов в мою предыдущую эпоху. Карфагенские купцы, бывавшие в то время в Риме, с иронией рассказывали, как варвары-латиняне собрались защититься от других варваров, огородив высокой стеной все семь холмов, на которых расположен их город. Теперь Рим вылез далеко за пределы этой стены и обзавелся более новой, высокой и крепкой. Новые территории застроили инсулами и заселили голодранцами. В одной из них живем и мы с Флавией. Район, где был расположен домус, начинался от восточного склона Палатина и шел до Капенских ворот, после которых улица превращалась в Аппиеву дорогу, соединявшую столицу с портом Бриндизий на берегу Адриатического моря. По планировке здание было типичным двухэтажным с глухими стенами, смотрящими на улицу, разве что размера скромного. Из-за этого при всего лишь двух хозяевах, двух гостях и пяти рабах казался переполненным. Может быть, так казалось только мне, привыкшему к большому личному пространству.

Титу Летилию сорок восемь лет, а его жене Цецилии на год меньше. Я все думал, в кого пошла рыжая дочка. Оказалось, что в маму, порядком располневшую. Она родила шестерых детей. Только двое дотянули до совершеннолетия и только Флавия, четвертая по счету, все еще жива. Папа брюнет с вытянутым смурым лицом, с которым надо подаваться в прокуроры. Волею судьбы он оказался в магистрате своего района одним из четырех чиновников, занимавшихся в основном организацией религиозных церемоний и надзором за пожарной командой. Как минимум, раз в неделю в Риме что-нибудь горело, из-за чего во дворе каждой инсулы должна быть большая бочка, наполненная водой. В нашем бочка была, а с водой ситуация складывалась интереснее. Из нее постоянно брали на хозяйственные нужды те, кому влом идти до фонтана, а желающих наносить бесплатно не наблюдалось.

Нас приняли в атриуме, небольшом, с четырьмя колоннами, поддерживавшими крышу, по углам имплювия (бассейна). В левом дальнем углу стоял большой деревянный сундук с бронзовой рукояткой сверху, в котором хранят семейные сокровища, а в правом — ткацкий станок, как догадываюсь, давненько никем не напрягаемый. Родители вели себя чопорно, будто недавно занюхали по дорожке свежего нафталина, о возможности получения которого римляне еще не додумались. Меня долго рассматривали, как коня, который должен будет возить их доченьку (не брыкливый ли, не понесет?), а потом усадили на пуфик с темно-красной подушкой, набитой овечьей шерстью, в стороне от Флавии, как бы давая понять, что мы пока порознь, хотя прекрасно знали, что давно сожительствуем. У меня было острое желание послать их и уйти. Сдерживала просьба Флавии. Ей очень хотелось помириться с родителями, причем не только ради домуса. Получит его или нет — большой вопрос. Пообещали — не значит выполнили. Может быть, станет владелицей после их смерти, а может быть, нет. Я видел много прибацанных родителей, которые раздавали свое богатство льстивым негодяям, лишь бы не досталось собственным детям, которых не сумели воспитать и потому возненавидели. В то же время я понимал, что и родителям край как хочется возвращения блудной дочери. Так что этот спектакль с почти предсказуемым финалом, который могу испортить только я, если шибко постараюсь.

— Мне сказали, что ты гладиатор, — начал разговор глава семейства таким тоном, будто узнал, что это именно я украл у него кошелек.

— Да, мне несказанно повезло, — с серьезным лицом произнес я. — Обычно без обучения в лудусе не берут.

— Мне кажется, что это не та профессия, имея которую заводят семью, — высказал он свое мнение.

Флавия попросила не говорить ее предкам о том, что император задолжал мне пятьдесят тысяч денариев, хотя видела документ. Все еще не верит, что он подлинный, и знает, что предки тоже сильно усомнятся.

— Полностью согласен. Гладиаторам слишком много платят, а это может разбаловать, — продолжил я прикидываться дураком.

Судя по выражению лица, будущий тесть начал о чем-то догадываться.

— Флавия сказала, что ты сделал для нее очень красивую губную помаду, — вмешалась будущая теща, которой, как догадываюсь, сильнее, чем мужу, не хотелось разругаться со мной.

Цецилия лучше понимает, что впарить приличному человеку бывшую гладиатрису, то есть по нынешним меркам предельно опороченную женщину, потому что считается, как и проститутки, торгующей телом, без большого и реального, а не будущего, приданого не получится. Люди их круга слишком расчетливы. Для любви есть любовницы и наложницы, а жена обязана иметь личные средства для обеспечения того образа жизни, на который претендует. При таком раскладе максимум, на что может надеяться ее чадо — вдовец-трактирщик или мелкий торговец, которому перспектива пожить когда-нибудь в домусе вскружит голову. Варвар-гладиатор, имеющий римское гражданство, тоже из этой корзины. Тем более, дочь уже сожительствует с ним, что при сроке от года дает право считать законным браком.

У римлян есть древний закон, который блюдут до сих пор: любая вещь, найденная человеком, через год становится его собственностью, а брошенный земельный участок, дом — через два. Если Флавия проживет со мной триста шестьдесят пять дней, то станет моей вещью. При этом имеется уловка: женщина может провести три ночи подряд в каком-нибудь другом месте, включая домус родителей, и тогда отсчет обнулится, начнется новый.

— Многие мои знакомые с удовольствием купили бы ее. Цвет хороший, не очень яркий, как раз для замужних женщин, — продолжила она.

У меня было много свободного времени и не было желания травиться киноварью, поэтому изготовил воск розы, добавил к нему немного пчелиного, более стойкого, оливковое масло, крахмал для текстуры и кармин на роль красителя. Последний добывают в районах южнее Кавказских гор из самок насекомого кошениль. Персы называют его сакирлат, а римляне — скарлатум. Купил в лавке, где продавались красители для тканей. В итоге получилась не просто безопасная, а заживляющая губная помада матового цвета, который нравится женщинам, более-менее удовлетворенным своим нынешним семейным положением. Флавии сперва не очень приглянулась, потому что желала быть ярче, но быстро привыкла, потому что мое средство смягчало губы, а не сушило, как киноварь. Вдобавок зажили болячки, трещинки, которые постоянно появлялись при употреблении пигмента, полученного из ртутной обманки.

— Можно будет и этим заняться, — не стал я спорить, хотя особого желания превращаться в парфюмера не имел. — Еще знаю, как делать ароматное твердое мыло.

У римлян, при всей их любви к термам, оно пока не в ходу. Предпочитают, как и греки, мазаться оливковым маслом и соскребать его. Для стирки используют вонючее жидкое мыло на основе животных жиров, причем в первую очередь делают это с тканями перед покраской, чтобы краситель ровнее впитывался.

— Еще мог бы преподавать греческий язык. Флавия сказала, что у тебя мама гречанка, говоришь свободно, — сказала Цецилия, явно заинтересованная, чтобы я понравился ей.

Профессия учителя особым почетом не пользуется, хотя смотря где и кому преподавать. Одно дело обучать детей знатного богача у него дома и получать приличную оплату или хотя бы в частной школе для среднего класса, а другое — за гроши группу детей из бедных семей, проводя уроки прямо на тихом отрезке улицы или в тупичке.

— Владею не только греческим, но и галльским, египетским, ивритом, фарси, — сообщил я.

— Подтверждаю! — радостно встряла в разговор Флавия. — Он в лудусе со всеми разговаривает на их родном языке!

Ее мама, услышав слово лудус, скривилась, но нашла и положительную сторону в услышанном:

— Мог бы переводчиком устроиться. Тоже хорошая профессия.

Была у меня мысль до того, как стал гладиатором, попробовать себя в этой профессии. Платят там лучше, чем учителям, но относится это только к чиновникам-переводчикам. Остальные подрабатывают на рынках от случая к случаю.

— У тебя хорошая память на лица, имена, даты? — поинтересовался тесть и объяснил: — Знаю сенатора, которому срочно нужен номенклатор. Обещает платить десять тысяч сестерциев в год.

Номенклатор — это что-то типа личного секретаря и заодно ходячая записная книжка, ежедневник-планировщик и архив личных дел всех, с кем общается работодатель. Есть люди, и я встречал таких, которые помнят всех, с кем пересекались хотя бы раз, в лицо, по имени и всю остальную информацию, в первую очередь грязные сплетни. Оборотной стороной медали является слабое умение пользоваться всем этим. Бодливой корове бог рогов не дает. Обычно обслуживают интриганов-манипуляторов, мошенников, которые часто забывают, кого, как и сколько раз кинули.

— К сожалению, плохо запоминаю людей, — ответил я.

— Я тоже, — признался Тит Летилий.

Вот и появилась первая точка соприкосновения. Общие недостатки сближают людей быстрее, чем достоинства.

Поскольку мне уже надоел перебор никчемных профессий, проинформировал семейство Летилиев:

— У меня навыков больше, чем вы думаете. Если решу уйти из гладиаторов, то проблем с зарабатыванием денег не будет. На худой конец устроюсь декурионом турмы в кавалерию Преторианской гвардии, как мне предлагали.

— Я слышал, туда берут только уроженцев Италии, — усомнился будущий тесть.

— Для меня сделают исключение, — уверенно соврал я.

Если не верят, когда говоришь правду, обязательно поверят, когда обманешь. Так и случилось.

— Сколько платят декуриону? — поинтересовалась будущая теща.

— Знаю, что рядовой преторианец получает семьсот пятьдесят денариев в год. Декурион, наверное, больше раза в три-четыре, но сколько точно, без понятия. Я тогда не собирался устраиваться к ним. Знаю, что преторианским платят больше, чем армейским. Предполагая, что буду получать около десяти тысяч сестерциев в год, — наплел я.

Это, конечно, не та сумма, о которой мечтают родители Флавии для своей дочери, но, если не надо будет платить за аренду жилья, с лихвой хватит на средний римский уровень жизни, за который им будет не стыдно.

— Когда ты собираешься уйти из гладиаторов? — задал последний вопрос Тит Летилий.

— Когда вернется император Октавиан Август. Без него этот вопрос не решить, — ответил я.

— Он тебя знает? — полюбопытствовал будущий тесть.

— Конечно. В моем возрасте получить досрочно римское гражданство можно только по личному указу императора, а он не подпишет, если не узнает, кому и за что. Мы с ним болтали, как с тобой, — похвастался я.

Мне опять не поверили.

Глава 33

Рано или поздно я должен был встретиться с этим гладиатором из «конюшни» Карфагенянина. Слишком знамениты стали мы оба, а Олимп — не портовая таверна, на двоих не рассчитан. По одним слухам он попал в плен во время одной из постоянных войн на территориях, населенных фракийцами. Кельты занесли им свежую кровь и заряд пассионарности, растворившись среди аборигенов. По другим — сын вольноотпущенника, решивший прославиться. Мне больше нравится вторая версия. По типу этот гладиатор был фракийцем и погоняло имел в тему и скромнее моего — Спартак. Якобы взял его в честь былинного фракийского царя, а не вождя восставших рабов, погибшего всего-то сорок шесть лет назад. Еще живы ветераны, которые участвовали в сражениях с ним. Ходили слухи, что замутил это все Митридат, правитель Боспорского царства, воевавшего в то время с римлянами. Мол, поэтому Спартак, дойдя до Альп, и повернул в обратную сторону. Боспорскому царю надо было, чтобы конфликт на Апеннинском полуострове продолжался, как можно дольше. Погоняло гладиатора провоцировало, заставляло говорить о нем, что способствовало притоку зрителей на трибуны. Реклама не бывает плохой. Она есть или нет. Да и по жизни Псевдоспартак был понторезом. То и дело по Риму разносились новости о выходках этого гладиатора: приставал к девушкам из знатных семей или замужним женщинам, избивал обывателей от скуки, устраивал погромы в забегаловках, а однажды поджег инсулу, из которой его выселили за долги. Другого за такое давно бы выслали туда, куда фракийцы телят не гоняли, или даже казнили, а этому все сходило с рук. Говорят, Карфагенянин прикрывал, используя связи. Спартак был его курицей, несущей золотые яйца, постоянно побеждая на арене. У этого гладиатора уже больше тридцати побед, но над слабыми противниками. То ли его сочли достаточно готовым к поединку с сильным противником, то ли меня ослабевшим, то ли Карфагенянину надо было срочно расправиться со мной. В последнее время лудус Луция Дуилия стал набирать силу, претендуя на роль лучшего в Риме. Его гладиаторы, благодаря, в том числе, и мне, как ланисте, побеждали намного чаще, чем проигрывали. В наш лудус потянулась римская молодежь за риском и славой. Луцию Дуилию теперь не надо было покупать рабов — главная статья расходов. Тратил деньги только на обучение, питание и снаряжение.

— Готов с ним сразиться? — спросил Луций Дуилий одну из своих золотых куриц — меня.

— За пять сотен, — ответил я, придерживаясь принципа, что чем больше тебе платят, тем выше ценят.

— Не уверен, что Карфагенянин согласится, — усомнился мунерарий.

— Куда он денется⁈ — ухмыльнувшись, произнес я. — Или пусть Спартак и дальше побеждает слабаков. Его уже и так называют победителем тиро (новичков).

— Хорошо, я поговорю с Карфагенянином, — пообещал Луций Дуилий.

Оказалось, что я лучше разбирался в психологии мунерариев, как минимум, одного из них. Предстояли выборы претора, ведавшего судебными процессами между римскими гражданами. Якобы кандидаты собирались исполнять эту обязанность безвозмездно, однако желающих пострадать за народ было хоть отбавляй. Так вот один из кандидатов Луций Юний Силан решил подмаслить избирателей, оплатив гладиаторские бои. Сразиться должны были пятьдесят пар из четырех лудусов. По просьбе заказчика миритиями (финальными поединками «звезд») будут два боя: ретиярия Рамзеса с мурмилоном Ганнибаалом и мой со Спартаком. Проходить представление будет в круглом амфитеатре Тита Статилия Тавра, построенном четыре года назад рядом с театром Помпея. Похож на уменьшенную копию Колизея, которого пока нет. Снизу каменный, сверху деревянный. Более удобный для зрителей, но менее вместительный, всего тысяч на шестьдесят сидячих мест и, как утверждают, примерно столько же стоячих на самой верхней деревянной галерее, на которой время от времени ломаются доски, и счастливчики отправляются в полет. Цирк Фламиния закрылся на ремонт: начали возводить храм Нептуна на короткой стороне напротив служебных помещений. Каким боком этот бог связан с гладиаторскими боями, понятия не имею. Предположил, что после окончания строительства будем сражаться, плавая на плотах или по колено в воде.

В ночь перед боем я проснулся от кошмара. Запомнил, что было очень страшно, но забыл, что именно снилось. Со мной редко такое бывает. Обычно что-нибудь да запоминаю. На этот раз как обрезало.

Флавия тоже проснулась и сделала вывод:

— Боги предупреждают тебя, что будет тяжелый поединок.

Она спит очень чутко, реагируя на мой эмоциональный фон, паразитируя на нем. Порой мне кажется, что видит те же сны, что и я, хотя утверждает обратное.

— Не надо было соглашаться на этот бой, — решила Флавия.

Умеет успокоить. У нее включился инстинкт гнездования, в котором есть обязательный второстепенный персонаж — живой муж. В предсказание друида, что я погибну на море, а не на суше, она не верит. Варварский друид не чета римскому авгуру, который по полету птиц предсказывает события.

Амфитеатр Статилия и для гладиаторов намного удобнее цирка Фламиния. Нам с Рамзесом отвели отдельную комнату без двери и окон, освещенную масляной лампой, заправленной какой-то вонючей гадостью. К нам тихим гулом доносился рев зрителей на трибунах. Я, как обычно, развалился на ложе в нише, застеленным матрасом с соломой. Коллега занял соседнюю. Мы вяло обменивались фразами на египетском языке, чтобы не думать о предстоящем бое, не накручивать себя. Рамзесу повысили награду за победу до трехсот пятидесяти сестерциев, поэтому дата завершения карьеры гладиатора и отъезда на родину начала смещаться влево. После ранения и больших расходов на лечение она передвинулись резко вправо, а теперь вернулись на начало навигации в следующем году.

— Если будешь в Александрии, спросишь у рыбаков, где меня найти, и приходи в гости. Всегда буду рад! — приглашает гладиатор, будто уже завязал со своей профессией.

— Обязательно! — обещаю я

Вполне возможно, что свидимся. Тит Летилий выдвинул условие, что брачный контракт будет подписан только после того, как я уйду из гладиаторов. По римскому праву приданое невесты может быть передано мужу в течение трех лет. Будущий тесть пообещал, что освободит домус раньше, если родится внук или хотя бы внучка. Предполагаю, что, если детей не будет, брак расторгнут, и приданое я так и не увижу. Оно меня не шибко волновало, но и жизнь в съемном жилье без хорошего дохода быстро сожрет наградные от императора Октавиана Августа. Я подумал, что было бы выгоднее вложить эти деньги в дело — построить корабль и заняться морскими перевозками. Мне хотелось заработать на собственную виллу, которая, по мнению Флавии, должна находиться неподалеку от Рима, чтобы зиму проводить в городе, и большой виноградник, как источник хорошего вина и постоянного дохода. Местные виноторговцы бодяжат благословенный напиток черт знает с чем. Даже у проверенного продавца можно нарваться на замысловатый вариант, не всегда безопасный для здоровья. Когда и если Флавия родит кого-нибудь, вернемся в Вечный город и выгоним тестя взашей из домуса. Во время плаваний вполне возможен заход и в Александрию. Сейчас это один из самых крупных портов на Средиземном море.

Пришел старый однорукий раб Луция Дуилия, сказал Рамзесу, что его поединок следующий. Египтянин встал, вынул из своей торбы маленькую статуэтку из черного дерева. Это бог победы Гор с головой сокола. Гладиатор что-то прошептал ему, наверное, пообещал обильные жертвоприношения.

— Удачи! — пожелал я, когда Рамзес направился к выходу.

— Иди к Сету! — шутливо произнес он.

Сет — это бог войны, хаоса, ярости, песчаных бурь… В общем, тот еще персонаж, что-то типа черта. Я объяснил египтянину, что у моего народа именно так надо отвечать на хорошие пожелания перед важным мероприятием. Он последовал моей рекомендации.

Я тоже встал, сделал комплекс китайских упражнений цигун. Накопил энергию, размялся и заодно успокоился. Как бы ни убеждал себя, что со мной ничего не случится, что выберусь из этой эпохи живым и не калекой, все равно волнуюсь перед каждым боем.

Рев на трибунах оповестил, что на арене случилось что-то важное. Скорее всего, поединок закончился победой одного из гладиаторов. Может, мне показалось, но случилось это слишком быстро. Надев шлем и взяв оружие, я направился к выходу на арену.

Там уже стоял мой соперник, нервно переступавший с ноги на ногу. Хороший признак. На нем шлем с навершием в виде грифона — льва с орлиной головой, одного из символов богини мщения Немезиды, широкими полями, как у будущей капеллины, и решетчатым забралом, поэтому лицо можно разглядеть, только подойдя близко. Одет в тунику длиной до колена и с рукавами по локоть из грубой толстой шерстяной дерюги, подпоясанной широким, сантиметров пятнадцать, кожаным ремнем. Это было оговорено. Мол, конец октября, холодно уже, Спартак мерзнет. Мне тоже предложили выступать в тунике. Отказался. Холод бодрит, особенно, когда разгорячишься в бою. На правом предплечье у соперника бронзовая маника, на ногах бронзовые поножи. Они тяжелее железных, что хорошо для меня. Щит небольшой, прямоугольный, сильно выгнутый. Покрашен в красный цвет и в середине черный грифон, идущий налево, в прошлое. Вооружен противник сикой. Это длинный, сантиметров сорок пять, кинжал с обратным изгибом и без гарды. Хорошо заточен с внутренней стороны и более-менее верхняя треть с внешней. Предназначен для рубящих ударов, хотя при желании можно и уколоть. Зрители уверены, что изгиб помогает сике обогнуть щит. При его длине такое возможно теоретически в толкотне, но в первую очередь это рубящее оружие, требующее замаха. Говорят, опытный боец может одним ударом снести голову.

С арены в нашу сторону шел бодрым, радостным шагом Рамзес с трезубцем и сетью, сложенной для броска, а его противник плелся следом, поддерживаемый лорарием.

— Я его поймал, как ты научил: замахнулся, будто собираюсь накинуть сеть и, когда он закрылся высоко щитом, шагнул влево и пырнул трезубцем! — похвастался египтянин на родном языке.

К нам подошел Луций Дуилий, похлопал по плечу Рамзеса, который сделал его немного богаче, пообещал после окончания боев вручить деньги. На моего соперника, стоявшего неподалеку в компании своего ланисты и раба-помощника и слышавшего нас, не обращал внимания, будто нет его вовсе.

— Жду и твою победу! Докажи, что у меня лучший лудус в Риме! — пожелал мне Луций Дуилий громко, чтобы услышал и соперник.

Как догадываюсь, слова эти предназначались в первую очередь Карфагенянину. Между мунерариями тоже идет поединок не на жизнь, а на смерть. Сейчас самые лучшие заказы идут Карфагенянину, что позволяет ему выкручивать руки остальным коллегам, чем пользуется без зазрения совести. Впрочем, для богачей совесть — это недостаток, который мешает загребать еще больше.

Глашатай объявил главный бой дня, и мы со Спартаком пошли к центру арены. Где-то на трибунах сидит Флавия Летилия. Здесь нет бесплатных мест для персонала. Предполагаю, что разрешила какому-нибудь бывшему поклоннику пригласить ее на дорогое место в первом ряду на южной стороне, где не будет слепить солнце. Она должна сделать ставку в две тысячи сестерциев на меня. Как букмекеры оценивают мои шансы, не знаю. У меня намного меньше боев, не так раскручен, как соперник, поэтому надеюсь, что на него поставят больше.

Судьей на нашем поединке был тот самый сморчок, что и во время боя с германцем Гундулфом. Мне это не понравилось. Он явно на подсосе у Карфагенянина. Хотя это не футбол, красную карточку не покажешь в нужный момент, помочь одной стороне тоже можно.

Мой соперник повернулся несколько раз вокруг своей оси, требуя поддержки зрителей, и получил ее. Как по мне, зря он это сделал. Не люблю я нарциссов. Собирался уделать Спартака по-быстрому, но, полюбовавшись павлином, решил общипать ему хвост, чтобы в следующий раз встречали улюлюканьем.

В атаку «фракиец» кинулся без раскачки, прикрывшись своим сильно выгнутым щитом. Именно это я и ждал, поэтому пуганул саблей, якобы собираясь вогнать острие в глаза, преодолев решетчатое забрало. Даже если знаешь, что не пробьет, все равно реагируешь. Глаза мы бережем лучше, чем все остальные органы. Сабля намного длиннее сики, заставляет держать дистанцию. Я тут же ушел с линии атаки, оказавшись сбоку и малость сзади, благодаря чему шлепнул соперника елманью плашмя по заднице, развеселив своих поклонников, которые, как догадываюсь, приходили смотреть именно такие фортели. Спартак с запозданием отмахнулся своим оружием. Наверное, рассчитывал перерубить «дамасский» клинок, находящийся на весу, или, что скорее, среагировал инстинктивно.

Там мы и сражались. Я вытанцовывал, имитируя атаки, заставляя закрываться, заходил за правую или левую руку и наносил плашмя болезненный удар по самолюбию. «Фракиец» сперва рычал от злости и обиды, а потом затих. Я подумал, что замышляет что-то, и решил, что пора заканчивать. Поймав соперника на очередном промахе, не ударил плашмя саблей, а уколол кинжалом в грудь немного ниже ключицы у плечевого сустава. Делал это многократно, давая противнику возможность прекратить бой.

Вот тут и началось самое интересное. Кинжал запросто пробил дерюгу и заскользил, скрипя, по металлу, не причинив вреда. По условиям поединка на «фракийце» не должно быть доспехов. Эта подлость ошарашила меня настолько, что чуть не поплатился. Успел отскочить в самый последний момент, заметив короткий замах руки с сикой. Ее острие, похожее на птичий клюв, порезало кожу и неглубоко мышцы на моей груди по косой вниз, справа налево. То есть мне, вопреки негласному правилу, собирались снести голову. Боль была острой и короткой. Из раны потекла кровь.

Зрители на трибунах заревели от восторга. Мне показалось, что орали почти все. Немного обидно, ведь предполагал, что и у меня есть почитатели. Видимо, на подобные зрелища ходят те, кто понтовитых любит больше. Судья тут же метнулся к нам, надеясь, наверное, что я сдамся.

— Продолжаем! — громко, чтобы услышали и поутихшие зрители, крикнул я.

Спартак решил, что победа у него… даже не знаю, где, потому что карманов сейчас нет, а шляпы римляне не носят. Забыв об усталости, он атаковал так же стремительно, как в начале поединка. На этот раз я не выпендривался. Шуганув острием сабли, якобы целясь в глаза и намериваясь шлепнуть в очередной раз, зашел за правую руку и нанес резкий, секущий удар по правой ключице у шеи — повторил то, что сделал противник, но с лучшим результатом. Клинок углубился настолько, что преодолел и кость ключицы, и часть пластины, и шейные позвонки и, если бы не ударился сильной нижней третью о верхнюю кромку щита, окованную железом, ушел бы и дальше. Голова «фракийца» наклонилась к левому плечу, будто собирался заглянуть куда-то снизу, а затем упала вперед, звонко ударившись решетчатым забралом о верхнюю железную кромку щита, как бы выбив его из руки и повиснув на недорубленных мышцах. Тело начало заваливаться влево, точно собиралось упасть на бок, но вдруг подогнулись ноги в коленях, и оно рухнуло, будто хотело свернуться клубочком, брызнув крупными красными каплями на желтоватые травинки.

Несколько секунд на трибунах стояла гробовая тишина. Наверное, никак не могли поверить в такой неожиданный исход уже казалось бы решенного поединка. Потом рвануло так, что амфитеатр, вроде бы, подпрыгнул от испуга. Это был животный рёв тысяч глоток. Уверен, что громче всех вопили те, кто совсем недавно радовался, что Спартак ранил меня. Эти люди всегда на стороне победителя.

Несмотря на то, что грудь и живот у меня залиты кровью, что надо бы побыстрее добраться до лекаря, я подошел к мертвому врагу. Ногой сперва оттолкнул щит, а потом завалил труп на спину.

— Не трогай его, он мертвый! — заорал на меня судья, приближаясь.

— Отойди! — приказал я, пригрозив саблей.

Издеваться над убитым врагом не принято, поэтому зрители затихли, пытаясь понять, что я собираюсь сделать. Кроме судьи, который продолжал угрожать мне богами и устроителями боев. Значит, знал о непредусмотренной броне. Я кинжалом распорол дерюгу, основательно пропитавшуюся кровью, сдвинул им к краям прилипшую к телу ткань, открыв кардиофилакс — трапециевидную железную нагрудную пластину, закрепленную кожаными шнурами, который положен провокаторам. Впрочем, если вложить в это слово смысл, который оно приобретет позже, находилась пластина именно на том, на ком должна быть.

— На нем кардиофилакс, которого не должно быть, и судья об этом знал! — громко объявил я зрителям.

Они опять заорали, на этот раз гневно, засвистели, обрушили проклятия на голову судьи. Пожеланий пустить его на мыло не было, хотя, по слухам, из трупов сейчас вытапливают жир, чтобы использовать для создания этого средства гигиены.

Я поднял вверх обе руки с оружием, крутнулся на триста шестьдесят градусов, продемонстрировав свою скромную особу зрителям, после чего пошел к входу в служебные помещения. Старался шагать твердо и не смотреть на залитые кровью грудь и живот. Накатывавшую волнами слабость отгонял, тряхнув головой.

— Давно я так не переживал! — честно признался Луций Дуилий, встретив меня в дверях, и пообещал: — С Карфагенянином теперь никогда не буду вести дела, обещаю!

— И добейся наказания продажного судьи, — подкинул я.

— Само собой. С ним будет легче разделаться. Покровителей у него теперь не будет, — заверил мунерарий и приказал молодым воинам, приехавшим с нами: — Проводите его к лекарю.

— Сперва лекарство свое возьму. Не хочу пить его горькую отраву! — почти шутливо произнес я.

На самом деле рана болела все сильнее, а впереди зашивание ее. Лучше пройти эту процедуру под наркозом. Я достал из деревянного пенала шарик опия со смолистым запахом, пожевал немного, почувствовав горечь, проглотил, запив белым кисловатым вином из чаши, принесенным одноруким рабом. Захватив стеклянную баночку с самопальной мазью Вишневского, отправился в соседнюю комнату, где возле неширокого овального мраморного стола ждал меня наш лекарь — мужчина лет тридцати пяти со скорбным лицом. Когда смотрю на него, становится жалко, словно операцию будут делать ему, а не наоборот.

— Держите за плечи, чтобы не шевелился, — приказал он двум молодым гладиаторам, которых прикрепил ко мне Луций Дуилий, и тряпкой, смоченной в воде с уксусом начал вытирать кровь с моего тела.

Кривая толстая бронзовая игла доставила мне больше боли, чем сика. В портные наш лекарь не годился, работал медленно и стежки делал кривые. Впрочем, начал вставлять опий, и мне порой его действия казались смешными. Не меньше меня веселила перебранка Флавии с кем-то из молодых гладиаторов, который не пускал ее в «операционную» по приказу лекаря, который запомнил, как получил несколько тумаков, когда зашивал ее раненое бедро. Пить его настойку из перетертых, высушенных скорпионов и козьего навоза я отказался, но разрешил обработать рану моей мазью, пахнущей скипидаром, а потом перебинтовать лентами из льняной небеленой ткани.

— Сколько выиграла наша ставка? — спросил я Флавию, чтобы не слушать ее ахи-охи и поток оскорблений в адрес мертвого противника и нашего гладиатора, не пропускавшего ее.

— Пятьсот сорок сестерциев. Ставки были три к двум, — быстро отчиталась она.

Деньги — это единственное, что пересиливает ее эмоциональность. Точнее, они тоже волнуют мою сожительницу, особенно большое количество, но мягко, расслабляя, причем одинаково, что прибыль, что убыток. Мне кажется, Флавии доставляет эротическое удовольствие сам процесс прохождения денег через ее руки в любую сторону.

Глава 34

На этом представлении, не предупредив, побывали ее родители. Наверное, им интересно стало, чем занимается потенциальный зять. Раньше редко ходили. Цецилии становится дурно при виде крови. Да и Тит умудрился отпетлять от войн, хотя в годы его молодости римляне истребляли друг друга с завидным усердием. Увидели и впечатлились. Даже пригласили нас отужинать, когда я стал чувствовать себя лучше, и разрешили остаться на ночь, хотя я захватил с собой факел, саблю, кинжал и для Флавии гладиус, предположив, что придется возвращаться ночью по темным улицам. В том районе, где живут Летилии, преступников встретить трудно, потому что им там делать нечего. Богатые без охраны не выходят из домуса. Зато в нашем районе, где в инсулах живет люд бедный и отчаянный, встретить неприятности запросто. Впрочем, в нашем случае это грабители нарвались бы на двух гладиаторов, а практика показывает, что в большинстве случаев хватает одного.

— Сколько ты получил за бой? — как бы между прочим поинтересовался Тит Летилий.

— Пятьсот сестерциев. Еще пятьсот сорок взяли на ставке на меня, — рассказал я.

Родители переглянулись. Видимо, были уверены, что гладиаторы сражаются бесплатно или за гроши. Тысяча сорок сестерциев — это больше годового заработка легионера, а получены всего за один день. Впрочем, случаются такие дни всего раз десять-двадцать за год. Все остальное время тренируешься или лечишься.

Через три недели я выздоровел, вернулся к работе ланисты. В лубусе появилось много новых гладиаторов, по большей части римлян, возжелавших прославиться. Раньше большая часть их шла к Карфагенянину, которого после скандала со Спартаком сильно задвинули. Теперь основные подряды на проведение гладиаторских боев получал Луций Дуилий и с радостью делал с конкурентом то же самое, что когда-то вытворяли с ним. Заодно подтянул несколько провинциальных лубусов, которые не выпендривались, соглашались выставлять гладиаторов за меньшие деньги. По качеству подготовки они уступали римским, зато брали количеством. Впрочем, все зависело от человека. Иногда попадались толковые бойцы, и мунерарий переманивал или перекупал их в наш лудус.

Еще через пару недель, убедившись, что я набрал прежнюю форму, Луций Дуилий предложил:

— В медиоланском (миланском) лудусе есть галл-крупеларий. Побеждает всех Предлагают устроить с ним бой. Заплачу шесть сотен.

Крупеларий облачен в лорику сегментату — панцирь из горизонтальных пластин, дополненный манниками, набедренниками и поножами, закрывавшими полностью руки и ноги, и шлем, похожий на топхельм. Крупеларий имеет небольшой прямоугольный щит и вооружен гладиусом. То есть вылитый богатый средневековый рыцарь, решивший сразиться пешим. В этом и была его слабость. Конь обеспечивал скорость передвижения. При таком тяжелом — килограмм тридцать-сорок — снаряжении быстро и долго не походишь, каким бы сильным и выносливым ты ни был. В придачу доспехи сковывали движения, делали неповоротливым, медленным.

— Давай попробуем, — согласился я.

Бой состоялся через неделю. Мероприятие было скромным, всего пятнадцать пар гладиаторов. Мой поединок был финальным. Посмотреть на него пришли родители Флавии, причем оплатили дочке место и сделали ставку на меня. Они вдруг узнали, что я очень популярен в Риме, что гладиатор — это теперь не позорно, как в годы их юности, что многие юноши из знатных семей сражаются на аренах не корысти ради, а токмо славы. Если бы рассказал им, что актеры, к которым сейчас относятся, как к проституткам, в будущем станут баснословно богатыми кумирами миллионов, наверное, решили бы, что я чокнулся. Предполагаю, что наступят времена, когда родители будут молиться, чтобы их доченьке, когда подрастет, удалось стать элитной проституткой. Это намного лучше, чем давать всем подряд задаром.

День был холодный. Небо затянуто брюхатыми тучами. Луций Дуилий переживал, как бы ни полил дождь и пришлось отменить представление. Он всего во второй раз руководит гладиаторскими боями. Зрители могли бы счесть дождь за нежелание богов видеть его в этой роли. На счастье мунерария так и не полило, хотя небо мощно тужилось, громыхая и меча молнии где-то восточнее, в горах.

Первыми сразились наши новички и малоопытные, которых натаскивал, в том числе, и я. Все победили. Очень важно выиграть первый бой, почувствовать вкус победы. Да и следующие два-три помогут поверить в себя основательно. Затем можно и проиграть разок-другой — лизнуть оборотную сторону медали, удивительно горькую. Это хорошо стимулирует в следующих поединках.

Дальше бои пошли с переменным успехом для нашего лудуса. В провинциях встречаются толковые бойцы. Недаром агенты Карфагенянина постоянно отбирали там лучших, перетягивали в Рим. Луций Дуилий тоже начал осваивать временно освободившуюся нишу. В лудусе появилось несколько толковых парней из Испании и Галлии.

Дошел черед и до меня. Мы с соперником вышли вместе на арену амфитеатра Тита Статилия Тавра. Крупеларий бряцал железяками, как плохо собранный драндулет на кочках. Мне все время хотелось оглянуться и убедиться, что не отвалилась какая-нибудь деталь. Судья был новый, раньше не видел его. По слухам, с пособником Карфагенянина разделались зрители, жестоко избив после представления. Римляне не любят подлецов. А кто их любит⁈

Бой начали потихоньку. Мне спешить некуда, а сопернику трудно. Я вытанцовывал перед ним, уходя от уколов гладиуса. Иногда звонко шлепал саблей плашмя по добротным доспехам. У галлов хорошо налажено кузнечное дело. «Белый» доспех им пока не по силам, но пластинчатые делают из твердой стали, высококачественной по нынешним меркам. Я даже не был уверен, что сабля сможет прорубить ее, разве что вмятину оставит. Зрителей эти шлепки не смешили, потому что понимали, что не смог бы причинить вреда, даже если бы захотел.

Когда соперник подустал и еще больше замедлился, я во время очередного финта не ушел на безопасную дистанцию, а сблизился почти вплотную и уколол кинжалом в одно из немногих незащищенных мест — подмышку. Пока не додумались делать там вставку из кольчуги. Клинок вошел под углом вверх, к ключице, и глубоко, сантиметров на десять. На нем осталась кровь, когда выдернул и отскочил, уходя из-под рубящего удара гладиусом наотмашь назад. Обычно у этого оружия не затачивают лезвия, потому что служит для уколов, но у галлов свои причуды.

Крупеларий остановился. Я решил, что он собирается признать поражение, расслабился. Не тут-то было. Видимо, справившись с болью во время укола, мой соперник решил продолжить поединок. Теперь он стал еще медленнее и поднимал руку с гладиусом, чем дальше, тем с большим трудом. Уверен, что большая часть зрителей, если не все, не заметила, что я ранил его, поэтому плохо понимала, что происходит на арене. Кое-кто даже начал свистеть, подгоняя нас. Мол, пацаны, шевелитесь, я не за эту скукотищу заплатил!

Я не спешил. Наверняка мой противник истекает кровью, но она не видна под доспехами. Второй укол может оказаться смертельным, а мне не хотелось убивать этого бронированного увальня. Ничего плохого он мне не сделал, сражался честно.

Рука с гладиусом двигалась все медленнее, будто наливалась свинцом. Крупеларий предпочитал не шевелить ею, держал направленным в мою сторону и поворачивался корпусом, из-за чего еще больше стал похож на робота с плохо написанной программой. Наверное, любое движение рукой вызывает боль. Как бы он не умер от потери крови.

После очередного захода за правую руку соперника, я ударил его ногой по кисти, сжимавшей рукоятку гладиуса. Оружие вылетело легко. Видимо, держали его, превозмогая боль и слабость. Крупеларий даже не дернулся, чтобы добежать и схватить гладиус первым. Видимо, понимал, что не успеет. Левой рукой попробовал поднять щит, закрыться, но малость запоздал. Острие моей сабли уже протиснулось между нижним краем решетчатого забрала шлема и верхней горизонтальной полосой лорики сегментаты, уперлось в шею. Теперь двигаться было опасно для жизни.

Трибуны взревели, но как-то иначе, чем во время предыдущего боя, и свиста было больше, который чаще является выражением обиды, недовольства. Кто-то настойчиво требовал убить крупелария. Я таких понимал: скучный это тип гладиатора. Судья решил иначе и объявил о моей победе.

Я отошел от противника, традиционно поднял обе руки с оружием и медленно повернулся вокруг своей оси под рев и крики зрителей. Когда вернулся в исходную точку, крупеларий сидел на земле без шлема и левой рукой пытался стянуть с себя пластинчатый панцирь. По его просьбе помогли сделать это два подбежавших лолария, открыв верхнюю часть туловища, залитого справа кровью, вытекающей из раны немного ниже подмышки.

Вот теперь зрителям стало понятно, почему бой закончился именно так, начали скандировать хором:

— Крокута! Крокута! Крокута!…

На входе в служебные помещения меня встретил Луций Дуилий и привычно похлопал по плечу, ничего не сказав. И так все понятно. Гладиатор сделал свое дело, гладиатор может отдохнуть.

Обтеревшись мокрым полотенцем и переодевшись, я вышел в коридор, где однорукий раб вручил мне увесистый кожаный мешочек с шестью сотнями сестерциев наградных, к которым я добавил подарки зрителей, переданные мне двумя охранниками — почти полторы сотни сестерциев. Еще был пучок зелено-синих с золотым перьев павлина. Наверное, они что-то символизировали, но ни охранники, ни мои коллеги не знали, что именно. Может быть, зритель намекал, что пора воткнуть их в задницу и в таком виде выйти на следующий бой.

— Что это? — спросила и Флавия, встретив меня на улице.

— Подарок зрителя. Пытаюсь понять, что он значит, — ответил я.

— Какая разница! Мне тоже всякую ерунду дарили! — отмахнулась она и спросила: — Сколько зрители подарили?

— Полторы сотни, — сообщил я.

— Мало. Надо было убить его, тогда бы больше дали, — сделала вывод моя сожительница, доложила, что ставка на мою победу принесла нам всего двести семьдесят сестерциев, после чего поинтересовалась, как я понял, не только из любопытства: — Почему ты не убил его?

— А зачем⁈ — удивился я. — Он ничего плохого мне не сделал.

По выражению ее лица догадался, что ответ неправильный, но развивать тему Флавия не решилась. Я еще не муж, лучше не сердить лишний раз.

— Почему ты не убил его? — задала такой же вопрос и Цецилия Летилия, которую я считал пацифисткой до кончиков ногтей, всегда обрезанных коротко.

Иногда люди открываются с неожиданной стороны, и потом не знаешь, что с этой информацией делать, потому что в предыдущий шаблон не влезает, а конструировать новый кажется излишним.

Глава 35

Обычно в холодное время гладиаторские бои устраивают редко, по случаю смерти какого-нибудь богатого патриция. В этом году пауза была короткой. Оплатил следующие Марк Випсаний Агриппа, единственный друг детства императора Гая Юлия Цезаря Октавиана Августа. Это он выиграл все важные сражения и помог родственнику получить неограниченную власть в Риме. Главным распорядителем зрелища был выбран Луций Дуилий. Он обязан был обеспечить в первый день выступления бестиариев с разными диковинными животными и казни преступников, а во второй — поединки шестидесяти пар гладиаторов.

— Никак не могу найти тебе пару. Все отказываются, боятся, — пожаловался мне Луций Дуилий.

— Предложи выставить против меня пару скутаров. За тысячу сестерциев расправлюсь с обоими, — сказал я.

— Ты не шутишь? — не поверил он.

— Нет, — ответил я. — С одним противником мне уже скучно сражаться.

— Хорошо, я поговорю с хозяевами лудусов, — пообещал он и таки договорился.

За два дня до боев я узнал, что в Рим вернулся император Октавиан Август. С помощью струсивших противников мне давали понять, что пора закончить карьеру гладиатора, но я выторговал себе рискованную задержку. При подписании контракта, что становлюсь гладиатором, изгоем из мира живых, я предупредил Луция Дуилия, что находиться в этом статусе буду до возвращения императора. Дальше у меня будет возможность заниматься более интересными делами.

Узнав о приезде Октавиана Августа, мунерарий спросил встревожено:

— Мне отменить твой поединок?

— Нет. Раз уж договорились, сражусь, но это будет заключительный бой, — ответил я и добавил на всякий случай: — Надеюсь.

За деньгами тоже решил пойти после выступления, иначе пропадет желание выходить на арену.

В первый день я сидел дома. Не люблю смотреть, как убивают животных ради развлечения. Они так не поступают, потому что в животных человечного больше, чем в людях. Отправил Флавию, дав ей только сто сестерциев на ставки. Она очень азартна. У меня появилось подозрение, что это не муж промотал ее приданое, а всё было наоборот, поэтому бедолага и выбрал такой экзотический способ самоубийства.

Город в это время пустел. Улицы превращались в прямо таки кадры из постапокалипсиса. По брусчатым мостовым бродили только собаки, кошки, свиньи. Изредка какая-нибудь отбитая крыса шустро перебегала с одной стороны на другую. В амфитеатр все не могли влезть. Может быть, стояли возле него и слушали на халяву, домысливая происходящее на арене. Мне, пожившему в те времена, когда зрелищ на любой вкус будет на порядки больше, чем желающих смотреть, так же трудно понять римлян, как им — мое нежелание смотреть избиение животных.

Вернувшись с представления, Флавия до отбоя делилась впечатлениями. С хронометражем у нее проблемы, зато помнила все мельчайшие подробности, включая, кто из людей был во что одет и какой масти было животное, какие звуки издавало, умирая. Последнее заводило ее больше всего. Начало ночи мы, на радость соседям, провели бурно. Кто-то из нас двоих был гладиатором, а кто-то — не буду показывать пальцем — бедным животным.

Утром, собираясь к родителям, чтобы вместе с ними отправиться в амфитеатр, Флавия предупредила:

— Папа и мама решили поставить на тебя тысячу сестерциев.

В прошлый раз расщедрились всего на сотню и выиграли восемнадцать. Судя по сегодняшней ставке, халява прижилась. Если проиграю, лучше мне умереть на арене.

День был холодный, ветреный. Почти все приоделись в плащи: кто в лацерну длиной до колена и часто с рукавами, застегивающуюся фибулой на плече или груди и имевшую пришитый или пристегнутый капюшон, кто в пенулу — местный вариант пончо, кто в пукуль — короткую, до середины спины, накидку с капюшоном. До амфитеатра я тоже добирался в кожаной куртке, сшитой по моему заказу. Мне пришлось долго объяснять мастеру-римлянину, что именно надо изготовить, потому что он имел смутное представление о таком типе варварской одежды. До арены ветер не добирался, поэтому сражаться я решил обнаженным по пояс. Соперникам передал через Луция Дуилия, что могут надеть туники, но перед выходом их проверят, чтобы не было сюрпризов.

Представление началось с шествия гладиаторов. Возглавлял его я, как, так сказать, самый рейтинговый гладиатор, бой которого будет финальным. Следом шли коллеги из лудуса Луция Дуилия, как распорядителя игр, а за ними — из других. Гладиаторы Карфагенянина замыкали шествие. Это был выбор их мунерария, который решил, что в Риме лучше быть первыми сзади, чем вторыми спереди. В знании психологии сограждан ему не откажешь.

Амфитеатр забит битком. На южной стороне, хотя сейчас от солнца прятаться не надо, наоборот, сидел заказчик игр Марк Випсаний Агриппа и компании друга детства Октавиана Августа. Места рядом с ними и выше, даже стоячие места, занимала многочисленная свита, а в проходах по обе стороны стояли вооруженные преторианцы. Как предполагаю, многие римляне пришли посмотреть не только на бои, но и на своего правителя, так долго отсутствовавшего, и заодно себя показать. Мало ли, вдруг глянется императору — и жизнь изменится к лучшему. Семейство Летилиев к свите никаким боком не смогло примазаться, поэтому сидело на противоположной стороне амфитеатра, где места были дешевле, зато в первом ряду. Когда процессия проходила мимо, Флавия окликнула меня, и вместе с родителями помахала рукой. Типа мы не чужие этому известному чуваку — искупались в лучах чужой славы.

Я предупредил гладиаторов, глашатая и музыкантов, что остановимся возле той части трибун, где сидят Октавиан Август и Випсаний Агриппа, чтобы поприветствовать их. Никто не возражал, хотя раньше так никогда не делали. Тогда была республика, а сейчас римляне катятся или возвышаются до империи.

Остановившись напротив императора, до которого было метров десять или немного больше, я повернулся к нему и, подняв саблю, произнес от лица гладиаторов:

— Ave, Caesar, morituri te salutant (Славься, Цезарь, смертники приветствуют тебя)!

Ранее никто и никогда не произносил эту фразу. Подозреваю, что и дальше не будут или очень редко. Крылатой ее сделают через много веков. Создающий собственную реальность «голливуд» вечен. Меняются только его формы и названия.

Гай Юлий Цезарь Октавиан Август и его кореш Марк Випсаний Агриппа помахали мне в ответ, а вслед за ними и вся свита, заголосившая радостно, будто поприветствовал именно и только их. Затем две волны восторга покатились от этой секции по зрительским трибунам навстречу друг другу, чтобы встретиться на противоположной стороне амфитеатра и взаимоистребиться.

Первыми, как обычно, выступали новички. Им устроили групповые бои, в которых сражались дважды две тройки и один раз пять на пять. Во всех трех победили гладиаторы нашего лудуса, пусть и с потерями. Судя по тому, как радостно встречал их Луций Дуилий, они сделали ему день. Его крики были слышны даже в помещении, в котором ждали своей очереди мы с Рамзесом.

— Чем собираешься дальше заниматься? — поинтересовался египтянин, который, как и все наши, знали, что это будет мой последний поединок, независимо от исхода.

— Хочу построить корабль для морской торговли, — сообщил я. — Смогу бесплатно и быстро отвезти тебя домой. Ты к тому времени тоже закончишь выступать.

— Ловлю тебя на слове! — радостно произнес он, как будто и для него предстоящий бой будет окончанием карьеры.

У меня даже появилось нехорошее предчувствие, к счастью, не сбывшееся. Ретиарий вернулся с легкой раной в руку, но победителем.

— Твой прием уже не работает, — пожаловался Рамзес, встретившись со мной в коридоре.

— Значит, надо придумать другой. Мы следим за врагами, и они не ленятся, — сказал я.

Мунерарии и ланисты смотрят бои потенциальных соперников, подмечают часто повторяемые атаки и защиты, обнаруживают сильные и слабые стороны, а потом нарабатывают в спаррингах контрприемы.

Мои соперники тоже вышли обнаженными по пояс. Это были два ветерана, которые провели не менее десяти боев. Один был мурмиллоном, второй секутором. Я сражался с такими типами гладиаторов, знал, как их уделать. Бой решил не затягивать. Зрительские симпатии, повышающие рейтинг и, как следствие, гонорар, мне больше не нужны.

Мы вышли в центр арены. Глашатай еще раз оповестил зрителей, что их кумир Крокута будет биться одновременно с двумя гладиаторами, потому что в одиночку никто с ним справиться не может. С трибун понеслись выкрики, по большей части положительные для меня. Как перед выходом на арену шепнул мне Луций Дуилий, ставки три к двум на мою победу. Он тоже играет, но через посредников, отстегивая им за это.

По команде судьи мы начали бой. Мои соперники, хорошо подготовившиеся, сразу разошлись в разные стороны, чтобы нападать на меня с двух противоположных. Вместо того, чтобы убегать от врагов, напал сам. Эта роль им будет непривычна, заставит ошибаться. Начал с секутора, который резвее. Более тяжелому мурмиллону пришлось догонять нас и атаковать вместе с напарником с одной стороны, что менее опасно для меня. Заметил, что секутор не ведется на мои обманные уколы саблей и встречает заходы за правую руку щитом и гладиусом, вылетающим в мою сторону при каждой возможности. Я успеваю отпрыгнуть или отбить клинком плашмя, и понимаю, что так бой не выиграю. Надо менять его рисунок, потому что к нынешнему враги уже подстроились.

Я дожидаюсь момента, когда они выстраиваются на одной линии, причем секутор справа, делаю выпад саблей и изображаю намерение зашагнуть за правую руку, под гладиус мурмиллона, а сам, заметив, что противник начал поворачиваться в ту сторону, отпрыгнул влево и полоснул елманью по открывшемуся левому плечу от сустава по косой почти до локтя. Сверху распанахал глубоко, до кости, а чем ниже, тем мельче, но темно-красная кровь из раны хлынула ручьем. Зрители взревели, начали скандировать мое погоняло.

Если бы секутор сражался один, наверное бы, сдался. Он был с напарником, а это обязывало. Они поменялись ролями: мурмиллон нападал, секутор прикрывал его справа, отставая на полшага. Видимо, такой вариант действий тоже был наработан, потому что действовали четко. Темп немного снизился. Я видел, что секутору все труднее удерживать щит левой рукой, нападал на него, заставляя закрываться. Мурмиллон старался прикрыть его. Несмотря на то, что мы противники, его поведение понравилось. Явно не римлянин.

Я в очередной раз изображаю нападение на секутора и ловлю мурмиллона на попытке защитить напарника, уколоть меня гладиусом. С безопасного расстояния, потому что сабля длиннее, бью ей по тыльной стороне правой ладони, обхватившей деревянную рукоятку, обмотанную кожаным шнуром. Рассек неглубоко, но там кожа да кости, из которых пястные перерубил или основательно надрубил. Гладиус выпал на землю. Обманным ударом я шуганул мурмиллона, чтобы не вздумал поднять. С такой раной он не боец, причем не только сегодня. Даже если кисть не придется ампутировать, функционировать она будет плохо. Зато жив останется.

По-хорошему им пора было сдаваться. Не знаю, что им пообещали за победу. Если рабы, то, скорее всего, свободу. Может быть, поэтому сражаются так отчаянно. Только вот сегодня не их день. Мне тоже нельзя проиграть по многим причинам. Главная — хочу уйти непобежденным.

Я давлю на соперников, заставляю пятиться. У них теперь на двоих один нормально действующий комплект оружия и защиты: секутор может хорошо работать гладиусом, а мурмиллон — закрываться щитом. Первому я стараюсь зайти за праву руку, второму — за левую. Секутору все труднее работать щитом. Еле успевает поднять, чтобы закрыться от уколов поверх верхней кромки, и все чаще отбивает гладиусом, причем рубящими ударами. Во время очередного такого действия я оказываюсь быстрее и наношу секущий короткий удар немного выше локтя по светлой коже, покрытой редкими светлыми волосинами. Раненый все еще держит гладиус, но ясно, что вскоре истечет кровью и выронит, а потом и сам рухнет.

— Сдавайтесь или вынужден буду убить вас, — тихо произнес я и остановился, давая им время обмозговать предложение и принять правильное решение.

Они переглянулись, и секутор, лидер в этой паре, еле заметно кивнул, после чего сразу избавился от щита, внутренняя сторона которого была залита кровью, как и рука от плечевого сустава и почти до запястья. Мурмиллон последовал его примеру, после чего оба молча опустились на колени и наклонили голову. Я имею право подойти сзади и воткнуть колющее оружие в тело у шеи под углом, чтобы острие дошло до сердца. Сказал, что не хочу убивать их, но мало ли…

На трибунах стоял рев. Диванные герои требовали убить сдавшихся, показывали большой палец, оттопыренный верх — гладиус вынут из ножен и должен напиться крови. Остальные скандировали мое погоняло. Я не обращал внимания на зрителей, ждал судью, который не спешил подходить к нам. Наверное, боялся, что его потом порвут на мелкие кусочки, если помешает убийству.

— Судья, бой окончен, объявляй победителя! — обернувшись к нему, крикнул я.

Теперь ему ничего не оставалось делать, кроме как объявить, что победил Крокута. Я потребовал — он выполнил. Все претензии к гладиатору. Оба бывших соперника расслабились. Наверное, уже молились своим богам смерти, готовясь к встрече с ними.

Я поднял руки с оружием и сделал, как обычно, разворот вокруг своей оси, демонстрируя себя зрителям. Хотел объявить, что на этом заканчиваю карьеру, но рев стоял такой, что на трибунах меня никто бы не услышал.

— Пойдем, парни, — позвал я бывших соперников. — Вам надо быстрее к лекарю, иначе кровью истечете.

Мурмиллон помог встать секутору и повел его, придерживая левой рукой за талию, вслед за мной. Наверное, мы похожи на трех соратников, возвращавшихся с тяжелого боя. По большому счету так оно и есть. Я с ними одной крови, гладиаторской. Нас сопровождали крики и свист зрителей, которые другой крови, водянистой.

Луций Дуилий ничего не сказал мне, хотя, как догадываюсь, был бы рад, если бы я на потеху зрителям казнил сдавшихся, только по традиции ударил меня легонько кулаком в правое плечо. Он уже привык к моим неожиданным поступкам, а наставлять на будущее уже не имело смысла

Однорукий раб протер мое оружие и бережно засунул в ножны, пока я обтирался мокрым полотенцем и одевался.

— Ты лучший из гладиаторов, и не только потому, что всегда побеждаешь, — произнес он.

Хоть кто-то правильно понял меня и похвалил.

В коридоре послышался шум. Я решил было, что это прорывается Флавия Летилия, но не хватало эмоциональных выражений, с помощью которых она обычно прокладывала себе путь. В помещение зашел император Гай Юлий Цезарь Октавиан с частью свиты, одетый в пурпурную тогу пузу (императорскую), в которой голова покрывалась той же частью драпировки, что проходила через спину. Сверху был бордовый палудаментум (офицерский воинский плащ) из плотной шерстяной ткани и длиной до лодыжек, напоминающий мантию. Сам издал указ, что граждане Рима обязаны носить тогу не только во время торжественных мероприятий, жертвоприношений, в суде, но и на форуме и в цирке, и сам выполняет, хотя амфитеатр — это немного другое.

Справа от него и на полшага позади остановился мужчина в возрасте под сорок. Тонкие, плотно сжатые губы и раздвоенный подбородок придавали его лицу волевое выражение. Одет в тогу трабею, шафрановую с пурпурной каймой, и такой же плащ, как у императора. На меня смотрел, как заблудившийся в джунглях бледнолицый на пигмея. Я догадался, что это Марк Випсаний Агриппа, оплативший гладиаторские бои и, в том числе, мой гонорар.

— Я так и подумал, что это ты! Были еще сомнения, но когда ты не стал их убивать, понял, что только ты мог так поступить! — радостно объявил Октавиан Август и задал вопрос, ради ответа на который, как догадываюсь, и пришел сюда: — Почему ты не убил их?

— Чтобы в следующих боях не боялись сдаваться мне, — дал я более-менее понятное объяснение, потому что в слова об уважении к человеческой жизни в эпоху, когда стоит она дешевле плевка, все равно не поверят.

— Логично, — сделал вывод император.

Люди, которые часто повторяют это слово, не дружат с логикой.

— Я поставил на тебя десять тысяч сестерциев и выиграл! — похвастался он. — Раздам эти деньги нищим!

Октавиан Август азартен до безобразия. По слухам, он вручает гостям по сотне или больше сестерциев и заставляет играть с ним в кости и другие игры, а потом еще и выигрыш раздает, чтобы продолжали. Жаль, не знаю, как устроен «однорукий бандит», а то бы изготовил и продал ему, чтобы не терроризировал гостей.

— Во время следующего боя тоже поставлю на тебя. Не подведи! — попросил он.

— Он будет не скоро. Я решил сделать перерыв, — уведомил его. — Подался в гладиаторы, чтобы было на что дожидаться твоего возвращения. Твой верный пес Мамерк Эмилий отказался выдавать мне деньги, пока не получит приказ лично от тебя.

— Если бы ты знал, как меня достал этот зануда! — пожаловался император. — Завтра получишь. Сверху добавлю набежавшие проценты — половину суммы, нет, еще столько же в благодарность за совет не пить сапу. Ты знаешь, я сразу почувствовал себя намного лучше. Теперь реже болею, хотя жуткие сны все еще со мной.

Слушать о чужих болезнях — призывать их на себя, поэтому я поменял тему разговора, произнеся шутливо:

— Тогда у меня будет денежный ценз, позволяющий стать всадником!

— Кто, как ни ты, достоин его! — словно услышал что-то очень умное, воскликнул он и задал вопрос: — Не передумал, не хочешь поступить в мою личную охрану?

— Нет, — твердо отказался я и объяснил шутливо: — Не умею спать на посту!

Октавиан Август засмеялся и позволил:

— Ладно, занимайся, чем хочешь!

Остальные не поняли, что я имел в виду, но Марка Випсания Агриппу сразу попустило. Видимо, не любит, когда влиятельный друг оказывает кому-то больше внимания, чем ему.

К императору протиснулся секретарь Юлий Марат и что-то прошептал на ухо.

— Мне пора. Я постоянно кому-то нужен. Удивляюсь, как справлялись, пока был в Испании! — произнес Октавиан Август и напомнил: — Приходи завтра в казначейство, забирай свои деньги.

— Это лучший приказ, который когда-либо слышал! — пошутил я на прощанье.

Император засмеялся и ушел, а вслед за ним, толкаясь и напоминая стадо оголодавших поросят, выпулилась и свита.

Когда они ушли, в помещение влетала Флавия с приоткрытым от удивления и/или восхищения ртом, спросила почему-то шепотом:

— Это был император?

— Он самый, — подтвердил я. — Пообещал, что завтра выдадут деньги, причем в двойном размере.

Зависнув на несколько секунд, она подсчитала и выдала удивленно-радостно:

— Четыреста тысяч сестерциев⁈

Когда дело идет о чем-то другом, она часто ошибается в подсчетах, но только не с деньгами. Такое впечатление, что в детстве учитель, нанятый родителями, платил ей по сестерцию за каждый правильный ответ или она ему за каждый правильный вопрос.

— Предлагал поступить в его личную охрану, но я отказался, — продолжил я хвастаться на свою голову.

— Нет, ты не мог отказаться, нет… — мотая головой, забормотала она исступленно.

— Еще и как смог, — возразил я. — Ты даже не представляешь, с каким идиотом связалась.

Судя по ее взгляду, теперь очень даже представляет.

Глава 36

Я был уверен, что плешивый казначей Мамерк Эмилий будет задыхаться от жадности, выдавая мне деньги, всячески затянет эту процедуру. Все оказалось с точностью до наоборот. Такое впечатление, будто вручал деньги самому Октавиану Августу. Более того, по моей просьбе выдал золотыми ауреусами, потому что для перевозки почти половины тонны серебряных монет пришлось бы нанимать пару мулов, а восемнадцать килограмм золота я уж как-нибудь сам доставлю домой. Да и небольшая ноша будет меньше привлекать внимания и навлекать беды. За такую огромную сумму одна половина Рима перебьет другую.

Причину хорошего отношения ко мне казначей объяснил сам, поправляя волосы, закрывавшие плешь, или поглаживая себя по голове — хороший мальчик:

— Ты правильно сказал, что я верный пес императора. И ты тоже, судя по щедрости, с какой он наградил тебя.

Знал бы он, за что мне выдали первую половину суммы, удавился бы с горя.

Вдобавок Мамерк Эмилий вручил мне свернутый трубочкой папирус. Это был указ за подписью Гая Октавия, возводящий за доблестную службу и наличие имущественного ценза Александра Октавия и его потомков в сословие всадников. Был уверен, что император пошутил, заявив, что я достоин такой чести. Оказывается, у самодержавия есть и положительные стороны.

Семейство Летилиев поразили не только и не столько указ и сумма, отстегнутая мне, сколько то, что я не врал, утверждая, что в хороших отношениях с императором. Римляне очень сословные и статусные. Для них, как в будущем для их наследников западноевропейцев, принадлежность к знатному роду, титул, высокая должность очень важны, и принцип «Я начальник — ты дурак» работает безотказно. Титу и Цецилии, как и их дочери, было непонятно, как я мог отказаться от предложения стать личным охранником императора. По их мнению, я упустил сказочную возможность лизать задницу правителю.

— Если хочешь зарабатывать на жизнь, иди и служи, работай, а если хочешь разбогатеть, надо придумать что-нибудь другое, — поделился я с ними жизненным опытом, после чего задал вопрос и сам ответил: — Знаете, почему вы не стали богатыми? Потому что высота мечтаний у вас низкая. Для вас быть охранником — это честь, а для меня унижение. Я достоин большего и добьюсь этого, не лебезя перед императором. У него и без меня хватает льстецов и холуев. Я затеряюсь среди них.

Летилии не решились спорить с человеком, который в таком молодом возрасте, начав с нуля, стал всадником и заимел четыреста тысяч сестерциев. На эти деньги можно купить небольшой домус в Риме, или виллу неподалеку от столицы, или среднее имение милях в ста от нее, или большое в пятистах. Они-то почти всё, что имеют, получили в наследство и чудом сумели не растранжирить. К тому же, для них важно, чтобы я не соскочил с крючка — женился на Флавии. Из бывшего гладиатора с трудно определяемым статусом и будущим я вдруг превратился в желанного жениха для их доченьки. Им будет не стыдно сказать знакомым из своего круга, что опять выдали Флавию за богатого всадника, который, в отличие от первого мужа, в фаворе у императора.

Я был непротив. При том количестве жен, которые выносили мне мозги на разный манер в разных странах в разные эпохи, научился относиться к ним предельно рационально. Мы с Флавией притерлись. По ночам нам не скучно. Тараканы в моей голове научились терпеть собратьев из ее и наоборот. Да и всегда будет кому защитить меня от хулиганов. Вдобавок, благодаря Флавии, я войду в определенный круг римского общества, что во все времена немаловажно, и, самое главное, нынешние нравы не помешают завести красивую наложницу и даже не одну. Были бы деньги содержать их всех. Вот этим я и собирался заняться после свадьбы, дату которой вычислила Цецилия. Оказывается, в римском календаре полно неблагоприятных для свадьбы дней: нельзя в календы (первые дни месяца), ноны (пятый или седьмой день месяца), иды (середина месяца), в дни, когда открыт мундус (вход в подземный мир), весь март, посвященный Марсу, богу войны, иначе супруги всю жизнь будут воевать друг с другом, как будто без него не будут, и май, потому что праздник мертвых Лемурий, а также в дни траура, поминовения почивших родственников и просто не нравится.

Поскольку брак был между вдовцом и вдовой, все было предельно скромно. Сперва прирезали свинью, поглядев на потроха которой, пожилой авгур объявил, что боги не возражают. Я прямо таки представил их, сидящих на облаках, рассматривающих нас в телескоп и обсуждающих, послужим ли мы достаточным наказанием друг другу? На следующий день заключили контракт, который заверили десять свидетелей. В течение трех лет, но сразу после рождения внука, Тит и Цецилия Летилии обязаны были освободить домус, приданое дочери, перебраться на виллу, которая перейдет к ней после их смерти. Жених и невеста попросили благословения у богини брака Юноны, богини любви Венеры, богини материнства Дианы, богини верности Фидес и бога-гаранта Юпитера. После я подарил родителям невесты кольцо. Оно все еще железное, но теперь их начали гравировать, изображать рукопожатие или ключ — символы супружеской верности. Носит его жена на безымянном пальце левой руки, по которому, по мнению римлян, проходит вена любви, ведущая к сердцу. Мужу оковы не нужны. Он и верность — понятия несовместимые.

Дальше молодожены и гости — десятка два родственников, имена которых я забыл тут же, а лица на следующий день — уселись за щедро накрытый стол, мужчины в одном помещении, женщины в другом. Основным блюдом было печеное, вареное и тушеное мясо жертвенной свиньи, благо погода стояла холодная, не испортилось. Тушить с капустой я научил нашу рабыню Минору, которая помогала на свадьбе. Гостям «варварское» блюдо очень понравилось. Еще были гуси, запеченная рыба, колбасы с репой и бобами. Все это знатно приправлялось вонючим гарумом, запах которого возвращал меня в Херсонес Таврический, откуда начались мои странствия по эпохам. Насмотрелся, как его делают, поэтому до сих пор не ем эту приправу из тухлой рыбы. Вино пили красное из собственного маленького виноградника, растущего на вилле. Урожая хватало литров на семьдесят, которые употребляли по праздникам.

После пира гости разошлись. Процедуры провожания невесты в дом жениха не было, потому что вечером заканчивался контракт на аренду квартиры в инсуле, и мы перевезли свое барахло в родительский домус, чтобы утром отправиться на арендованной лодке на виллу неподалеку от Остии. Там поживем, пока построят корабль, на котором отправимся рубить бабло. С одной стороны Флавии не хотелось уезжать из Рима, а с другой мечтала попутешествовать, посмотреть, как живут люди в других краях. Я пообещал, что обязательно побываем в Афинах, культурной столице римского мира. К тому же, домус пока занят, а жить в инсуле при нашем достатке как-то несерьезно. Да и стать богаче было бы здорово. Может, действительно, получится, как я обещаю?

Глава 37

Вилла — это звучит красиво. Только вот у семейства Летилиев она была такая же скромная, как их домус. Жилой дом меньше римского, дворик размером с одеяло, сарай, конюшня на два стойла, курятник, подвал, небольшой садик с двумя шпалерами винограда, оливой, инжиром, яблоней и раб-иллириец Таул преклонных лет, присматривавший за всем этим круглый год. Как призналась Флавия, каждый раз, перебираясь на виллу, они гадали, жив ли еще старик? Напомнило мне ситуацию с советскими дачами: у первого секретаря обкома был особняк в три этажа на трех гектарах, а у работяги — вагончик на шести сотках. Зато оба имели полное право заявить, что у них за городом есть жилье для отдыха в теплый сезон. Единственным плюсом виллы было расположение ее на вершине плоского холма, с которого было видно бирюзовое Тирренское море, до которого по прямой с римскую милю, равную тысяче четыремстам восьмидесяти метрам. Теперь мне понятно, почему Тит и Цецилия не спешат уезжать из Рима, даже ради счастья дочери.

Раб Таул оказался сухощавым и довольно бодрым старичком. Он из пофигистов, у которых руки растут не из того места, мешают сидеть, или — ни разу не удивлюсь — выдает себя за такого. Несколько раз запорол важные дела, вот его и перестали напрягать. В теплое время года, когда хозяева на вилле, еще что-то делает, а зимой давит харю сутки напролет. Ему оставляют продукты, чтобы не помер раньше времени. Что-то, наверное, добывает силками, петлями, потому что видел у него на распялках шкурки зайцев, которые, уверен, продает скорнякам или обменивает на жратву. Мы приехали не в урочное время, без предупреждения, не успел спрятать. По пути сюда Флавия переживала, что может застать его мертвым. Не стал ей предсказывать, что Таул еще поссыт на могилы своих хозяев. Само собой, нам он не обрадовался, но у раба желаний и претензий не бывает по определению. Рабыня Минора быстро построила его, заставила выполнять всю тяжелую работу по дому, которой вдруг появилось очень много, чтобы обеспечить достаточный, по ее мнению, комфорт для хозяйки и заодно молочной доченьки. Под ее бдительным оком Таул превратился в хорошего работника.

Я по утрам отправлялся в Остию, до которой около двух миль. Там имелось несколько стапелей. Строили на них в большинстве случаев галеры с разным количеством весел, но согласились заработать и на маленьком «круглом» корабле, как назвали мой вариант фолкстонского тендера грузоподъемностью тонн двадцать восемь и с шестью веслами для маневров в порту. Опять остановился на этом парусно-гребном судне, как по мне, идеально подходящем для Средиземного моря. Да и денег не хватает на шхуну. Я не собираюсь, по крайней мере, когда раскручусь, перевозить тяжелые и дешевые грузы. Сосредоточусь на легких и дорогих, которые буду доставлять намного быстрее, чем галеры, поэтому надо оставить деньги на первую партию товара. Делать пришлось из того сырья, которое имелось. Заготовленного и высушенного тиса здесь не было в большом количестве. Только дуб, сосна, ель, ясень, грецкий орех.

Кстати, греки, а вслед за ними и римляне, называют дерево персидским орехом. Так что поговорка, утверждающая, что в Греции есть всё, кроме грецких орехов, не так уж и неверна. Используют их в первую очередь, как краситель для тканей. Старые орехи с пожухшей кожурой настаивают сутки в холодной воде, а потом кипятят час-полтора, добавляя, в зависимости от того, какой оттенок коричневого цвета хотят получить, уксус, ржавчину, гуммиарабик (смола акации)… Последний, в том числе, добавляют в вино перед розливом. Смола стабилизирует, очищает, улучшает текстуру и, по мнению некоторых, вкус.

Заказов было мало, так что хозяин стапеля смог нанять много толковых работников, которые под моим надзором за почти четыре месяца построили приличное судно необычной для них конструкции. Зато привычными для меня были их скрытые насмешки и предсказания, что случится с этим уродцем, когда окажется на плаву. Мнение было единогласное. Различались только сроки, когда случится несчастье — от нескольких минут до нескольких дней. Обшивать подводную часть бронзой я не стал. Слишком дорогое удовольствие. Основательно покрыли битумом, привезенным из провинции Африка, как сейчас называется территория бывшего Карфагена. К тому времени, когда черви прогрызут его и доберутся до древесины, покрою во второй раз, а там, глядишь, уже и с плаваниями закончу.

Спуск на воду собирались назначить в благоприятный день в месяце апреле, выбранный хозяином стапеля. Март принадлежит богу войны Марсу, а судно торговое. Ждать полторы недели я не счел нужным, приказал спускать сразу после окончания работ, в неудачный день. Мне предлагали во время этого мероприятия положить под киль якобы захваченного в плен пирата, который, судя по цене, был из серебра, чтобы его коллеги не нападали. Послал их вместе с псевдопиратом. Поскольку без жертвоприношений нельзя было никак, купил свинью.

Пожилой авгур с плутоватой мордой работорговца поковырялся в ее кишках и с важным видом огласил, что боги приняли жертву. Перед началом мероприятия я предупредил его, что, если скажет противоположное, получит за этот тяжкий труд не два сестерция, а один. Боги, видимо, тоже услышали мои слова, и помогли своему сотруднику заработать больше. Тушу запекли и съели строители тендера, запивая вином, довольно паршивым. Я сам его купил, попробовав из амфоры, когда выбирал. Было нормальное. Когда я расплачивался, продавцу, лукавому молодцу лет двадцати, не понравились мои серебряные монеты, начал дотошно проверять. В это время, как догадываюсь, и подменили амфору. По количеству жуликов Рим тоже впереди, если не всей планеты, то, как минимум, Средиземноморья. Развести залетного лоха — это сейчас святое. Самое забавное, что лукавый виноторговец искренне удивился, если не сказать обиделся, когда я, закупая груз и снабжение на рейс, сказал, что больше никогда и ничего не куплю у него. По его мнению, сегодня он обманул меня, завтра я его — это же делает скучный, однообразный бизнес увлекательнее.

Расходы на строительство и оснащение тендера, как всегда, оказались выше, чем я предполагал. Да и не знал я точно, какие ценные товары, производимые на Апеннинском полуострове, сейчас пользуются повышенным интересом в Египте, куда собирался сделать первую ходку. Нагрузил судно тем, что точно продам быстро и с хорошим наваром — вином и оливковым маслом. Да, много на них не накрутишь, но и не влетишь. Товар был в амфорах, каждая из которых весила килограмм сто. Примерно треть веса составляла тара. Если амфоры для вина были, так сказать, многоразовыми, то оливковое масло основательно впитывалось в стенки, после чего портило все, что нальешь после него. Римляне разбивают и выбрасывают использованные, из-за чего рядом с речным портом растет холм из черепков. Как мне сказали, египтяне в этом плане более экономные. Такие амфоры служат им для хранения технической воды в сухой сезон шему.

Галерный флот еще стоял на приколе, дожидаясь начала навигации, поэтому и с набором экипажей проблем не было, несмотря на жуткие предсказания местных прорицателей и остряков. Я предложил матросам, получавшим на галерах по два сестерция в день, более высокую оплату гребцов — два с половиной. Желающих набежала целая толпа. Труднее было подобрать мне заместителя. Нужен был вменяемый, достаточно опытный помощник наварха, не ожидавший получить повышение в этом году. У таких обычно слишком радужное представление о перспективах на грядущую навигацию. Судовладельцы на всякий случай держат их на коротком поводке, ничего конкретно не обещая. Я все-таки нашел такого. Это был выходец с Корсики по имени Лавису — двадцатидевятилетний мужчина с вытянутым лицом с густыми усами и бородкой и непропорционально короткими толстыми ногами. Как предполагаю, из-за бороды не скоро станет навархом. Кто же доверит судно мохнатому варвару⁈

К моменту отплытия на виллу прибыл Рамзес, которому я передал весточку. Он дожил до окончания карьеры гладиатора, проведя сорок три поединка и получив несколько ранений, свободу и приличное количество денег, которого хватит на открытие собственного дела. Первые три дня он почти все время спал. Как догадываюсь, выходил накопленный годами страх. Больше не надо готовиться морально к следующему бою, можно расслабиться.

— Мне теперь каждую ночь мучают кошмары, что сражаюсь на арене, что вот-вот погибну, а раньше снился мой родной дом, близкие, знакомые, — пожаловался он на четвертый день.

— Это хорошо. Прошлое покидает тебя. Вернешься домой, и кошмары со временем уйдут, если не будешь ходить смотреть гладиаторские бои, — утешил я.

— Меня теперь на такие зрелища палкой не загонишь! — воскликнул он.

Как знать. С возрастом будет расти желание хоть каким-нибудь способом вернуться в молодость, даже если она была адом.

Глава 38

В эту эпоху я не удалялся далеко и надолго от моря, так что по выходу из порта, точнее, уходу с рейда, где мы грузились с барж, щенячьего восторга не наблюдалось. Да, обрадовался, конечно, однако не так сильно, как Флавия, которая готова была плыть, куда угодно, лишь бы покинуть виллу, в которой ей было жутко скучно, или Рамзес, для которого это был путь домой после многолетнего отсутствия. Наверное, родственники считают его мертвым, хотя он как-то встретил в Риме земляков и передал через них привет своим. Ответ не получил, что ни о чем не говорило. Позволить себе отправить послание может сейчас только состоятельный человек или тот, кто написал таковому, чтобы получатель оплатил услугу. Почтовые службы сейчас работают только на государственные ведомства, руководителей высшего звена. Как-то я рассказал в лудусе, что в будущем люди изобретут приспособления, которые позволят разговаривать, находясь за тысячи миль друг от друга. От меня отмахнулись с ироничными ухмылками: придумает же такое! Во времена телефонов меня так же не принимали всерьез, когда утверждал, что люди научатся физически взаимодействовать друг с другом, находясь на разных полушариях планеты. Мы больше верим в прошлое, чем в будущее.

Подняв паруса, рванули с попутным северо-западным ветром к Мессинскому проливу. День был теплый, солнечный. На полуюте матросы установили три шезлонга, на которых я расположился с Флавией и Рамзесом. На низком четырехногом столике бронзовый пузатый кувшин с пониженным центром тяжести, чтобы не переворачивался при качке, в котором терпкое красное вино, купленное мной у другого торговца, и сушеный инжир. Мы все трое обожаем сладкое. Верная примета гладиаторов. Болтаем о всякой ерунде, но только не о своем рискованном прошлом.

— У меня были сомнения, остаться в своей деревне и купить финиковый сад или перебраться в Александрию, приобрести большую лодку и заняться ловом рыбы. Пока жил на вилле и смотрел, как Крокута обрезает деревья и виноградную лозу, склонялся к первому, сейчас решил, что второе лучше! — весело поделился Рамзес своими планами.

Я не все время торчал на стапеле, наблюдая за строительством тендера. Иногда ходил на охоту, а сразу по приезду и в начале весны сделал обрезку фруктовых деревьев и лозы вместе с Таулом, которого предупредил, что отрежу пальцы, если что-нибудь запорет. Хороший стимул всегда помогает в работе. Раб не сделал ни одной ошибки. Или я не заметил их. Флавия тогда удивилась, откуда я все это знаю?

— У родителей моей мамы были большой сад и виноградник. Она заставила моего отца купить такие же, после чего сама руководила всеми работами. Научила и меня, — придумал я очередную байку.

Самое забавное, что мои познания в кораблестроении и кораблевождении ее не удивляют, считает их само собой разумеющимися, потому что служил охранником на торговом судне. Знала бы она разницу между уровнем знаний, необходимых садоводу и корабелу. Первых и довольно приличных на Апеннинском полуострове, как собак нерезаных, а вторых, даже среднего уровня, по пальцам можно пересчитать.

В Ионическом море нас подхватил свежий норд и понес курсом бакштаг и со скоростью узлов двенадцать-тринадцать к африканскому берегу. Пассажиры были уверены, что такой быстрый переход по открытому морю — дело обычное, поэтому только восхищались, а вот Лавису и матросы заценили и сделали вид, что не боятся находиться так долго в отрыве от берега. Они потихоньку привыкают к компасу, к рулю с румпелем, а не рулевым веслам, стакселю и кливерам. Именно в открытом море они прониклись важностью всех этих новшеств. К сожалению, все это так и не приживется, исчезнет из этой эпохи вслед за мной.

К вечеру четвертых суток после выхода из Мессинского пролива мы увидели Александрийский маяк. Громче всех радовался мой старший помощник Лавису и поглядывал на меня, как на колдуна.

Флавия это заметила и спросила:

— Почему он так смотрит на тебя?

— Он всю жизнь проработал на галерах, которые ходят вдоль берега, поэтому считает чудом, когда парусные суда добираются до нужного места, — объяснил я, не сильно покривив душой.

Флавия сделала вид, что поверила, но теперь и она начала поглядывать на меня, как на фокусника-халдея, которые заняли в Риме, да и во всем Средиземноморье, и эту нишу в дополнение к составлению гороскопов. Впрочем, из Италии их недавно выгнали по приказу императора. Халдеи устраивали представления в шатрах на форумах или в домах у богачей. Любимым фокусом было оторвать у голубя голову, кинуть ее вместе с телом в ящик, закрыть крышку, поколдовать над ней и выпустить живого. Я объяснил жене, что это две разные птицы.

— Ты обратила внимание, что они используют только белых голубей? Как думаешь, почему? — спросил я.

— Они красивее и считаются священными, — сразу ответила она.

— Потому что они похожи, не отличишь, — сказал я. — Двух таких разноцветных трудно найти. Кто-нибудь обязательно заметит подмену.

Так вот теперь Флавия пытается понять, откуда у меня столько белых голубей.

Ночью мы дрейфовали неподалеку от берега, а утром зашли в гавань. У грузовых причалов было пусто, поэтому я сразу приткнулся к ближнему. Ни таможенников, ни купцов не видать. Только рыбаки суетились возле разнокалиберных лодок, вытащенных на берег.

— Вот ты и дома, — сказал я Рамзесу.

— Еще нет, — возразил он. — Только после полудня доберусь.

— Как повидаешься со своими, приходи. Мы дня три-четыре простоим или дольше, — обняв его на прощанье, пригласил я.

За время перехода мы сдружились еще крепче. Иногда от скуки фехтовали на главной палубе. Кто-то из матросов видел Рамзеса на арене, опознал. Бывший гладиатор проболтался, кто я такой. Члены экипажа поверили не сразу, но после этого зауважали и перестали удивляться чему-либо. По их мнению, раз уж я побеждал всех на арене, то и в судовождении должен быть самым лучшим, что и доказал, выведя тендер прямо к Александрии.

По пути Рамзес заглянул к оптовым торговцам, рассказал, что в порту стоит судно с вином и оливковым маслом из Рима. Они, шесть человек, примчались через полчаса после его ухода. Договориться по пути не успели, потому что не были уверены, что их не обманули. Откуда здесь могло взяться судно из Рима, если навигация еще не началась⁈ Увидев необычное, поверили. Только такой вот уродец и мог добраться до них в неурочное время. Убедившись, что товар хороший, попробовали прогнуть, но Рамзес просветил меня, сколько что стоит в Александрии ранней весной. Цены сейчас меняются очень медленно, разве что взлетают после катаклизмов. После чего купцы разделили груз по своим понятиям и оплатили и забрали каждый свою долю.

Выгрузка продолжалась до вечера следующего дня. На третий начали погрузку ячменя нового урожая, собранного недавно. Забили им трюма наполовину, чтобы влезли свернутые шкуры крокодилов и мешки со стопками папирусов. У меня пока не хватает денег на большие партии ценных товаров.

В это время прибыл Рамзес с бараном, финиками и ячменной брагой. Так сказать, выставил отходную. Бывший ретиарий сообщил, что решил остаться в своей деревне. Слишком соскучился по ней за годы, проведенные вдали. Он уже купил большой финиковый сад, и для такого богача сразу жена нашлась, юная и красивая. Мы прямо на причале зарезали и запекли барана, а потом на главной палубе умололи ее под брагу. Гудели до темноты. Утром распрощались. Мне показалось, что в этот момент не только Рамзес, но и Крокута с Одиссеей распрощались со своим гладиаторским прошлым.

Глава 39

Я не узнал Афины. Думал, город разрастется. Оказалось, что остался в прежних пределах, но многие районы превратились в пустыри. Перед этим у греков было патологическое пристрастие присоединяться к тем, кто проиграет. Сперва они заключили союз против римлян с боспорским тираном Митридатом и были разгромлены и разграблены, потом с Гнеем Помпеем против Гая Юлия Цезаря, дальше с Марком Антонием против Октавиана Августа. Теперь Афины потихоньку восстанавливаются. Целых зданий стало больше, чем разрушенных. Город получил статус свободного, потому что многие богатые римляне приезжают сюда учиться. Афины сейчас культурная столица Средиземноморья. Горожане как бы приравнивались к заезжим ученикам, но политических прав не имели. Зато получили обязанность платить налоги и служить в армии.

Сборщиками налогов тоже были римляне. Когда тендер во второй половине дня приткнулся к пустому причалу в гавани Пирея, через пару часов, перед самым заходом солнца прибыл верзила по местным меркам, то есть почти с меня ростом, облаченный в тогу. В Риме вне торжественных мероприятий ее носят только старики. Молодежь предпочитает более удобные туники. За пределами Италии, как я заметил еще в Египте, она превратилась в обязательную одежду римлян-чиновников, подсказывающей аборигенам, с кем имеют дело.

Он уставился на мою жену и после недолгих колебаний произнес:

— Прости меня за бестактность, ты не Одиссея?

— Да, это я! — радостно заулыбавшись, призналась она.

Флавии, как воздух, нужно внимание, даже назойливое, даже незнакомых людей. Как догадываюсь, именно ради этого она и подалась в гладиатрисы, а деньги были второстепенны.

Верзила тут же разродился десятком комплиментов. Оказывается, был поклонником моей жены, посещал все ее бои, кроме последнего, потому что получил назначение в Афины.

— Но мне написал друг, что ты убила Гераклиду. По его словам, это было самое красивое зрелище, какое он видел в своей жизни. Я ему поверил, потому что каждый твой бой был событием? — закончил сборщик налогов.

Мне противно смотреть, как дерутся бабы. Противоестественный процесс. Даже хуже, чем жена, избивающая мужа. Тот хотя бы может делать вид, что ему пофиг ее удары. Предполагаю, что женские бои — это любимое зрелище подкаблучников.

Поклонник оказался полезным. Он сообщил о нас купцам, подсказал, какие сейчас цены на привезенные нами товары (выше, чем я предполагал) и сделал скидку по налогам. У римлян женщины, за исключением вдов, не ходят по рынкам, лавкам. Покупки, торг — дело мужское. С мужем можно прийти и вынести мозги и ему, и заодно продавцам. Поскольку Флавия была при своей худшей половине и знала, что и почем в Афинах, мужественно вклинилась в торг и быстро объяснила пяти пожилым греческим оптовикам, что спорить с красивой женщиной — не уважать себя. Они просекли фишку, и покупавшие заплатили нам хорошую цену, а продававшие сделали серьезную оптовую скидку. Я бы такого не добился, хотя, если взять чистое время, проведенное мною в торговых операциях во всех эпохах, наберется больше, чем она прожила.

На обратный путь мы опять загрузились вином и оливковым маслом. На этот товар в Египте всегда есть покупатели. На остальные деньги приобрел серебро в слитках. В Греции, как и в Риме, соотношение между этим металлом и золотом, колеблется около двенадцати-тринадцати к одному, а в Египте — шесть-семь, а порой и пять, к одному. Так что можно просто возить туда-сюда эти металлы, зарабатывая на обмене даже больше, чем на других товарах. С другой стороны не очень тяжелый груз, каковыми являются вино и оливковое масло, уменьшает дрейф и крен и повышает остойчивость судна.

— Поэтому я и не особо торгуюсь с купцами, — объяснив это Флавии, закончил я, потому что уж сильно возгордилась, выторговав скидки.

— Я заметила у тебя склонность пренебрежительно относиться к нашим деньгам, — заявила она.

Эту фразу много раз собирался сказать я в ее адрес, имея для этого больше оснований. Теперь сочтет плагиатором.

До наступления сезона ахет (середина июля) мы мотались на линии Афины-Александрия. В одну сторону везли вино, оливковое масло и серебро, в другую — зерно, папирус, шкуры крокодилов и других диких животных, рога носорога, слоновьи бивни и золото. Переход занимал в среднем три дня, но однажды дрейфовали в открытом море неделю, дожидаясь хоть какого-нибудь ветра. Погрузка-выгрузка — дня три-четыре, если не попадали на религиозные праздники, которых у египтян за всю их продолжительную историю накопилось множество и у греков лишь чуть меньше. Каждая ходка, с учетом расходов на экипаж и поддержание тендера в мореходном состоянии, увеличивала наш капитал сперва процентов на восемьдесят-девяносто, а когда из Африки вернулся в Грецию первый караван галер, около семидесяти.

Привезя в последний раз полный трюм шкур, бивней, рогов, льняных тканей и в сундуке немного золотишка, продали это все и купили пифосы с дозревшим вином прошлогоднего урожая и на остальные деньги серебряную посуду греческих мастеров. Отбирала Флавия. В этом она разбирается лучше меня. Не столько у родителей, сколько у богатых родственников и знакомых насмотрелась.

В Индии, куда мы направлялись, отношение серебра к золоту примерно такое же, как в Египте, но посуда из первого металла ценится намного дороже. Индусы хорошо знают о способности ионов серебра подавлять бактерии. Точнее, они понятия не имеют об ионах и бактериях, а просто считают, что этот металл отгоняет злых духов. При тех проблемах, которые у них во влажном, жарком, тропическом климате с чистой, безопасной, питьевой водой, это вопрос выживания.

Планы на это лето у меня были скромнее. До начала навигации галерного флота я собирался помотаться на линии Александрия-Афины, что и осуществил, а потом переключиться на перевозку товаров с Ближнего Востока в Италию. Во время строительства тендера пересекся с навархом, который рассказал, что бывал в Адене, что у него есть перипл Эритрейского моря, как римляне называли вслед за греками Аравийское море и северо-западную часть Индийского океана. Это нынешний вариант лоции, довольно куцый. В нем описаны все портопункты по пути от северо-восточной оконечности Красного моря, оба его берега, вдоль Аравийского полуострова и северного берега Аравийского полуострова, и дальше вдоль полуострова Индостан до устья реки Ганг. Указано, где и что хорошо продается и что имеет смысл купить, порядок цен, описание аборигенов и методов общения с ними и, видимо, как дань будущим лоциям, немного сведений о приливно-отливных течениях, преобладающих ветрах, хороших местах для стоянки на якорях… Я купил копию за сотню сестерциев. Мне нужна была не «морская» часть документа, а только торговая. В Индии я бывал чаще, чем все нынешние римские и греческие номархи вместе взятые, причем не только на западном ее побережье, но и на восточном, не говоря уже об окрестностях.

На этот раз пошли к самому восточному рукаву Нила, на котором расположен город Пер Амон, сейчас известный, как Пелузий. Как мне сказали, в последнее время он начал заиливаться, обмелел, но во время половодья функционировал нормально. Добрались до мутного устья в вечерние сумерки, легли в дрейф. С берега доносились истеричные крики птиц. Такое впечатление, что им не нравится наше присутствие, хотя мы на удалении около мили от ближних зарослей тростника и папируса.

На рассвете задул попутный северо-западный ветер, постепенно набирающий силу, который вместе с матросами, севшими на весла, помог нам преодолеть течение разбухшего Нила, выбрасывавшего в Средиземное море кубометры мутной воды вместе с вырванными с корнями деревьями, охапками сухого тростника, явно смытого с крыш домов или сараев, трупами людей и животных, как диких, так и домашних. Некоторые успели раздуться. Видать, давно плывут, издалека.

Сразу за городом Баст, который римляне называют Бурбаст, начинался Канал фараонов. Собственно говоря, никакого канала уже нет. Есть вади — русла пересыхающих в сухой период рек, которые сейчас наполнила разлившаяся речная вода. По ним мы добрались до Красного моря, получившего свое название, благодаря красноватым водорослям. На выходе в него находился новый порт Арсиноя, получивший название в честь жены Птолемея, царя Египта, предка моей и не только приятельницы Клеопатры. Флавия в детстве слышала о ней от родителей. Я рассказал кое-что из того, что они умолчали.

— Неужели она была такой⁈ — не поверила жена.

— Это рассказывал мой отец, который знал ее со всех сторон, — образно выразился я.

Ветер был попутный и свежий, гнал тендер со средней скоростью узлов десять. Шли днем и ночью по компасу, что пугало моих матросов даже больше, чем плавания по открытому морю вдали от берегов. Я заверил их, что умаслил злых духов щедрыми жертвами, пообещали не вредить. И сдержали обещание — до Баб-эль-Мандебского пролива мы добрались без проблем. Его прошли в светлое время суток и держа оружие наготове. Я изготовил в Афинах шесть арбалетов и большой запас болтов для членов экипажа, научил стрелять. Как утверждает перипл, в этих водах шалят пираты. Видимо, перебрались сюда те, кого не добили римляне, основательно зачистившие Средиземноморье. На нас не напали. Может быть, смутила необычная конструкция судна или его слишком высокая скорость. Экипаж был спокоен, потому что на борту аж два гладиатора, которых считают кем-то вроде суперменов. Типа мы с Флавией вдвоем завалим пару сотен пиратов, а остальных человек пять матросы сами как-нибудь добьют.

Обычно римские купцы добираются до Адена, который сразу за проливом, где продают привезенные товары и покупают местные и попавшие туда из Индии. Отправиться дальше редко кто решается, но, судя по периплу, такие существуют. Я последовал их примеру, но пошел не вдоль северного берега Эритрейского моря, а напрямую по компасу. Курс помнил примерный. Полуостров Индостан большой, не промахнемся. По всему его побережью есть торговые порты. Нас подхватил юго-западный, муссонный ветер по северо-западному краю Индийского океана.

Первые пять суток матросы вели себя спокойно. Был сезон дождей, и каждый день поливало, так что воды, как для питья, так и для других нужд, было в избытке. Я ловил тунцов весом от десяти килограмм до почти центнера, которых запекали на древесных углях, купленных в Афинах. Там их используют в первую очередь для кузниц. Члены экипажа уплетали запеченную рыбу за обе щеки, а объевшийся человек не ведает страха.

На шестые ко мне подошел Лавису и доложил:

— Матросы ропщут. Говорят, что ты везешь их, чтобы принести в жертву Нептуну.

Сейчас нет писателей-фантастов, но фантастических баек с лихвой.

— А как же я без них доберусь обратно? — иронично поинтересовался я. — Или решили, что я вместе с ними останусь у Нептуна?

— Не знаю, — пожал плечами мой заместитель.

— Скажи им, что в жертву принесу Флавию. Она больше понравится Нептуну, — в шутку предложил я.

Судя по тому, как попустило Лавису, он тоже был уверен, что станет жертвой, и считает мою жену более достойной на эту роль.

— Но если кто-то хочет сойти на берег, то пусть прыгает за борт и плывет на север. Не знаю, сколько точно до суши, но не меньше пары сотен миль, и живут там парфяне, которые очень любят римлян, — продолжил я,

Парфянская империя — это следующая реинкарнация Ассирийской. На этот раз кочевники зашли с северо-востока, и были они не семитами, а скифами, истинными арийцами. И последние стали первыми, а первые — последними. Не знаю, каким боком пристроился к этому противостоянию Гитлер, потому что германцы не имели никакого отношения к ариям, разве что воевали с ними в лице русских. Окажусь в будущем, узнаю, какая у него была гаплогруппа. Может, его мамаша что-то утаила от сына.

Часа через два после разговора с Лавису я заскочил за чем-то в каюту, где был пойман Флавией, которая, сурово глядя мне в глаза и нервно дыша, задала вопрос:

— Ты собираешься принести меня в жертву?

Кто-то из матросов умудрился незаметно для меня, рискуя остаться без работы вдали от родины, предупредил ее. Единственная женщина на корабле сразу становится объектом любви всего экипажа. Выбора нет, поэтому она самая красивая, а если действительно красавица…

— Хорошего ты мнения обо мне. Не ожидал, что настолько глупа, — отмахнулся я, позабыв от удивления, зачем зашел.

Все мои жены во все эпохи бесились, когда говорил или хотя бы давал понять, что они дуры. Я вот отношусь спокойно к такому обвинению, потому что не дурак. На этот раз Флавия даже обрадовалась.

Глава 40

Волею ветров, течений и девиации компаса мы вышли к порту Мучирис, как его называют греки, или на языке аборигенов Мурачиппаттанам. Это главный порт греко-индийского царства Кералапуто, название которого заезжие купцы сократили до Кера. Располагалось оно в юго-западной части Индостана, где-то в районе будущего порта Кочин, который я навещал пару раз. После смерти Александра Македонского, захватившего северо-западную часть полуострова, шустрые греки продолжили экспансию, образовав несколько полисов на побережье и прилегающих к морю территориях, которые то объединялись, то мирно расходились, то воевали друг с другом, образовывая с аборигенами самые экзотические династии и продолжая говорить на древнегреческом времен великого завоевателя, добавляя в него слова из местных языков.

Раздвоенная бухта порта Мучирис, расположенного в устье реки, напоминает заячью губу, поэтому у нее есть и неофициальное название. Это большое поселение тысячи на две жителей, обнесенное каменной стеной высотой всего метра три. Для аборигенов это два роста высоких мужчин. Мы встали на якорь во время отлива. Дно было илистое, зацепились надежно, поэтому во время бурного и высокого прилива удержались на месте. Видимо, это был экзамен на право встать к причалу для торговых операций. В финальной части прилива к нам подошла лодка-однодревка с двумя гребцами, каждый из которых орудовал веслом со своего борта, и местным смуглокожим и малорослым чиновником в ярко красной накидке на плечах и дхори — куском ткани, обернутым вокруг бедер и завязанным спереди на узел. Говорил он на древнегреческом с сильным акцентом, из-за чего я не сразу понимал его, а он меня, и нам обоим приходилось повторять медленно и по несколько раз. Индус оказался понятливым, терпеливым. Узнав, какие именно товары и откуда мы привезли, сказал, что налог с продаж одна двадцатая, а не пятидесятая, как у римлян. Поняв, что это не испугало меня, предложил, пока не закончился прилив, ошвартоваться к деревянному причалу, где ко мне придут покупатели и продавцы и, если договоримся, во время отлива сядем на мель и начнем грузовые работы.

В тропиках во время сезона дождей привыкаешь к постоянному запаху гнили, тления, плесени, к вечно сырой от пота или недосушенной одежде, к влажной, изматывающей жаре, из-за чего пропадает желание следить за собой. В нынешней Индии и, наверное, во всех следующих ее вариантах это проявляется ярче, чем в каком-либо другом известном мне месте. Разве что на островах Новой Гвинеи было так же, я даже подумал, что там живут родственники индусов. Потомки греков, перебравшихся сюда вслед за Александром Македонским, в этом плане стали похожи на аборигенов. По крайней мере, пришедшие ко мне три купца, частично унаследовавшие южно-европейские черты лица и рост, выглядели не лучше местных грузчиков, у которых кожа темнее, поэтому не так бросалось в глаза, что грязная. Компанию им составил толстый иудей, страдавший отдышкой, который на их фоне казался чистюлей и благоухал так, будто похмелился одеколоном. Наверное, недавно сюда перебрался. Где деньги, там иудеи и наоборот. Что первично — не знаю. Зато мне точно известно, что за медный асс предадут родного отца, не говоря уже о конкурентах, с которыми этот сговорился, чтобы сбить цену. Я выпроводил их, сказав, что подожду лучшие предложения. Они сумели скрыть ироничные ухмылки, потому что, скорее всего, контролировали здесь всё и были уверены, что никуда от них не денусь, разве что уплыву в другой порт, но там такие же жулики.

Я не собирался никуда плыть. Даже по тем ценам, что они предлагали, мой навар только на продаже привезенного колебался от трехсот до семисот, а по серебряной посуде даже тысячи процентов. Примерно столько же заработаю в Риме на увезенных отсюда товарах. Просто не хотелось идти на поводу у нечистоплотных дельцов.

Поэтому, якобы провожая купцов, я тихо сказал на иврите сопящему толстяку, шагавшему последним:

— Возвращайся один. Может быть, договоримся.

Он притопал примерно через час, когда солнце уже садилось, и первым делом спросил:

— Откуда знаешь наш язык?

— Часто вел дела с твоими соплеменниками, — ответил я.

— Это заметно! — отвесил он комплимент.

Я сделал скидку, но не такую большую, как от меня хотели, и мы быстро договорились по всем позициям, поспорив только по серебряной посуде и местному жемчугу, который сейчас считается лучшим. Иудей, которого имел библейское имя Авраам, уступил мне только после того, как я рассказал, что знаю, где (Таити) самый лучший — черный с пурпурным, синим и зеленым свечением в зависимости от угла, под которым падают солнечные лучи. О том, что до этого острова плыть несколько месяцев, умолчал.

— Если привезешь такой, я заберу весь и заплачу щедро, — пообещал купец.

Иудейская щедрость — неисчерпаемый кладезь анекдотов.

На следующее утро во время отлива начались грузовые работы. Три почти грека пришли, убедились в этом и отправились на разборки. Больше не появлялись. Как догадываюсь, иудей задавил их массой не только своего тела, но и беспринципности.

Во время прилива мы с Флавией прогулялись по Мучирису. Склады возле порта, храмы и дома в центре были каменные. Все одноэтажные. Беднота жила в деревянных, иногда из бамбука, крытых листьями пальм и еще каких-то деревьев, название которых я не знал. Улицы кое-где вымощены камнями, на всех остальных участках грязь непролазная. Аборигенам это пофиг, потому что ходят босые, а воды помыть ноги везде много. В грязи валяются свиньи, ковыряются куры, поджарые и высокие, будто стоят по стойке «смирно», бродят коровы, которые пока что условно священные животные. Старых и ослабевших забивают, принося в жертву богам. Мужчины в шляпах из рисовой соломы и набедренных повязках разной длины и из разной материи, по достатку. Женщины завернуты в отрез ткани, но не такой длинный, как сари. Хотя богачки могут быть обмотаны в несколько слоев и одним концом в виде накидки на голове. Бинди и тилаков — точек на лбу — пока нет. Наверное, проблемы с хорошей краской, а плохую смывает дождем. Среди индуистских храмов в центре поселения затесалась маленькая скромная синагога. Видимо, иудеев здесь больше, чем один толстый купец с отдышкой.

Сразу после выгрузки начали принимать купленные товары. На дно трюмов я положил немного досок и брусьев эбенового дерева, черного с темно-серыми полосками. Оно очень тяжелое. Придаст тендеру остойчивости. Сверху положили немного хлопковых тканей и джутовые мешки с имбирем, гвоздикой, черным перцем и малабарским, как сейчас называют кассию (корицу). Римляне добавляют ее в вино и самые разные блюда, не обязательно десерты. Египтяне смешивают кассию с большим количеством говяжьего жира и получают приправу малабарское масло, которое продают в Риме по триста денариев за фунт (триста двадцать девять грамм). Особо ценный груз — шесть отрезов китайского шелка разных цветов, приобретенных для себя, жемчуг, изумруды, аквамарины отправились в путь в сундуке, стоявшем в моей каюте и имевшем навесной сувальдный замок. Римляне уже умеют делать такие. Более того, появились специалисты по открыванию без ключа, и это не я научил. Предлагали мне алмазы и сапфиры, но эти драгоценные камни сейчас не пользуются особым спросом, потому что слишком твердые. Нынешние ювелиры не способны огранить их. Я взял только один маленький алмаз причудливой формы для резки стекла. Римляне пока не используют так вульгарно эти драгоценные камни. Стану новатором.

На обратную дорогу я купил две корзины апельсинов. Вина осталось мало, а цингу никто не отменял. Эти фрукты в диковинку в Средиземноморье. Я решил сохранить косточки и вырастить в Италии. Если получится, то буду тем, кто распространил это растение по Европе. Все равно никто не знал в двадцать первом веке, когда именно апельсины появились там и кому обязаны своим триумфальным шествием по этой части света.

Глава 41

Обратный путь был продолжительнее. Шли против ветра галсами, намотав раза в полтора больше миль, чем при следовании в Индию. По времени ушло настолько же дольше. Зато экипаж вел себя спокойно. Оказалось, что полуостров Индостан — это еще не край света, и в жертвы Нептуну они не прошли рожами. Вдобавок каждый прикупил перца или других пряностей. Если выгодно продадут и распорядятся вырученными деньгами с умом, смогут обзавестись в окрестностях Остии хорошей касой (жилым домом), или собственной мастерской, или несколькими рабами, которых сдадут в аренду и будут жить на ренту. Правда, у меня большие сомнения на этот счет. После продолжительного рейса возникает непреодолимое желание оттянуться по полной программе. Во время этого процесса деньги исчезают. Через несколько дней недавний богач с опухшим от пьянки лицом и в лохмотьях, подаренных доброжелателями, возвращается на судно и умоляет взять его в следующий рейс.

Баб-эль-Мандеб — значит Ворота скорби, слез. Не знаю, за какие грехи получил это название пролив. В навигационном плане он сравнительно безопасен. По крайней мере, на планете Земля есть множество более стремных мест, которые не удостоились подобного названия. Предполагаю, что причиной стали пираты, особенно для судов, шедших по Малому проходу между островом Перим, который сейчас называется Диадора, и Аравийским полуостровом. Ширина прохода менее двух миль. Обычно нападают с материка, потому что на острове нет источников воды. Большой проход шириной одиннадцать миль. На проходящих по нему нападают с африканского берега. Я знал это поэтому проложил курс ближе к острову Перим. Именно с него и рванули к нам два легких дау с косыми парусами, которые уже позаимствованы римлянами, а позже получат название латинских. На каждом навскидку десятка три-четыре пиратов. Ветер для них был попутным, поэтому неслись быстро, я бы даже сказал, красиво.

Тендер, еле тащившийся курсом крутой бейдевинд, тут же лег на обратный курс и начал разгоняться. Под всеми парусами он шел бы примерно с той же скоростью, что и дау, но я приказал опустить стаксель и кливера. Пусть догоняют нас потихоньку, чтобы не передумали нападать. После почти месячного перехода по открытому океану мне стало скучно. Если что-то пойдет не по моему плану, добавим скорости.

— Готовимся к бою! — скомандовал я членам экипажа, которые явно не оценили по достоинству мой оптимизм.

Флавия тоже сильно сомневалась, что победа будет за нами, поэтому спросила:

— Их слишком много. Ты уверен, что мы справимся?

— Не победим, так убежим, — успокоил я. — Это ведь не арена цирка, не освищут.

Последний аргумент ее успокоил.

Я облачился в свои доспехи, взял копье, саблю, кинжал, лук, оба колчана со стрелами и еще сотню связанных в пучок. Вдруг бой окажется интереснее, чем предполагаю⁈ Флавия надела лорику сквамату (чешуйчатый доспех) из закругленных пластин размером четыре сантиметра на три с половиной, купленный для нее перед началом морской карьеры. Сейчас больших зеркал нет, поэтому до сих пор не может в нем налюбоваться собой.

— Шлем тоже надень, — приказал я. — Это тебе не арена. Никто твоими волосами любоваться не будет. Бой предстоит без правил.

Матросы облачились в куртки из многослойной ткани или кожаные, взяли арбалеты и болты и разместились на боевых постах, согласно разработанному мной, штатному расписанию. На руле стоял Лавису, растерявший корсиканскую браваду, хотя за спиной поставил, прислонив к переборке полуюта, плотницкий топор, покрытый пятнами ржавчины. Оружие последней надежды.

Я прислонил рядом копье, а саблю рукояткой к себе, лук и стрелы положил на краю палубы полуюта ближе к правому борту, к которому собиралось подойти ближнее вражеское судно. Они похожи, как братья-близнецы. Скорее всего, оба дау строили на одном стапеле. Или как там у аборигенов называется место, где создают корабли? При этом один явно быстроходнее, постепенно отрывается от собрата. Скорость у тендера сейчас ниже примерно на три узла, поэтому дау должны догнать нас еще минут через двадцать. Чтобы убить время и разрядить немного обстановку, я повторил членам экипажа, кто, что и когда должен делать и особенно не делать — стрелять без приказа. Болтов мало. Если улетит в море, потом не найдешь.

Затем тихо попытался успокоить жену:

— Расслабься, иначе до боя выгоришь. Уверен, что до рукопашной не дойдет.

— Почему? — не поверила она.

— Потому что стрелковое оружие способно поражать на дистанции, — как бестолковую школьницу, просветил я тоном учителя.

Флавия тут же обиделась, позабыв о мандраже перед боем. Я уже научился перенаправлять ее эмоции в нужное русло. Решив отомстить мне в ответ, сняла шлем, положила на верхнюю ступеньку трапа, ведущего на полуют на левом борту, и демонстративно поправила рыжие волосы. Заодно экипаж развлекла. Им будет, что вспоминать, самоублажаясь. Я сделал вид, что не обратил внимания. Насколько знаю, обитатели прибережных районов Аравийского полуострова не дружат со стрелковым оружием, что с луками, что с пращами. Предпочитают копья, дротики и длинные кинжалы. Так что проблемы у моей жены из-за снятого шлема могут начаться только в том случае, если враги окажутся на палубе тендера, что, как надеюсь, вряд ли случится.

Первый дау собирался прижаться своим левым бортом к нашему правому. На полубаке и вдоль борта стояли пираты. Я немного преувеличил их количество. В этом было от силы человек двадцать пять. На головах подобие чалмы из небеленой грубой ткани. Если под ней и есть металлический шлем, то не у многих. Лица бородато-усатые. Доспехи из той же многослойной ткани надеты поверх туник из нее же, но однослойной. У некоторых кожаный нагрудник, а у одного усиленный двумя железными бляхами, издали напоминающими лифчик. Небольшие щиты круглые кожаные на каркасе из прутьев. Вооружены копьями длиной метра полтора или немного больше. У некоторых по два-три. Видимо, одно главное, а остальные используют, как дротики. За широкий пояс из черной, коричневой или грязно-желтой материи заткнут кривой кинжал в деревянных ножнах. Судя по черным ногам ниже края серо-белых туник, об обуви пираты, может, и слышали, но что-то невразумительное. Смотрели на нас спокойно, без обычных для этих мест криков и жестов, как хозяин поздней осенью на свинью, откормленную за лето: будет мясо на зиму.

Я дождался, когда дистанция между судами сократится метров до ста, выгнул плечи лука и натянул с трудом тетиву. Когда долго не пользуешься, то ли он становится туже, то ли я нажимаю слабее. Выбрал стрелу с бронебойным наконечником, проверил, не согнулась ли? Зачин важен психологически для обеих сторон. Для нынешних людей это сигнал богов, сообщавших, на чьей они стороне. Сегодня они были за нас. Моя стрела запросто пробила насквозь щит, которым пират закрылся небрежно, словно давая понять, что надоедают тут всякие. Он был слишком хорошего мнения о собственной защите, за что и поплатился, рухнув на стоявших позади соратников. Мои матросы радостно заорали, как зрители на трибунах цирка. Пираты испуганно отшатнулись, будто убитый мог заразить их.

— Начали! — приказал я своим подчиненным и быстро отправил три стрелы в стоявших ближе к корме, потому что передних и без меня выкосят.

Шесть болтов нашли свои четыре цели на полубаке. Двум досталось по паре. Несколько раз проводил учения, показывал, кому в кого надо стрелять, но всё бестолку. В бою теория выдувается дыханием страха. Пока матросы перезаряжали, я убил двух кормчих, управлявших несочлененными рулевыми веслами на разных бортах. Ближний не успел среагировать, пытаясь повернуть тяжелое весло, а дальний увидел стрелу в самый последний момент, потому что я взял под нижний край паруса, сшитого из многих кусков ткани разной формы, латка на латке, и попал в живот. Матросы завалили из арбалетов еще пять человек, после чего на полубаке не осталось никого. Уцелевшие поднимали головы выше борта то тут, то там и, увидев болт или стрелу, сразу прятались. Этот дау, оставшийся без рулевых, начал отворачивать от нас, подставляя правый борт ветру.

— Переходим на левый борт! — приказал я матросам и жестом прогнал оттуда Флавию.

Как ни странно, она молча и шустро перебежала на то место, с которого стрелял ранее.

До второго дау было метров двести пятьдесят, и на полубаке он имел всего одного человека. Остальные прятались за высокими бортами. Так понимаю, самые отбитые были на первом. На втором плыли склонные к компромиссам. Чтобы поскорее приняли решение, выстрелил в чувака, который стоял рядом с мачтой сразу за парусом и спиной ко мне. Видимо, он старший и что-то говорит остальным. Стрела вошла в районе левой лопатки, точнее не скажу, не разглядишь. Пират посунулся вправо, точно хотел облапить мачту и упал, ударившись об нее головой. Сработало вместо тысячи слов: дау резко пошел влево, на разворот.

— Право на борт! — приказал я Лавису, а матросам: — Когда ляжем на обратный курс, поднимаем все паруса!

На первом дау, развернувшемся боком к ветру и почти потерявшем ход, на рулевые весла встали два других пирата, а остальные начали работать с фалами и длинным реем, намериваясь лечь курс к острову Перим, куда, как догадываюсь, направлялся и второй. Мы быстрее проделали маневр и приблизились к ним метров на двести. С этой дистанции я завалил со второй стрелы ближнего рулевого на левом борту. Первая воткнулась в приподнявшийся на повороте борт, потому что я взял низко, намериваясь попасть в живот. Еще одной поразил пирата, крепившего фал. Дау опять начал заваливаться бортом к ветру, парус заполоскал. Пока приближались к нему, мои матросы подловили еще одного пирата.

— Кончайте стрелять, а то всех наших рабов перебьете! — шутливо крикнул я. — Четверо станьте к парусам, приготовитесь опустить по команде, а двое приготовьте багры, чтобы поджаться, когда подойдем.

Уцелевшие пираты лежали на дне дау рядом с погибшими соратниками. Умирать не собирались. Когда мы привалились к их правому борту своим левым, носом к корме, и остановились, я крикнул на арамейском, который в этих краях все еще язык международного общения, чтобы уцелевшие встали с поднятыми вверх руками. Приказ выполнили восемь человек. Размотав широкие пояса из ткани, перешли на тендер. Там их положили мордами в палубу, оставив под надзором Флавии, Лавису и частично меня, потому что, перейдя на полуют, больше следил за матросами, перебравшимися на дау, чтобы добить раненых и собрать трофеи. Убедившись, что на призе сопротивление оказывать больше некому, приказал одному матросу вернуться на тендер и освободить носовой кубрик. Там были мешки с товарами, накупленными матросами и моим заместителем. В жару там находиться было тяжко, поэтому матросы спали и бодрствовали на главной палубе перед мачтой, подальше от начальства — меня и Лавису.

Матросы переместили на тендер все ценное, найденное на дау. Трупы выбросили в море. В нем всегда много акул. В юности я где-то прочитал, что эти хищники чуют кровь за километры и удивился, потому что вода — не воздух и морское течение — не ветер скорость на порядки ниже. Позже узнал, что был прав. Просто в некоторых морях акул много и есть сильные течения. Красное море относится к таковым. Одно время по нему перевозили много баранов на судах-скотовозах в Саудовскую Аравию и страны Персидского залива. Падший скот выбрасывали за борт, поэтому умные акулы сопровождали любое судно. Выйдешь на корму, а по бокам от кильватерной струи видны в прозрачной воде темные силуэты.

После падения в воду первого окровавленного тела, хищницы начали подтягиваться из районов ниже по течению. Вскоре их набралось несколько десятков. Нападали дружно, отхватывая куски тела острыми зубами, которых у них по несколько сот и даже тысяч в несколько рядов. Чистая голубоватая вода мигом становилась мутной. Матросы-римляне впервые видели, как акулы рвут тела на части, поэтому орали от ужаса и восторга. Флавия пошла посмотреть, хотя я предупреждал, чтобы не делала этого. Вернулась побледневшая и есть рыбу на ужин отказалась, хотя это был тунец, а не акула.

Мы взяли приз на короткий буксир. Длинных канатов все равно нет, а надежно скрепить имеющиеся некогда, да и незачем. Должен выдержать, потому что идти будем против ветра, медленно, волны высокой нет. Позади нас на приличном расстоянии следовал второй дау. Так и не напал, хотя мы ждали. Может быть, потому, что к ночи ветер убился.

Мы с женой ушли в каюту, где с юношеским задором позанимались любовью. Флавия давно не была такой страстной. Представляю, каково было изголодавшимся матросам слушать ее протяжные стоны.

— Почему ты не стал сагиттарием? — отдышавшись и малость успокоившись, спросила она.

Сагиттарии — это гладиаторы-лучники в шлеме и чешуйчатом доспехе. Из оружия только лук, колчан со стрелами и нож.

— Тогда бы поединки заканчивались слишком быстро, и я не пользовался бы такой же популярностью у зрителей, как в роли димахера, — ответил ей.

На самом деле отказал Луций Дуилий, потому что никто не соглашался сражаться с сагиттарием. Предполагали, что придется долго гоняться за лучником по арене, выглядеть посмешищем. Моим словам, что запросто пробью щит, не верили.

Утром опять задул юго-западный ветер, и мы вместе с сопровождением отправились дальше. Курс держали на порт с красивым названием Муза, который находился на азиатском берегу Красного моря. До недавнего времени он принадлежал царству Сава, а в прошлом году был захвачен царством Химьяр. Ранее в нем проводилась часть торговых операций между египтянами и индусами. Новая метла вымела это все к чертовой матери. На берегу я не увидел ни одного торгового судна, только маленькие рыбачьи лодки. К нам никто не подплыл, хотя прибыли задолго до захода солнца и легли в дрейф в кабельтове от суши.

Я дождался, когда мимо, огибая тендер на приличном расстоянии, проплыла лодка с двумя рыбаками, наверное, отцом и сыном, крикнул на арамейском, что готов обменять дау на ладан. Если есть желающие приобрести его, пусть приплывают, иначе утром двинемся дальше. Рыбаки ничего не ответили, но примерно через час от берега отошли две лодки с двумя гребцами и двумя пассажирами в каждой. Последние с моего разрешения забирались в дау, внимательно осматривали.

Сейчас нет ненужных вещей, свалок мусора. Все идет в дело, подвергается многократной переработке. На худой конец используется, как топливо или удобрение. Дау в хорошем состоянии, полностью снаряженный для плавания, всегда найдет покупателя. Вопрос только в цене. Я предположил, что из-за прекращения морской перевалочной торговли в порту должно накопиться много ладана, и вывозить его теперь не на чем. Его добывают где-то в этих краях. В феврале и марте на ладанных деревьях делают надрезы, из которых сочится сок, чтобы закрыть рану, вылечить. Засохший сок собирают и сортируют на первый сорт, чистый, светлый, с более острым запахом и вкусом, и второй, темный и менее ароматный. Эта смола сейчас используется в парфюмерии, медицине и храмах разных религий во время богослужений. Нынешние люди знают, что дым ладана изгоняет из помещения злых духов, за которых они принимают болезнетворные бактерии. Кстати, в Одессе так называемый ладан изготавливали, растапливая смесь канифоли с воском и розовым маслом и затем замешивая тесто с порошком алебастра, которое после затвердения кололи на куски.

Первый торговец, пожилой сухощавый мужчина с длинной наполовину седой бородой предложил мне на ломаном греческом языке после осмотра три греческие мины (один килограмм и двести семьдесят пять грамм) ладана за дау. Я не знал, сколько здесь стоят такие суда, но хорошо осведомлен о местной манере торговать, поэтому заломил три греческих таланта (семьдесят шесть с половиной килограмм). В ответ выслушал поток оскорблений на ломаном греческом с добавлением арамейских ругательств. Помянули моих родственников до седьмого колена и подняли цену на одну мину. В ответ я на арамейском языке озвучил вавилонский ритуальный базарный ответ и снизил цену на полталанта. В свое время чисто из любопытства ходил в Вавилоне на рынок и наблюдал, как торгуются семиты. Отдельные перлы запоминал, а потом свел их в текст из двух десятков предложений, которые заучил наизусть. Срабатывало что тогда, что сейчас. Если бы я на греческом языке снизил цену в десять раз, покупатель удивился бы меньше.

Купец улыбнулся, показав удивительно здоровые, белые, ровные зубы, и спросил на арамейском:

— Кто тебя научил торговаться?

— Халдеи, — коротко ответил я.

Он покивал, после чего сказал иронично второму покупателю, поплывшему на звуки моего монолога:

— А ты говорил, что собьем цену запросто!

— Ничего я не говорил, — недовольно буркнул второй, помоложе, потолще и с плохими зубами.

Мы сошлись на тридцати шести греческих минах и еще по одной добавили за каждого из рабов. Всего за приз получили почти девятнадцать килограмм ладана в большой корзине, сплетенной из листьев дум-пальмы, растущей на берегах Нила. Две трети я забрал, как судовладелец, а последнюю разделил между членами экипажа. Как капитан, получил три доли, Флавии и Лавису выделил по две, а остальным по одной, которая оказалась в полтора римских подия (почти полкило). Моя жена проинформировала всех, что в Риме ладан ценится на вес золота. Может, и загнула, но не сильно. Скоро у остийских проституток и кабатчиков будет праздник.

Глава 42

До северной оконечности Красного моря мы ковырялись против ветра три недели, успев с запасом к концу половодья. Здесь ветер стал попутным до города Баст, а дальше, опустив паруса, понеслись по течению все еще разбухшего, мутного Нила в компании вымытых с корнями деревьев и трупов самых разных зверей и людей, на которых уже не обращали внимания обожравшиеся крокодилы. В Средиземном море пошли в полборта к Апеннинскому полуострову. Мессинский пролив проскочили при сильном норде, а дальше пошли галсами к порту Остия. Члены экипажа по мере приближения к нему становились все болтливее. Какие только фантастические варианты распоряжения заработанным за рейс я не услышал! Самые яркие запомнил, чтобы потом сравнить с результатом. У меня был собственный план, не менее дерзкий, о котором помалкивал, потому что догадывался, как сильно не понравится Флавии, которая, судя по намекам, уже мысленно купила шикарный домус в аристократическом районе Рима, где, по ее мнению, положено жить жене богатого римского всадника.

Мы встали на рейде Остии около полудня. Я собирался купить вина, мяса, фруктов и овощей и устроить пир по случаю возвращения домой, а дела начать на следующее утро. К нам тут же подлетели лодки торговцев, предлагая самые разные товары. Пока я отбирал, что купить, кто-то из матросов проболтался, что мы вернулись из Индии и привезли несметные богатства. Торговцы пересказали услышанное на берегу, добавив, наверное, от себя. Часа через два возле тендера крутилось десятка три лодок с волчицами, как римляне называют женщинами с низкой социальной ответственностью, согласными обслужить за любой привезенный нами товар или в долг, а следом за ним подтянулись и купцы. Я перечислил им, что и за сколько хочу продать. Торга почти не было, потому что покупатели чуть не передрались. Товары из Индии пользуются повышенным спросом. Суда с ними, приобретенными в Адене, прибывает в середине лета, в начале паводка на Ниле. Больше в этом году не будет, потому что навигация галерного флота уже закончилась. Я поставил условие, что плату буду принимать только в ауреусах или векселями известных ростовщиков, у которых в Остии есть филиалы, потому что вырученное от продажи товаров серебро будет весить несколько тонн.

К вечеру нас все-таки оставили в покое, дали отметить возвращение из продолжительного рейса. Как сказал Лавису, в молодости сделавший ходку матросом на галере на Оловянный остров (Британия), наш был круче, как по дальности, так и по выгоде. Никто из известных ему моряков, а он знал почти всех в Остии и окрестностях, не забирался дальше Адена, и не зарабатывал так много. Так что члены моего экипажа теперь самые крутые мореманы. Подвыпив, Лавису признался мне по секрету, который услышали все пировавшие, что собирается купить галеру и стать независимым навархом. Я пожелал ему удачи, потому что видел, как мой заместитель договаривался с молодой длинноногой разбитной проституткой, и даже знаю, кто именно скоро купит галеру или что-нибудь другое, не менее ценное.

Утром прибыла нанятая мной лодка, которая должна отвезти Флавию в Рим. Жена в новой столе из алой хлопковой ткани, которую сама сшила за время перехода из Индии. Оказывается, умеет рукодельничать. Римских девочек всех сословий учат этому с детства, чтобы руки были заняты, когда собираются посплетничать, но, повзрослев, многие забывают эти навыки. На шее моей жены бусы из жемчужин. Верхние маленькие, а чем ниже, тем больше, и в центре самая крупная, продолговатая и розового цвета. По словам Флавии, в Риме такие стоят целое состояние. Какую сумму она вкладывает в понятие «состояние», я должен догадаться сам. Бусы заставят всех ее знакомых удавиться от зависти. Именно для этого и придумали украшения.

Флавии не терпелось рассказать родителям, подругам и всем остальным завистливым стервам, где побывала, какие ужасы пережила, насколько разбогатела и — самое важное — что забеременела. У нее на этой почве был пунктик, потому что и с первым мужем, и со мной до недавнего времени не залетала и настраивала себя на мысль, что бесплодна. Случилось это, скорее всего, после боя с пиратами. Видимо, ее яйцеклетке и моим сперматозоидам нужна была сильная эмоциональная встряска, чтобы наконец-то встретились. Я отправил с женой и часть легких и дорогих товаров, которые собирался продать в Риме. Флавия заверила, что стражники, поклонники гладиатрисы Одиссеи, пропустят ее в город с небольшой партией товаров без пошлин, и она сможет нанять мула, или осла, или носильщиков, и доставить до дома родителей. В столице республики действует суровый закон, запрещающий днем разъезжать по улицам грузовому транспорту, перевозки только на вьючных животных, в том числе двуногих. Арбы, телеги, повозки могут ездить с наступлением темноты, когда улицы опустеют. Точнее, когда на них останутся только грабители и разбойники, которых римляне считают коллегами торговцев, а ворон ворону глаз не выклюет. За безопасность Флавии я не волновался. Если кто-то решится напасть на нее — так ему и надо!

После ее убытия занялся продажей и выгрузкой товаров. Около полудня смотался на берег с шестью купцами. Посетили филиал римского ростовщика Квинта Амбросия, вылитого карфагенянина, на главной улице Остии, идущей вдоль берега Тибра, который римляне называют Белой рекой из-за мутной воды, насыщенной светлым известняком. Дельца как-то, наверное, семафором, оповестили, что грядет крупная сделка, поэтому прибыл сюда лично, чтобы оформить векселя на мое имя. За обналичивание каждого берет от одного, если сумма меньше тысячи сестерциев, до половины процента, если больше ста тысяч, которые я включал в счет покупателям. Сегодня речь шла о миллионах. Большую часть этих денег Квинт Амбросий давал в долг торговцам, покупавшим у меня индийские товары. Под какой процент — коммерческая тайна. Видимо, для каждого заемщика был свой в зависимости от деловой репутации и кредитной истории. Меня их деловые отношения не интересовали. Главное, что после подписания с покупателем при свидетелях договора займа, Квинт Амбросий выписывал мне вексель, который можно обналичить здесь, или в его римском офисе у подножия Палатинского холма, или у любого другого ростовщика, крупного купца, менялы. Репутация у него отменная по всей Италии и даже за ее пределами.

— Твои предки не из Карфагена? — спросил я на карфагенском диалекте финикийского, когда закончили оформлять векселя.

— Может быть, я их не застал, — лукаво улыбаясь, ответил он на латыни и добавил: — Ты не похож на карфагенян, но язык знаешь хорошо.

— Мне легко даются, знаю несколько, — соврал я.

— Наслышан, наслышан, — согласился он.

Интересно, от кого? Мы с ним виделись в первый раз. Точнее, раньше я наблюдал за его римской конторой издали, потому что в то время дел у меня с ростовщиком не могло быть никаких в силу моей низкой платежеспособности, но появилась мысль наведаться ночью и посмотреть, что там хранится. К сожалению, внутри ночевал старый легионер, убивать которого у меня не было желания. Предполагая, что стал я известен в Риме, благодаря жене и ее родителям, которые рассказали всем знакомым о своем, мягко выражаясь, невменяемом муже и зяте, который отказался от лестного предложения самого Октавиана Августа стать его личным телохранителем. Это такой у них способ похвастаться. Типа имеют родственника, который настолько в корешах с императором, что даже может послать его. Хотя раньше не верили, что я вообще с ним встречался.

— Если вдруг понадобится работа, загляни ко мне, — предложил Квинт Амбросий.

Я не стал отказываться. Как и он, знал, что в жизнь длинная и вся зигзагами.

— Не слышал, никто не продает в этих краях латифундию? — поинтересовался я.

У римлян есть четкое деление собственности в сельской местности: касса — дом в деревне с небольшим земельным участком для выживания семьи бедняков; вилла рустика — для летнего отдыха, но имеет участок около сотни югеров (один югер — четверть гектара), на котором расположены виноградник, сад, огород, обеспечивающие семью и прислугу продуктами; вилла урбана — грандиозные постройки с садом или парком для прогулок, которую используют очень богатые чисто для оттяга; и латифундия с земельным наделом в несколько сотен югеров, служащая в первую очередь источником дохода и заодно местом для летнего отдыха.

— Хочешь вложить деньги? — спросил он и сам ответил: — Разумное решение. Рим рядом, и его обитатели всегда будут кушать. Правда, надо разбираться в сельском хозяйстве или найти хорошего вилика (раба-управляющего), а они большая редкость.

— У моего отца была небольшая латифундия в провинции, — сочинил я.

— Это хорошо. Потому что я слышал, что Марк Валерий Мессала, бывший проконсул провинции Азия, продает латифундию, расположенную на берегу моря милях в трех от Остии, доставшуюся ему в наследство три года назад после смерти отца, носившего то же имя и прозвище Руф (Рыжий), чтобы отличать от тезки, троюродного брата, получившего прозвище Нигер (Черный). При предыдущем владельце была очень доходной, а теперь одни убытки, поэтому ее выставили на продажу сперва за пять с половиной миллиона сестерциев, потом за пять, а теперь хотят четыре с половиной, но никак не найдут покупателя, — многословно сообщил ростовщик. — Если надумаешь, сведу тебя с Марком Валерием Мессалой, обеспечу финансовое сопровождение сделки. Он взял у меня несколько крупных кредитов.

— Мне надо сперва посмотреть латифундию, чтобы знать, сколько она стоит на самом деле, — сказал я.

— Могу приказать своим людям, чтобы, когда закончишь с привезенными товарами, свозили тебя туда, — предложил Квинт Амбросий.

— Не откажусь, — согласился я.

Как предполагаю, Марк Валерий Мессала задолжал ростовщику слишком много, пора погасить хотя бы часть кредитов.

Латифундия состояла из двухэтажного жилого комплекса, большая часть которого была господским домом с подогреваемым мраморным полом и фресками на стенах, термами с двумя бассейнами, закрытым и открытым, расположенным в небольшом парке, и круглым фонтаном во дворе с мраморной статуей сидящего бога Нептуна с трезубцем в правой руке, но зуб остался всего один, как ни странно, ближний к внешнему краю… В меньшей жили рабы. К ней примыкал хозяйственный двор с отдельным входом, вторым фонтаном, овальным, со вставшей на хвост толстой рыбой, изблевывавшей воду, конюшней на двенадцать стойл, большим хлевом голов на сорок, кошарой сотни на две баранов, птичником с голубятней, амбаром, сараями, кладовыми, погребами. Всем зданиям требовался средний ремонт. Из скота остались только старый осел, у которого обвисли уши, две старые коровы, на которых, наверное, не нашлось покупателей, с полсотни кур и немного больше голубей, учету не подлежавших. Раньше латифундию обслуживали несколько десятков рабов, а теперь четверо, все старики, которых тоже не смогли продать.

Обязанности вилика исполнял Ияри (Свет) — льстивый, гибкий ассириец преклонных лет, переставлявший ноги так, будто между ними висит грыжа, но сказал, что нет ее. Он показал все помещения, заодно поведав историю рода патрициев Валериев вообще и Марка Валерия Мессалы Руфа в частности. При предыдущем владельце здесь кипела жизнь, даже когда он был далеко отсюда. Нынешний наезжал в последние три года всего раз пять, чтобы продать еще что-нибудь. Если за зиму не найдет покупателя на латифундию, собирается выставить на торги все сто тридцать югеров виноградника и шестнадцать югеров сада. Здесь, рядом с Римом, это самые востребованные, прибыльные, сельскохозяйственные наделы. Первые стоят по десять тысяч сестерциев за югер, вторые процентов на десять-двадцать дешевле. Еще были двадцать два югера огорода, поле на сорок семь югеров и пастбище размером со все вышеперечисленные наделы вместе взятые, точный размер которого никто не знал, потому что поднималось по искривленному складками склону холма, поросшему деревьями и кустами, которые вырубались на дрова.

Я обошел вместе с виликом все наделы. Виноградник давно не обрезали. Урожай собрали частично, осталось много кистей с заизюмленными ягодами. Думал, что специально, чтобы набрались сладости и пошли на изготовление сладкого пассума, считающегося сейчас лекарством. Оказалось, что просто некому собирать. Четверо рабов, из которых две женщины, нарвали винограда ровно столько, чтобы изготовить вино для себя на следующий год. Делать запасы было глупо, потому что могло случиться всякое. Две трети занимал сладкий белый виноград сорта фиано, из которого делают десертные вина, обожаемые богатыми римлянами, и последнюю треть — черный грекула, потому что завезен с греческого острова Хиос, из которого получается кьянское вино, одно из самых дорогих, несмотря на то, что красные вина предназначены для бедняков. Впрочем, римляне делят вина по цвету на белое, желтое (фиано), красное и черное (кьяно).

Сад тоже подзапустили, но на нем не так заметно сказалось. Три четверти занимали старые оливы. По заверению Ияри, с дерева собирали не меньше центумподия (сто подиев — тридцать два и шесть десятых килограмма) плодов и из каждого подия выдавливали не менее ацетабула (шестьдесят восемь грамм) масла. Последнюю четверть занимали яблони, груши, инжиры, гранаты, орехи, сливы, вишни, черешни, которые называют птичьими вишнями, потому что их обожают скворцы — по одному-два дерева разных сортов для себя. На огороде этим летом использовали лишь небольшой участок. Все остальное заросло травой, как и пастбище. Я поднялся по склону до конца его — обрывистого каменистого участка, который служил естественным ограждением. Сверху открывался прекрасный вид на Тирренское море.

Обратно решил пройти другой дорогой — вдоль верхней, восточной, границы латифундии, чтобы спуститься по северной вдоль каменной стены высотой в метр с небольшим, чтобы скот не забрел на соседнюю латифундию примерно такого же размера. На Апеннинском полуострове почти не осталось маленьких земельных наделов, которые кормят одну семью. Крестьяне не вытягивают конкуренцию с латифундиями, использующими рабский труд. Кто-то нанимается в батраки к более успешным коллегам, кто-то идет служить легионером, кто-то отправляется в Рим, чтобы пополнить там армию бездельников, перебивавшихся случайными заработками и получавших бесплатный месячный зерновой паек. Как рассказал мой тесть, сейчас в столице таких около двухсот тысяч. Это примерно пятая часть горожан, точное количество которых не знает никто.

Решение пройти по краю латифундии оказалось удачным. Наметанный глаз геолога зацепился за широкую темно-серую полосу в коричневатом известняке. Она была длиной метров около ста и высотой сантиметров семьдесят-восемьдесят в средней части, сходя на нет к краям. Я не сразу поверил в свое счастье. Отковырнув ножом кусочек, унюхал запах керосина. Это было пластовое месторождение минералоида озокерита. В переводе с греческого — вонючий воск, а просторечное название — горный воск. Образуется вследствие выветривания, испарения легких фракций нефти. Не думаю, что запасы промышленные, но на мою жизнь в этой эпохе должно хватить.

— Знаешь, что это такое? — спросил я раба.

— Нет, — признался Ияри.

Порой люди ходят мимо сокровища, не догадываясь о его истинной цене. Если вилик не знает, значит, и я выброшу отковырянный кусочек, как ненужную вещь, чтобы не доложил хозяину латифундии, что меня что-то сильно заинтересовало. Это может привести к значительному росту цены на нее.

Глава 43

Флавия уже заждалась меня. Все родственники и подруги выслушали ее рассказы, поохали, позавидовали, поздравили. Свободных ушей больше не было, а говорить все время хочется. Для этого и придумали мужа. Пришлось прослушать раза по три, как отреагировала каждая подруга, хотя разницы почти не было. Затем мне разрешили сообщить, как и на какую сумму были проданы товары. Услышав цифру, жена ахнула, и мне показалось, что слышу, как скрипят ее извилины, мысленно тратя такую большую сумму. Чем дольше, тем скрип становился громче.

— Я тут присмотрела очень хороший домус за миллион двести тысяч сестерциев, но теперь мы можем купить получше. Есть другой на примете, — озвучила она серый результат напряженной работы серого вещества. — Давай завтра сходим посмотрим его.

— Завтра я буду занят. Встреча с ростовщиком, выдавшим векселя, — отказался я.

— Послезавтра сходим, — решила она.

Если останутся деньги, сходим. Если нет, тоже можно наведаться. За осмотр плату не берут.

Семейство Летилиев тоже малость офигело, узнав, сколько я заработал всего за одну навигацию. Мне больше не предлагали устроиться учителем греческого или переводчиком. Это теперь типа семейной шутки: если не получится стать учителем, поплыву в Индию и стану сказочно богатым. Мечты дочери о покупке собственного большого домуса они приняли всерьез и сделали вывод, что смогут еще пожить в своем, что не надо будет покидать столицу, перебираться в виллу.

Утром я отправился в контору ростовщика Квинта Амбросия — самого карфагенистого представителя этой профессии. Кстати, своего старого знакомого и его коллегу Магона я не нашел. В том месте теперь была новая инсула, и никто не помнил о ростовщике с таким именем. Сомневаюсь, что он бросил свое дело. Магон наслаждался не только деньгами, но и своей властью над людьми, а если к ней привыкнешь, то без этого жизнь становится пресной. Это как вампиру стать вегетарианцем. Надеюсь, что кто-нибудь из должников кровопийцы сумел-таки грохнуть его.

Квинт Амбросий, предупрежденный с вечера, ждал меня, наслаждаясь гранатом, который римляне называют карфагенским яблоком. В мою предыдущую эпоху жителям Карфагена было запрещено выращивать это дерево за пределами метрополии. Теперь оно растет по всему Средиземноморью. День выдался холодноватый, поэтому на ростовщике туника из белого шелка длиной до середины щиколоток, поверх которой вторая из темно-красной шерсти и чуть ниже колена и плащ-лацерна до колена, застегнутый на груди золотой фибулой в виде грифона. На ногах высокие кожаные сапожки черного цвета. Я был уверен, что он отправится к Марку Валерию Мессале в паланкине, но ростовщик решил прогуляться, потому что идти надо было меньше километра. Следом за нами шагал его раб-номенклатор, молодой курчавый грек, одетый в чистую тунику коричневого цвета длиной выше колена, как положено рабу, и черный короткий плащ-пенулу из толстого сукна и с длинными рукавами. На ногах кожаные чулки до колена и калиги с металлическими шипами в подошвах, как у легионера. Кстати, очень практичная обувь, сам ношу иногда. Особенно хороши для прогулок в горной местности.

Марк Валерий Мессала обитал в огромном домусе на нижней части северного склона Палатинского холма, где он становится пологим. Через сколько-то там лет неподалеку построят Колизей. Здание было в два этажа, но хозяйственная пристройка, расположенная ниже по склону, казалась основанием его, как бы превращая в четырехэтажное. У закрытых дубовых ворот с дверцей в левой половине толпилось около сотни клиентов — профессиональных нахлебников. Они обязаны каждое утро являться к патрону, чтобы засвидетельствовать свое почтение и сопроводить его во время перемещений по городу, поддержать во время выступления в суде или на форуме и, самое главное, попросить что-нибудь при случае. Обычно вознаграждение ограничивалось объедками со стола покровителя, но кое-кому обламывалась вилла или должность чиновника. Последнее считается более ценным подарком. Есть должность — будет и вилла, причем не одна. Коррупция — основа Римской республики.

Завидев Квинта Амбросия, клиенты расступились, а один даже постучал в ворота и оповестил о важном госте. Дверца тут же распахнулась, и льстиво улыбающийся, смуглый, молодой раб-нумибиец в латаной тунике из дерюги, низко поклонившись, поприветствовал нас и пригласил зайти, а его соплеменник заспешил в хозяйские покои, громко сообщая о прибытии благодетеля. Прислуга лучше хозяина знает, кому и сколько он должен, и что с ними со всеми будет, если вдруг потребуют срочно погасить кредиты.

Помещения в домусе были украшены мозаиками и статуями, стоявшими в самых неожиданных местах. Редкие предметы мебели изготовлены из красного дерева или покрыты красным лаком. От мраморного пола шло тепло, согревавшее помещения. Всё выглядело богато, ни намека на приближающийся крах. По домусу сновали десятки рабов. Зачем нужно столько, мне, нищеброду, не понять. Создавалось впечатление, что они просто так переходят из одной комнаты в другую, чтобы создавать видимость богатства хозяина.

Приняли нас в одном из двух триклиниев, в котором рабы шустро метали на столики вино и закуски. Хозяину домуса под шестьдесят. Вьющиеся волосы на голове почти полностью седые. Хорошо выбритое, вытянутое, изнеженное, носатое, надменное лицо обрюзгло. Открытые части тела лишены даже намеков растительности. Одет в нижнюю желтую льняную тунику и верхнюю зеленую шерстяную. Эти цвета считаются женскими и пользуются любовью у педиков. Марк Валерий Мессала женат, но детей нет, только приемный сын, так что возможны варианты. Он был консулом-суффектом восемь лет назад, во время гражданской войны, когда избранные консулы сбежали из Рима, опасаясь Октавиана Августа. Последний назначил на места беглецов двух исполняющих обязанности с приставкой «суффект». Позже был проконсулом в Азии. Это тоже не избранный консул, а назначенный управляющим провинцией. Очень хлебная должность, но Марк Валерий Мессала отказался от нее, узнав о смерти отца. Он из тех, для кого за пределами столицы жизни нет. Несмотря на улыбку до ушей, я сразу понял, что приход ростовщика ему не в радость. Наверное, задолжал сверх меры.

Мы устроились на клиниях. За спиной у каждого стоял раб, который подложил под спину темно-зеленую подушку. Еще один налил нам сладкого белого вина, настоянного на плодах можжевельника и разбавленного водой один к двум, в канфарусы — серебряные чаши для питья с двумя ручками по бокам, между которыми барельефы с Гераклом, издевавшимся над котенком, и короткой широкой ножкой. Следующие три раба поставили на столики каждому по серебряному блюду с солеными зелеными оливками, коквиумами (муку варили в смеси молока, меда и корицы до загустения, а потом резали на кусочки, обмакивали в яйцо, обжаривали в оливковом масле и покрывали медом), глобулями (шарики из сырного теста, обжаренные и покрытые медом), энкитумами (местный вариант пудинга из муки, меда и яиц) и тихоптумами (суфле из взбитых яиц, молока, меда и мягкого сыра). Первая закуска, как я понял, предназначалась Квинту Амбросию, а остальные — хозяину и мне, если захочу. Я таки захотел и первым делом умял суфле, оказавшееся удивительно воздушным и вкусным.

Обменявшись ничего не значащими фразами, ростовщик сделал очередной глоток сладкого вина, закусил солеными оливками и перешел к делу, показав на меня:

— Нашел человека, которого заинтересовала твоя латифундия. Это тот самый, кто променял место в свите императора на статус всадника.

Марка Валерия Мессалу малость попустило, потому что пришли не долги выбивать, после чего облучил меня восторженным взглядом мощностью в тысячу ватт, не меньше, и наигранно восхитился:

— О-о! В наше время редко встретишь таких честолюбивых молодых людей!

Мне показалось, что вместо слова «людей» он хотел произнести «придурков», но вовремя спохватился.

Я дожевал глобулю, сделал вид, что услышал именно то, о чем мечтал, а после вкусняшки сделать это было нетрудно, и похвалил в ответ:

— У тебя очень хороший повар. Если вдруг решишь продать, предложи мне. Куплю за разумную цену.

— Он не продается ни за какую! — самоуверенно заявил Марк Валерий Мессала, после чего виновато посмотрел на ростовщика.

Видимо, раньше доказывал ему, что реализовал все ценное.

— Продается всё. Дело только в цене, времени и месте, — поделился я мнением циника.

Квинт Амбросий оценил мой афоризм еле заметной улыбкой.

— Что ж, давай перейдем к латифундии, время которой подошло, — предложил хозяин дома. — Отец любил заниматься сельским хозяйством, подолгу жил там, когда возвращался в Рим, брал меня с собой, пытался научить, как управлять им. У меня нет тяги к загородной жизни, поэтому решил продать его за пять с половиной миллионов сестерциев.

— Решил, но до сих пор не продал. Сбросил цену — и опять не получилось. И так несколько раз, — поправил я. — Осмотрел латифундию. Она запущена. Здания требуют среднего ремонта. Виноградник не обрезали несколько лет. В итоге ягоды обмельчали и стали кислыми, поэтому их не сочли нужным собирать. Расходы будут дороже выручки. Придется вырубать виноградник, посадить новый и подождать пять лет. За садом тоже не ухаживали несколько лет, но хотя бы оливки собрали, правда, половину от того, что было при твоем отце.

— Кто тебе такое сказал! Мы собрали хороший урожай, надавили и продали много масла! — гневно возразил Марк Валерий Мессала.

— Не напомнишь, когда я перебивал тебя? — спокойно задал я вопрос.

— Ладно, говори, хотя ты и неправ! — по-барски позволил он.

— На огороде рабы использовали только десятую часть, что-то вырастили для себя. Остальное, как и поле, уже превратилось в целину. Надо будет нанимать четыре пары волов с тяжелым плугом на месяц, если не дольше, чтобы вспахать их. Пастбище заросло сорняками. Первый укос придется выкинуть. Еще покупать рабов, потому что там остались четыре старика, и скот, птицу, — продолжил я прокурорским тоном и обобщил: — В восстановление латифундии придется вложить не меньше двух миллионов, поэтому никто и не покупает за ту цену, что ты просишь. Стоит она самое большее три миллиона сестерциев. Именно столько я готов заплатить.

— Всего три миллиона⁈ — возопил бывший консул суффект. — Да ты издеваешься надо мной! Цена ей пять, не меньше!

— Так продай за пять, — спокойно посоветовал я. — Видел у твоих ворот толпу людей. Это, наверное, покупатели, у которых есть такие деньги.

— Марк, не горячись, — так же спокойно произнес Квинт Амбросий.

Как предполагаю, ростовщик с одной стороны заинтересован в том, чтобы латифундия ушла как можно дороже, потому что все вырученные деньги рано или поздно окажутся у него, а с другой — хотел бы, чтобы наконец-то была продана, и ему вернули долги с процентами, явно немалыми. В Риме сейчас ставка начинается с десяти процентов при серьезном залоге, а без такового устремляется круто к небесам. Скорее всего, именно под латифундию Марк Валерий Мессала и брал в долг.

— Хорошо, поскольку тебя порекомендовал человек, которого я уважаю, — перестав гневно сопеть, показал продавец на ростовщика, — готов снизить до четырех с половиной миллионов.

— Даже три с половиной будет много, — продолжил я гнуть свое и принялся за коквиум, который понравился мне меньше, чем предыдущие две сладости.

Впрочем, под хорошее вино зашло нормально.

Марк Валерий Мессала разразился гневной тирадой, в конце которой сбавил цену на полмиллиона. Я слопал еще одно суфле и поднял на трех миллионов шестисот. Торг закончили еще через полторы сотни тысяч — на четырех без четверти, как выразился продавец. Такая формулировка тешила ему душу. Типа продал за четыре ляма без какой-то там мелочевки.

Тут же был составлен и подписан обеими сторонами и десятью свидетелями договор купли-продажи. Девять из них были клиентами продавца, а десятым — ростовщик, слово которого в суде весит больше. Римляне считают, что благородный богатый человек с незапятнанной репутацией всегда говорит правду, в отличие от сотен голодранцев, которые соврут — недорого возьмут.

Я передал продавцу, а он ростовщику, векселя на четыре миллиона сестерциев, полученные от купцов за индийские товары, и получил «сдачу» — новый вексель на двести пятьдесят тысяч. Еще один на неизвестную мне сумму был оформлен на имя Марка Валерия Мессалы, чуть ли не подпрыгивавшего от счастья, а все остальное вернулось к Квинту Амбросию, у которого было больше поводов скакать от радости, но вел себя спокойно. Мы перекинулись фразами вежливости, выпили за удачное завершение сделки, после чего покинули гостеприимного хозяина, оставив его с девятью клиентами, подписавшими договор. Как догадываюсь, им посоветуют забыть, что сегодня хоть что-то заверяли. Если и когда Марк Валерий Мессала решит по суду отобрать латифундию, уже будет нечем платить клиентам, а римское право утверждает: нет денег — нет свидетелей.

Мне было по пути с ростовщиком, прогулялся до его конторы, предложив по пути:

— Когда он будет продавать домус, извести меня.

— У тебя хватит на него⁈ — удивленно спросил ростовщик.

— Сейчас нет, но года через два, когда Марк Валерий промотает остатки наследства, могут быть, — ответил я.

— М-да, отец собирал по крупицам, а сын разбрасывает горстями, — согласился Квинт Амбросий.

— Уверен, что, именно благодаря таким, ты и стал богатым, — напомнил я.

— Не только им, — возразил он. — Сперва меня к таким не подпускали конкуренты. Да и предложить было нечего. Не буду говорить, с какой суммы начинал, не поверишь.

Еще и как поверю. На самый верх забираются те, кто оттолкнулся от дна. Выросшие в богатстве предпочитают катиться вниз, а не карабкаться вверх.

Дома меня ждал сложный разговор, поэтому не спешил. Вернулся к обеду, лучшей частью которого было вино с виллы. Не высокого, конечно, качества, зато без гадких добавок. Обедали в триклинии за столом и всей семьей. Это становится модным. Раньше женщины питались отдельно и лежа кушать не учились. Флавия нашла домус, выставленный на продажу, осмотрела его. Теперь делилась впечатлениями и прогнозами, на сколько можно будет сбить цену.

— Завтра вместе сходим, посмотришь, — потребовала жена.

— Не пойдем, — ответил я. — Денег на него нет.

— А куда они делись⁈ — возмущенно воскликнула теща, хотя отчитываться перед ней я не обязан.

Флавия промолчала, потому что знала меня лучше.

— Купил латифундию Марка Валерия Мессалы, которая неподалеку от вашей виллы, — проинформировал я.

— Ты купил латифундию Валериев⁈ — не поверил тесть.

— После обеда покажу договор, — пообещал я.

Видимо, удивление отца и громкое имя продавца немного смягчили боль об утерянном домусе, поэтому Флавия, стараясь казаться спокойной, поинтересовалась:

— И за сколько?

— Он хотел пять с половиной миллионов сестерциев, но я продавил до трех и семисот пятидесяти тысяч, — ответил я.

— Очень удачная сделка! — восхищенно похвалил Тит Летилий и тоном бывалого покупателя латифундий заверил: — Она стоит намного дороже!

Зато его жена Цецилия погрустнела, предположив, наверное, что скоро придется переезжать на виллу.

— Зиму проведу в латифундии. Там надо ремонт сделать, накупить много чего, — успокоил я тещу и предложил жене: — Можешь остаться здесь.

— Я поеду с тобой, — произнесла Флавия таким тоном, будто боялась, что, оставленный без надзора, куплю еще одну латифундию.

Да и что ей делать одной в Риме? Могла бы, конечно, найти любовника, но я сразу и недвусмысленно предупредил, что разведусь мигом, опять пойдет в гладиатрисы. Впрочем, она скучает по восторженным крикам зрителей. Вернулась бы, наверное, с радостью. Зато терять богатого мужа и отца будущего ребенка не собирается.

Ночью жена устроила мне допрос с пристрастием:

— Почему ты не сказал, что собираешься купить латифундию? Я, как дура, хожу, выбираю, договариваюсь…

— Говорил, но ты не слышала, — соврал я.

— Когда⁈ — удивилась она.

— Вот видишь, ты даже не помнишь. У тебя только домус был в голове. На все остальное не обращала внимания, — продолжил я.

Такие ситуации бывали ранее, так что Флавия поверила и произнесла расстроено:

— Надо было повторить, чтобы я услышала.

— Я объяснял тебе, что домус — это большие расходы, а постоянных доходов у нас сейчас нет. Если бы что-нибудь случилось, пришлось бы продавать его и начинать сначала. Теперь у нас есть латифундия, с помощью которой заработаем и на домус, причем получше того сарая, который ты выбрала, — сказал я.

— Почему сарай⁈ Очень хороший домус! Лучше, чем у остальных наших! — обиделась Флавия.

Так понимаю, огорчилась из-за того, что не удалось утереть нос подружкам. Надо переменить ее ориентиры.

— Когда увидишь тот, что куплю я, поймешь, почему, — пообещал я. — Пока говори всем, что подвернулась возможность купить с большой скидкой латифундию Валериев — и мы не устояли. Поверь мне, завидовать тебе будут больше, чем из-за какого-то вшивого домуса.

Мои слова нажали на какую-то кнопку в сером веществе жены и переключили ее настроение на положительный лад.

— Ой, я вспомнила! — радостно воскликнула она. — Исполнилась моя детская мечта! Каждый раз, когда мы проезжали мимо латифундии Валериев, я просила богов, чтобы дали мне такую же!

— Вот видишь, боги исполняют твои просьбы по порядку. Так что не спеши. Придет черед и домусу, — предсказал я.

Поскольку боги — это не муж, на них злиться бесполезно и даже опасно, за компанию был прощен и я. Утром Флавия отправилась к подругам, чтобы похвастаться, как боги исполнили ее желание, а она чуть не испортила всё, желая купить домус.

Глава 44

Про два миллиона на ремонт латифундии я, конечно, загнул, но только на то, без чего нельзя было обойтись, ушла четверть этой суммы. Первым делом я нанял пахаря с запряжкой из шести волов, который вспахал поле, огород, междурядья в саду и винограднике, проблемные места на пастбище.

Для остальных работ нужны были рабы, потому что нанимать свободных нерентабельно. В Риме цена на молодого мужчину, не имевшего специальности, колебалась около тысячи сестерциев в зависимости от спроса, предложения и национальности. Выше всех ценились греки, которые заодно помогали хозяйским детям освоить греческий язык. За ними шли спокойные и работящие выходцы с Ближнего Востока. На самом низу были строптивые галлы и на дне — агрессивные германцы, которые частенько убивали хозяев и подавались в бега. Красивые девушки стоили дороже в разы, потому что по рождению приобретали доходную профессию — раздвигание ног. Если еще и на флейте умела играть (не знаю, во время процесса или в перерывах), цена взлетала на порядок. В Остии цены были процентов на десять ниже. Последний караван из Испании привез много захваченных в плен астуров, которых римляне считали галлами и продавали недорого. Их держали здесь, где кормежка обходилась дешевле, отправляя по мере надобности в Рим, чтобы не обрушить там цены. Заодно продавали местным и перекупщикам. Я тоже притоварился. Отобрал восемь молодых семей с маленькими детьми. Так меньше шансов, что сбегут. К тому же, дети вырастут в рабстве и, не зная другого, будут считать это состояние естественным. После пункта передержки, где рабы жили впроголодь, латифундия показалась им раем.

Заодно купил молодого мула для поездок по делам и перевозки грузов и двух кобыл для старого вислоухого осла, который все еще был в деле. В хлеву добавились три молодые стельные коровы, в кошаре появились восемь овец при двух баранах, в свинарнике — дюжина поросят, а в птичнике — три десятка кур и крупный красный петух, который быстро построил остальных.

Сажать озимые было поздно, поэтому отправил рабов приводить в порядок виноградник и сад. Сперва собрали приличное количество заизюмленного винограда и сделали из него пассум. В свое время я научил карфагенян делать его, от них перешло к римлянам. Теперь это слишком сладкое вино у них типа лекарства. Старые лозы и деревья срубили, пни выкорчевали. На их месте весной посадим новые. Сделали обрезку по моим стандартам, а после побелили стволы и лозы гашеной известью. Несмотря на то, что с трех сторон латифундия защищена стенами, пусть и не очень высокими, а с четвертой обрывистый склон, постоянно наведываются зайцы. Я сделал ловушки, которые проверяли каждый день рабы, обеспечивая нас мясом. За зиму поймали несколько десятков ушастых. Такое впечатление, что у них неподалеку общежитие. Женщины занимались по хозяйству и помогали ремонтировать здания.

За зиму вывезли и разбрасывали по полю и огороду навоз, накопившийся за три года. За этот срок они хорошо отдохнули, напитались полезными элементами. Почва здесь терра роса (земля красная) — глинистая, плотная, жесткая, с небольшим количеством гумуса. Содержит много оксидов железа и алюминия, из-за чего имеет красноватый цвет. Хорошо впитывает и сохраняет влагу, что в жарком сухом климате большой плюс. Идеально подходит для винограда, большинства фруктовых деревьев, луковичных (лук, чеснок) и корнеплодов (репа, морковь, петрушка, пастернак…). Еще в красноцветной почве много фосфора, но не в том виде, который нужен для многих растений, требуется помощь бобовых.

Когда закончили с виноградником и садом, я плотнее занялся ремонтом зданий, изготовлением лёдника, под который переоборудовали один из погребов, и месторождением озокерита. Двое рабочих добывали сырье и доставляли в хозяйственную часть. Там третий проваривал озокерит в котлах на кострах, пока не расплавится и всплывет. Повторяли процесс дважды, чтобы лучше очистить. В итоге получали светло-коричневый церезин с легким техническим запахом, большую часть которого пока складировали. В будущем очищать будут серной кислотой, чтобы стал почти бесцветным и без запаха, и использовать, в том числе, как добавку в свечи из пчелиного воска и парафина. Церезин делал их тверже, повышал температуру плавления, из-за чего медленнее оплывали и сгорали, и хорошо впитывал наполнители — красители и ароматизаторы. Я решил не заморачиваться на производство серной кислоты в промышленных масштабах. Слишком сложный и затратный процесс. Мне хватит и текущего уровня очистки. Из-за повышенной твердости церезин более ломкий, чем свечи из пчелиного воска. Их надо смешивать, чтобы объединить лучшие стороны обоих материалов, но собственной пасеки у меня пока нет. Как и эфирных масел на роль ароматизаторов. Обзаведусь ими летом и тогда налажу товарное производство свечей. Пока делал для себя и родственников, приглушая неприятный запах добавкой перетертой сухой крапивы, которой здесь хватает. Она давала легкий травяной аромат. Кстати, это растение — еще и довольно действенное воспитательное средство для детей. Моя задница не даст соврать.

За зиму по моему заказу разные мастера изготовили части плуга с лемехом, пресса для получения оливкового масла и виноградного сока, центрифуги-медогонки, ветряной мельницы и ульев. Никто из них не должен догадаться, что именно делает. Конкуренты мне не нужны. Сборку произвели мои рабы. К наступлению тепла на хозяйственной дворе были собраны мельница, горн, пресс, медогонка и ульи. У последних летки и рамки были натерты мелиссой и воском.

Ульи выставили в местах, защищенных от ветра. Заселение проходило очень медленно, несмотря на то, что по несколько раз переносили в поисках «уловного» места. Обнаружив пару таких, использовали, перемещая обжитый чуть в сторону. Как ни странно, технология работала, хотя, как по мне, места не отличались аж ничем. Главным пасечником стал раб Ияри. Он в юности на родине помогал добывать мед из бортей и для тяжелого физического труда уже не годился в силу возраста. Дал ему малолетнего помощника хилого сложения. Со временем обоим эта работа очень понравилась. По крайней мере, жизнь их стала намного слаще.

Осенью я похоронил апельсиновые косточки в глиняных горшочках с почвой, взятой из сада. Почти все проросли. Оставил дюжину самых крепких. С наступлением тепла их пересадили в грунт в саду вместе с саженцами других фруктовых деревьев и винограда, заменивших вырубленные.

Затем начались полевые работы. Я нанял две пары волов, с помощью которых мои рабы перепахали новым плугом огород и поле. Первый засеяли самыми разными овощами для себя. На поле посадили бобы, которые в народе называют конскими из-за крупного размера или любви лошадей к ним. Они бывают разного цвета от белого до черного. Очень калорийные, но не сказал бы, что очень вкусные, хотя многое зависит от повара. В Марокко из них будут делать отменные соусы. В Египте считаются священным растением, римляне не только едят, но еще используют в магических ритуалах, а вот греки считают, что в бобы переселяются души умерших, а кто будет употреблять с такой скверной начинкой⁈ В общем, для рабов сойдут. Вдобавок бобы хорошенько удобрят почву азотом и переработанным в нужную форму фосфором, послужат прекрасным медоносом и сено с радостью слопает скот. На пастбище на распаханных, проблемных участках и расчищенных от кустов подсеяли люцерну. И скоту послужат кормом, и пчелам.

Увидев, с каким энтузиазмом я занимаюсь сельским хозяйством, Флавия в середине апреля спросила осторожно, будто выведывала государственную тайну:

— Когда мы поплывем в Индию?

— Ты никуда не поплывешь, останешься здесь рожать. Пригласим погостить твоих родителей, чтобы поддержали тебя, — ответил я.

— Хорошо, — как-то быстро согласилась она и задала второй вопрос: — А ты когда?

— Не знаю, но не в этом году точно, — поставил я в известность и объяснил, поняв, почему так хочет услышать ответ на этот вопрос: — Индия у тебя под ногами. Наша латифундия скоро будет приносить больше, чем плавания черт знает куда с риском для жизни. Поверь мне, самое большее года через три мы купим домус в Риме.

— Я верю, — не очень убедительно произнесла она. — Просто не хотелось бы, чтобы наш ребенок вырос в этой глухомани.

Не стал ей объяснять, бестолку, что глухомань внутри человека, а не снаружи.

Глава 45

В море я все-таки вышел. Срочно нужны были деньги на реализацию проектов, задуманных мной. Тендер, перезимовавший на берегу на кильблоках, был заново покрыт битумом в подводной части и в конце апреля спущен на воду. Нагрузил его дешевым вином. На что-то лучшее не было средств. Экипаж, за исключением двух матросов, был прежним.

— А где галера, которую ты собирался купить? — серьезным тоном спросил я Лавису.

Корсиканец раздраженно махнул рукой и что-то невнятно пробурчал. Позже матросы рассказали, что мой заместитель промотал все, заработанное за рейс, уложившись всего в пару недель. После чего был послан в пеший эротический тур в любом направлении, включая Индию, но, если опять приплывет с деньгами, ему будут рады. Зиму он ошивался у знакомых, перебиваясь случайными заработками и занимая деньги под следующий рейс в страну дураков.

— В Индию в этом году не пойдем, — предупредил я.

— Нет, так нет. Мне все равно работа нужна, — смирено согласился Лавису.

Первая ходка была на Александрию. Там продали вино и нагрузились ячменем на Афины. Навигация галерного флота еще не началась, а за зиму в одной выдули все вино и употребили оливковое масло, в другой на противоположном берегу моря съели весь хлеб, а сбыт собственных товаров был на нуле. Я накручивал четыреста процентов, но и там, и там забирали влет. В итоге сделал шесть ходок на линии Афины-Александрия-Афины. В последние четыре появились лишние деньги, и я зарабатывал еще и на обмене серебра на золото и обратно. Навар получался примерно такой же, как за грузы, потому что незадолго до этого римская армия захватила нумидийский город Напата, сдавшийся после продолжительной осады. Его основательно разграбили, вывезя несколько тонн золота. В итоге курс обмена на серебро в Египте был один к четырем-четырем с половиной, а в Греции — один к одиннадцати-двенадцати. Я так хорошо приподнялся на обменах, что по прибытию в Александрию первого каравана галер из Италии наполнил трюма чужим грузом на Остию. Все имеющееся в то время серебро обменял на золото.

На обратном пути Лавису, тоже заработавший неслабо, поинтересовался:

— Куда из Остии поплывем?

— Я никуда. Дальше будете работать без меня, — ответил я. — Если хочешь, станешь навархом. Найдем тебе заместителя, и будете возить грузы между Остией и Корсикой, Сардинией, Сицилией.

— Я согласен! — радостно объявил он. — Могу даже в Испанию сходить или Западную Африку.

— Если будет выгодный фрахт туда и обратно, почему нет⁈ — сказал я.

Ветер на удивление был попутным весь переход, даже на последнем отрезке, когда шли строго на север по Тирренскому морю, дул редкий в этих краях горячий южак, наполненный пылью. Я еще подумал, что это плохо для растений на моей латифундии. Им бы дождь проливной не помешал.

По прибытию в Остию мы выгрузились, получили лестный отзыв от купца, сопровождавшего свои товары, за то, что доставили раза в три быстрее, чем галеры. Его слова попали в нужные уши. Тем более, что все знали, что я владелец латифундии, которая стоит на порядок дороже того, что поместится в трюмах, так что можно не боятся, что украду груз. От желающих зафрахтовать тендер отбоя не было. Я выбрал самый выгодный — оружие и щиты для легионеров в Испании, которые надо быстро доставить в порт Таррако. Если уложимся, как я пообещал, в пять дней, получим двадцатипроцентную премию и груз в обратную сторону. Переход туда при попутном ветре занимает двое суток, при противном — раза в полтора дольше. Проинформировал экипаж о премии, которая их ждет в случае успеха. Если не уложатся, обратного груза, скорее всего, не будет. Придется Лавису найти, а я встречу судно в Остии и получу плату, подобрав к тому времени другой фрахт. Из капитана превращусь в оператора. Денег это будет приносить меньше, зато буду дома.

Там меня ждала новость — родился сын. Для семейства Летилиев, приехавшее погостить на лето, очень важная, а для меня привычная. Я могу признать ребенка или нет, даже убить, поэтому ждали меня со скрытым напряжением. Мало ли, вдруг мне чем-то не понравится, и укокошу⁈ С меня, варвара, станется! Это жлобье считает себя выше меня, что уже даже не смешит.

Мальчик родился белобрысым и брыкастым, то есть в меня и маму одновременно. Я сделал паузу, чтобы потрепать нервы жене и ее родителям, после чего признал ребенка. У римлян принято давать первому сыну имя отца. Я подумал, что незачем ему греческое имя и назвал Титом в честь деда. Он теперь Тит Октавий с погонялом Пупус (Малыш), пока не достигнет совершеннолетия. К тому времени или я получу погоняло, или он сменит на другое, для взрослых. У римлян сейчас нет четкого возраста совершеннолетия, находится в диапазоне от четырнадцати до семнадцати лет. Как отец решит или обстоятельства сложатся. Тогда сын снимет буллу (амулет от злых духов, обязательный для детей всех свободных граждан и похожий на него кожаный мешочек для детей вольноотпущенников), принесет ее в жертву домашним богам и поменяет детскую тогу с малиновой каймой на белую для взрослых. После этого его имя будет внесено в список граждан Рима, у которых особые права, покруче, чем у граждан Римской республики. Он принесет еще одну жертву на Капитолийском холме Юпитеру, Миневре и Юноне, если принадлежит к патрициям и всадникам, или на Авентинском — Либеру, Либере и Церере, если всего лишь плебей. После чего напьется вдрызг в компании родственников и знакомых. Последняя часть ритуала, как я понял, самая важная. Она проживет, как минимум, еще пару тысячелетий.

После этого я показал Флавии и ее родителям, сколько золота заработал за два с половиной месяца. Это, конечно, не Индия, но тоже неслабо. Тит и Цецилия ахнули от удивления. Тесть столько лет за десять получает с учетом коррупционной составляющей. Правда, должность у него не взяткоемкая, подогревают только идиоты или те, кому деньги некуда девать. Вдобавок тендер продолжает возить мне деньги.

— Не ожидал, что морская торговля настолько выгодна, — сказал за ужином Тит Летилий.

— Любое производство выгодно, если занимается им тот, кто разбирается. Латифундия тоже при старшем Марке Валерии приносила хороший доход, а при младшем стала убыточной. Скоро опять станет прибыльной, — пообещал я.

На вырученные деньги я купил верхового коня для поездок в Остию по делам и в горы на охоту. Не лежит у меня сердце к мулам, хотя такие же скоростные, как лошади, и при этом более выносливые и неприхотливые. Главный их недостаток — упрямство. Если мул утомился, то встанет, как вкопанный, и не двинется с места, пока не отдохнет, поэтому, в отличие от лошади, его невозможно загнать. Еще я уверен, что ездить на сыне ишака может только сын ишака. Заодно купил полсотни овец и двух молодых крепких волов вместе с арбой. Целина поднята. Дальше для обработки почвы хватит одной пары волов.

Ияри побоялся без меня выкачать мед, а я припозднился к первому сбору. Впрочем, все было не так уж печально, потому что часть ульев была заселена только в конце мая или начале июня, сбор был маленький, а два так и остались пустыми. На следующий год добавим к ним еще пару десятков и поставим рядом с использующимися. Шансов, что их заселят, будет намного больше. Я показал Ияри и его помощнику, как вынимать заполненные рамки вечером, чтобы пчелы меньше беспокоили, как делать обрезку забруса, как в медогонке выкачивать мед, как перетапливать воск, который нам пригодится для изготовления свечей. Весенний мед считается самым полезным, поэтому первый сбор оставил для себя. Все семейство Летилиев трескало его ложками. В Риме стоит дорого. Люди со скромными доходами едят мед редко.

Через одиннадцать дней вернулся тендер из Таррако. Туда добрались за четыре дня и заработали премию для меня и себя. Обратно привез оливковое масло якобы для армии. Предполагаю, что кто-то из армейских чиновников использует казенные деньги для личного обогащения. Меня это не касалось. Главное, что заплатили хорошо.

Получателем груза был Публий Корнелий, происходивший из плебейской ветви этого многочисленного рода, бывший квестор Девятого легиона, отвечавший в нем за снабжение, логистику. Это он зафрахтовал тендер для отправки оружия в ту сторону. Вместе с оливковым маслом ему привезли письмо от испанского подельника, в котором, как догадываюсь, хорошо отзывались о тендере и предлагали продолжить сотрудничество со мной. Публий Корнелий пригласил меня для получения денег на военный склад, стоявший на берегу Тибра. Это было здание с красновато-коричневой черепичной крышей, высоким первым этажом, где хранились разные грузы, и нормальным вторым, где располагались кабинеты и жилые помещения. Наверх вела внешняя деревянная лестница с высокими ступеньками. В кабинете военного чиновника было душно и сильно воняло прокисшим вином. Публий Корнелий полулежал в широком подобии кресла. Справа от него у амбразуры в стене в полосе попадавшего через нее света, в котором вспыхивали медленно планирующие пылинки, сидел за низким столиком худой сутулый писец с острым лицом, напоминавшим большое зубило.

— Твой корабль доставил груз в Таррако и обратно быстрее, чем галеры. Я готов зафрахтовать его до конца навигации. Получать будешь очень хорошую сумму каждый месяц, независимо от перевозимого груза и даже при отсутствии его. Из этих денег будет удерживаться десятая часть, как благотворительность в пользу… нашей доблестной армии, — сделал предложение чиновник. — Как тебе такой вариант?

Откат — самая древняя форма казнокрадства. Практиковался еще у шумеров. Доживет до двадцать первого века, как минимум, так что не мне с ним бороться.

— Если сумма, действительно, будет очень хорошей, то согласен, — произнес я.

— Не пожалеешь, — заверил он. — Прикажи своему наварху, чтобы швартовался у склада под погрузку и приходи завтра, подпишем договор,

— Видел во дворе рабов, привезенных из Испании. У вас они наверняка дешевле, чем у купцов. Могу отобрать несколько человек в счет оплаты фрахта? — поинтересовался я.

— Конечно! — радостно согласился Публий Корнелий и приказал писцу: — Септий, сходи с ним, помоги, посчитай.

Септий переводится, как Седьмой. Раньше римляне давали личные имена только четырем первым сыновьям, а остальные получали порядковые номера, но сейчас может быть и личным именем первенца.

Мы с писарем спустились во двор по деревянной лестнице, которая скрипела подозрительно громко. В противоположном, затененном конце территории склада был огороженный брусьями загон, напоминающий кошару, в котором стояли, сидели, лежали люди, судя по внешнему виду, кельтиберы. В основном женщины и дети, мужчин мало. Грязные, вонючие, в порванной одежде, они смотрели затравленно на нас. Меня увидели впервые и угадали, что покупатель. Перемены в их жизни могут быть только в худшую сторону, поэтому молодые девушки начали прятаться, чтобы остаться подольше здесь, среди своих. Вот так из лучших побуждений попадают в проститутки.

Я зашел внутрь, начал отбирать. В первую очередь нужны были мужчины или хотя бы подростки лет тринадцати-четырнадцати, способные выполнять нетяжелую работу. Нашел двоих, приказал выйти за ограду. Отправился дальше лавировать между сидящими на земле людьми, которые смотрели в землю, боясь встретиться со мной взглядом. Вдруг выберу — и окажутся в аду⁈ Они не подозревают, что ад находится в Риме. Хотя для кого-то там найдется кусочек рая.

Сперва я узнал голову, похожую на монитор первых компьютеров, но заросшее лицо показалось незнакомым. Если бы не смотрел на меня, как на ожившего покойника, я бы прошел дальше.

— Пожелание здоровья, Воган! — поприветствовал я на его языке и на кельтский лад и задал вопрос: — Ты как здесь оказался?

Ответное приветствие должно быть обязательно другим, поэтому мой бывший заместитель произнес на римский манер, как я в свое время научил, если вдруг ночью нарвутся на вражеский дозор:

— Аве, Корокотта! Наше поселение на рассвете окружили римляне, и я не смог сбежать.

Судя по реакции тех, кто находился рядом и слышал его слова, меня еще не забыли.

— Так ты жив, — в свою очередь то ли спросил, то ли подтвердил он. — Мы думали, что тебя убили и тело отвезли римлянам. После этого друид предсказал, что боги накажут нас за то, что предали тебя. Так и получилось, а ты, оказывается, цел и невредим.

— Меня не так-то просто убить, но понял, что не будет жизни у вас, поэтому сам отвез себя к римлянам и потребовал от их императора назначенную за меня награду. Он удивился моей дерзости и заплатил вдвойне под клятву, что не будут воевать против римлян. Теперь живу здесь. Купил большой участок земли, нужны работники, — рассказал я, после чего спросил: — Ты один или с родственниками?

— С женой и младшим сыном. Средний сумел спрятаться, не знаю, что с ним, а старший погиб прошлым летом, — ответил Воган.

— Бери их и выходи за ограду, — приказал я.

Теперь уже невольники не прятали глаза, а смотрели с надеждой: купи меня! Наверное, им казалось, что я буду меньшей из бед. Я бы с радостью, но на всех денег не хватит. Да и что дальше? Кормить их накладно, а если отпустить, надо заплатить за каждого налог в размере одной двадцатой от рыночной стоимости, определять которую будет чиновник. Уж он-то не поскупится! Я отобрал еще две семьи, в которых были мужчины, и решил, что хватит.

Тут на моем пути встала на колени молодая женщина, у которой в прорехи рваной туники проглядывали объемные сиськи, схватила за подол туники:

— Корокотта, ты не помнишь меня⁈ Я Глема, двоюродная сестра Дилин. Я приходила к вам в гости. Помнишь, да? Купи и меня с детьми!

Хоть убей, не помнил ее, но говорит складно.

— Хорошо, выходи, — согласился я и рванул к воротам, пока еще кто-нибудь не перегородил путь.

У Глемы оказалось трое девок мал мала меньше. Ее старшую дочь придется кормить лет десять, пока начнет приносить пользу, а младшая и вовсе грудная. В общем, очень выгодное вложение денег.

— Ты набрал на большую сумму, чем мы должны, — поставил в известность Септий.

— Рассчитаюсь из следующих доходов, — предложил я.

Писарь кивком головы подтвердил договоренность, после чего приказал охране на входе во двор выпустить меня с купленными рабами.

По пути в латифундию сказал Вогану, шагавшему рядом с конем, на котором ехал я и сзади боком на крупе, держась за седло и мою одежду, две старшие дочки Глемы:

— Отработаете год, отобьете потраченные на вас деньги, а потом переправлю в Таррако, если захотите.

— Спасибо тебе! — поблагодарил он и поделился: — Друид лет пять назад предсказал, что меня спасет человек из потустороннего мира. Я все думал, как это возможно⁈ А оно вон как получилось!

Знал бы он, что имел в виду друид, если, конечно, тот и правда догадывался, кто я такой.

Глава 46

В латифундии после прибытия новой партии рабов образовались две вертикали власти, мужская и женская. На вершине первой был я. Ниже Воган, который опять стал моим заместителем. В его ведении находились поле, пастбище, производственные мастерские и рыбачьи лодки. Третьим был Ияри, руководивший работами на пасеке, винограднике и в саду. Женскую возглавляла Флавия. Ее заместителем, если можно так выразиться, была мамка Минора, которая довольно бесцеремонно и эффективно строила всех остальных баб. На третью позицию протиснулась Глема, как кормилица Тита Октавия Пупуса. Знатной римлянке, каковой считала себя моя жена, негоже кормить грудью ребенка дольше двух-трех месяцев. Это неблагоприятно сказывается на сиськах. Теперь ее подменяет рабыня, которая сумела поладить не только с моей женой, но и с Минорой. Вот в ком пропадает дипломат.

В конце июля мы закончили сбор урожая конских бобов, которые созревают не одномоментно. С гектара взяли около трех тонн. Сено заложили на зиму в сеновал вместе с ячменной соломой, купленной у соседей. Будем в холода подкармливать скот, который пасется круглый год. Бобы высушили и заложили на хранение в пифосы, хотя деньги нужны были позарез и цены были хорошие. Надеюсь, хватит моим рабам года на три. Осенью на поле посадили озимую пшеницу. Ее редко выращивают на Апеннинском полуострове, предпочитая неприхотливый, засухоустойчивый ячмень. Я решил рискнуть. Пшеница лучше растет после бобовых, чем ячмень, а мне надо было избавиться от закупок зерна, муки. Латифундия обязана сама обеспечивать себя едой.

Еще одной статьей расходов была соль. Ее уходило неприлично много, а стоила недешево, несмотря на то, что добывали рядом. Море находилось метрах в пятистах от нижнего края виноградника. Дальше шли скалистые неугодья. Я, вспомнив опыт инков, с помощью рабов соорудил там несколько мелких бассейнов, в которые с помощью осла, мула и кобыл навозили морской воды и оставили испаряться. Дожди летом бывают редко, процесс шел быстро. Когда вода превращалась в густую рапу, ее досушивали в бронзовых котлах на печах. Рабы переоборудовали один из сараев в мастерскую, соорудив длинную невысокую каменную печь с четырьмя круглыми отверстиями сверху. Диаметр их был таков, что пролезала только нижняя часть котла, которую и нагревало пламя в топке. Чадила печь, конечно, безбожно, но ничего умнее я не смог придумать. Главное, что этого хватало для решения моих задач.

Как только появилась лишняя соль, нашлось, куда ее тратить. Среди моих рабов были рыбаки, и Воган один из них. Сперва я сколотил лодку для себя. Время от времени выходил на ней в море, ловил рыбу. Иногда попадался тунец, и тогда все, включая рабов, ели нежное, вкусное, красное, насыщенное кровью мясо. Холодильников пока нет, все надо освоить сразу. Воган подсказал мне, что в те периоды, когда работ в латифундии мало, можно заняться промышленной рыбалкой, запастись вяленой рыбой на зиму. Я согласился с ним. Мы заготовили доски в лесу выше латифундии и построили две большие рыбацкие лодки, какие делают в Кантабрии. Рыбаки сами сплели сети, сделав нити из крапивы. Со временем уловы стали настолько большими, что соли порой не хватало, поэтому часть рыбы коптили. Для этого были сооружены две коптильни, горячая и холодная. Теперь мою латифундию можно было найти и по горьковатому запаху, от которого рот наполнялся слюной. Рыба, свежая, копченая или вяленая, плотно вошла в рацион обитателей латифундии. У рабов, похудевших после захвата в плен, начали стремительно округляться лица и расти животы. С наступлением холодов копченая стала продаваться в Остии. Римляне пока не делают такую, а если и делают, то редко, мне не попадалась. Сперва я расплачивался ею за разные мелкие покупки, а потом распробовали, спрос подрос, заинтересовались мелкооптовые торговцы, покупавшие у меня вяленую рыбу. К концу года отбил все расходы на лодки, сети и коптильни, не считая того, что рабы теперь были сыты, что, надо признать, сказалось на их производительности в худшую сторону.

В конце лета немного заработали на фруктах, распродав излишки, и много на меде. Бобы здорово помогли пчелам. Мед получился цвета крепкого чая и очень ароматный. Я продал его оптовикам. По их словам, весь ушел в Риме всего за пару недель. Готовы были покупать каждый год, поэтому я наладил изготовление ульев в латифундии. На стороне делали только металлические детали.

Затем был сбор урожая на винограднике и в саду. Работали все, от мала до велика. Прессом надавили много виноградного сока, разлили для брожения в большие глиняные кувшины, сохранившиеся со времен Марка Валерия Руфа, а затем получившееся вино перелили в другие, долии, закопанные по горлышко в землю в специальном погребе, который называется цела виниарна. Если все пройдет хорошо, в следующем году вина хватит не только для себя, но и большую часть продадим. Прошлогодний пассум сейчас дружно пьет семейство Летилиев. Его получилось мало, поэтому Флавия настояла, чтобы не продавал ни капли божественного, по ее мнению, напитка. Немного гроздьев оставили вялиться, чтобы и в этом году сделать пассум.

Из оливок выдавили масло. Часть первого отжима оставили себе, а остальное продали. Основным поставщиком оливкового масла в Рим сейчас является Испания. Оттуда надо везти, а навигация галерного флота закончилась. Что-то приплывет на «круглых» кораблях, но крупные поставки начнутся весной. Так что мы вышли на рынок в самое подходящее время, сорвали хороший куш.

Масло второго отжима пошло на изготовление твердого ароматизированного туалетного мыла разных цветов. За лето рабыни нарвали лепестки приятно пахнущих растений, сделали из них эфирные масла. Соль больше не заготавливали, потому что похолодало, и в котлах начали варить мыло и плавить церезин с пчелиным воском для свечей, добавляя в то и другое эфирные масла. В итоге получались два очень ароматных и дорогих товара, которые в Риме пошли нарасхват, хотя я предполагал, что внедрение будет постепенным, как в случае с копченой рыбой.

Все люди производят самую разнообразную вонь и лишь некоторые, у кого есть средства и желание, стараются ее перебить. Иногда лучше было бы, если бы не делали это. С рекламой сейчас напряженно. Обычно новый товар покупают из любопытства те, у кого есть лишние деньги, и делятся личным мнением, не всегда лестным. Затем потихоньку подтягиваются другие покупатели, начинает работать «сарафанное (столское) радио». С туалетным мылом и свечами из церезина процесс был взрывной. Может быть, благодаря тому, что в Риме ранее продавались похожие товары, привезенные с Ближнего Востока и Египта. Ушлые торговцы и мое мыло и свечи называли парфянскими или изготовленными по рецептам времен фараонов. Поди проверь!

— Я думала, ты шутил, когда говорил, что латифундия — это лучше Индии, — призналась Флавия, понаблюдав, как я пересчитываю серебряные монеты, полученные от оптового римского купца за ящики мыла и свечей.

Я понял, к чему завела разговор и упредил ее вопрос:

— На новый домус пока не хватает.

— Не хочу сидеть здесь еще одну зиму! — надув губы, заявила жена.

— Хорошо, проведем ее в нашем домусе, — предложил я.

Согласно брачному контракту, после рождения внука римское жилье Тита Летилия стало собственностью его дочери Флавии. Собиралась сдать его в аренду, чтобы иметь средства на непредсказуемые во всех отношениях покупки, на которые меня не раскрутишь. Если хочет жить в Риме, пусть сама и расплачивается за это. С меня хватит содержания ее родителей. Тесть и теща прижились в латифундии. Здесь и места больше, и кормежка лучше, чем на вилле. При этом Тит Летилий не спешит уходить на заслуженный отдых. Пенсий сейчас нет, другими источниками дохода не обременился, а хочется жить красиво. Ему не надо присутствовать на работе каждый день. Появляется там раз в неделю. Из Остии каждый день ходят в Рим и обратно быстрые пассажирские лодки. Путь против течения занимает часов семь-восемь, а по течению меньше трех. Дважды переночевав в домусе дочери и наведавшись днем на службу, тесть возвращается в латифундию. О том, что у него рядом вилла, уже забыл.

Запасы оливкового масла, пчелиного воска и ароматизаторов к тому времени закончились. Виноградник и сад были обрезаны. Стволы деревьев и лозы побелены гашеной известью. Перебродивший виноградный сок разлили по кувшинам. Дальше справятся и без меня. Ияри делал вино много лет под надзором Марка Валерия Руфа, который, как мне сказали, хорошо разбирался в виноделии. Я дождался, когда тендер сделал последний рейс в эту навигацию и был вытащен на берег до весны, установлен на кильблоки. Рассчитав экипаж, пообещал, что найму всех весной, потому что договорился с Публием Корнелием о продлении взаимовыгодного договора в следующем году. Всё, больше ничего меня не держало в латифундии, кроме охоты и рыбалки, которые начали приедаться. До весны отдохну от сельской жизни с ее идиотизмом и здоровым образом жизни, окунусь в интеллектуальную порочность столичной. Этого требовала желание избежать семейных напрягов. Флавия весь теплый период терпела латифундию, теперь мой черед мириться с домусом. Я нанял две лодки, пассажирскую и грузовую, на которых с женой, толпой слуг и большим количеством самых разных продуктов в мешках, ящиках, корзинах и кувшинах отправились по реке Тибр туда, куда ведут все дороги нынешней ойкумены.

Глава 47

Первое время Флавия не напрягала меня. Она обошла всех подруг и знакомых, по несколько раз поведала с физиологическими подробностями, как рожала. Я ранее выслушал раз пять, а потом начал перебивать и продолжать вместо нее, после чего меня оставили в покое. По второму кругу навестила их, чтобы сообщить, что теперь хозяйка латифундии Валериев, да-да, тех самых, которая стоила пять с половиной миллионов сестерциев. О том, что купили за намного меньшую сумму, умалчивала. По третьему кругу был рассказ о том, что ее муж, оказывается, не только великолепный гладиатор, а еще и прекрасно разбирается в сельском хозяйстве. У его родителей была латифундия, но меньшего размера. Так что теперь мы обеспеченные люди, и осталось только уговорить меня купить более приличный домус в Риме, соответствующий моему статусу всадника. Я почему-то противлюсь этому. Наверное, сказывается тяжелое прошлое, проведенное среди варваров, хотя мама была из богатой греческой семьи, получила хорошее образование. После этого ее подружки смотрели на меня с сожалением, но прощали все грехи, потому что богатый всадник и при этом еще и прославленный гладиатор — гремучая, обжигающая смесь по мнению любой римской женщины, имеющей в мужьях вялое бесхребетное существо.

Вскоре все знали ее истории назубок. Пришлось искать новые развлечения. После моего ухода из гладиаторов мы договорились с женой, что никогда не будет ходить на бои. Незачем бередить былые раны. При этом Флавии не хватало острых ощущений. Новой ее страстью стали гонки на колесницах, которые проводились в Большом цирке. Он располагался между Палатинским и Авентинским холмами, вытянутый с юго-востока на северо-запад. Скачки отличались от тех, что будут проводиться в Константинополе. Участвовало двенадцать колесниц, а не четыре, поэтому не было и деления болельщиков на лагеря. Каждый поддерживал своего возницу, делал ставки. Ипподром тоже был скромнее, хотя вмещал двести пятьдесят тысяч зрителей. Нижний уровень для богатых был каменный, поэтому зрители приходили со своими подушками под задницу. Два верхних — деревянные. При Гае Юлии Цезаре, который расширил цирк на шестьсот метров, между ареной и зрителями вырыли ров и заполнили водой, чтобы защитить возниц от разгоряченных болельщиков. В центре была платформа с обелиском, привезенным по приказу Октавиана Августа из Египта, который я впервые увидел в двухтысячном году, но в другом месте — на площади Народа. Рядом были семь мраморных дельфинов из свиты Нептуна, который, по мнению римлян, из морских глубин за каким-то непотребным словом вмешивался в это развлечение. Морские животные изрыгали воду в небольшой бассейн. По краям платформы стояли полукруглые арки. Вокруг нее и носились колесницы.

Билеты продаются в кассах у входа в каждый сегмент цирка и действуют только в нем. Это бронзовые пластинки, на которых выбиты номера сегмента и сектора. Места занимаешь любые свободные. Я заплатил снулому кассиру шесть сестерциев, получил два бронзовых жетона, похожих по форме на цирк. В начале своего сектора отдал их контролеру, такому же снулому, будто в свободное от работы время плавает вместе с кассиром в одном болоте. Нас сопровождал мальчик-раб с двумя кожаными подушками, который потом ждал в проходе, если разрешали, или возле цирка. Частенько он нес еще и свитки папируса со стихами моих нынешних современников Вергилия и Горация (третий — Овидий — еще не засветился), которые я заучивал на будущее, и черные дощечки, на которых производил кусочком мела подсчеты доходов от латифундии и семейного бюджета, чтобы не терять время зря. Происходящее на арене меня не интересовало ровно настолько, насколько захватывало Флавию. Мы разные, поэтому вместе. Она, как мартышка, пыталась разорваться между умными и красивыми или логичными и эмоциональными, поглядывала на дощечки, но не понимала, что на них написано, потому что я использовал арабские цифры, точнее, немного видоизмененные финикийские. Впрочем, если бы писал латинские, все равно понимала бы с трудом. С арифметикой у нее отношения даже сложнее, чем со мной.

В этот раз сначала все происходило, как и в предыдущие визиты на ипподром. Я заплатил снулому кассиру шесть сестерциев, взял два затертых бронзовых жетона, прошел с женой и слугой к своему сектору, нижнему на юго-западной стороне. Там отдал их контролеру, который пропустил нас к каменным лавкам, нижние две из которых уже были заполнены. Так бывает каждый раз, несмотря на то, что как-то по требованию жены мы пришли минут на пятнадцать раньше. У меня есть подозрение, что некоторые зрители занимают места с вечера. Флавия, как обычно, надувает губы и смотрит на меня с укоризной. Я, как обычно, молча игнорирую, потому что знаю, что будет дальше.

Мою жену узнает кто-то из зрителей, и по рядам разлетается восхищенное:

— Одиссея! Одиссея!

Меня узнают редко, а восхищаются еще реже. Типа муж Одиссеи и, вроде бы, тоже был гладиатором. Вот если бы я побеждал на соревнованиях по вышиванию крестиком…

Флавия расплывается в улыбке и торжественно, гордо следует к первому ряду, где каждый раз находится пара восторженных идиотов, которые уступают место ей и заодно мне. Раб кладет наши подушки и ставит у ног корзинку с едой и питьем. В напряженные моменты Флавии надо что-нибудь жевать и желательно запивать. Перед тем, как сесть, поворачивается во все стороны, обеими руками машет поклонникам, которые восторженно визжат, скандируя ее имя. Мне кажется, она приходит сюда в первую очередь именно ради вот этого короткого представления, причем дозы славы хватает дня на три, во время которых меня оставляют в покое. Ради этого хожу сюда я.

Только мы сели, как подошел молодой человек в черном толстенном плаще-пенуле поверх белой тоги с пурпурной полосой патриция. Во-первых, цирк — это не храм, суд или сенат и даже не форум, поэтому такая одежда не совсем уместна. Во-вторых, в его возрасте это бунтарство против ровесников, а не родителей, старшего поколения — тот еще вид извращения. В-третьих, мне его слащавая рожа не понравилась. В-четвертых, как вам во-вторых⁈

— Император Цезарь Август приглашает тебя, Одиссея, и твоего мужа (мое имя он запамятовал) занять места рядом с ним! — торжественно, чтобы слышали, как минимум, оба соседние сектора, объявил он.

— Ой! — радостно воскликнула Флавия и тут же подскочила.

У меня появилась дерзкая мысль послать этого сопляка вместе с его императором, но увидел взгляд жены, угадавшей мое желание, и понял, что за подобное буду забит насмерть кожаной подушкой. Молча взял обе и корзинку с продуктами и поплелся за Флавией и посыльным.

Октавиан Август со свитой сотен в пять человек или даже больше занимал самый лучший центральный сектор на юго-западной стороне. Выглядел заметно потускневшим с тех пор, как мы виделись в предыдущий раз. День выдался холодноватый, а император числится в мерзляках, поэтому на нем не меньше пяти туник разных цветов и длины, темно-красная шерстяная пенула с длинными рукавами и высокие ботинки-кальцеи, но головной убор отсутствует. Завидев мою жену, он засуетился, как влюбленный юноша. В личной жизни у него сплошные проблемы. Предполагаю, что виноваты в этом не только женщины.

— Садитесь рядом со мной, — предложил император, приказав жестом подвинуться сидевшим справа от него.

Флавия, как примерная жена, справилась с искушением и место возле Октавиана Августа оставила для меня. Подушки я нес зря, потому что здесь были свои, более мягкие.

Заметив мой внимательный взгляд, император спросил:

— Что-то не так?

— Плохо выглядишь, — сказал я правду.

Видимо, я был первым, от кого он это услышал, поэтому произнес смущенно:

— Поверил своему врачу, что поска не вредна, наоборот полезна для здоровья. Теперь опять чувствую себя неважно, кошмары мучают.

— Гони его в шею, — предложил я.

— С тех пор, как умер мой лучший врач Марк Арторий, я поменял уже с десяток. Один хуже другого, — пожаловался Октавиан Август.

— Найди такого, к которому стоят в одной очереди богатые и бедные. Для такого болезнь важнее денег, — посоветовал я.

— А такие бывают⁈ — иронично поинтересовался он.

— Говорят, что да, но в Риме точно не водятся, — согласился я.

— Может, в провинции найду. Скоро поеду в Армению. Там новый правитель Арташес перебил всех наших легионеров и объявил себя царем царей, — сообщил он.

Каждый армянин живет на вершине Эвереста, причем на западной, которая метров на двадцать выше восточной.

— Если не справишься с ним, позови меня, решу проблему, — предложил я.

Октавиан Август принял мои слова за шутку и, улыбнувшись, произнес:

— Обязательно! — после чего поменял тему разговора: — Ты взял в жены самую красивую женщину Рима!

Флавия аж зарделась от счастья.

— Все остальные боялись к ней подступиться, — скромно молвил я.

— Как я их понимаю! — на полном серьезе воскликнул он.

В это время на арену начали выезжать колесницы. Первыми едут запряженные двумя лошадьми, за ними тройки и замыкают гонки квадриги. Колесницы занимали места на старте, согласно номерам, выпавшим по жребию. Римские цифры были написаны белой краской на черной ткани и закреплены на спинах возниц, облаченных в одежду одного цвета, у всех разного.

Император спросил меня:

— На какой номер советуешь поставить?

Он очень осторожен в жизни, особенно в военных делах. Никогда не начинает войну, если не уверен, что при победе получит больше, чем потеряет при поражении. Зато на всевозможных соревнованиях жутко азартен, хотя или потому, что выигрывает очень редко.

— На любой, — ответил я и объяснил: — Говорят, что выигрывают только дураки. Так что или станешь богаче, или убедишься, что не дурак.

— Умеешь ты утешить! — насмешливо молвил Октавиан Август, подозвал жестом посыльного в тоге, вручил ему кожаный мешочек с монетами и приказал: — Поставь на шестой номер. В прошлый раз он выиграл.

— Камень из баллисты не падает два раза в одно и то же место, — подсказал я.

Хотя причина могла быть другая. Злые языки утверждают, что Октавиан Август умудряется проиграть, даже когда ставит на все двенадцать колесниц.

— Сейчас проверим, — упрямо заявил он.

Во время забега император вел себя примерно так же, как моя жена, разве что орал чуть тише. Моим ушным перепонкам доставалось с обеих сторон. Чтобы отвлечься, отключиться, я достал из корзины черную табличку, начал подсчитывать, сколько потребуется блоков пиленого известняка размером сто двадцать сантиметров на шестьдесят и шестьдесят и плинф — местных, обожженных и почти квадратных кирпичей размером пятьдесят пять сантиметров на пятьдесят и четыре с половиной — для строительства нового цеха по производству свечей и мыла. Решил в противопожарных целях расположить его в стороне от других строений, в первую очередь подальше от сеновала. Следовало учесть, что между горизонтальными рядами плинф положат слой штукатурки толщиной три с половиной сантиметра, и нижние два будут из блоков известняка. Такая кладка более сейсмоустойчива, что для Италии очень важно, потому что потряхивает постоянно, пусть и слабо пока. Я помню, что на этой территории будет несколько мощных землетрясений, но даты забыл.

Подсчитываю себе, выбирая оптимальную площадь и высоту строения, и чувствую повышенный интерес к тому, что делаю, и понимаю, что это не жена. Кто-то чрезмерно любопытный, сидевший на следующем ряду, заглядывал мне через плечо. Нахождение в одном секторе ипподрома двух человек, не интересующихся скачками — это, как будут говорить в Одессе, немного чересчур, и я оглянулся.

Позади и немного наискось сидел мужчина лет сорока без льстивого выражения на лице — клейма придворных, облаченный в скромную шерстяную серовато-белую тунику с длинными рукавами, возможно не одну, и темно-коричневый солдатский плащ-лацерну. Октавиан Август обожает талантливых людей. Наверное, потому, что сам графоманит помаленьку. Рядом с ним постоянно и не безвозмездно тусуется целая орава писателей, поэтов, художников, скульпторов, философов, математиков, архитекторов, причем некоторые из-за хмурых физиономий кажутся инопланетянами среди нормальных подхалимов. На правах клиентов они сопровождают его во время перемещений по городу. Так здесь принято: влиятельность определяется многочисленностью свиты и наоборот. Только один день в году император, облаченный в лохмотья, шляется по Риму в одиночку, изображая нищего, собирая милостыню. Так он вымаливает у богов прощение за то, что все остальное время находится на вершине власти. Это, наверное, единственный в мире нищий, которому за день подают несколько золотых ауреусов, не говоря уже о десятках презренных серебряных денариев и прочих сестерциев. Правда, все это тут же раздается тысячам профессионалов, у которых постоянные рабочие места на папертях храмов.

— Понимаешь, что делаю? — спросил я.

После короткой паузы он ответил:

— Догадываюсь. Подсчитываешь что-то, используя цифры, похожие на финикийские.

— Верно, — подтвердил я. — Они удобнее для сложных расчетов, чем латинские.

— Факунд Новий, — представился он и поинтересовался: — Что именно рассчитываешь?

Я назвал свое имя и ответил:

— Здание под мастерскую. В ней будет стоять большая печь. Надо предусмотреть размер и окна, чтобы было не слишком жарко рабочим, подсчитать, сколько потребуется плинф.

— Ты архитектор? — спросил он.

— Нет. Боги решили, что и так слишком много знаю, — пошутил я, — но могу рассчитать проект.

Факунд Новий улыбнулся и задал, видимо, важный для него вопрос:

— Судя по имени, ты из греков?

Греки все еще считаются самыми образованными, но уже не самыми умными.

— По маме, — сказал я.

— Откуда знаешь этот счет? — продолжил он допрос.

— Халдей научил, — соврал я.

На халдеев сейчас можно валить все, что угодно, особенно высокий уровень научных знаний.

— Не можешь научить меня пользоваться ими? — попросил он.

— Конечно. Приходи завтра утром ко мне, — предложил я, назвав путь к своему домусу, потому что в столице нет ни номеров домов, ни названий улиц, за исключением главных, а ориентируются по храмам, другим приметным зданиям и, что надежнее, спрашивают у прохожих.

В этот момент рядом со мной взвыли от огорчения Октавиан Август и Флавия, которая последовала примеру своего императора и поставила тысячу сестерциев из якобы собственных средств, заработанных в Индии, которые все никак не закончатся, несмотря на непомерные траты. Колесница номер шесть пришла всего лишь третьей.

— Только не говорите, что это я наколдовал! — шутливо потребовал я. — По теории вероятности номер шесть мог выиграть всего лишь в одном случае из двенадцати.

На мою жену научные формулировки действуют безотказно. Выяснилось, что и на императора тоже.

— Что за теория? — полюбопытствовал он.

— Раздел математики, который пытается найти закономерности в случайных событиях, в том числе определяет пространство исходов, как в данном случае, — ответил я.

— Ты так хорошо знаешь математику⁈ — удивился он и сам ответил, вспомнив и улыбнувшись: — Ах, да, настолько хорошо, что я даже не смогу понять это!

— Он уж точно знает больше меня, — вмешался Факунд Новий.

Они даже не подозревают, что, как математик, хоть никогда и не считал себя таковым, знаю больше, чем все нынешние римляне вместе взятые.

— Когда вернусь из Азии, соберу лучших своих ученых и сведу тебя с ними. Посмотрим, так ли ты сведущ, как утверждаешь, — пообещал он.

— Если для тебя это важно, — пожал я плечами.

— И еще мне интересно, зачем ты ходишь на скачки, если не интересуешься ими, не делаешь ставки? — задал он вопрос.

— Потому что жизнь дороже! — шутливо произнес я, показав глазами вправо, в сторону сидевшей рядом жены.

Император засмеялся так задорно, что к нему присоединились сидевшие рядом подхалимы, хотя вряд ли увидели мою мимику и поняли ее. Среди них была и Флавия, что развеселило Октавиана Августа еще больше.

Эта встреча с императором изменила нашу жизнь в столице. У меня наконец-то появился интересный собеседник, даже сказал бы, ученик, хотя по возрасту тел должно быть наоборот. Мы встречались у меня дома или гуляли в городских парках, ведя разговоры на научные темы. Я научил его, как пользоваться арабскими цифрами, как с их помощью производить в столбик четыре основные арифметические действия. Это намного облегчало расчеты. Затем накидал знаний по многим другим предметам. Сейчас все ученые — универсалы. Узких специалистов нет, потому что слишком много темных пятен, а любознательность не ведает пределов. Я начал с астрономии и закончил анатомией человека, напихав по ходу дела полную пазуху Аристотелю, считавшемуся сейчас неоспоримым авторитетом, на которого Факунд Новий молился.

— Я не согласен с тобой! — с вызовом заявил он, хотя не смог опровергнуть ни одного из моих указаний на ошибки великого грека. — Давай соберем ученых и рассмотрим эти вопросы вместе. Уверен, что они смогут переубедить тебя лучше, чем я.

— Обсуди это без меня, — разрешил я. — Никогда не спорю с дураками. Для этого надо опуститься на их уровень, а там они задавят меня в силу опыта и многочисленности. Или ты не согласен, что дураков в разы больше, чем умных, и они более агрессивны и упрямы?

— С этим не поспоришь! — показав в улыбке широкие просветы между зубами на нижней челюсти и отсутствие их на верхней, произнес он.

Все согласны, что дураков много, никто не согласен, что речь о нем.

У моей жены появился новый повод хвастаться перед подругами. Весь Рим видел, как Октавиан Август пригласил ее в свой сектор, предложив место рядом. Вдобавок ее муж в корешах с императором, дает советы, к которым прислушиваются, и, что намного важнее, даже рассмешил. Правда, Флавия не расслышала, что именно такого смешного я сказал, но правитель хохотал от души. Теперь нас постоянно приглашают в гости. Оказалось, что у моей жены — по материнской линии она из обедневшей ветви Лусков патрицианского рода Фуриев — много дальних родственников, в том числе богатых и знатных, которые вдруг позабыли, что когда-то она опозоривала их всех, став гладиатрисой. Интересовала их, само собой, не Флавия, а я, которого вдруг объявили новым фаворитом императора. Все сделали вывод, что мы знакомы еще с Испании, где я, служа декурионом во вспомогательных войсках, привлек каким-то подвигом внимание Цезяра Августа, как предпочитают называть его римляне. За заслуги получил римское гражданство, статус всадника и солидное денежное вознаграждение, на которое купил латифундию Валериев. Всех распирало от любопытства, что надо совершить, чтобы получить такой дорогой подарок? Я включал дурака, заявлял, что был всего лишь посыльным при императоре. Понравился ему — и получил не по заслугам. В это тоже верили. Октавиан Август славился непомерной щедростью. Своей матери он подарил наследство, полученное от бабушки, по слухам, самой богатой вдовы Рима, а когда оно опять вернулось к нему, разделил между сестрами. Подарков поскромнее раздал и вовсе немеряно. Так что, по мнению римлян, надо быть поближе к императору, чтобы засветиться в нужный момент и сорвать куш.

Глава 48

К счастью, это продолжалось недолго. Пришла пора перебираться в латифундию, контролировать ход работ. Флавия вымолила две недели отсрочки, после чего, как послушная жена, надула от обиды губы и последовала за мужем в далекую — километрах в тридцати — ссылку. Нанятые мной лодки перевезли нас туда, а обратной ходкой доставили в столицу Тита и Цецилию Летилиев, чтобы провели лето в бывшем своем доме, и запас продуктов на весь этот срок. Типа компенсация им за моральный и душевный ущерб, понесенный за несколько месяцев проживания на всем готовом в большом теплом доме с многочисленной прислугой, а не на своей зачуханной вилле.

Первым делом я убедился, что не ошибся, посеяв пшеницу. Зима была снежная и дождливая. Земля хорошо пропиталась влагой, и, когда потеплело, молодые растения, благополучно пережившие холода, быстро пошли в рост. Если ничего не случится, урожай будет очень приличным. Сад и виноградник тоже перезимовали благополучно. Ни одно из апельсиновых деревьев не погибло. Первая зима — самая трудная. К следующей они станут крепче.

Мы сделали весеннюю обрезку, засеяли огород, постригли овец, сильно расплодившихся, выставили пустые ульи. После чего занялись строительством новой мастерской и пруда выше огорода, сада и виноградника. При Валерии-старшем был проложен отвод от одного из рукавов Тибра, протекавшего неподалеку. Он проходил и по поверхности, и по подземным трубам или тоннелям. Питал оба бассейна, фонтан в главном дворе и второй в хозяйственном. Избыток воды утекал в море. Я решил добавить еще один водоем с канавками для полива самотеком огорода и сада. Сказалось шумерское прошлое. Нравилось мне снимать по два-три урожая. Без обильного полива это не получится.

Параллельно занимались вином. Пассум и часть лучшего, из первого отжима, очень сладкого фиано (желтого) и терпкого кьяно (черного), оставили для себя. В последнее в порядке эксперимента добавили напиток, полученный в начале лета из перебродившей черной шелковицы, которая повлияла не только на цвет, но и добавила интересный привкус. Полученное из третьего отжима будут пить рабы. Я, в отличие от римлян, еще помню, что они люди, хотя все больше склоняюсь к мнению Аристотеля, что бесхребетные, неспособные принимать решения — это животные. Остальное забрали виноторговцы, которые ранее были деловыми партнерами Валерия-старшего, убедившись, что вино не хуже, а некоторое даже лучше, чем при нем. Причем вино первого отжима было обозначено, как теметум, то есть предназначенное для жертвоприношений и богатых мужчин, которые любят покрепче.

— Ты в него мед добавлял? — поинтересовался один из виноторговцев, знавший, что я занимаюсь пчелами.

— Если смешивать два очень вкусных продукта, получится один невкусный, — поделился я жизненным опытом и приврал: — Я вырос в Греции, где умеют делать настоящее вино. У моих родителей был свой виноградник.

Теперь виноторговцы знали, что покупают не у какого-то варвара, подсевшего на технологии опытного римлянина, а у профессионала высокого уровня. Греки сейчас во многих отраслях хозяйства заняли место этрусков, предыдущих учителей римлян. Ученики при этом абсолютно не комплексуют.

Примерно за месяц до начала навигации галерного флота тендер подновили и спустили на воду. Я, как обещал, нанял тот же экипаж, что работал в прошлом году. Двое матросов не объявились, и я решил, что на линии Остия-Таррако хватит и четырех. В море у них работы мало, а на погрузке и выгрузке в обоих портах помогают солдаты, потому что фрахтователь кровно заинтересован, чтобы эти процессы длились как можно короче. Публий Корнелий, не ожидавший, что отправимся в плавание так рано, очень обрадовался. Видимо, за зиму отощал без побочных доходов. Мы заключили договор на навигацию. В него добавился новый пункт — обеспечение экипажа продуктами за счет фрахтователя. Я буду приезжать в Остию раз в месяц-полтора, только чтобы получить деньги от Публия Корнелия и выдать зарплату наварху, его заместителю и матросам. Такой вот нехлопотный источник дохода.

Лето выдалось жарким. Несмотря на близость моря, воздух был сух и наполнен карябающим запахом пересохшей земли и разогретых камней. Непрерывный стрекот цикад казался музыкой зноя. Растительность, не имеющая доступа к воде, выгорела. Для пшеницы это уже было неважно. Накопленной за зиму воды в почве хватило ей, чтобы созреть. Во второй половине июня собрали ее, получив тринадцать с половиной центнеров с четырех югеров (одного гектара). Для этих мест урожай небывалый. Хорошим считается сам пять — в два с половиной раза меньше, чем мой. Все зерно засыпали в ямы, хотя за него предлагали хорошую цену. Должно хватить нам года на три. Заодно заготовили так много соломы, что часть продали. Остальной забили сеновал и расположили стогами, придавленными ветками, чтобы не раздул ветер, на пастбище для овец, коров, коня, кобыл, осла, мула и жеребят. Животных теперь много, и травы им не хватает, даже сухой. Днем гоняем пастись на неугодья за пределами латифундии.

Для сада жара была бы в тягость, если бы не новый пруд. Речушка сильно обмелела, и расход воды увеличился, но за трое-четверо суток водоем потихоньку наполнялся доверху, после чего его спускали вечером, направляя поток в нужном направлении: на участок огорода, или сад, или, изредка, в виноградник. В этом году, благодаря жаре, ягоды наберут много сахара, получится отличное вино.

Ульи мы переставили в тень, иначе пчелы перестали бы собирать мед. Духота в жилище отбивает у них желание летать. В этом году мы сумели заселить две трети новых ульев. Теперь их двадцать четыре. Хочу довести до полусотни и более. Не только для получения меда, но и ради воска, чтобы делать свечи. После первого сбора изготовили партию с запахом нарцисса, лепестки которого собрали весной и переработали в эфирное масло. Его здесь много дикорастущего. Товар получился очень интересный. Когда горела свеча, помещение быстро наполнялось тонким, ненавязчивым ароматом. Всю партию выкупил мелкооптовый торговец, приехавший первым. Сперва он хотел купить всего пару десятков на пробу. Я пригласил оптовика в свой кабинет, в котором окно было закрыто ставнями, и горела свеча из этой партии — и он принял правильное решение.

Я подсказал жене, как бороться со скукой, живя в латифундии. Если Флавия не может поехать в Рим, пусть Рим приезжает к Флавии. Еще до отъезда из столицы она наприглашала к нам всех своих родственников и подруг. Летом Рим превращается в вонючую духовку. Кто имеет возможность, старается выбраться за город хотя бы ненадолго. Вот к нам и зачастили гости. Теперь в главном здании с утра до вечера было столпотворение, как на римских улицах. Места в латифундии много, еды тоже, так что обременяли не сильно. Правда, кормежка была не эпикурейская, как называли примитивное обжорство, которое сейчас вошло в моду. Бедный философ переворачивается в гробу. Или как там его упокоили? Эпикур призывал находить удовольствие во всех проявлениях жизни, а не превращать ее в гонку за удовольствиями. Зато еды было много. Свои овощи, фрукты, мед, молоко, сыр мягкий и твердый, масло сливочное и оливковое, рыба свежая, копченая, вяленая… Почти каждый день рыбачьи лодки привозили улов. Время от времени резали баранов или кур, голубей, уток. Последние плескались в пруду, когда в нем было много воды.

Мне гости не мешали, и я ничего не ждал от них. Зато для Флавии они были важны. У римлян действует принцип патронажа. Если ты помогаешь кому-то, то он становится твоим клиентом, обязанным помогать тебе. Заодно повышают твой социальный статус. Упрощенно говоря, за лето мы обзавелись несколькими десятками должников, которые по первому зову моей жены кинутся нам на помощь. Иначе больше никогда не окажутся летом в латифундии и вообще в гостях у нас.

Мне это было без разницы. Свои проблемы предпочитаю решать сам. Пригласил всего одного гостя — Факунда Новия. После убытия императора в Малую Азию на усмирение Армении ученый остался без патрона. Не было и работы. Летом никто не начинает новые строительные проекты, поэтому архитекторы не нужны, а богатые ученики разъехались с родителями по виллам, позабыв прихватить учителей. Я помог Факунду Новию перекантоваться до осени. Обычно с утра я занимался делами, а после обеда мы садились в парке в построенной по моему проекту шестигранной деревянной беседке у открытого бассейна и болтали на научные темы. Время от времени я вгонял его в непонятное.

— Представь, что мы крутимся вокруг Солнца, а не наоборот, — предлагал я.

Факунд Новий начинал истово опровергать такую возможность, дополнительно заводясь из-за моей снисходительной улыбки, пока однажды не спросил виновато:

— Ты точно знаешь, что это так?

— Да, — подтвердил я, — но доказать не могу, потому что нет возможности попасть в точку за пределами Земли, — и предложил «ломоносовский» вариант доказательства: — Исходи из того, что курица на вертеле вертится в очаге, а не огромный горячий очаг вокруг нее.

Сравнение сработало лучше любых математических расчетов.

— О, боги, как же я сам не додумался до этого⁈ — шлепнув себя ладонью по морщинистому лбу, воскликнул ученый.

Подошло время сбора урожая в саду. Большую часть плодов оставили себе. Что-то разложили на хранение в сараях на полках, покрытых соломой, что-то повесили на плетях из трав, что-то засушили, чтобы зимой варить компот, которому я научил римлян, пусть и не всех, а только побывавших у меня в гостях. Затем пошел сбор оливок и винограда. За этими хлопотами я забыл, что пришло время отпустить Вогана и его жену и сына на свободу.

Он сам напомнил, добавив неожиданное:

— Если хочешь, мы останемся.

Действительно, что им делать в Кантабрии, где для римлян они будут варварами⁈ Здесь они живут сыто и спокойно среди своих соплеменников под крылом богатого всадника, который относится к ним по-дружески. У родителей отдельная комната. Воган сам не вкалывает, заставляет остальных. На родине такой лафы не будет.

— Конечно, оставайтесь! — обрадовался я. — Будешь управлять латифундией в мое отсутствие.

Я оформил официально новый статус Вогана, его жены и сына, заплатив пятипроцентный налог от их рыночной цены, которая резко снизилась после того, как чиновник получил серебряный денарий. Они стали гражданами Рима со всего лишь немного ограниченными правами: нельзя служить легионерами и чиновниками. Я еще подумал, что это самый легкий и быстрый способ получить римское гражданство. Вместо того, чтобы служить двадцать лет в армии, договариваешься за небольшие деньги с бедным римлянином, чтобы якобы купил тебя, как раба, по дешевке, а потом дал вольную.

Со временем рабы-кельтиберы подучили латынь, и кто-то из них проболтался, что я тот самый Корокотта, гроза римлян. Впрочем, я не предупреждал, чтобы держали рот на замке. Мне было без разницы. Зато Флавии нет.

— Ты воевал против римской армии⁈ — не поверила она.

— Так получилось, — признался я и поведал свою историю.

— Больше никому не рассказывай об этом! — строго-настрого приказала Флавия — и тут же разболтала всем родственникам и знакомым.

Оказалось, что никто из них не слышал обо мне. Жители Рима — это особая категория людей, живущих в собственном мире и не обращающих внимания на все, что происходит за крепостными стенами города, если это не касается их лично. Где-то там, в далекой и дикой Кантабрии, был какой-то туземный вождь, воевавший с доблестной римской армией. Да таких сотни на границах республики. Этот сумел договориться с императором Октавианом Августом, получить награду и гражданство — и флаг ему в руки! В общем, опустили меня по полной программе. Моя мания величия забилась в самый темный уголок души и зарыдала.

В начале осени сделали последний сбор меда, большую часть которого продали. Заодно натопили много воска и изготовили ароматизированные свечи, которые принесли больше денег, чем пасека, поле, огород, сад и виноградник вместе взятые. Купцы построились в очередь, постоянно повышая цену. Товар оказался очень востребованным в Риме. Каждый уважающий себя богач просто обязан был использовать ароматизированные, горящие долго свечи, а не какое-то фуфло из чистого пчелиного воска.

Урожай винограда и оливок собрали превосходный, благодаря сухой жаркой погоде и регулярным поливам. Ягоды и костянки были крупнее, чем в предыдущие годы. Мои рабы надавили много сока и сделали вино, которое обещало быть лучшим за последнее десятилетие, как минимум. Из маслин выжали масло. Часть первого отжима, как обычно, оставили себе, а остальное и второй отжим пустили на мыло. Это было выгоднее, чем продавать оливковое масло. За лето из морских водорослей, сжигая, наготовили много поташи, методом выпаривания морской воды добыли соль, из лепестков цветов сделали эфирные масла, из листьев лавра получили зеленый краситель, из моркови — оранжевый, из свеклы — красноватый. Благодаря этим ингредиентам и, самое главное, мудрому руководству и строгому контролю, получались разноцветные бруски твердого мыла с разными ароматами, которые пользовались у богачей таким же ажиотажным спросом, как наши свечи.

Вырученные деньги я размещал у ростовщика Квинта Амбросия под девять процентов годовых, вспоминая, каким был лошарой в бытность перегрином, когда вкладывал в три раза дешевле и радовался, как большой удаче. Это было удобно еще и потому, что многие мои покупатели выписывали векселя на его финансовую организацию. Возить большие суммы по провинции было очень стремно. Банков в чистом виде пока не существует. Ростовщики занимаются всем, что приносит деньги. Вторым плюсом являлось то, что клиентом Квинта Амбросия был и Марк Валерий Мессала.

— Много он уже задолжал? — спросил я, когда в начале осени пересеклись в офисе его остийского филиала.

— Порядочно. Через год, самое большее через два, будет продавать свой домус, — напророчил ростовщик, который не забыл о моей просьбе.

Виноградные лозы и деревья в саду были обрезаны, побелены и удобрены. Ульи переставили на солнечные места и утеплили. Огород удобрили и перепахали. На поле посеяли озимую репу. Это растение легко переносит заморозки. Как только начнет теплеть, она прорастет и созреет недели на две–три раньше, чем посаженная весной. К тому же, хороша для севооборота. Если в Месопотамии и Греции репа считается едой бедняков и оригиналов, то в Риме имеет более высокий статус. Ею не брезгуют даже богачи: запаривают, жарят с медом, запекают в пирогах, добавляют в супы и салаты. Мне очень нравится салат из репы со свеклой, чесноком, грецкими орехами и оливковым маслом.

В начале декабря, когда все главные работы были закончены, в латифундию приплыли из Рима Тит и Цецилия Летилии. Они пытались делать вид, что прибыли на каторгу, но потуг хватило всего на пару часов, пока не сели обедать. Сразу стало заметно, что с кормежкой в последнее время в Риме у них было плоховато.

На следующий день на трех больших лодках мы с женой, прислугой и огромными запасами продовольствия отправились в столицу. К осени гости рассосались, и Флавия заскучала. Ей казалось, что в Риме будет намного интереснее. Разве что первые пару недель, когда будет ходить по гостям. Дальше начнется такая же рутина, как в провинции, изредка нарушаемая религиозными шествиями, в которых обожает участвовать моя жена, и походами в Большой цирк на скачки. Счастливая жизнь — это такая скукотища.

Глава 49

У меня не было планов сделать еще одну ходку в Индию. Латифундия и тендер за предыдущий год принесли около восьмисот тысяч сестерциев дохода. В наступившем собирался поднять до миллиона и через пару лет купить приличный домус в Риме, а нынешний сдать в аренду тысяч за тридцать-сорок в год, чтобы Флавия на свои содержала толпу клиентов, которых навербовала за лето. Я не собирался выдвигать свою кандидатуру на выборах или с кем бы то ни было судиться, поэтому не нуждался в толпе халявщиков. Подстегнуло меня сообщение от Квинта Амбросия, что Марк Валерий Мессала выставил свой дом на продажу за пять с половиной миллионов. Видимо, цифра любимая. Предполагаю, что надеется, что пол-ляма скинет во время торга и получит пять, из которых одна половина пойдет на погашение долгов, а вторая — на покупку жилья поскромнее и ведение прежнего образа жизни, то есть содержания пары сотен дармоедов. Расточительство лечится только на последней стадии, когда ничего не остается, но только при условии, что больной остался жив. Кредиторы — такие кровожадные изверги!

Второй причиной сбежать из дома на край света была беременность жены. Флавию и в нормальном положении порой трудно переносить, а уж в тяжелом она превращается в наказание для всех близких. Я как-то намекнул, что мне хватит и одного сына. Жена решила подстраховаться. Дети сейчас мрут, как мухи. Зато уцелевшие живут долго и не болеют. Переезд в латифундию немного ослабил напряг, потому что количество жертв сильно выросло. Доставалось всем рабам. Я решил, что пусть они несут этот крест без меня.

Публий Корнелий сильно расстроился, узнав, что тендер будет в его распоряжении только до середины июля, предложил повышенный фрахт, но я отказался. Экипаж предупредил, чтобы к середине лета подготовились к дальнему походу, закупили товары на обмен. Каждый мог взять что-то легкое и столько, сколько помещается на его месте в носовом кубрике. Сам будет обитать на главной палубе перед мачтой. Или не брать ничего и спать на своей узкой койке. Все решили, что в жару на палубе приятнее, а большие деньги компенсируют неудобства.

Во время прошлого визита в порт Мучирис мой деловой партнер Авраам просветил, что шелк они выменивают на разные товары у купцов, приплывавших с востока, из страны Чжунхуа (с китайского — Срединное царство), которую греки и вслед за ними римляне называют Серес (Земля шелка). Самым большим спросом из римских товаров у них пользуются изделия из стекла. Я помнил, что китайцы научатся изготавливать стекло еще в древности, но будет оно мутное, некрасивое, использоваться для дешевых украшений, примитивных статуэток. Видимо, присвоили, как обычно, чужое открытие, но на ранней стадии или только первую часть процесса, а усовершенствовать так и не смогли.

Римляне, в отличие от них, сильно продвинулись в стекольном деле. Научились не только выдувать, разрезать и раскатывать, но и отливать, прессовать, шлифовать, гравировать. Иногда наносили такие удивительные узоры, что даже я поражался. Да, оконные стекла были все еще, скажем там, лишь немного прозрачными. Зато освоили техники работы с разноцветными: миллефиори (тысяча цветов) — сплавляли множество палочек разного цвета; диатреты — кубки, состоявшие из внутреннего сосуда, соединенного тоненькими перемычками с внешней декоративной сеткой, вырезанной из цельного куска; и — вершина — камеи, получившие название из-за схожести результата с вырезанием украшений из многослойного оникса или агата — изготавливали литьем и штамповкой с использованием одноразовых гипсовых форм медальоны, шкатулки, кувшины с нанесенным сверху рельефом другого цвета, порой двух и даже трех, которые потом доводили вручную. Что-то подобное я встречал только со второй половины девятнадцатого века новой эры.

Я договорился в Риме со стекольных дел мастерами, чего и сколько изготовить и доставить в латифундию. Там товары плотно укутывали в солому и размещали в ящиках. Все-таки путь неблизкий, а на море иногда случаются жуткие шторма, даже на относительно спокойном Аравийском.

Пока шла подготовка, я занимался сельским хозяйством. Репа перезимовала благополучно и уже поперла в рост. Успела созреть до отплытия. Собрали около двадцати двух тонн с гектара. Могли бы и больше, подождав, когда наберет еще веса, но переросшая грубеет, теряет вкусовые качества. Репа, собранная в начале лета хранится плохо, поэтому почти всю продал. Ушла по хорошей цене, потому что здесь мало кто сажает ее под зиму.

Ульи заселили все, увеличив их количество до тридцати семи. Теперь у меня большая пасека. Первый сбор компенсировал большую часть расходов на закупку товаров для Индии. Смешав воск с заготовленным за зиму церезином, отлили и продали ароматизированные свечи — и мой капитал опять пошел в рост.

За пять дней до июльских ид (десятого июля) я раздал последние указания Вогану и Ияри и попрощался с родственниками. Флавия смотрела на меня, как на предателя, бросающего ее в самый трудный момент, несмотря на то, что оставляю под присмотром ее родителей, которые воспользовались поводом, чтобы не сидеть в жару в Риме и не тратить на питание деньги. После чего я с большим багажом убыл в Остию, где на рейде дожидался тендер. Ехал на легкой четырехколесной пассажирской повозке, напоминающей тайскую сонгтхэу (двухрядку), потому что сиденья располагались вдоль бортов и сверху был кожаный навес. Изготовили ее в прошлом году по моим чертежам. Уже видел более короткую реплику. Тащили ее два мула. Следом двигалась арба, запряженная двумя волами и нагруженная продовольствием. В трюмах еще есть свободное место. Решил не набивать их дешевыми товарами. Меньше осадка — выше скорость. Заполним до отказа на обратный путь, когда будет много легких, но объемных специй.

Перевоз меня и доставленного на арбе занял часа два. К тому времени северо-западный ветер набрал обороты и, после того, как подняли якорь и паруса, резво погнал тендер к Мессинскому проливу. Делали не меньше двенадцати узлов. Такое впечатление, что судно радовалось, что, наконец-то, отправляется в серьезное путешествие, а то чертовски надоело бегать между Остией и Таррако.

Ветер был благоприятным до самого устья Нила, а там сник. Пришлось членам экипажа садиться на весла, всем восьмерым, включая бывшего наварха, а теперь моего заместителя, и бывшего его заместителя, а теперь обычного матроса. Я был на руле. Половодье еще не набрало полную силу, но все равно шли медленно. Когда гребцы уставали, мы отдавали якорь, отдыхали. При попутном ветре преодолевали участок до Бурбаста за световой день, а на этот раз ушло три. Таки добрались и повернули в Канал фараонов, где течение стало попутным. Тут и задул юго-западный муссон, помог быстро добраться до Красного моря. Порт Арасиноя проскочили в вечерние сумерки. За нами погналась шестивесельная лодка с таможенником в яркой красной тунике. Он что-то орал, стоя на носовой банке. Наверное, желал счастливого пути. Я решил не останавливаться, чтобы не разочароваться в хорошем человеке. Он ведь не ради взятки гонится, а за державу обидно.

Глава 50

У сезона дождей есть и плюс для моряков — никаких проблем с водой. Почти каждый день льет, как из ведра, хотя и недолго. Этого хватает, чтобы с помощью старого паруса с дыркой в центре наполнить все емкости свежей чистой водой, не загрязненной выбросами предприятий и выхлопами автомобилей. Кислотных дождей сейчас не бывает, разве что после невероятного извержения какого-нибудь вулкана. Я моюсь каждый день и пытаюсь приучить к этому членов экипажа. Подражать мне не спешат, но ходят в чистой одежде, насколько это возможно в жарком влажном климате, когда любое движение вызывает обильное выделение пота.

Мы вышли к полуострову Индостан севернее порта Мучирис. Это все еще была территория царства Кералапуто, оно же Кера, поэтому мы спустились южнее до нужной нам точки. Была у меня мысль посмотреть, что творится в северных районах. Оттуда в прошлом году прибыла в Рим делегация к Октавиану Августу. Предлагали стать союзниками в войне с Парфянской империей, как сейчас называется Персидская. Император не сказал ни «да», ни «нет». У него сейчас маловато сил для войны с парфянами. Да и не забыли еще римляне, как им вломили под Каррами, когда из сорокатысячной армии спаслась всего четверть. Легионеры, вооруженные гладиусами, оказались бессильны против легких конных лучников, не вступавших в ближний бой, и тяжелой, бронированной конницы с длинными копьями, которая сметала римские когорты.

Подошли к Мучирису в прилив и во время дождя, поэтому с ходу ошвартовались к причалу, возле которого стояла двухмачтовая джонка с парусами из циновок сейчас сложенных, как жалюзи. Ее только начали разгружать. С неба полило, и грузчики и матросы попрятались. Первые на берегу, вторые на своем судне. Я разгуливал по полуюту в синих шелковых трусах, поэтому теплые струи дождя мне были пофиг. Любил в будущем гулять в тропиках под дождем по улицам возле пляжа в одних плавках. Ни машин, ни прохожих. Все прячутся в помещениях или под навесами. Бредешь себе по проезжей части, по теплому, гладенькому, отмытому асфальту. Ноги до середины голени в воде, которая бурлит вокруг ступней. Крупные капли барабанят по голому телу, нежно массируя его. Аборигены смотрят, улыбаясь, на чокнутого европейца.

Я перешел на полубак, поближе к корме джонки, где было что-то типа беседки с четырехскатной крышей, крытой рисовой соломой. Внутри сидели на пятках три мужика в черных набедренных повязках, пожилой, зрелый и молодой, похожие друг на друга, наверное, дед, отец и сын. Они ели палочками из деревянных чаш рис с чем-то, мне показалось, что с водорослями. Китайцы — санитары джунглей, моря и далее везде.

Я поздоровался на китайском языке, употребив обращение к группе людей, пожелал приятного аппетита, что дословно переводится, как ешь медленно. Европейцы приняли бы пожелание за оскорбление. Троица в беседке чуть не подавилась. Если бы возле джонки вынырнула змея и зашипела, удивились бы, уверен, меньше. Старший на плохом китайском пригласил меня разделить с ними трапезу. Отказаться — оскорбить, хотя жевать водоросли мне не вставляло.

Я, приказав своему матросу набрать у меня в каюте кувшин вина и принести на джонку, спустился на причал, перешел поливаемый дождем к ним в беседку. Слуга-подросток лет тринадцати, который был ростом по пояс мне, сразу подал серое грубое полотенце, чтобы я вытерся. Так и сделал, после чего опустился на пятки с четвертой стороны. Слуга подал мне деревянную чашку и две палочки из бамбука. Я наполнил ее рисом из большого общего деревянного блюда, а из второго тем, что издали принял за водоросли. Это были кусочки крабового мяса с какой-то сухопутной травой с интересным кисловато-сладким вкусом. Если бы не большое количество перца, она была бы прекрасной.

У китайцев трапеза — время праздной болтовни, поэтому, попробовав рис с крабами, промычал, якобы восхищаясь вкусом, и спросил старшего, который ненавязчиво наблюдал за мной не так чтоб узкими темно-карими глазами, но и широкими не назовешь:

— Хань?

Так называли себя в древности китайцы.

— Байюэ, — ответил он.

Это название южных китайцев и северных вьетнамцев. Скорее всего, имею дело с последними. Им ближе добираться сюда.

Мой матрос принес кувшин с вином, и я предложил хозяевам угоститься неразведенным, благословенным напитком. Юный слуга принес четыре другие деревянные чашки, похожие на маленькие пиалы. Я наполнил их вином до краев.

Взяв свою, поднял до уровня глаз и пожелал на китайском языке:

— Ганбей (Сухая чаша)! — и выпил залпом.

Это тост перед первой порцией алкоголя и только для мужчин. Женщина обязана сделать всего один глоток. Впрочем, здесь пока баб за стол с мужчинами не пускают и в море, как заметил, не берут.

Меня поняли правильно и опорожнили пиалы одним большим глотком. Сладкий вкус вина удивил так, что все трое громко восхитились. Скорее всего, раньше пили плохенькое, прокисшее.

Мы закусили, и я жестом показал слуге, чтобы наполнил чаши еще раз и произнес второй тост, который можно перевести, как «За долголетие, здоровье!»:

— Ваншоу вучжан!

После второй дозы вина языки развязались. Как это обычно бывает, пьяные превращаются в полиглотов. Я стал лучше понимать хозяев, а они меня.

— Что ты привез сюда? — спросил дед.

— Посуду из разноцветного стекла, очень красивую и дорогую, которая подойдет для подарков вану, — ответил я.

Ван — это титул китайского правителя.

Они сделали вид, что поверили. Откуда чужестранцу знать, что нравится их ванам⁈

Я крикнул Лавису, чтобы принес по одному образцу товаров из разноцветного стекла. Пока выполняли мой приказ, дернули еще по одной под тост «Суйи (На ваше усмотрение)», то есть выпей, сколько пожелаешь. Пожелали осушить до дна. Вино им очень понравилось. Я даже пожалел, что взял мало.

Сам расспросил, с чем пожаловали сюда. Оказалось, что с самым традиционным китайским товаром — шелком разных цветов. Сразу сообщили, что все уже продали, но только начали выгружать.

Вот тут-то и пожаловал лично Лавису в сопровождении двух матросов. Каждый нес по одному предмету. Временно пониженный в должности наварх знал свое дело. Товары показал по мере увеличения стоимости: сперва чашу в технике разноцветный миллефиори, следом бело-красный кубок-диатрет и в заключение камею — вазу литров на пять из темно-синего стекла, на боках которой был белый барельеф с Гераклом, сражавшимся с кентаврами. И техника, и сюжет — люди-кони были для них в диковинку — настолько поразили хозяев джонки, что забыли не только про вино, но и о том, что договорились с местными купцами о продаже им шелковых тканей.

Я забрал у байюэ весь шелк, который не успели выгрузить. В Риме он стоит в прямом смысле слова на вес золота. Опечаленным местным купцам предложил забрать то, на что у их необязательных деловых партнеров не хватило средств. Увидев, сколько те отвалили за стеклянные сосуды, тут же сами загорелись желанием приобрести. Я обменял свои товары на специи и ярко-желтую с лимонно-золотистым оттенком краску пиури. Она прекрасно отражает солнечный свет, создавая эффект золотистых бликов, ореолов. Была краска в виде комков грязно-желтого цвета, напоминающих высохшие, затвердевшие какашки. Как мне сказали, во что верю с трудом, получают ее, выпаривая мочу коров, которых кормят только листьями дерева манго. Да, плоды этого дерева имеют желтый цвет, однако очень далекий от того, какой эта краска придает тканям. Не думаю, что проход по желудку и почкам придаст им такую яркость. Приобрел и несколько отрезов хлопковой ткани цвета пиури, чтобы показывать покупателям-красильщикам, что получат в итоге. Кстати, желтый цвет считается у римлян женским, а представительницы слабого пола готовы отвалить любые деньги мужа за красивую тряпку.

Обратный путь против ветра был раза в два с половиной продолжительнее. Шли крутым бейдевиндом, а перед Баб-эль-Мандебским проливом перешли на галсы. По пути в Индию я без опаски проскочил узкое место. Ветер нес нас со скоростью более двенадцати узлов. Никакое местное судно догнать не смогло бы. Им еще учиться и учиться кораблестроению, чтобы получать быстроходные дау. Сейчас мы двигались против ветра до пролива и только в нем подвернули на курс галфвинд. Скорость была узлов шесть. Нас могла догнать любая галера со слаженным, свежим экипажем или парусник, идущий по ветру. Придется приводить пиратов на кормовые курсовые углы, то есть удирать. К счастью, никто не напал. Может быть, запомнили, во что вылилась предыдущая атака странного, запоминающегося судна.

Красное море одолели сравнительно быстро. Притормозили на подходе к началу Канала фараонов. Луна сейчас полная, яркая, и ветер не стихал после захода солнца, чем я и воспользовался, проскочив ночью мимо порта Арасиноя. Удалившись от него миль на десять, встали на якорь до рассвета. Как только небо посерело, мы завернули в вади, ведущие к Нилу. Члены экипажа сели на весла, чтобы помогать парусу, который еле двигал тендер против ветра и течения. Двигались со скоростью узла два-три. Худо-бедно город Бурбаст приближался. Он был островком суши в безбрежном море грязной, мутной воды, как бы пограничным знаком, за которым начинался Нил, текущий в Средиземное море, где можно будет расслабиться, довериться течению. Миновали город в вечерние сумерки и, облегченно вздохнув, понеслись дальше в темноте, пока не встряли основательно носом в заросли тростника и папируса. Я приказал отдыхать до утра.

На рассвете нас заметили аборигены и помогли сняться с мели. Часть из них, приплыв на лодках из связанных пучков папируса, спрыгнула в воду в зарослях и принялась вручную выталкивать нос судна на глубину. Время от времени они отвлекались, чтобы ударами длинных шестов по воде отгонять крокодилов. Египтяне с этими пресмыкающимися на «ты», как русские с медведями. Я заплатил за помощь серебряными римскими сестерциями. Долго благодарили, предлагая садиться на мель почаще.

К вечеру мы оказались в Средиземном море, которое возле устья Нила было бледно-коричневого цвета, будто в черный кофе налили много молока. Дул северо-восточный ветер, сильно ослабевший. Мы подняли все паруса и потихоньку, держась подальше от африканского берега и греческих островов, направились в сторону Апеннинского полуострова.

Глава 51

Пока я отсутствовал, одна из причин, из-за которой я сбежал из дома, благополучно разрешилась. Флавия родила дочку с рыжими волосами. Уж точно не будет сомневаться, ее это ребенок или нет? Ждали меня, чтобы принял решение по поводу ребенка, хотя я еще до рождения сына сообщил, что у моего народа отказ от детей считается тяжким грехом, а убийство их — тяжким преступлением. Традиция есть традиция. Дождались моего благословения, нарекли Флавией. С именами дочек нет никаких правил. Они расходный материал, называй, как хочешь. Это моя жена, страдающая комплексом дуры, решила в очередной раз подчеркнуть, что женщины во всем равны мужчинам и вдобавок рожать умеют.

Вторая причина все еще была в процессе. Только дешевое жилье, если не задирать цену, уходит быстро, а с дорогим придется ждать годы. Домус Марка Валерия Мессалы все еще не нашел своего покупателя. При этом цена уже снизилась до четырех миллионов сестерциев. Это сообщил мне Квинт Амбросий, который приплыл из Рима, чтобы лично поспособствовать продаже большой и очень дорогой партии товаров из Индии.

— Сколько он тебе должен? — поинтересовался я.

— Немногим более двух миллионов. Проценты набегают каждый день, — поделился конфиденциальной информацией ростовщик, который был заинтересован в том, чтобы взятые у меня деньги стали его и заодно вернулись отданные Марку Валерию Мессале в долг.

Я распродал в Остии оптовым торговцам большую часть привезенных товаров. Часть отрезов шелка оставил для своей семьи. Жемчуг и желтую краску отложил до зимы. Продам без посредников, когда переберемся в Рим. На этот раз прибыль была еще больше, даже несмотря на то, что закупка римских изделий из стекла влетела мне в ассочку. Если успешно продам оставшееся, то выручу около шести миллионов сестерциев. Флавия не знала, сколько точно, однако не сомневалась, что теперь уж точно должно хватить на покупку большого домуса в Риме. Эта мысль не давала ей покоя ни днем, ни ночью, из чего вытекало, что и мне тоже.

— Пора вернуться в город и выбрать хороший домус, — по несколько раз в день напоминала она.

Когда мне это надоело, попытался урезонить ее:

— Успокойся, я сам выберу.

— Без меня не сможешь! Ты плохо знаешь Рим! — самоуверенно заявила она.

— Хочу купить домус Валериев на склоне Палатинского холма, — сказал я. — У тебя есть варианты лучше?

Флавию переклинило на несколько секунд, после чего удивленно выдохнула:

— Домус Валериев⁈

Для нее это семейство было идеалом, к которому стремилась с юных лет, не сомневаясь, что никогда не достигнет, тем более, с мужем-варваром. Даже покупка у них латифундии не поколебала ее уверенность в собственной второсортности. Меня поражала во Флавии эта смесь мании величия и самоуничижения.

— Именно, — подтвердил я. — Не хотел тебе говорить. Разболтаешь всем, он узнает и задерет цену, сделка сорвется.

На самом деле продавец уже знал о моих намерениях от ростовщика Квинта Амбросия, ждал моего приезда в столицу, чтобы приступить к торгу. Я не спешил. До зимы далеко, сэкономлю на содержании ненужного пока жилья. Пусть патриций вытомится, подумает, что мне не так уж и важен его домус, есть и другие варианты.

— Я никому не скажу! — искренне заверила жена и тут же побежала делиться фантастической новостью с матерью и верными подругами, которых после того, как мы разбогатели, заметно прибавилось, как по мне, летом в латифундии их даже многовато.

Мне надо было сперва решить накопившиеся вопросы. Вроде бы всё всем объяснил перед отплытием в Индию, правильно сделали в предыдущие годы, узнали, как и что, но обязательно кто-нибудь затупит или проявит ненужную инициативу. Приходится расхлебывать после них. Ияри, слабо представлявший возможности пчел, решил перенести ульи на пастбище, чтобы были ближе к соседней латифундии. Там их посбивал наш скот. В итоге потеряли две семьи. Ияри так и не поверил мне, что пчела за день может налетать пятьдесят римских миль, что для нее наведаться к нашим соседям — короткая прогулка. Воган, чтобы рабы не бездельничали, наготовил столько церезина, что в сарае не осталось свободного места для готовой продукции. Про мудрые приказы тестя, который полюбил вмешиваться через дочку в управление латифундией, и вовсе молчу. Из-за этого старого идиота или подлеца, точно не знаю, что именно им двигало, большая часть осеннего сбора меда была продана его римскому приятелю на треть дешевле. Догадываясь, что разницу Тит Летилий не возместит, дочку натравит, я воспользовался поводом и отправил вместе с Цецилией жить на их виллу. Они все равно целыми днями торчали у нас, но ночевать уезжали к себе и больше не лезли порулить. Еле заметное изменение их статуса мои рабы поняли правильно и перестали выполнять любые их указания по ведению хозяйства, а Воган, получивший втык от меня, и вовсе зачислил моего тестя в личные враги.

Начался сбор оливок и винограда, изготовление масла и вина. Приходилось за всем присматривать и параллельно вести переговоры с оптовыми покупателями. Теперь ко мне очередь из желающих купить продукцию, которую производит латифундия, как продукты питания, так и промышленные изделия. На амфорах с маслом и вином, свечах, мыле и кругах твердого сыра я приказал выдавливать клеймо — розу ветров, которая превратилась в товарный знак. Его даже начали подделывать, что можно считать признанием высочайшего качества.

В Риме появился в середине ноября, когда основные сельскохозяйственные работы закончились. Мы опять с Квинтом Амбросием посетили домус Марка Валерия Мессалы. Возле ворот толпилось несколько десятков клиентов. Они прекрасно знали, что их патрон на грани разорения, но продолжали клянчить подачки. Видимо, получали, иначе бы перебежали к другому.

— Зачем ему столько прихлебателей? — спросил я своего попутчика.

— Надеется, что помогут стать если не консулом или проконсулом, то хотя бы курульным эдилом. Тогда он быстро поправит свое материальное положение, — рассказал ростовщик.

Эдилы, курульные и плебейские, которых всего шесть, отвечает за чистоту улиц, порядок на них, подвоз и раздачу хлеба, устройство религиозных праздников, работу рынков и предприятий для общественных нужд: терм, таверн, пекарен, постоялых дворов и публичных домов — в общем, неиссякаемый источник взяток и распилов казенных денег. Разница между эдилами только в том, что первыми могут быть и патриции. Получается, что Марк Валерий Мессала не так уж и глуп и расточителен, как мне казалось. Одна победа на выборах отобьет все его расходы на толпу клиентов за много лет, а то и, если очень повезет, за всю жизнь, и еще останется на безбедную старость. Вот только удача отвернулась от него.

— Уверен, что у тебя в должниках есть и другие с такой же толпой клиентов. Сообщай, когда будут продавать по дешевке какое-нибудь дорогое имущество, — попросил я.

— Есть такие, — произнес он, ничего не пообещав.

Судя по тому, что Марк Валерий Мессала выбежал встречать нас в атриум, дела у него очень плохи. На нем были две туники: сверху старая льняная пурпурная, а под ней простенькая шерстяная, более длинная. Нас тут же провели в триклиний, где на столиках уже ждали вино и закуски. И то, и другое было дорогое. Видимо, еще больше влез в долги, чтобы пустить нам пыль в глаза. Только вот, что у меня, что у моего спутника, имеются невидимые пылезащитные очки из умения анализировать и делать правильные выводы.

Выпив сладкого белого вина из моего виноградника, разлитого и проданного в этом году, которое хозяин назвал остийским, закусили ароматным острым солоноватым твердым сыром, изготовленным из овечьего молока на моей латифундии, который в двадцать первом веке производили по рецептам Древнего Рима, гордо называя пекорино романо и считая национальной гордостью итальянцев, а сейчас делают по инструкциям из будущего. Таким способом я замкнул еще одну временную петлю.

Я не удержался и похвастался:

— Вино и сыр произвели на бывшей твоей латифундии. Сейчас она приносит мне в год более миллиона сестерциев.

— Не может быть! — не поверил он. — Даже под руководством моего отца, а он хорошо разбирался в сельском хозяйстве, латифундия приносила не больше пятисот тысяч!

— Значит, я разбираюсь в два раза лучше, — сделал я вывод.

— Тогда и мой домус принесет тебе большие деньги! — подъехал Марк Валерий Массала.

— В отличие от латифундии домус приносит только убытки, — возразил я. — К тому же, покупателем будет моя жена, а не я.

— Не ты⁈ — удивился он и посмотрел на Квинта Амбросия так, будто тот бесцеремонно кинул.

— А есть разница, кому именно продать — мне или моей жене⁈ — в свою очередь удивился я.

— Нет, — подумав, согласился он. — Кто заплатит пять миллионов, тот пусть и забирает.

Марк Валерий Массала, как я заметил, из того разряда продавцов, которые верят, что цена зависит только от его прихоти, а когда убеждаются в обратном, считают покупателей подлыми негодяями.

— Ты не сумел продать за четыре миллиона, а я, по-твоему, тот самый идиот, который даст больше? — насмешливо поинтересовался я.

Хозяин домуса опять посмотрел на ростовщика, как на предателя.

— О том, за сколько ты продаешь, знает весь Рим, и потешается над твоей жадностью, — продолжая стебаться, сказал я.

— Разве это жадность⁈ Мой отец потратил на него намного больше! — возразил Марк Валерий Мессала.

— Домусы — это не вино, с годами становятся только хуже. Твоему нужен капитальный ремонт, иначе в один прекрасный день крыша рухнет на головы жильцам, — предположил я и, судя по смущению, с которым продавец быстро справился, ошибся не сильно.

— Хорошо, уступлю за четыре миллиона, — согласился он.

— За три с половиной, — назвал я свою цену.

— Тогда мне не хватит на покупку нового жилья! — капризно заявил Марк Валерий Мессала.

— Могу предложить в счет уплаты нынешний моей жены. Он скромнее и не в таком престижном районе, зато стоит всего миллион. Остальные два с половиной получишь векселями, — сказал я.

Домус Флавии тянул от силы тысяч на семьсот, но Марк Валерий Мессала не тот человек, который будет унижаться до похабного торга. Возможность вот прямо сейчас получить огромную сумму денег оказалась для него решающей.

— Хороший домус? — поинтересовался он.

— В позапрошлом году был сделан капитальный ремонт. Крыша уж точно не рухнет тебе на голову, — ответил я. — Можем сходить посмотреть.

— Да, не помешает, — тут же согласился он.

Мы с Квинтом Амбросием прогулялись пешком, а Марк Валерий Мессала поехал в портшезе, который несли четыре раба. Весил он под центнер, поэтому бедолаги вскоре покрылись по́том, хотя день был прохладный. Вслед за нами увязались все его клиенты.

— Если ему понравится новый домус, получит много денег, — как бы между прочим, сказал я трем из них, когда, выйдя на улицу, дожидался их патрона.

Намек они поняли и предупредили остальных. Домус Флавии они оценили настолько высоко, что хозяйка сперва подумала, что говорят о соседском, который был немного больше. Я приехал в Рим вместе с женой, чтобы сразу подписать договор, если сделка срастется. Флавия все еще не верила, что куплю домус Валериев на ее имя, пусть и с оговоркой, что только в пожизненное пользование без права продажи, после чего перейдет ее сыну Титу Октавию. Римляне не привыкли настолько доверять своим супругам. Брак — это в первую очередь коммерческий проект, в котором каждый за себя.

— Ты не боишься, что я разведусь с тобой и заберу домус себе? — удивленно спросила Флавия.

— Не себе. Он достанется нашему сыну. На первое время нам с ним хватит и латифундии, — ответил я.

Дети при разводе остаются с отцом, если он не захочет обратное.

— Появится необходимость перебраться в Рим, куплю еще один, — добавил я, чтобы у жены не зародились дурные мысли.

Пусть теперь гадает, сколько у меня денег. Уверен, что придумает больше, чем имею, и жадность станет залогом крепкой семьи. Впрочем, Флавия знает, что могу смотаться Индию и привезти оттуда целое состояние, как в предыдущие две ходки.

Я с обоими гостями расположился в триклинии, где выпили точно такого же вина и закусили таким же сыром, а потом утрясли детали и согласились подписать договор купли-продажи. Пожилой секретарь, похожий на перекормленную дворнягу, который пришел вместе с Марком Валерием Мессалой, в моем таблинуме (кабинете хозяина) составил один на обе сделки в двух экземплярах на листах папируса. Затем пригласили одиннадцать клиентов, дожидавшихся на улице, которые вместе с двенадцатым свидетелем Квинтом Амбросием подписали договор вслед за новыми хозяевами обоих жилищ и заверили оттисками перстней-печаток по большей части медных, но надраенных до золотого блеска. Ростовщик аннулировал выданные мне расписки на вклады на сумму два с половиной миллиона, после чего произвел взаимозачет со вторым участником сделки.

Не знаю, погасил ли Марк Валерий Мессала все долги или только часть, но заявил радостно:

— Теперь у меня есть деньги на выборы!

Раньше средств и клиентов было больше — и все равно пролетал. Напоминал мне азартного игрока, который ставит на кон последнее, надеясь на крупный выигрыш. Впрочем, не мое это дело. Зарабатывать с умом люди худо-бедно умеют, а вот тратить никогда не научатся. По себе знаю.

Нам давались два дня на то, чтобы вывезти личные вещи, а Марку Валерию Мессале — неделя. У него барахла намного больше. После чего я приеду в столицу и займусь ремонтом нового домуса жены, которая все никак не могла поверить, что заимела пусть и не самый шикарный в Риме, зато на склоне Палатинского холма, совсем рядом с жильем императора и других самых богатых и знатных людей республики и неподалеку от Римского форума. Самый центр столицы, которая, по мнению Флавии, является центром Вселенной. В общем, не зря мечтала в детстве.

Глава 52

С крышей в купленном домусе, действительно, было плохо, я бы даже сказал, печально. Пришлось менять не только стропила, но и чердачное перекрытие. В свою очередь это повлекло ремонт стен верхнего этажа, а потом и нижнего. Заодно обновили полы, отремонтировали систему водяного отопления под ними. Горячая вода текла по глиняным и изогнутым свинцовым трубам, обогревая помещения. Я внес несколько усовершенствований, позаимствованных из будущего. В том числе сделал каменную печь в кукине (кухне) и камин в зкседре (гостиной, а летом еще и столовой). В хозяйственной части добавил погреб-лёдник — нынешний вариант холодильной камеры. Зимой специальные каменные отсеки с наклонным полом и отверстиями для стока воды заполняются большими кусками льда, обильно посыпанного мелкими опилками. Так он тает намного медленнее. За теплый период уходит примерно треть льда, медленно оседая. Для римлян лёдник был в диковинку, но быстро оценили его достоинства. В латифундии здорово помогал в жару. В Риме мы будем, как я надеюсь, только в холодное время года, но пригодится для хранения быстропортящихся продуктов.

Ремонт, как положено, затянулся. Флавия, которой не терпелось похвастаться перед менее удачливыми подружками и знакомыми, прямо таки места себе не находила. Меня обвинила в нежелании переезжать в Рим и преднамеренном издевательстве над ней. Потратил день, свозил ее в столицу. Там как раз меняли чердачное перекрытие. Старые, гнилые, изъеденные червями доски валялись в атриуме.

— Вот это было бы над головами наших детей, — объявил я.

На самом деле, на втором этаже живут рабы. Там летом пекло, а зимой дубак. Такие тонкости не для женского ума, поэтому увиденное сразу сбило гнев Флавии.

— Не думала, что Валерии живут так плохо, — призналась она.

Снаружи блеск, а внутри гнилье — это девиз Рима и любой другой империи.

Говорить его жене не стал, себе дороже, а всего лишь посоветовал:

— Не торопись. Успеешь разозлить подружек и знакомых, никуда они не денутся. Зато приведешь их в домус, который будет выглядеть, как новенький.

Флавия вздохнула тяжело и в тот же день поехала со мной в латифундию, где терпеливо просидела почти до конца января. За это время домус полностью обновили и заполнили мебелью, частично неведомой римлянам. У них, как и у других нынешних и предыдущих народов, в жилье пустовато. Из мебели только столы, табуреты, стулья, лавки, полки, прибитые к стенам, и у богатых еще сундуки и кровати с деревянным каркасом и кожаной сеткой. Обычно делают их очень узкими, односпальными. Богатые предпочитают ночевать раздельно. Флавия из, так сказать, низа среднего класса, поэтому любит спать вместе. Говорит, что по ночам одной бывает страшно, а, как сделал вывод я, ей нравится утренний спонтанный секс. По моему заказу изготовили широкую двуспальную кровать, а еще шкафы, комоды, диваны, кушетки, кресла, тумбочки и даже трельяж. Я пообещал изготовить летом и вставить в него большие, высокие, стеклянные зеркала. Пока что римляне пользуются бронзовыми, хорошенько надраенными.

Первые недели три домус был чем-то средним между музеем и банкетным залом, причем в большем триклинии оттягивались дамы. После обхода всех помещений им надо было основательно поесть и выпить, чтобы не лопнуть от зависти. Особенно их расстраивало, что вся эта красота принадлежит именно Флавии. Вот такой щедрый у нее муж. Впрочем, я был всего лишь желательным, но не очень обязательным придатком к шикарному домусу. Это был триумф моей жены. Более крутой, чем победа на Гераклидой. Ее так распирало от тщеславия, что я опасался, как бы не свихнулась. Ничего, выдержала и, судя по мечтательному выражению лица, придумала новую цель. Боюсь спросить, какую. Надеюсь, не обзавестись мужем-консулом, потому что меня на эту должность не выберут.

В марте у сочетавшихся браком в прошлом году Марка Випсания Агриппы, лучшего друга Октавиана Августа, и Юлии, единственной родной дочери императора, родился сын Гай. У мужа это третий брак, у жены второй, но сын у обоих первый и пока единственный. Поскольку у деда нет наследников мужского пола, все сразу поняли, кто будет следующим правителем. По этому случаю были устроены пятидневные гладиаторские бои, на которые мы с Флавией не ходили именно потому, что оба хотели. Если бы возжелал кто-то один, не буду показывать пальцем, кто именно, то, скорее всего, нарушили бы собственную договоренность, а как только выяснилось, что оба загорелись, пришлось отказаться.

Зато сходили на скачки, проходившие в Большом цирке. На этот раз Флавия позаботилась, выслав рано утром двух рабов, которые заняли нам хорошие места в первом ряду. Мы хоть и не патриции, а всего лишь всадники, но и не какая-то там нищая шушера, живем на Палатине, как любит говорить моя жена. В домусе теперь рабов, как мне кажется, не меньше, чем было при Марке Валерии Мессале. Впрочем, большая их часть оказалась там временно. С началом сельскохозяйственных работ вернутся в латифундию. На этот раз прибыли впритык к началу представления, потому что Флавию не устраивала прическа. Надо было походить на Юлию, нынешнюю законодательницу женской моды Римской республики, и при этом немного отличаться. Результат был далек, несмотря на полтора часа стараний двух мастериц. Обе были доведены до слез и услышали угрозы быть проданными другой хозяйке.

Изуверство было прекращено мной, когда заявил:

— Ты никогда не будешь похожа на Юлию Октавию. У тебя слишком красивые волосы в отличие от нее. Так что будь Флавией Октавией. Пусть подражают тебе.

Мою жену сразу отпустило, даже заулыбалась. Обе мастерицы были прощены и помилованы. В портшез Флавия села уже веселой, и всю дорогу болтала со мной, шедшим рядом. Тем более, что все пялились на ее одежду, сшитую из ярко-желтой ткани с лимонно-золотистым отливом. Это я продал красильщикам пиури, привезенную из Индии, и взял часть оплаты готовыми тканями. Жена нашила из них несколько комплектов самой разной одежды и теперь носит вместе с шелковой других цветов, хотя эта ткань не для холодной погоды. Еще на Флавии три низки жемчужных бус из отборных минералоидов. Обычно носит одну, но сегодня особый случай. В ушах сережки из крупных розоватых жемчужин в золотых крапановых закрепках («лапках»), на голове золотая диадема, на запястьях браслеты и на средних пальцах обеих рук перстни со сравнительно мелкими жемчужинами. На навешанные на нее украшения можно купить небольшой домус в Риме, но даже этого не хватило, чтобы заставить ее подруг сдохнуть от зависти. Всего лишь чахнут потихоньку. Поэтому от меня ждут других доказательства своих чувств к жене. Я пока воздерживаюсь дарить булыжники.

Флавию с ее рыжей шевелюрой, заметной издали, опознали сразу. Даже ринулись уступать места, но рабы заняли для нас хорошие места в середине первого ряда. Контролер тоже был поклонником моей жены, поэтому не выгнал их, разрешил посмотреть скачки, стоя в проходе. Флавия поглядывала в сторону соседнего сектора, где уже разместился Марк Випсаний Агриппа с женой Юлией, но приглашения перейти туда так и не получила.

— Ты знаком с Марком Випсанием? — спросила она меня.

— Нас представил друг другу император, — ответил я.

— И ты не смог подружиться с ним, — печально угадала жена.

— Не счел нужным, — поправил я.

— Говорят, его сын будет следующим правителем, — поделилась она сплетней.

С этим периодом истории я ознакомился в двадцать первом веке, поэтому выдал уверенным тоном:

— Друид предсказал, что следующего будут звать Тиберий.

Поскольку Флавия знала, что «друид» предсказал мою встречу с Октавианом Августом, поверила сразу и воскликнула удивленно:

— Его зять⁈

Недавно Тиберий Клавдий Нерон, пасынок императора, женился на Випсании Агриппине, старшей дочери от первого брака Марка Випсания Агриппы. Говорят, по любви. Рим большой, в нем чего только не случается.

— Скорее всего. Друид назвал мне только имя, — сообщил я.

На этот раз Флавия поставила всего десять сестерциев, поэтому шума производила меньше. Самое забавное, что выиграла. Правда, всего два сестерция, потому что поставила на фаворита.

— Вот видишь, когда мало орешь, выигрываешь, — подсказал я.

— Я вообще не орала! — искренне заявила жена.

И ведь она верит себе.

Глава 53

Перебрались в латифундию, когда уже хорошенько потеплело. Флавия компенсировала задержку с переездом в Рим в начале зимы. Там все уже было налажено, так что я не спешил. Как ни странно, помогли ее подруги, которые начали намекать, с какой радостью приедут с мужьями к ней в гости.

По приезду убедился, что озимый ячмень хорошо пошел в рост. В саду не погибло ни одного дерева. Виноградник тоже чувствовал себя прекрасно. Огород к нашему приезду уже засеяли. Пчелы пережили холода без больших потерь. Ульи выставили в тихих местах. В начале мая к ним добавим два десятка новых пустых. Я решил довести количество пчелосемей до сотни. В среднем каждая производит за сезон полцентнера меда и пару килограмм воска для свечей, на которых я с каждым годом зарабатываю все больше.

Пока был перерыв в сельскохозяйственных работах, занимались выпаркой соли, ловлей и вялением рыбы и изготовлением прозрачного стекла и зеркал. Кварцевый песок в прямом смысле слова валялся под ногами. Древесный уголь заготовили зимой. Добавки — карбонат натрия, оксиды кальция, алюминия и свинца — я извлек из подручных минералов. Форму сделали из графита. Первый блин получился комом в прямом смысле слова. Начиная со второго, дела пошли на улучшение. Недостаточно прозрачные, по моему мнению, оставляли для других нужд. В латифундии и римском домусе много темных хозяйственных помещений, в которых не помешают окна с толстыми мутноватыми стеклами. На втором десятке попыток начали получать более-менее приличное стекло. Его отжигали, вырезали алмазом удачные куски. Затем одну сторону покрывали несколько раз тоненьким слоем нитрата серебра, который в будущем получит название ляпис и будет использоваться для прижигания ран, удаления бородавок. В итоге получался отражающий слой, который защищали толстым слоем черной краски и деревянной рамкой. Обязательно найдется дебил, который решит покарябать его, чтобы посмотреть, из чего состоит, хотя ни черта не поймет. Ляпис в природе не встречается. Для его производства надо сперва сделать серную кислоту и с ее помощью азотную, что для нынешних мастеров запредельная задача, даже если дать сырье.

Зеркала у первого трельяжа были высотой всего полметра и шириной почти сорок сантиметров, а боковые — двадцать пять. Этого хватало, чтобы, сидя перед ним, разглядывать себя с трех сторон. Плюс отражения в отражениях. Поставили его под навесом в атриуме, где было много света. Первые дня три там пропадали все бабы, живущие в латифундии. Начиная с четвертого, каждая, проходя куда угодно, обязательно прокладывала маршрут через атриум, чтобы остановиться и полюбоваться собой с разных сторон. Я добавил большое овальное на стене в перистиле — и появилось еще одно место поклонения. Немного легче стало, когда изготовили несколько средних с подставкой и маленьких ручных. Флавия подарила по одному трем своим римским подругам. Когда те умотали в столицу, через день в латифундии появился купец, предложивший приобрести зеркала на вес золота в прямом смысле слова. В отличие от легкого шелка, уходящего по такой же цене, сравнительно тяжелые зеркала оказались более выгодным товаром. Так что я был прав, говоря Флавии, что Индия у нас под ногами, что надо только наклониться и поднять золото. К тому же, вложение капитала на несколько порядков ниже и никакого риска.

Мои планы нарушило появление гонца от императора Гая Юлия Цезаря Октавиана Августа. Прискакавший был молод и полон задора, несмотря на то, что взмок, пока добирался из Рима. На поводу вел второго коня. Так понимаю, гонец был последним в цепочке из десятков таких же, расположенных на почтовых станциях от города Трапезунт (Трапезунд, Трабзон) в Каппадокии, где сейчас находился император, собираясь завоевать Армению. Доставил юноша приказ срочно прибыть к римскому правителю, написанный на папирусе высочайшего качества и скрепленный оттиском перстня с римским орлом красного цвета. Все чиновники и обыватели по пути следования обязаны оказывать мне любую помощь. В случае отказа будут наказаны. Как именно, не указывалось. Уверен, что никто не захочет узнать.

— У меня вторая лошадь. Собирайся — и поскачем вместе, — предложил гонец.

Тарахтеть в седле тысячи три, если не четыре, километров мне было влом.

— Поедешь один, а я отправлюсь на «круглом» корабле, — отказался я.

— Мне приказано прибыть в Рим вместе с тобой, — попробовал он настоять на своем.

— Ты обязан выполнять то, что написано здесь — оказывать мне любую помощь, — показал я свернутый трубочкой папирус. — Передашь Марку Випсанию, пусть сообщит Цезарю Августу, что я уже в пути.

На самом деле я отправился через два дня, причем потрачены они были на покупку и погрузку амфор с оливковым маслом, приведенным из Испании. Не плыть же в Каппадокию в балласте. Там оливки растут плохо. Побалую аборигенов и срублю с них пару денариев. Публий Корнелий попробовал было возбухнуть, когда я поставил в известность, что контракт на перевозку грузов для армии между портами Остия и Таррако временно расторгается, но, прочитав приказ, сразу потух.

— Зачем тебя вызывает? — только лишь поинтересовался он.

— Не знаю. Наверное, нужны какие-то мои знания, ведь я вырос неподалеку от тех краев, — честно ответил я. — Явно не для того, чтобы наказать. Это могли бы сделать и на месте.

— Это точно! — ухмыльнувшись, согласился Публий Корнелий.

Флавия истолковала вызов по-своему, то есть по-римски, и потребовала:

— Это твой шанс заслужить повышение. Если предложит какую-нибудь должность, не отказывайся.

— Даже если она будет в тех краях⁈ Ты поедешь туда со мной⁈ — не поверил я.

— А что делать, если император прикажет⁈ — на полном серьезе произнесла она.

В мои планы расставаться надолго с любимой латифундией не входило, поэтому заранее решил отказаться от любого поста. Впрочем, мне пока никто ничего не предлагал.

До пролива Дарданеллы тендер день и ночь довольно резво гнали попутные ветра. Возле острова Лемнос удача отвернулась от нас — задул свежий норд-ост. Правда, не совсем. Мы встали на якорь на рейде порта Мирина. Говорят, что в день летнего солнцестояния на центральную городскую площадь падает тень горы Афон, расположенной на материке в десятках километрах. В порту на берег были вытащены носы двух стасемидесятивесельных трирем.

Я подошел к ближней. В тени возле опущенного с бака трапа стоял на посту элибат (морской пехотинец) в кожаных доспехах, вооруженный пилумом и гладиусом. Шлем висел, зацепленный за трап. Похож на кельта, которых здесь много сейчас. Они предпочитают служить в римской армии перегринами, а не возделывать землю.

— Позови триерарха, — потребовал я.

— Ты кто такой? — с сильным акцентом спросил элибат.

— Выполняю приказ императора, — проинформировал я и прикрикнул: — Поторопись!

Триерарх был толст, медлителен и спокоен. Служба у него ненапряжная. Пиратов в этих краях римляне вывели. Не знаю, чем здесь занимается флот. Подозреваю, что харю давят всю навигацию. Триерарх пробежал взглядом по тексту справа налево сверху вниз, задержался на печати, а потом в обратном направлении и посмотрел на меня, как на назойливого комара. Догадываюсь, что читать не умеет.

— Тебя надо отвезти на материк? — сделал он вывод из увиденного.

— Туда на лодке быстрее доберусь, — ответил я.

— Вот и я так подумал, — признался он.

— Вон видишь странный корабль на рейде? — показал я на тендер. — Ты возьмешь его на буксир и оттащишь в Нижнее (Мраморное) море.

— Не успеем до темноты, — возразил триерарх.

— Если будем болтать, то точно не успеем, — сказал я и прикрикнул и на него: — Давай, пошевеливайся!

Вот это по-римски! Если у меня приказ императора, значит, должен орать. Иначе похож на мошенника.

На этот случай у меня бы запасен толстый буксирный трос длиной метров сто. Он занимал много места в трюме, и матросы гадали, зачем нужен. Самым верным вариантом сочли буксировку захваченного судна. Понравились им призовые деньги. Оказалось, что для вполне себе мирной цели.

Трирема довольно быстро потянула нас против ветра к проливу и дальше по нему. Шли посередине, не обращая внимания на разнокалиберные лодки, которые шарахались от нас. С военными не забалуешь. На обоих берегах деревеньки, обитатели которых зарабатывали на жизнь рыбной ловлей и перевозкой через пролив. На траверзе города Херсонес Фракийский, который римляне переименовали в Каллиполи (Красивый город), расположенного в самом начале полуострова, где удобнее переправляться через пролив, повстречали довольно внушительный шестидесятичетырехвесельный паром, перевозивший сразу восемь нагруженных арб, пару десятков волов и с полсотни пассажиров. Он тоже уступил нам дорогу, повернув носом против ветра.

До Нижнего моря добрались в вечерние сумерки. Тендер успел, а триреме придется ночевать в Каллиполи. Забрав буксирный трос, мы встали на якорь, дожидаясь рассвета. Дальше идти надо будет галсами, а море в этой части узкое. Не успеешь оглянуться, как окажешься на берегу.

Ночью ветер стих, а утром сменился на южный. Если бы я знал, что так получится, переночевал бы возле острова Лемнос, не гонял бы трирему. Наверное, экипаж ее сейчас клянет нас, опять выгребая против ветра. Мы подняли паруса и понеслись к проливу Босфор. Добрались до него ночью. Луна была молодая, света давала мало, поэтому я решил встать на якорь у входа в пролив.

Византий — маленький, зачуханный, провинциальный городишко, направление в который считается среди римлян ссылкой. С трех сторон, защищенных морем, нет крепостных стен. Вместо них глухие стены домов, стоящих впритык. Только со стороны суши имеется высотой метра четыре с прямоугольными башнями метров семь и сухой ров перед ней. Судов на западном берегу нет вовсе, хотя в будущем там будут разгружаться каждый день десятки галер, вытаскиваемых носом на сушу. Что творится в бухте Золотой Рог, не разглядеть, но не думаю, что там их много. Нет даже намека на то, что через несколько веков превратится в мегаполис, столицу огромной империи.

На рассвете двинулись дальше. Ветер был слабый, еле ползли. В бухте Золотой Рог, как я и предполагал, стояли под грузовыми работами всего две галеры и одно небольшой «круглое» судно с низкими бортами. Скорее всего, работает на Мраморном море, изредка летом выскакивая в Черное. Ближе к входу стояли лагом две военные триремы.

Мы уже миновали бухту, когда на берегу появился какой-то чудак и принялся что-то орать нам. Скорее всего, таможенник. У меня на них аллергия, поэтому упорно не обращал внимания. Где-то через полчаса, когда мы поджались к европейскому берегу, чтобы воспользоваться поверхностным течением, направленным в сторону Черного моря, у нас по корме нарисовалась трирема. Шла быстро. Гребцы отдохнули за ночь, и пока что не жарко. Я думал, спешит по служебным делам. Так и оказалось, но делом были мы. Когда дистанция сократилась до кабельтова, на триреме на носовую башню поднялся горластый элибат и четко, хорошо поставленным голосом приказал нам остановиться немедленно.

Приложив ко рту рупором ладони, я прокричал в ответ:

— Не могу, выполняю приказ императора!

— Какой приказ? — спросил он.

— Не твое дело! — отрезал я.

Элибат ушел на корму, где на полуюте стоял триерарх со свитой, пересказал, наверное, наш диалог, хотя я уверен, что его услышали все, кто был на верхней палубе, потому что дистанция быстро сокращалась. Трирема, шедшая чуть ли не на таран, отвернула вправо, догнала и поравнялась своей кормой с нашей. Теперь нас разделяла длина весел и еще метров пять. Триерарх был старым и чисто по-варварски носил простенькую желтоватую соломенную шляпу с узкими полями и шерстяную серовато-белую тунику, довольно поношенную, как для его должности. Наверное, тихо-мирно дотягивал до увольнения по старости в забытом богом городке Византии. При его жалованье в провинции считается богачом.

К тому времени я сходил в каюту за папирусом, который и продемонстрировал в развернутом виде:

— Меня вызвал император Цезарь Август. Он сейчас в Трапезунте. Все обязаны оказывать мне помощь, и вы в том числе. Зайдите вперед, чтобы мы подали вам буксирный трос. Оттащите нас в Восточное море.

Это еще одно из римских названий Черного моря.

— Я должен прочитать приказ, — как-то не очень настойчиво высказал пожелание триерарх.

— Перебирайся ко мне — и прочитаешь, — предложил я.

Видимо, моя уверенность убедила его, что имеет дело не с обманщиком, но и проверить не мешало, а может, дело было в том, что не умел читать. В провинции количество грамотных резко шло на убыль. Когда матросы передавали на корму триремы буксирный трос, в обратную сторону спустили на веревке, обвязанной за тело под руками, спустили тщедушного типа с остреньким носом и узким костистым бледным лицом, из-за чего был похож на больную птицу. Судя по тому, как поднес папирус к глазам, страдал близорукостью, а по быстрым движениям головы, читать умеет хорошо. Добравшись до оттиска в виде красного орла, несколько раз быстро кивнул, напоминая курицу, клюющую торопливо зерно, пока товарки не опередили.

— Все верно, — огласил он сделанный вывод из прочитанного и заторопился на полубак тендера, словно боялся, что увезем с собой.

Триерарх выслушал его и тут же подогнал своих матросов, чтобы крепили буксир быстрее. Вдруг я обвиню его в нерасторопности или, хуже того, в нежелании выполнять приказ императора — и тут же слетит с доходной и нехлопотной должности. Гребцы триремы налегли на весла. Работали четко. Любо-дорого было смотреть, как весла размеренно и без ошибок опускаются в чистую голубоватую воду, как бы вспарывая ее, выныривают, движутся в воздухе, роняя капли, опять опускаются…

Через два часа с небольшим мы были в Черном море, которое встретило низкой волной и ветром в полборта. На триреме отдали буксир, пожелали нам счастливого пути. Я пообещал триерарху, что доложу о его помощи императору. Старик помахал рукой в ответ. Я не уверен, что внимание правителя обрадует его. У триерарха все хорошо, поэтому любое изменение, пусть и кажущееся наградой, может стать наказанием.

Глава 54

Трапезунт я навещал в разных эпохах, и всегда он был не похож на тот образ, который сохранился у меня с предыдущего раза, а на этот показался удивительно знакомым, как будто наведывался с месяц назад, хотя многое изменилось. Наверное, в обычное время это тихий провинциальный порт, через который поступали грузы во внутренние районы Каппадокии. Сейчас в нем находится штаб-квартира Гая Юлия Цезаря Октавиана Августа и рядом каструмы двух легионов. Улицы с утра до темноты заполнены военными. Их так много, что кажется, будто только они и живут здесь. Для кого-то — торговцев, владельцев кабаков и постоялых дворов, проституток — это благо, для других — в первую очередь крестьян, у которых вытоптали поля — беда.

Резиденция императора располагалась в небольшой цитадели на вершине холма. Охраняли ее три когорты легионеров, из которых возле ворот тусовалось не меньше одной. Предусмотрительность, если не сказать трусость, императора была безгранична. Декану, командовавшему контуберией, стоявшей перед открытыми воротами, было под сорок. Наверное, остался на сверхсрочную и получил эту должность, потому что морда была удивительно тупая и за словами лез в карман. Само собой, читать он не умел, но знал, как выглядит печать императора. Внутрь цитадели меня не пропустил, но послал одного легионера в канцелярию.

Оттуда пришел молодой писарь, которого я, вроде бы, никогда не встречал, опознал меня и проводил в приемную императора. Это была большая прямоугольная комната с непривычно высоким потолком. Два узких окна закрыты изнутри деревянными ставнями с щелями, через которые с трудом протискивались, сильно похудев, солнечные лучи. Им помогали четыре масляные лампы, заправленные каким-то животным жиром, коптившим, распространяя неприятный запах. Я знал, что быстро привыкну и перестану замечать его, но первое время меня подташнивало. Стены украшены мозаиками по мотивах греческих мифов. Октавиан Август сидел в кресле с высокой спинкой в дальнем конце у стены, точно боялся, что солнечные лучи дотянутся до него и случится непоправимое. Одет в пурпурную шелковую тунику. Босой. Сандалии валялись, одна подошвой кверху, рядом с креслом. Правой рукой придерживал серебряный кубок, поставленный на рукоятку.

— Добавь в конце, как обычно, пожелания здоровья, — приказал он одному из трех писцов, сидевших слева от него на маленьких табуреточках перед маленькими столиками, на которых лежали стопки чистых папирусов и стояли деревянные стаканчики с тростниковыми каламами для письма и глиняные чернильницы. После чего соизволил заметить меня и произнес удивленно: — Быстро ты добрался! Я ждал через неделю, не раньше.

— Тебе не угодишь! — шутливо произнес я.

Император улыбнулся и приказал, не обращаясь ни к кому определенно:

— Налейте ему вина, — и, показав мне на деревянную лавку с кожаными подушками, стоявшую справа от него, добавил насмешливо: — Это не сапа, не бойся! Ее здесь не делают.

— Что с них взять, с дикарей! Не хотят болеть! — в тон ему произнес я.

Вино принес юный раб в шерстяной беленой тунике, подпоясанной коричневым кожаным ремешком, и тоже босой. Наверное, подражал императору или наоборот. Вино было белое кисловатое, но не прокисшее. Такое будет пользоваться спросом у французов и представителей других национальностей, которые мечтали, чтобы их принимали за знатоков вина или хотя бы за сомелье из шикарного ресторана.

— Я вызвал тебя, чтобы помог бороться с отрядами армян, которые нападают из засад на моих легионеров. Ты хорошо знаешь, как это делается, и сам предлагал свои услуги. Обучи моих командиров избегать ловушек, противостоять нападениям, — сообщил Октавиан Август.

Я предполагал, что вызов будет связан с войной с Арменией. По слухам, доходившим до Рима, римляне сейчас стягивали легионы для вторжения в эту страну, свержения нынешнего арка (правителя) Арташеса. В обозе у них был Тигран, его младший брат, проживший последние одиннадцать лет в Риме, получивший там образование. Предполагалось, что этот уж точно будет лоялен к захватчикам. Пока что бои шли в приграничных южных районах.

— Уверен, что твои командиры и без меня знают, как не попадать в засады. Их губят самоуверенность, непредусмотрительность или лень, — сказал я. — Но могу помочь тебе сменить власть в Армении без боевых действий. Такая победа над врагом считается самой лучшей.

— Как именно это сделать? — спросил император.

— Я имел дело с армянами. Заметил, что для них самый ненавидимый человек — соплеменник, занявший более высокое положение, — начал я издалека.

— Римляне такие же! — перебил он.

— Не совсем. Римлянин считает себя малой частью великого народа, а армянин — великой частью малого. Надо найти и заплатить тому, кто готов на деле доказать это, — посоветовал я. — Если выделишь мне средства на это и месяц времени, Арташес вдруг умрет по самой разной причине, после чего армяне без сопротивления отдадут власть Тиграну, с которым тоже со временем будут проблемы, но пример старшего брата сделает его более осторожным.

— Сколько тебе надо золота? — сразу перешел к делу Октавиан Август.

— Лучше не золото, а драгоценные камни. Они занимают меньше места. Их легче спрятать, — ответил я и посоветовал шутливо: — Представь, сколько бы ты сам взял за такую работу, и умножь на три.

— Придется собрать драгоценные камни со всей Каппадокии! — в тон мне произнес император.

Со всей не со всей, но за день набрали кожаный мешочек нефритов, сердоликов, лазуритов, ониксов, яшмы, жемчужин и янтаря. Примерная рыночная стоимость их была около миллиона сестерциев или двухсот пятидесяти тысяч денариев. За меня давали меньше.

Груз оливкового масла у меня купили на нужды римской армии по приличной цене. На вырученные деньги я приобрел сырцовое железо, в котором есть добавки никеля, благодаря чему цениться высоко. Его уже проковали, освободив от большей части шлаков, получив крицы-заготовки. Погрузкой будет заниматься Лавису. Тендеру выделили место у причала в порту до тех пор, пока я не вернусь. Запас продуктов и деньги на их пополнение я оставил своему заместителю. Если не хватит, обратится в канцелярию императора. Там предупреждены.

Седло, попону, стремена и пику я привез с собой. Всегда беру их на всякий случай, исходя из того, что, как только оставлю дома, обязательно произойдет что-нибудь такое, когда без них никак. Пригодились и на этот раз. По приказу Октавиана Августа мне выделили турму вспомогательных войск, в которой служили местные кельты. Они сопроводили меня до города Карин, оттяпанного армянами у халибов. Скакали мы с утра до вечера, делая привалы, в том числе, и за пределами населенных пунктов, которых становилось все меньше. Многие были разрушены совсем недавно. Редкие жители, завидев нас, сразу прятались в лесах. На подъезде к городу мы нагнали купеческий караван, идущий из Трапезунта, к которому я и примкнул, заблаговременно расставшись с конвоем. Оба города сейчас находятся на одном из ответвлений Великого шелкового пути, который функционирует, несмотря на подготовку к войне. В Трапезунте товар перегружали на морские суда и везли дальше.

По прибытии на постоялый двор я сказал купцам, что везу именной вексель в Арташат их армянскому коллеге. Кому именно, знать им не положено. Чем быстрее доставлю, тем больше получу, поэтому скакал один по ночам, но вымотался, решил не спешить и меньше рисковать. Почти не соврал. Такая услуга сейчас существует. Стоит дорого, но и касается крупных сумм. Мне поверили и отнеслись с уважением, потому что профессия рискованная и хорошо оплачиваемая, судя по моему снаряжению. Заодно будет им дополнительный бесплатный охранник.

Дальше путешествовал вместе с караваном, не вызывая подозрения. Ехал примерно посередине, слушал болтовню возницы, парня лет девятнадцати, долговязого и смуглокожего, с длинным загнутым носом на треугольном лице, густо заросшем черной курчавой растительностью. Облачен он был в кожаную куртку с короткими рукавами поверх старенькой туники, хотя было жарковато. Не расставался с одеждой ни днем, ни ночью. Разговаривали на арамейском, который здесь пока что не вытеснен латынью, все еще язык международного общения.

Есть такие люди, которые знают все сплетни и слухи и делятся ими безвозмездно. Одно время у меня была соседка, старая бабка, слепая. Она никуда дальше скамейки у подъезда не отходила, но знала всё и обо всех. Эдакое справочное бюро по всем вопросам. При этом сочинять не умела, а если и врала, то лишь пересказывая чужие слова, обязательно сообщая, кто именно сказал.

Если у слепой старухи уклон был в личную жизнь, то нынешний мой попутчик был зрячим, поэтому, наверное, предпочитал политику, войну, события государственного масштаба. Пока мы одиннадцать дней добирались до столицы Армении, я узнал об арке Арташесе не меньше, чем он знал о себе сам. Заодно и об окружении правителя и отношениях его с представителями богатых армянских родов. Как я предполагал, всё было сложно. Чем меньше страна, тем больше тех, кто имеет, по его мнению, полное право занять ее трон. Если в соседней Грузии все будут князьями, то в Армении не мелочатся, в ней все арка, но санитары об этом не догадываются.

Глава 55

Город Арташат, столица Армении, располагался на девяти скалистых холмах в треугольнике, образованном в слиянием рек Аракс и Мецамор, у подножия горы Арарат, вершина которой была белой, что в летнюю жару казалось чудом,. Оборонные укрепления были только с одной стороны — ров от берега одной реки до берега другой и за ним на валу крепостная стена высотой метров пять с четырьмя обычными башнями и одной надвратной. При такой слабой защите они решили повоевать с римлянами. Не знаю, как правильно их назвать: отчаянными или безрассудными? Как рассказал мне болтливый попутчик, основан город знаменитым Ганнибаалом, который после разгрома Карфагена сбежал сперва в Малую Азию, а потом сюда. Мне почему-то казалось, что он погиб во время войны с римлянами. Оказался живучим, несколько лет побегал от них, пока не был предан и не покончил с собой, приняв яд. В этих краях решили, что полководец, который не сумел воспользоваться победами, проклят, что надо держаться подальше от него.

Рядом с городом большая плодородная долина с полями, садами, виноградниками. Воды с гор течет много, на полив хватает. Цены на продукты мизерные. Мужчины с густой растительностью на лице и даже многие женщины имеют усы. После Рима кажутся истинными варварами, Кстати, я тоже по пути сюда не брился, обзаведясь короткой растительностью на лице, иначе примут за евнуха, с которыми приличному мужчине вести дела западло.

Через город проходят две караванные дороги, поэтому больших постоялых дворов тоже два, расположенных на противоположных сторонах улицы, друг напротив друга. Я остановился на том же, что и караван, с которым прибыл. Изображая доставщика векселя, сразу пошел в город, прошвырнулся до центра, где высилось странное сооружение, как будто донжон высотой метров десять вырос из длинного каменного барака, направленного с севера на юг, в дальней от площади трети него. На восточной и западной сторонах башни выше крыши, на втором и третьем этажах, находились окна, расположенные напротив друг друга, чтобы был сквозняк, необходимый в летнюю жару. На втором обитает арка Арташес, на третьем — его семья. Вход в барак и башню был на восточной стороне, и возле него толпилось с полсотни пехотинцев с двухметровыми копьями и овальными щитами из лозы, обтянутой кожей. Впрочем, большая часть воинов прислонила свое оружие к стене, чтобы удобнее было разговаривать. Жестикулировали так, что со стороны казалось, будто дерутся.

Прогулявшись на площади, я вернулся на постоялый двор, самодовольно улыбаясь: работа выполнена, деньги получил.

— Завтра в обратную дорогу? — спросил хозяин — низкорослый армянин с заметной лысиной, несмотря на то, что по бокам от нее росли довольно густые волосы, черные с сединой, и бегающими светло-карими глазами, которые залипали то у носа, то отскочив к вискам.

Видимо, ему рассказали, кто я, чем занимаюсь. Ни за что не угадаю, кто это сделал.

— Нет, побуду здесь. Обещают задание на обратную дорогу, — ответил я.

— Живи, сколько хочешь. Места хватит, — сказал он.

Странно было бы услышать от него что-то другое, ведь я снял отдельную комнату и заплатил полновесным римским сестерцием, взяв сдачу местными медяками. Как меня предупредили, армянские серебряные и золотые монеты часто бывают фальшивыми. При Тигране, деде нынешнего правителя, выпустили много высокопробных золотых, серебряных и бронзовых с его длинноносой головой в профиль в короне с восьмиконечной звездой, обозначавшей солнце, но при наследниках дела и вслед за ними монеты покатились под откос.

— Да и хотелось бы посмотреть ваш праздник Навасард (Новый год), — сказал я.

Он будет отмечается одиннадцатого августа уже в две тысячи четыреста семьдесят второй раз. Посвящен семи богам: верховному семейству Арамазду и Анаит, солнца Михру, войны Ваагну, мудрости Тиру, воды Астик и войны и мудрости Нане. Пантеон явно позаимствован у шумеров и творчески переработан. В нынешнем армянском календаре тринадцать месяцев: двенадцать тридцатидневных и последний в пять или шесть (в високосный год) дней. Названия имеют не только месяцы, но и каждый день. Запомнить их я не рискнул.

— О-о! Мы рады каждому гостю! — восторженно воскликнул хозяин постоялого двора. — Я уже заготовил жертвенного барашка и вино, и ты приглашен на пир!

Я пока не знал, где, как и когда решить поставленную задачу. Подумал, что момент удобнее праздника трудно придумать. Все будут на расслабоне, пьяные, сытые. Оставалось придумать, где и как, чтобы не заподозрили меня, или обеспечить безопасный путь отхода. Поэтому на следующий день я объехал окрестности, якобы отправившись на охоту, посмотрел, как можно быстро скрыться с глаз городской стражи. Пару уток таки подстрелил. Их здесь много, жирные, отъелись за лето. Отдал хозяйке, толстой и черноусой, которая жила по принципу конденсатора: молчала, молчала, а потом разражалась таким потоком ругательств в адрес бестолкового мужа или еще более тупых рабов, что шарахались проходившие мимо горожане. Она приготовила птиц на ужин, которым я угостил и четырех крестьян, привезших на ослах в город на продажу дары своих полей и садов. В ответ они побаловали меня местным розовым вином, точнее, изготовленным из белого винограда и гранатов. Получилось интересное фруктовое гини, как здесь называют вино. Я пил такое в Вавилоне. Там его почему-то называли финикийским, хотя этот морской народ не имел никакого отношения ни к выращиванию, ни к производству, ни даже к продаже. Вино сплавляли по рекам Тигр и Евфрат в больших глиняных кувшинах вместе с ослом на округлых плотах из деревянного каркаса, обтянутого шкурами. По прибытию продавали всё, кроме осла, которого нагружали вавилонскими товарами и домой возвращались пешком.

Арка Арташеса я впервые увидел на следующий день, когда он в сопровождении нескольких десятков всадников проехал мимо постоялого двора. Ему сорок три года. Последние одиннадцать правит Арменией. На монетах, отчеканенных, видимо, сразу после восшествия на трон, изображен выбритым по римской моде, потому что пожил в Александрии, где участвовал, как пленник, в триумфе Марка Антония, проведенном там, а не в Риме. Армянский арка Артавазд и его сыновья были захвачены подло, во время переговоров, что не помешало мужу Клеопатры считать себя великим полководцем, одержавшим военную победу. Предполагаю, что Марк Антоний перенял у жены лучшие ее качества, начиная с беспринципности. После его смерти Арташес вернулся в Армению и стал новым правителем. Первое время вел себя смирно, а потом на беду своему народу отрастил бороду и принял титул аркаиц арка (царь царей).

Одиннадцатого августа аборигены с раннего утра потянулись толпами к храмам семи богов, принося им жертвы. Участвовали все, от детей до стариков, от правителя до последнего голодранца. Правда, боги блюли сословные привилегии, принимая жертвы сперва от знатных и богатых. Я в храмы не ходил. К иностранцам, а я выдавал себя за кельта, потому что римлянином здесь быть опасно, всегда относятся со скрытой агрессией, а во время религиозных обрядов можешь случайно сделать что-нибудь не то, из-за чего будешь объявлен осквернителем и растерзан тут же. Нет ничего страшнее толпы в религиозном экстазе.

Хозяева постоялого двора тоже отметились в храмах и вернулись часа через два. Лица у обоих были мягкие, умиротворенные. Смотрели друг на друга заботливо, будто вчера вечером не собачились так, что соседи подошли к воротам, чтобы посмотреть представление. К их приходу я уже упаковал вещички, приготовился в путь.

— Ты куда собрался⁈ — удивился хозяин.

— Получил задание, обязан ехать, — огорченно сообщил я.

— Кто тебе мог дать его⁈ Сегодня праздник! — возмущенно воскликнул он и после паузы сам нашел ответ: — Иудеи⁈ Вот чарки (злые духи) проклятые! Им лишь бы нагадить людям другой веры!

Я сделал вид, что он угадал, но не имею права подтвердить это.

— Подожди, сейчас дадим тебе вина и матнакаш, — предложил он.

Матнакаш — это пшеничная лепешка с узором сверху, напоминавшем мне, сексуальному маньяку, женский половой орган. Очень вкусная, поэтому я задержался на несколько минут. Да и ради их вина из винограда и айвы стоило подождать. Да и спешить мне, в общем-то, некуда. Все равно придется прятаться в зарослях до темноты.

Вино налили в мой бурдюк. Тару обычно не дарят, нужна в хозяйстве. Лепешка, испеченная рано утром, уже остыла, но все еще источала притягательный аромат, и я не удержался, отломил кусок, польстив хозяйке, которую радовал аппетит, с каким поедал приготовленное ею. Попрощавшись с ними, поскакал якобы сторону Киликии, в город Тарс, где сейчас живет много армян.

Удалившись от города километра на три, свернул к холму, густо поросшему деревьями и кустами. Обследовал его вчера и нашел звериную тропу, ведущую на небольшую лужайку. Там остановился, стреножив коня. В тени дерева с широкими округлыми листьями соорудил ложе из сломанных веток, сухой травы и опавших листьев.

Ночь предстоит трудная, надо бы выспаться, но сон не шел. Думал о том, зачем я занимаюсь всем этим? Если бы сам не напросился, сейчас бы сидел спокойно в латифундии в кругу семьи, наслаждался жизнью, рубил потихоньку бабло. Иногда приходит мысль, что я не зря здесь, что действую не только и не столько от скуки, любви к приключениям, сколько выполняя определенные задания, не давая истории свернуть не туда. Может быть, я тот самый убийца бабочек, благодаря которому в США появится черный президент Обама или не появится другой черный намного раньше или позже? Или я должен обеспечить появление самого себя, обязанного вернуться в прошлое и сделать это опять, и опять, и опять…? Эдакий исторический эффект зеркала в зеркале. При этом я не уверен, что хочу узнать правду, потому что соткана из печали.

Ночи в горах не такие, как в открытом море. Похожи, но другие. В них больше мистицизма. Молодая луна подсвечивала слабо, я часто спотыкался, то на левую — к удаче, то на правую — наоборот. Радовало, что армяне не любят собак, никто меня не облаивает. Наверное, считают невкусными, а с соусами их кухня дружит слабо, не сравнить с нынешней римской, в которой один только вонючий и слизкий гарум чего стоит. Вместо него съешь дохлую собаку. Зашел со стороны реки, где ни стен, ни дозоров. По крутому спуску шла тропинка с вырубленными в камне в нескольких местах ступеньками. Она протискивалась между двумя домами с глухими стенами и выходила на темную улицу неподалеку от барака с башней, который мой язык не поворачивался назвать замком. Возле главного входа ни души. Может быть, стражники несут службу внутри строения. В любом случае проникать через главный вход я не собирался. Обогнув барак, вышел к тому месту, где заканчивалась башня и дальше к нему примыкали огороженные каменной стеной, хозяйственные постройки. Судя по ядреному аромату навоза, конюшни.

Камни башни были теплыми и сухими. Подогнаны плохо. Можно было бы забраться и без помощи сюко. Окно второго яруса изнутри закрывала штора из толстой ткани, пропитанной чем-то, но не смолой. Из помещения шел сильный запах перегара и грязных, потных тел. Так воняют люди, которые несколько часов скакали верхом на лошади, хотя сегодня все ходят пешком от храма к храму, от праздничного стола к праздничному столу. Они спали на полу на соломе, застеленной толстыми отрезами ткани, как предполагаю, той же, что пошла на шторы на оба окна, расположенные напротив. Только трое расположились на каменных лавках у стен. Наверное, арка и старшие командиры. Внутри было светлее, чем снаружи, благодаря масляной лампе, заправленной, судя по запаху, маслом из буковых орешков. Оливковое здесь стоит дорого. Лампа стояла на треугольной каменной полке, приделанной в углу на высоте около полутора метров, у ног каменного истукана. Наверное, какой-то армянский бог. Я в них не силен. На шее истукана висели венок из цветов и на золотой цепи золотая восьмиконечная звезда.

Я начал с ближнего воина, двигаясь к лавкам, а то вдруг проснутся в самое неподходящее время. Пьяные умирают легко. Наверное, толком и не осознали, что случилось. Аркаиц арка Арташеса оставил напоследок, хотя он спал на ближней лавке. Его надо было убить не просто так, а чтобы подумали, что это кровная месть. Любой нынешний правитель хоть кого-то да казнил, так что обиженных у каждого много. По старой армянской традиции кровной мести маттах убийцу надо было привезти на могилу жертвы и перерезать там горло, накапав кровью овал вокруг нее. Я стянул тело убитого аркаиц арка на пол, в центр овала, нарисованного кровью. На голову Арташесу напялил венок, снятый с истукана. Пусть гадают, что бы это значило. Уверен, что сочтут вариантом маттаха. Цепь с восьмиконечной звездой забрал себе. Весила она не менее килограмма. Заодно снял с убитого широкие золотые браслеты со скачущими лошадьми и шагающими львами и четыре перстня, три из которых были на правой руке. Остальных убитых шмонать некогда было.

Я тихо и быстро спустился по стене башни, замер, прислушиваясь и вглядываясь в темноту. Город спал, утомленный праздником. Ночных дозоров нет. Здесь все знают друг друга, долго не поворуешь и не пограбишь, быстро вычислят и сделают инвалидом или вовсе безголовым. Стражники тоже отдыхают. Никто не ждет беды. Враги, как они думают, далеко.

Я вернулся к спуску к реке, сильно обмелевшей к концу лета. Вода в ней холодная и течет быстро. В половодье вброд не перейдешь, а сейчас не то, чтобы запросто, но нетрудно. Согнувшись, придерживаясь руками за оголившиеся и высохшие верхушки валунов, медленно преодолеваю ее. Ступни босых ног начинает сводить от холода. Порой наступаю на острые камни и беззвучно матерюсь. На противоположном берегу сразу обуваюсь. Мокрые ступни первое время чавкают в полусапожках с каблуками. Теперь иду открыто и быстро. Аборигены по ночам не шастают, особенно в праздник. Тропинку на лужайку на холме нашел не сразу. Помог конь, почуявший меня и коротко заржавший. Застоялся, бедолага и выщипал там все, что было съедобным.

Мы вышли на дорогу, где я сел в седло и поскакал неторопливо в сторону Карина. Луна светила слабо, конь мог угодить ногой в яму и выйти из строя. В некоторых деревнях, мимо которых проезжал, гавкали собаки, услышав тихий стук копыт. Здесь они нужны пастухам, поэтому и держат.

Когда начало светать, погнал коня рысью. Наверняка кто-то увидит или услышит меня и, если будет погоня, сообщит преследователям, где искать удирающего преступника. В деревни не заезжал, остановок не делал, разве что для того, чтобы отлить, ел и пил в седле, как кочевник. У меня фора в несколько часов, и ей надо воспользоваться в полной мере.

Хватило меня до полудня, когда солнце начало припекать. Как раз подъехал к глухому месту, где удобно устроить засаду, и свернул в лес, благо их сейчас много и густые. Там на поляне стреножил кона и отпустил пастись, а сам пробрался между зарослями ежевики на свободное место в тени. Тут меня искать вряд ли будут и уж точно не захватят врасплох. Вырубился сразу, как только голова коснулась седла, используемого в качестве подушки.

Проснулся, когда уже темнело. Отдохнувший и сытый конь терся шеей о ствол кривого дерева. Показалось, что он обрадовался, когда я начал седлать. Вышли на дорогу в последние моменты вечерних сумерек и поскакали неторопливо. Луна стала немного больше и ярче. Если не считать редкие крики ночных птиц, было тихо и пусто. В такие моменты чувствую себя вне времени, вне эпохи. Порой кажется, что обогну очередной холм и за поворотом увижу вдали яркие огни электрических фонарей…

Карин я обогнул ночью и километрах в пяти за ним сделал привал неподалеку от дороги, чтобы слышать звуки с нее. Разбудили меня рано утром крестьянский обоз из пяти нагруженных арб, направлявшихся на городской рынок с собранным урожаем. Я размялся, сбрил растительность на лице, используя пену из наструганного мыла, мешочек которого захватил в дорогу. Отвыкшие щеки долго горели из-за раздражения. Умылся водой из бурдюка, позавтракал. В начале трапезы услышал, что по дороге едет большой обоз. Оказался купеческим. Я пропустил его на пару километров, после чего догнал, скача рысью. В арьергарде ехали три всадника в ватно-кожаных доспехах с копьями с длинными узкими наконечниками, которые в том месте, где насаживались на древко резко расширялись, напоминая по форме сердце. Увидев, что я один и атаковать не собираюсь, успокоились.

Подъехав, я поздоровался на арамейском. Мне ответили хором.

— Проспал. Пришлось догонять вас, — сказал я.

— Куда едешь? — спросил длиннобородый пожилой всадник, внимательно глядя мне в глаза своими темно-карими из-под кустистых густых черных бровей.

— Из Эдессы в Трапезунт, везу вексель именной, — огласил я новую легенду.

Это объясняло, почему проспал, еду один и налегке.

— Рискованная у тебя работа, — поверив, высказал свое мнение длиннобородый. — Оплачивается хоть хорошо?

— Да как тебе сказать. На содержание семьи хватает, но хотелось бы больше, — пожаловался я.

— Этого всем хочется! — весело молвил другой охранник, обладатель раздвоенной бороды средней длины.

— А вы откуда и куда? — поинтересовался я, чтобы окончить допрос, иначе ляпну что-то невпопад и разрушу легенду.

— Из Арташата и тоже в Трапезунт, — ответил длиннобородый.

— Что там у вас нового? — задал я вопрос.

— Когда уезжали, все было хорошо, а по пути нас обогнал гонец, который вез римлянам сообщение, что в святой праздник Навасард ишхан Амазасп убил арка Арташеса, отомстил за казнь брата, — рассказал он и сделал вывод: — Теперь точно война будет.

Ишхан — это глава знатного армянского рода, типа удельного князя на Руси или графа в средневековой Западной Европе. Не знаю, как отнесся Амазасп к вести о том, что отомстил за брата. Надеюсь, обрадовался. И руки чистые, и дело сделано. Или наоборот: ничего не делал, а виноват.

На подъезде к городу Сатала мы повстречали каструм Пятнадцатого Аполлоновского легиона. Я сказал охранникам каравана, что хочу навестить знакомого, который служит в нем, передать ему послание, не бесплатное. Они сами занимаются доставкой почты, так что не удивились.

Легат легиона Маний Мафений, бодрый сорокадвухлетний толстячок, постоянно словно бы подпрыгивающий, как мячик, видел меня в Трапезунте в резиденции Октавиана Августа, поэтому без лишних вопросов сообщил:

— Император сейчас в Сирии. Там парфяне вернули Тиберию Клавдию Нерону наших пленных и орлы разбитых легионов. С ним и Тигран, брат убитого недавно армянского правителя. Ох, уж эти дикари! Все никак не поделят власть!

— Зато теперь воевать не придется с ними, — подсказал я.

— Вот это и плохо! Я уже понадеялся на богатую добычу! — расстроено воскликнул Маний Мафений. — Говорят, у них золота много.

— Меньше, чем ты думаешь, — сообщил я в утешение.

После чего я продиктовал пожилому писцу, похожему заостренной кверху головой на штырь, на который когда-нибудь налетит и проколется скачущий легат, послание Октавиану Августу, в котором коротко сообщил, что задание, как он уже должен знать, я выполнил. Пусть и он думает, что с аркой Арташесом расправился ишхан Амазасп, купленный на драгоценные камни, которые послужат мне платой за грязную работу. Теперь я отправлюсь на своем судне в Рим. Если что, он знает, где меня найти.

Глава 56

Домой я вернулся к сбору оливок и винограда. К удивлению моей мании величия, за время моего отсутствия ничего чрезвычайного не случилось. Воган не хуже меня собрал урожай фруктов и проконтролировал сбор меда, продав именно столько, сколько я приказал, и даже немного дороже. Жалобы были только от Флавии, которой управляющий латифундией, действуя по моему приказу, не позволил дорваться до вырученных денег.

— Зря ты отпустил его на волю! — сердито заявила она, убедив меня лишний раз, что таки правильно сделал.

Смягчил ее гнев, пообещав зимой, когда вернемся в Рим, подарить золотую диадему с драгоценными камнями. Материал показал и предложил самой сделать дизайн украшения. Следующие два месяца жена не беспокоила ни меня, ни Вогана. Все бабы латифундии, не приходя с сознание, трудились над макетом диадемы. В итоге переругались между собой вдрызг, хотя, казалось бы, какое дело рабыням до украшений хозяйки⁈

Мы изготовили и разлили по кувшинам перебродивший виноградный сок, надавили и продали излишки оливкового масла, переплавили пчелиный воск. После чего на радость перекупщикам занялись изготовлением предметов роскоши: мыла, свечей и зеркал. Последние начали продавать в трельяжах, или в рамках с подставками, или с рукоятками. Я нашел в Остии хорошую столярную мастерскую. Ее хозяин сам владел профессией на высшем уровне, выполнял самые сложные заказы, в том числе из красного и черного дерева, и помощников-рабов подобрал под стать себе. Я отвозил ему зеркала, объяснял, в каком оформлении желаю их получить, делал эскиз. В свое время видел разные, было, чем поделиться. Через договоренный срок получал готовый предмет роскоши, который прямо у двери мастерской забирал покупатель, заплатив раза в два больше, чем когда я продавал в раме, изготовленной моими рабами.

Если бы не постоянное нытье Флавии, которой не терпелось вернуться в Рим, я бы остался зимовать в латифундии, изготавливать ценные товары. Пришлось отложить до весны. Я нанял четыре большие лодки, чтобы перевезти в столицу людей, и животных, птиц и другие продукты на всю зиму, и новую мебель. Получился небольшой цыганский табор, причем более крикливый. В римском порту пришлось нанимать целый караван вьючных животных. Крупногабаритную мебель доставили ночью на арбах с оплатой по двойному дневному тарифу.

В следующие пару недель в нашем домусе побывал весь Рим или, как минимум, средний и высший классы его. Флавию хлебом не корми, дай похвастаться, побыть в центре внимания. Если за день никто не пришел и не восхитился ее трельяжем, прожила его зря. Меня толпы гостей напрягают. Я полная противоположность жены — дремучий интроверт с непредсказуемой реакцией на излишнее внимание к своей персоне. Поэтому мы вместе.

Через неделю ко мне прибыл посыльный — чахоточный юноша лет семнадцати из патрицианской семьи, судя по пурпурной полосе на тоге — от Марка Випсания Агриппы, вручил вексель — свернутый трубочкой кусочек папируса — на пятьдесят тысяч денариев со словами:

— Это подарок от Цезаря Августа. Ты должен знать, за что.

— Даже если бы не знал, что-нибудь придумал бы, — пошутил я.

Юноша не въехал, посмотрел на вексель так, словно собирался отнять и не отдавать до тез пор, пока не вспомню.

— Передай мою благодарность Цезарю Августу и его лучшему другу и твоему патрону Марку Випсанию Агриппе, — сказал я и жестом показал в сторону входной двери.

Видимо, моя бесцеремонность шокировала его, потому что покраснел от смущения и стремительно выпулился.

— Куда он делся⁈ — удивилась подошедшая через минуту жена. — Хотела угостить его нашим вином и медом.

— И зеркалом похвастаться, — подсказал я.

— Да! — с вызовом заявила она. — У меня есть то, чего нет у других матрон Рима, даже патрицианок! Пусть они все сдохнут от зависти!

— Гадюки от зависти становятся ядовитее, — просветил я.

— Тоже хорошо, — решила Флавия.

На этот раз никаких проблем с получением денег не было. Монетным триумвиром в этом году был Марк Дурмий, пожилой сутулый мужчина с подслеповатыми глазами, одетый в темно-коричневую тунику и напоминавший крота, выбравшегося из норы, чтобы убедиться, что мир продолжает катиться в тартарары. То ли его предупредили, что придут обналичивать вексель, то ли видел меня в окружении императора, деньги выдал без вопросов и по моей просьбе золотыми ауреусами, на аверсе которых была голова императоры в профиль, глядящая вправо, и за ней снизу вверх надпись «Цезарь», а на реверсе — бык в полный рост и над ним слово «Август». Как я понял, это кличка животного.

Я отнес монеты домой. Пусть лежат в сундуке под замком. Мало ли, вдруг пригодятся⁈ Выгоднее, конечно, отдать ростовщикам, но они смертны в отличие от дубового предмета мебели.

— За что тебе заплатили так много⁈ — удивилась Флавия.

— За то, что кивал, согласно твоей инструкции, слушая нашего императора, — ответил я, обидев ее до глубины души, то есть минут на пятнадцать.

Поняв, что прямого ответа не получит, через четверть часа жена заехала с другой стороны:

— У моей подруги сын отправляется в Сирию на службу. Что бы ты посоветовал ему?

— Не лезть на рожон. Там мало места, и лишних убивают, — просветил я.

— А как иначе он проявит себя, привлечет внимание императора⁈ — не унималась она.

— Пусть сыграет с ним в кости. Может быть, выиграет большую сумму, а если проиграет, император вернет ему все и добавит немного, — посоветовал я.

— Так ты выиграл эти деньги! — сделала вывод Флавия.

— Можно и так сказать, — молвил я и поменял тему разговора: — Тебе уже сделали диадему?

— Да, — подтвердила она.

— Почему не показываешь? — задал я вопрос.

— Ты говорил, что тебя не интересуют мои украшения, — виноватым тоном призналась она.

Таки да, но как-то ведь надо отвлечь ее от моих наградных.

Диадема получилась шикарной, как считает моя жена. Я видел и покруче, но согласился с ней. Все-таки это мой подарок, который самый лучший по определению.

— Надену ее, когда пойдем на скачки в Большой цирк, — поделилась Флавия планами.

— Неподходящее место. В такой красоте надо появляться на Матроналиях, — подсказал я.

Этот праздник только для матрон (замужних свободных женщин). С распущенными волосами и обвешанные украшениями они шляются по храмам богинь, а потом устраивают сходняк в доме одной из соучастниц. Что они там делают, никто не знает. Поскольку дамы не открывают секрет, напрашивается самый простой и потому самый вероятный ответ — тем, что делают лучше и чаще всего — сплетничают.

Матроналии отмечаются первого марта. Так долго ждать Флавия не могла, поэтому надела при походе в Большой цирк. Мужчины-поклонники встретили ее, как обычно, то есть больше пялились на что угодно, кроме украшений. Реакцию женщин я не отследил, хотя уверен, что была. Такие подлые выпады соперниц не оставляют без внимания. Опять-таки, как обычно, Флавия сделала небольшие ставки на все заезды и проиграла.

Тут-то я и сделал ход конем, сказав:

— Это из-за диадемы ты проиграла. Она не терпит соперников, все внимание должно принадлежать ей.

Жена верит в приметы. Теперь или перестанет надевать диадему на скачки, или делать ставки. Бедная диадема!

На выходе из Большого цирка я пересекся с ростовщиком Квинтом Амбросием, который тоже выгуливал свою азартную жену, полную даму, обвешанную драгоценными побрякушками даже обильнее, чем моя, но не имевшую такую дорогую и красивую диадему, что уравнивало счет. Пока обе дамы подсчитывали баллы и печалились, что не победили, их мужья перекинулись парой слов.

— Слышал про рухнувшую инсулу? — спросил ростовщик.

— Да, — подтвердил я.

На Марсовом поле новый шестиэтажный дом развалился по непонятным причинам среди ночи, когда был полон спящими людьми. Десятка два погибли и около сотни получили ранения разной степени тяжести. Хозяин, патриций Спурий Геганий, не понес никакого наказания, не заплатил пострадавшим ни асса, потому как все происходит по воле богов, с них и спрашивайте. Кто-то пообещал подать в суд, но дело это долгое и очень затратное, мало кому по карману. Да и сам домовладелец, как оказалось, влетел по-крупному. Инсулы — очень доходное вложение денег. В Риме цены на жилье и его аренду растут, не зная ни минуты покоя. Поэтому многие вкладываются в этот бизнес, и кому-то везет, а кто-то Спурий Геганий.

— Он взял у меня в долг на строительство инсулы полтора миллиона сестерциев, и проценты набежали, — пожаловался Квинт Амбросий. — Сейчас, чтобы рассчитаться со мной, пытается продать участок с руинами и свой домус, который расположен неподалеку от того, что принадлежал твоей жене. Просит полтора миллиона, и домус стоит этих денег, но покупателей пока нет, так что уступит за один, и столько же надеется выручить за участок под рухнувшей инсулой. Есть у него еще маленькая вилла неподалеку от Неаполя, которую готов уступить за полмиллиона, но только в том случае, если не найдет быстро покупателей на домус и участок.

Неаполь — это что-то типа курортной столицы республики. Каждый приличный римский знатный человек или просто богач обязан иметь там виллу. Флавия постоянно намекает, что в окрестностях далекого Неаполя она проводила бы лето с большей радостью, чем рядом с зачуханной Остией, до которой из Рима добираться всего пару часов.

— Завтра посмотрю его домус и зайду к тебе, — пообещал я.

Надзирательница в золотисто-желтой палле с бахромой по нижнему краю, успевшая сесть в бордовый паланкин с такой же бахромой по краю кожаной крыши, спросила строго:

— О чем ты с ним говорил?

Странно, я был уверен, что поединок с женой ростовщика поглотил ее полностью, больше ничего не видит. Забыл, что у женского любопытства глаза на затылке.

— Спурий Геганий продает свой домус, — проинформировал я, шагая рядом.

— Да ты что⁈ — удивленно воскликнула Флавия. — А почему?

Я пересказал услышанное от Квинта Амбросия.

— Так ему и надо! — злобно-радостно подвела итог моя жена, после чего, осмыслив информацию, поинтересовалась: — Хочешь купить его? — и тут же потребовала: — Купи обязательно! Я приеду посмотреть, как эта мерзавка Марсия, его жена, будет выметаться из нашего домуса!

Мне даже стало интересно, кого или что две женщины могли так сильно не поделить?

Глава 57

На следующее утро я сперва сходил на Марсово поле, посмотрел на рухнувшую инсулу. Это было прямоугольное сооружение с толстыми стенами и длинным узким двором, в который вел с улицы единственный арочный вход-тоннель. Внутри вдоль стен, начиная со второго этажа, шли деревянные галереи, опирающиеся другим краем на каменные столбы, лестницы на которые были по обе стороны от входа. Поднявшись по одной, можно было пройти по периметру строения и спустить по второй. На первом этаже ближней короткой стороны находились четыре лавки с входами с улицы, в боковых были забегаловки и мастерские с входом со двора и в короткой дальней — сортир с выгребной ямой, склад, и рядом на постаменте стояла целехонькая большая цементная емкость с водой. С галерей вели двери в отсеки-квартиры разной площади. Чем выше этаж, тем больше дверей. Рухнул, просев глубоко, дальний конец и потянул за собой соседние помещения, но не все. Выходившая на улицу секция и примыкавшие к ней незначительные части боковых не пострадали. Руины представляли собой два пандуса, выраставшие из заваленной обломками широкой ямы. В уцелевших частях здания все еще обитали люди. Некоторые, натоптав тропинки, добирались до своих квартир по груде обломков, заваливших двор. Камни, доски, бревна, рухнувшие на узкую улицу, убрали, расчистив проход. Как предполагаю, многое разворовали.

Здесь раньше были болота. По соседству начали строить другую инсулу, вырыли котлован, в который слился плывун, располагавшийся, видимо, и под частью разрушившегося здания. Никто не связал эти события, поскольку их разделяли несколько дней, и на линии между рухнувшей инсулой и строящейся находилась еще одна, старая четырехэтажная, которая пока стояла: то ли давит на грунт слабо, то ли фундамент хороший, то ли часть плывуна не влезла в котлован, застряла под ней, то ли приятные моменты еще впереди.

Домус Спурия Гегания был почти в два раза больше того, что принадлежал ранее Летилиям, и находился в хорошем состоянии, за ним следили. Он, действительно, стоил не меньше полутора миллионов сестерциев. Хозяин отсутствовал, решал, видимо, навалившиеся финансовые проблемы. Марсия Гегания была ровесницей моей жены, не красавицей, но довольно симпатичной, милой женщиной, голубоглазой брюнеткой. У нее прическа а-ля Юлия Октавиана, губы ярко подмалеваны киноварью, шерстяная зеленая туника с длинными рукавами, поверх которой тонкая лиловая шелковая стола-безрукавка. Я бы надевал их наоборот, но куда мне, профану, разбираться в женской моде⁈ С трудом представлял эту милую женщину в роли соперницы Флавии. Вполне возможно, что Марсия Гегания и не подозревает, что является чьим-то персональным врагом. Женская неизвестная война: неизвестно, воюет с кем-то или нет.

Хозяйка показала мне все помещения и напоследок угостила белым сладким мамертинским вином, которое производят только на Сицилии, но явно было с моей латифундии. Что-то общее в них есть — оба попадают в Рим через Остию. Мамертинское вино обожал Гай Юлий Цезарь, благодаря которому стало престижным и дорогим. Теперь буду знать, почему за мое, нераскрученное, платят не меньше.

— Для себя хочешь купить домус? — полюбопытствовала Марсия Гегания.

— Нет, у меня есть получше, возле Палатина, — ответил я. — Если куплю, то в аренду буду сдавать.

— Так, может, мы и снимем! — обрадовалась она. — Не хочется уезжать из этого домуса. Мы здесь были счастливы, пока не случилась беда. Я как чувствовала, что эта инсула не принесет нам добра, но муж решил, что она поможет занять более высокое положение в обществе. Вот боги и наказали нас за тщеславие.

— Кто знает⁈ Может, боги одной бедой спасли вас от другой, бо́льшей. Их действия порой понимаешь через много лет, — подсказал я.

— Ой, я тоже так подумала! — произнесла она, глядя на меня чуть ли не влюбленными глазами.

Если играет, обрабатывает покупателя, то очень талантливо. Женщин-актрис пока что нет. Женские роли в подавляющем большинстве случаев исполняют мужчины творческой сексуальной ориентации. Профессия такая же презираемая, как проститутки, и ниже гладиаторов. Актеров даже на воинскую службу не берут. Некоторые счастливчики становятся знаменитыми и богатыми, но большая часть кривляется на сцене за гроши, получая больше на похоронах, где, надев маски, изображают предков покойного, к духам которых он якобы присоединился, чтобы помогать своему роду. Древний Рим — не Голливуд, только задницей не пробьешься. Я сходил на пару представлений и сказал: «Не верю». Сильно переигрывают, изображая эмоции, чтобы даже до самого тупого зрителя дошло. Именно такие сейчас и ходят в театры. Как ни странно, Флавии тоже не нравится. Обычно у нас вкусы не совпадают.

— Подожди, муж обещал скоро вернуться. Он незадолго до твоего прихода отправился к ростовщику Квинту Амбросию, — предложила Марсия Гегания.

Если бы не сказала, что была счастлива, непременно остался бы и попробовал затащить ее в постель. Решил не испытывать судьбу. Застукав жену с любовником, муж имеет право убить обоих. Со мной такой номер не проскочил бы, а вот женщина могла пострадать после моего ухода.

— Тоже иду к этому ростовщику. Там и поговорю с ним, — произнес я и заторопился на выход.

Мне показалось, что Марсия Гегания поняла причину спешки. Спиной чувствовал ее теплый взгляд. Значит, в понятие счастья секс с мужем не входил, и детей у них нет, даже приемных. Обычно одинокие римские пары усыновляют-удочеряют ребенка из многодетной бедной семьи родственников. Хотя бывает, что и богачи отдают свое чадо, младшего сына или дочь, на воспитание, чтобы потом наследовало имя, статус и имущество приемных родителей. Именно таким способом выходец из незнатного богатого рода Гай Октавий, внучатый племянник Гая Юлия Цезаря, стал патрицием и позже императором.

Спурий Геганий был старше жены лет на двадцать. Это его второй брак. Невысокого роста, узкоплеч и широкозад. Такое впечатление, что плечи подтаяли и стекли в нижнюю часть туловища. На Спурии Гегании не меньше трех туник и сверху воинский плащ-палудаментум из дорогой толстой шерстяной ткани темно-красного цвета. Чем дальше от армии, тем больше любителей стиля милитари. Пришел он к ростовщику с группой поддержки из восьми клиентов, как минимум, трое из которых — бывшие легионеры.

Судя по лицу Спурия Гегания, напряженному, как у актера, который знает, что сейчас получит в рыло, но обязан изображать полное неведение, Квинт Амбросий внятно растолковал ему, что долг надо погасить быстро, пока не начались суды, решение которых без надлежащей денежной подпитки может быть неожиданным. Мы с ростовщиком не сговаривались развести лоха попавшего в беду. Каждый поступает, как выгодно ему, и в итоге работает и на компаньона.

Я сразу перешел к делу:

— Заберу домус за миллион сестерциев и рухнувшую инсулу за полмиллиона. Сделку заключим прямо сейчас.

— Ты издеваешься надо мной⁈ Это слишком дешево! — возмутился Спурий Геганий, явно не умеющий торговаться. — Я только в инсулу вложил в два раза больше! Я хочу не меньше трех миллионов!

— Да, видел обломки в яме. Можешь забрать их, — предложил я.

— Часть здания еще стоит, — проинформировал он.

— Это не значит, что ее не придется сносить, когда начнется стройка. Или завтра она тоже просядет и развалится, — возразил я и подковырнул: — Ты ведь хорошо разбираешься в архитектуре, нанял самых лучших в Риме строителей.

Я сразу догадался, что чувак ни ухом, ни рылом, ни очми, ни речми в строительстве. Наверное, сделал капитальный ремонт своего домуса и возомнил себя крупным специалистом. Впрочем, наличие плывуна никто из нынешних строителей не обнаружит. Надо проводить геологические изыскания, а это дорого, долго и не с их знаниями. В лучшем случае выроют шурф глубиной метра три-четыре, посмотрят грунт и глубину залегания подземных вод — и хватит. Я тоже не архитектор, но, как геолог, хотя бы понимаю, что произошло, почему и как это исправить.

— Ты даже не представляешь, сколько надо будет сделать, чтобы восстановить разрушенное. Легче и дешевле построить новое, но для этого все равно придется убирать старое, — с умным видом выдал я.

Спурий Геганий поверил мне и начал сбавлять цену. Процесс этот засасывающий. Сделал один шаг, будет и второй. Только опытный торговец всегда завышает цену настолько, насколько готов уступить, и упирается рогом, дойдя до этой точки. Если уступит и ее, то покатится дальше.

Я добил продавца сказочным предложением, подкинутым его женой:

— Миллион восемьсот тысяч сестерциев наличными и полгода можешь жить в домусе бесплатно. Если захочешь дольше, договоримся о цене.

Аренда такого домуса стоит десять-двадцать тысяч сестерциев за полгода, но возможность пожить на старом месте никакими деньгами не измеришь. Видимо, предложенная сумма покрывала его долг ростовщику, поэтому Спурий Геганий сдался. Сделка была закрыта в течение получаса. Наличные так и не появились. Я отдал векселя Квинту Амбросию, а он другие — продавцу и выписал еще один на сдачу.

— Всё, мы в расчете, — сообщил ростовщик Спурию Геганию. — Нужны будут деньги в долг, приходи.

— Нет, больше ни в какие сомнительные сделки не полезу! — объявил тот.

Мне сразу вспомнились алкоголики, которые говорят, что с пьянкой всё, завязали.

Глава 58

По нынешним меркам я разбираюсь в архитектуре очень хорошо, особенно для такого простого случая, как строительство шестиэтажного дома. С учетом того, что высота этажей, кроме первого, всего два метра, здание не такое уж и высокое. Плывуна больше нет. Образовавшаяся пустота заполнена обломками туфа, ставшими прекрасным фундаментом. Пришлось потратить время на рассортировку, отобрать уцелевшие блоки и камни. Их привозят по ночам из каменоломен, расположенных за городом. Раньше добывали прямо в нем, наковыряв катакомб, которые прославятся, благодаря первым христианам. Сейчас их называют цеметериями (усыпальницами), потому что богатые римляне на своих земельных участках устраивают в них склепы для умерших членов своего рода. Нанятые мной рабочие отобрали всё, что может пригодиться, а остальное вывезли по ночам на арбах за пределы крепостных стен, свалив на неугодьях, стихийных свалках мусора. Образовавшееся углубление я решил использовать для создания полуподвального этажа, в котором будут склад, большой сортир и цементная емкость для сбора дождевой воды и хранения ее и доставленной из фонтанов на случай пожара. Цистерну, стоявшую во дворе, продал за ненадобностью. Первый этаж, который был сантиметров на шестьдесят выше остальных, укоротили в этой секции ровно настолько же, превратив в жилой с двумя квартирами большой площади с узкими стеклянными окнами и собственной каменной лестницей с деревянными перилами, ведущей к расположенным рядом двум входным дверям. Остальное было, как в других домах по соседству.

Руководить строительно-ремонтными работами я нанял своего другана Факунда Новия. После отъезда Октавиана Августа в азиатские провинции ученый остался без патрона и средств к существованию. Я поддерживал его, подкармливая, давая немного денег, но для обоих это была неловкая ситуация, поэтому Факунд Новий по возможности зарабатывал, как архитектор, контролируя проект от начала до конца. Ранее он рассказал мне, как приходится постоянно сражаться с рабочими и поставщиками материалов, которые так и норовят схалтурить, обсчитать, обворовать… Глаз да глаз нужен. Вот он и стал моим глазом, заодно получив хорошие, по его меркам, деньги. Факунд Новий порывался поработать бесплатно, как клиент, однако быстро уступил, когда я сказал, что ученому такого высокого уровня негоже иметь патрона ниже, чем император.

Флавия обрадовалась, узнав, что я купил инсулу, и ее буквально расперло от злорадного торжества, когда сообщил, что отныне домус Суприя Гегания принадлежит мне. Для полного счастья не хватило только понаблюдать, как бывшие владельцы будут покидать свое жилье.

— Это обошлось бы нам в лишние две-три сотни тысяч сестерциев. Слишком дорогое удовольствие, перебьешься, — объяснил я.

Жена согласилась, что за такие деньги она как-нибудь подождет полгода, но галочку в списке моих прегрешений поставила.

Я собирался потратить на восстановление инсулы имевшиеся в наличии миллион триста тысяч сестерциев, но этой суммы хватило только до весны и на три с половиной этажа в восстанавливаемых секциях. Залезать в долги не хотел. В ход пошли золотой запас, полученный от Октавиана Августа, и драгоценные камни, на которые еще не положила глаз жена, а потом переехал раньше времени в латифундию, чтобы заняться изготовлением зеркал. Флавия заупрямилась, заявила, что покинет Рим, когда станет совсем тепло. Если бы я начал уговаривать, наверное, так бы и поступила. Не услышав то, что хотела, заподозрила неладное или скучно стало, потому что выносить мозги мужу намного интереснее, чем прислуге, и через полторы недели прислала весточку, чтобы обеспечил и ее переезд. Мне как раз надо было отвезти готовые зеркала в Рим, где они стоят дороже, продать и оставить деньги Факунду Новию на погашение задолженности строительным рабочим. Сейчас задержка зарплаты на месяц-два считается чуть ли не нормой, так что из-за трех недель никто особо не возникал. Обратной ходкой я захватил жену, детей, толпу обслуживавших их рабов и непомерное количество всякого ненужного барахла, которым в латифундии пользоваться не будет, потому что там хватает такого же своего.

Производство зеркал помогло до наступления полевых работ превысить доходы над расходами и даже сделать небольшой запас. Добавил к ним деньги от продажи двух мулов, достигших двухлетнего возраста. Дальше темп производства резко спал, потому что большая часть рабов была отправлена трудиться на огороде, винограднике, пасеке и в саду, заготавливать соль, ловить, коптить и вялить рыбу, что тоже принесет деньги, пусть и не такие большие, но вместе с полученными от продажи созревшего вина хватит на оплату текущих расходов на восстановление инсулы. К ним добавятся заработанные тендером, который был спущен на воду и под командованием Лавису возобновил рейсы на линии Остия-Таррако во благо римской армии и ее вороватых чиновников.

В этом году я довел пасеку до девяносто двух заселенных ульев. Подсчитал, что, если ничего не случится, за сезон заработаю на меде около тридцати пяти тысяч сестерциев. Только пасеки хватило бы на приличную жизнь в Риме.

Весна выдалась необычно дождливой для этих мест. С одной стороны это был большой плюс, потому что зима была суховатой, земля пропиталась водой слабо, а с другой — из-за этого, видимо, большую часть Апеннинского полуострова, а может, и не только его, накрыл антракноз или, как болезнь называют сейчас, птичий глаз. На листьях, ветках, плодах появляются разноцветные пятна, язвы, чаще бурые с яркой пурпурной каймой. После чего зараженные участки засыхают или загнивают. Грибок развивается не только на деревьях, кустах, лозах, но и на огородных растениях. Особенно любит бобовые и бахчевые. Сад и виноградник мы постоянно обрабатывали бордосской смесью, которая не дала антракнозу развернуться во всю силу, быстро справились, а за огород пришлось повоевать дольше, но тоже одолели. С наступлением сухой жары болезнь ушла. Мы отделались легким испугом, а в соседних латифундиях потери урожая будут не меньше трети или даже половины. Это заранее привело к росту цен на те продукты, которые пострадали больше всего. Людям горе — нам дополнительный доход.

В конце июня мы собрали хороший урожай озимой пшеницы, запаслись зерном на несколько лет и соломой. Было бы здорово засеять поле еще раз чем-нибудь скороспелым, но без обильного полива не получится. Организовать его было несложно и недорого, если бы не соседняя латифундия, которая отделяла мою от реки. Принадлежала она Марку Корнелию, внуку вольноотпущенника, получившего этот номен, благодаря диктатору Луцию Корнелию Сулле, отпустившему на свободу несколько десятков тысяч рабов, принадлежавших ранее его противникам, павшим в гражданской войне. Моему деловому партнеру Публию Корнелию, истинному римлянину, родственником не являлся. Дед нынешнего владельца подшустрил и каким-то способом, явно преступным, заграбастал латифундию своего бывшего хозяина. Была она раза в три меньше моей, но располагалась вдоль рукава реки Тибр. На ней был маленький огородик и несколько фруктовых деревьев возле дома для обеспечения рабов, а всю остальную территорию занимало поле, на котором выращивали яровые зерновые и бобовые. Из животных только маленькое стадо коз. Обслуживали латифундию всего пять рабов. Весной нанимали пахарей, в том числе и моих, пока отношения не испортились, засевали поле и в конце лета с помощью наемных работников собирали урожай и продавали оптом. Марк Корнелий — тридцатишестилетний, упитанный, с зачесанными на лысину темно-русыми прямыми волосами и надменным выражением лица, как у разорившегося лорда — уже считал себя полноправным римлянином и предпочитал заниматься сельским хозяйством из своего домуса в Риме. Наведывался в латифундию раз в год во время сбора урожая, чтобы продать его и сразу вернуться к столичной жизни. Я предлагал ему вариант совместного оросительного проекта. Получил категоричный отказ. Уступить мне по очень хорошей цене узкую полосу поля, отделявшую мое от реки, Марк Корнелий тоже не захотел, причем не торгуясь. Типа ему западло иметь дело с варваром, пусть и более богатым, получившим статус всадника. Этой весной его поле было засеяно горохом, который почти полностью извел птичий глаз. Как тут не упомянуть о воздаянии по делам их.

Дальше пошел сбор меда, не очень хороший, наверное, из-за дождей. Все равно для себя сделали приличный запас самого лучшего и немного продали. Затем началась уборка некоторых огородных культур, плавно перетекшая в сбор фруктов в саду. Опять-таки часть тех, что хранить можно долго, оставили для себя и кое-что насушили на комрот, который полюбился аборигенам и моим рабам. Излишки реализовали, благо цена была высокая, потому что у многих птичий глаз сильно понизил урожай. На апельсиновых деревьях появились первые плоды, пока малочисленные и еще зеленые. К зиме попробуем, что на них выросло. В Италии апельсины через двадцать веков станут одним из главных экспортных товаров, и даже появится праздник, когда будут кидаться этими фруктами друг в друга.

В конце лета сделали последний сбор меда и натопили много воска. Образовалась пауза до сбора винограда и оливок и посева озимых, которую я использовал для изготовления ароматизированных свечей из церезина. Денег от их продажи хватило на финальную оплату работ по восстановлению инсулы. Мне очень не хотелось лезть в долги. Для меня кредит — это дурная привычка, от которой трудно избавиться. Один раз шагнешь в грязь — и дальше будешь месить ее, не обращая внимания, пока обувь не засосет, и потопаешь дальше босой и сирый. Да, задержал пару раз ненадолго заработную плату и за поставки материалов, но рассчитался со всеми полностью. По нынешним меркам проявил себя с самой лучшей стороны. Кидалово здесь распространено широко. Часто рабочие днюют и ночуют под дверью домуса работодателя, который не считает нужным заплатить положенное.

Не знаю, сыграли ли роль весенние дожди, но урожай винограда получился самый большой за все годы, что владею латифундией. Ияри утверждает, что бывали и лучше, но раньше и деревья были выше, и звезды ярче. Прижились и хорошо подросли чубуки армянского винограда, белого и черного, заготовленные в прошлом году в окрестностях Арташаты и высаженные здесь осенью. Этой рассадим еще. Хочу за счет поля увеличить виноградник процентов на двадцать и занять армянскими лозами. Лет через пять попробуем, какое из них получится вино.

Оливкового масла надавили среднее количество. Часть лучшего оставил для себя и рабов, а остальное пустили на мыло в прямом смысле слова. Заработали неплохо. Хватит не только до следующего лета. После чего намного раньше, чем в предыдущие годы, перебрались в Рим на радость моей жене и рабам, которые будут зимовать в латифундии вдали от хозяев. В инсуле заканчивались отделочные работы. Надо найти управляющего, организовать процесс выкачивания денег из квартирантов.

Глава 59

Восстановленная инсула смотрелась красивее соседних домов на этой улице, несмотря на то, что они почти ровесники. Кстати, пока шли строительные работы, рухнула старая четырехэтажка, когда рядом с ней начали возводить еще одно жилое здание, и котлован затопил плывун, застрявший ранее под ней. Теперь рядом только новые дома с более высокими ценами. Я выдал премию Факунду Новию за то, что уложился задолго до января. Ученый предлагал себя в управляющие инсулой, но я объяснил ему, что на эту работу нужен сволочной тип, который готов ежедневно ругаться с жильцами по самым разным вопросам. Зато не стал возражать, когда он поселился на третьем этаже с условием, что будет платить помесячно и при возвращении Октавиана Августа в Рим сразу выселится, если его пригласят пожить в императорском домусе на Палатине.

Управляющим стал вольноотпущенник Асклепий (Эскулап) Сентоний (Портной) который не имел никакого отношения к обеим профессиям, ставшим его именем. Я переманил его из той инсулы, где ранее жил с Флавией. Вспомнил, как он доставал жильцов, в том числе и меня, и решил, что лучшего на эту должность не найду. Был он худ, сутул и остронос. Всегда опрятно одет, о чем заботилась его жена, тихая, забитая женщина. Совал свой острый нос везде, все еще не потеряв этот бесценный орган, хотя пару раз только на моей памяти получал по нему отменно. Мы договорились, что в год Асклепий Сентоний будет отдавать мне четыреста пятьдесят тысяч сестерциев. Полученное сверх этой суммы будет тратить на мелкий ремонт, содержание раба, который будет убирать двор и галереи и сторожить в арке у ворот, чтобы не заходила всякая шваль, а остальное пойдет ему в карман. Средний и капитальный ремонт буду оплачивать я. Теперь у меня был постоянный и очень большой доход, которого, несмотря на старания Флавии, должно хватать на сытую, спокойную жизнь.

Вторым, более скромным, источником денег именно в Риме должен был стать бывший домус Геганиев. Бесплатное проживание в нем закончилось в начале лета. Дальше семейство обязано было заплатить мне всего-то пятнадцать тысяч за полгода аренды. Сделал им скидку, но даже этих денег пока не получил. В конце января Спурий Геганий уехал в свите проконсула Публия Силия в провинцию Иллирик, расположенную на восточном берегу Адриатического моря, пообещав прислать жене денег, чтобы заплатила за жилье, но что-то пошло не так.

По возвращению в Рим на зимовку я зашел к Марсии Гегании, чтобы выяснить, где именно случился затык, вина это мужа или растратчицы-жены. Приняла меня в таблиуме с коротким посланием от него на клочке папируса. Сильно нервничала, даже руки подрагивали. Я имел полное право вышвырнуть ее на улицу. Пожалел. Проблем с деньгами у меня на тот момент уже не было. Однако не устоял и воспользовался ее бедственным положением. Не скажу, что Марсия Гегания очень уж привлекала меня. Интересно было проверить возникшую у меня теорию: если кто-то очень не нравится твоей жене, значит, из нее получится отличная любовница. Впрочем, мне показалось, что это мной попользовались ради отсрочки по выплате долга. В отношениях с женщинами трудно понять, кто был охотник, кто — добыча.

Выслушав обещания, что скоро из Иллирика прибудут деньги, и она тут же оплатит аренду домуса, я предложил:

— Покажи мне свою спальню.

Марсия Гегания поняла правильно и сразу успокоилась, точнее, поменяла вектор волнения. Теперь она была на том участке фронта, где побеждала своего мужа, а значит, как уверена, одолеет и меня. В полутемной келье-спальне был легкий, успокаивающий аромат фиалки. Кровать деревянная односпальная. Марсия не сопротивлялась, но и не помогала, только руки подняла, когда я, поцеловав в губы, накрашенные киноварью, начал снимать сразу обе ее туники через голову. Не было ни набедренной повязки, которая сейчас заменяет трусы, ни полоски ткани под сиськами вместо лифчика, еще не изобретенного. Значит, подготовилась к такому варианту отсрочки долга. Матрац на кровати был перьевой. Женщина легла, нешироко раздвинув длинные, стройные, неожиданно красивые ноги, и сделала вид, что ей все равно, хотя зорко следила за мной. Судя по легкому удивлению, с которым не смогла справиться, член у меня был явно больше, чем у ее мужа. Наверное, предположила, что буду ей настолько же неприятнее. Тому, что не засунул ей с ходу, удивилась еще больше, а потом пошло по нарастающей. Первый раз всхлипнула от удовольствия тихо, я бы даже сказал, застенчиво. Постепенно разошлась и, когда я мягко, без боли вошел в нее, заведенную, сочную, и довел до вагинального оргазма, заколотила кулачками по моей спине и взвыла так, что услышали, наверное, не только все ее рабы, но и соседские.

Я слез с нее, примостился рядом на узкой кровати и сказал:

— Если бы не долг, так бы и жила зря.

Марсия легла на бок, спиной ко мне, и заплакала, сперва тихо, а потом все эмоциональнее. Я разрушил ее уютный мирок, в котором было все налажено, и самоудовлетворение казалось верхом блаженства. Оказалось, что это была тюрьма, а жить на воле она не умеет. Теперь и назад не хочется, и вперед в одиночку не имеет смысла.

Поняв, что меня сейчас не услышат, поцеловал в щеку, мокрую, солоноватую от слез, пообещал:

— Зайду завтра. Принесу тебе помаду, от которой губы не сохнут, не трескаются, — и. одевшись, ушел, сопровождаемый восторженными взглядами рабынь разного возраста.

Такое впечатление, что за один раз осчастливил сразу всех дам в этом домусе.

На следующий день Марсия Гегания встретила меня в лучших, самых дорогих туниках, белой и оранжевой. В предыдущий раз к приходу кредитора оделась под бедную, чтобы разжалобить, а сейчас, видимо, хотела понравиться. Тяга к новой жизни пересилила. Губы не были накрашены.

Я вручил небольшой стеклянный пузырек с матово-красной помадой со словами:

— Она не такая яркая, как твоя, зато полезная для губ.

— Я слышала о ней, но не нашла, где купить, — поблагодарив, призналась Марсия Гегания, нежно сжимая подарок двумя руками, как живую птичку.

— Она не продается. Делаю небольшие партии для родственников, — сообщил я.

Кармин стоит в Риме очень дорого. Соответственно, и себестоимость губной помады получается сказочно высокой, большую маржу не накрутишь. Позволить себе такую дорогую вещь мало кто сможет, поэтому нет смысла налаживать массовое производство. Первое время, пока наработаешь широкий круг покупательниц, сбыт будет мизерный. К тому же, этот товар хранится плохо, особенно в жару. Хотя я могу сильно ошибаться. Наверное, попробовал бы зарабатывать на губной помаде, если бы не свечи, мыло и зеркала, навар от которых намного больше и спрос стабильно высокий, сильно превышающий предложение. Я привез из Армении кожаный мешочек кармина, который там почти в четыре раза дешевле. Теперь по потребности делаю малые партии губной помады для жены, тещи, пары их влиятельных подруг и теперь вот для любовницы. Эдакий личный дамский парфюмер. Никогда бы не подумал, что паду так низко.

— Теперь понятно, почему Флавия передала мне через знакомую, что у меня никогда не будет такой! — радостно произнесла она.

— Из-за чего вы поссорились? — задал я вопрос, чтобы лучше понять мотивы, которые движут моей женой.

Предполагал, что дело в неподеленном мужчине.

— Спурий запретил мне видеться с Флавией после того, как стала гладиатрисой, — поведала моя любовница. — Он дружил с отцом ее первого мужа.

Надо же, а мне Спурий Геганий даже не намекнул, что знаком с моей женой. Видать, опасался, что откажусь от сделки или выкручу руки еще сильнее, хотя куда больше⁈

Флавия узнала о том, что у соперницы такая же губная помада, как у нее, через шесть дней. Предполагаю, что информация добиралась кружным путем. Возможно, уведомили ее и о том, что у меня отношения с Марсией Геганией на пару десятков сантиметров глубже, чем деловые, но даже не заикнулась об этом. В республике Рим изменить может только жена, а муж — всего лишь разгрузиться на стороне.

— Как ты посмел подарить ей мою губную помаду⁈ — гневно налетела Флавия, когда я расслабленный и довольный вернулся от любовницы.

— У нее горе, семья находится на грани разорения. Поддержал, как мог, — сказал я в оправдание.

— Ты и так помогаешь ей, разрешив жить в долг! — не унималась она.

Поняв по ответу Марсии Гегании, где болевая точка у Флавии, я сам наехал:

— Тебе не кажется, что ты ведешь себя неподобающе для жены богатого всадника⁈ Негоже нападать на женщину из более низкого социального круга, муж которой на грани разорения. Этим ты унижаешь, позоришь нас обоих. Если тебе хочется с кем-то скандалить, найди ровню, а лучше патрицианку. С теми, кто ниже, принято не враждовать, а подавать им милостыню, чтобы не забывали, кто есть кто.

Мои слова впечатлили жену сильнее, чем я предполагал, залепетала виновато:

— Я не подумала об этом… Мы с ней знакомы много лет… Привыкла, что мы из одного круга…

— Отвыкай. Ты теперь богатая, живешь в домусе на склоне Палатина и ведешь образ жизни, достойный патрициев. Пора забыть о бедняках, среди которых ты выросла, — посоветовал я.

— Мои родители не были бедными! — возразила она чисто из желания не сдаться быстро.

— Богатыми они тоже не были, — напомнил я.

С этим не поспоришь.

— Больше не дари ей губную помаду! — потребовала Флавия, чтобы последнее слово было за ней.

Я промолчал, чтобы последнее слово было за ней, иначе перебранка никогда не закончится. Все равно ведь не сможет проверить. Это в первый раз легко обнаружить, а дальше Марсия Гегания может использовать мой подарок экономно, поэтому хватит на длительный срок.

Впрочем, вскоре следить стало невозможно. В начале декабря в Рим вернулся Октавиан Август, который навел порядок на Ближнем Востоке и решил отдохнуть или наоборот. По пути к его процессии присоединился Спурий Геганий, прибывший в Рим, чтобы продать виллу под Неаполем, погасить долги и увезти жену в Иллирик, где он стал правой рукой проконсула Публия Силия. Судя по тому, с какой легкостью отсчитывал мне золотые ауреусы, дела у него там идут неплохо. Управление провинцией — это особый вид мздоимства, беспощадного и безнаказанного.

Глава 60

Новый год император Гай Юлий Цезарь Октавиан Август начал с законов, которые, по его мнению, должны повысить в республике рождаемость и нравственность. Трижды женатый и сотни раз оброгаченный, он пытался отомстить. Все мужчины-патриции и всадники в возрасте от двадцати пяти лет и до шестидесяти и женщины от двадцати до пятидесяти обязаны были состоять в браке. Овдовел или развелся — опять лезь в ярмо. При этом запрещалось вступать в брак с вольноотпущенниками и людьми, торгующими телом: проститутками, актерами, гладиаторами… Холостяки остались без зрелищ. Хорошо, хоть хлеб не отобрали. В этом наказании было и второе дно. Обычно в Большом цирке проводилось общение императора с народом, голосовали за непопулярные законы, ответственность за которые правитель хотел разделить с подданными. Для этого трибуны были разделены на три сектора: в большом сидели женатые, которые и голосовали, а в двух малых — несовершеннолетние и их наставники. Вдобавок холостяки не могли получить наследство, которое уходило в казну. Вечных дев штрафовали на один процент от стоимости их имущества. Зато отец троих детей освобождался от многих общественных обязанностей, а мать получала много прав, становясь почти независимой от мужа. В итоге резко выросло количество фиктивных браков.

Второй закон, изданный прославленным на весь Рим рогоносцем, обязывал мужей и отцов доносить на прелюбодеек и наказывать через суд. В течение полугода муж и отец обязаны были подать в суд на распутницу, иначе их самих ждало наказание вплоть до ссылки. Вдобавок первый мог убить любовника, если тот был несвободорожденным или торгующим телом, и обязан был развестись по упрощенной процедуре, а второму позволялось укокошить дочь и ее хахаля, но обязательно обоих. Отныне и те, и другие, за редчайшим исключением, в упор не замечали прелюбодеев, даже если спотыкались о них. Император подавал им пример, не замечая распутство своей дочери Юлии, о нимфомании которой слагали легенды.

— Да, не позавидуешь тебе, — сказал я своей жене, когда узнал о законах. — Если загуляешь, сразу станешь нищенкой с домусом на Палатине.

— Почему ты это говоришь? — спросила она настороженно. — Тебе рассказали обо мне какие-то сплетни?

— Пока нет, — признался я и задал встречный вопрос: — А должны что-то рассказать?

— Пока нет! — язвительно передразнила она.

Октавиан Август позабыл обо мне на мою радость и горе Флавии. Она ходила на все скачки в Большой цирк, занимая заранее места в секторе по соседству с императорским, но ее почему-то не замечали, даже если была со мной или именно поэтому. Жена была уверена, что ее сглазили или императора околдовали, а я сделал вывод по этим двум законам, что блудливые бабы чертовски достали Октавиана Августа. Наверное, поэтому он начал строить виллу на острове Капри. Хотя это место всегда будет привлекать посредственных писателей, к которым император относил и себя.

Я опять перебрался в латифундию раньше обычного. Надо было до начала полевых работ изготовить побольше зеркал, заработать денег. Появилось у меня желание обзавестись еще одной инсулой. Флавия опять беременна. Ей не дает покоя мысль стать почти независимой от мужа. Это притом, что я по нынешним меркам очень мягкий муж, разрешаю многое, пусть и не все, потому что в сравнении с моими женами из двадцатого и двадцать первого веков Флавия уж точно не тянет на роль жертвы феминизма. Ей еще катиться и катиться в ту сторону, пока не врежется лбом в одиночество. Если родит сына, то ему в наследство есть домус, который раньше принадлежал Спурию Геганию. Не помешает и постоянный источник дохода, на роль которого трудно найти что-либо лучше инсулы. По крайней мере, для нее легко найти управляющего и не нужно никаких специальных знаний, как с латифундией. Да и я уже знаю, во сколько в конечном итоге влетит строительство, и какие проблемы будут сопровождать его.

Весна порадовала ранней оттепелью и дождями. Они были не такими обильными, как в прошлом году, и прекратились раньше. Дальше началась обычная для этих мест жара. У меня на поле росла озимая репа, для которой все это было в самый раз. Она успела набрать вес до наступления высоких температур, а благодаря им, быстрее созрела. Мы собрали хороший урожай на зависть соседям, сделали запас на зиму, распродав остатки.

У моего соседа Марка Корнелия случилась очередная трагедия. Поле простояло зиму невспаханным, покрытым остатками погибшего гороха. Решил сэкономить. Вспахали только весной, посадив яровую пшеницу. Видимо, Марк Корнелий исходил из того, что, как и в прошлом году, будут обильные дожди, которые помогут ей вырасти, дать хороший урожай. Точнее, решение принимал вилик — пожилой и, вроде бы, достаточно опытный раб-египтянин. Он не учел, что здесь нет многомесячных половодий, которые очищают почву, в том числе, и от болезнетворных грибков. Пшеницу поразила прикорневая гниль. Не знаю, какой именно тип ее, близко к соседскому полю не подходил и своим рабам запрещал, чтобы нас не обвинили в колдовстве. Здесь это в порядке вещей. Если где-то затупил, виноваты колдуны-завистники, а ты и дальше самый умный.

С приходом жары все приличные римляне отправились на свои виллы, город опустел. Пришлось и Флавии перебираться в латифундию. Спокойная жизнь для меня и рабов закончилась. Мы теперь все без вины не ходим. Впрочем, достается больше рабам. Я целый день пропадаю или в мастерских, или на поле, огороде, пасеке, в саду, в море на рыбацкой лодке, или еду на коне в Остию порешать вопросы с экипажем зафрахтованного тендера, договориться со столярами об изготовлении подставок под зеркала и с купцами о продаже им продукции. Забирали влет все, потому что у меня репутация поставщика качественных товаров.

На пасеке, разделенной на две части, теперь сто восемь ульев с семьями. Опыляют всю округу, повышая урожайность. Решил на этом остановиться пока. Может, это случайное совпадение, неудачный год, но общий сбор остался примерно на том же уровне, несмотря на увеличение количества ульев.

Больше времени и внимания я уделял винограднику и саду. Первые апельсины, собранные зимой Воганом и присланные нам в Рим, оказались вкусными, понравились всем знакомым Флавии, из чего я сделал вывод, что будут пользоваться спросом у богачей. Зимой апельсины — чуть ли не единственные свежие фрукты. Пойдут вне конкуренции. Поэтому подготовили еще две дюжины саженцев, заняли ими часть поля, примыкавшую к саду. Выращивать зерно на продажу в мои планы не входило, только для себя, поэтому без колебания перепрофилировал излишки посевных площадей под фруктовые деревья и виноградные лозы. Рядом Рим — бездонный рынок, который поглощает фрукты и вино в огромных количествах, и, в отличие от зерна, их не раздают бесплатно.

Как-то контролировал я нанесение ляписа на стекла, недавно изготовленные, чтобы получить новую партию зеркал. Колдую над нитратом серебра сам. Рабам отдаю уже готовым к употреблению, чтобы никто не узнал и не продал технологию конкурентам. Кто-то из ушлых римлян выведал у кого-то из них часть секретов или расковырял одно из моих зеркал, сообразил, что к чему, но не полностью, и начал изготавливать собственные, пока что довольно паршивые, зато дешевые. Ему бы в Китае жить.

В мастерскую зашел Воган и доложил:

— Тебя спрашивает Имхотеп, вилик соседский.

В отличие от хозяев, управляющие латифундиями поддерживают хорошие отношения. Зимой тут скучно, ходят друг к другу в гости, обменивают козий сыр на вино. Я делаю вид, что не знаю об этом.

Египтянин был в старой, латанной тунике. У меня самый последний раб одет лучше. Смотрел с опаской, льстиво улыбаясь. Низко поклонившись, приветствовал меня на латыни.

— Ты пришел с миром? — шутливо спросил я на египетском языке, потому что имя Имхотеп переводится, как «Приходящий с миром».

Улыбнувшись искренне, вилик поклонился еще раз, ниже, и произнес на родном языке:

— Да, господин. Меня прислал мой хозяин. Он хочет стать твоим другом.

— Те, кто хотят подружиться, приходят сами, — возразил я.

— Он не уверен, что будешь рад ему, поэтому послал меня, — сказал в оправдание Имхотеп.

— Значит, дела у него совсем плохи, — сделал я вывод. — Что ему надо от меня?

— Хочет нанять твоих рабов с большим железным плугом, чтобы глубоко перепахали наше поле. Соседи требуют, чтобы сделал это, иначе сожгут всё вместе со строениями, — поведал он.

Моей репе было плевать на эту разновидность грибка, а вот на соседние поля, засеянные зерновыми, она начала расползаться. Ущерб пока наносит небольшой, но лиха беда начало. Мой плуг в почете у владельцев латифундий в этих краях. Он справляется с любыми почвами и пашет глубже и отваливает, а не пропарывает борозды, как местные рала. Когда надо поднять целину, или долго гулявшее поле, или перемешать нижние слои с истощившимися верхними, или запахать глубоко, как было в прошлом году, участки, пораженные птичьим глазом, приходят ко мне и по-соседски расплачиваются излишками своего урожая. Марк Корнелий решил, что варвар не сосед ему, поэтому лишился этой сельскохозяйственной опции. По-хорошему зараженное поле уже давно надо было запахать, как сидерат. Всё равно урожай будет ничтожным, не отобьет затраты на сбор его. Недозревшая пшеница до осени сгнила бы, послужила хорошим удобрением той же озимой репе.

— Двести денариев, — потребовал я.

Это было в десять раз больше, чем брал с других.

— Слишком дорого! — воскликнул египтянин, решив, что это обычное начало торга. — Мой хозяин готов заплатить двадцать.

— Торга не будет. За двадцать я пашу только тем, кто относится ко мне с уважением. Твой хозяин, как положено потомку вольноотпущенника, слишком возгордился, а таким я не помогаю. Если цена не устраивает, пусть найдет кого-нибудь другого, — проинформировал я и добавил: — Деньги вперед. Никаких отсрочек или выплат продуктами.

— У него сейчас трудности с деньгами. Заплатит в следующем году с урожая и добавит набежавшие проценты, — сказал вилик.

— Меня его трудности не интересуют. Пусть берет в долг у ростовщиков и расплачивается с ними в следующем году, — отмахнулся было я, но тут меня осенила интересная идея: — Или может заплатить участком поля, который я хотел купить. Он сейчас стоит столько же. Так и передай Марку Корнелию.

На самом деле нужный мне участок поля был площадью в без малого полтора югера, что по средней цене тянуло на полторы тысячи сестерциев. Ранее я предлагал за него две тысячи, но в данный критический момент оцениваю всего в восемьсот. Или пусть берет кредит у ростовщика. Выйдет то на то.

— Я передам твои слова, — низко поклонившись, пообещал Имхотеп.

По тону его голоса нетрудно было догадаться, что условия я выдвинул чрезмерные. Мне было плевать, согласится Марк Корнелий или нет. Не вспашет поле — сожгут вместе с домом.

Когда вилик ушел, я черкнул небольшое послание ростовщику Квинту Амбросию и послал в Остию раба-подростка, чтобы с лодочниками отправил в Рим. Получатель заплатит сестерций почтальону, а я потом рассчитаюсь с ним, если оба не забудем такую мизерную сумму. Наверняка у Марка Корнелия есть долги. Вполне возможно, кредитором является Квинт Амбросий, которому, по слухам, должен весь Рим, кроме меня и всяких голодранцев. Если нет, то узнает у коллег, кому и сколько должен мой сосед. Глядишь, эта информация поможет мне больнее вывернуть руки зажравшемуся потомку вольноотпущенника.

Ответ я получил на следующий вечер. Принес послание парнишка лет тринадцати, сын лодочника из Остии. Получив сестерций, он проинформировал, что утром они поплывут в Рим с пассажирами, так что, если захочу отправить еще одно письмо, подождет, пока напишу. Прочитав, что накалякал ростовщик, я отослал паренька на кухню, чтобы накормили, пока буду кропать еще одно послание. Оказывается, Марк Корнелий, чтобы погасить набежавшие долги, выставил латифундию на продажу за два с половиной миллиона сестерциев, хотя золотая цена ей раза в два меньше. Поле размером в сто восемьдесят девять югеров (чуть более сорока семи гектаров) стоит от силы двести пятьдесят тысяч сестерциев и только потому так дорого, что расположено около берега реки, постройки вместе с рабами, скотом, огородиком и садиком тянули еще на триста-четыреста тысяч, и процентов шестьдесят площади занимали неугодья, которые при предыдущем хозяине использовались, как пастбище для овец, а при нынешнем обеспечивали моих пчел нектаром из дикорастущих трав, и стоили тысяч четыреста, может, немного больше. Само собой, Марк Корнелий умолчал о том, что погибли два урожая подряд из-за болезней, и что соседи грозят сжечь латифундию. Все это я изложил в послании, которое вручил сыну лодочника, а повариха добавила кусок лепешки, намазанной медом. Уверен, что теперь пацан будет доставлять мне почту бегом.

Четыре дня не было никаких известий. На пятый ко мне приехал помощник Квинта Амбросия, полноватый медлительный мужчина из вольноотпущенников, которые не верил ни одному слову, даже и особенно когда говорил сам, только записанному на папирусе или восковой табличке. Он привез договор на подпись, согласно которому я за семьсот пятьдесят тысяч сестерциев приобретал у Квинта Амбросия бывшую латифундию Марка Корнелия. За сколько ростовщик купил ее, меня не интересовало. Надеюсь, ободрал это ничтожество не хуже меня.

В новой латифундии я оставил старого вилика, подарив ему пару новых туник, чтобы не ходил, как оборванец, не позорил хозяина. Египтянин чуть не заплакал от счастья. На следующее утро после подписания договора на зараженном поле работала четверка волов, тянувшая железный плуг с лемехом. На неугодьях вместе с козами паслись теперь овцы, коровы, мулы и лошади. Там имелись вместительные конюшни, хлев, кошары. Они был сильно запущены, но мои люди потихоньку отремонтируют зимой. Видимо, предшественник Марка Корнелия в первую очередь ставил на животноводство, чтобы было разумно, имея такие обширные неугодья. Перевел я туда и часть рабов, которые занимались скотом.

Строительство ирригационной системы началось незадолго до передислокации в Рим, которая задержалась из-за того, что ждали, когда родит Флавия. Оба предыдущие раза она удачно произвела детей на свет в латифундии, поэтому и в третий раз сделала там же. Раньше строить все равно некогда было: то сбор урожая с пасеки, сада, виноградника, то посев озимых, то изготовление свечей, вина, оливкового масла, мыла… Поскольку вся соседняя латифундия теперь принадлежала мне, я решил ограничиться коротким каналом по краю неугодья. Из него вода с помощью двух винтовых насосов Архимеда, очень распространенных сейчас в Римской республике, поднималась в водохранилище, сооруженное между верхними частями двух холмов. От него и провели узкие каналы к полям в старой и новой латифундиях. Насосы работали от наклоненных ветряков. Производительность была невысокая, зато молотили сутки напролет, если дул ветер. За зиму водохранилище наполнится доверху. После сбора озимых направим воду на поля, увлажним основательно, а затем посеем вторые культуры и будем поливать по потребности. В таком теплом климате собирать за год всего один урожай — это расточительство.

Флавия родила еще одну дочку, которую назвали Летицией в честь бабушки. План по трем детям моя жена выполнила. Эмансипация победила, но никто этого не заметил. Теперь в латифундии тусуются две Флавии и две Летиции. В первом случае, когда зовешь одну, обязательно появляется другая. Уверен, что и во втором будет так же, когда младшая дочь научится ходить.

Глава 61

Зима в Риме прошла скучно. Новый год начался с того, что император усыновил своих внуков, детей друга Марка Випсания Агриппы, трехлетнего Гая и новорожденного Луция. Процедуру провели, согласно римским законам. Отец по крови трижды продал сыновей Октавиану Августу. Тот первые два раза освобождал их, а на третий не отпустил, став ответчиком по иску об истребовании сыновей. После чего пошли к претору, где признали иск, и чиновник объявил о переходе Гая и Луция под власть Гая Юлия Цезаря Октавиана. Теперь они пользовались такими же правами, как и дети по крови, став Юлиями Цезарями Випсанианами. В том числе получили и право на престол, хотя Рим официально все еще считается республикой. Обыватели уверены, что один из приемных сыновей станет главой государства, а я знаю, что этого не случится, и помалкиваю. Флавии тоже запретил болтать об этом, чтобы не обвинили в государственной измене, но ее длинный язык не знает преград. Впрочем, ссылается на меня, а я опровергаю, говорю, что обманул ее, чтобы прослыла врушкой. В многолетнюю любовь между супругами верят все, поэтому к словам моей жены относятся с иронией.

Вторым важным действием Октавиана Августа стало объявление о начале новой эры Римского мира и возрождение Секулярных (Вековых) игр. По первому пункту я с ним согласен полностью, потому что читал в учебниках, что следующие лет двести римляне будут править везде, куда смогут дотянуться, жить за счет колоний. По второму знал мало, только то, что на самом деле Вековые игры проводились ранее раз в сто с лишним лет и всего два, или три раза, или больше. Как ни странно, никто из моих собеседников дать точный ответ не смог.

Поскольку, по мнению Флавии, пропустить этотпраздник было равносильно государственной измене, нам пришлось вернуться в Рим на пять дней. В городе было душно и воняло так, будто живешь на свалке бытовых отходов. Раньше было не лучше, но я почему-то не замечал. Богатство делает привередливым.

На этот раз Секулярные игры начались в ночь с тридцать первого мая на первое июня приношением жертв богиням судьбы Мойрам. Гай Юлий Цезарь Октавиан Август отдал на заклание девять ягнят и девять козлят и громко и четко произнес молитву, составленную в лучших традициях ораторского искусства. Мне даже показалось, что написана белым стихом, хотя это было не совсем так. Попросил он богов заботиться о римлянах и их государстве. Возле храмов народа было — яблоку негде упасть, но когда он начал говорить, стало так тихо, будто там никого нет. Хорошо поставленный голос императора растекался в ночи — и казалось, что боги внемлют ему. Как предполагаю, именно благодаря умению создавать такую иллюзию, он и стал правителем Римской республики. После этого хор из двадцати семи мальчиков и двадцати семи девочек, имевших в живых отца и мать, исполнил гимн, сочиненный Горацием. Поэт номер один Вергилий помер два года назад, возвращаясь в свите императора в Рим из Греции, где пропитывался ее духом, чтобы довести до совершенства «Энеиду». По моему скромному мнению, стишок у Горация получился так себе, на уровне середины восемнадцатого века. В середине следующего века даже поэзией не сочли бы, зато в середине двадцать первого — запросто.

Днем Октавиан Август вместе с другом и зятем Марком Випсанием Агриппой принесли в жертву Юпитеру Капитолийскому по белому быку. Второй ночью — ягнят и козлят богине родов Илифии, а днем — корову Юноне Повелительнице. На третью — супоросную свинью матери-земле Теллурии, а днем — Аполлону и Диане.

Днем после жертвоприношений на улицах и в цирках устраивали театрализованные представления. Тут уж кто на что горазд был. Каждый район столицы постарался в меру сил и денежных средств, которые выделил не только Октавиан Август, но и частные лица. Само собой, самые яркие и богатые представления были в центре. Я бы назвал их скромным бразильским карнавалом.

По пути в латифундию я договорился с рыбаками, чтобы привезли живых карасей, которых выпустил в водохранилище. Мне нравится ловить их на удочку. Поклевки частые, разнообразные, не дают скучать. Заодно показал поварихе, как готовить карасей в сметане. Сперва замачиваешь на сутки в молоке, поставив на лёд, чтобы избавились от запаха тины, потом слегка обжариваешь, после чего тушишь четверть часа в сметане с зеленью. В итоге простенькая костлявая рыба превращается в удивительно вкусное блюдо.

Во второй половине июня собрали урожай озимой репы с нового поля и ячменя со старого. Оба обильно увлажнили, благодаря водохранилищу, после чего на первом посадили огурцы, а на втором — морковь. Рим съест всё. Для севооборота тоже хорошо.

Я был уверен, что до зимы просижу в латифундии, занимаясь личными делами. Оказалось, что Октавиан Август не забыл меня. Гонец прискакал тот же, что и в прошлый раз, только теперь под вечер, в сопровождении десяти всадников и с намерением без меня не возвращаться. Они привели коня и для меня. Я накормил и напоил их дарами своего огорода, хлева и виноградника, разместил на ночь. Дом большой, места всем хватило. В последнее время гостей у нас стало меньше, потому что Флавии нечем было хвастаться. Рождением третьего ребенка никого не удивишь. Теперь будет. Ее муж потребовался самому Цезарю Августу. Зачем — государственная тайна, но, когда муж вернется, обязательно расскажет всем-всем-всем, и это не пустая угроза.

Поутру отправились в путь. Поскольку я предполагал разные варианты приглашения к императору, поехал на своей лошади с седлом и стременами, прихватит доспехи и оружие. До Рима по Кампанской дороге около двадцати римских миль (тридцать километров). Такую дистанцию на лошади я, если спешу, преодолеваю часа за два-три. Будет конь не нужен, оставлю в домусе, откуда его отведут в латифундию, или вернусь на нем. На Кампанской дороге разбойников нет. Точнее, появляются изредка и быстро занимают места на свободных крестах, установленных на обочине. Разбойников распинают без суда и следствия.

В Риме сперва заглянули ко мне, перекусили, отдохнули. Я помылся и переоделся, чтобы не вонять конем, и на вершину холма, где был домус Октавиана Августа, поднялся пешком в сопровождении всадников. Прохожие пытались понять, кто я такой: важный гражданин или важный преступник? Сейчас грань между двумя этими ипостасями очень тонка.

Домус императора граничил северной стороной с храмом Аполлона, а восточной с небольшим цирком на Палатине. На улице перед ним, в основном у арочных ворот, тусовалось не меньше сотни преторианцев, пеших и конных. По периметру большого прямоугольника шли глухие стены двухэтажных корпусов. Внутри еще два пересекающихся делили его на четыре зоны. Три предназначались для рабов, чиновников и гостей, а в четвертой, северо-восточной, обитал император. Во всех четырех дворах народа было, как на рынке. Не представляю, как можно жить в такой толчее.

Гай Юлий Цезарь Октавиан Август выглядел бодренько. Как сообщила мне Флавия, у него роман с Теренцией Цильнией Меценат, женой лучшего друга, который бесплатно и без всяких должностей подменял его в Риме во время продолжительных отлучек. Говорят, из-за этого их дружбе пришел конец. В общем, император, как умел, претворял в жизнь свои законы о нравственности. У Октавиана Августа какая-то нездоровая тяга к чужим женам. Нынешняя Ливия была в момент их знакомства не просто замужем, а на шестом месяце беременности. Октавиан Август заставил ее развестись с мужем и выйти замуж за него. Вскоре она родила сына. Злые римские языки утверждали, что у счастливых людей беременность длится всего три месяца.

Приняли меня в триклинии, где император лежал на спине, поставив серебряный канфарус (кубок с двумя ручками по бокам) себе на грудь, и диктовал письмо секретарю Юлию Марату. Несмотря на жару, на Октавиане Августе две туники, льняная белая и шелковая алая, причем вторая сверху, хотя в целях гигиены и для защиты от жары лучше было бы наоборот. Заметив меня, показал жестом, чтобы я занял клинию слева от него, и вторым чернокожему рабу, чтобы угостил меня вином. Подушки на ней были кожаные, упругие и жесткие, набитые конским волосом, а не пуховые как у многих римских богачей. Неприхотлив император, не отнимешь.

Вино, которым меня угостили, было изготовленное в моей латифундии и, как догадываюсь, выдано за мамертинское. Надо будет как-нибудь прометнуться на Сицилию и потребовать, чтобы мне заплатили за повышение рейтинга их продукции.

Видимо, Октавиан Август заметил непроизвольную мимику на моем лице, потому что спросил:

— Не любишь мамертинское вино?

— Ни разу не пробовал его. Это и другие с таким названием произведены в моей винодельне, — иронично ответил я. — Могу прислать тебе амфору, сравнишь.

— Я тебе верю! — радостно воскликнул он. — Мне самому показалось, что мамертинское в последнее время стало лучше! Ты хоть и по маме, но грек, а этот народ умеет делать вино!

До греков мне, конечно, далеко, но комплимент понравился.

— Надеюсь, ты позвал меня не для того, чтобы сказать, что делаю хорошее вино? — шутливо спросил я.

— Ты угадал! — в тон мне сказал он. — Мне нужен специалист по войне в горах с варварами.

— Вы же в прошлом году покорили кантабров и астуров, — удивился я.

— Я имею в виду веннонетов, — уточнил он. — Послал в Верхнюю Италию обоих своих пасынков, чтобы набирались опыта в боях со слабым противником, а толку от них никакого. Купцы и крестьяне постоянно жалуются на налеты варваров, приходящих с северных склонов гор. Съезди и помоги им. Я напишу, чтобы прислушивались к твоему мнению.

— Тогда они из принципа будут делать наоборот. Лучше напиши, что я помог тебе победить кантабров, — предложил я.

— Можно и так назвать твой вклад в ту войну! — усмехнувшись, произнес он.

— Выдели им деньги на подкуп вождей. Лучше золотые монеты. Варвары очень любят их блеск, — посоветовал я.

— А кто не любит⁈ — продолжил юморить Октавиан Август и обратился к секретарю: — Юлий, ты любишь ауреусы?

— Зачем они мне⁈ — удивился секретарь. — Ты даешь всё бесплатно.

Судя по реакции императора, это была тончайшая лесть.

— Хорошо, я отправлю им деньги на подкуп вождей, — согласился он и приказал мне: — Выделю тебе для охраны турму преторианцев. Выезжай завтра и не задерживайся в пути. Мне надо, чтобы до холодов прекратились нападения варваров на моих подданных в Верхней Италии.

Как утверждают злые языки, преторианцы — те еще вояки. Могут только толпой с одним разбойником справиться, но не с каждым. Так что это мне придется их охранять, а не наоборот.

Глава 62

Сперва мы ехали по Фламиниевой дороге до Аримина (Римини), куда я в будущем прилетал из Москвы чартерным рейсом вместе с любителями пляжного отдыха. Затем двинулись по Эмилиевой дороге на Плацентию (Плаченцу) и дальше на Медиаланум (Милан), где сейчас находились оба пасынка императора. Стояла жуткая жара, поэтому ехали медленно, делая миль двадцать пять в день. По пути обогнали несколько купеческих караванов. Всадники, ехавшие с ними, пристраивались к нам, чтобы быстрее добраться. Мы никого не прогоняли. Чем больше народа, тем меньше шансов, что нападут. Впрочем, разбойники предпочитают грабить богатых купцов, а не вооруженных всадников, скакавших, можно сказать, налегке. В итоге до прибытия в Медиаланум отряд разросся почти вдвое, но там сократился до первоначальных размеров. Попутчики добрались до цели, а мы двинулись без них к городку Комум, расположенному между гор на берегу озера Ларио. Там находился каструм Первого и Семнадцатого легионов. Западнее в Ипоредии стоит Восемнадцатый и в образованном несколько лет назад отслужившими легионерами Августе Претории Салассов — Девятнадцатый.

Судя по накоплению сил, римляне решили перевалить в этих местах через Альпы и заграбастать все, что попадется по пути. Нападения на римских купцов и крестьян — всего лишь повод для агрессии. Демократические режимы уважают право каждого народа на независимость, поэтому сперва объявляют нарушителями чего-нибудь и только после этого колонизируют и грабят. На северных склонах Альп много месторождений самых разных металлов, в том числе золота и серебра, так что судьба племен, живущих там, предрешена.

Прибыли мы в конце первой половины дня. Мою охрану оставили у ворот до получения приказа от командования, а меня проводили во двор построенной из дерева принципии, как называется штаб-квартира в каструме. Она прямоугольная, как домус, и внутри открытый просторный двор, напоминающий перистиль. В тени южного крыла стоял длинный деревянный стол на трех вкопанных в землю, толстых столбах, по обе стороны которого было по лавке, тоже стационарной. Братья сидели у стены. Младший — по правую руку от старшего. Рядом с каждым по два советника, или старших командира, или главных прихлебателя, или три в одном. Тиберию Клавдию Нерону, старшему пасынку Октавиана Августа, двадцать пять лет, но выглядит моложе. Его брату Дециму Клавдию Нерону или, как чаще называют по матери потому, что родился после развода родителей, Друзу, двадцать один и выглядит старше, из-за чего складывается впечатление, что они погодки. У обоих треугольные лица с выступающими носами и подбородками. Темные волосы подстрижены коротко. Одеты в темно-красные льняные туники с вышивкой желтыми нитками по вырезу, краю коротких рукавов и, возможно, подолу, которые были не видны. Как меня снабдили слухами по пути мои охранники, первый ярко выраженный интроверт, второй не менее яркий экстраверт, поэтому формально командует войсками старший, а на самом деле младший.

Мне после обмена приветствиями и сообщения цели визита предоставили место на противоположной лавке. Я передал через стол Тиберию Клавдию Нерону свернутое трубкой послание Октавиана Августа, а тот — своему соседу, который был старше лет на пять и подслеповат, судя по тому, как близко к глазам поднес папирус. Он явно воевал всю жизнь стилусом, а не гладиусом, но голос имел командирский. Уверен, что и в противоположном конце двора слышали, что написал император своим пасынкам. Впрочем, ничего особо секретного в нем не было, если не считать таковыми приветы и пожелания здоровья от их матери. Кроме того, что я помог победить кантабров, в послании сообщалось, что и захват Армении обошелся не без моей помощи.

— Надо же, а я был уверен, что это ты, брат, покорил армян! — произнес насмешливо младший, обращаясь к старшему.

— Так оно и было, — подтвердил я. — Но случилось это после того, как был убит Арташес, правитель Армении, и в стране началась смута. Бей в голову, а остальное само развалится. Я помог этому по приказу Цезаря Августа.

— Теперь понятно, почему он не удивился, когда привезли известие о смерти тирана, — сообщил Тиберий Клавдий Нерон.

— Ты собираешься убить всех вождей горных племен⁈ — продолжил стебаться Децим Клавдий Друз.

— Если бы это помогло победить, то да. С обозом прибудет значительная сумма ауреусов на подобные цели, — начал я. — Только думаю, что придется решать другими способами. Цезарь Август не написал, но у меня еще и богатый и очень успешный опыт боевых действий в горах, приобретенный во время войны с кантабрами.

О том, на чьей стороне воевал, я не стал говорить. Не поверят.

— Вот это уже интереснее, — произнес младший брат с еле заметной иронией. — Расскажи нам, как именно будешь действовать?

— Пока не знаю. Надо расспросить, где, когда и в каком количестве нападали варвары. Узнать и посмотреть, какими перевалами, тропами пользовались. В горах проходимых дорог очень мало. После этого и решу, как буду действовать, — ответил я спокойно, будто имею дело с несмышленым ребенком, что бесило моего собеседника, хотя вида он не показывал.

— Мне приказано оказывать тебе всяческую помощь. Говори, что надо, но не больше двух когорт пехоты и двух турм конницы, — сказал старший брат.

— Войска пока не нужны. Буду действовать один. Только предупреди своих подчиненных, что меня надо будет выпускать из каструма и впускать в любое время суток, даже если не буду знать пароль, потому что могу отсутствовать несколько дней, — попросил я.

— Сделаю, — пообещал он.

— И как долго ты будешь заниматься этим? — стараясь казаться серьезным, поинтересовался Децим Клавдий Друз.

— Ровно столько, сколько потребуется, чтобы нанести врагу сокрушительный удар с минимальными потерями с нашей стороны, — ответил я и обратился к Тиберию Клавдию Нерону: — Прикажи разместить меня и на одну ночь турму преторианцев. Утром они отправятся в Рим.

— Займись этим, Гней, — приказал старший брат сидевшему вторым слева от него, ровеснику с миловидным лицом.

Когда мы отошли от стола метров на десять, младший брат произнес достаточно громко:

— Присылают из Рима разных бестолочей, как будто мы сами не знаем, что надо делать!

— Он всегда такой самоуверенный? — улыбнувшись, тихо спросил я своего попутчика.

— Сегодня он даже скромнее обычного, — ухмыльнувшись в ответ, произнес Гней.

Уверен, что мой вопрос передадут Тиберию Клавдию Нерону, и тот сделает правильные выводы. Впрочем, всё будет зависеть от результатов, которых я добьюсь или нет.

Глава 63

Комум расположен в очень красивом месте и в летнее время более приятен, чем душный, раскаленный Рим. По ночам даже бывает прохладно. Городок населен потомками этрусков, перемешанных с кельтами. Как следствие, говорят на чудовищной смеси двух языков, в которую добавилось много латинских слов. Мне, владевшему всеми этими языками, и то было трудно понять аборигенов. Выручало их знание кельтского, который в этих краях пока типа лингва франка, но латынь теснит его. Молодежь уже лучше говорит на языке оккупантов. Многие завербовались на службу в легионы, потому что выживать здесь трудно. Плодородной земли мало. Выручает озеро Ларио. Оно из трех рукавов длиной километров двадцать-тридцать каждый, петляющих между гор из гранита и известняка, покрытых лесами. Днем на нем дует теплый южный ветер, который аборигены называют брево, и ночью и ранним утром тивано — северный холодный. Рыбы в озере — несчитано. Вот, где я отвел душу, рыбача и на поплавковую удочку, и на спиннинг, который изготовил на месте, благодаря захваченным из дома блеснам и катушке с леской из конского волоса. В Остии с его помощью таскал мелкую ставридку на самодур, а здесь вытягивал таких «крокодилов», что длины рук не хватало, чтобы показать, какие у них плавники. Улов отдавал повару, которой готовил для семи военных трибунов, к которым подселили меня. Раньше занимавшие эту должность командовали легионом по очереди по два месяца. Сейчас они подчиняются легату и выполняют функции штабных офицеров или командуют подразделениями крупнее когорты и обычно из разных родов войск. То есть Тиберий Клавдий Нерон предупредил меня, что максимум, на что могу рассчитывать, это уровень военного трибуна. Наверное, поэтому меня и подселили к ним. У каждого было по два раба, которые заодно, как в случае с приготовлением еды, заботились и обо мне. Знал бы, что служба здесь будет именно такой, и сам бы захватил пару.

Первые дни за мной наблюдали с интересом все легионеры, пытаясь понять, кто я такой, почему мне разрешают вести себя так необычно, как приехавшему в гости родственнику. Рано утром я отправлялся на рыбалку, а потом шлялся по Комуму, беседовал с горожанами или уезжал на коне в горы якобы на охоту. Если возвращался с увесистой добычей, делился ею не только с военными трибунами, но и с легионерами, жившими рядом. Все равно за ночь мясо протухнет. Теперь меня узнавали все и пропускали в каструм в любое время суток, даже если бы не было приказа. Иногда утром ехал в горы, прихватив проводника, с которым рассчитывался дичью, а вечернюю зорьку встречал на берегу озера с удочкой или спиннингом в руке. Местные тоже сперва с любопытством посматривали на меня, такого не похожего на римлян, свободно говорившего на кельтском и этрусском. Недели через три и те, и другие привыкли, перестали обращать внимание. Я стал не совсем понятной, но обычной частью их жизни. Пасынки Октавиана Августа тоже забили на меня. Решили, наверное, что я хитрый халявщик, приехавший отдохнуть под видом службы, чтобы потом говорить, что все это время служил в легионе, воевал с врагами Рима. Такое помогает сделать карьеру, получить какую-нибудь выборную должность. Народ любит повоевавших вместо него.

За это время я изучил ближние окрестности, после чего начал уезжать все дальше и дальше, порой возвращаясь через два-три дня. Двигался по дорогам, тропам и напрямую по горным склонам, поросшим лесом, чтобы добраться до нужной мне горной деревни проживавшего здесь племени веннонетов и незаметно понаблюдать за их жизнью. Ночевал под открытым небом. Питался всухомятку, не рискуя разводить костер. Наверняка горцы следили за мной, но не нападали. Надеюсь, не потому, что не хотели, а потому, что не успевали догнать или дождаться в засаде.

Действовать начал в конце второго месяца. К тому времени на полях и в садах уже собрали урожай, пришло время виноградников. Их здесь мало и небольшие, но вино приличное, если не бодяжить с всякими травами, как часто делают аборигены. Почему-то им не вставлял напиток из чистого виноградного сока.

В один прекрасный день я пришел к Тиберию Клавдию Нерону и потребовал:

— Выдели мне турму сагиттариев (конных лучников).

— Зачем она тебе нужна? — спросил он.

— Для выполнения задания Цезаря Августа, — коротко ответил я.

Будущий император недовольно пожал плечами и приказал передать в мое распоряжение подразделение ауксилариев (вспомогательных войск), набранное в Каппадокии. Они выросли в горах, пусть и не таких высоких, как Альпы, поэтому знают, какие трудности, опасности их ждут. Это были представители разных племен, говорившие между собой на греческом языке, но многие уже более-менее освоили латынь. Почти все мохнорылые, как положено варварам. Бриться их не заставляют. Это одно из немногих условий, с каким они нанимаются на службу. Доспехи и оружие у каждого свое. За редчайшим исключением, это высокая кожаная шапка и многослойная матерчатая стеганая куртка, набитые овечьей шерстью и/или конским волосом, а луки средние составные асимметричные, верхняя часть длиннее, как будет у японских. Вспомогательное оружие — кинжал, топорик на длинной рукоятке или булава с металлической или каменной ударной частью. Служат четвертый год из положенных ауксилариям двадцати пяти, поэтому с азами дисциплины знакомы, хотя и на том же уровне, что и с латынью.

Я их построил, толкнул речь:

— Утром отправимся за добычей. Мне три доли, вашему командиру две, остальным по одной. За трусость или невыполнение приказа убью на месте. Кому мои условия не нравятся, могут остаться в каструме.

Отказников не нашлось. Время от времени, изображая, что не валяют дурака, когда легионеры вкалывают на хозяйственных работах, сагиттарии устраивали стрельбы по мишеням из лука в пешем строю или сидя на неподвижном коне. В первом случае были метче. Как-то шутки ради я проскакал позади их редкого строя и поразил три мишени из десяти. Стояли плотно, не успел больше. В последнюю стрелял, повернувшись назад. Римляне называют это «парфянским выстрелом». Сагиттарии загомонили, как на рынке при покупке дорогого жеребца, и замолкли, наблюдая, как я проехал в обратную сторону и выдернул свои стрелы из мишеней. С тех пор, завидев меня, радостно улыбались, будто встретили дальнего родственника, который должен им деньги.

Повел турму горными тропами к перевалу, ведущему на северный склон Альп. За два дня до этого я заметил, как в одну из деревень на той стороне начали приходить небольшие группы вооруженных мужчин. Предположил, что собираются они не на свадьбу или какой-нибудь религиозный праздник, а спуститься по южным склонам в долины и запастись продуктами на зиму. В первой же деревне, которая находится под властью римлян, я сообщил эту радостную новость ее жителям и договорился, что последят за сборами налетчиков, пока я смотаюсь за подмогой.

Мы успели. Более того, пришлось подождать еще сутки, пока веннонеты соберут всех соплеменников, решивших отправиться за добычей, и доберутся до места засады, которая находилась в, так сказать, нейтральной зоне. Это было узкое ущелье с невысокими крутыми склонами, поросшими в верхней, пологой части деревьями и кустами. Не самое лучшее место для засады, но это самый короткий путь в долины на южных склонах, а значит, пойдут именно по нему. Я присмотрел это ущелье в один из первых визитов к веннонетам.

Наверху спрятались мои подчиненные и немногим более трех сотен смелых мужчин из подвластных римлянам деревень, которым я пообещал половину добычи. Согласились, несмотря на то, что их больше на порядок. Лучников среди них всего с полсотни. Луки простые охотничьи из можжевельника. Остальные добровольцы пришли с копьями и топорами, поэтому на первом этапе будут сражаться камнями, которых здесь много и особых навыков не требуют. До второго, надеюсь, дело не дойдет.

Веннонеты появились во второй половине дня. Шагали бодро. Видимо, в полдень сделали привал, отдохнули. Сейчас не жарко, а по ночам даже холодновато, но в полдень все делают перерыв часа на два. По моим прикидкам их около трех тысяч. Идут плотными группами. Видимо, каждая деревня наособицу. Вооружены копьями длиной метра два, топорами, дубинами, кинжалами. Лучников мало, едва ли каждый десятый. Щиты круглые, разрисованные на зависть художникам-абстракционистам, висят на ремнях за спиной. Все в длинных шерстяных плащах разных цветов, по большей части темно-серых. Доспехи, за редчайшим исключением, кожаные или матерчатые. Всего у нескольких были римские шлемы, причем у одного центурионский с поперечным гребнем из конского волоса, выкрашенного в красный цвет. Сейчас он висел на ремне поверх щита. Некоторые ведут мулов или ослов, понадеявшись на большую добычу. Лошадей нет.

Я решил, что обладатель шлема центуриона — доминантный самец, и начал с него. Шел он во второй плотной группе, самой многочисленной, и шагавшие рядом воины были экипированы лучше остальных. Я подождал, когда они окажутся в самом опасном участке ущелья, где не спрячешься, и жертва минует меня. Дистанция была метров восемьдесят. Плюс летела стрела сверху вниз. Вошла под острым углом в затылок, поросший густыми черными волосами. Доминантный самец сделал еще пару шагов, после чего ноги подогнулись, упал ниц, словно хотел оказать глубочайшее почтение.

Я строго-настрого приказал всем подчиненным начинать действовать только после моего выстрела. Может быть, поэтому или любопытно было посмотреть, как стреляю я и что будет с веннонетским лидером после попадания стрелы в голову, но вступили они в дело только после его падения. Сверху полетели стрелы и камни, покатились валуны, сметавшие, расплющивавшие врагов, которые заорали истошно, засуетились, как тараканы на раскаленной сковороде. Никто даже не попытался сопротивляться. Все тупо ломанулись в обратную сторону, хотя те, кто шел в авангарде, могли бы спастись, если бы рванули вперед.

Как долго продолжалось избиение, точно не скажу. В бою время летит незаметно. В какой-то момент грохот камней стал громче человеческих воплей, а потом заглушил стоны. Орать уже было некому. Сотни две счастливчиков, успевших выскочить из засады, улепетывали по горной тропе на север, а остальные лежали в ущелье мертвыми или ранеными.

— Спускаемся! — приказал я.

Десяток сагиттариев переместился по верху склона к началу ущелья, чтобы подстраховать в случае, если вдруг случится чудо и уцелевшие веннонеты решат вернуться, дать бой. Остальные воины спустились вниз и принялись добивать врагов и собирать трофеи. Я проинструктировал, чтобы легкораненым сохраняли жизнь. Здесь, конечно, не Рим, пару тысяч сестерциев за молодого крепкого раба не заплатят, но две-три сотни можно получить. Сагиттарии так и поступали, а вот местные добивали всех подряд. У них личные счеты. Пленных и уцелевших мулов и ослов выводили к южному выходу из ущелья. Туда же доставляли и трофеи, раскладывая по разным кучам: отдельно оружие, щиты, доспехи, одежда…

На все это ушло в разы больше времени, чем длился бой. Уже начались вечерние сумерки, когда я разделил трофеи на две части, а жребий — серебряный сестерций, подкинутый вверх — определил, кому какая достанется. Шлем центуриона вручили мне сверх доли от добычи. Все видели, что его хозяина убил именно я, и как красиво это сделал.

После чего аборигены выменяли доставшихся нам мулов и ослов на доставшихся им рабов и металлическое оружие и доспехи с условием, что довезут на вьючных животных нашу часть добычи до Комума. Аборигенам нужнее скот, сагиттариям — металлы, занимающие меньше места. Был еще и психологический момент. Если продать мула, то деньги улетят тут же, а так будут загонять железяки по мере надобности. Рабы не нужны ни тем, ни другим. Земельные участки здесь у крестьян такие маленькие, что содержать дополнительного работника себе дороже.

Глава 64

Возвращение турмы сагиттариев, нагруженной добычей, произвело грандиозное впечатление на легионеров, включая обоих пасынков императора. После того, как были проданы оптом семнадцать пленников за пять тысяч сестерциев и добыча разделена, каждый ауксиларий стал богаче примерно на четыреста при годовом жалованье в семьсот пятьдесят. Вдобавок Тиберий Клавдий Нерон получил возможность доложить отчиму, что не зря ест хлеб, что вверенные ему легионы уничтожили более трех тысяч веннонетов, собиравшихся напасть на территорию Римской республики. Я сказал ему, что врагов было от двух до трех тысяч. Легат Августа пропретор (командир двух и более легионов) не поверил, послал своих людей, чтобы убедились в этом, пересчитали трупы. К тому времени многие тела уже были обгрызены и разорваны хищными зверями, обклеваны птицами. Посланные увидели, что убитых много. Бродить между воняющими останками и пересчитывать, уверен, не стали и по возвращению доложили, что более трех тысяч. О помощи крестьян мы скромно умолчали. В итоге получилось, что каждый сагиттарий завалил сотню веннонетов. Таким количеством уничтоженных в одном бою не мог похвастать ни один легионер. Многие за все двадцать лет службы не набирали столько. Так рождаются легенды.

Братья Клавдии впервые пригласили меня на ужин. Обычно они оттягивались в узком кругу своих четырех приближенных. Клиний здесь нет, пировали за низким деревянным столом, сидя на табуреточках, на которых лежали кожаные подушки, набитые конским волосом. Подавали нам рыбу, вареную и печеную, с разными соусами, включая гарум. Я сразу предупредил, чтобы мне эту вонючую гадость не подсовывали. Как ни странно, я не один был такой. Гней Сергий, смазливый патриций и при этом, как ни странно, не педик, тоже не переносил гарум. Вино подавали местное, белое и красное, настоянное на травах. Уже начинаю привыкать к нему. Пили из бронзовых кубков разной емкости, видимо, набранных из трофеев. Мне достался с вавилонским (геометрическим) барельефом на боках и подставке. Допиваешь вино, поднимаешь пустой кубок выше правого плеча — и стоящий сзади раб с глиняным кувшином наполняет его доверху.

Насытившись, Тиберий Клавдий Нерон задал вопрос, который не давал им покоя:

— Как тебе удалось убить столько врагов?

— В горах кто выше, тот и сильнее. Камней там много, и сталкивать их вниз легче, чем бросать вверх. Надо только выбрать место и дождаться, когда туда придут враги. Этим и занимался предыдущие пару месяцев, — объяснил я коротко.

— Мы думали, ты приехал сюда рыбачить и охотиться, — признался он.

— Если бы я принимал своих осведомителей в каструме или даже в городском трактире, об этом вскоре узнали бы наши враги. А так встретились на берегу озера два рыбака, перекинулись парой слов — кто на это обратит внимание⁈ — приврал я.

— Хитро, — согласился Децим Клавдий Друз, переставший ерничать, наблюдавший за мной ненавязчиво, но цепко, из-за чего напоминал бойцовского пса, которому пока не разрешают вцепиться в шею дворовой шавке. — Много денег на них потратил на осведомителей?

— Это не важно. Цезарь Август возместит с лихвой. Обычно он платит мне от пятидесяти до ста тысяч денариев, — сообщил я, не уточнив, что выплат было всего две.

Человека ценят по оплате. Даже для пасынков императора сумма была неслабая. А что уж говорить об их холуях⁈

— Пока веннонеты не очухались от потрясения, надо развить успех, добить племена, воины которых попали в засаду. Потребуется когорта легионеров, пара центурий ауксилариев-лучников и турм десять конницы, — предложил я.

— Могу выделить больше, сколько скажешь, — предложил Тиберий Клавдий Нерон.

— В горах, чем больше отряд, тем больше от него вреда, а не пользы. Там трудно с продовольствием. С собой много не потащишь, а на месте много не найдешь. Лучше иметь несколько компактных, хорошо слаженных, маневренных отрядов, которые наступают гребенкой, помогая друг другу. Самое главное — хорошая разведка, особенно при проходе ущелий, чтобы самим не стать добычей, — рассказал я.

Мои собеседники переглянулись, припомнив, наверное, личный неудачный опыт.

— Если вдруг какой-то отряд натыкается на большое количество врагов, сообщает соседям, и отступает к ним или занимает круговую оборону и ждет, когда они подтянутся к нему, и нападают вместе. Но лучше не застаиваться. Надо переходить от одного селения к другому, постоянно атаковать, чтобы враги не смогли собраться вместе и дать отпор. Если сопротивляются, уничтожать людей, забирать все ценное, а остальное сжигать, чтобы выжившим некуда было вернуться, уходили прочь. Там, где мы пройдем, ничего не должно расти и никто не должен жить. Это называется тактикой выжженной земли. Если покоряются, берем в заложники сыновей знатных людей, а остальные пусть живут себе, платят налоги, служат в нашей армии, — изложил я тактику борьбы с горцами, наработанную веками в разные времена в разных странах.

— Ты предлагаешь послать сразу несколько отрядов? — спросил Тиберий Клавдий Нерон.

— Если у тебя есть толковые командиры с опытом войны в горах. Иначе только погубишь людей, — ответил я и посоветовал: — Лучше прикрепи их к моему отряду. Пусть до наступления холодов посмотрят, что и как надо делать, а весной устроишь горцам операцию «Гребенка».

— Я пойду с тобой, — без раздумий заявил Децим Клавдий Друз.

Вместе с ним в отряд были включены все военные трибуны. Я подложил свинью своим соседям по каструму. Не ждали римские мажоры такой подляны от меня.

Холода уже были не за горами во всех смыслах слова, поэтому мы выдвинулись через день. По пути взяли проводников из аборигенов, которые участвовали в разгроме отряда веннонетов, пообещав им долю от добычи. До условной границы Республики двигались быстро, затем замедлились, потому что без тщательной разведки вперед не шли, особенно по ущельям и другим местам, которые я считал пригодными для засады. Как оказалось, напрасно. Нас не ждали. Веннонеты были уверены, что мы не сунемся так далеко в горы. Тем более, сейчас, когда вот-вот наступят холода.

Появление такого большого отряда не может остаться незамеченным. Когда мы подошли к первой деревне, она была пуста, если не считать кур, голубей, кошек и пары отбившихся от отары овец. Дома, сложенные из камня, были невелики, без окон и часто смыкались с соседними. Крыши односкатные с сильным наклоном, крытые дранкой. Внутри некоторые разделены на две части: в одной жили люди, в другой держали скот. Как следствие, смесь вони и тех, и других. Очаг в углу напротив входа. В нем еще чадили угли. Сизый дымок выходил через отверстие в стене. Из мебели только прямоугольный стол, одна короткая сторона которого входила в выемку в стене, а с другой было две толстые деревянные ножки, двух деревянных лавок, сильно заеложенных задницами, и двух широких кроватей из толстых досок на каменных опорах, застеленных сеном и накрытых сверху дерюгой. Из стен торчат многочисленные колышки, на которых, видимо, развешивали одежду. Оставленная утварь была простенькой, деревянной и глиняной. Все ценное унесли или спрятали. Наши воины сразу начали искать тайники. Не столько ради добычи, сколько азарт подгонял. Обнаружили несколько зерновых ям и закопанных больших и толстостенных глиняных кувшинов с бобами. Живут здесь бедненько. Грабеж жителей равнины — суровая необходимость для выживания. Все найденное тут же было роздано воинам, чтобы приготовили себе на ужин.

Переночевав в деревне, поутру разрушили все строения и подожгли то, что горит, включая стожки соломы на скошенных полях, вырубили фруктовые деревья и виноградные лозы. После нас должны остаться только руины и пепелища. Веннонеты не захотели жить мирно — война пришла в их дома, не захотели защищаться — остались без крова и еды, не захотели покоряться римлянам — погибнут.

После чего мы двинулись к соседней деревне, которая была километрах в десяти. К тому времени наша разведка, конная и пешая, обследовала окрестности, засад не обнаружила. Там все повторилось.

Глава 65

Только к концу первой недели появились признаки, что нам собираются оказать сопротивление — дозоры из нескольких человек, наблюдавшие за нами и нападавшие на отбившихся одиночек. Я несколько раз предупреждал, чтобы за пределами деревни перемещались только в составе контубрии или большего подразделения, но всегда находятся слишком умные, отправлялись в одиночку или группой в два-три человека поискать добычу — и происходил естественный отбор. Наши тоже устраивали засады и уничтожали вражеские дозоры. Пленные сейчас — лишняя обуза. Допрашивать их не имело смысла. И так понятно, что веннонеты собираются, чтобы дать отпор. Где и когда это случится — не знают даже их командиры.

Для сражения они выбрали широкую длинную долину, чтобы полностью реализовать свое численное превосходство. При этом решили действовать от обороны, заняв тот ее край, который был выше, закрепившись там, соорудив каменные стены высотой около метра. Сколько их было, точно сказать не могу, но больше, чем нас, раза в три или даже четыре. Что я видел точно — большую часть составляла неопытная и плохо вооруженная молодежь.

Мы вышли в долину перед полуднем. В самом начале ее, где сужалась и начинала подниматься, переходить в склон горы, соорудили мини-каструм. Типа мы тоже хотим от защиты, хотя надо было атаковать, потому что время работало на противника. Скоро станет холодно, пойдет снег, и у нас закончатся запасы продовольствия, подвоз которых организовать сюда слишком сложно.

Римляне это тоже поняли, поэтому Децим Клавдий Друз потребовал собрать военный совет. Официально я единственный командир, но не сомневаюсь, что когорта легионеров выполнит его приказ, а потом к ней присоединятся и аукселарии в силу стадного инстинкта. Совет проходил в большом шатре, в котором обитал пасынок императора со свитой. Я, если ночевали не в деревне, спал, как и большая часть воинов, под открытым небом на попоне, подложив под голову седло, что одни считали прихотью или придурью, другие за это уважали. В шатре было тесновато. Командиры сидели на баулах, а пасынок императора на раскладном стульчике и рядом стоял второй для меня. Раб тут же подал мне бронзовый кубок с вином, которое везли на особых мулах вместе с другим имуществом старших командиров.

Децим Клавдий Друз, подождав, когда я отопью вина и удовлетворенно хмыкну, задал вопрос:

— Что ты собираешься делать?

— Как что⁈ — наигранно удивился я. — Мы пришли сюда победить веннонетов. Завтра дадим им бой.

— Наш отряд слишком мал, чтобы атаковать их, — возразил он.

— Нет маленьких отрядов. Есть маленькие командиры, — спокойно, без издевки, как о чем-то само собой разумеющемся, произнес я и осушил кубок.

Если бы я напрямую обвинил Децима Клавдия Друза в трусости, ему было бы легче. Оскорбил бы в ответ и отстранил меня от командования в нарушение приказа старшего брата. Что потом бы ни случилось, виноват был бы я.

— Уверен, что завтра каждый из вас с честью выполнит свой долг, — добавил я, вставая.

Скорее всего, у них был другой план на этот разговор. На меня собирались повесить всех собак и утром отступить. Моя спокойная уверенность сломала их замысел. Оказалось, что собак буду развешивать я. Какую на кого — решу завтра после боя. Теперь я просто обязан победить, иначе эти вот соратнички убьют меня без колебаний.

Отдав кубок рабу, я вышел из шатра, направился к своему импровизированному ложу за пределами мини-каструма, рядом с тем местом, где расположились семь турм сагиттариев и три турмы всадников-копейщиков. Не только потому, что у меня с ними хорошие отношения, а еще они пасли и моего коня. Да и суеты здесь меньше.

Ко мне подошел Гермоген, командир турмы, с которой я устроил засаду отряду веннонетов, и тихо на греческом языке заверил:

— Если что, мы, все десять турм, будем на твоей стороне.

— Спасибо, но пока все в порядке, — поблагодарил я. — Отдыхайте, завтра будет трудный день,

Как ни странно, заснул сразу. Знал, что со мной, в отличие от остальных членов отряда, ничего страшного не случится. При любом раскладе я выберусь из этой эпохи и случится это не в ближайшие дни и даже месяцы. Снилась эротика — женщина с телом Марсии Гегании, но лицо было другое, красивее. Где-то когда-то я, вроде бы, встречал ее. Так и не вспомнил, кто это.

Проснулся от лошадиного всхрапывания. Животных привели с пастбища, а значит, сейчас воины будут завтракать. Обычно я просыпаюсь раньше и успеваю умыться. Никто не решился разбудить меня. Наверное, мой вид внушал им веру в победу: так спокойно может спать только тот, кто не сомневается в ней.

Вечером я подстрелил в горах серну-самца весом килограмм пятьдесят, отдал его сагиттариям, чтобы приготовили для себя и меня. Мне принесли оставленный на утро, холодный кусок запеченного мяса. Умял его с черствой ячменной лепешкой, испеченной полтора суток назад в последней разрушенной нами деревне. После чего облачился свои доспехи, только шлем пока повесил на переднюю луку седла. Римлянам и аукселариям наплел, что изготовлены в Индии из кожи крокуты, обработанной каким-то специальным раствором, сделавшим их непробиваемой. Мне верят. В неведомых нам краях могут твориться самые удивительные вещи.

Оседлав коня, прикрепил справа за седлом два и позади него на крупе третий кожаный мешка с легкими стрелами костяным острием вверх, по сорок штук в каждом. Пятьдесят тысяч их выделил Тиберий Клавдий Нерон, как расходный материал, взяв из арсенала города Комус. Горожане еще наделают. Мы ведь для них стараемся. Запасные везли мулы, связанными в пучки по сто двадцать штук. Сейчас их выгрузили, разложили партиями по тридцать-сорок штук, чтобы пешие и конные лучники могли быстро наполнять колчаны. Свои высокого качества я берегу для особых случаев. Надеваю тетиву на лук, натягиваю пару раз, слушая тихое потрескивание плеч, словно бурчат недовольно. Сегодня у них будет много работы. Щит закидываю за спину. Пику оставил солдату из обозных, выделенному мне в помощники.

Готовым к бою всадникам объясняю их задачи. Три турмы копейщиков перекроют дорогу, по которой мы въехали в долину, чтобы никто не смог ее покинуть, а потом по моей команде подключатся к бою. Сагиттарии под моим командованием поскачут к вражескому лагерю.

— Будем обстреливать их из луков, пока не погонятся за нами. Закончатся стрелы, съездим еще возьмем. Мы обязаны выманить их из укрепления, вытянуть за собой на нашу пехоту. В рукопашный бой не вступать. Скачите сюда, занимайте места позади когорты и обстреливайте, пока не побегут, — проинструктировал я на греческом языке и добавил весело: — Что делать дальше, вы сами знаете!

— Да, знаем! — дружно заорали сагиттарии.

Легионеры и пешие лучники не видели меня безмятежно спящим, поэтому выходили из мини-каструма с кислыми лицами. Не знаю, что именно сказали им отцы-командиры, но явно что-то необнадеживающее. Они вышли последними, если не считать обозных, которые остались охранять укрепление.

— В каком порядке будем атаковать? — спросил меня Децим Клавдий Друз, пытаясь смотреть сверху вниз, хотя его голова находилась лишь немного выше моей задницы.

— Ни в каком, — ответил я. — Вы будете стоять и ждать, когда веннонеты прибегут сюда.

— А они прибегут⁈ — насмешливо молвил он.

— Мы их заставим, — пообещал я. — А пока построй легионеров в нижней части склона в три шеренги, а лучников размести позади в одну.

— Положено строиться в десять шеренг, — напомнил пасынок императора.

— Правила пишут победители, и мы с тобой сегодня докажем это, — пообещал я, после чего приказал: — Построй легионеров. Они должны быть уверены, что ты не сомневаешься в победе.

Задача была трудновыполнимая, потому что Децим Клавдий Друз не верил ни в меня, ни в то, что одолеем веннонетов. Спорить он не решился, чтобы не быть обвиненным в трусости. Приказы отдавал четко, на недоуменные вопросы отвечал коротко и грубо.

.Я остановил коня метрах в пятнадцати от первой шеренги легионеров, которые тихо и недовольно переговаривались, возмущаясь по поводу необычного построения.

— Сейчас я поеду с сагиттариями к вражескому стану и буду дергать их за усы и бороды до тех пор, пока не разозлятся и не погонятся за нами, — начал я на латыни.

Такой вариант сражения был для них неожиданным, поэтому заинтересовались, замолкли.

— Убегать мы будем медленно, чтобы они не передумали, — продолжил я громче и насмешливо и выхватил из как бы слившихся лиц несколько улыбнувшихся. — После чего мы обогнем вас по флангам, станем сзади и поможем разделаться с этими слабаками. Уверен, что вы, опытные бойцы, справитесь с ними запросто. Не таких били!

Легионеры загомонили веселее.

— Главное — выдержать их первый натиск. Он будет сильным, но коротким. После чего погоним их в обратную сторону, — проинформировал я и закончил шутливо: — Только пообещайте, что не будете убивать сдавшихся. Рабы стоят дорого.

Теперь уже заорали, улыбаясь, все.

Пока у них не исчез запал и не появились глупые вопросы, я развернул коня и поскакал в сторону вражеского лагеря, показав сагиттариям жестами, чтобы растянулись по фронту правее и левее меня. Почва была каменистая с редкими кустами, чахлыми одинокими деревцами, еще не растерявшими немногочисленные листья, и островками короткой сухой бледно-желтой травы. Теперь понятно, почему в долине нет полей и виноградников. Наверное, используют ее, как пастбище для овец и коз.

Мы остановились метров за сто пятьдесят от лагеря веннонетов. Может, у них случайно завелись хорошие лучники. Враги стояли плотным строем за невысокой каменной стеночкой, готовые к бою. Впереди опытные воины, судя по бородам. Примерно у каждого пятого металлический шлем, по большей части римский, но заметил пару уникальных экземпляров, похожих на остроконечные бронзовые ассирийские. Если это так, то было бы интересно узнать их судьбу. Через сколько рук (голов) они прошли, пока добрались до этой долины?

Мы начали обстрел врагов из луков по навесной траектории. Так стрелы улетают дальше, можно бить с безопасного расстояния. С тихим шорохом они взмывали ввысь, чтобы исчерпать инерцию и полететь вниз, набирая скорость. Веннонетов было много, стояли плотно, кого-нибудь стрела находила. Мне кажется, им тоже неинтересно летать просто так, а хочется впиться в человека, насосаться его крови. Враги, защищаясь от них, быстро подняли над головами щиты, круглые и кое у кого римские скутумы. Зато открыли свои тела, за редким исключением, без серьезных доспехов. Одни сагиттарии продолжили стрелять по навесной траектории, а другие — по прямой. Стрелы, коротковатые для моего лука, поэтому стрелял не на полную силу, все равно запросто пробивали кожаные или матерчатые многослойные доспехи горцев. И не только мои. То тут, то там кто-то вскрикивал и оседал или начинал проталкиваться в тыл, чтобы оказали медицинскую помощь. Наверняка с отрядом пришли и местные лекари.

Я почти опорожнил первый мешок-колчан с коротковатыми для моего лука стрелами, когда у веннонетов не выдержали нервы и два небольших отряда выскочили на флангах из-за стеночки, побежали к сагиттариям, закрываясь круглыми щитами, разрисованными ярко, в лучших кельтских традициях. Конные лучники сразу прыснули от них, уклоняясь от рукопашной. За ними пробежали метров тридцать-сорок и после строгого окрика заторопились к своим, подставив открытые спины. Половина так и не добралась до цели.

Вторая попытка отогнать нас случилась через более короткий промежуток, когда я расстрелял примерно половину второго мешка со стрелами. Как я понимал веннонетов! Это ведь так обидно стоять и смотреть, как гибнут твои соратники. Хочется что-нибудь сделать, хотя бы отпугнуть врагов. На этот раз погонялись дольше и отступили задом, закрываясь щитами. Все равно человек десять не вернулись к своим.

Еще минут пять безнаказанного обстрела — и у горцев сдали нервы. Чем погибать ни за что, решили сразиться и ломанулись большой толпой. Мы начали медленно отступать. Я стрелял на ходу, а сагиттарии отъезжали на безопасное расстояние, останавливались и поддерживали меня. Первая группа веннонетов все дальше отходила от своего лагеря. За ними потянулись и осторожные, чтобы не прослыть трусами. Сперва шли быстро, затем побежали, пытаясь догнать нас. Некоторые ломились довольно резво, как горные козлы. Мы ускорялись, чтобы нас не догнали, продолжая стрелять, раззадоривать. Когда до первой шеренги легионеров осталось метров триста, я громко прокричал сагиттариям, чтобы ускорялись, огибали нашу пехоту на флангах. Сам поехал к правому. От него ближе к дороге в долину, на которой стояли конные копейщики.

Мы перестали закрывать обзор — и веннонеты увидели плотный строй легионеров, которые не собирались уклоняться от боя. Рослый бородатый мужик в римском шлеме, наверное, вождь, прокричал что-то — и весь вражеский отряд с ревом покатил на римлян. В первой шеренге стояли опытные бойцы, которые видели и не такое. Они стояли, закрывшись скутумами и приготовив пилумы для броска.

Когда я заехал за строй римлян, пешие лучники уже начали стрелять. Дистанция быстро сокращалась, так что многие стрелы находили цели. Я тоже отправил пару десятков. Не все попали, куда хотел, но урон нанес. Пусть и не быстро, но вражеский отряд как бы стачивался, теряя бойцов. Когда дружно полетели пилумы, процесс ускорился скачкообразно — как бы срезалась передняя часть наступавших. Дальше пошел рукопашный бой, в котором легионеры были на голову выше своих врагов, хотя те в среднем на полголовы длиннее.

Я добил третий мешок стрел, посылая их в задних веннонетов, после чего отдал своему помощнику лук, взял у него легкую пику с острым коротким трехгранным наконечником и повернулся к стоявшим рядом трем буцинаторам. Их насмешливо называют щечным мускулом, но являются унтер-офицерами. У них есть даже свой центурион, который остался в каструме в Комуме. Они уже догадались, какую команду сейчас отдам, припали губами к мундштукам.

— Атака! — коротко скомандовал я.

Три трубы заныли низко, басовито. Эти звуки взбодрили римлян. В отличие от противников, они знали, что в сражении наступил переломный момент.

Я подождал, пока прискачут три турмы конных копейщиков, и повел их по краю долины вглубь ее, огибая веннонетов, которые упорно давили на легионеров, не додумавшись охватить их с флангов. Вроде бы небольшая сила — неполная сотня всадников, но ударила она в слабое место — с тыла, откуда подляны ждут меньше всего и где находятся не самые отважные воины. Это были юноши, даже подростки, без доспехов и абы с каким оружием. Они давили круглыми щитами в спины стоявших впереди и с нетерпением ждали и боялись, когда наступит их черед, а тут в их собственные, незащищенные начали втыкать копья, убивая быстро и много.

Я орудовал пикой быстро, напоминая самому себе швейную машинку с длинной иглой, подталкивая шпорами коня, который не хотел наступать на упавших, нервничал от запаха свежей крови, криков, стонов. Не приучен к таким боям. Иногда из общей массы выхватывал испуганное лицо и пропускал его, колол соседей. Если мне его явили, значит, это человек зачем-то нужен. Пусть поживет еще. Как долго — решат мои соратники.

Сплошная масса вражеских воинов передо мной начала стремительно редеть. Веннонеты, отступая, ломанулись к противоположному флангу. С той стороны на них напали конные сагиттарии, надавили — и началось паническое бегство. По долине мчалось стадо обезумевших от страха людей. Их догоняли и убивали всадники. Я тоже погнался, но не колол, а бил плашмя, заставляя упасть. Если у этих придурков хватит ума полежать неподвижно, пока все закончится, останутся живы, приобщатся к римскому миру и их потомки станут итальянцами. Если нет, произойдет естественный отбор.

Глава 66

В Рим я вернулся в середине декабря в компании Тиберия Клавдия Нерона и Децима Клавдия Друза. В Альпах уже лежит снег, перевалы до весны не пройдешь, так что можно отдохнуть. Лучше это делать в столице. С младшим братом мы теперь не то, чтобы друзья, но относится ко мне с искренним уважением. Предполагаю, что мечтает стать великим полководцем, а я показал, как надо добиваться этого, даже когда у тебя в разы меньше воинов, чем у противника. В придачу его впечатлило, что я лично участвовал в боях, а не руководил издали, как это принято у нынешних римских военачальников. Типа похож на тех, что были раньше, былинных. Нет пророка среди современников.

В Рим въехали через Фламиниевы ворота. Они сейчас намного скромнее, абсолютно не похожи на те, которые мне, туристу, показывали в двухтысячном году. Дурят нашего брата. Многочисленная охрана заметила нас издали, расчистила проход и поприветствовала восторженно. Здесь уже знали о блистательных победах легата Августа пропретора Тиберия Клавдия Нерона над веннонетами. На улицах прохожие расступались и тоже орали добрые пожелания. Получилось что-то вроде малюсенького триумфа.

Возле Палатина я попрощался с попутчиками, свернул в свой переулок. Раб, открывший ворота и убедившийся, что это именно я, а не какой-то самозванец, имитирующий мой голос, заорал, что вернулся господин, встречайте. Домус был полон баб — клиенток Флавии. Это римский вариант эмансипации: жена зарабатывает не меньше подачек, чем муж. Они все дружно и восхищенно ахнули, увидев вернувшегося из похода воина, грязного и вонявшего лошадью. У Флавии случилась очередная минута славы. Она с неприсущей ранее театральностью повисла на моей шее и всплакнула. Клиентки тут же разбежались по своим норам в инсулах, чтобы подробнейше рассказать об этом эпизоде всем, кто подвернется под руку. Это же так эмоционально и красиво: жена встречает мужа-победителя! К тому же, я сообщил, что прибыл в свите Тиберия Клавдия Нерона, под командованием которого доблестно побеждал горцев. О том, что легат Августа пропретор не покидал пределы каструма в Комуме и видел только пленных веннонетов, никому даже в голову не приходило. Зато все сделали вывод, что вхожу в круг клиентов пасынка императора, который, ходят слухи, займет его место. Значит, с Флавией Октавией надо и дальше дружить.

Заодно поведают о трофейном шлеме центуриона, который я привез домой на память о ратных подвигах. Красивый трофей. Кому принадлежал, выяснить не удалось. Обычно владельцы выцарапывают свое имя где-нибудь внутри, но этот не пожелал. Видимо, поэтому шлем обиделся и поменял хозяина. Такую версию мне высказали соседи по каструму. Они искренне верят в это. Даже подумал, не выцарапать ли мне имя на своем шлеме из будущего? Не стал потому, что не решил, какое именно.

Ночью, позанимавшись любовью от души, как в первый раз, Флавия приступила к выяснению самого важного для нее вопроса.

— Ты завел хорошие отношения с Тиберием? — спросила она таким тоном, словно, если отвечу отрицательно, буду тут же изгнан с ложа и из домуса.

— В ближний круг протиснуться не получилось, там и без меня тесно, но оба брата высокого мнения обо мне, как о военном командире, — скромно ответил я.

Жена вздохнула облегченно. Предполагаю, что ожидала худший вариант, поэтому при гостях и не спрашивала. По ее мнению, такого неумелого придворного, как я, трудно найти во всем Риме. Она бы на моем месте…

— Утром отправлюсь с докладом к Августу Цезарю, — сообщил я, понадеявшись, что уж этой-то информации она обрадуется.

— А почему не сегодня⁈ Ты заставил его ждать! — возмутилась она.

— Потому что затерялся бы на фоне его пасынков, а утром буду разговаривать с ним с глазу на глаз, — придумал я в оправдание.

— Тоже верно, — согласилась она и поцеловала меня в лоб, как нашего сына, когда тот, по мнению мамы, сделает что-то правильно.

Насчет разговора с глазу на глаз я ошибся. Присутствовал еще и Гай Цильний Меценат, который, как доложила мне во время завтрака Флавия, за время моего отсутствия развелся с женой Теренцией, которая теперь любовница императора, издавшего недавно всего лишь пару законов для восстановления нравственности в Риме. Оба были в хорошем настроении. Правда, мне показалось, что гость не очень искренен. Человек, имя которого войдет в историю, станет нарицательным, оказался угодливой размазней. Хотя в его случае так и должно быть, наверное. Надо быть бесхребетным мазохистом, чтобы постоянно раздавать другим свое имущество, не являясь сказочно богатым и не получая взамен ничего, кроме пустых слов, или просветленным, который понял что-то очень важное, что мне, жлобу, пока недоступно.

Я шляюсь по эпохам явно не для того, чтобы помогать знаменитостям, от которых останутся только имена и отрывки произведений, потому что знаю, что талантливый человек должен быть голодным. Ничто так не развивает интеллект, как беспросветная нищета. Может быть, в моих странствиях вообще нет никакой цели, кроме них самих, или все-таки есть, но узнать не имею права, иначе запорю. Мое «прогрессорство» забывается чуть ли не сразу после моего убытия. Думал, что, когда вернусь в свою эпоху и опишу увиденное во время странствий, то это пригодится ученым, но убедился, что никто не отнесется всерьез, сочтут развлекательной литературой для мечтательных подростков любого возраста. Есть льстящее предположение, что я помогаю случиться тому, что должно, корректирую ход истории в нужную сторону, и есть более трезвое, что должен оставить в разных странах и эпохах потомство с иммунитетом на многие болезни и обеспечить его материально, чтобы не стало талантливым.

Октавиан Август отпил из серебряной чаши белого сладкого вина из моего винного погреба, закусил оранжевой сочной кисловатой долькой апельсина из моего сада, принесенными в подарок, восхищенно ахнул и произнес:

— Ты не перестаешь меня удивлять! Твое вино с этими диковинными фруктами — это что-то неописуемое!

— Божественное, под стать тебе! — изящно лизнул Гай Цильний Меценат.

— И вчера вечером оба мои пасынка похвалили тебя, — рассказал Октавиан Август. — До этого был всего один человек, если не считать их мать, о котором оба отзывались так же хорошо.

— О Марке Випсании Агриппе? — предположил я.

— Точно! — удивленно воскликнул император. — Кто тебе рассказал?

— Сам догадался. Децим выполняет ту же роль при старшем брате, что Агриппа при тебе, поэтому служит ему образцом, — проинформировал я.

— Даже так⁈ — еще больше поразился он и произнес шутливо: — Не думал, что мне будут подражать!

— Это жизненная необходимость. Человек не может быть сильным во всем, поэтому находит соратника, который прикроет его там, где он слаб, — своими словами изложил я теорию дуальных пар. — Тиберий решает социальные проблемы, Децим — военные.

— Как мне доложили, военные решил ты, а не он, — сказал Октавиан Август.

— Всего лишь показал ему, как надо их делать. Дальше Децим Клавдий Друз будет справляться сам, — уточнил я.

— Еще он сказал, что я сильно недоплачиваю тебе. Не напомнишь, какое жалованье тебе плачу? — хитро улыбнувшись, задал вопрос император.

— За Корокотту ты отвалил сто тысяч денариев, — улыбнувшись в ответ, подсказал я.

— Помню, помню! — радостно подтвердил он. — Поверю Дециму, и за обучение его и Тиберия получишь по сто тысяч за каждого.

Эти деньги компенсировали убытки, которые я понес, уехав летом с латифундии и приостановив изготовление зеркал. С мылом и свечами Воган справился без меня, но деньги вынужден был отдать Флавии. Считай, выкинул на ветер, потому что по возвращению я обнаружил всего четверть их. Куда подевались остальные, объяснить она не смогла и даже сделала вывод, что я злой и неблагодарный зануда, который постоянно ранит нежное сердце любящей жены, все мысли которой только в заботах обо мне и наших детях.

Глава 67

В январе Децим Клавдий Друз женился на Антонии-младшей (есть старшая сестра с таким же именем), племяннице Октавиана Августа и дочери его бывшего соправителя, а потом злейшего врага Марка Антония. Отца никогда не видела, потому что сбежал с Клеопатрой от жены Октавии, старшей сестры будущего императора, вынашивавшей дочь, и вскоре развелся. Воспитывалась Ливией Друзиллой, которая и выдала ее замуж за своего сына от первого брака. Антония-младшая была одной из самых богатых невест Рима, так что брак для обоих очень выгодный. Ее старшая сестра-тезка замужем за Луцием Домицием Агенобарбом, избранным в этом году консулом. Как сказал бы один популярный телеведущий из будущего: «Совпадение? Не думаю!».

В начале весны Октавиан Август отправился с инспекцией в Косматую Галлию, как сейчас называют территории, завоеванные Гаем Юлием Цезарем с моей помощью. Кельты все еще обожают длинные волосы, отсюда и прозвище. Тиберий Клавдий Нерон и Децим Клавдий Друз поехали покорять горные племена в Альпах и окрестностях. Меня не позвали. Я сказал императору, что не хочу тратить время на пустяки, что справятся и без меня. Будут проблемы — пусть позовут.

Весной мое семейство караваном из шести лодок отправилось в латифундию. С каждым годом их становится все больше. Я понимаю, когда мы поздней осенью возвращаемся в Рим и везем горы продуктов на всю зиму, для чего требуются даже больше транспорта. Что мы тащим в таком большом количестве из города — тайна сия велика есть. Предполагаю, что грехи. В Риме без них никак, а в провинции тем более.

В прошлом году на новом поле на зиму посадили люцерну. Я решил вернуть купленной латифундии ее предыдущий животноводческий профиль. Пусть на неугодьях пасутся отары овец и кобылы с жеребятами-мулами. Новое поле будет поставлять сено на зиму, а старое — солому. Я прикупил баранов и кобыл. Коз приказал продать. Они везде пролезут, никакая ограда им не помешает, а мне не нужны потравленные поля, огород, сад и виноградник. Из овечьего молока делаем сыр, мягкий и твердый. Состриженную шерсть мои рабыни за лето рассортируют, потому что отличается на разных частях тела, очистят, промоют в щелочном растворе. Аборигены используют для этого мочу. Я делаю его на основе гидрокарбоната натрия (пищевой соды), нагревая почти до кипения раствор гашеной извести и минерала нахколита, который здесь встречается в магматических горных породах. Затем шерсть высушат, вычешут, зимой превратят в пряжу и продадут перекупщикам, обслуживающим ткацкие мастерские. Частенько они грузят тюки с пряжей на купленных у нас же мулов-двухлеток. Тоже очень выгодный товар на перепродажу. В Риме на каждом можно заработать не меньше сотни сестерциев.

До посевной и сразу после нее я занимался зеркалами. На них ажиотажный спрос. Каждая уважающая себя римская матрона желает иметь трельяж не хуже, чем у этой выскочки, бывшей гладиатрисы Флавии Октавии. Желательно с высокими и широкими зеркалами и тумбой из красного или черного дерева. Цена некоторых экземпляров достигает ста тысяч сестерциев, но это не останавливает, очередь на месяцы вперед. Бракоделы-подражатели не смогли составить конкуренцию. Кто видел мои зеркала, а таких почти весь состоятельный Рим, ни за что не купит мутные. Зимой я приобрел за семь тысяч сестерциев двух рабов-столяров, отвез их в латифундию. Теперь изготавливают тумбы для трюмо и трельяжей. Я сперва снабжал их дорогой ценной древесиной, которая почти вся идет в Рим через Остию, перехватывал по пути, а потом перешел на местную дешевую древесину, покрывая ее лаком, который делал из льняного масла (десять частей), пчелиного воска (три) и скипидара (две). Получалось даже красивее, чем из красного дерева. Когда показывали заказчикам образцы трех видов древесины, чаще выбирали покрытую лаком.

Я даже подумывал, не завязать ли с сельским хозяйством и не сосредоточиться ли исключительно на производстве? Решил не класть оба яйца в одну корзину. После моего ухода технология изготовления стеклянных зеркал исчезнет по каким-то причинам и возродится только в Венецианской республике в довольно таки уродливом виде. Пчеловодство в ульях тоже сгинет и на много веков. Для любого технического нововведения нужен достаточный научно-интеллектуальный уровень развития общества, иначе конь оказывается позади телеги. Поэтому оставлю сыну латифундию, заточенную на полеводство, садоводство, виноградарство и животноводство. Эти виды деятельности уже достаточно освоены.

Мне нужны деньги на пару инсул. Оставлю по одной дочерям в приданое. Очень выгодное вложение денег. Окупаемость пять-семь лет, а потом только подновляй немного. Я точно знаю, что в следующие четыре века аренда жилья в Риме будет только дорожать. Собирался заняться ими зимой, когда вернусь в Рим, но в гости приехал Факунд Новий. После отъезда императора в Косматую Галлию он остался без патрона. Ему предложили поработать на строительстве храма богине Конкордии, которая отвечала за согласие в семейной жизни. После того, как Октавиан Август умотал в Галлию с любовницей, этот проект показался городским властям двусмысленным, поэтому отложили на время, что по бюрократическим повадкам, считай, навсегда. Вспомнив судьбу французско-британского сверхзвукового самолета с таким же названием, я сделал вывод, что храм бы рухнул, если бы построили. Есть несчастливые имена, и Конкордия — одно из них.

— Если не возражаешь, поживу у тебя, пока решат, что делать с земельным участком, — сказал он.

— Живи, сколько хочешь, — разрешил я. — Будет мне, с кем поговорить, а то одни бабы вокруг. Жена созвала их со всего Рима. Правда, летом я свободен только по вечерам.

— Может, что-нибудь другое решат возвести, наймут меня. Место хорошее, между храмами Венеры и Нептуна, но в глубине, с Широкой дороги не видно, Септа Юлия загораживает. Сказал им, где буду, так что предупреди прислугу, что меня могут спрашивать, — попросил он.

Септа Юлия — это место для голосования граждан Рима. В нем выбирали консулов, преторов, цензоров, трибунов, квесторов, курульных эдилов. Начал строить тридцать лет назад Гай Юлий Цезарь, а закончил десять лет назад Марк Випсаний Агриппа. Расположено это длинное здание с колоннами на Широкой дороге, как сейчас называется отрезок Фламиниевой, оказавшийся со временем в черте города.

— Сделаю, — пообещал я и поинтересовался: — А что там могут построить?

— Да что угодно, даже инсулу! — огорченно молвил Факунд Новий. — Кто больше заплатит эдилам, тот и будет решать, что возвести на этом участке.

— Разве цена на участок не установлена⁈ — удивился я, потому что в черте Рима земельные участки продаются по фиксированной цене, которую определяет магистрат.

— Конечно, установлена. Всего шестьсот тысяч сестерциев, но для строительства в том месте здания не для нужд города надо получить отдельное разрешение, за которое придется доплатить эдилам, — объяснил он. — Сейчас лето, все богачи уехали на виллы. Так что придется ждать до осени.

— А сколько они берут за свое согласие? — спросил я.

— Зависит от размера и места участка. На окраине хватит по тысяче каждому, а за этот могут и по десять потребовать, — ответил он

— Не так уж и много, — сделал я вывод и предложил: — Не хочешь съездить со мной в Рим, потолковать с ними? Меня они не знают, побоятся брать взятки.

— Не смеши меня! Они ничего не боятся, даже кары богов! — заявил Факунд Новий и, как положено клиенту, добавил: — Но если тебе нужна поддержка, конечно, съезжу.

Мы отправились в Рим на лодке, потому что мой попутчик ездить верхом, конечно, умел, но честно признался, что хватит его самое большее на час, а если скакать быстро, то и меньше. Против течения плавсредство добиралось до столицы за пять-семь часов в зависимости от погоды: в жару медленнее, в холода быстрее.

Переночевав в моем домусе, утром отправились в домус эдила Векентия Глосия, который в этом году отвечал за строительство в городе. Поймали его на выходе. Это был плотный мужчина с кривыми ногами, как у кочевника. Погоняло у него Скиф. Для римлян все кочевники — скифы, но парфян — потомков сарматов — считали оседлым народом. На лице трехдневная щетина. Это на один день больше, чем требуют приличия. Летом можно расслабиться.

Переговорили с ним на ходу. Факунд Новий был прав. Эквит не боялся никого и ничего, сразу заявив, что участок мне продадут только после того, как отдам лично ему пятьдесят тысяч сестерциев, которые он сам поделит по-божески с коллегами.

— Что собираешься там построить? — всего лишь поинтересовался он.

— Инсулу для богачей, — ответил я.

На самом деле для среднего класса, верхней его части, у которой пока не хватает денег на собственный домус и не хочется жить рядом с голытьбой. Как я заметил, этот сегмент рынка не освоен. Есть жилье для богатых, есть для бедных, а для среднего класса только первые этажи инсул, населенных толпами голодранцев.

— А кто из богачей захочет жить в ней⁈ — искренне удивился эквит.

— У людей бывают такие странные запросы, — сказал я.

— Это точно! — сразу согласился он. — Каких только долбанутых я не встречаю каждый день!

— Могу принести вексель на контору ростовщика Квинта Амбросия, а если пройдешься с нами к нему, получишь наличными, — предложил я.

— Пожалуй, пройдусь. Вроде пока не жарко, — согласился Векентий Глосия.

За пятьдесят тысяч и в жару не грешно прогуляться.

Видимо, с ростовщиком он пересекался не один раз, потому что поприветствовали друг друга, как старые знакомые. Впрочем, мы все трое были знакомы с ним давно и хорошо. Я отдал Квинту Амбросию вексель на миллион сестерциев и получил два: на шестьсот тысяч для оплаты участка и триста пятьдесят тысяч плюс проценты на остаток на счете. Третий на пятьдесят тысяч достался эквиту, который торопливо заковылял на кривых ногах к муниципалитету, боясь, наверное, что я передумаю, отменю такую выгодную для него сделку.

Через пару часов, которые мы с Факундом Новием провели в забегаловке по соседству, у меня на руках был документ муниципалитета города Рим, в котором указывалось, что я приобрел за шестьсот тысяч сестерциев участок земли возле Большой дороги за Септой Юлия площадью один гередий (два югера или чуть больше пяти тысяч квадратных метров), на котором могу построить инсулу. Принес его лично эквит Векентий Глосия и выпил с нами кислого белого вина, пожелав, чтобы у меня все получилось.

Вместе с нами он прошелся на участок, показал на месте границы его, уведомил:

— Если до января залезете немного дальше, я закрою глаза, но со следующего года на эту должность изберут другого, придется договариваться с ним. Так что поспешите, — и умотал, раскачиваясь на кривых ногах, как пьяный боцман.

Мы с Факундом Новием осмотрели окружающие участок строения и пришли к выводу, что вход надо делать не в одной из коротких сторон, как сейчас принято, а в длинной, причем не посередине, а ближе к северному концу, напротив прохода между Септой Юлия и Портиком аргонавтов или, как его называют чаще, Портиком Агриппы.

— Шесть этажей? — задал вопрос мой спутник-клиент, который будет архитектором проекта.

— Четыре, — ответил я. — Состоятельные люди не захотят подниматься по лестницам так высоко.

— За право говорить, что живут возле Септы Юлии и Пантеона, полезут и выше, — возразил он.

— Тогда пять, — решил я.

Вернувшись в латифундию, мы за три дня накидали чертежи проекта, рассчитали, сколько и каких потребуется строительных материалов, количество рабочих и денег. Я думал уложиться в один год и четыре миллиона сестерциев, но Факунд Новий сразу предупредил, что будет хорошо, если не вылезем за полтора года и пять миллионов. Что ж, если не хватит денег, возьму кредит у Квинта Амбросия. Под недостроенную инсулу в таком месте любой ростовщик даст пару миллионов сестерциев, не задумываясь и под разумный процент.

Глава 68

До зимы я мотался в Рим раз в полторы-две недели, потому что постоянно приходилось решать денежные вопросы, а с наступлением холодов приходил на стройку почти каждый день. Учился новой профессии. Это притом, что теоретически знаю намного больше своих учителей. Главными проблемами были неистребимое желание поставщиков кинуть, подсунуть более дешевое или бракованное и тотальное воровство. Тащили все и всё. У меня появилось впечатление, что опять оказался в России в лихие девяностые. Или это она в то время переместилась в Древний Рим⁈ Счел это обязательными издержками, которые надо заранее включать в расходы при планировании строительства. По любому получится дешевле, чем покупать готовое здание. К тому же, имею возможность воплотить в жизнь то, что видел в будущем, до чего аборигены никогда не додумаются сами, а их потомки увидят и забудут.

Несмотря ни на что, инсула росла потихоньку. Ее необычная планировка и новшества породили много самых невероятных слухов, что было лучшей рекламой. Особенно удивляло римлян наличие стеклянных окон во внешних стенах. Такое могут позволить себе только богачи. Для обитателей инсулы это непозволительная роскошь. Окна были маленькими и с мутноватыми стеклами, потому что делали из отходов, которые не сгодились на зеркала, но все равно через них в комнаты попадал свет, не надо было жечь масляные лампы днем или оставлять входную дверь открытой. Уже на этапе фундамента появились первые арендаторы-лавочники. Место проходное, многолюдное и в то же время чуть в сторонке от уличной толкотни. Когда вставили первые окна, сразу нарисовались желающие снять квартиру, несмотря на то, что цены были высокие, даже на пятом этаже, чтобы невыгодно было делить ее на углы и сдавать беднякам. Это резко уменьшало количество жильцов — основное бедствие инсул — и повышало интерес состоятельных людей, которые хотели жить среди представителей своего социального слоя. Мое шутливое название «инсула для богатых» оказалось пророческим.

— Вот уж не думал, что будет такой интерес к дорогим квартирам на верхних этажах! — признался Факунд Новий.

— Потому что плохо знаешь… — я чуть не сказал «основы маркетинга», а сейчас даже понятия такого нет, поэтому заменил на менее красивые слова: — … низменные чувства, которые движут людьми.

— Пожалуй, я бы тоже поселился здесь, — сказал он.

— Ты теперь состоятельный человек, можешь себе позволить! — шутливо произнес я.

Факунд Новий, неплохо заработавший на строительстве инсулы, отнесся к моим словам серьезно. Он на самом деле считает себя почти богачом. Его уверенности абсолютно не мешает то, что сейчас живет и кормится у меня и ждет не дождется, когда в Рим вернется Гай Юлий Цезарь Октавиан Август, как всегда называет полным именем своего главного патрона.

Император в это время вместе с пасынками завоевывал Альпы и территории севернее, будущую Швейцарию и Южную Германию. Он основал на территории, ранее занимаемой галльским племенем треверов, город Августа Треверорум, который, как я знаю, доживет под именем Трир, как минимум, до середины двадцать первого века. Его пасынки подавили восстание в Иллирии и захватили Северные Альпы и придунайские территории Рецию и Норик. Рабов оттуда привели в Рим в таком количестве, что цены упали до сотни сестерциев за голову, но с условием, что нельзя отпускать на волю раньше, чем через двадцать лет. Считается, что за это время человек превращается из дикаря в римского плебея. Производство у меня расширяется, рабочих рук не хватает, поэтому прикупил пятнадцать молодых семейных бездетных пар. Правда, до этого они друг друга не знали, но особо не сопротивлялись. Я даже разрешил в течение полугода поменяться, если будут согласны все заинтересованные стороны. Мужчин сперва использовал разнорабочими на строительстве инсулы, а женщин сразу отправил в латифундию. Там теперь много работы для них, потому что я решил продавать не пряжу, а готовые ткани. Купил для этого вертикальные ткацкие станки. Они продвинутее тех, что были в мою «вавилонскую» эпоху, имеют два ремеза для четных и нечетных нитей, благодаря чему производительность выросла, но все равно ширина ткани равна длине руки мастера. Кстати, это все еще мужская профессия, хотя и женщинам не запрещено заниматься ткачеством. На старом поле, которое гуляло зиму, посадил весной лён. Буду делать не только шерстяные ткани. Да и это растение отличный медонос. В общем, в меру возможностей развиваю экономику Римской республики.

Мы с Факундом Новием оба ошиблись по поводу срока строительства инсулы, но он был ближе. Так сказать, пуск в эксплуатацию произошел через год и почти пять месяцев, незадолго до моей миграции из латифундии в столицу. Нет худа без добра: мне не пришлось брать деньги в долг на достройку ее, успел заработать. Я специально приехал в Рим, чтобы принять объект. Деревянные ворота в начале тоннеля были закрыты, кроме калитки в правой половине, возле которой дежурил раб-дворник Верцо — тормозной иллириец со свернутым длинным носом, из которого торчат пучки черных волос, захваченный во время восстания. У него было три достоинства, необходимые для этой профессии: силен, исполнителен и с хорошей зрительной памятью. Я подогнал ему такую же тупую жену-кельтку, которая будет наводить марафет во дворе и на галереях. Теперь он души во мне не чает. На скамейке напротив входа сидят начальник стройки и его кузен Зенон Новий, который будет «управдомом». Ему тридцать один. Общительный, крикливый и настырный. Раньше снимал угол в касе в пригороде. Именно поэтому был нанят мной. Это эксклюзивная инсула. Тянуть в нее недостатки обычных не надо. Кстати, скамейки — тоже новинка. Обычно во дворе инсулы пусто, если на первом этаже нет харчевни. В моей есть, но вход в заведение снаружи, со стороны Большой улицы.

Двор, вымощенный каменными плитами — пространство для отдыха. Пожарная цистерна с водой находится в подвале через стенку с туалетами, мужским и женским отдельно — еще одна диковинка. Рядом с входом в них отгорожено каменными стенками место для мусора. Вдоль длинных стен вкопаны по четыре каменно-деревянные скамейки и по столу у каждой второй, а посередине двора качели и большая деревянная песочница для детей, но без «грибка», потому что солнце туда не попадает. В течение всего дня оно освещает только верхние этажи. Для южного города это очень важно. В моей инсуле свет попадал через окна внешних стен, поэтому самыми плохими в жару и потому более дешевыми были расположенные в южном крыле, а не северном, как в других. В общем, я попытался сделать жилье не только для ночевок, но и для жизни. Посмотрим, во что превратят его жители.

— Мы строили, строили и, наконец, построили! — пошутил я.

Мои собеседники, не знавшие, откуда эта крылатая фраза, юмора не поняли.

— Да, справились, — серьезным тоном произнес Факунд Новий.

— Начинай заселять жителей, — разрешил я его кузену. — Не забывай каждому и особенно их женам сообщить правила проживания в инсуле и предупреждай, что злостных нарушителей будем сразу же выселять, вернув остаток денег, какие бы дорогие квартиры не занимали.

Кто не захочет жить по-новому, тому никто не доктор. От таких лучше сразу избавляться.

— Я помню, — легкомысленно молвил Зенон Новий.

— Это хорошо. Потому что, если инсула начнет становиться похожей на соседние, ты будешь уволен, — напомнил я. — Так что почаще спрашивай у Факунда, все ли ты правильно делаешь?

— Я сам подскажу! — улыбнувшись и благодушно похлопав кузена по плечу, пообещал ученый, переквалифицировавшийся в архитекторы-прорабы.

Первыми появились рабы будущих квартиросъемщиков. Они спрашивали у своего коллеги на воротах, можно ли заселяться? Тот с важным видом подтверждал. Где-то через полчаса начали подходить жильцы. За ними шли члены семьи и мулы, ослы и рабы, нагруженные барахлом. Они заранее осмотрели квартиры, договорились о цене. Поприветствовав, выслушивали с недоверием инструкцию Зенона Новия, потому что никак не могли поверить, что можно жить не совсем по-свински, после чего отдавали вексель с оплатой за полгода. Их дети в это время с нескрываемым любопытством разглядывали инсулу. Во время строительства зевак во двор не пускали, так что раньше посмотреть не могли. Теперь сравнивали услышанное с увиденным. Ахать от удивления, начинали в уютном дворе. По одной из двух лестниц — у входного тоннеля и по диагонали в другом конце у туалетов — поднимались к своим квартирам. Оттуда восхищенные возгласы доносились чаще. Просторные светлые многокомнатные квартиры были как бы частями домусов, на покупку которых пока не хватало денег. В такой приятно жить. В такую не стыдно пригласить друзей.

Я пробыл в новой инсуле почти до полудня. После чего с полученными векселями отправился к Квинту Амбросию. Надо сделать заначку на черный день. Уладив наши дела, мы пошли в термы, расположенные на той же улице, что мой домус, в которых с клиента брали по денарию, но и заведение было высшего класса.

— Думал, что наконец-то ты возьмешь у меня кредит — и не дождался! — пожаловался Квинт Амбросий по пути.

— Тебе обязательно надо опутать паутиной весь город, иначе жизнь проживешь напрасно? — подковырнул я.

— Весь не весь, но когда тебе должны многие влиятельные люди, в жизни появляется особый смысл, — признался он.

— И повышенный риск, — подсказал я.

Раньше ростовщика во время прогулок по городу сопровождали два бывших гладиатора, а теперь их четверо.

— Да, это обязательная составляющая моей профессии. Многие считают, что, если не можешь погасить долг, погаси кредитора, — согласился Квинт Амбросий.

— Кто-то конкретно угрожает? — спросил я. — Могу решить проблему.

— Пока не надо, — отказался ростовщик, — но я не забуду твои слова.

Глава 69

Гай Юлий Цезарь Октавиан вернулся из Косматой Галлии через три года. Злые языки утверждают, что сделал он это, чтобы избавиться от надоевшей любовницы Теренции. Подтверждением этих слухов было то, что она вернулась в родительский домус, а через некоторое время опять стала женой Гая Цильния Мецената. Не думаю, что это была временная сдача жены в аренду. Говорят, что покровитель поэтов настолько привык к Теренции, что даже не ревнует ее. Кстати, Ливия, жена императора, тоже отличается поразительной терпеливостью. Она прекрасно знает о его многочисленных интрижках, продолжительных и не очень, но ни разу закатила императору скандал. Может быть, именно поэтому они до сих пор муж и жена.

В этом году Тиберий Клавдий Нерон впервые был избран консулом, а его отчиму и тестю продлили на пять лет полномочия трибунов. Заодно Марк Випсаний Агриппа получил верховную власть во всех провинциях республики. Видимо, чтобы доказать, что достоин всего этого, весной отправился покорять скордисков, кельтское племя, живущее восточнее Норика. Скорее всего, на завоеванных им землях будет провинция Паннония.

Для меня год был скучным. Теплый период провел в латифундии, где, изготавливая предметы роскоши на продажу, пополнял семейную казну, сильно истощившуюся. Для работы в мастерских требовалось много рабов, на пропитание которых уходила большая часть того, что производили поля, огород, сад, виноградник. Разве что пасека работала только на членов семьи и рынок. Впрочем, некоторые рабы тоже лакомились медом. За всеми не уследишь.

Апельсиновые деревья начали плодоносить в товарном количестве. Теперь зимой у римлян есть диковинные свежие фрукты. Горожане уверены, что привозят их из Африки, или Азии, или Индии. О том, что растут возле Остии, знают только оптовые торговцы, которые помалкивают, чтобы оправдать высокую цену на товар.

Армянский виноград тоже прижился, начал плодоносить. Вино из него получается не лучше, чем из местных лоз. Может быть, они родственники, дальние или не очень. Пусть растет. Глядишь, окажется менее восприимчивым к какой-нибудь болезни, на которую у итальянских лоз нет иммунитета.

Зато следующий год выдался бурным. Начался он с того, что меня вызвал Октавиан Август и предложил стать народным трибуном. Оказалось, что в Септе Юлия из положенных десяти набрали всего семь. Больше никто не хотел, а те, кого избрали без их ведома, отказывались самым наглым образом. Это неоплачиваемая должность и, так сказать, невзяткоемкая. Она нужна тем, кто собирается сделать политическую карьеру. Является почти обязательной ступенькой перед должностью консула.

— Никто так, как ты, не заслужил эту должность, — решил император.

Я не стал говорить ему, что тоже не заслужил такое наказание. Двери домуса трибуна должны быть открыты день и ночь, чтобы каждый гражданин мог зайти и попросить защиты от кого угодно, включая консулов. Из Рима он может уехать только на сутки. Именно этих хлопот мне и не хватало в жизни.

— Не хочу подвести тебя. Все-таки не являюсь коренным римлянином, и это сразу станет известно, если выберут народным трибуном. Никто не будет оспаривать твой желание, но зачем сердить людей, которые тебя любят⁈ — мягко отказался я.

— Хорошо вам: не захотел — отказался! Одному мне приходится принимать все должности с их обязанностями! — обиженно произнес император.

— Это бремя власти, никуда от него не денешься, — посочувствовал я.

— Тогда я скажу, чтобы тебя назначили курульным эдилом. Говорят, ты построил инсулу, на которую теперь равняется весь Рим. Вот и поможешь городу застраиваться правильно, а не абы как, — принял он решение.

Я был уверен, что это шутка, точнее, брошенная от обиды фраза. Оказалось, что Октавиан Август фразы на ветер не бросает. Через два дня ко мне пришел гонец из Септы Юлии с приглашением прибыть туда для важного разговора. Я подумал, что возникли какие-нибудь терки с жителями моей второй инсулы. Жрецы обоих храмов, расположенных по соседству, постоянно жаловались, что им мешают ее жильцы. Как именно, не уточняли. Видимо, всего лишь тем, что живут рядом.

В Септе Юлии, довольно большом здании с высокими помещениями, меня встретил старый знакомый Векентий Глосия, который теперь квестор, на ступень ниже, но все равно при власти. Я был обязан принять перед ним присягу.

— Какую присягу⁈ — удивился я.

— Как магистрат. Ты избран курульным эдилом. В следующем году будешь следить за строительством в городе, — проинформировал он.

Эдилы — это представители народа в городской администрации. Их шесть: четыре плебейских и два курульных. Последние избираются из всадников и патрициев, но не обязательно, чтобы представители и этих слоев общества принимали участие в развитии города. Никаких знаков отличия не имеют, жалованье не получают. Следят за порядком в Риме. Имеют право наказывать физически (несвободных) и штрафовать всех, кроме жрецов, даже отнимая часть имущества, но решение может быть обжаловано в суде. Среди их обязанностей есть взяткоемкие — надзор за рынками, общественными зданиями (термами, публичными домами, постоялыми дворами…), чистотой на улицах, соблюдением мер пожарной безопасности — и не очень, типа надзора за строительством храмов.

— Беру самоотвод, — тут же заявил я.

— Какой самоотвод⁈ — возмутился квестор. — Хочешь быть оштрафованным и в ссылке очутиться⁈

Штраф бы я заплатил и согласился со ссылкой, если бы отправили в латифундию, но сейчас заведено выгонять в Грецию или Испанию, причем в маленький городок. Поэт Овидий, как я знал, окажется и вовсе в Томах на берегу Черного моря, где умрет от горя потому, что никто не понимал его стихи на правильной латыни.

Дома меня ждал удар в спину, когда сообщил жене, что по приказу Октавиана Августа избран курульным эдилом.

— По его личному приказу⁈ — удивленно переспросила она.

— Да. Предлагал мне стать народным трибуном, я отказался и в наказание стал эдилом, — рассказал я.

— Ты отказался стать трибуном⁈ — возмущенно воскликнула Флавия.

На ее лице появилось так знакомое мне выражение, которое частенько видел на лицах жен, не всех, правда. Его можно изложить цензурно следующими словами: «Удовольствия твоей маме! С каким удивительно нехорошим человеком я живу!».

— Хотел и от эдила отказаться, но предупредили, что буду сослан вместе с семьей на границу со скифами, — продолжил я издеваться над бедной женщиной. — Или ты не поехала бы со мной туда?

— Не говори ерунду! — гневно бросила она и, окинув меня взглядом, как раба, выставленного на продажу, более спокойно произнесла: — Курульный эдил — это тоже неплохо для начала государственной карьеры.

Наверное, прикинула, как я буду выглядеть в консульской тоге с широкой пурпурной полосой, жезлом из слоновой кости в руке и в сопровождении двенадцати ликторов с фасциями, и себя, семенящей сзади, как положено примерной жене. Только вот в будущем я не видел в списках консулов ни одного с греческим именем Александр, иначе бы запомнил и погордился за тезку. Разве что запишут под каким-нибудь другим.

Глава 70

Курульному эдилу никаких знаков отличия не полагается, но со мной начали здороваться чуть ли ни все подряд. Человек я приметный, а горожане очень быстро узнали, что за строительством храмов и не только в этом году будет присматривать по личному приказу императора бывший гладиатор Крокута, ставший всадником и богатым человеком. Да-да, это именно ему принадлежит та самая шикарная инсула возле Септы Юлия. Может, при нем и другие здания построят лучше, надежнее, чтобы хотя бы не разрушались, хороня под обломками жильцов. Я решил, что меня уж точно не изберут больше ни на какую должность, если буду исключительно честно и добросовестно относиться к своим обязанностям. Или где-то рядом. В Риме честным чиновником считается тот, кто ворует с неохотой.

Резонансное дело подвернулось в конце февраля. Точнее, сперва оно обещало быть проходным. Один ушлый строитель инсулы решил увеличить ее за счет города — вылез за пределы проданного ему участка, заняв около пассуса (двойной шаг, почти полтора метра) дороги в глубину и сорок пассусов в длину. Доброжелатели сообщили мне о его наглости. У меня теперь много желающих помочь, то есть настучать на ближнего своего. Я пришел, убедился, что так оно и есть, приказал передвинуть стену, которая уже поднялась до середины второго этажа, дал неделю на исполнение. Иначе будет наложен штраф и самовольную постройку разрушат рабочие, нанятые городом, и вывезут мусор за пределы Рима, а заплатит им строитель инсулы. К тому времени я уже урезонил пару шустряков, правда, не таких наглых, нарушения измерялись в палмусах (ладонь, двадцать два с небольшим сантиметра).

Дело было в субботу. В понедельник ко мне домой во второй половине дня заглянул верткий тип, одетый в зеленую верхнюю тунику, хотя на педика не похож. Якобы доложить о неполадках на строительстве храма богини Юноны, а на самом деле предложил пять тысяч сестерциев за то, что я закрою глаза на захват части дороги. Приказал рабам выкинуть его и больше ко мне не впускать. Первый пункт выполнили идеально, приземлился тип плашмя и долго ругался, развеселив зевак. Вдобавок мои рабы сообщили им, что так их хозяин приказал поступить со взяткодателем и пообещал, что остальных ждет такая же судьба. Слух об этом тут же разлетелся по городу.

Через день на ужин пришел тесть. Он приезжает в Рим по средам и в пятницу возвращается в свою виллу под Остией. За неполные два дня успевает выполнить все свои обязанности в офисе квестора, где ведет приходно-расходные книги, точнее, следит, как работают писари. Сперва пообщался с дочерью, выклянчив муки, сыра и вина. Во время трапезы он осторожно намекнул, что мне предлагают десять тысяч сестерциев за решение вопроса.

— Строит инсулу Паулинус Сестий, патриций, сын проквестора. Его отец поддержал Цезаря Августа, пусть и не сразу. С такими людьми лучше иметь хорошие отношения, — посоветовал тесть.

— Тит, я понимаю, что ты часть системы, где действует принцип «Ты мне, я тебе», но в мои дела не лезь. Я в магистратуре всего на год, и больше не вернусь ни за какие деньги. Так что скажи всем заинтересованным лицам, что я ни к чьим советам не прислушиваюсь, что родственные связи для меня пустой звук и все остальное, что сочтешь нужным. Я не обижусь. И больше ко мне с такими просьбами не приходи, — сказал я.

Он посопел, но принял к сведению. Правда, настучал дочке, что муж у нее та еще сволочь, несистемный человек. Как будто она не знала!

Ночью, удовлетворив себя и меня, Флавия спросила:

— Почему ты отказываешься от десяти тысяч сестерциев?

— Потому что это цена твоего отца, а я стою намного дороже, — ответил я на понятном ей языке.

Не говорить же, что таким способом избавляюсь от выборных должностей. Тогда мне мозг будут выедать в три раза чаще и в пять раз дольше. Как ни странно, ответ удовлетворил жену так же, как я ранее физически, больше с подобными вопросами не приставала..

В следующую субботу утром я приехал на объект. Там меня дожидался Паулинус Сестий, облаченный тогу с широкой пурпурной полосой патриция и сверху темно-красный толстый шерстяной плащ. Лицо холеное, носатое и с сочными алыми губами, какие хотели бы иметь многие женщины. Явно вырос в достатке и никогда не знал отказа ни в чем, а тут такой облом от скороспелого всадника. Не знаю, кому как, а мне люди в белых тогах с полосами или без кажутся клиентами терм, вышедшими на улицу охладиться. Наверное, поэтому я не смог сдержать улыбку.

Ее поняли по-своему, как радость лицезреть ясно солнышко, заулыбались в ответ и произнесли важным тоном:

— Я был уверен, что мой начальник стройки неправильно понял тебя. Плебеи такие бестолковые! Уверен, что мы сейчас уладим возникшее недоразумение. Поехали ко мне в гости, выпьем вина, поговорим, — и показал на двухместный портшез, который несли восемь рабов.

Насчет плебеев, которые сейчас обступили нас со всех сторон, держа дистанцию в пассус, я согласился с ним полностью, а вот по всем остальным пунктам сообщил:

— Никуда мы не поедем. Сейчас тебе при свидетелях вручат штраф на десять тысяч сестерциев. Если до понедельника не будет снесена часть здания, построенная за пределами проданного тебе участка, это сделают нанятые городом рабочие, и ты все оплатишь.

— Давай не будем горячиться. Я все-таки не последний человек в Риме… — напыщенно начал патриций.

— Да мне плевать, кто ты, — оборвал я и повернулся к своему секретарю Неро Ульпию, пожилому писарю из вольноотпущенников, тихому, забитому, всю жизнь беспрекословно выполнявшему чужие приказы: — Вручи ему постановление.

Оно было написано заранее на клочке папируса, потому что я не сомневался, что самострой не снесут.

Покраснев от смущения, секретарь произнес тихо и почти внятно:

— Паулинус Сестий, в присутствии свидетелей вручаю тебе извещение о штрафе в десять тысяч сестерциев за невыполнение приказа курульного эдила.

Патриций сделал вид, что не замечает протянутый ему листок папируса, заорал возмущенно:

— Тебе это просто так не сойдет! Я дойду до самого Цезаря Августа!

— Можешь прямо сейчас отправляться к нему, но сперва возьми постановление. Иначе получишь еще один штраф за оскорбление курульного эдила при исполнении служебных обязанностей в присутствии свидетелей, — спокойно произнес я

Наличие свидетелей является отягчающим обстоятельством. Где-нибудь в укромном уголке любого чиновника можно отмудохать и не понести наказания.

К утру понедельника инсула была разрушена до границы выделенного под нее участка. Когда я пришел туда с секретарем, рабочие на деревянных тачках перевозили блоки и обломки во двор, где хранились стройматериалы. Увидев меня, на улицу высыпало столько народа, будто пришел Октавиан Август собирать милостыню. Если обобщить сказанное ими, в следующем году меня мигом выберут консулом, если выдвину свою кандидатуру. Не стал говорить это Флавии, потому что не собираюсь разгуливать по городу в тоге.

История эта имела продолжение. Паулинус Сестий не пошел, как грозился, к Цезарю Августу. Наверное, ему объяснили, что должность курульного эдила я получил по приказу императора. Вместо этого он обжаловал мое решение в суде, потребовав отменить штраф и компенсировать понесенные убытки. Дело показалось мне настолько плевым, что я спокойно ждал назначенной даты. Ведь было явное нарушение городского закона, запрещавшего строить что-либо на дороге. Посеял во мне сомнения Квинт Амбросий, к которому я заглянул, чтобы отдать в рост деньги, полученные с жильцов первой моей инсулы. Сперва мы обсудили комету, которая пролетела над Римом. Предполагаю, что это была Галлея. Она появляется через каждые семьдесят пять с лишним лет. По идее должен был видеть ее много раз, но именно здесь это случилось впервые.

— Это не к добру! — высказал ростовщик общее мнение римлян. — Говорят, что умрет Цезарь Август.

— Нет, он еще поссыт на могилы всех, кто это говорит, — уверенно заявил я.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовался он.

— Пифия предрекла, — соврал я.

Как только я ни называл учебник истории! Надеюсь, простит меня.

— Все равно что-нибудь плохое случится, — сказал Квинт Амбросий.

— Каждый год случается что-нибудь плохое, так что можешь предрекать это смело, — шутливо посоветовал я.

Ростовщик улыбнулся краешками тонких темных губ, после чего молвил:

— Слышал, у тебя скоро суд с Паулинусом Сестием. Могу прислать своих клиентов.

— Не надо. Там все ясно. Выиграть он не сможет, — легкомысленно заявил я.

— Ты плохо знаешь римский суд. Он всегда на стороне патрициев, если только не судятся два представителя этого сословия, — сообщил Квинт Амбросий. — Я все-таки пришлю своих клиентов. Понадобятся — хорошо, нет — хоть что-то сделают, а то кормлю их бестолку.

Римляне обожают сутяжничать. Переплюнуть их смогут только пиндосы в двадцать первом веке. В римском суде нет государственных обвинителей. Процесс начинается после обращения частного лица, даже если это касается преступлений против государства. Проводятся заседания на Форуме под открытым небом. Судей в среднем тридцать, но может быть и двести, если процесс политический, во время которого можно блеснуть красноречием, заработать симпатии избирателей. Решение принимают простым голосованием. На него может повлиять претор, руководящий судьями, изложив собственное представление о должном и справедливом. В защиту обеих сторон могут выступать и поддерживать криками все, кто угодно. Этих людей называют адвокати. Так что будущие адвокаты — это порождение Рима. Как по мне, лучше бы он сделал аборт.

За неделю до суда мы встретились с Паулинусом Сестием у претора, руководившего судьями. Это был пожилой мужчина с короткими седыми волосами, равномерно размещенными на черепе. Слушая нас, он монотонно кивал головой, будто соглашаясь с каждой фразой. Истец повторил свои требования, ответчик, то есть я, не согласился с ними. После чего претор объявил дату, когда состоится суд, и мы разошлись по своим делам.

День был холодный. Участники процесса, включая меня, пришли в тогах. Поверх нее у меня темно-синий шерстяной плащ с длинными рукавами, благодаря которому выгляжу в собственных глазах не так глупо. Наряжаясь, долго вертелся перед трельяжем жены, чем сильно порадовал ее. Решила, что для меня важно чужое мнение. Не стал разочаровывать Флавию. Не сомневаюсь, что нахлебается этого во время процесса.

Началось заседание суда с выступления адвокати моего оппонента. Это был восемнадцатилетний юноша, его племянник по имени Публий Сестий. У знатных римлян выступление в суде — первые шаги в политической карьере. Желательно выиграть дело против знатного человека или громкое, заявить о себе. Подготовился он основательно, пришел с написанной речью, но не заглядывал в нее. Построена была по всем правилам ораторского искусства. Ему бы актером быть. Хотя политик — это почти коллега паяца. Главный упор в его речи был сделан на том, что подал в суд патриций, человек с незапятнанной репутацией, на бывшего гладиатора, торговавшего своим телом. Говорил долго, утомив судей и зевак.

У меня адвокати не было, хотя сам я не гожусь на эту роль. Когда окажусь в будущем, надо будет заполнить этот пробел, получить юридическое образование. Мне было, в общем-то, плевать, выиграю дело или нет. Деньги будет возвращать город. Поэтому выступил в свою защиту сам. Пока слушал Публия Сестия, пришла в голову пара умных мыслей. Сейчас узнаем, так же их оценят судьи или нет.

Встав перед судьями, которые, подложив под задницы кожаные подушки, сидели на каменных скамьях, расположенных полукругом, как в амфитеатре, толкнул короткую речь:

— Я согласен с адвокати моего оппонента. Доносчик (так называют обратившегося с заявлением в суд) — патриций, уважаемый человек, а я какой-то там никчемный гладиатор. Правда, император Цезарь Август возвел меня во всадническое сословие за заслуги перед Республикой на поле боя, а потом приказал избрать курульным эдилом, но он ведь вам не указ. Поэтому проголосуйте за хорошего патриция Паулинуса Сестия. Пусть и дальше строит инсулы на общественных дорогах, не боясь эдилов. Только учтите, что через несколько лет не сможете пройти по Риму, потому что такие же, как он, хорошие патриции застроят дороги инсулами. Будете протискиваться между ними боком.

После чего я развернулся и отошел к зрителям, где стоял в первом ряду справа, как ответчик. Некоторые улыбались мне и показывали жестами, что врезал правильно, хотя в исходе дела никто из них не сомневался. Судя по лицу Флавии, я в очередной раз не оправдал ее надежды. Жена прямо-таки требовала, чтобы я нанял толкового адвокати. У ее знакомых есть сын с блестящими ораторскими способностями, который поддержал бы меня за скромную оплату. Да что там деньги! Главное ведь выиграть процесс, стать знаменитым. С той короткой и некрасивой речью, что выдал я, шансов на это никаких.

К ее удивлению, суд проголосовал за меня почти единогласно. Думаю, что сработала ссылка на императора. Узкими улицами судей не запугаешь. Более того, за неправомерное обвинение курульного эдила доносчик был приговорен к штрафу в десять тысяч сестерциев. Видимо, судьям лень было подыскивать другую цифру. Надо было видеть лицо Флавии.

Я не удержался, поковырялся в ее ране:

— Если бы послушал тебя и нанял сопливого болтуна, точно проиграл бы.

Это был, наверное, первый случай в нашей совместной жизни, когда моя жена промолчала, а неизведанное пугает меня.

Глава 71

Каждый коренной римлянин — сутяжник, но не каждый сутяжник — коренной римлянин. Для вторых моя короткая победная речь в суде стала эталонной. Одолеть патриция — мечта многих из них. Я дал им надежду. Да и первым понравилось то, что я как бы похвалил оппонента и предложил судьям проголосовать за него. Это сочли новым ораторским приемом, начали изучать в школах, вырабатывать варианты применения и контрмеры. Клиентки докладывали об этом Флавии, а та пересказывала мне. Кто-то втолковал ей, что я действую нестандартно, поэтому и добиваюсь успеха. Раньше это казалось жене изъяном, несмотря на то, что мы стремительно богатели. Только победа в суде убедила Флавию, что муж всегда прав, даже если уверена в обратном.

Вторым плюсом стало то, что больше никто из застройщиков не спорил с курульным эдилом. Если я говорил, что нарушен закон, что надо снести построенное в неположенном месте, никто больше не пускал пузыри. Ругали, конечно, не без этого, но выполняли предписание и не предлагали взятки. Из-за этого я превратился в очень непопулярного человека для застройщиков и культового для плебса. Последнее сильно облегчило мне жизнь. Доброжелатели сообщали моему секретарю Неро Ульцию, где и кто нарушил закон, тот информировал меня — и карающий меч закона тут же настигал засранца. Вскоре доносить стало не на кого. Уверен, что застройщики просто передвинули свои планы на начало следующего года, когда выберут нового курульного эдила. К наступлению посевной мое постоянное присутствие в Риме стало необязательным. Так что я, как мой тесть, появлялся в столице раз в неделю на день-два, решал текущие вопросы, которые были вне компетенции моего секретаря, и возвращался в латифундию. Никого моя работа, так сказать, на удалёнке не удивляла. Большая часть римских чиновников, у кого есть вилла или латифундия поблизости, трудится именно так. Некоторые особо счастливые летом исполняют служебные обязанности, не вставая с клинии в собственной вилле где-нибудь в районе Неаполя.

Ездил я на коне. Трусцой дорога занимала часа три. Иногда, чаще на обратном пути, сворачивал в лес, охотился. Самой разной дичи все еще много. Если бы у меня жизнь не сложилась так удачно, можно было бы неплохо зарабатывать охотой. С голоду уж точно бы не умер. Привозил домой оленя или лань, улучшая рацион семьи и рабов, которых стало так неприлично много, что Флавия не успевает отругать всех за день. Впрочем, к ее эмоциональному характеру привыкли, не особо обращают внимание. Боятся моего спокойствия, потому что особо тупых или борзых просто продаю в соседние латифундии, где жизнь не такая хорошая. Рабы контачат друг с другом, обмениваются мнениями о хозяевах, об условиях жизни. Желающих перебраться ко мне среди них очень много. Мои рабы и выглядят приличнее, потому что ткани свои, не жалею. Иногда их по одежде принимают за вольноотпущенников.

Во время первой поездки в латифундию в середине марта встретил на дороге процессию, которая везла в Рим прах Марка Випсания Агриппы, почившего в возрасте пятьдесят один год, хотя все были уверены, что переживет своего болезненного друга Цезаря Августа. Он, как сообщили, подхватил лихорадку в Паннонии и отправился лечиться в Неаполь. Врачи приложили максимум усилий — и Марк Випсаний Агриппа таки не выжил. Октавиан Август похоронил его прах в своем мавзолее, построенном наподобие того, что в Александрии для Александра Македонского. На высокой платформе стояло сооружение диаметром девяносто метров и общей высотой сорок пять. В нем семь ярусов, каждый следующийу́же. На освободившемся пространстве на крыше предыдущего росли кипарисы, считающиеся у римлян деревьями смерти, скорби, траура. На седьмом стояла на постаменте бронзовая статуя Гая Юлия Цезаря Октавиана. Как мне рассказали, внутрь вел короткий проход к круглому коридору, из которого были два входа в другой круглый коридор вокруг центральной круглой колонны с большой квадратной нишей для праха пока что живого императора. Во внутренней стене второго коридора были три прямоугольные ниши для членов его семьи. Там уже стояла урна с прахом Марка Клавдия Марцелла, первого мужа и двоюродного брата дочери Октавиана Августа. Теперь к ней добавилась вторая с прахом Марка Випсания Агриппы. Император целый месяц носил траур по почившему другу.

Впрочем, это не помешало Октавиану Августу назначить самого себя великим понтификом после того, как через несколько дней на своей вилле в Лации умер Марк Эмилий Лепид, занимавший эту пожизненную почетную должность. Они были союзниками и были врагами. Победитель пощадил проигравшего и даже не лишил должности великого понтифика, но запретил появляться в Риме. Обе эти смерти списали на комету Галлею и, затаив дыхание, приготовились к третьей, самой главной. Даже скромняга-император уверен, что прилетала за ним, поэтому и назначил себя главным жрецом. Видать, надеется, что в подземном мире бог Плутон отнесется к нему благосклоннее. На всякий случай не выезжает из Рима и из своего домуса выходит редко. Мнительность — его крест.

Комета, если можно на нее свалить эти смерти, выбрала не императора. Вскоре умер консул этого года патриций Марк Валерий Мессала Барбат Аппиан. Консулом-суффектом, то есть исполняющим обязанности до следующих выборов, был назначен плебей Гай Вальгий Руф, друг Гая Цильния Мецената, потому что графоманил помаленьку с философским уклоном. Предполагая, что должность получил не без помощи друга, который вернул расположение императора. Через полтора месяца Гай Вальгий Руф умер. Консулом-суффектом назначили плебея Гая Каниния Ребила. В народе пошел слух, что комета прокляла эту должность, что вместо императора решила взять консулами. Самые азартные делали ставки на то, сколько протянет очередной ставленник. Больше трех месяцев никто не опускал ему. Не подозревая об этом, я помог сбыться их ожиданиям.

С Квинтом Амбросием у нас установились взаимовыгодные деловые отношения. Я храню у него деньги, пока не наберу на следующую большую покупку. Он выдает их под больший процент нуждающимся богачам под залог имущества. Раньше я выкупал заложенное, а теперь накапливаю на новую инсулу для среднего класса. Предыдущая оказалась доходнее самой первой, в которой живут все подряд.

Приехал я летом в Рим, закинул ростовщику деньги, заработанные на изготовлении зеркал и свечей и продаже меда. Заодно поболтали, обменялись новостями. Точнее, Квинт Амбросий поведал последние городские сплетни.

Напоследок я поинтересовался, заметив, что у ростовщика уменьшилась охрана:

— Опасность миновала?

— Да, договорились. Отец выкупил долги сына под обещание, что больше не дам ему денег, — ответил он. — Жаль, клиент был очень выгодный. Теперь придется ждать, когда умрет отец.

— Можно ускорить его смерть, — подкинул я идею.

— Это не так-то просто. Он занимает очень высокий пост, ходит с большой охраной, выделенной государством, — сообщил ростовщик.

— От яда не защитит никакая охрана, — подсказал я. — Особенно, если сын ждет не дождется смерти отца.

— Его и заподозрят в этом, а отцеубийц зашивают в кожаный мешок с собакой, петухом и змеей и бросают в Тибр, — напомнил Квинт Амбросий.

— Если сын сам пострадает, то никто не подумает на него. Есть такие яды, которые убивают не сразу. Если быстро опорожнить желудок, то наверняка выживет. Хотя возможен и печальный вариант, — сказал я.

— Ты сможешь достать такой яд? — спросил ростовщик.

— Без проблем и в любом количестве, — ответил я.

На неугодьях моих латифундий и в лесах рядом с ними растет много интересных трав, и я умею приготовить из них отменную отраву на любой вкус. Знания и навыки по этому вопросу, полученные от синоби, я отшлифовал во второй половине двадцать первого века и даже провел испытания на подопытной мрази, закончившиеся летальным исходом ее.

— Я поговорю с его сыном. Может, согласится. Ему невтерпеж дорваться до отцовских денег, — пообещал Квинт Амбросий.

С этой стороны я знал людей лучше ростовщика, поэтому заготовил снадобье. Когда собирался в Рим, Флавия провела ревизию моих вещей и обнаружила пузырек из толстого мутного зеленого стекла, заткнутый деревянной пробкой и узелок с перемолотым древесным углем.

— Это что такое? — поинтересовалась она.

— Лекарство. Изготовил из трав. Живот побаливает немного, — соврал я.

— У меня тоже крутит иногда. Дай и мне, — попросила она.

— Это очень сильное лекарство. Тебе пока рано принимать его, — честно сказал я,

Жена обиделась и ушла. Каждый раз одно и то же, только причины ссор разные. Флавия воспринимает каждую мою поездку в Рим без нее, как предательство. Если брать ее с собой, поездка будет продолжительнее раза в два-три, а то и растянется на неделю-две, а я не люблю надолго оставлять латифундию без присмотра в теплое время года.

Квинт Амбросий сообщил то, что я ожидал, и получил то, в чем нуждался его клиент.

— Это, — отдал я пузырек, — пусть выльет в кувшин с красным вином и перемешает, а вот это, — вручил узелок с древесным углем, — проглотит перед тем, как начнется пир. Поможет нейтрализовать яд, но не полностью. Так что не советую залеживаться на клинии, а идти в нужник и выблевывать все, что выпил. Скажет, что сразу почувствовал себя плохо. Решат, что поэтому и выжил. Затем пусть обязательно запьет молоком, чем больше, тем лучше, и ляжет в постель, сославшись на слабость, — проинструктировал я.

— А если и отец выблюет все? — задал вопрос ростовщик.

— Не из-за чего будет. Этот яд хорошо усваивается, не вызывает тошноту. Отец почувствует себя плохо среди ночи, когда будет спать. Если почувствует, — ответил я.

Судя по слухам, которые добрались до меня, второй консул-суффект Гай Каниний Ребил умер во сне. Рабы обнаружили утром холодное тело. Его сын с таким же именем чудом выжил. Молодой организм справился с отравой. Было несколько кандидатов на роль отравителя, но сын среди них не числился. На следующий день оклемавшийся Гай Каниний Ребил-младший пришел к Квинту Амбросию и взял в долг под высокий процент пару миллионов сестерциев на похороны отца. Пообещал расплатиться после продажи латифундии в районе Анконы, откуда происходил их род.

— Не хочешь купить? — спросил ростовщик. — Тебе продаст очень дешево.

Я ничего не взял за яд и противоядие. Гаю Канинию Ребиле сказали, что он должен услугу. Когда и как ее оплатить, передадут. Он согласился.

— Нет. Мне хватает мороки с теми двумя, что уже есть, — отказался я.

— Те деньги, что ты с них имеешь, стоят любых хлопот. Никогда бы не подумал, что латифундии могут быть такими прибыльными, — сделал он вывод.

— В умелых руках любое дело становится прибыльным, — без ложной скромности заявил я.

Третьим за год, что случилось впервые в истории Римской республики, консулом-суффектом стал плебей Луций Волузий Сатурнин. У него тоже есть сын, который ничего не должен Квинту Амбросию, что предполагает, но не гарантирует, долгую жизнь. Видимо, комета Галлея насытилась, потому что третий консул-суффект благополучно дотянул до января следующего года, когда в должность вступил консул, избранный летом.

Я тоже прилежно доработал на посту курульного эдила, оставив о себе два прямо противоположных мнения. Меня записали в категорию странных варваров, не понимающих основы римской жизни, в центре которых лежало кумовство и коррупция. Вердикт этот вынесли недалекие люди. Они привыкли мелочь по карманам тырить. Я взял свое оптом — купил всего за сто тысяч сестерциев большой участок земли в престижном районе между стадионом Доминиания и портиком Помпея.

Это был неправильный пятиугольник, что для римлян, привыкших к прямоугольным или круглым строениям, как серпом по яйцам, то есть разрушало основу их миропорядка. Собирались разбить его на три части, но покупатели были только на самую лакомую, за которую предлагали один миллион четыреста тысяч сестерциев, а две другие остались бы пустырями. Точнее, там появился бы какой-нибудь бомжачий самострой из говна и палок, что для данного района было неприемлемо. Вот тут-то в конце декабря и нашелся рисковый инвестор, за гроши купивший весь участок с обязательством построить на нем инсулу, а на свободном месте, если такое будет, возвести алтарь какого-нибудь бога или разбить парк.

Алтарей и храмов рядом и так завались, и два приличных платановых парка есть в портике Помпея. Туда будут ходить облагораживаться жильцы «неправильной», пятиугольной инсулы, которую я возведу на участке, заняв его полностью. Просто у нее будут секции разной ширины, даже непривычной для римлян. При наличии застекленных окон во внешних стенах здания длинная узкая комната переставала быть неуютной. Ее можно разделить на две части, создав в дальней меньшей темную нишу-спальню, как любят аборигены, а большую использовать, как гостиную или кабинет хозяина.

Факунд Новий первым удивленно гмыкнул, выслушав, что ему предстоит построить.

— Придется решать много непростых задач, — предупредил он.

— А как иначе⁈ — произнес я. — Зато ты станешь архитектором самой необычной инсулы в Риме. Весь город придет, чтобы посмотреть на нее.

Мои слова запали в сердце ученого, что сильно увеличило сроки реализации. Факунд Новий решил претворить в жизнь все свои идеи, которые ранее не укладывались в чисто коммерческие проекты. Пришлось урезонивать, иначе превратит здание в шедевр эклектики.

— Талант — это стиль, а бездарность в пальце (менее двух сантиметров) от него. Отсекай лишнее; оставляй только то, без чего нельзя, — напомнил я.

— За тобой надо записывать, а потом издать сборник умных советов! — шутливо произнес он.

Не стал разочаровывать его, сообщать, что люди предпочитают давать советы, а не исполнять чужие. Жизнь человека — это повторение тех же ошибок, что совершили его предки.

Глава 72

Новый год Октавиан Август начал с того, что заставил Тиберия Клавдия Нерона развестись с женой и вступить в брак с его дочерью Октавией, ставшей вдовой после смерти Марка Випсания Агриппы, матерью пятерых детей, последнего из которых родила после смерти мужа. Злые языки утверждали, что покойному в этом случае помогли. Уж больно у единственной дочери императора была потрепанная репутация. Жених отбивался руками и ногами от такого счастья, но был вынужден уступить. После свадьбы он тут же умотал воевать в Паннонию. Чем больше римляне захватывали территорий, тем больше становилось врагов.

Попытка сбежать от жены оказалась неудачной, потому что император отправил свою дочь вслед за ее мужем, приказав не возвращаться без ребенка. Впрочем, до самой Паннонии она не добралась, слишком опасно, осела в Аквилее, последнем крупном римском городе на границе с недавно завоеванными территориями, где была база армейской группировки, и от кого-то залетела. Злые языки утверждали, что Тиберий Клавдий Нерон не виноват. В январе следующего года Октавия родила сына, которому по римской традиции дали имя Тиберий Клавдий Нерон, и тут же вернулась в Рим. Через четыре с половиной месяца мальчик умер. Не буду повторять, какие версии выдвигали горожане. Люди так жестоки к шлюхам, ни капли сочувствия.

Летом случилось другое несчастье. Децим Клавдий Друз упал с лошади, сломал ногу и через месяц умер от гангрены, вроде бы. Это же как лекарь постарался! Полководцу посмертно был присвоен конгомен Германик (Германский) за победы над варварами, который унаследуют его потомки, и возведена триумфальная арка на Аппиевой дороге. Урну с прахом поставили в мавзолее Августа.

За семейными хлопотами Октавиан Август забыл обо мне к огромной моей радости. По римским законам в течение десяти лет меня нельзя избирать эдилом и двух лет — на любую другую должность, но императору никто не указ.

Я занимался своими латифундиями и возведением инсулы, которое шло очень тяжело, медленно. Поскольку у меня уже был опыт строительства двух инсул, заранее предположил, что денег и времени потребуется в полтора раза больше, и почти угадал. Изрядный стартовый запас у меня имелся, а остальное заработал по мере строительства. Пришлось помотаться в теплое время года между латифундиями и Римом, зато и там, и там дела шли хорошо. Возвели здание за двадцать месяцев, закончив к концу августа — самое лучшее время для сдачи жилья в аренду. Те, у кого есть возможность переждать летнюю жару в сельской местности, возвращались в Рим. Управляющим я назначил Зенона Новия, который хорошо справился с предыдущей инсулой, наладив в ней жизнь, нетипичную для подобных строений. Часть богатых жильцов из нее перебралась в новую, сняв квартиры побольше и подороже. Остальное жилье расходилось довольно живенько. При этом посмотреть сдаваемые квартиры приходили целыми толпами. Весь Рим должен был знать, что за чудо-чудное мы построили.

Утром третьего дня я заявился в новую инсулу, чтобы проконтролировать заселение, забрать предоплату новых жильцов за полгода наличными или векселями. В центре двора, кроме детской площадки, вкопали по совету Зенона Новия каменные опоры длинного стола мест на сорок и двух лавок по обе стороны его. Оказывается жильцы предыдущей инсулы полюбили в теплое время года отмечать во дворе самые разные праздники, но мест за небольшими стационарными столами не хватало, поэтому приносили из квартир свои, а потом тащили обратно. Мы облегчили им жизнь. Если и за длинным столом мест не хватит, тогда поступят, как раньше. Мои рабы выставили на него глиняный кувшин литров на десять с белым вином прошлогоднего урожая из моей винодельни, второй литров на пять с чистой водой из фонтана, чтобы разбавлять слишком сладкий напиток, полдюжины бронзовых чаш и корзину с только созревшими грушами и яблоками, аромат которых разносился по всему двору. Сами выпьем и закусим, угостим будущих квартирантов и прорекламируем мой товар. Я раздал часть яблок и груш детворе — завлек в свои сети неокрепшие юные души, сделав пожизненными покупателями моих фруктов. Вкус из детства лучший на всю оставшуюся жизнь.

Выпили мы, начали болтать о том о сем, как вдруг у входа во двор началась суета. Я было подумал, что кто-то напал на нас. Непонятно только, кто и, главное, зачем? Враги у меня есть — куда без них⁈ — но не время и не место для сведения счетов. Во двор зашел в сопровождении многочисленной свиты сам Октавиан Август, облаченный в длинный пурпурный солдатский плащ. Если бы на нем была еще и тога из некрашеной дерюги, я бы сделал вывод, что видел всё самое невероятное. Нет, всего лишь красная туника с длинными рукавами и золотым шитьем по вороту и подолу. Под ней еще несколько разных цветов. На ногах солдатские калиги в варианте для богачей — с золотыми гвоздями и бляшками и чулками из тонкой кожи.

— Хорошо, что застал тебя здесь! — после обмена приветствиями заявил император.

— Вина с фруктами? — первым делом предложил я.

— Сперва покажи, что ты тут настроил, а потом выпьем и поговорим, — предложил он.

Мы поднялись на второй этаж, где все квартиры уже были заняты, но хозяева вывалили на галерею, идущую вдоль стены на каждом этаже, потому что услышали крики, что приехал Цезарь Август. Они с радостью показали правителю свои апартаменты. Наверное, года три не будут мыть полы, по которым ступали ноги такого знатного гостя. Не знаю, когда и зачем он посещал инсулы, но точно знал, чем квартиры в моей отличаются от остальных.

— Да, неплохо получилось. Побольше бы таких инсул, — сделал он вывод, когда спускались во двор по лестнице в противоположном конце его. — Сам все придумал?

— Вместе с Факундом Новием. Он руководил стройкой, — поделился я лаврами с другом-клиентом, который семенил позади нас.

— А я думал, куда это он пропал⁈ — шутливо обиделся Октавиан Август.

— Украшал твою столицу, — подсказал я.

— Вы просто молодцы! — похвалил император.

Можно считать, что Факунд Новий теперь будет широко известен не только в узком кругу римских ученых и архитекторов.

Мы сели за стол: император с приближенными по одну сторону, а мы с ученым по другую. Остальные стояли. Мои рабы наполнили чаши вином, разбавленным водой, угостили гостей, начав с Октавиана Августа, хотя я никаких указаний не давал.

— Какое восхитительное вино! Где можно купить в Риме? — спросил он.

— Привезу тебе послезавтра из латифундии, — пообещал я.

— Буду ждать с нетерпением, — сказал он, после чего спросил строго: — Почему я не вижу тебя в сенате? Ты же служил магистратом, ценз в миллион сестерциев имеешь.

— Потому что биографией не вышел, — ответил я.

— Бывших гладиаторов не зачисляют в сенат, — тихо подсказал секретарь Юлий Марат, стоявший за спиной своего господина

Он был одним из немногих, кто знал, как я стал римским гражданином, и помалкивал, иначе бы весь Рим был в курсе.

— На тебя этот закон не распространяется, — произнес император. — Чтобы на следующем заседании присутствовал.

Хотел было отказаться, но его лицо как бы превратилось в лицо Флавии, и я мысленно перекрестился — свят!свят!свят! — и передумал.

— Мне говорили, что ты очень хорошо показал себя в должности эдила, поэтому тебя изберут претором на следующий год. Будешь отвечать за общественные здания в Риме, приведешь в порядок построенные моим почившим другом Марком. Мне жалуются, что их порядком запустили, разворовали. Заставишь восстановить всё. Не церемонься. Я поддержу любое твое самое строгое наказание, — сообщил Октавиан Август.

Претор имеет право приговорить вплоть до смертной казни. Уверен, что через пару часов всем заинтересованным лицам передадут обещание императора, так что мешать мне и уж, тем более, судиться не отважится никто.

— И для тебя у меня есть поручение, — обратился он к Факунду Новию. — Я сейчас строю новый форум. На нем будет храм богу Марсу-Мстителю. Хочу, чтобы ты спланировал его и возвел.

— Это большая честь для меня! — пафосно заявил ученый.

Я уже давно сделал вывод, что такие средства связи, как телеграф, радио, телевидение, телефон, включая его мобильную версию, не сильно изменили скорость распространения слухов, потому что их количество росло с большим опережением. Сейчас новостей мало, поэтому разлетаются быстро. Проводив Октавиана Августа, я поскакал в латифундию, чтобы утром отправить амфору вина в подарок императору. Нигде не останавливался, но к моему прибытию Флавия в мельчайших подробностях, которые упустил я, знала о визите императора в новую инсулу. Меня встретила жена сенатора и будущего претора, важная, надменная.

В Римской республике существует карьерная лестница, называемая «Путь чести», которая в последние полвека, после появления неофициального единовластия, начала разрушаться. Раньше занять должность можно было, только достигнув определенного возраста, а во второй раз — только через десять лет. Сейчас это не обязательно, если прикажет император. Я стал эдилом на два-три года раньше, чем мне стукнуло в этой эпохе. Первая, желательная, но необязательная ступень — военный трибун. Я им побывал, воюя против веннонетов. Можно просто потусоваться при штабе легиона год-два и вернуться в Рим, а можно дослужиться до легата легиона, и тогда претендовать на более высокую политическую должность. В первом случае в двадцать восемь (патриций) или тридцать (плебей) и более лет становились квестором, в тридцать шесть — эдилом, в тридцать девять — претором и в сорок (патриций) или сорок два (плебей) — консулом. Была еще должность диктатора, на которую выбирали на полгода в критический для страны момент, но теперь, пока неофициально, она стала постоянной и называлась «император». Отслужив положенный год, претор и консул становились пропретором и проконсулом и отправлялись руководить какой-нибудь провинцией. Это был способ быстро возместить убытки, понесенные во время избирательной компании. Симпатии плебса стоят дорого, а наверняка есть и другие расходы, о которых не говорят вслух. Заключительной ступенью была должность цензора, избираемого на полтора года и только один раз, но уже было одно исключение. В его обязанности входила перепись граждан и их имущественного ценза, надзор за нравами с правом исключения из сената и сословия, контроль за расходованием государственных денег… Так что с первого января я буду в одном шаге от консула, несмотря на то, что на три-четыре года моложе, чем надо для занятия этой должности.

— И как это ты не отказался от сенаторства и преторства⁈ — со смесью восторга и легкой издевки поинтересовалась Флавия.

— Испугался, что жена задушит ночью, — чистосердечно признался я.

— Опять шутишь? — задала вопрос она, потому что до сих пор не всегда въезжает, когда я серьезен, а когда не очень.

— В каждой шутке есть доля шутки, — произнес я неведомую ей истину.

— Надо будет приготовить помещение для ликторов, — перешла жена к делу.

Претора при перемещении по Риму сопровождают два ликтора с фасциями, а за померием — миля от крепостных стен — шесть.

— Нельзя делать заранее, плохая примета, — остановил я.

— Ой, точно! — спохватилась она. — Подождем до выборов.

— Утром надо отправить амфору вина и пару корзин фруктов Цезарю Августу, — сказал я.

— Уже все готово, — сообщила она. — Я не знала, сколько надо будет, поэтому отвезут всего по пять. Остальное раздадим друзьям. Надо будет собрать всех. Я передала, чтобы мои родители приехали. В нашей семье такое радостное событие!

— Насколько я помню, твои родители долго кривились, выдавая дочь замуж за бывшего гладиатора, — напомнил я.

— Не говори ерунду! — обиженно воскликнула Флавия. — Они сразу догадались, что у тебя большое будущее. Надо только направлять в нужную сторону.

Каждая жена уверена, что муж добился успеха, благодаря ее советам, а если сделал, как она говорила, и влип, сам дурак, надо было думать своей головой.

Глава 73

Меня карьера в Римской республике не интересует ни капельки. Я знаю, что моего нынешнего имени в списках консулов, диктаторов, цензоров, триумфаторов не будет. Так что рвать задницу смысла нет. Зато Флавия не верит в «пророчество друида», поэтому кровь из носу хочет стать консульшей. Она римлянка до кончика ногтей, а для каждого гражданина Республики нет большего счастья, чем плевать на соотечественников с высоты своего положения в обществе. В последние неполные две недели до выборов она перебралась в Рим, и мой домус превратился в избирательный штаб. Поскольку я уже как бы избран, напрягаться не надо, борьба шла за другие должности для клана, к которому принадлежат Летилии. К моему удивлению, это довольно большая стая. Когда мы с женой были гладиаторами, они забыли о родстве. Теперь вот вспомнили, причем все сразу. Кроме них к нам наведывались представители других сильных кланов, вели переговоры с Флавией и ее отцом, перебравшимся с виллы к нам «на пару ночей». Поскольку я в фаворе у императора, с кланом, в который вхожу, хотят дружить все. Шел торг, сколько и каких должностей отдадут Летилиям и в обмен на что. Это тупой плебс уверен, что выбирает он, а на самом деле места распределяются далеко за пределами избирательных участков.

В Риме существуют два вида комиций (народных собраний): центуриатные и трибутные. Первые выбирают преторов, консулов и цензоров, вторые — квесторов и эдилов и голосуют за важные законы. Все мужское население поделено на сто девяносто три центурии и тридцать пять триб. У каждой центурии один голос. Внутри каждой проходили выборы, определялся кандидат, а потом уже выборщик, представитель центурии, представлявший его. Первыми голосовали центурии из состоятельных людей. Одна из них по жребию получала право начать выборы, и ее кандидат объявлялся, служа камертоном для остальных. Остальные выборщики голосовали тайно, передавая покрытую воском табличку с именем своего кандидата. Если первые девяносто восемь совпадали, выборы заканчивались. Такое случалось очень часто, и беднота даже не успевала проинформировать о своем кандидате. Трибутные комиции проводились одновременно и в одном месте. Это был деревянный загон без крыши с тридцатью пятью отделениями по количеству триб. Избиратели заходили в них по узкому помосту, получали восковую табличку, стилусом рисовали на ней инициалы своего избранника и бросали в урну, сплетенную из лозы, за которой присматривали охранники. Поскольку большая часть читать-писать не умела, выцарапывали буквы, которые прикажет-покажет патрон. Представитель трибы пересчитывал их, определял победителя и голосовал от имени своей трибы. Как я понял, пиндосы украдут у римлян свою избирательную систему.

Я не хожу на выборы. У меня к ним отвращение с советских времен, когда голосовали за единственного кандидата, выдвинутого местным отделением партии коммунистов. Мне многие рассказывали, что вычеркивали в бюллетене его имя, но каждый раз кандидат набирал все сто процентов голосов. Феерия лицемерия. Мой отец много лет был председателем избирательной комиссии и рассказывал, что они даже не проверяли бюллетени, не тратили зря время. Партия сказала: «Выбрать этого» — народ ответил: «Есть». В Риме хотя бы видимость создают, пусть и с предсказуемым результатом.

В наступающем семьсот сорок пятом году от основания Рима консулами будут разбогатевшие плебеи Гай Марций Цензорин и Гай Азиний Галл. Кстати, первый — потомок человека, который был цензором дважды. Отсюда и погоняло. По именам консулов назовут год. Одним из двенадцати преторов был избран некий всадник по имени Александр Октавий, причем голосование закончилось досрочно. Худородному клану, к которому принадлежу я, достались еще и одно место народного эдила и два квесторских. Для начала неплохо. Дальше они будут помогать подтягивать других родственников. Кое-кого обеспечат на год работой. Мне предложили в помощники якобы толкового шестнадцатилетнего юношу Аврелия Летилия, но я сразу отказал. Мне нужен был человек, который знает всю подноготную Рима и при этом безынициативен и не амбициозен. Именно таким был Неро Ульпий, мой секретарь в бытность эдилом. Я забрал его к себе на бо́льшую зарплату, а рекомендованного юношу сделал его помощником. Пусть поучится у опытного чиновника. Может, это не понравилось Аврелию Летилию, получившему свое имя, которое переводится, как «золотой», из-за рыжих волос, но вида не подал. Не думаю, что у него куча предложений на должности хотя бы такого уровня. Самое большее, на что может рассчитывать без связей и опыта работы — это место писца в какой-нибудь канцелярии. Хотя, может быть, именно на полученную должность он и метил, но на всякий случай задрал планку: вдруг проскочит⁈

Девять преторов возглавляют девять судебных коллегий, каждая из которых занимается своим видом уголовных дел. Десятый руководит отношениями с другими государствами, а остальные двое выполняют поручения сената. Типа я действую не от имени Октавиана Августа, а мои коллеги поручили.

В сенате сейчас должно быть не более шестисот человек, но обычно меньше, несмотря на то, что должность пожизненная. За службу ничего не платят, трудишься за престиж. Цензоры раз в год-два проводят чистки, удаляя провинившихся. Самая частая причина — занятие предпринимательством или потеря имущественного ценза из-за того, что не занимался предпринимательством. Обычно заседания проводились в календы (первое число месяца) или иди (тринадцатое или пятнадцатое) в курии при Римском форуме, больше похожей на амфитеатр, но однажды, когда решали, сколько денег выделить на ремонт культовых сооружений, состоялось в храме Аполлона, покровителя Октавиана Августа. Для решения срочных вопросов кто-нибудь из старших магистратов мог созвать в любой день. Мероприятия эти очень скучные. Кворум всего двести человек, но набирается не всегда. Кому-то, как мне, избранному претору, можно сачковать официально. Занят, тружусь на благо Рима. Остальные косят, как умеют, хотя могут нарваться на штраф, а при систематическом отсутствии на заседаниях и вылететь. Заправляет в сенате принцепс — самый уважаемый из самых старых сенаторов. Вынесенные на голосование вопросы обсуждаются, взять слово может каждый в порядке очереди, но не всегда. Иногда сенатор, предлагающий новый закон, хочет протолкнуть его без осуждения, и тогда его оппоненты начинают кричать «Консультации!». Обязан выполнить их требование.

Как я понял. Октавиан Август протолкнул меня в сенат, чтобы иметь больше клиентов. Он все еще время от времени изображает, что не тиран, что руководит республикой, и сенаторы подыгрывают, накладывая вето на некоторые его не самые важные указы. Я нужен, чтобы это случалось как можно реже. В таких случаях ко мне и не только приходил посыльный от императора и говорил, на каком заседании я обязан присутствовать и как проголосовать. Что я и делал, потому что проблемы республиканского Рима интересовали меня постольку поскольку.

Я теперь разгуливал по городу в сопровождении двух ликторов с фасциями. Они, меняясь по собственному графику, который я так и не смог просчитать, жили в моем домусе в специально выделенной им комнате и дули мое вино в непомерных количествах. Даже позавидовал их службе. Когда мне надо было съездить в латифундию, предупреждал за день. Утром в порту ждала шестнадцативесельная лодка, принадлежавшая преторианской гвардии. Она доставляла меня вместе с членами семьи и шестью ликторами в Остию, где ждала, если возвращался в тот же день или на следующий, или приплывала в указанную дату. Я не имел права покидать Рим более, чем на десять дней. К началу лета и ужасной жары дел в столице осталось мало, поэтому я уезжал в латифундию на девять дней, возвращался на два-три и опять уматывал. Никто не возмущался. Главное — результат, а он был и довольно резонансный.

Первым делом я занялся самыми большими общественными термами Рима, построенными Марком Випсанием Агриппой и носящими его имя. При его жизни вход в них стоил один асс (четверть сестерция). Они были самыми новыми, удобными и дешевыми, количество посетителей зашкаливало, поэтому собираемых денег вполне хватало на эксплуатационные расходы и текущий ремонт здания, город ничего не вкладывал. Теперь вход стоил в два раза дороже и из бюджета добавляли сто тысяч сестерциев, но термы стремительно ветшали. Заправлял ими эдил, в обязанность которого входил присмотр за зданиями для общественных нужд. Каждый год это был другой человек, получавший вместе с должностью неслабый источник дохода. Тратить эти деньги на ремонт или благоустройство терм было для него безумием.

В этом году халява должна была достаться Нумерию Вентидию, мужу пожилому и степенному с морщинистым лицом философа-праведника, получившему должность во второй раз. Во время первого он влип в скандал со взятками при строительстве храма богини Венеры. Наверное, поэтому следующий заход состоялся только через восемнадцать лет, а не десять, как разрешает закон. Так понимаю, это степенный неудачник, раз уж нарвался на меня. Может быть, это было не случайно. Узнав, что меня изберут претором, который займется проверкой дел в общественных зданиях, умные решили переждать годик, кинули на расправу Нумерия Вентидия, отдав второе по доходности место. Лучше считается только контролировать работу рынков. Там суммы взяток меньше, зато почти каждый день.

Во время первой встречи новый эдил смотрел на меня, как побитая собака, хотя именно он пока ни в чем не виноват.

— Все выделенные в этом году деньги на ремонт зданий, построенных Агриппой, пройдут мимо тебя. Занимайся лупанариями (публичными домами) и постоялыми дворами. Я туда лезть не собираюсь, если не будешь наглеть, — проинформировал его.

Судя по лицу, мигом растерявшему праведность, эдил ожидал чего-то более сурового. На женщинах легкого поведения не поднимешь тяжелые монеты, но это лучше, чем ничего.

Я откатил цены на посещение терм Агриппы до одного асса и провел через сенат указ, запрещающий впредь повышать их. Все были уверены, что выполняю распоряжение Цезаря Августа, поэтому проголосовали без прений и единогласно. Я сразу стал самым популярным политиком среди римского плебса. Многие сочли это подготовкой к консульским выборам, право на которые я получу через два года или даже раньше, если император примет такое решение. Они не знают, что во время визита к Октавиану Августу, который похвалил меня за инициативу с термами Агриппы, я рассказал ему о предсказании друида, запретившему мне даже думать о должностях римского консула или цензора.

— Я, простой охранник, не римлянин, тогда сильно удивился, услышав его слова. Где я, а где Рим и эти должности⁈ — добавил я красочную деталь.

В отличие от моей жены, император очень мнителен, верит в приметы и предсказания, поэтому пообещал:

— Что ж, с богами лучше не спорить, но буду привлекать тебя к другим делам.

— Пожалей, у меня и так много врагов! — как бы в шутку взмолился я.

— Именно поэтому ты мне и нужен, а то вокруг меня только те, кто старается сохранить хорошие отношения со всеми в ущерб общему делу, — сказал он.

Я провел открытый тендер на ремонт терм Агриппы и проследил, чтобы победитель выполнил все, что было в договоре. Количество врагов и почитателей у меня резко выросло. Я подкинул римским патрициям новый способ зарабатывать популярность в народе, двигаться по пути чести. Впрочем, они и сами знали, но не брать взятки считается сейчас дурным тоном.

Летом сенат сделал Цезарю Августу подарок, который просуществует не менее двух тысячелетий: месяц секстилий (шестой, потому что раньше год начинался в марте) был переименован в август. Четыре после него сохранят свои номера две с лишним тысячи лет и, наверное, более, хотя номера не будут совпадать. Странно было, что выбрали не сентябрь, в котором родился император. Может быть, какой-то провидец шепнул сенаторам, что именно в августе умрет Гай Юлий Цезарь Октавиан Август. Типа тонкий троллинг, который он так и не просек.

Во второй половине декабря, чтобы мне не подкинули еще какое-нибудь поручение, пока занимаю должность претора, я доложил императору, что все общественные здания, построенные его покойным другом Марком Випсанией Агриппой, приведены в порядок. В ближайшие года три-четыре можно не беспокоиться о них.

— Ты заслужил награду. Выбирай, в какой провинции хочешь послужить пропретором с ипериумом проконсула, — предложил Октавиан Август.

Провинции сейчас делятся на императорские и сенатские. В последних всего в две — Африку и Азию — назначались проконсулы, а в остальные — пропреторы. Империум проконсула обозначал, что я, несмотря на то, что являюсь пропретором, буду иметь в провинции высшую исполнительную власть, управлять не только гражданскими, но и расположенными в ней легионами, объявлять войну и заключать мир, распоряжаться жизнью и имуществом подчиненных. Да, отвечу за свои деяния перед сенатом или императором, но это будет потом.

Далеко уезжать мне не хотелось, поэтому спросил:

— Можно в Иллирик?

Император радостно улыбнулся:

— Именно эту провинцию и хотел тебе предложить! Там все еще неспокойно, и нужен решительный человек с опытом ведения войны в горной местности. Жаль, Децим Друз погиб! Ты будешь достойной заменой ему!

ИМХО, это его пасынок был достойной заменой мне, а не наоборот.

Глава 74

Консулами следующего года выбрали Тиберия Клавдия Нерона и плебея Гнея Кальпурния Пизона. Как предполагаю, пасынку дали консульство взамен триумфа, который он заслужил, воюя с германцами. Я с удовольствием сложил обязанности претора и на пару месяцев, изредка наведываясь в Рим, умотал в латифундию, где наладил производство зеркал. Еще не все римские богачи обзавелись трюмо или трельяжами. Какое-нибудь мое изделие наверняка доживет до двадцатого или двадцать первого века и вгонит археологов в непонятное. Будут ломать голову, как древние римляне, не имея представления о химии, получали нитрат серебра и тетрахлорид олова, которым обрабатывали стекло перед нанесением серебряной пленки? Наверняка придумают невероятное объяснение, напрочь отметающее вмешательство образованного попаданца из будущего.

Перед отъездом в Иллирик строго-настрого приказал Вогану не пускать моего тестя на территорию латифундии и, тем более, позволять ему вмешиваться в ее управление или забирать деньги. Только после получения моего послания, в котором будет известное нам обоим слово на кельтском языке. Вдруг мне срочно потребуется уйма денег на выкуп или решение других проблем. Впрочем, я прихватил с собой небольшой мешочек золотых ауреусов.

Вместе со мной на службу отправились жена и сын, которому в этом году стукнет шестнадцать. Флавия поехала потому, что не может жить без поедания свежих мозгов. Хотела и дочек прихватить с собой, но я запретил. Они остались с дедушкой и бабушкой в нашем римском домусе. Тит Октавий уже признан совершеннолетним и зарегистрирован, как гражданин Рима из сословия всадников. По мнению его матери, ему нужно делать карьеру, которую желательно начать со службы военным трибуном в римском легионе в Иллирике. Я научил сына пользоваться самым разным оружием верхом и в пешем строю. Пусть опробует все в настоящем деле, если подвернется оказия. Если нет, будет рассказывать, что подвернулась. Вместе с ними в моей свите еще одиннадцать разновозрастных оболтусов из нашего клана. Кого-то пристрою в легионы, кого-то — в свою администрацию. Тоже неплохое начало карьеры. Римляне любой выезд за померий считают подвигом, а за службу в провинции требуют триумф. Как и жители других столиц во все века, они искренне уверены, что за пределами их любого города жизни нет, терра инкогнита.

Я и сын ехали верхом на боевых лошадях, которых решил прихватить с собой. Флавия — на арбе, нагруженной ее барахлом, без которого она не сможет прожить в Иллирике ни дня. Странно, что для путешествия в Индию столько не надо было. Правда, и не имела в то время почти ничего. Родственники шагали пешком. С непривычки растерли ноги в первый день, после чего каждое следующее утро начиналось с их нытья. Двигались по горной дороге. Знаменитой римской пока нет, хотя это кратчайшее расстояние между Римом и западным берегом Адриатического моря. Движение на ней по нынешним меркам довольно интенсивное. Меня, как пропретора с консульским империумом, сопровождала турма преторианцев, поэтому к нам присоединялись купеческие караваны и пешеходы, идущие в ту сторону. В итоге караван растягивался на несколько километров. Вторая часть пути, когда дорога все чаще шла вниз, далась легче. За день преодолевали больше тридцати километров. В конце восьмого добрались до города-порта Теате, расположенного на восточном берегу Апеннинского полуострова почти напротив иллирийского города-порта Салона, который сейчас был столицей провинции и находился на западном берегу Балканского полуострова.

Там нас ждала военная трирема. Если выразиться точнее, проводила время, не переутомляясь службой. Навигация торговых галер еще не началась, так что и военным делать пока нечего. Главная их обязанность — патрулирование этой части моря, борьба с пиратами, которые появляются время от времени в небольших количествах, и их быстро зачищают. Селение, заподозренное в пиратстве или пособничестве морским разбойникам, окружают и всех юношей и молодых мужчин продают в рабство с правом дать волю не ранее, чем через двадцать лет.

Я съездил к триреме вечером, после того, как расположился за государственный счет на небольшом постоялом дворе на радость хозяину его, потому что других постояльцев не было. Галера была старая, на дрова пора пускать. Может быть, именно поэтому использовали здесь, где работы меньше. Триерархом служил пожилой мужчина, рослый по местным меркам, полный, с хрипловатой отдышкой. Во время ходьбы руки держал выставленными вбок, из-за чего напоминал пингвина. Скорость передвижения была примерно такая же. Трап, опущенный с носовой части вытащенной на берег галеры, прогибался под этой тушей и жалобно скрипел. Галька под его ногами хрустела, как чипсы на зубах. Поскольку я был в сопровождении конных преторианцев, триерарх сразу догадался, кто прибыл.

— Утром снимаемся на Салону, — предупредил я.

Он посмотрел на меня не сверху вниз во всех смыслах слова, как привык, а малость снизу вверх и важно произнес:

— Если будет погода.

Я принял это за обычное предупреждение, но, когда утром со своей свитой и барахлом прибыл на берег моря, трирема не была готова к отплытию. Более того, делать это явно не собирались в ближайшее время. Триерарх отсутствовал, как и большая часть экипажа. Хотя погода благоприятная. Дул сухой теплый южак баллов шесть и волны поднимались не выше полуметра. В этих краях опасны ветра северных румбов.

— Срочно сюда триерарха и всех остальных членов экипажа! — рявкнул я матросам, стоявшим на полуюте и удивленно пялившимся на нас. — Если через полчаса не выйдем в море, вы все будете уволены без права восстановления!

Счесть мои слова шуткой мешала турма преторианцев, которой не терпелось поскорее отправиться домой, но не могли это сделать до тех пор, пока трирема не отправится в плавание. Часть матросов ломанулась сзывать остальных членов экипажа, а остальные занялись погрузкой нашего барахла и лошадей. Последнее было не самой легкой задачей, особенно, если лошадь ранее не перевозили по морю, а именно такими были обе наши.

Триерарх появился минут через десять. Шел настолько быстро, насколько мог, и пыхтел, как паровоз. Галька хрустела под его ногами, как грецкие орехи под молотом.

Триерарх остановился у трапа и, глядя на меня, стоявшего на полубаке, не поздоровавшись, возмущенно крикнул:

— В чем дело⁈ В такую погоду я никуда не поплыву!

— Отправимся без тебя, — спокойно произнес я.

— Это не так просто, как тебе кажется! — огрызнулся он.

— Мы с мужем плавали в Индию на своем корабле, — вмешалась Флавия, стоявшая рядом со мной, которая, если за день ни разу не похвасталась, считает, что прожила его зря.

Не знаю, что больше — моя спокойная решительность или хвастовство моей жены — подействовало на триерарха, но сразу обмяк и начал медленно подниматься по трапу, который прогибался под ним с настораживающими звуками. В это время я, не обращая на него внимания, продолжал руководить грузовыми работами. Мои приказы выполняли быстро, потому что поняли, что отдает их человек, для которого корабельные дела не в диковинку.

Отошли от берега мы минут через сорок. Я сделал вид, что уложились вовремя. Ветер был свежий и попутный, поэтому приказал поднять паруса: на грот-мачте большой прямоугольный, высота которого была больше ширины, и на фок-мачте, сильно наклоненной вперед — малый, артемон, у которого ширина превосходила высоту. Легкое, мелкосидящее судно быстро набрало скорость узлов семь, и я приказал сушить весла, чтобы не мешали ветру. Этот приказ гребцы выполнили с огромным удовольствием.

Все мое семейство было спокойно, когда берег скрылся из виду. Сыну в прошлом году я устроил плавательскую практику, дав сделать рейс из Остии в Таррако и обратно. Пусть знает, как судно зарабатывает ему деньги. Да и мало ли, как сложится жизнь. Вдруг ему придется послужить на флоте⁈ Ему понравилось, даже повторил круиз. Наверное, гены дали знать о себе. Остальные наши попутчики чувствовали себя по-разному. Кое-кто слег от морской болезни, хотя, как по мне, качки нет. Остальные просто испугались, впервые оказавшись в отрыве от земли.

Чтобы отвлечь их, я устроил занятия по фехтованию. Каждый римский юноша из приличной семьи обучен действовать гладиусом и копьем. Кто-то лучше, кто-то хуже, но в третью-четвертую шеренгу легиона можно поставить. Пока до них дойдет черед, глядишь, сражение закончится. На триреме были рудисы для тренировок морских пехотинцев. Я приказал принести их, показал пацанам кое-что. Флавия не удержалась, тоже полезла учить. Ее крики разносились по всей Адриатике от западного берега до восточного и обратно. За семнадцать лет жена пополнела и стала медленней, но все еще показывала неплохой уровень владения оружием. Со стороны смотрелась красиво и необычно.

— Сразимся? — предложила она и мне.

— Разве что сына возьмешь в помощники и еще кого-нибудь, — выдвинул я условие.

Третьим вызвался Аврелий Летилий. У него тоже счеты ко мне, потому что тупит часто, а я такое не прощаю. У меня два рудиса, а у противников по одному и плюс круглые легкие щиты лучников из лозы и кожи. На палубе места маловато, приходилось действовать быстро, резко. Первым сразу вывел из боя своего помощника, как самого слабого. Вторым попался на мою уловку сын, после чего я выкинул второй рудис. Флавия продержалась дольше. Оно и неудивительно, потому что таких поединков у нас было много, наверное, сотни. У жены навязчивая идея хотя бы раз победить меня. Иначе жизнь будет прожита даром. Я изрядно погонял ее, повеселив членов экипажа, довел почти до слез, после чего выбил рудис из руки.

— Мог бы хотя бы раз поддаться! — обиженно прошептала она после боя.

— Не хочу, чтобы у такой красивой женщины был муж-недотепа, — сказал я.

Эти слова, слышанные неоднократно, почему-то очень нравятся моей жене.

До острова Исса мы добрались в вечерние сумерки. В будущем он станет частью Хорватии. На острове будет несколько нудистских пляжей со всеми положенными для таких мест запретными плодами. Как пошутил хорват-штурман, работавший на контейнеровозе под моим командованием, на галечном пляже Грандовач конопля не растет, но марихуана не переводится. Город Исса находится на берегу бухты в северо-восточной части острова. Уютное место, хорошо защищенное от штормов. Поселение небольшое с каменной стеной высотой метра четыре. Пираты надежно защищаются от пиратов. Напротив городских ворот, ведущих к морю, была вытянута носом на берег римская трирема, более свежая, чем та, на которой мы прибыли. Я приказал остановиться рядом с ней.

— И как мы сумели добраться в такую плохую погоду⁈ — не удержавшись, подколол я триерарха.

Он не ответил. Нет слов, одно сопение.

— Дальше поплыву на этой, — показал я на соседнюю, — а вы возвращайтесь в Теате.

До Салоны осталось часов пять-шесть хода между островами и возле материка. Доберусь на второй триреме, посмотрю, какой на ней экипаж, что можно и чего не нужно ждать от него. Она ведь будет под моим командованием, как и все остальные воинские подразделения в провинции Иллирик.

Глава 75

Салона — небольшое уютное поселение тысячи на три жителей, имеющее римское городское право. Оно уже второй век под властью римлян, но только двадцать лет назад получила статус римской колонии. Стены высотой метров шесть, а прямоугольные башни метра на три выше. Внутри много каменных римских домусов и греческих ойкосов. Главные улицы шириной метров пять-шесть, остальныеу́же в два или три раза. Есть и такие, где два человека расходятся с трудом. Зато там всегда тень и сквозняк, что для южного города большой плюс. Имеются амфитеатр и цирк, в котором проводятся изредка гладиаторские бои, которые обычно совмещают с казнями преступников, чтобы продлить зрелище бесплатными номерами. Здесь не Рим, зрителей мало, да и не богачи за редчайшим исключением. Привозить сюда большую группу гладиаторов невыгодно. Рядом с городом земли раздали отслужившим легионерам, которые теперь являются главной поддержкой местной администрации. Как предупредил меня предшественник, в случае опасности, осады гарнизон пополнится шестью-семью сотнями опытных воинов.

Резиденция наместника провинции находится в бывшем дворце последнего иллирийского царька Гентия, который решил повоевать с римлянами. Продержался месяц, после чего попал в плен, а страна была разделена на три части. Южные территории отошли к провинции Македония. Не сказал бы, что дворец красив или оригинален, хотя мрамора на него потратили много. Главное достоинство — толстые стены и большие комнаты, благодаря чему в некоторых порой не слышен звонкий голос Флавии. В моем римском домусе и латифундии таких мест не было вовсе. Вместе с нами во дворце живут римские чиновники и рабы. Среди последних много аборигенов из разных племен, которые даже под римлянами продолжают воевать друг с другом. Впрочем, мои предшественники поощряли это. Разделяй и властвуй.

В Иллирике сейчас базируются Одиннадцатый и Пятнадцатый легионы. Первый, созданный Гаем Юлием Цезарем и хорошо знакомый мне, стоял в двух днях пути восточнее Салоны, второй был переведен сюда из Испании, где участвовал в войне с кантабрами, и размещен на северо-востоке провинции. Я отправил сына вместе с частью прибывших с нами родственников служить в Одиннадцатый легион, а остальные попали в Пятнадцатый. Поболтаются годик в каструме, выучат по несколько слов из военного лексикона, в основном ругательства, после чего будут считать себя бывалыми вояками, имеющими право на доходную магистратуру в Риме.

Как только я обосновался в Салоне, ко мне потянулись вереницей местные авторитеты. Каждый приходил с подарком, который отдавал Флавии. Не знаю, откуда, но они были в курсе, что я не беру взятки, и что жена у меня нормальная. Ночью она докладывала мне, кто на какую сумму расщедрился и сколько заплатит, если помогу решить вопрос. Чаще всего это было желание прихватить чуток государственной земли или отвертеться от наказания за подобное деяние. Земля пока что самое ценное богатство. Ее не унесешь, положив в карман. Даже если нагрянет вражеская армия, вытопчет поля, вырубит сады и виноградники, можно будет засеять заново, взяв в долг под нее. В итоге я изредка следую советам жены, помогая в первую очередь бывшим легионерам, а она подсчитывает барыши. Доход сопоставим с тем, что получал с латифундии без учета производства зеркал, свечей и мыла, и при этом никаких хлопот.

Можно было бы резко повысить прибыльность должности, введя дополнительные налоги по какому-нибудь надуманному поводу и положив эти деньги в свой карман. Иногда такое заканчивается бунтом или расследованием цензоров, иногда проскакивает, и проконсул или пропретор возвращается в Рим очень богатым. Пока что в Иллирике римляне освоили, то есть пересчитали и обложили налогами, только тех, до кого сумели дотянуться. Это живущие в городах и рядом с ними и вдоль дорог, которые сейчас строят оба легиона. Докуда проложили, там и обложили. Делают это чиновники на местах, но почести за увеличение налогооблагаемой базы, доходов казны достаются мне. Я приказал им не наглеть. Мне надо без залетов просидеть здесь год, выполнить обязательства перед Республикой, после чего вернемся с женой домой и заживем в свое удовольствие. У моего сына будет отец пропретор, отслуживший честно, не вляпавшийся в скандалы. Это поможет ему и другим моим потомкам делать карьеру. У римлян достойные предки — политический капитал. О моих потомках будут говорить, что они дети, внуки, правнуки, праправнуки (нужное подчеркнуть) претора года консулов Гая Марция Цензорина и Гая Азиния Галла, пропретора провинции Иллирик в следующем году.

Я предполагал, что Флавии будет в Салоне умирать от скуки, что задохнется без столичной суеты. Сильно ошибся. Она быстро втянулась в роль жены наместника. Так сказать, первая леди Иллирийского уезда. Оказалось, что это лучше, чем быть сто второй в Риме. Вместо меня снимает, как сливки, почести и подхалимаж со всей провинции.

Делами я занимался, как принято в Римской республике, только в первой половине дня. Затем наступает хора секста (шестой час, то есть полдень, если считать от рассвета), которую позже переименуют в сиесту. Я иду в термы, которые есть во дворце, потом обедаю и отдыхаю в прохладной комнате. Изредка, если появляется срочное дело, возвращаюсь в кабинет во второй половине дня. Принимаю разных чиновников, отдаю им распоряжения или делаю втык, подписываю самые разные указы, отвечаю на письма из Рима и от магистратов находящихся в моем подчинении поселений. В общем, обычная административная суета. Затем принимаю граждан, каждому из которых Рим в моем лице что-то должен. Порой просьбы и даже требования бывают удивительными по наглости. На такие ответ дают ликторы, вышвыривая прочь.

Лично ко мне первая просьба была от Марсии Гегании. Пришла на прием в желтой тунике с длинными рукавами, поверх которой была зеленая стола-безрукавка с красными воротом и проймами и по подолу плиссированной оборкой с золотыми блестками. На голове золотистая митра — кусок материи, прикрывавший заднюю часть, оставляя спереди открытыми волосы, красиво уложенные в местный вариант прически «а ля Октавия». Брови и ресницы покрашены, а губы нет. С ней был сын Спурий, который выглядел лет на двенадцать-тринадцать. Он был светло-рус, сероглаз и походил на моего сына Тита. Его мать угадала мои мысли и с трудом скрыла улыбку.

После обмена приветствиями я усадил их на стулья по правую сторону Т-образного стола. Завел эту мебель, приехав сюда. Так мне привычнее чувствовать себя большим начальником. Я выпроводил секретаря Аврелия Летилия и обоих писцов, приказал рабу принести нам вина и сладостей.

— Не знал, что ты здесь. Иначе бы навестил, — признался я и упрекнул: — Могла бы раньше прийти.

— У тебя и без меня много дел, не хотела отвлекать, — произнесла она в оправдание, но как-то не очень убедительно.

Предполагаю, что не была уверена, что буду рад видеть ее.

— А где муж? — поинтересовался я.

— Умер три с половиной года назад от горячки, — сообщила она. — Я поэтому и пришла. С этого года мне придется платить штраф за то, что не замужем, а здесь нет достойной партии.

— Почему в Рим не вернулась? — спросил я.

— После смерти мужа у нас недостаточно доходов, чтобы вести в столице образ жизни, соответствующий нашему статусу, — призналась она.

То есть здесь более-менее выживают, а в Риме пришлось бы опуститься на дно.

В это время пришел раб с бронзовым подносом, на котором стояли серебряный кувшин литра на два с белым сладким вином, разведенным водой, три серебряных бокала емкостью грамм двести и чаша из темно-зеленого стекла со свежей красной земляникой.

Воспользовавшись его приходом, я поменял тему разговора, спросил, кивнув на Спурия Гегания-младшего:

— Сколько ему лет?

— Двенадцатый пошел, — ответила моя бывшая любовница.

По срокам совпадало.

— Выглядит старше, — сказал я.

— Все так говорят, потому что высокого роста, — согласилась она.

— В отца пошел, — сделал я вывод.

Марсия Гегания промолчала. Видимо, пацан не в курсе, кто его биологический отец.

— Учишься? — задал я вопрос Спурию Геганию.

— Да. Раньше у меня был свой учитель, а теперь занимаюсь в группе, — ответил он, отвлекшись от интенсивного уплетания земляники.

Видимо, начались неразрешимые проблемы с деньгами, пришлось понизить уровень обучения.

— Скоро опять будет личный учитель, — пообещал я и спросил его мать: — Где ты живешь?

— У нас небольшой домус неподалеку от амфитеатра, — сообщила она.

— Зайду во второй половине дня, — пообещал я, потому что не хотел вести личный разговор в служебном кабинете, у стен которого наверняка есть уши.

Марсия Гегания сразу расслабилась. Скорее всего, долго готовилась к этому визиту и предполагала самые разные варианты, в основном неблагоприятные. Если я пообещал сыну учителя и навестить ее, значит, пришла не зря. Она дернула за рукав туники сына, давая понять, что надо уходить. Пацан с сожалением отпал от ягод, затолкав в рот полную горсть напоследок.

— Можешь забрать их вместе с чашей, — предложил я.

— Угу, — промычал он набитым ртом.

— Мы ее вернем, — пообещала его мать.

— Не смеши меня, — шутливо попросил я.

Марсия Гегания впервые за время визита улыбнулась открыто, искренне.

То, что она назвала небольшим домусом, оказалось, по терминологии римлян, маленькой касой. Можно сказать, что это была квартира инсулы из двух узких комнат с двумя нишами каждая, расположенная на земле и имеющая дворик с очагом и собственным сортиром. Из плюсов фонтан рядом и расположение почти в центре, но в Салоне все дома, что не возле крепостных стен, можно считать таковыми. Город обойдешь по периметру за полчаса, а пересечешь вдоль или поперек в два раза быстрее. В тени у южной стены сидела пожилая рабыня, которую я помнил по Риму, перебирала бобы, которые, видимо, будут на ужин.

Заметив ироничное выражение на моем лице, Марсия Гегания произнесла в оправдание:

— У нас раньше был большой домус возле твоего дворца, но после смерти мужа надо было на что-то жить, и я продала его, купила этот.

— А где сын? — спросил я.

— У соседей. Там у него друзья, — ответила она.

— Тогда пойдем, — сказал я, положив руку на ее теплую задницу, ставшую шире и мягче.

И все остальное стало шире и мягче. Только ноги по-прежнему длинные и стройные. Казалось, что именно их возраст обходит стороной. Я сперва поднял подол туники Марсии до нижнего края лобка, густо покрытого спутавшимися темными волосами, чтобы видеть только их, все еще красивых, а затем стянул ее через голову. Моя любовница, как и в первый раз, молча подняла руки. Из-под ткани выпрыгнули, закачавшись сиськи, ставшие больше, но все еще задорно торчавшие немного вбок, наружу. Коричневатые упругие соски торчали возбужденно. Марсия сразу легла навзничь на узкую кровать в полутемной нише и положила на них левую руку. Я убрал ее. Буду вспоминать, как выглядят соски, когда они будут скользить, сминаясь, по моему телу в такт моим движениям. Марсия тихо застонала, когда вошел в нее. После долгого воздержания влагалище упругое, как у девушки, но быстро расслабляется, вспомнив, наверное, что роды просто так не проходят. Любовница не успела кончить, но это для нее было сейчас неважно. Кровать была узкая, поэтому мы оба легли, прижавшись, на бок лицом друг к другу. Марсия заплакала тихо, подрагивая мелко, будто тряслась на телеге без рессор, едущей по гравию.

Немного успокоившись, она прошептала тихо и горячо, словно боялась, что кто-то подслушает ее главную тайну и использует против нее:

— Я молила богов, чтобы ты приехал сюда и забрал нас — и они услышали.

— Могла бы написать мне, — сказал я.

— Нет, не могла, — возразила она.

Таки да. На письмо я мог бы и не прореагировать. Мало ли что настрочит доведенная до отчаяния женщина⁈ Я должен был увидеть сына.

— Если хочешь, усыновлю его, — предложил я.

— Как тебе удобнее. Лишь бы заботился о нем. Я одна не вытяну, — произнесла она с ноткой былого отчаяния.

— У твоего мужа есть богатые родственники? Кто-нибудь может оставить Спурию большое наследство? — поинтересовался я.

— Я таких не знаю, — ответила она.

— Тогда усыновлю. Только Флавии пока не говори, не устраивай с ней побоище. Я сам ее подготовлю. Время у нас до следующей весны, когда мне приедет замена, — предупредил я.

— Обещаю, — молвила она и добавила шутливо: — Все равно я не справлюсь с Флавией.

Кто бы сомневался!

— Оставлю тебе денег, но не спеши тратить. Я завтра сам найму учителей для Спурия и пришлю вам продукты, одежду, обувь. Мне много чего приносят, задабривая. Не знаю, куда девать — пообещал я.

— Хорошо, — сразу согласилась моя любовница.

Я недооценил сыскные способности своей жены. Она обо всем узнала на третий день, если не раньше. Ужинаем мы вдвоем, едим омаров с чесночным маслом — сливочным с вареным чесноком и рубленой зеленью — которое я научил готовить своего повара, но рецепт у римлян не приживется. Запиваем белым местным вином средней паршивости. Ни иллирийцы, ни их потомки хорваты так и не научатся делать приличное вино, останутся бестолковыми учениками древних греков и римлян.

— Спурий Геганий твой сын? — вдруг как бы между прочим спрашивает Флавия, выковыривая мясо из большой клешни.

— Головой поручиться не могу, не женщина, но похож на меня и по срокам совпадает, — стараясь говорить шутливо, произнес я.

— Так и знала, что ты с ней свяжешься, — без злости или обиды, скорее, нахваливая свою проницательность, выдала жена.

— У нее был тяжелый период, — сказал я в оправдание.

— Ты бы утешал всех женщин, у которых проблемы, — посоветовала она.

Всех не получится, но стремиться к этому надо.

— Хочешь, чтобы они жили с нами? — спросила Флавия.

— Мне не нужны дома скандалы, — дал я косвенный ответ.

— Какие могут быть скандалы⁈ — удивилась жена. — Ты сам говорил, она не соперница мне.

— Да кто вас знает⁈ Вам лишь бы поорать. Любой повод сгодится, — возразил я.

— Как хочешь, — молвила она. — Если надумаете, пусть перебираются к нам. Места хватит. И мне не скучно будет. С местными простушками говорить не о чем.

Так понимаю, соперницу надо иметь рядом, под контролем, чтобы втихаря не увела мужа.

— Хорошо, спрошу Марсию, — пообещал я.

Честно говорю, был уверен, что любовница откажется. Зачем ей жизнь под постоянным прессом⁈ Оказалось, что о женщинах я знаю больше, чем даже они сами о себе, но меньше, чем надо. Марсия Гегания тут же согласилась перебраться во дворец.

— Если не уживетесь, вернешься в свой домус, — пообещал я.

— Почему не уживемся⁈ — искренне удивилась любовница. — Мы с Флавией были подругами еще до замужества. Родители ее первого мужа сватали меня, но мои отказали, выбрали Спурия Гегания. Я первое время завидовала Флавии, а потом у нее все пошло наперекосяк, муж погиб, а мой стал еще богаче. Затем она встретила тебя — и всё стало наоборот, и я опять ей позавидовала.

Я подумал, что если бы Марсия вышла замуж за первого мужа моей жены, наверное, жили бы долго и счастливо. Проблемы у него начались из-за того, что не смог сломать Флавию, а под каблуком не помещался. Марсия мягче и без лидерских качеств, с ней бы чувствовал себя большим и сильным и не шлялся по проституткам, чтобы доказать это самому себе. Мужчины во все времена такие нежные, хрупкие.

Глава 76

Отправляясь в Иллирик, я предполагал, что тихо и спокойно отсижу там положенный срок. Честное слово, не собирался соваться в разборки римлян с местными племенами. Здесь, как и в других горных районах, смешалось много этносов. Это были иллирийцы, более известные мне, как пираты-либурны, мёзы, фригийцы, фракийцы, кельты и далматы. Последние — самые пассионарные. Это полукочевой народ: летом отгоняют скот в горы, а на зиму спускаются в долины. Поклоняются богу Силвану и его жене Тане. Далматы более смуглые, чем остальные аборигены, язык — смесь фарси с арамейским и еще черт знает какими. Явно пришельцы из Малой Азии. Главная отличительная черта, резко выделяющая их — не употребляют вино. За всех, конечно, не поручусь, но большая часть не пьет спиртное. Так что под мусульманами, если доживут, им будет легче, чем их соседям. Именно по землям далматов прошла римская дорога и вслед за ней — римские чиновники. Для людей, которые никогда никому ничего не платили, требование каждый год делать выход скотом, шкурами, шерстью показалось оскорбительным. Мардин, вождь одного из племен, сколотил отряд в три-четыре сотни копий и перебил несколько групп римских чиновников с охраной. Если его не остановить, восстание расползется по всей провинции, и тогда погибнет намного больше людей. Римская армия сейчас — очень сильная и беспощадная машина. Она зачистит территорию от неугодных и заселит лояльными легионерами, отслужившими двадцать или двадцать пять лет и получившими премиум. Таких каждый год несколько тысяч.

Впрочем, партизанская война — это не про силу, а про хитрость. Мардин устраивал засады и без потерь уничтожал римлян и их пособников. Изредка грабил небольшие поселения других племен, благодаря чему у нас было много помощников-осведомителей. Они предоставили полный список населенных пунктов, которые поддерживают Мардина. Наверняка добавили и невиновных, но это уже было неважно. Чем больше сейчас накажем правых и виноватых, тем меньше в будущем появится последних. Да и в любой войне больше всего страдают те, кто к развязыванию и участию в ней не имел никакого отношения.

Я затребовал из Одиннадцатого легиона когорту легионеров-ауксилариев, пять турм конницы, центурию критских сагиттариев (лучников) и всех молодых оболтусов, прикрепленных к нему. Пусть узнают на собственной шкуре, почем они — воинские подвиги. Район боевых действий находился в скалистой известняковой местности, где средневысокие нагорья пересекают глыбовые хребты и ущелья, пробитые речушками, много пещер. Прекрасных мест для засады валом. Спрятаться небольшому отряду тоже есть где. Так что гоняться за Мардином смысла не было. Пусть он ищет боя с нами. Мы в свою очередь сделаем его токсичным для местного населения. Это несложно.

Обычно мы выдвигаемся рано утром, по холодку. Впереди разведка, конная и пешая из сагиттариев. У критян, кроме среднего сложного лука, из оружия только небольшой топорик и маленький круглый щит, сплетенный из лозы и обтянутый разрисованной кожей, которые на переходе носят на спине. Не обремененные тяжелой ношей, они легко взбираются на склоны, обследуют на предмет засад и сторожат там, обеспечивая безопасность остальным воинам отряда. С ними несколько собак, привезенных с родины. Это что-то среднее между гончей и ищейкой. Морда узкая, ноги длинные, из-за чего без головы и шеи как бы вписывается в квадрат. Хвост кольцом кверху, как у лайки. Масть от белой до кремовой. У них хороший нюх. Прекрасные охотники и сторожа. Мне пообещали подогнать пару щенков, когда будут.

В среднем часа через три мы выходим к деревне из «черного списка». Жителей, кроме стариков, там нет. Остаток дня мои подчиненные разрушают дома и строят из бревен и камней небольшой каструм, чтобы переночевать в относительной безопасности. Утром поджигаем все, что горит и движемся к следующей деревне, сказав немощным старикам, оставшимся на руинах, что это расплата за помощь Мардину. В те несколько деревень, которые значатся нейтральными, не заходим. Я отправляю туда небольшой конный отряд, чтобы проинформировали жителей, что их не тронем, потому что не помогают нашим врагам. Сперва не верили, но потом перестали убегать. Предполагаю, что в них отсиживается и часть жителей из разоренных нами деревень. Это не важно. Теперь они знают, что мы не против всех далматов, а только против тех, кто поддерживает Мардина.

Дорога на нашем пути часто в овечьем «горохе», лошадиных «каштанах» и коровьих «лепешках». Это убегают от нас на север, гоня свой скот, жители деревень, не подозревая, что в той стороне их ждут когорты и турмы Пятнадцатого легиона. Наши конники не дают никому обойти нас, вернуться домой. Часто захватывают отставших или зазевавшихся людей, которых тут же продаем работорговцу-иллирийцу, рискнувшему сопровождать нас. Я пообещал солдатам, что деньги будут поделены между всеми после окончания похода. Еще им попадаются неторопливые коровы и недостаточно шустрые бараны, делая солдатский стол сытнее и разнообразнее. Да и в деревнях порой находят ценные вещи, зерно, бобы, овощи, домашнюю птицу… Легионерам такая служба больше по душе, чем с утра до вечера махать лопатой или кайлом на строительстве дороги и жить на скромном пайке. К тому же, потерь пока нет, если не считать бытовой травматизм.

Первую неделю повстанцы убегали от нас. Начиная со второй им, как догадываюсь, предложили расхлебать кашу, которую заварили, и за нами начали следить патрули из трех-четырех человек. Они сопровождали нас, двигаясь по верхушкам гребней. Иногда появлялись в тылу и быстро прятались. Я бы на месте Мардина устроил засаду, причем не там, где удобно, а там, где не подумаем, где не будет проверять склоны у дороги. После полудня я ездил в сопровождении пары турм, осматривал, где на следующее утро будет идти, прикидывал, где сам бы устроил засаду и где не подумал бы, что она есть. Таких мест хватало.

На девятую ночь я после восхода полной луны вместе с лучниками выдвинулся к одному из тех мест, где бы не подумал, что можно устроить засаду. Мы миновали его и залегли там, где устроить ее следовало бы, где обязательно проверим, в надежде, что враги рано утром пойдут на предыдущую. Ночью дежурили по очереди, слушая привычные звуки птиц и животных. Утром я расставил лучников, приготовился сам. Прождали напрасно. Когда с нами поравнялась колонна, присоединились к ней. Или нас заметили, или пока не додумались сделать засаду в неожиданном месте. На десятую ночь тоже не получилось. На одиннадцатую я выслал саггитариев, оставшись ночевать в разрушенной деревне.

Закон подлости сработал. На рассвете мы подожгли все, что горит и потянулись по дороге к следующей деревне. В авангарде скакала одна из турм. За ней шла когорта и ехали две турмы и молодые римские бездельники, изображавшие великих воинов. Еще две отправил посмотреть, что там справа и слева от нашего маршрута. Только удалились километра на полтора от деревни, как услышали, что впереди идет бой.

— Конница, за мной! Пехота догоняет быстрым маршем! — приказал я и поскакал вперед.

Далматы таки попали в нашу засаду, когда шли организовывать собственную. Было их сотен шесть, напополам пешие и конные. Последние по большей части ездили на мулах и ослах. В горах это более удобный транспорт, чем лошадь. Они сперва отступили, потеряв из-за внезапного нападения пару сотен воинов, а потом поняли, что саггитариев мало и ломанулись в атаку, поднимаясь вверх по пологому склону, густо поросшему маквисом. Не лучшее место для прогулок.

В этот момент и подоспел я с двумя турмами. Атаковали с ходу, несмотря на явное численное превосходство противника. Я напал на всадника в шлеме римского легионера и офицерской лорике сквамате (чешуйчатый доспех) без рукавов, предположив, что это Мардин. Не стал проверять, пробьет моя пика доспех или нет, сделал вид, что целюсь в живот, а, когда враг, явно не имеющий опыта конного боя, стоявший неподвижно, закрылся небольшим круглым кожаным щитом, в последний момент уколол в шею слева. Этого хватило, чтобы он свалился на землю. Следующему, оказавшемуся справа и имевшему всего лишь кожаную куртку с короткими рукавами, вогнал острие пики в правый бок. Еще одному попал в правое бедро, и он от боли выронил копье, после чего был добит кем-то из моих подчиненных. Затем погнался за парой на мулах, скакавших довольно резво, и попал между лопатками, шевелящимися под темно-коричневыми кожаными куртками из коровьих шкур. Дальше заметил, что человек десять окружили трех римских юнцов, поспешил им на помощь. Четырьмя быстрыми ударами в спину резко сократил количество нападавших. Остальные враги сразу рванули наутек.

— Догоните и убейте их! — рявкнул я растерявшимся членам моего клана, а сам поспешил на помощь саггитариям, на которых наседали пехотинцы с копьями длиной метра два с половиной.

Моих подчиненных спасал густой маквис, а для врагов он стал ловушкой, потому что уклониться от моей пики или отскочить вбок очень трудно. Попробовали закрыться щитами — и получили стрелы в спину. Я начал разворачивать коня и увидел подбегающих легионеров. Они сразу вступили в дело, добив раненых врагов и погнавшись за уцелевшими, которых неплохо выкашивали саггитарии. Легионеров обогнали наши всадники. Бой перешел в стадию избиения удирающих, поэтому я остановился, осмотрелся. Дорога и обочины были завалены телами. Не меньше трех сотен намолотили, а с теми, которых догонят и убьют, не меньше четырехсот наберется.

Увидев сидевшего на земле юношу-далмата, раненого в правое плечо, из которого торчал небольшой кусочек древка обломанной стрелы, отогнал двух легионеров, собиравшихся расправиться с ним:

— Он нужен мне живым! — и приказал пленному на армейском языке: — Вставай!

Юноша понял меня, поднялся, прижав левую ладонь к ране ниже куска древка. У критских лучников стрелы с зазубринами, чтобы непросто было выдернуть. Я показал ему пикой, чтобы шел к первому убитому мной врагу, который лежал навзничь с открытым ртом и наполовину слезшим с головы шлемом в луже собственной крови, натекшей из развороченной шеи.

— Это Мардин? — спросил я.

— Нет, Азад, — ответил молодой далмат.

— А где Мардин? — задал я следующий вопрос.

Он посмотрел на другие тела, валявшиеся на дороге, пожал плечами, произнес:

— Не знаю. Ускакал видать.

Жаль! Если бы убили вожака восстания, можно было бы закончить поход и вернуться в Салону. Мне уже надоело шляться по горам.

Всего мы намолотили четыреста восемнадцать врагов. Собрали трофеи, из которых я взял себе только чешуйчатый доспех, снятый с Азада, и молодого и очень крупного ишака. Увезу в свою латифундию на племя, а то тамошний уже стар и не так статен. Остальное мои воины поделили между собой, выделив саггитариям по две доли. Они внесли наибольший вклад в победу.

Наши потери — девять убитых и более четырех десятков раненых. Среди первых один из приехавших со мной членов клана. Ему вогнали копье в живот, умер через пару часов. Его труп сожгли, останки сложили в глиняный кувшин с узким горлом и заткнули тряпкой. Отвезем его родственникам. Пусть похоронят, где сочтут нужным. Среди вторых оказался мой сын Тит, получивший неопасную рану в лицо. Острие копья пробило стальной широкий нащечник и немного влезло в левую щеку, подпортив ему «фотокарточку».

— Шрамы украшают мужчину, — произнес я ритуальное утешение, обработав рану своим вариантом мази Вишневского.

Мардин уцелел, но теперь его акции резко пошли вниз. Мало того, что из-за него беды у обычных далматов, так еще и боги отвернулись. Теперь ему труднее будет вербовать сторонников. К проигравшему присоединяются только отчаявшиеся.

Вторым плюсом победы было повышение моего авторитета. Я теперь не просто пропретор, важный римский чиновник, а победитель, лично вместе с сыном врукопашную сражавшийся с врагами. Для простых солдат очень важно, что командир не прятался за их спины, а бился плечом к плечу с ними. Таким доверяют больше.

Глава 77

Как обычно у горцев, они все тут дружат против соседей из других племен. У далматов есть свои «доброжелатели», которые за скромную плату и долю от трофеев согласились стать нашими проводниками. Могу с уверенностью заявить, что со своими обязанностями справлялись успешно. После разгрома отряда Мардина и вовсе заявились ко мне с рациональным предложением, как всем нам стать чуточку богаче. Мне оно понравилось.

Мы два дня простояли в следующей деревне, поделив добычу, похоронив своих воинов, подлечив раненых. Госпиталей сейчас нет. Каждый сам себе доктор. Лекарства самые разные. Некоторые очень эффективные, некоторые апофеоз шарлатанства, типа порошка из сушеных летучих мышей. Впрочем, может быть, я чего-то не знаю о лечебных свойствах праха рукокрылых. Добыча оказалась не фантастической, о каких потом складывают легенды, но существенной, благодаря лошадям, мулам и ослам. Их можно нагрузить другими трофеями и продать все вместе не здесь единственному, следовавшему за нами работорговцу и заодно скупщику всего остального за бесценок, а отвезти в какой-нибудь город и там получить в разы больше. Мои подчиненные заметно приободрились, начали рваться в бой. Трофеи — самый безотказный мотиватор.

Я использовал это на третью ночь. В лагере оставил раненых и обоз под охраной одной смешанной центурии из легионеров и лучников. С остальными при свете луны отправились в путь. Она только пошла на убыль, света давала много. Если бы приказал такое неделю назад, меня бы материли безбожно. Сейчас шагали, тихо переговариваясь, хотя приказ был держать рты закрытыми. Кроме меня и проводников, никто не знал, куда и зачем идем. Не разграбленную, пустую деревню мы миновали без остановки.

Через четыре часа сделали привал, отдохнули, перекусили. После чего опять зашагали по горной дороге. От усталости болтать начали реже, но громче. Это было неважно, потому что двигались вдоль русла горной реки, узкой и быстрой, которая шумела громче нас. Часа через два повернули от нее в проход в высокой каменной гряде. Очень удобное место для засады. Сунулись в него без разведки, потому что неразумно заставлять воинов в темноте карабкаться по крутым склонам. Понадеялся, что враг не знает о нашем движении и/или не имеет людей для засады. Не ошибся, проскочили без проблем. Вышли на плоскогорье, в дальнем конце которого, по словам проводников, скопились беженцы и угоняемый ими скот. Мы их догнали, одолев за ночь два обычных дневных перехода. К тому времени луна зашла. Пришлось сделать еще один привал, дождаться утренних сумерек.

Я разбил отряд на три части. Три турмы под моим командованием поскакали на северо-восток, чтобы перекрыть основной выход с плоскогорья. Две турмы — на северо-запад, чтобы не дать сбежать через второй, менее удобный. Пехота, растянувшись вширь, быстрым маршем пойдет по центру. Да, горы здесь не очень высокие, можно перевалить через них по тропам во многих местах, но смогут это сделать только крепкие мужчины и женщины. Всех остальных, как и скот вместе с барахлом, придется оставить нам. Или дать бой и погибнуть, и тогда у нас будут потери, но и трофеев достанется больше.

Скакали быстро, не маскируясь. Нас не ждут, поэтому издали примут за своих, а вблизи будет поздно. Чем ближе был противоположный край плоскогорья, поджатого с той стороны невысокими горами, тем больше попадалось нам табунов лошадей, мулов и ослов, стад коров и коз, отар овец. Пастухов не увидели. Если и были, то спрятались. Мы не останавливались, не искали их. Скот теперь весь наш. Угнать не смогут, догоним.

Добрались мы до нужного места заблаговременно. Это был широкий перевал между не очень высокими горами. Здесь проходила грунтовая дорога шириной метра три. Не сказал бы, что очень наезженная. Рядом деревенька домов на полсотни. Там уже проснулись и увидели нас, но тревогу не подняли. Видимо, считают отрядом Мардина, который должен предупредить их, когда римляне будут приближаться, ломают голову, почему мы остановились, кого ждем.

Шум и движуха начались где-то через час, когда наша пехота добралась до большой деревни километрах в трех от нас. Там скопились беженцы. Предполагаю, что разведка донесла им, что римляне в двух дневных переходах зализывают раны после сражения с отчаянными воинами из отряда Мардина, которые полегли, но остановили римлян. И вдруг враг оказался вот он, рядом, идет по улице.

Затем появились те, кто смог удрать от нашей пехоты. Это был отряд из двух с половиной десятков всадников. Они скакали в нашу сторону, пока не приблизились настолько, что смогли различить доспехи. У далматов тоже кое-кто имеет трофейные римские, но таких единицы, а в турмах Одиннадцатого легиона у всех есть железный шлем и у многих кольчуга, или чешуйчатый доспех, или пластинчатый из металла или кожи.

Как только они начали притормаживать, мы поскакали навстречу косым строем. Наш правый фланг вырвался вперед, не давая удрать по плоскогорью. Пусть лезут в горы. Всадников мы не догнали, потому что возле деревни нарвались на сотен пять беженцев, женщин и детей, которые быстро двигались в сторону перевала. Заметив удирающих своих всадников и нас, остановились. Самые умные рванули на склон горы, поросший маквисом и невысокими деревьями, а остальные, большинство, впали в ступор. Чисто женская реакция. В любой непонятной ситуации ложись на спину, раздвигай ноги и жди, когда проблема сменит полярность.

Не знаю, сколько далматов сумело убежать, предполагаю, что немало. Захватили мы почти полторы тысячи. Из них около сотни — молодые мужчины. Наверное, диванные герои, хотя такого предмета мебели пока нет. Стариков, человек двести, отпустили, а остальных перегнали вместе со стадами в деревню в центре плоскогорья. Отпущенным на волю я объяснил тактику выжженной земли: будем и дальше уничтожать деревни, забирать скот, продавать в рабство жителей, пока не доставят нам Мардина, живого или мертвого. Кто не связан с ним, могут купить у нас коров, коз и баранов или рабов. Цены ниже рыночных. Работорговец заплатит нам меньше, так что подождет.

Простояли на плоскогорье восемь дней. Я дал врагам время принять правильное решение: или подчинятся, или умрут. Мои воины, поделив награбленное барахло, ждали, когда реализуем рабов и скот. Каждый день вместе с пленными съедали не меньше четырех сотен баранов и коз. Начиная с третьего к нам потянулись аборигены, чтобы прикупить себе что-нибудь. Сперва приходили представители других племен, брали скот и рабов большими партиями, может быть, на перепродажу. Затем потянулись далматы, которые выкупали соплеменников, скорее всего, родственников. Мы не задавали вопросы, откуда они и не принадлежат ли к сторонникам Мардина, поэтому поток желающих купить по дешёвке начал расти. Их запускали к пленным и в стада, разрешая выбрать, кого захотят. Цена была низкая и стабильная, указанная на специальной табличке. Чаще расплачивались весовым металлом, не обязательно драгоценным. Мы брали и железо, и бронзу, и латунь, и олово, и свинец, и ртуть… Места занимают мало, а трофейных мулов и ослов у нас много.

Вечером седьмого дня два старика привезли в кожаном мешке голову Мардина. Я не стал расспрашивать, кто и как его убил. Далматы поняли, что излишне пассионарный соплеменник, решивший стать царьком, погубит их, и избавились от него. Закон выживания этноса не дружит с честью, правдой, справедливостью.

Глава 78

Триумф полагается, если победил более пяти тысяч врагов. У нас столько не набралось, так что могу спать спокойно. Зато приподнялся немного по деньгам. Часть захваченного мы продали в Салоне, где цены были намного выше, чем в горах. Я забрал десятую часть денег, а остальное поделили между участниками похода. По их словам, это была прибыльная прогулка по горам.

Флавия чуть не убила меня, узнав, что сын был ранен. Пришлось вызвать его в Салону, чтобы убедилась, что с ним все в порядке. Шрам на лице Тита сперва сильно огорчил ее. Жена мне рассказывала, что в бытность гладиатрисой больше всего боялась, как бы ей не подпортили физиономию. Предпочла бы смертельную рану в живот.

— Он не женщина, для него это не так страшно. Даже наоборот. Теперь все сразу будут видеть, что Тит Октавий не какой-то там никчёмный чиновник, не выезжавший за пределы Рима, а сражался за него с варварами. Полученный в бою шрам очень поможет ему, когда будет делать политическую карьеру, — успокоил я.

В мечтах Флавии ее сын уже консул. Если шрам поможет этому, так тому и быть. Я был помилован, а сын, благодаря ране и подсказке матери, приобрел когномен (кличку). Теперь его звали Тит Октавий Цикатрикс (Шрам).

Сравнительно быстрое уничтожение Мардина сработало отрезвляюще на тех, кто собирался пойти по его пути. Изюминкой было то, что убили его свои, о чем было доведено до сведения представителей всех племен, населявших провинцию Иллирик. Если решишь побунтовать, помни, что расправятся с тобой не враги, а соплеменники, которые хотят жить тихо и спокойно. Так что до конца своего срока я больше не напрягался, если не считать ночные жалобы жены и любовницы друг на друга. Днем они лучшие подруги, не разлей вода.

Замена приехала с большим запозданием, в конце апреля. Пропретор Каэсо Корнелий не спешил уезжать из Рима. Зато мы поспешили убраться из Иллирика. Остался только Тит Октавий Цикатрикс и несколько его дальних родственников. Все по собственному желанию. Не потому, что им понравилась служба в легионе, а потому, что два года в армии помогут им в будущем сделать карьеру. Типа все время воевали с варварами, крутые защитники Рима. Никто ведь не копаться, выяснять, что участвовали всего в одном непродолжительном походе, а все остальное время ездили на охоту и вдали от занудных родителей пропивали трофеи и зарплаты. Впрочем, военный трибун, каковым был мой сын, получает двадцать окладов легионера, то есть четыре с половиной тысячи денариев (восемнадцать тысяч сестерциев) в год. Для этих мест, где цены на порядок ниже, чем в Риме, просто фантастические деньги. В легионе шесть трибунов: латиклавий, заместитель легата, из патрициев и пять ангустиклавиев из сословия всадников, среди которых был мой сын, выполнявшие его поручения. Наши родственники занимали в легионе более скромные должности, связанные со снабжением, и имели, благодаря мутным схемам, не намного меньше. Писцом в Риме столько не заработаешь. Предполагаю, что именно они и уговорили моего сына остаться еще на год. Флавия, которую я заверил, что в ближайшее время в Иллирике восстаний не должно быть, не возражала. Два года службы в легионе — это для политика в три раза лучше, чем один, потому что второй пройдет без покровительства отца.

— Когда вернется, женим его. Есть у меня на примете достойная пара, — помечтала она.

Я не стал спорить с женой. Мы поговорили на эту тему с Титом. Я посоветовал ему не слушать в этом вопросе мать. Женщины в браке решают другие вопросы, чем мужчины. Пусть выберет не ту, что выгодна, а ту, что нравится. Он не бедняк, сын пропретора, так что может позволить себе любую девушку. Кроме проститутки, конечно. Они бывшими не бывают. Знаю по личному опыту. Если будет жить душа в душу с женой, если тыл будет надежен, и карьеру сделает, и деньги придут.

Путь домой был короче, хотя и на два дня продолжительнее. На острове Исса пережидали порывистый и холодный бора́, поднявший волну. На тендере я бы в такую погоду домчался до Апеннинского полуострова часов за семь-восемь, а для галеры она стремная.

Вместе с нами в Италию приплыли осел-производитель и четыре мула, нагруженные накупленным Флавией и Марсией в Иллирике. В Риме будет стоить намного дороже, а перевоз все равно бесплатный. Меня забавляет, как женщины, экономя на мелочах, расфинькивают огромные суммы. Мне кажется, они считают главной своей жизненной задачей извести как можно больше денег в особо изощренной форме.

Рим был точно таким же, каким мы его оставили больше года назад. Пока что он соответствует названию Вечный город. Отвыкшие от такой суеты, мы сразу отправились в латифундию. Задержались только для того, чтобы я официально усыновил сына от любовницы, который теперь стал Спурием Октавием Геганианом. На него был переписан домус, который раньше принадлежал его бывшему официальному отцу. Марсия, если захочет, сможет жить там, отдельно от нас. Она искренне заявляет, что очень к этому стремится, но постоянно мешают какие-то причины. Поскольку она не танцор, все время разные.

Глава 79

Я приехал в Рим на заседание сената и узнал, что случился очередной пожар. Среди прочих строений сгорел храм богини Юноны, входившей в Совет богов Рима, в котором их шесть пар. Эта богиня, позаимствованная у этрусков, главная из женских, пара Юпитера. Это сочли гневом богини на что-то, дурным предзнаменованием, поэтому восстанавливать на прежнем месте не захотели, перенесли в другое, ближе к Римскому форуму. Участок с закопченными руинами выставили на продажу, запросив два миллиона сестерциев. Я съездил, посмотрел. Он не стоил и половины запрошенной суммы. Наведавшись в Рим через месяц, узнал, что так же думают и остальные. Цена опустилась до семисот пятидесяти тысяч сестерциев, а покупателей все не было.

Я нашел своего бывшего помощника Неро Ульпия, который не захотел ехать со мной в Иллирик, стал помощником нового эдила. Он знает всю подноготную римской бюрократии, поэтому всегда востребован.

— Был один покупатель, хотел заплатить миллион, но перед заключением сделки заболел. Теперь все боятся покупать, — рассказал он. — Придется еще снижать цену. Может, какой-нибудь отчаянный смельчак и купит.

— Я именно тот, кто им нужен. Свяжись со мной, когда цену снизят до четверти миллиона, — попросил я.

— Это могло бы случиться прямо завтра, но все знают, что ты против взяток, — лукаво улыбнувшись, произнес Неро Ульпий.

— Я не беру, но это не значит, что не даю, — улыбнувшись в ответ, сообщил я. — О какой сумме пойдет речь?

— Думаю, о двадцати-тридцати тысячах сестерциев. Как договоришься, — ответил он.

— Я дам тебе тридцать тысяч, а ты договоришься, на сколько сможешь в пределах этой суммы. Если что-то останется, твое, — предложил я.

Через день участок был продан мне за двести пятьдесят тысяч сестерциев с правом построить на нем, что сочту нужным. Для храма богини Юноны уже подобрали другое место. Я сообщил об этом своему, так сказать, штатному архитектору Факунду Новию, который опять сидел на подачках императора. Предложил ему посмотреть участок и приехать ко мне в латифундию, где разработаем проект, а потом начнем строительство. Ученый-архитектор с радостью откликнулся на мое предложение. Через две недели сделали чертежи, подсчитали смету и начали расчищать развалины. Я немного не укладывался по деньгам, но, пока будет идти строительство, наверстаю. Изготовление зеркал шло полным ходом. За время моего отсутствия спрос на них и цена сильно выросли. В конце лета соберем воск на свечи, осенью — оливки и сделаем масло для мыла. На крайний случай есть Квинт Амбросий, который с радостью ссудит небольшую сумму богатому человеку.

Я зашел к ростовщику, чтобы обналичить пару векселей, полученных от купцов и заодно узнать римские новости, в том числе и финансовые. У Квинта Амбросия целая сеть осведомителей, которые снабжают его информацией обо всех богачах. Особенно о тех, кто любит швыряться деньгами. Я к последним не отношусь, но подозреваю, что кто-нибудь из моих рабов доносит ему о моих ссорах с женой и заодно о встречах с важными людьми.

— Что нового в столице? — задал я обычный вопрос после того, как закончили с делами.

— Одна очень знатная дама ищет яд, убивающий медленно. Заплатит сотню ауреусов, — сообщил он.

— Надеюсь, это не моя жена? — как бы шутливо спросил я.

— Твоя жену я бы назвал богатой и предупредил тебя, — как бы серьезно сказал он.

— Ты меня успокоил! — продолжая балагурить, молвил я, после чего задал второй вопрос: — Именно медленный?

— Она не хочет рисковать, поэтому должно выглядеть, как болезнь, которая растянется на несколько дней, — ответил ростовщик.

— Смог бы достать такой где-то через месяц или позже, когда созреют нужные ягоды, но ей, как догадываюсь, надо срочно? — произнес я.

— Было бы желательно прямо сейчас, но уверен, что месяц-два подождет, — проинформировал он. — Вряд ли она найдет такой яд быстро. С тех пор, как по приказу Цезаря Августа изгнали халдеев из Италии, такое редкое снадобье очень трудно найти.

— Тогда пусть приготовит через месяц три сотни золотых, — предложил я.

— Ей передадут это пожелание, — пообещал ростовщик.

— Она много должна тебе? — полюбопытствовал я.

— Дело не в деньгах. Она расплачивается услугой за услугу, — признался он. — Сам знаешь, что-то нельзя купить, но можно получить бесплатно.

Про месяц — это я соврал. Мог бы уложиться в три-четыре дня с учетом поездки в латифундию и обратно. Мне было интересно угадать, кому и для кого потребовался яд? Любовнику или сопернице женщина скормила бы быстродействующий. Дамы любят месть погорячее. Значит, это муж. Я знал всего двух женщин, способных оказать услугу, которую не купишь ни за какие деньги. Одной из них была Ливия, жена императора. Ей, вроде бы, незачем травить мужа. Все уверены, что он, болезный, вот-вот сам загнется, а он всё ходит и ходит на похороны тех, кто так думал. Второй была его дочь Октавия, сейчас жена Тиберия Клавдия Нерона. О ней рассказывают, что страдает синдромом Клеопатры — нимфоманка, всеядная сексуальная акула. Говорят, что перепихнулась со всеми крепкими римлянами мужского пола в возрасте от пятнадцати до пятидесяти лет. Врут, сволочи, потому что я остался неокученным. Или не отношусь к крепким⁈

Решил не откладывать в долгий ящик, сразу отправился на Палатин. Тиберий Клавдий Нерон жил в домусе, ранее принадлежавшем его отцу, неподалеку от императорского. Меня приняли не сразу, заставили потомиться в атриуме, коринфском — двенадцать колонн. Пожилой молчаливый раб с очень смуглой, почти черной кожей и европейским лицом указал мне на зеленую мраморную скамью в тени между колоннами и у короткой стороны имплювия (бассейна) с двумя рыбами из мрамора кремового цвета, стоявшими на хвостах спиной к спине и изрыгавшими воду. Капли падали с радостным звоном. Если закрыть глаза, кажется, что сидишь на берегу горной речушки у невысокого водопада. Самое место для медитации. Чем я и занялся, прислонившись спиной к круглой теплой колоне из мрамора жемчужного цвета и погрузившись в воспоминания о будущем.

— Господин ждет тебя, — вырвал меня из нирваны голос раба.

Тиберий Клавдий Нерон принял меня в своем таблинуме, в котором справа от входа стоял большущий, человека три поместятся, деревянный сундук с бронзовыми углами и скрепляющими полосами, закрытый на железный висячий замок, довольно простенький. Я бы такой открыл обычным гвоздем. Хозяин сидел в одном из четырех низких кресел перед низеньким столиком, на котором стояли серебряная посуда с вином и объедками. Раб лет пятнадцати как раз переставил ее на поднос и унес, а еще один протер столешницу из черного дерева влажной тряпкой, из-за чего она стала казаться серой.

— Что тебе надо? — устало спросил Тиберий Клавдий Нерон, задолбанный, видимо, десятками просителей.

Он относился ко мне немного лучше, чем почивший Децим Клавдий Друз Германик, но приятельские отношения у нас не сложились. Старший брат подчинялся мнению младшего.

— Ничего, — ответил я, — но всем остальным скажешь, что приходил похлопотать за своего сына, чтобы ты взял его в поход на германцев или даков. Он сейчас военным трибуном в Одиннадцатом легионе в Иллирике. Сражался с горцами, был ранен.

— Тогда зачем ты пришел? — удивленно задал он вопрос.

Я показал глазами на раба, выметавшего маленьким веником крошки из-под столика.

— Пошел вон, — тихо приказал ему хозяин.

Когда мы остались одни, я наклонился поближе и произнес очень тихо, чтобы меня услышал только мой собеседник:

— Случайно узнал, что одна очень знатная и влиятельная дама, которая никого не боится, ищет яд, убивающий медленно. Обычно такой используют, когда мешает муж. Обещает заплатить золотом и посодействовать в продвижении по службе.

О помощи в карьере я приврал, чтобы сразу стало понятно, кто это.

Лицо Тиберия Клавдия Нерона окаменело. Смотрел напряженно мне в глаза, пытаясь понять что-то очень важное.

— Зачем ты сказал мне это? — спросил он так же тихо.

— Чтобы ты принял меры. Уехал из Рима на время, — ответил я. — Отблагодаришь моим детям, когда станешь императором.

— Я стану императором⁈ — удивленно произнес мой собеседник.

— Да, сменишь Цезаря Августа, но жить он будет еще долго, — проинформировал я.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовался он.

— Друид предсказал. Все предыдущие его слова сбылись, — выдал я трафаретную версию.

При этом подумал, что, может, в этой эпохе я оказался именно для того, чтобы предупредить Тиберия Клавдия Нерона.

— Тебя заплатила Октавия, чтобы выжить меня из Рима, — выдал он вдруг довольно громко конспирологическую версию.

— Видел ее только издали. Можешь обижаться, но брезгую такими женщинами, — признался я.

Он скривил губы в презрительной ухмылке и молвил:

— Я тоже. После смерти сына не посещаю ее спальню, чтобы не наткнуться там на какого-нибудь любовника, но развестись не могу.

— Тогда что тебя держит здесь⁈ — удивился я.

— Это домус моих родителей. Я в нем вырос. Он защищает меня, — поведал Тиберий Клавдий Нерон, после чего спросил сам: — А что случится с Гаем и Луцием Висанианами?

— Не знаю, но ты переживешь их и станешь наследником, — уверенно заявил я.

До латифундии слухи доходили с запозданием. Через две недели мы узнали, что будущий император попросился в отставку и добровольную ссылку за пределы Италии. Ему отказали. Тогда Тиберий Клавдий Нерон объявил голодовку. Думаю, что это была не голодовка, а предусмотрительность — отказ есть то, что готовили повара под присмотром его жены. После чего ему разрешили удалиться на остров Родос, взяв с собой только близких друзей. Жена осталась в Риме.

Когда я приехал в столицу и заглянул к Квинту Амбросию, тот сообщил:

— Яд больше не нужен.

— Жаль! — притворно огорчился я. — Мне бы не помешали три сотни ауреусов.

— Может, позже потребуется, так что держи ингредиенты наготове, — посоветовал он.

Они всегда наготове, но не для всех.

Глава 80

Сын вернулся из Иллирика в июне следующего года. Не спешил, потому что понравилась военная служба. Приехал для того, чтобы я помог перевестись в какой-нибудь легион, воюющий с германцами. Ему хотелось подвигов.

— Сперва женись и произведи наследника. Если к тому времени не передумаешь, я похлопочу перед Цезарем Августом, чтобы назначил тебя в легион, который участвует в боевых действиях, — пообещал я.

Видимо, пацану не терпелось отравиться на службу, потому что невесту нашел быстро. Я отправил его забрать деньги в первой моей инсуле для среднего класса. Там он и познакомился с Валерией Манлией из обедневшего патрицианского рода. Ее родители снимали квартиру на втором этаже. Отец служил в Монетном дворе. Видимо, втихаря выносил продукцию предприятия, потому что аренда стоила немало. Сперва сын представил свою избранницу мне. Догадывался, что его ждет за самостоятельный выбор жены. Флавия уже подобрала ему другую из богатого плебейского рода, за которой давали виллу по пути в Неаполь, но ближе к Риму.

Мне Валерия Манлия понравилась. Она выросла в инсуле, пусть и для среднего класса, где более трезво оценивают свое социальное положение, чем обитатели домусов, пусть и маленьких. Я познакомился с ее отцом Титом Манлием, степенным плотным мужиком сорока одного года с нетипичным для римлян носом-картошкой, и матерью, сухощавой и с типичным римским клювом, которая на год моложе мужа. Несмотря на разную внешность, они казались похожими, как случается, когда долго живут душа в душу.

— Никто из твоих родственников не служил в Африке в армии Гая Мария? — поинтересовался я, потому что помнил легата с таким именем.

— Мой дед командовал легионом во время войны с Югуртой, — ответил он. — Ты слышал о нем?

— Кто-то мне рассказывал, не помню, кто, как его дед служил под командованием твоего деда, — соврал я.

— К сожалению, за дочерью мы можем дать всего двадцать тысяч сестерциев. Все остальное раздали старшим детям, — сразу признался Тит Манлий.

— Это неважно, — отмахнулся я и уточнил: — Для сына и меня. С женой придется повоевать.

Само собой, Флавия закатила истерику, обозвав нас обоих неблагодарными скотами, ради которых она не жалеет сил и здоровья, а мы совсем не ценим ее.

— Ты сначала вышла замуж по расчету за богатого. Не напомнишь, чем это закончилось? — сказал я.

— Это другое! — заявила жена, но призадумалась.

Как догадываюсь, ей было неудобно перед подругами, с которыми уже все было договорено, только ждали приезда Тита из армии.

— Не лезь в жизнь сына, иначе будешь виновата во всем, потеряешь его, — посоветовал я. — Пусть сам выбирает и отвечает за свои ошибки, а ты будешь ему сопли вытирать, если не повезет с женой.

Слушать мои советы она не собиралась, но и помешать не могла. Глава семьи я, что и было доведено до сведения ее подруг. Молодых поженили по всем римским правилам. Они остались жить в нашем домусе до поздней осени, когда свекровь вернулась в Рим. Через полторы недели молодые перебрались в новую инсулу, запущенную в эксплуатацию, заняв самую большую квартиру на втором этаже. Невестке там очень понравилось. По крайней мере, так она говорила мне. Доходы от сдачи жилья в аренду получали они. Я сказал сыну, что по завещанию эта инсула будет принадлежать ему вместе с латифундией, но десять процентов от доходов будет отдавать матери. Домус получит после ее смерти. Две другие инсулы для среднего класса получат мои дочери, а самую первую — Спурий Октавий Геганиан с обязанностью отдавать десятую часть доходов своей матери. Кстати, по римскому закону о наследстве я могу завещать жене не более десяти процентов своего имущества, а любовнице — четверть. Придумали его умные люди.

В январе умер тесть Тит Летилий. Я еще думал, что теперь в семье слишком много Титов. К тому же, невестка ходит с пузом. Если родит мальчика, он получит имя отца, и тогда количество тёзок станет неприличным. Теща тут же перебралась жить к нам, а виллу разрешила использовать своему внуку, который получит ее в наследство. Именно там в апреле Валерия и родит дочь.

Через две недели до нас дошло известие, что в далекой Иудее умер царь Ирод, и там началось восстание против римлян. В этот год, а это семьсот сорок девятый от создания Рима или четвертый до нашей эры, родится Иисус Христос, который даст людям вместо «Ветхого завета», свода баек диких кочевников, новую религию, в основе которой будет «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Впрочем, это не помешает христианам уничтожить сотни миллионов людей, прикрываясь его именем. Значит, умрет он не в тридцать три года, а в тридцать шесть лет, потому что один год — нулевой — выпадет. Римляне не знают нуля. И христиане тоже не будут знать, пока не переймут арабские цифры, что случится не ранее десятого века. Поэтому у них после первого года до нашей эры сразу наступит первый год нашей.

По поводу непорочного зачатия я сразу вспоминаю одну свою знакомую, интеллигентную женщину, работавшую при советской власти библиотекарем в одесском санатории имени Горького. Ее отымел по пьяни чувак. Видимо, у него были проблемы с потенцией, потому что целку не сломал, но оплодотворил. Девственную плеву ей удалили хирургическим путем перед родами. Предполагаю, что пожилой отец Иисуса имел такую же проблему, но тогда на хирургов не заморачивались. Эта интеллигентная дурища рассказывала всем подряд о своем непорочном зачатии и удивлялась, почему мужики разбегаются от нее. Да потому что каждый представлял себя на месте того пацана, что и его имя будет трепать, если вдруг не получится, что вполне вероятно, когда думаешь об этом. К тому же, дама была далеко не секс-бомбой.

В июне меня вызвал в Рим Октавиан Август. Как обычно, я потребовался вот прямо сейчас, поэтому отправился верхом. Императору уже пятьдесят девять. Он пережил многих из тех, кто предрекал его скорую смерть. Может быть, благодаря тому, что я избавил его от отравления свинцом. Не это ли было моей задачей⁈

Я заранее знал, зачем нужен, поэтому не удивился, когда мне предложили отправиться в Иудею и подавить восстание.

— У тебя будут полномочия проконсула. Действуй, как сочтешь нужным. Вместе с тобой поплывут три сына Ирода, между которыми поделишь царство, чтобы воевали друг с другом, а не против нас, — приказал император.

— С ними я буду плыть слишком долго. Лучше отправлюсь на своем судне. К их прибытию успею навести там порядок, — соврал я, потому что знал, что до Иудеи доберусь, но на несколько веков позже.

Перед отплытием я собрал все свое большое семейство, включая младшего сына и его мать, и зачитал им завещание, чтобы было меньше разборок, когда узнают, что я пропал без вести, скорее всего, утонул, как предсказывал друид. Заявил, что делаю это на всякий случай, что обязательно вернусь. Мне поверили.

С собой взял вещей и денег по минимуму, только на первое время. Иначе в следующей эпохе будет скучно. У богатого атрофируются ласты.

Старенький тендер был малость подремонтирован весной. Подводную часть заново покрыли битумом. С попутным северо-западным ветром он радостно рванул к Мессинскому проливу и дальше на восток. К вечеру шестого дня увидели на горизонте горы и продолжили держать курс на них, пока не начался шторм. Я приказал опустить паруса, выкинуть за борт плавучий якорь и спустить на воду шлюпку, взяв ее на бакштов. Мол, так тендер будет лучше держать нос против ветра.

— Нехорошее у меня предчувствие, — сказал я шкиперу Лавису. — Если со мной что-то случится, сразу вернись в Остию и сообщи императору.

— Ничего не случится, шторм не ахти, — уверенно заявил он.

Я не стал переубеждать. Подождал, когда матросы спрячутся в носовом кубрике, куда не залетали брызги, и заснет Лавису. Он обитает в тесной коморке через переборку с моей каютой. Когда мы оба не на вахте, я слышу его надсадный храп — храп здорового человека. Вот и сейчас дождался, когда зазвучат рулады, после чего взял два кожаных мешка с доспехами, оружием, продуктами и серебряной флягой с вином, разбавленным водой, седло со стременами, изготовленное по моему заказу, щит с белой розой ветров на синем поле. Подтянув за мокрый бакштов шлюпку ближе к корме, сперва опустил в нее барахло, затем перебрался сам. Мокрый кончик долго не хотел отвязываться, а когда это случилось, мне показалось, что тендер начал стремительно удаляться от шлюпки, а не наоборот. Вскоре темнота засосала его, и я погреб на восток-юго-восток, чтобы попутные волны подгоняли в светлое будущее в далеком темном прошлом.

Продолжение следует: