ГЛАВА 2,

повествующая о том, что делали три брата после визита Юго-Западного Ветра, эсквайра, и о том, как маленький Глюк поговорил с Королем Золотой Реки

Рассказ про весельчака

Получив это письмо, король достал украшенные бриллиантами ключи, открыл золотой сейф, вынул оттуда желание и вручил дочери.

— Отец, я хочу, чтобы все твои подданные были счастливы, — выразила свое пожелание Мелисанда.

Но они и так были счастливы, поскольку король и королева были добрыми правителями.

Подумав, принцесса сказала:

— Тогда я хочу, чтобы все они были добры.

Но поскольку все люди были счастливы, они были и добры. Так что и второе желание повисло в воздухе.

Тогда в разговор вступила королева:

— Доченька, пожалуйста, ради меня, пожелай то, что я тебе сейчас скажу.

— Конечно, маменька, пожалуйста, — покорно произнесла принцесса.

Королева что-то прошептала ей на ухо, и Мелисанда кивнула. Затем громко и отчетливо произнесла:

— Я хочу, чтобы у меня были золотистые волосы метровой длины и чтобы каждый день они вырастали на один дюйм, а если их срежут, чтобы они росли в два раза быстрее, и еще чтобы…

— Замолчи! — крикнул король. На этот раз желание сработало, и секунду спустя принцесса уже улыбалась и поглаживала длинные волнистые волосы.

— Ой, как красиво! — воскликнула королева. — Как жаль, что ты не дал ей докончить.

— А что было в конце? — поинтересовался король.

— Я должна была добавить, — ответила принцесса, — чтобы они становились в два раза толще.

— И очень хорошо, что ты этого не сделала, — облегченно вздохнул король. — Ты и так наговорила достаточно.

Дело в том, что у короля был математический склад ума и он мог без особого труда устно решать задачки о количестве зерен пшеницы на клетках шахматной доски или гвоздях в подковах лошади.

— А что случилось? — забеспокоилась королева.

— Скоро увидишь сама, — ответил король. — А сейчас давайте радоваться и веселиться, пока еще это возможно. Поцелуй меня, моя крошка, а потом ступай к няне, и пусть она научит тебя расчесывать волосы.

— А я уже умею, — ответила Мелисанда. — Я часто расчесывала мамины.

— Да, у нее чудные волосы, — сказал король, — но насколько я понимаю, со своими тебе будет обращаться намного труднее.

И конечно, он оказался прав. Волосы принцессы с самого начала были длиною в метр и каждую ночь отрастали еще на дюйм. Если вы хоть что-нибудь смыслите в арифметике, вы поймете, что через пять недель волосы принцессы достигли почти двух метров. И с ними стало очень неудобно. Они волочились по полу, собирая всю пыль, и хотя во дворцах вся пыль золотая, все равно было неприятно, когда она набивалась в волосы. А за каждую ночь волосы вырастали еще на дюйм. Когда они стали длиной в три метра, то из-за их тяжести принцесса не смогла даже ходить. Тогда она взяла у няни ножницы и остриглась под корень. Первые часы она блаженствовала. Но волосы продолжали расти, причем теперь уже в два раза быстрее, и через тридцать шесть дней достигли прежней длины. Бедная девушка плакала от усталости, и, когда ей снова стало невмоготу, она снова остриглась. На этот раз ее блаженство длилось еще меньше: волосы теперь росли в четыре раза быстрее, чем вначале, и уже через восемнадцать дней достигли обычной длины, после чего ей пришлось их снова резать. После этого они росли со скоростью восемь дюймов в день, когда их обрезали еще раз — шестнадцать дюймов в день, потом 32, 64 и 128 дюймов в день и так далее, каждый раз увеличивая скорость вдвое. Кончилось дело тем, что вечером перед сном принцесса коротко подстригалась, а когда просыпалась утром, то многие метры ее золотистых волос вились по всей комнате, не давая ей подняться, и освободиться от волос она могла, только когда няня их обрезала.

— Лучше бы я осталась лысой, — вздыхала бедная девушка, теребя в руках крошечные зеленые чепчики, которые носила раньше, и по ночам, покоясь на золотистых волнах своих волос, облетала душу слезами. Но матери она слез не показывала, потому что хотя именно королева была во всем виновата, принцесса ничем не хотела ее упрекать, даже слезами.

Когда у принцессы только появились первые волосинки, королева разослала их всем своим августейшим родственникам, и те хранили их в медальонах и перстнях. Потом их стало хватать на браслеты и пояса. Со временем же обрезанных волос стало столько, что их приходилось сжигать. Когда подошла осень, оказалось, что хлеба на полях не вызрели, словно все золотые краски ушли на волосы принцессы. В стране начался голод. И тогда принцесса предложила:

— По-моему, это очень расточительно — сжигать мои волосы. Наверно, их можно использовать как-нибудь иначе. Набивать ими подушки, например, или что-нибудь в этом роде, а потом продавать и на вырученные деньги кормить людей.

И тогда король повелел созвать купцов, они разослали образцы принцессиных волос по всему свету, и вскоре хлынул поток заказов. Принцессины волосы стали надежным экспортным товаром. Ими набивали подушки и матрацы. Из них делали канаты для кораблей и портьеры для королевских дворцов. Из них делали власяницу для отшельников и тех, кто смирял свою плоть. Правда, волосы были настолько шелковисты и мягки, что, надев такую власяницу, отшельники получали несравненное удовольствие, чего они совсем не желали. Поэтому они перестали их заказывать, зато их стали покупать родители малышей-грудничков, и вскоре каждый новорожденный имел крошечную рубашечку из принцессиных волос.

А волосы продолжали расти. Люди были сыты, и голод отступил. Тогда король заявил:

— Во время голода выручка от продажи волос пришлась очень кстати, но сейчас необходимо что-то предпринять. Я, пожалуй, напишу крестной и спрошу ее совета.

Сказано — сделано. Король написал письмо, отправил его с жаворонком и получил такой ответ:

«Не поискать ли тебе какого-нибудь ловкого принца? Предложи обычную награду».

Тогда король разослал во все концы света своих гонцов, чтобы они повсюду объявляли его волю: любой уважаемый принц с хорошими рекомендациями получит в жены принцессу Мелисанду, если сможет остановить рост ее волос.

И вот из ближних и далеких мест потянулись вереницы принцев, все они везли с собой бутылки и деревянные сундуки с какими-то дьявольскими снадобьями и жаждали испытать свое счастье. Принцесса терпеливо все перепробовала и, поскольку ни один из претендентов ей не приглянулся, в глубине сердца была даже рада, что ни одно средство не оказало ни малейшего воздействия на ее волосы.

Теперь принцессе приходилось спать в Большом Тронном зале, потому что ни один другой не мог вместить ее вместе с волосами. Когда она просыпалась поутру, весь огромный зал был доверху набит волнами волос, уложенных плотно и экономно, как дрова в сарае. А по вечерам, коротко обрезав волосы, она подолгу сидела у окна в зеленом шелковом халате, плакала и целовала крошечные чепчики, которые когда-то носила, мечтая о том, чтобы снова стать лысой.

Именно за этим занятием в канун Иванова дня и застал ее принц Флоризель.

Он прибыл во дворец несколько часов назад, но не захотел появляться перед принцессой, не смыв с себя дорожной пыли, а пока он принимал ванну, переодевался и поднимался в Зал для торжественных приемов, принцесса уже удалилась в свои покои в сопровождении двадцати пажей, которые несли ее волосы.

И вот сейчас, прогуливаясь по саду, он увидел в окне принцессу. Их взгляды встретились, и, когда Мелисанда глядела на принца, ей впервые захотелось, чтобы ему удалось остановить рост ее волос. Что же касается принца, то ему хотелось много, и кое-что он получил уже скоро.

Он начал так:

— Ты Мелисанда?

— А ты Флоризель?

— Вокруг твоего окна много роз, а внизу нет ни одной.

Принцесса бросила ему одну из трех белых роз, что были у нее в руке. Тогда принц спросил:

— У этой вьющейся розы очень крепкий ствол. Можно я к тебе по нему заберусь?

— Конечно.

Принц забрался и сел на подоконник.

— Я хочу тебя спросить: если я сумею сделать то, о чем просит король, ты выйдешь за меня замуж?

— Отец же обещал, — ответила девушка, перебирая лепестки роз.

— Милая Мелисанда, мне не нужно обещание короля. Мне нужно твое. Ты сама согласна?

— Да, — ответила принцесса и дала ему вторую розу.

— Ты отдашь мне свою руку?

— Да.

— И сердце?

— Да, — сказала принцесса и дала Флоризелю третью розу.

— И еще поцелуй, чтобы скрепить обещание.

— Да.

— И поцелуй за то, что отдаешь мне руку.

— Да.

— И поцелуй за то, что отдаешь сердце.

— Да, — сказала принцесса и поцеловала принца три раза.

— А теперь, — продолжал принц, вернув ей все поцелуи, — слушай меня внимательно. Сегодня ты спать не ложись. Будь у окна, а я буду наблюдать из сада. Когда волосы заполнят всю комнату, позови меня и делай, как я скажу.

— Хорошо, — согласилась принцесса.

И вот на рассвете, когда на траву, где лежал принц, упала роса, он услышал, как принцесса зовет его:

— Флоризель! Флоризель! Мои волосы так выросли, что выталкивают меня из окна!

— Становись на подоконник, — скомандовал принц, — найди железный крюк и три раза обмотай вокруг него волосы.

Принцесса все исполнила.

Тогда принц с обнаженным мечом в зубах влез на окно по розовому кусту, ухватил волосы в метре от ее головы и крикнул:

— Прыгай!

Девушка прыгнула и взревела от боли, поскольку повисла на своих полутораметровых волосах. Принц же покрепче ухватился за них и обрезал мечом между своей рукой и крюком. После этого он осторожно опустил девушку за волосы на землю и спрыгнул следом.

Потом они бродили по саду, беседуя, пока тени деревьев не приползли на свои обычные места и солнечные часы нс показали, что пора идти завтракать.

И они пошли. Там их сразу окружили изумленные и восхищенные придворные. Волосы у принцессы больше не росли.

— Как тебе это удалось? — спросил король, радостно пожимая Флоризелю руку.

— Нет ничего проще, — скромно ответил принц. — Вы всегда отрезали волосы от принцессы. Я же отрезал принцессу от волос.

Король, у которого хорошо было развито логическое мышление, скептически хмыкнул. За завтраком он то и дело поглядывал на дочь. Когда же после еды все встали из-за стола, со всеми встала и принцесса. Но-о боже! — распрямляясь, она становилась все выше и выше, и присутствующие даже подумали, что она будет расти бесконечно. Однако на девяти футах она остановилась.

II. Питер Пэн

ВВЕДЕНИЕ

«Хоть вы меня и упрекнули, — ответил я, — я дам вам возможность подумать ещё раз». Я терпеть не мог, когда с меня требовали отчета о том, что я делаю на собственных холмах. Если бы я не любил мальчика так сильно, я не стал бы даже слушать эти попреки.

«Нет-нет! — сказала леди Эсклермонд. — Когда он бывает со мной, с ним почему-то ничего подобного не происходит. Это целиком твоя вина».

«Раз вы так решили, — воскликнул я, — слушайте же меня! Клянусь Дубом, Ясенем и Терновником, а также молотом аса Тора, — странным движением Пак дважды рассек воздух ладонью, — клянусь вам всем, что с этой вот секунды и до тех пор, когда мальчик найдет свою судьбу, какой бы она ни была, я выхожу из игры и вы можете вычеркнуть меня из всех своих планов и расчетов».

После этого я исчез, — Пак щелкнул пальцами, — как исчезает пламя свечи, когда на нее дуешь, и хотя они кричали и звали меня, я не отзывался. Но, с другой стороны, я ведь не обещал оставить мальчика без присмотра. Я за ним следил внимательно, очень внимательно! Когда мальчик узнал, к чему они меня принудили, он высказал им все, что думает по этому поводу, но они стали так его целовать и суетиться вокруг него, что в конце концов, (я не виню его, он ведь был еще маленьким) он начал на все смотреть их глазами, называя себя злым и неблагодарным по отношению к ним. Потом ему стали показывать новые представления, демонстрировать чудеса, лишь бы он перестал думать о земле и людях. Бедное человеческое сердце! Как он, бывало, взывал ко мне, взывал подолгу, а я не мог ни ответить, ни даже дать ему знать, что я рядом!

— Ни разу, ни разу? — спросила Юна. — Даже если ему было очень одиноко?

— Он же не мог, — ответил Дан, подумав. — Ты ведь поклялся молотом Тора, что не будешь вмешиваться, да, Пак?

— Да, молотом Тора! — ответил Пак низким, неожиданно громким голосом, но тут же снова перешел на тихий, каким говорил всегда. — А мальчик действительно загрустил от одиночества, когда перестал меня видеть.

Он набросился на учение — учителя у него были хорошие, — но я видел, как время от времени он отрывал взор от больших черных книг и устремлял его вниз, в долину, к людям. Он стал учиться слагать песни — и тут у него был хороший учитель, но и песни он пел, повернувшись к Холмам спиной, а лицом к долине, к людям. Я-то видел! Я сидел и горевал на таком от него расстоянии, которое кролик покрыл бы за один прыжок. Затем мальчик изучил начальную, высшую и среднюю магию. Он обещал леди Эсклермонд, что к людям не подойдет и близко, поэтому ему пришлось довольствоваться представлениями с созданными им образами, чтобы дать выход своим чувствам.

— Какие еще представления? — спросила Юна.

— Да так, ребячье баловство, как мы говорим. Я вам как-нибудь покажу. Оно некоторое время занимало его и никому не приносило особого вреда, разве что нескольким любителям посидеть в кабачке, которые возвращались домой поздней ночью. Но я-то знал, что все это значит, и следовал за ним неотступно, как горностай за кроликом. Нет, на свете не было больше таких хороших мальчиков! Я видел, как он шел след в след за сэром Гюоном и леди Эсклермонд, не отступая в сторону ни на шаг, чтобы не угодить в борозду, проложенную Холодным Железом, или издали обходил давно посаженный ясень, потому что человек забыл возле него свой садовый нож или лопату, а в это время само сердце его изо всех сил рвалось к людям. О, славный мальчик! Те двое предназначили ему счастливый жребий, но в сердце у них не нашлось мужества позволить ему испытать свою судьбу. Мне передавали, что их уже многие предостерегали от возможных последствий, но они и слышать ничего не хотели. Поэтому и случилось то, что случилось.

Однажды теплой ночью я увидел, как мальчик бродил по холмам, и пламя его недовольства полыхало по всему небу. Среди облаков одна за одной вспыхивали зарницы, какие-то тени одна за одной неслись в долину, и вскоре все рощи огласились лаем множества охотничьих собак, а по лесным тропинкам, окутанным легким туманом, разъезжали толпы рыцарей в полном вооружении. Конечно, все это он сделал силой своих колдовских чар. Позади рыцарей были видны грандиозные замки, величественно возвышающиеся на арках из лунного света, и в их окнах девушки приветливо махали руками.

То вдруг все превращалось в кипящие реки, а потом все окутывала полная мгла, поглощавшая краски, мгла, которая отражала царивший в юном сердце мрак. Но эти игры меня беспокоили не более чем подобные проделки Мерлина[16]. Глядя на мерцающие зарницы с молниями, я читал в его душе недовольство и испытывал к нему нестерпимую жалость. О, как я его жалел! Он медленно бродил взад-вперед, как бык на незнакомом пастбище, иногда совершенно один, иногда окруженный плотной сворой призрачных собак, иногда во главе призрачных рыцарей, скачущих на лошадях с ястребиными крыльями, мчался спасать призрачных девушек. Я и не подозревал, что он достиг такого совершенства в колдовстве и что у него такая богатая фантазия, но с мальчиками такое бывает нередко.

В тот час, когда сова во второй раз возвращается домой, я увидел, как сэр Гюон вместе со своей женой спускаются верхом с моего Холма, где, как известно, колдовать мог лишь я один. Небо над долиной продолжало пылать, и супруги были очень довольны, что мальчик достиг такого совершенства в магии. Они знали, что рано или поздно им придется набраться мужества и отпустить мальчика к людям, и решали, какую же судьбу ему определить. Сэр Гюон хотел бы сделать его королем того или иного королевства, леди Эсклермонд — мудрейшим из мудрецов, которого все люди превозносили бы за ум и доброту. Она была очень добрая женщина.

Вдруг мы заметили, что зарницы его недовольства отступили в облака, а призрачные собаки разом смолкли.

«Там с его магией борется чья-то другая! — вскричала леди Эсклермонд, натягивая поводья. — Кто же против него?»

Я мог бы ответить ей, но считал, что мне незачем рассказывать о делах и поступках аса Тора.

— А откуда ты узнал, что это он? — спросила Юна.

— Я помню, как дул легкий северо-восточный ветер, пробираясь сквозь дубы и покачивая их верхушки. Зарница последний раз вспыхнула, охватив все небо, и мгновенно погасла, как гаснет свеча, а нам на голову посыпался колючий град. Мы услышали, как мальчик идет по излучине реки — там, где я впервые вас увидел.

«Скорей! Скорей иди сюда!» — звала леди Эсклермонд, протягивая руки в темноту. Мальчик медленно приближался, все время спотыкаясь, — он ведь был человек и не видел в темноте.

«Ой, что это?» — спросил он, обращаясь к самому себе. Мы все трое услышали его слова.

«Держись, дорогой, держись! Берегись Холодного Железа!» — крикнул сэр Гюон, и они с леди Эсклермонд с криком бросились вниз, словно вальдшнепы.

Я тоже бежал рядом, но было уже поздно. Мы почувствовали, что где-то в темноте мальчик коснулся Холодного Железа, потому что Лошади Холмов чего-то испугались и завертелись на месте, храпя и фырча.

Тут я решил, что пора снова принять видимый облик, так я и сделал.

«Каким бы этот предмет ни был, он из Холодного Железа, и мальчик уже взялся за него. Нам остается только выяснить, за что же именно, потому что это и определит судьбу мальчика».

«Иди сюда, Робин, — позвал меня мальчик, едва заслышав мой голос. — Я за что-то держусь, но не знаю за что…»

«Но ведь это у тебя в руках! — крикнул я в ответ. — Скажи нам, предмет твердый? Холодный? И есть ли на нем драгоценные камни? Тогда это королевский скипетр».

«Нет, не похоже», — ответил мальчик, передохнул и снова в полной темноте стал вытаскивать что-то из земли. Мы слышали, как он пыхтит.

«А есть ли у него рукоятка и две острые грани? — спросил я. — Тогда это рыцарский меч».

«Нет, это не меч, — был ответ. — Это и не лемех плуга, не крюк, не крючок, не кривой нож и вообще ни один из тех инструментов, какие я видел у людей».

Он стал руками разгребать землю, стараясь извлечь оттуда незнакомый предмет.

«Что бы это ни было, — обратился ко мне сэр Гюон, — ты, Робин, знаешь, кто положил его туда, потому что иначе ты не задавал бы все эти вопросы. И ты должен был сказать мне об этом давно, как только узнал сам».

«Ни вы, ни я ничего не могли сделать против воли того, кто выковал и положил этот предмет, чтобы мальчик в свой час нашел его», — ответил я и шепотом рассказал сэру Гюону о том, что видел в кузнице в день Тора, когда я впервые принес младенца на Холмы.

«Что ж, прощайте, мечты! — воскликнул сэр Гюон. — Это не скипетр, не меч, не плуг.

Но может быть, это ученая книга с железными застежками? Она тоже могла бы означать неплохую судьбу».

Но мы знали, что этими словами просто утешаем сами себя, и леди Эсклермонд, поскольку она когда-то была женщиной, так нам прямо и сказала.

«Хвала Тору! Хвала Тору! — крикнул мальчик. — Он круглый, у него нет конца, он из Холодного Железа, шириной в четыре пальца и толщиной в один, и тут еще нанесены какие-то слова».

«Прочти их, если можешь!» — крикнул я в ответ. Темнота уже рассеялась, и сова снова вылетела из гнезда.

Мальчик громко прочел начертанные на железе руны:

Дети на целый месяц отправились к морю, в район Даунс[17], и поселились там в деревне, стоящей на голых, открытых ветрам Меловых Холмах[18], в добрых тридцати милях от дома. Они подружились со старым пастухом по имени мистер Дадни, который знал их отца еще когда, когда тот был маленьким. Он говорил не так, как говорят люди в их родном Сассексе, по-другому называл разные орудия крестьянского труда, но зато понимал настроение детей и позволял им повсюду с ним ходить. Жил он в крошечном домике примерно в полумиле от деревни. Его жена варила чабрецовый мед и нянчила у камина больных ягнят, a у порога лежала овчарка Старый Джим (его сын сейчас помогал мистеру Дадни пасти овец). Приходя в гости к мистеру Дадни, дети всегда приносили Старому Джиму говяжьих костей — бараньи овчарке ни в коем случае давать нельзя, — а если оказывалось, что хозяин где-то пасет овец, то его жена просила Старого Джима проводить гостей, что тот и делал.

И вот однажды августовским днем, когда улица, политая из привезенной на тележке цистерны, пахла совсем по-городскому, дети, как всегда, отправились искать своего пастуха и, как всегда, Старый Джим выполз из-за порога и взял их под свою опеку. Солнце стояло очень жаркое, сухая трава скользила под ногами, а расстояния казались огромными.

— Совсем как на море, — сказала Юна, когда Старый Джим заковылял в тень каменного сарая, одиноко стоявшего на голом склоне. — Видишь что-то вдали, идешь туда, и кругом ничего больше нет.

Дан сбросил ботинки.

— Когда приедем домой, я целый день просижу в лесу, — заявил он.

«Вуфф-ф», — проворчал Старый Джим и повернул назад. Он хотел сказать, что пора дать ему полагавшуюся кость.

— Еще рано, — возразил Дан. — Где мистер Дадни? Где хозяин?

Джим удивленно посмотрел на детей, всем своим видом показывая, что не знать этого могут только сумасшедшие, и снова попросил кость.

— Не давай ему! — крикнула Юна. — Я не хочу оставаться одна в этой пустыне.

— Ищи, дружок, ищи, — попросил Дан, потому что местность вокруг казалась голой, словно ладошка.

Старый Джим вздохнул и потрусил вперед. Вскоре вдали, на фоне неба, они заметили маленькое пятнышко-шляпу мистера Дадни.

— Хорошо! Молодец! — сказал Дан. Старый Джим повернулся, осторожно взял кость стертыми зубами и побежал обратно к тень старого сарая — совсем как волк. Дети же пошли дальше. Над ними, зависнув, отчаянно кричали две пустельги. Чайка, лениво размахивая крыльями, медленно летела вдоль гребня белых скал. От жары очертания холмов Даунса и маячившая впереди голова мистера Дадни стали расплываться в глазах у детей.

Пройдя еще немного, Дан и Юна оказались перед подковообразной ложбиной глубиной в сто футов: ее крутые склоны, как сетью, были покрыты овечьими тропами. Внизу, под охраной Молодого Джима, паслись овцы. На краю склона, зажав между колен посох, сидел мистер Дадни и вязал. Дети рассказывали ему, что вытворял Старый Джим.

— A-а, он решил, что вы увидите мою голову одновременно с ним. Кто ближе к земле, тот видит больше. Вам, кажется, очень жарко?

— О да! — сказала Юна, плюхаясь на землю. — И еще мы устали.

— Садитесь рядышком. Скоро начнут расти тени, прилетит ветер, всколыхнет жару и ваши глазки закроются, словно укрытые шерстью.

— Мы вовсе не хотим спать, — возмущенно возразила Юна, тем не менее ловко пристраиваясь в первой же полоске появившейся тени.

— Конечно, не хотите. Вы пришли поговорить со мной, как, бывало, ваш отец. Он-то мог найти эту ложбину Нортона сам, без помощи собаки.

— Ну, он же был родом отсюда, — сказал Дан, растягиваясь на земле.

— Да, отсюда. И мне никак не понять, зачем он отправился жить в Уильд, среди этих противных деревьев, когда мог остаться здесь. В деревьях проку нет. Они притягивают молнию, и когда овцы спрячутся под ними, то можно вполне потерять их с десяток за одну грозу. Так-то. Ваш отец знал это.

— Деревья совсем и не противные. — Юна приподнялась на локте. — А дрова? Топить углем я не люблю.

— Что-что? Поднимись-ка чуть повыше, тебе будет удобней лежать, — попросил мистер Дадни, хитро улыбаясь. — А теперь пригнись пониже и понюхай, чем пахнет земля. Она пахнет чабрецом. Это он придает нашей баранине ее неповторимый вкус, и, кроме того, как говорила моя мама, чабрец может излечить все что угодно, кроме одной сломанной шеи или разбитого сердца, я точно нс помню, что именно.

Дети старательно принюхивались и почему-то забыли поднять головы с мягких зеленых подушек.

— У вас в Уильде ничего похожего нет, — сказал мистер Дадни. — Разве может сравниться с чабрецом ваша вонючка-жеруха?

— Зато у нас много ручьев, где можно плескаться, когда жарко, — возразила Юна, разглядывая желто-фиолетовую улитку, проползавшую возле ее носа.

— Ручьи иногда выходят из берегов, и тогда приходится перегонять овец на другое место, не говоря уже о том, что после этого животные заболевают копытной гнилью. Я всегда больше полагаюсь на пруд, где собирается дождевая вода.

— А как он делается? — спросил Дан, надвигая шапку на самые глаза. Мистер Дадни объяснил.

Воздух задрожал, как будто не мог решить — спускаться ли ему в лощину или двигаться по открытому пространству. Но двигаться вниз оказалось, наверное, легче, и дети почувствовали, как ароматные струйки одна за другой, мягко переливаясь и едва касаясь их век, тихо проскальзывают вниз по склону. Приглушенный шепот моря у подножия скал слился с шелестом травы, колышущейся от ветра, жужжанием насекомых, гулом и шорохом пасущегося внизу стада и глухим шумом, исходившим откуда-то из-под земли. Мистер Дадни замолчал и принялся вязать дальше.

Очнулись дети от звука голосов. Тень уже доползла до середины склона ложбины, и на ее краю они увидели Пака, который сидел к ним спиной рядом с каким-то полуголым человеком. Человек, похоже, чем-то старательно занимался. Ветер стих, и в наступившей тишине до детей долетали все до единого звуки, усиленные гигантской природной воронкой, как усиливается шепот в водопроводной трубе.

— Ловко ты его сделал, — говорил Пэк, наклоняясь вниз. — Какая точная форма!

— Ловко-то ловко, но что для Зверя этот хрупкий каменный наконечник? Ну его! — Человек что-то презрительно отшвырнул. Это что-то упало между Даном и Юной — красивый темно-голубой каменный наконечник для стрелы, все еще хранивший тепло рук мастера.

Человек потянулся за другим камнем и стал возится с ним, как дрозд возится с улиткой.

— Пустое дело, — сказал он наконец, тряхнув косматой головой. — Ты продолжаешь возиться с камнем лишь потому, что делал так всегда, но когда дело дойдет до схватки со Зверем, это оружие оказывается бесполезным…

— Со Зверем покончено. Он ушел.

— Как только появятся ягнята, он вернется снова. Уж я-то знаю. — Человек с точно рассчитанной силой ударил по камню, и осколки жалобно запели, разлетаясь в стороны.

— Он не вернется. Сейчас дети могут целый день спокойно валяться на земле, и с ними ничего нс случится.

— Ты думаешь, могут? А ты попробуй назвать Зверя его настоящим именем, тогда я, может, поверю.

— Пожалуйста. — Пак вскочил на ноги, сложил руки рупором и крикнул: — Волк! Волк!

Сухие склоны ложбины ответили эхом «воу, воу», очень похожим на лай Молодого Джима.

— Ну что? Кого-нибудь видишь или слышишь? Никто не отзывается. Серого Пастуха больше нет. Бегущий в Ночи удрал. Все волки ушли.

— Здорово! — Человек вытер лоб, как будто ему было жарко. — А кто их прогнал? Ты?

— С ними сражались многие люди многие годы, каждый в своей стране. Разве ты не был одним из них? — спросил Пак.

Не говоря ни слова, человек распахнул одежду, сшитую из овечьих шкур, и показал бок, весь покрытый зарубцевавшимися шрамами. Ужасные белые вмятины усеивали и его руки от локтя до плеча.

— Вижу, — сказал Пак. — Это следы Зверя. А чем ты с ним сражался?

— Рукой, топором и копьем, как и наши отцы до нас.

— Да? Тогда как же, — спросил Пак, отдергивая темно-коричневую одежду человека, — как у тебя оказалось вот это? Ну, показывай, показывай! — И он протянул свою маленькую руку.

Человек медленно вытащил висевший у него на поясе длинный, темного железа нож, величиной чуть ли не с короткий меч, и, подышав на него, протянул рукояткой вперед Паку. Тот взял его, склонив голову набок, тихонько провел пальцем от острия к рукоятке и, прищурясь, стал так пристально рассматривать, словно перед ним был часовой механизм.

— Хорош! — сказал он с неподдельным удивлением.

— Еще бы. Его сделали Дети Ночи.

— Да, вижу по стали. Интересно, чего он мог тебе стоить?

— Вот чего! — Человек поднес руку к щеке. Пак даже присвистнул, как скворец.

— Клянусь Кольцами Меловых Скал! Так вот какую цену ты заплатил! Повернись к солнцу, чтобы я мог получше рассмотреть, и закрой глаз.

Он осторожно взял человека за подбородок и повернул его так, что дети, сидевшие выше на склоне, увидели, что на месте правого глаза у него было одно только сморщенное веко. Пак быстро повернул человека обратно, и они оба сели на прежнее место.

— Это было сделано ради овец. В овцах наша жизнь, — сказал человек, словно оправдываясь. — Разве я мог поступить иначе? Ты ж понимаешь, Робин.

Пак, дрожа от волнения, еле слышно вздохнул.

— Возьми нож. Я слушаю.

Человек склонил голову, с силой вонзил нож в землю и, пока тот еще дрожал, произнес:

— Будь свидетелем, я говорю так, как все происходило. Нож и Меловые Холмы-перед вами я говорю! Дотронься до ножа!

Пак положил руку на нож, и тот перестал дрожать. Дети чуть подались вперед.

— Я принадлежу к народу Каменных Орудий, я единственный сын Жрицы*, которая посылает ветры плавающим по морям, — начал он нараспев. — Я — Купивший Нож, я — Защита Людей. Такие имена дали мне в этой стране Меловых Холмов, лежащей между лесом и морем.

— Твоя страна — великая, и твои имена — тоже.

Человек с силой ударил себя в грудь:

— На одних славословиях человеку не прожить. Ему надо, чтобы у него был свой очаг, чтобы вокруг очага, ничего не боясь, сидели его дети и их мать вместе с ними.

— Да, — вздохнул Пак. — Похоже, твоя история будет стара, как этот мир.

— Я мог греться и кормиться у любого очага, но на всем свете не было никого, кто бы разжег мой собственный очаг и приготовил мне еду. Я потерял все это, когда купил Волшебный Нож для своего народа. Человек не должен подчиняться Зверю. Разве я мог поступить иначе?

— Понимаю. Знаю. Слушаю.

— Когда я вырос и смог занять свое место среди пастухов, Зверь терзал страну, как кость в зубастой пасти. Он подкрадывался сзади, когда стада шли на водопой, он следил за ними у прудов. Во время стрижки овец он врывался в загоны прямо у нас под носом, и, хотя мы кидали в него камнями, спокойно прогуливался меж пасущихся овец, выбирая себе жертву. Он подкрадывался по ночам в наши хижины и утаскивал младенцев прямо из материнских рук, он созывал своих собратьев и средь бела дня нападал на пастухов на открытых местах. Но нет, он делал так совсем не всегда! В том-то и была его хитрость. Время от времени он оставлял нас в покое, чтобы мы о нем забыли, и год-другой мы его не видели, не слышали, не замечали. И вот когда наши стада начинали тучнеть, а пастухи переставали постоянно оглядываться, когда дети убегали играть далеко от дома, а женщины ходили за водой поодиночке, опять и опять возвращался он-Проклятие Холмов Серый Пастух, Бегающий в Ночи — этот Зверь, Зверь, Зверь!

Он только смеялся над нашими хрупкими стрелами и тупыми копьями. Он научился увертываться от удара каменного топора. Похоже, он даже знал, когда камень на нем был с трещиной. Часто это выяснялось только в тот момент, когда ты опускал топор на морду Зверя. Тогда — хрясь! — камень разваливается на куски, у тебя в руке остается только ручка от топора, а зубы Зверя уже впиваются тебе в бок! Я испытал это на себе. Или бывало еще так. Из-за росы, тумана или дождя по вечерам ослабевали жилы, которыми мы прикручивали наконечник копья к древку, несмотря на то, что мы весь день укрывали их у себя под одеждой. Близость дома придает тебе храбрости, и, забыв, что ты один, ты останавливаешься, чтобы подтянуть провисшие жилы — руками, зубами или какой-нибудь выброшенной морем деревяшкой. Ты наклоняешься — и на тебе! Именно ради этой минуты Зверь крался за тобой по пятам с того часа, когда взошли звезды. Он страшно рычит — рррр-уррр-в ответ из ложбины Нортона раздается такое эхо, словно воет целая стая, — прыгает тебе на плечи, стараясь добраться до горла, и. может статься, дальше твои овцы побегут уже без тебя. Ну ладно, сражаться со Зверем — еще куда ни шло, но видеть, что он, нападая на тебя, тебя же презирает — это так же больно, как когда его клыки вонзаются тебе в сердце. Скажи, почему так получается: человек хочет сделать так много, а может так мало?

— Не знаю. Ты хотел сделать очень много?

— Я хотел быть сильнее Зверя. Не должен человек подчиняться Зверю. Но наш народ боялся. Даже моя мать. Жрица и та испугалась, когда я рассказал ей о своем желании. Мы привыкли бояться Зверя. Когда меня посвятили в мужчины и у меня появилась Возлюбленная — она была Жрицей, как и мать, и приходила ждать меня у прудов, — Зверь ушел из нашей страны. Может быть, он просто устал, может быть, отправился к своим богам узнать, чем бы причинить нам побольше зла. Как бы то ни было, его нс стало, и мы вздохнули свободнее. Женщины снова стали петь, следили за детьми уже не так строго, и стада паслись на самых отдаленных пастбищах. Свое я погнал вон туда, — он махнул рукой в сторону Уильда, где у горизонта вставала неясная полоска леса, — там молодая трава самая сочная. Потом стадо повернуло на север. Я шел следом, пока мы не приблизились к деревьям, — он понизил голос, — где живут Дети Ночи. — Он снова указал на север.

— A-а, теперь-то я припоминаю, вы же страшно боитесь деревьев. Почему, скажи?

— Потому что боги не любят деревья и ударяют в них молнией. Мы видели, как целыми днями они горели на опушке леса. К тому же все знают, что Дети Ночи — настоящие волшебники, хотя и поклоняются тем же богам, что и мы. Когда к ним попадает какой-нибудь человек, они вкладывают в него чужую душу, заставляют говорить чужие слова, которые бегут, как вода. Но голос сердца твердил мне идти на север. Когда я пас овец около леса, я увидел, как три Зверя преследуют какого-то человека. По тому, что он бежал к деревьям, я понял, что он — один из Детей Ночи. Мы, жители Меловых Холмов, деревьев боимся больше, чем Зверя. Топора у бегущего не было, зато был такой вот нож. Один Зверь прыгнул на него. Человек ударил его ножом. Зверь упал замертво. Другие, скуля, бросились прочь. От наших пастухов они бы никогда так не побежали. Человек исчез среди деревьев. Я осмотрел мертвого Зверя. Он был убит необычным способом: на теле не было ни ссадин, ни кровоподтеков, одна только глубокая, зияющая рана, которая рассекла его злое сердце. Это было здорово! Теперь-то я знал, что нож был заколдованный, и стал думать, как бы добыть его. Я очень много думал об этом. Когда я пригнал стадо на стрижку, моя мать моя Жрица, спросила меня: «Вижу по лицу: ты узнал что-то новое. Что это?» — «Это моя печаль», — ответил я. «Все новое печально, — сказала она. — Садись на мое место и перевари свою печаль».

Я сел на ее место у огня, где зимой она водит беседы с духами, и два голоса заговорили в моем сердце. Один говорил: «Попроси волшебный нож у Детей Ночи. Недостойно человеку подчиняться Зверю». Я прислушался к этому голосу. Другой голос возражал: «Если ты пойдешь, Дети Ночи изменят твою душу. Ешь и спи здесь». И снова первый голос: «Попроси нож». Я внимал этому голосу.

Утром я сказал матери: «Я иду, чтобы добыть для нашего народа одну вещь, но нс знаю, вернусь ли самим собой». Она ответила: «Вернешься ли ты живым или мертвым, в прежнем образе или нет — я останусь твоей матерью».

— Это так, — сказал Пак. — Даже мы, Жители Холмов, бессильны изменить сердце матери, если бы и захотели.

— Да, тут бессильны все. Потом я поговорил с моей возлюбленной, Жрицей, которая приходила ждать меня у прудов. Она обещала быть мне верной. — Человек рассмеялся. — Я отправился в то место, где видел волшебника с ножом. Два дня я лежал на опушке, прежде чем осмелился войти в лес. Я шел, нащупывая себе путь палкой. Я боялся ужасных шепчущихся деревьев, духов, обитавших в их ветвях, боялся мягкой земли, проваливающейся под ногами, красных и черных вод. Но больше всего я боялся перемены, которая могла произойти со мной. И вот этот миг настал.

Человек снова отер лоб. Все его сильное тело дрожало, и он успокоился, только положив руку на воткнутый в землю нож.

— Голова моя горела, как в огне, на губах появилась горечь, веки пылали, дыхание стало быстрым и горячим, а руки были как чужие. Я почему-то вдруг начал петь и смеяться над деревьями, хоть их и боялся. В то же время я видел себя как бы со стороны, и мне было жаль смеющегося юношу, который был мной. Да! Дети Ночи знают толк в колдовстве!

— А может, это были Духи Туманов? — спросил Пак. — Это они меняют человека, если он спит в туманах. Ты в них спал?

— Спал, но я знаю, что это были не они. Через три дня через деревья я увидел красный свет и услышал глухие удары. Я увидел, как Дети Ночи выкапывали из ямы красные камни и бросали их в огонь. Камни таяли, словно сало, а люди молотками били по образовавшейся массе. Я хотел заговорить с этими людьми, но в моем горле встали чужие слова, и я смог вымолвить только одно: «Не надо так шуметь, у меня раскалывается голова». Я понял, что околдован, я хватался за деревья и молил Детей Ночи снять их чары. Они были жестоки. Они задали мне множество вопросов и нс дали ответить ни на один. Они вложили в меня чужие слова, и в конце концов я заплакал. Тогда они отвели меня в какую-то хижину, наносили на пол раскаленных камней и стали поливать их водой, распевая заклинания. С меня ручьем лил пот, и наконец я заснул. Проснувшись, я больше не был безвольным, кричащим существом, мой собственный дух снова вернулся в мое тело, и я лежал спокойно и невозмутимо, будто камешек на берегу моря. Выслушать меня пришли все люди-мужчины и женщины — и у каждого был свой волшебный нож. Их ушами и языком была Жрица.

Я заговорил. Я говорил долго, и слова текли медленно, словно овцы, когда они рядами проходят мимо стоящего на пригорке пастуха, который считает и тех овец, что уже дошли до него, и тех, что еще только подходят. Я попросил волшебные ножи для своего народа, я сказал, что мы принесем мясо, молоко, шерсть и разложим все на траве около деревьев, если Дети Ночи оставят там ножи. Им понравилось это предложение. А Жрица спросила:

— Ради кого ты пришел?

— В овцах — наша жизнь. Если Зверь убьет овец, мы умрем. И вот я пришел за волшебными ножом, чтобы убить Зверя.

— Мы не знаем, — сказала она, — позволит ли наш бог торговать с народом Меловых Холмов, Подожди, пока мы его спросим.

Когда они поговорили со своим богом (а их бог — он же и наш бог), Жрица сказала:

— Ему нужно доказательство, что твои слова правдивы.

— Какое доказательство?

— Бог говорит, что если ты пришел ради народа, ты отдашь ему свой правый глаз, а если ради чего-то другого-то нет. Такое доказательство требует бог. Мы тут ни при чем.

— Это тяжелое доказательство, А другого пути нет?

— Есть. Если хочешь, можешь уйти хоть сейчас, сохранив на лице оба глаза. Но тогда твой народ волшебных ножей не получит.

— Мне было б легче знать, что меня должны убить, — сказал я.

— Наверное, бог знал и это. Смотри! Мой нож уже накалился!

— Так не теряй же времени! — воскликнул я.

И она выколола мне глаз раскаленным на огне ножом. Она сделала это своими руками. Я был сыном Жрицы. Она была Жрицей. Эта работа не для простого человека.

— Да, — согласился Пак. — Не для простого. А что было потом?

— Потом я этим глазом уже не видел. И еще я обнаружил, что одним глазом видишь все вещи не совсем там, где они есть на самом деле. Попробуй закрыть один глаз.

Дан прикрыл один глаз рукой, потянулся за каменным наконечником и промахнулся.

— А ведь правда, — прошептал он Юне, — расстояния кажутся не такими, когда смотришь только одним глазом.

Пак, наверно, проделывал тот же эксперимент, потому что человек стал над ним посмеиваться.

— Можешь не проверять. У меня даже сейчас нет полной уверенности, когда я собираюсь нанести удар, — сказал он. — Я оставался у Детей Ночи, пока мой глаз не зажил. Они говорили, что я-Сын Тора, бога, который положил правую руку в пасть зверя. Они показали мне, как расправляют красные камни и делают из них волшебные ножи. Они научили меня песням-заклинаниям, какие они поют при изготовлении ножей. Я знаю много заклинаний.

Он рассмеялся, как мальчик.

— Я думал о том, как пойду домой, и о том, как удивится Зверь. К этому времени он уже снова вернулся. Едва ступив на свою землю, я сразу почувствовал запах волков и увидел их. Они не знали, что у меня есть волшебный нож — я прятал его под одеждой, нож, который дала мне Жрица. Эх. Жаль, что миг торжества такой короткий! Ты только представь! Вот один волк меня чует. «Воу, — говорит он, — здесь мой пастух!» Вот он приближается большими скачками, распустив хвост по ветру, вот он вертится вокруг, припадает к земле, полный веселья от предвкушения скорой, теплой добычи. Вот он прыгает — и о! — вы бы только видели его глаза, когда уже в полете он замечает нож да, нож, выставленный ему навстречу. Нож рассекает его шкуру, как тростинка свернувшееся молоко. Иные волки и взвизгнуть не успевали. Я даже не сдирал шкуру со всех волков, которых убил. Иногда я промахивался. Тогда я брал каменный топор и вышибал мозги из дрожащего от страха Зверя. Зверь не дрался! Зверь знал, что такое Нож! Еще до вечера он узнал, как пахнет его кровь на моем ноже, и удирал от меня, как заяц. Он все понимал. Я шел гордо, как и подобает идти человеку-повелителю Зверя!

И вот я вернулся в дом своей матери. Там был ягненок, которого надо было убить. Я рассек его пополам и рассказал матери все, что со мной произошло. Она сказала: «Это труд, посильный лишь богу». Я поцеловал ее и рассмеялся. Пошел я к своей Возлюбленной, которая приходила ждать меня у прудов. Там был ягненок, которого надо было убить. Я рассек его пополам и рассказал ей все, что со мной произошло. Она сказала: «Это труд, посильный лишь богу». Я рассмеялся, но она оттолкнула меня и убежала. Она стояла справа, с той стороны, где я ничего не видел, и поэтому я не успел ее поцеловать. Пошел я к пастухам, охраняющим овец. Там была овца, которую они собирались убить на ужин. Я рассек ее пополам и рассказал им все, что со мной произошло. Они сказали: «Это труд, посильный лишь богу». -»Хватит говорить о богах, — ответил я. — Давайте есть и будем счастливы. Завтра я отведу вас к Детям Ночи, и каждый мужчина получит волшебный Нож».

Я был рад снова почувствовать запах овец, увидеть широкое небо, тянущееся от края до края, услышать рокот моря. Я спал под открытым небом, завернувшись в шкуры, а пастухи о чем-то до утра меж собой говорили.

После вечернего чая Дан и Юна, взяв по велосипедному фонарику, стали играть в прятки. Свой фонарь Дан повесил на яблоню, что росла на краю цветочной клумбы в углу обнесенного забором сада, а сам, скрючившись, притаился за кустами крыжовника, готовый мгновенно выскочить оттуда, как только Юна нападет на его след. Он видел, как в саду появился свет и вдруг исчез, потому что девочка спрятала фонарик под плащ. И когда он прислушался к ее шагам, сзади у клумбы кто-то кашлянул — и Дан и Юна подумали, что это садовник Филлипс.

— Не беспокойтесь, Фиппси, — крикнула Юна через грядку спаржи. — Не истопчем мы ваших грядок. Она направила фонарик туда, откуда донесся кашель, и в освещенном кругу дети увидели человека, похожего на Гая Фокса[20], в черной мантии и остроконечной шляпе, который шел по дорожке рядом с Паком. Дан и Юна бросились к ним навстречу. Человек заговорил с ними о каких-то пазухах во лбу, и только спустя некоторое время дети поняли, что он предостерегает их от простуды.

— А ведь вы сами немного простужены, правда? — спросила Юна, потому что в конце каждом фразы человек многозначительно покашливал. Пак рассмеялся.

— Дитя, — отвечал человек, — ежели Небесам угодно поразить меня немощью…

— Брось, брось! — вмешался в разговор Пак. — Ее устами говорит сама доброта. Я ведь знаю, что половина твоих покашливаний — лишь уловка, чтобы сбить с толку невежд и глупцов. Но это просто ни к чему, ведь ты, Ник, достаточно честен, чтобы тебе верили без всяких там покашливаний и похмыкиваний.

— Дело в том, люди добрые, — незнакомец пожал своими худыми плечами, — что толпа невежд не любит правду без прикрас. В силу чего мы, философы, вынуждены в качестве приправы использовать разные уловки, желая привлечь их взоры и-хм-хм — заставить прислушаться.

— Ну, что ты думаешь об этом? — серьезно спросил Пак Дана.

— Пока еще не понял, — ответил Дан. — Похоже на школьные уроки.

— Что ж! Ник Калпепер[21]-не последний среди учителей. Послушай, Дан, где нам тут можно обосноваться — так, чтоб быть на воздухе?

— Можно на сеновале, по соседству со стариком Мидденборо, — предложил мальчик. — Он не будет возражать.

— Что-что? — переспросил мистер Калпепер, нагнувшись и рассматривая освещенные фонарем цветы черемицы, — Мистер Мидденборо нуждается в моих скромных услугах, да?

— Слава богу, нет, — ответил Пак. — Это всего лишь пони, чуть больше осла, ты его сейчас увидишь. Пошли!

Их тени запрыгали и заскользили по стволам стоящих стеной яблонь. Они шеренгой вышли из сада, миновали мирно кудахчущий курятник и дружно храпящий загон для свиней и подошли к сараю, где стоял Мидденборо — старый пони, таскающий сенокосилку.

У входа в сарай лежал плоский камень, служивший цыплятам поилкой. Дети поставили на него фонарики, и в их лучах дружелюбные глаза пони сверкнули зелеными огоньками, которые затем медленно переместились к сеновалу. Мистер Калпепер нагнулся и вошел внутрь.

— Ложитесь осторожно, — сказал Дан. — В сене полно веток и колючек.

— Лезь! Лезь! — подбодрил его Пак. — Это не самое скверное место, в каких тебе, Ник, доводилось останавливаться. — Толчком ноги Пак открыл половинку ворот и указал на ясное небо. — А вот так и звезды видно. Смотри, Них, вон планеты, с чьей помощью ты колдуешь. Что же твоя мудрость говорит тебе о той блуждающей переменной звезде, что видна сквозь ветки яблони?

Дети улыбнулись. Это был велосипед, который они узнали бы из сотни. Его вели вниз по крутой тропке.

— Где? Там? — Мистер Калпепер резко подался вперед. — Это фонарь какого-нибудь фермера.

— О нет. Ник, — сказал Пак. — Это необычайно яркая звезда из созвездия Девы, клонящаяся в сторону Водолея, которого недавно сокрушили Близнецы[22]. Правильно, Юна?

— Нет, — ответила девочка. — Это медсестра из нашей деревни. Она едет на мельницу навестить недавно родившихся двойняшек. Сестра-а! — крикнула Юна, когда свет фонарика остановился в конце склона. — Когда можно будет поглядеть двойняшек Морриса? И как там они?

— Может быть, в воскресенье. У них все отлично! — крикнула медсестра в ответ и, позвонив — динь-динь-динь! — стремительно скрылась за поворотом.

— Ее дядя — ветеринарный врач неподалеку от Бенбери[23], - объясняла Юна. — Когда ночью вы звоните к ней в дверь, звонок звенит не внизу, как у всех, а около ее кровати. Она сразу вскакивает — а на каминной решетке всегда стоят наготове сухие туфли — и едет туда, где ее ждут. Мы иногда помогаем ей переправлять велосипед через ямы. Почти все малыши, за которыми она следит, выглядят отлично. Она нам сама говорила.

— Тогда я не сомневаюсь, что она читает мои книги, — спокойно произнес мистер Калпепер. — Близнецы на Мельнице! — бормотал он. — »И изрек он: станьте людьми, сыны человеческие».

— Вы кто — доктор или пастор[24]? — спросила Юна.

Пак даже вскрикнул и перекувырнулся в сене. Но мистер Калпепер был вполне серьезен. Оy отвечал, что он и доктор, и астролог, одинаково хорошо разбирающийся и в звездах, и в лекарственных травах. Он сказал, что Солнце, Луна и пять планет, называемых Юпитер, Марс, Меркурий, Сатурн и Венера, правят всем и всеми на Земле. Эти планеты живут в созвездиях — он быстро очертил пальцем в воздухе некоторые из них — и переходят из созвездия в созвездие, как шашки переходят с клетки на клетку. Так, любя и ненавидя друг друга, они вечно движутся по небу. Если бы какой-то человек узнал их симпатии и антипатии, — продолжал он, — он мог бы заставить их вылечить своего больного, навредить своему врагу или вскрыть тайные причины событий и явлений. Мистер Калпепер говорил об этих пяти планетах так, будто они были его собственные или будто он давно против них боролся. Дети по горло, как в нору, зарылись в сено и сквозь открытую половинку ворот так долго смотрели на величественное, усеянное звездами небо, что под конец им стало казаться, будто они проваливаются и летят в него вверх тормашками, а мистер Калпепер все продолжал рассуждать о «триадах», «противостояниях», «соединениях», «симпатиях» и «антипатиях» тоном как нельзя лучше подходящим к обстановке.

У Мидденборо под брюхом пробежала крыса, и он несколько раз ударил копытом.

— Мид терпеть не может крыс, — сказал Дан, кидая старому пони охапку сена. — Интересно, почему?

— На это дает ответ Божественная Астрология, — сказал мистер Калпепер. — Лошадь, будучи животным воинским — она ведь несет человека в битву, — естественно, принадлежит красной планете Марсу-Богу Войны. Я бы вам его показал, но он сейчас почти ушел за горизонт. Крысы и мыши, выходящие на свой промысел по ночам, находятся в сфере господства Богини Луны. Теперь смотрите: Марс — красный, Луна-белая, Марс-горячий, Луна-холодная, и так далее; поэтому естественно, что между ними возникает, как я уже говорил, антипатия, или, как вы ее называете, ненависть. Эта антипатия передается всем существам, находящимся под покровительством этих планет. Отсюда, люди добрые, следует, что лошадь бьет копытом у себя в стойле, что вы видели и слышали сами, в силу тех же причин, которые определяют движение светил на неизменном лике небес! Хм-хм!

Пак лежал и жевал какой-то листок. Дети почувствовали, как он трясется от смеха. Мистер Калпепер решительно поднялся и сел.

— Я лично, — сказал он, — спас жизнь людям, и не такому уж малому числу, кстати, всего лишь тем, что вовремя подметил (а ведь для всего под солнцем есть свое время), вовремя подметил, говорю, связь между столь ничтожной тварью, как крыса, и этим столь же величественным, сколько и грозным серпом над нами. — Рука Калпепера вычертила полумесяц па фоне неба. — Между тем кое-кто, — мрачно продолжал он, — так до сих пор этого и не понял[25].

— Ты прав, — согласился Пак. — Нет никого глупее того, кто жизнь прожил, а ума не нажил.

Мистер Калпепер закутался в плащ и замер, а дети тем временем рассматривали Большую Медведицу над холмом.

— Не торопите его, — сказал Пак, прикрывая рот рукой, — Ник — что буксир с баржой, разворачивается весь сразу.

— Хм-хм, — неожиданно откашлялся мистер Калпепер. — Я докажу вам. Когда я был врачом в кавалерийском отряде и сражался против короля, или, точнее, против некоего Карла Стюарта, при Оксфордшире[26] (а учился я в Кембридже[27]), чума в окрестностях косила всех подряд. Я видел ее под самым боком. Так что тот, кто говорит, будто в чуме я ничего не смыслю, тот абсолютно далек от истины.

— Мы признаем это, — торжественно сказал Пак. — Но к чему говорить о чуме в такую бесподобную ночь?

— Чтобы доказать мое утверждение. Поскольку чума в Оксфордшире, люди добрые, распространялась по каналам и рекам, то есть была гнилостной по своей природе, она была излечима только одним способом — пациента надо было опустить в холодную воду и затем оставить лежать в мокрой одежде. По крайней мере, именно таким способом я вылечил несколько человек. Заметьте это. Это связано с тем, что случится дальше.

— Заметь и ты, Ник, — произнес Пак, — что перед тобой не коллеги из Колледжа врачей, а всего лишь мальчик и девочка, да еще я, бедный эльф. Поэтому давай-ка, старый лишайник, говори проще и не мудри.

— Если говорить просто и по порядку, то солдаты короля прострелили мне грудь, когда я собирал буковину на ручье неподалеку от Темзы[28], и привели меня к своему полковнику, некоему Блэггу или Брэггу, которого я честно предупредил, что провел последнюю неделю среди пораженных чумой. Он велел бросить меня в какой-то хлев, очень похожий на этот, — умирать, как я полагал; но один из их священников ночью пролез ко мне и перевязал мне рану. Он был родом из Сассекса, так же как и я.

— Кто же это? — неожиданно спросил Пак. — Жак Татшом?

— Нет, Джек Маржет, — ответил мистер Калпепер,

— Джек Маржет из Нью-Колледжа[29]. Этот коротышка-весельчак, ужасный заика? Чего ради заика Джек оказался в Оксфорде?

— Он приехал из Сассекса в надежде, что король, усмирив бунтовщиков, как они называли нас, армию парламента, сделает его епископом. Его колледж собрал королю изрядную сумму денег в долг, которые тот так и не вернул, как и не сделал епископом простофилю Джека. Когда мы с Джеком встретились, он уже успел насытиться по горло королевскими обещаниями и думал только о том, как бы вернуться к своей жене и малышам. Сверх всяких ожиданий это произошло очень скоро. Как только я оправился от раны и смог ходить, этот Блэгг просто вышвырнул нас обоих из лагеря, объясняя это тем, что мы заразные: я лечил больных чумой, а Джек лечил меня. Теперь, когда король получил деньги, собранные колледжем Джека, сам Джек был ему больше не нужен, а меня терпеть не мог доктор из отряда Блэгга, потому что я не мог молча сидеть и смотреть, как он калечит больных (а ведь он был из Колледжа врачей!). Поэтому-то Блэгг, скверно ругаясь, вышвырнул, повторяю, нас из лагеря, обозвав на прощание чумной заразой, пустомелями и надоедливыми прохвостами.

— Ого! Он назвал тебя надоедливым, Ник? — Пак даже подскочил. — Да-да, вовремя пришел Оливер[30] очистить эту землю! Ну, и как же вы с честным Джеком действовали дальше?

— Мы были некоторым образом вынуждены держаться вместе. Я хотел идти к своему дому на Спиталфилдс[31], а он к своему приходу в Сассексе, но дело в том, что районы Уайлтшира, Беркшира и Гэмпшира были охвачены и поражены чумой, и Джек обезумел от мысли, что болезнь могла добраться и до деревни, где жила его семья. Я просто не мог оставить его одного. Он ведь не оставил меня, когда я был в беде. Так что я не мог не помочь ему, да к тому же вспомнил, что рядом с приходом Джека, в деревне Грейт Уигсел, живет мой двоюродный брат. Так мы и отправились из Оксфорда — кожаный камзол военного под ручку с сутаной пастора, полные решимости отныне и впредь не встревать больше ни в какие войны. И то ли потому, что мы выглядели оборванцами, то ли потому, что чума сделала людей более мягкими, — но нас никто не трогал. Нет, конечно, разок нас все-таки засадили на полдня в колодки, приняв за мошенников и бродяг. Это случилось в деревне у леса святого Леонарда, где, как я слышал, никогда не поет соловей. Но я вылечил местному констеблю нарыв на пальце, а он вернул мне мой астрологический календарь, который я всегда ношу с собой, — Калпепер постучал пальцем по тощей груди, — и мы отправились дальше.

Чтобы не морочить вам голову всякой чепухой скажу что мы добрались до прихода Джека. Был вечер, и шел проливной дождь. Здесь наши пути должны были разойтись, потому что я собирался идти к брату в Грейт Уигсел; но пока Джек, вытянув руку, показывал мне колокольню своей церкви, мы увидели, как прямо поперек дороги лежит какой-то человек-пьяный, подумал Джек. Он сказал, что это один из его прихожан, некий Хебден, который до тех пор вел примерную жизнь. И тут Джек стал громко ругать себя, называя негодным пастырем, оставившим свою паству на растерзание дьяволу. Но я-то видел, что это чума, причем отнюдь не в начальной стадии. Перед деревней был выставлен чумной камень, и голова человека лежала на нем.

— Чумной камень? Что это такое? — прошептал Дан.

— Когда в деревне свирепствует чума, соседи перекрывают все ведущие в нее дороги, а ее жители выставляют на них или камень с выемкой наверху, или кастрюлю, или сковороду, чтобы те, кто хотел бы купить какие-нибудь продукты, могли бы положить в них деньги, перечень того, что им нужно, и уйти[32]. Через некоторое время сюда подходят те, кто готов продукты продать, — чего только человек не сделает ради денег! — хватают деньги и оставляют столько товара, сколько, по их мнению, на них полагается. Я увидел в луже серебряную монетку, а в руке человека размокший листок с перечнем того, что он хотел бы купить.

«Моя жена! О, моя жена и дети!» — вскричал вдруг Джек и бросился вверх по склону холма. Я за ним.

Из-за сарая выглянула какая-то женщина и прокричала нам, что в деревне чума и что мы, ради спасения собственных жизней, должны бежать отсюда.

«Любовь моя! — говорит Джек. — Мне ли от тебя бежать?»

Тут женщина бросается к нему и говорит, что все дети здоровы. Это была его жена.

Когда мы со слезами на глазах вознесли благодарность богу, Джек сказал, что он не может принять меня так, как ему бы хотелось, и стал убеждать бежать из деревни, пока я не заразился.

— Ну, уж нет! Покарай меня бог, если я покину вас в такую годину, — отвечал я. — Избавление от болезни не только в руках богов, но частично и в моих.

— О, сэр, — обратилась ко мне женщина, — вы врач? У нас в деревне нет ни одного.

— Тогда, люди добрые, я обязан остаться у вас и трудом оправдать свое звание.

— По-послушай, Ник, — начал, заикаясь, Джек. — А ведь я все время принимал тебя за свихнувшегося проповедника круглоголовых[33].

Он засмеялся, затем засмеялась его жена, за нею я-прямо под дождем нас всех троих охватил беспричинный приступ смеха, который мы в медицине называем приступом истерии. Тем не менее, смех успокоил нас. Так я остался у них.

— Почему ты не отправился дальше, к своему брату в Грейт Уигсел, Ник? — спросил Пак. — Это ведь всего семь миль по дороге.

— Но чума-то была здесь, — ответил мистер Калпепер и указал на уходящий вверх холм. — Разве я мог поступить иначе?

— А как звали детей священника? — спросила Юна.

— Элизабет, Элисон, Стивен и младенец Чарльз. Я сначала их почти не видел: мы с их отцом жили отдельно, в сарае для телег. Мать мы с трудом уговорили остаться дома, с детьми. Она и так намучилась.

А теперь, люди добрые, я с вашего позволения перейду непосредственно к основной теме рассказа.

Я обратил внимание жителей деревни на то, что чума особенно свирепствовала на северной стороне улиц, ибо там не хватало солнечного света, который, восходя к «prìmum mobile»-источнику жизни (я выражаюсь астрологически), обладает в высшей степени очистительными и оздоравливающими свойствами. Большой очаг чумы образовался вокруг лавки, где продавали овес для лошадей, другой, еще больший, на обеих мельницах у реки. Понемногу чума поразила еще несколько мест, но в кузнице, заметьте, ее не было и следа. Заметьте также, что все кузницы принадлежат Марсу, точно так же, как все лавки, торгующие зерном, мясом или вином, признают своей госпожой Венеру. В кузнице на Мандей-лейн чумы не было.

— Мандей-лейн? Ты говоришь о нашей деревне? Я так и подумал, когда ты упомянул про две мельницы! — воскликнул Дан. — А где тот чумной камень? Вот бы на него посмотреть!

— Так смотри, — сказал Пак и указал на куриный камень-поилку, на котором лежали велосипедные фонарики. Это был шершавый продолговатый камень с выемкой сверху, весьма похожий на небольшое кухонное корыто. Филлипе, который всему находил применение, обнаружил его в канаве и приспособил под поилку для своих драгоценных несушек.

— Этот? — Дан и Юна уставились на камень и смотрели, смотрели, смотрели.

Мистер Калпепер несколько раз нетерпеливо кашлянул, затем продолжал:

— Я стараюсь рассказывать столь подробно, люди добрые, чтобы предоставить вам возможность проследить — в той мере, насколько вы на это способны — течение моих мыслей. Чума, с которой, как я уже говорил, я боролся в Валлингфорде, графстве Оксфордшир, была гнилостной, то есть сырой по своей природе, поскольку она возникла в районе, где полно всяких рек и ручьев, и я, как уже рассказывал, лечил людей, погружая их в воду. Наша же чума, хотя, конечно, она и у воды сильно свирепствовала, а на обеих мельницах убила всех до единого, не могла быть побеждена таким способом. И это поставило меня в тупик. Хм-хм!

— Ну и что же вы делали с больными? — строго спросил Пак.

— Мы убеждали тех, кто жил на северной стороне улицы, полежать немного в открытом поле. Но даже в тех домах, где чума унесла одного, а то и двух человек, оставшиеся все равно наотрез отказывались покидать свой дом, боясь, как бы его не обчистили воры. Они были готовы умереть, лишь бы не расставаться со своим добром.

— Такова природа человека, — усмехнулся Пак. — Я не раз это наблюдал. А как чувствовали себя больные в поле?

— Эти тоже умирали, но намного реже тех, кто оставался в доме, да и то больше от страха и тоски, чем от самой болезни. Однако, люди добрые, признаюсь, мне никак не удавалось одолеть болезнь, никак не удавалось докопаться хотя бы до малейшего намека на ее происхождение и природу. Короче говоря, я был начисто сбит с толку зловещей силой и необъяснимостью этой болезни и поэтому наконец сделал то, что должен был сделать немного раньше: отбросил все предположения и догадки, какие у меня были, выбрал по астрологическому календарю благоприятствующий час, натянул на голову плащ, прикрыв им лицо, и вошел в один из покинутых домов, полный решимости дождаться, когда звезды подскажут мне разгадку.

Всему виной был подарок, полученный королем Бародии ко дню рождения, а подарили ему ни больше, ни меньше, как семимильные сапоги. Король был человек занятой, прошла неделя, а то и больше, пока выдалась возможность испытать эти сапоги. Тем временем он часто говорил о них за едой и каждый вечер перед сном начищал их до блеска. Наконец наступил тот торжественный день, когда король смог проверить их на деле. Он величественно попрощался с женой и детьми и, игнорируя многочисленные любопытные носы, прижатые к окнам верхнего этажа дворца, поднялся в воздух. Как вам, вероятно, известно, поначалу это движение немного неприятно, но к нему скоро привыкаешь.

Зато потом полет просто захватывает. Он проделал около двух тысяч миль, прежде чем понял, что найти обратную дорогу будет трудновато. Так и случилось. Весь остаток дня он носился взад и вперед над королевством и только рано утром, да и то по чистой случайности, рассерженный, ворвался в открытое окно буфетной. Он снял сапоги и тихо отправился спать.

Это, конечно, послужило ему уроком. Он решил, что на будущее следует придерживаться определенного маршрута, двигаясь семимильными шагами в воздухе от одного дорожного столба к другому. Такой маршрут был разработан королевскими Географами; он представлял собой променад миль в триста, и его следовало совершать перед завтраком раз по десять. Неделю он решил отдохнуть и привести в порядок нервы, потом вышел на первую прогулку.

Королевство Евралия граничило с Бародией, но Бародия была страна равнинная, а Евралия — гористая. Поэтому неудивительно, что в поисках ориентиров придворным Географам пришлось обратить свои взоры к Евралии, в результате чего именно над Евралией в тот самый час, когда и в хижинах, и во дворце все сидели за завтраком, король Бародии парил в воздухе, то взмывая под облака, то опускаясь до уровня крыш.

— Материнская… ммм… нежная рука, — сказал король Евралии, — ммм… никогда не… Боже! Что это значит?

Внезапно налетел ветер, на мгновение какой-то предмет оказался между его величеством и солнцем, затем все снова успокоилось.

— Что это было? — Гиацинта слегка встревожилась.

— Очень странно, — сказал король. — Мне почудились рыжие бакенбарды и огромные сапоги. Есть у нас такие знакомые?

— Рыжие бакенбарды, — припомнила Гиацинта, — есть у короля Бародии, а вот насчет сапог не знаю.

— Но что бы ему делать там, наверху? Если только не…

Тут ветер налетел с противоположной стороны, снова погасло солнце, и на какой-то миг, но так отчетливо, что ясно можно было разглядеть, мелькнула быстро уменьшающаяся августейшая спина короля Бародии, направляющегося домой к завтраку.

Мерривиг с достоинством поднялся из-за стола.

— Ты права, Гиацинта, — сказал он сурово. — Это действительно был король Бародии.

На лице Гиацинты появилось выражение беспокойства:

— Ему не следовало бы проноситься так стремительно над столом, когда люди завтракают, не так ли, папочка?

— Увы, доченька, его манеры оставляют желать лучшего. Сейчас я тебя покину — составлю ему решительную ноту. Правила приличия надо соблюдать.

Постаравшись придать как можно более грозный вид своей добродушной физиономии и слегка сомневаясь, к месту ли он произнес слова «правила приличия», он отправился в библиотеку.

Библиотека была любимой комнатой его величества. По утрам он обычно обсуждал здесь со своим канцлером государственные дела или принимал знатных посетителей, приехавших в его королевство в поисках приключений. Здесь же днем, взяв с полки наугад какую-нибудь книгу, например «Что сказать волшебнику», он предавался размышлениям. Пищу для этих дневных размышлений давали ему те знатные посетители, которых он принимал утром. В настоящий момент, по крайней мере, семь принцев совершали семь различных подвигов; тому, кто опередит других, он обещал руку Гиацинты и половину королевства. Неудивительно, что он теперь понял, как ей нужна направляющая материнская рука.

Нота королю Бародии так и не появилась. Мерривиг все не мог решить, какое из двух перьев выбрать, как дверь распахнулась и прозвучало роковое имя графини Белвейн[46]. Графиня Белвейн! Как мне рассказать, что это была за удивительная, ужасная, очаровательная женщина! При всем безмерном честолюбии графини и её крайней неразборчивости в средствах её восхитительная человечность обнаруживала себя в страсти к ведению дневника и в приверженности к простым жанрам лирической поэзии. Я точно знаю, что именно ей принадлежала роль главной злодейки в данной пьесе. Знаменитый историк Ричард Скервилегз не щадит её в своей книге «Прошлое и настоящее Евралии». Но уж я, во всяком случае, не стану отрицать великие достоинства графини.

В то утро она писала стихи и потому была в зеленом платье. Когда её посещала муза, она всегда надевала зеленое, — эту милую привычку вполне могли бы перенять современные поэты в качестве предостережения или источника вдохновения. Руки графини были заняты огромным её дневником, а голова — тем, как она поведает ему размышления, которым предавалась по дороге во дворец.

— Доброе утро, дорогая графиня, — поздоровался король, радуясь предлогу отвлечься от перьев. — Какой ранний визит!

— Вы не возражаете, ваше величество? — спросила графиня обеспокоенно. — Вчера мы с вами беседовали, и я хотела кое-что уточнить относительно одного пункта нашей беседы…

— О чем же мы вчера беседовали?

— Ах, ваше величество, — сказала графиня, — государственные дела! — И она бросила на него озорной, невинный, дерзкий и двусмысленный взгляд, против которого он никак не мог устоять, да и вы вряд ли смогли бы.

— Конечно же, государственные дела, — улыбнулся король.

— Как же, я даже запись в дневнике сделала. — Она положила свой огромный дневник и стала перелистывать страницы. — А, вот. «Четверг. Его величество оказали мне честь посоветоваться со мной относительно судьбы своей дочери принцессы Гиацинты. Остались к чаю и были весьма…» — не могу разобрать это слово.

— Позвольте взглянуть, — попросил король, его румяное лицо запылало еще сильнее. — Похоже, что это «очаровательны», — произнес он рассеянно.

— Подумать только! — воскликнула Белвейн. — Подумать, что я такое написала! Я просто записываю все, что в голову приходит, — под влиянием минуты, понимаете ли. — Она сделала жест, долженствующий изображать некую особу, которая простодушно записывает все, что ни придет в голову. «Остались к чаю и были очаровательны. Потом размышляла об изменчивости бытия». — Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами и добавила: — В одиночестве я часто предаюсь размышлениям.

Король не мог оторваться от дневника.

— А у вас есть еще записи, такие, как… как последняя? Можно взглянуть?

— О, ваше величество, боюсь, что там все слишком личное! — Она поспешно захлопнула дневник.

— Мне показалось, там стихи, — сказал король.

— Да так, небольшая ода к моей синичке. Вашему величеству это неинтересно.

— Я обожаю поэзию! — оживился король.

Ведь однажды он даже написал стишок, который можно декламировать и прямо, и задом наперед, в последнем случае он имел силу отводить злые чары. Если верить знаменитому историку Роджеру Скервилегзу, стишок этот был популярен в Евралии и звучал так:

— С тобой ничего не случилось? — взволнованно начала принцесса. — Где ты пропадал?

— Я так и думал, что ты будешь беспокоиться, поэтому-то и прилетел, — ответил соловей. — А вообще-то я мог сегодня и не вернуться. Мой тесть устраивал вечеринку и очень просил меня остаться.

В данной ситуации эти слова соловья оказались весьма некстати.

Принцесса почувствовала, как заколотилось ее сердце, и окончательно решив больше не рисковать, накрыла птицу ладонью и взяла в руку. Она делала так и раньше, ей нравилось ощущать, как часто-часто стучит его сердечко, а ему, наверно, нравилось тепло ее руки. Поэтому и сейчас он ничего не заподозрил, и, когда она поднесла его к клетке, посадила внутрь и захлопнула за ним дверцу, он от удивления на несколько секунд потерял дар речи. Но потом вспорхнул на жердочку из слоновой кости и воскликнул:

— Что это за шутки?

— Никакие это не шутки, — ответила Сентябрь. — Здесь кругом разгуливают мамины коты, и я решила, что так тебе будет намного безопаснее.

— И чего ради королева возится с этими котами, не пойму! — возмутился солоней.

— Понимаешь, это не совсем обычные коты, — объяснила девушка. — У них голубые глаза, а кончик хвоста крючком.

Они — принадлежность королевской семьи, если тебе понятно, что это значит.

— Конечно, понятно, — ответил соловей. — Но почему ты посадила меня в клетку без предупреждения? Мне здесь совсем не нравится.

— Я всю ночь не сомкнула бы глаз, ведь я не уверена, что с тобой ничего не случится.

— Ну, тогда один раз я готов потерпеть, но утром ты меня выпустишь.

Решив так, соловей поужинал и начал петь, но вдруг остановился на полуноте.

— Даже не знаю, что со мной происходит, — сказал он, но мне почему-то не хочется петь.

— Не хочется так не хочется, — согласилась принцесса, — тогда давай спать.

Соловей сунул голову под крыло и спустя несколько мгновений уже спал. Принцесса тоже легла. Но уже на рассвете ее разбудил громкий пронзительный голос:

— Проснись, проснись скорее, принцесса, открой дверцы клетки и выпусти меня. Мне хочется размять крылья, пока на лепестках еще лежат капельки росы.

— Тебе будет лучше остаться там, где ты есть, — возразила принцесса. — У тебя самая красивая в мире золотая клетка. Ее сделал искуснейший в папином королевстве мастер. Когда папа ее увидел, он был настолько восхищен, что приказал отрубить мастеру голову, чтобы он никогда и никому не сделал ничего подобного.

— Выпусти меня, выпусти меня, — стонал соловей.

— Три раза в день мои фрейлины будут давать тебе еду, с самого утра и до позднего вечера не надо будет ни о чем беспокоиться, и ты сможешь свободно петь все, что у тебя на душе.

— Выпусти меня, выпусти меня, — все стонал соловей.

Он пытался пролезть между прутьями клетки, но, конечно же, не сумел, пытался выбить грудью дверь, но, конечно, не смог и этого. Скоро пришли восемь принцесс и окружили клетку. Они дружно похвалили Сентябрь за то, что она прислушалась к их совету, и уверили ее, что через день-другой птица совершенно забудет о былой свободе. Пока они не ушли, соловей нс проронил ни звука, но, как только за ними закрылась дверь, застонал снова:

— Выпусти меня, выпусти меня.

— Не упрямься и не дури, — стояла на своем принцесса, — я ведь посадила тебя в клетку только потому, что очень тебя люблю, И лучше знаю, что для тебя хорошо, а что плохо. Спой мне одну из твоих чудных песен, а я дам тебе кусочек сахара.

Но соловей лишь молча сидел в углу клетки, устремив взгляд в небо, и за целый день не спел ни одной, даже простенькой, мелодии.

— Ну чего ты дуешься? — недоумевала принцесса. — Начни петь, и твоя печаль пройдет.

— Как же мне петь? — отвечал соловей. — Чтобы петь, я должен видеть деревья, озеро, зеленые ростки риса в полях.

— Если этого тебе достаточно, я понесу тебя на прогулку, — решила принцесса.

И взяв в руки клетку, она прошла к озеру, вокруг которого росли ивы, потом остановилась на краю рисового поля, тянущегося до горизонта.

— Я буду носить тебя на такие прогулки каждый день, — сказала принцесса. — Я тебя люблю и хочу лишь одного: чтобы ты был счастлив.

— Это совсем не одно и то же, — отвечал соловей, — видеть все с воли или из клетки. Из-за решетки и озеро, и ивы, и поля выглядят совсем по-другому.

Вернувшись домой, принцесса предложила соловью обед, но он к нему даже не притронулся. Это встревожило девушку, и она обратилась к сестрам за советом.

— Тебе следует проявить твердость, — ответили те.

— Но если он не будет есть, он же умрет, — пыталась спорить принцесса Сентябрь.

— Это было бы верхом неблагодарности с его стороны, — убеждал ее дружный хор. Должен же он понимать, что ты думаешь о его же благе. Если он и умрет из-за собственного упрямства, то это послужит ему хорошим уроком, да и ты избавишься от такого добра.

Принцесса Сентябрь не очень-то поняла, чем же выгоден ей такой поворот дела, но сестер было восемь, и все ее старше, так что она не стала с ними спорить.

— Что ж, может, к завтрашнему дню он привыкнет, — только и сказала она.

На следующее утро принцесса первым делом радостно окликнула соловья, но ответа не получила. Спрыгнув с кровати, она бросилась к клетке и в отчаянии вскрикнула: ее соловей с закрытыми глазами лежал на боку на дне клетки совсем как мертвый. Девушка открыла дверцу и, взяв его в руку, облегченно вздохнула, почувствовав слабые удары сердечка.

— Проснись, соловушка, проснись! — причитала она.

Она стала плакать, и ее слезы закапали на соловья. Он открыл глаза и увидел, что решетки вокруг него больше нет.

— Если у меня нет свободы, я не могу петь, а если я не могу петь, я умираю, — произнес он.

Принцесса всхлипнула.

— Получай свою свободу, — сказала она. — Я посадила тебя в золотую клетку потому, что сильно любила и хотела, чтобы ты принадлежал только мне. Но мне и в голову не приходило, что клетка может тебя убить. Ступай. Летай среди деревьев, что растут вокруг пруда, летай над зелеными рисовыми полями. Я безумно люблю тебя и поэтому отпускаю — выбирай сам, в чем твое счастье.

Она распахнула окно и нежно положила соловья на подоконник. Он немного встрепенулся.

— Ты волен прилетать и улетать когда пожелаешь, и я никогда больше не посажу тебя в клетку, — пообещала она.

— Я вернусь, моя принцесса, потому что я тоже люблю тебя, — сказал соловей, — и спою тебе свои лучшие песни. Я буду улетать далеко-далеко, но каждый раз я буду возвращаться и никогда тебя не забуду. — Он еще раз встряхнулся и удивленно воскликнул: — Боже мой, до чего же у меня затекли все мышцы.

Расправив крылья, он взмыл в воздух, а принцесса, видя, как он исчезает в голубой дали, вдруг почувствовала себя бесконечно одинокой и разрыдалась. Это очень трудно-решиться думать сначала о счастье своего возлюбленного, а лотом уже о своем. Узнав о случившемся, сестры подняли принцессу Сентябрь на смех, предсказывая, что больше она свою птицу не увидит. Но в конце концов соловей вернулся. Он сидел на плече девушки, ел с ее руки и спел ей множество удивительных песен, которые узнал во время странствий по миру. С тех пор она ни днем ни ночью не закрывала свое окно, чтобы ее соловушка мог прилетать и улетать когда захочет, и это очень пошло на пользу ее красоте. И когда ей настало время выходить замуж, она вышла за короля Камбоджи и весь путь до его города проделала на белом слоне. А ее сестры окон не открывали, и в придачу к своему сварливому характеру стали совершенными замухрышками, и, когда пришла пора выдавать их замуж, их всех отдали за королевских советников с фунтом чая и сиамским котом в приданое.

Источник этой компиляции следует искать не в достоверных документах, но в народных песнях, на которые часто ссылается автор. Для него события, о которых он повествует, происходят в далеком прошлом, — тем не менее, можно подумать, что он сам жил на территории Малого Королевства. Он проявляет точное знание географии (хотя эта наука не является его сильной стороной), касающееся только данной страны, и в то же время оказывается в полном неведении относительно земель, лежащих к северу или к западу от нее.

Оправданием для перевода этой любопытной истории с весьма скудной латыни на современный язык Соединенного Королевства может служить то обстоятельство, что они дает некоторое представление о жизни Британии в темный период её истории, не говоря уже о том, что она проливает свет на происхождение некоторых труднообъяснимых названий данной местности.

Возможно, некоторые читатели найдут, что характер и приключения главного героя интересны сами по себе.

Границы Малого Королевства как во времени, так и в пространстве нелегко определить по тем скудным сведениям, которыми мы располагаем. С тех пор как в Британии высадился Брут[49], здесь сменилось множество королей и царств. Разделение на Локрин, Камбр и Альбанак было только первым из многих последующих переделов. Так что из-за пристрастия мелких государств к независимости, с одной стороны, и стремления королей постоянно расширять свои владения, с другой, многие годы проходили в частой смене войны и мира, радостей и горестей, — именно так рассказывают нам историки[50] о царствовании короля Артура[51]. Это было время неустановленных границ, когда люди имели возможность внезапно возвыситься — или пасть, а менестрели располагали весьма богатым материалом для своих песен и полной энтузиазма аудиторией. Вот к этим-то давним годам, вероятно после царствования короля Коля, но до короля Артура и Семи Английских королевств[52], нам следует отнести события, изложенные здесь; местом же действия является долина Темзы с экскурсом к северо-западу, к пределам Уэльса.

Столица Малого Королевства, очевидно, находилась, как и наша, в юго-восточной части, но протяженность его рубежей мы представляем себе смутно. Вероятно, они никогда не простирались далеко ни к западу по верхнему течению Темзы, ни к северу от Отмура; нельзя с уверенностью определить и восточную границу. В дошедших до нас отрывках легенды о Джордже, сыне Джайлса, и о его паже Суоветаври-диусе (он же Суэт) имеются указания на то, что одно время аванпост против Среднего Королевства находился в Фартингоу. Но эта подробность не имеет никакого отношения к нашей истории, которая далее и предлагается читателю без изменений и без дальнейшего комментария, хотя пышный заголовок оригинала для удобства сокращен до простого: «Фермер Джайлс из Хэма».

ФРЭНСИС БРАУН