Холод. Полночь. Ад.

Небо черное, опрокинутое, и место ему внизу, в преисподней. Новолуние, потому темно, и звезды редкие, жалкие, похожие на дыры в брезенте, отражаются в чернильной ледяной воде моря. Снег, жесткий, как наждак, хрустит под ногами, как брошенные, раздробленные кости.

Тихо. Только внезапно взревел, будто спросонья, буксир в порту. Звенит воздух от мороза, стужа впивается в голые пальцы, забирает последнее тепло из легких. Каждый вдох — точно глоток битого стекла. Трясет замерзшими полами вертухай на вышке.

Тьма густая, как мазут, сквозь нее живым огнем то и дело вспыхивает окно котельной, в тот момент, когда истопник открывает дверцу ревущей топки.

И вдруг — взрыв. Жахнуло так, что стекла в корпусе брызнули картечью. Котельная разорвалась изнутри, медленно падали стены, рвалось наружу ликующее пламя. Труба корчилась, изрыгая клубы едкого дыма.

Огонь весело лизал небо длинными языками, жрал доски, перекусывал бревна, которые трещали. Искры взлетали вверх и тотчас гасли в морозном воздухе. Жар от этого огня был ложный, он не грел, не давал тепла, а запускал по земле густой удушливый дым. Снег вокруг котельной таял, обнажая покрытую угольной пылью землю, и лужи тотчас замерзали, становясь похожими на зеркала.

Люди высыпали из бараков, вопили: «Пожар!», «Не подходите!», «Горючка!», «Рванет!», — и все равно носились с баграми да ведрами. Покачивался на горячем ветру кусок ватника, прилипший к горящему бревну.

Холопья, презрев опасности, тушили пожар, дворянство — администрация колонии — собралось на собор. Барин[1] в тулупе, надетом прямо на пижаму, смачно выругался, сплюнул в снег.

— Твою ж… минус тридцать, дуба дадим.

Скряга[2], опухший после вчерашнего возлияния, икал от мороза:

— С-сейчас, дровец подгон… ик… м.

Коновал[3] напомнил:

— Макар Ильич, там неактированные жмуры были сложены.

— А почему там? Не греет печь — греет хата на костях?

— Места нет в покойницкой.

— Да пес с ними.

— Котельную жаль, — переживал скряга.

Барин спросил:

— А кто виноват-то в том, что лом безрукий у тебя там нынче дежурил?

Скряга похлопал себя по карманам, которых в кальсонах не было, стало быть, и блокнот отсутствовал. Тогда он крикнул зека, отвечающего за дрова и котельную, спросил об истопнике. Тот доложил:

— Князев, пятьдесят восемь — четырнадцать, пятьдесят девять — три, еще[4].

— Короче, — приказал барин.

— Крыс музейный, гражданин начальник.

Замнач по оперработе заключил со знанием дела:

— Беды все от интеллигенции.

— Вылетел в трубу на небеса, все проще, — подвел черту разговора барин. — Михалыч, на жмуров сегодня же накатай актировку, понял? И крыса впиши.

Лагерный врач молча козырнул. Добрый барин вспомнил, что забыл, и обратился к скряге:

— Придурку своему накажи, чтобы дрова тащил прежде не на баню, а чтобы и по баракам распределил, а то все к утру перемерзнут. Усек?

…В стороне от суматохи и воплей, где тьма снова была густая, ползла себе телега. Лошадь — пузатая, сверху от хребта — сплошные ребра, как на заборе, зевала и шаркала копытами. Фальшивый парашник (настоящий как раз летел себе на небо) в сторону огня и не смотрел.

Главное теперь — не заснуть, а то лошадь-то дойдет, дорогу знает, а он замерзнет к чертям. После жаркой котельной с непривычки холодно…

Обычно гвоздь в сапоге — это пустяк и ерунда. Это есть у тебя пара сапог. А если нога одна и сапог единственный, то беда.

Такая напасть постигла почтальона Гаврилова, Геннадия Ивановича. Причем как ладненько все начиналось: с вечера заскочил фронтовой дружок с боевой «подругой» — заветной бутылью, только вот в ней такой оказался хоттабыч, что до сих пор дым в голове.

Посидели. Утром имело место тяжелое похмелье.

Гаврилов, отлепившись от подушки, глянул в окно и запаниковал — на улице лежал снег. Иваныч засомневался, уж не помер ли он, но сообразил: не умер и не проспал он полгода, это погода фуфло. Весна в этом году крайне неопределенная. То парит, как в июле, то мороз прохватывает — чистый ноябрь.

Выпавший снег породил больной вопрос: в чем бежать на службу? За ночь в сапоге вдруг выскочил гвоздь, идти в нем невозможно, ничего на смену нет. А заведующая когда еще предупредила: еще одно опоздание — вышибу с работы за прогул. До недавнего времени можно было плевать на эти ее тявканья, но тут приняли на работу второго почтальона, так что да, может выгнать. К тому же сегодня первое число, надо деньги разносить. Точно убьет.

Но тут — постучала в дверь удача в виде сварливой соседки. Она колотила и орала: «Натоптали, надымили, убирать кто будет — и сапог бросили!» Гаврилов удивился и, обождав, пока она уйдет, высунул нос в общий коридор — и точно! Дружок-то делся невесть куда еще с вечера, а сапог свой оставил, и, как по заказу, нужный, левый.

Гаврилов утащил в комнату подарок судьбы, намотал на ногу портянку, влез в сапог и потопал — в ажуре. Ну да, они ж друг другу перед боем всегда сапоги завещали. Сапог как на продажу! Гаврилов еще прошелся бархоткой раз-другой-третий — и обновка засияла, аж глазам больно. Иваныч бодро упаковал потроха в надлежащие одеяния и, жених женихом, поковылял трудиться.

Настрой у него был бодрый, ощущался мальчишеский задор: «А ну и нехай увольняет. Не по закону. Дура». По закону или нет — было неизвестно, Иваныч понятия не имел, который час. Ходики давно продал, радио подлюка соседская обрезала. Часов Гаврилов не наблюдал, просыпался и прыгал на одной ноге на работу, потому нередко опаздывал.

На улице было пусто и сумрачно — то ли слишком рано, то ли уже все на работе, потому нет никого. От быстрой ходьбы кровь разогналась, веселее побежала по жилкам, хмель испарялся на морозе. Холодно было, но от леса перло весенней сыростью, бодрящей, как скипидар. Иваныч думал: «Болота-то уже вскрылись, сходить бы». Очень он жаловал подснежницу, весеннюю клюкву. И слаще она, и собирать проще, не надо толкаться среди базарных теток, которые не жалуют сладкую ягоду, поскольку «пользительности» меньше.

Вспомнил Гаврилов, как раньше он еще на двух ногах и всем семейством ходили за подснежницей, и рот тотчас наполнился терпкой слюной, и перед глазами поплыли светлые и прозрачные, как тонкий, весенний лед, образы жены Ляльки, сынков Сашки и Алешки, веселые, замурзанные.

Ляля, смеясь, грозилась: потоните — домой не приходите, бутузы вопили воробьями: далеко до Зыбунчика. И сигали с кочки на кочку, пока Сашка не плюхнулся задницей в холодную грязь, выронил кузов с ягодой, рассыпал ее и заревел медведем. А спелая клюква алела на снегу, расползаясь красными пятнами.

Почта была в тупике у леса, нормальным шагом до нее — двадцать минут, Гавриловским — вдвое дольше. Иваныч уже настроился на покаяние, приготовил множество умиротворяющих слов. Сняв картуз, дернул дверь — закрыто.

Еще раз рванул — тот же итог. «Заперто», — догадался Гаврилов, к тому же вот за стеклом табличка «Закрыто».

«Что за новости? — соображал он. — Рано, что ли, приперся? Или… мать честная, какой день-то нынче?!»

Но на улице никого не было, и, даже если бы и был, как с таким вопросом обратиться к прохожему? Как быть? Вернуться и завалиться спать?

Тут подгребла какая-то гражданка средних лет — и тоже на одной ноге, только у нее не было левой. Гаврилов оценил: сероглазая, свежая, толстая коса в тугой узел скручена, видно, что шустрая — вишь ты, как бодро хромает, и приветливая, не бука. Поздоровались. Та спросила:

— Я что же, рано? Нет никого. — И показала ему часы. Было на них четверть восьмого.

— Нет, — подтвердил Иваныч и вежливо спросил, какое сегодня число.

Тетка ответила без никакой издевки:

— Первое.

Он осторожно уточнил:

— Правда ли?

— Святая. Я вот специально пораньше пришла, очередь занять. Чего это они. Тараканов, что ли, морят? — И она в свою очередь подергала ручку, по-женски деликатно.

Геннадий спросил, что за тараканы, гражданка охотно пояснила, что, скорее всего, прусаки, и принялась рассказывать про этих паразитов, причем с подробностями, свидетельствующими о давнем с ними знакомстве. Она как раз толковала о слабо выраженных признаках полового диморфизма[5], когда Иваныч взмолился:

— Отпустите душу на покаяние.

— Нет — так нет, я тоже брезгливая, — покладисто отозвалась гражданка, ей-богу, славная женщина, — просто в дезинсекции долго трудилась. А чего вы тут топчетесь? Далеко домой идти?

— Ну это…

— Так пошли ко мне, тут недалеко. Все равно денег нам хватит, постоим чуть позже. А так чайку погоняем, поболтаем. — И она пояснила, улыбаясь: — Я недавно переехала, никого не знаю. Тоскливо!

На собственное счастье, Иваныч предложение принял. И дело не только в том, что вскоре они поженились, жили ладно и померли в один день (а может, и до сих пор живы). Дело в том, что в этот момент почту вооруженным образом грабили.

Как раз принимали деньги, и краснощекий участковый Семенов, улегшись грудью на стойку, шуточками отвлекал от пересчета новенькую почтальоншу Милу, молоденькую и смазливую, и тут в помещение ввалились двое. Как вошли, кто дверь не запер — вопрос открытый. Спрашивать было некому: Семенов пикнуть не успел, как получил рукоятью по затылку и, обливаясь кровью, рухнул на пол. Заведующая Зинаида Ивановна вздернула руки. Мила удивилась.

Один нахал — кепка на глаза, на узкой морде платок — бросил на пол брезентовый баул, приказал:

— Наполняйте, как в аптеке, — четко, плотно и аккуратно.

Принялись перекладывать. Тут как раз Гаврилов начал ломиться в дверь, Зинаида дернулась, хотела крикнуть или хотя бы что-то сделать. Но налетчик в платке ловко дернул к себе Милу, уткнул ей под подбородок ствол пистолета — и на всякий случай еще и головой покачал: не надо!

Зинаида застыла столбом. Так все и стояли. А потом двое счастливчиков на двух ногах уковыляли навстречу новой жизни. Второй налетчик, одетый попроще и в чулке на морде, из-под которого топорщилась щетина, проследив за ними в окно, просипел:

— Ушли.

— Чрезвычайно хорошо, — одобрил первый и нежно шепнул Миле на ушко: — Вам хорошо, моя роскошная шери́?[6] — И его голос, чуть гнусавый, звучал, однако, как признание в любви за пыльной бархатной занавеской.

В другое бы время Мила согласилась, что да, неплохо, но, когда одна рука заломлена за спину, а в подбородок упирается ствол, уместнее ответить, что черт его знает.

Гад одобрил:

— Люблю дерзких, — и, отпустив, повел дулом «вальтера», — займитесь нашим делом, да поскорей, без пауз.

Женщины принялись бросать в чужой мешок чужие деньги. Колючий налетчик, что стоял на стреме, маялся и потел, а тип с манерами стоял в небрежной позе.

Странно. Творились такие черные дела, а на почте было чинно, прилично, подобающим образом пахло сургучом и чернилами, и участковый Семенов с разбитым затылком так тихо лежал в углу.

Только чулочная рожа дергалась, то и дело глядя в окно. Приятель его приструнил:

— Глаза на дело. Держи на мушке.

Чулочный пробурчал:

— Время же! Народ сейчас подвалит.

— Верно. Дамы, завершаем упаковку. — Подойдя к женщинам, он забрал мешок и передал колючему. — Засим позвольте откланяться.

Он умудрился и поклониться, и к выходу пойти, но ни взгляда, ни дула от женщин не отводил. Отвлекся лишь на миг, пытаясь повернуть ключ в закисшем замке, а тот не подчинялся. Колючий снова дернулся:

— Дай я. — И полез своими лапищами.

Вот когда оба отвлеклись на замок, Семенов успел попытаться совершить подвиг. Делая вид, что он продолжает находится в беспамятстве, участковый сумел незаметно открыть кобуру, вытянуть револьвер, успел прицелиться — и это все.

Мерзавец в платке пальнул не глядя. Оглушающе грохнуло под низким потолком. Семенов рухнул на пол. Страшно, плоско лежала на полу его голова, и из-под нее растекалась красная лужа. Теперь воняло порохом и медью крови. За окном гневно орали вороны. Колючий взвыл:

— Что за… валим!

— Пожалуй, пора. — Убийца вышел первым, затылком вперед, продолжая держать под прицелом помертвевших женщин.

Но только он вышел, а колючая харя снова торганула варежкой, повернувшись спиной, Мила метнулась к трупу, выхватила револьвер из его руки, прицелилась и выстрелила.

Плоскомордый взвизгнул:

— Князь!

Взмахнув руками, сам вывалился за порог, выронил мешок, пошел косо, собираясь упасть. Но подельник подхватил его и мешок, взвалил на плечи и бросился бежать.

Мила выскочила на порог, выдохнула, смиряя трясущиеся руки, старательно прицелилась в дергающуюся фигуру. Выстрелила она еще два раза, но обе пули ушли куда-то в сторону. Налетчики скрылись в лесу.

Стало тихо-тихо. Вороны черной рваной тучей снова опустились на лохматые сырые тополя, вновь мирно загомонили синицы. Опять начал таять под весенним солнцем выпавший с ночи снег, на котором теперь расплывалась клюквенно-красная клякса. Плакала соком раненая береза.

…Весенний лес стоял мокрый, шумный, стлался туман от снега, хлюпнула под сапогом сонная лягуха, от тропинки вильнул в сторону «ручеек» — Князь прошел по нему и уткнулся в сочную, ровнехонькую полянку, которая так и стлалась под ноги, как зеленый ковер.

Подельник, томно вися на плечах, все нудил, а Князь потянул носом — точно, пахнет болотом, тухлыми яйцами, прелью, сладковато и липко. Болота он знал, как никто, даже когда нянька-чухонка[7] на даче под Гельсингфорсом пугала пейками подколодными, чтобы не ходил по топям, он все равно лез. Правда, такие полянки всегда обходил — это погибель.

«Дурная была идея с ограблением. Нахрап, бред и шум. А теперь тащить этот мешок с костями…»

Идти было непросто, ноша дергалась и скребла по снегу кривыми ногами. Князь скинул подельника с плеч, приказал:

— Сам дальше.

Тот заныл:

— Не могу!

— Прекрасным образом можешь.

— Князь, не было такого уговора. Не договаривались… мусора-то… можно ж было… ох! Чего ты пистолет у него сразу не забрал, ведь очень просто же…

— Просто, — отозвался Князь, соображая: «Что теперь? Сейчас нагонят. Патрон на него тратить — нет, и так осталось только три. И выстрел услышат. Времени в обрез, и все до такой степени деструктивно…»

Возникла идея. Князь заботливо спросил:

— Больно?

— Спрашиваешь, — простонал тот, — прям под лопатку угодила, стерва. Аж горит все. Попить бы.

— Давай, давай, — проворковал Князь, бережно подтаскивая его поближе к полянке, — вот тут сядь, и водица рядом. А можно и клюковки.

— Клюковки! — повторил тот со щенячьим восторгом. — Она лечебная, мигом все снимет. — Тут он увял и спросил плаксиво: — Или хана мне, а?

Он жалко ухмылялся, и рот у него был несвежий, обметан белым, Князя передернуло, он отвернулся. Раненый, осознав, что помогать ему не станут, подобрался на брюхе к воде и принялся хлебать холоднющую воду.

— Во, и силенок прибавилось. Весна же, а? Такой на севере нет.

— Нет, — подтвердил Князь, прислушиваясь.

Погони пока не слыхать, но она близко. Вот вверху каркнул ворон. Прилетел, носатый, в широких неопрятных штанах, сел на корявую ветку, точно в ожидании. Раненый неловко повернулся, охнув, снова оперся на пень, принялся причитать:

— Клюковки бы, а. Вон же она, рукой подать. И полянка вот какая чистая, хорошая полянка, ни кочки.

Князь согласился:

— Ни кочки. Ровнехонькая полянка.

Тот посидел, по хамству и глупости полагая, что друг ринется ему клюковки набирать. Потом дошло, кряхтя, поднялся сам, пошел по чистой этой полянке, покрытой такой плотной густой травой, даже лужиц не видно.

Сделал шаг, другой, третий.

Почуяв, что ноги утопают, он замешкался — и тотчас ушел по колено, помедлил еще — и вот уже холодная жижа засосала выше колена. Он завопил, начал рваться — и сразу оказался плотно охвачен жижей по самую грудь. Осторожно выдохнул, тихо-тихо, сообразив наконец, что сейчас не то что кричать — дышать нельзя, так тянуло за сапоги вниз.

— Помоги…

Князь отозвался с края полянки:

— Чем же мне помочь тебе?

Он уже омыл лицо, а теперь какой-то щепкой вычищал под ногтями грязь.

Раненый торчал в трясине, умирая, — так грешников, утягиваемых чертями, изображали на соловецких фресках — рот киноварью, глаза вылезают из орбит. Князь усмехнулся: «Падший ангел Дионисия, разве без золотого фона…»

— С-сука, — прошелестел «падший», совершенно не думая о том, что тратит последнее дыхание. — Я ж за тебя…

— В огонь и воду, помню, — подтвердил Князь. — Так вот вода, как раз кстати. Теперь просто тони. — И пропел негромко: — Со святым упокой…

Обезумев, утопающий дернулся наугад — и все, его засосало. Последний вздох, поднявшись пузырем, схлопнулся в весеннем тумане.

Князь перекрестил топь, проговорил:

— Грязь к грязи. — И принялся стягивать свой сапог.

Ворон недовольно каркнул и полетел по своим поганым делам.

Снова та же почта, только людей прибавилось и внутри, и снаружи. На улице волновался народ, в основном пенсионеры и свободные трудящиеся, желающие переправить деньжата родичам в условную Тьмутаракань. Внутрь никого не пускали.

Капитан Волин, прибыв, первым делом отправил Яковлева прочесать лесопарк. Яковлев унесся со своей командой по кровавым следам. Волин принялся за дело. Медик из ближайшей больницы завершил свою скорбную работу, сказал:

— Пулевое ранение в голову, пуля попала в переносицу, смерть наступила сразу. Сама пуля внутри, что-то об оружии можно сказать после вскрытия.

— «Вальтер» это был, — сказала почтальон Мила.

— Спасибо, Самохина, — сказал Волин.

Само собой «вальтер», с первого раза узнала. А когда прибыла группа, то долго пыталась вспомнить, куда дела Семеновский пистолет, из которого стреляла по налетчикам, причем сам пистолет держала в руках.

Яковлев еле сумел отобрать у девушки оружие, медик дал ей нюхнуть нашатырю, и только тогда товарищ Мила пришла в себя, и то не до конца. Ни с того ни с сего начинала что-то болтать и, даже вымыв руки, продолжала принюхиваться. Голосом густым и низким, как у молодой коровы, причитала:

— Порохом пахнет.

— Перестань, — приказала начальник отделения Фокина, Зинаида Ивановна.

Она держалась куда спокойнее Милы, но и это было показное, судя по тому, что к моменту прибытия опергруппы покойный Семенов был ею аккуратно и очень умело перевязан.

— Успокоились? Продолжать можем? — спросил Волин и, получив заверение, что да, пригласил Фокину в ее собственный кабинет.

Тут было образцово простенько, одно окно с фикусом, репродукция картины с изображением двух вождей после дождей. Плакат «Связь — нерв страны», причем телефонные провода, уходящие в светлую даль, порядком засижены мухами. График дежурств на стене, начерченный от руки, с пометками красным карандашом.

— Присаживайтесь, — пригласила Фокина, машинально протирая стол.

Виктор Михайлович указал ей на стул:

— Вы ж хозяйка, не тушуйтесь. — И, заняв табурет для посетителей, достал ручку, бланк, принялся заполнять протокол.

Из-за двери были слышны приглушенные голоса, щелканье фотозатвора, скрипели половицы. Фокина спросила, не желает ли он чаю, Волин поблагодарил, отказался, пригласил:

— Приступим.

Он уточнил по минутам, кто что делал, выяснил пропавшую сумму, далее перешли на личности. Волин уточнял, как долго Фокина на этом посту, расспрашивал о сотрудниках и прочем, задавал необходимые вопросы, в том числе и стандартный:

— Подозреваете кого-нибудь?

Фокина открестилась:

— Боже упаси. У нас все люди порядочные, вот разве что Самохина эта. Новенькая. Из жалости ее оформили.

Волин уже встречался с упоминаемой особой, способности ее представлял, признал, что да, Самохина человек оригинальный.

— Оригинальный — это вы очень мягко сказали, — пробормотала Фокина.

— Раньше она была куда хуже, — сообщил капитан.

— Уж не знаю, как можно хуже.

— А что не так? Недостатки по работе? Нескромность в быту?

— Скорее первое. Хотя и второе, знаете ли… до мужиков прямо бесстыжая.

— Аморальное поведение?

— Нет, но…

— Тогда давайте по сути.

— По сути, по работе то есть, претензий к ней нет. Хотя вот что запишите: этот, главный у разбойников, сцапал ее, как колбасу с прилавка, и что-то ей интимно нашептывал.

— Когда это?

— А вот когда опоздавший, Гаврилов… я говорила.

— Помню.

— Вот он дверь дергал, я решила крикнуть, а бандит Самохину эдак к себе притянул…

— Схватил?

— Да какой схватил, ее обхватишь! Притащил к себе, как на танцах. Приставил пистолет, а мне головой покачал: не надо, мол. Она смирно так стоит, а он ей что-то нашептывает, а она отвечает.

— Что он говорил? Что отвечала?

— Я не слышала. Как будто все в тумане было.

Волин, которому дамские «коли да кабы» порядком надоели, резюмировал:

— То есть вы без особых оснований утверждаете, что ваша сотрудница Самохина и эти бандиты были заодно.

— Нет! — возмутилась Фокина, но тотчас поправилась: — Хотя да.

— Что заодно?

— Вам виднее.

— Но мне надо понимать ваше мнение. Вот, например, то, что она пыталась задержать преступников — это как к вашим словам пристегнуть?

Фокина решительно заявила:

— Это режьте меня на куски — не знаю к чему.

Пора закругляться, решил Волин, выставил Фокину из кабинета и позвал Самохину.

Мила держалась смирно, памятуя о прошлых их встречах, но ногу на ногу все-таки заложила и папироску попросила. Волин сурово отказал:

— Вредно для здоровья. — И предписал заодно: — Сядьте прилично. Начнем.

Задавая общие вопросы, уточняя уже услышанное, Волин нет-нет да поглядывал на девицу. В целом социальная педагогика работает, но не до конца. Конечно, краски на лице нет, и волосы зачесаны гладко, и одета скромно, но душок прежней бесстыжей гулены все же ощущается. Само собой, это не повод для подозрений, но взять на заметку стоит.

Мила толково, без запинки и вполне складно поведала, как было дело. Причем вроде бы говорила спокойно, но, закончив повествование на том, как выстрелила в убегающих, начала уже по второму кругу, далее по третьему описывать то же происшествие, придумывая какие-то новые детали. Волин ее остановил:

— Хватит. А вы что же, хорошо стреляете?

— Раньше не жаловались.

— Где научились?

— На хуторе заведовала заготовками харчей. Пришлось популять.

— Понятно. Начальница сказала, что…

— Врет.

— Я про другое, — успокоил капитан. — Опишите внешность разбойников.

— Один, в которого я попала, был небритый, с чулком на роже.

Она замолчала. Волин спросил:

— Это все, что ли?

— Хороший чулок, розовый. Дорогой.

— А рост, приметы, может, что-то говорил…

— С ним мы не говорили, — сказала Мила, но тут спохватилась и поправилась: — Только я его голос слышала! Вот я овца. Когда в него пуля попала, он крикнул: «Князь!»

— Кому это?

— А второму, который его утащил.

«Интересно. Крайне интересно» — Волин записал и обвел это слово.

Мила между тем поежилась, принялась тереть запястье.

— Разрешите?

Не дожидаясь позволения, Виктор Михайлович взял ее за руку, развернул на свет. На розовой свежей коже проступали, чернея, синяки.

— Второй вас захватил и угрожал оружием, все верно?

— Да.

— Пишу?

Мила почему-то заупрямилась:

— Ну а это не получится, что я с ним заодно?

«Однако она стала соображать куда быстрее», — отметил Волин и возразил:

— Почему же заодно?

— Так вы сами раньше говорили про это… как это. Что жертва тоже виновата.

Капитан успокоил:

— Не всегда, не волнуйся. Я тебе верю. Не вижу оснований не верить. Говори смело.

Мила, чуть хмуря белый лоб, с сомнением поддакнула:

— Да, он меня схватил и в подзубальник дуло упер.

— Это куда?

Она ткнула пальцем под челюсть.

— Записал. Продолжай.

— Ну вот, пока Иваныч ломился, так и держал.

— Так вы говорили или нет?

— Было дело. Называл «мадам», и какие-то листья падают, осень в чем-то там…

— Смертельном бреду?

— Во-во. Я еще подумала: скаженный какой-то, весна ж на дворе.

«Опять фантазии», — подумал Волин и, чуть подтрунивая, спросил:

— Так, а может, он еще и картавил?

Мила обрадовалась:

— Ну вы как будто рядом стояли! Пишите — картавил.

— Это вот так? — Волин, картавя, воспроизвел фразы из песни, содержащие звук «р».

Но Мила не согласилась с этой трактовкой:

— Нет же! Вот так. — И повторила слова, только совершенно другим образом.

Волин, вздохнув, заметил:

— Значит, гнусавил.

— Ну пусть так.

— Хорошо. Как он выглядел?

Мила немедленно набычилась и забормотала:

— Что мне за него, замуж выходить? Не всматривалась я.

— Я не сомневаюсь, — успокоил Волин, — так как выглядел?

И Мила, которая не всматривалась, вывалила, как самосвал:

— Высокий, ладный, блондин, волосы короткие, но волнистые…

Волин поднял бровь, Самохина спросила:

— Что? Из-под кепки виделись.

— Ничего, ничего. Продолжай.

— Книзу лицо узкое. Глаза не разглядела, но такие… большие. Руки — вот, — она взмахнула лапками, точно пытаясь вытянуть свои коротковатые пальцы, — как у музыканта. Одет уж очень аккуратно. И сапоги такие прекрасные.

Волин качнул рукой:

— Это последнее что означает?

— Не кирза тупоносая, а кожа, и носы острые. И начищены уж очень хорошо.

— Чистые то есть.

Мила поправила:

— Начищенные! Отдраенные! Вот у того, второго, ужасно грязные чоботы были.

Она замолчала, потому что за дверью послышались громкие разговоры, возгласы, началась какая-то возня.

Там посреди зала пылал сигнальным фонарем Яковлев. Мокрый, грязный — на галифе коркой стыл ил, сапоги в грязи, — он нежно прижимал к груди брезентовую сумку. И сам лейтенант, и сумка распространяли густейший запах сырости, тины и тухлых яиц.

Лейтенант начал было, как следует:

— Товарищ капитан, разрешите обратиться. — Но сбился и восторженно отрапортовал: — Нашли, Виктор Михайлович!

— Кого нашли, лейтенант?

— Сумку! Деньги! Ни синь пороху не тронуто!

Фокина взвизгнула, подалась вперед, чтобы броситься, выхватить драгоценную сумочку, пересчитать, перещупать, — но не посмела. Капитан сам отобрал торбу у подчиненного, унес обратно в кабинет, поставил на стол, который Фокина невесть как успела застелить газетой.

— Дверь закройте, — приказал Волин, женщина подчинилась. — Сумка та самая?

— Его, его сумка, ворюги. Брезент из вещмешков, а пряжки трофейные, немецкие.

Все пачки были свежими, чистыми, лишь некоторые чуть влажные, и одна заляпана пальцами. Похоже, на радостях кто-то из оперов схватил, скорее всего Яковлев.

Фокина чуть не стонала:

— Разрешите пересчитать?

Волин сделал успокаивающий знак, кликнул в коридор:

— Понятых, живо. — И лишь потом ответил: — Сейчас пересчитаем.

Фокина любовно пересчитывала купюры, понятые стояли и внимательно смотрели. Заведующая оживала на глазах: все тридцать пять тысяч рублей семьдесят пять копеек были налицо.

Волин отвел Яковлева в сторону:

— Докладывай.

— Прошли в лес, к болоту. Шли по следу крови. Снег выпал ночью, так что хорошо сначала было видно. Потом, как углубились в лес, туман стал гуще, грязь началась, следа уже не стало, может, раненого и перевязали. Ну, думаю, сбились со следу, а потом глядь — у Чертова Зыбунчика черное видно…

— У кого чего видно?

— Зыбунчик Чертов. Это местные рассказали — топь страшная. Шагнешь — и все, мигом утянет, не выберешься. Деревьев вокруг нет, уцепиться не за что, проваливаешься, как к черту в преисподнюю. Я ж, Виктор Михайлович, потому и следы увидел, что они там одни были, нет там тропы…

— Поподробнее.

— Болото вскрылось, лед хлипкий, ну оба туда и ухнули. Сумка только плавала ближе к берегу, где только-только топь начиналась. Наверное, как тонуть начали, бросили или пытались опереться о нее.

— Так, а почему решили, что оба утонули? Выходных следов не было?

— Н-нет. А вот еще. Разрешите? — И Яковлев, получив позволение, позвал одного из тех, с кем бегал по болотам.

Тот подал сапог.

— Вот его и выловили.

— Годный сапог, — одобрил Волин, рассматривая его, — кожа, тонкая, нос острый… Гражданка Самохина!

Мила отозвалась:

— Тут я.

Волин поднял сапог:

— Похож?

— Он, гражданин капитан, — сказала она и отвернулась.

Волин вернулся к Яковлеву:

— Где он был?

— В аккурат там же и торчал, как поплавок, утопший. Рядом с сумкой.

— А второго не было?

— Всплывет, — уверенно пообещал Яковлев, — местные так говорят, что все, что в Зыбунчик попало, обязательно вылезет. Последний раз фриц с парашютом всплыл.

— Это-то откуда?

— Не могу знать.

— А раз не можешь, то нечего и болтать… Все у тебя?

Тут налетела чайкой Фокина — сияющая, растрепанная, ликующая, — кинулась Яковлеву на шею. Тот обалдел, а женщина тормошила, целовала, жала руки и снова лезла обниматься.

— Все цело, все! — причитала она. — Спасибо, родненький, дай Бог тебе всего-всего, жены хорошей и детей побольше. — И прочее в том же духе.

Яковлев, фронтовик и бывший особист, засмущался и стал безуспешно отстраняться. Капитан, улучив момент, хлопнул подчиненного по плечу и ободрил:

— Заслужил — получай почести.

И пока все прочие отвлеклись на чествование героя, капитан сам пересчитал деньги, заодно и осматривая.

Ну, положим, сумма на месте. К семидесяти пяти копейкам вопросов нет, а вот с купюрами что-то не так. Волин взял один червонец, потер между пальцами, понюхал, поднес один червонец к глазам, ловя косой свет: «Бумага вроде правильная, водяные знаки на месте, серия, номер… ну “р” бледновата, хотя, может, и кажется. А вот Ильич…»

Покосившись на ликующий народ — никто не смотрел, — он достал маленькую лупу. Вроде правильный вождь, но не вполне. Всем известно, что Ленин живее всех живых, а тут лицо как посмертная маска, зрачки без бликов, плоские. И казалось, что Ильич косит — вроде бы его прищур, но как-то чрезмерно запанибрата, что ли.

Тут Фокина, отлепившись от Яковлева, подобралась к столу и даже протянула бледную лапку к сумке.

— Мы же все формальности уладили? Можно открывать? А то там на улице уже очередь волнуется.

Волин руку женщины вежливо отвел:

— Придется повременить. Деньги изымаются.

Начальница отделения побелела, позеленела, казалось, слилась с крашеными стенами. Шелестя губами, прошептала:

— Как же, товарищ капитан? Вот же деньги… все в порядке?

— Не в порядке.

Фокина, жалко улыбаясь, пролепетала:

— Народ волнуется. Почту разнесут.

Может, это и было преувеличение, но за окнами в самом деле назревал стихийный митинг. Какие-то кликуши завывали в голос: «Почтарье! Отдайте наши деньги!», «Внуки голодают» и прочее.

— Разнесут — отстроим, — ободрил Волин, спокойный, как могила, снял трубку, назвал номер телефона и, ожидая соединения, удивленно спросил: — Яковлев, что ожидаете? Восстановите общественный порядок.

Багровый до черноты лейтенант, который мысленно явно видел себя героем и благодетелем, четко повернулся на каблуках и вышел к народу. Не так он собирался предстать перед ним. Но хоть душу отведет. Был слышен на улице его мощный рев, который без труда перекрывал неорганизованные выкрики из толпы.

Капитан, снова позвав понятых, зачитал им акт изъятия денег, а после того, как они проставили свои подписи, протянул Фокиной. Та с готовностью заявила:

— Не стану подписывать.

— А что станете? — с живым интересом спросил Волин.

— Жалобу на вас подам. У нас люди без денег…

— То есть предлагаете раздать, — уточнил капитан, — ага. Вы, Зинаида Ивановна, вроде бы не похожи на круглую дуру. Или жить надоело?

— Что вы…

— То, что совершено разбойное нападение, погиб милиционер — ну это так, по-вашему, мелочи. А вот насчет того, что вы настаиваете на том, чтобы запустить в оборот фальшивые деньги, — это как понимать? Глупость или диверсия?

— Настоящие они!

— Вот как только эксперты подтвердят — тотчас раздадим и нищим, и бедным, и убогим. — И, видя, что она снова что-то хочет сказать, Волин встал, показывая тем самым, что разговор окончен.

— Через двадцать минут прибудут из седьмого отдела[8]. К этому времени надо все заактировать. Спрашиваю прямо: да или нет?

Разумеется, Фокина сдалась и все, что требуется, подписала.

К тому времени, как прибыл транспорт седьмого отдела МГБ и из него выбрался уполномоченный и двое в сопровождении, вокруг почты уже никого из демонстрантов не было.

Порядка двух месяцев прошло, жизнь шла своим чередом. Снега окончательно сошли, птички распевали.

Директора текстильной фабрики Веру Акимову постигла трагедия. Все от беспорядочности: бес дернул Веру в воскресенье заскочить «на минутку» на работу за кое-какими бумагами.

Хотя да, откуда выходные у директора? Вот трудящиеся работают, у молодежи воскресник. Не у всей, само собой, только той, которая сбежать не успела. И теперь эта бригада, сколоченная неугомонной Латышевой, шебаршится по хозяйству.

Солнце разогрело фабричный двор, напоив разнообразными весенними запахами: теплого дерева, которым злой, сонный Рубцов подбивал скамейку для курения… свежей побелки, коей Яшка Канунников размалевывал все деревья, которые попадались под руку, и всех, кто не успевал смыться. Белые брызги летели, как лепестки черемухи… воды, которой Колька проливал асфальт и тех, кого «освинил» приятель-неряха.

Сама Тося Латышева и Ольга высаживали на клумбе бархатцы из сбереженных прошлогодних семян. Если взойдут, то к лету тут будет самое благоустроенное место «по мнению райкома».

На спортивной площадке турники, уже наспех покрашенные, горели под солнцем. Соня Палкина, поставив Светку Приходько в один турник как в ворота, пыталась закатить ей обтрепанный кожаный мяч — откуда он взялся? Ребята из ночной смены гоняли в футбол при луне?

У стены котельной, где зимой сугробы по пояс, зеленела травка, пробивалась сквозь асфальт, и ее объедала пестрая кошка. Древняя яблоня набухала почками, вот-вот запенится белыми цветами, и рабочие будут выходить на перекур специально «под яблоню», как на личную дачу.

Вера, вдоволь налюбовавшись, уже собиралась уходить. И вот тут-то началась трагедия. Заверещала красная прямая «вертушка». Звонил Сам — первый замминистра.

— Товарищ Акимова?

— Так точно.

— Удачно, что я вас застал. Есть партийное задание.

— Слушаю…

— В планах визит на вашу фабрику делегации индийских товарищей.

— Что? — переспросила Вера.

— Индийских, индийских, — заверил Сам. — В Дели на выставке советских товаров наша продукция произвела отличное впечатление. Обсуждаются контракты, но до подписания-то надо же что-то показать. Вот товарищи и приедут посмотреть.

На языке вертелось: «Что же показать-то им?» — но усилием воли Вера смогла ограничиться банальными словами:

— Да, но мы…

Это было универсальное начало, но продолжения не последовало. Сам оборвал:

— Ваша фабрика до революции выпускала экспортный шелк. Грех не повторить.

— Но ведь у нас соцсоревнование…

— У всех соцсоревнование. Центральные фабрики перегружены заказами, а у вас к тому же хозяйство уже подновленное, чистое, к приезду гостей только цеха подбелить.

— Да, но шелк… как же? Нужны узоры. Наши печатные валы для тонких линий не подходят.

— А вы так нарисуйте, чтобы подходили. И помните: индийские товарищи, сбросив колониальный гнет, ожидают от нас братского национального колорита. Иначе говоря: никаких серых ситчиков.

— А сроки? — внутренне дрожа, спросила Вера. И услышала ужасный, но единственно возможный ответ:

— Стандартные. Вчера.

— У нас красителей нет, нет анилина, пока доставят — это минимум недели две…

— Откуда красители, с Камчатки?

— Из Ленинграда.

— Ну так за две недели с рыбным обозом можно дойти. — И, понимая, что сейчас снова последует непродуктивное нытье, «сам» поставил чугунную точку: — Товарищ Акимова, надо. Выделю вам полтора месяца. Выдайте нам образцы для шелка в восточном стиле, но с советской душой. И приготовьте на согласование. Конец связи.

В трубке щелкнуло, раздались короткие гудки. Вера еще какое-то время стояла, держа ее в руках.

За окном смеялись ребята, дурачась, брызгались из шланга — такая простая и совершенно несвоевременная счастливая суета.

«Что ж такое-то?! Снова аврал и тушение пожаров. А ведь уже пашем в три смены, чертово соревнование… так, спокойно. Коллектив пойдет навстречу, не впервой, но ведь каникулы!»

Штаты фабрики расширились за счет оргнабора, ехали семьями, а теперь вопрос: родители пашут в три смены, а детей куда девать? Пойдут шариться по району и обязательно начнут хулиганить, и начальник отделения милиции Сорокин устроит скандал. Народ неместный, неработающих бабуль-дедуль под руками нет, давать им всем отпуска затем, чтобы детишек отвезти в деревню, — нет и нет, совершенно невозможно.

И ведь с путевками в пионерлагеря в этом году профком допустил форменное головотяпство, только сейчас поставили в известность: места только деткам ударников. До звонка Самого это было просто некстати, после — уже катастрофа.

Есть еще момент. Ему там легко говорить — нарисуйте, чтобы подходили, и всего делов. Рисовать кому? У художественного отдела нет такого опыта да и, что греха таить, дарований! Они не по этой части.

Вера постояла у окна, чтобы остыть, подумать и успокоиться.

Ребята уже почти закончили работать. Даже Колька Пожарский поливал уже не дорожки, а норовил окатить Канунникова, грязного, как белый черт.

«Так, спокойно, — решила Вера, опытный директор, — решаем вопросы постепенно, исходим не из того, что все невозможно, а из того, что можно сделать прямо сейчас».

Мысли завертелись: «Есть законсервированный относительно новый корпус в сквере, на хорошем отдалении от цехов». У Веры была мысль устроить этим летом дневной дом отдыха — но взрослым будет не до отдыха, так можно детям устроить.

«Итак, есть помещение… Но там только коробка, двери и окна — все. Стоп. Ватные матрасы есть в избытке. На складе с осени были закуплены лакокрасочные материалы и лес. Брали по случаю для других целей, но теперь можно сколотить мебель. Питание — ну это как раз ничего, устроим в столовой фабрики. Все хорошо, но кто это все делать-то будет? Рук нет. Нет душевых, туалеты — сортиры на улице. Хотя как раз этим ребят из общаги не напугать. Нужно пробросить электричество, сделать проводку, организовать внешнее освещение — вроде недолго. А сколько же ребят будет, и кого мамы будут на ночь оставлять — неведомо. Надо собираться и разговаривать… Но рук нет! И двор у корпуса — не двор, а просто пара полян. Лес, правда, хороший, годный лес — дыши-гуляй — не хочу. Только все равно нужен полигон для спортивных подвигов, турники, песочницы, ворота, мячи — скакалки и прочее. Придется потратиться на инвентарь и обустройство, но как раз это подъемно.

Рук нет!!! И кто их всех пасти будет?! Доплачивать педагогам со стороны — невозможно! Разве оформить отношение в педучилище, позвать девчат на практику… но поздно, все планы согласованы. Попытаюсь. Но… до этого времени надо как-то продержаться. Снять кого-то с производства — нет. Та же Латышева, она нужна у станков…»

Ольга, увидев ее в окне, задрала голову, свистнула, сунув в рот пальцы, помахала рукой.

— Мама, принимай работу!

«Что ж, придется жертвовать своими», — поняла Вера. Она забрала из сейфа документы, за которыми шла изначально, и, поколебавшись, прихватила еще одну, нужную и тайную папку. Выйдя, закрыла кабинет.

Ох, что-то сейчас будет. Ведь предстоит объявить дочери, что отпуска у нее не будет. То есть не пойдет она ватагой в запланированный поход то ли вдоль канала имени Москвы, то ли в Загорск. Зря она накопила под кроватью консервы, насушила сухарей, накупила крупы. Напрасно выпросила у отчима его ужасно удобный трофейный вещмешок.

Не пойдет Оля — не пойдет и Коля. Верная Светка Приходько подругу не оставит… а между прочим, вот еще один воспитатель, Светик и так со всеми детишками района возится. Возможно, подтянется Настя Иванова, подружка Светки.

Так. Не пойдет Светка — без отпуска остается Канунников. А раз Латышева будет занята на производстве, то и она никуда не пойдет — и, надо полагать, и Рубцов тоже. Даже не из-за Тоси, а потому, что и все остальные останутся дома.

«А кому легко-то?» — подумала товарищ Акимова и, вздохнув, позвала:

— Ребята! Можно вас… на минутку?

Вера сначала похвалила и поблагодарила, и уже потом вылила ушат ледяной воды, сообщив новости.

Ребята выслушали, не перебивая и не возражая, — им все было понятно, но больно.

Ольга увяла, и Светка, всем всегда довольная, померкла. Канунников — тот был просто ошарашен, он известный любитель путешествий, у него хроническая охота к перемене мест. Рубцов лишь плечами пожал. Колька — ну это Колька, взрослым не понять, о чем он думает.

Только Латышева привычно возгорелась восторгом и принялась лопотать о том, как это правильно и как хорошо, что наконец будет такой замечательный детский дом… Ольга с раздражением поправила:

— Летний лагерь.

— Так еще лучше! Я с детками помогу…

— У тебя не будет времени, — заметила директор.

— Тем лучше, — проворчала Оля. Не жаловала она вечно восторженную Тосю. Меж бровей прорезалась складка, но дочь, не раздумывая, заявила: — Я готова. Сколько детей будет?

Мать с болью призналась:

— Не знаю.

Но Ольга сказала:

— Неважно… Ребята, вы как?

Колька ожидаемо пожал плечами: дескать, участвую. Рубцов спросил:

— Что с материалом?

— Все есть.

Рубцов кивнул. Канунников маялся, было видно, что ему хочется узнать подробности — прежде всего по оплате. Вера решила, что пора начать умолять:

— Товарищи, я понимаю, что нарушаю ваши планы, но совершенно не к кому обратиться за помощью, кроме вас.

— Да понятно все… — начал было Колька, но Вера перебила:

— Подожди, Николай. — И обратилась к Канунникову и Рубцову: — Ребята, отгулы я обещаю. В понедельник точно можете не приходить.

Рубцов начал было:

— Отгулы… ну что отгулы.

Канунников скривился и заявил:

— Только мы с молодняком возиться не станем.

За мать ответила Ольга:

— Да я тебя к детям на пушечный выстрел не подпущу. Ты их научишь, пожалуй, всякому.

— Я и не спорю, — заметил Яшка, — у меня иные таланты. Просто сразу уточняю.

Рубцов грубовато прервал:

— Сроки какие?

— Как можно быстрее.

— Чего тогда стоим? Пойти нужно посмотреть.

— Конечно. В парке. Там все открыто, — подтвердила Вера, ощущая, что от сердца несколько отлегло.

Начал решаться один вопрос — не основной, но без него основной решить точно нельзя. Теперь надо как-то подступиться к основному. Директор обратилась к Соне:

— Сонечка, мама дома?

Соня, белокурая, голубоглазая, — ангел, а не ребенок! — взмахнула необычно темными ресницами, буркнула:

— Ну. А где ж ей быть?

Светка сконфуженно одернула:

— Соня, как не стыдно!

Акимова, пропустив мимо ушей, уточнила:

— Если мама дома, ты почему тут?

— Что же мне, вечно за мамину юбку держаться? Я не грудная.

Вере подумалось: «А ведь она чем старше, тем хуже. Нагличает. И так странно говорит, точно на равных. В кого у нее такой характер? Вот ей-то самая дорога в лагерь, пообтесаться в коллективе. А Наталье — немедленно освободить мозги и руки, с такой оторвой она точно ничего не успеет. Если она согласится, конечно».

Под ложечкой очень противно сосало. Гнуснейший будет разговор. Выдав последние просьбы — больше для порядка, было ясно, что тут дураков нет, без нее разберутся, — директор отправилась на Третью улицу Красной сосны.

Ребята пошли к тому деревянному ящику, который невесть как надо было превратить в дворец детства.

Зашли, посмотрели. Девчата поужасались, потом ушли за тряпками, ведрами, мылом.

Мужики устроили перекур с совещанием. Яшка был всем недоволен, Пельмень — недоволен частично, в основном тем, что сегодня обещался поработать у заведующего Эйхе.

— Я тоже, — уныло подтвердил Анчутка.

Колька спросил:

— А чего ж тогда на воскресник поперлись?

Пельмень буркнул:

— Разве от этого репья отлепишься? «Андрей, надо», «мы на фабрике хозяева». — Он сплюнул и, спохватившись, растер плевок ногой.

Яшка пожал плечами: а он чего, чего? Ясное дело, за компанию.

— Так пошли на склады, что ли? — предложил Колька. — Что нам надо? Мы на фасаде наляпаем для красоты, а ты давай проводку делай.

— Смайстрячить-то недолго, — признал Пельмень, — только жарко и хорошо бы того…

— …мастеров подогреть, — завершил мысль приятеля Яшка, — банку на каждого ну очень надо, Коля.

— Холодненького, а? — добавил Андрюха. — Давай, Никол, так: мы на склад, завхоза раскулачивать, а ты метнись к цистерне, будь другом? Деньги вот.

Колька отмахнулся:

— Имеется.

Пельмень с деловитым видом кивнул:

— Если прям сегодня приступим, то в понедельник закончим, если начальство над душой стоять не будет.

— И как раз на отгуле Витюше все доделаем, — заметил Яшка. — Ну, по рукам?

— Да не вопрос, — легко согласился Колька. Ему-то никакого интереса нет показывать трудовой задор, он в отпуске и так. Чего не сгонять, пока другие пашут.

Он отправился к платформе, где обычно базировалась цистерна. К тому времени, как Колька вернулся с банками, в будущем детском лагере царило невероятное оживление.

Тоська надраивала полы, на улице Светка подметала последний мусор. Андрюха, взобравшись на столб, прилаживал над входом фонарь. Сонька, утратив всякое высокомерие, любовалась, открыв рот, и поскуливала в том смысле, что тоже хочет попробовать повесить фонарь. Анчутка, снова весь в известке, как белый медведь, наводил марафет на фасаде и пытался выяснить у Ольги, где красить красный угол. Она носилась — косы в стороны — и отмахивалась.

Колька успел спрятать пиво в холодке за подходящей липой — и тотчас налетела Ольга, вцепилась клещом:

— Где ты ходишь? Марш койки сколачивать!

— Сейчас, — пообещал Колька и, уходя, сделал знак Анчутке.

Тот все понял и теперь отслеживал действия Ольги с тем, чтобы, когда она уйдет, пробраться к хранилищу пива.

Много было всякой суеты, и дел наделали много.

К вечеру девчонки валились с ног, но ребята, регулярно наведываясь за чудотворную липу, ощущали невероятную бодрость и легкую недосказанность. Содержимое последней банки близилось к концу, а две уже опустели и уже даже высохли. Яшка, который имел в районе пару тайных адресов, где можно было «достать», с мужской прямотой спросил боевых подруг:

— Де́вицы, домой не пора?

Даже железобетонная Тоська согласилась, что еще как пора. К тому же завтра на работу. Светка спохватилась, что и Соне пора, и уставшая Ольга предложила ее проводить.

— А ты оставайся, провожать не надо, — предписала она Кольке.

Тот воевал с очередной койкой. Сухой лес гадюка-завхоз куда-то дел, взамен выдал, что было, а был лес сырой, так что и койки выходили кривые. Это все бесило страшно. И потому Колька грубо ответил:

— Я и не собирался.

— Вот и ладненько, — мирно одобрила Оля, и они, собравшись, разошлись.

Мужики, переведя дух, устроились на стопке ватных матрасов — единственное, что не пришлось тащить самим, поскольку рухлядь эту подвезли на машине. Допили, что оставалось, разделив по-братски, по три глотка на личность. Яшка отправился за пивом, Колька вернулся к проклятым койкам, но уже с совершенно другим, приподнятым настроением. Пельмень продолжил работу с проводкой.

Вскоре пришел посвежевший Яшка, принес еще пива и после дружеского перекуса приступил к покраске уличного туалета.

У Пельменя не ладилось: дежурный энергетик, который не знал, что за поднятый рубильник, отрубил подачу, Андрюха бегал с ним ругаться. Яшка выкрасил сортир в ярко-белый цвет, а потом зачем-то навел побелку с синькой, поэтому получились полоски, точно волны в начале шторма.

Спать легли — точнее, свалились — уже на рассвете. Зато, когда Ольга с утра пришла проведать мастеров, выяснилось, что практически все готово, и даже красный уголок.

— Все просто замечательно, — чистосердечно признала Оля, деликатно поправляя портрет Ильича, который и висел косовато, и имел особенно хитрый вид из-за чрезмерно косившего глаза… И лишь спросила: — А это что?

Ребята, морщась и хмурясь, соображали, к чему бы этот кусок пустой фанеры на стене, но догадливый Яшка, нежно-синий от недосыпа, уверенно заявил:

— Это доска почета, для портретов примерных детей.

— А где такие?

— А вот воспитай и развесь, — приказал Пельмень, и они с Яшкой отправились в заслуженный отгул.

На Третью улицу Красной сосны Вера шла с большой неохотой.

Воскресенье ведь. Человек занимается домашними делами, а может, отсыпается — иначе почему Наталья, страшная наседка, позволила уйти Соньке со Светкой. К тому же она дома одна: золовка Катерина Введенская с сыном Мишкой убыли в отпуск. Так что у Натальи полноценный выходной, а тут директор собственной персоной, да еще во внеурочное время.

Но воскресенье — это еще ничего. Была еще одна, она же основная, причина: Наталья была обижена, и обидчиком была Акимова.

Наталья задержала эскиз из-за того, что директор неоднократно просила переделать, и в итоге вернулись к первому варианту. Тогда прилюдно прозвучало от Веры: «Надомный труд не освобождает от обязанности соблюдать график». Потом на собрании кто-то из стахановцев заявил о том, что рисунок должен быть попроще, чтобы темп не сбавлять, и Акимова, которая сама настаивала на сложных элементах, заявила: «Товарищ Введенская! Перед тем как что-то нафантазировать, надо выслушать мнение тех, кто будет это воплощать в жизнь».

Вере было чем оправдаться: ей постоянно ставят на вид попустительство любимчикам, к тому же надомникам, к тому же беспартийным, так недалеко до потери классовой бдительности. Но сказанному нет оправдания — это было гнусно, по́шло и не по-партийному. Точнее, не по-людски.

Непросто после этого идти с просьбой к преданному тобой человеку. Но поговорить надо немедленно. Есть на фабрике художественный отдел, есть просто художники, а есть Наталья. Сейчас нужна она. И ее надо уговорить, потому что нельзя ведь приказать человеку сотворить шедевр.

Добравшись до единственного дома на улице Красной сосны — можно уже без нумерации, двух других давно нет, — Вера поняла: ну да, так и есть, отдыхает. Занавески задернуты, тихо.

Во дворе Введенских пусто. Ни собак, ни кур, ни иной живности тут нет, предупредить хозяйку о непрошенной гостье некому. Надо же, Наталья научилась огородничать: разбиты какие-то грядки, из них что-то зеленое выползает, торчит пугало, наряженное в рваный пиджак, позвякивает на ветру навешанным на него хламом.

Поднявшись по дряхлому, скрипучему крыльцу, Акимова постучала. Никто не ответил. Вера, подождав пару минут, постучала снова.

Зашевелилась наконец. Внутри что-то упало, заскрипела дверь, половицы — и вот уже Наталья на пороге. Какая-то невыспавшаяся, но ужасно чем-то довольная, глаза, обведенные черным, блестят, на бледных щеках — по клюквенному пятну. Непривычно растрепанная, пепельные волосы наспех скручены в узел, шаль на голых плечах — видать, только с кровати. Увидев начальство, колко спросила:

— Товарищ директор, вы? Чем обязана?

С глазу на глаз они давно были на «ты», если обращается по регалиям — значит, не забыла, не простила. Смешно и надеяться на это.

Вера выпалила:

— Наташа, прости. Была не права. Сплоховала. Струсила.

Наталья, видимо спросонья, поняла не сразу. Но вот бледные губы дрогнули в улыбке.

— Ладно. Все этим грешим. Чем могу?

— Надо поговорить.

Наталья, мельком глянув через плечо, посторонилась, впуская:

— Прошу.

По небольшому темному коридору, заставленному какими-то ящиками, свертками в бумаге, прошли в комнату, которую занимали они с Соней. Там было чисто прибрано, а покрывало на топчане, служившем кроватью хозяйке и ее дочке, аккуратно заправлено.

Наталья, указав на табурет, спросила:

— Чаю?

Вера машинально согласилась, но тут же спохватилась:

— Много хлопот.

— Оставь.

Наталья начерпала воды из бочки в чайник, поставила на керосинку, на выскобленный стол выложила хрустящую салфетку, выставила миску с хлебом, несколько кусов сахара, две чашки, горшочек с маслом, нож, ложечку. Хозяйничала уверенно, умело, привычно. Руки у Натальи умопомрачительные — белые, кожа чуть ли не прозрачная, вены едва подсвечены, как узор на морозном стекле. Странно смотреть, как ловко они управляются со всем этим грубым хозяйством. Ей бы волшебную палочку, взмахнула — и все устроилось.

А так даже представить трудно, как она управляется с этим своим хозяйством. Чистенько они живут, но бедненько. «И куда только Сорокин смотрит? Его сотрудник с ребенком обитает в таком-то бараке! Хотя… а куда ты-то смотришь?» Справедливо. Введенская, если по-честному, в хлеву без света разрабатывает основу для продукции, которая приносит государству многие тысячи.

Квартал значился под снос и застройку, остались тут только Введенские. Электричество им давно отрезали, так что из источников освещения — керосиновый фонарь «летучая мышь», а вода — в колонке, на полпути в соседний квартал. Но все-таки в доме сухо, очень чисто и пахнет не сыростью, а полынью, красками, немного скипидаром.

Сняв с керосинки чайник со вскипевшей водой, Наталья заварила чай и, не спрашивая гостью, бросила в чашки по щепотке какой-то травы, наверное, собранной в новолуние на тайных заимках. Злющие тетки за глаза называют Введенскую бледной немочью, снулой рыбой и почему-то ведьмой крымской.

— Выкладывай.

Акимова размеренно, не пропуская ничего, рассказала о звонке Самого, о разговоре, объяснила, что от них ждут, подчеркнула, что «ситчик» под запретом. Наталья сидела, как тогда, на пропесочивании, уткнув глаза в чистейший пол. И когда директор замолчала, спросила прямо:

— Почему я?

— Кроме тебя, никто не сможет.

— У тебя целый отдел, пусть наклепают гробов на колесах, слонов и огурцы. Это всем нравится.

— Гробы. Это ты про тракторы?

— Назови «Триумфом Индиры-колхозницы на фоне электростанции». И кобальта побольше, для дерзости.

— Наташа…

— У меня масса работы.

— Все иные работы побоку.

Наталья сощурила глаза, обычно синие, теперь как зимнее небо — серые с морозом.

— А кто отвечать будет за несоблюдение графика при надомном труде?

— Все беру на себя.

— Да ну? — Введенская усомнилась спокойно, без капли горечи, и предсказала: — Худсовет меня будет рвать в клочья, а ты свалишь на меня. Как всегда.

Вера, вздохнув, повторила:

— Как всегда? Да нет, далеко не все как всегда.

И, развязав тайную папку, она разложила содержимое — забракованные эскизы Натальи. На каждом — синий гриф «Принято», подпись Акимовой, и поверх — красная печать «Отклонено» с росчерком «Убрать поповские мотивы» и подписью…

Наталья вздернула брови:

— Ма-лен-ков?

Вера молча развела руками. Введенская пробормотала:

— Смотри-ка, до каких высот дошло. И ты, значит, одобряла?

— Само собой.

— Прощения прошу. И что теперь?

— Я считаю — вот это. — Вера пододвинула один из эскизов, произнесла, как программу или как заклинание: — Наташа. Шелк. Для индийцев.

— Придется советоваться с передовиками? — спросила Наталья колко, но Вера видела, что в синих глазах уже прыгают искорки. Задела задачка, захватила! Ну-ка, добавим соблазну…

— Наташа, не придется советоваться ни с кем, кроме меня. Я разрешаю все, что считаешь нужным: золото, ультрамарин, киноварь. Будут любые красители.

— Ой ли? — прищурилась Наталья, но воодушевления скрыть было уже нельзя. — Сроки?

— Месяц.

— Смешно.

— Согласна.

Снова молчание. Наталья взяла эскиз, указанный Верой, с начальственным росчерком того, кто Самее Всех Самих, чуть склонив голову, прищурившись, присмотрелась. И наконец сказала единственно необходимое:

— Постараюсь.

— Спасибо, Наташа.

— Не обещаю, — напомнила Наталья, — просто постараюсь.

Вера кротко отозвалась:

— Хорошо.

Она услышала то, что хотела. Если не обещает, значит, точно сделает. Будет эскиз.

— Все, что нужно, — отгулы, премии…

— Оставь, что за пошлости. Меня беспокоит Соня.

Акимова немедленно сообщила:

— При фабрике организован летний лагерь.

— Что за новости?

— Ребята будут под присмотром, с питанием, играми и дневным сном.

— И кто присматривать будет?

— Я лично попросила Ольгу и Светлану, чуть позже будут будущие педагоги…

— Нет, — отрезала Наталья, встав.

Поднялась и Вера. Все, что хотелось, сказано и услышано, теперь не перегнуть бы. Распростились на крыльце, прохладно, но все-таки теплее, почти по-прежнему.

Введенская вернулась к столу, поскребла подбородок и, опершись кулачками о столешницу, принялась изучать свою собственную работу — пытливо, критично, точно чужую, как будто впервые увидев.

Удивительное идеологическое чутье у этих хамов. Не могли они знать, что это эскиз аж от 1913 года, для королевской выставки в Лондоне — а ведь поди ж, отловили. И никаких поповских мотивов тут и в помине не было, но печенками бычьими своими почуяли подвох. И у Акимовой, лисицы, губа не дура, пусть от станка, а стоящую вещь поняла.

Значит, шелка для красных раджей, хорошо же.

Очинив карандаши, Наталья принялась дополнять, исправлять, придавать новые смыслы эскизу. В центр она поместила древо жизни симметричными ветвями, расходящимися вверх, а внизу — «корни», переплетающиеся в реку (сойдет за Ганг). Линиям утонченным, как на ярославских иконах XVII века, Наталья придала дрожи — получились почти как на раджпутских миниатюрах, ветвям дерева — причудливость в изгибах, чтобы по желанию можно было увидеть как молитвенные мудры[9], так и танцующие фигуры.

Над деревом вместо короны засияла звезда с завитками, сирины на ветвях обросли павлиньими перьями, яблоки переродились в плоды гранатов, град небесный сменил купола на чатри[10]. Фон она оставит глубоким синим, как на иконе «Спас в Силах», а вместо сусального золота будет желтая охра…

Наталья c головой погрузилась в душистые волны с лотосами и даже не услышала, как приоткрылась дверь на половину Кати. Прохладные губы скользнули по шее, над порозовевшим ухом раздался шепот:

— Львов на тигров замени. И по синему пусти белые точки с золотом.

Она, невольно прикрыв глаза, спросила:

— Почему?

Андрей Николаевич Князев, он же Трубецкой, бывший князь, профессор, искусствовед, ныне — официально погибший заключенный, объяснил:

— А-ля вышивка зардози[11]. Аборигены будут счастливы.

Голый по пояс, довольный, растрепанный, он сел на «свой» табурет, освобожденный Акимовой, подпер рукой подбородок, некоторое время любовался ее работой. Потом спросил:

— И все-таки согласилась. Как же ты так?

Введенская чуть раздраженно ответила:

— Ты же все слышал. К чему дурака валять.

— Ты золотой души женщина. Достаточно, стало быть, предателю единожды покаяться…

— …а убийце — сказать, что не хотел.

Князь напомнил:

— Я не до конца тебя убил.

— Ну и я не хотела, — напомнила Наталья, избегая смотреть на него. — Андрей Николаевич, ты мне мешаешь.

Князев беспечно отмахнулся:

— Успеется. — И, встав, притянул к себе. — Пошли в комнату.

…Он долго не унимался, а угомонившись, немедленно заснул.

Наталья же, опершись на локоть, разглядывала его с мрачным восторгом.

Кто поймет душу утонченной женщины, обитающей в сарае на окраине? Раньше он казался ей просто самым красивым на свете, теперь, на ее искушенный взгляд, он был прекрасен. Появились характер, острота! Раньше была в чертах раздражающая мягкость, смазанность, точно по резким фамильным чертам прошлись губкой — ну а что поделаешь, последний отпрыск вымершего рода.

А теперь он Князь настоящий, пусть щеки ввалились, зубы поредели, отросшие волосы уже не золотятся, как пшеница, а подернуты мертвой проседью. И переносица, давным-давно покалеченная Мишкой, курьезно вдавалась внутрь, искажая линию носа, узнаваемого, как клеймо на семейных портретах. И голос, по-прежнему красивый, лекторский, гнусавит — не сильно, но тому, кто восторженно слушал его раньше, режет ухо.

…Он заявился в своем стиле, вычурно и эклектично. Темной ночью застонало крыльцо, стукнули по-особому в окно — четыре стука с перерывом. Так делал только он. Наталья обмерла, свет керосинки стал желтым, ядовитым, а ноги сами понесли к двери.

Он лежал, уткнувшись лбом в ступени крыльца, одной рукой цепляясь за раму, второй зажимал живот. Оборванный, лицо искажено от боли. Наталья, не раздумывая, — и откуда только силы взялись? — втащила в дом, без колебаний открыла дверь на половину Кати, уложила на диван Мишки, обмыла, перевязала. И тотчас увидела, что рана, такая кровавая, страшная, как на полотнах Караваджо, и не опасна, и нанесена, скорее всего, собственноручно.

Не ей судить. Она тоже сама, своими руками запустила в дом упыря.

Живописно пометавшись пару дней в горячке — само собой, фальшивой, — он ожил и принялся хозяйничать. По-детски порадовался, что сохранился его подстаканник — вычурный, неудобный, красивый, в точности как он сам. Когда гоняли чаи, прямо по-мещански, Князь как о забавном приключении поведал о своей огненной «кончине», о том, как добирался из Норильска в угольном вагоне, вымазав ноздри солидолом, чтобы ненароком не чихнуть и не получить штыком промеж лопаток. Как оттирался от жирной копоти колючим снегом так, что кожа начала слезать, как в Москве уже ночевал в сортире у Казанского вокзала, среди «сливок общества», где было тепло и не проверяли документы…

Наталья не могла насмотреться и слушала с ненормальным, истеричным восторгом. Боже, неужели это Андрей, профессор, чистоплюй, дворянчик, ничего тяжелее указки в руках не державший? Как он изменился, каким стал умным, опасным… свободным?! Прям граф Монте-Кристо, смеющийся над классом-гегемоном.

Прошел первый морок, и Введенская — прежде всего светлый ум и уже потом одинокая влюбленная женщина — смекнула: не восторгаться надо, а молиться, чтобы он куда-нибудь делся к чертовой матери.

Ведь Князь способен… да на что угодно! Его же нет, его не ищут, и он свободен так, как может быть свободен только покойник. Что ему придет в голову, что уже пришло? Что ему надо именно тут, хотя, судя по его рассказам, он способен выживать в любых условиях, пристать к любой компании. Зачем пришел? «Уж наверняка не за кровом, Мишкиными рубахами и хорошей компанией», — смекала Наталья и была абсолютно права.

Князь прочно обосновался на половине Мишки и Кати, чем-то там ночами занимался, запирая дверь изнутри. А потом он нарочито посвятил ее в свою тайну — изящно заляпал, повязал, как бы невзначай, в шутку:

— Посмотри-ка, Наташенька, как на твой острый глазок?

Как не посмотреть. Наталья, проглотив ледяной ком, смотрела на червонцы, раскинутые шикарным веером.

Она сразу все поняла. У Мишки были расходные, пигменты, резцы, пресс — богатый инструментарий делателя фальшивок. Он не раз выправлял сопроводительные документы на картины, иконы. Сестра потребовала, чтобы он все это уничтожил, — и он клялся, что так и сделал. Врун.

И вот Князь, каким-то образом отыскав арсенал Мишки, ночами, как сам зубоскалил, «делал деньги» — увы, это была не фигура речи. Этот крыс музейный и записной чистоплюй штамповал почти идеальные червонцы.

Наталья взяла одну купюру, достала увеличительное стекло.

Фальшивки отменные, разве что у Ленина глаза мертвые, без блеска, и один чуть косит, но если не присматриваться и как следует затереть, то никто и не заметит. Она попыталась изобразить непонимание:

— А что я должна увидеть?

Андрей рассмеялся, облобызав ее, попросил пожелать удачи и ушел с полным баулом фальшивых червонцев.

Наталья робко надеялась, что навсегда. Однако он снова заявился среди ночи, вновь грязный, воняющий болотом и порохом, в одном сапоге, вторая нога обмотана тряпьем — с полной торбой снова червонцев, только уже настоящих.

И вновь впустила, безропотно нагрела воды, помогла вымыться, Князь, млея, указал на свою добычу:

— Прячь в закрома и трать сколько хочешь.

Смешно! Он прекрасно знал, что она не решится тратить их в районе. Все знают, что она живет бедно. Наталья осмелилась спросить:

— Откуда это?

Андрей отшутился:

— Сеанс экспроприации.

И снова по ночам кипела работа на половине Кати. Стало ясно, что он никуда не собирается, он тут живет. Раньше от этого Наталья умерла бы от счастья. Раньше она этого желала до смерти, а теперь это все до смерти страшно.

Что будет? Куда идти? А ведь скоро вернется Катя с Мишенькой.

Князь, конечно, увидел, что на половине «папеньки» живет какая-то женщина с ребенком — Наталья наврала, что квартирантка.

Господи, а если он узнает, что это та самая ментовка, подстреленная им сто лет назад, а ныне — жена мифического «папаши» Натальи.

Катя… ей нельзя сюда, но как перехватить, сообщить? Если прямо сейчас они заявятся с чемоданами — что сделает Князь?

Эти мысли жгли, будили по ночам, от них трясло самым осязаемым образом. Прошлая жизнь вернулась, перевернула все кверху дном и странным образом тянула к этому же дну, в самую топь.

Интересно, что в хибаре мучилась только Наталья. Князь хозяйничал, как право имеющий. Соня, позабыв обиды на него, так и льнула. Будь Наталья поглупее, она бы порадовалась: надо же, все как при Мише — Соня слушается, не огрызается, тихая. Но сейчас с ней легко управлялся не Миша, а Князь. А он может такое внедрить в голову, да еще незаметно, мягко, по-змеиному, что и не заметишь.

Введенская как-то вечером отбежала в больницу к Маргарите, покалякать за чаем и попросить еще снотворного, и Князь остался с Соней. Наталья снисходительно надеялась, что этот урка рафинированный забьется в угол и будет послушно читать на память сказки Пушкина. Но, взойдя на крыльцо, она случайно услышала ужасное.

— …В одном холодном большом молчаливом городе жила-была София. Все считали, что ее папа — рабочий, грязный, колотящий гаечным ключом, а ее мама — дура набитая. Но как раз она-то была женщина непростая…

«Подлец. Какой подлец». — Ведь только взрослые понимают, что можно сказать слово «непростая», имея в виду «сволочь», «гулящая» и прочее.

— И вот к ним пришел издалека человек, было в нем что-то далекое и печальное. И он сказал Соне…

— «Я твой папа».

— Верно. Конечно, Соня не поверила, она-то думала, что отец их бросил. Но пришелец знал, о чем она плачет, что видит во сне, а еще — глядя на тень огня на стене…

— Что, правда знаешь?

— Конечно. Но если ты будешь перебивать…

— Не буду.

— Папа ей рассказал, что Соня — дочь князя, что по глупости ее прятали у простых людей, боясь за нее. А на самом деле бояться ей нечего, она умнее всех.

Сонька, здравомыслящий ребенок, засомневалась:

— Ну это как-то…

— Так и есть, — твердо сказал Князь, — дуру Соней не назовут. София — это, если хочешь знать, божественная премудрость.

— Если премудрость, то почему не слушают?

— Потому что им надо не ума, а жрать, бояться и делать то, что им говорят.

— Ага… а почему не слушают тогда умных?

— Потому что дураки. Мир создан для умных, а дураки должны делать то, что говорят умные…

«А вот тут ты просчитался, — злорадно подумала Наталья, — это не для семи лет». И угадала. Соня, пропустив мимо ушей непонятные ей слова, спросила:

— А если скажут: брешешь?

Скотина. Он уловил на лету и снизил планку:

— Пусть квакают. Ты же знаешь, как по правде.

Боже, как гладко у него получалось. Андрей все говорил, и голос его убеждал и обволакивал по-прежнему. Наталья чуть не плакала от злости и бессилия.

— …не бойся, не слушай тех, кто кричит или заставляет. Послушай того, без кого тебя не было бы…

Наконец он замолчал. И Соня даже не спросила о маме — хотя без мамы-то ее не было бы точно! А Князь будто услышал этот вопрос:

— Мама — это важно, но не все. Она любила, отдавала все, она молодец. Но она для этого и рождена, не будь тебя — так и жила бы она впустую, дура дурой…

«Подлец же. Падаль. Дрянь, дрянь!» — Наталья запрокинула голову, загоняя обратно злые, кипящие слезы. И уже сквозь пелену услышала вкрадчивое, страшное:

— Хочешь знать, что будет дальше?

— Хочу.

— А все от тебя зависит.

Князь, не открывая глаз, поинтересовался:

— Налюбовалась?

— Да невозможно это. — Наталья, вздохнув, улеглась ему на грудь, он обнял. Она, ласкаясь, прошептала: — Андрей. Уезжай. Ты нас погубишь.

— Я сказал, что один не уеду.

— Страшно.

— Ты никогда ничего не боялась — вот и теперь не бойся. Чего бояться? Меня не ищут. Меня нет, понимаешь?

— Ты наделаешь глупостей. Ты остальных почитаешь дураками.

— А если и есть дураки? — Он, чуть отстранившись, тормошил, то ли приводя в чувство, то ли укачивая: — Э-эй! Осталось чуть подкопить денег — и махнем отсюда ко всем чертям. В Крым. Ты же хочешь в Крым?

— Очень хочу домой, да.

— Вот и поедем, все вместе. Деньги — это моя забота, но главное — выправить документы, чтобы спокойно ожить.

Наталья напряглась:

— Как выправлять думаешь?

— Как и всегда. Только вот клише я не нашел, а ведь у вас были.

— В самом деле?

— Были, были. По ним и выправлю. И тебе, и мне, и Соне новую метрику. А то Палкина, что за хамская мерзость.

— Странно, я никогда их не видела.

— А ты вспомни.

— А ты сам разве не можешь?

Целуя ее, Князь покаялся:

— Родная, у меня не такие ловкие пальцы, как у вас. Даже вон, с вождем не могу сладить, а тут целый паспорт.

Наталья, отстранившись, поднялась. Приводя себя в порядок, напомнила:

— Соня скоро вернется. — И, махнув юбками, как лиса хвостом, убежала.

«“Нет” не всегда значит “нет”, скорее — не сейчас». — Князь потянулся, зевнул и перевернулся на другой бок. Ничего. Уж что-что, а ждать он теперь умеет. Но активно.

…Андрей проснулся глубокой ночью, как привык. Прислушался — в доме тихо. Ополоснув лицо и взбодрившись, отправился в свой тайный «кабинет».

Логово хитроумного «папеньки» он нашел, потому что предположил, что оно обязано быть, и целенаправленно искал. Долго ли коротко, но его внимание привлек этот шкаф у стены, противоположной входу, прикрепленный в распор между полом и потолком, заставленный разным хламом. Нормальная хозяйка давным-давно это бы все выбросила, но Наталья надышаться не может на все, что связано с «папенькой», так что даже его бардак занавесила свеженькой-накрахмаленной простыней и оставила как есть.

Князь, одернув эту занавеску, рассматривал полки, заставленные банками с олифой, пузырьками со скипидаром, лаками, клеем, коробочками с пигментами. Тут же валялась какая-то мелочь, которую можно видеть на любом блошином рынке, на рогожках — кованые гвозди, бляхи, сломанные подсвечники, венерки с обломанными руками, какой-то японский нож с красивой ручкой, но ржавый и с зазубринами. Все поверхности были задействованы, даже с торцов свисали гроздьями различные кисточки, лупы, линейки, рейсмус… и тут как раз глаз выхватил знакомый предмет. Вроде бы обычный ключ, на половину ладони, с тремя зубцами разной длины — и в точности такой, как на миниатюре из грамоты князя Андрея Боголюбского из Румянцевского собрания. Правда, там он был спрятан куда надежнее — в орнаменте среди переплетенных букв. Князь невольно хохотнул: «Ключ разумения. Введенский, вы серьезно? Вы кому такую подсказку оставили, неужто недоразвитой сестрице?»

Ключ висел на уровне нижней полки. Князь, опустившись на колени, сгреб с полки все добро на пол, снял полку и, простукав заднюю стенку, быстро нашел пустоту. Сам лаз был узкий, надо было ползти, но всего-то полметра. Внутри под землей обнаружился подвал два на три метра, довольно низкий — приходилось нагибаться, но сидя было просторно. Стены отделаны кирпичом и выкрашены известью, пол под деревянным настилом, но с щелями, можно сливать вниз, прямо на глину. Было душно, но терпимо, вентиляция была, и даже стояло ведро с негашеной известью для поглощения испарений.

Князь затеплил керосинку за толстым стеклом, все осмотрел, обнюхал, остался доволен. Все было сделано по уму.

Он работал теперь по ночам, когда Наталья наконец дорисовывала свои индийские веселые картинки… нет, честное слово, вот лгунья! Перо у нее быстрое, точное, чертовски талантливое, ей любую стилизацию создать — на раз плюнуть, левой рукой и не глядя. А как ломается, как набивает себе цену, припоминает все обиды, заставляет умолять — знакомо, все знакомо. Андрей даже пожалел эту директрису.

Хотя жалеть надо было себя, он все обшарил — и ни следа клише не нашел. А они были, ведь как-то себе документы «папенька» выправлял. Заново попытаться сделать Андрей не решался, подработать готовую форму еще куда ни шло, но создать что-то заново — нет, не сможет.

Надо любой ценой вырвать у ведьмы клише. Паспорт нужен срочно и позарез, и не столько для того, чтобы со всем табором махнуть в Крым. Ему не жалко, может отвезти, только пусть там и остаются, а ему дорога на Константинополь, а там в Марсель, а там как Бог даст.

Конечно, Наталье этого знать не положено, заподозрит — и все пропало, может и сдать, как уже было. Что за баба? Ведь она его обожает, это бесспорно. Хороша гадина. До боли в печенках красивая, но лживая, двусмысленная, хитрее лисы, упрямее ослицы. Какие слова говорит, как тает в руках, плачет от счастья, лепечет глупо, по-бабьи, приводит в дикий восторг — но ни гу-гу о деле.

Что ж, пободаемся, кто упрямее. Пока сыт, крыша над головой, кровать и прочее… «Все придет к тому, кто умеет ждать. Обождем, а пока займемся хлебом насущным».

Андрей затеплил керосинку, не опасаясь демаскировки. Окна на этой половине лично им были заколочены и занавешены самым толстым одеялом, которое удалось отыскать в курятнике. Детское одеяло. У Натальи тут какая-то баба с ребенком квартирует. Что за тетка, когда вернется? Хотя, когда бы ни собиралась, ему это на руку. Приедет квартирантка, а тут занято — скандал выйдет, чужой человек на твоей площади, шутка ли? Дойдет до ментов, а Наталье это точно ни к чему. Пусть и с этой стороны ее поджаривает.

Так, об этом потом. Для тонких работ первым делом надо очистить голову, чтобы руки не дрожали.

Он проник в «кабинет», прикрыл за собой лаз. Устроился за столом, положив на столешницу надежно локти. Клише для десятирублевок требовало доработки. Еще в прошлый раз ему показалось, что портрет вождя получился неидеальным, надо доработать контуры, скорректировать глубину линии. Да и цвета теперь ему не нравились, серый для портрета получался, на его искусствоведческий глаз, чрезмерным, кричащим.

«Цвета-то нестрашно, — решил он, — пообтрется, походит по руками и полиняет. Это мне видно, другие и не различат. А вот глаз. Ну-ка…»

Князь натянул лист бумаги на клише, осторожно нанес краску, следя, чтобы она равномерно заполнила все углубления, затем аккуратно опустил сверху второй лист, читая про себя «Отче наш», чтобы не торопиться, начал катать валиком. Он ведь спокоен, спокоен абсолютно, почему же стучит в ушах, как в шахте?

Наконец он отделил бумагу от клише, осмотрел новенький оттиск, влажный, блестящий. «Вроде ровно? Нет, картавая сволочь, снова косит, и серый… ну яркий он, аж глаз режет. Дерьмо пигменты, точности не жди. Но на это-то как раз плевать. А вот косоглазие исправлять надо».

Упрямый этот ленинский прищур, проще оказалось сымитировать водяные знаки, чем исправить изъян вождя мирового пролетариата. И снова Князь взялся за резец. Удивительно, сколько скотской, тяжелой работы на зоне было, а пальцы все равно хранили гибкость. Не такую, как у Введенских, но вполне, вполне…

Время остановилось или, напротив, бежало быстрее, чем у честных трудяг, которым через час на пахоту. Сколько прошло этих минут, часов, веков — долго ли коротко ли, но на этот раз Андрей, как ни присматривался, придраться ни к чему не мог. Глаз точно встал на место, а серый цвет перестал «вопить». Можно штамповать, а там уж в спокойную голову обязательно придет вариант, как провести обменную операцию.

Пот лил, но он, заложив руки за голову, с наслаждением и треском потянулся: «Первое число совсем скоро, значит, снова потащатся разносить пенсионерам гроши. Можно и повторить, по старой схеме, без тупого балласта, без дурновкусицы и пальбы. Почему бы не прямо тут? Если все по-умному организовать, никому не придет на ум искать тут, в округе. Продумать что попроще, оптимально — в уединенном месте, один на один с почтальоном. А может, и тут у них все еще бабы почтальоны — тем лучше, материал знакомый». Обдумывая детали возможной операции, Андрей не заметил, как заснул, и очнулся оттого, что было дико душно. Все-таки старая вентиляция не была рассчитана на такие длительные смены.

…Со своей половины Князь слышал, что Соня убежала куда-то со своей нянькой, смешной долговязой девчонкой, как ее там… Светка. Знакомая мордочка, вроде бы встречались, может, даже в музее?

Наталья пыхтела над своими индийскими мотивами — ишь ты, видно, увлекла ее задача. Подняла колдовские глаза, улыбнулась:

— Ты что-то рано сегодня. Чаю?

— Спасибо. — Князь взял ее руки и, поочередно целуя, сообщил мимоходом: — Я, Наташенька, чаю пить не стану. Мне на почту надо.

Расчет оправдался, она моментально ощетинилась:

— Что за новости, какую почту?

Андрей изобразил сомнение:

— Я даже не знаю теперь, где тут ближайшая.

— Никуда ты не пойдешь. Ты с ума сошел?! Тут каждый человек как на ладони, увидят!

— Так что же?

— Если знакомых встретишь?

— Неужели я так хорошо сохранился?

— Довольно! Сиди дома. Что тебе надо на почте? — И тотчас уперла руки в боки, как сердитая прачка. — Или на разведку собрался?

— Какую разведку, что ты?

— Дуру из меня не делай! Вся Москва гудит: почту у Лосиного острова ограбили двое, один по-французски говорит!

— Охота слушать бабьи россказни, — упрекнул Князь. — Я по-французски сто лет не говорил.

— Андрей!

— Да я перевод сделать хочу, всего-то!

— Какой перевод, кому?

— Вот, изволь: десять рублей, вот сюда, — Андрей выложил на стол клочок бумаги, — и квитанцию не забудь.

Наталья, задрав брови, прочла:

— «Назначение перевода: Фонд помощи художникам, пострадавшим от войны… добровольное пожертвование на приобретение материалов для художника А. И. Футикова»… Ты шутишь, что ли?

Князь укорил:

— Тебе не угодишь. Неблагородно с твоей стороны. Я что же, не способен к сочувствию?

Наталья криво усмехнулась:

— Ты на все способен. И просто так ничего не делаешь. Говори: зачем?

— Желаю помочь ближнему.

— Понимаю. Тебе не квитанция нужна, а оттиск печати. Снова спрашиваю: зачем?

Андрей, чуть помолчав, проникновенно заметил:

— Очень плохо, когда жена умнее мужа. Это порождает диссонанс и желание устранить его, физически.

— Что это значит?

— Голову оторву… Так что же, идешь или мне самому?

Наталья уже убирала работу, накидывала платок.

— Нет уж. Сиди дома.

— Все дома да дома, — с шутливой капризностью посетовал Князь, — а ведь у меня без моциона наступит нехватка кислорода, и я потеряю последний сон.

— В аптечке этинал.

Андрей восхитился:

— Надо же. Откуда?

— Не твое дело! — огрызнулась она уже с порога.

— Да, и конвертик купи заодно, — попросил он вдогонку.

…Вскоре она принесла и квитанцию, и конверт.

— Что-то быстро ты, — заметил Андрей, — народу немного?

— Много! — ехидно возразила Наталья. — Служащих прибавилось…

И тотчас прикусила язык, глянула настороженно, но Князь спросил самым равнодушным образом, рассматривая квиток:

— Что, толстой Ткач прислали пополнение?

— Прислали уж… мясомолочную лавку.

Андрей очень удивился, но что скрывается под этой метафорой — решил не уточнять.

…Еще одно ночное бдение — и форма для почтовой печати была готова, слишком острые углы — сточены, оттиск получался в меру смазанный, как и положено при воздействии порядочной, изношенной, честной печати. В «папенькином» арсенале нашлись сургучные остатки, Князь проверил — все выходило замечательно, четко, без пузырей. Полное соответствие. Теперь осталось несколько раз потренироваться в снятии печати и опечатывании, чтобы не тратить ни минуты зря.

Осталось додумать детали.

На внеочередном собрании трудового коллектива фабрики было торжественно объявлено о том, что можно спокойно вкалывать, не переживая за потомков. Если прям оставить не на кого, сдавать их можно… нет-нет, не в ДПР, а во вполне пристойный дневной лагерь, он же летняя площадка для детей трудящихся, или просто сарай с воспиталками.

Родители были довольны, немедленно отрядили делегацию на место — и по итогам визита возникли вопросы. В основном насчет водоснабжения. Руки обязательно надо мыть, а бегать на фабрику каждый раз не дело. Ребенка никто одного к производственным помещениям не допустит, а каждого сопровождать — столько воспитателей не будет.

Фельдшер заметила:

— Недавнее постановление было об усилении заботы о детях трудящихся. К тому же вопрос санитарного минимума!

Ей отвечали:

— Ишь, цацы, в общежитии порой вообще воды нет, никакой.

— То вы, а то дети.

— Они и в общаге дети.

И прочее разное говорили, постепенно переходя на личности и повышенные тона. Директор Акимова призвала к порядку:

— Товарищи, не отвлекаемся! Мы решаем общий вопрос, ближе к делу. Что в принципе можно сделать?

Кто-то предложил просто повесить рукомойники, кто-то возразил: воду откуда-то надо туда наливать. Даже если просто рукомойники и летний открытый душ организовывать — воду в них как подавать, не ведрами же, надорвутся.

Потом решили кинуть летний водопровод от центрального водоснабжения. И снова возник проклятый вопрос современности: делать кто будет?

Говорили:

— Трубу просто протянуть не беда, и тем более водопровод летний, заглублять не надо, можно было бы и в обеденный перерыв управиться. Но насчет оконечного монтажа и разводки по помещению — никак, все заняты.

— Товарищи, дело не терпит отлагательств, — напомнила директор, просто потому что должна была напомнить. — В свете последних событий надо как можно быстрее управиться с планом на соцсоревнование, чтобы к тому времени, как будут готовы эскизы…

Тотчас взметнулась рука — начальница художественного отдела желала знать, когда приступать. Вера, внутренне содрогнувшись, пресекла тему на корню:

— Сейчас не об этом, будет отдельный разговор по этому вопросу. А вот лагерь должен начать работу уже завтра, без водоснабжения это невозможно, первая же проверка прикроет этот наш почин. Товарищи, у кого-нибудь есть конкретные предложения?

Трудно было с этим вопросом, в атмосфере витал невидимый транспарант: «Ты директор — ты и решай».

«Ничего не поделаешь, раз так», — поняла директор и, распустив собрание, попросила секретаря Машу пригласить Рубцова и Канунникова.

Маша знала: раз по графику у этих двоих отгул по распоряжению Акимовой, то искать их надо в ДПР. На том конце телефонного провода кликнули заведующего, Эйхе, выслушав просьбу, согласился помочь, чем сможет, но не обещает. Добрая Маша позволила:

— Не обещайте, Виктор Робертович. Вы их просто выставьте за ворота, а дальше они сами дойдут.

— Отменное чувство юмора, — похвалил заведующий, пообещал так и сделать.

И слово сдержал. Где-то минут через двадцать Яков и Андрей заявились, оба красные и злые. Они ввалились в приемную, как были: спецовки в ржавых разводах, ботинки замызганы чем-то красным. Даже не соизволив вытереть ног, Рубцов с порога спросил:

— Война?

— Нет, — успокоила Маша.

— Авария?

Секретарь заверила, что и этот факт отсутствует.

— Тогда какого… — начал было Рубцов, но вежливый Канунников, прокашлявшись, вытирая глаза условночистым платком, перебил и перевел:

— Мы, Мария Александровна, интересуемся поводом, по которому вызваны во время законного отгула.

— Так сейчас сами и спроси́те, — резонно заметила Маша, поднимаясь для доклада.

Вера, глянув на них, чуть скрипнула зубами: «Оторвали от халтуры», но виду не подала, поприветствовала и даже пожала обоим руки, все в желтых полосах, пригласила садиться.

— Прежде всего объявляю вам благодарность за вашу ударную работу по обустройству летнего лагеря. Приказ уже в кадрах.

— Хорошо, — признал Рубцов.

— Спасибо, — кашлянув, поблагодарил Канунников.

— Мне крайне неловко снова вас беспокоить в выходной, но дело такое, что не терпит отлагательств, — чуть быстрее, чем надо, проговорила директор, — сегодня в течение дня протянут летний водопровод к зданию лагеря. Надо сделать разводку по помещению корпуса. Материалы, инструменты получите у завхоза.

У Канунникова вытянулось лицо, Рубцов поднял по-школьному руку.

— Можно? — и, дождавшись кивка, напомнил: — Отгул у нас.

Яков подтвердил:

— Да. А мы до того участвовали в воскреснике по благоустройству территории, потом отправились лагерь доделывать, работали ночь напролет.

Рубцов снова вернулся к главному:

— И вы обещали.

— Ребята, за все переработки будут отгулы. И премии.

Грубый Рубцов прервал:

— У меня отгулов за переработки уже хоть ж… то есть ложкой хлебай. Зачем они мне в таком количестве, к тому же замороженные?

— То есть такие, какие вроде бы есть, а на самом деле нет, — вежливо расшифровал слова приятеля Канунников. — Товарищ директор, вы же сами говорили…

— Мы не двужильные, — заключил Андрей.

Вера вдруг поняла, что устала просто зверски. И что она вот-вот разорется и покроет себя позором несмываемым.

О чем болтают эти двое? Какие отгулы? Она не помнит, когда спокойно сидела дома, просто читая книжку, а не корпя над разного рода отчетами, планами, сметами, когда спала без употребления валерьянки, думая о чем-нибудь приятном, а не о том, что и где изыскать, как и чем заткнуть дыру, кому о чем докладывать. Ей пятый десяток, а она еще ни разу не была в отпуске, не считая тех сиротских полутора месяцев, что выпали на рождение Оли.

И вот эти двое, которых, можно сказать, на помойке подобрали, за немытые уши не раз вытаскивали из переделок… именно так! И Сергей порассказал про них всякого, и сама много знала. Гнить бы им в колонии, а то и под забором в виде замерзших трупов, а они вдвоем в комнате по-царски проживают, питаются в два горла, премии получают — ну, почти всегда. Другие бы в ножки кланялись ежедневно по сто раз, а эти, смотри-ка, носы кверху, сопли пузырями!

Вера спросила:

— В чем это вы все?

— Охра и сурик, — поведал Канунников.

— Чаю хотите?

Рубцов ответил за обоих:

— Не хотим. Можно идти?

— Устали мы, — виновато улыбаясь, соврал Яшка.

— Устали, значит. А вы не пробовали вместо того, чтобы халтурить на своих выходных, отдыхать, как все трудящиеся? На что вам столько денег? Живете в бесплатном общежитии, на всем готовом…

Тут уже Пельмень понял, что сейчас разорется. Они сговорились? С утра спросил у Тоськи, все ли постирала назавтра, и выслушал визги о том, что она ему не прачка, ей тоже надо план выполнять. И что некоторые, которые гребут во все руки, пока ударники пашут на благо родного предприятия, могли бы сами постирать себе.

Канунников громко, нарочито громко кашлянул, чтобы не так был слышен Андреев скрежет зубовный, примиряюще проблеял:

— Так ведь по закону имеем право проводить свободное время как заблагорассудится.

Директор, вздохнув, поднялась, заложив руки за спину, прошлась по кабинету туда, потом обратно, все продумала, каждое слово, и лишь после этого заговорила:

— Видите ли, ребята. Взрослая жизнь далеко не всегда идет по вашим хотениям и законам. Более того, необходимо думать прежде всего не о себе, а об общей пользе, о долге.

— Мой долг — механизмы и станки настраивать, — прервал директора наладчик Рубцов.

— Мой — время фиксировать, — напомнил Канунников, помощник хронометражиста.

— Ну а благодарность?

— Такого рода дензнаков нет, — заметил нахал Рубцов.

Все, терпение лопнуло. Вера, не сумев удержать порядком натруженный язык, сказала то, что не надо было:

— Тогда раз о долгах заговорили, то какой долг был Сорокина, Николая Николаевича? Отправить вас в детдом, а не терпеть ваши художества в районе. Долг Сергея Павловича был — упечь за воровство и бродяжничество, и не раз. И мой долг был очевиден — уличить вас, как пособников вора, мошенника и самозванца, а не оформлять по липовым бумагам на порядочную работу с проживанием и питанием.

Канунников выкатил глаза, Рубцов тотчас упер взгляд в пол. Только видно было, как его уши наливаются кровью, и проговорил он очень спокойно, обращаясь подчеркнуто к приятелю:

— Это кого она именует этими паскудными словами?

Акимова потребовала:

— Выбирай выражения! — И уточнила, подчеркнуто спокойно: — Вором, мошенником и самозванцем я называю Кузнецова, если угодно, Максима Максимовича.

— Вот чего она стоит, ваша благодарность. — Рубцов поднялся, демонстративно нахлобучил кепку.

Канунников поднялся тоже, но кепку надеть не решился, только для надежности и опоры держался за спинку стула.

Андрей продолжил:

— Вор, мошенник и самозванец вам без копейки денег оборудование поставлял, ремонты делал, телефоны устанавливал, дороги латал. На машине вас катал. Благодаря ему кабинетик ваш до сих пор в вымпелах, грамотах. Вы так, значит, о человеке, который столько добра вам сделал…

— И к тому же ответить вам не может, потому что покойник. И ва́лите на него, — вставил хмуро Канунников.

— Так, довольно! — оборвала директор. — Приказываю приступить к работам по обеспечению водоснабжения в новом фабричном корпусе немедленно после того, как будет протянута труба. С приказом ознакомит секретарь. Марш на работу. И чтобы к вечеру вода была.

Оба вышли. Вера Владимировна побегала туда-сюда по кабинету. Открыла окно, подышала, успокоилась.

«Новости какие! Посмотрите на них! Ввалились в кабинет, как свиньи малолетние, требуют непонятно чего! Ей-богу, пора ставить вопрос в райкоме, что он себе позволяет, Эйхе? Растащили фонды, теперь поправляют дела за чужой счет? Чужими руками?!»

В это время Маша, постучавшись, доложила, что пришел главбух. Вера желчно заявила:

— Я не принимаю!

— Он настаивает.

— Скажи, что он не вовремя.

Но главбух уже самочинно влез в кабинет, эдакий упрямый броненосец с папкой для бумаг — огромный лоб наклонен, очки на конце носа с пористой кожей.

— Я всегда не вовремя. Служба такая.

— Присаживайтесь, — процедила сквозь зубы Акимова. — Маша, чаю! — И, спохватившись, прибавила: — Пожалуйста.

С аппетитом испив вкусного чаю, заваренного Машей, главбух принялся излагать, раскладывая бумагу за бумагой, как гранпасьянс:

— Вот, благоволите видеть, какая получается история. Наш завхоз Бутузов оформил под списание двести кило охры и сурика по акту на покраску третьего цеха.

Вера подняла брови:

— Охры и сурика? — Потом спохватилась: — Какой третий цех? Он год как крашеный.

Главбух с готовностью выложил «козырь» с обоснованием:

— Сами убедитесь.

Директор бегло просмотрела бумагу.

— Позвольте. Если их списали, то где они? Куда делись такие-то объемы?

— А вот, — еще один «козырь» лег сверху, — требование-накладная с печатью ДПР, подписанная у вашего заместителя по АХО… С которым тоже что-то надо делать, он как того-сего нюхнет, подмахивает все.

— Что в матотчете?

— Усушка-утруска.

— Где материалы, я спрашиваю? — лязгнула зубами директор.

Главбух глянул поверх очков, точно прикидывая, как ее лучше боднуть.

— По документам — в утиле. А где на самом деле, то это вам лучше спросить Бутузова.

— Спрошу. Обязательно спрошу.

— Спроси́те уж. Не то как бы по итогам следующего аудита не полетели наши с вами головы.

Главбух поднялся, отправился к выходу. И уже у двери, точно припомнив, добавил:

— А лучше вам сразу адресоваться к товарищу Эйхе, Виктору Робертовичу.

Нет, это последняя капля, переполнившая чашу терпения.

— Этот-то при чем?! — чуть не простонала Вера.

— Да вот я как к вам шел, как раз видел, что ихний транспорт под погрузку стоял у ворот.

— И вы мне только сейчас… — Но, поняв, что зря теряет время, директор бросилась вон из кабинета.

По коридору и лестнице Вера пролетела вихрем и, лишь выскочив из здания, сбросила темп — много народу было во дворе, не скакать же козой на виду у всех! Но из-за этой вот зависимости от чужого мнения она опоздала. Когда поспела на место, полуторка уже отбыла. Но Вера увидела точно: полуторка эта из ДПР была гружена лесом — наверняка тем самым, сухим, который Акимова выбивала лично для обустройства дома отдыха, а теперь должен был пойти на койки в лагерь!

Тю-тю досочки. Уехали, издевательски маша красными ленточками. Остались лишь вонючий шлейф солярки да пыль на зубах. Осталась также куча каких-то сваленных мешков, порядком побитых жизнью, воняющих плесенью и мышами, а также завхоз Бутузов, в телогрейке при плюс двадцати на солнце. И главное — остался Виктор Эйхе, негодяй белобрысый, который, совершенно не таясь, совал завхозу какие-то бумаги. Тот, въедливо изучив, собирался их спрятать, но Вера, подоспев, отобрала, вчиталась, язвительно спросила:

— Некондиционный лес, значит, отправили?

Бутузов твердым голосом поправил:

— Утилизировал, если по факту!

— Ага. Утилизировал взаимозачетом за… двести кило льняных очесов?![12] Откуда?!

— Это мы поставили, — объяснил Эйхе и вежливо прибавил: — Здравствуйте.

Вера, не ответив на приветствие, спросила:

— У вас-то откуда очесы?

Эйхе учтиво заметил:

— Вообще-то, это не ваше дело, но если в самом деле интересно, то это отходы текстильного производства.

Вера делано спокойно уточнила:

— То есть на фабрику поставляете отходы фабричного же производства в обмен на фабричный же лес. Ничего не упустила?

Бутузов влез, горячась:

— Так то когда было-то? Прошлым годом! А в этом году это уже не наши, это уже вон, их отходы были. А они еще огнетушителей нам поставили.

Директор процедила сквозь зубы:

— В начале года закупили же партию новых, на все цеха.

— Так они уже потрачены, — нагло доложил Бутузов, — на противопожарные тренировки. Вот актики на списание…

И потащил из кармана пачку засаленных бумаг. Вера смотреть не стала, потрясла более свежей.

— Двести кило очесов! Зачем фабрике столько хлама?!

— Как зачем! Щели отконопатить на складах, а то снова краска промерзнет! Подушки деткам набить.

— Очесы колются, — заметил Эйхе, но Бутузов упрямился:

— Тогда для станков, чтобы меньше прыгали. Или в медпункт.

— В медпункт?!

Эйхе предположил:

— Лён — не вата, но если поплевать — то и сойдет.

Вера сделала несколько вздохов-выдохов, продолжила как могла спокойно:

— Почему лес уехал, кто распорядился?

— Ваш уполномоченный и распорядился. — Эйхе протянул накладную на отгрузку некондиционного, подписанную… ну да, замом по АХО.

Руки чесались сначала съездить по этой наглой физиономии, а потом в нее же швырнуть эту филькину грамоту. Но Вера лишь мило улыбнулась:

— Виктор Робертович, уделите мне десять минут вашего драгоценного времени? Прошу вас в кабинет.

…Плотно прикрыв дверь, Акимова спросила в лоб:

— Вы что творите?

Подумав, Эйхе ответил:

— Обеспечиваю материально-техническую базу для вверенного мне учреждения. А что?

— А то, что, на мой неискушенный взгляд, ваши действия самым точным образом описаны в Уголовном кодексе.

Снова помедлив, точно припоминая, заведующий поинтересовался:

— Это в какой же статье?

— Я не прокурор, но, скорее всего, расхищение социалистической собственности.

Он заложил ногу за ногу, перехватив колено суставчатыми пальцами, вольготно откинулся.

— Право, это даже трогательно, ваша забота. Хотя если уж вспоминать статьи, то стоило бы припомнить, ну скажем, халатность.

Акимова, вертя в пальцах карандаш, умудрилась-таки его сломать. Эйхе, снова после паузы, пояснил:

— Это когда, знаете, ответственные работники попускают тому, чтобы подчиненные оформляли липовые бумажки, рисовали актики…

Вера подхватила:

— …закольцовывали движение материальных ценностей, так?

— Видите, вы меня понимаете, как никто другой.

— Хорошо. Я вхожу в ваше положение, эти двести кило наших с вами очесов…

Длинный палец ткнул в потолок.

— Именно! Наших с вами.

Она машинально поддакнула:

— Хорошо, оставим эти мышиные мешки. А вот охра и сурик — как они умудрились испортиться, пойти под списание? Под актики списаны, а сегодня я вижу Канунникова и Рубцова…

— О, это лютые работники, — одобрил Эйхе и извинился: — Прошу, продолжайте.

— …перемазанныех этими самыми охрой и суриком! — звеня от ненависти, закончила Акимова. И уточнила: — Вы издеваетесь, да?

— Что вы, нет. Издеваюсь я обычно по-иному.

Вера, снова сделав несколько вдохов-выдохов, улыбнулась самым милым образом:

— Я благодарю вас за то, что указали на недостатки в моей работе. И по-дружески предупреждаю, что обо всех подобных случаях впредь буду докладывать по партийной линии.

— Я восхищен, — после паузы признал заведующий, — не каждый способен публично исповедоваться о собственных огрехах.

Вера поняла, что сейчас будет смертоубийство. Но тут, и очень кстати, в приемной послышались возня, возмущенные вскрики, и в дверь буквально ввалилась начальница отдела кадров.

— Я занята! — рявкнула директор.

— Вот, — только и сказала та и подала ей два листка.

Это было два заявления о немедленном, с этого дня, увольнении по собственному желанию — от Рубцова и от Канунникова.

— И что? — зло спросила Вера. — Пусть отрабатывают две недели и шагают на все четыре стороны!

— Они сказали, что «не станут, и все», — пояснила кадровичка.

Эйхе восхитился:

— О как у вас. А что, так можно было?

«Заткнитесь», — подумала Вера, но вслух сказала лишь:

— Что ж, раз так. — И с ненавистью и сильным нажимом наложила две резолюции: «Уволить за прогул». — Чтобы духу их не было на фабрике и в общежитии. Сегодня же.

Кадровичка, чуть покачав головой, вышла. Белобрысый же черт даже не пошевелился, более того, посочувствовал:

— Нехорошо, что молодежь уходит с фабрики, будут проработки. И ребята хорошие, честные. Зачем так жестоко?

Вера, подавшись вперед, процедила:

— Ну вы-то помолчите! Они ж у вас халтурят по-черному, а вы тут ваньку валяете. Нам не о чем больше говорить. Дверь за вами.

— Я помню, — заверил Эйхе и поднялся. — Берегите нервы. Есть очень хорошее упражнение, я как-то Сергея научил…

— Вон!

Как раз в дверях Эйхе столкнулся с Машей, отметил:

— Людно у вас тут.

Маша, не ответив, доложила:

— Введенская к вам.

— Пригласи. Виктор Робертович, я вас не задерживаю.

— Ухожу. — И он уже вышел было за Машей…

…и тотчас вошел обратно, пятясь. В кабинет вплыла, шурша платьем, Введенская. С удивлением и некоторым недовольством посмотрев на заведующего ДПР, опустила ресницы, точно занавеси, протянула Акимовой папку.

— Добрый день. Принесла три варианта. Вы сейчас посмотрите или вы заняты?

— Посмотрю как можно скорее, как только освобожусь, — пообещала директор, поднялась, нарочито официально пожала Наталье руку. — Благодарю вас за быстроту при неизменном качестве.

— Вы же еще не смотрели, — неуверенно улыбнулась Наталья, и стало слышно, как у двери в сердце Эйхе запели соловьи.

Вера твердо сказала:

— Уверена, что все на уровне. Спасибо.

Введенская, попрощавшись, последовала к выходу из кабинета, но поскольку Эйхе так и торчал в дверном проеме, то Наталье пришлось попросить:

— Позволите пройти?

Он неловко посторонился. Дверь закрылась, как окно в иной мир. Эйхе со странным выражением на физиономии вернулся к столу, протянул руку.

— Все прощено и забыто. Дурак и больше не буду. Мир?

Акимова, демонстративно не глядя на него, молча пожала его руку.

— Кто это?

— Художник Введенская.

— Какая удача! — порадовался он, сияя. — А она только по ткани или?..

— В чем дело? — прямо спросила директор. — Она-то вам к чему?

— Нам как раз надо к октябрю оформить стены фресками революционно-воспитательного содержания…

Вера, потеряв терпение окончательно, потребовала:

— Очистите помещение. Немедленно!

Он испарился, точно унесенный весенним сквозняком, хотя обычно стучал своими сапожищами нещадно.

Сорокин лежал в госпитале. Когда снова скакнула козой весенняя погода, прихватило сердце очень жестко. Сержант Остапчук, перепугавшись, немедленно вызвал скорую. Прибыла злая фельдшер, поворчала на тему запущенных сосудов и самоубийств, всадила больнючий укол. И тотчас позвонила в госпиталь:

— Готовьте койку.

После чего она приказала сержанту, даже не глядя в сторону капитана, который пытался отдышаться на диване, глядя строго в потолок:

— Пакуйте. Состояние тухлое, с минуты на минуту своего добьется, а нам его труп совершенно ни к чему. Конец квартала.

С дивана донеслось:

— У нас тоже.

Но фельдшер и ухом не повела:

— Живее, Саныч.

Приехала скорая, капитана увезли.

Две недели прошли для Николая Николаевича, тихие и безгрешные, по расписанию, сплошной режим, овсянка и витамины. Тоска была смертная, еще более черная оттого, что отделение обезглавлено. Даже Сергеевна, баба с мозгом, находилась в отпуске. Остапчук-то куда ни шло, но Акимов. Что он там наруководит — оставалось лишь догадываться, обливаясь нездоровым потом.

У старого капитана в больничной карте было много всего упомянуто — сердце, повышенное давление, но его хуже всякого недуга мучил опыт, поскольку беды и висяки гарантированы. Это правда, а все остальные врут. Врет двоедушный Сергей, привозя исключительно добрые вести, врет и честный Остапчук, рассказывая исключительно мирные истории: мол, все в порядке, так, безгрешные мордобои с получки и (или) на танцах. Ну ровным счетом ничего интересного в районе. Даже в обители зла, в ДПР, все было благополучно.

— Строится Виктор, — отвечал Акимов на расспросы, а ведь Сорокин знал, что фондов нет у ДПР, предыдущий заведующий-ворюга выбрал все на пятилетку вперед. На какие доходы строится? Что химичит?

Капитан дергался и подозревал, хотя и Остапчук лично к Эйхе никак не относился, заверял клятвенно:

— Да тихо там все, тихо, Николаич, не беспокойся. Детки в клетке, выходят только под конвоем, исключительно в кино и библиотеку.

— Тащут?

— Ни-ни. Никаких сигналов. Только вот эта. — Тут Иван Саныч замялся, но все-таки вывалил правды горсть: — Виктор с Веркой вусмерть расплевались.

«Ну вот, началось», — горько отметил Сорокин, и спросил, что именно.

— Деталек не знаю. Могу выстроить предположение, что после того, как Верке выволочку в райкоме устроили.

— За что?

— Молодежь с фабрики разбегается.

— Какая молодежь?

— Поскандалили, и Яшка-Анчутка свалил с фабрики, теперь в дэ-пэ-эр трудится эвакуатором.

— Ага. И что же, возвращается?

Остапчук ухмыльнулся, кивнул.

— Ну это вроде бы ничего… — пробормотал капитан, — и Рубцов, само собой?..

— И Пельмень к Эйхе сбежал. И тоже со скандалом. Всех послал и подался вон с вещами.

«Ох, не к добру», — заныл жизненный опыт, но сам Сорокин в целом признал, что, пока криминала не видно, нечего туда и соваться.

Остапчук развил мысль:

— Я тоже так считаю. А то Верка требует от Сереги разобраться и наказать, Виктор зубы скалит и гонит чушь. И Акимов наш как меж двух огней. — И еще сержант с поразительным бессердечием присовокупил: — Так ему и надо. Пусть привыкает к командованию, а то пригрелся и решил, что так всегда ему будет, у тебя за пазухой. Беречься надо, Николаич.

— Думаешь, отвоевался?

Остапчук проворно соскочил с темы:

— Так это вон, врачей надо спросить. — И, поспешно собравшись, сбежал.

В этот же день на вечернем обходе врач — совсем мальчишка, для фронтовика ужас какой деликатный — ободрил:

— Вы молодцом сегодня, Николай Николаевич. Если так дальше пойдет, завтра-послезавтра выпишем вас. Хотя я бы настоятельно советовал немедленно отправляться в санаторий. Надо поднакопить сил.

— Сил, как же. Работать-то кто будет?

Ехидна в белом халате невинно поинтересовался:

— Что же, за столько лет не воспитали смену?

— Не всем с учениками везет, — огрызнулся капитан.

Врач покивал, но все-таки снова вернулся к прежнему вопросу:

— Как раз освободилось одно место в кардиологии. В Ессентуках. Подумайте до утра, хорошо?

Ессентуки! Леденящая душу ностальгия, пахнущая солью и полынью, как в двадцатых, когда он еще мог гонять басмачей, а не бумажки по столу. Всему свое время, под старость можно было бы и водицы целебной попить.

После вечернего кефира и отбоя соседи, люди дисциплинированные, залегли спать. Сорокин выбрался из кровати и встал у окна. На этот раз камера… то есть палата попалась царская, с окнами на площадь Борьбы. Уже проехали поливальные телеги, дворники прошли, даже деревья, несмотря на резкую смену температуры, уже упрямо готовились выпустить бурную зелень. Во дворе больницы тихо рассмеялась какая-то гражданка. Со стороны Божедомки звенел трамвай и вскоре появился — надо же, какой чисто вымытый, свет от фонарей так и играет на его неровных боках.

Старичье подкрашенное. Точь-в-точь он, Сорокин.

Капитан оперся о подоконник, левая рука тотчас угрожающе подломилась — да, отличный боец ты, Сорокин. Надежный, безотказный, как соломенный пистолетик. Голову можно дать на отсечение, что за заключение выдаст этот деликатный коновал: «Гипертония, не годен».

Конечно, с окраины его не выгонят. Только ведь самому неловко будет вместо нормальной работы отсиживаться в кабинете, пока молодые бегают. Да и какие они молодые, в особенности Остапчук. Да и Акимов со своими болячками, нервной женой, человек позорно мягкий — куда ему командовать? Ведь это ж бумаги, бесконечные вызовы на ковер, интриги, скандалы, выволочки, надо каждое слово обдумывать, отвечать абсолютно за все.

Но может, прав Саныч? Пусть Акимов работает собственной головой, вне Сорокинской опеки — глядишь, и эволюционирует из обезьяны в опера? А то ведь до пенсии просидит за пазухой.

Итак, что делать сейчас: возвращаться и работать, рискуя сдохнуть на посту, или все-таки сгонять на воды перед смертью? А то ведь больше такого шанса полечиться и не выпадет.

Сорокин вдруг подумал, что ему давно уж седьмой десяток, что до боли в печенках хочется напоследок просто посидеть на обычной скамейке под условным кипарисом. И вернуться, если повезет, нормальным человеком на своих ногах, а не в инвалидной каталке. Тем более и возить-то некому.

И капитан вдруг решился: «Пусть Остапчук перестает изображать хатаскрайника, а Акимов — командует, а не бегает по любому поводу к руководству. Катьки нет — плохо, но не смертельно, не ее это дело. Решено».

С утра Сорокин сказал врачу, что согласен, и тот тотчас направил оформлять курортную карту. Через три дня Николай Николаевич отбыл в дали, раскрашенные исключительно голубым и розовым, бросив на произвол судьбы подчиненных и окраину, лишь попросив напоследок портачить поменьше.

Небо на землю не упало, землетрясений и прочих катаклизмов не случилось.

До отбытия капитана — точно. Дальше началось. Прибежала в отделение Светка Приходько и, заикаясь, доложила:

— Там эта… Самохина застрелилась.

Акимов тотчас позвонил на Петровку, вызвал группу, сам поспешил за Светкой.

С вечера брат Санька поставил перед фактом: он отправляется подработать в ночь, а Светке надо с утра сгонять на голубятню, убраться и покормить птичек. Сестрица попыталась возразить: Ольга «убьет», сегодня же прибудет первая ребятня в лагерь. Но Санька был неумолим, напомнил:

— Саботаж? Зря я прикрывал тебя, когда вы с Анчуткой до утра по кустам трещали?

Света возмутилась:

— Мы соловьев слушали! А ему с утра в командировку нужно было!

— Да один пес, — оборвал сестру Санька. — Отдаривайся.

Светка смирилась, заметив лишь то, что не очень она это дело того, любит. На что брат резонно заметил, что крайне полезно для характера делать то, что не любишь. Предупредив Ольгу и клятвенно пообещав, что непременно придет, как только закончит дела, Светка отправилась кормить братовых голубей.

И странное дело: с каждым шагом ощущалось возмутительное очарование. Вот, презрев правила и обещания, не идешь туда, куда должна идти! Надо полагать, эти возмутительные мысли внушает на расстоянии Яшка, знатный анархист и гуляка. Светка втайне, трусливо восхищалась тем, как он вот так запросто, наплевав на все «надо» и «должен», просто развернулся и ушел с фабрики заниматься тем, что по душе. А по душе ему — мотаться черт знает где. Вот теперь он на полном праве мотается, да еще и получает зарплату за это, и делает благородное дело. С ребятами у Анчутки дело ладилось, и пока ни одного воспитанника он по дороге не потерял. Скоро он вернется, и можно будет снова пойти на «дачу», костерок жечь.

Выпустив голубей, Светка сметала с окошек пыль да паутину, собирала помет в мешки (Санька потом его загонит дачникам). То и дело поглядывала с высоты — хорошо тут, на голубятне! Как на каланче, все видно, а тебя с улицы — нет. Можно, как из потаенного гнезда, наблюдать за тем, что происходит вокруг, — интересно, почти как в кино. Жаль, что утренний народ уже рассосался — кто на работу, кто с работы. И очень нехорошо со стороны дачников на «Летчике-испытателе» заборы такие высоченные возводить — нет уж прежней открытости, не поглазеешь, не полюбуешься на жизнь дачников. Много нового люда заселилось, и все больше неизвестных, порой совсем сопливых. То ли дочки, то ли жены — не поймешь. Эдакие фри. Помет им нужен в малых количествах, только под цветочки сыпать. В общем, дрянь, а не клиентура — так Санька говорит.

Закончив с уборкой, Светка распрямилась, покрутилась туда-сюда на манер гимнастики, снова выглянула из окошка.

Далеко в синеве кружили голуби, в небе ни облачка, на улице ни души, только между березок шлепала сапогами по грязи Милка Самохина, бывшая гадина. Давным-давно навела она тут такого шороху, что даже добрая Светка хотела отожрать ей голову. Но теперь она взялась за ум, все прощено и забыто, и занимается Мила делом честным и очень нужным — разносит почту. Местная письмоносица, тетя Таня Ткач, стала очень толста и везде не поспевала, так что теперь Самохина, прилично одетая, без капли краски на лице, сновала целыми днями по району. И слова плохого никто про нее сказать не мог.

Милка подошла ближе и свернула на дорогу, которая шла через дачный поселок, вдоль заборов. Сумка у нее на плече была не обычная, для писем и газет, а какая-то толстенькая, с пряжкой.

«Наверное, пенсии старикам несет, — решила Светка, — значит, совсем исправилась жирдяйка, если доверяют и пускают с деньгами в поселок заслуженных людей».

Дальше увидела Светка, что Милка замешкалась, озираясь. Наверное, пыталась найти нужный дом — указатели были не на всех (чужие тут не ходили, а свои и так знали, куда идти). Светка хотела уже свистнуть ей, но по дороге навстречу Миле вышел какой-то гражданин с портфелем. Почтальон обратилась с вопросом к нему.

Он кивнул, махнул куда-то рукой, попытался что-то объяснить, но Самохина, видать, никак не могла сообразить, куда идти. И он, с сомнением глянув на часы, поманил с собой: пойдем, дескать.

Они замелькали между кустов сирени, то пропадая, то появляясь, и вроде бы зашли в калитку дома Тихоновых. Светка точно знала, что хозяйки, тети Муры, дома нет, она еще со вчера укатила на своей «победе», а самого Тихонова в поселке давно не видели, наверное, все еще в Германии.

Потом, когда Светка завершила свои упражнения по воспитанию характера, собралась уже спускаться, то увидела, что давешний гражданин с портфелем идет один и свернул почему-то не к станции, а напротив, углубился в лесок, обратно к жилью. Но удивило не это, а то, что теперь этот человек показался Светке ужасно знакомым. То ли это манера идти, беззаботно помахивая явно ненужной палочкой? То ли шляпа, лихо сдвинутая на затылок? То ли плечи, прямые, отведенные назад?

«Где ж я его видела?» — Светка порылась-порылась в памяти, но не вспомнила, бросила вспоминать.

Впоследствии девчонка еще и не могла припомнить, почему она сама пошла не сразу к лагерю, а зачем-то пошла по дороге вдоль «Летчика-испытателя». И почему, увидев на калитке дачи Тихоновых навесной замочек, дернула его. Дужка легко вышла из гнезда.

— Тетя Мура? — позвала Светка.

Никто не ответил, и она прошла по заставленному коридору в гостиную.

После происшествия на прошлом месте работы Миле пришлось спешно увольняться. Фокина с цепи сорвалась, принялась выпивать, уже не стесняясь, прямо в кабинете, приглашать Милу «за компанию», а когда та отказалась, возмутилась:

— Самая чистая, да? Безгрешная? А то я не знаю… — пошло-поехало.

Дошло до того, что Фокина во всеуслышанье начала обвинять Самохину и в том, что не убили бы «мальчика», если бы он на ее «телеса» не отвлекался. Договорилась до того, что чуть не Мила сама «навела», а стреляла только для того, чтобы на нее не подумали.

А что? Раз о чем-то они там с налетчиком перешептывались — значит, Милка эта и есть наводчик, а эти менты-«сволочи» деньги наверняка себе закрысили.

Много всякой ерунды прозвучало. И ладно бы Фокина держала свои выдумки при себе, но ведь, понюхав спиртяги, принималась болтать об этом налево-направо, доводя Милу до слез. Ведь многие верили.

С утра, протрезвев, Зинаида Ивановна извинялась и плакала, но ближе к вечеру, когда отпускало похмелье, снова булькала у себя в кабинете — и снова все по новой начиналось. Стало невыносимо, вот Мила и сбежала.

Помаявшись, она обратилась к дяде Коле Сорокину, который как-то раз хорошо помог и мозги ей на место вправил.

— На фабрику обратно не пойдешь? — уточнил он на всякий случай.

Она лишь головой помотала — нет, стыдно. Не знаешь, как в глаза ребятам и девчатам смотреть. Тогда Сорокин и попросил за нее тетю Таню Ткач, начальницу районной почты. Та так сильно пополнела, что ноги не носили, и поэтому с огромной радостью встретила помощницу — даже несмотря на гадкую, лживую характеристику, которую напоследок накатала Фокина.

— Пьешь, значит? Погуливаешь? — строго спросила товарищ Ткач, ознакомившись с этой подлой кляузой.

Мила крикнула:

— Кто, я?! Да сама она… — И, не выдержав, разревелась во весь свой густой голос.

Товарищ Ткач, отдуваясь, вылезла из-за стола, достала платок размером с добрую скатерку.

— Да не реви ты, у-у-у-у. Что я, Фокину не знаю? Знаменитая фляга без дна, потому ее с почтамта поперли в глушь. А ну цыц, я сказала!

Мила тотчас смолкла, шмыгнув носом.

— Ну так, значит. На работе чтобы ни-ни. Хотя ты у меня так бегать будешь, что ни на какие излишества не будет времени, — то ли пригрозила, то ли пошутила Ткач, — меня ноги уже не носят.

В общем, новая начальница оказалась добрее некуда: никогда не ругалась, на самые глупые вопросы отвечала терпеливо. Никто по рукам не бил, дел было столько, что некогда было не то что мифическое спиртное, но и чаи гонять.

Кроме обычных обязанностей — разносить письма, газеты, посылки, — Ткач переложила на Милу еще и агитацию. И все-таки пришлось переступить порог фабрики, иначе план по подписке не сделать, но никто старого не помянул. Даже злой Рубцов дружелюбно пихнул в пышный бок и похвалил:

— Во, совсем другое дело. Почти на человека стала похожа.

А Тоська Латышева, которая в былое время мечтала ей глаза выцарапать, еще и помогать принялась с агитацией на подписку.

И вот, когда все наладилось, пришла новая беда. Из горуправления пришел запрос на характеристику на Самохину в связи с каким-то «внутренним расследованием»! Самого текста Ткач не дала прочитать, но по выражению лица было ясно, что дело серьезное. У Милы вся жизнь перед глазами прошла, все свои грехи и промашки она припомнила, пока начальство читало текст запроса. Но товарищ Ткач решительно заявила:

— Чушь. Пойдешь на «Летчик-испытатель».

Мила испугалась:

— Кто, я?!

— А кто ж еще?

— Вы же всегда сами!

— А теперь не могу, — товарищ Ткач выставила из-под стола свои маленькие, но ужасно опухшие ступни, — грязюка после дождя, я в сапоги не влезу, а в опорках идти дураков нет.

Она выставила пару дежурных сапожищ:

— Натягивай и вперед.

Пересчитали деньги, переложили в сумку, и товарищ Ткач вынула из сейфа дежурный же наган.

— Это-то зачем? — промямлила Мила.

— Положено. Ты ж у нас известный стрелок — получи и распишись.

— Куда ж девать его? — спросила Самохина, на что товарищ Ткач откровенно поведала, что ей на это плевать, хоть в панталоны суй.

В итоге Мила запихала наган в сапог, как раньше всегда на хуторе оружие носила.

— Да, и еще, — Ткач протянула конверт с красивыми марками, с надписями на немецком, — доставь заказное письмо Тихоновой.

— От кого такое красивое? — поинтересовалась Мила.

— От мужа.

— А как же так — он вон где, а ему денежки переводят?

Начальница похвалила за бдительность и успокоила:

— У нее доверенность на получение, не переживай. Иди.

И вот почтальон Самохина держала путь в поселок «Летчик-испытатель».

В поселок она вступила не без душевного волнения. Все эти дома — красивые, за высокими заборами, в который заезжали сияющие машины, всколыхнули в Миле старые мещанские мечты. Ну, о том, что появится принц-москвич на вороной «победе», разглядит в ней, ненакрашенной, свой идеал, немедленно женится и позволит развести кур.

Тьфу, пакость какая!

Сколько времени живешь честно, а срамные мысли — ну никуда они, поганые, не деваются! Только прислушайся к ним, и непременно собьешься. Вот как сейчас. Где этот дом три, угол Пилотной и Нестеровской? Ни указателей, ни номеров домов.

Где обитает товарищ Тихонов, которому причитается… ох, ничего себе! Сто восемьдесят рублей плюс еще триста, и все от издательств. Интересно, что за человек этот инженер Тихонов? Может, жена у него никуда не годится, а из Милы бы прекрасная инженерша получилась… Ну вот, опять.

Пока Мила соображала, что делать, навстречу вышел человек, который, видимо, торопился на станцию и прямо на ходу читал газету. Мила остановила его:

— Гражданин, извините, гражданин!

Он обернулся с раздражением, спросил:

— Что вам?

И девушка ужасно смутилась. Красивый какой блондин, хотя и не первой молодости, но прям картина. Вроде хмурый, а в глазах, синих-пресиних, искрит так, что не оторваться. Мила, взяв себя в руки, официально представилась.

— Поч-та-льон? — Он поднял бровь, необычно темную, ломаную, холодно сказал: — Вы что-то путаете, девушка. Я прекрасно знаю товарища Ткач, и вам, простите, до нее расти и расти.

Мила торопливо предъявила удостоверение.

— Самохина Мила, значит.

Он совершенно откровенно смерил ее взглядом с головы до ног, должно быть, остался доволен, потому что наконец улыбнулся. Да еще как! Вроде бы и не улыбается вовсе, а уголки губ чуть дрогнули — и все, сердце екает. Если бы такой гражданин на улице спросил, который час, она сгорела бы со стыда. Хотя ощущение такое, как будто они сто лет знакомы. Он объяснял дорогу, а у Милы какая-то вата в ушах возникла, и голова кружилась, и летали вокруг нее ромашки.

— Запомнили? — со смеющимися глазами спросил он.

— Н-нет…

— Ох, ну что с вами делать, — он глянул на часы, вздохнул, — пойдемте, провожу.

Они прошли мимо двух или трех дворов, свернули куда-то внутрь поселка. Гражданин шутливо приговаривал:

— Что ж вы по лужам-то шлепаете. — И самым деликатным образом поддерживал под локоток.

Ужасно хотелось, чтобы этот Тихоновский дом располагался подальше, но счастье вечным не бывает. Подошли к калитке, гражданин по-хозяйски отворил.

— Пойдемте, представлю вас. А то, глядишь, такую незнакомую и видную девушку на порог не пустят.

Прошли по неухоженному, но какому-то очень веселому двору, на котором не было и следа грядок, зато висел меж двух яблонь гамак и стояли плетеные кресла. Гражданин открыл дверь в дом, Мила заколебалась, забормотала:

— Наслежу сапогами.

Но провожатый беспечно отмахнулся:

— Тут на такие мелочи никто не смотрит. Заходите, заходите.

В прихожей было тихо, густо пахло сухим деревом, одеколоном, духами. Мебели было немного, чьи-то рога висели на стене, с вешалки свисали платки и какие-то тряпки.

«Порядочная неряха жена у Тихонова», — решила Мила, но тотчас огорчилась. Вот, туфельки под зеркалом, лаковые, размер — с рюмочку, как интеллигентные люди любят, а у Милы сороковой номер бареток.

Несмотря на беспорядок, внутри было как-то очень уютно, а еще упоительно пахло свежим чаем и какими-то травами. Вот они, сушеные, вениками висят у побеленной печки — сразу видно, что она тут скорее для красоты, нежели для тепла, уж очень чистенькая, ни пятнышка сажи.

— Так, а где это она? — подумал вслух провожатый и крикнул куда-то вверх: — Мария Антоновна! Мурочка! Вы где там все?

Он пояснил Миле:

— Только-только тут была. Да вы садитесь вот, к столу.

Стол тоже был ничего себе, массивный, бурый, как медведь, и весь завален открытыми книгами, мелко исписанными листками. Прежде чем Мила сообразила, что теперь делать, товарищ, который явно чувствовал себя тут как дома, сгреб в сторону все это добро и выставил вместо этого фарфоровую чашечку. Она до краев была наполнена чудесным янтарным чаем, а внутри расцветал какой-то невиданный цветок, красный с золотом, когда чай колебался, цветочек колебался вместе с ним.

— Освежитесь пока.

— Что вы, я не…

— Ничего не знаю. Хозяйка мне голову оторвет за негостеприимство. Пейте, я сейчас ее найду. — И, развернувшись, он пошел вверх по винтовой лестнице.

Теперь можно было осматриваться, сколько душе угодно. Мила отхлебнула чаю, который на вкус был еще волшебнее, чем на вид, разве что привкус был какой-то терпкий. Любовалась. Как приятно было на мгновенье ощутить себя тут хозяйкой. От этого даже голова немного шла кругом. Печь-голландка оказалась не просто чистенькой, но еще с украшениями — какими-то плиточками по краю, рядом на специальной кованой стойке — кочерга, совок. Под потолком — удивительная люстра, бронзовая, аж о шести рожках. По стене — шикарный кожаный диван с расшитой золотом подушкой. На самих стенах — никаких обоев, все шовчики заделаны намертво и ужасно ровно, развешаны какие-то тарелочки, фото в рамочках, пропеллер. И часы с тяжеленькими гирями, тикают так тихо-тихо, точно тут какое-то особое время — не торопит, не подгоняет, а идет размеренно, как бы говорит: некуда спешить, меня на этом свете хватает…

…Мила вдруг очнулась. Она лежала на кожаном диване, в голове гудело, во рту было горько. А ее провожатый, стоя у стола, бросил через плечо:

— Очнулись?

— Д-да…

— Милочка, проверьте сердце. Такие приступы сонливости могут свидетельствовать…

Он что-то говорил и говорил, уверенно, дружелюбно, заботливо. Спазм отпускал горло, но тут сквозь пелену она увидела такое, от чего поджилки затряслись. Ее почтальонская сумка стояла на столе, а рядом стоял большой черный портфель, в который хозяин что-то перекладывал.

— Что вы делаете? — сипло спросила Самохина, приподнимаясь.

Он ответил, по-прежнему не оборачиваясь:

— Как что? Жду, пока вы очнетесь. Черт, у меня защита через час, а вы не вовремя задумали мертвый час.

Пока он говорил, Мила дернула из голенища наган, но он, подлец, поддался с громким чавканьем. И все-таки прежде, чем тип повернулся, Самохина скомандовала:

— Не двигайтесь. Руки вверх и три шага от стола.

— Что это вдруг? — спросил он с любопытством, но руки поднял и три требуемых шага сделал.

Мила резко поднялась с дивана, но тотчас перед глазами все поплыло, она пошатнулась. Человек, видимо перетрухнув, шарахнулся в сторону. Рук, впрочем, не опустил и потребовал:

— Немедленно прекратите шутки. Пьяны вы, что ли? Что вы завелись? Вот ваша сумка, нетронутая, можете пересчитать. — И чуть посторонился, давая дорогу.

Она подошла к столу, потянулась к сумке. В этот момент человек резко перехватил ее руку, отведя оружие в сторону. Мила нажала на спусковой крючок, курок щелкнул — осечка. Человек, навалившись, опрокинул ее на стол, прижимая руку с оружием к столешнице, не давая выпустить наган. Щелкнул возводимый курок.

— Поменьше шума, моя пышная шери́.

Его пальцы намертво впились в запястье. Преодолевая сопротивление, он вдавил дуло нагана, который она же и держала, в ее подбородок. Очень медленно, точно растягивая удовольствие от созерцания огромных глаз, переполненных слезами, побелевших, как снег, губ — и, чуть не касаясь их своими губами, он пропел тихо-тихо:

— Мадам, уже падают листья…

Выстрел получился почти как хлопок.

…Князь размял пальцы, успокоил в них дрожь. Сильна девка. Как это Наталья сказала: мясомолочная лавка — в точности. Жаль было такое добро пускать в расход, но тут се ля ви.

Ну-с, приступим. Он натянул перчатки.

Пломба — круглая, красная, с гербом и надписью — номер почты, Москва и прочее — крепилась к металлической ленте, проходящей через замок. Андрей затеплил свечу и, напевая по ассоциации «Со святыми упокой», начал разогревать сургуч. Перочинным ножичком отделил пломбу. Снова удача, получится даже сохранить оригинал, значит, фальшивая печать не понадобится, зря Наталью гонял.

Вскрыв сумку, он выложил настоящие пачки денег, поместил свои упакованные бумажки, оставив несколько пачек настоящих банкнот. Осталось продеть ленту, как было, чуть разогреть сургуч и снова прижать.

Все получилось быстро, всего за несколько минут, но Андрей почувствовал, что рубашка на спине вся мокрая. От брезгливости передернуло, но он заставил себя не торопиться.

Положил сумку на стол. Всмотрелся со стороны: «Пломба как в первый день творения. С этой стороны провала быть не может. А вот с девкой неловко вышло… что бы сообразить-то?»

Размышляя, Князь обыскал тело, нашел конверт — хорошая бумага, штемпель Дрездена. Удивился. Вскрыл. Прочитал — и, не сдержавшись, воздел руки к небесам.

Удача. Большая, бесспорная удача.

Он старательно протер все поверхности и вещи, на которых мог бы наследить. Достал из буфета присмотренную бутылку водки, вылив чай, плеснул огненной воды в чашку, преодолев брезгливость, разжал сведенные судорогой челюсти, влил в мертвое горло порядочно спиртного.

Уже ближе к полуночи Наталья сама поскреблась на его половину, якобы по делу. Разложила на столе несколько своих индийских набросков:

— Теперь ты, Андрей Николаевич, глянь своим острым, искушенным глазом.

Князь заложил книгу полюбившимся ему японским ножом, нацепил очки и принялся карандашом отмечать сомнительные элементы. Говорить было лень, и он тут же, на полях, сразу писал поводы для критики — графические намеки на упадничество, буржуазный декаданс, мрачная эклектика, недостаточно жизнеутверждающий орнамент.

Андрей как раз исправлял похожий на фашистский знак завиток на цветке, когда Наталья сообщила самым обыденным тоном:

— Беда сегодня в дачном поселке случилась.

— Да? — спросил он рассеянно. — Что такое?

— Говорят, девчонка-почтальон застрелилась.

— Ц-ц-ц-ц, грех-то какой. Сама на себя руки наложила.

— Представь себе, — деревянным голосом продолжила Наталья, сверля взглядом так, что аж, казалось, бумага дымилась на столе, — пошла разносить пенсии, денежные переводы — и вот так.

Андрей оторвался от эскизов, снял очки, дужку закусил.

— Вот так-так. Другого времени не нашла. И что же, деньги пропали?

— Говорят, все цело, — сообщила она, глядя уже прямо в глаза Андрею, — даже печать не тронута.

Князь немедленно указал на светлую изнанку:

— Что ж, хоть это хорошо. Рабочий класс получит свои кровные.

— Нет там рабочего класса! — свирепо оборвала Князя Наталья.

— Тем лучше, — весело заметил он, откладывая карандаш, — вот, посмотри.

Она повысила голос:

— Я посмотрела! В загашнике твоем стало больше денег! Настоящих денег, Андрей!

Князь улыбнулся, мечтательно закатив глаза.

— Я всю жизнь грезил о том, чтобы презренные деньги сами собой сползались к твоим прелестным ножкам. — Поцеловал Наталью и попытался выпроводить, но она сбросила с плеч его руки.

— Ты ее убил.

Он спросил, уже куда прохладнее:

— Почему вы так нервны сегодня? Клевета — грех смертный.

Он извлек из внутреннего кармана самолично изготовленную с оттиска печать:

— Признаю, что сделал вот такую копию.

— Вот!

Андрей поднес печать к ее покрасневшим, посеревшим глазам.

— Укажите, Наталья Лукинична, на малейший признак сургуча.

Ничего, конечно, она не увидела. Дернув ноздрями, отвернулась и отправилась к выходу, лишь у двери бросила через плечо:

— Больше никаких поручений.

— Для вас их не будет, — отозвался Андрей и, тоже развернувшись, вернулся к книге.

…Ох, как кипело все внутри! Как требовал этот момент какого-нибудь стакана в стену! Но шуметь нельзя, Соня спит.

Наталья вышла было на улицу продышаться, но от подступающего ко двору леса шел такой ледяной холод, что она, которую и так трясло, продрогла до зубовной дроби. Введенская вернулась в дом, уселась на табурет, закуталась поплотнее в платок и долго сидела, пытаясь смирить дрожь.

Бумажки, исчерченные Князем, лежали на столе. С ненавистью смяв их, Наталья хотела бросить в печь, но тут ее как будто ударило. Она разгладила бумаги — и бросились в глаза удивительные вещи. Она вынула из папки варианты, которые вернула Вера Акимова. Разложив их рядышком на столе, она в который раз ужаснулась, восхитилась, потом беззвучно, нервно расхохоталась: все, что исчеркал Князь, в точности повторяло пометки Веры.

«К кому угодно влезет в голову… что это за человек? Или он вообще уже не человек, бес воплощенный? Ну силен!»

Утерев слезы, она поняла: немедленно снотворного, иначе с утра будет вообще ни на что не годна. Однако, влезши в аптечку, она снова почувствовала холод внутри. У Маргариты выпрошено было пять порошков этинала, теперь только два.

Господи милосердный.

Зачем, зачем она сказала это глупое «никаких поручений»?! Надо было смолчать, надо было кротко улыбаться и кивать, чтобы только она была его связной. А теперь он будет искать других порученцев. Хорошо, если у него остались какие-то надежные урки, с которыми он раньше имел дело, а что, если пойдет очаровывать новых? Он может, тот еще кукловод.

Тут в голову пришла такая адская мысль, что Наталья прижала руки к печке — и опомнилась, ошпарившись.

«Боже. А если… Соня?!» Вспомнилась сказочка та проклятая, без конца, с затравкой «А все от тебя зависит».

Да нет, не может быть, это слишком чудовищно. Но если правда?

«Господи, Божья Матерь, не допусти, помилуй! Он нас погубит. Я пойду по этапу, а Соньку отправят в детдом. Или Сонька попадет в такую яму, что… гроб». Наталья терла и терла виски так, что они запылали.

Отправить ее в лагерь Веры? «Да как же, там один народ, все грубые, неотесанные, с глупыми шутками. Она не сможет там находиться».

И почем знать, за кого там больше бояться — за Соню или за других детей? Для матери она все еще Сонечка, куколка, белокурый ангел, а она давно не такая. Наталья, если надо, может смотреть на все отстраненными, трезвыми, нематеринскими глазами. Сонька умна, зла, себе на уме, она растет и отдаляется. Намедни она выловила ее в магазине за покупкой сладостей на пять — пять! — рублей. На строгий вопрос: «Откуда деньги?» — та, задрав подбородок — узкий, выдающийся, красивый, отцовский, — ответила с холодным, отцовским же высокомерием: «Надо же что-то иметь в доме к чаю».

Это ЕГО слова, ЕГО взгляд, ЕГО интонации. Это он выдал ребенку на окраине пять рублей — пять! — и отправил в лавку. А были ли это настоящие пять рублей? Что, если папаша отправил Соньку на пробу: даже если вскроется фальшивка, ребенка не потянут в милицию. Но даже если деньги настоящие — Соня знает, что сладости покупать может только мама. И покупка несчастного сахару и баранок — не просто покупка. Это бунт. Новая власть показывает ей, как на самом деле «можно», и она с радостью выполняет.

К горлу подступила жгучая обида: что это? Бессонные ночи, болезни, голод — ради Соньки все это претерпели Наталья, дядя Миша, даже покойник Палкин, а благодарность, безусловную преданность и любовь — сливки то есть — снимает папа́.

«И ведь как ловко, со смехом, играючи, он ее отобрал у меня. Она даже не помнит, как он обижал, как отлеплял от себя, как котенка! Все, все забылось. Миши, Миши нет…»

Все, хватит. Пусть отправляется в лагерь. Зачем — придумается, слабые легкие, чистый воздух, что угодно — но вырвать ее у него надо.

Или пусть прямо сейчас учится быть глупо-радостной девочкой с разжижением мозга, которой нравятся значки, костры и октябрятские песни. Пусть учится быть «своей» и «как все». Вне зависимости от того, чем все кончится, — это необходимый навык.

Прибыв на место, Акимов первым делом отослал Светку, потому что она, хотя и не плакала, постоянно причитала, задавая глупые бабьи вопросы: «Как же она так…», «Зачем же она сама», «Все же хорошо было» — и сбивала с мыслей. Светланка, проявляя настоящую сознательность, немедленно побежала в лагерь, как и обещала Ольге.

Бегло осмотрев место несчастья, Сергей уверился в одном: история препаскуднейшая.

На пустой даче, в отсутствие хозяев, у семейного стола, за початой бутылкой водки сидит почтальон Самохина, двадцати лет, с головой, простреленной из служебного нагана. Та самая Мила, которая в свое время навела шороху в общежитии, проявляла себя как последняя… нехорошая девка, потом чудом уцелевшая при встрече с ненормальным убийцей. За которую — это Акимов точно знал — поручался Сорокин.

Что стряслось-то?

Все кругом чисто, следов борьбы никаких, лишь какие-то обрывки повсюду. И опечатанная сумка с деньгами — вот она, тут же на столе. Нетронутая.

Акимов, достав из буфета скатерть, накрыл труп. Вскоре прибыл с Петровки бодрый Яковлев, первым делом разорался по поводу скатерти. Акимов сник: с этим нет смысла толковать, с этим можно делиться только патронами, он больше всего на свете не любит «мысли» и «мыслителей».

Что ж, пусть чумовой и разбирается.

Яковлев не подкачал: со значительным видом окинул взглядом помещение, собрал разбросанные бумажки — обрывки, хмыкая, разложил их, как пасьянс, не давая никому посмотреть. И очень скоро стало ясно, что муровцу все понятно. Для порядка Сергей попытался позадавать вопросы, но Яковлев приструнил:

— Ваше дело, товарищ и-о, стоять в стороне и не мешаться. Дело вполне ясное.

— Как же.

— Вполне. Вот он труп, вот запах водки изо рта, вот пороховые следы на коже тоже есть, при этом признаков постороннего присутствия не наблюдается…

Хитроумный медик Симак, взяв бутылку за горлышко и донышко, посмотрел на свет, сказал «угу» и передал эксперту.

— И следов насилия не выявлено, — как ни в чем не бывало продолжил муровский сотрудник.

— Угу, — снова сказал Симак и спросил, указывая на запястье трупа: — А это вот как понимать?

— Сводки изучать надо, — предписал Яковлев.

— Это не мое дело.

— Тогда зачем спрашивать? А фактики таковы, что эта отдельно взятая гражданка действительно подверглась удержанию за запястье.

— Что, покойная обращалась с заявлением по поводу какого-то посягательства? — уточнил Акимов.

— Покойная не обращалась. Она попала в передрягу с налетом на почту, и один из налетчиков ухватил ее вот за эту самую руку. Все запротоколировано.

— Когда это было? — спросил медик.

— Недели две назад.

— Враки, — отрезал Симак, разминая пухлую руку резиновыми пальцами, — этому следу не более нескольких часов.

— Пишите, что хотите, — разрешил Яковлев.

— Напишу, не беспокойтесь, — заверил Симак.

Муровец демонстративно отвернулся от него, принялся за товарища Ткач, которую доставили на место происшествия. Она, только увидев сумку, заявила:

— Сумка опечатана, как и была. Не открывалась.

— Тогда сейчас откроем и перепроверим.

— Тогда и отвечать сами будете, — предупредила Ткач, но при двух понятых провела пересчет и подтвердила, что вся сумма, полученная Самохиной по ведомости, в наличии.

— Что ж, хоть это хорошо, — признал Яковлев, — пусть пока у нас в сейфе полежит, для сохранности.

— Когда деньги вернете? — прямо спросила Ткач. — Тут получатели заслуженные.

— А вот дней через пять — десять, как закроем дело о самоубийстве.

— Гнуснейшем и циничном, — присовокупил Симак.

Яковлев оставил его слова без внимания, спросил у Ткач:

— Как она характеризовалась по службе?

— Положительно.

— Вот оно что, — он постучал карандашом по планшету, — а почему скрываете от следствия, что в отношении почтальона Самохиной велась внутренняя проверка? А вы вот ей деньги доверили.

Ткач пояснила:

— Потому что если по каждому вскукареку пьяной курицы проводить проверки — проверялка треснет. Работать кто будет? Деньги когда вернете? Печать не нарушена, сумма совпадает с ведомостью. Люди ждут.

— Обязательно дождутся, — великодушно пообещал Яковлев и пошел стоять над душами экспертов.

Симак же, сопя, собирал свои инструменты, Акимов тихо спросил:

— Что, сама?

Тот немедленно окрысился:

— Кто вам сказал?! Ересь! Белиберда! Идите сюда.

Симак скинул покров с мертвой, Акимов сглотнул.

— Ну-ну, — попрекнул медик, — это уже не более чем материал.

— Извините.

— Пустяки, — медик очень ловко нажал куда-то, заставив челюсть разжаться, — видите язык?

Отекший, побелевший, он явно был прокушен.

— А теперь представьте, упаси боже, что вы себе в подбородок дулом тычете. Что будет?

Сергей представил, язык сам по себе прижался, защищая нёбо.

— Вот именно, — подтвердил Симак, — а тут язык прикушен. Во, указательный палец правой руки — где порох, я спрашиваю? Где частицы, которые просто обязаны быть? Откуда свежий синяк от захвата? А нога… да сядьте же.

Сергей послушно опустился на корточки.

— Сами смотрите! Правая нога зацеплена за ножку стула, как если бы трупное окоченение зафиксировало попытку оттолкнуться. И главное — зачем?

— Может, водка…

Симак не сдавался:

— Водка у вас прям все объясняет! Водку могли и в труп влить, надо проверять концентрацию! Я почти уверен, что в крови концентрация будет крайне низкой или даже нулевой, тогда как во рту и желудке будет неестественно много. Я повторяю: зачем девице с полной сумкой чужих денег тащиться на чужую дачу, чтобы прострелить себе голову?!

— Легко могу ответить на этот вопрос, — заявил Яковлев, — вы просто не в курсе, какого рода это сокровище.

— Вы кого имеете в виду?

— Я имею в виду эту самую особочку, которую один пристраивает в тепленькое место… кстати, Акимов, кто она ему?

— Кому? — спросил Сергей.

— Сорокину.

Тут товарищ Ткач, которую давно разбирало, встала, сплюнула и, опираясь на палку, направилась к двери.

— Стоять! — гаркнул Яковлев, но почтальонша, бросив:

«Хрену своему командуй. И деньги привези», ушла.

— Дисциплинка у вас, — с показной беспечностью хмыкнул Яковлев, пододвигая к себе сумку и возвращаясь к теме: — А если желаете знать причины, то фактики таковы: Тихонов ваш заслуженный на старости лет загулял с молодой, жена, узнав, закатила скандал и уехала.

— И что же? — высокомерно спросил Симак. — При чем тут это все?

— Притом, что Самохина — известная потаскуха, по пьяной лавочке на все способна, в том числе и стать тихоновской зазнобой.

— У Тихонова молодая и красивая жена, — напомнил Акимов.

— А вот хлебушка черного восхотелось, — парировал Яковлев. — И к тому же вот вам факт самый непреложный.

Он принялся раскладывать на столе обрывки бумаги, ранее лично собранные им на полу.

— И что за расклад? — заинтересовался медик, надевая очки для близи.

Из обрывков составилось послание: «Ты давно решила, что все кончено», «возможно, ты обрадуешься этим строкам. Но я должен написать»… «в моей голове наступила ясность», и вот главное: «Не жди меня. Не пиши. Не оглядывайся. Евгений».

— Так что? — спросил Яковлев.

— Съели, съели, не волнуйтесь, — успокоил Симак, присматриваясь, — нуте-с… Евгения Петровича я знаю, и супруга его мне знакома. Мурочка, не так ли, Сергей Палыч?

— Да, Мария Антоновна, — подтвердил Акимов.

— Так вот, — продолжал Борис Ефимович тоном преподавателя, — я легко могу представить, что адресат письма — Мария Антоновна, утонченная особа. И совершенно не могу представить, что Тихонов, человек со вкусом, будет так метать бисер перед свиньями.

— Выражайтесь яснее, — потребовал Яковлев.

— Яснее некуда: это письмо было адресовано не Самохиной.

— Интересно, — саркастично заметил Яковлев, — у Самохиной письмо было, ею же разорвано, а письмо не ей.

— Вообще-то, она почтальон, — влез в разговор Акимов, — у нее должны быть чужие письма.

— Разорванные? — тотчас прицепился муровец.

— Вы сами видели, что именно она рвала? — отбрил Симак. — Не ей адресовано это письмо. Любой дурак поймет.

— Не любой, — отмахнулся муровский лейтенант, — вы все в своем духе. Все сходится, девчонка с характером, с прошлым, брошенная любовником. Наган вот. Что еще вам нужно? Пришла выяснить отношения, а любовника-то нет, на работе проверка — вот и решила покончить все разом.

— А вы тонкий психолог, — съязвил медик, — открылись с новой стороны. И так близко знакомы с личной жизнью чужой дамы, даже удивительно. — Он демонстративно глянул на часы. — Давайте побыстрее, меня ждут в другом месте люди поумнее.

— Заканчивайте тут, — распорядился Яковлев, — ознакомьтесь с протоколом.

Акимов сказал:

— Девочка, которая обнаружила труп, утверждала, что Самохина разговаривала с каким-то гражданином.

— И что?

— Надо бы проверить.

— Я тебе скажу, что на самом деле надо. Надо, Акимов, выполнять мои распоряжения.

— Так точно.

— Вот когда они поступят — тогда и проверяй. И имей в виду, — Яковлев подчеркнул важность слов, тряхнув пальцем, — Тихонов нынче из Германии репарации везет, по каждому пустяку его трогать не дадут.

Прочитав протокол об обнаружении «в состоянии смерти за семейным столом» трупа гражданки, которая по месту работы характеризовалась «двусмысленно», «как личность с неуравновешенной головной коробкой, склонная к психическому срыву и чрезмерному употреблению спиртных напитков в условиях беспокойства», Акимов окончательно смирился с мнением Яковлева и подписал. Медик Симак, обнаружив, что «признаков насильственной смерти не установлено», «пороховые следы на коже правой руки имеются», «запах алкоголя изо рта выраженный», «посторонних лиц на территории или внутри помещения найдено не было», а также то, что высказанные им, Симаком, сомнения считаются «надуманными и неосновательными», плюнул и поступил так же.

…Распоряжения по поводу проведения каких-то дополнительных мероприятий так и не поступили. Спустя некоторое время, когда Сергей побывал на Петровке совсем по другому делу, он выловил Яковлева и спросил о ходе дела. Лейтенант был деловит, сосредоточен и нетерпелив:

— Дело? Какое дело?

— Самохиной.

Тот с досадой отмахнулся:

— Да какое там дело? Нет никакого дела. Хочешь — иди в архив, изучай.

Да, для очистки совести Акимов сходил и выяснил, что в возбуждении уголовного дела отказано, поскольку смерть гражданки Самохиной наступила в результате самоубийства, что подтверждается «наличием выстрела из собственного нагана». Приложены были и обрывки письма от «лица, с которым у гражданки Самохиной имелись личные взаимоотношения, не связанные с профессиональной деятельностью». И вывод: «Смерть Самохиной М. А. наступила в результате добровольного лишения жизни путем выстрела из огнестрельного оружия, находящегося на балансе отделения почты».

— Сильный филолог этот ваш Яковлев, — пробормотал Акимов, возвращая материалы, — прям Зощенко.

— Что? — раздраженно переспросила секретарь.

— Спасибо, говорю.

Шагая на вокзал, Акимов размышлял: как это вот все расценивать? Напортачили с фанатизмом или без такового? И как это все вообще воспримет Сорокин, который хлопотал за Милу, поручился за нее? Негативно, наверное, воспримет, а далее два варианта — либо немедленно получит сердечный приступ, либо просто оторвет всем головы. И Сорокин, и Катерина — оба специалисты по самоубийствам, — они ведь могут настоять на эксгумации, изучить, опозорить.

Нет, не по душе Сергею командование. Вроде бы ни в чем не виноват, но при этом виноват во всем.

Правда, недолго удавалось переживать за то, кто что скажет когда-то, когда и если вернется. Вскоре прибавилось настоящих неприятностей, которые требовали немедленного решения.

Сначала с летним лагерем все шло гладко.

Стоило Пельменю и Анчутке хлопнуть дверью — и немедленно нашлись другие рабочие руки, что завели воду в корпус, навесили умывальники, сделали вполне годные отводы.

— Незаменимых нет, — заявила Ольга, разобидевшись на пацанов (хотя, казалось бы, за что?), но тут же равнодушно уточнила: — Ночью подежурите?

Речь шла о том, чтобы кому-то присматривать за теми из мальков, которых родители желали оставлять на ночь.

Днем Ольга, Светка и Настя Иванова справлялись сами. Хотя с лагерем больше шума и страха было, чем детей в нем — всего-то двадцать душ.

В первый день все собрались у складов, чем был недоволен сквалыга Бутузов. Он уже успел трижды обозвать всех ребят «лагерниками», а родителей (мам в основном) «кукушками», когда подоспели Светка с Настей, а с административного корпуса, от мамы, прибыла Ольга. Было заметно, что директор маячит в окне, вхолостую открывая и закрывая рот, точно давая последние распоряжения.

Мамы волновались, но, похоже, не за чадушек. Все волновались, не только рабочий люд. Даже технологичка Кольчугина — женщина воспитанная, со средним образованием — вполголоса наказывала своему Эдуарду:

— Веди себя так, чтобы мне не краснеть, если опять будет, как в субботу, я не переживу и отправлю тебя в детдом. — И было страшно представить, что натворил «в субботу» Эдик, худосочный малец с шеей, ручками-ножками как палочки. И еще пугающе было представить, на что способны другие, вполне общажные ребята.

Хотя информация к размышлению подаваема была самими родителями:

«Больно не дерись и только вторым вступай в драку…»

«Хулиганство не устраивай, опять кошку задумаешь постирать — сама утоплю…»

«Держись хоть раз прилично…»

«Играй с девочками, это тебе не наш двор, где ты с пацанами по чердакам…»

«Хоть недельку-то отдохни от своих разбойников…»

«Не тащи в рот всякую гадость…»

У Ольги уже в ушах начинало звенеть и поджилки, признаться, тряслись. Большинство было из октябрят, так что лично она знала немногих. Выручили Светка с Настей, которые главными не были, и потому не переживали насчет того, как оно будет «в целом», они решали задачи сейчас. Светка, молодецки свистнув, скомандовала строиться, вместе с Настей выстроили по парам вполне годную шеренгу и, грянув: «По долинам и по взгорьям», промаршировали к лагерю.

Дорога к корпусу была немощеной, но старательно натоптанной, к тому же дождя не было давно. У самого выхода на натоптанную же «линейку» — поляну перед домом — девчата развесили наспех нарезанные и потому не обметанные по краям флажки. Ветер порядком их потрепал, потому получилось нарядно и красноречиво. Побеленные стены и надраенные окна сверкали, над входом растянули кусок кумача, на котором давным-давно Анчутка, признанный каллиграф, вывел: «Добро пожаловать!» Специально цветы тут не сажали — не успели, — но они сами прекрасно справились: вылезли себе и расцвели одуванчики, ромашки, клевер и даже невесть каким ветром занесенные маргаритки.

Все было так по-серьезному, что общажные бутузы сначала присмирели, но потом, освоившись, принялись скакать и безобразничать. Были ссоры за кровати, попытки занять верхние полки, споры о том, кто первым стоит на воротах, за кого играет Васька — лучший нападающий, нытье по поводу того, когда уже можно на реку. Ольга решила, что в первый день не будет никаких занятий, пусть выпустят пар — в итоге с большим трудом дожили до обеда, и то только потому, что воспитанники проголодались. После плотного обеда все неожиданно решили проверить удобство коек, и сончас прошел на ура.

В общем, первый день прошел отменно. На второй начались разного рода приключения: все наносились, играя, в казаки-разбойники и вымазались так, что стало ясно, что к обеду надо как-то отмыть, а бочки с водой для душа по причине прохладной погоды еще не нагрелись. Но Эдуард Кольчугин решительно стянул рубашку:

— Я моюсь!

И пока старшие соображали, что делать, подставил тощую спину под ледяную струю. Когда Ольга спохватилась и развопилась, уже все пацанята ринулись под душ.

— Простынут! — кричала Светка, а разумная Настя напомнила, что в общаге с месяц никакой воды нет, они у колонок моются, привычные.

Так и получилось: наверещались и стали хвастаться тем, кто дольше простоял под водой, потом выпили столько горячего чаю, что впоследствии образовалась у нужника очередь. На третий день устроили спортивные игры, подтянулся Колька и обувщик Рома Сахаров, которому все равно было, во что играть, лишь бы играть. И что в нем было особо ценно, малькам он поддавался нещадно. Надо было лишь следить, чтобы он не достал любимые свои карты… хотя из мелких наверняка кое-кто умел в них играть не хуже него. Чтобы угомонить всех перед сончасом, Светка читала замечательные стихи, как умела во всем районе только она.

Незаметно прошла первая неделя. Без приключений, без потерь, и даже показалось, что получился настоящий коллектив, отряд. Расставаясь, все пообещали еще прийти — хотя большинство из ребят были соседями в общаге.

Ольга, Света и Настя стояли у складов и смотрели, как расходятся ребята, и тут подошла, чуть ли не на цыпочках, Вера Вячеславовна:

— Ну как? Подъемно? Справились?

— Справились, — ответила Ольга, — хотя…

Но мама услышала уже то, что желала услышать, и потому с радостью завершила свою мысль:

— Это замечательно! Как раз со следующей недели можно и с ночевкой.

И поспешно удалилась, чтобы не прозвучало никаких возражений.

Здравомыслящая Настя озвучила то, о чем думали подруги:

— Никак не возможно.

— Никак, — подтвердила Света с необычной для нее твердостью, — извини, Оля, я не могу.

— И я боюсь, — подтвердила Настя, — днем еще туда-сюда, а если они курить ночью начнут и пожар устроят?

— Я сидеть не намерена, — поддакнула Приходько, и в ее голосе прозвучало анчуткинское фирменное здравомыслие.

Ольга не спорила, она думала так, что из ушей пар шел.

Все верно девочки говорят, еще и ночью за этими мальками следить — сверх человеческих сил. Нужны люди, и лучше — мальчишки, чтобы при необходимости выдать по сопатке… то есть навести порядок твердой рукой, быстро и без последствий.

Ясно было, что, пока не будет дежурных на смену, ни о каких ночевках речи быть не может.

Тогда Колька Пожарский скрепя сердце сказал, что он готов. Вообще не был он готов к этому, поджилки тряслись, но не отступишься ведь, обещал. Только оговорил, чтобы укладывали девчата. Вечером в палатах пахло свежевымытыми полами, Ольга, Света и Настя, которые после трудового дня и уборок едва держались на ногах, укладывали ребят. Кто-то сразу улегся, кто-то вертелся, как бешеный жук на спине. В воздухе прямо искрило.

— Лежать, — командовала Светка.

— Я боюсь темноты, — ныл один.

— А я — чертей, — добавил его сосед.

— Чертей нет, — вякнул третий.

— А я вообще ничего не боюсь, — заявил четвертый и нырнул под колючее одеяло.

— Все, что ли? — спросил хмурый Колька, торча в дверном проеме.

— Еще девчонки, — робко напомнила Оля.

— Это-то куда?! — возмутился он. — Не хватало еще мне и курятник охранять.

— Ну а куда их девать-то…

— Много их?

— Трое.

— Ну и свалили бы их сюда же!

— Да ты что, разве можно… — начала было Оля, но Колька оборвал, тыча пальцем:

— Во, простыней угол огородила — и пусть тут же сопят.

Тут в палату поскреблись как раз три фигурки, завернутые в одеяла, и одна из них, Шелпакова, круглощекая, надутая, толстенная коса ниже задницы, решительно заявила, что они не собираются там одни «куковать». Мол, из окон дует. Светка тотчас обиделась (рамы конопатил Анчутка):

— Врешь!

— Тогда страшно, — тотчас поправилась та.

Делать нечего, поступили по-Колькиному: натянули бельевую веревку, навязали узлами три запасные простыни — получился вполне достойный уголок.

— В тесноте, да не в обиде, — заметила неунывающая Настя, а Шелпакова заявила, что дома и такого нет.

Пришла пора прощаться, но Оля никак не могла решиться уйти, то и дело принималась давать последние наставления до тех пор, пока Колька не перебил:

— Тупых тут нет, и я все понял. Иди спать, а?

Ушли наконец. Барак затих. Почти.

Колька вышел и устроился в закутке, где было оборудовано место для вожатых. Тут был стол, четыре табуретки и один дежурный топчан. Колька устроился за столом, почитал книжку. Потом завалился на матрас, почитал еще. Было тихо. Минут десять. Потом кто-то чихнул. Потом кто-то захихикал. А потом началось.

Двери в закутке не полагалось, и на пороге замаячил клоп в простыне.

— Ты кто? — спросил Колька.

— Эдуард, — заявил клоп, — и мне надо.

— А чего раньше не шел?!

— Раньше было не надо.

— Ну так и иди.

Эдуард начал мяться и юлить, Колька, вздохнув, поднялся, отвел к сортиру, открыв дверь, пригласил:

— Иди.

Но Эдуард заглянул и, округлив глаза, заявил:

— Так света нет.

Колька молча указал на фонарь, но упрямый малец ткнул внутрь туалета, спросил:

— А там?

Колька возмутился:

— Я что тебе, фонарь должен держать? Делай дела с открытой дверью.

Этот вариант культурного Эдуарда не устраивал, на что он указал, решительно помотав головой.

— А как тогда?

Эдуард ткнул пальцем в кусты.

В общем, решили вопрос, пошли обратно и завалились спать. Однако вскоре Колька услышал за стеной возмутительный диалог:

— Ты что, прям в темноте…

— Не, я за куст.

— Ну так и я. — И вот уже по половицам застучали босые пятки.

Колька вскочил:

— Стоять, куда?! — И повторилась в общих чертах та же история, что и с Эдькой. Потом опять и опять. Колька поминал самыми недобрыми словами негодяя Пельменя, который не прокинул свет в сортир. Хотя тотчас оправдал друга: он-то почем мог знать, что всем им приспичит именно в темное время?

Потом кому-то позарез требовалось попить, кто-то принялся собираться домой, и ералаш этот продолжался до тех пор, пока Колька официально не заявил: первый, кто откроет рот до утра, получит ремнем.

Воцарился хрупкий мир, потом и сон настал. Да такой, что растолкала Кольку Ольга.

— Ну что?

— Выжил.

— Тяжело было? — сочувственно спросила Светка.

— Не-а, — бодро заявил он, — как в две смены у станка. Все, я спать.

Настя, провожая его взглядом, задумчиво проговорила:

— Знаешь, Оля, по-моему, кроме Кольки Пожарского, никто не согласится.

— Угу, — поддакнула Светка, — вот он Саньке расскажет — и все, пиши пропало. Может, все-таки скажем, что нельзя с ночевкой?

Ольга и сама склонялась к этому мнению, но все-таки решили так: если к вечеру придет кто-то из ребят — то попробуем еще одну ночную смену, если нет — отправим по домам и будь что будет.

То ли Санька оказался не робкого десятка, то ли Колька так устал, что ничего приятелю не рассказал толком, но Приходько к вечеру на дежурство явился. Правда, выглядел так, точно сам давно не видал подушку. (На самом деле так и было — они с Масловым и Цукером ударно халтурили три ночи подряд.)

Увидев его вытаращенные красные глаза, обведенные густо-черным, Ольга ужаснулась и попыталась прогнать домой, но он твердо отказался:

— Управлюсь, не сомневайся. Слово секретное знаю.

Санька скромничал: он знал не слово, а что делать. Когда все были в кроватях и как раз собирали силы для ночной бузы, бормоча, хихикая и скрипя койками, он провозгласил:

— Пять минут готовности до старта соцсоревнования.

Плох тот фабричный, который не желает победы в соцсоревновании. Все тотчас смолкли, лишь Эдик спросил:

— Что за соревнования?

— Соц! — уточнил Приходько. — Делю вас на три боевых звена, каждое вступает в битву.

Санька достал припасенную тетрадку самого официального вида — толстенькую, потрепанную, — пошлепал ею по выставленному указательному пальцу. Все прониклись важностью, но желали ясности:

— Что за битвы, за что сражаемся?

Саньку, вдохновленного и зверски желающего спать, осенило нешуточное озарение:

— Битва за скорость засыпания, битва за минимальный звук храпа и главное: подсоревнование за нескрипение койками!

— Ой, мамочки, — вякнула какая-то впечатлительная малявка за простыней, но ее зашикали.

— Только чтобы по-честному, — на всякий случай оговорил кто-то.

— Само собой, — успокоил Санька, — и потому подключаем взаимный контроль. Каждый звеньевой честно фиксирует нарушения как в своем звене, так и — внимание! — в звене смежников! Я, со свой стороны, контролирую общую ситуацию со своего поста. Все доступно?

— А… что получит победитель? — с робким уважением спросил образованный Эдик.

— Признание администрации, по дополнительному компоту и по куску сахара, — легко пообещал Санька, справедливо полагая, что с поощрениями разберутся уже без него.

Не мудрствуя, Приходько провел деление на звенья по рядам коек и, чтобы не придирались, наобум ткнул пальцем в три подушки и внушительно записал:

— Та-а-ак, Василий, Вова и Женек, получите по акту. — И раздал каждому по листку.

— А карандаши?

Сашка на мгновение смешался, но быстро нашелся:

— Чтобы сохранить секретность, нужны вот такие отметки. — И сделал по краю своего листочка небольшой надрыв.

Возмутилась из-за простыни Шелпакова:

— А мы, мы как же?!

— Вы — подкомиссия, — заявил Санька, — еще один контролирующий орган. Итак, объявляю: на старт… внимание! Арш!

Да-а-а-а, ни одно предприятие ни до, ни после не видело столь ожесточенной битвы за победы в соцсоревновании. Было тихо-тихо, только изредка случайно скрипело подсыхающее дерево коек и раздавался тихий треск рвущейся бумаги.

Уже через час стихло все. Царила мертвая, без дураков, настоящая тишина. Никто не шептался, не храпел, не скрипел — все настолько утомились, контролируя друг друга, что уснули до утра.

Санька с чувством выполненного долга завалился на топчан и задал самого качественного, трудового храповицкого.

А следующим вечером на смену пришел Витька Маслов, чем вызвал недоумение. Впрочем, и в его смену все было спокойно — не исключено, что потому, что вожатые устроили днем игру в казаки-разбойники с беготней по парку, а потом в футбол. Все устали, потому и заснули быстро.

Так и пошли дела. Притерлись: и Колька, и Санька, и Маслов справлялись с задачами. Сначала было не до установления личных мотивов Маслова, но они сами выяснились: Витька притаскивал с вечера разного рода ходовые товары и устроил свою личную ночную бакалею. Фабричный народ, желающий разжиться папиросами, сахарком, прикупить чаю или мыла, уже протоптал порядочную тропинку к Витькиной «лавочке», работавшей ночь через трое. Причем для своих, способных сказать заповедное слово, полагалась неплохая скидка.

Этот возмутительный факт всплыл после того, как один «клиент», попутав с сонных глаз график, приполз под окна в Колькину смену и требовал папирос по той причине, что «от Кузьмы».

— Че-го? — спросил Пожарский, высовываясь.

Увидев его сонную физию с вытаращенными глазами, работяга сделал вид, что просто так зашел, и распрощался. Потом обнаружилась и Витькина «бухгалтерия»: Колька, выискивая бумагу на курево (папиросы под ночные мечтания вышли), наткнулся на настоящую спекулянтскую шифровку: «Мне от Кузьмы» — «можно продать», «Чай нужен — не для себя» — «доверять» и прочее в том же духе.

Колька попытался призвать к порядку:

— Это чего, вообще? Ты как, с головой дружишь, нет?

Но Маслов, бывалый коммерсант, был спокоен и невозмутим:

— И очень даже дружу.

— Если дознается кто?

— Для того и сделано, чтобы не дознались. Без имени никому не отпущу, вон, хмырь пытался сахару сторговать, спросил: «Ты тут хозяин?» — Я ему: «Хозяин у нас народ», и всего делов.

— Ну хранил бы в другом месте!

— В каком?! Дома маманя обязательно найдет, вопли пойдут. Днем таскать с электрички — Остапчук привяжется, а тут удобно.

Поговори с таким. К тому же он свою ценность хорошо представляет: если прогнать Витьку — кто будет дежурить? В общем, все было хорошо, а потом Введенская отправила в лагерь Соню.

Оля знала, что Наталья работает над «индийскими» эскизами денно и нощно. Однако было сложно представить, что Наталья, такая сумасшедшая мама, передаст Соньку «в люди». Но что тут странного: человек пытается успеть к сроку, а ребенок у нее непростой.

И чем, в конце концов, Наталья хуже остальных? Видно же, что не по своей воле расстается с дочкой.

Оля даже пожалела обеих, глядя, как Наталья прощается с Сонькой: ни слова не говоря, то поправляет ей воротничок, то сует что-то в торбочку. Маму — точно было жалко. Введенская никогда цветущей не выглядела, а тут тень от человека осталась. Красивая, опрятная, прямая как струна, но видно, что человек порядком измучен.

Света утешала Наталью, как могла. Ольга пришла по помощь:

— Не волнуйтесь, тетя Наташа ребята у нас дружные.

— Этого как раз и боюсь, — призналась Введенская, смягчая высказанную ею правду улыбкой.

Сонька вошла, точнее, воткнулась в коллектив, как заноза. Причем глубоко, не вынуть. И сразу как-то стало ясно, что обоим не поздоровится — и пальцу, и занозе.

Общажные ребята Соню не особо-то знали, некоторые только встречались в школе. Соня друзей не имела, была одна подружка — Наташка Пожарская, — но с тех пор, как та переехала с родителями в центр, Палкина всегда была одна. И видно, что она от этого не страдает, а просто не желает вообще ни с кем иметь дела.

То есть она и ходила строем, и участвовала в общих делах, но это выглядело так, точно она снисходила, делала одолжение. Или принимала участие в эксперименте с белыми мышами. При этом Соня умудрялась разговаривать с ребятами так, чтобы нельзя было ни к чему придраться — вежливо, спокойно, до такой степени по-взрослому, что было неловко обзываться и дразнить. Но и просто треснуть по шее было вроде бы не за что, к тому же вожатые днем и дежурные ночью следили за подопечными зорко. Было оговорено сразу: виновные в драках отправляются домой, и будет составлено официальное письмо на работу родителям. Если против первого могли и не возражать, второе вызывало дрожь в поджилках даже у отпетых драчунов.

Гнойник от Соньки рос, и он как-то должен был лопнуть. Получилось это так.

Несмотря на то что все были октябрята, Оля решила, что по вечерам нужны пионерские костры. Пусть не такие большие, как в настоящих лагерях, октябрятские, и все равно красивые и, как положено, на пять углов. Ребята рассаживались вокруг, вожатые читали по очереди истории пионеров-героев, которые Ольга специально собирала в особую тетрадь, по чуть-чуть, чтобы не надоело, читала повести Катаева, Кассиля, Светка читала стихи Твардовского, Симонова. Удачное оказалось решение! После таких вечерних чтений ребята расходились по кроватям притихшие, о чем-то размышляющие, видно было, что семена попадают на благодатную почву. На четвертый день Ольга приняла педагогическое решение для закрепления успеха. Когда в очередной раз ребята потребовали историй, она, взяв резиновый мячик, сказала так:

— Сегодня, ребята, ваша очередь. Сейчас будем передавать друг другу эту вещь, и каждый должен будет рассказать какую-нибудь историю.

— А если я не умею сказки придумывать? — спросил Эдик.

— Тогда рассказывай правду.

— О чем?

— Да о чем угодно. О своих мечтах, о том, кем хочешь стать, когда вырастешь.

Очень удачно получилось. И мечты у ребят, как отмечала Ольга, были хорошие, не такие, чтобы нажраться от пуза или чтобы уроки сами делались. Волька желал сделаться военным и командовать непременно фронтом. Поучательная Шелпакова ожидаемо хотела стать учителем, но только, как особо оговорила, добрым, чтобы сами все делали уроки, охотно и все — на «пять». Женек, смутившись, признался, что хочет обратно в деревню, лечить теляток. Маша, музыкальная душа, хотела петь песни, как Шульженко, а культурный Эдик вдруг заявил, что хочет быть как Сахаров — обувщик. На восхищенный вопрос Светки: «Почему?» — ответил обстоятельно и по делу:

— Потому что он работает на совесть, может так сделать, чтобы никто не хромал, а ботинки ходили по лужам и не протекали. Он важный и незаменимый.

И Светка вздохнула.

Уютно щелкал, испуская искорки, костер, говорились доверительно хорошие, теплые слова. Подошел, подсел к огню Санька (его была смена), и все уже позевывали, когда мячик дошел до Палкиной. Та не сразу взяла мячик и некоторое время смотрела на него, точно не понимая, к чему он. Ольга ласково, хотя немного сонно, ободрила:

— Что же, Соня? Расскажи, кем ты будешь.

Девчонка снисходительно заметила:

— Этого никто не знает. А врать чего?

— Тогда сказку, — поспешила предложить Светка. Она почему-то всегда очень беспокоилась, когда ее воспитанница открывала рот.

— Сказка тоже своего рода враки.

— Смотря какая, — заметила Ольга, — расскажи такую, чтобы не враки, а как у Пушкина: намек, добрым молодцам… что?

— Урок, — закончила Сонька, чуть закатив глаза. Потом еще немного подумала и начала: — Не в некотором царстве, не в далеком государстве, а на нашей земле жил да был один человек. Не богатырь, не царь, не герой, а просто человек, который знал, что делать.

— Велика заслуга, — заметил кто-то, — все знают.

— Нет, — мягко, как несмышленышам, возразила Сонька, — многие думают, что знают, другие просто врут, а этот человек знал, что делать, чтобы люди не голодали и не воевали. «Научу их», — решил он и пошел к людям. А те жили так, как хотели, и потому плохо…

— Почему так? — спросил Эдик. — Царь обирал?

Соня возразила:

— Какой царь? Давно царя не было. Они своей милостью дураки были и потому плохо жили.

— А как можно жить плохо, если никто над тобой не командует? — поинтересовался Волька.

— Можно, — заверила Соня и продолжила:

— Человек сначала пытался рассказать, как надо, но его не слушали. А потом взяли его, отвели в подвал и расстреляли, потому что им надо было пахать дохлую землю, а тут он со своими советами. Закопали его в лесу, деревянной лопатой…

— Почему деревянной-то?! — не выдержала Шелпакова. — Ты пробовала в лесу деревянной лопатой копать? Эх ты!

Сонька невозмутимо ответила:

— Железа не было у них. Завалили яму камнем и рядом вместо креста и воткнули эту лопату.

— И что, легче стало? — спросил серьезно Женек.

— Нет. Стало еще хуже. То, что делали, не работало, а что им человек говорил — не запомнили. Не стало ничего, только свобода — и пустота в башках. Люди бросали пахать, сеять, переселялись в города, а там негде было хлеб брать — вот и помирали с голоду. Потом те, у кого были пистолеты, отбирали хлеб, обещали делить поровну и соврали. Потом начались войны, пришли те, у которых у всех были пистолеты, и погнали дураков. Те только отмахивались палками, умирали и плакали, а что делать — не знали. Осталось их с гулькин нос, и пошли они в лес, поплакали и отвалили камень, чтобы выпустить, — ну а там и нет никого.

— Косточки? — пискнула малявка, имени которой так никто не запомнил, Сима, что ли.

— Никого и ничего. Осталась дуракам только пустота, камень и лопата.

Сонька замолчала. Кто-то крякнул, кто-то фыркнул. Большинство молчало. Потом Санька спросил:

— И чё это было? К чему?

— Всезнайка такой, — проворчала Шелпакова, — ишь учитель. Сам напросился.

Ольга молчала, молчала и маялась Светка, а Настя осторожно спросила:

— Соня, а кто прав-то? Человек или те, кто его не слушал?

— Этого я не знаю, — заявила Соня, — просто знаю, что так всегда бывает.

Волька Букин прямо, как будущий военный, отрубил:

— Сказка без смысла. Надо было или объяснять понятнее, или прямо говорить, что делать.

— А если не понимают? — коварно спросила Палкина.

— Значит, заставлять! Потом поймут, что для них так лучше!

Ольга сглотнула, покосилась на Саньку, тот тоже сидел, сдвинув брови, и злился. Гладкова встала, произнесла ровно, дружелюбно:

— Что же, ребята, кто на ночевку домой — собирайтесь.

Ох, как она надеялась на то, что встанет и Сонька, — но нет, собрались по парам шестеро, которые всегда ходили на ночь домой. Остальные пятнадцать, в том числе Палкина, оставались.

Вожатые отвели ребят к родителям, потом, когда возвращались, Светка не выдержала:

— Оля, я останусь с Санькой.

— Зачем?

— Что-то мне неспокойно.

А как неспокойно было Ольге! Она видела, как переглядываются девчата, как зло блестят глазки от костра, как у чертей, не пропустила легкие кивки — что-то назревает. Зря, ох зря Соня выставляет себя по ту сторону баррикад, зря она слишком умная, взрослая, надменная. Она думает — завидуют, но, видимо, пока не понимает, что коллектив может так позавидовать, что не поздоровится. Но чем раньше она избавится от своих заблуждений, тем лучше, когда вырастет и начнет показывать такой вот норов, то как бы самой не оказаться под камнем в лесу. Возникла трусливая мыслишка: «Так и правильно, пусть немного поучат. Чтобы поняла: живешь среди людей — держи язык за зубами и не строй из себя».

Хотя надо было поступить по-другому — вмешаться, поговорить, втолковать, — для этого нужны старшие, нет? Но Ольга приняла другое решение и предписала с деланым спокойствием и благодушием:

— Оставь. Завтра у нас по расписанию день игр и пионербола, нужны все, а ты если ночь подежуришь — ни на что будешь негодна. — И ободрила: — Что ты? Все было хорошо, так и останется. Драк не будет, с остальным справимся.

Недооценивала Оля способности октябрят, а Светке опыт заменял педагогические знания. Проворочавшись всю ночь, с первыми петухами она помчалась к Саньке, печенками ощущая, что брату нужна помощь.

Так и получилось.

На улице у корпуса Санька, в одной майке и подвернутых, чтобы не намочила роса, штанах, ругаясь и ежась, застирывал что-то в тазу. На крыльце сидела, завернувшись в его робу, синяя от холода Сонька, ноги в Санькиных сапогах.

Светка переполошилась:

— Что случилось?!

Санька бросил через плечо:

— Понабрали тут! Эта ваша, умная, побоялась в сортир ночью сгонять — и вот, — и он поднял из таза мокрую простыню, показывая желтое пятно, — простыня, сорочка, весь матрац — к чертям!

— Это наглая ложь, — спокойно заявила Сонька.

Светка потащила ее на фабрику, под горячий душ, оттерла докрасна, потом завалились в общагу, так девчата, поохав, налили чаю, собрали одежды на смену. Конечно, Светка ни слова не сказала о причинах, по которым ребенок с утра оказался без сухой одежды, но все догадались, и кое-кто пошутил — по-доброму, конечно, без гадостей. Соня, которая вроде бы уже с тепла порозовела, снова побледнела, как бумага, и, аж звеня, поправила:

— Это не я.

Шутница немедленно согласилась:

— Конечно не ты. Это крикса, которая малым кровати мочит. Все ее знают, даже не сомневайся.

— Это не она, — таким же манером возразила Сонька.

— А кто ж тогда? Само вылилось?

— Узнаю, — пообещала девчонка таким тоном, что у Светки снова поджался хвост.

На обратной дороге она спросила — не без надежды, — не хочет ли Соня домой, и та объяснила:

— Мне надо быть тут. Мама работает, не надо ей мешать. — И, подумав, решив явно, что Светка заслуживает доверия, добавила: — И папа работает. Сейчас ему нельзя мешать, надо набраться сил, когда ему нужна будет моя помощь. Только ты, пожалуйста, никому.

Светка машинально пообещала, а когда дошло, переспросила:

— Папа? Что же, папа тут?

Соня с оживлением, которое у нее могло сойти за ликование, подтвердила, что да, и папа, и, чуть поколебавшись, добавила:

— И очень скоро… только никому, слышишь?

— Могила.

— Мы все — мама, папа, я — уедем отсюда далеко-далеко. В Крым. К морю.

— К морю.

— Да. Но сначала надо закончить тут дела, — объяснила Сонька, и вновь Светке стало не по себе.

Во-первых, очень она не любила, когда Сонечка начинала говорить о «делах», это с младенчества ни к чему хорошему не приводило. Во-вторых, совсем недавно таким же тоном о том же болтал Яшка. Вернувшись из рейса, потащил на радостях «на дачу», угощал яблоками, непонятно откуда взявшимися, говорил именно так: скоро уедем с тобой далеко-далеко. В Крым. К морю. Только все дела закончим.

Смысл-то предложения нравился, а вот сама ситуация — ни капли. Яшка умеет ввязываться в гнусные истории. А если с таким дурацким таинственным видом что-то обещает, значит, уже ввязался.

И очень плохо, что Сонька поминает своего таинственного, всесильного папу — не официального Палкина, сгинувшего невесть когда, невесть куда. И еще более нехорошо, что Света знала: папа не выдуманный. Есть человек, которого Сонька называла папой, причем с мала. И это был, как точно знала Светка, человек плохой.

Что же, получается, папа Соньки тут? И где? Светка не раз была в хибарке на Сосне — никого чужого там не было. И Яшка с Андреем по просьбе Эйхе ходили там крышу латать. О том, что чудак-заведующий врезался в тетку Наталью по самые линялые брови, толковали давно. Хотя ну почему добрый человек не может просто, там, ну картошки принести, окна, крыльцо подновить, крышу вот. И не это главное. Если бы там был еще кто-то, тем более муж, как бы Эйхе на порог пустили? И Яшка бы рассказал, что у Натальи вновь живет дядя Андрей.

Или потому и не рассказал, что снова темнит и во что-то ввязался?!

Было еще кое-что, что мешало и свербило, как волокно меж зубов. Тот гражданин, которого она видела с голубятни, с которым отправилась куда-то Милка, ужасно смахивал на дядю Андрея.

Конечно, тот, на дачах, был старик, молью побитый, и мало общего имел с тем сказочным королевичем, который в свое время так интересно рассказывал историю про Москву, угощал конфетами. Но было в нем нечто очень знакомое!

…Девочки дошли до лагеря, а там уже все были в сборе и принялись разбиваться на команды, чтобы играть в пионербол. Про ночное происшествие никто не вспоминал, а может, как тайно надеялись вожатые, не знал.

Сонька не смущалась, не отказалась сыграть, и получалось у нее очень хорошо. Пару раз точно спасла команду от перехода подачи, и все радовались. Ольга даже понадеялась, что пронесло, и все сейчас на радостях забудут о своих ссорах.

Сонькина команда выиграла, не пропустив ни одного мяча. Все испортила дура Шелпакова, капитан Сонькиной команды. Она протянула руку и громко поздравила:

— Спасибо, Палкина. Отстояли всухую!

Грянул гогот. Соня, светло улыбаясь, пожала руку и ничего не сказала. Что это было — капитуляция или объявление войны? Ольга об этом решила пока не думать, а Света думать боялась. Так же, как и о том, все ли ей рассказывает Яшка или, как не раз бывало, врет для того, чтобы «не волновать».

Колька Пожарский вечером пришел дежурить, Ольга отозвала его в сторонку, начала было рассказывать о происшествии, но он прервал:

— Знаю.

— Откуда… а, Санька?

Пожарский был суров, как вещий ворон:

— Отсылай Соньку к матери. И немедленно.

— Никак не возможно.

— Поздно будет, — пригрозил он, — ты ж не знаешь, на что такие вот способны. Я в ремесленной общаге нагляделся. И у нас ребята от сохи, хватает разве что темную устроить, ну ботинки к полу прибить.

— Да, но…

— Это ерунда, на это плюнь. Ты подумай о том, что у тебя тут целая Сонька, а у нее такое в голове слоями… культурными. Если ее задеть и она начнет пакостить — чертям жарко станет. Отсылай, говорю.

Оля неумело подтрунила:

— Коль, да ты, никак, боишься?

Колька вздохнул:

— Бояться-то не мне надо.

Разошлись. Колька всю ночь просидел без света, но заснуть так и не решился. Правда, все было тихо, никто с кроватей не вставал, ни скрипа, ни сопения — образцово-показательный сон.

Под утро завопили первые птахи, и Колька открыл глаза. Черт, все-таки задремал, а ведь, казалось бы, только заснул.

Вроде все тихо. Он глянул на часы — до подъема еще сорок минут с копейками, можно пойти перекурить.

Эх, что может быть замечательнее первой, самой вредной папироски натощак, на свежем воздухе? Солнце только-только пробивает сероватую дымку, а ты уже внес свой вклад в светлое будущее и можешь гулять на свиданье с подушкой и прохладной простыней, пока остальные топают по цехам.

Туман эдакий легкий стелется над травкой, а Колька сидел на крыльце, как на завалинке, ощущая легкий «пепельный» восторг. Губы горчат, но это правильная горечь — как от крепкого чая, который пьешь не для того, чтобы проснуться, а для удовольствия.

Вдох — и дым сливается с утренним воздухом. Выдох — и он исчезает, будто его и не было. Совершенство!

Плохо, конечно, что накрылся поход, к которому так готовились. Но если поразмыслить: вот скоро гудки заорут, всем на работу — а тебе нет. Значит, все-таки отпуск, и на полную катушку.

Последний раз затянувшись, Колька притушил бычок о тыльную сторону крыльца, вдохнул запах чуть подгоревшего дерева, который смешался с утренней свежестью. А тут еще по аллейке, обозначенной красными флажками — ну точно на волков охотятся, — шла, вся в солнечных зайчиках, Оля. Она тащила, нежно прижимая к себе, грея под платком, тот самый Палычев трофейный термос с полустертыми готическими буквами, с пробкой, обернутой для надежности тряпочкой. И можно поручиться, что там же, у сердца, сверток с бутербродами.

Что ж, пусть подойдет поближе, пусть полюбуется, на что он способен ради нее, увидит ввалившиеся щеки, синяки под глазами, пусть вздохнет с виноватым видом, поцелует и скажет: «Спасибо, Коля. А теперь спать».

Так и получилось, только Оля добавила еще с видимым замиранием сердца:

— Все живы?

— Конечно, — заверил он, откусывая разом полбутерброда.

Но тут из недр деревянного здания раздался громкий вой. И, шатаясь, вывалилась на крыльцо Шелпакова — как была, в ночнушке, на голове — дикое гнездо, русые колтуны стояли дыбом. Жутко тараща глаза, она умудрялась визжать так, что временами заглушала рев фабричного гудка.

— Мать твою… — пробормотал Колька, роняя бутерброд.

— Живы, говоришь? — сквозь зубы спросила Ольга.

— Оля, клянусь, всю ночь…

Но она уже кинулась отлавливать Шелпакову, которая металась по двору и верещала, как недорезанная порося. Высыпали остальные: кто свистел, кто вопил, кто ревел. По аллее неслись Светка с Настей. Колька рванул наперерез, четко, поперек корпуса, перехватил чокнутую малявку, потащил обратно в корпус, а она орала и брыкалась холодными пятками.

Колька приволок ее в палату, швырнул на койку, тряхнул так, что веснушки застучали, рявкнул:

— А ну цыц!

Та немедленно замолчала и застыла с раззявленным ртом, точно из него вывалилась горячая картофелина.

— Одевайся! Пойдем к мамаше, она вычешет.

Девчонка, икая и всхлипывая, собирала и натягивала чулки, искала платье. И тут завозились в углу, заскрипев койкой.

— Доброе утро, Коля, — вежливо поприветствовала Соня, свежая, выспавшаяся, удивленная. — А что тут вообще делается?

Колька, испытывая бешенство, вылупился на нее. Розовые щечки. Ясные глазки. Ни следа от бессонной ночи. Чистейшие тапочки у кровати.

«Ну зараза. Ну сильна», — только и мелькнуло в голове у Пожарского.

Настя, успокаивая, повела Шелпакову к фабрике, Светка принялась отлавливать и отправлять умываться-одеваться хохочущий и бесчинствующий коллектив, а на крыльце стояла, высокомерно-удивленно глядя на происходящее, Соня. Полностью одетая, на плече — полотенце, в руках — мыльница и зубная щетка. Чинно ждала, пока прекратится безобразие и можно будет спокойно, организованно, культурно отдыхать дальше.

Колька, поймав взгляд Ольги, чуть заметно кивнул в сторону девчонки, покачал головой: я говорил, мол. Ольга оскалилась и даже зубами клацнула. Пожарский, пожав плечами, отправился спать. Ну их.

Мать Шелпаковой, браковщица ОТК, обнаружив в кармане фартука дочки горсть репейников, сначала выдала ей раза по заднице, а потом решила, что проще остричь некондиционную дочь под горшок. В таком виде та и вернулась в лагерь через пару часов, потому что матери по-прежнему было некогда.

А день занимался чудесный! Было жарко-жарко, солнце припекало так, что хотелось отправиться к речке. Дети ныли, что им это и обещали, как будет тепло, но Ольга решила: не надо пока. Она, признаться, трусила и не решалась. Слова Кольки огненными письменами так и прыгали перед глазами. Было не по себе.

— Будем играть в мячик, — с фальшивым воодушевлением пригласила Светка, — умеете в «съедобное — несъедобное»?

Все выстроились в кружок, кроме Сони, которая сидела чуть поодаль, сложив на коленях ручки.

— А ты что, Палкина? — спросил Женек.

— Я, Женя, не могу, — вежливо ответила она, — я вчера о мячик пальцы ушибла.

Никто особо не переживал. Куцая Шелпакова, уже оправившись от своей беды, принялась организовывать игру, терпеливо объясняя непонятливым правила. Мяч летал из рук в руки.

— Картошка — съедобная!

— Фонарик — несъедобный!

— Ботинок — несъедобный!

— …а если его сварить?

— Иди ты!

Постепенно вошли во вкус, ловя «съедобное», причмокивали, облизывались, потирали животы. Ольга чуть расслабилась — скоро обед, как раз аппетит нагуляют.

Солнце припекало. Потные ладошки, отскоки, прыжки, броски, удары об землю — обшарпанная кирпично-красная кожа мячика все нагревалась. И вот Волька, мастерски закрутив, подал Шелпаковой целый «арбуз». Та ловко приняла, причмокнув, подкинула в воздух, поймала. И в тот момент, когда она чуть сильнее сжала его в руках, он вдруг вздулся и брызнул. Прям в лицо попало что-то желтое, противное, с вонью, которая резала глаза. По поляне пополз такой поганый запах! Шелпакова разжала руки, замахала ими, мяч плюхнулся ей под ноги, покатился, и все шарахнулись от него, как от бомбы.

Светка палочкой его потыкала, из-под кожуры мяча выступила какая-то гадость. А Шелпакова все трясла руками, вытирала их о траву.

— Пойди и как следует вымойся, — стараясь говорить спокойно, предписала Ольга.

Шелпакова побежала к ближайшему рукомойнику.

— Протух мяч, — констатировал Женек, — а вчера еще был вполне годный. Кто его убирал вчера?

— Он у меня был, — пропищала Сима, — но я мячик просто положила к игрушкам.

— А до этого?

— Ну я не знаю, валялся себе повсюду.

Вроде уже надо было идти обедать, но так густо пахло тухлым яйцом или чем-то, что нельзя нюхать дважды, что аппетита не было никакого.

Ольга, скрипя зубами, все ломала и ломала палку до тех пор, пока в руках не остался кусок не больше спички, Светка робко проговорила:

— Но Соня никуда не уходила.

Ольга свирепо спросила:

— Я что, что-то сказала?!

— Нет, но…

И тут снова в утомленном воздухе пронесся вопль и визг. И вновь показалась Шелпакова, крича, утираясь кулаками, и Светка, не сдержавшись, внезапно выдала такую грязную ругань, что Настя ужаснулась:

— Света!

Маша шла, ревя во всю глотку, и вся физиономия и руки у нее были в сине-зеленых, пакостных разводах.

— Керосин есть, — заметила Иванова. — Нужно слить с лампы.

Оля мрачно возразила:

— Еще и кожу сожжет, будет вся красная плюс желтые пятна.

— Если мылом? Щелочное есть, хозяйственное.

— Будет красная морда и синие фингалы, — со знанием дела заявил Букин, — как у батьки после получки.

И Соня с сочувствием предложила:

— Хлорочкой можно.

И так велико было отчаянье Ольги, что она спросила с надеждой:

— Что, поможет?

— Поможет, — заверила Сонька, — только фиолетовый цвет станет белым.

Отмывали ее, отмывали — и все равно так себе получилось. Пришлось надвинуть панамку и вести на обед в таком виде. Света вполголоса, но упрямо повторяла, что Сонька всегда была на виду, и Ольга слышала, как ребята шептались: «Годная вода была», «И я умывался, мыл руки», «И я, не было ничего». И гласу народа сочувственно вторила проклятая Сонька:

— Бывают такие несчастливые совпадения. Редко, но бывают.

Шелпакову отправили в деревню до конца каникул, а что устроила мама Ольге за закрытыми дверями — никто не знал. Гладкова вышла оттуда с трясущимися губами, втянутыми щеками, прямая, как швабра, и бледная, как та самая «хлорочка». Не заходя в лагерь, она промаршировала на Красную сосну — практически тем же манером, как и ее мама не так давно.

После бессонной ночи хотелось только одного: завести глаза и забыться до вечера. Но то ли нервы расшалились, то ли сердце, посаженное в лагере, принялось халтурно перегонять кровь — Андрею не спалось. Он лежал на диване, глядя в потолок, и каждый шорох за стеной отдавался в распухших мозгах.

Мерзавка Наталья отослала Соньку в какую-то богадельню для плебеев, причем с таким невинным выражением лица, с такими глазками милыми: «Андрей Николаевич, дорогой, столько работы, хлопот! Ребенок прям как беспризорный. А там и присмотр, и хорошее питание, свежий воздух, сколько угодно молока…»

И главное, так быстро она это провернула, что не успел даже с Сонькой переговорить, — просто приказала собираться и отвела за руку. А дочь отправилась, недооценил Андрей влияния мамы, очень, очень оно еще сильно.

Впрочем, он успел с таинственным видом взять у Сони обещание быть умницей и слушаться. Она потребовала уточнений:

— Кого?

Он улыбнулся:

— Ты знаешь кого, ведь верно?

Что ж, пусть небольшая, но и не призрачная победа. Как говорит враг рода человеческого: ты можешь быть хоть сто раз праведен, твои дети уже со мной. И ни черта она не изменит.

Наконец-то сон сморил, но только замелькали перед глазами, запрыгали разноцветные всполохи, принялись взрываться, отдаваясь в мозгу и затухая, — вот тут-то над головой загрохотало так, точно крыша падала.

Андрея подбросило с дивана, на лету он сцапал «вальтер», скользнул к двери, притаился. Несколько раз вздохнул, успокаиваясь, прислушался.

Так, снаружи шумно и людно, но шумят не опасно, менты бы так не грохотали. Подъехал грузовик, гремели разгружаемые листы жести, кто-то давал распоряжения, кто-то с молодецкой руганью лез на крышу. Вот прогрохотали по чердаку чужие сапоги, сквозь щели в дряхлой крыше обильно ссыпалась всякая дрянь.

«Нежирные мерзавцы, — смекнул Андрей, — топочут несильно, но этой дряхлоте много не надо, как бы не свалились на голову».

Тут, как по заказу, молодые лоси на чердаке принялись, дурачась, прыгать на досках, а те кряхтели и прогибались. Андрей на всякий случай подобрался ближе к шкафу, прикидывая, не уйти ли в «кабинет», пока не поздно. Но что-то в этих идиотах на чердаке было такое, что заставляло медлить.

Они прыгали и балагурили, точнее, из одного словеса сыпались, как горох, а второй говорил куда меньше и медленнее, точно каждый звук сверяя на правильность по словарю. Болтун басил:

— Пельмень, осторожно — крыша-то как решето, дыра на дыре.

— Была б нормальная — не перекрывали бы. Не скачи ты.

Со скрежетом и визгом протащили жесть, хмурый сказал:

— Криво. Широкую на широкую.

Снова угрожающе затрещали доски, сверху посыпалась щепа покрупнее, Князь вдавился в стену, уставив дуло вверх. Сквозь потолок и уже сквозь разобранную крышу начало проглядывать солнце.

Тут нервы Андрея не выдержали, он вышел. У стола сидела зараза Введенская, преспокойно помахивая иглой, зашивая его рубашку. Услышав шевеление, подняла свои лучистые, ласковые глазки — ну что твой ангел, мясного с рождения не едала.

— Не спится, Андрюшенька?

Он пригрозил, как бы в шутку:

— Я тебе сейчас покажу — не спится. — Указал на крышу. — Это что такое?

На его половине уже грохотало так, точно кто-то провалился в тартарары. Андрей вздрогнул, Наталья, отложив рукоделие, нарочито спокойно распрямила спину, потянулась кошкой.

— Крышу тебе перекрывают.

— Кто?!

— Ну уж не Моссовет. Эйхе.

Князь совершенно по-пролетарски погонял в ухе пальцем.

— Странное тут эхо… Кто, я спрашиваю?

Мерзавка дружелюбно пояснила:

— Так я и отвечаю: Эйхе.

— Что за комбинация случайных букв?

— Это директор дома для беспризорников.

— Плевать, кто чей директор, — вежливо сообщил Андрей, — что он тут делает?

— Так я и отвечаю: крышу перекрывает.

— Почему тебе?!

— Дырявая у нас крыша. Течет.

Князь, помолчав, спросил с сочувствием:

— Жить надоело?

Наталья, ничуть не напугавшись, попросила:

— Ох, да оставь ты. Пусть его, если жаждет.

— Что жаждет?!

— Помогать! Ты вот художникам помогал — ничего?

Князь, потеряв терпение, ухватил ее за шею, подтянул к себе, задушевно прошептал:

— Вот я тебе сейчас гортань сломаю, лебедь ты моя белая.

— Пусти, хам, — прошипела она, в точности как эта птица.

— Что он тут забыл?

— Тебе что за дело?

— Говори!

— Любовник он мой.

— Что?!

Пальцы так резко дернулись, что Наталья поняла: дело плохо.

— Да шучу я, шучу!

Андрей отпустил.

— Ф-у-у, — она потерла шею, — какой ты князь? Ты пьяный слесарь.

— То ли еще будет. То есть просто ходит и помогает?

— Ну нравлюсь я ему, вот просто ходит и помогает. Вообрази, кто-то и так делает. Просто так.

— И ничего взамен?

— Чур меня, мне и одного много. Господи, ну и манеры.

Введенская озабоченно рассматривала в зеркальце причиненные повреждения. На шее у нее, длинной, белой, в самом деле лебединой, проступали отпечатки пальцев.

В дверь хибарки постучали. Андрей, погрозив пальцем, скрылся на своей половине. Он думал: «Вот дрянь. Ну как это ей удается, все-таки вывела из себя. Из всех самых паскудных паскуд… черт!» Он зажал нос, пылища стояла густейшая. Хорошо, что он никогда ничего не оставляет в комнате, все убирает в «кабинет» — всю бы работу испакостили.

Возились, грохотали по жести и дереву молотками, но свет уже не пробивался — значит, все-таки прикрыли, может, и заканчивают. Однако как раз тогда, когда Князь успокоился, решив, что пронесло, Пельмень на чердаке оступился и, сохраняя равновесие, наступил на особо прогнившую доску брус. Нога провалилась, он рванул было в сторону, стараясь оттолкнуться от воздуха — безуспешно.

А внизу Князь со спокойствием отчаяния смотрел, как дрыгается в дыре на потолке чужой сапог. Соображал, как пристрелить тихо, куда девать трупы до темноты…

Второй, который болтун, пытался выручить из беды товарища, но тот провалился безнадежно. И наконец сдался.

— Ну во‐о-от, — протянул Пельмень и, скрежеща руками, рухнул под ноги Князю.

Как ни старался извернуться, упал плохо, прямо на спину. Лежа и задыхаясь, Пельмень хватал ртом воздух и мутными глазами вглядывался в какого-то вроде незнакомого, но точно раньше виданного типа. Яшка, свесив голову в дыру, открыл было варежку, но Князь, улыбаясь, приложил к губам дуло. Потом, дулом же указав, спросил:

— Ты Яков, так?

Обалдевший Анчутка кивнул. Князь спрятал оружие, поманил уже невооруженной рукой:

— Спускайся, не бойся. Только тихо.

…«Грохот, мат и пыль. Настоящий производственный роман». Наталья поправила волосы, половчее задрапировала шаль, прикрыв позорище на шее, пошла открывать.

Эйхе стоял на пороге, как дурак, ни цветочка, ни конфетки, в руках сетка с какими-то очередными корнеплодами и длинногорлая бутылка чего-то. Сначала Наталья удивилась, но потом успокоилась: нет, не вино, не шампанское, просто олифа.

Шутки ради Введенская решила не заговаривать первой, и гость молчал. Нормальный человек бы смущался, потел, смотрел в сторону, а этот уставился и рассматривает себе. Наталья и сама так умела смотреть — в упор, точно насквозь, только вот почему-то насквозь не получалось, глаз поневоле цеплялся за него.

Хотя, честное слово, непонятно с чего! Он же такой странно-бесцветный, обыкновенный. Росту среднего, ненамного выше нее самой, руки длинные, далеко отстают от тела, болтаются на широченных плечах. Нос коротковат, щеки впалые, челюсть вперед — но главное: какой же он белесый! Как в щелочи вываренный. Волосы такие светлые, что и бровей не видно.

Вот разве что глаза. Острые, как у наглого бандита, и темные, как сосновая смола, такие же липкие. Никак не отделаться от непрошеной ассоциации: пришел хам в уже ограбленный барский дом и присматривается — не осталось ли чего на раскулачку.

— Что вы на меня таращитесь? — весело-зло спросила Наталья.

— Добрый день.

«Господи, что за телепень!» — подумала она, а Эйхе спросил:

— Что это у вас?

— Где?

— На шее.

«Так, ничего себе». Она подняла шаль под подбородок.

— Виктор Робертович, вам следует быть деликатнее, иначе я буду вынуждена запретить вам приближаться ко мне.

— За что? — подумав, спросил он. Ох уж эта его манера говорить, ну по-черепашьи!

— За самоуправство. Я точно помню, что сказала: тут не нуждаются в вашей помощи.

— Вы не нуждаетесь?

— Нет.

— Крыша нуждается. Она течет.

— Какое вам дело до чужой крыши?

— Она не чужая, она общая.

— Давно ли?

Эйхе признался, что не желает отвечать.

— Почему?

— Вам будет неприятно это вспоминать.

— Что за намеки?!

— Пытаюсь быть деликатным, как вы предписывали.

Наталья, потерев лоб — потому что голова уже начинала побаливать, — ткнула пальцем в его ношу:

— Что за дрянь?

— Картофель.

— Зачем?

— Он ранний. Вкусный.

Введенская, отобрав бутылку, оценивающе посмотрела на этикетку.

— А олифа — нового урожая?

— У олифы нет урожая. Это защитная пропитка для дерева.

«Этому конца-краю не видно. Но ведь не выставишь с подарками».

Она, вздохнув, предложила:

— Чаю?

— Ни к чему хлопоты.

— Довольно.

Он тщательно вытер огромные сапоги, потянул с ноги… у Натальи сжалось сердце и заранее перехватило дыхание — но нет, портянки были свежайшие. И вообще, по счастью, рабочим духом от него не несло, что не могло не радовать. Ровненько, по линеечке установив сапоги, Эйхе с таким видом прошел в горницу, точно и дом сам построил, и живет тут с тех пор, да еще и уселся преспокойно на место, на котором обычно располагался Андрей.

Наталья запоздало спрятала чинимую рубашку, отодвинула стакан, убрала надкушенный кусок рафинада.

— Не знал, что вы любите сахар, — с умилением заметил Эйхе.

— Многого вы обо мне знаете.

Он признал:

— Немного. Когда злитесь, глаза у вас становятся серо-синими, как зимнее небо над Балтикой. Вы обходите трещины в асфальте. От ваших платков пахнет лавандой. Перед трудным разговором вы всегда беретесь за крест на шее, и тогда голос у вас становится твердым.

— Остановитесь, — приказала Наталья, сгоняя с губ улыбку, разлила чай, чинно держа глаза долу.

Давненько она не попадала в такие пикантные ситуации, прямо цирк. Она искренне наслаждалась. Только что-то там шумно, на крыле, где Андрей, а теперь вдруг стало тихо. «Вот угораздило их. Так, а что там такое? Перекур?»

Тот же вопрос, как оказалось, интересовал и Эйхе, и он умудрялся одновременно сверлить восхищенным взглядом женщину и прислушиваться так, что шевелились его по-волчьи заостренные уши. И даже вроде бы принюхивался, дергая ноздрями.

— Извините меня. — Поднявшись, он по-хозяйски взялся за ручку двери на половину Кати.

Наталья скомандовала:

— Сядьте. Или вы с обыском?

Эйхе безропотно повиновался, а тут как раз кстати вновь зашумела работа. Наталья перевела дух. Заведующий, выхлебав за раз полный стакан чаю и отставив его, заявил:

— Я очень много думаю о вас.

— Феноменально. И какие же думы превалируют — честные или фривольные? — Очень ей нравилось употреблять слова, которые должны были бы заставить вскипеть этот «чухонский котел».

Но он то ли дурак был набитый, то ли наоборот, понимал куда больше, чем пытался изобразить. В любом случае потребовал:

— Не перебивайте. Попытаюсь объяснить.

«Эва как», — удивилась Наталья, но и замолчала — не из покорности, конечно, из любопытства.

— Вы живете одна, в трудных условиях. С ребенком, без воды, без света.

— И что же?

— Это тяжело.

— Вполне подъемно и воспитывает характер.

— Вот опять, — пожаловался он кому-то. И замолчал.

Наталья, подождав минут сорок (так ей показалось), постучала ногтем по краю стакана. Эйхе очнулся.

— Переезжайте ко мне.

Наталья с сочувствием спросила:

— Вы с ума сошли?

— Я неверно выразился. — Он запустил пятерню в волосы.

Нерушимый офицерский пробор капитулировал, и тут вдруг выяснилось, что волосы у него есть, и густые, волнистые. Препорядочные волосы, просто ну очень светлые, клубятся, как туман над болотом. Наталья удивилась: «Экие ассоциации! Прям поэзия».

— Я предлагаю вам служебное помещение на нашей территории.

— Вы вправе распоряжаться государственными квадратами?

— Нет. Мне полагается по норме для… — мизерная заминка, — семейства.

— Ну так и поселите свое семейство. Мы при чем?

— Я вас с Соней считаю семьей.

У Натальи вырвалось совершенно искренне:

— Странно же вы ухаживаете.

Что за внутренние монологи шли в голове Эйхе — неизвестно, а итог он выдал такой:

— Ухаживают за огородом, за скотиной. Я не ухаживаю.

— Что же тогда вы делаете?

— Я вас люблю.

— Ну, довольно. Идите с миром. Мне не до глупостей.

— Вы должны стать моей женой. — Тут нахал еще и пятерню поднял и потребовал: — Погодите.

Наталья дернула бровями, но снова повиновалась — почему? Бог весть. Из интереса.

— У меня, как у латыша… да. Мало что есть. И душа. Но у вас нет еще больше. Погодите же.

И снова она промолчала.

— Соне нужен отец.

— Это-то откуда…

— Я вижу. Нужен отец, — повторил Эйхе, — а вам нужна помощь. Если вы желаете, будем жить как брат с сестрой. Но я смогу защищать вас. Помогать по закону.

— Что вы…

— Не сомневайтесь. Я вам подойду. Я надежный человек.

— Скромно.

— Спросите Сергея Акимова. Он скажет.

— Сергей Павлович?

— Я был у него штурманом.

— И что же?

— Он жив.

Укладывая в голове услышанное, Наталья вынуждена была признать: «В логике ему не откажешь. Порасспросить при случае Палыча?»

Эйхе заявил:

— Я никогда вас не обижу, никому в обиду не дам, никуда не пропаду.

Наталья вздрогнула:

— Это к чему?

На это он тоже не ответил, чуть поморщившись, завершил свою долгую речь так:

— И главное! Сделаю так, чтобы вы никогда не поднимали ничего тяжелее карандашей и кисти.

— Есть препятствие, — с сожалением сообщила Наталья.

— Слушаю.

«Прощайте, харчи и новая крыша». — И она, вздохнув, выдала чистую правду:

— Вы мне противны, Виктор Робертович. Невыносимо. Как таракан на кухне.

— Понимаю, — помедлив, заверил Эйхе.

Отставив стакан и поднявшись, он отправился к своим сапогам. Наталья с облегчением, хотя не без обиды, порадовалась: «Как все просто-то!» Однако Эйхе, весьма ловко стоя, перематывая портянки, спросил самым обыденным тоном:

— А что дрова?

— Что «дрова»?

— Дрова будут противны, если от меня? У вас мало, я думал, вам самосвал не помешает. Со складированием помогу. Как раз за лето успеют просохнуть…

И дрова были нужны до безумия, и противно было так, что кровь ударила в голову. Наталья не выдержала, нагрубила:

— Пошел вон, чухна.

Эйхе, влезши в сапоги, открыл дверь, занес ногу за порог.

— Стой.

Он послушно застыл, как перед расстрелом, не оборачиваясь. Наталья приказала:

— Забери свои подачки. И этих, — она указала пальцем вверх, — с крыши долой.

Эйхе надел фуражку и пообещал:

— Закончат — сами уйдут.

Он вышел, причем ни картошку свою раннюю, ни олифу не забрал. Было слышно, что он что-то втолковывает ребятам на крыше и они начинают куда активнее стучать и грохотать. Вроде бы стихли его шаги, но вскоре тонкий слух Натальи уловил в отдалении сухой, размеренный стук. Воровато приоткрыв дверь, она увидела причину шума и рассмеялась. Удаляясь, собирая осколки сердца, грустный хуторянин набрел на остатки дров да топор, и немедля сработал рефлекс — принялся колоть дрова.

Снова материализовался с тылу Андрей, обхватил одной рукой тоненькую талию, ладонь второй — прохладную, приятную — положил ей на лоб.

— Ох, хорошо. — Наталья, прикрыв глаза, изогнулась, запустила пальцы в его волосы, вытряхивая какую-то пыль, недовольно спросила: — Что за дрянь у тебя? Крыша свалилась?

Он утешил:

— Свалилась очередная удача.

— Какого рода?

Князь поцеловал в висок:

— Не забивай мою любимую головку. Вот этот, с топором, и есть Эйхе?

— Собственно, да. Одобряете?

— Балагур, весельчак и умница, — отшутился Князь и хотел добавить какую-то гадость, но с крыши снова начали вопить, по-другому, кого-то приветствуя, и кто-то им отвечал девчоночьим голоском.

Новый визитер пожаловал, причем знакомый непрошенным ремонтникам, раз они с ним перекликивались.

Наталья захлопнула дверь. Князь, проворчав: «Проходной двор!» — скрылся в своем убежище. Введенская услышала молодецкий посвист с крыши, и балагур Яшка закричал:

— Ну что, стоит сортир?

Оля Гладкова отвечала сдержанно-прохладно:

— На удивление.

Пельмень проворчал:

— Никакого нет удивления. Делали на совесть, хотя бы за это сказали спасибо.

— Ничего, в другом месте наверстаешь.

— Привет рабам своим передавай.

— От кого, от рвачей?

Введенская решила: «Так, пора вмешаться» — и, не дожидаясь стука, отворила дверь.

На пороге красовалась Ольга, раскрасневшаяся, глаза на лбу, злая и огорченная до ужаса.

— Заходи, Оленька, как раз чай готов.

Гладкова искренне призналась:

— Наталья Лукинична, не до чаев мне. Тут такое у нас.

— Соня?

— Да.

Ольга честно, ничего не приукрашивая, рассказала все по порядку, не умолчав и о том, что сама и дала старт этой истории. Введенской было искренне ее жалко.

«Но в данном случае — извини, Гладкова, — своя рубашка была ближе к телу», — подумала Наталья и изобразила куриное волнение с кудахтаньем:

— Оля, Оля! Да с чего вы взяли, что это Сонины проделки?

— Наталья Лукинична, ну не дура же я. Кому еще было выгодно доводить до ручки эту Шелпакову толстую?

— В целом согласна, но ведь Сонечка…

Ольга, уже не сдерживаясь, хрустнула пальцами:

— Умоляю, заберите ее хотя бы на неделю. Пусть все остынет, успокоится. Ведь деревянный же корпус! И туалет над ямой…

Честно — было стыдно. Честно — очень хотелось сказать: «Конечно, Оля, ты совершенно права, глупая была идея». И конечно, хотелось немедленно пойти и забрать дочь.

Всех-всех было жалко — и Ольгу, и тех, кто уже обидел и попытается обидеть Сонечку. Но дочери тут не место. И чтобы как-то объясниться, Наталья виновато сообщила:

— Ремонт вот у нас.

— Слышу, — подтвердила Гладкова, мрачнее тучи, — крышу перекрывают?

— Латают.

«Прости, Оленька, но моя нужда больше твоей».

Наталья, вздохнув, совершила очередную подлость:

— Прости. Никак не возможно сейчас забрать Сонечку. Ремонт и… посмотри сама, — она повела рукой, точно предлагая оценить стопки бумаг и рабочий беспорядок в целом, — ведь ни минуты свободной. Просто не успею к сроку, а не успею я — и тогда обрушится весь план, я подведу коллектив и твою маму…

Введенская проникновенно говорила самые правильные вещи, так, как умела только она. Она помнила, что ее речитатива ни один нормальный человек не выдержит более пяти минут — хоть с секундомером проверяй.

Так и получилось. Гладкова, бедная, потерла лоб, провела по глазам, как бы снимая липкую паутину, мутно как-то, вяло произнесла:

— Я понимаю, понимаю. Конечно, вы правы, а я зря паникую…

Наталья, внутренне краснея от жгучего стыда, ободрила:

— Вы же педагог первостатейный, Песталоцци знаете как свои пять пальцев. Вы вместе с Николаем справитесь… с Николаем, понимаете?

— Да-да… Извините.

Наталья проводила девушку до двери, заботливо поддерживая под локоток — ишь как ее расстроило, даже пошатывается. Вернулась к столу, подумала: «Ну граждане! Берутся образовывать детвору и безобразно расквашиваются» — и сердито проговорила:

— Черт знает что такое.

И снова Князь, вылезши из норы, поддакнул:

— Не то слово. — А сам все приглядывался к бумагам на столе.

— Что? — Наталья поспешила убрать готовые, выправленные эскизы, в которые уже были внесены все изменения.

Князь, положив руки на плечи женщины, принялся разминать их, лаская. И это было ужас как приятно, но притом опасно — шея-то совсем рядом, а пальцы у него ох какие сильные, совершенно некняжеские. И они все грубее и крепче сжимались. Совладав с собой, он полушутливо шепнул на ухо:

— А вот отправит бог твою лживую душонку в ад?

Наталья чуть приподняла ресницы, блеснув влажными глазами, полоснула, как ножом по сердцу:

— Не завидуй. Твою и в ад не примут.

Ноги Ольги не шли обратно в лагерь. И жирные, отборные кошки скребли на сердце! «Снова переоценила свои воробьиные возможности. Надо было сразу ставить условие — никаких ночевок! И были чтобы только проверенные ребята из фабричного общежития, пусть хоть сто раз хулиганье, но предсказуемые и притершиеся друг к другу. А не эта… заноза!» И нельзя бросить это все! Это только анчутки-пельмени могут, а не правильные Оли.

Но Соня эта! Умная, начитанная, развитая — и злая, злая! И притом разговор какой — вежливый, но точно с челядью, и умудряется, мизер такой, смотреть сверху вниз. Ну пусть бы просто вела себя так — можно свести к шутке. Плохо то, что остальные ребята присматриваются, удивляются: что, и так можно со взрослыми? Вот сейчас они переймут этот «опыт» — и все, катастрофа.

Пусть уж лучше пакостит Сонька — это по-детски, так можно. Главное, чтобы остальных не заражала своей анархией. «А если и то и это? Если и пакостить продолжит, и банду сколотит, восхищенных последователей? Если все ребята поймут, что и так можно — плевать на правила, обводить взрослых вокруг пальца? Ведь это так весело!»

Голова пошла кругом, Оля ухватилась за первую попавшуюся березку — этот глупый жест насмешил ее и потому успокоил.

«Погоди, Гладкова. Как это Наталья сказала: Песталоцци? В самом деле, Песталоцци… человека образуют обстоятельства — ну если поместить ее в нормальные обстоятельства, когда нос утереть будет некогда, ни минуты свободной — вот и решение! Совершенно невозможно устраивать диверсии — ни осязаемые, ни идеологические, — если ты каждую секунду чем-то занят».

Ольга отлепилась от березы, поправила косу, расправила плечи. Пошла обратно в лагерь, воспитывать.

Там, оказывается, все было тихо. Ни трупов, ни пепелищ, жужжание пчел да щебет птичек. На спортивной площадке кипела работа: октябрята, пыхтя, накрашивали инвентарь и скамейки! А сама Сонька, собственной персоной, в треуголке из газеты, придавала новый художественный смысл двери сортира. И, периодически отвлекаясь от своего участка работы, подходила к другим ребятам, поправляла — кому покажет, как ловчее кисть держать, кому — как краску накладывать. Разбирается, все-таки дочь художницы.

Глупая оптимистка Оля возрадовалась, трезвомыслящая — насторожилась. Но пока волноваться было не из-за чего: налицо коллективный труд на общее благо, в который вовлечены и асоциальные элементы. Работали все, причем у всех на головах были одинаковые наполеонки. Настя, с сияющей улыбкой, объяснила:

— Это мы научились сначала шляпы делать, потом Бутузова разжалобили и разжились красками.

Выдал скряга самую заваль, остатки всех цветов, но получалось очень весело и пятнисто. Ольга, сделав над собой усилие, улыбнулась:

— Хорошо придумали.

Светка подошла, почему-то, в отличие от своей приятельницы, мрачнее тучи:

— Это не мы.

— А кто же?

— Это идея Сони.

Хорошее настроение крякнуло и испарилось. Вот оно, началось сколачивание! Но Ольга, взяв себя в руки, весело спросила:

— А чего так похоронно? Что-то крупное в лесу сдохло?

— Пока нет, — нейтрально отозвалась Светка.

Помолчали. Снова только жужжание шмелей, щебет птиц да голосок Сони, ровный, добрый, ни капли яда:

— Не размазывай, Васютка. Сверху вниз, как учила… Снимай излишек, Симочка, краску надо беречь… Кисточки перед сменой краски промывайте как следует, а то грязь выйдет.

Все было красиво, как на картинке. Картинка, правда, была с каким-то секретом, как в разделе головоломок в «Пионере». Ольга распорядилась:

— Настюша, пора готовиться к обеду.

Иванова пошла к артели чумазых маляров, Гладкова спросила Светку:

— Что случилось?

— Ничего пока.

— Я вижу.

Светка, осознав, что не отвертеться, призналась:

— Дурак Волька шутканул.

— И что же?

— Неудачно. Соньку в сортире запер. Ну то есть дверь закрыл и снаружи задницей своей привалился. На виду у всех.

У некурящей Оли возникло ужасное желание зажать в зубах «беломорину», чиркнуть спичкой и харкнуть в траву.

«Погоди, — уговаривала она себя, — не спеши, не факт. Просто глупая шутка. Вот же они как сообща работают, и Сонька дружелюбно Вольке что-то втолковывает…»

Но Светка, точно услышав ее самоуспокоение, подлила в огонь масла:

— И с утра был разговор. Волька-дурак помянул папу Соньки, мол, если бы я твоим батькой был, давно бы тебя высек. Сонька отшутилась было: бить детей нельзя, и мама не позволит, а тот все в дурь прет: ага, потому он от вас и сбежал.

— Кто сбежал?

— Отец Сони. Который Палкин.

— К чему уточнение? Что, другой есть?

— Есть, — без улыбки подтвердила Приходько.

— Кто же?

— Князев, профессор из музея Москвы. Ты должна его помнить, царевич, как с картинки, братец Иванушка.

Ольга вздохнула:

— Охота тебе сплетни пересказывать? Нехорошо.

— Нехорошо, ага. Ты вот за Сонькой следи, а то выйдет нехорошо. Обозвали княжну дочкой холопа. Ты бы видела ее физию.

Гладкова открыла было рот, чтобы отшутиться, пожурить, наставить, — и закрыла. Потому как Светка дело говорила. Она-то из них всех Соньку знала получше других, с пеленок за ней присматривала и уж наверняка просто так болтать не станет.

Но то ли Светка все-таки сгущала краски, то ли как-то само собой все устроилось — за всю дневную смену ничегошеньки не стряслось. Все с аппетитом пообедали, после образцово-показательно поспали, поиграли в мяч в стороне от сохнущей площадки. Причем Палкина и Волька играли в одной команде и, надо признать, орудовали в паре отменно. Зародилась надежда на то, что нечего раздувать из мухи слона, вместе поработали, поиграли, наверняка уже все прощено и забыто. Да и мало ли, кто что брякнул! И не Вольке выступать, у него вообще отец запойный.

И все-таки, передавая вечером Кольке смену, Оля выложила ему все и заставила дать самую страшную клятву в том, что он с Соньки глаз не спустит. Колька, щелкнув по зубу ногтем, побожился:

— Век свободы не видать. — И сплавил домой эту дерганую. А то без нее неясно, на кого тут смотреть.

Но чисто на всякий случай прокинул Колька лампочку-времянку внутрь сортира, который по воле обиженного Пельменя так и не был охвачен освещением. То есть охвачен, но снаружи, фонарем на столбе, а внутри было темно. А когда поклялся глаз не сводить с Соньки, надо, чтобы было освещено везде, лучше — прожекторами!

…Волька Букин почему-то проснулся среди ночи. Было тихо, только где-то стрекотал сверчок, и мерно гудели цеха фабрики. Поежившись от сквозняка, который невесть как пробирался под одеяло, мальчишка завернулся получше и попытался снова уснуть. Но тут выяснилась еще одна напасть. Зря он вчера употребил немытое яблоко. Или руки не помыл перед едой? В любом случае пузо урчало, и его содержимое требовало немедленного выхода. Понимая, что промедление может привести к позору, Волька встал, набросил рубашку, влез босыми ногами в ботинки и пошлепал по коридору на улицу.

В коридоре было тихо, поскрипывали под легкими шагами половицы, лежали серебристыми половичками блики из окон. В комнате дежурного горел свет, но было тихо — заглянув туда, Волька увидел, что Колька спит. Хотелось его разбудить, чтобы проводил, но было стыдно — большой мужик, а все темноты боится. Поэтому дома мама ставила ему за ширму ночной горшок, чтобы ему не выходить ночью в уличный нужник (это была страшная тайна). Темноты Волька в самом деле боялся до такой степени, что даже ходил по ней, зажмурив глаза.

От этого легче не становилось: скрип пола под собственными ногами казался чужим скрипом, как будто кто-то крался за ним следом, а то и из-под досок, с другой стороны, прям головой вниз, ногами кверху. В воздухе пахло смолой, свежей краской и, казалось, носились туда-сюда чужие сны.

Волька заставил себя открыть глаза, смело толкнул дверь, вышел на улицу. Сразу от травы, вверх по ногам, ударил и пополз холод. Пацан, зажав зачем-то рубашку у горла — хотя стыли ноги и все, что снизу, — храбро пошагал, взяв курс на сортир. Вот же он, рукой подать. И вообще по-дурацки бояться! Ведь совсем недавно, несколько часов назад, смеялись тут, вазюкая кисточками, хозяйничали. Ничего ж не изменилось, просто потемнело.

Сортир стоял перед ним, точно чего-то выжидая. Казалось, его дверь — вроде бы недавно навешанная, но уже перекошенная — специально открылась, как беззубая пасть, ухмыляясь, насмешничая: что, мол? Струсил? И какой смрад оттуда шел, как из погреба, только вонючий. Волька помнил, как давным-давно в родной станице вскрывали подпол в доме, из которого они бежали, спасаясь от фрицев. А те устроили в их добротном пятистенке свой подлый штаб, гестапо, и скидывали замученных прям туда. Когда начали вынимать тех, кто там, батька первый раз приложился к горилке, до того в рот не брал — и вот, пристрастился.

Давно это случилось, а папка до сих пор пил, а Волька — боялся и подполов, и темноты, и запахов вот этих. Но мужик он или нет? Он решительно взялся за ручку, потянул на себя и, не выдержав, зажмурился и зашарил рукой по стене. Волька же помнил: Колька Пожарский пробрасывал сюда свет, пристроил на крюк лампочку Ильича и специально сделал выключатель на уровне детского роста…

Вот и он, нащупал, ага… Волька щелкнул раз, другой — но сквозь полуприкрытые веки накатывала тьма — густая, как была. Волька все щелкал и щелкал, а света не прибавлялось. А живот уже не просто заявлял о себе, то, что в нем, уже прямо-таки направилось на выход, самостоятельно, не дожидаясь позволения. Волька решился, быстро, воровато открыл глаза, отворил дверь, вошел и зажмурился, как всегда. Открыл глаза — и сразу закрыл. Занес ногу — и тут как будто что-то дернуло, где-то на полпути до пола Волька все-таки глянул на пол. Ай! Прямо под ногами была та самая ужасная глубокая дыра! Зияла черная, как смола, бездонная, блестевшая странным, жирным бликом. Ни краев, ни дна, только зловонная яма.

Волька, на полпути остановившись, отвел ногу, чтобы перешагнуть эту страшную дыру — и тут нога внезапно ухнула вниз. Провалилась, увлекая за собой все легкое щуплое тело. Вонь ударила в лицо, он задрал голову, как утопающий, а полтела уже было там, в темном вонючем провале. Волька хватался руками, но влажные края доски, затоптанные, загаженные, скользили. Мальчик верещал, как заяц, бултыхаясь над бездной, где что-то булькало, пузырилось, воняло, и казалось, что кто-то поднимается оттуда, из жидкого ада.

— У-у-у-у! А-а-а-а! — Он все цеплялся, и все скользил.

Но тут сильнючая ручища ухватила его за рубашку, потянула вверх. Ворот душил, но Волька провис счастливым щенком, доверившись той руке.

Колька, злой, сонный, растрепанный, в одних подштанниках, выволок мальчишку из сортира, бросил на траву и заорал:

— Ты что?! Совсем без глаз?! Куда?!

Волька, хватая ртом чистый холодный воздух, захлебывался благодарными соплями, бормотал умиленно, пытаясь объяснить, оправдаться перед спасителем:

— Я… ик! Я не видел. Я… думал…

Он лепетал, лепетал, а потом притих, осознав, что его не слушают. Колька, зачем-то распахнув дверь, смотрел тупо внутрь, также напрасно щелкая неработающим выключателем. Потом сел, повозил пальцами по дощатому настилу у порога.

— Краска, — проскрежетал он, — краска, твою ж…

Лежала на деревянном полу клякса. Черная, блестящая, точно намасленная. Не отличишь от той самой дыры над отхожим местом. Колька даже не понял сначала, провел пальцем по фальшивке — да, нарисованная дыра. Нет, это не грязь, не деготь, не случайно кто-то что пролил. Это нарисовано, и нарисовано так похоже, что не отличишь от настоящей дыры над вонючей ямой.

Колька, кипя от гнева, поднялся, медленно огляделся — лампочка, которую он повесил этим вечером, на месте. И выключатель, вот он. И провод к нему ведет… Колька повозил пальцем и, не сдержавшись, выругался. Оторвано.

«Сонька. Падлюка. Обвела вокруг пальца, хорек скрипучий».

Он вышел. Волька уже поднялся и стоял навытяжку, глаза круглые, по щекам льются слезы, на трусах расплывается мокрое пятно. Колька дернул себя за волосы.

— Пошли, отмоем тебя. — И ободрил: — Не боись. Не скажу никому.

…Отмывая дрожащего пацаненка в холодной воде, Колька постепенно тоже остыл. Возникло четкое, твердое убеждение в том, что делать нельзя и что делать можно. Нельзя орать, угрожать, стыдить нельзя тоже.

А что же можно-то? Что-то же надо делать, иначе беда.

И не в том дело, что очередной глупый Волька ухнет в выгребную яму, — найдутся люди, помогут и вытащат, — а в том, что погибнет Сонька. Умная, талантливая, добрая девчонка погибнет. И что самое страшное, не одна. Одной скучно, компания нужна. И она обязательно ее сколотит — Колька помнил, как строптивая сеструха Наташка ходила за Сонькой, которая ее куда младше. Как телок, ловя каждое слово. А теперь Сонька мало того, что подросла, еще и поумнела, и проявляются у нее такие организаторские таланты, что становится не по себе.

Колька отвел Вольку в палату, уложил на койку, завернул получше в одеяло, отправился к Соньке — точно к себе, прежнему, военного образца. Все еще голодному, злому и, как загнанная крыса, готовому на все.

Стараясь не стучать пятками, Колька прошел по коридору, зашел в девчоночью палату. Косичек в лагере стало куда больше, аж на две комнаты-палаты.

Сонька занимала козырное место у окна — в авторитете девица.

«Делает вид, что спит. Ну да. Вон глазенапы так и мечутся». Колька подошел к окну, быстро осмотрел фрамуги — так и есть. Вскрыты и аккуратно пристроены на месте. Открывала, и не раз.

В палате все вроде бы спали. Колька опустился на корточки, так, чтобы его лицо было напротив Сониной мордочки, проговорил:

— Со-о-онь. Ты же не спишь, я знаю.

Видно было, как затанцевали глаза под веками, хотя они и были по-прежнему плотно сжаты.

— Да брось ты. Не спишь, не спишь, я знаю. Ты молодец, дельно придумала, и дыра как настоящая.

Молчание и сопение. Показалось или уголки рта дернулись?

— Ну дурачься на здоровье, мне и не надо, чтобы ты отвечала. Просто слушай.

Само собой, Сонька не ответила. Но и не отвернулась.

— Я ж знаю, что это ты подстроила. Знаю почему. Знаю я, что это такое, когда отца поносят, сам за такое морды чистил.

— Правда? — не открывая глаз, почти неслышно спросила она.

— Кого хочешь спроси. Пошли поговорим.

Сонька, поднявшись, посидела, испытующе посверлила глазом и, решившись, потянулась за платьем. Колька, все правильно поняв, вышел из палаты, сделав знак — жду, мол.

Он отправился в свой дежурный закуток, сел у стола. Долго, очень долго не было ничего слышно. Что, просчитался? Ушла опять пакостить? Но нет, век спустя, но все же чуть заскрипели под легкими шагами половицы, и появилась Сонька.

— Я тут, — зачем-то уточнила она, — продолжай.

«Смотрите на нее. От горшка два вершка, а велит — и ты делаешь». Но сейчас было не до гордостей. Колька, совершая невозможное — тщательно обдумывая слова и не делая пауз, заговорил:

— Я сказать хочу: всех дураков в сортирах не перетопишь. Ну отобьешь у одного, второго желание отца позорить — другие найдут, к чему прицепиться и что оплевать. А как по сопатке получат, то наябедничают и ты виновата будешь.

— Плевать.

— Это сейчас плевать. А подрастешь — можно и в тюрягу угодить.

— Я не боюсь.

— Я знаю. Только зачем так, если можно по-другому?

— А как можно? — спросила Сонька, прищурила глазки — такие синие, красивые, в окружении таких густых и почему-то темных ресниц.

Сама белая, как облачко, а брови и ресницы темные, как сажей наведенные. «В кого она, у тетки Натальи не так, — почему-то вспомнил Колька, — а у Палкина?» Но Ивана Палкина он не помнил, давно это было.

Так, сейчас не об этом. Сей секунд придумать, как можно-то, по-другому… И Колька ляпнул то, что первое пришло на ум, и совершенно не то, что хотел:

— Ты приручи, как собак кусачих. Помирись. Угости.

— Если их другие угостят жирнее…

— Могут и не угостить. И тебе что за дело? Тебе надо, чтобы заткнулись и в покое оставили, — вот так и проще, и меньше хлопот. А то и репьи собери, и марганцовки-зеленки натырь, и краску на них потрать…

— Это кузбасс-лак, — поправила Сонька, — блестит, дает глубину, воняет.

Колька замолчал. Молчала и девчонка. Долго, точно соображая, и все-таки улыбнулась, криво, но от души, и наконец одобрила:

— Ладно, я буду по-другому. Ты, Пожарский, правду говоришь, как папа. — Она кивнула и, развернувшись, отправилась досыпать.

Колька чуть перевел дух — вроде прокатило? Правда, не до конца понятно: что она будет «по-другому» делать? Травить пирогами?

Ну он хотя бы что-то сделал. Мудреная девка. И что это у нее за «папа», который еще и говорит, ведь Колька палкинский череп самолично в руках держал, как чертов Гамлет.

Но соображать уже не было никаких сил.

…Наутро Ольга растолкала Кольку, заявившись ни свет ни заря, глаза обведены синим, нос дергается, как у кролика.

— Спишь?!

— Сплю, а что? Иди и пересчитай, все головы на месте.

— Да нет, я верю, — соврала Гладкова. Но конечно же, пересчитала октябрят, только после этого и успокоилась.

— Ну как? — спросил Колька, подмигивая.

— Все хорошо, — сонно отозвалась она, — вот только это… в воскресенье ребята, у которых родители брошены на самый горячий участок, останутся в лагере.

И смолкла. У Кольки сердце сжалось. Жалко ее было, ну просто до слез. Как измучилась, бедная. Он давно уж не заводил разговоров о том, чтобы сходить куда-нибудь в парк, в кино, съездить в воскресенье к Пожарским, как заведено.

Но и сам он постоянно сидеть тут, как привязанный, не мог — мать расстроится, Наташка начнет кукситься, отец… а вот по отцу Колька сам скучает. К тому же разговор с Сонькой всколыхнул такие воспоминания, что захотелось немедленно встретиться, сесть за стол, покурить втихаря на балконе, помолчать — в общем, убедиться в том, что все плохое позади и сейчас все исключительно хорошо.

Понятно, что Ольга ждет от него бо́льшей помощи, но он не может. Ждут в другом месте. Поскольку прямая просьба не прозвучала, Колька с чистым сердцем распрощался и решил: «Куплю ей что-нибудь в центре. Подарок такой, чтобы прям дух захватывало».

Пока что воскресенье выходило невеселое. Обычно Колька, отоспавшись, летел на станцию, выгружался в центре родного города, а он всегда встречал, как после долгой разлуки. Потом трамвай доставлял его почти что к подъезду. Взлететь на несколько пролетов вверх — а там уж мама, отец, Наташка, стол накрытый. И даже если Оли с ними не было — случалось такое, — она все равно как будто была с ними. Мама даже не спрашивала, как у нее дела, как будто точно знала, что все хорошо. И чтобы было еще лучше, обязательно заворачивала с собой какие-нибудь вкусные вещи, гостинцы для Оли.

Палыч теперь на руководстве, и совершенно некогда ему проявлять свои поварские таланты. Однажды мама даже попыталась банку борща с собой передать, мол, разогреет, поест. Колька отказался, конечно, со смехом поведал Ольге, а она так расчувствовалась, что чуть не разрыдалась.

Бедная, бедная. Нервы ни к черту. Неужели Верка не понимает, что родная дочь скоро в петлю полезет? Совесть язвила: «А ты-то? Ты-то понимаешь? Сам при первом удобном случае рад свинтить, и пусть другие разбираются, раз не попросили, — та же Ольга».

Колька попытался совесть урезонить: как же, вот, поговорил с Сонькой, все порешал. И тогда совесть, червь неусыпающий, набросилась с новой силой: «Порешал ты, как же. Скажи лучше — идею подал, новую, свежую! То-то она чуть не ручки потирала! Тут уже не детский сад с репьями и прочей шушарой, это какой же простор для ее гнилой натуры!»

Так, все. Колька упрямо уставился в окно поезда, вырывая каждую мысль, пришедшую в голову, точно нарождающиеся сорняки.

Москва — вся в золотых бликах, зеленых, свежих деревьях, залитая светом, казалась ему теперь чужой, картонной, нарисованной. Точно попал в глупый кинофильм, где все выкаблучиваются, что счастливы и все хорошо, хотя и дураку видно, что за кадром война, беда, голод. Мелкие дураки с насыпи машут ладошками, какие-то машины гудят, как идиоты, на переезде, а напротив сидит тип в шляпе и жрет свое дурацкое мороженое.

Все кругом какие-то веселые, а он весь червивый, кишмя кишат внутри мысли, одна другой гаже и многоголовей.

«Что я наделал?! Зачем завел этот разговор? Треснул бы по шее, с кровати за ухо поднял бы да отволок домой — пусть попробуют что сказать! А так решил своим прикинуться — и надоумил, а на что — кто ее теперь знает?!»

Как же Сонька внимательно выслушала, улыбнулась удовлетворенно, точно услышав то, что хотела услышать. Будто получила благословение еще от одного человека, заслуживающего того, чтобы его слушать. Что она теперь, пойдет «корм» покупать? Пироги, пряники, подарки…

В животе, казалось, все замерзло. Вспомнилось, как Светка Приходько по наущению одной мерзавки травила военнопленного, с которым они даже дружили. Светка добрая — и то пошла да всыпала в соль крысиного яду. А недобрая Сонька — что она может натворить?

Мысль была до такой степени дикой, уродливой и страшной, что он не выдержал — голову обхватил и застонал. Тетка с авоськой картошки, сидевшая рядом, пересела. Колька уставился в грязный пол. Голова была тяжелая, как камень. Перед глазами маячила Сонька со своей улыбочкой, в ушах повторялось, как заевшая пластинка: «буду по-другому», «правду говоришь», «как папа».

«Да что у нее там, в пустом котелке?! Какие голоса она там слышит? Откуда с ней папа говорит, погибший сто лет назад?!» Палкин погиб, сгинул — это Колька знал твердо. Была робкая надежда: «А может, она просто больная? Бывают же такие, с голосами в голове».

Ну нет, она нормальнее его, просто злая и опасная, а теперь еще осознавшая свою безнаказанность, увидевшая новый способ издеваться над людьми — подчинять, дергать за веревочки.

Да не может ребенок, девочка, в самом деле так себя вести! И не была она такой — она была умной и хорошей, они с Наташкой крепко дружили, и единственное, что могли натворить, — сбежать гулять, не сказавши адреса. Что с ней случилось?

Тут его легонько толкнули промеж лопаток, поинтересовались, не подвинется ли товарищ, поскольку конечная.

Конечная, точно. Совсем конечная.

И что делать-то? Тут вдруг вспыхнуло в мыслях, как лампочка с буквами в метро, как выход: очисти голову от мыслей. «Во, точно. Выкинешь все из чайника — и руки перестанут трястись», — обрадовался Колька и тотчас увял, потому что вспомнил, откуда взялась эта идея: это любимый совет Германа Вакарчука, врага без дураков, фашиста, карателя и убийцы. Враг учил такому, что помогает и годы спустя, а он, правильный Колька, такое всеял в голову испорченной девчонке, что теперь сам трясется — что-то вырастет?

И все-таки голову Колька очистил и внешне исправно побывал у родных в гостях, улыбался и рассказывал о житье-бытье (и о лагере) в самом юморном свете. Наташка хохотала, радуясь за успехи и Кольки, и своей обожаемой Соньки, мама улыбалась и отец.

А ближе к вечеру, собираясь восвояси, Колька спохватился: вот пустоголовый! Подарок-то Ольге! Он глянул на часы — ну все теперь, нигде не купить. Надо было сразу ехать за «Педагогической поэмой» на Кузнецкий или на Тверскую за пирожными.

Вот неясно, что там мама уловила без слов, только она, оставив сборы пищепродуктов «с собой», с таинственным видом отозвала сыночка в комнату и вручила удивительную коробочку из лакового невесомого, мятного какого-то картона. На крышечке — море и корабль, золотистая надпись «Приморье». Колька, отщелкнув крышечку-клапан, обалдел: внутри была удивительная удлиненная бутылочка, слегка зауженная, зеленоватая — в точности как морская капля, замершая в полете, даже легкие пузырьки застыли внутри.

— Что это, мама? — с благоговением спросил он.

Мама, ужасно довольная, охотно пояснила:

— Папе привезли из Хабаровска, а мне они точно не подойдут.

— Почему?

— А сам понюхай. — И бестрепетной рукой открыла драгоценную пробочку.

Ох. У Кольки дух захватило: запах еще не выпущен — а уже голова закружилась от свежести и какого-то простора, что ли. Как будто стоишь утром на берегу настоящего океана и вдыхаешь запах бриза, соткавшегося прямо из утренней прохлады…

— Оле, — предписала мама. — Для нее.

Ну и пироги, конечно, всучила, не без этого. Вот так все и решилось, на пустую голову. Вот бы все так решалось!

Направляясь на вокзал, Колька, чтобы ободриться еще раз, бережно достал коробочку с удивительными духами, не смея открыть флакон, просто потянул носом чудодейственный запах. И надулся жизнелюбием, ощущая себя воздушным шаром, рвущимся в голубые небеса.

Чудеса не завершались: прибыв на вокзал и сойдя с трамвая, Пожарский вдруг увидел новую вывеску: «Кафе “Москонторторг”». Чувствуя фарт, он сообразил: раз «торт» — должны быть и пирожные. Вошел и снова обалдел.

Аромат приморских духов, должно быть, перенес куда-то в дальние страны. С высоких, бесконечных потолков струился золотистый, шанхайский свет, мерцали южными звездами огоньки в хрустальных плафонах, лежали набережными мраморные столешницы, выскобленные до блеска, сияли ледяным блеском отдраенные стекла витрин — а за ними!.. О-о-о… Вот это да. Корзинки маленькие, золотистые, с кружевным краем, наполненные ярко-красной благодатью, невесомые безе, белоснежные облака, тронешь — развеются, как сон. Невиданные торты, крошечные, на укус, но точно известно — после этого никогда не станешь прежним.

Царица этого всего — красивая, в крахмальной кружевной короне на голове — с веселым изумлением спросила:

— Вы ко мне, молодой человек? У нас закрыто на спецобслуживание.

Колька моментально севшим голосом просипел:

— А можно мне… пирожные?

— Проголодались? — заботливо уточнила царица, и ее черные глаза заискрились от смеха.

— Мне того… в подарок.

Точно, фарт не оставлял. Царица, сохраняя вид строгий и неприступный, быстро выколотила из ошалевшего клиента признание в любви к одному эклеру, двум безе и кусочку торта, все это упаковала в коробочку и перевязала обычным шпагатом так, что он был красивее любой атласной ленты. Колька уже стоял с деньгами наготове, точно умоляя забрать их у него, обменять презренные бумажки на ожившую сказку. Царица поблагодарила за покупку и пригласила заходить еще, только в подходящее время. Колька заверил, что придет обязательно, и поплыл, не касаясь пола ногами, к выходу.

В двери парень столкнулся с группой товарищей, которых, видимо, и ждали. Такие все седые, строгие, кто-то с портфелями, переговаривались, продолжая обсуждение:

— Если мы перекроем участок на два часа, успеем ли заменить стрелочный перевод?

— Да, товарищ Смирнов, если подключим бригаду с Савеловского.

— Оформляйте, и чтобы на завтра прислали свежие графики…

Колька заметался, прижимая драгоценную коробочку к груди, попытался пробраться по стеночке, но тут один, самый важный и насупленный, в роговых очках, пронзил его ястребиным глазом, строго спросил:

— Вы ко мне?

— Нет, я это…

Но тот уже шел к другой исторической ситуации, все тоже следовали за ним. И лишь один, чернявый, с большим носом, в форме без погон, походя сунул Кольке в карманы — руки у парня были заняты — два огромных апельсина.

Только вывалившись из чудо-царства и отдышавшись, Колька вспомнил, что забыл даже спасибо сказать. Он обернулся: поздно, двери уже были закрыты, и висит табличка: «Спецобслуживание».

— Ох, товарищи, — только и выдохнул Колька, ощущая, что счастье внутри просто не помещается.

…Путешествие по волшебной стране, где голова пуста, желания исполняются, а первые встречные дарят апельсины, закончилось так.

В ожидании поезда пассажиры занимались кто чем: кто искал билеты, которые только что были в руках, кто оттаскивал своих сорванцов от края платформы, когда они впивались взглядами в сумерки, выглядывая состав.

Колька с полными карманами и руками сокровищ стоял на перроне и витал в облаках. Воздух был плотным от запахов креозота, дизеля, кое-чего неаппетитного и головокружительного аромата жареного лука и картошки. Последние райские ароматы распространяла укутанная, как на чайник, тетка. Она как будто просто так сидела на собственной табуретке и как бы между прочим что-то выдавала торопившимся гражданам в обмен на мелочь. Свертки она извлекала откуда-то из-под себя. По всему видать, это была авторитетная гражданка, давно наработавшая уважение и клиентуру, не нуждавшаяся в рекламе. Не то что другие, которые или нахально вопят противными голосами, или бумажки глупые пришпиливают: тушеные котята по рублю.

Слава теткина была не дутой: Колька, сытый по горло, да еще с интеллигентными пирожными в руках, понял, что сейчас захлебнется слюнями. Однако тут он увидел то, от чего желудок сжался, стало не до пирогов: к тетке подвалила Сонька.

Ну началось. Колька мигом отвернулся, чтобы сразу не узнала, и, чуть ли не затылком вперед, подбирался все ближе. Встал на якорь за какой-то бабулей с авоськой, наблюдал. Сонька сказала:

— Пожалуйста, мне на все. — И протянула руку, в которой, должно быть, скрывалась бумажная деньга.

Торговка спросила:

— Что тебе на все, деточка?

— Пироги. На все.

Торговка забрала деньги, полезла в свое хранилище, но вдруг притормозила, разжала пальцы, расправила на ладони червонец. Несомненный, новехонький червонец, который тетку не восхитил. Она ухватила Соньку за рукав, подтянула к себе:

— Откуда у тебя это?

Сонька, ничуть не испугавшись, приподняла бровь:

— Допустим, папа дал.

— Папа. И кто у нас папа?

— Пустите.

— Я тебе сейчас дам — «пустите». Вот сейчас за ухо оттащу в милицию!

— О чем вы?

Торговка шлепнула ее по носу десяткой:

— Вот об этом! Откуда он у тебя, отвечай!

Сонька, как будто что-то сообразив, принялась вырываться. А вокруг, хотя поезд был на подходе, собирался народ. Бабуля с авоськой деловито спросила:

— Снова фальшивые? У одной вчера в кооперативе такую же не приняли.

Девица в платке укорила:

— Что вы городите, слушать стыдно! Ребенок же!

— Откуда-откуда, — ворчал старикашка с острым носом, — небось из Берлина и везут. Хозяйство народное подрывать.

Поезд уже приближался, грохоча, и в ушах попеременно гудели то голоса, то состав: «Уже третий раз за месяц проверяют кассы», «Герои наши летчики в Германии нахватались», «Кассиршу за такой забрали, за недостачу».

Колька понял: кранты. Но тут засвистел недалекий постовой, торговка дернулась, Сонька вырвала рукав, и Колька, ухватив ее сперва за шкирку, подцепил подмышки и втащил в подоспевший вагон.

Сгоряча он проволок ее на руках три вагона, хотя было незачем: никто не преследует, грохоча сапогами, пули не свистят над головой. Колька отпустил Соньку, пытался отдышаться, бестолково хлопая себя по карманам. Пирожные-то того, остались где-то там, на пахучем перроне.

Палкина, поправив свои туалеты, стояла теперь как ни в чем не бывало и платочком оттирала руки, особое внимание уделяя правой, с брызгами чернил. Выражение на физии такое спокойное, высокомерное — ну как тут было сдержаться?

— Дура! — воскликнул Колька и, развернув девчонку, треснул ее от души по заднице, с огромным удовольствием, раз, другой, третий. Только тогда Палкина разревелась.

…Наконец оба успокоились. Сонька, все еще хлюпая носом, снова приняла обычный надутый и умный вид, Колька, придя в себя после утраты драгоценных пирожных, свирепо приказал:

— Давай сюда.

Та попробовала повалять дурака:

— Что давать?

— Еще? — только и спросил он, и тотчас из кармана девчонки появился еще один червонец.

Колька огляделся: народ внимания на них не обращал. Может, те, что с платформы, не поехали или помещались в других вагонах. Он быстро осмотрел деньгу: «Да червонец как червонец. Все напридумывала тетка… Новенький то да, и видно, что специально его намяли. Да и вот, значки какие-то на просвет…» И все-таки что-то было не так. Ильич, что ли? Как-то не так он смотрел, глаз, что ли, косит.

«Да ну, ерунда какая-то», — подумал он, но все-таки не решился вернуть купюру. Ясно, что деньги, но ей безопаснее без них.

— Откуда?

Сонька, уже придя в себя, подняла темную бровь, красноречиво дернула ртом. Не скажет, значит. «Что это, неужто Наталья снова дурит? Да нет, не может быть. Даже если бы и мутила что, Соньку бы не пустила рисковать. Кто тогда?..»

Зудела, как пьяный шмель, слышанная на перроне бабская болтовня. Колька сердито мотнул головой, избавляясь от наваждения.

— Слушай сюда. На этот раз, так и быть, никому ничего не скажу, но чтобы больше ничего подобного…

Сонька прервала:

— Иначе что?

— Выдеру по-настоящему, — пообещал Колька, но потом решил объяснить: — Видишь ли, был у меня друг, благородный и очень обиженный человек.

— На кого обиженный? — прервала она.

— На государство наше, — прямо, как взрослой, объяснил он, — отца его ни за что наказали, и сам он с детства за решеткой сидел.

— Ни за что?

Колька пожал плечами, Сонька приказала:

— Продолжай.

— Так вот, мой друг не терпел никакой несправедливости и решил сам исправлять все. Потом решил, что можно самому грабить то, что награбили другие, и раздавать. Понятно объясняю?

— Дальше.

— Дальше — все. Он погиб из-за того, что я его не остановил. Но он был взрослый человек, и это было трудно — его остановить. С тобой я слажу, уж поверь.

— Ой?

Сонька прищурилась, но Колька повторил, просто и убежденно:

— Справлюсь. Даже если придется тебя на цепь посадить. Я так думаю, что дядя Миша так бы и поступил.

О, проняло. Задрожали губы, глаза округлились, пропала с лица мерзкая взрослая маска — а как иначе. Сонька дядьку обожает. Но она мигом оправилась и сказала делано спокойно:

— Миша слишком добрый, потому часто поступал глупо.

Это было самое гнусное, что было сказано. Это не Сонька говорила, а какой-то гад, влезший в ее голову и все там испоганивший. Аж руки зачесались ему вмазать, но это означало прежде всего вмазать Соньке, и Колька сдержанно напомнил:

— Я сказал — ты слышала. И домой провожу. — И, увидев, что назрели какие-то возражения, просто показал кулак. Доходит лучше сотни слов.

…Сонька вновь принялась играть в молчанку, но Кольку это устраивало: как раз молчать он мог долго и с удовольствием. Шли они с платформы на Красную сосну, парень покуривал, тоскуя по утраченным пирожным, радуясь, что хоть мамины гостинцы остались целы. В особенности этот ветер дальних странствий во флаконе… да! И золотистые чудо-апельсины. Поколебавшись — не будет ли это выглядеть как подкуп? — Колька все-таки вручил один Соньке. И оттаял, увидев, как она обрадовалась, — в точности как обычная девчонка, даже залопотала:

— Ой, и Миша всегда приносил. — Но, спохватившись, чинно поблагодарила.

Хотела она сразу воткнуть зубы в пористую, брызгающую кожуру, но Колька не позволил:

— Руки вымоешь — тогда.

В общем, так и дошли, не друзья еще, но уже точно не враги.

У дома на Красной сосне творились великие дела. Было светло как днем! И оживленно. По крыше ползали Анчутка и Пельмень, бодро работая. Лишь небольшой участок остался покрыт ржавой жестянкой, а остальное сияло жестянкой новехонькой.

Все сияло — потому что со старого столба по округе разливался всамделишный электрический свет. На столб взбирался на «когтях» Эйхе, и, как только он преодолел полпути, из хибарки вынесло легким ветром тетку Наталью. Взмахнув шалью, как птица крыльями, она чего-то требовала, можно сказать скандаля. Колька подумал вслух:

— Со столба сгоняет, что ли?

Сонька подтвердила снисходительно, не без презрения:

— Опасается. Контуженный. Голова завертится — и он плюхнется.

— Ей-то что?

Девчонка дернула плечами, мол, ей ничего, а что до мамы — это ее дело.

Когда они приблизились, Эйхе уже завершил работу и вполне ловко спустился. Целый и невредимый, снимая рукавицы, он ставил Наталью в известность:

— Проводку по дому сделаю завтра. Провода, правда, бэ-у, но при аккуратном обращении еще прослужат…

Введенская твердо сказала:

— Нет, не сделаете. Вы будете мешать.

— Хорошо, я не буду мешать. Рубцов сделает, — невозмутимо сообщил заведующий, — он полегче и потише. Андрей!

— Я! — отозвался с крыши Пельмень.

— Пожалуйста, завтра сделай разводку по этому вот дому.

Помешкав, Пельмень отозвался:

— Есть.

Анчутка же, увидев гостей, свистнул и помахал рукой.

Наталья закончила что-то выговаривать Эйхе — причем тот, склонив голову, вытирал руки платком и совершенно определенно не слушал, — увидев Кольку и Соню, улыбнулась:

— Долго же ты гуляла. Я уж начала волноваться. Ты, Коля, где ее выловил?

— Да вот, — начал было Колька, но, краем глаза уловив характерное для Соньки трепыхание, сказал не то, что хотел: — …случайно. Думаю: темно у вас, провожу, а тут прям электрификация. Что ж ты, Соня, и не сказала, дошла бы и сама.

— Я не знала.

Наталья, улыбаясь, призналась:

— Никто не знал. Все у них, — она кивнула в сторону дома, — сюрпризами! Вот, электричество нам восстановили.

Заведующий, подойдя, протянул Кольке руку, поприветствовал, клацая, точно затвором:

— Добрый вечер.

Колька руку пожал, хотя с неохотой. Эйхе этот ему не нравился. Мутный он какой-то, себе на уме, ни с кем не сходится, химичит, сам пилит, красит, ремонтирует. Летал он с Палычем, тот его отстаивает даже перед Веркой, та заведующего ненавидит. В особенности, как донесла Оля, за Анчутку с Пельменем — ох и пропарили Веру в райкоме! Хотя тут Колька считал, что и поделом ей: работают на тебя люди бесплатно — так хотя бы говори с ними с уважением, а не поминай им все промахи от рождения, не попрекай.

Сами мужики за Эйхе горой. Те же Яшка и Андрюха. Только Эйхе куркуль, никому (кроме Натальи) помогать не рвется, быть хорошим для всех, как Максим Максимович, не желает.

«Но это дела хозяйственные, а вот не этот ли товарищ Соньке мозги загаживает? Больше-то вроде некому, кроме него, тут никто не бывает? Видать, Наталья и Соньку сплавила в лагерь от греха, чтобы общались меньше?»

И еще один момент, такой же темный, как глаз Ильича на проклятом червонце: «Деньги откуда? На провода, пусть и бэ-у, на изоляторы? Жесть на крышу?»

И кстати, о деньгах. Улучив момент, Колька сунул Наталье конфискованные у ее дочки средства. Та, глянув, ахнула, удивилась с испугом:

— Откуда, Коля?!

— У Сони отобрал, — кратко сообщил он, — не надо бы вам ей такие деньги давать.

Наталья, что-то буркнув, спрятала червонец в карман.

…Нет, Колька честно собирался потолковать обо всем случившемся с Палычем. Ну просто его дома не было. Колька заскочил к Оле вручить гостинцы и апельсин, имея в виду просто за ручку подержать. Она ж, небось, после сегодняшнего не то что гулять, пошевелиться не может. Однако Ольга встретила энергичная и ужасно радостная. Приняв гостинцы, обрадовалась:

— Ой, как здорово, мама с Палычем обрадуются!

— А где они?

— Как где? На работе все.

И Ольга принялась накрывать на стол к чаю. Ну конечно! Она потому и бодрая, что Соньки не было весь день! Оля толковала о родительском дне, который прошел чрезвычайно хорошо. Ребят разрешили провести на фабрику, они воочию убедились в том, какие герои их родители. Даже Волька Букин — ведь его отец, несмотря на свой недуг, наладчик отменный. В обед удалось даже всем вместе чаю попить.

Получился настоящий родительский день, как во всамделишном пионерлагере. Мамы-папы с новыми силами отправились к станкам, а ребята осознали серьезность своей задачи (отдыхать изо всех сил) и принялись ее решать.

Ольга так и сыпала:

— Играли в казаки-разбойники, купались, в мяч постучали, рисовали, а как Санька пришел — все уже с ног валились. — Тут она сделала паузу, спросила: — Ты что так смотришь?

— Да так, — таинственно протянул он. И, как факир, извлек из кармана то самое «Приморье».

Она даже не сразу поняла, что это, а когда поняла — ой что началось! Глазища ее бездонные распахнулись, дрожащими пальцами потянулась к волшебной коробочке, открыла крышечку и, замирая, вдохнула даже не аромат, намек на него. Потом, священнодействуя, смочила самый кончик пальца, нанесла на запястье, за ушками, крошечными, розовыми и без того ароматными. И, прикрыв глаза, простонав: «Колька-а-а-а…» — расцеловалаа так сладко, что все Колькины кости растаяли, а душа, напротив, взмыла к небесам, легкая, белая, как пропавшее без вести безе.

Оно, конечно, можно было бы дождаться Палыча, доложить ему всю эту историю, рассказать про чрезмерно черноглазого, косоватого Ильича. Но все события сегодняшнего долгого дня схлопнулись в бесконечном счастье, и из головы испарилось совершенно все, не касающееся их двоих.

Было ли это правильное решение? Да, пожалуй, нет, но вполне извинительное.

…Ночь легла плотная, как одеяло, укутала развалины расселенных домов, лес по-прежнему стоял темной стеной — и все равно на Третьей улице Красной сосны было светло.

Новый фонарь разливал свет живой, желтоватый, жидкий, как старое масло. Оживали двор, огород, запущенный уже за ненадобностью (зачем, если в доме теперь не переводятся харчи?), звенящее пугало в лапсердаке.

За лесом взлаивали собаки, перекликались паровозы. Сонька, нагулявшись и нанервничавшись, уже спала, а Наталья, сидя по-бабски на завалинке, одновременно тосковала и любовалась на фонарь.

Вышел Андрей — злой, которому снова днем не удалось выспаться из-за ремонта, а носу высунуть нельзя было из дома двое суток, — проворчал:

— Чертов прожектор.

— Что, ярко? — поддела Наталья.

Князь заявил прямо:

— Гаер этот меня утомил. Чуть заведешь глаза — и он со своими нездоровыми инициативами. Ему заняться нечем по работе? Если электрик влезет на мою половину — пристрелю.

— Рубцова?! За что?!

— Чухну эту, твоего ухажера.

— Напугал меня. Я еще думаю: мальчик-то при чем?

— Нет, мальчик ни при чем, мальчик пригодится.

— А Эйхе-то причем?

— Утомил, — повторил Андрей.

— И куда ж труп девать? — спросила Наталья, подливая маслица в огонь.

Но Князь уже по-иному, шутливо отозвался:

— Ну что ты, труп не нужен. Да и невиновного за что карать?

— Это интересно. А кто же виновный тогда?

— Ты, конечно. Человеку тумана напускаешь, мозги пудришь, заботу изображаешь — Князь очень похоже изобразил Эйхе: — «Виктор Робертович, немедленно вниз, запрещаю».

— Что тут такого? — огрызнулась Наталья, надувшись.

— Такое то, что он мне мешает.

— Поверить не могу, Андрей. Или что, ревнуешь?

— Нет.

— Что, мне отказать ему от дома?

Но он почему-то спросил:

— Соня вернулась?

— Да, вернулась, и вот что…

— Тогда ему скоро станет не до тебя.

— Бог с ним, — нетерпеливо прервала Князя Наталья, вынула фальшивку, данную Колькой, — зачем ты ребенку свои фантики суешь? Неужто неясно…

— Откуда? — тотчас спросил Князь, который сам выдал дочке два фантика с просьбой отправить кое-что на почте, но не тут, а в центре.

Наталья смутилась, залепетала:

— Я… у Сони отобрала…

Андрей, заметно расслабившись, попытался уточнить:

— И что не так? Ты же сказала — фальшивки отменные, на твой острый глазок. Или солгала, Наташенька?

— Андрей, я…

Но он, не слушая, резюмировал:

— Значит, одобрила фальшивки, которые может распознать любая торговка пирогами — или на что там Соня пыталась потратить? Точно ли я виноват, Наташа?

Конечно же, она промолчала. Князь взял деловой тон:

— Раз так, то вскорости следы приведут сюда. Надо уходить.

Наталья немедленно взмолилась:

— Уходи! Умоляю, уходи!

Князь успокоил:

— Я готов. Дай мне клише и ночь работы, более ты меня не увидишь на этом свете.

Тогда она взорвалась:

— Господи, да сколько можно! Да не знаю я ничего. Иди, обыскивай — что найдешь, все твое!

— Я обыскивал.

— Ну вот! Ты же сам не нашел — значит, ничего и нет. Я и о прессах ничего не знала!

Князь горько констатировал:

— Брешешь ведь.

Наталью обуяла жажда погибели.

— Хам! Пошел вон!

Она спохватилась, осеклась, но поздно. Андрей, поплотнее прикрыв дверь, спустился с крыльца, присел на корточки, с заботливостью заглянул в лицо. Как бы пытался понять: не сбрендила ли говорящая кукла? Потом он вздохнул — и вынул нож, тот самый, которым закладывал книги.

— Я у вас тут интересное нашел. Рискну предположить, что это японский тонто, усовершенствованный для мести. Видишь, какие зазубрины?

Наталья невольно отворачивалась, а ножик так и притягивал взгляд — небольшой, тронутый ржавчиной, в самом деле с зубцами на полотне, как будто от частого применения. И обволакивал лекторский голос Андрея. Он умел говорить так, чтобы ловили каждое слово и жаждали продолжения.

— Он маленький, сразу не убьет. Но в чем смысл: войдя в тело, неровное полотно не выйдет просто так, не разорвав ткани, а ржавчина спровоцирует заражение. Если раненый не получит помощи немедленно, то умрет мучительной и медленной смертью. Пробуем?

Прежде чем она успела прянуть в сторону, Князь свободной рукой ухватил Наталью за горло, а нож вплотную приставил к животу. И, сжимая пальцы все крепче, пока она не захрипела, Князь заговорил:

— Выпустить все твои поганенькие, лживенькие кишки? Только кивни, не бойся. С кем же ты так разговариваешь, курва, подстилка красноперая? Попутала совсем, моль бледная, немочь, стерва!

Он все сжимал, сжимал пальцы и сквернословил, сквернословил — без передышки, размеренно, не останавливаясь, не повторяясь, долго, ужасно долго, так, что самый воздух, казалось, сгустился и стал непригоден для дыхания. Черная, беспросветная пелена обвила Наталью, в голове вспыхивали яркие шары, и уже подступала к пережатому горлу иррациональная гибельная радость.

Но не в этот раз суждено было умереть. Князь убрал нож, ослабил хватку, притянул к себе обмякшее тело и обнял, укачивая.

— Клише. Выдай — и я дам тебе дышать.

Наталья не ответила, была без чувств. Голова ее лежала на плече, глаза закрыты, краска сошла с лица, еле слышно воздух проникал через приоткрытые бледные губы. Андрей похлопал по щекам, приводя в чувство. Она открыла глаза, отпрянула, но он, легко преодолев сопротивление, прижал к себе.

— Тихо, тихо, ш-ш-ш-ш. Ничего страшного, это всего лишь я.

Она не могла подняться, ноги не держали, точно кости испарились. Тогда Князь поднял ее на руки, легко, как куклу, отнес на топчан, уложил и долго сидел рядом, гладя по голове.

А рядом дрыхла Сонька. Спала тихо-тихо, и личико было спокойное, гладкое, как яичко. Лишь время от времени трепетали брови и ресницы, темные, как у отца, будто она слышала обрывки черных слов или улавливала их гнусные мысли.

Князь ушел на свою половину. Надо было бы еще раз осмотреть формы для червонцев, наверняка там такая малость — поправить, и никто ничего более не заметит. Но руки дрожали. И мысль точила: неужто и вправду… снова сдала?

А Эйхе — ерунда. Два-три дня (или сколько сейчас письма по Москве идут?), и чухне будет чем заняться вне этого дома… Утомил.

Прошло порядка двух-трех дней, и Акимов, приехав на Петровку по начальственным делам — довезти бумаги в учет, попал, как Паулюс в котел. То есть с бумажками все прошло гладко, и довольный и-о собрался покинуть муровский двор, но бес его дернул перекурить. И в этот момент на него вынесло лейтенанта Яковлева.

Был он странен и удивителен: тих и не похож на себя. И густо несло от него чем-то кисло-спиртовым. Безошибочно распознав знакомые симптомы, Акимов благородно протянул портсигар.

— Нагорело?

До того был Яковлев убит и раздавлен, что не просто снизошел к папиросам «неровни», но и запросто поведал о своем горе:

— Хана мне, Акимов.

— Что так?

— Да вот, помнишь, у вас на дачах застрелилась почтальонша.

— Помню.

— Ну вот, деньги вернули в почтовое отделение, их доставили, как полагается, — тут Яковлев запнулся, затянувшись на полцигарки, — а тут малява из таксопарка: после развоза товарищей летчиков с банкета в ЦДСА жена одного из них расплатилась фальшивой десятирублевкой.

— Тихонова? — брякнул Сергей.

Яковлев со злостью сплюнул, выругался и, развернувшись, помаршировал прочь. Меж лопаток у него расползалось по гимнастерке мокрое пятно, которое росло на глазах, как чернильная клякса на промокашке.

Акимов, не заметив, попытался закурить вторую папиросу, вовремя опомнился, спрятал в портсигар. «Так-так, спокойно. Это еще не кипеш. Решение о том, чтобы вернуть деньги, принимали не мы, Яковлев… да, а я не должен был рапорт подать? Черт. Должен был. А чего не подал? А ответ очевиден: потому что дурак, а не Сорокин».

Тут снова соткался из грозовой тучи Яковлев, крикнул, не подходя:

— Акимов! К Волину!

«Спасибо, не к Китаину. И не к стенке». Акимов пошел обратно.

По дороге до кабинета Волина он успел сбежать на постройку Трансполярной магистрали или отсидеть на Колыме — это же зависит от того, чем дело кончится. Успел также постоять, свесив голову, над могилой Сорокина — и полежать в своей собственной, посидеть на раскаленной адской спецсковороде для недооперов… А что? После санатория не факт, что Николаич сам помрет, способен и пристрелить.

— Разрешите, товарищ капитан?

— Заходите, Сергей Палыч, — пригласил Волин. Спокойный, доброжелательный, выглядел как обычно, только, пригласив садиться, сам остался стоять, опираясь на стол. В кабинете резко пахло чем-то алюминиевым, так, что рот наполнился слюной.

— Вскрылся паскудный факт, Сергей Палыч…

— Виктор Михайлович, но это ж экспертизу надо было, на месте как определить, а люди ждали денег…

Волин поднял руку:

— Погодите. Вы о чем?

— Я о фальшивых деньгах в почте…

— А, нет. Это дело вообще подтрибунальное, — пояснил Виктор Михайлович без тени горечи, лишь язву свою потерев, — и дело не твое. Мой подчиненный допустил глупость или диверсию, скорее второе.

— Он мог не знать.

— Он все знал, — отрезал Волин, — поскольку вместе со мной осматривал место аналогичного происшествия, и даже с той же Самохиной.

Акимов не сразу осознал услышанное, осознав, просто обмер:

— Да как же? Что это?

Капитан извлек из сейфа оперативку, кинул на стол:

— Ознакомься.

Протоколы, акты, справки, заключения экспертов… Сергей, разобравшись в главном, оторопел еще больше. Незадолго до происшествия на даче Тихоновых имела место практически полная его калька, и даже с почтой, пусть в районе Лосинки, — и даже с той же фигурой. Мила была свидетелем, более того, нежелательным. И Яковлев, зная о происшествии, о риске подмены денег фальшивками, так повел себя?

— В нашем случае печать не была тронута, — снова попытался оправдаться Сергей.

— Точно? — тотчас спросил капитан. — Или была тронута, но так, что вы не заметили?

Акимов признался:

— Я не уверен.

— А самоубийство? Это притом, что Симак — человек колоссального опыта, пусть без статуса эксперта, — пишет открытым текстом: и-ми-та-ци-я!

«Нет, все-таки Колыма», — решил Акимов.

Волин выложил перед ним десятирублевку и лупу.

— Похож этот фантик на те, которые были в нетронутой почтовой сумке?

Акимов машинально взял лупу, пытался рассмотреть банкноту, но потолок норовил поменяться местами с полом, перед глазами стояла плотная пелена. А из нее выступали опрокинутые лица то жены, то Ольги, то огненными письменами на стене загорались слова: «…строгий выговор с занесением в личное дело… лишение воинского звания… передача дела в комиссию по вопросам дисциплинарного соответствия…»

Мысли в голове прыгали, как на экзамене: под какую статью он сам себя подвел — под первую часть статьи пятьдесят девять — восемь, всего-то три года, или все-таки как за промысл, пять лет с конфискацией, или пятьдесят девять — четыре, сиречь два года со строгой изоляцией…

Волин вывел из умственной комы:

— В себя приди. Если кого и расстреляют перед строем, то не тебя. Понял?

— Так точно, понял.

— Теперь говори: похоже на того, который был у вас на даче, или нет?

Акимов снова взялся за лупу: «Червонец. Бумага как бумага. Номер есть, серия, все на месте. Краски ярковаты, но он и новенький… Вождь смотрит в сторону, далеко, на сотни лет вперед — а вот что он видит, ему не особо нравится».

Косит глаз у Ленина, черный, без блеска. Акимов попытался припомнить — ну да, вот тут всегда блик в глазах, свет. А тут пусто, и прищур, которого слишком много.

— Слушаю, — напомнил Волин.

— Не могу знать, товарищ капитан.

— А знать не надо. Надо ответить на мой вопрос.

— Вроде похож, да.

— Похож, — повторил капитан, вздохнув, — вот для снятия таких сомнений и существуют эксперты, зарубите себе это на носу, Сергей Палыч.

— Так точно. Я должен был…

— Цыц, — приказал вежливый Волин, — я вообще тебя не за этим позвал. По почте пришла вот такая бумажка, ознакомься.

Капитан пододвинул ему листок из школьной тетради, Акимов разобрал печатный текст:

«ДОБЛЕСТНЫМ МУРОВЦАМ! Фальшывые десятки ходят от нас. Не кустарь делал — станок. На ДПР фальшывки делают. Зав. Эйхе материалы берет без документов, а откуль деньги? Ночью возят ящиками. Районные начальники в доле — проверяйте сами».

— Прочел?

— Прочел, — сообщил Акимов нарочито спокойно, хотя в глазах резало от идиотизма ситуации, от бешенства прояснилось и в глазах, и в мозгах.

— Ее сначала в БЭХСС направили, — пояснил Волин, — Гриша… то есть полковник Богомаз, сориентировался, передал мне. А вы с Эйхе служили, так ведь?

— Так точно. Он штурман, я летчик.

— Что можешь сказать о нем?

— Только хорошее.

— А даже если бы и плохое. Это человек непростой, но заслуживающий полного доверия. Вопрос к тебе как к и-о: кому в районе он мешает?

Хотелось пошутить, что Сорокину, но грешно так острить. К тому же Николай Николаевич был против размещения ДПР, да и то сто лет назад. Вере — да, Вере он насолил. Но не может же она такой дурью маяться. Завхозу Вериному? Заму по АХО? Много было мыслей, идей, но Сергей, не дрогнув, соврал:

— Не могу знать.

— Это хорошо, когда тихо в районе, — одобрил капитан с сомнением.

И все-таки он помянул мимоходом Сорокина, спросил, не пишет ли (нет, не пишет), еще раз поинтересовался обстановкой в районе, на фабрике (все в порядке), потом почему-то спросил, когда возвращается Введенская.

Сергей, который как раз отгонял еще один призрак — Наталью, а равно и Виктора, который постоянно таскает ей разного рода материальные ценности, невесть откуда берущиеся, — так же бездумно спросил:

— Она разве уехала?

— А что, нет? — удивился Волин. — Я рапорт видел в кадрах.

До Акимова дошло:

— А, Сергеевна. Вроде через неделю должна быть.

— Она же у своего, хм… супруга?

— Так точно.

— Адрес есть?

— Есть.

— Хорошо. — И снова Волин вывернул на другое: — Ты лупу не откладывай, а еще раз посмотри повнимательнее на свою кляузу. Ничего эдакого не видишь?

Акимов подчинился, но ни на первый, ни на второй раз ничего необычного не увидел. Листок из школьной тетради, в клетку. Конверт — обычный, прямоугольный, сероватый, шероховатый, марка — Минин и Пожарский. Штемпель — почта рядом с Тремя вокзалами. Адрес тоже написан печатными буквами и как бы детской рукой: неровные буквы, разного размера, некоторые слова расползаются.

— Дурачился кто-то? — осторожно предположил Сергей.

— Не похоже. Я бы сказал, что писал именно ребенок. Приглядись — очень аккуратно написано, буковки все одинаковые, а все равно вот тут, — капитан указал карандашом, — чернильная лужа, а вот «Петровка» написано через «ф» и неумело исправлено. Конверт ребенок подписывал.

— Так, может, и анонимка…

— Нет, это как раз взрослого работа. И написано заранее, спокойно и обдуманно. Сравни с конвертом — ни клякс, ни задиров бумаги. Согласен?

— Так точно.

— Тогда дальше. Какие тут видишь ошибки?

Акимов выдавил улыбку:

— «Фальшывые», «откуль»…

Волин подхватил:

— …и при всем этом смотри какой завиток. — Он обвел карандашом, не прикасаясь к бумаге, букву «д» в слове «документов».

Сергей честно всматривался, но ничего не понял, закорючка как закорючка.

— Возьми лупу, — приказал Волин, — смотри: хвост «д» не просто закруглен, он образует двойную спираль и к тому же завернут внутрь, пересекая основную линию буквы. Этот завиток, он для каждого архивиста был уникальным, как печать. Так писали в музейных инвентарных книгах до семнадцатого года. Это раз.

Акимов, ощущая благоговение, спросил тихо и богобоязненно:

— А что, еще что-то?

— Хотя бы тире, — Волин вынул из ящика стола офицерскую линейку, — измерь-ка.

— Что измерить?

— Тире, выведенное неведомым неучем.

Акимов взялся за линейку, принялся замерять, Волин, отойдя к сейфу, принялся копаться в нем. Через какое-то время глухо спросил:

— Сколько? Четыре с половиной?

— Д-да, а откуда?..

— Четыре с половиной миллиметра — это стандартное тире для аннотаций к экспонатам. На́ вот. — Капитан протянул Сергею еще одну папку, порядком потрепанную.

В ней были документы, акты, описи разной степени потертости, в основном фиксирующие изъятия икон и окладов. Волин, уже не считая нужным что-то пояснять, просто указывал на характерные хвосты, наклоны, росчерки. Убедителен был капитан в качестве преподавателя. Получаса не прошло, как Сергей, изучая фразы о том, что «Доска липовая с двумя врезными шпонками», «Дубовина (?) поздняя, вероятно 17 век», «оклады подлежат переплавке, за исключением трех образцов (см. приложение Д)», «Доска липовая, поздняя подделка (XIX в.). Оклад фальшивый (медь под золото). Подлежит переплавке», и прочее узнавал этот самый архивный завиток в букве «д» как родного.

И все документы были составлены и подписаны одним и тем же лицом, о чем свидетельствовало четкое, каллиграфическое факсимиле: «Проф. А. Н. Князев».

Чем больше вглядывался Сергей в текст анонимки, тем больше — как в картинке-загадке — всплывало сродных признаков. Изгиб, наклон, нажатие, манера, характерные заломы на круглых элементах букв — много чего. Все убедительно, только ведь…

— Князев осужден.

— Ирония, да? — подхватил Волин. — А вот тебе козырь на добивание.

И снова бумажка, только на этот раз — слепая копия, напечатанная на насмерть убитой машинке. Акт о чрезвычайном происшествии в Норильской ИТЛ, из которого следовало, что в котельной зоны номер семь в результате взрыва парового котла погибло…

— Тридцать человек?!

Волин успокоил:

— Ну чтобы с запасом. А вот список. Видишь ф-и-о?

Заключенный Князев А. Н. (ст. 58–14, 59–3 и так далее…), опознан, останки захоронены, следственных действий не требуется и прочее.

Капитан, дав переварить информацию, добавил:

— Самохина… — Тут он дернулся, вытянул из стола бутылку с мутной жидкостью, отпил, поморщившись, и продолжил: — Так вот, Мила сообщала: подельник одного из налетчиков на почту в Лосинке назвал другого Князем.

Акимов, обмозговав услышанное, усомнился:

— Виктор Михайлович, не совсем же он дурак — наводить нас на район, в котором скрывается?

— Я с ним не работал, — заметил Волин, — а почитать себя умнее всех — такую глупость многие мудрецы совершают. К тому же он верно исходит из того, что официально мертв. Я, например, не могу инициировать его розыск, с кашей сожрут.

— Но почерк вот.

— Против акта хвост буковки «д» никак не потянет. Я так решаю, Сергей Палыч: анонимка пусть в сейфе полежит, а вы поговорите с Эйхе на тему левых поставок и толкачества, ну и попутно выясните, кто может на него зуб иметь до такой степени. И прочешите район.

— Виктор Михайлович…

— Понимаю, некому. Но поскольку вы местные, должны знать, где и кого искать. Ты Князева задерживал, я уточнял. Наведайся в этот дом, отработай… кто там был?

— Так Катерина прописана, — криво улыбнулся Акимов, но не прокатило.

— Там две Введенских в домовой книге, Е. С. и Н. Л.

Сергей застыдился.

— С Катериной свяжись и попроси задержаться в отпуске.

— Хорошо. На сколько?

— Дорогой мой, мне откуда знать?! От вас зависит!

В связи с нечистой совестью хвост поджался: «На Наталью намекает. Говорит о Князе, о Катерине… черт. Неужто знает? Или пока просто догадывается?»

Чертовски много было подчищено для того, чтобы Михаил Введенский выдал все ценности — с условием, чтобы сестра шла только свидетелем. Пришлось тогда Сорокину попотеть, формулируя рапорта, даже Катерина не все знает до сих пор. Да и с Иваном Палкиным неловко получилось — он, надо полагать, до сих пор в розыске как злостный алиментщик. Да и вообще, если весь этот дерн сейчас поднять — Сорокину прямая дорога на пенсию, и это в лучшем случае. А ему, Акимову, в свете последних событий светит полноценный цугундер.

Капитан снова привел в чувство:

— Выполнять. О выполнении доложить. И не затягивать.

Тут он запнулся, побледнел, залоснился от пота его чрезмерно умный лоб, вмещавший слишком много. Волин схватился за свою бутылку, глотнул, промокнул испарину, улыбнулся, как обычно:

— Давай, иди уж. А то не будет меня — придется докладывать кому-то, кто не в курсе всего вашего кумовства и этих ваших… договоренностей!

«Все, все знает». — Испытывая отчаяние, Акимов щелкнул каблуками и покинул кабинет.

…Редкое паскудство вырисовывалось.

Сергей, с чугунной головой, невесть как добрался до вокзала и даже сел в нужный поезд. Сумерки уже опускались, и, когда электричка пролетала по слабо освещенным местам, в стекле отражалась его жуткая рожа. Морда — помятая, как у матроса-пропойцы, под глазами, как у старой клячи, глубочайшие пепельницы, сами глаза в разные стороны смотрят, точь-в-точь, как у Ильича на проклятых фальшивках.

Фальшивки, фальшивки… Введенская — одна большая фальшивка. «С-с-сука. Падаль. Свинья в кружевах. Спасли ее. Свои головы в петли сунули, брат все на себя взял, выгородил кровиночку. Палкин… так, об этом не надо. И после этого всего она что же, на другой стороне? С этим? Который в Катьку стрелял, которого сама же сдала?!»

А электричка все стучала, стучала, подпрыгивала на стыках рельс, и этот ритм постепенно усмирял сердце, скачущее козой.

«Погоди, не факт. А если не виновата? Если он ее запугал или Сонькой шантажирует? Письмо на тетрадном листке, конверт заполнен детской рукой… Но не может же Князев, умный человек, торчать там, где его прежде всего будут искать, — дурь же! А что, если не дурь? Это наглая наглость, полная уверенность в своем превосходстве и неуязвимости? И обоснованно же! Сколько лет Князев орудовал и на Петровке, под носом у всех нас, умных. Ах, Андрей Николаевич, ах, эксперт, ах, незаменимый. И еще бы столько же продержался, если бы не та же Сергеевна… Но если так, то почему молчит Введенская? Ведь если вернется Катька с малым — это же что будет. Нет. Не может Наталья так своими рисковать — значит, чем-то он ее запугал?»

К тому времени, как поезд причалил к платформе, Акимов решил окончательно: «Сейчас на Красную сосну. Порассмотреть, поразнюхать, обыскать».

И тут возникла еще одна паническая мысль: как же Виктор, столько раз бывая в доме, никого не видел?! Не может же человек жить совершенно незаметно, в особенности теперь, как свет провели! Да, это отдельная история. Витька врезался серьезно, по самые брови. Сначала Сергей только шутил, предупреждая: смотри, там характер, прицеп в виде Соньки, в золовках Катерина и один уголовник уже есть. Будет и второй, если не завяжешь со своим толкачеством, левыми поставками и излишками в кассе. Эйхе лишь отмахивается и этой дряни тащит в клюве то жесть на крышу, то провода — а откуда достает? Вот не верь Акимов ему, как себе, точно бы предположил: имеет он отношение к нарисованным червончикам.

Но сейчас не об этом. Сергей вспомнил, что Вера говорила: на сегодня, на вечер, назначено ночное бдение, то есть будут потрошить Натальины индийские эскизы — значит, что в доме никого не должно быть. Акимов приободрился: «Вот и отлично! Дома никого, соседей нет. К тому же Волин сам предписал искать под фонарем. Нет времени рассусоливать, если он там — пристрелю к чертовой матери. А что? Раз уж он уже мертв и так».

План? Похоже на то. Сергей с платформы направился на Красную сосну.

Для желающего как следует спрятаться и держать оборону дом Введенских расположен удачно: к нему из жилых кварталов идет одна дорога, хорошо просматриваемая. Если есть желание сбежать, то тоже удобно: с одной стороны — лес до железной дороги и далее, с другой — расселенные дома и иного рода развалюхи, те же сортиры, дровяные сараи — отстреливайся не хочу.

Акимов нарочно пошел кругом, через лес. Фонарь Витьки светит как сумасшедший. Сергей тут не был со времени отъезда Кати, поэтому в глаза бросились изменения, подчеркнутые к тому же электричеством. Оно же все освещает, не разбираясь, хорошее, плохое. Во дворе беспорядок, как на стройке. Огород заброшен, сплошные сорняки, фамильная яблоня паршивеет. И даже почему-то окна на половину Кати забиты, плотно, как стена. Когда Сергеевна уезжала, не было этого. Кто забил, Наталья? Сергей представил себе эту царь-птицу с хрупкими пальчиками, бойко орудующую молотком, в зубах гвозди — ну нет же. Витька? Ему вроде незачем.

Света в доме не было, хотя провод был прокинут на крыло Натальи. Дым из печной трубы не шел. Акимов, держась в тени, по большой дуге обошел хибару. Похоже, никого. Или же кто-то таится.

«Ну раз я все равно тут, чего не зайти?» — решил Сергей, открывая кобуру и доставая «ТТ».

Ключ от половины Натальи был на месте, под крыльцом. Дверь поддалась тихо, без обычного скрипа, видимо, недавно смазанная. Сергей думал: не разуться ли на крыльце, чтобы не скрипеть, но решил, что не надо. Случись бежать — не в портянках же.

Войдя, он потянул носом: ни чужого, ни даже необычного духа. Сухая лаванда Натальи, старое дерево, немного прокурено, но не табаком, в доме никто не курит — это дым от печи. Воздух вроде стоялый, Наталья постоянно боится, что Соньку ее золотую просквозит, в доме не затхло, а уютно, как в бабушкином сундуке.

Акимов вышел в чудо-комнату, которая у Введенской умудряется быть и кухней, и мастерской, и спальней, и детской. Чисто до жути — полы выскоблены до светлых жил, половики разложены… нет — выстроены, как на плацу, даже по осям комнаты. И внутри окна свежайшая вата, и на окне ни следа пыли, пыльцы, точно эта мелочь сама стесняется садиться на такие сияющие стекла. Ненормальная чистота. Такая дома у Сергея бывала лишь тогда, когда Веру выводили из себя или Оля слетала с резьбы — вот тогда они набрасывались на уборку и полы затирали до дыр.

Все на своих местах, нового не появилось, все по-прежнему, бедненько. Из роскоши — ящик с красками и иным художественным добром да швейная машинка. Где-то был Сонькин плюшевый медведь — ревун, не видать его, наверное, в лагерь взяла.

Или вот, за занавеской, на топчане. Топчан, на котором на пару Сонька с Натальей дрыхнут, задернут ситчиком, пошитым на манер буржуазных занавесей, с полукруглыми складками по верху, прищипками и прочей драпировкой — царский полог, не иначе. Само собой, Сергей сунул нос и за него — нет, и там с топорами никто не хоронился. Пусто, кровать идеально застелена, ни складочки, две подушки в чехлах, расшитых гладью.

На столе добра прибавилось. Под салфеткой — как всегда, белоснежной, крахмальной — стояли кружечка Соньки, эмалированная, с зайцем, два чисто вымытых стакана. А еще — какая-то совершенно невероятная штука.

Хибара Введенских — это как дверь в какой-то другой мир. Тут ниоткуда могло появиться что угодно, хоть конь троянский, хоть птица Феникс. Когда оформляли изъятие, тут и у музейных челюсти отвалились: да тут на музей! А Наталья-лиса только ресницами хлопала: кто ж знал, что этой милой картиночке место в Третьяковке, а пустяковой рюмочке — в Эрмитаже?

Ну а как же. Все в рамках легенды, согласованной Сорокиным и Введенским. Торгуясь, как черт, Лукич выговорил подход к сестрице — темнота и полное отсутствие образования, знать ничего не знала, пилила и малевала, не ведая, что и на чем. Подписывая все не глядя, Михаил напомнил неоднократно: он спас сотрудника милиции, деятельно раскаялся, своими руками задержав подельника, имеет трудное детство, издержки дворянского воспитания и тяжелую наследственность, ибо незаконнорожденный. И главное — он все-все выдал, сполна! Все ли? Ну да?

А что делает тут этот… уж и подстаканником-то не назовешь! Шедевр. Не обычный подстаканник, как у нормальных людей, — круглый, упорядоченный, а весь угловатый, нагловато-красивый. Вниз расширяется, вверх сужается, и по кромке пущены самой тонкой работы, как настоящие, ветви, цветы, листья — и как раз на них и посверкивают стекляшки, как роса поутру. Мерцают звездами, даже в сумерках. Точно картинку сказочного леса взяли, свернули в цилиндр и отлили из олова. Это же олово?

Акимов взял вещицу, поднес к глазам: так, вот клеймо — не олово, значит. И не одно клеймо, на внутренней стороне обода донышка располагались сразу несколько прямоугольничков. Маленькие, но четкие, каждую черточку видно: «925» со звездочкой, лев с поднятой лапой, корона. «Сволочь Лукич. Серебро же. Еще и с камнями. Муровские весь дом перетряхнули, да, видать, археологи умеют прятать лучше. И вот корона — что же, значит, все-таки ошивается Князь, чаи гоняет из фамильного? Хотя, может, это Витьке уже выделили?»

Изо всех сил хотелось бы второе. До такое степени хотелось, что Сергей размечтался о том, как Лукич отнесется к еще одной нежданной родне из органов — но тут на половине Катьки что-то грохнуло. Сергей, уйдя с линии предполагаемого огня, навел «ТТ» на дверь, позвал по-свойски:

— Ну выходи, выходи. Стыдно, взрослые люди.

Дверь отворилась изнутри, но голос послышался совершенно не тот. Пельмень предупредил:

— Сергей Палыч, не стреляйте. Убьете.

Вышел, негодяй. Руки подняты вверх, на плече — свернутый в бунт провод, и в меру бережно толкает ногой впереди себя по полу ящик с инструментом и какими-то ветошками.

— Ты что тут забыл? — спросил Акимов, ощущая некоторое облегчение.

— Так это, Виктор Робертович проводку сказал провести.

— Почему в отсутствие хозяйки?

Пельмень, продолжая держать руки вверх, пожал плечами, Акимов позволил:

— Вольно.

Андрей опустил руки:

— Очень она нервничает, когда работает не одна. Чуть скрипнешь отверткой — и крики-нервы.

— Понимаю, — признал Акимов. — А сам чего в темноте?

— Вот же лампа. — Пельмень, с готовностью посторонившись, кивнул, приглашая заглянуть.

Акимов заглянул. В самом деле, в комнате на столе горела керосинка.

— Ставни бы открыть, — заметил Сергей, но Пельмень резонно возразил:

— Так не мне распоряжаться. Сказано: не трогай, я и не трогаю, вот, при керосинке. Но так-то да, темно. Пойду тогда, вернусь засветло?

— Ну иди, иди.

Простившись, Пельмень смылся. Акимов зашел в комнату Катьки и тщательно ее обыскал.

Нет, никаких посторонних следов нет. Уютно-то как тут. И добрая аккуратность, не как у Натальи и не так, как дома. С невольной теплотой Сергей рассматривал Катюхины умные книги и маленькую полочку для книжек Михал Михалыча, которого Сонька твердо решила научить читать раньше, чем он начнет «глупости говорить».

Рисунки висели по стенам, видно, что рисовали в четыре руки. А вот небольшой лист… сначала Акимов не понял: что за угольная бумажка? Но чем больше приглядывался, тем горше становилось. Бумажка была в самом деле угольная, замаранная черной пылью, но из угольной темени проступала физиономия Лукича. Он — и не он. Кто его таким видел? Глаза, обычно шальные, нахальные, глядели мягко, умиленно, злой тонкогубый рот не скалится, как обычно, а улыбается с любовью. И ведь не нарисовано, а чем-то выцарапано, выхвачено из тьмы, освещено тонко и точно — и да, тоже с любовью. Вот только какие-то черточки подведены карандашом — морщина между бровями, изгиб рта, готового сказать что-то ласковое, тени под глазами, под скулами. Это только Катька могла добавить, едва заметно, с горечью, с ожиданием — и снова с любовью.

Стало неловко, точно подсматриваешь, и тоскливо, потому что тебе-то точно никогда не узнать, как это — когда тебя так любят.

«Ничего, — подумал он, — посадят — узнаешь».

…Пока взрослый и местами здравомыслящий человек таращился на портрет уголовника-сидельца, другой уголовник, распластавшись на чердаке под потолком, смотрел на него в щель между старыми досками. Дивился. Заодно и пытался сообразить, как лучше поступить. Руки чесались прямо сейчас разнести ему затылок, вон как удобно подставляется под выстрел. Но в таком случае придется валить тотчас, потея, суетясь, теряя тапки и уютное убежище. Деструктивно. «И что же он тут делает?» Наталья не могла так глупо поступить — с утра Князь уточнил свой ультиматум: если она попытается повторить свой предательский финт — прокурору немедленно пойдет малява насчет того, что осужденный Введенский не выдал оборудование для фальсификации. А то и про убиенного Палкина можно вспомнить — ну, для начала, со значением подчеркнул Князь. И Наталья, побледнев до синевы, вроде бы все правильно поняла.

«Так. Если поняла, то что этот хмырь тут шарит? Или кляуза прошла вхолостую, не к тем попала? Ох уж эта рабоче-крестьянская, рожденная революцией! Их к расхитителям направляют, а они по помойкам шарят. Ну ничего. Зайдем с другого боку, теперь и голодранцы пособят. Закопаю».

С улицы послышались легкие шаги — возвращалась Наталья. Скрипнуло крыльцо, дверь отворилась, хозяйка с порога спросила:

— Кто это у нас еще такой самостоятельный?

Князь подумал: «Интересный поворот. Сейчас и выясним, все ли поняла, или подоступнее объяснить».

В ответ на прямой вопрос Акимов ответил так же:

— Я это. Извини, я без приглашения.

Наталья, пристраивая на гвоздик платок, ехидно заметила:

— У вас работа такая, Сергей Палыч. Вы не стесняйтесь, тут давно не дом, а натурально проходной двор.

Акимов, не дождавшись приглашения, сел к столу сам, неловко повертел на столе подстаканник.

— Красивый.

— Да.

— Твой?

Наталья одарила красноречивым взглядом:

— А если и мой, то что?

— Ничего.

Введенская ядовито продолжила:

— Снова ваши пустые подозрения?

— Наташа.

— А я вот сейчас встретила Рубцова…

— И что?

— Признался, что «заходил». Как это все понимать? Вламываются в чужой дом, без приглашения…

— У тебя так уютно, красиво, тянет заскочить на огонек.

— За такие желания не сажают, нет?

Акимов понял, что видит перед собой еще одного товарища, пришедшего «с ковра». И спросил с сочувствием:

— И тебя пропесочили?

Наталья, фыркнув, бросила на стол папку, но тотчас подровняла.

— Имел место очередной расстрельный собор.

— Не оценили?

— Да сожрали меня с потрохами, если интересно. Мои эскизы шелка для раджей вызвали резкое неприятие.

— А Вера хвалила.

Наталья, казалось, не слушала, изображая чей-то гнусный голос:

— …«почему павлины, а не индийские колхозники»?

— Бывают такие?

— Откуда мне знать-то?! — возмутилась она и продолжила таким же противным макаром: — «А коллектив вот интересуется: где связь с социалистической действительностью?» Я: «Товарищи, это же индийские мотивы!» — а они: «А что, раз индус, то не может быть социалистом? Что за чуждые идеи!»

Она все излагала, излагала свои горести, и голова постепенно начинала пухнуть, но тут Акимов вскинулся: показалось или Наталья глядит как-то по-иному, выкатив и без того огромные глаза и вроде бы кивая в сторону двери на другую половину.

«Показалось?»

А Наталья продолжала:

— Вера твоя стояла насмерть: «Это у вас чуждые! Товарищ Сталин призывает уважать культуру братского Востока. Нас что, Ганди просил на шелках трактора рисовать?»

— Заступалась за тебя, значит? — уточнил Акимов, чуть пожимая плечами. Универсальный жест, пусть толкует, как удобно.

— Твоя супруга была тверда.

Нет, ну что хотите делайте, но Наталья точно указала глазищами своими на дверь на половину Катьки.

Введенская, не прекращая говорить: «Предписала лишь павлинам “убавить роскоши”. Как главная халтура из худотдела начала квакать: “декаданс, эклектика”, а Вера достает каталог от тридцать седьмого года, вот, говорит, французские коммунисты хвалили именно такой синтез…» — абсолютно точно указала глазами на дверь.

Акимов вновь пожал плечами. Наталья, видимо, осознав, что до него не доходит, спросила самым обыденным тоном:

— Сделал Рубцов там свет?

— Да, — твердо сказал Сергей, отрицательно помотав головой.

Наталья подошла, заглянула в комнату, закрыла дверь, причем, как заметил Сергей, довольно плотно. И, вернувшись к нему, сердито, в голос, точно на митинге, заявила:

— Ничего он не сделал! Этим всегда оканчивается! «Сейчас все будет, не извольте беспокоиться», а как до дела — сплошные проволочки да мычание.

— Зря ты так на мальчишку. Опасно в темноте работать, решил по свету зайти, темно у тебя в комнате. — Говоря так, Акимов указал на папку на столе, пиши, мол.

Произнеся ядовито:

— Темно, как же! Было бы светло, незачем и электричество проводить! — Наталья потянулась к папке с бумагой и уже даже взяла карандаш.

Тут бы Акимову продолжать перекидываться глупыми фразами, не снижая темпа речи, но он на мгновение замешкался — и этого хватило. Что-то мягко плюхнулось в пустой комнате, точно мешок с опилками. На секунду замерло все — воздух, мысли, даже свет. И вырвался из пустой комнаты утробный рев — вроде негромкий, но по спине пробежали мурашки: ни с того ни с сего взвыл плюшевый медведь Соньки.

Наталья сжала карандаш, он хрустнул — и, светски крутанув в пальцах обломок, она улыбнулась как ни в чем не бывало.

— Чаю, Сергей Палыч?

«Показалось все?!» — переполошился Акимов, начал было:

— Как же…

Тогда Введенская уже самым обыденным манером проговорила:

— В таком случае простите, мне еще работать. Це-у вашей супруги выполнять. Поклон ей передайте. Всего хорошего.

Что тут оставалось делать? Сергей ничего и не делал, нахлобучил фуражку и пошел к выходу. Наталья, проводив, захлопнула за ним дверь, как крышку гроба, закрючила, вернулась, упала за стол, обхватила голову.

Дверь в пустую комнату отворилась, как будто темень вылилась оттуда, сгустилась за спиной — Князь, взяв за плечи, уткнулся носом в волосы, шепнул:

— Я знал, что ты умница.

Она схватила его руки, целуя, просила:

— Андрей, милый, любимый. Дай дышать. За что ты меня мучаешь?

Князь ответил, подумав:

— За что… в самом деле, за что? Всего-то предала. Меня. Своих. Всего-то все страдают, а ты отскочила. Всего-то как бы всех обвела вокруг пальца, заставила себя пожалеть — ты талантлива в этом, Наташа. Все нюни распустили, жалеют одинокую, убогую, обманутую и невиноватую. Собой жертвуют ради тебя, на каторге гниют — а ты вот чаи гоняешь, на постелях нежишься. В самом деле, за что?

Наталья завела было:

— Так это же не я, это Миша так решил, я лишь… — И осеклась, понимая, что оправдывается.

Андрей заметил:

— Очень удачно решил Миша, а ты только кивнула, губку закусив? По итогам что — все в дерьме, кроме тебя. Так что смирись, Наташенька, есть за что. Что до соплей твоих, то я тебя не держу. И за тебя не держусь. И что ты, это не мучаю, нет!

Он оторвал ее руки от лица, принялся гладить по щеке, нежно, любовно. Рука была теплая, сухая, уверенная. И что за уверенность, как пощечина!

— Мучения — это когда во рту вместо жратвы кровь из десен, в легких вместо воздуха — лед. Когда лупят по ребрам так, что только одна мольба: чтобы убили. Это работать там, где земля не рождает, а жрет. Где даже вши дохнут, а я специально не сдох, чтобы вернуться, спросить: как тебе, Наташенька, спится? — Он отвесил ей наконец пощечину. — Кто решил, что я это заслужил, а ты — нет? Только потому, что глупый «папенька» все взял на себя, начальство написало правильные бумажки: я — гнию заживо в Норильске, а Наташа — шлюха, воровка, убийца…

— Я не убивала!

— Не своими руками, да. А так убийца… Молчи.

Наталья, сжав зубы, смотрела вниз.

— Вы за суд решили, кому гнить, кому жить. А я решил по-иному, не обижайся. — И снова он сменил тон, заговорил по-доброму: — Наташенька, велика земля. Отдай клише — и я тотчас найду себе другое место под солнцем.

Она, ломая пальцы, простонала:

— Нет, нет у меня ничего! Сто раз говорила: я и о прессе не знала!..

— Прокурор тоже.

— Что «тоже»?

— Не знает. Пока.

Наталья пыталась изобразить улыбку, но получилась жалкая гримаса.

— Андрей, кто же поверит доносу от беглого покойника?

— Поверить, может, не поверят, — согласился он, — а проверить — проверят. Что, думаешь, этот недоумок просто так к тебе в хибару пожаловал? То-то.

— Совершенно не понимаю. Это что, получается, твоя работа?

Он улыбнулся.

— Погоди, но… зачем на себя самого наводить?

— Ты обо мне не беспокойся, мне-то что — сорвался и ушел. Ты о себе подумай. И о братике. И об этой… — Князь сделал паузу, — Катерина, да? Та мелкая сволочь, которую я не дострелил? Это ж она там живет, на папенькиной половине, и, надо думать, сопляк у нее от папеньки?

Наталья все еще улыбалась, но губы были бело-синие.

— Что за фантазии?

— Довольно, — скомандовал он, — смекай: упрямство твое боком выйдет не только тебе, но и всему вашему святому семейству. И вот этим милейшим ментам. И Эйхе твоему.

— Этот-то тут при чем?!

Князь глянул на нее как на слабоумную:

— Его в ту же яму, что и всех твоих! Он ведь не только себе, он и тебе таскает — жратва, провода, жесть на крышу — откуда, а? Или опять ресничками станешь хлопать, мол, у меня недостаток ума, образования? Смотри-ка, снова он сядет, а наивная дурочка пойдет свидетелем? На-та-ша.

— Ау?

— Отдай клише.

— Нет у меня ничего.

— Пеняй на себя.

Она закрыла лицо, глухо проговорила:

— Тогда убей.

Князь признал, потирая узкий подбородок:

— Мысль-то здравая. И предложение заманчивое, черт возьми. Есть препятствие: мертвой ни до кого дела не будет, а это меня категорически не устраивает. — Он выбил по столешнице идеальное стаккато. — Время, Наташа. Вре-мя.

…В нескольких кварталах оттуда, в отделении милиции, куда дополз несчастный, сбитый с толку и-о Акимов, случилась следующая история. Сергей как раз сидел в кабинете, как внеурочно явился тот, которого он совершенно не желал сейчас видеть. Пришел Эйхе.

— Ко мне, Витенька?

Тот заинтересовался:

— А что, тут еще кто-то есть?

— Нет. И я собирался уходить.

— Я тоже. К чаю вот. — Виктор выставил на стол бутылку.

«А пес с ними со всеми», — решил Акимов и полез за Остапчуковскими припасами.

Сидели, болтали на разного рода посторонние темы, старательно обходя бабскую, хотя было понятно, что Эйхе не прочь узнать, как там Вера, угомонилась ли по его поводу, а Сергею было интересно, столковались ли с Натальей…

В итоге Акимов заговорил сам, сделав вид, что к слову пришлось: нет, Вера не угомонилась. Более того, вышибла по собачьей статье завхоза Бутузова. Только вот незадача: по итогам инвентаризации вскрылась на складе такая жуткая пересортица всего, от ветоши до арматуры, что стало неловко. Если и тащил завхоз, то только на склад, не с него.

Вернуть бы или хотя бы извиниться, но обиженный Бутузов уже пропал со всех радаров — уехал куда-то, хлопнув всеми дверями. Эйхе кривился в улыбке и подливал, но встречного красивого жеста не делал. Спросить напрямую: «Как у тебя на личном фронте?» — Сергей стеснялся. Тяжело быть взрослым и влюбленным.

Акимов, решив угостить мрачного друга нежданной шуткой, рассказал историю о том, как после получки наладчик Букин пришел заяву подавать на самогонщицу Лещеву.

— Первач перегорел?

— Бери выше. Отказалась, говорит, кочерга честные трудовые принимать, говорит: подозрительные. Хучь плачь.

— Надо же, — только и сказал Виктор и разлил еще спиртное.

Коньяк уже освоился в организме, поэтому стало на все наплевать и захотелось послать к черту все эти экивоки. Сергей решился:

— Вообрази, Витенька. На Петровку пришла кляуза на тебя. Анонимка.

— Да? И что же я снова натворил?

— Да вот, во время, свободное от распределения дефективных, красишь бумагу под червонцы, а потом на них скупаешь у спекулянтов краску и стройматериалы. И преступно делаешь ими ремонт…

— Забавно, — помолчав, проговорил Эйхе, — стало быть, подрываю финансовую мощь страны.

— Кстати, да.

— А что ж, дело знакомое, — буднично подтвердил Виктор, — я еще в сороковом занимался. Фальшивые латы забрасывал.

— Че-го?!

— Латы. Фальшивые, — раздельно повторил Виктор. — Сорил деньгами по полям-хуторам, как настоящий буржуазный паук. Только товарищи из Москвы местный колорит не учли, что у нас, хуторян, деньги с неба — к беде. Когда латный дождь на капусту пролился, собрали все и с молитовкой сожгли у церкви. — И, почти без паузы продолжил: — Но если совсем честно, схалтурили наши. Или сэкономили. Настоящие латы на бумаге со льном печатали, они тонули в воде, а фальшивки — плавали, как сам знаешь что.

Акимов хохотнул.

— Ну и переходя по аналогии, — сказал Виктор и выложил на стол… ну да, червонец. Со слишком ехидным вождем.

— Сам нарисовал? — пошутил на разгоне Сергей, но тотчас поправился: — Откуда, где взял?

— Из кассы, — поведал Виктор.

— А в кассе как оказались? — терпеливо спросил Акимов.

— Это история. Рубцов решил тихую милостыню подать, подбросил целую пачку. И что интересно, вернувшись от Натальи.

— Да, я его там встретил. Но там никого нет.

— Он там.

— Я проверял.

— Я не проверял. Но он там.

— Да почему ж…

Эйхе прервал:

— Потому что мужская рубашка, надкусанный рафинад, два стакана и один подстаканник. Мужской, замечу. Наталья не ест сахар. И женщина, которая живет одна, выглядит по-другому. Он там.

— Я обыскал комнату.

— А чердак? А подвал?

— Я не знал…

— …что там есть чердак и подвал?

— Нет там подвала. Я присутствовал при обыске, когда Введенский выдавал ценности.

Эйхе прищурился:

— И что же, все выдал?

— Все.

Эйхе сказал: «Ха», осушил стакан, спросил:

— Тогда откуда подстаканник? Арт-нуво, серебро с каплями брильянтов, мастерские Пфорцхайма. Он стоит больше, чем я.

Сергей, не моргнув, признал:

— Значит, не все.

— Раз выдал не все, мог не все и сказать, — заключил Эйхе, — а товарищи из МУРа по тайникам не спецы.

— Хорошо, что предлагаешь? — нетерпеливо спросил Акимов. — Конкретно?

— В самом деле, что… — Виктор почесал затылок, — ну что-что. Выследить, когда будет один дома, найти и пристрелить? Он же официально мертвый?

— Верно.

— Вот. Исправим перекос в отчетности.

Очень удачно выкрутившись и сбежав от Акимова, Андрюха-Пельмень шел лесом к ДПР. Сверток с фальшивыми деньгами, полученный от Князя, он переместил из ящика с инструментом за пазуху и теперь ощущал физически, как подгорают поджилки.

Спроси Пельменя: не стыдно грабить благодетеля? (Ибо как иначе назвать подсовывание резаной бумаги вместо денег?) Стыдно. Более того, Пельмень сначала отказался наотрез. И Анчутка, который передал ему повторное предложение Князя, зря орал, что только такой пень, как Пельмень, может колебаться холодцом: льзя — нельзя, боязно, нечестно.

Яшка уже несколько раз сгонял в командировки, тратя не полученные от Эйхе командировочные-суточные, а Княжеские червонцы. Андрей Николаевич настоящие деньги забрал, вручил жирные «комиссионные». И Анчутка, треснув винца, горячился, хрустя денежками:

— Ты, дерево! Вот же деньги, без риска, досыта и без греха!

— Так уж без греха. Получил настоящие, прожрал фантики.

— И кто заметил? Кто, я спрашиваю? — орал Яшка. — Никто! Схапали, сожрали и еще попросили. Кому плохо, если денег больше станет?

— Да не деньги это!

— А что? Бумага, краска — вот и деньги. Ну, я вижу, ты снова со своей раскорякой: денег хочу много, а делать ничего не стану.

Пельмень возмутился:

— Это я-то ничего не делаю?! Впахиваю круглые сутки!

— Вот именно! Круглые сутки впахиваешь за одну зарплату. Помяни мое слово: будет и тут как на фабрике. По чуть-чуть будут вьючить на тебя, а деньги те же останутся. В итоге все равно психанешь и хлопнешь дверью — так и будешь до пенсии. Если доживешь, конечно. Не понимаешь ты математики.

— Какой математики, что ты несешь?

— Такой: сколько дали, на столько и старайся. А то так и будут ездить на тебе за малую долю, а ты — терпеть и возмущаться.

— Никто на мне не ездит!

— Это пока, а так будут, — уверенно посулил Яшка, — обязательно! — Он перебрал пальцами денежки, проговорил с умилением: — А мне незачем отказываться, раз хорошо знакомый и надежный человек хрусты в руки сует. На днях партию везти под Ярославль, как раз наведаюсь к Андрею Николаевичу. Золотой человек.

Все эти годы Анчутка жгуче сожалел, что пришлось до времени прервать их старое сотрудничество, когда Князев — тогда еще регулярный профессор — предоставил им чистую денежную работу плюс харчи. Анчутка сохранил о нем самые добрые воспоминания. Да и Пельменю дядька этот был по душе — видно, что порядочный человек и пострадал ни за что.

Князь был тоже доволен: теперь нет нужды в пистолетах, пальбе и прочей дурновкусице. Нет необходимости доверяться Соньке, которая еще мала и все-таки мать любит. Есть двое годных исполнителей, только один уже готов ко всем услугам, а другому надо дать оправдание, в котором он нуждается.

И потому Андрей, подернув воображаемые манжеты, приступил к тому, что умел, как никто:

— Все честно, дорогой мой. Мир несправедлив, есть и будут перегибы. Мы на то и люди с чистой совестью, чтобы исправлять то, что можно.

Отзывался об Эйхе крайне лестно:

— Есть такие люди, которые делают невозможное. Виктор Робертович идет на колоссальные риски, да еще и ради чужих детей. Не герой?

— Ну…

— Герой, — заверил Князь, — идти против течения, как это — переть против рожна, против государства, вот этой всей… бюрократии!

Тут он уточнил, понятно ли слово. Пельмень заверил, что да, сечет.

— Человек бьется, изыскивая средства, а ты помоги ему. Сделай так, чтобы стало побольше денег.

— Так фальшивые же, Андрей Николаевич!

Князь, достав настоящую пятирублевку, порядком потрепанную жизнью, помахал ею перед носом:

— Дорогой мой, а кто сказал, что это настоящие? Это что, деньги? Вот золото, серебро — металл красивый, редкий. Ценный, так?

— Ну вроде.

— А это всего-навсего расписка: выдать подателю на пять рублей хлама. Понимаешь? Это разве деньги? Это бумажка с цифрой пять.

Пельмень молчал, но Князь его колебания уловил.

— Ты же не дерьмо за золото выдаешь, ты просто исправляешь цифры. Чтобы баня появилась не через пять лет, а через два месяца.

— Это как? — вскинулся Андрей.

Собственная баня для ДПР — это голубая мечта Эйхе. Душевая была, но и ребята порой такие вшивые поступали, что волосы на головах шевелились, а общественные бани в двух остановках на электричке. Эйхе грезил баней, по крупицам, упорно, по-муравьиному стаскивал в ДПР стройматериал, по коленцам — будущий дымоход, корпел над чертежами какой-то чудо-печи, которую можно было растопить за час с одного поленца…

Князь, зорко, хотя и незаметно, примечая все движения ума Пельменя, достал бумагу и карандаш.

— Рассмотрим ситуацию рационально, — он быстро начертил табличку, — вот сюда вносим… пусть будет восемьсот пятьдесят рублей, накопленных Эйхе. В месяц все равно нужно тратить из них не менее полутора сотен. Итого срок достижения цели — постройки бани, — шестьдесят месяцев. — Князь обвел трижды эту роковую цифру, постучал карандашом. — А вот так будет с твоей помощью. Посчитай сам.

Карандаш летал над бумагой, цифры множились, толпились, на Пельменя накатывала паника, как всегда, когда ему предлагали что-то «посчитать самому».

— Изъятие — триста старых, вложение — четыреста пятьдесят новых. Чистый прирост сто пятьдесят, и немедленно. Видишь парадокс? — На этот раз Князь обвел жирно цифру «150». — Вместо пяти лет — два месяца. А когда баня будет построена, то кто разберет, на какие фантики — фальшивые или настоящие? — Он достал из кармана несколько купюр, положил на стол. — Это аванс. Остальное — как вернешься.

Прежде чем Пельмень успел сообразить, чертовы деньги — настоящие, «аванс» — как будто сами прыгнули сперва под руку, потом и в карман.

— Как же…

— Вот так. Я не просто все тебе так подробно рассказал. Ты такой же, как я, я тебе доверяю. Перед Яковом нет нужды это все расписывать — ему достаточно деньжат сунуть, он на все согласен. У нас с тобой задача куда сложнее. — И, помедлив, Князь решительно закончил: — Потому и сумма тебе причитается больше.

Передавая ему пачки, он наставлял: все просто. У Эйхе есть черная касса с неучтенными деньгами… «есть-есть, мне ли не знать». Положи, сколько надо, прибавь от себя, сколько сочтешь нужным, настоящие принеси. И подчеркнул: «Расписок и прочего не требую, верю как себе».

И тотчас, будто устыдившись громких слов, улыбнулся, пожал руку — ну а тут как раз Акимов ввалился в дом. И Пельмень машинально сунул сверток за пазуху, не успев осознать, что уже сделал выбор. Князь приказал: «Сюда ни ногой. Если что — передам через Соньку» — и черным вороном взлетел на чердак.

…Когда до Князя стало далеко, а до проходной близко, старые сомнения принялись поднимать свои змеиные головы. Они, казалось, извивались и шипели о том, что теперь-то он точно ворюга и предатель и что во всем, в чем он когда-либо кого-то уличал, виноват он сам. И что самое умное теперь — скинуть подобру-поздорову сверток этот, который жег, как раскаленный кирпич, а потом надавать Яшке, чтобы не смел к этой Красной сосне приближаться. И Эйхе сказать, что, если желает, пусть сам делает проводку этой своей…

Андрюха-то терзался совестью, а ноги как бы сами по себе все ускоряли ход, так, что руки не дошли выкинуть эти чертовы фантики.

Деревья расступились, и вот уже виден был фонарь над проходной ДПР, у которого стоял под разгрузку ЗИС-5, в кузове горой навален кирпич-половняк, надо думать, брак со стройки (а может, и с фабрики), но для кладки сгодится. Шофер дергался, курил и тихо орал на Эйхе. Из этой холодно-кипящей беседы, как из котла с кашей, вылетали горячие брызги: «баки не заколачивай», «сверх меры привез», «гнал с перерасходом», «не выгружу» и прочее. Виктор Робертович что-то втолковывал, но было видно, что напрасно. Тут, увидев Пельменя, махнул рукой: подойди, дескать. Андрей приблизился, заведующий, отменно вежливо попросив скандалиста «подождать», отвел парня в сторонку.

— Сбегай, будь другом, в кабинет, там в жестянке, на нижней полке. Принеси двадцать рублей. А я его тут покараулю, как бы не сбежал. — И передав с рук в руки ключ, поторопил: — Быстрее, Андрей.

Опомнился Пельмень уже в кабинете заведующего, крошечном, в котором большую часть занимал как раз сейф, вторую — письменный стол, а где спал ночами Эйхе — не знал никто.

Обмирая, Андрюха вставил в скважину и повернул ключ, старый сейф радушно распахнул двери. Был он полон, только многочисленными личными делами всех этих вшивых беспризорников, которые толпами проходили через ДПР. Ага, вот и жестянка. Пельмень, открыв крышку, решительно взял два червонца и совсем уже было закрыл — но тут бес его дернул: а сколько их тут всего?

В жестянке было в аккурат восемьсот пятьдесят рублей.

Тогда Пельмень решительно забрал пятьсот и недрогнувшей рукой распатронил и подложил в жестянку две пачки, которые дал Князь, — два раза по пятьдесят червонцев.

Во дворе уже бушевала третья мировая, и шофер был готов совершить в ней первый таран. Поэтому Эйхе просто забрал у Андрея два фальшивых червонца — а тот держал их на вытянутой руке, как гранату без чеки, — и сунул скандалисту.

Шофер победоносно отщелкнул бычок, провозгласил:

— То-то же. — И пошел в кабину вываливать груз.

Эйхе, непривычно встрепанный, аж белый от злости, процедил:

— Подлец. Сговорились на одну сумму, а как привез — подорожало. Ему, видите ли, еще с завскладом поделиться бы, а то в следующий раз не отпустит. Ну неважно, можно приступать хоть к фундаменту, к зиме бы поспеть… Черт, еще с пожарными согласовывать… — Тут он вспомнил о том, что интересовало его не меньше бани: — Что, Андрей, проводку сделал?

— Сделаю, Виктор Робертович, — сглотнув, пообещал Пельмень, — я засветло еще схожу поработать, а то при керосинке неловко.

— Добро.

Уже за полночь в его комнату (отдельную, между прочим) ввалился довольный жизнью Анчутка. Пельмень валялся пластом на койке, а под плотным ватным матрасом скрипели иудины купюрки, полученные от Князя, и настоящие деньги, украденные у благодетеля Эйхе.

Анчутка ввалился по старой привычке, плюхнулся в ноги на ту же кровать, почитая все Андрюхино своим, а все свое — Андрюхиным. Друг сиял начищенным пятаком, благоухал одеколоном, и голубые гляделки сияли, как у кота, объевшегося сметаной. Моментально без слов все понял, с одобрением ткнул в бок.

— Ну и правильно все сделал! И даже не сомневайся.

— Отвали, — рыкнул Пельмень, отворачиваясь.

— А я от Светки только, — Анчутка потянулся с аппетитом, — все на мази! Мямлит что-то про деньги, но так-то согласилась. Вот только еще немного поднакоплю — и махнем с ней на юга, в Крым. Домик у моря сниму, с террасой. Буду по утрам кофе пить, а она ромашки поливать.

— Сгорит все к чертовой матери, — каркнул Андрюха.

— Почему?

— Потому что нечестно нажито.

— Айда с нами.

— Да пошел ты.

Яшка ни на полпальца не обиделся, только фыркнул и сообщил:

— Мне в командировку, кстати… Что Николаич сказал?

— Николаич сказал, что ты дурак, — наябедничал Пельмень, — и чтобы не совался.

Анчутка огорчился:

— Вот те раз. Чего так?

— А вот так. Акимов там рыскал, я еле ноги унес.

— Что, замели малину? — перепугался Анчутка.

— Успокойся. Но Князь сказал не соваться, с Сонькой передаст.

— С мелкой, что ли? Доверять такое дело…

— Да ей поболе твоего доверить можно. Все, отвали.

Помолчав, Яшка снова принялся тормошить приятеля:

— Пельмень, а Пельмень! Ну-у-у-у! Не кисни ты! Ты скажи лучше, на что тебе бабки-то? Тебе ж вроде как ничего, кроме работы, не надо?

Андрей сначала ответил, не оригинальничая:

— Да пошел ты. — Но потом все-таки не выдержал и поделился: — Есть мысль. В деревне у меня земелька должна была остаться, вот я бы там… дом построил, яблонь новых насадил, корову…

Он замолчал. Вспомнил ее, черно-белую, ласковую, как она плакала, когда фриц прикладом ее гнал из сарая, как стрелял, гогоча. Как корчились в огне яблони, еще дедом посаженные.

Анчутка одобрил, не понимая:

— Корова — это вообще дело хорошее.

— Черт вас всех подери. — Пельмень резко отвернулся к стене, уставился в стену, на которую ложился лунный свет, тонкий, яркий, как лезвие. И было тошно думать, что, даже если и будет когда-нибудь этот самый дом, будет в нем нечто позорное из-за тех денег, что сейчас под матрасом.

В этот вечер Колька Пожарский собрался сгонять порыбачить. Заварил манной кашки, и уже прям пальцы дрожали от предвкушения упругого дрожания бамбукового удилища, и перед глазами дрожал поплавок, который скользит у камышей, где любил стоять плотвиный косяк. А к вечеру — уха на костре, хлебушек с поджаренной корочкой, мирное небо над головой…

Не стало никакого мирного неба. Его заволокла, как тощая грозовая туча, нагрянувшая Светка.

— Коля. Маслов заболел.

— Твою ж… — сказал Колька, но вовремя спохватился и завершил ругань про себя.

Премилейший отпуск получается.

Теперь еще и рыбалки не будет, ибо Маслов изволили заболеть, значит, Пожарскому водить… то есть дежурить вне очереди. Не хотелось. Порядком поднадоели эти милые крошки. Но хотя бы Соньку перестали цеплять, так что теперь ночью можно спать спокойно, не опасаясь, что поутру придется детские кишки собирать по веткам.

Но тут Светка сообщила:

— За Соней присмотри, будь добр. Ухо, что ли, застудила, хнычет в обнимку со своим медведем! И ведь только что из дома.

— Чего это она из дома среди недели? — заинтересовался Колька.

— А у нее до того что-то с животом было. Отводили к Наталье.

— Так и сейчас домой бы ее сплавили — и все.

— Щаз. Оля попробовала Наталье заикнуться — она тотчас заткнула: все вопросы, говорит, маме адресуй, я ее замечания дорабатываю. Денно, говорит, и нощно.

Колька собрался по-быстрому, сунул в карман спутавшуюся насмерть леску — как раз будет занятие на ночь, — и пошли они со Светкой в лагерь. Несмотря ни на что, настроение у Пожарского было самым радужным, он то и дело подтрунивал над девчонкой. Только она была в каком-то необычном сумрачном настроении, отвечала односложно или вообще отмалчивалась. В конце концов Кольке это надоело, и он прямо спросил:

— Света, случилось что?

— Ничего.

— А я вижу, что случилось. Выкладывай.

И Светка, для порядка помявшись, вывалила все свои горести так: она считает, что Яшка что-то крутит, мутит и вляпался в очередную трясину. Ну а кому она могла еще пожаловаться? Подружки не поймут, брат Санька ответит одним: связалась с хлыщом — вот и хлебай (они с Анчуткой давно помирились, но Приходько злопамятный). Колька — это почти что старший братан, в любом случае умнее, чем эти все… неумные!

Новость Кольку ни на полногтя не удивила. Чего-то подобного надо было ожидать после того, как эти двое свалили с фабрики к Эйхе на хлеба, за высокий забор, куда посторонним хода нет. В точности, как было с Кузнецовым. Только Максим Максимыч хоть и вор, но мужик порядочный, а этому ни капли доверия нет. Колька решил выяснить подробности:

— С чего взяла-то?

— Как это «с чего»? Снова деньги появились.

— Зарабатывать стал лучше.

— Ага, — ехидно поддакнула Светка, — прям так лучше, что собрался дачу в Крыму покупать? Что он там, в ДПР, вшей на мясо разводит?

Колька спросил по сути:

— Какая дача и какой Крым?

— А такая, что он на полном серьезе говорит: уедем уже к осени и будем, как это там… пузо на камнях греть.

— Болтает.

— Если бы только болтал, — возразила она, — вещи новые появляются, часы купил себе.

— Поигрывать начал?

— Нет.

— Откуда знаешь?

— Шпионила.

— И не…

— Нет, не стыдно. И вот что я заметила: только вернется из командировки — и тотчас начинает сорить деньгами. А перед отъездом — обязательно наведывается к тетке Наталье.

— Зачем?

Светка развела руками:

— Мне почем знать? Врет, что свет ей проводит, что ли.

— Почему врет-то, фонарь висит?

— Да-а-а-а? И сколько же времени надо, чтобы весь такой огромный дом осветить, а? — И девчонка решительно подвела черту: — Колька, тут не то что-то. И обрати внимание, Сонька какая стала: приличная, спокойная — так было только тогда, когда дед Лука дома был, то есть этот… дядя Миша. Я помню.

Колька согласился: да, изменилось поведение Сони, но он-то приписывал это своему педагогическому успеху. Тут Приходько, помолчав, выдала главное:

— Я Князева видела.

— Ко-го?!

— Да Князева же! Профессора. Андрея Николаевича. Из музея Москвы, помнишь?

Пожарский попытался пошутить:

— Во сне, что ль, видела? А ты шалунья!

Светка серьезно возразила:

— Вот что ты дурак такой. В каком сне? На «Летчике-испытателе».

— Когда?

— Как раз в день, когда застрелилась Милка Самохина. Она у него что-то спрашивала, потом они вместе пошли, потом я ее нашла.

— Милка?! Почтальон то есть? Ну, наша…

— Да! — чуть не крикнула Светка.

— Не показалось?

— Что я, без глаз? Я его очень хорошо помню — он это! Постарел разве, но он. Дошло наконец?

Колька соображал: «Так, граждане, Князев — это не Эйхе, товарищ профессор жулик доказанный, более того — первостатейный».

Что там с Самохиной случилось, Колька точно не знал, сплетен ходило море. Но тотчас вспомнилось происшествие, которому он сам был свидетелем и идейным вдохновителем — с Сонькой и с тем червонцем, который она пыталась пустить на пироги для подкупа коллектива. Откуда у нее такие деньги? Она сказала — папа дал. Папа Палкин дать не мог. Значит, другой, настоящий папа. И про это много ходило разговоров, но Светка, вхожая в дом, не раз говорила: Сонька папой называла профессора.

И если Светка не ошиблась в том, что в районе появился Князев, — а с чего ей, остроглазой, ошибаться, — то дела плохи.

Прошлый раз, когда Анчутка с Пельменем с ним дело имели, они успели дать деру до основной бузы — и повезло им неимоверно. Потом уж выяснилось, что это за фрукт, а мужики этих историй не знают.

Конечно, в голове не умещалось, что уголовник торчит в доме своей любовницы и никто его не видел… а между прочим, как это вообще возможно? Там же и Эйхе постоянно ошивается!

«Так они все заодно, — смекнул Колька, — вот и объяснение. И Палычу можно глаза застить, боевое братство и все такое. Так. И что теперь делать?.. Нет Сорокина. Был бы Николаич тут — не было бы никаких сомнений: иди, вывали ему все, что знаешь, только начистоту, и свободен. Дальше Сорокин сам орлиным оком узрит выход из ситуации, да такой, что и о двух глазах не разглядишь. И никогда личные симпатии ему не мешают… Акимов не такой. Он хороший, честный человек, но порой похож на них, пацанов: если человек лично ему дорог, он и впряжется за него до уголовщины, и в его шельмовство не поверит, даже если своими глазами все увидит… Что ж такое-то. Как поступить-то?»

Восставала, как вонючая тень на болоте, такая себе перспективка: самому найти и принять решение, да еще такое, чтобы никому не навредить, ни людям, ни делу. И вариант, похоже, был один: не делать ничего и не торопясь все обдумать.

Светка, все вывалив тому, кто старше и умнее, почему-то чего-то ждала. Наверное, какого-то мудрого слова да доброго дела, но Колька только и попросил:

— Чемоданы не пакуй и мамашу не пугай. Обмозговать надо.

Девчонка пообещала, присовокупив:

— Куда ж я от этого всего денусь? Не бросать же Ольгу с этим всем.

Да. Фартануло Гладковой с подругой, а с любимым-то не очень. Но Колька, дежурно постыдившись, замел эту мысль подальше, а принялся размышлять над тем, как и что делать.

…Когда они подгребли к лагерю, все воспитанники, остающиеся на ночь, отправились в столовку на прием пищи, а в палате глотала одинокие слезы несчастная Сонька. Обнимая медведя, она ужасно куксилась, собирая лицо в кулачок, и фыркала на сердобольную Настю Иванову, которая все пыталась выяснить, где болит. Пока выходило так, что болело везде, куда бы она ни указывала. На тумбочке имели место нетронутый компот и булочка (с изюмом!). Безутешная Настя уложила этот комок несчастья на койку, накрыла. Колька спросил:

— Что стряслось-то?

Сонька подняла на него красные глаза:

— Болеем мы с Мишей.

И уж на что у Пожарского характер, но горло перехватило.

Настя, как некрупный, но старательный вахтер, выдавила его за порог, прикрыла дверь и доложила обстановку:

— Канючит. Булку не хочет, компот не будет, хочет домой и плакать.

— А мать что?

— Тетя Наташа сама чуть не плачет: не успевает ничего, не приняли у нее работу, ночами сидит рисует.

— Ну дела.

— Коль, ты тогда если худо станет — вызывай ноль-три. Очень беспокоимся.

Из палаты раздался возмущенный голосок:

— Никаких ноль-три! Никуда я не поеду!

— Во, видишь, — кивнула Настя, — сидит в углу, надулась, как мышь, и ноет. Хорошо еще, завтра с утра девочки из педучилища прибудут, помогут. Ох, быстрей бы уж Наталья разобралась с делами.

— Было бы неплохо, — поддакнул Колька, — но вы не волнуйтесь, я присмотрю.

За окном раздались голоса, неуместно веселый смех — пришли ночевщики. Ольга тотчас заявилась к палате:

— Ну что, как?

— Так же все, — сокрушенно сообщила Иванова.

— И булку… нет?

— Нет…

Ольга тоже поохала, точно таким же образом попросила Кольку:

— Проследи, пожалуйста, и если что не так…

— Немедленно скорую, все помню, — утешил он.

Оля, прощаясь, подоткнула одеяло Соньки, коснулась лба губами, та мяукнула:

— Не надо!

— Хоть температуры нет, — заметила Оля и попробовала уложить и медведя половчее, но Сонька ухватила его, спрятала под одеяло и спряталась сама.

— Хорошо, хорошо, — утешила Гладкова, — только не злись, пожалуйста.

В коридоре Оля как-то сдулась, обмякла, вяло ответила на поцелуй:

— Ой, Коля, не надо.

— Ну тогда просто так, — решил Колька, обнял ее, такую несчастную, измотанную, аж сердце кровью обливалось. Она так и замерла, точно уснув стоя. Стало стыдновато, что вот так нахально собрался на рыбалку, когда любимый человек выбивается из сил. Колька тотчас указал совести: но-но. Он все-таки пришел на помощь, хотя мог бы и послать, имел полное право. Вон какие дела творятся.

— А между прочим, что с Витькой-то? — спросил он, провожая Олю до двери.

Та саркастически хмыкнула:

— Простыл.

— Да где ж, такая жарынь?

— У него спроси. Может, ночью, на Трех вокзалах.

Колька хрюкнул и закруглил разговор. Раз такие ехидны звучат, то с Витькой может быть что угодно, от настоящей простуды до заряда соли в задницу от железнодорожной охраны.

Набегавшиеся за день октябрята быстро угомонились, настала тишина, только издалека вздыхала и ворочалась виновница всех этих событий — фабрика.

За окном разливался густой летний мрак, пропитанный марью земли, нагревшейся за день, и затоптанной травы. В кустах трещали сверчки, перебрасываясь таинственными сообщениями, на реке распевались лягушки. Воздух теплый, липкий, обволакивал, точно влажное полотенце.

Колька сходил покурить на крылечко. Дым вился сизой змейкой, растворяясь в темноте, а где-то высоко, над фабричными трубами, мерцали редкие звезды — блеклые, будто присыпанные пылью. Почти рыбалка, отдых на природе. Если закрыть глаза, можно представить, что сидишь на берегу.

Мешала фабрика, кряхтела по-стариковски, глухо гудели цеха, из труб вырывались клубы пара, будто змей Горыныч разминался перед налетом. Понятно, кипела работа даже ночью: смена смене передавала эстафету, чтобы процесс производства ткани не останавливался ни на минуту. Все пашут.

В голову попытались пролезть упаднические мысли по поводу услышанного от Светки и по поводу того, что видел и слышал сам. Но Колька отмахнулся от них. Устал за всех думать. В сущности, ему-то что за дело? Яшка — мальчик взрослый, и даже если снова куда-то встрял, так, может, пора дать ему шанс ответить за свою дурость? Ох уж этот Анчутка. Эйхе, не подумавши, поставил его на эти разъезды, эта тяга к странствиям добром не кончится, наверняка что-то стибрит, что-то проиграет, нажрется где-то и сгинет.

За Пельменя Колька был спокоен, как за себя. Андрюха честный. Он на фабрике зарубался по любому перерасходу, правильно понимая правило: все вокруг колхозное — все вокруг мое. Андрюха считал, что к общему надо относиться так же трепетно, как к своему, — не может такой человек вляпаться в паршивую историю.

А если просто дурь? А если «идеи»? Снова вспомнил Колька Матюху Ворону — честнейшего, бескорыстного, отменного мастера-токаря, который занялся справедливым перераспределением — правильным, по Ленину. К чему привело это? К пуле в затылок от сообщника. А ведь умный человек был, образованный, до ужаса правдивый.

«Все мы правдивые, ага. Беда только в том, что правда у каждого своя, которая лично нам удобная…» От легкого ночного воздуха и тяжелых мыслей голову ощутимо тянуло к земле. Колька заглянул к девчонкам — все, в том числе и Сонька, мирно спали. Колька устроился в дежурке, какое-то время старательно пытался развязать то дамское рукоделие, которое попыталось изобразить из себя леска, но пальцы скоро устали, глаза собрались в кучу. Он решил прикорнуть на минутку.

…и очнулся около часу ночи. Не сам. Кто-то скреб в окно и придушенно бормотал:

— Витька! Ты там?

Опять Масловская клиентура, решил Колька и пошутил, подделываясь под Витькину манеру говорить — нарочито акая, чокая и растягивая слова:

— Ну, а чё?

— Где тут Сонька у тебя? Крикни.

«Здрасте!» — вякнуло в голове. Перво-наперво хотелось высунуться глянуть, что это там за фигура, но Колька, сдержавшись, продолжил валять дурака:

— Щаз, ага. Сам с ногами, дойдешь. Третье окно.

Тот что-то прохрюкал и пошел, куда было указано. Колька же выскользнул из своей дежурки, чуть ли не на кончиках пальцев ступая, выбрался из корпуса и пошел в сторону, противоположную от входа — там кусты были густые. Прячась в тени, он обогнул дом, выглянул из-за угла, осторожно, по-партизански. Вот что он увидел: из открытого окна Сонькиной палаты ночной визитер принял какие-то пачки и развернулся к фонарю, чтобы то ли рассмотреть получше, то ли пересчитать. Ну и на свету тотчас стало ясно, кто это.

«Анчутка, гад…»

Первым желанием было подкрасться неслышно и треснуть ему так, чтобы глупая голова ушла в ботинки, потом вынуть оттуда — и еще раз треснуть, а потом еще и еще.

Колька ничего этого не сделал, чтобы не спугнуть. Почем знать, какие у них сигналы? О чем они договорились и, главное, с кем? И главное — почему он решил, что в свертках что-то не то? Может, просто пара бутербродов.

Ну ладно. И Колька, без колебаний покинув пост, скользнул в темный лес, куда скрылся друг, он же гад.

В это время Соня, скрывшись под одеялом, зажгла фонарик и быстро и привычно стала зашивать мишке вспоротый плюшевый бок. Стежок ложился за стежком, аккуратно, как мама учила. Правда, на месте свертков, которые скрывались у мишки внутри, образовалась пустота, ведь пришлось немного опилок вынуть, но ничего. Завтра с утра она незаметно сбежит домой, как сговорились с папой, и перед отъездом набьет Мишку от души, щедро! Девчонка, прижав игрушку к груди, зажмурилась, чтобы заснуть послаще и чтобы завтра наступило скорее.

Лето начиналось жаркое, даже ночью дышать было трудно, а в лесу было холодно, как в погребе, ночью тем более. Прямо кожей ощущалось: ночь будет насыщенной, не для того, чтобы спать.

Колька бесшумно, как индеец, крался за Яшкой, держась на расстоянии и в тени. Предосторожность была излишней, Анчутка вообще не скрывался. Свертки, полученные от Соньки, он сунул за пазуху еще у корпуса лагеря — вот и вся конспирация.

Поневоле возникала мыслишка: да ну, может, и ничего страшного. Просто передала… а вот интересно, что такого «ничего страшного» могла отдавать мелкая чертяка Сонька крупному дураку Анчутке среди ночи? Ничего хорошего, это точно.

И куда шел этот великий конспиратор — догадаться было просто. По этому лесу и по этой тропе он мог следовать лишь к ходу, через который они все не раз лазали из гаража ДПР в лес и обратно.

Вот и еще повод скрежетать зубами: зачем, если ничего эдакого не задумал, среди ночи тащиться к этому проходу? Если бы просто загулял со Светкой, можно просто зайти с главной проходной. Охранница гражданка, товарищ Чох, всегда на посту, поворчит, поскандалит, но обязательно пустит.

Права Светка: Яшка мутит. А вот что именно и с кем — сейчас выясним. Вот та самая прогалина в лесу, и по-прежнему к ней шла дорожка — как легко можно было видеть, куда менее заросшая, чем раньше. Анчутка, присев на корточки, потянул кусок земли, то есть деревянный щит, укрытый для маскировки дерном, прикрывающий вход в лаз.

Тут Яшка огляделся, Колька замер в тени — и Анчутка, ничего не увидев, полез вниз, закрыв за собой крышку. Колька посчитал про себя три раза по сто и двинулся тоже. Осторожно сдвинул крышку, прислушался — тишина, ушел далеко, надо спешить. Спустившись по деревянной лестнице, Колька быстро пошел по тоннелю, потому что с той стороны коридор кончается стенкой — тьфу-тьфу! — и сверху, из гаража, закрывается намертво. Если Яшка вылезет и ее закроет, получится глупо, придется возвращаться назад, самому со стороны ДПР не выбраться.

Глаза привыкли к темноте. Колька, касаясь пальцами стен, шел уверенно, к тому же направление указывал и сквозняк — значит, с той стороны лаз открыт. Если лаз открыт, значит, там Пельмень, потому что Андрюха — всесильный и единоличный повелитель гаража, в котором стоит его драгоценный трактор и весь инструмент. В гараж Пельмень никого не пустит, может, даже и заведующего. И Андрюха, значит, тоже…

Яшку Колька нагнал, впереди слышались его шаги, стало быть, коридор уперся в стену. Наверху послышался скрежет жести и приглушенная ругань — кто-то поминал черта безрукого.

«Точно, Пельмень тут. В деле…»

Голос поминаемого гада произнес:

— Держи лестницу, придурок, до утра тут тебя ждать?

Вспыхнуло пятно света, Колька остановился, прижимаясь к стене.

…Пельмень, злой как черт, опускал сверху, раздвигая по секциям, лестницу:

— Ползи вверх, змей, чтоб тебя.

Яшка гудел из темени:

— Да лезу, что собачишься? Держи крепче.

Наконец взобрался Яшка, Пельмень вышел из тайника — жестяного шкафа, в котором двоим места не было. Показалась взъерошенная голова Анчутки, потом сам он целиком вылез и, развернувшись к Андрюхе спиной, потянул вверх лестницу.

Только она почему-то упрямилась. И снизу голос Кольки Пожарского произнес, зло и многообещающе:

— Ну-ну, не дергайся. Не надо.

Но Яшка дернулся. И Пельмень. В какой-то момент у обоих возникла подлая мысль: выдернуть лестницу, захлопнуть крышку и навесить на шкаф замок. Но это означало забить гвоздь в гроб их давней дружбы. В общем, не решились.

…Потом все трое сидели на ящиках в гараже, а на рогожке лежали веером проклятые червонцы.

Молчали. И гараж молчал, только капала вода с разболтанного крана, который никак руки не доходили подтянуть. Пахло горячим маслом, чуть-чуть ржавчиной, брезентом. Под ним скрывался старый трактор, Андрюхина гордость, развалюха, восстановленная по крупицам. Колька спросил, кивнув в сторону молчаливой глыбы:

— Как старик?

Пельмень угрюмо сообщил:

— Захандрил чего-то. Ни с того ни с сего. Полгода с ним бился — теперь все насмарку. Масло, что ли, дерьмо…

— Когда масло дерьмо — мотору кирдык, — согласился Колька, — так — нет?

Пельмень скривился, вздохнул, сходил куда-то в угол и вернулся с трехлитровкой. Разлили, выпили. Колька, крякнув, многообещающе заявил:

— Начну с главного.

Мужики заметно напряглись, и Пожарский завершил мысль:

— Пиво стоящее.

Смешливый Анчутка хохотнул, Пельмень хмыкнул.

— Теперь тоже главное, — снова начал Колька, — Князев ваш — контрабандист, душегуб, налетчик — это то, что я знаю наверняка. Теперь вот это, — он указал на веер на мешке, — говорит, что еще и делатель фальшивок. Вам не многовато, нет?

— Это откуда такое? — спросил Пельмень.

— Что?

— Контрабанда, налеты, — пояснил Яшка, — не такого он окраса.

— Вы просто не знаете, — объяснил Колька, подливая себе еще (для красноречия), — вы ведь с раскопок деру дали до того, как все выяснилось. Да! А вот то, что те, которые с ним трудились, перемерли к чертовой матери, вас ничего так, не напугало?

— Ну хлебнули паленого, бывает, — парировал Анчутка.

— Бывает, — поддакнул Пожарский, — а я вот своими глазами видел Сергеевну тотчас после того, как Князь в нее пальнул.

— Сергеевну — это нашу, что ли? — переспросил Пельмень. — Введенскую?

— Ее. Она ж как сюда попала — с Петровки, выслеживала Князя и под видом стажерки сюда устроилась.

Анчутка закряхтел, почесал в затылке:

— Черт, а он на ее половине живет. А она-то сама где, с мелким? — И с усилием спросил: — Жива?

— Не знаю, — зловеще отозвался Колька, — а вот еще тебе фактик: Светка мне призналась, что Милка Самохина… помните же?

— А то.

— Так вот, последний, с кем она разговаривала, кто ее куда-то повел, — Князь.

— Светка-то откуда… — начал было Пельмень, но Колька отбил легко:

— Она его лично знала, давным-давно. А с Милкой что стряслось, вы слышали?

Анчутка отвернулся, Пельмень смотрел в угол — конечно слышали. Кто ж не слышал, грохот большой был.

— Вот и раскиньте мозгами, мужики. Почему с вами по-другому будет? Вы ему как свидетели ни к чему.

— Да мужик-то порядочный… — начал было Андрюха, но и на это было что возразить:

— А Герман как, порядочный был?

Пельмень, дернувшись, потер простреленное плечо, Анчутку передернуло — ну да, досталось им от того доброго дяденьки, который и замерзнуть в лесу не дал, и заработок обеспечил. Ну а когда нашел, что хотел, — тут и попытался обоих пустить в расход.

— Наталья-то жива… — начал было Анчутка, и снова Колька прервал:

— Наталью-то он пристрелить пытался до Катьки. И добил бы, помешали. Жива до сих пор потому, что нужна зачем-то — как и вы.

Более всего на свете хотелось треснуть по этим чугунным головам, чтобы соображали быстрее. Наконец Пельмень, свирепо потянув воздух носом, разлил из банки пиво, спросил прямо:

— Что делать будем? Я ж Эйхе тоже в кассу… подсунул.

В последний момент Колька удержался от мата, выдохнув:

— Ну эта… Пельмень!

— Все, — прорычал тот, — все знаю, что скажешь. Правильно говорят: кого в чем обвинишь — в том же заляпаешься! Я не оправдываюсь, виноват — сяду.

— А я-то?! — возмутился Яшка.

— Ты как хочешь, своя голова есть.

Анчутка обиделся, Пельмень тотчас покаялся:

— Ладно тебе. — Приобняв за шею, боднул головой и тотчас, застыдившись, отстранился.

— Будем решать? — деловито уточнил Колька. — Времени мало.

— Пора, — согласился Анчутка, немногословный Андрюха кивнул. Под брезентом внутри трактора что-то глухо, одобрительно щелкнуло.

…Около часу спустя Колька, умиротворенный и довольный, возвращался обратно на свой пост. Лес уже не казался темным и беспросветным (а может, уже просто брезжил рассвет) — но в любом случае было легко на душе. Нашелся и выход, и человек, на которого получилось свалить бремя принятия решения, к тому же умный, все понимающий, хорошо знакомый — и не из района. Потому что договорились так: с первыми петухами Яшка и Андрей поедут на Петровку, найдут Волина и приступят к активному покаянию с содействием следствию.

Славно-то как! И еще более отлегло от сердца, когда, заглянув в спальню к девчатам, Колька убедился в том, что Сонька со своим верным медведем на месте. Он даже для вящей уверенности потыкал пальцем — и, услышав недовольное сонное ворчание, окончательно успокоился. Все на месте. И даже леска, брошенная накануне, как-то совершенно покладисто распуталась и приняла вид приличный и аккуратный.

В кабинете директора было по-утреннему свежо от недавно отмытых полов, пылинки в золотых солнечных лучах плясали не так густо, от протертых листьев фикуса исходила добрая, умиротворяющая прохлада.

Радио, выдав для бодрости что-то жизнерадостное, с трубой и барабаном, теперь доверительно бормотало о том, что сегодня по Москве и области будет тепло, без осадков, но к вечеру гроза.

А Вера Акимова, прибыв на рабочий пост раньше времени, застала у себя под дверью художника Введенскую. Даже секретаря еще в приемной пока не было, а Наталья уже сидела на стуле, прижимая к груди папку со своими работами, прямая, как палка, с закрытыми глазами.

Вроде бы совсем недавно на худсовете виделись, но Вера не могла не заметить острым женским взором, что выглядит Наталья… ну примерно так же, как когда изображала из себя помешанную. Исхудавшая, истончившаяся, полупрозрачная, прям дым от погасшего костра. И папку с работой держала намертво, точно хватаясь за последнюю нитку, отделяющую от полного безумия.

Вера тронула ее за плечо:

— Ната-а-а-аша. Ты ко мне?

Та очнулась, как от тяжелого кошмара:

— А?! Да-да. Я тут, товарищ директор…

— Нет никого, — успокоила Акимова, — неужели ты уже все внесла?

— Да, — кивнула Наталья, а обратно голову подняла с трудом.

— Проходи.

Вера, самолично приготовив чай и пододвинув стакан Введенской, принялась изучать плоды ее трудов. И чем больше она этим занималось, тем суше становилось во рту, тем более разрастался внутри шар просто необыкновенного восторга. Много лет она на этом посту, многое изучала, повидала — но не такую красоту.

Чистый восторг. Рисунок теплый, даже горячий, точно светился изнутри. Древо жизни с симметричными ветвями, корни, перетекающие в реку, птицы на ветвях, что-то между ангелом и божеством, фон — глубокий, ночной, напрямую говорящий с вечностью… которой, как известно, нет.

Да. «Это не пройдет. Слишком много свободы. Слишком много подтекстов. Но это надо отстоять любой ценой». Даже руки затряслись. Вера вздохнула, откладывая карандаш, взятый наизготовку.

— Наташа, это невероятно, — признала она абсолютно искренне, — ты, Наташа… я не знаю. Ты гений.

— Спасибо, — вяло отозвалась Введенская.

— Я буду за это биться, но есть кое-какие моменты. Надо смягчить.

— Хорошо, — по-прежнему деревянно согласилась Наталья.

Вера, очинив карандаш потоньше, с болью сердечной отмечала фрагменты, которые — она знала точно — все равно вырвут с кровью и мясом. Изгиб павлиньих перьев у сиринов, иноземные завитки в ветвях, звезду над древом жизни, слишком кровавые, насыщенные, напоенные соком зерна граната… Сердце кровью обливалось, перед глазами уже стояли сказочные переливы волшебного шелка!

А Введенская так и сидела сиднем, точно оторопев навсегда. Раньше ее каждый штрих интересовал, чаще задевал и заставлял ершиться, отстаивая свое виденье, теперь сидит, сложив руки, только тупо кивает — и молчит. Что с ней?

— Наташа, я считаю, что это невероятная красота, — пояснила Вера.

— Хорошо.

— Я не хочу, чтобы она легла на полку. Надо совсем немного, вот тут, тут, и пусть звезда не будет такой указующей…

Вера увлеклась, объясняя, но вскоре поняла, что ее не слышат. Тогда, отложив карандаш, она чуть хлопнула ладонью по столу:

— Все. Хватит.

Тут почему-то Наталья вскинулась, подняла глаза — синие, пустые, в темных кругах. Вера продолжила:

— Ты немедленно отправляешься отдыхать. Это приказ.

— То есть… как?

— Ты не была в отпуске три года. Нарушение КЗОТа.

— Как же…

— Вот так, — Вера достала из стола конверт, протянула, — это путевка в санаторий. Правда, на другой конец области, от Текстилей на электричке, но ближе, извини, нет.

Наталья, все еще не понимая, взяла конверт, так же машинально открыла, тупо глянула. Вера объяснила:

— Я приказываю: тотчас собираешь вещи и отправляешься. Путевка на семь дней.

— Как же план?..

— Плевать. Ты устала. Задержим сдачу, я все беру на себя. Обещаю, понимаешь?

— Д-да, но…

— Никаких но. Я не стану рисковать здоровьем трудящихся. Свежий воздух, усиленное питание, прогулки по дорожкам среди деревьев — все! Приступай, и возражения не принимаются, вплоть до увольнения. Сейчас же выезжаешь.

— Я, — то ли спросила, то ли заявила Наталья.

— Ты.

— Соня.

Вера вздохнула:

— Отдохнуть бы тебе. Девочка непростая, строптивая, пусть бы осталась в лагере. Сегодня на практику девчата из педучилища прибудут — будет и квалифицированный присмотр, и образование.

Наталья вроде бы осознавала суть предложений и, осознавая, оживала, как чахлый цветок под лейкой.

— Но ведь можно с ребенком?

— Само собой, можно. Но может, одна съездишь?

И Наталья, видать окончательно проснувшись, твердо заявила:

— Мы едем.

— Вот и славно, — мягко сказала Вера, вставая и совершенно не по-директорски, а запросто, по-бабьи обнимая худющие, но нерушимо прямые плечи, — глупенькая. Неужели я не знаю, каково тебе?

«Нет, хорошая моя, колючая и добрая Вера. Не знаешь. И дай тебе Бог никогда этого не узнать».

Не узнать, как это — когда от безысходности, стыда, мигрени и панических мыслей раскалывается полголовы так, что боль физически выдавливает брызги слез из глаз. Как горячо любимый человек своими ловкими, волшебными пальцами распускает косу, начинает ласкать, гладить, целовать так, что боль убирается прочь. Не знаешь ты, что это — плакать от счастья в его объятьях, лепеча чистую правду: «Люблю, люблю». И не дай Бог тебе услышать после всего этого: «Так как насчет клише-то, Наташа? К десяти утра чтобы были, иначе…»

Эти три жирные точки в конце предложения. А за ними стоит слово Соня. Он знает, чего она, неуязвимая нищета, боится.

Он понял, что его слышат и правильно понимают. И он сказал жестко, страшно, точно подписывая приговор: «…или ты ее никогда не увидишь».

А тут вдруг Вера со своей путевкой. То есть можно сорваться, можно уйти, забрать дочку и исчезнуть туда, где Князь точно найти не сможет. А там — будь что будет. Честно — она уже даже о Катерине не думала.

«Мы просто исчезнем. Он не сможет больше угрожать, не сможет уродовать Соню. Бог послал, не иначе».

Рука сама схватилась за конверт с путевкой, голос зазвучал, как услышала Вера, спокойно, по-старому, может, чуть с большим жаром:

— Мы едем. Большое, больше спасибо.

— Вот и славно.

Перед выходом Наталья не удержалась, обняла ее, чужую, жесткую тетку, более того, расцеловала и даже — о ужас — перекрестила. И поклялась: «Бога молить буду, за тебя и за всех, кого любишь» — хорошо, что мысленно.

Вера ужасно смутилась, но ничего не сказала, кроме краткого, начальственного:

— Поезжай себе.

Наталья летела в лагерь, не чуя ног. Свободны, свободны! Сейчас осталось просто забрать дочку и немедленно на поезд. Сонечка поспрашивает про папу, может, немного поканючит, но ничего, заговорим рану — забудет скоро! Жила же столько лет без него. Так долго ему дела не было до них, а теперь, когда ребенок вырос и пришел в ум, немедленно потребовалось в голову к ней залезть, как гриб-паразит. Ну нет уж, милый папаша, не выйдет!

Много всякой восторженной ерунды устроило свистопляску в высохших Натальиных мозгах. Но вот она вошла в корпус, увидела веселых, незнакомых девчонок в галстуках. Одна из них, сверившись с тетрадкой, спросила спокойно:

— А вы Соню разве не забрали?

И тотчас высохшие мозги взорвались горячей желчью и кровью. Багровая пелена застила глаза. Наталья полетела обратно домой.

…После шести часов непрерывного наблюдения напрашивался единственный вывод: в доме из посторонних никого. Или же кто-то, кто умеет жить абсолютно незаметно, что исключено. Акимов, который «держал» крыльцо, видел, как рано утром ушла Наталья с папкой — видимо, к Вере на ковер. Потом без особого удивления увидел, как появилась Сонька, клоп самостоятельный, прошмыгнула со своим медведем в дом.

«Интересно, что там у Виктора», — подумал Сергей и, осторожно обогнув открытое место — двор и дом — по большой, с запасом, дуге, подобрался с тыла, со стороны закрытых окон.

Там вел наблюдение Эйхе, хоронясь в тени косой развалюхи. Торчала там какая-то среди бурьянного буйства. То ли старый уличный сортир на двор, то ли дровяной сарай на одну семью — гнилые стены, косая дверь на одной петле, крыша, как рот зека, с зубами через один.

Виктора он нашел в такой же позе, какой оставил: голова чуть приподнята, руки вдоль тела, оружие — в открытой кобуре.

«Как крокодил, — подумал Сергей, — только вон, ноздри-уши шевелятся да глазами моргает, и то изредка».

Увидев друга, чуть поднял белесые брови. Не одобряет.

— Что, как? — шепнул Акимов.

— Он здесь.

— Уверен?

— Знаю.

— Откуда?

— Я их слышал.

Акимов прикинул расстояние до дома и усомнился:

— Так громко ругались?

— Нет, не ругались, — поправил Эйхе лаконично, но с таким выражением, что Сергея пробил мороз по хребту.

Тут они увидели, как со стороны жилых кварталов принесло Наталью — она выбилась из сил, не бежала, а шла точно под ветром, кренясь и чуть ли не параллельно земле. Пропала из виду. Было слышно, как стучат внутри шаги, слышались крики и даже завывания. Акимов, не глядя на друга, прошелестел:

— Входим?

Тот покачал головой:

— Там Соня. Следи за крыльцом. Я держу окна.

— Заколочены они.

— Время.

Акимов неслышно канул в кусты, только несколько веток качнулись. Эйхе с одобрением кивнул.

Вернувшись из лагеря, Колька решил уж было прикорнуть на родном диване — но тут как током ударило. Он встал, обхлопал-обыскал карманы и понял, что драгоценная, с таким трудом распутанная леска куда-то пропала. Тогда Колька, восстановив в голове события этой нервной ночи, вспомнил: точно! Распутать-то распутал, а забрать — не забрал.

С утра, на радостях оттого, что все порешали, что Палкина-дура на месте, и не вспомнил. Потом прилетели эти гагары из педучилища — ух какие, откормленные раньше нового года, — что-то защебетали, заболтали. Он и ушел домой под впечатлением, забыв обо всем.

На склероз рано жаловаться, порадовался Колька и, влезши в ботинки, попер обратно в лагерь.

Утро было ленивое, настоящее отпускное, теплое. По мостовой катился горячий воздух, будто кто-то расплавил стекло и пустил его под ноги. Так было лениво, благодушно, что, когда на полпути вынесло на него Наталью — глаза на лбу, растрепанная бело-серебряная коса по ветру, — перво-наперво захотелось треснуть ее по башке, чтобы не портила картину.

Но добрый Колька крикнул вслед лишь:

— Случилось что?

Со свистом ветра донеслось:

— Соня! — И Наталья растаяла в мареве.

Колька, пожав плечами, пошел дальше. Новости какие-то. Заболела все-таки? За врачом помчалась? Утром Сонька с медведем своим в обнимку спала, сопела себе в две дырочки.

В лагере было оживленно и весело, новые девчата ловко (видно, что по науке) организовывали весь этот цветной, разноперый октябрятский табунчик, затевая какую-то воспитательную игру с походами и назидательными беседами. Колька прошел было в корпус, в свою дежурку — и тут на него налетела Гладкова, странно похожая на Наталью встрепанным видом и косыми глазами.

Налетела и прямо вцепилась в ворот.

— Колька! Где Палкина?!

— Как где? Я уходил — дрыхла себе.

Ольга, чуть не плача, простонала:

— Нет! В спальне — нет! В столовке — нет! Наталья пришла за ней, а ребенка нет!

Колька понял, что все-таки придется что-то решать самому, без Волина и прочих. Он ужаснулся, но спокойно пообещал:

— Знаю, где она. Найду.

— Я с тобой!

— А ты тут! И не рыпайся, поняла? А то по шее. — И, уже не слушая, припустился вслед за Натальей.

…А Введенская была уже в доме. Ворвалась в дом, обыскала свою половину — пусто. Чуть не снесла дверь на половину Миши и тут тщательно осмотрела каждую пядь, каждый угол. Там было темно, свет от белого дня не пробивался сквозь забитые окна, лишь теплилась керосинка. Андрей, усевшись на диване, заложив книгу своим дурацким ножом, наблюдал с благожелательным недоумением.

— Ты ко мне, ненасытная? Или потеряла что?

Потеряла, еще как. Ее безумные, полуслепые глаза метались по стенам, полкам, картинкам. Она увидела медведя Сони — он валялся кверху лапами в ногах у Андрея, на диване, и голова мишки этого была дико, с неигрушечным мучением сближена с задними ногами, точно из середины туловища пропали все опилки, точно кто-то, издеваясь, выпустил ему внутренности.

— Где моя дочь?!

Князь возразил по-людоедски мягко:

— Она моя дочь.

— Где она?!

— Это не твое дело. Тебе повторять не стану: клише к десяти.

— Дай мне время!

— Было довольно времени. Оно вышло. Клише в обмен на твоего щенка.

Задрав голову, точно воя на луну, Наталья позвала:

— Соня! Дочка! Ты где?!

Князь, потянувшись всем телом, легко, точно разминаясь, спрыгнул с дивана, дал небольного, но обидного леща.

— Приди в себя. Меньше жестов — больше дела. Пошла и принесла, время пошло. — И, как ни в чем не бывало завалился обратно со своей книжкой.

Наталья, обмякнув, вышла из комнаты, прикрыла за собой дверь. Мысль возникла сама по себе, вспыхнула, точно искра.

Тихо, неслышно она повернула наконец ключ в замке, заперев его половину. Заложила для надежности на толстый крюк.

«Все, подлец, все, бес. Из этого ада в трубу не сбежишь… И мне бежать некуда. И не побегу».

Наталья другими, мертвыми уже глазами, оглядела свою комнату, полки, стол, кровать, весь этот с любовью сохраняемый и намываемый хлам — не прощаясь, нет. Она искала то место, о котором, предупреждая, говорил Эйхе: «Ничего тут не трогайте, и, главное, никаких искр, оплетка тут старая, заменю позже».

Где это? Похоже, вот. Электрический провод был спрятан под гнутый гвоздь, но чуть выступал, местами были в самом деле видны медные жилы. Наталья взяла нож, поддела, оборвала — провод дернулся, как живой, падая на пол. Заплясали искры — не от ножа, а от того, что он уже горел внутри. Потом — короткий щелчок, и уже черная змея поползла по полу. Наталья, разрывая свои черновики, картинки, эскизы, роняла их — и они сами потянулись к огню. Он лизнул стену, и старое сухое дерево впитало пламя как воду и пустилось дальше — по щелям, пустотам, по всей стене.

Пошел дым. На той половине скрипнул наконец диван. Было слышно, как Князь, подойдя к двери, толкнул ее — спокойно, уверенно, раз, другой, третий.

— Наташенька, — каким мягким был его голос, прямо облако райское, — Наташа, что за игрушки? Открой.

Он стукнул не шутя, уже ногой, потом врезал плечом — дверь охала, скрипела, но держалась. И Введенская, закрыв глаза, привалилась своим тощим телом к двери — для надежности. Она его оттуда не выпустит. И сама не выйдет.

…Когда все это происходило, Соня была совсем близко.

Она была донельзя довольна собой. Все сделала, как учил папа. С утра, обманув взрослых незнакомых девушек, отправилась как бы на горшок, а потом скрылась в лесу и добралась сюда. Он открыл ей свой секрет, о котором даже мама не знала, — тайную комнату под полками с банками Миши. Надо было подлезть под последнюю, сдвинуть стенку — и вот комнатка, папино царство. Стол с инструментами, керосинка, бумажки — все такое его, пахнущее им, его руками. Тут было темно и уютно, как если закрыть глаза ладонями. Соня слышала, как они ругались, но, когда прозвучали страшные слова, тотчас зажала уши — нет, это неправда, он не мог так сказать. Не может быть. Послышалось.

Когда мама звала — а этот крик проник и сквозь зажатые уши, в самое сердечко, — хотелось закричать в ответ, выпрыгнуть, но тайник-то был заперт. Потом все стихло. Было холодно, как в подвале, и откуда-то сквозило люто, аж зубы застучали.

Потом удар. И еще один. Что-то рванулось, затрещало — и вскорости запахло так же, как когда мама растапливала сырые дрова. И вот уже дым лез во все щели, колол глаза, затыкал нос, становилось жарко. И Сонька выкрикнула в гибельную тьму единственное заклинание, в которое верила:

— Мама!!! Мама!!!

…Колька же почуял неладное еще издали, когда ветер переменился и пахнуло в лицо густой гарью. Когда парень подбежал, дом уже задыхался, дым полз из всех щелей, из-под крыши рвался огонь, стены тряслись и кряхтели от жара и от ударов. На половине Сергеевны кто-то орал и бился. Колька дернул дверь на другую половину, согнувшись, пролез по узкому коридору, который уже заволокло дымом. Над самым полом было еще можно дышать, хотя прихватывало нос и горло. Колька все лез и лез, запрещая себе думать о том, как же обратно.

Как сквозь вату слышал дикий грохот во дворе, точно стена отвалилась от избы, потом топот, два выстрела на улице. Казалось, что кто-то кричит из огня, из-под земли, но Колька понял — это кровь в ушах завывает.

Он, зажимая нос платком, вполз в комнату — там у двери на другую половину лежала куча тряпок, а из нее торчала рука, уцепившись за ручку. Он, задержав дыхание, рванул, ухватил под мышки, потащил за собой по полу, но она вдруг ожила, начала биться, скрежеща пальцами по полу:

— Нет, нет…

Колька, психанув, зажал локтем тощую шею, придушил — она обмякла. Он зло, волоком, как мешок, тащил женщину за собой. А за ними огонь уже жрал старое дерево, треща досками, словно зубами, настигая, и пол вздымался под ногами, точно желая помешать выбраться.

Наконец — свет! Воздух! На самом деле и вокруг дома уже нечем было дышать. Колька все полз, полз от жара, таща Наталью за собой, а она, придя в себя, завизжала, захрипела, как ведьма, снова растопыривалась, как морская звезда, орала:

— Пусти! Уйдет! Пусти!

И тут откуда ни возьмись — Эйхе. Он бежал к крыльцу, как казалось, ужасно медленно и, подскочив к окну-жерлу, оттолкнулся от земли и рыбкой влетел внутрь.

Из дома валил клубами дым — и вновь издалека, глухо, из-под земли послышался детский истошный крик. И смолк.

Наталья взвыла, надрываясь, точно резали ее заживо. Колька ни о чем не думал, просто держал и вдавливал ее в землю, жалея лишь о том, что нельзя ни придушить, ни свернуть ей шею. Если бы кто сказал, что у него из глаз льются слезы, он бы очень удивился. Введенская наконец замолчала, сорвав глотку, и, обмякнув, ткнулась в пыль. Ничего не было слышно, кроме рева пламени и треска горящего дерева. Со страшным грохотом и ужасно медленно провалилась в пылающий ад пылающая же крыша.

…Акимов был напротив крыльца, когда дом полыхнул и началась свистопляска. А вот почему он не рванул к дому сразу — на этот вопрос ответа не было. Может, потому что он не Витька — нет ни его закалки, ни (странно!) его быстрой реакции.

А потом не до того стало. От дома, ревущего зверем, отвалился пылающий кусок, и из пекла вырвался горящий человек, огромный, бесформенный, маша огненными крыльями, как птица, и понесся прямо на Акимова. Сергей опустил пистолет, шагнул навстречу — надо сбить пламя, прижать к земле, забить ветками, закидать землей.

— Падай! — крикнул он, но горящий ускорил бег, а потом врезался в него плечом, сбивая с ног.

Акимов упал на спину, инстинктивно закрывая лицо. А когда отнял руки, увидел, как горит на земле одеяло, а сам человек, невредимый, мчится в глубь леса.

Акимов вскочил, утерся и рванул за ним. Была видна его рубаха, мелькавшая между березами. Сергей прицелился, пальнул — мимо, только кора брызнула. «Вот сука, и бежит прямо, не петляет. Уверен, что не попаду?» И снова, тщательно прицелившись, Сергей выстрелил.

Взмах белых рукавов — и человек, споткнувшись, остановился, прошел косо несколько метров, рухнул на землю. Почему-то стало тихо-тихо, хотя не могло так быть. Мелькнула глупая мысль: «Все, что ли?» Акимов, держа пистолет наизготовку, осторожно приблизился. Человек лежал лицом вниз, обмякший, руки по швам. Не тронутая огнем рубаха дымилась. Сергей, поколебавшись, все-таки подцепил носком сапога мужчину, перевернул на спину — да, это был он. Князев, Андрей Николаевич, профессор, многолетний бесценный муровский эксперт, старший консультант по реставрации документов и графики и пес знает еще кто. Официально похороненный в Норильлаге как погибший в результате чепе в котельной. Постарел, и переносица сломанная не придавала лоску, но лицо по-прежнему как с иконы. Только теперь глаза пустые и челюсть отпала.

Сергей потянулся проверить пульс — и тотчас «труп» ожил, ухватил за пояс, дернул на себя. Акимов, потеряв равновесие, упал на него — и, чавкнув, вошел в живот Сергея нож. Вышел, таща за собой кожу и внутренности. Снова вошел, снова вышел — и опять.

Поднявшись, Князь быстро обыскал тело, забрал удостоверение, достал из бумажника нищенские пару рублей. Хмыкнул. Вынул из сведенных судорогой пальцев пистолет, выдернув магазин, проверил на вес: пустой, что ли? Не сводя глаз с тела, пальцем провел по дну — два патрона. Потратить один, для верности? Да нет, вроде бы готов. А не готов, так скоро кончится. Японское качество у ножа.

Князь, насколько можно, привел себя в порядок, еще раз тщательно проверил: нет ли на одежде следов крови или чего другого, бросающегося в глаза. Нет, все в порядке, попахивает дымом, не более того — ну что ж, может, гражданин со смены в котельной. Андрей направился к железной дороге. Пройдя несколько сот метров, услышал, как кратко взвыла сирена — и тотчас стихла. Пожарные и скорые сирен не выключают, стало быть, чешут товарищи по его душу.

«Что ж, потягаемся». Князь свернул с тропы. В лесу не спрячешься, надо держаться оживленных мест. Тут недалеко начинались заборы дач господ летчиков, достаточно пройти вдоль одного частокола какой-то шишки из местных, чтобы оказаться на дороге, по которой — он точно помнил — народ постоянно сновал туда-сюда, на электричку и с электрички.

Смешаться с толпой, дождаться электрички — ну там ясно будет, как действовать. Но уж точно не бежать зайцем. Идти спокойно и полагаться, как всегда, на удачу. На людях красные стрелять не станут, а задержат ли они его — большо-о-ой вопрос. Да и два патрона — не пустяк, если с умом использовать.

Даже электричка в этот солнечный день подваливала к платформе жизнерадостно, не так, как обычно, старчески скрипя железными суставчиками. Катерине Введенской казалось, что она причалила шикарно, как белый пароход.

В этот раз очень тяжело было уезжать. Мишка-младший плакал, Миша-старший до последней секунды не желал отпускать, то ли прирос к ним обоим, то ли желал вырваться на волю вместе с ними. Но по сути так и было: это часть его уносилась в далекие свободные дали. И Михаил, улыбаясь через силу, говорил:

— Батя намекнул: может, и поддержат ходатайство. Может, и скостят срок. Не дрейфь.

И Катерина клятвенно солгала, что не дрейфит и просто вернется ждать, когда вся жизнь, без остатка, начнется снова. Потому что сынок — да, это жизнь, но только на одну треть.

И все-таки возвращение домой — великая вещь. По мере того как приближались к родной окраине, на сердце легчало. Транспортная оказия через пролив пришла раньше, чем ожидалось, и подводы не подвели, так что был еще целый день честного отпуска. Можно спокойно распаковаться и даже отоспаться на своей, не казенной кровати.

Сергеевна спустилась первой, прижала чемоданчик к боку, обеими руками сняла с площадки Мишку, хотя он, самостоятельный, пытался сам сойти по высоким ступеням. «Ах, как тепло у нас, оказывается. Как на юге!» Катерина поправила панамку на голове Мишки.

Направляясь по знакомой тропе к жилым кварталам, Катерина оглядывала знакомые места, по-детски удивляясь, что ничегошеньки тут не изменилось — то же поле, та же дорога, «Летчик-испытатель»… ну этот понятно, куда денется. Немного еще пройти, потом свернуть с нахоженной тропы в сторону, к их тихой хибарке на Красной Сосне.

Ничего особенного, а все равно чудо, потому как вернулись домой и скоро — в этом Катя была уверена — вернется и старший Михаил. А покамест младший Мишка, надувшись, буркнул:

— Надо в кустики.

Катерина пыталась уговорить:

— Да погоди, уже недолго.

На что Мишка заметил, что ему сейчас надо.

Как раз миновали самые прохожие места, и кустики вполне подходящие, даже кусты. Катерина попыталась пойти с сыном, но тот наложил строгое вето:

— Я сам. И не подглядывай.

И пошел, важно переваливаясь, в кусты.

Катерина стояла, ждала, смотрела то по сторонам, то на высокое летнее небо. Откуда-то тянуло гарью, кто-то покрикивал — район жил какой-то необычно оживленной для будничного дня жизнью. Сергеевна позвала:

— Миша, идем!

Из-за кустов никто не ответил. Катерина снова кликнула:

— Мишка!

В кустах затрещали, но как-то тяжеловато для легонького мальчишки. И как в ночном кошмаре, соткался из жаркого марева человек, и он вел сына за руку, причем Мишка ему что-то втолковывал, как старому знакомому. У Катерины все оборвалось внутри, заныло давным-давно зажившее плечо. Князев же смотрел ласково, улыбался чарующе.

— Снова удача. Не обманула меня память на лица. Вот, — он ласково потрепал Мишку по черному жесткому ежику, — копия папеньки. Здравствуй, детка. Узнала?

— Д-да, — запинаясь, ответила она.

— Пойдемте тогда.

— Куда?

— На поезд, куда ж еще? — с веселым удивлением ответил он.

Мишка возликовал:

— На поезд, на поезд! — И начал гудеть паровозом.

Князев галантно пропустил вперед, Катерина шла, пытаясь не паниковать. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы предсказать, что будет дальше. Он уходит от погони и решил прикрыться сначала ими, потом и другими гражданами пассажирами. «Но сейчас пройдут две последние электрички, перед перерывом, и народу не станет, только мы. Господи, если за ним погоня, только бы не Яковлев! Господи, пусть будет Волин… пусть Сорокин! Они обязательно сообразят…»

Глупо, как же глупо получилось. Что тут произошло? Что же дома? Наташа, Сонька… «Так, спокойно, не паникуй, еще ничего не кончено». — И Катерина, не оборачиваясь, произнесла:

— Андрей Николаевич.

— Да, Катюша? — подбодрил он.

— Отпустите мальчишку.

Князь искренне огорчился:

— Что ты, в самом деле. А как я, по-твоему, сбегу?

— Вам не уследить за обоими, а я…

Он прервал:

— Ты не болтай, а молись, если умеешь. Тебя первой в расход. И патрона для тебя не жалко, честное слово.

Мишка встрял:

— Мне жалко.

— Тогда пожалей и маму, и патроны, — посоветовал Князев. — Я тебя отпущу, иди сам, как взрослый. Но чур слушаться меня, хорошо?

— Ладно, — подумав, согласился Мишка, — ты мне нравишься.

— Вот и славно, — одобрил слова мальчишки Князь, прислушиваясь.

Интересно. А где погоня-то? Не трещали кусты под сапогами рассыпающейся цепи, не слышно ни окриков, ни лая собак. Но ведь сирена не просто так звучит? Неужто послышалось? Или все-таки пожарные, скорая?

Очень как-то мирно было вокруг, светлая дорожка, вся в березках, прямо белая лестница в рай, так и стлалась под ноги. Редкие люди не обращали внимания на них, озабоченно спешили кто к платформе, кто обратно, пара каких-то ребят поздоровалась с Катериной.

Все шло как по маслу — и это было подозрительно. Неужели красноперые такие дураки, что рыщут по лесу? Или шарят по пожарищу?

«Да, как с Сонькой-то неловко получилось», — дежурно пожалел Андрей, совсем уже готовый поверить в свою удачу. Или на нервах поддался общему воздушному, летнему настроению?

Со стороны жилья вынесло стайку каких-то девиц. В ситчике, с портфелями, одна даже с бантиками, как кобыла с бумажным цветком в гриве. Спешили на поезд — может, на переэкзаменовку? Или сейчас вступительные? «Все, все забыл». — Он даже невольно улыбнулся, вздохнул и поторопил:

— Прибавим ходу. — И, несмотря на протесты Мишки, подхватил его на руки.

В кильватере девчоночьей стайки достигли платформы, Андрей спустил мальца на землю — тяжеловат бутуз. Осталось подняться на платформу, а электричка уже приближалась.

Но тут томность развеялась, поскольку сзади завопили:

— Стой! Стрелять буду! — И надо же, выстрелили.

Девчонки с визгом ввалились в электричку, редкие прибывшие мигом растворились кто куда, попрыгав с платформы, разбегаясь в разные стороны по кустам.

Катерина ужасно выругалась и зажала рот.

— Катя! — возмутился Князев.

— Простите, — нервно покаялась она.

Нет, не Волин. Яковлев. Вот он, красный, распаренный, спешит по тропинке. «Куда он лезет, тупоголовый?!»

Ушла электричка.

Князь изящно, точно переходя от фигуры к фигуре в танце, подтянул к себе Катерину, развернул, спиной прижал к себе — ну вот только в танце дамам не зажимают глотки локтем. И дуло к виску не приставляют. Мишка, взревев, ринулся на защиту, но Князь ловко, как щенка, отпихнул его ногой так, что он отлетел далеко.

Катерина, не выдержав, придушенно шепнула:

— Спасибо!

— Цыц. Передумаю. — Но он не передумал, рук все равно бы не хватило удержать их обоих. Теперь Князь шел, точнее, пятился куда быстрее, примечая все, что ему нужно, из-за чужой головы.

А ведь «стой, стрелять буду» недоумок завопил и все дело им испортил. Кто-то все грамотно спланировал, теперь стало видно: вот один чешет через поле, точно птичек считая, а вон второй, у голубятни, со стороны дороги, где Андрей удачно перехватил глупую почтальоншу, а вот идет третий, с другой стороны, изображая подгулявшего, глотает из бутылки да ручками машет, вроде как приятеля увидел на той стороне путей.

Лихо. И ведь почти что окружили, тихо, плотно. Если бы не этот — да, по лицу видать, деревенский дурачок, голова с кулачок, а сам плечистый, красный, мордастый. Небось обделался по другим делам, теперь рвется под танки, во как сопит и решительно как чешет, наступая. И хоть бы боком повернулся, бестолочь. Эх, побольше бы патронов…

Опера, поняв, что раскрыты, были вынуждены просто выйти на дорогу и теперь наступали дугой, отрезая хотя бы от жилых кварталов. Князь же прислушивался, прикидывая расстояние: приближался товарняк.

Андрей шепнул:

— И снова прибавим ходу, детка.

Катерина повиновалась. Сейчас, с минуты на минуту, товарняк сбросит скорость на переезде. Князь подпустит всех поближе, выстрелит — в нее точно, в других — как выйдет, сколько у него патронов есть, неведомо, и тотчас на поезд заскочит. Должно получиться, только не надо торопиться, а следует подпустить поближе.

Он и не торопился. Судя по всему, просчитал шаги и теперь просто ждал поезда. Катерина чинно смотрела в синее небо и думала: «Господи, как же жить охота. Я боялась умереть в темноте, ну вот и хорошо, что солнце ослепительное. Для меня оно навсегда таким останется. А Мишка мне наконец цветы будет носить… Мишка…»

Как только возникло в голове это имя, внезапно по нервам ударил разбойничий свист, и кто-то гаркнул прямо за спиной:

— Атанде!

Сама по себе самоубийственно дернулась назад голова, но от неожиданности Князь все-таки ослабил захват — и Катя резко осела на землю.

Над головой грохнуло — раз и другой, с двух сторон.

Катерина, упав на землю, перевернулась на спину и увидела, как медленно, закрывая солнце, рушится на нее Князь — одна красная яма зияет над глазом, вторая, черная, — на шее.

…Она все-таки на мгновение потеряла сознание, потому что вроде моргнула, а выморгнула уже на теплой травушке. И снова солнце палит над головой, а любимый начальник Николай Николаевич, такой милый в белой чесунче и парусиновой панаме, лупит по щекам.

— Ожила, — проворчал он, — я уж думал, опять без кадров останусь.

— Ладно вам, — дружелюбно упрекнул Волин, склоняясь. — Бог весть! Катерина Сергеевна, ты как?

Введенская умиленно кивнула, от нервов глотку перехватило. Она любовалась: ах, какое у него интересное лицо! Какой он, оказывается, красивый человек! Прямо царевич, и почему до сих пор не женат?

А потом он своим приятным голосом кричал на симпатичного Яковлева, а тот так мелодично мычал, пытаясь оправдаться: «Зачем орали?!» — «Так я думал, он сбежит, в поезд дернется…» — «Он и дернулся, а куда?» — «Виноват». — «Зарубите на носу — не знаешь, что орать, — молчи! Кричать уметь надо…» — и еще что-то.

Катерина, ощущая внутри старческую нежность ко всему свету, поднялась, пошевелила головой — все-таки затылок гудел. Снова все было замечательно, яркое солнце сияло только для нее и будет светить еще лет сто, потому что все мерзкое, что могло этому помешать, валялось и уже наверняка гнило, вон, в стороне, прикрытое кровавой тряпкой.

Сорокин, поправляя свою панамку, объяснял:

— Я, понимаете ли меня, возвращаюсь из санатория, полон сил и благости. Почти собрался на пенсию — а тут такое мероприятие.

Как раз к нему Волин обращался с величайшим почтением и говорил так непривычно оживленно, что с учетом его сдержанности могло сойти за лихорадочную болтливость:

— Николай Николаевич, ну как же вы так ловко сообразили! И она-то как вас поняла — совершенная тайна.

— Так не первый год служим, — заметил Сорокин, подмигнув. И обратился к Мишке, которого мать все тискала, а он урчал и отпихивался: — Михал Михалыч, поди-ка сюда. Я как знал, что тебя встречу, — и, достав из нагрудного кармана, протянул ему ярко-красного леденцового петуха, — видишь, какой красный петух.

Волин непроизвольно поежился, Мишка, буркнув: «Спасибо», запихал подарок в рот. Тут Введенская, потянув носом, неуверенно заметила:

— Дымом от вас пахнет. С пожара вы, что ли? И где же… — Глаза ее метнулись на труп, с ее лица краска начала сползать, оставляя белую смертную маску, рука потянулась ко рту.

Сорокин же спросил:

— В самом деле, Виктор Михайлович, вы вкалываете, а где мои лоботрясы?

Волин отвел глаза. Тут и Сорокин перестал улыбаться, полинял, спросил прямо:

— Кто?

— Акимов.

Удивительно: сколько всего было в этом доме, хватило бы на музей, а сгорело все дотла за час с хвостом. Только торчала посреди угольных пластов перекосившаяся от жара вечная буржуйка.

Наталья лежала лицом в пыли, уже без звука, без слез. Колька сидел рядом, повесив тяжелую голову, пальцем ковыряя прожженную дыру на штанах. Лето шумело вокруг, стрекотали насекомые, гудели вдалеке поезда. Но в голове у Кольки звенел лишь Сонькин приглушенный подземный крик.

Потом со стороны станции два раза выстрелили — и снова все стихло. Но вскоре возобновились как бы выстрелы, только другого рода — по дороге пробирался грузовик. С треском и скрипом, переваливаясь, выполз на погорелую поляну ЗИС, груженный дровами, бухнул глушителем. Из кабины высунулся мужичонка в кепарике, рявкнул:

— Куда сваливать-та?

— Что? — вяло спросил Колька.

Водила немедленно вскипел:

— Как «што»?! Дрова ваши! — Заглушив двигатель, он выбрался из кабины, тряся какими-то бумажками: — Ваша Красная сосна?

— Сосна, да.

— Так и принимай!

Колька, тяжело поднявшись, спросил:

— Вы тупой, дяденька?

Водила разорался, плюясь, о том, что «гонят, гонят — вези, срочно!», что он «все бросил, везу — а мне “што”?», «сами палят, а потом — “што”?», и наконец решительно потребовал:

— Где ваш этот, как его… Эйхе?!

Колька потер гудящую голову, старательно сдерживаясь, как мог вежливо попросил:

— Раз привезли, ну выгружайте тут.

Но и этот путь скандалиста не устроил:

— Ага, прям щаз, умный какой! Я за срочность завхозу пятерку переплатил, кто возместит?

Колька, смиряя в глотке мат, пошарил в кармане, нащупал какую-то деньгу, сунул придурку в морду:

— Что есть. Нет — так и вали на… — И закрыл рот от опаски, что сейчас начнет рвать. Нахватался дыма.

Шофер выхватил бумажку, как тюлень рыбу, предупредил: «Сдачи нет» и — поспешно дернул обратно в кабину, завел мотор, развернулся и принялся сваливать груз прямо на дорогу.

Поленья бухались о землю, от гула Наталья очнулась, но тут же насторожилась, вытянулась свечкой, взгляд ее блуждал, точно она не понимала, где очутилась. Колька бросил через плечо:

— Что?

Ответа он не услышал. Повернувшись, увидел, что она указывает руками то на горло, то тычет в землю.

— Что? — снова спросил Колька. — Готово дело, чокнулась тетка. Давно собиралась.

Но Наталья уже вскочила, озираясь и чуть ли не принюхиваясь, кинулась бегом вокруг пожарища. Она двигалась зигзагами, то и дело падая от слабости, хваталась за черную угольную землю, ощупывая ее, как слепая, а потом терла глаза, точно пытаясь прозреть, и размазывала по лицу черные полосы. Колька, ничего не понимая, двинулся за ней — мало ли, рванет сейчас под машину, а то под поезд? И тут его как ударило: погодите, так ведь… кричат? И снова как будто из-под земли.

Колька беспомощно, но с огромной надеждой прядал ушами, пытаясь понять источник звуков. Точно. Откуда-то изнутри развалюхи — той, посреди бурьяна, пожухшего от жара. Огонь до нее не дошел, только закоптилась стена, обращенная к пожару.

Наталья рванула гнилую дверь, та оторвалась, открыв дощатый настил с дыркой — ну да, обычный заброшенный уличный сортир, давно переполненный разным добром, которое уже под самое очко подступало. Правда, добром тут не пахло, все давно высохло, но валялись обрывки газет и жужжали жирные мухи. Однако теперь и Колька четко слышал крик из-под земли. Без слов, просто «а-а-а-а!», прерывающееся, злое, отчаянное. Колька кинулся обратно на двор, выхватил одно полено из кучи, вернулся и, задержав дыхание, бухнул прямо в очко, по тошнотворной засохшей дряни.

Она, сухая — или вообще нарисованная?! — без брызг, без чавканья и без малейшего сопротивления провалилась вниз, в яму. И уже оттуда послышался охрипший голос Соньки.

Колька и Наталья, рухнув на животы, одновременно сунули головы в отверстие.

Парень очень серьезно спросил:

— Сонька. Ты там?

Та, перестав орать, уже обычным сварливым баском отозвалась:

— Нет, твою ж… Стаханов! — И выругалась не по-детски.

Наталья перевернулась на спину, потом на живот, хохотала без звука, колотила о доски кулаками, а потом и головой, дергалась так, что трещал ветхий настил. Колька, испугавшись, что сейчас настил рухнет, выволок ее наружу — она повисла у него на шее, расцеловала.

— Да погодите вы! — отбивался парень, соображая, что делать.

ЗИС с пустым кузовом уже собирался в обратный путь, но водила пока ходил вокруг, пиная баллоны и все еще ворча. Колька, свистнув, завопил:

— Дядя! Погоди!

Тот сварливо каркнул:

— Что еще? — Но почему-то подошел.

Колька, ухватив за рукав, подтащил его к сортиру, но не успел объяснить, в чем суть, — водила почему-то все понял. Уточнил только:

— Живая то есть. — Он подобрел и стал похож на человека. — Ща выдернем! — заявил он и шлепнул Наталью по тощей корме.

Он пошел обратно, взобрался в кабину, с шикарным разворотом подогнал грузовик, вынул трос с крюком, обмотал вокруг задней оси, сделав двойную петлю, чтобы не проскользнуло. Колька смотрел, пока ничего не понимая, но почему-то была твердая уверенность, что этот придурок точно знает, что делает. И тот знал. Водила достал лом из кузова, уложил поперек очка, потом перекинул через него трос, пояснив:

— Для плавности.

Свесив голову в яму, позвал:

— Эй, кто там?

Оттуда отозвались:

— Я.

— Тогда отойди в сторону, чтоб крюком не тюкнуло, — Шофер бросил в яму трос.

Сонька оттуда крикнула:

— Стойте, вы, там! Лезьте сперва сюда, помогите!

— Справишься, — отмахнулся водила и пояснил Кольке: — Хорошо, что лом есть, а то в сорок четвертом в Белоруссии оглобли клали, те еще и ломались.

— С чего? — не понял парень.

Тот охотно пояснил:

— Мертвяки потяжелее живых. Я, браток, столько расстрельных ям расчистил. А тут живая — легкотня!

Он сноровисто, привычно проверил узлы и подмигнул:

— Смотри, как редиска ваша вылезет — хватай, а то намотает. — Сел в кабину, запустил мотор, дал осторожно газ.

Равномерно наматывало трос, почти без рывков, бережно — и вот уже показалась из небытия закопченная, но безусловно живая Сонька.

Наталья, глядя на все это, не закричала. Гортань, разорванная воплями, выдала то ли хруст, то ли писк. И снова она упала на колени, точно кости растворились, и поползла. Сонька, грязная, закопченная, насупившись, молчала, лишь стригла глазами, непривычно темными, как будто до сих пор рассматривавшими неминуемую гибель.

Наталья подползла к ней, протянула руки, вцепилась в худые лодыжки, и только тут Сонька бросилась к матери, прильнула так, точно пыталась вжаться обратно, в тишину и безопасность. Колька отвернулся — внутри все так и свернулось в горячий комок, — но он чувствовал, как за спиной радовалась и ликовала Наталья: беззвучно, сердцем, и по исцарапанной шее ползли теплые мурашки.

— Во, славно, — заметил шофер и принялся было разбирать всю конструкцию, но Колька остановил.

— Постой. Может, там еще… живой, — покосившись на переплетенных Соньку и ее мать, решил не уточнять у них, а просто попросил: — Отец, меня спусти, а?

…Колька отцепился от троса, спрыгнул на пол. Яма как яма, из тех, которые всегда выкапывают под такие цели. Только теперь было ясно, что никакой дряни тут никогда не бывало, очко изначально было зашито досками.

Сыро, но не воняло, дымом несло, но негусто, дышать можно легко. А дымом несло потому, что в стене ямы была нора, а из нее теперь торчал, лицом вниз, вцепившись пальцами в землю, Эйхе. Половина тела у него находилась все еще в том лазе, и половина — в яме. Колька, ухватив мужчину за руки, потянул, пытаясь вытащить. Он, вроде бы тощий, был тяжелый, как рулон рубероида, и не шевелился ни на волос. Колька понял, почему Сонька хотела, чтобы он спустился на помощь.

Парень соображал изо всех сил, давя нарастающую панику: «Его что, завалило?! Только не это, нет. Не может быть. Так нельзя. Пока отыскивать лопаты… какие лопаты, тут экскаватор нужен. Он умрет, он же дыма нахватался, у него ноги зажаты, пропадут… нельзя!»

Пощупал пульс. Вроде бы что-то ощущалось, пусть и еле-еле. Колька дергал его, дергал, а тот ни на полстолька не поддавался.

— Давай же! — рявкнул Колька и выругался, как будто его вопли могли что-то изменить.

Но по счастью, его услышал водитель. Круглая физия застила свет, он спросил:

— Что там?

Кольку осенило, он, пошарив, убедился в том, что ремень на Эйхе есть. Тогда Пожарский крикнул:

— Отец, трос потрави, сможешь?

— А то, — заверил шофер и ушел.

Вскоре еще два круга троса, извиваясь змеями, улеглись на дно ямы. Колька уцепил крюк за ремень и крикнул снова:

— Тащи с полминуты! Медленно!!!

Парень смотрел, как поднимается трос, как крюк натягивает кожу ремня, молясь лишь о том, чтобы не оторвалось ничего — ни ремень, ни ноги. Но пронесло, и тело Эйхе, как тугая пробка из бутылки, выползло из норы, и за ним тотчас обрушился грунт. Колька проворно отцепил крюк, но опасение было напрасным, шофер, как и просили, протянул только тридцать секунд.

Колька вытер лоб и принялся мастерить петлю: снял свой ремень и Эйхе, скрепил в петлю, пропустил ее под мышками пострадавшего, перекрутив «восьмеркой». Снова замаячил наверху шофер, и снова Колька попросил:

— Тяни, отец, медленно!

Ох как страшно было. Слабина медленно выбиралась, трос натягивался. Вялое тело, пережатое ремнями, ползло, Колька, боясь, что сейчас Эйхе задохнется, поддерживал его, тяжеленного, снизу. Услышал, как трещит его дряхлый, весь в трещинах, ремень. Уже на краю ямы руки растопырились и начали мешаться. Было слышно, как вопит уже Сонька, зовя на помощь, и видно, как водитель и Наталья в четыре руки тащат его на свет.

Пока шофер вытаскивал из ямы Пожарского, Наталья хлопотала, пытаясь прослушать сердце Эйхе. Результат не утешал. Она, резко запрокинув ему голову, зажала нос пальцами, плотно прижалась губами к его рту. Один выдох. Другой. С третьим Эйхе закашлялся, его руки обхватили ее плечи — судорожно, а потом уже и по-другому. Он, притянув ее к себе, принялся целовать так, как может это делать вполне живой человек. Наталья если и дернулась, то лишь раз, от неожиданности.

Шофер с одобрением сплюнул:

— Ну, совет да любовь. — И позвал Соньку: — Поди сюда, редиска.

Та послушалась без звука. Колька строго напомнил:

— Сказать что надо?

Сонька, по-прежнему без слов, так обхватила водителя ручонками, что тот аж покачнулся, смутился и забормотал, отворачиваясь, шмыгая носом.

— Ну будет, будет. На вот тебе, молока на все купи, надышалась, небось. — И протянул Соньке червонец, тот самый, фальшивый, полученный от Кольки. Тот, не выдержав, захрюкал, но тотчас принял серьезный вид. Распростились по-дружески.

Пожарский сгонял на колонку, шлепнулся на колени, схватил железный рычаг, пустил ледяную воду — пил, пил, пил долго, как верблюд. Он ливанул пригоршню воды в лицо, брызги сверкнули радугой.

Потом Колька покачал рычаг как следует, чтобы подольше текло, и пустил струю прям меж лопаток, выбивая, как клином, могильный холод, от которого все стыло внутри. Вода текла за воротник, скатывалась по позвоночнику мурашками, смывала сажу, пот, развеивала остатки тоски.

Разогнувшись, Колька влюбленными глазами обвел небо и землю. Солнце — низкое, янтарное цеплялось за верхушки сосен. На небе ворчала, ворочалась обещанная гроза. Воздух — горький от гари, но живой — бодрил, как молодая брага. Земля под ногами — теплая, мягкая — будто специально стелилась, чтобы не спотыкаться. Странное все-таки дело — ощущать себя абсолютно счастливым.

Дым и жар кругом, точно влез в выхлопную трубу огромного грузовика. Нечем дышать, нечем жить, только если стлаться червем по полу, который еще не занялся, но уже раскалился адской сковородкой. Не видно ничего, ничего не жжет, только бьется в ушах Сонькин глухой крик из-под земли, и точно с той половины, где Князь. Оттуда ли? Может, от стен отражается и совсем в другой стороне… Не сомневайся, ползи быстрей, смотри вниз, в пол, и слушай! Не думай о том, что сейчас рухнет крыша…

Вот и эта комната кончилась, и перед глазами, лезущими из орбит, — только стена под какой-то полкой. Но он готов поклясться — крик оттуда. Ударил наугад, раз, второй, третий, извернувшись, пнул обеими ногами — и стена провалилась. И Сонька оттуда завыла:

— Тут я, тут!

Вытащить ее, ползти обратно? Но тут начала обваливаться пылающая крыша — нечего делать, кроме как лезть к ней, в эту комнатушку, в которой уже дымно и дышать нечем. Крышка.

Ну хотя бы не одна, не так ей страшно будет. Может, задушить, чтобы уж скорее?.. И тут вдруг в темени и смерти повеяло воздухом — не свежим, нет, но хоть каким-то. Держа нос по этому ветру, он уткнулся в другую стену, прижав ладони, почуял холод, снова пнул — и отлетела гнилая доска, закрывавшая выход.

Выход ли? Нора узкая, да еще вниз, в ад. Но с другой стороны подступал еще более адский ад. Он решился — пихнул девчонку вперед и сам полез, выталкивая ее то головой, то руками. Впереди наверняка тупик, но сзади еще страшнее…

…Эйхе вздрогнул, заставил себя открыть глаза.

В палате было светло, хорошо, даже сквозь заботливо задернутые занавески пробивалось солнце, подмигивало ободряюще — все трын-трава, Витька, поживем.

«Елки-палки, хорошо-то как. Когда еще просто так поваляешься с правом ничего не делать…» Тут резко отдало в ноги. Виктор немедленно сел, хотя и голова кружилась, и слабость давала о себе знать, отбросил одеяло.

Ох, целы ноги и болят на самом деле, и не фантомные боли ампутированных ног. Врачиха Шор прямо сказала: повезло вам невероятно. Точно сказано: руки синие, пережатые, плечо вывихнутое, морда в ожогах — это все детские игрушки, а вот что ноги живые и сгибаются, даже где чернеющие пятна, где земля давила — это огромная, ни с чем не сравнимая удача.

Удача, да. Серега всегда говорил: ты, Витенька, заговоренный, все верно. Два года с ним летали — и всегда весьма удачно возвращались. А теперь вот нет Сереги, в том числе и потому, что он, штурман хренов, не обеспечил безопасность маршрута. Он должен был сразу, как только появились сомнения, выковырять этого опарыша из его логова и раздавить, чтобы юшка и гной брызнули.

Ведь видел Эйхе, что Канунников и Рубцов что-то скрывают, что стали пропадать чаще, под разными предлогами наведываться на Красную эту, черт ее подери, сосну, а он, недоумок, радовался — молодцы, прониклись! И с червонцем этим промах, надо было немедленно дать сигнал на Петровку, а не устраивать детскую партизанщину. И вот итог: Сереги больше нет. Потому что, если бы он был жив, славная главврач хирург Шор не дергала бы бровями и не затыкала его монологами о том, как ему самому повезло.

— Вы же родились в рубахе! Вы вообще соображаете, что такое ишемическая контрактура?

— Нет.

— Вот и хорошо! А гангрена?

— Видал.

— Видал он. Вот у вас чудом не развилось ни того, ни другого! А вы еще и угарными газами надышались — это с вашим-то гемоглобином…

— А что с ним?

— Да нет у вас никакого гемоглобина. Вы вообще питались все это время? Дышали свежим воздухом? Избегали волнений по пустякам? У вас анемия! Постельный режим и есть растительную пищу. — Так ворчала милая женщина, ругалась, предписывала отдыхать и поглощать тонны гречки.

Дни шли, одинаковые, спокойные, как могила. Если бы он еще не один был, а то тоскливо, с пустой койкой по соседству.

Медсестры помогали подняться, потихоньку расхаживались по палате, но ни одна тоже не отвечала ни на какие вопросы об Акимове, переводили на другое: «Вот похромаете немного, а ходить-то будете», «Еще с внуками в футбол побегаете», «Ну-ка, еще немного, пусть сосудики вспоминают, как работать…»

Все они правы — повезло. Мышцы уцелели, нервы целы, хотя по ночам ноги сводит и колет, как иглами. И жжет огнем неугасимым мысль о том, как он будет смотреть в глаза Вере, Ольге… Хотя бы Наталья пришла, но она не приходила. И это тоже гемоглобину не прибавляло.

И вот, где-то с неделю прошло, Виктор как раз с отвращением поглощал очередное ведро гречки, вошла Маргарита, только какая-то не такая. Она вот на него ругалась — анемия, питаться надо и прочее, — а сама, похоже, последний раз подушку видела на картинке в книжке сказок. И питалась только папиросами да духом святыми. И все равно, какая была — тощая, синеватая, желчная, светилась так, что поневоле хотелось глупо улыбаться, глядя на нее, как на красно солнышко.

— Лежите, помираете? — уточнила она, раздергивая шторы. — Что за склеп тут у вас?

Вошедшей медсестре приказала:

— Вторую койку застилайте, и хорошо бы тут протереть. На всякий случай, чтобы не провоцировать инфекций.

— Совсем болященького соседа мне выделяете? — вяло спросил Эйхе. — Для контраста?

И снова она ничего не ответила, лишь дрогнули углы рта.

— Смотрите-ка, острит. Значит, кровь по мозгам бегает, это хорошо.

Сестра-хозяйка спешно застилала койку белым хрустящим бельем, медсестра быстро вымыла полы, Эйхе отвернулся к стене. Ну их всех.

Он так и лежал, когда четверть часа спустя по коридору заскрипели колеса каталки, ее ввезли в палату, сестрички переложили больного на койку, пошуршали чуть — и ушли, плотно прикрыв дверь.

Эйхе совсем уже было собрался заснуть — всю ночь ноги дергало, — как новый сосед подал голос:

— Простите. Куревом не богаты? Курить очень хочу — запрещают.

Как только первые звуки достигли острых ушей, Эйхе так и подпрыгнул на койке, в полете вскочил и кинулся к койке. Тормошил, ощупывал, обнимал, а Акимов, бледный, прозрачный, без щек и с темными кругами вокруг глаз, весь в синяках, обалдевший от этой встречи не меньше, смеялся и обнимался.

…Позднее, покуривая в форточку, Сергей ябедничал:

— Маргарита, змея, и мне ничего про тебя не говорила. Спросишь по делу, а она заводит, как глухарь на току: критическая кровопотеря, сепсис, кишки перерезаны, селезенку удалили, да вы понимаете, что вас отмолили?

— Свои методы у врача.

— Да рационализатор хренов. А главное, спрашиваю: Князь что? А она снова токовать. И ведь не пускает никого.

— Такая же история.

— А потом как закатает капельницу, — Сергей поежился, — сперва в руку, потом как вены от иголок прятаться стали — засандалили под ключицу, ну я тебе доложу…

Они продолжали лопотать, как два давно не видевшихся детсадовца, встретившихся в песочнице, и совершенно по-детски принялись прятать окурки, услышав за дверью хорошо знакомый стук каблучков.

Вошла Маргарита, повела носом, сказала «фу» и отворила окно. Июнь ввалился в комнату, как пьяный развеселый матрос, вернувшийся в родной порт, шумели во дворе больницы липы, птицы распевали песни, откуда-то слышались детские голоса и стук мяча.

— Вот что, болезные, — строго начала Маргарита, — зарубите на своих поникших носах: все хорошие живы, все плохие сдохли. А теперь приказ: вести себя тихо и поправляться. И чтобы без шумов! У меня от ваших родных и близких голова квадратная.

— А вы когда их пустите? — спросил Сергей.

— Нам крайне нужны положительные эмоции, — добавил Виктор.

— Посмотрю на ваше поведение. — И, выдав такое туманное обещание, главврач удалилась.

В коридоре маячили Акимова и Введенская, от которых за эти дни осталось совсем малость — по трети, не больше. Но все-таки Вера что-то втолковывала Наталье, держа директорский фасон, и даже вроде бы в приказном порядке предписывала не дурить: жив и обязательно будет здоров. А та только глазищами моргала и трещала пальцами.

— Прекратите, — поморщившись, потребовала Маргарита Вильгельмовна, — что как маленькие? Идите, четверть часа у вас.

— Куда идти? — глупо спросила умная Акимова.

— В палату, к своим, — нетерпеливо разъяснила главврач, — да не вздумайте там истерики закатывать, всем вколю по полведра.

Этих двух как ветром унесло. Маргарита, усталая, шальная от недосыпа, когда не перед кем стало выставляться железным Феликсом, обмякла и, едва передвигая ноги, потащилась в кабинет. Прилечь бы, хоть на полчаса. Невероятно устала. Ведь все аплодируют героям, и хоть бы кто похлопал врачам, которые этих героев выхаживают.

…Сорокин, свирепо гоняя ложкой в стакане, ворчал:

— Месяц, Саныч. Всего месяц без руководства — и нате, пожалуйста. Ты самый опытный, старший, не стыдно? Весь мой отдых и техобслуга — псу под хвост!

Иван Александрович немедленно открестился:

— Все это не ко мне. На моем участке все в ажуре. Ворованные кастрюли найдены, мордобойцам вынесено строгое с занесением, Лещова не гонит. Можешь полюбопытствовать. — Он даже обозначил подъем пятой точки со стула, но Сорокин сделал знак: сиди, дескать.

Остапчук же отбрехивался:

— Николаич, я. вообще-то, сержант, а не нянька. Мне почем знать, что тут такие стратегии да страсти?

— А молчал почему? А еще втирал: все хорошо, прекрасная маркиза!

— Я вот что видел перед глазами, то тебе докладывал, а начальством у тебя Акимов, вот и…

— О! — подтвердил Николай Николаевич. — В общем, Серега глуп, и, если учитывать его возраст, никакой надежды на то, что поумнеет. И больше всего огорчает недоверие населения к родному отделению. Даже пацанята, с соплей знакомые, сиганули через ваши головы к Волину.

— Так партизаны-подпольщики, пора привыкнуть, — проворчал Иван Саныч, — Пожарский признался: не доверяли Эйхе, ну и думали, что Сергей… кхе-кхе, да.

— Вот-вот. Неловко выходит, — подтвердил Сорокин. — Но Наталья-то какова. Могла бы сигнал какой подать, знак. До какой степени можно было так перепугать…

— Перепугать, ага, — поддакнул Остапчук, — само собой, только перепугать и ничего более.

— Ладно тебе. — Сорокин, хмыкнув, снова принялся придираться: — И главное — в толк не возьму: ошивался под самым нашим носом, зачем так-то рисковать?

И тут Саныч внезапно заявил:

— А вот на это я легко могу ответить. Вот из-за этого.

Он выложил на стол перед начальством тряпичный сверток, Сорокин развязал узелки, развернул, протер тряпицей — и заблестел в свете лампы металл. На идеально отполированной, хотя и закопченной, поверхности были выгравированы зеркально герб и крупные буквы «ТРОПСАП».

— Все тут, как в аптеке, — пояснил Саныч, — на все странички.

— Ты что? — мертвым голосом спросил Сорокин. — Вы тут и паспортную мастерскую развели?

— Да нет, — успокоил Остапчук, — я-то с Наташкой переговорил: Князев этот ей кишки выматывал как раз насчет этих вот штук.

— Чьи штуки-то?! — не сдержался капитан. — Откуда?!

Саныч мотнул подбородком, ухмыльнулся:

— Чьи — это ты в приватной беседе у Лукича спроси, за которого хлопочешь. А откуда — это и я могу сказать, с пугала.

Николай Николаевич решил, что вновь в ушах звенит, переспросил:

— Че-го?

Но сержант настаивал:

— С пугала, с пугала. Я-то не понял сразу, а когда пошли с пожарными все там осматривать, я смотрю: на страшиле Лукича лапсердак и побрякушки на веревках. Присмотрелся: а оно вот.

Сорокин присвистнул.

— Я ему устрою веселую жизнь. — И добавил: — Как вернется, тотчас и устрою.

— Вторым будешь, — ухмыльнулся Саныч, — Наталья, узнав, что да как, лично пообещала ему голову отожрать. Катька аж разревелась.

Сержант пошевелил усами, дернул подбородком:

— Мы тоже хороши, сколько лет мимо ходили — и ни разу не поинтересовались: что это тут болтается. Такие рукавицы были за поясом.

Он вздохнул:

— Главное, Наталья-то и про этот схрон не знала, под землей.

— Да это и понятно, — мрачно подтвердил Сорокин, — знала бы, что он есть, — знала бы, где Соньку искать.

— Ну что за человек этот Лукич, а?

Сорокин хмыкнул:

— А на это я тебе могу ответить: в голове у него умной не умещается губительность третьего пути. Он ведь и этот кабинет, и клише не просто так оставил, он же лазейку оставил — мол, все вам рассказал, люди добрые, порвал с прошлым.

— А сам вот как…

Николай Николаевич, как стакан водки, опрокинул чай.

— Того не понимает, умник, что эта его раскоряка и его чуть не погубила, и всех, кого он любит.

— Хорошо сказал, — одобрил Остапчук. — Меня бабка так смала учила: нельзя наполовину каяться, Бог накажет.

Сорокин молча показал большой палец, не мог же вслух одобрить черносотенное мракобесие. И спросил:

— Ну что, как там с Лещовой-то? Точно не гонит больше?

Барин (жарг.) — начальник ИТЛ.

Скряга (жарг.) — начальник хозчасти.

Коновал (жарг.) — лагерный врач.

Ст. 58–14 «Контрреволюционный саботаж» — если хищение нанесло ущерб престижу государства, в т. ч. вывоз уникальных икон XII в., ст. 59–3 УК РСФСР «Незаконные операции с валютой и ценностями» — ценности продавались за валюту.

Половой диморфизм — различия в общем облике (размерах, окраске и т. д.) самца и самки.

Шери — женское имя, в переводе с французского означающее «возлюбленная».

Чухонка — женская форма народного названия чухонец. Это устаревший русский термин для обозначения некоторых финских народов: финнов, эстонцев, карелов, ингерманландцев.

Седьмой отдел МГБ — отдел, занимавшийся в т. ч. диверсиями в кредитно-финансовой сфере, если есть подозрения, что цель введения фальшивок — подрыв доверия к рублю, т. е. цель политическая.

Мудры — символические жесты, положения рук, комбинации пальцев, которые имеют фиксированное значение в духовных практиках, обрядах и иконографии индийских религий.

Чатри — декоративный элемент индийской архитектуры. Чатри представляют собой круглые, квадратные или многогранные небольшие беседки с четырьмя или более опорными столбами под куполом.

Зардози — тип вышивки в Иране.

Очёсы — отходы при очистке волокнистого материала (хлопка, шерсти, льна и т. п.) посредством чесания.