– А она ничего, – присвистывает Ванька Чижов, сканируя взглядом мою сводную бесячую "сестренку", – Слушай, а ей восемнадцать то есть? Уже можно? – ухмыляется, толкая меня в бок.
Злость – неожиданная, неадекватная и какая-то совершенно первобытная мгновенно топит с головой. В ответ тоже толкаю в бок друга. Только с такой силой, что он чуть не отлетает к подоконнику.
– Эй, ты чего?! – вскидывается Ваня.
– Ничего, я тебе сейчас сам "можно" устрою, забудь, – тихо рычу.
– Хах, забил что ли для себя? А как же родственные связи, семья, – подначивает Ванька.
– На фиг она мне сдалась! – тут же отнекиваюсь.
– Ага-ага, или тупо думаешь, что без шансов?
– Ты придурок, Чиж. Захочу – будут все шансы, глазом моргнуть не успеешь. Спорим?
– А давай, спорим! – тянет ко мне руку, – Чем доказывать будешь?
– Видео сниму.
Загородный родительский дом встречает меня кромешной тьмой и звонкой тишиной. Это не удивительно – четвертый час ночи, все давно спят.
Покачиваясь от количества смешанного алкоголя в крови, я устало оседаю на кушетку в прихожей и разуваюсь. В голове до сих пор гудит от клубного шума. Перед глазами кружит вертолётами. Знал же, что ехать тусить с Шолоховым после свадьбы его сестры Миланы так себе идея, но все равно рванул. На хрена…
Девки там были какие-то одинаковые, будто их делали на одной фабрике, ди-джей тухлый, алкоголь уже из ушей лез и только вырубал, а не добавлял веселья. В общем, тоска.
Еще и завтра, чувствую, даже капельница не спасет от дичайшей головной боли. Хорошо, хоть отца сейчас дома нет и читать мне нотации некому. Иначе бы еще выслушивал под тиканье в висках о том, как я бездарно трачу его бабки.
Тяжело поднявшись с кушетки, я бреду к лестнице на второй этаж, на ходу расстегивая рубашку. Осточертевшая за время свадьбы бабочка давно скомкана в кармане брюк.
Преодолев холл, где эхом разлетался только звук моих шагов, я замираю на первых ступенях, прислушиваясь.
Резкие голоса, приглушенные закрытыми дверьми и большим метражом первого этажа, доносятся со стороны гостиной или столовой. Кажется, это отец… Он приехал? Он должен был вернуться из командировки только послезавтра, если я не путаю ничего.
И мама…
Бл… Они что там? Ругаются?
Надеюсь, не из-за меня.
Хотя последние пару лет у них даже погода – повод для взрывного конфликта. Я не берусь судить кто прав из них, а кто виноват. Стараюсь вообще не лезть, да и родители огрызаются, что это не мое дело.
Может и реально не мое…
Но каждый раз, каждая их ссора с криками, обвинениями, слезами матери и угрозами отца как невидимая бетонная плита, размазывающая тебя по земле. Ты просто охреневаешь, наблюдая, и ждешь, когда же прогремит слово "развод", и твой устоявшийся мир рухнет, потому что они начнут разрывать между собой его на куски.
Да, я уже взрослый, мне двадцать один, и я легко могу жить вне родительского дома. Но в нашей семье я не единственный ребенок, а всего лишь старший, и от мысли как это переживут мои младшие сестры, мне, твою мать, дурно. Как это вообще отразится на всех нас. Голоса, доносящиеся из глубины дома, становятся истеричней и громче. Раздается глухой, дребезжащий удар, будто в стену что-то кинули. Вздрагиваю, услышав. По телу мерзкий озноб пробегает, становя дыбом волоски на загривке.
Черт…Не дерутся же они там?!
Помедлив, я разворачиваюсь на лестнице и иду на звук. Зайдя в гостиную, понимаю, что голоса доносятся из отцовского кабинета. Направлюсь туда, стараясь ступать бесшумно, хотя, судя по становящимся всё громче крикам, меня могут не заметить, даже если я настежь распахну дверь и рухну на ковер.
Уже слышу обрывки слов, и от их смысла на коже выступает липкая испарина, а сердце частит в груди болезненно и мелко.
– Сколько я прощала тебе твоих баб! Терпела бесконечно! Делала вид, что верю в эти твои несчастные "командировки" и "совещания"! – надрывно причитает мать, – Меня спрашивали, намекали, а я только улыбалась и строила из себя дуру! Ради тебя! Ты же просил меня не уходить! Умолял! И ты обещал мне, что это все между нами останется! Обещал!
– Рита, ситуация изменилась…– глухо вклинивается отец.
– Изменилась?! Что изменилось? Что?? То, что ты совсем потерял стыд?! Меня вчера буквально завалили фото и видео, как ты сосёшься с этой шмарой на корпоративе "Металлоинвеста" в Челябинске. Сотни людей там, на глазах у всех!
– Не называй ее так, – только и рычит отец с угрозой.
– А как?! Как я должна ее называть?! – взвивается мама, – Лезет к женатому мужику, у которого трое детей! И ты…Я просто не понимаю! Хоть бы молодая какая-то, красивая… Но эта! – и в голосе матери сквозит неподдельное отвращение, – Потасканная, с такой репутацией! Какая-то третьесортная то ли актрисулька, то ли проститутка…А наверно все вместе! Что ты нашел в ней?!
– Не смей так о Вике! – гаркает отец и раздается глухой тяжелый удар. Наверно кулаком по столу.
Я сильнее прижимаюсь ухом к дверному полотну, а мама резко замолкает.
– Не смей, – зло цедит отец, – Не тебе ее судить. Всю жизнь на всем готовом… И уж точно не меня! Без меня ты кто?!
– А вот и узнаем…– дрожит в подступающей слезной истерике мамин голос, – Вот и узнаем, Назар, кто я и что! Все, с меня хватит! Я требую развод!
В кабинете на несколько мгновений повисает гнетущая тишина. И я тоже застываю, словно коченяя изнутри. В ушах фантомный треск стоит рвущейся на ошметки прежней жизни. Это неожиданно тяжело принимать. Под ногами будто пол становится мягким и зубычим. Как топь.
– Хорошо…– тяжело роняет отец. Словно бросает камень.
– И дети останутся со мной, – тут же добавляет мама.
– Что?! С тобой с кем? Где?! У тебя разве что-то есть?! – тут же взбешенно ревет папа.
– Отсужу, у нас все в браке нажито!
– Ты, Рита, не попутала ничего? Смотри, как бы с одними трусами не ушла! Хуй тебе с солью, а не дети! Что ты им дашь?! Чему научишь?! Как ныть и дома сидеть?!
– Ненавижу тебя, ненавижу…– плачет мать, – А ты что дашь? Как вечно дома не быть и по бабам ходить? Это?!
Отец тяжело вздыхает.
– Благополучие я им дам. И будущее, – говорит уже ровнее. Устало.
По кабинету раздаются шаги. Звук открывающейся дверцы, а затем отец, кажется, плескает что-то в стакан или рюмку.
– Значит так, Рит, давай серьезно. Развод я уж и сам хотел. Тут согласен, – говорит деловым тоном, – Судиться ты со мной даже не думай. Сама знаешь, со мной лучше дружить… А я уж не обижу. Столько лет все-таки прожили… Дети…Не нарывайся ты, дурой не будь. Квартиру на Пушкинской отпишу тебе, дом на Кипре. Содержание… Попозже скажу что там, сколько. О детях не заикайся даже. Приезжай, встречайтесь, но жить со мной будут. Иначе конец нашему уговору и будет война, это ясно?
– Зачем тебе это?! – лепечет мама.
– Надо! – отрезает отец, и спокойней, – На, выпей лучше.
Молчат. Я смотрю невидящими глазами в черную пустоту перед собой. Не могу до конца осознать все, что услышал.
– Я завтра тогда соберу вещи, – тихо и рвано выдыхает мама, – Поеду на Пушкинскую.
– Давай, – равнодушно отзывается отец.
– А детям когда скажем? – жалобно спрашивает у него мама.
– А чего тянуть? Толку…
Повисает еще одна непродолжительная пауза, после которой мама неровным голосом, хрипло спрашивает у отца.
– Ты что, эту актрисульку в дом приведешь? Раз защищать кинулся ее…
– А это уже, Рита, не твое дело.
– Мое, тут мои дети, – вскидывается мама снова.
– Нет, и не лезь, если побираться не хочешь на старости лет, – глухо рычит отец.
Мама, всхлипывая, что-то отвечает, но у меня уже нет сил слушать. Кажется вырвет сейчас – так от неприятия и эмоций штормит.
Отшатываюсь от двери и бреду в свою комнату. Там падаю на кровать, не раздеваясь. Мне до жгучих слез жалко мать. Я заранее тону в том кошмаре, что начнется завтра. Пытаюсь подготовиться к нему, но мысли в кучу не собрать. Разрывает. Еще и ответ отца, что может он и притащит в дом какую-то непонятную шлюху, меня просто добил.
Надеюсь, он так пошутил.
Да нет, он не посмеет, нет. Всего лишь хотел уколоть маму и указать ей, где ее место по его мнению. Блефовал. Я уверен!
Но…
Буквально через неделю, самую кошмарную неделю в моей жизни по причине маминого отъезда, истерик сестер и моих стычек с отцом из-за всего этого, я понял, как же ошибался.
Отец посмел.
И не просто посмел привести свою любовницу в дом, а представил ее мне и сестрам как свою будущую жену. А ее дочь- замухрышку с колючим взглядом и идиотским именем Малина (кто вообще в здравом уме так назовет ребенка?!) объявил нашей новой сестренкой.
Ее мерзкая, перекроенная филлерами мать при этом так счастливо улыбалась, будто в лотерею выиграла. О, я уверен, эта Вика так и считает.
Но это она зря. Спорим, она быстро сообразит, что не в сказку попала.
И она, и уж тем более ее стремненькая дочурка, которую батя по неосторожности засунул на первый курс в мой университет.
Малина… С таким именем мне даже стараться не придется, чтобы сделать ее местным посмешищем. Легко! И с огромным удовольствием.
– Маль, ты издеваешься?! – мама обводит мой наряд красноречивым, убийственно пренебрежительным взглядом.
– Что? – огрызаюсь я, не в силах сдержать раздражение.
Нет, я правда не понимаю, что не так. Мы ведь знакомиться едем, верно? То есть показать себя такими, какие мы есть.
Ну так я вот такая, приве-е-ет! И кстати выгляжу, вроде бы, вполне прилично в своих любимых черных палаццо, бордовом топе с металлическими заклепками и белых кедах. Обычная девчонка, какую вы легко можете встретить где угодно – от концерта в клубе до метро.
Потому что я и есть обычная. Обычная, и мне это нравится. Я не собираюсь подстраиваться под очередного непонятного ухажера матери. Пусть он хоть во дворце живет и летает на собственном самолёте. Плевать. Как, я уверена, и ему на меня.
Зачем вообще эти чертовы смотрины?
Не вижу ни одной причины знакомиться с Караевым. Тем более, что, скорее всего, я его больше никогда и не увижу.
– Нет, так ты не пойдешь, Малина, – отрезает мать, и ее гневный румянец пробивается даже сквозь тонну макияжа, – Этот вечер слишком важен для меня. И, поверь мне, дорогая! Для тебя тоже. Для твоего будущего! О, я знаю, что тебе, как обычно, не терпится все испортить. Но я не позволю, ясно?!
На этих словах дышащая огнём родительница подходит к моему шкафу и рывком распахивает его с таким видом, будто собралась порвать на куски все содержимое.
– Давай посмотрим, что тут у тебя, – мама стучит ноготком по нижней губе и принимается суетливо отщелкивать вешалки, – Боже, ну и бардак, ты же девочка! – не забывает причитать при этом, – Вот! Еще один повод тебе серьезней отнестись к этому знакомству. У Назара горничные. Переедем к нему, и хоть вещи твои в порядок приведут.
– Переедем, мам, ты о чем! – закатываю глаза.
Каждый раз она мечтает к кому-то переехать из нашей тесной двушки. Эта пластинка начала уже порядком надоедать.
– В этот раз все серьезно, ядовитая моя, мы планируем…– рассеянно бормочет мама себе под нос, осматривая летнее романтичное платье в цветочек, которое я в последний раз надевала… Никогда!
Я такое не ношу, это мать привезла из Дубая мне в подарок. Естественно, подарок должен нравится ей, а не мне.
– Вот, Малиночка, отлично подойдет, – мама расплывается в довольной улыбке и протягивает мне вешалку с платьем, – Быстро переодевайся! Мне еще тебя накрасить надо, а у нас до того, как за нами заедет водитель Назара, осталось полчаса! Давай-давай, не тяни время.
– Мам, я в нем буду как помесь пирожного и клумбы, нет, – мотаю головой, – Ты посмотри где я, и где это платье?!
– Нет, Маля, это ты посмотри, – тычет мне в лицо пальцем мать, – Посмотри на него внимательно и веди себя подобающе этому платью в гостях, ты меня поняла? То есть будь милой, скромной, молчи и улыбайся.
Я тяжело смотрю на нее исподлобья. Мама длинно выдыхает и обнимает меня за плечи, с мольбой заглядывая в глаза.
– Малина, – меняя тактику, говорит тихо и вкрадчиво, – Дочь, это очень важно для меня. Правда. Я тебя очень прошу…Пожалуйста…
Молчим с секунду, соревнуясь в упертости, но…Ей это реально важнее, чем мне. Так что я, скривившись, сдаюсь.
– Ла-а-адно, – забираю платье из ее рук.
Черт с ним, покорчу из себя бессловесную и бесхребетную принцессу пару часов. Если маме так хочется верить, что в этот раз с этим очередным официально женатым и охренительно богатым мужиком у нее что-то выгорит, то кто я такая, чтобы ее переубеждать.
Торопливо переодеваюсь и мама тут же уводит меня в свою спальню, чтобы сделать макияж невинной овцы с розовым губами, щеками и даже веками. А затем заплетает мне нетугую косу. Косу!
Для того, чтобы окончательно перевоплотиться из современной девушки в пастушку с пасторальной картинки, мне не хватает разве только венка из полевых цветов и какой-нибудь дудочки.
– Ты у меня очень красивая, Малина, – подбадривает мама, стоя за моей спиной и довольно разглядывая плоды своих трудов в зеркале, – Может только брови стоило бы тоньше выщипывать…– задумчиво.
– Нет, – тут же отрезаю я.
– И губы..– мама как обычно не слышит, продолжая мечтать вслух перекроить меня в свою копию, – Ну почему ты не хочешь их хоть чуть-чуть подколоть, такие тонкие…!
– Мама, нет, отстань! – я вскакиваю со стула и отхожу от нее подальше из-за дурацкого ощущения, что она меня схватит и начнет колоть филлеры прямо сейчас.
– О, какая же ты! Моя Фаина бы очень натурально все сделала, – раздраженно фырчит мама, – Наслушалась бабушку свою, нашла кого! Для нее седину закрасить и то было преступлением, но ты то что пещерная такая, Маля!
Она говорит это привычно и без особого желания уколоть. Между делом, пока проверяет содержимое своей сумочки и берет в руки телефон.
А я не могу. Ребра будто стягивает. Так тесно, что не вздохнуть. И внутри начинает дребезжать. Потому что по бабушке я очень скучаю. Она умерла год назад, но для меня это до сих пор словно было вчера. Ведь она воспитывала меня. Любимая, родная, самая лучшая…И то, как мама все время отзывается о ней, снисходительно и без особой тоски, меня бесконечно глубоко ранит.
Каждый раз.
– Маль, водитель уже приехал, пошли? – вскидывает мать на меня взгляд, отрываясь от телефона.
– Пошли, – рассеянно отзываюсь я, пряча свою обиду поглубже.
Какой смысл что-то маме предъявлять по этому поводу? Любовь к кому-то либо есть, либо ее нет. И так бывает, что ее нет даже к самым близким.
Никогда не считала себя особо впечатлительной, но, когда представительское авто, везущее нас с матерью, вкатывается в огромный, ухоженный двор, больше напоминающий дворцовый парк, и тормозит у внушительного футуристичного особняка, я, признаюсь, робею.
Глянцевое стекло стен слепит глаза. Отделка под черное дерево вселяет смутную тревогу, и вообще все такое… кричаще первоклассное, что у меня пересыхает в горле.
Как бы не было это глупо, но я чувствую себя мошенницей, которая пробралась на закрытую вечеринку под чужим именем для того, чтобы стащить бриллианты у беспечных гостей. Еще это платье дурацкое, прическа, макияж… Абсолютно все лишь усиливает ощущение себя как дешевой подделки.
– Красивый дом, да? – хмыкает мать с заметными нотками самодовольства. Будто сама его спроектировала, – Около восьмисот квадратов…– многозначительно шепчет мне на ухо, пока водитель обходит машину, чтобы открыть нам дверь.
У меня глаз дергается от того, как пошло звучит это замечание. Не удивлюсь, если она и рыночную стоимость мне сейчас озвучит. Благо, дверь авто распахивается, спасая меня от цифр.
Мама выходит первая, я вслед за ней. Водитель сопровождает нас к парадному входу, отчитываясь об этом в наушник.
Стеклянные глянцевые двери дома разъезжаются, и на пороге появляется высокий, грузный мужчина. Я узнаю его сразу, так как видела с ним добрую сотню фотографий. На мамином телефоне и в сети, когда от нечего делать искала информацию о новом мамином любовнике.
– Назар! – мама радостно вскрикивает и ускоряет шаг, кидаясь ему навстречу.
Я же наоборот отстаю, давая себе возможность спокойно его рассмотреть. На фото Караев Назар Егорович выглядел менее лощеным и представительным, ведь пиксели не способны передать властную давящую ауру, которая сейчас окутывает меня плотным удушливым облаком даже на расстоянии нескольких метров.
Караева сложно назвать красивым, но у него именно то лицо, которое вы мгновенно вычлените из толпы и запомните надолго. Сильные залысины на высоком выпуклом лбу, черные прилизанные волосы, крупный нос, широкие брови, мощный, выступающий вперед подбородок.
И абсолютно волчий, тяжелый взгляд глубоко посаженных карих глаз. Он мажет по мне этим взглядом лишь секунду, но между лопаток мгновенно выступает прохладная испарина. Сжимаю повлажневшие ладони, приближаясь. Улыбнуться просто не могу. Мужчина мне не то, чтобы не нравится, скорее сковывает одним своим видом. И требуется несколько секунд, чтобы взять себя в руки и отбросить это чувство.
В конце концов, что он мне сделает? Ничего. И, вероятнее всего, мы видимся в первый и последний раз.
– Здравствуйте, – я становлюсь рядом с матерью, которой Караев по-хозяйски положил руку на плечи, притягивая к себе.
– Назар, познакомься, это моя дочь Малина, – щебечет мама ласковым до неузнаваемости голосом, который будто даже стал выше на пару тонов.
При этом смотрит она на Караева с абсолютным обожанием. Как на божество. Так искренне и восхищенно, что и в голову не придет, что она только что считала квадратные метры в его особняке.
Впрочем, я вполне верю, что для нее одно совершенно не исключает другое, а скорее наоборот. Верю, но мысленно мне хочется скривиться.
– Очень приятно, Малина, Назар Егорович, – улыбается мне Караев одними губами и кивает на дом, – Ну что, пойдемте? Ужин сейчас уже накроют, а пока познакомлю вас со своими детьми.
Э, детьми?!
Какими еще детьми? Может еще и с женой познакомит?!
Я замираю на месте, думая, что ни про каких детей уговора не было!
А мать с Караевым уже переступают порог. Мама, заметив, что я отстала, оборачивается и нетерпеливо машет мне рукой.
– Маль, не отставай!
И мне ничего не остается, как побрести вслед за ними.
Нервно одернув юбку, переступаю порог. Разуваться никто не предлагает, так и проходим в обуви. Я иду позади Караева и мамы, озираясь по сторонам. Я никогда не была в подобных домах. Мне интересно.
Внутри все дышит воздухом и светом. Стены белые, но много разнообразных дизайнерских элементов. Лепнина, мозаика, различные вставки, картины. Мебель в современном стиле, все очень лаконично и… Как-то не уютно что ли. Обезличено. Будто мы бродим по гостинице или выставочному образцу.
Ни одной семейной фотографии или лишней, лежащей не на своем месте вещи. Ощущение, что никто никогда не касался этих диванных подушек и не ходил по коврам.
В просторной гостиной мое внимание привлекает рояль. Когда я понимаю, какой он фирмы, у меня и вовсе перехватывает дыхание. Замедляю шаг, рассматривая инструмент. Интересно, он тут просто для пафоса или кто-то из Караевых действительно играет. Если первое, то это настоящее преступление.
Но спрашивать я, конечно, не собираюсь, так как клятвенно пообещала маме весь ужин мило улыбаться и молчать.
Заходим в столовую – большую комнату со стеклянной стеной в форме полукруга. Длинный овальный стол уже накрыт, и за ним нас ожидает трое. Девочка младшего школьного возраста, девушка-подросток, может на пару лет младше меня, и парень. Или скорее молодой мужчина. Не берусь судить, сколько ему, но точно старше меня.
Все трое резко оборачиваются на нас и намертво впиваются в мою мать отцовскими карими глазами. И в этих взглядах точно нет и капли дружелюбия. Только неприятие и вражда.
Это настолько очевидно, что даже моя непробиваемая мать сбивается с шага, замирая у стола.
Повисает звенящая, раскалённая пауза. Я в очередной раз думаю, что лучше бы настояла на том, чтобы остаться дома. Хоть на меня и не смотрит никто, но мороз от приема все равно пробирает до костей.
И только Караев-старший, кажется, ничего не замечает, начиная всех друг другу представлять.
– Вика, знакомься, это мои дети. Лиля, – и он указывает на младшую девочку, которая, шмыгнув носом, упрямо задирает подбородок и поджимает потрескавшиеся губы. Ее глаза при этом неестественно сверкают, будто она готова разреветься прямо сейчас, – Диана, – Караев кивает на девочку-подростка, разглядывающую мою мать исподлобья и играющую со столовым ножом, – И Эмиль.
Парень смотрит на мою мать в упор. Под его острыми скулами заметно перекатываются желваки, когда челюсти сжимаются крепче. И все это вместо "здравствуйте" или "привет".
Да-а-а… Очевидно, что нам тут очень "рады". Уже предвкушаю незабываемый ужин… Как же хочется сбежать…!
– А это Малина, дочь Виктории, – невозмутимо продолжает знакомство Назар Егорович, – Уверен, вы подружитесь, – с нажимом, словно это приказ.
Маленькая девочка в ответ молчит, средняя едва слышно фыркает себе под нос, а парень будто только сейчас вообще замечает меня.
Отрывает взгляд от моей мамы и с каким-то непередаваемым унизительным цинизмом рассматривает мою фигуру, неспешно скользя глазами снизу – вверх, пока не добирается до уже раскрасневшегося от унижения и подавляемой злости лица. Он ведь будто не на живого человека смотрит, а на товар, который ему не очень-то и хочется покупать.
Боже, ну и сноб… Хах, это же так легко – им быть за папочкины деньги! Мерзкий… Хоть и красивый такой. Явно не в отца. Был бы как греческий бог, если бы не это брезгливое выражение лица.
Встречаемся глазами. И это вдруг как разряд тока получить. Кидает в дрожь, сердце делает быстрый болезненный скачок, волоски вздыбливаются на затылке. Неприятно, но будоражит. Мне чудом удается удержать лицо.
Не мигая, расплываюсь в лучезарной улыбке, достойной моего дурацкого романтичного платья, и коротко присаживаюсь с намеком на книксен.
Ну меня же попросили милашку исполнить? Легко! Эмиль, или как его там, на это выгибает бровь, обозначая "понятно, дура", и отворачивается, потеряв ко мне интерес.
"Сам мудак", – огрызаюсь про себя.
Только сейчас удается спокойно вдохнуть.
Что ж, можно считать, с произведением первого впечатления я справилась. Осталось пережить следующий час и больше никогда, ни за что не приеду сюда.
– Вика, Малина, присаживайтесь, – тем временем предлагает Назар Егорович, приглашая нас за стол.
Мать он размещает по левую руку от себя, а я оказываюсь ровно напротив Караева-младшего.
В столовой повисает гробовое молчание, пока служанка – не молодая, приятная женщина в форменном костюме, расставляет перед нами горячее – стейк с печеными овощами. Выглядит аппетитно, признаюсь, но при мысли о том, что придется есть в подобной атмосфере в горле разбухает плохо сглатывающийся ком.
Мама рядом перевозбужденно улыбается и нервно комкает салфетку. Рассматривает хмурых детей Назара, сидящих напротив. Диана, средняя, берет столовые приборы, проявляя больший интерес к еде, чем к присутствующим. Маленькая девочка, Лиля, кусая губы, насупившись, вертит вилку и нож в руках. Пробует порезать стейк, но он чуть не улетает с тарелки. Она мгновенно краснеет как помидор и замирает.
Эмиль молча пододвигает к себе тарелку Лили и режет для нее мясо на мелкие кусочки.
– Ей уже девять, она должна с таким справляться сама, – холодно замечает Назар Егорович, но сын даже голову не поворачивает в его сторону, делая вид, что не услышал.
Закончив с мясом, отдает тарелку сестре, та тонко и тихо бормочет ему "спасибо".
Все принимаются за еду. И, когда раздается первый стук приборов, мама решается завести беседу.
– Диана, Назар Егорович сказал, что ты с отличием закончила девятый класс, поздравляю, – обращается к средней девочке.
Та кидает на нее быстрый взгляд и снова опускает глаза в тарелку, методично разрезая стейк.
– Диана, – коротко одергивает девушку отец.
Та, раздраженно вздохнув, снова мельком смотрит на мою мать.
– Да, закончила, – как подачку бросает.
И опять повисает пауза. Которую вновь нарушает моя мама.
– А Малина в этом году окончила одиннадцатый. Тоже с отличием. И кстати поступила в твой ВУЗ, Эмиль, вот это совпадение, да? – сообщает мать чересчур воодушевленно, – Будете учиться вместе. Хоть и на разных курсах. Но все равно!
Я в этот момент чуть не давлюсь минералкой, которую так не вовремя решила отпить. Что?!
Непроизвольно кошусь на парня, который тоже резко устремляет на меня враждебный взгляд. А затем поворачивается к отцу.
– Совпадение? – переспрашивает у Караева-старшего ядовитым тоном.
От явного намека, что без чужой помощи я ни за что бы не смогла, у меня вспыхивает лицо.
– Я поступила сама, – не сдержавшись, выдаю.
Эмиль поворачивает ко мне голову. Улыбаюсь.
– А ты? – выгибаю бровь и кокетливо хлопаю ресницами, продолжая корчить из себя милую дурочку, – Через папу, да? – ласково.
Эмиль смотрит в упор долго и тяжело, а затем расплывается в саркастической улыбке.
– Ну да… Конечно… Сама. О-ок, – подмигивает и отворачивается.
Козел…
Тоже принимаюсь методично разрезать мясо, представляя, что это его нога или рука. Без понятия, что у человека вкуснее.
А моя мама не сдается и вновь пытается всех разговорить, хоть это уже и смотрится жалко.
– Вы отдыхали где-нибудь этим летом? Или только поедете? – спрашивает разом у всех младших Караевых.
Те молчат, и за них отвечает отец.
– Эмиль сейчас проходит стажировку у меня в офисе, так что ему не до отдыха, а девочки летали с…кхм… матерью в Дубай на три недели, вот только недавно вернулись, – ровно и расслабленно отчитывается Назар Егорович, запнувшись только на слове "матерью", которое теперь мрачным эхом так и кружит по столовой и давит на барабанные перепонки.
– Ой, я обожаю Дубай, – подхватывает восторженно моя мама, – Сотню раз там бывала!
– Не сомневаюсь, – бросает Эмиль, отправляя в рот стейк и смотря в тарелку, – И очевидно не за свои.
Диана фыркает себе под нос, сдерживая смешок. Мама мгновенно тушуется.
– Эмиль, – тихо гаркает на парня отец.
У того дергается щека, он резко перестает улыбаться, но голову к Назару Егоровичу так и не поворачивает. Караев- старший грозно сводит брови к переносице и сверлит профиль сына тяжелым взглядом.
– Мы кстати здесь собрались не просто так, – чеканит он, со звоном опуская вилку с ножом на тарелку, – У нас с Викторией для вас новость…
Назар Егорович многозначительно замолкает в ожидании, когда все повернут к нему головы. Напряжение в воздухе становится таким плотным, что, кажется, его можно разрезать ножом.
– Дети, – выдержав паузу, продолжает Караев -старший твердо и торжественно, – Виктория и Малина теперь будут жить с нами. Они станут частью нашей семьи, ведь в скором времени у вас появится брат или сестра.
Если обстановка и до этого казалась накаленной до предела, то сейчас я буквально глохну на пару секунд от рванувшней посреди столовой акустический бомбы. Заторможенно моргаю, не в силах ни на чем сфокусироваться и пытаясь побыстрее осознать.
Не. Может. Быть!
Мама бы сказала заранее о таком…Ведь сказала бы, да?!
Нельзя же вот так!
Поворачиваю к ней голову. И внутри меня все обрывается, потому что сразу понимаю по ее смущенной и одновременно торжествующей улыбке, что это правда.
Она кладет руку на пока что плоский живот. Вторую протягивает Назару Егоровичу, и он крепко сжимает ее кисть, оказывая поддержку. Мамины глаза при этом обводят детей Караева, сидящих напротив.
Сама я в их сторону смотреть не могу. Волны нелюбви, исходящие от Караевых- младших, столь пронзительные и разрушительные, что мне страшно ослепнуть, если я с кем-то из них случайно пересекусь взглядом.
– Извините! – тонко всхлипывает младшая девочка, с грохотом вставая из-за стола.
От того, как стремительно она это делает, стул чуть не переворачивается.
– Лиля! – грозно окликает ее отец, но она уже пулей вылетает из столовой.
– Пойду, поговорю с ней, – тут же подрывается и средняя, с громким стуком роняя приборы на тарелку.
С силой отодвинутые ножки стула противно скрипят.
– Диана, сядь! – рычит отец, начиная багроветь.
Но девушка лишь демонстративно от души хлопает дверью.
– Диана, быстро вернись! – орет Назар Егорович ей вслед.
– Оставь их! – осаживает его Эмиль. Его голос заметно дрожит от плохо сдерживаемых эмоций. Вокруг становится настолько нервно, что создается ощущение, будто всю комнату колотит в едином пульсирующем рваном ритме, – Они не виноваты, что ты за столько лет не научился пользоваться презервативами, – шипит сын на отца, – Если у тебя с этим проблемы, мог бы спросить у меня!
Моя мама шокировано закрывает ладонью рот. Караев-старший от возмущения чуть не подпрыгивает на стуле. Глаза его натурально наливается кровью, и мне становится страшно…Страшно так, что я втягиваю шею в плечи и чуть сползаю вниз по стулу под стол.
Эмиль тоже бледнеет, глядя на отца, но глаза его все равно почти безумно горят вызовом. А ведь он немаленький и не слабенький, невольно думаю я. Сложно судить наверняка, но плечи широкие, шея крепкая, руки длинные, жилистые, большие ладони. Кажется, он даже выше отца…
Ненавижу насилие…Боюсь!
– Что ты сейчас сказал? – подается Назар Егорович к сыну, быча, – Ты не охренел?! – И что ты мне сделаешь? – дергает подбородком Эмиль. – Хочешь проверить? – интересуется Караев – старший вкрадчиво.
Смотрят друг другу в глаза. Долго и зло. А потом Эмиль швыряет салфетку и встает из-за стола.
– Сядь! Куда собрался? – рычит отец. – Отвезу сестер к маме, как и договаривались, – парень бросает это через плечо, уже выходя в дверь.
– Речь шла о вечере после ужина. – Мне кажется, что ужин уже окончен, – замечает Эмиль и исчезает из столовой.
Мы втроем молча смотрим на опустевший дверной проем.
– Они привыкнут, – медленно говорит Назар Егорович, оттягивая ворот рубашки поло, будто она ему горло пережала. Шея, лицо… Он весь в красных гневных пятнах, – Неделя выдалась тяжелой… Не обращай внимание, Викуль. Предлагаю закончить ужин, и я покажу вам дом. Малина, у нас есть несколько пустующих комнат на втором этаже. У тебя есть возможность выбрать…
Что?! Выбрать комнату?! Меня трясет от передоза эмоций, своих и чужих, а также от лавины свалившейся на меня информации. Я еще тот факт, что мама беременна и от меня это скрыла, не пережила. Какая комната?!
Ничего не отвечаю Караеву. Я в шоке. Держать лицо становится все более невыполнимой задачей. Чувствую, как мелко дергается левое веко.
– Мама, почему ты мне не сказала? – сиплю, ловя ее взгляд.
– Милая…– она делает брови домиком, корча виноватую рожицу, и сжимает мою холодную руку в своих ладонях. Покосившись на Караева артикулирует беззвучно одними губами, чтобы поняла только я, – Боялась сглазить…
Ясно. Медленно убираю свою кисть из ее ладоней. Мне отчего-то противно.
Сглазить…Будто это лотерея, а не живые люди, не реальная жизнь. Она вытянула счастливый билетик и молчала, ожидая момента, когда точно получит приз. До последнего не верила, что этот богатый суровый мужик решится устроить то, что устроил, так?
Так…
А вот у меня полное ощущение, что меня предали. Подставили.
Я не собираюсь здесь жить! В доме, где все пропитано столь очевидной ненавистью ко мне!
– Я бы хотела остаться в нашей квартире, – дрожащим голосом заявляю матери.
– Это исключено. Тебе всего восемнадцать, – внезапно вмешивается Караев.
Смотрю на него и не понимаю, какое ему вообще дело до меня!
– Мне будет девятнадцать через месяц, – возражаю вслух, – И я совершеннолетняя.
– Ты девушка, одной жить небезопасно в таком возрасте, – давит Назар Егорович голосом, игнорируя мое замечание, – Я, Малина, не простой человек. Мы с твоей матерью собираемся пожениться, ты станешь частью моей семьи. Не хотелось бы, чтобы кто-то попытался воспользоваться твоей неопытностью в расчете достать меня. А, поверь, такое легко может быть. Так что это не обсуждается. Ешь, и я покажу вам дом. Остаться ночевать предлагаю здесь, а завтра утром поедете к себе и соберете вещи, – заявляет хоть и в спокойном, но все равно приказном тоне.
– Ночевать? Переезжать?! Ваши дети как к этому отнесутся? – не сдержавшись, интересуюсь.
– Это не им решать, – отрезает Караев, – Хозяин здесь я, и тебе тоже стоит помнить об этом. В любом случае, на эти выходные девочки останутся в городе у матери. Так что переедете спокойно, без лишнего шума, – и он снова берется за нож и вилку, намекая, что тема закрыта.
– Они не будут постоянно жить здесь? – аккуратно интересуется моя мама.
– Их дом здесь, – чеканит Назар Егорович, – Гимназия, в которой они учатся, в нашем поселке. Это одно из лучших учебных заведений, и переводить я их не собираюсь. Закончат ее. Ездить из города по два часа в одну сторону не вижу никакого смысла.
– Ясно, я просто спросила, – примирительно улыбается мать.
Караев кивает, удовлетворенный ее показной покладистостью.
– Что ж, может десерт? – как ни в чем не бывало интересуется Назар Егорович и делает знак ожидающей в сторонке прислуге.
– Может все-таки останешься? – вздыхает мама, ставя передо мной чай с пирогом и усаживаясь напротив.
– Нет, – качаю головой, опуская глаза в тарелку.
Под еще один показательно тяжелый родительский вздох ломаю десертной вилкой яблочный пирог. Отправляю кусочек в рот, но вкуса особо не чувствую. Что-то такое из детства пробивается, но во рту столько горечи, что с трудом.
– Ты всегда был на его стороне, – обиженно поджимает мать дрожащие губы.
Да блять!
Хочется чашку с чаем уже в стену пульнуть, но я сдерживаюсь из последних сил.
– Это не так, – только и отрезаю глухо, поднимая на маму взгляд исподлобья.
– Оправдываешь его, да? – всхлипывает она, – Считаешь, что он прав, что бабу эту к нам привел. Что… Что…
Не договорив, плачет. Беззвучно и горько.
Серая вся. Волосы растрепанные, пряди выбиваются из неаккуратного пучка. Плечи сгорбились.
Мне невыносимо тяжело на это смотреть. Я очень хочу помочь… Очень!
Но она требует от меня невозможного. Требует, чтобы я выбрал между ними. Хочет, чтобы я вместе с ней ненавидел отца. А я не могу!
Он, блин, мой отец! И именно как отец он не был плохим никогда.
Да, папа не самый простой человек в мире, возможно, чересчур строгий и авторитарный, но я его люблю!
Мне, мягко говоря, не нравится то, что он сейчас творит, но это не значит, что я против него самого.
И мама просто рвет мне душу сейчас.
Спасибо, что хоть к сестрам не пристает с этим. При них пытается держаться. Старается обходить острые углы.
А вот я уже взрослый. И я вижу, что в этой ситуации мама смотрит на меня не как на своего ребенка, а как на мужчину, который обязан ее защитить.
Но защитить от кого? От моего собственного отца?!
Нет, если бы он поднял на нее руку, я бы вписался, даже не задумываясь, и наверно это был бы конец.
Но вот сидеть и перемывать ему кости на кухне…?! Выслушивать, что у них давно интимная жизнь не ладилась?! Ну это просто пипец… Простите, я не могу.
– Мам, мне пора, – встаю из-за стола, отодвигая от себя чай.
– Когда тебя ждать? – смотрит с осуждением.
Не может простить, что еду обратно домой к отцу. Воспринимает как предательство. А я всего лишь один побыть хочу. В тишине. Сестры на все выходные у нее. Отец заходить ко мне в комнату без приглашения привычки не имеет. Да и ему сейчас, кажется, есть с кем проводить свободное время. Вот и отлично. Лишь бы не у меня на глазах.
Понимаю, что дело идёт к тому, что эта потасканная ведущая-сосущая, или кто там эта Виктория, к нам переедет вместе со своей целкой-пионеркой дочуркой. Но дом огромный. Разминемся уж как-нибудь.
Я бы свалил вообще. И сейчас активно об этом думаю.
Но надо подождать, пока хотя бы Лилька адаптируется к новой жизни. Оставлять младшую по сути один на один с этой Викторией, так как отец все время на работе, я что-то не очень хочу…
И вообще… Я наивно надеюсь, что весь этот мрак как-то разрулится. Хотя пока и совершенно не представляю как.
– В воскресенье вечером заеду, девчонок заберу, – отвечаю маме на ее вопрос.
Она встает меня провожать. Идет по пятам, обняв себя за плечи. Заглядываю в комнату к сестрам. Сидят в телефонах, играют во что-то по сетке. Машут мне на прощание.
– А с нами воскресенье провести не хочешь? – интересуется мама, пока обуваюсь коридоре.
– Я бы с удовольствием, но Гордей на концерт звал, – вру.
На самом деле в планах у меня потупить одному в тишине. Я что-то реально задрался за эту неделю.
Помимо всего остального треша, родители еще нормально общаются только через меня. Если напрямую, то это опять скандал через секунду. А ведь договариваться все равно надо. По поводу сестер и прочего…
– Ясно, Гордей, конечно важнее, чем мать… – удрученно.
– Мам, не начинай, – обнимаю ее и целую в макушку. Пахнет слезами. Обнимаю крепче, качаю чуть-чуть, – Только девчонок не грузи, ладно? – тихо ей шепчу, – А то Лильке уже кошмары снятся.
– Я стараюсь, – всхлипывает мне в футболку, – Ох, Эмиль…Как же это все…!
– Все, отпусти ситуацию. Все будет хорошо.
***
Паркуюсь в гараже, но в дом иду не сразу.
На улице ночь уже. Август. Звезды. Соснами пахнет. Вдохнешь поглубже, и будто бы все почти нормально. Все как всегда.
Подкуриваю сигарету и бреду к реке. Дом у нас на самом берегу. Как положено. Есть лодочный сарай, пирс – все, что мне сейчас нужно. Нахожу в сарае пиво и иду к пирсу. Устраиваюсь на самом краю, скидываю кроссовки, подкатываю джинсы повыше и опускаю ноги в прохладную ласковую воду. Падаю на спину, уставившись на рассыпавшиеся зведы над головой. Деревья шумят, сверчки… Даже назойливый писк комаров не парит. Потому что хоть на минуту получается забыть, какая же моя жизнь сейчас дерьмо.
Перед раскрытыми глазами образы кружат. Особенно после сегодняшнего вечера. Виктория эта, сообщение про ее беременность. Ее торжествующая улыбка на перекаченных губах. То, как отец берет ее за руку, а вторую она кладет на живот.
Сука… Это дурдом!
И рядом дочка ее… Вся такая невинная овца с виду. С косой, в платье в цветочек. Лицо чистое, наивное, совсем девчачье, почти детское…И только взгляд хоть немного выдает – пронзительный, глубокий, колючий.
Но это если присматриваться, а так образ конечно отпад.
Не знал бы кто мать, наверно, даже повелся. Боялся бы сматериться при ней или еще какую пошлятину сказать.
Вот только от осинки не родятся апельсинки, а как раз такая романтичная невинность, подозреваю, отлично монетизируется у всяких папиков. Сосет седые мошонки, хлопая своими пушистыми ресницами, сто пудов. Мама еще и с клиентами помогает.
Малина, бл… Даже имя как из дешевого порно.
Твою мать… Я просто поверить не могу, что это все – моя реальность теперь. Абсурд.
Расправившись с пивом, тяжело поднимаюсь с пирса и бреду к дому. Он будто заброшенный, в окнах черно, внутри пугающе тихо. Вспоминаю, что здесь только я и отец сейчас, и сердце болезненно колет утратой того мира, что был моим совсем недавно.
Добираюсь до своей комнаты. Раздеваюсь до трусов и выхожу на балкон, раскуривая очередную сигарету. От выпитого пива слегка ведет. И поэтому, когда боковым зрением улавливаю какое-то шевеление на соседнем балконе, даже не сразу реагирую.
Ведь там просто не может быть никого. Это гостевая спальня, причем самая маленькая, и поэтому самая непопулярная. Ей вообще никто не пользовался никогда. Но ощущение, что я не один, уже не отпускает.
Медленно поворачиваю голову, щурясь в темноту. И трезвею мгновенно, так как градусы в крови вымещают адреналин и злость.
Бл…Какого хера?!
– Привет, – с соседнего балкона бормочет гребаная Малина, утопающая в плетеном кресле и завернутая в одеяло по самый нос.
Уставившись на девчонку, никак не реагирую на ее хлипкий “привет”. Вместо этого молча пожираю глазами образ.
Темные густые волосы длинными волнами рассыпались по белому одеялу, прикрывающему плечи и шею. Тонкие руки выглядывают наружу, сжимая края. В правой ладони телефон. Горящий экран снизу подсвечивает нежное лицо, делая акцент на верхней губе, идущей четкой линией с двумя треугольничками посередине и приподнятыми уголками на концах. Будто Малина в шаге от того, чтобы мне улыбнуться. Искренне и тепло. Глаза совсем черные и большие во мраке. Тускло мерцают. Густые брови вразлет, чистый лоб, аккуратный прямой нос, овал лица сердечком.
Такая вся… Бесит!
Смотрю и чувствую, как накаляюсь внутри до предела. И одновременно глаз не отвести.
Как невозможно перестать смотреть на видео с жуткой катастрофой, хотя уже вся кожа в холодном поту, а воображение фиксирует каждую секунду для будущих кошмаров.
Вот и Малина эта… Словно воплощение моей личной катастрофы.
Все плохое и болючее проникает сейчас в ее образ, неразрывно вплетаясь в него. Эта лживая невинность, прямой, будто ни в чем неповинный взгляд. Робкое дружелюбие, которое, я чувствую, она готова проявить.
Это все ненастоящее, показное.
Все ради денег моего отца и комфорта своей матери. И своей собственной задницы, конечно. Чтобы богато и в тепле, да?
Мелкая фальшивая сучка… Сколько ей кстати? Восемнадцать то есть? Трахать уже можно? Или будет потом заявой угрожать? Интересно, разводили с мамочкой уже так кого-то?
Склоняю голову набок, прикидывая. Делаю пару шагов в её сторону. Она нервно повыше натягивает одеяло, будто под ним нет ничего…Эта внезапная догадка мгновенно ускоряет мой пульс и зажигает кровь. Что… Правда что ли?
Взгляд соскальзывает на женские пальцы, вцепившиеся в края одеяла, словно пытаясь заставить девчонку их разжать. Мне теперь интересно…
– Твой отец настоял на том, чтобы мы сегодня остались у вас, – сбивчиво объясняет Малина.
Кончик ее языка при этом юрко проходится по верхней губе в казалось бы совершенно не окрашенном сексуально жесте, но моему телу плевать – оно ловит намек и посылает электрический укол в пах. Внутренне сокращаюсь, ловя пока что совсем легкую эротическую вибрацию.
– Да, я понял. Ты конечно сопротивлялась, но он настоял, – тяну, выкидывая сигарету и упираясь ладонями в перила.
Сколько теперь до ее балкона? Метра два?
– Просто ты у нас очень послушная, да? – я криво улыбаюсь, ловя ее смущенный взгляд на своем голом теле.
На мне ведь только боксеры, которые уже немного оттягивает привставший член. И моя будущая "сестренка" заметно сглатывает, с трудом отлепляя оттуда глаза и уставившись мне четко в переносицу.
– Не понимаю твой сарказм по этому поводу, – глухо отбивается, – Кстати, я не знала, что здесь твоя комната, Назар Егорович ничего не сказал и…
– Какой же это сарказм? – хмыкаю, игнорируя ее разъяснения про комнату.
Мне не до них – я обдумываю, как бы до нее добраться.
Прыгать – не вариант. Далековато. Но есть окно и широкий парапет…
– Всего лишь хочу узнать тебя поближе, Малинка. То, что ты покладистая, когда настаивают, мы уже выяснили с тобой, да? – нахально подмигиваю ей и под испуганный девчачий писк перемахиваю через перила.
– Что.. Что ты делаешь?! – взвизгивает она, подскакивая с кресла, – Ты больной?! Убьешься!!!
О, черт, если и убьюсь, то только потому, что одна мелкая кукла решила мне внезапный стирптиз устроить, выпрыгнув из одеяла как черт из табакерки!
При виде ее бледно светящегося в сумраке, голого тела, прикрытого лишь белым кружевным просвечивающим бельем, у меня отъезжает нижняя челюсть, а вместе с ней и правая нога с парапета.
Твою мать! Скольжу! Малина визжит!
Рывком намертво хватаюсь за выступ окна и чудом удерживаю равновесие. Из-под ногтей, кажется, сейчас кровь пойдет.
Малина в шоке прикрывает рот ладошками, но лучше бы трусы с лифчиком закрыла, потому что я вижу темные ареолы ее сосков и черную полосочку волос между ног сквозь прозрачный, расшитый белыми цветочками гипюр.
Не то, чтобы я в первый раз подобное вижу, но уж вышло как-то слишком неожиданно!
Делаю усилие и, сгруппировавшись, хватаюсь за перила ее балкона. Она отступает на шаг. Глаза огромные как у олененка, губы сложены в идеальную "о". Прикрыться так и не додумывается, и я начинаю подозревать, что это специально.
Стесняться ягодке действительно нечего. Хорошенькая…
Не высокая, не пышная, не худая, не сильно спортивная, но вся какая-то ладная. Мягкая и нежная даже на вид. Малинка в сливках.
От ассоциаций, закруживших в голове, непроизвольно облизываюсь и перемахиваю через перила на ее балкон. Кажется, только сейчас она выдыхает.
– Ну ты и придурок, оказывается, – шепчет то ли с осуждением, то ли с восхищением, пятясь от меня.
– Всего лишь решил, что так удобней говорить, – усмехаюсь, наступая.
Взгляд соскальзывает с ее лица на аккуратную грудь, просвечивающую под белым кружевом. Моя кожа начинает гореть. Жар словно углубляется в тело и стекает по позвоночнику к паху. В голове бедлам. С одной стороны эта девка мне противна самим своим существованием, а с другой… Выплеснуть свою агрессию таким путем настолько заманчиво, что у меня темнеет в глазах.
Трахнуть свои проблемы в буквальном смысле – отличный же вариант!
– Куда ты пялишься! – до Малины будто только сейчас доходит, к чему идет дело, – О, черт! Не подходи! – и она, метнувшись мимо меня обратно к креслу, хватает одеяло, – Даже не думай! – шипит, заворачиваясь в него как в кокон.
– А может не стоит тогда расхаживать голой, чтобы никто ничего не думал,– насмешливо выгибаю бровь.
– У меня нет никакой одежды с собой, не в платье же спать! – восклицает девчонка, – И вообще я никого встретить не рассчитывала!
– Ну да, сама невинность, я уже понял, – киваю с издевкой, снова подходя к ней вплотную.
Из-за разницы в росте Малина задирает голову, чтобы смотреть мне в глаза. Облокачиваюсь на перила и за руку подтягиваю к себе девчонку еще ближе. Она молча дергается, показывая , что против, но слишком слабо, чтобы воспринять это всерьез.
Не удержавшись, тяну воздух носом. Пахнет гелем для душа, чистотой и чем-то кисловато-сладким, вяжущим, и правда ягодным…Обалдеть. Даже немного ведет. Еще и темные глаза ее так близко и влажно мерцают, яркие губы приоткрыты, румянец на щеках…
– Рассказывай, что ты любишь? – хрипло интересуюсь я, ведя пальцами по нежному предплечью. У нее мурашки, и мне очень хочется верить, что это не от ночной прохлады, а от меня.
– В плане? – бормочет моя "невинная овечка" – почти "сестра".
– Гаджеты, цацки, туфли, сумки… – перечисляю стандартный набор для таких вот “подруг”, – Хочешь "Биркин"?
Брови Малины на секунду изумленно взлетают вверх. Она растерянно хлопает глазами, а потом… А потом до нее доходит суть моего предложения, и эта умная хищная "целочка" расплывается в обворожительной улыбке.
– М-м-м, хочу, – мурлычет, смотря из-под опущенных ресниц, – И что мне надо сделать за “Биркин”?
Пальчики при этом касаются моей голой груди медленно шагают по животу вниз к пупку.
Вау… Так просто, да?
Я даже слегка теряюсь, ощутив вдруг себя добычей, а не хищником. Впрочем, плевать…Трахну все-таки я ее, а не она меня.
Смотрим друг другу в глаза. В ее – обещание…
– Отсоси, – предлагаю севшим голосом, потом что у меня уже каменный от таких перепадов эмоций… И очень хочется ее жестко отодрать.
– Всего-то? – Малинка игриво прикусывает нижнюю губу. Гладит мой живот, почти задевая резинку трусов.
– Да, все просто, – расплываюсь в хмельной улыбке я.
– А у тебя всегда все так просто, да?
– В общем, да, – отзываюсь.
"С такими как ты," – добавляю про себя.
– М -м-м, ясно, – кивает и улыбается шире, ласково спрашивая, – А когда ты у папочки что-то просишь, ты ему тоже отсасываешь?
И выдав это, мелкая коза резко отскакивает к балконной двери. Я даже сматериться не успеваю, а она уже хлопает ей так, что чуть не вылетают стекла, и дергает замок.
– На хрен иди! Идиот! – орёт мне из своей спальни эта отбитая, и самозабвенно крутит факи, сбросив одеяло и отплясывая победный танец, при котором активно и залипательно вертит попой.
– Сама иди! – рычу я от бессилия, что даже шлепнуть ее по этой самой заднице не могу. Не крушить же стекло.
– И удачи не убиться, когда обратно полезешь! Хотя…Мне плева-а-ать! – выдает Малина и плотно задергивает шторы.
Я в одиночестве остаюсь на чужом балконе. В одних трусах, оттянутых крепким стояком. Посланный какой-то мелкой приживалкой!
Реально, идиот…
От абсурдности ситуации постепенно начинаю угорать так, что, смеясь, чуть вдвое не сгибаюсь.
Пипец, она коза! Цену набивает, да? Мама научила?
Но ничего, еще поймаю ее…
Будит меня звонок матери. С трудом отрываю голову от подушки и даже не пытаюсь разлепить веки, пока слепо шарю рукой в поисках телефона.
Я заснула только под утро, так что от резкой попытки очнуться мутит и подташнивает.
– Малечка, ты уже встала? – ласково интересуется мама.
Слишком уж ласково. Наверно, эта нежность обращена не столько ко мне, сколько к находящемуся где-то поблизости от нее Караеву-старшему.
– Нет, мам, я еще сплю, – сиплю в трубку, падая обратно на подушку.
– Малин, уже десять утра, – мама тут же меняет тон на деловой, – Давай, просыпайся-умывайся и иди к нам в малую столовую, будем завтракать.
– Мам, я без понятия, где в этих хоромах малая столовая, это во-первых, а, во-вторых, я есть не хочу.
– Через полчаса за тобой придет служанка и проводит, – отметает мои возражения мать, выделяя с каким-то особенным тихим восторгом слово "служанка", – Все, колючка моя, вставай.
Вызов обрывается. Беспомощно стону в подушку. За что?!
Первый мой порыв – проигнорировать пожелания родительницы, но, стоит хоть немного прийти в себя после сна, как меня тут же всю охватывает нервное перевозбуждение, которое не давало спать всю ночь.
Перед глазами мелькают картинки вчерашней стычки с Караевым-младшим, а в ушах звучит его низкий насмешливый голос, ставя дыбом волоски.
Какой же он все-таки....Бесит!
Самовлюбленный, ничего сам по себе не стоящий, заносчивый, похотливый придурок!
Он тоже будет за завтраком, да?!
У-у-у, я туда не хочу!
Но, если не пойду, он решит, что я прячусь, так?!
Нет уж, такого удовольствия я этому снобу с эрекцией наперевес не доставлю никогда! Боже, и зачем я только про эту чертову эрекцию опять вспомнила! Щеки предательски жарко вспыхивают, и хочется себя по ним отхлестать.
Просто я раньше никогда… Никогда! Не была в подобной ситуации. Вот, чтобы настолько демонстративно все, не прячась. У меня было два мальчика в школе. Мы целовались и даже немного больше, но… Ни Мирон, ни Коля не выпячивали передо мной так гордо свое возбуждение будто это знамя, добытое в тяжелом бою. Я уж молчу про предложение покупки моих …кхм.. “услуг” .
И ведь он реально поверил, что мне это интересно!
Придурок… Придурок в квадрате!
Встряхнув головой в попытке прогнать навязчивые образы, вскакиваю с кровати и отправляюсь в душ. Ведь уже через полчаса за мной зайдут, чтобы проводить на завтрак.
***
В малой столовой, которая оказывается небольшой светлой комнатой, соединенной проходом с кухней, меня ждут двое – мама и Назар Егорович.
Поняв, что младшего Караева нет, я облегченно выдыхаю и одновременно с этим чувствую смутное, давящее разочарование.
Я уже настроилась, нервы звенили, каждая клеточка наливалась напряжением, а сейчас все это сдувается как спущенный воздушный шарик, оставляя после себя унылый вакуум.
– Доброе утро, – присаживаюсь за стол, заставленный всякой всячиной, которую принято есть на завтрак.
– Доброе, как спалось? – ровно интересуется Назар Егорович. расправляясь с яичницей.
– Хорошо, спасибо.
– Я рад. По поводу сегодняшнего дня. Предлагаю сделать так… – и Назар Егорович обрывает сам себя, не договорив, потому что в столовую внезапно вваливается Эмиль.
Именно вваливается. Заспанный, растрепанный, босой, в белой футболке и серых спортивных штанах, с щетиной и полосатым следом на правой щеке от подушки.
Неопределенно кивнув нам всем разом, он шлепает через столовую на кухню к кофемашине. У меня мгновенно каменеет спина и пересыхает в горле. Я только расслабилась…уже почти выкинула его из головы, и словно шарахнули током.
Нельзя же так! Все у него… через место одно.
– Ты дома ночевал? – удивляется Назар Егорович, отслеживая перемещения сына, – Ты же хотел остаться в городе.
– Планы поменялись, – опершись задницей о столешницу рядом с кофемашиной Эмиль зевает, не особо прикрывая рот, и растирает ладонями помятое лицо.
– Ты бы хоть умылся, – ворчит отец.
– Не знал, что тут… гости, – парирует Караев -младший, смотря на отца в упор.
"Врешь же! Мы же виделись вчера – все ты знал!" – думаю про себя, но, прикусив губу, естественно молчу.
Лишь делаю мысленно заметку, что Эмиль с легкостью может солгать, честно глядя в глаза. Впрочем, я и не сомневалась…
– Я попросил Вику с Малиной остаться, – объясняет Назар Егорович.
– Как мило с твоей стороны, – дергает Эмиль губами в подобие улыбки.
Отец никак не реагирует на яд в его голосе и спокойно продолжает.
– Что ж, это даже хорошо, что ты тут. Присаживайся, – указывает сыну на стул напротив, – И спокойно обсудим ближайшие планы, а то вчера… Не получилось.
– А есть что обсуждать? – хмыкает Эмиль, отпивая кофе.
Смотрит он при этом только на отца, так толком и не взглянув еще ни разу ни на мою маму, ни тем более на меня.
Будто нас не существует. Два пустых места, если не хуже. И от этого мои щеки так и продолжают гореть.
Ночная встреча на балконе настойчиво маячит перед глазами.
И этот контраст между вечером и утром настолько…унизительный!
Словно я вещь, которая пригодна только для определённого времени суток, а не живой человек. Что-то вроде матраса, о котором и не вспоминают днем. Козел… Даже его пошлые намеки мне было бы проще пережить, чем вот этот вот непроницаемый игнор.
– И зачем тебе я? – продолжает тем временем Караев-младший драконить Караева-старшего, – Ты, кажется, уже все решил. Не обсуждая.
– Эмиль, сядь, – коротко рявкает отец.
И сын, помедлив, под тяжелым взглядом Назара Егоровича сдается и опускается на соседний со мной стул.
Когда Эмиль садится рядом, кое-что происходит. А именно он, продолжая смотреть только на отца, широко расставляет ноги и плотно вжимается в мое бедро своим. И я бы даже поверила, что это случайность, но он толкает меня коленом и снова прижимается еще сильнее.
Я вздрагиваю от неожиданности и мощной волны жара, прокатывающейся по всему телу. Кофе застревает в горле, по коже словно стремительно расползается ожог.
С трудом сглотнув, со скрипом отодвигаю стул подальше. Караев -старший мельком бросает на меня недоуменный взгляд и снова концентрируется на сыне, который делает вид, что не понимает, почему я отодвигаюсь от него.
– Кхм, Эмиль…Сегодня Виктория и Малина переедут к нам. Учитывая обстоятельства, не вижу смысла с этим тянуть, – откашлявшись, говорит Назар Егорович спокойным, но безапелляционным тоном.
У Эмиля дергается щека. Взгляд становится острым и блестящим. Будто он невидимыми клинками режет отца.
– Я сейчас поеду с ними, чтобы помочь. Если хочешь, можешь с нами, – продолжает Караев-старший.
– Нет, спасибо, – быстро отрезает Эмиль. Его пальцы до побелевших костяшек впиваются в кружку с кофе, – И какой срок?
– Что? Беременности? Три месяца.
– Почти тринадцать недель, – вклинивается моя мама, – У меня есть запись УЗИ, если хочешь посмотреть. Сказали, будет мальчик… – голос матери становится тише, а затем и вовсе обрывается, потому что Эмиль поворачивает к ней голову и откровенно смотрит как на дуру.
А мне хочется одновременно провалиться под стол от испанского стыда, потому что с предложением посмотреть УЗИ был явный перебор, и в то же время всечь Эмилю, так как мог бы настолько явно свое пренебрежение не демонстрировать.
Она все-таки моя мама. Мне больно наблюдать такое отношение к ней. Неважно, есть для этого основания или нет. Пусть лучше дальше продолжит взглядом отца пилить.
– Свадьба будет в сентябре, – тем же не терпящим возражений тоном сообщает Назар Егорович, – Мы с Викой все обсудили и решили, что не будем делать официальное торжество в Москве. Полетим вдвоем в Доминикану на пару-тройку недель, там нас в посольстве распишут.
– Успеешь развестись к тому времени? Это же следующий месяц, – едко интересуется сын.
– Успею.
– Быстро…Хотя живот поджимает, да? – сжимает челюсти Эмиль, и по его скулам перекатываются желваки.
Назар Егорович мгновенно багровеет и, тяжело смотря исподлобья, грозит пальцем сыну.
– То, что ты сейчас говоришь, как смотришь и как себя ведешь, я спишу на стресс, – рычит глухо, – Но на будущее, сынок. Прекращай. У тебя будет брат. И еще одна сестра. У меня новая жена. Пора начинать смиряться с этим фактом. Он от твоих взбрыкиваний не изменится. Это ясно?
Эмиль молчит, смотря в упор. На несколько мгновений воцаряется гнетущая тишина. И меня так и подмывает просто встать и уйти. Но тело будто деревянное. Да в и принципе не хочется привлекать к себе хоть какое-то внимание. Так и сижу, практически не дыша и чувствуя, как от находящегося совсем рядом Эмиля становится все жарче, будто он постепенно накаляется до неестественной температуры.
– В общем, в сентябре остаешься за старшего, – заключает Назар Егорович, раздраженно проводя ладонью по лицу, – Я же могу на тебя положиться? – вопросительно поднимает брови, – Кстати! Раз уж заговорили про сентябрь. Очень удачно, что вы с Малиной в одном универе. Как смотришь на то, чтобы ее подвозить? Прав у нее пока нет. Николай будет на развозе девочек в гимназию и на секции, нанимать еще одного водителя пока смысла не вижу и…
– Ты издеваешься! Есть же такси! – восклицает Эмиль так искренне и возмущенно, что я на секунду жмурюсь.
– Я правда могу сама, не надо! – вклиниваюсь в их милую беседу.
Но ко мне даже голову никто не поворачивает. Отец упрямо смотрит на сына, который от гнева уже красными пятнами пошел.
– А в чем сложность? – продавливает свое Назар Егорович, – Я не говорю про все время, но если расписание совпадает. Объясни.
– Да ни в чем. Я ей что? Нянька?! Может мне ее еще и на пары за руку водить, и в компанию свою притащить?
– Не утрируй. Завелся, – отмахивается от него отец, – Ладно, это ближе к сентябрю решим. Пока остынь. И кстати, – хмыкает, – Насчет компании я был бы не против. Малине новый круг общения не помешает, почему нет. И ты мог бы оказать ей протекцию в универе. Тебя уже знают, ты заканчиваешь, играешь в команде, а она – только первый курс. Если ты проследишь, чтобы у нее не было проблем, я был бы благодарен, сын.
Эмиль шумно тянет воздух носом, смотря куда-то за спину отцу. Под столом его нога рядом с моей начинает быстро дергаться. Кошусь на него, в ожидании, когда заметит. Через секунду срабатывает. Поворачивает голову и ловит мой взгляд. Карие глаза от злости почти черные, будто неживые.
– Не надо мне ничего, не слушай, – артикулирую ему бесшумно.
– Заступница, на хер иди, – беззвучно выдает он и снова поворачивается к отцу.
– Если это все, я пойду. Мне с Гордеем встретиться надо, – громко сообщает на всю столовую и резко поднимается из-за стола.
– Что так рано? – спрашивает Назар Егорович.
– Тренировка.
– Домой сегодня придешь?
– Не знаю. Позвоню.
– Ты помнишь, что в понедельник в офис? – бросает Караев- старший в спину сыну, когда он уже практически выходит из комнаты.
– Я даже помню, что в воскресенье вечером надо забрать и привезти твоих дочерей.
После завтрака Назар Егорович отвозит нас с мамой в нашу квартиру и оставляет там, а сам уезжает по делам, обещая вернуться через пару часов. К тому моменту как раз уже должны прибыть грузчики, а нанятые помощники все упаковать.
Мама, неестественно оживленная, начинает носиться по квартире, обклеивая все стикерами с пометками и сама собирать все самое ценное.
– Маль, ну что ты ворон считаешь? Через полчаса уже придут упаковывать, комнату свою разбери!
А я, если честно, переступила порог нашего дома и как-то онемела. Не в плане речи. Душой.
Только сейчас до конца осознала, насколько круто меняется моя жизнь за какие-то сутки!
В прошлый раз похожие ощущения я ловила год назад, когда умерла бабушка. Сразу после похорон мама вот точно так же носилась по нашему с бабушкой дому и деятельно размышляла, что продавать, что забирать, а что можно оставить за ненадобностью будущим владельцам – пусть выкидывают сами. Или пользуются. Как захотят.
А у меня даже плакать сил не было тогда. Я не представляла свою новую жизнь рядом с мамой, которую видела в лучшем случае раз в пару месяцев, не хотела уезжать с ней в Москву. Вообще ничего не хотела, кроме как лечь на бабушкину кровать, свернуться калачиком и плакать. Но мама не из тех людей, кто дает такую возможность. Иногда мне кажется, что ей просто страшно остановиться и оглядеться вокруг. Почувствовать, пустить чуть глубже в себя. Она словно та стрекоза, упорно отрицающая, что рано или поздно ее лето может кончиться.
Медленно бреду в свою комнату. Останавливаюсь на пороге, думая с чего бы начать. Мамина квартира так до конца и не стала полностью моей, но я не могу сказать, что мне было здесь плохо. Нормально. Иногда даже очень комфортно и хорошо.
У меня была своя комната, мама потакала моему увлечению музыкой, мы часто заказывали суши вечером, когда она ночевала дома, включали какой-нибудь сериал и болтали обо всем.
Еще я очень много времени была предоставлена сама себе – тайная мечта любого подростка. Но последний учебный год, три репетитора, музыка и желание удачно поступить не давали возможности воспользоваться этой свободой по полной.
В новом классе я не очень прижилась – все-таки я выросла в провинции, да и мама на первом же родительском собрании произвела не очень хорошее впечатление своей яркой, во многом искусственной красотой на большинство родительниц нашего класса. Кто-то оперативно прошерстил ее соцсети. Мгновенно слухи пошли… Не слишком хорошие. Понятно, что они задевали и меня. Популярные девочки воротили нос, некоторые мальчики маслено поглядывали и пытались топорно подкатывать, упоминая при этом мать.
Конечно, до уровня Караева-младшего с его "отсоси за "Биркин"" никто не опустился – Эмиль умудрился пробить дно по моей личной шкале кринжатины. Но сказать, чтобы он так уж сильно меня удивил – нет. Скорее неприятно взбудоражил. И позволил в красках представить мою будущую жизнь бок о бок с ним. Ничего хорошего…
Хотя, если его игнорировать, то, вполне возможно, он очень скоро успокоится и перестанет меня задевать. В классе все произошло именно так.
Звездой коллектива, как в своей прошлой школе, я, конечно, не стала, но уже к Новому году от меня отстали, и я даже обзавелась парочкой друзей – Олей, с которой сидела за одной партой, настоящей классической ботаничкой и от того невероятно интересным человеком, и Юрой, с которым мы случайно пересеклись в музыкальной студии и узнали, что ходим к одному и тому же преподавателю по гитаре, что сразу сблизило нас. А еще все в классе решили, что мы с Юркой встречаемся, и потихоньку полностью перестали меня доставать.
В общем, моя жизнь наладилась, стала понятной и приятной совсем недавно.
И вот опять…!
Кручу гитару в руках, не в силах даже в чехол ее запихнуть. Нет, я так не могу!
Срываюсь с дивана и иду к матери в спальню. Она занята тем, что бережно упаковывает косметику.
– Мам, я хочу остаться тут.
– Нет. Ты же слышала Назара.
Даже голову не поворачивает в мою сторону.
– Мам, он мне никто, с чего я вообще должна его слушать и слышать! Мне девятнадцать через три недели! В чем проблема?! Я сейчас даже не буду предъявлять тебе, что ты меня не предупредила, не сказала ничего про беременность, про свадьбу. Не буду. Ок! Но просто оставьте меня в покое! Я. Не. Хочу. Жить. У. Него!
– Объясни почему, – раздраженно вздыхает мать, наконец переводя на меня взгляд.
– Ты его детей видела? Они нас ненавидят!
– Они привыкнут, это первая реакция. Все нормально.
– Сильно сомневаюсь, – бурчу, покусывая губы.
На языке так и вертится "А еще Эмиль предлагал ему отсосать", но мне почему-то невыносимо стыдно произносить это вслух. Не знаю даже почему, ведь стыдиться бы надо не мне.
– Маль, – мама снова вздыхает и присаживается на кровать. Похлопывает по матрасу рукой, предлагая пристроиться рядом.
Слушаюсь. Сажусь с ней рядом. Она перехватывает мою руку и заглядывает в глаза.
– Малина, давай так договоримся, – начинает мама ласково, – Ты мне дашь этот год. Просто посмотришь как и что, хорошо? Может быть, через время ты сама не захочешь переезжать. А может быть Назар не будет так категорично настроен, чтобы ты не жила одна. Кто знает… Ну что тебе стоит? Только год! Тем более такой важный. У тебя первый курс, мне страшно совсем уж одну тебя оставлять. Без присмотра. Дорогая… – второй рукой убирает мне прядку за ухо, улыбается, – Если будут проблемы, то мы вернемся к этому разговору. Хорошо? А пока… У меня план такой. Квартиру я решила сдавать. Деньги от сдачи пойдут тебе, будут твои личные. Можешь класть на счет, можешь тратить. Разве плохо? Ну… Подумай! И квартира эта все равно остается за тобой. Но ты тоже войди в мое положение. Я не хочу сейчас перечить Назару. Он против, чтобы ты одна жила. Уступи, дочка. Не в сарай в конце концов он тебя везет!
Я молчу. Мама давит. Говорит и говорит… Пока я, мысленно махнув на все рукой, не уступаю ей.
Ок. Год.
***
Только мы заканчиваем разговор, как приходят упаковщики. Начинается суета. Мне казалось, что вещей у нас с мамой немного, тем более что никакую габаритную мебель мы с собой не берем, но все равно в итоге забивается целый грузовик.
Когда едем обратно в особняк Караева, я, вымотанная, вырубаюсь в машине. Спросонья бреду за грузчиками, затаскивающими коробки с моими вещами на второй этаж. В прострации наблюдаю, как Караев- старший распоряжается все занести в комнату, в которой я в прошлый раз ночевала.
Грузчики оставляют коробки, две горничные тут же начинают оперативно их разбирать. Я помогаю, наибольшее внимание уделяя своим инструментам и технике. Мы уже почти все достали из коробок, как в комнату снова заглядывает Назар Егорович.
– Малина, извини, не спросил. Ты точно решила разместиться здесь? Есть ведь спальни побольше… Не тесно будет тебе?
– М, нет… Спасибо. Мне эта нравится, – отзываюсь на автомате, качая головой.
– Ну хорошо, – кивает Караев и прикрывает за собой дверь.
А до меня только через минуту доходит, что у меня была возможность выбрать спальню подальше от Эмиля, а я…
Черт!
Подскакиваю на ноги, решая догнать Назара Егоровича и сказать, что передумала. Но что-то тормозит. И я сама себе объяснить не могу, что именно. Или не хочу.
Медленно опускаюсь обратно на ковер, продолжаю разбирать коробку с книгами.
И в голове вдруг едва уловимым, зудящим фоном так и вертится непрошеный вопрос, придет ли Эмиль ночевать.
Но Эмиль ночевать не пришел.
А я весь вечер в итоге была как натянутая струна в ожидании его внезапного появления и неминуемой новой стычки.
Ужинали мы втроем – я, мама и Назар Егорович. Взрослые болтали друг с другом, обсуждая все подряд – от новостей до ближайших планов, а я молчала, чувствуя, как непроизвольно простреливает напряжением от звуков любых шагов в соседних со столовой комнатах. Так и тянуло уточнить у Назара Егоровича, явится его сын или нет, но не хотелось показывать, насколько мне это важно.
Нет, не из-за того, что я хотела его видеть, а ради собственного спокойствия.
– У тебя же завтра репетиция? Во сколько? Мне надо заехать к косметологу, как раз вместе поедем в город, – предлагает мать, – Пока будешь в студии, я все успею, и отвезу тебя обратно.
– В шесть. Не надо обратно. Я договорилась погулять с Юрой, – рассеянно отзываюсь, – Но если отвезешь туда, будет отлично. А вечером я на такси. Можно же? – со скрытой иронией интересуюсь у Назара Егоровича.
Лично с ним я тот факт, что он отказал мне в отдельном проживании, не обсуждала, но все равно не могу удержаться от тайной шпильки по этому поводу.
– Можно конечно. Кто такой Юра? – Караев с легким интересом выгибает бровь.
– Очень приятный мальчик, – за меня кидается отвечать мама, – Малин одноклассник, хорошо учится, интеллигентный такой. Всегда вежливый. Они вместе ходят на гитару, да, дочка? Он поступил… Куда он поступил? – переводит на меня взгляд, щелкая пальцами в попытке вспомнить.
– В Бауманку, мам.
– Парень твой? – одобрительно хмыкает Назар Егорович.
– Друг, – поджимаю губы.
– Ой, не смущай ее, Назар. На самом деле они такие милые…– смеётся мама довольно, – ходят вместе за ручку, шушукаются, рилсы свои целыми днями снимают.
– Ясно, ну, первое чувство это прекрасно, – кивает Караев, —И я думаю, ты благоразумная девушка, да, Малин?
– В каком именно смысле? – невинно хлопаю глазами.
На самом деле я прекрасно понимаю, что он намекает на предохранение. И меня это бесит. Хочется сказать, что от его сыночка в этом плане исходит гораздо большая опасность, чем от кого-то Юрки.
Назар Егорович не поясняет, лишь с задержкой выразительно смотрит и переключается на мою мать. А я быстро доедаю пасту и удаляюсь в свою комнату.
Хотя мне пока сложно воспринимать ее своей. Небольшая, с нейтральными бежевыми стенами, маленьким санузлом, включающим туалет и душ, и крохотным чуланом-гардеробной. Но все же очень уютная и светлая, особенно из-за достаточно просторного балкона, на котором размещен плетеный журнальный столик и глубокое садовое кресло, обложенное подушками.
Эта комната является последней в левом крыле дома, которое изгибается полукругом. Так что она чуть выступает, а балкон идёт по диагонали к балкону Эмиля. И если отдернуть шторы, то я по касательной вижу его балконную дверь и окно.
С одной стороны меня это раздражает, ведь сама я теперь выходить на балкон не имею никакого желания, а шторы придется все время держать закрытыми. С другой, я вижу черноту в окнах напротив и понимаю, что хозяина комнаты там нет.
Это наконец позволяет расслабиться.
Подключаю гитару и около часа репетирую заданный этюд перед завтрашним занятием. Он достаточно сложный, концовка мне дается через раз, все время сбиваюсь. Еще и усталость, накопленная за сегодняшний день, сказывается. Так что в какой -то момент забиваю на все, решив довести до совершенства этюд завтра днем, принимаю душ и ложусь спать.
В комнате так тихо, когда выключаю свет и накрываюсь тонким одеялом, что, кажется, я слышу, как кружатся пылинки в воздухе. Я не знаю, как тут со звукоизоляцией стен, но то, что в соседней комнате никого нет, улавливаю даже не на слух, а каждой своей клеточкой.
Ощущаю пустоту, будто само присутствие Караева -младшего в радиусе нескольких метров способно запустить химические реакции в моем теле. Не приятные, но будоражащие. Засыпаю с трудом. И кажется, что под самое утро.
***
Аккуратно вывожу толстую стрелку на верхнем веке. Стразы в виде звёздочек рассыпались под бровью. Скулы блестят хайлайтером. Мы с Юркой собираемся пойти на набережную, сегодня наши знакомые делают там флешмоб, так что наряжаюсь сразу для вечера, потому что после занятия по гитаре домой уже не попаду. Черные палаццо, черный топ, открывающий живот, бежевая джинсовая рубашка размера оверсайз, которая мне почти по колено, и любимые кеды. Волосы оставляю распущенными, лишь у лба делаю две тонкие косички, вплетая в них серебряные колечки. Отлично, если волосы будут мешать – уберу в хвост.
Оставшись удовлетворенной своим внешним видом, я, в ожидании, когда за мной зайдет мать, в сотый раз за сегодняшний день беру в руки гитару. Открываю гребаный этюд. Концовка так и плывет – не дается.
Все-таки мама была права, когда отговорила меня от попыток поступления в муз училище. У меня не техничные руки, короткие пальцы и мне не хватает усидчивости. Я все это знаю про себя.
Включив метроном на телефоне, повторяю только концовку. Никак не дается перебор, не в такт. Сбиваюсь и сбиваюсь. Черт! От злости луплю по струнам так, что режущий нестройный звук эхом разлетается по всей комнате. Шумно выдыхаю и делаю опять.
Я так сосредоточена, что не улавливаю момент, когда в мою комнату открывается дверь. Лишь замечаю чью-то фигуру в проеме боковым зрением.
– Мам, я сейчас…– рассеянно бормочу и тут же замираю, так как это не мама.
Это Эмиль. Закрывает за собой дверь и, сложив руки на груди, тяжело и непроницаемо смотрит на меня.
Мои пальцы сами собой нервно пробегают по струнам.
– Что-то забыл? – сглатываю, – Вообще принято стучать…
– Ты так настойчиво просила к тебе зайти своими корявыми переборами, что я подумал, что это будет лишним, – щурится.
– Просила зайти? Я была уверена, что тебя вообще нет! – возмущаюсь.
Эмиль игнорирует и продолжает говорить свое.
– На будущее, будь добра, играй в наушниках, это же электрогитара, да? Значит можно, чтобы без звука. Если конечно не мечтаешь, чтобы я к тебе почаще заходил, – ядовито, – Ну что? Мне принимать это за призывный сигнал?!
– До одиннадцати имею полное право шуметь без всяких сигналов, – пожимаю плечами и, крутанув звук на максимум, резко ударяю по струнам.
Караев кривится от звона в ушах. Он стоит и у меня, но это приятный дискомфорт, учитывая выражение лица это раскомандовавшегося петуха.
– Смешно. Дошутишься до того, что найдешь ее в мусорке, – кивает Эмиль на гитару в моих руках.
– Не посмеешь, – фыркаю.
– Проверим? – хищно скалится, – Могу отнести прямо сейчас. Или ее, или тебя! Кстати…– и его черный взгляд соскальзывает с моего лица вниз и медленно ощупывает фигуру, которую не так-то легко разглядеть в безразмерных шмотках, – У тебя и внешний вид подходящий для черного мешка. А где же милая пастушка- дурочка в цветочном платье? – выгибает бровь.
– Ауф… Считаешь, что я милая? – сладко улыбаюсь.
– Нет, я сразу понял, что ты сучка, но думал – образ постоянный, а не на один вечер ради моего отца.
– Сам ты… – начинаю, но осекаюсь, так как дверь открывается и на пороге показывается мама.
– О, Эмиль, привет, – она смотрит на Караева -младшего удивлённо, – А ты что тут…?
Эмиль ничего не отвечает. Молча засовывает руки в карманы джинсов и выставляет плечи вперед в какой-то очень уж агрессивной позе. Мама, слегка смутившись его показным недружелюбием, переводит взгляд на меня.
– Кхм… Малина, ты готова? Поехали.
– Да, готова, – встаю, откладывая гитару в сторону.
– Отлично, а то я уже опаздываю, – она кидает быстрый взгляд на часы на запястье, – Тебя точно не надо после занятий забирать? У вас с Юрой все в силе, да?
Киваю.
Мама, еще раз покосившись на Эмиля, выходит из комнаты первой. Он идёт за ней, но на самом пороге тормозит и опирается спиной о дверной косяк. И, когда я прохожу мимо, хватает меня за локоть и рывком притягивает к себе.
От неожиданности и теряю равновесие и буквально впечатываюсь в его тело. Я вниз смотрела, боясь, что он мне подножку додумается поставить, а уж никак не начнет хватать практически при моей матери, которая, правда, начала кому-то звонить и уже стремительно удаляется от нас по коридору.
– И кто же такой у нас Юра? – хрипло и тихо интересуется Эмиль, наклонившись к самому моему уху.
– А тебя колышет? – бормочу, смотря прямо перед собой, и чувствуя, как его горячее дыхание влажным облачком оседает на моем виске.
– Это ты для него в грязную альтушку вырядилась? Всегда подстраиваешься под мужиков, которым надо понравиться? – шепчет Эмиль, почти касаясь губами кромки моей ушной раковины.
У меня крупные мурашки волной пробегают по шее – так остро я чувствую это.
Резко отстраняюсь и дергаю локоть в попытке высвободиться, но Эмиль лишь сжимает пальцы крепче. Да что ему надо?! Поворачиваюсь и перехватываю взгляд черных глаз. Пренебрежительный, зло-насмешливый, но какой-то очень горячий.
– Подстраиваюсь, только если они того стоят, – улыбаюсь, вкладывая в голос всю издевку, на какую вообще способна.
Снова резко дергаю рукой. Эмиль наконец отпускает. А локоть все равно ноет, будто там теперь ожог.
– Стоят? То есть все – таки вопрос цены, Малинка, я тогда угадал, – холодно улыбается Караев.
– Да пошел ты, – бросаю, выталкивая его в коридор.
Захлопываю дверь в свою комнату и, демонстративно больше не взглянув на Эмиля, спешу за матерью, думая, что мне бы не помешал замок, чтобы можно было запирать свои вещи, когда ухожу.
Мало ли в них захочет порыться этот придурок. Или действительно выкинет гитару мою. Я тогда его убью.
Завалившись на кровать, я снимаю блокировку с экрана телефона. Время – одиннадцатый час. Детское, чтобы ложиться спать, но достаточно позднее, чтобы задаваться вопросом где шляется моя мелкая грымза- соседка.
Я на хрен не понимаю, меня в этом доме одного это беспокоит?
Навязчивое, горячее раздражение разбухает в груди, лишь усиливая мутный похмельный гул в голове. Чтобы не возвращаться домой ночевать вчера, я поперся с Гордеем и Чижовым в клуб. Идея была дурацкая изначально, но обернулась в итоге полной катастрофой, когда я, пьяный в дым, встретил на танцполе Янку Чемезову, приятельницу из параллельной группы, и в итоге…В итоге чуть не трахнул ее прямо в грязном общественном туалете.
Я не знаю, что на меня нашло. Обычно я не связываюсь с теми, кто тесно вхож в мою жизнь.
А Яна – это прямо эталонный вариант, как напакостить самому себе на ровном месте. Мы с одного потока, из одной компании, Чемезова – капитан болельщиц моей команды по баскетболу, да вообще мы знакомы давно и всегда были только друзьями. Просто…
Просто Яна темненькая, невысокая, ее черты в темноте и неоновых вспышках неуловимо напоминали лицо одной маленькой стервы с дурацким именем… А еще на ней было симпатичное белое платье в мелкий цветочек. Совсем как у… Бл…
Я не понимаю, как в моей пьяной башке настолько все смешалось, потому что я точно видел не совсем Яну, а…
А эта гребаная "сестренка" меня так взбесила тогда на балконе!
Хорошо, что вовремя сообразил, что делаю. И до секса не дошло. Хорошо, но я блин плохо теперь представляю, как смотреть Чемезовой в глаза. Тем более, что в ее взгляде засветилось что-то такое, от чего у меня яйца трусливо скукожились. Будто для нее это не случайность. Будто она ждет… Да, ждет продолжения. И мне было неловко так, что я даже протрезвел.
Была бы это незнакомая девчонка – да плевать, что она там от меня хочет. Но морочить голову Яне – это перебор.
Это все из-за Малины этой гребаной…Сучка…
Я свалил из клуба сразу и на парковке уже звонил Гордею и уговаривал уйти. До обеда отсыпался у него, а потом, хоть немного придя в себя, поехал домой, чтобы принять душ, переодеться и стартануть к матери за сестрами. Понимал, что просто зайти на пять минут не получится, а значит надо выглядеть адекватно и быть готовым выдержать часовую беседу за чаем.
И тут опять наткнулся на эту малохольную.
Она еще и играет. Прямо у меня за стенкой и прямо по моим и без того натянутым нервам. Изощренно так, с баррэ и витиеватыми переборами.
С похмелья и недосыпа мне казалось, что Малина не струны на гитаре, а тикающий нерв у меня в голове дергает.
Пошел ругаться и… подвис от ее нового образа девчонки – альтушки с ближайшей подворотни. Не люблю такое, но Малине странным образом шло. Очень органично сочетаются все эти черные балахоны и смачно накрашенные глаза в блёстках с ее колючками и глубоким, прожигающим кислотой все нутро взглядом. Ванилька? Да там ей даже не пахнет. Только бензин, энергетик и хардкор. Ягодка, которую опрыскали дихлофосом, и можно сдохнуть, просто откусив.
Короче, я проникся. Ей идет.
И наконец-то на мать не похожа.
Хотя это тоже может быть игра. Ради какого-то Юры или как там его....
После стычки с Малиной я поехал за сестрами. Привез их поздно, почти в десять, но " новой сестренки" еще дома не было. В принципе неудивительно с такой матерью, что она шляется с каким-то хмырем по ночам, и никто ей ничего не говорит, но почему это не беспокоит отца?! Какой пример эта кусачая пигалица показывает той же Диане?
С трудом сдерживая раздражение, я поинтересовался у папы, в курсе ли он вообще, кто такой этот Юра. На что отец спокойно выдал, что это ее парень, и Вика уверяет, что беспокоиться не о чем – он очень положительный.
Парень…У сучки- ягодки есть парень.
Еще и положительный… Это вообще как? В плане любит эту стерву где-нибудь положить?!
Интересно, как он выглядит. Что вообще за черт? Нет, мне плевать, пусть гоняет с кем хочет, но…Блин…
Верчу в руках телефон, покусывая щеку изнутри. И сдаюсь.
Открываю соцсети и забиваю в поиске "Малина Янкова". Шансов, что найду ее не так уж и много на самом деле, но я не могу не попробовать.
Везет. Натыкаюсь на ее профиль практически сразу. Он открыт и на нем достаточно много подписчиков. С аватарки на меня смотрит та Малина, которую я встретил сегодня днем в ее комнате, а не та, что была в нашей столовой при первом знакомстве. Дурацкие двойные стрелки, фиолетовые пряди в черных волосах. Нахально подмигивает, улыбаясь и показывая прикушенный кончик языка.
Невольно улыбаюсь в ответ. Позерка.
Быстро пролистываю фотки вниз, ощущая, как все глубже и глубже становится разрыв в моей голове между первым впечатлением, которое она на меня произвела, и, похоже, ее реальностью.
Здесь нет кадров в купальнике, с букетами цветов и дорогими тачками. Вообще нет ничего хоть немного пафосного, чтобы натолкнуло на мысль, что ее образ жизни такой же, как у матери. Нет. Тут гитара, концерты, какие-то тусовки неформальные, парки, велики, уличные коты, учебники и друзья. Размытые фото с претензией на художественность и стихи. Все такое… Я даже не знаю.
Я окончательно сбит с толку. Нет, она меня все так же бесит, как и прежде, но возможно насчет продажности я был немного не прав.
Малину сложно назвать похожей на мать при всем желании. Наоборот они будто из разных миров. Это даже немного странно.
Листаю обратно вверх. И залипаю на последних постах. Потому что они сделаны пару часов назад. Малина с каким-то блондинистым длинноволосым очкариком, обнявшись, смеется в камеру, потом фото набережной в вечерних огнях, еще большая компания – все с гитарами, прыгают, зависая в воздухе, орут. Опять этот очкарик. Целует Малину в щеку, а она жмурится от удовольствия.
Меня передергивает. Цепко всматриваюсь в этого несчастного. Какой-то прыщавый урод! Но, согласен, что с таким дрыщом ей действительно бояться нечего – не удивлюсь, если у него еще в принципе не встает. Внутри что-то злое скребет. Неприятное. Снова листаю фото вниз в поисках этого Юрика. Парень, бл…
И улавливаю звук шагов в коридоре. Затем приглушенный хлопок закрывающейся соседней двери.
Ты смотри ка, пришла.
Листаю соцсеть "сестренки" дальше, но концентрация резко падает, потому что весь обращаюсь в слух. К сожалению стены у нас не настолько тонкие, чтобы я мог расслышать все, что она делает в комнате. До меня не доносится ни звука. Но я ведь точно знаю, что колючка там. Нализалась со своим дохлым Юриком и явилась в двенадцатом часу.
Поддавшись порыву, я поднимаюсь с кровати и выхожу на балкон. Свет в комнате Малины горит, но окна плотно зашторены. Из приоткрытой балконной двери доносятся звуки какого-то включенного фильма.
Щелкаю зажигалкой и раскуриваю, гипнотизируя взглядом эту самую балконную дверь. Ну, ягодка, покажись… Поболтаем.
Но сигарета уже тлеет до фильтра, а моя соседка так и не показывается. Не придумав ничего лучше, нахожу мелкий камешек и пуляю в стекло. Дзынь. Жду пару секунд и кидаю второй. За шторами появляется тень, а затем сквозь щель между ними показывается тонкая рука и рывком захлопывает балконную дверь.
Ясно. Болтать не будем. А жаль.
Размазываю по пепельнице окурок и ухожу к себе.
Три недели спустя.
Стоя перед зеркалом в гардеробной, я в последний раз окидываю себя долгим придирчивым взглядом. В целом остаюсь удовлетворенной – распущенные волосы, сдержанный макияж, делающий акцент только на глазах, блузка с забавным кружевным воротником, серый дырявый свитшот и коротенькая плиссированная юбка сильно выше колен, на которых заканчиваются черные тонкие гольфы. Чувствую себя школьницей из аниме – и это мультяшное ощущение хоть чуть-чуть спасает от излишней тревожности.
Сегодня первое сентября, а значит мой первый день как студентки первого курса в моем университете.
Я жутко волнуюсь.
Ведь возможно именно этот день определит мою дальнейшую жизнь на ближайшие шесть лет. Я легко переживу, если не стану всеобщей любимицей – я в этом не нуждаюсь. Но все же хочется встретить хоть парочку людей, близких себе по духу. Друзей…
Дробно выдыхаю, подмигнув своему отражению, и выхожу из комнаты. В универ меня обещала отвезти мама – она ждет в столовой. Сейчас время совместного завтрака, который я, тщательно наряжаясь, уже практически пропустила.
Вообще, честно сказать, меня невероятно бесят все эти совместные завтраки и ужины, но Назар Егорович – не тот человек, с которым отважишься спорить по поводу заведенных им порядков. Если только это не вопрос жизни и смерти для тебя.
В остальном же прошедшие три недели в доме Караевых пролетели, как бы невероятно это не звучало, далеко не так уж ужасно, как я представляла, когда мы сюда переезжали.
Назар Егорович при более близком знакомстве оказался гораздо менее суровым человеком, чем я решила сначала. У него было несколько пунктов, выполнения которых он требовал неукоснительно (в них как раз входили общие трапезы), в остальном же Караев -старший всегда был готов выслушать и, если доводы его устраивали, уступить.
Да и с его дочерьми мы потихоньку начали находить общий язык. Мою мать они по-прежнему демонстративно ненавидели и чурались, особенно старшая, Диана, но на меня это, слава Богу, не сильно распространялось.
Сначала я начала общаться с Лилей, младшей. Это вышло случайно. Как-то я увидела, как она разучивает пьесу, играя на том самом безобразно дорогом рояле в гостиной. У Лили не получалось, и она чуть не плакала, зло и невпопад лупя по клавишам. Ее состояние было мне настолько знакомым, что сочувствие мгновенно перевесило все остальное, и я решила к ней подойти.
– Привет, – я улыбнулась, опираясь на рояль, – Вообще классно у тебя выходит… Сколько лет занимаешься?
– Не подлизывайся, уходи, – буркнула Лиля, посмотрев на меня исподлобья затравленным волчонком.
– Я и не думала подлизываться.
– Ну да, – с сарказмом хмыкнула девчонка, очень напомнив в этот момент ее брата.
– Да, и у тебя этот момент не получается, потому что ты пальцы не так ставишь, – я кивнула на ее руку.
– Все правильно я ставлю!
– Нет, здесь вот так надо, – я наклонилась к ней и показала переход, – Так, где кусок? – сощурилась, смотря в ноты, – А вот, вижу…
И закончила отрывок.
Лиля, поджав губы, уставилась на клавиши, будто не желая смотреть мне в глаза. Помолчала секунду.
– А ты что? Тоже ходишь в музыкалку? – все-таки скосила на меня настороженный взгляд.
– Ходила. Уже закончила, тоже по классу фортепиано. Сейчас гитарой занимаюсь, но это так. Для себя. А раньше даже мечтала в училище поступить.
– Правда? – Лиля тут же восторженно округлила глаза, и я невольно засмотрелась на ее детское, очень красивое лицо.
Она была как картинка, будто ненастоящая. И на брата похожа сильно. Тьфу, ну почему опять в голову влез он?! Тряхнула волосами, прогоняя из мыслей непрошенного самовлюбленного придурка.
– Да, но меня мама отговорила, – вздохнула вслух, – Впрочем, я не жалею. До настоящего профи я бы, и правда, не дотянула, данные не те, таланта особого нет, а просто работать потом в музыкальной школе…– и я демонстративно передернула плечами, а Лиля рассмеялась.
– А вот моя мама училась в консерватории, это ее рояль, – призналась девочка, – Она очень талантливая, – с жаром, – Правда, не закончила, потому что потом она встретила папу, и сразу родился Эмиль, и…в общем… – Лиля нахмурилась и замолкла, мрачнея на глазах. Рассеянно нажала на несколько клавиш, – Обычно я с ней делала домашку, – вздохнула совсем тихо и очень тоскливо.
– А хочешь, я помогу? Мне конечно до твоей мамы явно далеко, но…– я развела руками.
Лиля задумчиво уставилась на меня, покусывая нижнюю губу, а потом медленно улыбнулась.
– Давай.
И я присела к ней. Нет, я не сделала это специально. Мне действительно было интересно с Лилей, и я искренне хотела ей помочь. Да и все в доме отнеслись к нашим совместным занятиям очень благосклонно. Даже Диана, которая первые дни игнорировала меня, быстро начала оттаивать и перестала смотреть холодно и зло. А иногда стала даже заговаривать.
Все, кроме Эмиля.
Когда он в первый раз увидел меня за роялем вместе с Лилей, он натурально побледнел, а губы превратились в тонкую злую нитку.
– Кто тебе разрешил? – выдал таким тоном, будто я не на клавиши нажимаю, а громлю инструмент топором.
Я даже растерялась, уставившись на Караева-младшего в ответ, и за меня ответила Лиля.
– Маля мне помогает с менуэтом, который на лето задали. Она ходила в музыкальную школу, представляешь?
– Представляю, – отозвался Эмиль, продолжая смотреть только на меня, тяжело и враждебно, – Это рояль моей матери, аккуратней, – глухо добавил и ушел.
А у меня еще долго было ощущение, что кожа липкая и холодная, будто меня с головы до ног оплевали. И обидно до слез. Не могла точно выразить, что именно меня тогда так задело. Наверно чувство, что ему противен сам факт, что я прикасаюсь к этому несчастному роялю. Словно я недостойна и чем-то заражена.
Вообще хорошо, что все эти три недели мы очень редко сталкивались с младшим Караевым и еще меньше общались, несмотря на то, что пять из семи дней в неделю ночевали через стенку.
По будням Эмиль целыми днями пропадал в фирме отца, проходя там летнюю стажировку, или на тренировках. А в пятницу он неизменно забирал девчонок и отвозил их на выходные к их матери, и оставался в городе до вечера воскресенья. Так что все наши встречи ограничивались случайными стычками в коридоре, вызывающими у меня неизменную удушливую неловкость, и совместными завтраками и ужинами по будням, во время которых я по большей части молчала, а Эмиль, сидя ровно напротив, делал вид, что способен сквозь меня разглядеть декоративную штукатурку, покрывающую стену.
В этом ужасно признаваться, но его внезапное холодное равнодушие меня задевало. Даже почти ранило.
И сбивало с толку.
Я невольно все время думала, с чем именно оно связано? Ведь в первый же вечер он, чуть не убившись, перелез на мой балкон со своими дурацкими пошлыми предложениями. Потом кидал камешки в мое окно, словно какой-то хулиган -подросток. И… Все.
Обиделся, что я тогда не вышла на балкон? Пф-ф-ф…
Ну и ладно, мне же лучше… Да?!
Именно это я повторяла себе мысленно снова и снова за каждым гребаным совместным завтраком и ужином, украдкой разглядывая Эмиля, сидевшего напротив. И кусок застревал в горле от внутреннего горячего напряжения, а воздух сразу становился таким плотным и тягучим, что нормально и не вздохнуть.
Я не могла это контролировать. Эти эмоции к Караеву-младшему просто были и все. Оставалось лишь надеяться, что это скоро пройдет и разум победит неуместные гормональные всплески. И что я достаточно хорошо умею скрывать свои дурацкие реакции на него.
***
В малой столовой суматоха и непривычный для этого дома гам. Ведь первое сентября сегодня не только у меня, но и у девчонок.
Светлана, няня, то и дело поправляет Лиле завитые кудри, одновременно уговаривая доесть хлопья с молоком.
Диана запальчиво спорит о длине своей гимназисткой юбки с отцом.
Моя мама со страдальческим видом растирает бледное лицо. Она всегда была чувствительна к излишнему шуму и мучилась мигренями. С беременностью проблемы с головной болью только усугубились, особенно из-за того, что никаких сильнодействующих лекарств ей сейчас принимать нельзя.
Эмиль же, растекшись по стулу в вызывающе вальяжной позе, топит взгляд в своем телефоне, будто не замечая, что еще кто-то вошел.
– Доброе утро! – громко обозначаю себя, проходя в столовую.
Со мной здороваются все кроме Эмиля, который, наконец оторвавшись от экрана мобильника, лишь мажет нечитаемым взглядом по моей короткой плиссированной юбке и тормозит на коленках, наполовину прикрытых гольфами. И по его каменному лицу совершенно непонятно, что он при этом думает. Может вообще считает, что я как клоун.
Но мне плевать… Да? Да.
Одергиваю юбку и сажусь за стол. Беру с общего блюда пару блинчиков.
– Малина, вам сделать кофе? – предлагает Светлана.
Это вообще не ее обязанность, но я уже знаю, что ей так проще – что-то делать, а не просто стоять позади Лили и ждать, когда та доест.
– Спасибо, – благодарно улыбаюсь женщине.
– Вот, пап! Ты видел?! У Мали юбка такой же длины! – возмущенно тычет в меня пальцем Диана, – Почему ты ей ничего не говоришь?!
А у Назара Егоровича уже, кажется, сейчас пар из ушей пойдет.
– У Мали так и задумано, а ты свою подшила! Сама! Это же форма! Ты в гимназию собралась или на панель?!
Я молча ем, благоразумно не встревая, как и все остальные. Да, Диана увлекается шитьем и даже дизайнерские вещи из своего гардероба умудряется переделывать. Очень необычное хобби для девушки тринадцати лет. И надо сказать, у нее отлично получается. Она мечтает стать модельером, и думаю, что все шансы у нее есть.
– Вот что сразу панель?! – вспыхивает Диана мгновенно, подскакивая на стуле, – Вот всегда ты так! Чуть что, так сразу панель! – голос ее начинает дрожать, – Какая панель, если я без твоего разрешения даже на соседнюю улицу пойти не могу! Все девочки гуляют сами! А я…! – и всхлипнув, выбегает из столовой.
– Диана, стой! – хлопает старший Караев по столу.
Расстроенно шумно выдыхает, глядя дочери вслед.
– Назар Егорович, можно я? – предлагает Светлана.
– Да, Свет, сходи за ней, будь добра, – соглашается Караев.
– И… Назар Егорович, давайте уж юбку оставим? Она старалась, клинья перешивала, – мягко предлагает няня.
–Да черт уж с ней, с юбкой, – отмахивается Назар Егорович хмуро, – Нам уже ехать пора!
Светлана, кивнув, что все поняла, уходит.
– Мам, ты как себя чувствуешь? – обращаюсь я к матери, наблюдая как подрагивает ее рука, когда она подносит цветной бокал с водой к губам, – Все хорошо?
– Да что -то голова… Погода меняется может, – глухо вздыхает мама, жмурясь и массируя висок, – С самого утра мучаюсь.
– Так может не надо тогда тебе ехать со мной в универ? – с сомнением смотрю на нее, – Я на такси спокойно доберусь. А ты лучше полежи.
– Все в порядке, не настолько все плохо. Я отвезу, – возражает мама чисто из-за своего упрямства, вечно посещающего ее очень не вовремя.
– Нет, Вик, и правда, у тебя даже испарина на висках, – хмурится Назар Егорович, приглядываясь, – Оставайся лучше дома. А Малина…– Караев-старший переводит на меня задумчивый взгляд, прикидывая в уме варианты.
И я мгновенно тонко и тревожно звеню внутри, потому что самый очевидный из этих вариантов одновременно и самый напрягающий для меня. Ведь…
– Да я отвезу, – не отрывая взгляда от экрана своего телефона, сам предлагает Эмиль, опередив отца.
Эмиль подгоняет свой серо-синий, блестящий будто только что из салона, мустанг к центральному входу отцовского дома.
Я, стоя на крыльце, с тревожным трепетом смотрю на хищную, вытянутую морду автомобиля, прежде чем подойти и сесть на переднее пассажирское. Я без понятия, как Эмиль водит, но в моем понимании на таких машинах просто невозможно плестись со скоростью 60 км/ч. Сколько там под капотом коней? Пятьсот?!
Вообще-то я ни разу не экстримал. Да и степень доверия к этому водителю у меня минимальная…Даже коленки начинают подгибаться из-за предстоящей поездки.
Караев -младший нетерпеливо давит на клаксон, а затем, перегнувшись с водительского сидения, распахивает мне дверь, поторапливая.
Обреченно вздохнув, я крепче вцепляюсь пальцами в лямку рюкзака и бреду к тачке. Неуклюже залезаю внутрь из-за низкой посадки. Юбка задирается чуть ли не до трусов, и я торопливо ее поправляю, краснея как помидор. А затем и вовсе скрываю ноги, положив на колени рюкзак. Вся моя возня занимает не больше пары секунд, но оголенную часть бедер выше гольф все равно жжет от липкого взгляда "братца".
Будто я специально юбку перед ним задрала… И он сделал себе очередную пометку на этот счет.
Это неприятно все. Очень. И неловко.
Откашливаюсь, стараясь убрать из горла сухой ком, а из головы смущающие мысли. Эмиль заметно сглатывает, отворачиваясь, и будто недовольно поджимает губы. Заводит тачку. Сидим в гробовом молчании. Даже музыка не играет.
– Ты же не гоняешь с пассажирами, да? – не сдержавшись, интересуюсь у Караева, когда защелкиваю свой ремень безопасности, а он заводит машину.
У Эмиля на это дергается уголок губ, обозначая кривую улыбку. Ответом же мне служит показательный рев мощного мотора и пробуксовка колес на старте.
Непроизвольно вздрагиваю и глубже впечатываюсь спиной в кожаное сидение, в котором почти лежу. Низкая посадка спортивной машины не оставляет другого выбора. Мученически прикрываю глаза – лучше бы я поехала на электросамокате…
– Боишься, “сестренка”? – интересуется Эмиль насмешливо и, мне кажется, что с нотками пренебрежения.
И резко тормозит у не успевших полностью открыться ворот так, что меня кидает вперед. Придурок!
Вернувшись в нормальное положение, зло прожигаю глазами его раздражающе идеальный профиль.
– Хм-м… Дай подумать… Наверно нет, – отзываюсь нараспев, – Ведь ты слишком себя любишь, чтобы попытаться убиться. А такая машина нужна чисто для понтов, да?
– Догадывался, что ты мыслишь шаблонно, но чтобы настолько, – издевательски тянет мне в тон.
Хмыкнув, отворачиваюсь к окну, не желая пререкаться ни о чем всю дорогу. Еще и сердце так странно, заполошно стучит, что я плохо собственные мысли слышу и вряд ли блесну остроумием. До универа не так уж и далеко. Молча дотерплю…
Внимание перетекает на обстановку в салоне. Запахи, ощущения, чужое навязчиво обволакивающее тепло…
Вдыхаю глубже украдкой. Дуб, можжевельник и разогретая кожа. Мужское такое, что немеет челюсть и немного кружится голова.
Мне непривычно и странно. Эмиль вроде бы не намного старше, но у меня полное ощущение, что я именно с мужчиной сейчас еду, близко, наедине, а не с очередным знакомым парнем.
– С чего ты решила, что я слишком себя люблю? – интересуется вдруг Караев, плавно выруливая на шоссе. После того, как он чуть не впечатал меня лбом в лобовое, тормознув у ворот, он ведет машину на удивление комфортно и спокойно, – Просто ляпнула или есть аргументы?
Я на секунду теряюсь, не зная, что ответить. Ведь аргумент у меня есть, и очень существенный – тот вечер, когда он сиганул ко мне на балкон и предложил сумку за минет. Такое мог вытворить только конченый самовлюблённый придурок, уверенный, что все вокруг ниже и хуже него. Да, я могла бы это сказать, но… Но напоминать не хочется.
Слишком пошло. И интимно. И щеки мои душно вспыхивают, стоит только вновь подумать об этом. Легче сделать вид, что ничего не было.
– Хочешь сказать, я ошибаюсь? – выкручиваюсь, отвечая вопросом на вопрос.
Эмиль чешет зубы языком, смотря на дорогу, а не на меня. Будто реально задумывается.
– Иногда мне хочется, чтобы ты была права. Многое бы стало проще… Наверно… – отвечает как-то непонятно.
– Ты о чем? – уточняю, хмурясь.
Но Эмиль так щурится молча, что я понимаю, что он не ответит, и тема закрыта.
Впрочем, он может быть и выдал бы что-то еще через несколько безмолвных минут, но у меня оживает телефон. На экране высвечивается лаконичное "Юра".
Непроизвольно начинаю улыбаться еще до того, как принимаю вызов и прикладываю мобильник к уху. У Юрки линейка должна была начаться раньше на целый час, и он по-любому звонит поделиться впечатлениями.
– Приветик, ну как?! – весело интересуюсь, правда при этом левую половину лица так странно стягивает, что я даже улыбаюсь криво.
Кошусь на Эмиля и мгновенно тухну от того, как тяжело он поглядывает на меня. Будто я делаю что-то жутко неприличное сейчас.
Что? В его машине нельзя разговаривать по телефону?!
Вопросительно выгибаю брови, ловя взгляд “братца” – он, скрипнув зубами, отворачивается. Но настроение мое все равно сразу скатывается на несколько пунктов ниже. Говорю тише и прикручиваю динамик. Мне теперь неловко болтать рядом с ним.
А Юрка захлебывается впечатлениями, рассказывая что-то про группу и про то, что уже успел сходить в профком и куда-то там вписаться. Слушаю фоном, словно в тумане. Остро чувствую, что прислушиваюсь к словам моего друга в машине не только я…
– Юр..кхм…не могу сейчас говорить. Да и я еще даже не на месте… Давай потом? – сдаюсь.
– Вы с мамой еще не доехали? Точно, у тебя же позже, – говорит Юра громко, а Эмиль рядом цокает языком, щурясь.
– Да, едем пока…– сообщаю Юре рассеянно, снова косясь на Эмиля, – Ну, все, целую. Я наберу.
– Давай, Малек! Люблю – прелюблю тебя! Удачи! – орет Юра в трубку и отключается.
– Малек, – тут же выплевывает Эмиль ядовито, копируя Юркины интонации, и резко стартует на светофоре, со злым ехидством интересуясь, – А что ж ты ему не сказала, что не с мамочкой едешь? Боишься, что мальчик твой дохленький приревнует, да?
– Что?! Он не…– я запальчиво начинаю было возражать, что Юра никакой мне не парень. Но, когда до меня доходит смысл каждого выплюнутого Эмилем слова, обрываю саму себя и концентрируюсь на другом, – С чего ты вообще взял, что он дохлый?! Он нормальный!
– Ну… Если для тебя нормально давать парню свои джинсы погонять, потому что у вас один размер, то да, – фыркает Эмиль, дернув бровью.
– Да ты вообще его никогда не видел!
И мне достается быстрый надменный взгляд, поймав который я замираю.
Догадка взрывается в голове и жаркой вспышкой разгоняет кровь еще до того момента, как я полностью осознаю ее смысл.
– Или… Стоп, ты что? Сталкерил за мной?! – взвиваюсь до высокой пронзительной ноты. Этот факт кажется настолько невероятным и не влезающим в мою картину мира, что челюсть отвисает, а глаза распахиваются на максимум.
– Пф-ф-ф…– у Эмиля будто тень проходит по лицу, и он, прежде чем нормально ответить, нервно дергано хмурится, что только убеждает меня в том, что я в попала в точку! – Нормально ты о себе возомнила, Малек. На хрена мне это надо?! – косится как на мусорный пакет, который забыл выкинуть, – Так, залез раз…Ты, в конце концов, живешь через стенку и подлизываешься к моим сестрам. Я должен был хоть примерно представлять… – заканчивает, бурча себе под нос и демонстративно смотря только на дорогу.
А кончики ушей бордовым горят словно сигнальные огни. Челюсти сжаты. И внутри меня словно прожигает все кислотой от ощущения, что он врет… Врет сейчас! Он следит за мной.
И я не понимаю, что именно чувствую по этому поводу. Но что-то очень сильное. Меня буквально разрывает.
– И что? Представил? – ядовито интересуюсь, – Как мне? Можно общаться с твоими сестрами?
У Эмиля кадык прокатывается по шее, прежде чем он отвечает.
– Пока можно, – глухо отрезает он и, выдержав паузу, зло выдает, будто не удержавшись, – А твой парень – задрот. До сих пор сложить не могу, как ты умудряешься посвящать ему такую ванильную пошлятину. Может у тебя второй есть, м? Тайный? – снова вскользь режет меня взглядом.
– К- какую еще пошлятину?! – бормочу, заранее краснея до корней волос.
Потому что… Боже, не может быть, чтобы он слышал…Я же всегда пою, когда его нет. Или… Не всегда?
– Ну как же… Как там…– скалится Эмиль, наоборот входя в веселый раж, пока я тут обтекаю, вжимаясь в пассажирское сидение.
И…черт… Начинает петь.
Фальшиво, не поставленным басом, но зато не путая слова.
Вдох на двоих, Тепло твоих губ. Я ничего не слышу. Только касание Жадное рук И улетаю все выше. (Стихи Валентины)
О, нет…У меня вся кровь отливает от конечностей, делая их влажными и холодными, и больно пульсирует где-то за ребрами.
Это только мое, я не хотела, чтобы кто-то слышал! Уж точно не он!
Я так мечтаю… Я же могу помечтать!
Глаза жжет слезами беспомощной обиды от того, что Эмиль, оказывается, в какой-то раз ночевал дома, когда я подбирала мотив под свои стихи, уверенная, что совершенно одна.
Есть вещи, которые очень личные. Я хочу сама выбирать, кому их показывать, а кому нет. Он еще и с таким пренебрежением об этом говорит. Будто ему противно. Ранит.
– Ты подслушивал, – сиплю, растирая горло, которое будто тонким стальным обручем сдавило.
– Нет. Я пытался заснуть, а ты мяукала за стенкой, будто на улице март, – насмешливо отбивает Эмиль.
– Мог бы меня остановить, если так не нравилось.
На это, поджав губы, молчит.
Скажи он сейчас, что хотя бы было не так уж плохо, и я бы может даже примирилась как-то с этой ситуацией.
Но Эмиль молчит, добавляя ко всему прочему мне еще и неуверенности в своем робком творчестве, и стыд…Мне становится так плохо, что видеть его не могу. Отворачиваюсь к окну, прижимаясь поближе к двери.
– Следишь за мной, подслушиваешь, высмеиваешь. Да пошел ты, придурок, – тихо, обреченно бормочу.
– Тебя послушать, так я целыми днями только о тебе и думаю, – с сарказмом.
– Отлично. Вот и не думай. И вообще никогда даже близко не подходи.
– Ахах. Ок, – смеется. Смешно ему. Даже будто бы с облегчением.
Никак не реагирую. В повисшей муторной тишине лезу во все свои соцсети и наглухо закрываю страницы. Эмиль скашивает взгляд на экран моего телефона и никак не комментирует. Лишь в салоне словно становится жарче от того, как часто и зло он начинает дышать. Конечно, отбирают у него игрушку для троллинга. Наверно же так весело было меня обсмеивать. Еще и может и друзьям посылал менее удачные фотки. Не удивлюсь.
Эмиль включает электронную музыку, когда откладываю телефон, все сделав. Какое-то жесткое техно бьет по ушам из колонок. Мне не нравится, но я молчу. Я вообще ему больше слова не скажу. Пошел он.
Наконец подъезжаем к универу, но я уже не хочу никакого первого сентября. Вместо этого мечтаю быстрее вернуться в особняк Караевых и перетащить свою вещи в другую комнату. Самую дальнюю.
Я не успеваю заглушить двигатель, как Малина уже рывком открывает дверь и пулей вылетает из машины. Закрывает смачно, с грохотом.
Эй, это тебе не пыжик твоего недоноска!
Выждав секунду, с чувством давлю на клаксон, смотря на не успевшую далеко убежать "сестренку".
От силы звуковой волны у ягодки даже юбчонка подлетает до самой задницы. Или это от того, что Янкова, испугавшись, подпрыгнула на добрый метр. Злорадно улыбаюсь, наблюдая, как Малина передергивает плечами, приходя в себя и, не оборачиваясь, демонстрирует мне средний палец. Ядовитый Малек…
Внутри кипит и стягивает. И ведь я даже толком объяснить себе не могу отчего. Просто будто передоз получил от нее за эту несчастную поездку.
Знал же, что плохая была идея.
Мне и без того от "сестренки" деться некуда. Не сплю нормально уже месяц почти. Потому что знаю, что она там.
За стенкой.
Слишком близко. И бесконечно далеко.
Ядовитая девочка, которая шарахается на другую сторону коридора, стоит случайно столкнуться. Которая замолкает, как только я вхожу в комнату, хотя до этого мило болтала с одной из моих сестер. Которая смотрит исподлобья затравленным волчонком, когда мы сидим напротив друг друга в столовой. При этом почти не ест, будто ей кусок в горло не лезет. Мне кажется, она даже похудела за то время, пока живет у нас – спали детские щечки, делавшие ее лицо более наивным на вид.
Да, я замечаю каждую гребаную мелочь и мне стоит огромных трудов не спалиться. Стоило. До сегодняшнего утра…
А теперь вот "сестренка" почти в курсе, что я лезу на ее страницу как долбаный наркоман каждый час.
Лезу, потому что там вижу ее совсем другой. Не такой, как в нашем доме. Вижу смешливой, мечтательной, юной, дерзкой, музыкальной, лиричной. Не пустой.
И меня этот контраст затягивает как топь. Наверно тоже чувствовала Алиса, заглядывая в бездонную кроличью нору.
Ты подглядываешь, ловя намеки. Урывками. И тебя тянет смотреть еще и еще. Это уже какая-то фигня нездоровая, я понимаю. Но сам остановиться не могу. Хотя очень стараюсь.
Была даже идея поговорить отцом и съехать. Но… Но мазохизм победил и в итоге я даже об этом не заикнулся. Ведь тогда я больше не смогу прислушиваться к тому, что творится за стенкой.
Я бы давно полез к Мальку и снял муторное напряжение простым, проверенным способом. Но она так любит этого своего Юрика… Бл…
Меня блевать уже тянет от их совместных тупых видосов и фоток. А какие она ему пишет стихи…! У меня волосы на загривке дыбом от мурашек встали, когда она, думая, что меня нет, тихо напевала за стенкой. И текст точно ее. Я потом погуглил слова, нигде в интернете их нет.
Это было красиво. Очень. Малек талантливая.
Красиво и удушающе неприятно, потому что пела же наверно про Юрика своего.
Вообще такие они прямо… Сладенькие. Договаривают друг за друга предложения, помнят, кто что любит пожрать и в какой позе поспать. Спасибо, что хоть не целуются на камеру. Вечно у них какие-то пранки, челленджи, флешмобы. Общая тусовка таких же улетевших с виду малолеток. Я так понял, что из музыкальной студии их. Ни алкоголя, ни дури, ни намека на секс. Играют на гитарах перед прохожими, гоняют на великах по всему Подмосковью, танцы какие-то в метро и в электричках устраивают. Детский сад. Бесит. Она меня бесит.
Но подглядывать за ней болезненно интересно.
Вот только теперь не подглядеть.
Проверяю соцсети. Все заблочила. Все. Потряхивает. Сучка Малек…
Да и плевать на нее. Супер. Это к лучшему. Наконец избавлюсь от этого наваждения…да?
Малек. Хмыкаю про себя. Ей идет…
Рассеянный взгляд застывает на входе в главный корпус, в который широким потоком стекаются студенты. Малины уже давно и след простыл, а все сижу в машине и смотрю в точку, где в последний раз видел ее. Как дебил.
– Эй!
Стук в стекло заставляет вздрогнуть. Поворачиваю голову. Ванька Чижов. Улыбается.
– Здоров, уснул что ли?!
– Да так…Лень… – бормочу неопределённо, наконец вылезая из машины.
Жмем друг другу руки и идем внутрь, попутно махая знакомым. Сейчас в актовом зале должна быть торжественная часть по случаю начала учебы. Но на хер, на нее решаем не идти, а сразу бредем к аудитории, где будет первая лекция.
Здесь уже со скучающим видом на низком подоконнике сидит Гордей Шолохов, мой лучший друг. Рядом с ним Богдан Фоменко, Леська, девушка Богдана, и… Я невольно замедляю шаг, чувствуя легкую, но достаточно неприятную неловкость… Янка Чемезова.
Мы с ней ещё не виделись с того вечера в клубе, когда я пьяный полез к ней. Надеюсь, за три недели она уже все забыла.
Я вот совершенно про нее забыл, пока сейчас не встретился.
С Ванькой подходим к ребятам. Пожимаю руку сначала Богдану, потом Гордею, одновременно пихая его в плечо, чтобы дал сесть рядом с ним на подоконнике. Фыркнув, Шолох двигается, высвобождая место.
– Здорово, как жизнь? – спрашивает. Он только вчера прилетел с океана, и последние пару недель мы не виделись.
– Так себе, – бормочу, чувствуя, как Янка прожигает мой профиль выжидающим взглядом.
Очевидно, что ловит момент, когда повернусь и посмотрю на нее.
И мне хочется стечь с подоконника и прикинуться трупом. Не люблю вот эту вот всю херню.
Но выбор не большой, а точнее никакой.
Так что, сжав зубы, кидаю рассеянный в пространстве взгляд на девчонок. Сразу на обеих. Может до Чемезовой так быстрее дойдет, что не стоит на меня в упор пялиться и чего-то ждать. А судя по тому, как она глазами пытается проделать дырку в моем виске, она именно ждет.
– Привет, – бросаю ровно.
– Привет, – улыбается Леська, прижимаясь к Богдану.
Яна краснеет, глаза флиртом горят.
– Привет, ты в последнее время совсем пропал…– покусывая губу, Чемезова пытается вовлечь меня в беседу. Делает шаг в мою сторону. Мгновенно напрягаюсь, наблюдая, – Мы на прошлых выходных на квадриках гоняли, я думала, ты приедешь…Ты же в чате писал, что сможешь.
– В итоге к матери мотался, никак, – отрезаю как могу вежливо и отворачиваюсь к Гордею.
Я, блин, не знаю как еще при всех объяснять ей, что не будет у нас ничего. Боковым зрением улавливаю, как Янка застывает и обиженно хмурится. Остальные переглядываются. Замечают. В воздухе повисает неловкость, от которой, как обычно, избавляет Ванька Чижов, не чувствительный к таким тонким материям.
– А меня тебе, что? Мало было? – искренне возмущается он и с размаху кладет свою ручищу на хрупкие Янкины плечи, так что та чуть не сгибается пополам, – Я ее катал, значит, целый день, за штопором чуть ли не в соседнюю деревню потом еще бегал! – начинает перечислять свои рыцарские подвиги, имитируя удушающий.
– Блин, Ваня, медведь! Отстань! – сипит Яна, пытаясь вырваться, но куда там.
Леська с Богданом ржут и начинают подначивать. Я выдыхаю, зная, что они легко так провозятся до самой пары, а значит Чемезовой в ближайшие минут двадцать будет не до меня. А потом… Я думаю, она все поняла.
– Как дома? – пользуясь тем, что остальные отвлеченны, тихо спрашивает Гордей.
Пожимаю плечами, ощущая острый приступ желания закурить от одного слова "дом".
– Терпимо, – почти беззвучно отвечаю, наблюдая за шутливой перепалкой Вани и Яны, – Пару дней назад мировую подписали. На следующей неделе все. Официальный развод.
– Мама сказала, тетю Риту к своему психотерапевту отправила, – подавшись ко мне поближе, продолжает Гордей.
Молча киваю. Шолох единственный, кто в курсе всей ситуации. И единственный, с кем я вообще могу об этом говорить.
Наши семьи общаются, а мы дружим со школы. Учились в параллельных классах и, сколько себя помню, в одной команде играли в баскетбол. Родители Гордея тоже развелись, правда уже давно, четыре года назад.
Развелись не так как мои, а с громкой дележкой имущества, скандалами в интернете и даже парочкой походов на телешоу. Зато без беременной бабы, мгновенно нарисовавшейся на пороге. И без мешающих спокойно жить сводных сестер. Так что не берусь утверждать, какой вариант приемлемей.
Тетя Ира, мать Гордея, сейчас активно поддерживает мою маму. Затащила ее к своей подружке – психотерапевту, и вместе они с восхищающим упорством рассказывают ей, что крах ее семейной жизни – это на самом деле никакой не крах, а новый горизонт головокружительных возможностей. Вот оно – золотое время, чтобы пожить для себя. Тем более, что есть на что.
А до этого момента мама вообще не жила, а прислуживала, и вот теперь -то заживет.
Лично мне как человеку, которому по мнению психотерапевта мама, оказывается, страдая всю жизнь, прислуживала, слушать этот целебный треп мягко говоря не приятно.
Выходит так, что будто мы с сестрами мешали маме жить, и это такая радость, что она от нас наконец частично избавилась. Меня трясти начинает от одной подобной постановки вопроса.
Но вместе с тем я не могу не признать, что состояние матери заметно улучшилось, а потому держу свое мнение и свои претензии при себе. Короче молчу в тряпочку. Как и с отцом.
И во мне все это копится, варится, вступает в химические реакции и иногда такое ощущение, что может взорваться как термоядерная бомба в любой момент. Гордей меня понимает, у него было так же. Есть вещи, которые невозможно объяснить, если ты сам их не пережил. – Слушай, помогает тетин Ирин психотерапевт. Ну и сама тетя Ира тоже… – отзываюсь вслух шепотом, пока ребята отошли к общей быстро увеличивающейся толпе около дверей аудитории и на нас с Шолохом никто не обращает внимание, – Мать тут даже с отцом спорить по имуществу стала, акции себе выбила. А то сидела – только плакала, что жизнь кончена и не надо ей ничего.
– О, узнаю маму, – хмыкает Гордей, – Выбить побольше – это прямо ее. А отец не залупился?
– Да нет, у него свадьба же на носу. Он скорее на саму постановку вопроса обиделся. Типа "Ты что? Считаешь я тебя кину?" – передразниваю мимику и интонации папы.
– Ахах, знакомо, – беззвучно ржет Шолох, – Мой там тоже что-то про какое-то доверие вещал. А за участок в Сочи до сих пор судятся.
– Тетя Ира может. Моя б забила уже, – киваю, потирая бровь, – Но вообще она будто на самом деле поверила, что новая жизнь и все такое. Улыбаться начала, лучше выглядит. На танцы пошла, по выходным у них сходки в парках. Вчера звонит в обед и спрашивает, смогу я девчонок раньше забрать, а то у нее встреча. Я подорвался – приезжаю, а они все из салона, накрашенные, с прическами. Всучила мне мелких в зубы и стартанула в Парк Горького. Привет-пока и за дверь. Я даже немного прихренел, – смеюсь.
– Что, даже без чая? – угорает с меня Гордей, напоминая, как я ему жаловался на мамины унылые чаепития, когда она вместе с шарлоткой пыталась впихнуть в меня рассказы о том, какой ужасный у меня отец.
– Да, как-то вдруг стало не до чая, – бормочу, резко теряя нить разговора, потому что в конце коридора появляется шумная стайка студентов.
И одну из этих студентов я узнаю. "Сестренка"…
Идет с какой-то светленькой девчонкой, свесив на одно плечо небольшой рюкзак. Возбужденно болтает, не особо смотря по сторонам. И, хоть по моим собственным ощущениям, я сейчас взглядом могу вскипятить чайник, в упор меня не замечает. Как всегда…
– Хотя есть в этом что-то истеричное, – продолжает Гордей беседу, смысл которой от меня уже стремительно ускользает.
– Факт, – вяло отзываюсь, отслеживая Малька, которая все ближе.
И ближе, и ближе…У меня дыхание в такт ее быстрым, пружинящим шагам, от которых так манко подлетает плиссированная коротенькая юбка.
– Кстати, братва, в зал погнали сегодня? – кричит Чижов через весь коридор и, бросив общую толпу, направляется к нам с Гордеем.
Шолох ему отвечает, а я даже голову не поворачиваю. За "сестренкой" слежу.
Малек жестикулирует, что-то говоря своей новой приятельнице. Ее узкая ладонь при этом небрежно отбрасывает назад длинные темные локоны, губы растягивает улыбка, взгляд рассеянно обводит коридор и… Наконец напарывается на мой.
В груди громко отстукивает аккомпанементом, когда Малина резко сбивается от шага, увидев меня. И это какое-то жгучее, очень острое удовлетворение – видеть, как у нее на миг расширяются глаза, а по лицу рябью проносятся эмоции. Пусть и не самые положительные.
Сложные.
Совсем как мои. Мои тоже сложные…
Особенно, когда ее, застывшую, сносит огромный, спешащий к нам Чижов и тут же ловко ловит своими офигевшими лапищами.
– Оу, малыш, аккуратней! – маслено скалится Ванька, и не думая отпускать Малину из своих медвежьих объятий.
А она даже особо не трепыхается! Только голову задирает к его лицу и растерянно хлопает глазами.
– Это я должна быть аккуратней?! Ты меня чуть не затоптал! – возмущенно пищит.
– Миленькая какая и сразу в руки, удачный день! – игнорируя ее претензию, довольно басит Чижов, но через секунду задумчиво хмурится, протянув, – Стоп… Где-то я тебя видел…
– Конечно видел! – рычу я глухо от сдавивших горло эмоций, которые даже не собираюсь пытаться анализировать. Просто вижу, что он ее тискает до сих пор, и так и тянет встать и раскидать их по коридору, – Чиж, глаза разуй, это же моя новоиспеченная "сестричка". И лапы свои гребаные убери!
– Блин, точно…! – хохотнув, Ванька наконец отступает, но продолжает нахально лыбиться, пялясь на Малька, – Та самая Малинка! А ты в жизни… Прям… – присвистывает под смех Гордея, которому это все кажется забавным, и беззвучно, но очень выразительно добавляет "ябвдул", подмигивая мне.
Что бы ты сделал?!
У меня перед глазами начинают танцевать бордовые пятна. Мне вот ни хрена не смешно. К нам возвращается ещё пара ребят, чувствуя, что что-то интересное происходит.
Малина вонзает в меня полный бешенства взгляд, ноздри ее трепещут от того, как рвано она втягивает воздух.
– Значит точно еще и мои фотки всем показал?! – взвивается она обиженно.
Тяжело смотрю на нее исподлобья. Ну, во-первых, не все, а самые плохие. А во-вторых…
– Я же не виноват, что моим друзьям интересно посмотреть на тех, кто без мыла в чужие семьи пролезает, – рычу.
– О, да пошел ты! – вздрагивает ее голос.
И "сестренка", отвернувшись, хватает за руку светловолосую девушку, с которой болтала, и обогнув по дуге Чижова, стремительно удаляется по коридору.
Внутри бешено дрожит, пока смотрю ей вслед. Пальцы впиваются в край подоконника, рискуя его отломить. У меня на эту "ягоду" кажется сильнейшая аллергия, а прямо сейчас анафилактический шок.
Еще и Чижов… Добивает. Прислоняется к скосу окна плечом и начинает напевать у самого моего уха.
– Ягода- малинка, оп-оп-оп…
– Бля, заткнись, – страдальчески тяну, жмурясь.
Но разве Чижа так просто успокоишь?! Особенно, если у него конец привстал и слюна на грудь капает.
– А она реально ничего, – присвистывает Ванька, облизывая взглядом мою сводную бесячую "сестренку", как раз сворачивающую за угол, – Слушай, а ей восемнадцать то есть? Вдуть уже можно? – ухмыляется, пихая меня в бок.
Злость – неожиданная, неадекватная и какая-то совершенно первобытная мгновенно топит с головой. В ответ тоже пихаю в бок друга. Только с такой силой, что он чуть не отлетает в другой конец коридора.
– Э, ты чего?! – вскидывается Ванька.
– Ничего, я тебе сейчас сам вдую, забудь, – тиху цежу сквозь сцепленные зубы.
– Пацаны, хорош, – хмурится Гордей, встревая.
Но мы не обращаем внимание ни на него, ни на кружок приятелей, обступивший нас с Ванькой. Всё вокруг каким-то размытым, мало что значащим фоном. Чиж тоже скалится уже совсем не так безобидно. Он всегда заводится моментально, а дури в нем много. Даже больше, чем во мне.
– Хах, забил что ли для себя? А как же родственные связи, семья, – начинает зло лыбиться Чижов, подначивая.
– На хрен она мне сдалась! – тут же отнекиваюсь.
– Ага-ага, или тупо боишься, что не даст, если попросишь? "Брат" же вроде. Еще и явно "любимый", – ржет, не унимаясь.
– Ты придурок, Чиж. Захочу – даст, и месяца не пройдет, спорим?
– А давай, спорим! – тянет ко мне руку, – Месяц тебе. Чем доказывать будешь?
– Видео сниму.
– Эмиль… Да вы чего? Совсем?! – офигевает Гордей.
– Шолох, разобьешь? – хмыкает на это Ванька, протягивая мне руку. И насмешливо так, – Видел я, как она тебя "хочет". Очень убедительно. Обосрешься ведь, Эмиль.
С размаху шлепаю его по руке. Сжимаю в рукопожатии.
Чувствую на себе липкие, любопытные взгляды ребят из нашей компании. Ну трындец… Внутри ледяной иглой колет сомнение, в голове проносится, что может вот сейчас и перебор, но мне уже не свернуть.
Адреналин, удушающий, мутный, начинает шуметь в ушах и больно дергать за ребрами, подталкивая вперед. И еще… Я теперь могу ее достать, не мучаясь вопросами зачем мне это надо и почему я это делаю. И плевать на Юрика ее, на все плевать. Ведь это игра. Не всерьез. На спор. Просто игра. Эта мысль как сильнейший наркотик, избавляющий от всех ограничений.
– Увидим. Давай, на что спорим? – спрашиваю у Ваньки.
– Если через месяц обломаешься, а ты обломаешься, отдашь мне мяч с автографом Коби (*мировая звезда баскетбола – прим. авт.). Ну как, не слабо?
Вокруг начинают ошарашенно свистеть, а меня передергивает. Хах, высоко планку задрал. Проиграть будет поистине стремно, но… Я не проиграю.
– Пойдет. А ты…
И я подвисаю. С Ваньки брать особо нечего, да мне и не надо ничего, если честно.
Кроме самого этого спора…
– Так, а ты… Будешь моим Санчо Панса на месяц, – ляпаю первое, что приходит в голову.
– Это кто? – хмурится Ванька.
Ребята вокруг ржут. Я тоже начинаю смеяться, ощущая еще и прилив нездоровой энергии. Наступает разрядка, почти доходящая до эйфории. И уже хочется начать действовать. Надо будет после пары сразу "сестренку" разыскать.
– Беги читай, чтобы узнать, Чиж, – вслух советую Ваньке, – Как раз за месяц осилишь. Заодно просветишься.
– Мля, "читай"…звучит уже как наказание, – скорбно закатывает глаза Чижов.
– Ахах, Эмиль, что ж ты так жестоко с нашим Ванечкой? "Читай"! – угорает Богдан, – Героя из "Колобка" вспомнить не мог?!
Опять взрыв смеха, который перекрывает звонок, объявляющий начало пары. Начинается суета. Все стекаются в аудиторию.
– Так, а мешать тебе можно? Чтобы не читать? – подмигивает Ванька.
– Ну попробуй, – хмыкаю, – Только руки сам не распускай, а то вырву. Ну и понятно, что “сестренке” это знать не надо.
– Ок, понял. Все по-честному, – Ваня согласно кивает и обращается к Гордею, – Шолох, разбивай.
– И куда теперь? – выйдя с Машей из аудитории, притормаживаю в коридоре, чтобы достать телефон и посмотреть сфотографированное расписание.
Машка упирается подбородком в мое плечо. Изучаем фото вместе. Та-а-ак…Второй парой у нас философия, триста второй кабинет. Это третий этаж? И где тут ближайшая лестница?
Мы пока еще как слепые котята – неуверенные, неловкие, но взбудораженные и восторженные. Лица новых одногруппников сливаются в пеструю массу. На данный момент я смогла запомнить только парочку.
Хорошо, что в актовом зале я так удачно подсела к своей новой знакомой, которая оказалась из той же группы, что и я. Маша Петухова из Краснодара. Как и я, поступала сама. Вообще она пробовала в Щуку, но туда не взяли. Говорит, что будет снова пытаться на следующий год, а пока вот так легко и просто забралась к нам на факультет организации и продюсирования культурно-массовых мероприятий. Мне с ней как-то сразу легко и приятно – такое со мной бывает не часто. И я расцениваю это как неимоверную удачу.
Вообще у меня идеальный день. Вернее, был бы идеальный, если бы не одно маленькое утреннее "но" по пути в универ…
– Ой, смотри, опять он, – кивает Машка, зацепив кого-то взглядом в коридоре.
Отрываю глаза от экрана телефона.
И дробно выдыхаю. Черт…
Горло мгновенно пережимает, словно черные глаза Эмиля резко затягивают на нем невидимую удавку. По телу расползается вибрирующая слабость, пока наблюдаю, как мое маленькое двухметровое "но" быстро приближается по коридору, идя четко на меня. Смотрит в упор, не давая шанса решить, что просто пройдет мимо. Один, без толпы своих громко ржущих друзей. Странно, показательно серьезный. И в глазах нет обычного непроницаемого пренебрежения. Наоборот… В глубине зрачков будто пляшет плохо сдерживаемый внутренний огонь. Ну что ему опять надо от меня?!
– Привет еще раз, – "братец" тормозит в несчастном полуметре. Руки в передних карманах джинсов, взгляд быстро проезжается вниз по моему телу до самых кед, а потом также стремительно возвращается к лицу.
Отшатываюсь, сжимая пальцами лямку рюкзака.
– Мы вроде бы договорились, что меня для тебя нет, Караев, – бросаю раздраженно и, схватив Машу за локоть, стараюсь обойти его дуге.
Не выходит. Эмиль перехватывает меня за талию словно ничего не весящую тряпичную куклу и оттесняет к окну.
– Не так быстро, Малинка, надо поговорить… Ты иди, она тебя догонит, ок? – кивает Машке.
– Э-э…– Маша подвисает от такой наглости.
А я вспыхиваю мгновенно и луплю Эмиля по руке, чтобы отпустил.
– Ты с чего вдруг раскомандовался?!
– Собралась скандалить посреди универа? – выгибает Караев бровь, но послушно убирает ладонь с моей талии. И… вдруг улыбается, открыто и очаровательно, демонстрируя глубокие ямочки на щеках, – Спокойно, Малинка, я с миром пришел. Не заводись.
Сбитая с толку, молчу. Машка переминается с ноги на ногу рядом.
– Маль, может я правда тогда пойду? – интересуется, с любопытством поглядывая на Эмиля.
Я перевожу на нее растерянный взгляд, не в силах ответить ни да, ни нет. Так что Маша решает за меня и, развернувшись на пятках и на прощание мне подмигнув, отправляется одна на поиски триста второй аудитории.
Смотрю ей в спину пару секунд, и, закусив губу, перевожу настороженный взгляд на Эмиля.
Хоть он больше и не касается, обжигая сквозь слои одежды своей лапищей, но все равно стоит слишком близко. Чувствую запах его горьковатой туалетной воды с нотками дымного дуба и можжевельника, и ощущаю, как меня окутывает теплом чужого тела, гораздо большим, чем мое. Эмилю не надо ничего особенного не делать, чтобы подавлять одним своим присутствием – достаточно просто наклониться, нарушив остатки личных границ. И он наклоняется, нависая над самой моей макушкой.
Сглотнув, вновь отступаю. К окну. Плюхаюсь на подоконник.
– Ну, что ты хотел? – стараюсь звучать ровно и одновременно нетерпеливо. Взгляд бегает по коридору, лишь бы на Караева не смотреть, – Говори быстрей, не хочу на пару опоздать. Мне еще кабинет искать надо.
– Кабинет я тебе покажу, не переживай, – отрезает Эмиль, снова подходя впритык и опираясь одной рукой на скос окна около самой моей головы, – Малина…
И, дернув кадыком, замолкает. Непроизвольно все-таки поднимаю взгляд на Караева и смотрю ему в глаза. Зря я это делаю, потому что меня сразу будто паралич разбивает, так Эмиль неожиданно близко. Я даже блеклые крошечные точки веснушек вижу у его носа, пробивающуюся щетину на гладко выбритых впалых щеках и золотистые крапинки в темно-коричневых радужках глаз.
Эмиль размыкает губы, собираясь продолжить говорить, но медлит, в ответ рассматривая меня. Под его внимательным взглядом от наплывающего румянца начинает печь щеки. Вопросительно выгибаю бровь, стараясь скрыть внутреннюю нервозность.
Не понимаю, что он хочет от меня.
Коротко улыбается.
– Я хочу извиниться, – тихо выдает.
Что?! Чувствую, как у меня глаза от удивления становятся шире.
– Извини, что сказал, что ты хреново поешь и играешь. Это не так. На самом деле мне было в кайф слушать, реально в кайф, – А Эмиль продолжает навешивать, повергая в меня в состояние, близкое к шоку. Я просто поверить не могу, что это говорит он – человек, который еще утром даже соль мне передать не мог без того, чтобы страдальчески не скривиться. Может, Караева, инопланетяне подменили? Должно же быть объяснение столь резкой перемене… – И вообще я хотел предложить мир. Давай типа заново все. Только теперь нормально, – добивает.
Я открываю и закрываю рот.
– Ты что-то принял? – бормочу, – Есть же какая-то наркота, от которой все сразу дружелюбные…
– Ахах, нет, – смеется Эмиль.
– Хочешь втереться в доверие, а потом продать мою почку? – продолжаю перебирать варианты.
– Спасибо, в деньгах я так остро не нуждаюсь, – улыбаясь, проходится языком по верхним зубам.
– Поспорил на меня с друзьями? – щурюсь.
– Какая пошлятина! – закатывает глазa, – Ты похоже пересмотрела подростковых мелодрам, Малек.
– Если бы пересмотрела, предположила бы, что ты вампир и, усыпив мою бдительность, ночью придешь за кровью.
– Ну если только за девственной, – хищно сверкает глазами Караев, мгновенно опуская голос ниже на пару тонов.
Я возмущенно цокаю на него.
– Эй, красный флаг! Если хочешь нормально общаться, то оставь подобные шуточки на той же свалке, где пылится минетная Биркин.
– Ок, без намеков, учту, – поднимает руки будто сдаётся.
Не могу ничего с собой поделать – улыбаюсь, глядя на него. Наши взгляды так и цепляются друг за друга. Липнут, вязнут. И в груди нагревается, разбухает. Пульс горячо частит.
– Дай мне хоть одно адекватное объяснение, почему ты вдруг решил не считать меня исчадием ада, и я, так и быть, подумаю над твоим предложением мира, – дрогнувшим голосом говорю.
Эмиль перестает улыбаться и снова подается ближе ко мне, упираясь рукой в откос окна.
– Всего лишь решил, что это путь в никуда, – вкрадчиво, – Не буду врать, никакой радости я от появления тебя в моем доме не испытываю, но, сколько бы я не злился, ты уже все равно никуда не денешься, верно? Да и сестрам ты нравишься. Так что… Какой смысл в этой войне? Нервы мотает только и все.
– Вот так просто? – недоверчиво хмыкаю.
– А почему должно быть сложно?
– А моя мать?
Кривится.
– Ее я органически не перевариваю, извини. Но я подумал, почему это должно распространяться на тебя? Мне кажется, вы совсем не похожи, – склоняет голову набок, блуждая задумчивым взглядом по моему лицу, словно каждую черточку запоминает.
– И ты это все передумал за одну прошедшую пару? – покусываю губы.
– Она была длинная и скучная,– криво улыбается Эмиль.
Я молчу, раздираемая противоречивыми эмоциями.
Очень уж хочется поверить… Очень! И одновременно… Как-то странно все.
Еще и физическое притяжение это – мучительное, неконтролируемое. Оно ведь никуда не делось и сейчас только мешает соображать и воспринимать его слова. Искажает каждую деталь.
– Ну так как, Малек, мир? – требовательно ловит мой взгляд Эмиль. Будто знает, что, когда я смотрю ему прямо в глаза, мне еще тяжелее думать, – На самом деле я вполне нормальный… Вроде бы, – хмыкнув, добавляет.
– Мне пока в это сложно поверить, – слабо улыбаюсь, решая, что все-таки…
А почему нет?! Мне и самой тяжко жить с постоянным чувством, что кто-то, кто находится так близко, с тобой в одном доме, буквально за стенкой, не любит тебя. Это высасывает всю энергию, давит. Если все изменится, я только "за".
– Я смогу тебя убедить, – заверяет Эмиль, и его голос звучит неожиданно интимно. Правда сразу становится обычным, когда он спрашивает, – Кстати, сколько у тебя пар?
– Три.
– О, у меня тоже. Тогда вместе домой?
– Кхм… Ок, – растерянно киваю, добавив, – Спасибо.
– Поверь, не за что, – отзывается Караев, как-то странно посмотрев на меня.
Я сижу на капоте своей тачки, гипнотизируя центральный вход в главный корпус. В зубах тлеет вторая подряд сигарета.
Это хреново – надо бы бросать, пока не превратилось в непреодолимую привычку. Вообще то я нечасто курю, вернее курил, но последние полтора месяца выдались какими-то уж слишком нервными. Плюс летом нет командных тренировок, а значит нет тренера, который при всех начнет орать матом, что ты уже дышишь как старый дед или туберкулезник без одного легкого.
Смахиваю блокировку с экрана телефона, раздраженно хмурясь. Пятнадцать минут прошло с окончания третьей пары.
Ну и где она?
И номера Малины у меня как назло нет – не позвонить. Можно конечно набрать отцу и спросить телефон "сестренки" у него, или просто забить уже и вернуться в универ.
Ведь по правде у меня есть четвертая пара, а потом еще и через полчаса первая тренировка по баскетболу в этом семестре, так что домой мне на самом деле ехать сейчас ни хрена не удобно, так как придется сразу мчать обратно на треню, еще и пару в итоге прогуляю, но…
Но я продолжаю тупо ждать Малька на парковке, сажая себе легкие. Проходит еще минута. Прицельно бросаю окурок в урну. В груди разливается едкое как серная кислота разочарование. Шипит, выжигая дыру. Вот же коза…
Ладно, хрен с ней, хочет поартачиться – пусть, далеко не убежит все равно.
Встаю с капота и… Замираю, увидев знакомый девичий силуэт.
Пружинисто и легко Малина сбегает по ступенькам. На одном плече придерживает свой рюкзак, коротенькая плиссированная юбка подлетает на каждом шагу, обнажая стройные ноги выше черных плотных чулок, заканчивающихся на острых коленках. В кедах, в дурацкой безразмерной рваной кофте, под которую надета блузка с еще более дурацким ажурным воротником времен моей бабушки.
Сказал бы мне кто-то еще месяц назад, что я буду жадно пялиться на что-то подобное, я бы от смеха живот надорвал.
А сейчас мне ни черта не смешно.
Мне жарче и жарче от каждого ее шага в мою сторону, и пульс начинает долбить в ушах. Для нее – мы просто едем домой. Для меня же…Я знаю, что в этом месяце, совсем скоро, у нее день рождения, исполнится девятнадцать, правда не в курсе какого именно числа – надо уточнить.
И преподнести свой "подарок".
Это будет символично, да, "сестрёнка"? Без понятия, буду ли я первым у тебя, может там уже Юрик отметился, но мы точно оба это запомним.
– Привет, – Малина тормозит на пионерском расстоянии и нервным порхающим жестом убирает прядку темных волос за ухо.
У нее красивые волосы – длинные, ниже лопаток, густые и блестят как в рекламе шампуня. Наверно, мягкие на ощупь. Наверно, их приятно ощущать. На коже, особенно где-нибудь в районе паха. Или в кулаке.
–… Я думала, ты уже уехал. Нас на последней паре задержали. Организационные моменты, – продолжает тараторить "сестренка", не замечая, что мыслями я совсем в другую степь уплыл, – Ну что? Поехали?
– М? Да, – отмираю, возвращаясь в реальность.
Открываю Мальку переднюю пассажирскую дверь. Она благодарно улыбается, садясь в тачку, а в ореховых глазах мелькает напряжение. Словно улавливает отголосок пошлых, жарких мыслей в моем взгляде.
Не удивлюсь, если реально так. По ощущениям коротит от нетерпения.
Еще утром это было не настолько катастрофично, хотя тоже периодами прошибало сильно. Но тогда, и вообще все прошедшие три недели, я сознательно подавлял это в себе. Задвигал куда-то в подсознание.
А сейчас… Можно.
Даже в какой-то степени необходимо. Ведь я хочу выиграть, да?
И я, отпуская себя, с наслаждением думал всякую хрень, не прослушав сегодня нормально ни одной лекции. Проигрывал возможные ситуации. И теперь как раскаленный на солнце стальной лист. Дотронься и приваришься.
Огибаю капот тачки, чтобы занять водительское место, но торможу, услышав свое имя.
– Эй, Эмиль, куда? На политэкономику не идешь что ли? – орет Чиж с лестницы крыльца универа прямо на всю парковку.
Оборачиваюсь и показываю ему средний палец. Лыбится довольно, подмигивая. Вот сученыш, а! Специально ведь при "сестренке" сдает, что прогуливаю. Но так задорно и бесхитростно подставляет, что мне и самому становится смешно. Дурачье. Богдан рядом с ним тоже ехидно улыбается, наслаждаясь ситуацией.
– Отвали! – ору Ваньке в ответ, распахивая водительскую дверь.
– А треня тоже по боку, да? Что Боре сказать? Любовь?! – угорает.
– Бля, нарвешься! – обещаю ему от души, залезая в тачку.
– Не, серьезно, что с Борей? – не отцепляется.
– Вернусь я к Боре! – захлопываю дверь и включаю зажигание.
Стартую с ходу. Малину по инерции вжимает в кресло. Украдкой поглядывает на меня. Чую, сейчас будет допрос… Который, естественно, сразу и случается, стоит нам выехать с территории универа и вклиниться в общий поток машин.
– А кто такой Боря? – выгибает Малек темную бровь.
– Борисов. Тренер наш по баскетболу, – отзываюсь ровно, включая музыку.
Знаю, что техно Малинке не нравится. Догадаться не сложно, учитывая что она сама с собой поет, так что листаю жанровые подборки, ища компромисс между моими вкусами и ее.
– М-м-м, – тянет Малина, готовясь к главным интересующим ее вопросам, – То есть ты соврал, что тебе после третьей пары надо домой. Зачем?
– Не соврал, я форму забыл, – вру вдохновенно и дальше.
Ну а какие у меня еще варианты? И даже совесть не шевелится, нет. Наоборот она довольно урчит в ожидании сладкого приза за свое молчание.
– И про четвертую пару соврал, – медленно продолжает перечислять Малек, водя взглядом по моему профилю.
– Не соврал, я знал, что не пойду. Какой смысл пытаться меня подловить? Ты что? Детектором лжи подрабатываешь? – подпускаю праведного гнева в голос, – Если так возмущена, что не предоставил полный отчет, могу высадить на ближайшей остановке, – иду в ва-банк.
– Да нет. Так… просто… Извини, – мгновенно тушуется Малек, решая, что меня задела, и отворачивается к окну, крепче сжимая тонкими пальцами свой рюкзак, который держит на коленях.
Мысленно усмехаюсь. Какая же она еще… Наивная в своих реакциях.
Вот только надо как-то фон на позитивный сменить… А в голову, как назло, не приходит ничего путного.
Повисает неловкая, вязкая тишина. Делаю музыку громче. Навигатор показывает еще пятьдесят минут. Барабаню пальцами по рулю в такт песне. Малина, поджав губы, молчит.
– Как первый день? – скашиваю на нее взгляд.
– Нормально, – буркает себе под нос.
– Подружку уже нашла? Ну ту блондинку? – продолжаю свои неуклюжие попытки разговорить ее.
– Вроде бы да, – с явной неохотой отзывается Малина словно ей физически тяжело со мной говорить.
Ла-а-а-адно…Опять молчим.
Воздух в салоне мне начинает казаться плотным и удушающим несмотря на исправно работающий климат контроль. С каждым новым преодоленным километром меня накрывает липким напряжением все сильней.
Я не знаю, как подступиться к Мальку. Я очень хочу контакта, но хочу так сильно, что голову отрубает. Я не стесняюсь, нет. Это больше смахивает на паралич. В мыслях одни примитивные пошлости, но ей не зайдет, я уверен.
Ну и как тогда?
В первый раз я в такой дурацкой ситуации. Раньше подвешенный язык всегда сам собой вывозил. Но с этой ягодкой все наперекосяк! Не девчонка, а личное проклятие.
Кошусь на ее острую коленку, наполовину прикрытую черным чулком. Интересно, если молча лапу положить, по роже сразу даст или сначала пошлет, а потом уже… Страдальчески вздыхаю, думая, что как же легко с девочками, которым это бы признание в любви заменило. Я парочку знаю таких.
Но они не она.
Через пару минут телефон Малины оживает входящим вызовом. Достает мобильник из рюкзака, засвечивая мне экран. И от трех светящихся на нем букв у меня непроизвольно сжимаются челюсти до зубовного скрежета.
Опять этот малохольный Юрик. Он ее что? Каждый час пасет?!
Хотя, будь я таким задротом при такой сладкой девочке, я бы ей тоже названивал каждые пятнадцать минут…
Малина принимает вызов, покусывая губу и поглядывая на меня. Ей явно не комфортно при мне с ним разговаривать. Интересно почему? Балуются сексом по телефону? Боится, что я услышу что-нибудь про ее ягодный пирожок?
Назло смотрю на краснеющего Малька почти в упор, лишь мельком стреляя глазами на дорогу.
Ну давай…На громкую.
– Юр, привет…Слушай, мне сейчас не очень удобно говорить. Давай я попозже тебя наберу, ладно? – лопочет Малинка в трубку и тут же отрубает вызов.
Сглатываю легкое удовлетворение от того, что смог им помешать.
– А твой парень не обижается, что ты его постоянно сбрасываешь? И утром, и сейчас, – заявляю как бы между прочим, устремив взгляд прямо перед собой и чувствуя, как от одного словосочетания “твой парень”, произнесенного вслух, по коже пробегают мерзкие мурашки.
Малина тихо вздыхает, убирая телефон в рюкзак.
– Он не мой парень, Эмиль. Он мой друг, – отвечает серьезно, – Очень хороший друг, так что не надо его задевать.
Что?
Резко перевожу на нее взгляд, чуть не вывернув следом руль. Сглотнув, отворачиваюсь. В ушах салют. Это правда, да? Просто друг….Хах! Как бы не расплыться в дебильной счастливой улыбке на все лицо. Изнутри распирает. Это же…Кайф! Я боялся, что этот Юрик может стать проблемой, но выходит проблем вообще никаких!
– А кому тогда стихи? – дергаю бровью, стараясь так сильно от радости не светиться.
– Не ему, – смущенно бурчит Малина.
– А кому? – допытываюсь. У меня теперь плюс сто к наглости, да.
– Никому, – огрызается. И мягче, – Просто…ощущения.
– Мечтаешь о большой и чистой? – все-таки криво улыбасюь.
– Я не собираюсь обсуждать это с тобой, Караев, – возмущается Малек.
– Почему? Думаешь, я не пойму?
– Думаю, высмеешь и обесценишь.
– Это еще почему?– не унимаюсь никак. Уж слишком Малек активно краснеет от каждого нового вопроса, дышит чаще и даже глазки лихорадочно блестят. Ей, оказывается, идет злиться…
– Потому что вряд ли мечтаешь о том же, – почти рычит уже Малинка моя.
– Осталось добавить, что я вообще не способен на настоящее чувство и флеш рояль соберем из твоих дурацких установок относительно меня, – закатываю глаза.
– О, давай, расскажи мне, какой ты на самом деле в глубине души романтик, – ехидничает в тон.
– Нет, обойдешься… Но может когда-нибудь покажу, – улыбаясь, подмигиваю.
Зависаем на секунду в зрительном контакте. Меня током куда-то в пах бьет. Малина моргает, словно пугается, краснеет и отворачивается.
Дальше уже не дергаю ее всю оставшуюся дорогу. И без того эмоции звенят.
Паркуюсь у гаража нашего дома. Малек смиренно ждет, когда выпущу ее из машины, не потребовав, чтобы остановился около крыльца или что-то типа того.
Всю оставшуюся дорогу после нашего разговора то и дело ловил на себе ее украдкой бросаемые взгляды. Осторожные, полные скрытого любопытства, щекотные и отдающие волнением в районе живота.
Будто принюхивающаяся кошечка, крадущаяся на мягких лапах.
Я ее своей переменой в поведении явно заинтриговал. Сейчас голову ломает и пытается разгадать – не верит до конца. Но и отталкивать, не разобравшись, не торопится. И это действительно окно возможностей для меня.
Открываю Малинке дверь и помогаю выйти, перехватив руку пониже кисти.
От прикосновения слегка коротит. Тонкое запястье с пульсирующей венкой, шелковистая теплая кожа, быстро взметнувшийся ко мне взгляд.
Непроизвольно сжимаю пальцы сильнее, потянув на себя и смотря "сестренке" в глаза. У нее зрачки расширяются – я это вижу. Губы размыкаются, словно приглашая толкнуться между них языком. Но уже через секунду Малина мягко забирает свою руку из моей и отступает на пару шагов.
– Спасибо, – бормочет, закидывая на плечо лямки рюкзака.
Внутри в ответ колет глухим раздражением. Мне такого детсадовского контакта слишком мало. Я просто дотронулся, а она будто обожглась. Вопрос, трогал ли еще хоть кто-то нибудь, всплывает в голове сам собой, запуская волну мурашек.
Вообще у меня нет фиксации на девственнности или чем-то подобном. Скорее наоборот – у меня ни разу таких девушек не было. Не специально, я не избегал – так вышло. Вначале, когда ты сам ни хрена не умеешь, тебе тянет к тем, кто может научить. А потом… Никогда не испытывал желание вести долгую осаду и кого-то уговаривать. Зачем, если так много девчонок вокруг, которые не скрывают свою симпатию к тебе и не строят из себя недотрог.
Но вот мысль, что Малек еще ни с кем не была, заставляет внутренне сократиться. Смотрю на нее в упор, думая об этом. Она розовеет, будто улавливает. Поправляет рюкзак на плече и пытается обойти меня по дуге.
– Пока тогда, до вечера, – бросаю ей вслед, собираясь обратно сесть в тачку и погнать обратно в универ на тренировку. По моим расчетам как раз должен успеть.
Малина оборачивается и смотрит на меня удивлённо.
– А форма?
Бл… Точно. Уже и забыл, что врал.
– Ахах, да, опять из головы вылетело, спасибо, – улыбаюсь ей, сунув руки в карманы джинсов, и шагаю к "сестренке", чтобы вместе пойти в дом.
– Тебе может стоит травки какие-нибудь попить для мозговой активности? – мягко ехидничает Малек, – Такой молодой, а памяти нет… Я начинаю за тебя переживать.
– Я подумаю над этим, – с серьезным видом обещаю, идя рядом и почти касаясь плечом ее плеча.
– Только не забудь, Эмиль, – подкалывает, улыбаясь.
Смеюсь. Переглядываемся. Тепло.
Дом встречает ощутимой прохладой после душной улицы и гулкой тишиной. Будто мы совершенно одни в нем. Практически так и есть, ведь отец на работе, сестры на секциях, и только мать Малины скорее всего где-то тут, но ее присутствие никак сейчас не ощущается.
– Знаешь, я ведь хотела перебраться сегодня в другую комнату, – вдруг признается Малина, когда вместе поднимаемся по лестнице.
– Почему? – поворачиваю к ней голову и всматриваюсь в профиль, пытаясь уловить эмоции.
– Из-за того, что ты сказал, что меня слышал, – кидает в мою сторону быстрый взгляд и отворачивается.
– Мне очень понравилось тебя слышать на самом деле. Я же говорил.
– И все же, – упрямо поджимает губы, – Давай договоримся, что если… Ну…– мнется, подбирая слова, и замедляет шаг, – Если еще раз так случится, что ты будешь у себя, а я играю, предупреди меня, ладно. Постучи и все. Договорились?
– Ладно, предупрежу, – я медленно киваю, тормозя у двери в ее комнату, – Хотя тебе нечего стесняться, – добавляю, не сдержавшись.
– Я не стесняюсь, – мгновенно краснеет Малек, сжав пальцами ручку своей двери, – Просто это личное.
Хмыкаю, не зная, что на это сказать. Обидно как-то, а почему именно и сам не пойму. Но задевает.
– Спасибо, что подвез еще раз. И за обещание, – мягко улыбается Малина, открывая дверь в свою комнату.
Смотрит влажно, внимательно. Подвисаю, глядя в ответ. Коридор вокруг стремительно смазывается, а ее улыбающиеся губы будто наоборот воспринимаются четче и ярче. И в моменте я уплываю, поддаваясь этому мимолетному порыву.
– Пожалуйста, – перехватываю дверной косяк, не давая закрыть, и машинально тянусь к “сестренке”.
Вот сейчас абсолютно не специально, нет.
Просто у меня полное ощущение, что я девушку после свидания до дома проводил, и надо как-то обозначить, что мне понравилось и я хочу повторить.
Малина замирает, не понимая. Ее ореховые глаза широко распахиваются, а я на инстинктах перехватываю ладонью девичью шею, фиксируя, и наклоняюсь ближе. Уже ягодное тепло чувствую ее. И что-то кисло-сладкое, едва уловимое, вкусное, разливается на кончике языка. Сердце часто шарахает, когда задеваю носом ее нос. Сжимаю пальцы на тонкой шее сильнее, чувствуя как в ладонь колотится взбесившаяся сонная артерия. Какой-то миллиметр…и Малек все-таки отталкивает меня с силой пихая в грудь.
– Ты что творишь, Караев? Договорились же! – выдыхает рвано.
– Блин, извини, на автомате вышло. Больше не буду, клянусь, – задираю руки вверх, отпуская ее и расплываясь в улыбке.
Сам чувствую, что улыбка эта пьяная-пьяная.
Потому что сердце так и тарахтит, будто целую ее прямо сейчас. Вот смотрю, не трогаю, а все тело в ощущениях. Даже не знал, что так бывает.
– Последнее китайское, – бурчит Малина, не зная похоже, как вообще реагировать. У нее эмоции на лице пляшут. То ли рассмеется сейчас, то ли расплачется.
– Ок, понял, – заверяю.
– Ты же поздно вернешься? – спрашивает, отступая в свою комнату.
– Да, а что?
– Ничего, не забудь, что, если что, обещал предупреждать, что ты за стенкой.
– А, ок.
И она, скользнув по мне в последний раз взбудораженным взглядом, захлопывает дверь.
Тренировка затягивается до позднего вечера.
После лета все растащенные, часть ключевых игроков покинуло команду, так как пацаны закончили универ, новеньких пока только собираются отбирать, еще и Ванька, наша местная звезда, с травмой голеностопа, и выходит разве что на подборы, чтобы не прилипать задом к скамейке.
Все это вместе заставило Борю с наслаждением орать как никогда. И конечно же он асфальтоукладчиком прошелся по моей дыхалке. Причем так убедительно, что, выйдя на улицу, я первым делом смял пачку сигарет и метнул ее в урну. Все, хватит. У нас первая игра уже в ноябре, а нормальных игроков только я и Гордей. Богдан вяленький, Макс с Яриком выпустились, а Ванька с травмой.
– Вау! Трёхочковый! Жаль, Боря не видит, – комментирует Чижов, наблюдая за моим почти ритуальным избавлением от курева, – Эмиль, слышь, подбросишь меня?
– Погнали, а твоя где? Опять ремонт?
– Да, диски полетели, – страдальчески вздыхает Ванька, проводя пятерней по ежику на затылке.
– Сдай ты ее уже на металлолом.
– Ага, как только на такую же, как твой мустанг накоплю, так сразу, – хмыкает Чижов не очень то весело.
Треплю друга по плечу. Да, не все в моем окружении – выходцы из богатых семей, хотя таких, конечно, абсолютное большинство. Ничего личного, всего лишь законы круга общения. Частная гимназия в элитном поселке, престижный ВУЗ с мизерным количеством бюджетных мест, дети друзей родителей, одни и те же тусовки, одни и те же клубы, одни и те же отели и курорты.
Определенный образ жизни, которым пропитываешься до основания и в итоге плохо представляешь, как бывает по-другому.
Например, как у Малины…
Ее веловылазки на электричках с гитарами и рюкзаками наперевес для меня параллельная реальность. Может потому и цепляла так ее страничка – интересно было наблюдать… Не знаю…
Я все пытаюсь разобраться с чего меня вообще так штормит от нее. Какая-то совершенно нездоровая фиксация на по сути ничем не примечательной девчонке. Увидел бы на улице – даже не обернулся. Наверно…
Пока едем с Чижовым, тему спора не затрагиваем, больше все о прошедшей тренировке говорим. Вернее Ваня говорит, а я лишь вставляю фразы, причем часто невпопад, потому что мысленно я уже высадил Чижа у его подъезда и мчу в сторону дома. Надеюсь, когда вернусь, Малина еще не будет спать.
У меня нет четкого плана и понимания зачем я хочу ее еще раз сегодня увидеть. Но это желание не выходит из головы. Знаю, что давить нельзя на нее. Надо постепенно, обдуманно, незаметно. Но мне не устоять. Раз уж решился, теперь хочется всего и сразу.
Дома оказываюсь только в двенадцатом часу. На первом этаже уже тишина и мрак. Сестры точно спят, отца и его бесячей Виктории тоже не видно. Минуя холл и проходную гостиную, сразу взлетаю на второй этаж. Стремительно преодолеваю длинный коридор и… застываю у двери Малинки словно долбаный охотничий пес у лисьей норы.
Спит? Возможно…
Чувствую себя полным идиотом, когда прижимаюсь ухом к дверному полотну в попытке уловить звуки, доносящиеся из спальни Малька. Нет, кажется, тишина. По венам растекается едкое, унылое разочарование. И я уже совсем не так бодро бреду к себе. Усталость, накопленная за день, наваливается как-то сразу, придавливая к земле и горбя плечи. Мышцы дрожат и ноют после физической нагрузки, от которой за лето успел отвыкнуть. Сейчас в душ и спать.
Раздеваюсь, раскидывая вещи по комнате – не хватает заряда даже на аккуратность. Кошусь на балконную дверь и машинально хлопаю по карманам джинсов в поисках зажигалки. Черт, все же выкинул, да…И все равно подхожу к балкону.
Потому что оттуда видно ее окно. Плотно задернутое шторами, сквозь которые пробивается электрический свет. И это как получить в грудину укол адреналина.
Усталость? Какая усталость? Моя кровь шипит, раскаляясь, и мощными толчками бежит по венам. Бах-бах -бах…
Иду в гардеробную и надеваю чистую футболку. Меняю джинсы на домашние штаны. Когда возвращаюсь в комнату, улавливаю глухие звуки гитарного перебора, а затем и нежный, будто чуть простуженный голос Малинки. Мелодия новая, дергающая что-то внутри…Слова не узнаю тоже. Только что сочинила?
Пунктирно, точечно. На выдохе и вдохе. Еще не прочное, По капельке, по крохе. Намеком. Сбившимся Ударом пульса. Не прекратившимся C потерей курса.
Прислоняюсь спиной к стене, разделяющей нас, чтобы лучше слышать. Откинув голову назад, прикрываю глаза. Малина делает паузы, меняет тональности, подбирая. А у меня мурашки и дыбом волоски. Это красиво. Цепляюще. Трепетно. И неразрывно спаивается с ее образом в моей голове.
Частим дыханием. Лежим на рельсах. Одним касанием Нам не согреться. Мерцает звездами Наш путь обратно. Шипами, розами. И многократно Сквозь удлинившееся Расстояние, Объединившее Непонимание. (стихи от Валентины)
Допев, Малина подтягивает струны и пробует немного другую мелодию, потом снова возвращается к первому варианту, но берет чуть выше. Делает вставки.
А я слушаю, и слушаю, и слушаю…
И дурацкое, но такое пьянящее ощущение, что она именно мне поет, топит по самую макушку. Каждое слово, каждый звук – в цель.
Лишь на третьем или четвертом повторении я нахожу в себе остатки совести и воли и стучу в стену, предупреждая, что я ее слышу. Как и обещал.
Мелодия обрывается тут же. Почему-то представляю, как Малек мгновенно краснеет до самых кончиков волос. И лихорадочно пытается сообразить, как много я слышал.
Много, Малька. Вообще все…
Но я не дам тебе долго переживать по этому поводу. Выхожу из своей комнаты и снова стучу. Только теперь уже в Малинкину дверь.
От внезапного стука гитара из моих рук чуть не летит на пол. Застыв, смотрю на дверь. Может, показалось? Но нет… Стук раздается еще раз. Спокойный и одновременно требовательный.
И у меня только один вариант кто это может быть. Внутренности скручивает жаркой нервозностью, от которой кожу начинает прокалывать. Откладываю гитару и на ватных ногах иду открывать.
Если он хоть слово скажет про мою песню, я его убью!
Боже, я надеюсь он не слышал ее всю…! От одной мысли об этом электрические волны пробегают вдоль позвоночника, потому что… Потому что я не посвящала стихи сейчас никому конкретному, но в последние недели страдаю от того, что, стоит закрыть глаза, и я вижу мужской образ до боли напоминающий "братца".
Лицо его будто в тени всегда, но темные волосы, разворот плеч, ощущения. Я не в силах совладать с этим. Не могу его изменить или прогнать. Он просто приходит ко мне и все. И пишется. Так хорошо пишется. Льется потоком, ищет выхода постоянно.
Я от стыда умру, если Эмиль догадается. Впрочем, это ведь невозможно, да?
Сжав пальцами ручку двери, я даю себе еще секунду, чтобы сделать судорожный вдох и попытаться принять бесстрастный вид.
– Кхм…– открываю дверь ровно настолько, чтобы увидеть лицо Эмиля.
Его чёрные глаза как два тлеющих угля в полумраке коридора. Взгляд цепко и сосредоточенно впивается в меня.
– Привет, не спишь? – хрипло интересуется Караев, перехватывая дверь и открывая ее шире.
– Вот как раз собираюсь. Извини за гитару, я думала, ты уже домой сегодня не придешь, – неловко отступаю в комнату, чтобы увеличить расстояние между нами, но недостаточно для того, чтобы освободить проход и это бы выглядело как приглашение войти.
– Вот только пришел, – медленно отзывается Эмиль, скользя глазами по моей длинной домашней футболке, под которой совсем не видно коротеньких хлопковых шорт. Мужской взгляд задерживается на моих ногах. Переминаюсь, ощущая его внимание ожогами.
– Что хотел? – спрашиваю резко от раздрая в собственных ощущениях.
Эмиль криво улыбается, прислоняясь плечом к дверному косяку. Снова смотрит в глаза.
– Скучно…Может фильм посмотрим? – внезапно предлагает.
– Эм…– я подвисаю, а он уже, не дождавшись ответа, заходит в комнату, вынуждая меня его пропустить.
– Давай. Мы же решили, что теперь друзья, – улыбается шире, включая обаяние на максимум. Словно тумблером щелкнул.
– Уже поздно, – мямлю, продолжая сопротивляться.
– Не будь занудой, – подначивает, с интересом озираясь по сторонам, – А у тебя ничего… Бардак только, – резюмирует.
Мне становится смешно.
– Это ты меня так уговариваешь? Обзывая неряхой? – фыркаю, складывая руки на груди.
– Почему бы и нет. Ведь действует – не выгоняешь, – отзывается Эмиль и… падает на мою кровать!
– Эй!
– Да ладно тебе, Малек, – он закидывает руки за голову, устраиваясь поудобнее, черные глаза лукаво блестят из-под полуприкрытых век, – Лучше включай ноут и давай выбирать.
Его беспардонность настолько вопиюща, что даже очаровательна.
Смотрю на Эмиля, распластавшегося на моей кровати будто на своей, и совершенно не представляю, что на все это сказать.
Легкий привкус абсурдности ситуации отдает трепетом в животе и шипящими пузырьками на языке, словно я залпом выпила шампанское. И это… неожиданно… весело!
И заставляет улыбаться Эмилю в ответ на его нахальную вальяжную ухмылку.
– Кхм, – пытаясь побыстрее освоиться с новыми реалиями наших отношений, я заправляю за ухо прядку волос и иду к ноуту, – Слушай, я как раз хотела посмотреть "Материалистку", – называю первую мелодраму, пришедшую в голову.
– Это про что? – хмурится Эмиль, чувствуя подвох.
– Про любовь конечно, – невинно улыбаюсь, беря в руки ноут и садясь на другой краешек кровати, чтобы быть максимально далеко от Караева.
К сожалению, мою полуторную постель вряд ли назовешь огромной, так что я все равно мгновенно ощущаю, что мы слишком близко. Древесные нотки туалетной воды, смешанные с естественным запахом Эмиля, мгновенно проникают в легкие, а тепло чужого тела пощипывает оголенные участки моей кожи. Это…нервно.
Я непроизвольно сглатываю, заставляя себя концентрироваться на другом. А не рассматривать украдкой его живот, бедра и ноги. На Эмиле черная футболка без рисунка и серые хлопковые штаны. Совершенно обезличенная одежда, в которой он, высокий и спортивный, все равно смотрится…волнующе.
– Эм, а может триллер какой-нибудь? Или комедию? – с робкой надеждой интересуется Караев, пока я забиваю в поисковике нужное мне название.
– Нет, ну что ты! Смотри как интересно! – возражаю я и вдохновенно принимаюсь читать краткое описание, – "Люси, лучшая сотрудница нью-йоркского брачного агентства, мастерски составляет пары, но сама ни с кем не встречается в уверенности, что выйдет замуж только за очень богатого. Однажды на свадьбе клиентов Люси знакомится с братом жениха, мужчиной во всех отношениях приятным и к тому же миллионером, и в этот самый момент в её жизнь возвращается бывший парень – актёр-неудачник, которого она бросила из-за проблем с деньгами." – закончив, расплываюсь в улыбке, видя, как у Эмиля пасмурно скисает лицо, – Уверена, отлично вечер проведем! Включаю? – невинно хлопаю глазами.
– Ага, пипец как отлично…– бормочет страдальчески Караев, – И я заранее могу сказать чем кончится.
– Чем же?
– Она выберет неудачника.
– С чего ты взял? – с интересом смотрю на своего собеседника, сама не замечая, как, забравшись с ногами на кровать, оказываюсь к нему ближе. Моя голая коленка почти упирается Эмилю в бедро. Он тоже приподнимается с подушек, заняв полусидячее положение, и таким образом его лицо прямо напротив моего.
– Потому что это считается романтичным, – дергает бровью Караев, смотря прямо мне в глаза, отчего его слова воспринимаются чем-то более интимным, чем есть на самом деле, – С милым рай в шалаше и все такое, да, Малек? Но это только в фильмах. В реальности же…– и он небрежным жестом обводит рукой мою комнату, – Все мы знаем, что женщины считают удачной любовью, которой можно завидовать в реальности, да?
– Намекаешь на мою мать? – мгновенно ощетиниваюсь.
Неважно, что я сама думаю по этому поводу. Неважно… Я не позволю при мне оскорблять ее. Эмиль поджимает губы, считывая предупреждение в моем взгляде, и расплывается в кривой ухмылке.
– Короче хреновый фильм, Малина, триггерная тема для меня. Может "Игру в кальмара"? – предлагает, – Смотрела уже третий сезон? Я как раз собирался.
– Я и первый то не смотрела, – закатываю глаза.
– Да ладно! – на лице Эмиля мелькает искреннее удивление, – Весь мир посмотрел.
– Это повод смотреть именно мне? – пожимаю плечами.
– Тебе что? Неинтересно?
– А что там интересного? Игра на выбывание, кровь, кишки. Не люблю такое, – кривлюсь.
– А что любишь? Дорамы? – насмешливо интересуется Эмиль, озорно сверкая черными глазами, – О, знаю, – восклицает возбужденно, будто в "Что? Где? Когда" правильный ответ сказал, – Турецкие сериалы! – и толкает ногой мою коленку.
Хохочу.
– О, не-е-ет, избавь! – толкаю его в ответ.
– Не ври, всем девочкам это слюнявая хрень нравится, – заговорщически играет бровями “братец”, подаваясь ко мне ближе.
– Только не мне, нет, – отрицательно мотаю головой.
– Почему?
– Ты их смотрел вообще? Пока первого поцелуя дождешься – состаришься! – смеюсь.
– Оу, а тебе секс нужен, Малинка? – спрашивает Эмиль таким тоном, что мой смех резко обрывается, а к щекам приливает жар.
В голове вспыхивают тревожные красными огоньки, когда встречаюсь с Караевым взглядом. В его – что-то тягучее, темное. Вязну, нервно закусив нижнюю губу.
– А, плевать, давай твоего "Кальмара", – сглотнув, дрогнувшим голосом говорю.
Эмиль медленно моргает, будто смысл моих слов доходит до него с трудом. Уголок губ дергается.
– Хочешь, можем с первого сезона. Я все равно уже все забыл, – хрипло предлагает.
– Давай, – киваю, опуская взгляд в спасительный монитор.
Пока ищу, ощущаю, что Эмиль на меня пристально смотрит. Щеки так и горят.
Нахожу первый сезон и кладу ноут посередине кровати, между нами. Одновременно съезжаем ниже по подушкам, устраиваясь поудобнее. Сердце бешено тарахтит. Я чувствую, какое у Эмиля горячее плечо, потому что он слишком близко. Даже вкус его дыхания чувствую. От всего этого в ушах шумит так, что я без понятия, как собралась вникать в фильм.
– Может свет выключим? – косится на меня "братец", когда начинаются титры.
– Кхм… Ну выключай.
Я выключаю свет и ложусь обратно на кровать к Малинке. Пользуюсь густым полумраком, окутывающим комнату, чтобы в этот раз расположиться поближе. Мое плечо почти впечатывается в её, а нога едва не задевает ногу.
От Малины идет напряженное покалывающее тепло. Кажется, она даже дышит мелкими дробными порциями, украдкой то и дело скашивая на меня взгляд.
И меня в ответ так и подмывает просто протянуть руку и затащить ее на себя. Или под себя… В своих обрывочных пошлых фантазиях я еще не определился.
От нее исходит тонкий кисло-сладкий аромат ягод. Возможно, это игра моего воображения, связанная с ее необычным именем, но я очень хочу проверить. Попробовать ее на вкус.
Но… Еще слишком рано.
Я чувствую, как незримое напряжение звенит в комнате натянутой струной. Она мне не доверяет, а значит в любой момент может оттолкнуть. И я закидываю руки за голову, вминая затылок в подушку, и стараюсь врубиться в фильм, потихоньку тлея от женской теплой, будоражащей близости.
Хорошо, что полумрак и не сильно заметно, что у меня привстал. Хорошо, что звук включен достаточно громко, и не слышно, как глубоко я дышу. Хорошо, что Малёк пялится строго в экран, и я могу жадно разглядывать ее нежный профиль со вздернутым носиком и приоткрытыми губами.
Начало откровенно скучное. Тем более, что я уже смотрел. Но Малька, хмурясь, вникает. Видно, что постепенно включается, и фильм затягивает ее, позволяя чувствовать себя рядом со мной свободней.
А я вообще не улавливаю ничего, кроме того, что у меня на Малину стоит. И еще, что усталостью от прошедшего бесконечного дня накрывает.
Веки тяжелеют, глаза слипаются, мышцы разбивает вибрирующим отходняком после насыщенной тренировки.
Вообще, мне на удивление уютно лежать в кровати этой девчонки и ощущать ее совсем рядом. Еще бы под бочок затащить…
– Боже, ну как так?! – всплескивает руками Малина, когда после первого испытания, сильно проредившего ряды игроков, проходит голосование за то, чтобы остановить игру или продолжить играть, – Никакие деньги этого не стоят! Тем более они же все равно уже получат часть! – сопереживает героям.
Так искренне, что меня это умиляет. И я смотрю на Малинку сквозь полуприкрытые веки, растянув губы в рассеянной улыбке.
– Продолжат играть – получат больше, – лениво бормочу вслух, утопая в своих за ней наблюдениях.
– Или умрут!
– Всегда веришь, что умрет кто-то другой. А тебе повезет. Вообще когда ставку сделал или согласился на что-то, потом сложно остановиться. Есть такой эффект – чем больше ты вложил, тем сложнее тебе признать, что изначально ты был не прав. Ошибся. Ты будешь вкладываться и вкладываться дальше, пока все окончательно не рухнет или ты каким-то чудом не выплывешь. Это касается всего – бизнеса, личной жизни, игры.
– Я не понимаю такой азарт. А ты…Ты бы что ли продолжил играть? – Малина поворачивает ко мне голову и впервые за время просмотра смотрит прямо, – Ради денег проспорил бы жизнь?
– Скорее ради самого спора, ведь в этом смысл. Выйти победителем, – медленно отвечаю, думая на самом деле совсем о другом споре, а не об этой дурацкой вымышленной игре.
– Даже зная, что, скорее всего, в конце все рухнет, как ты сам сказал? – склоняет Малек голову набок.
– Может быть я этого и хочу, – глухо отзываюсь, – Все разрушить.
Она хмурится, отворачиваясь. Не понимает, потому что мы с ней о разном сейчас говорим.
Продолжает вникать в фильм, покусывая губы. Я откидываюсь на подушку. Прикрываю глаза. Сквозь звуки сериала улавливаю ее тихое дыхание. Тяну носом женский нежный запах. Кладу руку ближе к ее бедру, почти задевая пальцами голую кожу. Подушечки покалывает мягким теплом. Тело мелко сокращается от прошивающих приятных электрических зарядов, тянущим ощущением отдающих в пах.
Дотронуться хочу…За закрытыми веками кружат образы, как именно это с ней делаю. Они все реалистичней и плотнее, и я сам не замечаю, как отрубаюсь, проваливаясь в сон.
Понимаю, что отключился, только когда сквозь дрему слышу голос Малинки.
– Эмиль… Эмиль, вставай… – легонько треплет меня за плечо, – Черт… – вглядывается в лицо, нависая совсем близко.
Не вижу ее за закрытыми веками, но остро чувствую горячее сладкое дыхание на своей щеке. Стараюсь не дышать чаще. Делаю вид, что вообще мертвым сном срубило. Интересно, что будет делать?
– Эмиль, – зовет громче, но так неуверенно, – Пф-ф-ф! – и, раздраженно фыркнув, отстает.
Шаги по комнате. Звук включенной воды в ванной. Снова шаги, затем матрас прогибается, и покрывало дергается подо мной, потому что Малина тянет его на себя, а на меня ложится пушистый мягкий плед.
Да ладно? Оставит у себя?!
Улыбаюсь в темноте, ощущая как она ворочается совсем рядом, устраиваясь поудобнее. Через минуту затихает. Прислушиваюсь как дышит, ловя момент когда уснет.
И, выждав, делаю то, о чем мечтал весь вечер – кладу руку на ее бедро поверх одеяла, прижимаюсь бедрами сквозь плотные слои ткани к женской попке и зарываюсь носом в темные, душистые волосы.
От прилива гормонов сердце толкается в ребра так, что больно. Стараюсь не сильно сжимать Малька своей лапой, чтобы не разбудить.
Закрыв глаза, пропитываюсь эротическими ощущениями, точно зная, что потом, наедине с собой, в кровати или в ванной, я их теперь не раз воспроизведу, представляя “сестренку”. Пока не получу больше.
А я обязательно получу. Надо только чуть-чуть подождать.
Мои дорогие!
Спасибо, что остались со мной и ребятами!
Напоминаю, что образы героев, стихи и спойлеры вы можете найти в ТГ канале
Эмиль спит словно медведь зимой, а я как проснулась около шести утра, так ни заснуть обратно не могу, ни пошевелиться.
Потому что он меня обнимает. Очень крепко.
Его тяжелая нога на моем бедре поверх одеяла, рука притягивает к себе ближе в районе живота – как раз там, где во время сна задралась хлопковая майка. И теперь мужская горячая ладонь чувственно жжет обнажившуюся полоску кожи. Влажное размеренное дыхание Эмиля путается в моих волосах – шея сзади в испарине. Мне вообще жарко, неудобно, душно, но… по-запретному сладко.
У Эмиля терпкий запах и твердое тело, грудная клетка мерно поднимается и опускается, впечатываясь в мою спину то сильнее, то слабее, сердце неспешно отстукивает ритм в районе моих лопаток.
Это все слишком интимно.
Мысли в моей голове путаются, низ живота наливается каким-то странным тянущим трепетом.
Нет, я не настолько наивна и прекрасно понимаю, что чувствую физическое желание. Понимаю, что от него очень легко избавиться – достаточно Эмиля с себя столкнуть.
Но я не делаю этого.
Даю себе еще минутку, и еще чуть-чуть… И так уже полчаса. Прямо передо мной висят настенные часы, и я пустыми глазами слежу за перемещением стрелок, варясь в своих не самых правильных ощущениях. Потому что между нами нет ничего и так быть не должно. В конце концов, формально он скоро станет моим братом!
Мне нельзя о нем думать в таком ключе, чувствовать это все. Но я чувствую и не могу перестать.
За дверью слышатся шаги и голоса. Кажется, это Светлана, няня, и Лиля, у нее сегодня бассейн перед школой. Черт, утро же уже! А если нас застукают?!
Я не успеваю полностью осознать масштаб возможной катастрофы, как Эмиль за моей спиной шумно выдохнув, отрывает голову от подушки. Наверно тоже услышал шум в коридоре.
Я такая трусиха – сразу крепко жмурюсь, притворяясь спящей.
Не хочу с ним говорить сейчас, смотреть в глаза. Не хочу отвечать на вполне логичный вопрос, почему я не разбудила его еще вчера. И тем более не хочу, чтобы Эмиль понял, что я специально не оттолкнула его, когда он во сне стал меня обнимать.
Лучше сделать вид, что ничего не было. Может тогда этого действительно как бы не будет?!
– Черт…– едва слышно бормочет Эмиль хриплым со сна голосом у самого моего уха.
Его ладонь так и лежит на моем животе, но ногу он убирает. Замирает. Кажется, прислушивается. Звонкий голос Лили все тише. Едва различимые шаги по ступеням вниз. Ушли.
Эмиль медленно поднимается с постели в наивном порыве меня не разбудить. Сквозь сомкнутые ресницы наблюдаю, как он потягивается во весь рост, зевая.
Мой взгляд скользит по его телу от взъерошенных черных волос на макушке до задравшейся футболки на животе и… Жмурюсь, молясь, чтобы заметно не покраснеть, потому что домашние штаны, держащиеся на бедрах ниже резинки трусов, совершенно не скрывают, что у Эмиля эрекция.
Ну, правильно… Утро же, да?
Для парней это вроде как нормально, и я тут совершенно не причем, но мне все равно от смущения даже сложно дышать. Сквозь плотное одеяло я ее не чувствовала.
Пока перевариваю этот факт, крепко смежив веки, Эмиль, судя по звуку, медленно приоткрывает входную дверь. Всего секунда, и дверь почти бесшумно за ним закрывается.
Распахиваю глаза. Я одна.
Тут же сажусь на кровати. От адреналина качает. Сна ни в одной глазу, хотя еще нет и семи. Но я даже пытаться не буду подремать оставшийся час до будильника – во мне слишком бурлит от пережитых ощущений. Так что встаю и направляюсь в душ, решая не мучить себя попытками снова уснуть.
***
Когда спускаюсь в малую столовую, там уже завтракают Назар Егорович, Диана и Эмиль.
Младший Караев сидит как раз напротив входа, и он первый, кого я вижу из присутствующих.
Невольно сбиваюсь с шага, когда Эмиль резко вскидывает голову, отрываясь от телефона, и вонзает в меня взгляд. И в его черных глазах будто вся наша странная ночь искрами проносится. Удушающе краснею от смущения. Все участки кожи, к которым он прижимался, которых касался, начинают гореть, напоминая.
Может быть все-таки зря мы не поговорили утром наедине, потому что теперь я ощущаю себя чуть ли преступницей, хранящей страшную тайну. На двоих.
– Всем доброе утро, – бросаю глухо, отводя глаза от Эмиля и направляясь к своему стулу, который как назло четко напротив его.
Успеваю заметить, как Эмиль мне подмигивает, едва уловимо ухмыльнувшись. Хочется метнуть в него салфеткой за это!
– Привет, – отзывается Диана.
– Доброе, Малина, – кивает Назар Егорович.
Эмиль молчит. Он взглядом со мной уже поздоровлся.
– А где мама? – спрашиваю старшего Караева.
– Кхм, ты садись, как раз хотел сказать, – хмурится Назар Егорович, наблюдая, как я занимаю свое место, и только после этого продолжает говорить, – Малин, у твоей мамы ночью опять подскочило давление. Мы вызывали врача. И было решено, что несколько дней она полежит в клинике под наблюдением…
У меня отвисает челюсть. Вилка, которую только что взяла, выпадает из рук, звякнув о тарелку.
– Что? Мама в больнице?! – испуганно взвивается мой голос.
– В частной клинике, с ней все хорошо. Поэтому и решили не беспокоить никого ночью, – заверяет меня Назар Егорович и протягивает свою руку ко мне через стол, но в последний момент так и не решается сжать мою ладонь. Мы далеко не настолько близки. Лишь говорит дальше, – Это просто мера предосторожности. Нам с Викой скоро далеко лететь. Свадьба, перелет, другой климат… Это все стрессы. Врачи решили, что несколько витаминных капельниц и больничный покой ей не повредят. Вот и все. К выходным ее уже выпишут, а в воскресенье мы улетаем.
– Так может вы не полетите?! – не разделяю его оптимизм.
– Малина, угрозы ее здоровью нет, – чеканит Назар Егорович.
– Знаете, у меня одна мать, – не могу успокоиться я.
– Думаешь, я наврежу собственной жене и ребенку?! – ледяным тоном интересуется Назар Егорович, явно начиная злиться.
– Спорный вопрос, пап, – тихо фыркает Диана, прозрачно намекая на себя и свою маму.
Эмиль, сидящий рядом с сестрой, не комментирует, но криво улыбается сомнительной "шутке" Ди.
– Диана, извинись немедленно, – раздраженно рычит отец.
– Что я не так сказала? – невинно хлопает Дианка глазами.
– Ты знаешь.
Отец багровеет. Диана старательно корчит дурочку. Эмиль, наблюдая сцену, продолжает лениво улыбаться. Улыбаться!
И он внезапно так бесит меня сейчас!
Все раздражение, страх за маму, стресс – все вдруг концентрируется именно на нем в эту секунду. Будто с другими я не могу себе позволить это чувствовать. А вот с ним можно. Он словно стал мне опасно ближе за эту несчастную ночь.
Нет уже былой дистанции, и я спокойно могу выплескивать на “братца” свои негативные эмоции.
– А тебе смешно, да? Рад?! – дрогнувшим голосом интересуюсь у младшего Караева.
– Что? Ты о чем? – щурится Эмиль, переводя на меня взгляд.
– Ты же мою мать ненавидишь, сам говорил.
– Эй, не неси чушь! – возмущенно бросает в ответ, – Я не желаю ей физически ничего плохого, тем более беременной! Не надо делать из меня монстра!
– Но ты и не святой. Ведь, признай, было бы удобно, если бы что-то случилось, да? – шепчу запальчиво, смотря ему в глаза.
– Малина! Хватит! – рыкает Назар Егорович и хлопает ладонью по столу, – Все, заткнулись все! Молча доедаем!
Молчим. Диана принимается за еду будто ничего и не произошло. Мы с Эмилем так и сверлим глазами друг друга. У него лицо идет красными пятнами от гнева.
– Пошла ты, Малек. По себе не суди, – беззвучно артикулирует Эмиль с заминкой и первым отводит взгляд.
И мне вдруг так тошно становится. Я понимаю, что наверно зря я так. И что похоже я его сильно обидела.
Вообще-то я не хотела, всего лишь психанула. И мне стыдно до слез.
Еще и мама… Ковыряю блинчик на своей тарелке в гробовой тишине, настолько густой, что в легких воздух застревает.
– Я могу к ней сегодня съездить? – тихо спрашиваю у Назара Егоровича.
– Да, вечером после шести я поеду. Если хочешь, можешь со мной, – примирительным тоном отзывается Караев – старший, давая понять, что тема со вспышкой моей истерики закрыта.
– Хочу, спасибо.
– А в универ…– начинает было Назар Егорович, но Эмиль его перебивает.
– Я Малину отвезу, – говорит отцу, подчеркнуто не смотря в мою сторону.
– Спасибо, – говорю уже Эмилю.
Но он никак не реагирует, будто не услышал.
Он вообще за время завтрака на меня больше так и не взглянул.
Молча сажусь на переднее пассажирское. Эмиль скользит по мне нечитаемым взглядом, пока пристегиваюсь, и резко стартует, как только слышит щелчок ремня безопасности.
Инцидент в столовой так и висит в воздухе тяжелой недосказанностью, делая атмосферу в салоне неуютной и давящей. И даже попсовая легкая музыка, играющая из динамиков, не спасает.
Эмиль смотрит строго перед собой, откинувшись в водительском кресле и небрежно держа руль одной рукой. Я же из-под опущенных ресниц тайком разглядываю его, обрисовывая взглядом строгие линии профиля. Даю себе время собраться и извиниться.
Вот только, чем дольше смотрю на красивого, такого закрытого сейчас Караева, тем больше нервничаю. Ладони уже холодные и влажные, а в животе неприятно крутит.
– Кхм…Эмиль, – откашлявшись, начинаю говорить только, когда мы уже покидаем поселок и выезжаем на трассу, – Слушай, извини. Ну… За то, что сказала сейчас в столовой.
Караев бросает на меня быстрый взгляд и снова переключается на дорогу.
– Я не людоед, – тихо отрезает, – С тем, что я ей смерти желаю, был явный перебор. С чего ты вообще на меня наехала? Я сидел – молчал.
– Да, просто…– беспомощно развожу руками, подбирая слова, – Диана это ляпнула, а ты сидел и улыбался, и я…
– Я по другому поводу улыбался, – глухо перебивает Эмиль.
– По какому? – По нашему ночному, – отвечает вкрадчиво, снова мазнув по мне быстрым обжигающим взглядом.
Я открываю рот и медленно закрываю, не найдя, что на это сказать. Щеки мгновенно жарко вспыхивают. Воздух в салоне стремительно прогревается до шкалящих температур.
Эмиль, оценив эффект своих слов, вздергивает уголок губ, обозначая полуулыбку, и хитро поглядывает на меня.
– Оставила меня…– произносит хрипло. Со значением, – Я кстати хорошо спал. А ты?
– Как убитая, – бормочу, – Просто вырубилась и все…Так же, как и ты.
– Но перед этим переоделась, – хмыкает Эмиль, – Ну так что? Сегодня повторим?
– Я так понимаю, мои извинения приняты? – подлавливаю его.
– Приняты, если повторим, – торгуется.
– В чем профит? У тебя продавленный матрас, и ты решил испортить и мой? – пытаюсь отшутиться.
Смеется, бархатно и низко.
– Можем выбрать другой сериал, если от этого так вырубает, – прямо не отвечает, – Но вечер я забил, учти.
– Что за маниакальное желание таскаться перед сном в мою комнату?
– Скучно в своей одному, не придумывай лишнего, Малек, – улыбается, смотря перед собой на дорогу, – Ну и мы же собирались подружиться, да?
– Ладно, если хочешь, заходи, – пожимаю плечами, принимая равнодушный вид, хотя внутри все взбудоражено начинает звенеть.
Эмиль улыбается, ловя мой взгляд. Я невольно улыбаюсь в ответ и, смутившись, отворачиваюсь. Пальцы непроизвольно впиваются в рюкзак на моих коленях.
Этот щекотный вакуум внизу живота от одной его улыбки. О-о-о, он не предвещает мне ничего хорошего…
Ну почему Эмиль именно такой? Будь он хотя бы пострашнее или поглупее, мне было бы гораздо проще бороться с его магнетизмом. А так… Я чувствую себя совершенно беспомощной. И страшно признавать, что с каждым нашим контактом, каждым днем, все больше и больше.
– Слушай, Малин, а что у тебя с отцом? – переводит тему Эмиль, и тут же спешно добавляет, – Нет, если не хочешь, не отвечай.
– Почему не хочу? – спокойно отзываюсь, – Ничего. С отцом у меня ничего. Он был маминым однокурсником в Щепке. По национальности болгарин, так что это он меня так назвал, в честь своей бабушки. В Болгарии это достаточно распространенное имя. Я родилась, когда им было по девятнадцать. Год он пытался быть примерным отцом и мужем, но не вышло. Они развелись, от меня он официально отказался, никаких контактов мы не поддерживаем. Кажется, он сейчас в Румынии живет, но я не уверена. Да и мне на самом деле плевать.
– Правда плевать? – спрашивает Эмиль серьезно.
Покусываю губу, прежде чем ответить. Обычно я не распространяюсь на эту тему. Ни с кем. Стоит заговорить об отце, и внутри мгновенно леденеет, словно сунулась в морозильную камеру. Но сейчас вдруг испытываю порыв честно все сказать.
–Ну… Не совсем. Конечно мне обидно, что он бросил меня и что ему все равно, жива я вообще или нет. Но я уже это пережила. Правда, – отвечаю тихо, отвернувшись к окну.
– Хорошо, потому что он очевидно жалкий мудак и не стоит того, чтобы ты из-за него расстраивалась, – выдает Эмиль так категорично, что я начинаю улыбаться.
– Спасибо. Так и запишу: "Не расстраиваться из-за мудаков", – смеюсь.
– Значит ты всегда жила вдвоем с матерью? – продолжает допрашивать Эмиль.
– Нет, – качаю головой, – Мама ведь тоже была совсем молодой, училась еще, пыталась строить карьеру, а тут я. Она не справлялась, и меня в полтора года забрала к себе бабушка. Фактически это она меня воспитала, – делаю паузу, прежде чем добавить дрогнувшим голосом, – Она умерла год назад, и… И я переехала в Москву к маме, а до этого мы жили в Нижнем Новгороде с бабЛеной. Не в самом… Там, рядом…
– В Нижнем?! – переспрашивает Эмиль, расплываясь в насмешливой ухмылке.
– Тебя это забавляет? – огрызаюсь, – Да, представь, там тоже люди живут. Не только в Москве.
– Ахах, да нет, я не про это, – отмахивается Эмиль, – Я просто все понять не мог, почему вы с матерью так не похожи, а оказывается вон оно что…– хитро косится на меня, продолжая улыбаться, – Что-то в Нижний сразу захотелось. Экскурсию проведёшь? Там все девочки такие?
– Какие?
Молчит, улыбаясь, а взгляд вдруг горячий-горячий. Такой горячий, что я, вспыхнув, смущаюсь и отворачиваюсь.
– Смотри на дорогу, Эмиль, – бурчу.
– Ок.
– Малек, ну что? Успеваешь на 17:40?
– Да, уже одеваюсь, – отвечаю Юрке, зажав трубку между ухом и плечом, так как сама в этот момент натягиваю спортивные легинсы и руки мои заняты, – Вы садиться будете с начала или с конца? Мне где лучше на перроне встать?
– С конца, я тебе еще наберу какой вагон.
– Ок, все, я побежала.
– Давай, ждем! – вешает трубку.
Кидаю телефон в рюкзак, еще раз наскоро проверяю его содержимое – все ли необходимое взяла. Потом несусь в ванную и перед зеркалом торопливо собираю волосы в высокий хвост.
Времени в обрез на самом деле, если я хочу успеть на электричку к ребятам, но раньше из универа было никак не сбежать – Римма Георгиевна отмечает всех сама, без помощи старосты, и, если хочешь зачет автоматом, а я хочу, то пропускать нельзя.
Потом как назло у Эмиля была тренировка, и отвезти домой он меня не мог, а это вышло бы гораздо быстрее, чем с таксистом, который умудрился выбрать самый пробочный маршрут из всех возможных.
Надеваю тонкую ветровку, подхватываю с кровати собранный рюкзак и покидаю свою комнату.
В доме я одна и отчитываться, что ухожу, мне совершенно не перед кем. Мама с Назаром Егоровичем улетели в Доминикану жениться два дня назад, а Диану с Лилькой Эмиль вчера отправил пожить у их матери, выдав им в личное пользование водителя для поездок на секции и в гимназию.
Я так и не поняла, предупредил об этом своем ходе конем Караев -младший Караева-старшего. Когда я вчера спросила об этом Эмиля, он промычал что-то невразумительное между "да" и "нет" и хитро заулыбался.
Но, даже если не сказал, я не буду его с сестрами сдавать. В конце концов, это не мое дело.
Хотя немного странно остаться в итоге с Эмилем в огромном доме только вдвоем. Мы и так…
Внутри меня мгновенно нагревается, стоит даже мельком подумать об Эмиле. Нет, между нами ничего такого нет, за что бы стоило реально краснеть. Но все же…
Его вдруг так много в моей жизни. Он в ней буквально везде, и я солгу, если скажу, что мне это не нравится.
Утром он неизменно отвозит меня в универ, даже если ему к другой паре, почти всегда мы едем обратно тоже вместе, если у него нет тренировки. Вместе завтракаем, вместе ужинаем и вместе смотрим на ночь что-нибудь… Правда больше он у меня не засыпал – я не позволяю.
Но это не значит, что я не помню, как он меня обнимал. Наоборот, слишком хорошо помню.
Мне это снится. Я до сих пор чувствую фантомные ожоги прикосновений на своем теле. Я об этом думаю. Не могу не думать, потому что Эмиль так смотрит иногда, что во мне в ответ все тяжелеет и плавится. И мысль проносится, что мне стоит только намекнуть, и он…
Нет, ужасная идея. Что мама скажет? Назар Егорович? Девчонки, Лиля с Ди, вообще в шоке будут… Кошмар! Это все абсурд… Да?
Выхожу из дома на улицу, надевая рюкзак и вжикая до горла молнией ветровки. Мой велик стоит в гараже, до станции я планирую добраться на нем – тут совсем недалеко, каких -то пару километров.
Надо бы Эмиля предупредить, что буду поздно… Не то, чтобы я обязана, но все-таки Назар Егорович оставил его за старшего. Да и он все равно будет звонить, когда вернется и поймет, что меня дома нет. А мы в лес. Вдруг там не ловит?
С такими мыслями выкатываю велосипед из гаража на улицу и останавливаюсь, чтобы достать телефон. Но звонить не приходится, так как в этот момент мустанг Эмиля въезжает во двор. Убираю мобильник обратно в рюкзак, коротко взмахнув младшему Караеву рукой. Его машина неспешно ровняется со мной и тормозит. Водительское стекло ползет вниз.
Покусываю губы, улыбаясь, пока лицо Эмиля показывается из-за опускающегося, чуть затемненного стекла.
– Привет.
Эмиль проезжается по мне быстрым взглядом снизу-вверх , от плотно обтягивающих ноги леггинсов до высокого хвостика на макушке, и стопорится на глазах.
– Куда собралась? – интересуется.
– С друзьями покататься. Буду поздно, так что наверно до завтра.
– В смысле "до завтра"? – мгновенно хмурится Эмиль.
– Последняя электричка в половину первого, мы хотим на ней вернуться, – объясняю.
– В половину первого?! – переспрашивает, повышая голос, – И вернуться откуда?
– Из велопохода, в лес.
– Бл… Ты сама себя слышишь? Какой лес вообще в полпервого?! – внезапно начинает заводиться Эмиль, что для меня оказывается полной неожиданностью. С чего он?! – Ты не поедешь, – отрезает.
У меня отвисает челюсть.
– Ты мне кто? Отец?!
– Я за тебя отвечаю, – сжимает челюсти, – Нечего шляться одной в ночи по лесу и электричкам.
– Я не одна, нас почти десять человек! – запальчиво возражаю я, – Если так переживаешь, можешь меня с электрички встретить. В 00:25. Но не надо мне диктовать! Все, я опаздываю, – демонстративно сажусь на велик.
Эмиль сжимает челюсти, как-то странно посмотрев на меня, и выдает.
– Стой, я с тобой.
– Куда? До станции? – не понимаю.
– Нет, в поход ваш. Я твоим балбесам не доверяю, – поясняет Эмиль.
– Эм…– жутко теряюсь от такого варианта развития событий, особенно потому, что он мгновенно запускает колкую, вибрирующую легкость у меня внутри, – Не то, чтобы я приглашала…
– Да брось, Малинка, я буду прилично себя вести, – расплывается в чеширской улыбке Эмиль.
– У тебя велика нет, и мне тебя ждать некогда, пока соберешься. Электричка, на которой ребята, уже подъезжает, – сопротивляюсь из последних сил. Про то, что он в моей компании будет как Кук среди аборигенов, уж молчу.
– Велик у меня есть. И мы успеем, – отбивает Эмиль. Делает паузу, ловя мой взгляд. Его голос вдруг становится ниже и таким обволакивающе теплым, когда вкрадчиво произносит, – Ну что, Малинка? Можно мне с тобой?
Мне слышится подтекст, будто он не только об этом спрашивает. И я розовею, смотря ему в глаза.
– Можно, – очарованно бормочу.
Залетаем с Мальком в электричку в последние секунды. Конечно, не в тот вагон, что нам нужен, и, чтобы добраться до её друзей, приходится еще парочку пройти насквозь, неуклюже катя с собой велосипеды.
Наконец натыкаемся на приятелей Малины в третьем с конца вагоне. Компания действительно приличная, человек восемь – десять. Большинство смутно мне знакомы по Малинкиным соцсетям. Заняли четыре лавки – целый крайний пролет, устроив у дверей велопарковку. С рюкзаками, гитарами, пестрые, шумные.
Смотрю на этот самодеятельный, полный любительского романтизма табор и в очередной раз себя спрашиваю, как я в принципе умудрился оказаться в этой точке сегодня.
Это вообще не мое. Ни подобные персонажи, ни подобные развлечения.
Я не знаю, что меня дёрнуло напроситься с Малиной.
Просто когда она сказала, что мы увидимся только завтра, в груди тут же протестующее сжалось от промелькнувшей картинки одинокого вечера в опустевшем доме.
Да, мне ничто не мешает сгонять куда-то с друзьями, позвонить любому из них и организовать себе компанию, но… я не хочу.
Мне вдруг захотелось с ней.
И плевать, что я никого не знаю из ее друзей. В конце концов, мне совершенно все равно, что они обо мне подумают. Заводить с этими людьми приятельские отношения в мои планы не входит. Тем более не факт, что мы еще хоть пару раз увидимся. Наоборот морально я готов к тому, что когда все закончится, они всей толпой меня заочно возненавидят. Если Малина рискнет рассказать конечно, что далеко не факт.
Часики тикают, ее день рождения, на который мы договорились с Чижовым, уже на следующей неделе. Ванька ржет и говорит, что поймет, если я сольюсь. Предлагает отдать мяч сразу под ухмылки наших друзей. Намекает что я влип по самую макушку и полный идиот, что это отрицаю.
Говорит это каждый раз, когда видит, как подвожу Малька утром в универ и забираю после пар. Каждый раз, когда мы пересекаемся с ней в коридоре и она мне смущенно и так искренне улыбается. Когда вместе оказываемся в столовке и я подсаживаюсь к ней на глазах у всего своего курса, или сталкиваемся у автомата с кофе, и я беру ей ее гребаный любимый амаретто.
Да-а-а, я такой галантный с ней, что уже тошнит самого.
И по ореховым, светящимся влюбленностью глазам Малька прекрасно вижу, что уже могу выиграть в любую секунду.
Но ведь тогда игра закончится и придется вскрываться. И все рухнет, а мне пока кайфово и так. Я не тороплюсь.
Только очень хочется уже урвать чуть больше. Например ее поцеловать. Но страшно, что не сдержусь, а сама Малина легко позволит зайти дальше. Не знаю, почему я в этом так уверен. Просто чувствую и все. Она слишком бесхитростная и неопытная, чтобы долго мурыжить и меня, и себя сомнениями. Слишком романтичная с этой своей гитарой и стихами. И в то же время абсолютно лишенная надуманной скромности и манеры набивать себе цену. Если ее понесет, то понесет. Как и меня. Меня на самом деле давно уже несет....
– Приве-е-ет! – дружно тянут ее друзья, и Малек кидается со всеми целоваться, после чего показывает рукой на меня.
– Ребят, это Эмиль, сын Назара Егоровича, – говоря это, кажется тайком, аккуратно подмигивает им, мол, я про него рассказывала, а затем, улыбаясь, обращается ко мне, – Эмиль, это Юра, Оля, Света, Марат…
Киваю девчонкам, откровенно меня разглядывающим, и коротко пожимаю руки парням. Все суетятся, теснясь, чтобы освободить нам с Малинкой место.
Поначалу нас хотят раскидать по разным лавкам, но я против. Молча сажусь с Мальком рядом, как бы между прочим выдавливая то ли Марата, то ли Рената с лавки. Он, кашлянув и кинув на меня хмурый взгляд, пересаживается, а я впечатываюсь всей левой стороной тела в своего Малька.
И пусть мы в колхозной забитой электричке и вместе на глазах у всех, но мне горячо.
У Малинки глаза одурманено вспыхивают, зубки впиваются в нижнюю губу, а ладони исчезают между плотно сжатых ног, так заманчиво обтянутых спортивными легинсами.
Ерзает на сиденье, но двигаться ей некуда. Тихонько вздыхает, розовея.
Ей точно тоже жарко от нашего соседства.
Бл… У меня вообще так кровь разгоняется, что сползаю по лавке ниже, думая, что лишь бы не встал. Ребята вокруг шумят, болтают, смеются. Малинка быстро втягивается в разговор, выдавая голосом и не сходящей с губ нервной улыбкой свое перевозбуждение, а я просто туплю, лениво наблюдая за ними и думая, что не так уж и плохо на самом деле. Жаль только, что сразу после тренировки – надеюсь у них в планах не пятьдесят километров по пересеченной местности навернуть, я ведь тогда завтра не встану, меня и без них Боря сегодня загонял.
Юрка, про которого я раньше думал, что он Малинкин парень, расчехляет гитару и тихо, чтобы не драконить других пассажиров, играет перебором, а девчонки рядом с ним начинают частушки напевать. Ребята ржут. Их настрой оказывается удивительно заразен, настроение постепенно ползет вверх и я даже начинаю улыбаться со всеми, а потом и вникать в разговоры. Да и разве может быть иначе, когда так близко красивая, нежная девочка. Тесно прижимается, манит рассеянной, нежной улыбкой, учащенно дышит и вообще…
Особенно хорошо становится, когда на очередной станции в вагон вваливается целая толпа престарелых дачниц. Кто-то из парней встает, уступая место, кто-то сажает соседку к себе на колени, освобождая часть лавки. И я, не растерявшись, тоже делаю это. Подхватываю не успевшую даже ойкнуть Малину и устраиваю на своих бёдрах.
Она покачнувшись на автомате обвивает рукой мою шею. Зачарованно смотрит сверху- вниз, порхая ресницами. Ягодное теплое дыхание касается моего лица. Поймав ее взгляд, не выдерживаю и прижимаюсь носом к бешено бьющейся венке на тонкой шее. Рваной вдох, и Малина отворачивается от меня к ребятам, чуть отстраняясь.
Продолжает беседу, как ни в чем не бывало, а взгляд дезориентированный и пальчики ласково, едва ощутимо рисуют сзади по моему плечу.
Коротит. Отворачиваюсь к окну, будто в этих бесконечных лесах и поселках, мелькающих за стеклом, есть для меня хоть что-то интересное.
А сам жадно ловлю узор касаний кончиков женских пальцев, вдыхаю пьянящий запах волос и кожи и плавлюсь от ощущения приятной тяжести Малинки на моих коленях. Хочется ее бёдра стиснуть, притянуть крепче к себе. Да много чего еще дико хочется…
Но пока это все происходит лишь в моем воображении, накапливаясь и отравляя до предела. Никогда не думал, что мне будет так в кайф – просто ждать. И что одновременно я буду сам оттягивать этот момент.
Выходим на предпоследней остановке в какой-то дичайшей глуши, где нет абсолютно ничего, кроме облупившейся бетонной платформы и смешанного леса стеной по обе стороны от убегающих за горизонт рельс.
Красное солнце клонится к закату, цепляясь за маковки сосен – того гляди, совсем закатится. Время уже вечернее. Скоро начнет темнеть, потому смотрю на парней, первыми стартовавших в сторону леса, с глубоким подозрением.
Какое-то конское развлечение…И что там делать на великах, во тьме?!
– А мы вообще куда? – интересуюсь у Малины, натягивающей велоперчатки.
– Тебя только сейчас этот вопрос заинтересовал? – хитро улыбается, сбрасывая с плеч свой рюкзак.
Открывает его и достаёт спрей от комаров и другой кусачей живности.
– Давай обрызгаю, а потом ты меня.
– А от медведей нет? – с сомнением кошусь на чащу, в которую предстоит заехать.
Малинка смеется. Легко и переливчато, словно звенит нежный колокольчик. Невольно подвисаю в моменте, любуясь ее мимикой. Она у нее такая живая.
– Оу, Караев, да ты трус! – цокает Малек языком.
– У меня слишком блестящие перспективы, чтобы так бездарно самоубиться, – возражаю я.
– Ахах, ну да. Ты же у нас папина радость, – подкалывает, – Не переживай, никаких медведей поблизости, в паре километров две большие деревни, и мы едем к карьерам. Там очень красиво и тут недалеко, – улыбаясь, заверяет меня Малек, отдавая спрей.
– Карьеры? Ладно…– бормочу, от души поливая ее химикатом.
Чихаем напару, стоя в ядовитом облаке. К нам подходит еще две девчонки, опрыскиваю и их, а потом вчетвером садимся на велики и догоняем остальных, успевших уже достаточно далеко укатить по широкой лесной тропе.
Внутри лес оказывается совсем не так страшен как рисовался снаружи. Чистый, преимущественно сосновый, залитый закатными солнечными лучами и природной живой тишиной.
Коряги, лужи, рытвины, камни, подъемы на пригорки – все это выжимает силы, и уже минут через пятнадцать футболка моя влажно липнет к спине, а на лбу выступают капельки пота. Но здесь так вкусно дышится, что нагрузка в кайф – наоборот пьянит даже. Кислород насыщает кровь, забивая легкие огромными порциями, закипает там как вода в чайнике. Сердце разгоняется, пуская по венам здоровый адреналин.
Малинка едет прямо передо мной, и смотреть на ее попку, обтянутую спортивными леггинсами, и на то, как она спокойно и легко относится к физической нагрузке, для меня отдельное эротическое удовольствие. Выносливая…Не могу не переносить это на другие, более интимные виды занятий… Не думал никогда, что девчонки на великах такие сексуальные… Ее блестящий высокий хвост весело подпрыгивает на каждой кочке, вызывая во мне тоже не самые целомудренные ассоциации, ноги бодро крутят педали, при этом мышцы икр и бедер рельефно вырисовываются, напрягаясь. Короче…
Я просто давно не трахался, кажется, больше месяца, и мозг мой явно не способен уже продуцировать что-то еще, кроме пошлых, возбуждающих сравнений.
Возможно, даже сама Малина тут совершенно не причем, это все последствия воздержания. Не знаю, но скоро проверю…
На великах мы катим минут сорок. Сначала по лесу, потом вдоль уже убранного поля по проселочной дороге, и снова в лес. Последние минут десять только в гору и по большим выступающим корням, отчего выдыхаются все. У Малинки волосы на линии роста на затылке темными колечками прилипают к шее сзади, и я как зачарованный пялюсь на эти колечки всю оставшуюся дорогу. Хочется там поцеловать и лизнуть языком, чтобы ощутить, какая соленая и разгоряченная у нее кожа.
– Все, приехали! – обернувшись и шумно выдыхая, сообщает мне раскрасневшаяся от нагрузки Малек, когда неожиданно выбираемся на поляну у самого обрыва.
Застываю, осматриваясь. И правда, вау! Захватывает дух, особенно на закате. Карьер внизу – настоящее озеро. Большой, вода черная, гладкая, серебрится розовым от усталого солнца. Вокруг по берегу сосны. Наша поляна вся в луговых цветах. Несколько валунов по центру свалены в костровище, по периметру от него прикатаны бревна. Сам обрыв песчаный, и вниз к воде ведет узкая крутая тропа. Ребята бросают велики где попало, падают сами в траву, чтобы отдышаться.
– Давай, Эмиль, это традиция, – машет мне Малинка, звездой разглешаяся на земле, – Сейчас поваляемся и пойдем ветки для костра собирать.
Послушно валюсь рядом с ней. Пялюсь в темнеющую лазурь над головой, травинки щекотно колят. Одежда влажная, тело горячее. Срываю стебелек, жую, учащенно дыша.
– Смотри, динозавр, – тычет Малёк пальцем в проплывающее над нами облако.
– Да ну, не…– щурюсь, разглядывая.
– Ну смотри-смотри, вон пасть раскрыл, вон лапки, – рисует пальцем в воздухе.
– Нет, это ты утром к кофемашине идешь, вот точно так же горбишься, – драконю ее, – И рот открыла…Зеваешь.
– Офигел?! – смеется, толкая меня в плечо, – Зеваешь и рот не прикрываешь у нас ты!
– Ладно, я тоже, – сдаюсь, легонько щипая ее за бок в ответ.
Хихикает и откатывается. Лениво кошусь, перекладывая травинку в другой уголок рта. Молча шлепаю по земле рядом с собой.
Вернись.
Отрицательно мотает головой, улыбаясь. Я взгляд нежный, мягкий…Тяну к ней руку, чтобы силой вернуть, но Малина уже подскакивает на ноги, как и другие ребята.
– Ну что? Разводим костер?
***
Вокруг уже совсем черно. Звезды яркие как лампочки, вода в карьере от лунного света кажется почти белой.
Костер мы разожгли не очень высокий, но все равно он ощутимо греет лицо и трещит искрами на всю поляну. Я съел столько жареных на палке сосисок, что не представляю, как буду крутить педали обратно. Еще и в темноте, хотя ребята обещали мне выдать запасной налобный фонарик.
Никто не пьет и даже не курит, чем не дает мне возможность поддаться соблазну и стрельнуть "последнюю" папиросу, от которой я бы, честно сказать, сейчас не отказался.
Зато все поют от души, передавая гитару по кругу, ведь, насколько я понял, они вместе ходят в какую-то музыкальную школу или что-то в этом роде.
Я один, кажется, молча сижу. Во-первых, потому что слуха и голоса у меня нет совершенно, и пою я только в караоке, если уверен, что наутро об этом не вспомню. А во-вторых, потому что мне интересней наблюдать за своей соседкой по бревну, сидящей так преступно близко. А еще, заведя назад руку, трогать ее талию. Поначалу Малина вытянулась в струну и строго посмотрела на меня, требуя убрать ладонь. Я убрал, а потом снова, и снова… И вот она уже, старательно делая вид, что не замечает, сдалась.
– А давайте в крокодила? – предлагает кто- то из девчонок.
О, нет, серьезно? Скептически закатываю глаза, в то время как остальные восторженно подхватывают.
– Давайте! Давайте!
Я будто в гостях у младшего отряда на смене в лагере…
Галдя, ребята ищут бумагу и ручку. Я пытаюсь остаться в стороне, но Малина не позволяет – заставляет со всеми играть. На бумажных салфетках пишем слова и кидаем их в Юркину кепку.
– Что писать-то? – кошусь на Малька в недоумении, когда мне передают карандаш и огрызок бумажки.
– Слово, которое надо будет показать.
– Какое именно слово? Предмет, абстрактное что-то? – требую уточнений.
– Все, что угодно, что хотя бы теоретически можно показать, – терпеливо повторяет Малина, наклоняясь ко мне ближе.
Мы почти шепчемся, сидя вплотную на бревне. Ловлю ее взгляд, вижу блики костра в бездонных зрачках. Красиво… Огонь танцует в ореховых глазах, нежно очерченные розовые губы разомкнуты…
Сглотнув, отворачиваюсь и корябаю карандашом "влечение", а потом, скомкав, кидаю салфетку в кепку к остальным запискам.
Игра начинается. Ребята дуркуют от души – очень стараются, когда показывают, и это так нелепо. Орут на всю поляну, пытаясь угадать. У меня от смеха скручивает живот и слезы выступают на глазах. Малина прыгает около бревна, не в силах усидеть на месте. Шумим на весь лес.
Наступает моя очередь тянуть записку. Чувствую даже легкое волнение, когда это делаю. И протяжно облегченно выдыхаю, прочитав слово "библиотека". Пф… Легко.
Уходит ровно минута, чтобы ребята отгадали. Сажусь довольный, что долго строить из себя бессловесного орангутана не пришлось.
Очередь Малинки.
Она, жмурясь и скрестив пальчики на левой руке на удачу, достает салфетку. Читает, подойдя ближе к костру. Замирает, прочитав, и, закусив губу, озадаченно хмурится, обводя нас всех взглядом.
А потом закрывает глаза и показывает объятия и поцелуй. И я сразу понимаю, что ей досталась моя бумажка.
– Поцелуй?
– Любовь?
– Страсть?
– Секс? – наперебой орут ребята.
Отрицательно мотает, раздраженно сдунув прядку, упавшую на лицо. Шарит взглядом по присутствующим и натыкается на меня. Улыбаюсь ей и подмигиваю. Малина задумчиво щурится, а затем тычет пальцем в меня, а потом показывает облако мыслей и снова поцелуй.
– Желание?
– Влюбленность?!
Машет рукой, нетерпеливо отрицая, и дополняет это движением в мою сторону, вытянув руки, будто ее тащит ко мне невидимой силой. И смотрит при этом четко в глаза. Я выпадаю из реальности в этот момент, потому что это кажется слишком откровенным.
– Тяга?!
– Зависимость?!
Малина уже приближается ко мне вплотную, обнимает и, склонившись, упирается лбом в мою макушку. На автомате, обвиваю ее колени своими руками, притягивая ближе к себе.
– Пара?!
– Притяжение?!
– Влечение?
– Влечение, да!!! – радостно взвизгивает Малек, мгновенно упорхнув из моих рук, – Какое время? – спрашивает у Юрки, сбежав к нему.
– Минута тридцать шесть, – парень останавливает секундомер.
– Эх, третья, – вздыхает Малина, подсаживаясь к Юре, а не обратно ко мне.
Игра продолжается. Место на бревне рядом со мной так и пустует. Малинка погружается в общение со своими друзьями, а я будто выпадаю из ее системы кооординат.
И я бы даже может поверил, что эта игра взбудоражила только меня, а ей реально все равно, и лишь теперь слегка неловко.
Поверил бы… если бы весь оставшийся вечер Малина бы не прилагала так много усилий, чтобы больше на меня не смотреть.
– Кстати, у тебя же скоро днюха, да? – интересуюсь у Малинки, когда едем все вместе обратно в практически пустой электричке.
Она последняя сегодня и мы еле на нее успели. Ехать по лесу в кромешной темноте оказалось той еще задачей, особенно для меня – остальные были у карьеров далеко не в первый раз и уже могли закрытыми глазами вычислить дорогу.
– Да, в пятницу, – отзывается Малек, поворачиваясь ко мне и слабо улыбаясь.
Мы снова сидим рядом, бок о бок, но пустые скамьи в вагоне электрички не дают возможности прижаться теснее – места хватает всем.
Жаль…
Я бы многое отдал, чтобы опять затащить Малину к себе на колени. Ее показательная отстраненность после игры в крокодила меня прилично раздражает. А еще я заметил, что Юра, который вроде как "просто друг" по мнению Малька, нет-нет, да с тоской на нее поглядывает. С таким вот особенным щенячьим, безнадежным обожанием, которое не перепутаешь ни с чем.
И это бесит меня еще больше, хотя я прекрасно вижу, как и он сам, что шансов у него нет.
Но даже эти фантомные чужие слюни на "моей девочке" заставляют напрягаться и медленно, зло тлеть. Тем более Малина этому Юре доверяет. Подпускает его к себе, позволяет обнимать "по-дружески" и периодически что-то шептать на ушко. Представляю, что этот он может "нашептать" про меня при случае.
Посматриваю на Юрца тяжело исподлобья. Он в ответ ссыт даже лишний раз взглядом встретиться.
Да, весовые категории у нас с длинноволосым задохликом явно разные и, если что, я ему быстро его музыкальные пальцы переломаю…
– Если тебе будет интересно, то я тебя приглашаю, – с запинкой выдает Малек, отвлекая от Юрки, сидящего напротив, и возвращая в разговор об ее дне рождении.
Поворачиваюсь к ней. Рассматривая, замечаю легкий смущенный румянец и как неуверенно покусывает губы. Она же просто из вежливости меня зовет, я понимаю. Но это именно то, чего я и хочу.
– Приглашаешь куда? Где будешь отмечать? – спрашиваю, сильнее откидываясь на спинку скамьи и расставляя пошире колени, чтобы хоть чуть-чуть коснуться бедром Малинкиной стройной ножки.
– Скорее всего на дачу к Юре поедем, – неуверенно пожимает Малек плечами, подсовывая ладони под бедра, – Но там конечно не твой формат…
– Что ты имеешь в виду?
– Туалет на улице! – смеется Оля, сидящая напротив, – Колонка вместо водопровода, кухня летняя, огород…
Остальные, угорая, подключаются и тоже начинают перечислять прелести Юриной дачи. Сам Юра обиженно ворчит, что, кому не нравится, может не ехать.
– Так а почему не у нас тогда? – выгибаю бровь я, перебивая этот шумный балаган.
– В смысле "у нас"? – непонимающе хмурится Малина.
– У нас дома. Родителей нет, места полно. Есть гостевой дом, в конце концов, там можно будет оставить всех ночевать, кто захочет. Есть моторки, водные мотоциклы, сапы, можно диджея позвать, организатора, устроить фейерверк. И никаких тебе уличных туалетов.
– Организатора? – смеется Малина, – И кто же это оплатит?! Да и вообще… как к этому Назар Егорович бы отнесся.
– Отлично бы отнесся. А насчет денег…– играю бровями.
Бл… Ну да, подкуп. Но чем богаты, тем и рады, да?
– О, нет, даже не думай, – отшатывается Малина, краснея, – Я не возьму…
– Ок, у меня будет своя вечеринка в главном доме, а у вас в гостевом, – аккуратно выдаю свой план, – Это же в эту пятницу, верно? Мы как раз тоже собирались… Так можно будет перемещаться туда -сюда. Устроим свой клуб. Отец привык, поверь. Ему наоборот спокойней, когда все за забором с охраной, а не не пойми где в обнимку с деревенским туалетом.
– И сдался тебе этот туалет, – растерянно бормочет Малина.
– У вас там правда водные мотоциклы есть? – встревает один из парней, – И что? Можно будет покататься?!
– Можно, только днем, пока все трезвые, – озвучиваю непреложные правила.
Вот за что мне точно влетит, так это за чью-нибудь сломанную шею.
– Да я не пью, – фыркает прыщавый.
Смотрю на него скептически, думая, что это он просто с Чижовым еще ничего не отмечал. А Чижов там будет, как и все мои.
Мне нужны свидетели.
Я не уверен, что получится незаметно снять видос, я все-таки не Джеймс Бонд, и раньше ничем подобным не занимался.
Да и сама идея нас с Малиной потом кому-то показывать… Она какая-то… Мерзкая.
Так что пусть Ванька обходится фактом, что мы запремся на ночь в одной комнате. Зато точно у всех на глазах.
Смотрю на сомневающуюся Малинку, пока ее друзья наперебой выспрашивают у меня, какие еще плюшки есть у нас на территории.
Ну, давай… Соглашайся…!
Наверно мой взгляд лихорадно горит, когда сейчас зачарованно разглядываю Малька. Чувствую, как по позвоночнику токи гуляют, горячей тяжестью стекая в пах. Предвкушение стелется плотным туманом в голове.
Давай…
– Назар Егорович точно не будет против? – хмурится она, поддаваясь вспыхнувшему энтузиазму своих друзей.
– Точно, – не сдержавшись, расплываюсь в хищной улыбке.
О-о-о, да-а!
– Ну хорошо, давай мы будем в гостевом доме. Ок, – покоряется Малек.
***
На нашей станции выходим вдвоем. По пустынному ночному шоссе быстро катим на великах в сторону дома. Середина сентября, осенняя прохлада уже подмораживает кончик носа и норовит пробраться под ветровку, но тело горячее и парит. И от физической нагрузки, и от бурлящих гормонов в крови.
Мы наедине с Малинкой впервые за этот вечер, и меня распирает желанием… Чего?… Да хотя бы просто быть ближе.
Чтобы в глаза смотрела, дотрагивалась, говорила, улыбалась.
Почти час ночи, а мне все мало, расставаться не хочу. Оставляем велосипеды в гараже и молча бредем в дом, пряча руки в карманах курток.
– Ну как тебе? – поглядывает на меня Малинка, когда шаг в шаг поднимаемся по лестнице.
– По-пионерски, – криво ухмыляюсь я.
Смеется, откинув голову и демонстрируя красивую линию гибкой шеи. Я как больной подвисаю даже на этом, одновременно прекрасно осознавая, что большинство моих знакомых парней меня бы сейчас не поняли.
Это уже особая стадия – когда тащишься от мелочей.
– Ну, прости, виски и шлюхи у нас как-то не прижились, – фыркает Малинка.
– Просто не умеете ими пользоваться, следующая вечеринка с меня, – предлагаю заговорщическим тоном.
– Будешь учить меня пользоваться шлюхами? – Малек округляет глаза в притворном ужасе. А в зрачках смех искрится как бенгальские огоньки.
– Ну… Допустим, не тебя, но твоим гитаристам точно бы не помешало, может с акне бы стало меньше проблем…
– Эмиль, – хмурится осуждающе Малина, пытаясь сдержать улыбку.
– Прости, – бормочу, тормозя у ее двери.
Неловко переминаемся, стоя в несчастных сантиметрах друг от друга. Пора расходиться.
Или…Сглатываю, впиваясь взглядом в ее запрокинутое ко мне лицо.
Вот вроде бы ничего не мешает мне сейчас податься к Малине и прижать к двери, но в воздухе так тревожно и нервно звенит, что я… Тяну, не решаюсь.
Только слышу, как пульс в ушах стучит, пока жадно смотрю в ореховые глаза, устремленные на меня. Малина моргает словно в замедленной съемке и отступает.
– Спокойной ночи, – мягко улыбается, поворачивая дверную ручку.
– Ага…– сиплю, смотря как закрывается за ней дверь.
Еще с секунду туплю в коридоре и иду к себе.
Но покоем внутри и не пахнет, когда оказываюсь в своей комнате. Тело вибрирует. Распирает.
Что блин это было за "ага"???
Сам себе придурком кажусь. И сигареты все выкинул… Сделав круг по комнате, иду на балкон. У Малинки свет горит за плотно задернутыми шторами. Вспоминаю другой такой же разболтанный вечер, нахожу крохотный камешек и кидаю в ее окно. Один, второй… В душ ушла? Не слышит?
Третий…
Шторы распахиваются, а затем открывается балконная дверь.
– Ты чего? – в проеме показывается Малинка.
В одном банном полотенце, которое она крепко удерживает пальцами на груди. Волосы заколоты в высокий пучок.
Линия шеи, тонкие ключицы, голые ноги почти до промежности…Для меня это все как запретные картинки фотовспышками, которые слепят и напрочь отключают мозг.
– Ничего. Гештальт, – бросаю севшим голосом и перемахиваю через балкон, повторяя то, что уже проделывал, – Помнишь, не открыла? А сейчас?!
– Какой гештальт?! Сорвешься же! Ты дурак?! – испуганно взвивается Малина, наблюдая за мной огромными от страха глазами.
– Будешь по мне плакать? – подмигиваю, рывком подтягиваясь до ее балкона.
– Точно дурак…– рвано выдыхает.
Но я уже перемахиваю через перила и оказываюсь в несчастном метре от нее.
Малина шумно выдыхает, глаза широко распахнуты. Непроизвольно пятится, вжимаясь лопатками в дверной косяк, когда делаю к ней широкий шаг.
– Не смей это повторять, – лопочет, – ведь реально убьешься…
– Как скажешь…– отзываюсь на автомате.
И еще шаг. Теперь уже все. Вплотную.
Моя твердая грудь вжимается в ее мягкую. Чувствую давление костяшек на ее кулачке, которым она продолжает удерживать полотенце, в районе солнечного сплетения. Склоняюсь к ее губам. У Малька зрачки расширяются со скоростью рождения сверхновой.
– Эмиль…– рвано, едва слышно выдыхает, еще сильнее впечатываясь спиной в дверной косяк.
И я почти ловлю вибрацию последних букв своего имени на ее губах, мягко к ним прижимаясь.
Меня будто тягучим кипятком ошпаривает от ощущений. Я не давлю, не тороплюсь, пользуясь тем, что Малина в шоке подвисает и кажется даже забывает дышать. Я пробую ее губы, жадно сравнивая свои фантазии и реальность. И они смешиваются в моей голове в какой-то причудливый знойный вихрь, переплетаясь и не отличаясь друг от друга.
Она именно такая как я представлял. Это даже немного пугает.
Губы мягкие, теплые, сладкие. Дыхание ягодное, тело податливое, кожа нежная и тонкая, когда дотрагиваюсь пальцами до Малинкиного плеча и рисую узор, ведя вниз по руке.
Медленно толкаюсь языком внутрь ее рта. Там влажно и горячо. Малька тихонько всхлипывает, когда трогаю своим языком ее кончик языка. Тонкими токами простреливает в пах от таких касаний. Делают так еще, и она наконец сдаётся, робко отвечая.
Марево стремительно уплотняется в голове. Начинаем шумно прерывисто дышать, смелее сплетаясь языками. Перехватываю ее шею под подбородком, не давая отстраниться, глажу большим пальцем мочку уха, играя с сережкой- гвоздиком.
Малина моя сладко стонет и оседает, словно у нее подкашиваются колени. Руки в безвольном жесте взлетают вверх и впиваются в мои плечи в попытке удержаться. Обнимаю ее за талию, крепче притягивая к себе. Ладонь быстро сползает ниже, оглаживая попку под махровой тканью полотенца. Понимаю мгновенно, что на ней нет белья. О, бл…Оглушающее открытие.
Сжимаю крепче упругую половинку под Малинкин судорожный стон. В мыслях все уже красными фейерверками застелено.
Это ведь сейчас так просто с ней сделать… Так просто…
Ладонь сползает еще ниже, пока тараню языком ее нежный, сладкий ротик. Кончики пальцев касаются голой ноги и проскальзывают под полотенце выше. Ее кожа покрывается россыпью мурашек, когда глажу внутреннюю сторону бедра, где так нежно и совсем близко к тому, что я больше всего хочу.
Рукой чувствую влажный жар, идущий от ее промежности. И это просто крышу сносит. Да, у нее там явно влажно и горячо, и я…
– Эмиль, стой, нет, не надо, – стоит почти дотронуться, как Малинка вздрагивает от прострелившей паники и, впившись ногтями в мое запястье, отшатывается, – Нет.
Слепо моргаю, не в силах сфокусироваться на ее лице. Я весь плыву. Вместо слов просто пытаюсь снова ее поцеловать.
Какое на хрен "нет"?!
Мы вдвоём, вот кровать, мне очень горячо, и я четко ощущаю, что ей тоже.
– Эмиль, – хнычет жалобно.
И вот тут почему-то пробивает. Хмурюсь и… послушно торможу.
Убираю руку, которая практически уже накрыла ее половые губы, перемещаю на талию, рассеянно провожу на напряженной женской спине, гладя.
Нет…
Сглатываю, пробуя горький вкус этого слова. Зарываюсь лицом в ее темноволосую, так пьяно пахнущую макушку.
– Это плохая идея, – дрожащим голосом шепчет Малина и слабо пытается вырваться.
Я знаю, что плохая. Мне нечего на это сказать, но и отпустить ее вот так сразу я заставить себя не могу.
Меня еще слишком ведёт от полученных ощущений. Глаза мои прикрыты и за ними мелькают слишком реалистичные картинки, как я уже валю ее на кровать и широко раздвигаю ноги. Устраиваюсь между, вхожу одним плавным длинным движением.
Сокращаюсь, ловя это тугое, обволакивающее ощущение.
– Все-все, уже не делаю ничего, – сипло бормочу вслух, ведя носом по ее виску, шумно втягивая женский запах.
Сейчас… Еще чуть-чуть…
– Эмиль…
– М? – кусаю мочку, трогая языком теплый металл сережки, чуть тяну.
– Эмиль, – всхлипывает Малек, с силой давя мне ладонями на грудь, – Перестань!
Бл…Отпускаю.
Делаю шаг назад. Качает. Малинка нервно подтягивает почти упавшее полотенце. Смотрим друг другу в глаза. Я – пьяно, она – лихорадочно.
– Ты мне нравишься, – выдаю честно.
Краснеет мгновенно до состояния свеклы. Это даже забавно, будто я в любви ей признался, а не констатировал тот факт, что у меня на нее стоит. Причем этот самый "факт" еще полминуты назад вызывающе вдавливался ей в живот…
– Эмиль, – страдальчески сводит брови домиком Малина, – Это… Это слишком запутано, сложно. И на раз, и на…– нервно облизнув влажные от поцелуя губы, кидает на меня странный, будто полный робкого ожидания взгляд, —… большее что-то, – заканчивает смущенно, – И вообще неправильно…Может для тебя все просто, но не для меня…– сбивчиво объясняет.
– Ты слишком загоняешься, – перебиваю ее.
– Ну вот видишь, для тебя действительно просто.
– Это не так.
Молчим. Малина беспокойно теребит край полотенца на груди.
– Тебе пора, – сглатывает.
– Спокойной ночи, – медленно киваю, делая шаг к балкону.
– Нет, можно уже пожалуйста через дверь? – нервно смеется Малек.
Улыбаюсь в ответ, ероша волосы на затылке.
– Только ради тебя, – подмигиваю ей.
Опять краснеет, покусывая губы. Такие сладкие губы, вкус которых я теперь знаю наверняка.
И плевать даже на неловкость эту и на то, что ухожу ни с чем.
Внутри все равно все разрывается и поет, когда падаю звездой на кровать в своей комнате.
Малина спускается в малую столовую настолько поздно, насколько это вообще возможно – минут через десять нам уже надо выезжать, чтобы не опоздать на пары. Будто мечтала, что я психану и рвану один, перестав ее ждать.
Наивная моя ягодная девочка…
– Привет, – отрывисто выдыхает, вскользь бросив на меня быстрый, неестественно сияющий взгляд и сразу направляясь к кофемашине, – Думала, ты уже уехал.
"Думала" она… "Надеялась" – так и говори. Трусиха.
Криво улыбнувшись, никак не комментирую ее слова, допивая свой кофе. Наблюдаю за Мальком в открытую, жадно. Каждое микродвижение ловлю, любую рябью пробегающую по лицу эмоцию.
Потому что да, хочу смутить. Еще потому что не собираюсь делать вид, что ничего не было. И потому что чувствую теперь право на нее смотреть. Вообще чувствую, что имею на нее право. Малина сама мне это право вчера вручила, пусть пока еще и пытается оспорить сей факт.
Маля садится напротив и накладывает себе зеленый салат и омлет.
– Не боишься опоздать? – глухо интересуется, смотря строго в свою тарелку.
– Боюсь, так что у тебя десять минут, – отзываюсь.
– Мне можно ко второй, необязательно к первой. Там социология и…
– Ешь давай, – хмыкаю.
Капризно поджимает губы, но больше не спорит. В столовой повисает такая звенящая, тугая тишина, что эхом разносится каждое звяканье вилки и ножа о керамику.
– У тебя сколько пар сегодня? – спрашиваю у Малька, твердо настроенный лично отконвоировать ее домой после универа.
– У меня потом занятие по гитаре, так что я останусь в городе и доберусь сама, – быстро поднимает на меня взгляд и тут же, краснея, опускает.
– И во сколько заканчивается занятие? – подпираю щеку кулаком, наблюдая, как розовеют Малинкины уши.
Гвоздики в виде рыбьих скелетов до сих пор в ее мочках. Серебряные, простые… Я бы ей что-нибудь поизящнее купил…Хотя, честно говоря, я уже давно привык и к ее безразмерным шмоткам, и к смешным блесткам на верхнем веке, и к вечным кедам. Она смотрится в этом всем гармонично, пусть и не попадает под стандартный образ женственной красоты.
– Поздно, в семь, – напряженно отвечает Малина на мой вопрос.
– Отлично, я тебя заберу. Я сегодня все равно собирался к матери и сёстрам заехать. Подожду тебя у них, – заявляю безапелляционно.
Малинка резко вскидывает на меня взгляд, стискивая ладонью кружку с кофе.
– Не стОит.
– Мне не сложно, – нагло улыбаюсь.
Не зная, как отвертеться от моего общества, Малек молчит, смотря мне в глаза и рассеянно водя пальцами по толстой, вытянутой кружке с кофе. Вверх-вниз, вверх-вниз… Нежно, медленно так… Кошусь на ее руку и непроизвольно сглатываю, ловя пошлую ассоциацию. Девичья ладонь тут же замирает и отдергивается от нагретой кофе керамики. Перевожу потяжелевший взгляд на Малинкино лицо. Она так смущена, что окончательно пошла красными пятнами. Конечно догадалась, на что это было похоже.
– Ладно, если тебе несложно… – бормочет, так и не придумав, как избавиться вечером от меня.
– Несложно, – хмыкаю, стараясь загасить слишком уж явный масленый блеск в глазах, – Скинь только, где у тебя занятия, и точное время. А сейчас доедай уже и пойдем.
***
До универа доезжаем за стандартные полчаса, практически не разговаривая.
От Малины всю дорогу веяло таким нервным напряжением, что воздух в салоне натурально потрескивал. Да и я не хотел слишком уж сильно на нее давить. Когда она расслабленная и доверчивая, она мне нравится гораздо больше.
К тому же я все равно ловил на себе бросаемые украдкой изучающие взгляды, слышал ее учащенное дыхание, видел, как пальчики нервно комкают рюкзак, а колени, обтянутые черной джинсой, плотно сжимаются – и всего этого мне было более чем достаточно, чтобы понимать, что чувствую чужой манящий вкус на губах всю эту поездку не только я.
Я и раньше при Мальке все время варился в возбуждении, но оно было легкое, зудящее, фоновое.
Сейчас же, когда я точно узнал, какая на ощупь ее кожа и как сладко и горячо у нее во рту, мое желание стало навязчивым и целенаправленным, словно организм готовился, что все случится буквально через пару секунд.
Тормозни я машину, протяни руку и…
Пальцы впивались в оплетку руля, грудная клетка заметно поднималась и опускалась, пришлось на сидении чуть сползти, пошире расставив ноги, чтобы джинсы не передавливали так. И только одна мысль билась в голове.
Вот если я сейчас тормозну на обочине, то…
– Ну, до вечера… – Малинка выскакивает из машины как пробка из бутылки шампанского, едва я успеваю припарковаться у универа.
– Пока…– хрипло отзываюсь, провожая ее взглядом и сам не торопясь выходить.
Глушу двигатель и сижу с полминуты один, остывая. И лишь после этого покидаю салон.
У меня сегодня три пары, все скучные, и нет тренировки. После учебы, когда заеду к матери, возможно опять придется выслушивать несколько часов к ряду какой же отец мудак. Завтра у них с Викторией роспись на острове, так что морально я заранее готовлюсь к материнскому обострению по этому поводу.
В общем день обещает быть так себе, и мысленно я уже цепляюсь за семь вечера, когда заберу Малинку с ее занятий, и мы вдвоем поедем домой.
Я не знаю как так случилось, что на данный момент мне кажется это самым желанным и светлым, что со мной в принципе может произойти. Наверно только мысль обыграть команду МГУ через три недели на первом матче этого сезона вызывает похожие эмоции – приятной дрожи и предвкушения.
На пару я в итоге опаздываю. Извинившись, быстро сажусь на ближайшее свободное место. И, когда препод перестает сверлить меня неодобрительным взглядом, и возвращается к унылому чтении лекции, достаю телефон и пишу в общий чат, что в пятницу у меня дома будет вечеринка.
Половина аудитории мгновенно взбудоражено оживает, шурша и печатая. Сообщения сыпятся как из рога изобилия. Препод устает показательно кашлять, пытаясь восстановить сонный порядок. Я держу телефон под столом, отвечая на организационные вопросы и периодически поднимая честный взгляд к доске, испещренной записями.
И резко вздрагиваю, чуть не выронив мобильник, когда ко мне шепотом обращается Янка Чемезова, потому что совершенно пропускаю момент, когда именно она подсела.
– Привет, а что за вечеринка? – воркует она, нервным кокетливым жестом накручивая локон на палец.
Кошусь на преподавателя, раздраженно поджимая губы. Он конечно унылый зануда, и зачет у него автоматом, но, если сейчас выставит за дверь, придется эту тему отрабатывать… Будто больше заняться нечем.
– Ян, ты бы хоть чуть-чуть отсела, а, – бурчу шепотом.
– Да забей, он не смотрит, – фыркает беспечно, но немного отодвигается, переставая топить меня в облаке своих духов.
– У дочки новой бабы отца днюха. Вот заодно…– выждав, отвечаю ей рассеянно, печатая в чате.
– Оу, это та первачка, на которую ты поспорил? – спрашивает как-то уж слишком возбужденно.
И мне это не нравится. Вообще ничего не нравится – ни то, что она об этом знает, ни то, что об этом говорит. Вскидываю на Чемезову предупреждающий взгляд.
– Ты бы поменьше об этом вспоминала, – холодно отрезаю.
– А что? Уже выиграл? – невинно улыбается, – Или наоборот? Проиграл? Хотя вы же вроде бы на месяц спорили…
– Ян, – сжимаю челюсти, подаваясь к ней, и шепчу прямо в лицо, – Не твое дело… Ты меня поняла?
– Пф, без проблем, Караев, что ты завелся сразу?! – обиженно закусывает губы.
Отклоняюсь от нее, снова отвлекаясь на телефон.
– Ну меня то приглашаешь или как? – спрашивает Чемезова после повисшей паузы.
– Конечно, ты же в чате.
– Ок.
После пар обедаю с Гордеем в пабе около универа и еду к матери. Можно было бы сразу к ней, но у меня интуиция вопит о том, что у нее сегодня не лучшее настроение и шансы, что помойными ведрами для своих претензий она выберет именно мои уши, очень велики.
Тем более сестры скорее всего еще в школе, если не на самих уроках, то на той куче доп занятий, на которые они ходят, так что ничто не помешает маме качественно наедине со мной пострадать.
В последнее время она делает это все реже, но роспись отца завтра утром с Викторией – слишком жирный повод.
Я бы вообще не ехал к ней сегодня, но, во-первых, уже пообещал, а во-вторых у меня потом тренировки каждый день до самых выходных, а по вечерам…По вечерам Малинка.
Звоню в домофон и, пока дожидаюсь, что меня впустят, лихорадочно наскребаю в себе побольше дзена. Выходит плохо…
Ненавижу. Кто бы знал, как я всю эту ситуацию ненавижу.
Как мне хреново от того, что приходится вариться в ней. Как тяжело пытаться держать нейтралитет. Нет, меня не тянет на чью-то определенную сторону – я на той чудесной стадии, когда хочется послать обоих предков.
я понимаю, что это детские, эгоистичные эмоции и их надо гасить.
И я старательно гашу, утрамбовываю их где-то очень глубоко.
Я не могу по факту ничего предъявить отцу, потому что это его выбор – с какой женщиной жить.
Не могу предъявить матери за ее позицию жертвы, которой она грузит меня и сестер, потому что ей действительно плохо, и я должен ей помогать, а не слать на хрен.
Я даже гребаной Виктории ничего предъявить не могу, потому что она ждет ребенка! Ей нельзя нервничать, она вынашивает моего брата, и даже просто косой взгляд в ее сторону – в таком ракурсе какой-то зашквар с моей стороны, ведь тогда что я вообще за мужчина, если способен намеренно обидеть беременную женщину....
Я просто блин обязан познавать смирение и молчать.
И я молчу. Мне остается лишь туманное, темное желание, чтобы все вокруг разорвалось к чертям каким-то непостижимым образом и отпала необходимость всех понимать и под всех подстраиваться.
Я знаю, что история с Малиной так или иначе всплывет. Знаю, что это будет настоящий трындец. У меня ладони леденеют от одной попытки представить, что тогда будет, но… Я как истинный мазохист жду этого. Пусть хоть что-то встряхнет это болото, где все друг друга типа понимают.
Что будет именно между мной и Мальком думать в принципе не могу. Это как пытаться воскресить детский кошмар, когда одни неясные образы вызывают хтонический ужас, и проще все блокировать, чем туда лезть.
Да и понятно, что ничего не будет. Между нами не будет ни-че-го. И не может быть с такими вводными.
Насчет будущего…Скорее всего отец взбеленится и отправит меня жить к матери, чтобы не портил ему его новую идеальную семью. Оттуда сбегу в отдельную хату. В универе уж как-нибудь разминемся. Супер, почему нет… Да?
Когда выхожу из лифта и направляюсь к двери маминой квартиры, вижу, что она приоткрыта. Вхожу. Играет музыка, что-то бабски-караочное, из Асти, на кухне женские голоса, тянет никотином.
Та-а-ак…
Разувшись, иду на шум. И, подперев плечом дверной косяк, застываю в проеме кухни, наблюдая картину маслом.
Окно нараспашку, потому что в него курит тетя Ира, мама Гордея. Моя же мать с меланхоличным видом крутит суши за столом – она всегда любила делать их сама. Рядом с ней стоит пузатая бутылка текилы, две стопки, блюдечко с нарезанным лаймом и солонка.
Охренеть, три часа дня…
– О, дорогой! – громко восклицает тетя Ира и, раскрыв объятия, идёт ко мне, продолжая сжимать в пальцах курилку со стиком, – Ты все выше и выше! Боже, куда ты растешь?!
– Я такой же как был месяц назад, – бормочу, мужественно терпя, пока меня тискают как плюшевого медведя.
– Девушка то есть? – заговорщически шепчет тетя Ира, игриво подмигивая.
Да бл…
– Нет.
– Не верю, что такой красавчик и один, – возмущенно вздыхает, сверкая шальным после текилы взглядом, – Ну хоть несерьезные то должны быть!
– Теть Ир, – стону, огибая мамину подругу по дуге и направляясь к свободному стулу. Вот что она сейчас от меня хочет? Чтобы я про пьяный секс с какими-то девками рассказывал? Пусть к Гордею с этим пристает.
Прежде чем сесть, целую маму в прохладную щеку. Она обнимает меня за талию, слегка прижимая к себе.
– Что за повод? – спрашиваю, дергая уголком губ в подобие улыбки, – Девчонки в школе еще?
Я конечно догадываюсь в честь чего попойка, но проще прикинуться дурачком.
– Да, их Николай после шести привезет, – глухо отчитывается мама, которую перебивает бойкая тетя Ира.
– А повод будто ты не знаешь! Папашка твой женится на этой моромойке сегодня, – хмыкнув, снова идет к окну и присаживается на низкий подоконник, чтобы докурить, – Охренел совсем на старости лет.
– Завтра, а не сегодня, – на автомате поправляю я. Но очевидно, что такие мелочи никого здесь не интересуют.
Понятно. Молчу. Мама, горестно вздохнув и подперев рукой щеку, предлагает.
– Давай, с нами посиди. Отметим сие радостное событие. Не чокаясь.
– Не, я пить не буду, – мгновенно открещиваюсь. Еще с собственной матерью не хватало бухать, – Я так… Рядом… С чего вы вообще решили за текилу схватиться, а не вино? – "в обед, в будни" добавляю про себя.
– Потому что, милый мой мальчик, вином будешь девочек своих на свиданках отпаивать, а горюющим женщинам надо что-то пообстоятельней и покрепче, – философски изрекает тебя Ира, открывая шкаф с посудой, – Давай, не упрямься, крестник. Еще скажи, не пьешь, – и со стуком ставит передо мной рюмку.
– Я за рулем, – поднимаю на нее глаза.
– Так переночуй у меня, сынок, еще ни разу у меня не оставался. Все к отцу и этой шмаре сбегаешь, – предъявляет мама.
– Мам, у меня сегодня ещё дела.
– Какие? Опять одни друзья на уме? – хмурится.
– Нет, я Малину обещал забрать с занятий вечером, – выдаю раньше, чем успеваю подумать, что для этих двоих это вообще лишняя информация.
Мысленно страдальчески стону, но уже поздно…Не переиграть.
Мать мгновенно бледнеет, уставившись на меня. Тетя Ира неверяще выгибает брови, садясь рядом.
– Это какую еще Малину? Это дочку… этой что ли?! – и так смотрит на меня, будто я только что признался, что вступил в секту.
– Сама доберется, не сахарная, нашли извозчика, – возмущается мать.
– Мам…– сглатываю, чувствуя, как от давящей обстановки у меня начинает раскалываться голова, – Я обещал,– говорю как можно спокойней.
– Так звони и скажи, что не сможешь, – предлагает тетя Ира таким тоном, словно сам я просто не смог до этого додуматься, а она мне помогла.
– Я не буду никуда звонить. В семь мне надо ее забрать на "Китай-городе", – сжимаю челюсти, начиная раздражаться.
В конце концов, какое им дело?!
Мама с тетей Ирой переглядываются. Потом тетя Ира щурится, пристально разглядывая меня.
– То есть ты хочешь ее забрать? – чеканит медленно каждое слово, особенно выделяя “хочешь”.
Молчу, смотря ей в глаза и нервно прокручивая пустую рюмку.
Повисает секундная пауза, после которой мама вдруг тонко, протяжно всхлипывает и… начинает рыдать.
Так рыдать, как рыдают только от большого нервного перенапряжения, смешанного с несколькими стопками текилы.
– Все у меня эта тварь забрала, все-е-е, – воет мама, обессилено уронив голову на руки и начав раскачиваться, – Мужа, сына тепе-е-ерь…
– Ритусь, ну что ты, ну все, ну хватит, – подскакивает к ней тетя Ира, обнимая, а у меня нога начинает мелко трястись от того, как заколотило внутри.
– Мам, не выдумывай… – хриплю, ловя что-то очень близкое к панической атаке.
Знать, что из-за тебя мать так плачет – удовольствие еще то!
– А я не выдумываю! Я что? Тебя не знаю? Не вижу?! Эми-иль! И Дианка говорила, что ты с ней, что… Сыночек! Ну что, других девочек нет что ли?! Я не переживу, что ты с не-е-ей!
– Я не с ней!
– С дочкой суки этой! Не смей! Умоляю тебя! Ты понимаешь, как это мне?! Каково?! – вскидывает ко мне заплаканное лицо и бьет себя в грудь, – Тут мне все разрываешь! Словно нож!
– Да не с ней я! Я что? Идиот?! – взрываюсь, вскакивая со стула, – Как меня все уже заебало!
– Ты куда?! – кричит мать вслед.
– Подышать! – влетаю наспех в кроссовки и хлопаю за собой дверью.
Выхожу на улицу вместе с Юркой.
– Маль, может пойдем пиццу поедим? – спрашивает он, поправляя съехавшие очки на переносице.
– М-м, нет, я не могу сегодня, извини, меня Эмиль должен забрать, – отказываю ему, непроизвольно густо краснея, стоит только произнести вслух имя Караева. Каждая буква щекотными пузырьками взрывается на языке, запуская жаркий трепет по всему телу.
Это… Катастрофа.
Я не могу, больше не могу отрицать очевидное. Я в него влюблена. По уши! Так сильно, что хочется плакать от страха, что это все безнадежно, и одновременно летать от одной мысли, что, может быть, я ему тоже по-настоящему нравлюсь. Хотя бы чуть-чуть.
Я не знаю как себя вести с ним. Не знаю, чего я точно хочу, ведь есть мама и Назар Егорович, которые определенно будут в шоке, если между нами что-то будет.
Не знаю я как правильно!
И без понятия, чего хочет сам Эмиль, кроме возможно парочки разовых развлечений, на которые он смотрит конечно совсем не так, как я.
Для него это привычная жизнь, а для меня – впервые…
Все впервые рядом с ним.
Мой взгляд скользит по парковке у арт -пространства, где у нас проходят занятия. Машины Караева, очень приметной, на ней нет.
– Что-то не видно твоего “братца”, – хмыкает Юра, не сдерживая легкий сарказм в голосе.
– Да, не видно, – рассеянно соглашаюсь и достаю из кармана телефон.
"Ты где?" – набираю Эмилю.
Вместо ответа мне через пару секунд сигналит какой-то огромный черный джип, припаркованный через три машины, а затем его задняя пассажирская дверь распахивается и из нее вываливается Эмиль.
Буквально вываливается, подвернув ногу, когда неосторожно спрыгивает на асфальт, чуть не упав. Караев, покачнувшись, хватается за дверь и повисает на ней, приглашая меня внутрь барским жестом и расплываясь в самодовольной, вальяжной улыбке.
– Малинка, – орет на всю улицу, – Прошу!
Я замираю, хлопая глазами. Он что? Пьян?! И что это за джип вообще?
– Да он в говно, – бормочет рядом Юра ошарашенно, – Не надо с ним ехать!
– Эй, Юрец, не нашептывай там! Очки линзами внутрь бьются, – тут же орет ему Эмиль, недобро хмурясь.
Юра рефлекторно сглатывает и нервным жестом снова поправляет очки. Я отмираю.
– Да забей, все нормально,– заверяю друга, хотя вообще в этом не уверена, – Ну давай, пока.
– Пока, – эхом отзывается тот, тоскливо наблюдая, как я направляюсь к Эмилю.
Он следит за мной масленым наглым взглядом, пока приближаюсь. И совершенно непонятного чего в этом взгляде больше —хмеля или смущающего интереса.
– Это чья машина? – спрашиваю, прежде чем сесть.
– Такси, – поясняет Караев, пошире распахивая заднюю пассажирскую дверь и предлагая мне руку для опоры.
– Такое такси? – оглядываю явно очень дорогой тонированный внедорожник.
– Премиум, Малек, залезай уже давай, – неразборчиво ворчит Эмиль, закатывая глаза.
– А где твоя машина?
– На стоянке. Я, как видишь, вести не в состоянии, – криво улыбается.
– Мы же домой? – на всякий случай уточняю.
Ну мало ли, что там в планах у пьяного человека…
– Конечно домой, – кивает Эмиль, как-то до странного хищно сверкнув черными глазами.
Так, ладно…
Вздохнув, сажусь в машину. За рулем гладко выбритый мужчина лет сорока в светлой рубашке, в салоне темно от черной обивки, тихо играет спокойная музыка, прохладно и сильно пахнет освежителем. Приходится до упора продвинуться по дивану до противоположной двери, так как следом за мной на заднее сидение садится Эмиль.
И хоть места полно, но Караев умудряется разом занять практически все свободное пространство, устраиваясь полулежа и широко расставив длинные ноги. Чувствую себя Дюймовочкой рядом с ним. Или скорее Красной шапочкой, невольно прижимающейся к хмельному серому волку.
Внедорожник трогается.
Гормоны шалят, ударной дозой вспрыскиваясь в кровь. Коже прохладно от чересчур свежего кондиционированного воздуха, а внутри наоборот горячо-горячо.
И становится совсем обжигающе, когда Эмиль протягивает руку и, как ни в чем не бывало, берет в плен мою правую ладонь. Подносит к лицу, рассматривая из-под тяжелых полуприкрытых век, словно это произведение искусства. А затем начинает изучать наощупь.
Перебирает пальцы, то и дело сплетая со своими, рассеянно гладит линии на ладони, очерчивает ногтевые пластины, пробуя на остроту короткие ноготки. Неспешно, молча, с видом человека, которого этот процесс полностью захватил.
Я бы могла протестовать… Наверно. Но мне слишком жарко от того, что он делает. И в горле разбухает ком, мешая даже дышать, не то, что говорить.
Кажется, это самый интимный момент в моей жизни. Вздрагиваю лишь когда Эмиль целует центр моей ладони с внутренней стороны, трогая кожу языком. Сократившись от волны мурашек, пытаюсь вырвать руку – не дает.
– Тш-ш-ш, – пьяно шипит на меня, успокаивая.
И снова нежно перебирает мои пальцы.
– Ты где так надрался? – хриплым от внутренней горячей дрожи голосом спрашиваю я, – Ты же должен был поехать к маме?
– Я и поехал, – невозмутимо отзывается Эмиль, проглаживая каждую фалангу на моем мизинце, – Но что-то пошло не так…– криво и совсем не весело улыбается, – Так что вызвонил Гордея и вот…– поднимает брови, оттопыривая нижнюю губу.
Мне становится смешно от этой очевидно пьяной гримасы.
Дурной. Улыбаюсь, уже не пытаясь забрать у него ладонь. Пусть балуется… Мне до чертиков приятно…
– Но мама там кстати тоже отмечает, – между тем продолжает Эмиль. – С теть Ирой. Напару.
– Что отмечают? – спрашиваю.
Эмиль кидает на меня быстрый, неожиданно трезвый, режущий взгляд.
– А ты будто не догадываешься? – с издевкой, – Официальный триумф твоей.
Его выброшенная короткой вспышкой в мою сторону неприязнь ощущается холодно и липко. Резко забираю свою руку. Эмиль недовольно хмурится и, откинувшись на подголовник, тяжело смотрит мне в глаза.
– Надеюсь, не с куклой Вуду отмечают, – шучу ему в тон, потирая ладонь, которую он только что нежил.
– Думаю, твою мамочку такой херней не возьмешь, – пренебрежительно фыркает Эмиль.
Мне становится так неприятно, что я молча отворачиваюсь к окну.
Секунда, две…
– Эй, извини, – покаянно бормочет Караев, шумно вздохнув, – Ну все, мир, – трогает мое плечо, а, когда я не реагирую, берет и вообще ложится головой мне на колени.
– Слезь, – охаю, спихивая его.
– Не рычи, Малинка, ты же такая нежненькая, – пьяно улыбается, только сильнее вжимаясь затылком в мои бедра, – Лучше пожалей меня, – снова ловит мою руку и кладет себе на макушку.
Мои пальцы зарываются в его густые волосы. На макушке они длиннее, чем на затылке и висках. Непроизвольно перебираю темные пряди, царапнув кожу головы. Это так приятно, что у меня волоски на предплечьях дыбом встают. Эмиль блаженно выдыхает, дрогнув длинными как у девчонки ресницами, и мужские губы кривит лёгкая улыбка.
Его лицо так близко, от его головы моим бедрам и животу так жарко, что я конечно поддаюсь. Помедлив лишь секунду, продолжаю легкими касаниями перебирать его волосы, увязая в тягучем взгляде, устремленном на меня из-под загнутых ресниц.
Внутри разбухает что-то знойное и нежное к нему. Такое сильное, что тесно давит на ребра и утяжеляет низ живота.
– И что же у тебя случилось, что тебя надо жалеть, м? – улыбаясь, ласковым шепотом спрашиваю.
Пальцы сами собой перестают перебирать его волосы и разглаживают несуществующие морщинки на лбу, ведут лёгким касанием по густым черным бровям, очерчивают закрывающиеся глаза, скулы… Если бы я могла, я бы проделала этот путь губами. Их покалывает сейчас от этого желания.
– Тебе правда интересно? – не размыкая век, хрипло интересуется Эмиль.
– Очень-очень интересно, – бормочу, осмелев и коснувшись его приоткрытых губ.
Сглатывает, заметно дернув кадыком, и слепо клацает зубами, пытаясь прикусить мой ноготь. Хихикнув, снова возвращаюсь к его волосам.
– Хоть кому-то интересно, – шепчет Караев.
– Не расскажешь?
Молчит, так и не открывая глаз. И вид у него такой, будто он сейчас заурчит как огромный кот. Или заснет.
Повисает пауза, в которой слишком отчетливо слышно, как мы дышим. И слишком сильно ощущается каждый миг тактильной близости. Это дико нервирует меня, заставляя снова говорить.
– А я уж думала, что ты подшился или со всеми друзьями поссорился, – начинаю шутливым тоном, намекая на его опьянение, – Когда мы только переехали, ты почти каждую ночь где-то пропадал, а последние пару недель всегда дома.
– По другой причине дома, – глухо отзывается Эмиль, приоткрывая глаза и хмельно смотря на меня из-под густых ресниц.
– Какой?
– Хочешь признаний? – выгибает бровь, хищно улыбнувшись.
– Нет, это лишнее, – мгновенно иду на попятную.
– Трусиха, – хмыкает и поворачивается, устраиваясь на моих коленях боком.
Так, что лицом буквально вжимается мне в низ живота.
В растерянности замираю, ощущая его влажное горячее дыхание у самой промежности даже через джинсы. Эмиль пользуется моим оцепенением и по-хозяйски просовывает руку между мной и спинкой дивана, обнимая мои бедра и тиская так, будто мнет подушку, устраиваясь поудобнее. Улыбается, плотнее закрывая глаза.
И, словно контрольный, с давлением целует почти развилку между ног через джинсы, выбивая из меня весь кислород.
– Малек, скажи, – расслабленно шепчет, будто не происходит ничего необычного, – Если бы мы по-другому встретились, я бы тебе понравился?
Его низкий приглушенный голос отдается жаркой вибрацией прямо в промежность, заставляя внутренние мышцы сладко сжиматься. Прикрываю глаза, ощущая, как чувственный туман в голове все плотнее и плотнее. И все сомнения отплывают на второй план.
– Ты мне и так нравишься…– почти беззвучно выдыхаю, сама не веря, что вслух это говорю.
– Дурочка, – отзывается грустно и ласково. – Что, зря? – Зря… – трется носом о ширинку моих джинсов, шумно втягивая воздух, – Все, я спать. Вот приедем домой и будем целоваться.
– Не-е-ет, – нервно смеюсь, легонько отталкивая его голову. – Да, – уверенно отбивает Эмиль. И практически мгновенно вырубается, так и прижимаясь лицом к моему животу и крепко обнимая бедра рукой.
Дорога домой занимает чуть больше часа.
И все это время Эмиль демонстрирует завидную способность спать как убитый, даже скрючившись в три погибели на явно коротком и узком для него заднем сидении внедорожника.
Его голова тяжелая, отчего мои ноги затекли. Горячее влажное дыхание давно уже будто просочилось мне прямо в трусы, а рука, обнимающая бедра, словно выжгла пятерней тавро на левой половинке попы…
Но я млею как дура, пользуясь моментом.
Разглядываю каждую черточку, считаю родинки, перебираю густые пряди волос. Разглаживаю пальцем его брови, и Эмиль во сне инстинктивно хмурится. Дую тихонько, и он перестает, едва уловимо улыбаясь. Такой милый он в этот момент…
О, это мой приговор!
Надеюсь, когда мы приедем, он свое обещание целоваться вообще не вспомнит.
Если он забудет, что обещал целоваться, я его убью…
И так по кругу мысли всю дорогу – от полного отрицания до смущенной надежды.
Такси тормозит у наших ворот, выходит охранник, и только тут Эмиль просыпается. Взъерошенный, с помятой щекой и совершенно осоловелым взглядом, которым он обводит салон внедорожника. Его глаза застывают на мне и только тогда приобретают осмысленность.
– Привет…– сонно бормочет, потягиваясь, – Что, уже приехали?
– Ага, – растираю затекшие ноги, по которым побежали кусачие мурашки после того, как он встал.
– Кайф…Спасибо, – это Эмиль уже говорит водителю, который как раз паркуется у парадного входа, – До свидания, – открывает дверь и выпрыгивает наружу, а затем протягивает руку мне, чтобы помочь выйти.
Вкладываю пальцы в его ладонь. Крепко сжимает и тянет на себя.
– Хорошего вам вечера, – вежливо отзывается таксист.
Эмиль кивнув, захлопывает за мной дверь, а руку так и не отпускает… Переплетает наши пальцы легко и уверенно, будто это самое естественное, что может быть. У меня же пульс мгновенно разгоняется за сотку.
Не забыл свое обещание?
– Ну ты и пьянь, – наигранно беспечно смеюсь, пока поднимаемся по ступеням крыльца, держась за руки.
– Можешь не тратить силы на нотации, – фыркает Эмиль, раскрывая передо мной входную дверь и пропуская вперед, – Завтра тренировка, и Боря точно лучше тебя в этом раз в сто, – вспоминает своего тренера.
Отпускает мою руку. Разуваемся. Я справляюсь первой и немного ухожу вперед, до смешного пытаясь избежать еще одного телесного контакта. Мне кажется, что Эмиль угадывает мой маневр, когда издает тихий снисходительный смешок и следует позади, не догоняя.
И так ещё хуже…Потому что он будто преследует меня. Пока поднимаюсь по лестнице, мне чудится, что я ощущаю его теплое дыхание на затылке и взгляд, знойным шлейфом скользящий по спине и попе.
– Я слышала, вы с Гордеем его лучшие игроки, – сдаюсь и притормаживаю в коридоре, чтобы идти рядом.
– Точно не завтра, – хмыкает Эмиль, смотря мне в глаза.
И эти глаза будто совсем о другом со мной разговаривают. Будто наша болтовня лишь прикрытие, оттягивание момента…
У меня ноги ватные, каждый шаг к комнате все сложнее дается…
Мамочки… А если не только целоваться? Я смогу его остановить? Вообще захочу останавливать? У меня ведь не было никого… А мы даже не встречаемся! Просто…
Нет, это точно нельзя. Но…
– Как бы в итоге вообще душевые драить не пришлось вместо уборщиц, – хмыкает Эмиль, продолжая болтать, а взгляд все жарче и жарче. И даже голос будто ниже становится у него.
– Оу, у вас такие интересные наказания? – поддерживаю разговор, косясь на свою комнату, до которой осталась пара метров.
– Да, Боря еще тот креативщик, – тянет Караев и открывает передо мной мою дверь.
Застываю. Он тоже. Смотрим друг другу в глаза.
– Ну… Спокойной ночи, – помявшись, выдаю я и боком отступаю в комнату.
Эмиль ничего не отвечает. Вместо этого он шагает за мной и захлопывает за нами дверь, будто разом отрезая от реальности.
Оказываемся в кромешной темноте. Так близко.
Эмиль рывком притягивает меня к себе, его хмельное горячее дыхание касается моего лица, одна рука зарывается в волосы на затылке, не давая увернуться, а другая обнимает за талию. Чувствую, что наклоняется поцеловать. Паникую и горю предвкушением одновременно.
– Свет…– бормочу, потянувшись к выключателю.
– Не надо, еще застесняешься, – насмешливо шепчет Эмиль у самых моих губ.
И все. Я сдаюсь, потому что он меня целует.
Медленно, ласково и невозможно нагло одновременно. Его язык проходится по моим губам, слизывая вкус, и неспешно проникает в рот. Касается моего языка, гладит его, заставляя отвечать. Пальцы нежно перебирают волосы. Рука с талии соскальзывает на попу, нахально сминая и приподнимая бедра поближе к своему паху, так что мне приходится встать на цыпочки и обнять его за шею, чтобы не рухнуть.
Я чувствую его эрекцию, она вдавливается мне в живот. В его слюне горькие нотки алкоголя, и я сама будто пьяная уже через секунду. Так темно, что непонятно открыты или закрыты у тебя глаза. Это все сон… Невозможно жаркий сон. Пятимся к кровати вслепую.
– Эмиль…– шепчу в подступающей панике, когда укладывает меня на постель, – Эмиль, я никогда…
– Тш-ш-ш…Мы же только целоваться, – сбивчиво бормочет, устраиваясь рядом на боку и притягивая к себе, – Только целоваться… Малиночка…Сладкая ягодка моя…Девочка…– он еще пьяный, невнятно тянет слова. Но так чувственно…
А потом снова целует, глубоко и медленно, закидывая мою ногу к себе на бедро и прижимаясь ко мне всем телом.
Он такой горячий, твердый, сильный, большой, что поначалу мне страшно. Если я буду сопротивляться, он заметит вообще?
От этих промелькнувших в голове мыслей я напрягаюсь – мне в позвоночник будто вбивают кол. Мне нервно от того, как жадно он меня трогает, как настойчиво сплетает мой язык со своим, как тяжело, надрывно дышит и ритмично, словно неосознанно вжимается своими бёдрами в мои. Но…
Мы целуемся, и целуемся, и целуемся, и ничего другого действительно не происходит.
Эмиль не лезет мне под одежду и не пытается уложить на спину, и я постепенно уплываю, полностью отключая мозг и утопая в тех ощущениях, что он дарит мне.
Мне очень сладко и бесконечно горячо. От сплетения языков по нервным окончаниям бегут токи, слюна перемешивается, дыхание рваное, в такт. Широкие мужские ладони скользят по моей спине, гладя, мнут попу, перебирают волосы, и я чувствую себя такой беззащитной и обласканной одновременно. Таю, обнимая за шею крепче, притягивая к себе. Между ног навязчиво, обжигающе пульсирует. И потихоньку хочется большего, очень…
Но мне так хорошо от того, что это требовательное желание рождается во мне постепенно, само, и никто его не подгоняет.
Поэтому когда Эмиль сжимает мою грудь через одежду, я уже не смущаюсь и не пугаюсь, а наоборот со счастливым всхлипом целую его крепче, посасывая язык и потираясь бедрами о его пах. От ощущений, когда перекатывает пальцами сосок через футболку, выгибаюсь, пронзенная эротическими волнами. Он перестает меня целовать в губы. Вместо этого покусывает подбородок, ведет влажную дорожку языком по шее и всасывает тонкую кожу у самых ключиц. Тихо стону, потому что за закрытыми глазами кружит и мне хорошо-хорошо....
Мы же только целуемся, да?
Его рука на моем животе под футболкой. Трогает, гладит. Дергает пуговицу на джинсах… В ответ лезу под его футболку, ощупывая каменный подрагивающий от прикосновений пресс и веду ноготками ниже. Но, стоит добраться до ремня, как Эмиль вдруг меня тормозит, перехватывая ладонь.
– Если не готова на большее, не провоцируй, – заводит мою руку обратно себе на шею и дразняще прикусывает верхнюю губу, чуть оттягивая. Пальцы нежно поглаживают мою кожу внизу живота на месте расстегнутой ширинки, рассылая мурашки по телу, – Или готова? – проникновенным шепотом.
– Не готова, – с запинкой бормочу, – А ты? … Что?… – спрашиваю едва слышно, чувствуя, как его ладонь протискивается еще дальше в мои джинсы и уже почти гладит ластовицу трусов.
– Ничего… Просто хочу сделать тебе хорошо…– отрывисто и сипло, – Давай, поцелуй меня, Малинка…
Находит мои губы, толкается между них языком и забирает мой судорожный стон, когда его рука залезает мне в трусы и накрывает лобок.
В первое мгновение вся сжимаюсь от шоковых ощущений, но Эмиль не дает никакой возможности размышлять. Его язык ритмично таранит мой рот, а пальцы ласково гладят набухшие складки, размазывая обильную влагу по ним.
Раздвигают, трогают внутри… И совсем внутри.
Один палец прямо во мне, я дрожу, чувствую. Не могу целоваться, просто рвано пытаюсь дышать, пока Эмиль вылизывает мой рот. Меня такими знойными волнами накрывает. Жмурюсь. Отстраняюсь и прижимаюсь губами к его шее. Дышу-дышу-дышу, чувствуя соленый терпкий вкус его кожи.
Он круговыми движениями давит на мою самую чувствительную точку там. Нежно, не торопясь. Совсем так же, как целовал. Не спеша доводит до края, издевательски ласково поглаживая другой рукой по спине. Словно успокаивая. Хнычу, не в силах сдержаться, тело мелко сокращается от нарастающего напряжения, вибрирует все, руки впиваются в плечи Эмиля с такой силой, будто меня хочет унести от него горным потоком, а я сопротивляюсь из последних сил.
Его надсадное, обжигающее дыхание в моих волосах, чувствую, как бешено колотится его сердце, как сам он весь напряжен, как от кожи его парит жаркой влажностью.
Все смешивается – запахи, звуки. Все такое пошлое, такое возбуждающее.
Между ног словно разлили кипяток. И все сводит с ума – зудящее наслаждение, его пальцы, эта концентрированная пульсация в точке, которую он гладит -гладит- гладит.... О-о-ох....
Разрядка приходит тяжелой, плотной волной. Накрывает, выкручивая тело. Кусаю Эмиля в плечо, крупно задрожав. Протестующие сладко стону, чувствуя, что он, хоть я и трепыхаюсь, все равно гладит дальше, делая ощущения такими яркими, что уже больно.
– Все… Пожалуйст… – умоляю, но он затыкает мне рот развязным поцелуем. Жадным, агрессивным, почти злым.
Перестаю сопротивляться, обмякая. Его пальцы все еще там, все чувствительно так… Разряд-разряд-разряд по затухающей.
Веки тяжелеют. Тело такое легкое и одновременно будто неподъемное. Кажется я вообще вырублюсь сейчас. Лениво отвечаю на поцелуй, скорее просто позволяя себя целовать.
– А ты? – смущенно шепчу, чувствуя его возбуждение еще ярче, когда мое сходит на нет. Вроде как не честно так…
– Мне охрененно…Все, давай уже спать, – хрипло отрезает Эмиль, наконец убирая руку из моего белья.
Целует в лоб, целует веки, обнимает за талию, поближе притягивая к себе. Рассеянно гладит мою спину, стараясь дышать ровнее.
Я утыкаюсь носом в его грудь и прямо чувствую, как он насильно успокаивает себя. Тоже глажу его. Ласково, нежно, восхищенно, влюбленно… Это было… Я даже пока осознать не могу.
– А я бы тебе понравилась, если бы мы встретились по-другому? – после повисшей густой паузы тихо возвращаю Эмилю его вопрос. Молчит так долго, что я думаю, что уже не ответит. – Я был бы полным идиотом, если бы тебя не разглядел, – на грани слышимости куда-то мне в макушку. – То есть внешне с первого раза нет, – бархатно смеюсь и шутливо отталкиваю его от себя. Тут же резко притягивает обратно. Не отвечает, и я не вижу его лица, но очень четко чувствую, что улыбается. —Что? Я не твой формат? – тоже улыбаюсь, поддевая. – Уже неважно. Уже самый тот формат, – вздохнув, бормочет Эмиль.
Будит меня звонок мамы. Сажусь на кровати, с трудом разлепляя глаза и прикладывая к уху телефон.
– Да, привет…– зеваю в трубку, рассеянно обводя взглядом комнату.
Я одна. Яркие солнечные лучи заливают проем между задернутыми шторами. Нос щекочет насыщенный цветочный аромат… Ищу его источник и, опустив взгляд, чуть не визжу прямо в динамик.
О, Боже! Прямо у моих ног на кровати целых ворох малиновых лилий. Такие красивые…!
Как он… Я же закрывалась на ночь.
Кошусь на распахнутую балконную дверь и, засмеявшись от взорвавшейся в крови дозы дофамина, падаю обратно на кровать.
Дурак, убьется же когда-нибудь!
– Милая, ты меня слышишь?! – тараторит в трубку мама.
– Да-да, извини…
– В общем, поздравляю тебя, моя ягодка! Ты у меня умница, я тобой горжусь! Мы уже скоро приедем и я тебя расцелую! Ну и привезу пода-а-арок… – продолжает мать, – Назар тоже кстати передает тебе привет и поздравляет с девятнадцатилетним!
– Спасибо, ему тоже привет, – отзываюсь, снова садясь на кровати. Протягиваю руку к нежным цветам. Глажу лепестки… Сколько они тут лежат? Надо в вазу срочно, а то завянут.
– Какие планы на вечер? – интересуется мама.
– М-м, Эмиль сказал, что Назар Егорович будет не против, если гости придут сюда, так что…
– Да, конечно, я думаю так даже лучше, – заверяет мама, а затем добавляет заговорщическим тоном, – Как вы там кстати? Ладите?
Я подвисаю, мгновенно краснея до такого состояния, что от внутреннего жара сложно дышать. Запретные картинки, как мы "ладим", проносятся перед глазами.
– Нашли общий язык? – допытывается мама.
Кхм.. Язык? О, да-а-а, что-что, а языки друг друга мы точно нашли.
А вчера в бассейне еще и… Жмурюсь, закусив щеку. Тру лоб правой рукой и тут же будто обжигаюсь собственной ладонью, вспомнив, что я трогала ей вчера. Стыдно и сладко. И точно маме не рассказать. И вообще никому…
Потому что я не знаю как это описать и в какие рамки втиснуть. Мы не говорим о чувствах или о том, что между нами происходит. Просто иногда Эмиль целует меня, а я не сопротивляюсь.
Потому что мне нравится. Потому что я сама этого хочу.
Все так с виду легко, будто в шутку. Как что-то естественное и само собой разумеющееся…
Вот только вы по дороге в универ болтали о музыке, которая нравится, а через секунду Караев уже сворачивает в закоулок и пересаживает тебя к себе на колени. И ты, совершенно ошалевшая и зацелованная, приползаешь через час на первую пару.
Или вчера в бассейне на цокольном этаже, где у Караевых спа зона.
"Давай поплаваем?". "Давай"…
А через полчаса дурачества его пальцы опять во мне, а моя рука в его плавательных шортах, и мы дышим друг другу в рот, сокращаясь, не в силах даже целоваться от того, как это горячо.
Мне было так неловко после, что я сама полезла в его плавки и обхватила член, что я, придя в себя, просто сбежала из бассейна. Эмиль меня догонял. Ему было смешно. Я захлопнула дверь в свою спальню прямо перед самым его носом, показав ему язык, и провернула защелку.
– Пусти! – толкнул он дверь плечом. – Нет, иди спать! – С тобой хочу! – Не-е-ет! – нараспев протянула, захлебываясь смехом и эмоциями. Эмиль толкнул дверь еще раз и сдался. Он итак свое уже в бассейне получил. – Ладно, только спой мне что-нибудь на ночь. – Ты же не любишь, когда я пою. – Я обожаю, когда ты поешь. Не жадничай, Малинка.
И я пела, перебирая струны на гитаре и прижавшись к спинке кровати, зная, что по ту сторону стены он. А потом мы еще переписывались… И вот утром… Цветы.
Понятно, что они в честь дня рождения, но все же…Мне так приятно. До слез.
– Да-да, все хорошо, – отвечаю маме, возвращаясь в реальность, – Ладим…нормально…
Как хорошо, что она не по видеосвязи позвонила и не видит, как в этот момент лихорадочно блестят мои глаза и горит румянцем лицо.
***
Сегодня универ я решила прогулять.
Во-первых, у меня праздник, во-вторых, по пятницам в расписании только две не очень важные лекции и физкультура, а в третьих, должен приехать кейтеринг и ди-джей с оборудованием (я не очень в курсе, все это заказывал Эмиль) и их необходимо встретить.
А вот у самого Эмиля как раз важная практика и потом тренировка, так что он сегодня не будет пропускать.
Поставив цветы в вазу, валяюсь на кровати, отвечая на первые поздравления и то и дело залипая на цифрах часов на экране телефона.
Эмиль сейчас наверно завтракает. Скоро уже уедет.
Мне совершенно не обязательно спускаться к нему, но…
Смотрю на букет в стотысячный раз и решаюсь. Пулей подскакиваю с постели, наскоро чищу зубы, умываюсь и прохожусь расческой по распущенным волосам. Вместо пижамы надеваю майку и домашние штаны, с трудом преодолевая порыв нарядиться более эффектно. Подкрашиваю ресницы, провожу блеском по губам. И выхожу из комнаты, ощущая внутренний трепет, который практически всегда со мной последние дни.
Эмиль, и правда, еще в малой столовой. Залипает в телефоне, допивая кофе.
– Привет, – притормаживаю на пороге, улыбаясь.
Поднимает на меня взгляд, который уже привычно проезжается по всей моей фигуре и стопорится на лице.
– Привет. Думал, будешь до обеда спать, – дергает уголком губ в подобие улыбки.
– Мама разбудила, звонила поздравить, – прохожу в столовую и сажусь на соседний с ним стул, дурацкая улыбка так и блуждает на моем лице. Ничего… Ничего не могу с собой поделать, – Кстати, спасибо за цветы, – говоря это, краснею.
– Не за что, с днем рождения, – хмыкает. – Но почему опять балкон? С такими привычками как бы не пришлось класть их тебе на могилу. Так себе был бы подарочек, – ехидничаю, пряча смущение. – Если падать со второго этажа – вряд ли, максимум в больницу бы принесла, – парирует Эмиль и добавляет более интимно, с намеком, – И больше бы не закрывалась.
Не нахожусь, что ответить, слишком много будоражащих мгновений вчерашнего вечера разом воскресают в памяти. Поэтому молча встаю и иду к кофемашине.
– Кстати, ты во сколько родилась, не знаешь? – спрашивает Эмиль.
– Знаю, в 23:30, – поворачиваюсь к нему, пока делается кофе. Встречаемся глазами. Подвисаем. Замечаю, что он как-то странно смотрит. Не так, как обычно – с теплыми, насмешливыми искорками в карих глазах. Нет, сейчас его взгляд совсем другой. Мрачный, сосредоточенный, тяжелый. Будто у него какие-то претензии ко мне. Непроизвольно хмурюсь, не понимая в чем дело.
– Значит с меня подарки ночью, – улыбается Эмиль, но улыбка не трогает глаза. Совсем. Скорее наоборот. Становится только заметней холодная темнота во взгляде.
Хочу спросить что у него с настроением, но он продолжает говорить.
– Во сколько твои гости придут?
– Мы договорились на шесть, а твои? – взяв горячую чашку с кофе снова сажусь за стол к нему. Грею пальцы о керамику, чувствуя внутренний холодок в груди.
– Часов в десять, тренировка же еще. Да и в принципе.. У нас обычно ночной формат вечеринок, – Эмиль откидывается на спинку стула, постукивая длинными пальцами по столу и продолжая в упор тяжело меня разглядывать, – Не нажретесь тут одни? – криво улыбается опять одними губами.
– Это вряд ли, – фыркаю, – Дождемся уж твоих друзей-профи.
– Ну да, не твои одуваны-любители…Смотри, Юрке много не наливай, он хиленький, заблюет мне еще тут все, – произносит Караев с какой-то неприятной снисходительной насмешкой.
– Эмиль, что не так? – спрашиваю, не выдерживая.
– Все так, ты о чем? – выгибает бровь.
– Обо всем! Что ты так смотришь как на врага, говоришь через губу. Если ты против гостей, так и скажи! Или я тебя обидела чем-то?
– Ахаха…Что? Ты? Обидела? Меня?! Не-е-ет, – отрывисто смеется, качая головой и прикрывая ладонью глаза, – Бля-я… Нет, конечно. Просто…– с нажимом проводит рукой по лицу и снова впивается в меня черным взглядом, – … просто на хрена ты такая!
– Какая? – теряюсь.
– Да такая! – не пойми с чего взрывается Эмиль, повышая голос и вводя меня в ступор, – Податливая, ласковая, ни о чем не спрашиваешь, ничего не требуешь! Тебя пальцем помани и как овца на заклание пойдешь!
– Ты сейчас назвал меня овцой? – глухо переспрашиваю я, не до конца веря в происходящее.
Руки вдруг трясутся так, что чуть не переворачиваю чашку. Сердце, мысли – все больно колотится, подкатывая к глазам слезы.
– Я сказал "как", – немного понижает голос Эмиль, но ноздри его все равно гневно раздуваются, будто я в чем-то провинилась перед ним, а глаза зло горят, – Но неужели тебе даже в голову не приходит что-то между нами прояснить?!
– А что тут прояснять? – вскакиваю из-за стола, – Формально ты почти мой брат, а по факту – придурок!
Вылетаю из кухни. Так трясет, что даже плакать не могу. Да пошел он…! Псих! И главное, я даже не понимаю, за что он вообще набросился на меня? Наорал! За что?!
Слышу тяжелые, стремительно приближающиеся шаги за своей спиной. Ускоряюсь, пулей взлетая по лестнице. Но конечно у меня нет шансов против него. Никаких. Ловит в коридоре у самых дверей моей комнаты, рывком вжимает в стену спиной, припечатывает своим телом.
– Прости, Малек, прости, прости, слышишь? – целует в губы. Уворачиваюсь. Тогда в щеку, в лоб, висок, лихорадочно и часто, – Я не хотел. Сам не знаю, что на меня нашло… Ну?
– Что это было вообще? – рвано шепчу. От обиды и непонимания внутри все так и дрожит.
– Это я не в себе, а ты самая лучшая, – прижимается к моим губам, говоря это, – Просто накопилось все…
– Это не оправдание.
– Я знаю, прости, – прижимается лбом к моему, заглядывает в глаза. Умоляюще.
Чувствую, как слезинка чертит дорожку на моей щеке. На губах становится солоно. А потом терпко и горячо, потому что Эмиль снова целует меня. Жадно и как-то отчаянно, и я уже не могу сопротивляться. Отвечаю, прижимаясь к нему всем телом и обнимая черноволосую голову.
Вот только тревога и ощущение надвигающегося чего-то плохого так и остается со мной.
Это мог бы быть лучший день рождения в моей жизни. Мог бы…
Если бы с утра я не поругалась с Эмилем, а потом он бы не уехал до самого позднего вечера, так и оставив после себя недосказанность и горький, окрашивающий мир в серый цвет осадок.
Я честно пыталась сопротивляться этим эмоциям. Сначала просто решила ни о чем не думать. Потом, сдавшись, начала накручивать себя специально в попытке вызвать здоровую злость и так себя растормошить.
Даже пошла в комнату и выкинула лилии в мусорку. Правда, через пару минут передумала, достала охапку душистых, таких красивых цветов из ведра и водрузила их в обратно в вазу.
Они ни в чем не виноваты, а я не злобой полна. Мне всего лишь плохо и грустно.
И хочется, чтобы поскорее наступил вечер. И пусть даже Эмиль опять что-нибудь выкинет и мы поругаемся, но по крайней мере я не буду болтаться в этом непонимании, что вообще на него нашло.
Без ответов от самого Эмиля, мой мозг выдвигал предположения одно обидней другого.
Он на самом деле считает меня безвольной и доступной, да?
Приличные девочки себя так не ведут? Не дают целовать себя без каких-либо гарантий серьезных отношений и уж тем более…
Мучительно стону про себя, вспоминая то, что мы делали еще…
Боже, это такой обжигающий стыд – думать так, что мгновенно хочется реветь.
Чтобы как-то перестать себя грызть, я представляла, что вот Караев вернется вечером, и я обязательно очень холодно на него посмотрю. И не позволю до себя дотрагиваться. Вообще ничего не позволю.
"Ой, Малина, ты сама в это веришь?" – тут же насмехался надо мной мой внутренний голос.
И сразу добивал другой мыслью: "А вдруг он и сам не захочет к тебе лишний раз подходить при своих друзьях? Сам же говорил, что ты не его формат. Ты так… Облапать кого-то на ночь, не имея под рукой других вариантов. А там, в его компании, может и девушка есть, которая по-настоящему нравится ему. Подумай об этом…"
И я думала. И мне физически плохо становилось от таких мыслей. А они все лезли и лезли в голову, как их не гони.
Мне казалось, что между нами все идет правильно. Мы поцеловались в первый раз всего четыре дня назад, тем вечером после вылазки на великах. И все эти четыре дня Эмиль вообще от меня не отходил, и я… Конечно мне хотелось каких-то слов, признаний, ясности. Но я решила, что его поведение, взгляды, касания – это и есть признание. Люди ведь по-разному выражают свою симпатию…
А он, получается, все это время считал меня как легкодоступной овцой?!
И я даже разозлиться на него по-настоящему не могу, потому что, возможно, он прав. Я ведь сама…
Ох, я такая наивная дура.
И то, что он потом извинялся, не помогает. Ляпнул, что думает, а после просто неловко стало, вот и все.
***
Эмиль говорил, что заказал только кейтеринг и ди-джея, поэтому я испытываю настоящий шок, когда в обед приезжает целая бригада рабочих, собирающихся монтировать уличный свет и организовывать лаунж зону на заднем дворе у речного берега. Хорошо, что Анна, экономка, в курсе что и как расположить, поэтому от меня на самом деле никакого участия не требуется.
В доме закрывают на ключ практически все комнаты, оставляя для вечеринки цокольный этаж с бассейном и спа-зоной, просторный холл, через террасу которого как раз можно попасть на задний двор, и второй этаж, на котором расположены спальни. Мои друзья не собираются оставаться ночевать, все уедут вечером на такси, а вот насчет приятелей Эмиля я не уверена.
К шести, когда начинают подтягиваться мои гости, лужайка за домом превращается в настоящий загородный клуб на открытом воздухе. Иллюминация, флористические композиции из сухих цветов, все в бордовом и малиновом цвете, профессиональный звук, диджейский пульт на помосте, за которым уже стоит молодой парень и пока негромко миксует лаундж, плетеные кресла, диваны, столики, а на террасе большой центральный стол, заставленный закусками и алкоголем…
Если бы не утренний разговор, а бы сейчас млела от благодарности, что Эмиль это все для меня организовал. А так больше склоняюсь к мысли, что это на самом деле для его друзей.
Но мои ребята, конечно, в шоке. Ходят как по музею, открыв рты.
– Вот это у вас хата, – бормочет Юрка, нервным жестом поправляя на переносице вечно съезжающие очки.
– Малек, ты бы предупредила, что к "братцу" надо на "вы", – ржет Семен, – а то мы, холопы, к нему так по-простому в походе! Я ему вроде даже на царскую ногу наступил.
Угорают. Смеюсь вместе с друзьями. И немножко отпускает. Совсем чуть-чуть.
– Ой, ребят, я вас так люблю, – не сдерживаю эмоций. Обнимаемся толпой.
– Мы тебя тоже!
– С днюшкой!
– С днем рождения, Малечек!
Все взбудораженные, шутят. Открываем две бутылки шампанского, с радостными визгами встретив выстреливающие пробки, и, выпив по бокалу, идем к пирсу.
Там уже для нас выгнали из лодочного сарая два водных мотоцикла. Один из охранников заводит катер, предлагая попробовать покататься на вейке, другой раздает гидрокостюмы. Знаю, что это все тоже организовал Эмиль. Заставил охрану нас развлекать и заодно следить, чтобы не утонули.
И у меня очень противоречивые чувства по поводу его предупредительности. Ведь слова, произнесенные утром, так из головы и не идут.
О, я уже не знаю… Просто хочу дождаться Караева и посмотреть ему в глаза.
***
Друзья Эмиля появляются чуть позже десяти. И наша камерная уютная вечеринка мгновенно превращается в молодежную тусовку из американских фильмов или какой-то вип клуб только для своих, забитый под завязку.
До этого момента мы с ребятами успели попробовать себя в вейкборде, погонять на водных мотоциклах, побеситься в бассейне, погреться в сауне, слегка напиться, потанцевать и даже сыграть в испорченный телефон, и тут вдруг нам на голову сваливается целая толпа незнакомых людей – нарядных, шумных и жаждущих оторваться на полную катушку. Я даже не смогла сосчитать на скольких машинах они приехали. Парни, девчонки… по ощущениям точно половина универа.
Ди-джей врубает громкость на полную мощность, басы бьют в грудь. Гирлянды фонариков, развешенные на террасе и по деревьям начинают мигать, создавая эффект светомузыки на импровизированном танцполе. Хлопки открывающихся бутылок шампанского, смех, крики, мелькание лиц… Я ищу взглядом Эмиля в этом пестром сборище, разом высыпавшим на задний двор, и теряюсь, не находя.
Перед глазами слегка плывет. Кажется с шампанским я чуть-чуть переборщила…
– Маль, ты не против, если мы уже такси вызовем, поздно, – наклоняется ко мне Оля, стараясь перекричать музыку и с какой-то опаской озираясь по сторонам, – Не обидишься?
– Нет, конечно нет, спасибо за чудесный день, ребят!
Обнимаемся, меня еще раз поздравляют, и мы все вместе встаем с диванов, чтобы пойти к воротам. На нас никто не оборачивается, вообще не обращает внимание – оно и логично, эти люди потусить к Эмилю приехали, а не меня поздравлять. Так что день рождения можно считать официально законченным.
В принципе, это был классный день, вот только тянуло все время фоновой тоской в груди. И я уже устала делать вид, что у меня отличное настроение, и все время улыбаться. Сейчас провожу друзей и пойду ка я лучше спать. Голова тяжелая от шампанского, да и морально я измотана.
Ждем две машины такси у будки охраны минут двадцать. Болтаем ни о чем. Еще раз обнимаемся напоследок, когда машины подъезжают. Машу ребятам, пока автомобили не скрываются за поворотом, и, обняв себя руками, бреду обратно к дому одна.
– Привет, ты что телефон оставляешь где попало?
Подпрыгиваю от неожиданности, оборачиваясь.
– Боже, ты меня напугал, – бормочу, прикладывая ладонь в груди. Туда, где быстро-быстро колотится сердце.
– Извини, – едва заметно улыбается Эмиль, выходя из тени деревьев, посаженных вдоль центральной дорожки.
Подходит вплотную и протягивает телефон, который я наверно забыла на столике на поляне.
– Звонил тебе, – поясняет, – Уже думал, сбежала, – добавляет тихо и вкрадчиво, блуждая черными глазами по моему лицу.
И взгляд такой снова… Как был до этого несчастного утра. Тягучий, жадный, наглый – такой, что все внутренности мои скручивает в чувственный жгут.
Но в ушах отрезвляющими льдинками звенят его слова…
– Искал? – спрашиваю отстраненно.
– Искал, – тихо подтверждает, смотря на мои губы.
– А зачем? Разве не с кем больше веселиться? – киваю в сторону оглушающей клубной музыки и чужих веселых криков.
Эмиль щурится, облизывая верхнюю губу.
– Еще злишься?
– Нет, просто не понимаю, зачем тебе именно я.
– Не понимаешь? – издает нервный смешок, – Да вроде бы куда уж очевидней… Малин…– он вдруг делает еще шаг, и мы оказываемся вплотную друг к другу. Не успеваю отпрянуть, как его руки уже крепко обнимают мою талию, прижимая к себе.
– Пусти…
Будто не слышит. Наклоняется и пытается поцеловать. Отворачиваюсь, и Эмиль впечатывается ртом в мою щеку и самого уголка губ. Дышит тяжело и неровно.
– Малиночка, – жарко шепчет, запуская непрошенные мурашки по телу, – Там тебя поздравить хотят, и фейерверк сейчас будет… Пойдем, м?
– Не хочу. Это твои друзья, а я пойду спать, я устала, – упрямлюсь, чувствуя себя окаменелой в его руках.
И вырваться сил нет, и расслабиться не могу… Все внутри застывает и ноет. Ну вот опять он ничего о нас не говорит… Мне что? Умолять?!
Эмиль раздраженно вздыхает и зарывается носом в волосы на моей макушке. Шумно тянет воздух носом, беря паузу.
– Хорошо, ко всем не пойдем, но я могу тебе свой подарок отдать?
– Отдавай…
– Пошли тогда, – отстраняется.
И вместо объятий перехватывает мою правую ладонь и крепко переплетает наши пальцы. Идем молча к дому. Руку не отнимаю – от его ладони мне так горячо. И так холодно от молчания. Мне теперь жизненно необходимо, чтобы он четко обозначил, что между нами. Раз уж сам завел этот разговор.
В холле целая толпа. Двери террасы нараспашку, и танцпол с улицы плавно перетекает прямо в дом. Основной свет не включен, только вспомогательная подсветка, что создает интимный полумрак. Музыка долбит из усилителей, девушки, извиваясь, танцуют даже на лестнице на второй этаж.
– Откуда ты притащил столько людей? – не сдержавшись, интересуюсь.
– Написал в групповой чат курса, – хмыкает Эмиль, утягивая меня за собой на второй этаж.
– Эй, а вот и именинница! Привет! – кричит из центра холла Ваня Чижов, друг Эмиля – хоть одно знакомое лицо в этой толпе, – Иди сюда, Малинка, поздравлять будем! Эмиль! – машет Караеву, подзывая.
Я, смущенно улыбаясь, отрицательно качаю головой. Эмиль, покосившись на меня, складывает ладони в рупор и орет через весь холл.
– Не, мы наверх!
– Так а вообще вас ждать? Фейерверк же! – кричит на это в ответ, кажется, Гордей Шолохов.
А Эмиль уже тащит меня дальше по ступеням.
– Нет, без нас давайте! – громко бросает друзьям через плечо.
– А, ну поня-я-ятно! – тянет на весь холл Чижов страдальчески, – Бля, а я так и не прочитал!!!
И будто весь первый этаж разом взрывается мужским хохотом.
Эмиль молча показывает угорающим друзьям средний палец, не оборачиваясь.
Они только ржут еще громче. Ничего не понимаю…
– Они вообще о чем? – спрашиваю у Караева, – Что Чижов собрался читать?
– Да придурки, забей, – раздраженно бросает Эмиль, настойчиво ведя меня к своей комнате.
Дойдя до своей комнаты, Эмиль открывает дверь и заводит меня за руку внутрь, щелкая выключателем. С невольным любопытством озираюсь по сторонам. Смешно, но это он постоянно ко мне то заходил, то внаглую залезал через балкон, а вот я у Эмиля еще ни разу толком не была.
Сразу понимаю почему он как-то назвал меня неряхой. Здесь царит идеальная, практически стерильная чистота. Светло-серые стены без единого плаката, темно- синие плотные шторы, у кровати пушистый ковер в тон, черный плед на безупречно заправленной кровати. Рабочий стол в образцовом порядке, книжные полки, открытый шкаф с кубками и грамотами, еще одна глубокая полка с подписанными баскетбольными мячами, развернутое полотно для проектора на стене…
– У тебя как в музее…Или в казарме, – бормочу, озвучивая свои наблюдения.
– Ахах… Подожди, вот отец с тобой освоится и через полгода так достанет своими придирками, что у тебя будет так же! – расслабленно обещает мне Эмиль, заходя в гардеробную.
Роется там несколько секунд и возвращается с каким-то маленьким черным подарочным пакетом и…
У меня округляется рот, когда вижу в его руках гитарный кейс с логотипом премиальной фирмы. Это… это шокирующе дорого, если там то, о чем я рискую подумать…
– Так, – становясь очень близко, Эмиль чешет бровь и будто бы даже смущенно улыбается, – Это наш коллективный подарок. От меня и того скопища придурков, напивающихся сейчас внизу.
И протягивает мне кейс.
– М-м-м, не стоило…– хриплю, беря его в руки.
– Стоило, – хмыкает Эмиль, наблюдая, как я открываю кейс задрожавшими пальцами.
Смотрю внутрь, на ту самую гитару, и поверить не могу, если честно, что она теперь моя. Перехватывает дыхание. Я просто не ожидала. На глаза неуместные, глупые слезы наворачиваются, потому что это конечно же мечта.
– Я… Я не могу, это очень дорого, – сбивчиво отнекиваюсь, вскидывая на Эмиля глаза.
– Малек, никто не продавал ради этого почку, – довольно сверкает взглядом Караев, видя мою реакцию, – Лучше скажи, тебе нравится?
– Да, конечно да…!
– Значит я жду свое "спасибо" – хищно дергает верхней губой в улыбке.
Нервно смеюсь, чувствуя, как становится очень жарко от интимных ноток в его голосе и от того, что Эмиль наклоняется, упираясь длинной рукой в дверь около моей головы.
– Только ты ждешь “спасибо”? Или мне придется благодарить и всю толпу твоих пьяных приятелей? – отшучиваюсь дрогнувшим голосом.
– Пусть только попробуют об этом попросить…– бормочет Эмиль, прижимаясь своим лбом к моему и дыша в губы.
– Спасибо, – шепчу, чувствуя вкус его дыхания на кончике языка.
– Пожалуйста, – отзывается хрипло, касаясь губ губами.
Язык толкается между, трогает мой ласково и одновременно настойчиво, от чего у меня жаркая слабость разливается по телу и подкашиваются колени. Сопротивляться этому всему… Как?!
– А что в пакете? – спрашиваю, с трудом отстраняясь от Эмиля на спасительные миллиметры.
– М-м, а это уже только от меня. И немножко для меня, – тянет слова будто пьяный, улыбаясь, – Давай, Малиночка, закрой глаза.
– Уже страшно, – гортанно смеюсь, послушно смыкая веки.
Шорох пакета, глухой стук словно открыли шкатулку. Моих мочек касаются мужские пальцы, аккуратно вынимая серёжки-гвоздики. Нервно покусываю губы, когда чувствую, что Эмиль, сняв прежние украшения, продевает мне в уши холодный металл. Щелкают застёжки.
Мужская рука спускается на мою шею, гладит. Теплые пальцы медленно пересчитывают позвонки сзади, и затем между ключиц тоже опускается холодная капелька металла, а сзади тихо закрывается застежка цепочки.
– Тебе идет, Малек…– севшим голосом сообщает Эмиль, склоняясь и прикусывая мою мочку.
Играет языком с новой сережкой, зарываясь пальцами в мои волосы на затылке, и это так чувственно, что я с трудом сдерживаю стон.
– Уже можно посмотреть? – слабо бормочу.
– Да, – отстраняется.
Открываю глаза. Встречаюсь с Эмилем взглядом, трогая кулон на шее. Маленький… Кажется, в форме пухлого крестика или цветка с четырьмя лепестками…
Э-э-э… Что?
У меня расширяются глаза, когда лихорадочно ощупываю такие же цветочки в ушах. Снимаю одну сережку, ошарашенно рассматривая всемирно известный фирменный дизайн "Ван Клифа".
И я сильно сомневаюсь, что Караев бы подарил мне паль.
Но и поверить, что он только что так легко и просто нацепил на меня целое состояние по моим меркам, тоже не могу.
– Ты серьезно? – обескураженно сиплю.
– Не нравится? Ты такое не любишь? – хмурится Эмиль.
– Н-нет, это дорого!
– А-а-а… Ахах, я уж подумал ты против, – облегченно и хмельно улыбается и снова лезет целоваться.
– Эмиль…– беспомощно шепчу.
– С тебя еще одно "спасибо", Малинка. Желательно очень жаркое, – ловит мои губы, прикусывая нижнюю.
Нахальная рука сползает по моей спине к попе, требовательно комкая ткань летнего платья.
– Эмиль… Эмиль, стой…– хнычу, упираясь ему ладонями в грудь.
Поднимает затуманенный взгляд, вопросительно выгибая бровь. Не знаю, что именно ему говорить. В голове полный сумбур. Одни ощущения…
– Эмиль, я не хочу быть одной из… – Ты не одна из, ты из ряда вон, Малинка, – бормочет, снова пытаясь поцеловать. – Утром ты предъявил мне, что я ни о чем не спрашиваю, – опять торможу его. – Я был идиотом, не слушай, – рассеянно отмахивается, ведя влажными губами по моей щеке и прижимая к себе ближе.
Протягивает руку и щелкает выключателем, отрубая свет. Оказываемся в кромешной темноте. Я ничего не вижу. Только ощущаю, как крепко он меня держит, какое горячее его тело, и как возбужденно глубоко дышит, пятясь со мной к кровати.
– Нет, я теперь очень хочу спросить. И спрашиваю сейчас. Что между нами? – хватаюсь за последние обрывки разумных мыслей в своей голове, пытаясь сопротивляться его чувственному давлению.
– А ты разве не видишь, Малинка? Я хочу быть с тобой.
На Малинке короткое черное платье с пышной юбкой, ленточками, гипюром и воланами в духе Венсдей. Моя самая сладкая мечтательная ведьмочка. Желанная… Я уже так задолбался ее желать, не получая, что сейчас, когда все вот-вот произойдет, в голове не остается ни одной связной мысли.
Только густой хмельной коктейль из похоти и триумфа, от которого все плывет за прикрытыми веками, а сердце в бешеной скачке рискует проломить ребра и выпрыгнуть прямо в нежные женские руки. Я наверно не должен торопиться и напирать, но я не могу…
Просто не могу сдерживаться. Лихорадочно целую, то покусая мягкие губы, то глубоко проникая в ее влажный, горячий рот языком. Непослушными пальцами рву молнию на платье сзади, лезу под юбку, задирая до самой талии.
Малинкина кожа на бёдрах в мурашках, дыхание – тихие всхлипы. Слабые женские руки обнимают мою шею, а пальчики ласково и едва уловимо перебирают короткие волосы на затылке – и все это кричит мне о капитуляции.
Малек как нагретый воск – мягкая, податливая и манящая чувственным теплом.
Стаскиваю с нее платье и укладываю на кровать.
Не давая опомниться, сразу наваливаюсь сверху, расталкивая бедрами острые коленки, которые Малина инстинктивно пытается было свести вместе. Нет, моя ягодка, сегодня мое место тут, между твоих стройных, бледных во мраке ног… Снова нахожу ее рот, лихорадочно и нагло лапая мягкое женское тело под собой. И она глухо стонет, чутко отзываясь на каждое прикосновение. Доверчиво льнет так, будто мечтает слипнуться навечно, стать одним. И мы обязательно станем, пусть и всего на несколько минут. Задыхаясь от нетерпения, отрываюсь от своей послушной девочки на миг, чтобы торопливо стянуть футболку и разобраться с ширинкой, которая слишком больно давит на налившийся кровью член. Снова накрываю собой Малинку собой, сгребая в охапку. Беспорядочно зацеловываю запрокинутое ко мне лицо, гладя по волосам, а потом вновь впиваюсь ртом в ее приоткрытые искусанные губы и раздеваю. Дальше раздеваю…
Она так сладко неровно мычит, когда опускаю чашечки лифчика и сжимаю небольшую мягкую грудь. Всхлипывает, когда прокручиваю стянувшийся сосок пальцами, и стонет уже в голос, выгибаясь, когда, на секунду перестав целовать ее в губы, обвожу темную горошинку языком и мягко всасываю в рот. Нервно и жарко облизывает мой язык, когда рукой ныряю между нашими плотно прижатыми бедрами и накрываю ладонью ее лобок под тонкой тряпочкой белья.
Мои пальцы протискиваются ниже, и я шумно выдыхаю, сокращаясь, потому что она там очень горячая и мокренькая. Будто целый день сегодня только и делала, что распаляла себя для меня.
Толкаюсь двумя пальцами в сочную, вакуумную мякоть. Тесно, сжимается. Болезненно и сладко стонет, стискивая коленями мои бедра и хватаясь за мою руку
– Тихо… Тихо…– веду в ней пальцем, ловя внутренние тугие сокращения.
В голове плывет от пошлых ассоциаций. Особенно, когда Малинка податливо расслабляется и начинает часто, поверхностно дышать. Присасываюсь к ее шее, слизывая сладковатый и терпкий вкус кожи. Ловлю, как вся возбужденно и нервно дрожит подо мной.
Готова…Нет смысла дальше тянуть.
И я так хочу ее, что сейчас просто в трусы кончу, если и дальше вот так играть.
– Да? – бормочу хрипло Малине в губы.
Сжимается, прежде чем ответить. Боится…
– Мхм…– слабо, едва слышно.
Но мне более, чем достаточно. Приподнявшись на локтях, тянусь к прикроватной тумбе и достаю презервативы. Быстро избавляюсь от джинсов и белья, застрявшего где-то на середине бедер. Подцепив Малинкины трусики, стягиваю их с нее вниз по ногам.
Она стыдливо прикрывает грудь руками. Волосы разметались по подушке, глаза тревожно и одновременно так доверчиво мерцают в темноте, впиваясь в меня. Рву зубами фольгу, не отводя взгляд. Даже в темноте четко вижу, как судорожно сглатывает. Раскатываю привычным движением резину по члену. Малек опускает глаза, наблюдая, и кажется забывает дышать. Это и пронзительно, и нервно одновременно. Я не хочу, чтобы ей было плохо, хочу, чтобы хорошо…
– Не бойся, – шепчу ей на ушко, легонько прикусывая подаренную сережку, когда снова наваливаюсь сверху.
– Я не боюсь…– обнимает мою голову, притягивая к себе.
Сама целует в губы, ныряя в рот юрким язычком и подаваясь навстречу всем телом. Прижимается раскрытыми бедрами. Чувствую, как там манко и горячо. Слепо тычусь, давая ей секунды расслабиться сильнее.
Дыхание сбивается, позвоночник прошивает разрядом, когда тесно скольжу внутрь. Чуть-чуть…Малинка напряженно зависает. Не дышит. А мне крышу сносит – так туго и обжигающе в ней. Чувствую, что не пускает, но одним плавным глубоким толчком все равно рвусь. Или это она, беззвучно вскрикнув, рвется, но я уже скольжу внутри ее тела, растягивая под себя и ощущая, как сводит от кайфа мышцы и кожа покрывается испариной.
Малинка дрожит, сжимаясь. Слизываю слезинки с сомкнутых ресниц, двигаюсь. Не могу остановиться, не могу… Уносит бешено. Жадно целую ее в губы, но ягодка моя только рот послушно открывает, рвано дыша и активно не отвечая. Словно я ее распял.
– Плохо? – спрашиваю сбито, сам прекрасно понимая, что я сейчас просто не в состоянии прекратить, что бы не ответила.
По ощущениям мне уже и надо то пару секунд. Я слишком блять долго об этом мечтал.
– Н-нет… Медленней… – тихо просит, доверчиво обнимая меня своим телом и стараясь расслабиться.
Руки смыкаются на моей шее, ноги оплетают движущиеся бедра, – О-о-х, м-м-м, – болезненно и чувственно стонет Малина от того, что в такой позе проникаю гораздо глубже в нее.
Бл… Перед глазами кружит – такой это вакуум и кипяток.
Медленней… Она хочет медленней, а не побыстрее это прекратить..Медленней…
Да я с трудом держусь, чтобы не сорваться на скорость отбойника.
Но, стиснув зубы, я покорно замедляюсь, думая, что меня либо сейчас разобьет инфаркт, либо я просто в ней сварюсь. Пот крупными капельками стекает по желобу позвоночника, воздух такой разогретый и влажный от нас, что дышится с трудом как в бане
Малина постепенно размякает подо мной – я чувствую. Ее бедра начинают плавно подаваться в такт, внутренние мышцы туго и ритмично меня сжимать до кругов перед глазами, дрожащее дыхание все больше напоминать чувственные капризные всхлипы.
И это такой кайф, что я подыхаю, но держусь.
Моя страстная нежная девочка….
Целую ее шею, лицо, облизываю приоткрытые губы. Плавно глубоко скольжу в ней, почти не выходя. В ушах кровь шумит прибоями. Я и хватаюсь за эту ассоциацию, представляя себе горячие, прогретые солнцем волны, мощные, но томные. Уплываю в мое море, чтобы не концентрироваться на реальности и не кончить.
Протискиваю руку между нашими слипшимися бедрами. Нахожу пульсирующую горошинку. Малинку тут же выгибает – стоит коснуться. Стискивает меня, хнычет, то подаваясь навстречу, то уворачиваясь.
Но я уже знаю, как именно ей хорошо.
Довожу, не давая увильнуть, параллельно ловя приходы от того, как сильно она пульсирует внутри. Охренеть…
Я даже не мечтал, что будет настолько кайфово в ней…
Ускоряюсь вместе с ее дыханием…Резче, быстрей. Царапает мне спину, скребя ногтями. То каменеет, то обессиленно выгибается. И наконец жарко спазмирует всем телом, открыв рот в немом протяжном стоне.
Бездумно улыбается, не открывая глаз и вздрагивая афтершоками, когда в судорожном ритме вбиваюсь в нее, догоняя.
Прошивает так, что темнеет в глазах. Даже не сразу соображаю, что перестал удерживать свой вес и погреб под собой Малинку. Но она и не сопротивляется. Распластанная, разнеженная, горячая и влажная. Рассеянно водит пальчиками по моей мокрой спине, принимая мои ленивые послеоргазменные толчки.
Чуть приподнявшись на локтях, глубоко целую ее в губы, сплетая наши языки. В груди вдруг столько всего разбухает к ней, что и не выразить, и сейчас порвет.
– Ты как? – бормочу.
– Хорошо…
– Я тоже… Хорошо…– бодаю ее лбом, ловя взгляд в темноте.
Сердце так и колотится, будто до сих пор трахаемся. Не знаю, что именно говорить.
Поэтому в итоге после паузы, когда молча пялимся друг на друга, скатываюсь с нее, утыкаясь лицом в подушку и стягивая презерватив. Надо хоть дыхание восстановить…
– Мне наверно надо в душ, – слабо шевелится Малинка под тяжестью моей руки.
– Успеем, давай полежим, – не пускаю ее, притягивая ближе и подминая под себя.
– И там же гости, – не уверенно сопротивляется.
– Поверь, они сами разберутся, – отрезаю и снова целую ее в губы, гладя по узкой, влажной от испарины спине.
Без намека на продолжение – просто настроение поваляться и ее потискать. Кайфово так… И пусто в голове. Малек отвечает, нежно меня обнимая. Помедлив, льнет.
– Мне правда было очень хорошо, – смущенно произносит.
– Хорошо, – улыбаюсь, ведя пальцем по ее лицу и обводя тонкие черты.
Еще шепчемся. Бессмысленно, отрывочно, пьяно.
И через несколько минут Малинка утыкается носом мне в шею и отрубается. Намертво.
Но я все равно выжидаю, пока покрепче заснет, чтобы встать с кровати. Малек сонно протестующее бормочет, сворачивая комком одеяло и закидывая на него ногу. Затихает. Поглядывая на нее, нахожу и надеваю трусы, влезаю в джинсы, футболку. С первого этажа доносится приглушенные шумы музыки и голосов, которые скрадывают производимые мной звуки.
Подхожу к полке с мячами, но в темноте нужный не разглядеть, и я, вновь покосившись на Малька, включаю настольную лампу.
Комнату заливает тусклым желтым, но Малина никак особо не реагирует – лишь смешно хмурится пару секунд и закидывает ногу на скомканное одеяло повыше. А затем ее лицо вновь принимает умиротворенное ангельское выражение.
А вот я подвисаю.
Потому что мне с этого ракурса открывается охрененно эротичная картина.
Темные блестящие волосы змеями струятся по подушке, густые ресницы отбрасывают тень, блуждающая улыбка на изогнутых губах…
Линия шеи, хрупких плеч. Ключицы…
Аккуратная нежная грудь идеальной каплевидной формы с темной вишенкой соска, крутой изгиб белого бедра, круглая попка и… розовые пухлые складочки между ног, одну из которых Малина так удачно закинула на одеяло, предоставляя полный обзор.
Сглатываю, пялясь ей между ног и ощущая вновь накатывающее возбуждение.
На внутренней стороне женских бедер темные кровяные разводы. Бля, это…
Мозг фотографирует, но я жадно хочу оставить это в моей реальности наверняка.
Я месяц подыхал от безобидных снимков на ее страницах в соцсетях, дроча на них почти каждую ночь, а тут…
Просто хочу что-то по-настоящему интимное себе.
Поддавшись порыву, достаю телефон и делаю пару фото. Надо будет потом скинуть на комп и удалить отсюда, а то мало ли.
Пересматриваю, что вышло. В паху томительно поджимается – до того это не столько пошло, сколько эротично.
Почти искусство в этом тусклом теплом полумраке, отбрасывающем глубокие тени и делая резкими и черными изгибы и линии.
Смотрю и вижу Малинкину обрамленную художественной светотенью сердцевину, при мысли о которой у меня давно течет чердак.
И которая теперь моя. Только моя.
Убирая мобильник в карман, трахаю глазами свою спящую девочку еще несколько секунд, а затем беру нужный мяч, выключаю свет и как можно бесшумней сваливаю из комнаты.
Идя по коридору, запихиваю трофей Чижа в спортивную сумку, которую прихватил с собой. Неохота привлекать к этому чертову мячу повышенное внимание.
О нашем споре с Ванькой мало кто осведомлён, и все же я не могу быть в этом уверен наверняка.
Бли-и-ин, я был таким идиотом, когда забился с Чижовым в открытую, прямо посреди университетского коридора.
Сейчас бы я все переиграл. Сейчас бы я в принципе в это не ввязался.
Тогда, еще пару недель назад, мне казалось, что меня так клинит на Малинке, потому что она меня раздражает.
Идиот…
И ведь я бы все равно сдался и приполз к ней и без этого дурацкого спора. Возможно тоже именно сегодня, именно в этот день. Вот только скрывать бы тогда от нее ничего не пришлось. И нервы бы не скручивало в жгуты из-за неясной, но навязчивой тревоги.
Закинув сумку с мячом на плечо, я достаю телефон из кармана и набираю Чижову. Длинные гудки без ответа. Конечно, не слышит ни черта, я сам то с трудом разбираю звуки, доносящиеся из динамика, так как в этот момент спускаюсь по лестнице на первый этаж, где уже царит настоящий бедлам.
Басы, включенные на полную, вибрируют в груди, музыка долбит в уши, пьяная толпа отрывается везде, куда падает взгляд. Просто какое-то месиво из знакомых и не очень тел.
Притормаживаю на верхних ступенях, пытаясь разглядеть кого-нибудь из своих пацанов. Не найдя, медленно спускаюсь дальше.
Вклинившись в танцующую толпу в холле, проталкиваюсь к террасе, попутно спрашивая попадающихся знакомых.
– Здоров, Чижа не видел?
– Нет.
Иду дальше.
– Ваньку Чижова не видела? Или Гордея.
– Да вроде на улице были у мангала.
– Ага, ок…
Выхожу на задний двор. Здесь тоже все забито людьми, но обстановка уже поспокойнее, ребята в основном чилят небольшими компаниями на плетеных диванах, расставленных по периметру поляны. Обхожу всю территорию, заглядываю в мангальную зону, но Чижа так и не встречаю. Нашел с кем потрахаться что ли и торчит сейчас с голым задом в каких -нибудь кустах?
Останавливаюсь посреди поляны и снова ему набираю.
Бесполезно… Гудки…
– О, Эмиль, вот и ты! – женские руки касаются моей талии так неожиданно, что я крупно вздрагиваю, оборачиваясь.
Яна. В прикольном блестящем платье, едва прикрывающем аккуратные сиськи и задницу. Кокетливо улыбается, встряхнув темными волосами, уложенными в крупные локоны.
– Я уже думала всех пригласил, а сам сбежал, – томно воркует Чемезова, как бы невзначай ведя пальцами по моему боку.
По глазам вижу – пьяная. В дым. Трезвая она совсем не такая смелая.
– Привет, Чижика не видела? – спрашиваю, выразительно косясь на ее руку на моем теле, которую она, смутившись, сразу же убирает.
– Вроде бы у бассейна был…
– Спасибо, – я разворачиваюсь и иду в сторону бассейна, слегка раздражаясь от того, что Чемезова увязывается за мной, едва поспевая за моим широким шагом на своих каблуках.
– А где же именинница? – интересуется Янка с какой-то неприятной мне издевкой.
– Наверху, она уже спит, – отвечаю ровно.
– Ахах, что? Детское время до одиннадцати? – хмельно смеётся.
Не отвечаю на это, предупреждающе стрельнув в Чемезову взглядом, но похоже она слишком навеселе, чтобы ловить такие тонкие сигналы.
– Ну и как ты ее? Сам уложил? – вместо того, чтобы заткнуться, многозначительно играет бровями Яна, подаваясь ко мне ближе и переходя на заговорщический тон, – Ванечку сейчас надо будет жалеть, что на месяц поступает в твое услужение?
– Это все шутка была, выкинь из головы, – отрезаю.
Как меня бесит, что она это помнит! Кто бы знал…
– Да ладно тебе, ну, признайся, Эмиль, – тянет Янка в ответ, повисая на моем локте обеими руками,– Клянусь, никому не скажу. Вот же девчонкам нашим не проболталась… А могла бы, – так ласково, будто у нас всю жизнь были общие секретки.
– Что могла бы? – я наоборот взрываюсь внутри, с трудом уже контролируя себя снаружи, – Нечего рассказывать, ты слышишь плохо?!
– Эй! – возмущенно.
– Не "эй", а хорош уже трепать эту чушь, – рычу на нее тихо, – о моей девушке, – внезапно для самого себя добавляю.
– Что?! – у Чемезовой глаза округляются и она сбивается с шага, непроизвольно тормозя за локоть и меня.
Молчу, потому что я сам слегка в шоке и пока только осознаю.
Но… Ведь правда…
А как это назвать еще…
Малинка – моя!…Девушка… Моя девушка…
Моя девушка! Бля-я-я…
Начинаю улыбаться как дурак.
Яна смотрит на меня странно. Будто и поверить не может, и одновременно уже готова расплакаться. И мне немного неловко перед Чемезовой за свою плохо скрываемую радость, потому что ей, очевидно, плохо от нее. Мне вообще-то не хочется ее обижать, Яна всегда была мне симпатична. А сейчас особенно, потому что внешне она очень похожа на Малину.
Правда недавно я тут понял, что по-настоящему клинит совсем не на внешности, а на ощущениях, которые ты испытываешь рядом с определенной девочкой. Они уникальные, особенные, их нельзя скопировать и даже объяснить. Просто только Она способна тебе их подарить. Вот и все.
– И… Давно вы вместе? – сглотнув интересуется Чемезова. И, не дождавшись ответа, снова сворачивает на свое, – Ведь только вчера Чиж с Гордеем после тренировки говорили, что…
Да твою мать, заладила!
– Яна, хватит. Это шутка. И вообще не твое дело! Ты меня поняла?! – взбесившись окончательно, повышаю на нее голос.
– Какого хрена ты на меня орешь?! – тут же взвивается она, обиженно задрожав губами.
– Да потому что ты тугая, – бросаю шепотом сквозь зубы, отворачиваясь.
Даже если и услышала, то я так зол, что мне уже плевать.
– Да пошел ты… – прилетает мне в спину.
Бл… Услышала.
Ой, да и хрен с ней. Переживёт.
Тем более, что мне не до неё, ведь я наконец нахожу взглядом Чижова. Он как раз в этот момент крутит сальтуху, с разбега прыгая в бассейн.
Оставив Яну наедине со своими обидами, я поправляю рюкзак на плече и иду к бассейну. Подойдя к бортику, свищу Чижову.
– Ванька, на выход! – и, как только он ко мне оборачивается, прикладываю палец к губам, намекая, чтобы заткнулся и никак мое появление не комментировал.
Чиж, конечно, бывает, что тупит, но тут улавливает сразу и, расплываясь в веселой ухмылке, молча подгребает ко мне.
– Надо место поукромнее, – озираюсь по сторонам, пока он, подтянувшись, рывком вылезает из бассейна.
– Да вон к столику пошли, – кивает Ваня на стол в дальнем углу, где реально особо никого нет.
Чижов хватает бесхозное полотенце с одного из лежаков и мы молча идем в выбранном направлении.
– Ну что, свети порнушку, – нахально подмигивает мне Ванька, падая на один из стульев и обматывая голые плечи полотенцем, – Надеюсь, ты там правильный ракурс установил, а то я тебя, конечно люблю, брат, но неохота тупо пялиться на твою волосатую жопу, – ржет.
– Так и знал, что все ради моей жопы, – хмыкаю, протягивая ему спортивную сумку, – Открой, но не доставай, – предупреждаю.
Ванька вжикает молнией, заглядывает внутрь и длинно присвистывает.
– Это как понимать? – выгибает бровь, а взгляд шальной, веселый.
– Забирай, твой, – сползаю ниже по плетеному стулу, откинувшись на спинку.
– Типа проиграл? Гонишь, – хмыкает Чиж, – Готов на что угодно спорить, что ты ее трахал прямо сейчас.
– Хорош уже спорить, задрал, – отбиваюсь, – Мяч забирай и забыли.
– Не буду я забирать, это нечестно! По факту ты почти выиграл, а я почти проиграл, так что будем считать, что ничья, и никто ничего никому, – вдруг выдает Чиж и орет на всю спа зону, – Шолох, иди сюда!
Гордей, лениво развалившейся на надувном кресле, плавающем в бассейне, показывает Ваньке средний палец, доходчиво объясняя, что никуда он не пойдет.
– По поводу десятки! – не унимается Чиж.
И тут вдруг Шолохов оживляется и действительно выбирается из бассейна.
– Какой еще десятки? – не понимаю я.
– Да мы тут тоже… Поспорили. Так что я все равно в плюсе, – хмыкает Ванька, насильно возвращая мне рюкзак с мячом.
– На что еще поспорили?
– На тебя, брат, – довольно лыбится Ванька, – Шолох говорил, что ты раньше сольешься, а я был уверен, что сначала выеб… Кхм… выиграешь, а потом только уйдешь в отказ. Так что давай, колись, моя же десятка?
Я слушаю, впадая в ступор. Не знаю, чего мне хочется больше, послать его или заржать.
– Что, порнушки не будет, да? – подмигивает мне подошедший Гордей,– Какая жалость… – театрально.
– А главное как неожиданно! Мы так надеялись… – в тон ему подкалывает Ванька.
Угорают надо мной. Придурки…
Сдаюсь и в итоге тоже ржу с ними – у меня слишком офигенный вечер, чтобы злиться.
– Так чья десятка? – спрашивает Гордей.
– Ванькина, – ерошу волосы, чувствуя внезапное смущение от того, что признаюсь, что я только что… с ней…
Офигеть, как школьник…И самому смешно, и как-то…трепетно.
– Оу, поздравлять? – весело свистят Чиж с Гордеем, – "Потеряли пацана, он больше не наберет" – начинают напевать, хохоча.
– Бля, заткнитесь! – сквозь смех, рычу на них, поглядывая на толпу у бассейна. Никто там за нами не палит?
Но натыкаюсь только на Янкин грустный как у побитой собаки взгляд. Она спустила ноги в воду и наблюдает за нами в открытую, хоть, конечно, с такого расстояния ничего не слышит.
Остальные же заняты кое-чем гораздо более интересным, обступив полукругом Яра и Фоменко, которые, кажется, снова сцепились.
Бл… Ярик задолбал уже в драку лезть, как напьется. Опять что ли?
– Эй, вы чего?! – ору им со своего места.
Гордей с Ванькой тоже замечают. Подтягиваются туда. Я было встаю со стула вслед за ними, но оживает телефон, отвлекая.
На экране мелькает сообщение от Малинки. Проснулась ягодка моя…
Смахиваю блокировку. Читаю.
Малина: "Ты где?"
Строчу ответ, поглядывая на все больше возбуждающуюся толпу своих приятелей у бассейна. Громче всех возмущается Анжелика, девчонка Яра и бывшая Богдана. Опять из-за нее что ли рамсят? Яр – ревнивый идиот.
Эмиль:"Пять минут и приду, Малек"
Подумав, добавляю.
Эмиль:"Не смей одеваться!"
В ответ ловлю смущенный смайлик и сердечко. Тупо улыбаюсь, глядя на экран.
Но через секунду приходится, кинув телефон на стол, резко подскочить и полезть разнимать этих придурков, которые, сцепившись, вместе упали в бассейн, прихватив с собой еще и пару зазевавшихся зрителей.
В итоге, весь мокрый и с садиной на левой скуле, я пришел к Малинке наверх только минут через двадцать. Тем более что, уже поднявшись на второй этаж, я понял, что оставил мобильник в спа зоне, и пришлось за ним возвращаться.
В моей комнате так темно и тихо, что в первую секунду меня окатывает неприятным холодком от мысли, что Малина обиделась на мою задержку и ушла.
Но уже в следующий миг я слышу ее ласковый шепот, и отпускает.
– Привет, – сонно бормочет Малинка, показывая нос из-под одеяла, – Ты долго…
– Да там…подрались… в итоге толпой искупались в бассейне, – рассеянно отзываюсь, кидая в угол спортивную сумку с мячом и наспех избавляясь от мокрой насквозь одежды.
– М-м-м, как интересно.
– Ничего интересного, все самое интересное для меня в этой комнате, – заверяю ее, ныряя под одеяло и сразу сгребая в охапку свою теплую, сонную девочку.
– Ахаха, ай! Ты ледяной и мокрый! Ахаха, пусти! – Малек от неожиданности чуть до потолка не подпрыгивает, когда ее обнимаю. Но я только тискаю ее, хохочущую, сильней.
– Вот и согреешь. Согрей меня, Малинка…– сбивчиво шепчу, находя ее губы и резко погружая нас обоих в чувственный мир только для двоих.
Усевшись по-турецки на незаправленной кровати, я перебираю гитарные струны, пытаясь настроиться на выполнение домашнего задания.
Завтра у меня занятие, уже вечер воскресенья, а я… А я не в силах себя собрать и выплыть из густого розового тумана, в котором торчу вот как вторые сутки.
И Эмиль мне вообще не помогает. Особенно сейчас, когда его пальцы рассеянно рисуют узоры на моей пояснице под его футболкой, кроме которой на мне больше ничего и нет. С трусами в эти выходные как-то совсем не заладилось… Не держатся.
Тихонько вздыхаю, подтягивая струну. Кошусь на Караева, развалившегося за моей спиной и держащего конспект в одной руке перед глазами.
Кажется, он реально читает. Лицо сосредоточенное и отстраненное, между прямых черных бровей то и дело залегает вертикальная морщинка. И пальцы рисуют по моей спине и бедру будто совершенно неосознанно, без особого намека на продолжение. А я вот не могу так… Покалывающие мурашки расползаются по коже от его касаний, и внизу живота неотвратимо влажно раскаляется.
Боже… Я бы его съела! Я как помешанная, и это даже немного страшно. Страшно вот так стремительно влипать в другого человека.
Успокаивает лишь то, что Эмиль и сам не отпускает меня от себя в эти два дня.
Все выходные мы проторчали дома – меняли только спальни, вваливаясь то в мою, то в его. В субботу, ближе к вечеру, я ради приличия предложила погулять, но Эмиль только насмешливо выгнул бровь – "Малек, ты правда этого хочешь?". И снова подмял под себя, убедительно доказывая, что хочу я на самом деле совершенно другого.
Когда пару раз спустились перекусить, Анна, экономка, косилась на нас очень многозначительно, но не задавала лишних вопросов. А у меня все равно щеки горели от смущения и… удовольствия, что мы теперь вместе, и это слишком очевидно для окружающих.
Как это "вместе" впишется в нашу реальность, особенно когда вернутся мама и Назар Егорович, думать не то, что не хотелось… Даже не получалось.
Да и слишком хорошо было, чтобы загружать себя подобным вопросами раньше времени.
У нас есть как минимум неделя, а там… "Проблемы надо решать по мере их поступления", да?
Сдавшись и признав, что завтра приду на занятие неподготовленной, откладываю гитару и растягиваюсь на кровати рядом с Эмилем, уткнувшись подбородком в его голую грудь. На нем только спортивные шорты, так как свою домашнюю футболку он пожертвовал мне.
– Ну как, получается? – улыбаясь, киваю на конспект.
– Ну та-а-ак, – тянет Эмиль многозначительно, давая понять, что его мысли тоже далеки от учёбы.
Переводит на меня теплый, ленивый взгляд. Подтягивает повыше, чтобы достать губами губы. А рукой уже задирает на моих бедрах футболку и оглаживает голую ягодицу, задевая пальцами промежность.
Всхлипываю, потому что это очень горячо. У меня от того, как легко и естественно, по несколько раз в день, он переходит к сексу, сносит крышу.
Я уже даже не стесняюсь. Я устала стесняться.
Меня не смущают ни свет, ни нагота, ни откровенные намеки и прикосновения, а ведь еще позавчера я была девственницей. Просто Эмиль так смотрит, так целует, так трогает… Будто я лучшее, что с ним случалось в жизни. И это дарит свободу.
– Завтра в универ…– бормочу шепотом, прикрыв глаза, пока мужской рот ведёт влажную дорожку по моей шее, а рука протискивается между сомкнутых ног.
– Мхм…
– И… Как мы там?
Вопрос вполне логичный, потому что во-первых мы опять особо ничего не обсуждали – у Караева дар избегать слишком конкретных тем. А во-вторых с его гостями я в субботу так и не пересекалась, потому что, когда проснулась ближе к обеду, Эмиль уже всех выставил. И я без понятия, знают его друзья с кем он провел ночь с пятницы на субботу или нет.
– В плане? – Эмиль поднимает голову и устремляет на меня затуманенный взгляд.
– Ну…– краснею, не находя в себе смелости сама ему что-то предлагать.
– Хочешь скрываться? – вопросительно выгибает бровь.
– Не то чтобы…– сглатываю.
– Ну тогда не будем, – тут же легко и просто отзывается, пожимая плечами.
– А родители?
И только тут взгляд Эмиля становится осмысленным и серьезным. Он заметно сжимает челюсти, смотря мне в глаза, и дает себе пару секунд, прежде ответить. Садится на кровати, перестав меня обнимать.
– Варианта два, наверно, да? – прикрыв глаза, трет лоб ладонью, – Можем сказать сразу или подождать, пока сами догадаются… Если сильно не палиться, так может и пару месяцев пройти…– переводит на меня задумчивый взгляд, – Честно, я бы предпочел подождать из-за матери, она тебя заочно, мягко говоря, не любит. Возможно спустя время это если не пройдет совсем, то хотя бы немного на спад пойдет.
– А почему не любит? – хмурюсь я.
Эмиль невесело хмыкает, не отвечая. Ясно…
Разглаживаю мятую простынь перед собой, перевернувшись на живот. На самом деле услышать это очень обидно и неприятно. Я ведь ничего ей не сделала…Да мы даже ни разу не виделись!
Но наверно я понимаю ее. По крайней мере могу понять. И точно понимаю Эмиля.
– Это ты из-за этого с ней поругался, когда приехал меня пьяный забирать с занятия? – пронзает меня неожиданной догадкой.
– Что- то типа того, – вздыхает Эмиль, снова укладываясь рядом на кровать и притягивая меня к себе, – Проговорился, что поеду за тобой после нее, и она обиделась, – тихо говорит, ведя пальцем по моему носу, потом губам… – Ее можно понять, – озвучиваю вслух свою мысль. – Пфф..! И ты тоже у нас все понимающая? – фыркает Караев раздраженно, – Знаешь, меня от этого вот "можно понять" уже тошнит. Всех вокруг можно понять, но почему-то вечно в ущерб себе.
– Я правда ее понимаю, но! Сочувствую только тебе, – обнимаю его лицо ладонями, – И к ней я точно не полезу целоваться, чтобы улыбнулась, – добавляю интимным шепотом.
– М-м-м, мать Тереза, а есть что-то покрепче поцелуев, мне срочно нужна ударная доза вашего сочувствия, – мурлычет Эмиль, рывком сажая меня сверху.
– Ахах, если так просите…– кокетничаю, смеясь, – Знаешь, если серьезно, ты мог бы в тот вечер не ругаться с матерью и остаться у нее. Я бы прекрасно добралась сама.
– Отчитываешь за то, что выбрал тебя? Как недальновидно, – мягко ехидничает Эмиль, медленно задирая вверх по моим бедрам футболку.
– Нет, не хочу, чтобы тебе вообще надо было выбирать, – наклоняюсь к нему, обнимая за шею.
– Я тоже не хочу, Малечек…– неразборчиво бормочет мне в губы, прежде чем поцеловать.
Медленно и глубоко, лаская мой язык своим. Дыхание мое сбивается, учащаясь. Ерзаю голой промежностью по его паху, чётко ощущая горячую твердую эрекцию через плотный хлопок шорт. О чем мы там говорили?
– Знаешь, на самом деле я тогда выбрал себя. Мне хотелось пообниматься со сладкой девочкой, ни о чем не думая, а не выслушивать какой мой отец пидорас, напиваясь на кухне с собственной матерью, – вдруг заявляет Эмиль хрипло, переворачивая меня на спину и наваливаясь сверху.
– Ахах, то есть это был чистый эгоизм? – низко возбужденно смеюсь.
– Да-а-а, детка, я такой. Не забывай об этом, – выразительно дергает бровями Эмиль, прежде чем снова жарко поцеловать.
В универ этим утром я собираюсь с особой тщательностью.
Потому что впервые я появлюсь там в новом статусе – девушки Эмиля. Плохо представляю на самом деле, в чем именно это будет выражаться, ведь мы практически не пересекаемся – большинство занятий у нас в разных крыльях огромного главного корпуса. Да и в принципе я не любитель прилюдных нежностей. Но внутри все равно трепетно и тонко звенит, когда облачаюсь в брюки палаццо и серую блузку со сложным запахнутым воротником, а на глазах вывожу аккуратные стрелки посередине века.
В ушах серьги, подаренные Эмилем, на шее кружевной черный чокер, волосы свободно струятся по плечам, завиваясь в волнистые локоны на концах, потому что я специально сминала их, когда сушила.
Разглядываю себя в зеркало придирчиво – я все равно совершенно не похожа на девочек из компании Эмиля, будто сошедших с картинок из профилей-миллионников соцсетей.
Но Караев уверяет, что ему именно это и в кайф, и я хочу ему верить. Особенно, когда выйдя из душа и быстро оценив мою внешность, он жарко шепчет мне на ухо, что я офигенная, нагло тиская при этом и лапая попу сквозь штаны.
Завтракаем быстро под все тем же молчаливым вопросительным взглядом экономки Анны и выезжаем. Навигатор показывает сорок минут.
Эмиль громко врубает свой плейлист, состоящий в основном из лёгкого драма и хауса. Я откидываюсь в низком пассажирском кресле, рассеянно смотря в окно.
Губы так и дрожат в полуулыбке, внутри тоже фоново дрожит. Пальцы мнут ремешки рюкзака и застывают, когда Эмиль накрывает их своей теплой рукой и крепко сжимает. Перевожу на него взгляд. Подмигивает, ничего вслух не говоря.
А мне и не надо. Улыбаюсь в ответ, покусывая губы. В груди становится приятно горячо.
Иногда, в такие моменты, которых стремительно копится все больше, мне кажется, что мы знакомы давно-давно.
Будто бы и в прошлой жизни я жадно ловила его глубокий, немного закрытый взгляд и согревалась от говорящих прикосновений. И можно ничего не говорить, потому что внутри поет. И обрывки фраз сами собой в голове собираются в рифмы, а в ушах звенит мелодия.
Когда уже подъезжаем, у меня оживает телефон.
Мама.
– Привет, – принимаю вызов, поглядывая на Эмиля.
У него сразу черты лица заостряются и леденеют, как только слышит нотки ее голоса в моем динамике. Реакция, которую Караев даже не пытается сдержать. Отворачиваюсь от него, чтобы не расстраиваться по этому поводу.
– Привет, Маль, как у тебя дела? На учебе уже? – спрашивает мать.
– Нет, вот только едем, а у вас?
– У нас… Малин, – с длинной паузой вздыхает, – Знаешь, мы сейчас в аэропорту. К вечеру уже прилетим. Не удивляйтесь. Ничего страшного, но вот… Планы поменялись…
– Почему? Что случилось? – я наоборот сразу начинаю нервничать, зная, что моя мать не та, кто бы добровольно сократил на целую неделю пребывание на берегу океана.
– Да ничего такого, но… У меня давление сильно скачет, да и тут слишком жарко. Врач посоветовал вернуться в привычный климат, и Назар настоял. Хотя я говорила, что не стоит и…
Она еще что-то говорит, частя. Я только киваю, пытаясь разобраться по интонациям насколько все плохо. И не могу. Не понять.
– Ясно, и вы во сколько вы вылетаете? – глухо интересуюсь.
– Вот как раз объявляют посадку.
– Вылетают?! – переспрашивает у меня Эмиль.
– Врач порекомендовал, у нее давление опять, – коротко поясняю ему, зажимая ладонью микрофон.
– Ясно, – поджимает губы Эмиль, снова переключаясь на дорогу.
– До вечера тогда, мам, хорошо вам долететь! – желаю ей в трубку.
– Спасибо, Маль, все, я побежала, пока. Эмилю от отца привет.
Отключается. Хмурясь, смотрю на гаснущий телефон в моих руках.
– Мда, хреново, я думал у нас еще неделя, – с досадой ворчит Эмиль, катая желваки по впалым щекам, – Это надо сейчас няню и водителя предупреждать, чтобы сестер после школы домой везли, а не к матери.
– Да, предупреди, – рассеянно отзываюсь, уплывая в свою тревогу.
– Эй, Малинка, ты чего? – замечает Эмиль, скосив на меня взгляд, – За мать переживаешь? Она же сказала, что все вроде норм, не страшно.
– Да она всегда так говорит, – бормочу себе под нос, отворачиваясь к окну, – Самолеты еще эти…
– Боишься самолетов? – хмыкает Эмиль, тормоша мою коленку.
– Они падают…
– Там мизерный процент по статистике.
– Хватит и одного, – скептически замечаю, – Просто…– и тут голос мой беззащитно вздрагивает, – у меня ведь больше никого нет… Вообще никого, – скатываюсь в почти шепот.
– Эй! Это не так, – хмурится Эмиль, отрицая, – У тебя есть я. Знаю, что может по-тупому звучит, но… – он нервным движением ерошит волосы, бросая на меня быстрый взгляд. Будто сам засмущался.
И это… Так мило! Что я расплываюсь в благодарной улыбке и ловлю его руку, крепко сжимая.
– Нет, очень хорошо звучит, – признаюсь, – спасибо.
Кивнув, отворачивается, больше ничего не говоря, но пальцы наши переплетает.
***
Когда Эмиль паркуется практически у самого главного входа, я смотрю на университетское крыльцо и понимаю, что не очень-то горю желанием выходить из машины.
Потому что я узнаю толпу старшекурсников сбоку от дверей.
Это друзья Эмиля.
Человек двадцать, включая почти всю его баскетбольную команду и девчонок, которые трутся где-то рядом с ними на всех перерывах. Непроизвольно вжимаюсь в сидение, бросив умоляющий взгляд на Караева, молча кричащий "э-э-э, может быть в тачке пока посидим?!".
Очень уж не хочется ощущать себя экспонатом на выставке. Тем более, что ребята, будто чувствуя, дружно поворачивают головы в нашу сторону.
– Хах, кто-то дрейфит? – дергает бровью Эмиль, самостоятельно отщелкивая мой ремень безопасности, – Еще не поздно договориться делать вид, что мы не знакомы, – нашептывает интимно.
– Правда? – с надеждой интересуюсь я.
– Конечно, неправда! Выходи давай, Малек, не съедят, хоть ты и ягодка, – угорает с меня, открывая водительскую дверь.
Быстро огибает капот и распахивает мою пассажирскую, галантно подавая руку.
– Только без показательных выступлений, – ворчу я, сдаваясь.
– Не понимаю о чем ты, – криво улыбается, рывком ставя меня на ноги.
И… Тут же целует. Тут же!
Да так, что я чуть не переламываюсь в пояснице от напора, а рюкзак эффектно падает к ногам из ослабевших рук.
В шоке луплю Эмиля по спине, но не слышу звуков собственных ударов из-за поднявшегося оглушительного хохота и свиста. Его друзья в восторге, а я в прострации.
Сдаюсь, обнимаю в ответ, обмякая. Показушник…
Но вопрос окончательно и красиво снят с повестки – не могу этого не признать. Млею от того, как Эмиль, оторвавшись наконец от моих губ, смотрит пьяно и гордо.
– Красавчик! – весело орут парни.
Девчонки хихикают. Я вся красная.
Эмиль поднимает мой рюкзак и закидывает себе на плечо. Ноги ватные, когда иду с ним за руку к главному входу. Вокруг веселый шум. Все смотрят дружелюбно, и это греет и только добавляет хмеля в крови.
Ну почти все… Случайно ловлю на себе нездорово блестящий взгляд смутно знакомой эффектной брюнетки в толпе.
Такой взгляд, что в груди холодком сжимает в ответ. Но уже в следующую секунду брюнетка отворачивается, ударив по своим плечам идеально блестящим высоким хвостом и, схватив какую-то рыженькую девочку, стоявшую рядом с ней, за локоть, исчезает в главном корпусе.
На автомате смотрю им вслед. А потом меня снова отвлекает Эмиль, подводя к своим друзьям и знакомя с теми, кого еще не знаю.
***
На паре сижу в полном коматозе, улыбаясь своим мыслям и ощущениям как дура.
Меня будто лягушку засунули в теплый котел и нагревают, нагревают, нагревают… Не могу ни на чем сосредоточиться. Даже на рядом сидящей Машке, которую очень интересует в чем причина дебиловатого счастливого выражения на моем лице.
Я на самом деле хочу ей рассказать и обязательно расскажу.
Но в красках, после пары, чтобы не переживать из-за возможного окрика преподавателя. Эмиль представил меня как девушку кажется даже дверным косякам в нашем универе. С таким достоинством и довольством, что я даже не могу это описать. Будто ему все должны завидовать, будто он счастлив, будто он хвастается…
Вами когда-нибудь хвастались, искренне, как дети?
О, это чувство не передать… Тем более я никогда не была той девушкой, которая на что-то подобное претендовала. А Эмиль словно взял и перед всем универом поставил меня на пьедестал, пользуясь собственным авторитетом. И это настолько лестно, что сейчас вместо того, чтобы слушать лекцию, я сижу и мысленно перебираю все ласковые слова Эмиля, сказанные мне, все взгляды, прикосновения, и методично придаю им более глубокий смысл.
Это так сладко погружает в себя, что я не сразу замечаю, как по аудитории начинает ползти возбужденный шепоток.
Он, словно тягучая волна, подбирается все ближе и ближе.
Вибрирующие уведомлениями телефоны, сдерживаемые смешки, подавленные ехидные вздохи…И взгляды почему-то липнут к моей спине, так как я сижу с Машей на первой парте.
Этих взглядов так много, что начинаю ощущать их физически.
Хмурясь оборачиваюсь. Что?!
Мне в ответ наглые похабные улыбки и снова носом в телефон.
– Тише, гаджеты убрали, – раздражается преподаватель.
Недовольный шум за спиной. Смешки…
Мой мобильный в рюкзаке тоже оживает одновременно с Машиным.
Я свой не рискую достать, так как лектор в этот момент раздраженно смотрит прямо на меня, а вот Машка аккуратно достаёт телефон, пряча его под партой.
И судорожно громко выдыхает, прежде чем с нотками паники просипеть:
– Ма-а-аль…!
Всучает мне свой мобильник. Кошусь на экран, хмурясь, и…
Что-то во мне стремительно отмирает с каждым прочитанным словом пересланного сообщения из профкомовского чата.
Unknown 123:" Караев сегодня в наглую заявился со своим трофеем. Интересно, она просто шлюшка с месячными или он ее тупо купил, чтобы не отдавать мяч? Ваши ставки!"
И несколько прикрепленных файлов… Первыми в глаза бросаются два шокирующих порно фото, на которых.. Я!
Ошибиться невозможно – блеклый свет ночника четко выхватывает мое спящее лицо.
А еще он отлично подсвечивает… И тут я начинаю натурально задыхаться, хватая кислород маленькими жадными порциями как рыба, потому что разглядываю свою собственную открытую для всех промежность, которую до этого, если честно, особо и не видела никогда!
А вот теперь смотрю на свои половые губы в чужом телефоне, еще и с подсохшими красными характерными разводами… И…
У меня темнеет перед глазами. Натурально темнеет. Мир кружит, я проваливаюсь куда-то, из последних сил держась в этой реальности.
Там еще одно фото, как Эмиль сейчас целовал меня при всех на парковке. Нагло, по-хозяйски…
И то, от чего я млела еще пять минут назад, сейчас окрашивается для меня совсем другими жуткими смыслами. Как там написано…Трофей! И все так свистели…!
Еще прикреплен обрывок этого утреннего фото, где увеличены зумом мои серёжки.
Хватаюсь за ухо ледяными пальцами, щупаю металл. Сзади отчетливые глумливые смешки. Это про "купил", да?!
Это типа вот так он меня “купил”???
Мне хочется в истеричном порыве разом выдернуть проклятые серьги из ушей, но мои дрожащие тремором руки сейчас просто не справятся с английский замком.
Еще видео… Включаю. Делаю звук потише, но так, чтобы разбирать слова. Меня окрикивает преподаватель, но не до него совсем. Плевать!
На записи Эмиль и его дружки. В университетском коридоре. Смысл улавливаю с трудом, так как пульс одуревше шкалит, но кажется они спорят… Спорят на мяч и…на меня.
Что он меня трахнет. И им покажет.
И я знаю, что он выиграл. И что этот чертов мяч до сих пор в его комнате… Мир кружит и кружит в безумном порыве. Меня сейчас стошнит…
– Янкова, либо убирайте телефон, либо вон из аудитории! – взрывается преподаватель.
– Извините…– хриплю, вскакивая со стула и пулей вылетая из кабинета под слишком понимающие насмешки однокурсников.
Я залетаю в женский туалет, ничего толком перед собой не видя. Пульс грохочет молотом, вбиваясь в виски. Сердце колет так, что отнимаются руки. Оно словно раздулось от боли, давя на ребра и мешая нормально дышать.
Пытаюсь сделать вдох, слепо смотря перед собой посреди общественной уборной, и не могу.
Только рвано сиплю. Накрывает настоящей паникой.
С трудом глотаю кислород, напрягая все мышцы, и вместе с ним в тело волной поступает очередная порция жгучей боли и унижения, от которых из глаз сами собой струятся слезы.
Насильно выдыхаю, и я будто пустая внутри, и не понимаю зачем вообще дышать.
Еще вдох через "не могу".... И скребущий горло, колючий выдох.
Леденею изнутри. Трясет. Перед глазами не серый кафель стен, а лицо Эмиля. Жесты, улыбки, взгляды, слова…
Это все теперь такое ядовитое. И ненастоящее.
Это все была игра, четко спланированная игра. Ему наверно было очень весело, да? И немного скучно, потому что я досталась так легко! Слабенький соперник…
Боже…!
Снова рваный вдох и очередная волна разъедающей истерики окатывает тело. Хватаюсь за сережки в ушах и судорожно пытаюсь их расстегнуть побыстрее, чуть не обламывая ногти. Захожу в первую же кабинку и кидаю несчастные украшения в унитаз. Нажимаю слив и не мигая смотрю, как стремительно они исчезают. Вот бы и боль внутри можно было бы так же легко смыть.
Я не знаю как дальше жить с этим.
А сейчас так лихорадит, что я даже начать думать об этом нормально не могу.
Просто больно. Очень унизительно и больно.
Хлопаю крышкой унитаза, опуская. Сажусь на нее и реву, пряча лицо в ладонях.
Только облегчения эти слезы вообще не приносят – лишь начинается икота вперемешку с дрожащими всхлипами. Кожа на лице ощущается тонкой и воспаленной, словно по ней терли наждачкой, а в глазах песок.
Как жить? Куда мне идти? Я не понимаю… Пока я не готова даже просто выйти из этого чертового туалета…
Я не думала, что с нормальными людьми такое случается. Что вообще бывает так… И что вот так можно с живым человеком!
Пусть Эмиль на самом деле недолюбливает меня, пусть я ему неприятна, но чтобы… Вот так!
Это не умещается в моей голове. Вообще ничего не умещается – меня на куски разрывает.
У меня нет с собой ни рюкзака, ни тем более телефона. Я не могу пересмотреть фото или видео, но я помню все даже слишком хорошо. Лихорадочно перебираю и перебираю отрывочные кадры из прошлого в мыслях, складывая их в пазл.
И получающаяся картинка – она ужасна, омерзительна, до предела цинична. В голове не укладывается, что Эмиль мог это сделать… Но очевидно, что сделал, да? Я такое ничтожество для него? Что-то вроде животного, которое можно легко пнуть под ребра, если мешается? Или это он просто сам чудовище? Но легче ли мне от осознания этого? О, нет… Наоборот больнее, что была так наивна. Что поверила. Что теперь для всех я какая-то доступная дешевка.
И главное, что весь универ видел, что у меня между ног!
От этой мысли вообще ошпаривает щеки до состояния химических ожогов, а легкие снова сплющиваются, перекрывая кислород. И приходится, взмокнув от усилий и трясясь, заставлять себя дышать.
В ушах так шумит в этот момент, а перед глазами плывет, что я не сразу понимаю, что дверь в туалет открывается, пропуская внутрь еще одного человека.
Фокусирую взгляд на высокой мужской фигуре, только когда парень уже делает ко мне пару стремительных шагов. И с протестующим всхлипом подскакиваю с унитаза, чтобы успеть закрыть дверь кабинки, но не успеваю – Эмиль протягивает руку и блокирует ее.
Задираю к нему голову, стоя в каком-то несчастном метре.
Только сейчас замечаю, что приличная разница в росте делает меня по сравнению с ним очень маленькой и жалкой… Раньше я воспринимала это как что-то уютное, возбуждающее, с привкусом защищенности. Дура…
Мужское лицо расплывается перед глазами. Кажется оно все тоже в красных пятнах, как и мое. Карие глаза болезненно, ожесточенно блестят. Но сильно сомневаюсь, что переживания Эмиля имеют похожую природу.
Что же это? Гнев?
Что рано раскрыли? Хотел еще поиграться пару дней, да? Какой же…
Это невыносимо.
Ни черта не вижу из-за вновь покатившихся слез, плечи судорожно вздрагивают, когда цежу сипло:
– Уйди…
Я бы толкнула его в грудь со всей дури, но боюсь дотронуться – для меня это сейчас как положить руки на раскаленную плиту.
И потому, когда Эмиль никак не реагирует, продолжая жадно вглядываться в мое лицо, будто ему интересно до какой степени отчаяния он в принципе способен меня довести, лишь повышаю голос, повторяя.
– Уходи! Ты глухой?!
А вот он не боится трогать… внезапно хватает меня за плечи, резко притягивая к себе.
– Малин, Малиночка, послушай…! Все не так, вообще не так! – запальчиво частит Эмиль, пытаясь заглянуть в глаза и одновременно обнять меня крепче, – Я найду и убью на хрен того, кто это слил! Но главное услышь, что это чушь! Ты слышишь?! – встряхивает, не обращая внимание на то, как я судорожно пытаюсь вырваться из его рук, – Это все неправда! Я тебя люблю!
От подобной наглости захлебываюсь воздухом.
Яростью и обидой накрывает так, что перед глазами темнеет, а ладонь сама собой взлетает вверх и больно ударяется о его щеку. В ушах звонко свистит звук пощёчины. Эмиль от неожиданности сразу меня отпускает и делает шаг назад, трогая левую скулу и уставившись на меня застывшим взглядом.
Пользуюсь моментом и протискиваюсь мимо него, выходя из узкой туалетной кабинки.
– Ты издеваешься?! – взрываюсь, оборачиваясь на так и стоящего молча Караева, когда оказываюсь ближе к входной двери, – Люблю?! Серьезно?! Ты что опять поспорил? Решил, что я такая дура, что поведусь еще раз?! Что теперь? Кроссовки на кону?!
– Ты можешь выслушать? – перебивает Эмиль.
– А что ты скажешь? Что это все неправда?!
–Что все не так, – дернув кадыком, поправляет Эмиль.
– А как же?! Хочешь сказать, ты не спорил? – впиваюсь в него болезненно горящим взглядом.
Мнется с секунду, хмурясь.
– Спорил, но…Я бы в итоге все равно не…
– И не фоткал?! – возбужденно перебиваю его.
– Фоткал, – медленно кивает.
– И мяч до сих пор у тебя!
– У меня…
– И?! Что?! Что? Тут? Не так? А?! Ведь все так! – я уже ору на весь туалет, по щекам вновь потоком струятся слезы. Начинаю задыхаться, говоря, – Ведь очевидно же, ч-что ты специально всех позвал на мой день рождения, свидетели нужны были, да?! Т-трахнул меня, – с трудом это произношу, заикаясь и снова еще чуть-чуть умирая внутри, – Дождался, когда я усну, сфоткал для своих дружков и пошел х-хвастать! Ты выиграл, я тебя поздравляю! Мог на сережки и не тратиться! Зачем?! И зачем еще понадобилось так унижать меня, рассылая фотки?! Это фетиш? У вас так принято? Что?!
– Да это не я! – вскипает Эмиль, тоже повышая голос и до хруста сжимая кулаки, – Я блять без понятия, кто их слил, но охрана уже просматривает записи, сейчас вычислим, – делает несколько шагов в мою сторону и тормозит только тогда, когда видит, что я начинаю от него пятиться, – Я действительно сделал фотки, когда ты уснула. Извини, что без разрешения, извини! Но я для себя сделал, я бы никому ни за что их не показал! Это только для меня было! Ты. Только. Для. Меня, – чеканит каждое слово, сбавляя тон на более глубокий и тихий. И если бы не весь этот ужас, я бы даже поверила, что в его голосе действительно звучит раскаяние.
– Да почему ты вообще их сделал? – дрожа взвиваюсь.
– Да потому что не сдержался! Ты была очень красивой, – рычит Эмиль, растирая лицо руками.
– Красивой? Ты мои гениталии снял! – сиплю.
– Ну бля, я мужчина, по мне женские гениталии это охренеть как красиво, Малина! – разводит руками.
– Зачем снимать?!
– Чтобы подрочить потом, зачем еще, ну ты чего, – устремляет на меня выразительный взгляд.
– Извращенец…– бормочу, краснея до корней волос от жаркого прилива крови.
– Ок, согласен, но я эти фотки не сливал! – опять переводит на свое, – Ты заснула. Я спустился с мячом к Ваньке, хотел ему отдать его, но он тупо не взял. А потом там драка началась, и я оставил телефон на столе. Пока разнимал, видимо кто-то в этот момент порылся в моем телефоне. Охрана найдет кто… Вот и все. Малин…– снова делает шаг ко мне.
Отрицательно мотаю головой, выставляя вперед рукой. Колотит так, что видно, как сильно они трясутся.
– Малиночка, поверь…– хрипло шепчет Эмиль.
– Не могу…– убито шепчу, чувствуя, как по щеке скатывается крупная слеза, – Я не могу… Мяч у тебя, а значит тебя признали выигравшим, эти фото как доказательство, да даже сам факт спора… Ты явно мне врешь сейчас, и я не понимаю зачем. Зачем ты мучаешь меня? Чтобы не нажаловалась твоему отцу что ли? Ок, я не буду! Только отстань…Отстань уже… По-пожалуйста- а-а…– не выдержав, скатываюсь в тихую истерику.
Закрываю лицо руками, отходя к окну. Плечи неконтролируемо вздрагивают.
– Уйди, я тебя очень прошу-у-у, уйди! – реву.
– Малечек, я…
Но он не договаривает, так как дверь в туалет снова с громким стуком распахивается. Вскидываю голову.
Машка. В руках мой рюкзак, а в глазах праведная ярость.
– Караев, ты глухой? Отвали уже! На весь коридор слышно, как она тебя об этом просит! Придурок больной! – выплевывает через губу и решительно направляется ко мне.
Обнимает, баюкая.
– Ой, нашла из-за кого,– шепчет ласково, гладя мои волосы, а потом опять громко и агрессивно, – Иди на хер отсюда! Это вообще женский туалет!
Эмиль раздраженно перекатывает желваки, сужая глаза и кажется собираясь Машке резко ответить, но… кинув на меня еще один долгий взгляд, вдруг решает не спорить. Разворачивается на пятках и молча покидает уборную.
Лениво верчу перед собой стеклянную чашку с давно остывшим фруктовым чаем. Вокруг густой желтоватый полумрак, диванчик мой завален расшитыми подушками. Машка рядом забралась на сидение с ногами, пользуясь тем, что мы выбрали самый дальний укромный столик в какой-то чайхане, на которую набрели спустя пару часов бессмысленных скитаний по московским улицам. Мне необходимо было проветриться и хоть чуть-чуть прийти в себя.
Сейчас уже основная истерика отступила, оставив после себя вакуум и душевное онемение.
Я стараюсь не думать ни о самом Эмиле, ни о его поступке с точки зрения морали, чувств и доверия, потому что это верный путь опять сорваться в рыдания.
Я сижу и всего лишь пытаюсь хоть как-то вообразить, что же мне теперь делать.
Кажется, все двери передо мной разом захлопнулись, больно щелкнув по носу. Я в черной промерзлой комнате без выходов и входов. Совершенно одна.
И пока я только точно знаю, чего не хочу.
Я не хочу его больше видеть. Я не хочу рядом с ним жить. Я не хочу возвращаться в универ ближайшую вечность.
И мне плевать насколько это логично и осуществимо, потому что сейчас эти три условия ощущаются физической необходимостью для дальнейшего выживания.
Я озвучиваю их Маше.
Она задумчиво хмурится, отламывая десертной вилкой пахлаву. Я встряхиваю кружку в своих руках и зачарованно наблюдая за танцем чаинок.
– Ты бросишь универ? Ты серьезно? – начинает вслух раскручивать свои мысли по этому поводу Машка, – Маль, не надо! Это ты так на эмоциях говоришь!
– Нет, я совершенно серьезно, – отзываюсь глухо, – Может не прямо брошу… Переведусь, возьму академ. Надо будет обдумать, сходить в деканат…Попозже сделаю, – тихонько вздыхаю.
– А мама что на это скажет? Ты кстати вообще собираешься ей рассказывать, что произошло? – спрашивает Маша.
Отрицательно мотаю головой, кусая губы. Машка возмущенно фыркает.
– И что? Караеву это просто так с рук сойдет? Вроде как ничего не было?! Нет уж! Ты обязана его сдать!
– Чтобы что, Маш?! – поднимаю на нее воспаленные от слез глаза, – Чтобы все это мусолить еще и дома? Чтобы даже его мелкие сестры и их няня знали, что он на спор со мной переспал и показал голую всему универу? – мой голос начинает ломко дрожать, и приходится взять паузу и шумно втянуть воздух, чтобы продолжить, – Ну и… поругает его отец и что дальше? Да и самое страшное…– снова сбиваюсь, переходя на полушепот, – А вдруг даже не поругает?! Ну типа я сама виновата и… – сглатываю, чувствуя, как мерзкий озноб прокатывается вдоль позвоночника, – Еще и мама Назару Егоровичу буквально в рот смотрит. Если он выберет сторону сына, то я практически уверена, что и она… Боже…! – закрываю лицо руками, – Маш, вот такого унижения я точно не переживу. Я лучше съеду и забуду про все это как страшный сон. Придумаю уж какую-нибудь нейтральную причину. Не знаю…
– Не верю, что родная мать способна на такое, – роняет Маша.
Опустив ладони, я молча на нее выразительно смотрю.
Нет, я далеко не уверена, что мама действительно так поступит. Но проблема в том, что я в принципе не уверена в ней как в родном человеке.
Она оставила меня бабушке совсем маленькой, и всю свою сознательную жизнь я видела ее только по видеосвязи и праздникам. Конечно за исключением последнего года, когда бабушка умерла.
И вот эта неуверенность в ней, зыбкость....
Я сейчас слишком ранена, чтобы проверять еще хоть чьи-то чувства на прочность.
Ловлю себя на том, что в моменте Эмилю я верила даже больше, чем ей.
А это его “у тебя есть я” утром…О! Какая же я наивная дура!
От воспоминаний, как сразу поплыла, передергивает болезненным уколом, прошедшим прямиком через сердце. Усилием воли заставляю себя мгновенно думать о другом. Иначе опять разревусь.
– И куда же ты съедешь? – тем временем спрашивает Маша, помогая выплыть из опасного омута собственных мыслей.
– Ну…– рассеянно глажу салфетку, – Вообще у меня есть квартира в Москве. Вернее, она моя и мамы, но мама обещала ее переписать только на меня, так что… Правда, там сейчас живут арендаторы. И по договору мы обязаны предупредить их за месяц до выселения. Так что надо лишь придумать, где провести этот чертов месяц. В доме Караевых я ни дня оставаться не хочу.
– Слушай, ты можешь пожить у меня, – предлагает Машка. Она снимает крохотную двушку с девочкой из своего города на севере Москвы, – Я с Юлькой договорюсь, без проблем!
– Правда? – смотрю на нее с надеждой.
– Да, конечно, – активно кивает подруга.
– А можно прямо с сегодняшнего вечера? – нервно сминаю салфетку.
– Естественно,– расплывается Маша в улыбке.
– Ой-й! Спасибо, Машунь! – я впервые за последние часы чувствую что-то похожее на облегчение.
Кидаюсь обнимать подружку. Тискаемся.
– Тогда так… – быстро строю я план, – Сегодня как раз прилетает моя мама с Назаром Егоровичем. Надо посмотреть, во сколько точно… Я поеду к ним, покажусь, придумаю что-нибудь, соберу вещи и приеду к тебе, ок?
– Ок, а Караев? – поглядывает на меня Маша, – Не боишься с ним пересечься?
Поджимаю губы, прежде чем ответить. Сердце заполошно скачет от одной фамилии Эмиля, произнесенной вслух.
– Я не знаю как еще сделать, чтобы не вызвать подозрений. Да и… Пересечемся… И что? Он ни за что не сдаст себя перед отцом. Мне кажется, что Назар Егорович – вообще единственный человек в мире, чье мнение ему реально важно.
– Ясно, ну тогда отличный план, – соглашается Маша, – Давай смотреть во сколько у них точно прилет, чтобы случайно без родителей на Караева не наткнуться?
– Давай, – киваю я, смахивая блокировку с экрана телефона.
***
Да, план действительно казался отличным, когда я наспех составляла его у себя в голове.
Правда при этом полностью я игнорировала одну "маленькую" деталь – мою реакцию на Эмиля.
И сейчас, сидя в столовой чётко напротив Караева – младшего, расплачиваюсь за это.
Я не то, что не могу есть… Даже стакан с водой в моей руке так заметно дрожит, что я не рискую к нему прикасаться.
Щеки, шею и зону декольте покрывают нервные пятна, глаза сухо колет слезами, а взгляд мечется по столовой, лишь бы смотреть куда угодно, только не на него.
Я приехала к самому ужину и не смогла переговорить с матерью до этого. Общей трапезы было не избежать. В ушах так шумит, что я не слышу ни одного слова из рассказа мамы о том, как они слетали в свое свадебное путешествие.
Еще и Эмиль…Смотрит.
Нагло, тяжело, в упор, тоже не притрагиваясь к еде.
Будто только и мечтает, чтобы все заметили его нездоровое ко мне внимание и спросили в чем дело.
Мама сыплет восторгами. Лиля спрашивает про рыбок на фото. Диана украдкой палит в свой телефон. Назар Егорович, лениво улыбаясь, добавляет детали к рассказам мамы. А я неспешно умираю, сидя напротив его сына и остро ощущая его горящий взгляд на себе.
Я бы послала его, но у меня онемели губы. Вообще все занемело внутри после этого утра.
Когда Анна, экономка, приносит горячее, я наконец решаюсь. Куда уж больше тянуть?
– Мам, слушай, я хочу пожить у Маши, своей одногруппницы, эту неделю. У нее соседка съезжает, и она остается одна в квартире. Там как раз и к универу ближе, и вообще… – вру я ломким голосом, не придумав ничего не лучше, – Можно же?
– Хм-м-м, – тянет мама, не сразу переключаясь со своих красочных отпускных рассказов на мою просьбу, – Ну…
– Ты никуда не поедешь, – вдруг глухо отрезает Эмиль.
Таким голосом, что все вокруг разом замолкают, удивленно уставившись на него.
Рвано вдыхаю. Пальцы нещадно комкают салфетку. Смотрю в тарелку, а не на него. Не могу на него.
– Почему?! – тонко интересуюсь. С вызовом.
– Я не дам тебе сбежать, – выдаёт.
Не выдерживаю – вскидываю на Эмиля взгляд.
Это сразу так больно! Что в моих глазах моментально набухают слезы, а пульс жарко взрывается, пока смотрю на мужское лицо напротив. Такое внешне красивое лицо. Принадлежащее такому мудаку…
– А если расскажу, м? – сиплю, дергая бровью.
У Эмиля желваки прокатываются по щекам, взгляд становится совсем уж резким, почти отчаянным. Сверлит меня своими черными глазами насквозь. Повисает пауза.
– Вы о чем говорите? – вклинивается Назар Егорович, хмурясь.
Молчу, кусая щеку изнутри.
– Думаешь, я этого боюсь, Малина? – хриплым полушепотом заявляет Эмиль, смотря на меня исподлобья, – Да я сам расскажу хоть сейчас. Но ты не сбежишь.
Обещание Эмиля все выложить прямо сейчас, за столом, воспринимается не просто угрозой, а настоящей катастрофой.
Ошпаривает липкой, тягучей паникой, когда обвожу присутствующих быстрым взглядом.
Девчонки застыли, на лицах – оживлённый интерес. Мама кажется встревоженной, Назар Егорович нахмурился и весь подобрался как матерый хищник перед прыжком, а Эмиль все так же прожигает меня горящим взглядом, в котором мне чудится вызов.
Игра…
Для него все это было игрой и продолжает ею быть. Он готов легко шокировать родных, беря меня на слабо и даже не принимая в расчет, какое это для меня дикое унижение. Рассказать им всем, какая я наивная дура!
Ну конечно… Дура ведь здесь я, а не он!
Внутренняя дрожь перекидывается на лицевые мышцы, и я с трудом ее гашу, стиснув зубы. Не хватало еще трясущегося подбородка…
– Не смей! – беззвучно бросаю Караеву-младшему, пытаясь глазами передать, как мне хочется это проорать.
– Тогда не уезжай, – артикулирует в ответ, выразительно ведя бровью.
Чувствую, как все лицо мое горит бордовым. Я не знаю, что делать, что сказать. Тем более при всех.
– Ненавижу тебя, – шевелю губами, наблюдая, как картинка перед глазами расплывается от набегающих слез.
У Эмиля на это только ноздри заметно раздуваются. Смотрит исподлобья как бык на красную тряпку.
– Так, с меня хватит, – взрывается раздражением Назар Егорович, – Я все надеялся, что показалось. Но похоже не показалось… Диана, Лиля, вы уже поели? Идите в свои комнаты.
Послушная Лиля сразу подскакивает со стула, Диана издаёт недовольный вздох, но тоже встает. Паника моя достигает высших отметок, срывая пульс на нитевидный.
– Я тоже пойду…– силюсь встать.
– Нет, Малина, ты останешься, – в приказном тоне отрезает Назар Егорович, – И вы вместе мне объясните, что тут происходит. Если вы думаете, что я не знаю, что вы тут две недели одни прожили, вы сильно ошибаетесь. Но я думал, что ты, – и он переводит пытливый взгляд на сына, – просто потакаешь сестрам в их желании побыть с матерью. И все…– берет тяжелую паузу, постукивая пальцами по столу. Эмиль смотрит ему в глаза, не мигая. С такой же лихорадочной горячностью, как только что глядел на меня, – Так это единственная причина, по которой ты их отослал? Или есть другая? – вкрадчиво интересуется Караев-старший, – Советую прямо сейчас сказать правду… Чтобы минимизировать последствия… Ты меня услышал?
Эмиль молчит, выдерживая с отцом зрительный контакт еще пару секунд. А затем, скользнув по мне глазами, с невозмутимым видом принимается разрезать мясо в своей тарелке.
– Не понимаю, о чем ты, – бросает ровно.
– Ах, не понимаешь…! – глухо рычит еще больше взбеленившейся Назар Егорович, и переключает внимание на меня, – Малина, ответь мне пожалуйста…Он… Что? – неожиданно сглатывает, прежде чем продолжить заметно севшим голосом, – К тебе приставал?!
У меня из рук падает вилка, которую я до этого нервно крутила между пальцами.
От того, насколько это предположение близко и одновременно бесконечно далеко от истины, внутри все разрывается на кровавые ошметки.
Еще и мамино шокированное, вмиг побледневшее лицо, хмурое сопереживание в глазах Назара Егоровича и застывший в ожидании взгляд Эмиля. Нет, это уже все слишком…
Слишком для этого ужасного дня. Не хочу ничего обсуждать, рассказывать, видеть и слышать никого не хочу! Оставьте меня в покое!
– Нет, что за бред…! Извините…– хриплю, выскакивая из-за стола и чуть не перевернув при этом стул.
Не видя ничего, на автомате несусь вверх по лестнице, закрываюсь в своей комнате, опускаюсь на пушистый ковер рядом с кроватью и опять захлебываюсь надоевшей уже за этот день истерикой. Она какая-то механическая, сухая, изматывающая, не имеющая острых пик и точек яркого выхода.
Я просто вымоталась. Просто плохо…
Сворачиваюсь калачиком прямо на полу, прикрывая воспаленные глаза. Вот заснуть бы прямо сейчас и проспать хотя бы ближайший месяц…
Но конечно меня и на десять минут никто не хочет оставить в покое.
Настойчивый стук в дверь, несколько требовательных попыток повернуть ручку. И снова стук.
– Маля, открой!
Мама.
– Малина! – с истеричными нотками в голосе.
И я понимаю, что, если сейчас не подчинюсь, мне элементарно высадят дверь.
Тяжело встаю с ковра и плетусь открывать. Мама мгновенно залетает в комнату, словно боится, что передумаю ее впускать. Хватает меня за руку и тащит за собой к кровати. Усаживает напротив себя.
– Девочка моя, – ласково проводит по моей щеке холодной влажной ладонью. В глазах слезы, тон трагический. И это почему-то только подстегивает мою собственную истерику на новый виток. Невозможно держаться, когда на тебя смотрят как побитую собаку! Судорожно некрасиво вдыхаю, чувствуя, как кривится рот, когда мама продолжает, – Если он что-то сделал тебе… Что-то … Ты не думай, что это останется безнаказанным! Я знаю, что ты боишься, что тебе не поверят, не воспримут всерьез, что…
– Да мам! – возмущенно восклицаю, протестуя и не в силах толком хоть что-то еще сказать.
– Милая, насилие – это серьезно! Ты должна нам довериться! Я его сама придушу, честно! Да и Назар… Ты не думай, что одна! – задыхаясь от собственных накрученных эмоций, увещевает мать, одновременно и трогая меня до глубины души, и лупя совершенно не туда!
– Мама-а-а… Да не насиловал он меня-я-я! Я сама! Понимаешь?! Сама!!! – кидаюсь в ее объятия, полностью отдаваясь слезам и своему горю,– Он на меня поспорил, мам! Что я сама… И я сама!!! А он фото сделал, и теперь весь универ… В-весь! Видел меня голой и… Мам, я н-не вернусь туда… Я не могу-у-у… И он…О-о-о…М-мне так пло-охо…– заикаясь и глотая сопли, обрывками вываливаю на нее свою боль.
Я даже не знаю, слышит ли она меня. Бубню ей в мягкую грудь, задыхаясь. В ушах пульс долбит, трясет. И только чувствую, как она гладит меня по спине.
– Боже, вот оно как…– бормочет мать, – Давно это произошло? Ты почему молчала?!
– С-сегодня…
– Ясно… Ну все, не раскисай, решим, Маленька, все решим, – как-то глухо и устало, – Дай-ка я попью воды…
Аккуратно отодвигает меня от себя. Встает с кровати и нетвердой походкой направляется к журнальному столику, на котором стоит графин.
– Ох, аж сердце закололо…– вздыхает, прикладывая ладони к пошедшим нездоровыми пятнами щекам, – Вот же сволочь, а… А по виду и не скажешь… Такой мальчик, – покачав головой, делает несколько больших глотков, – Давай, тоже попей. Надо успокаиваться, – наполняет стакан еще раз и несёт его мне.
– Спасибо, – беру воду дрожащими руками.
Мама слабо улыбается. И вдруг, закатывая глаза, резко валится на пол прямо к моим ногам.
Стрелки часов подкрадываются к полуночи. А их до сих пор нет. Я несколько раз набирал отцу, но он взял трубку лишь в первый, буркнул "все живы" и сразу скинул. Остальные мои вызовы и вовсе проигнорировал.
Я валяюсь на диване в гостиной один и слепо смотрю на включенную плазму, даже не соображая, что за фильм по ней идет. В голове от переживаний стоит навязчивый гул. Взгляд то и дело соскальзывает то на настенные часы, то на холл в ожидании, когда там раздадутся хоть чьи-нибудь шаги.
Скорая приехала быстро. Высокое давление. Опять. Подозрение на инсульт. Уверен, бледное обескровленное лицо Малины, когда она стояла рядом с каретой, в которую грузили ее мать, мне будет снится в кошмарах до конца моих дней.
То, что я сейчас чувствую, это даже не вина. Это какая-то бездонная яма стыда и раскаяния.
Потому что я бы мечтал сказать, что не хотел, чтобы все так вышло.
Но это будет неправдой. Я хотел. Очень хотел! Сейчас я беспощадно самому себе в этом признаюсь.
Пусть я не отдавал себе полного отчета в своих желаниях, пусть подсознательно, но я хотел!
Хотел испортить новую жизнь отцу, хотел избавиться от Виктории, и мне было плевать, как именно это произойдет. Хотел, чтобы не было у меня никакого еще одного брата. Дурацкое, наивное, но такое сильное, истинное желание. А, как известно, именно такие желания имеют особенность сбываться. Правда так, что потом не знаешь, куда деться от их последствий. У Вселенной поистине жестокое чувство юмора.
И сейчас я чувствую себя глубоко виноватым за то, что втайне мечтал, чтобы что-то подобное произошло.
Да, я не продумывал детально, как это случится. Не строил реалистичных планов. Но подспудно, на уровне инстинктов я мечтал ведь именно об этом.
Я мечтал о том, что закрою глаза перед сном, а когда открою утром, все станет как прежде, и гребаная Виктория просто исчезнет! А вместо неё вернется мать.
Думал ли я в такие моменты о Малине? О, нет! Она существовала в моем сознании всегда будто параллельно, не вписываясь в паззл.
Ее я хотел тоже. Эгоистично, не заботясь о последствиях, не думая о том, как тот или иной мой поступок отразится на ней. Нет, я прекрасно понимал, что весь этот спор – плохо. Но мозг блокировал любой расчет рисков, любой эмпатичный порыв.
Она ведь просто девчонка. Сейчас я ее хочу, она мне нравится, ок. Но что будет завтра? А вот завтра и решим…да? Да и вообще… Разве может она быть ценнее моей семьи в принципе? Моей жизни? Но сегодня утром я вдруг понял, что может…
Что я бы все отдал, лишь бы она так горько не плакала в туалете универа. Чтобы не выглядела такой раненой. Чтобы подпустила к себе хотя бы просто пожалеть.
Оказалось, нет ничего хуже, чем смотреть в ее глаза и знать, что причина жгучей боли в них – ты сам. Это размазывает. Мне так стыдно…
Да, фотки слил не я, но вся эта цепочка событий срежиссирована мной и только мной. Некого винить кроме себя.
Утром было ужасно. Но еще чудилось, что все можно поправить. Что я смогу сделать так, чтобы она поверила мне и простила меня, ведь Малинка – она совсем не злопамятная, а фотки эти… Не знаю… Решим!
Но так казалось утром, а сейчас…
Если с Викторией или с ребенком случится какая-то херня, уже точно никто не простит. Ни Малинка, ни отец, ни я сам себя. Жутко – понимать, что в глубине души ты желал зла беременной женщине. Я себя чудовищем ощущаю, это осознав.
Считаю ли я теперь Вику хорошим человеком? О, нет! Но и не мне судить кто хороший, кто плохой, и кто чего достоин… Я то сам далеко ушел?
Бля, лишь бы с ней и с ребенком все было хорошо. Лишь бы с Малинкой все было хорошо. Не простит – ну значит заслужил. Но только чтобы больше так горько не плакала.
Щелчок входной двери заставляет подскочить с дивана. Сунув руки в карманы домашних штанов, иду в холл. И застываю в дверном проеме, наткнувшись глазами на Малину.
Дыхание стопорится так резко, что слегка ведет, пока жадно всматриваюсь в ее уставшее серое лицо. Она мельком мажет по мне отстраненным пустым взглядом, словно я предмет интерьера, и, обняв себя руками, поворачивается к моему отцу.
– Спасибо вам, Назар Егорович, я пойду спать, – тихо.
– Конечно, Малин, отдыхай, – он сжимает ее хрупкое плечо и отпускает.
– Малек… – сглотнув, хрипло окликаю я, но Малечек мой даже не оборачивается, только спина заметно деревенеет, будто я голосом вбил в ее позвоночник кол.
Торопливо поднимается по лестнице, почти убегает. Провожаю ее тоскливым взглядом. Бл…
– Пойдем со мной, – строго бросает отец, переключая мое внимание.
Вздохнув, плетусь за ним в кабинет.
– Что с Викторией? – интересуюсь у его затылка, пока идем по коридору.
– Прединсультное состояние, в палате интенсивной терапии пока, но кажется обошлось, – глухо сообщает.
– А с ребенком? – глотаю колючий ком.
– Вроде бы тоже… Нормально… Но это очень опасно. Возможно ей придется пролежать в клинике до самых родов.
– Ясно, – бормочу.
– Рад? – ядовито хмыкает отец, распахивая дверь кабинета.
– Чему?
– Не увидишь ее ближайшие месяцы, разве не этого ты хотел? – щурится на меня, опускаясь в глубокое кожаное кресло.
– Не так…
– Какой привередливый, – с издевкой, которую я смиренно сношу из-за собственного чувства вины и постепенно накрывающего облегчения.
Ничего непоправимого не произошло. Господи, спасибо! Правда, спасибо!
Можно хоть немного выдохнуть. Падаю в кресло напротив отца, сжимая пальцами переносицу. Мутить начинает от сегодняшних эмоциональных качелей.
– Малина все рассказала, – рубит словами отец.
Чувствую, как лицо идет тут же пылающими пятнами. Молчу, опустив взгляд.
– Сказать, что я разочарован – это ничего не сказать, – хрипло добавляет отец, – Я не… Мне кажется, я двадцать лет воспитывал совсем другого человека. Тем я гордился. Всегда. А сейчас мне было стыдно… Стыдно перед маленькой заплаканной девочкой, вышедшей из палаты интенсивной терапии ее матери. Эмиль…– он вдруг судорожно тянет воздух, закрывая глаза ладонью.
В таком красноречивом жесте, что мне хочется заживо сгореть прямо посреди кабинета. Молчу, стискивая зубы до такой степени, что эмаль начинает крошиться. Я не знаю, что можно на это сказать. Все оправдания даже в собственной голове звучат до мерзкого жалко.
– Как ты вообще додумался до этого гребаного спора? Ты что? Подросток из дерьмовой комедии? – не сдержавшись, повышает голос отец.
Молчу. Кровь в ушах долбит.
– А фото?! Это уже вообще мерзость, Эмиль! Решил отыграться? На ком?! На наивной, неопытной девчонке?
– Я не…Пап, я ее люблю…Все было по-настоящему, – сиплю глухо, – Я как понял, слился со спора. И не я выкладывал фото.
– Любишь?! – ревет отец возмущенно, даже немного приподнимаясь в кресле – так его распирает, – Ты меня окончательно решил сегодня с ума свести?!
Поднимаю на него глаза и ловлю взгляд. Молча смотрю в упор. У отца дергается щека и он медленно оседает в кресло обратно.
– Так а кто тогда фотки эти слил, если не ты? Малина там в прострации вообще, что весь универ видел… Реально весь?! – переспрашивает у меня с плохо скрытой надеждой, что Малек преувеличила.
Сглатываю ядовитую горечь, двинув кадыком. Это самое стремное, да…
– Не преподаватели, – бормочу, – По крайней мере, насколько я знаю…
– Ядрена мать, – с чувством чертыхается отец.
– Пап, это дочка Чемезова. Я забыл телефон у бассейна. Охрана по камерам отследила, что она брала. Больше некому.
– Чемезова? Геннадия Борисовича Чемезова что ли? – переспрашивает отец.
– Да.
– Какого хрена она это сделала? – багровеет папа, – У тебя что? С ней было что-то?
– В том-то и дело, что нет. Так, поцеловались один раз еще летом в клубе… Пьяные…
– И что? Из-за такой ерунды? – не верит.
Я и сам с трудом! Янка всегда казалась мне адекватной, но по записям четко видно…
– Я не знаю, я с ней еще не говорил. С универа она сегодня утром смылась, и я решил, что завтра ее уже выщемлю.
– Понятно…– чешет подбородок отец, – Ну ты сильно там не быкуй. Так… спроси, что за дичь она творит, а с Геной я потом решу сам вопрос, договорились?
Я рассеянно киваю. Честно говоря, я уже немного подостыл и мне пока не до мести. С Малинкой бы хоть чуть-чуть разгрести, а на эту дуру Чемезову я наехать всегда успею.
– Что ж ты без пароля на телефоне ходишь? – после задумчивой паузы, раздраженно цокает отец.
– Да есть конечно пароль! Но я переписывался, а там драться начали. Кинул телефон на стол, и Янка сразу подлетела, на камерах видно. Воспользовалась моментом, что всем пофигу было на нее…
Папа на это тяжело вздыхает, постукивая пальцами по широкому кожаному подлокотнику.
– Из-за этих фото Малина хочет бросить универ, ты знаешь?
Я мгновенно каменею, весь внутренне сжимаясь, а отец продолжает говорить, сверля меня тяжелым взглядом.
– Вообще ни в какую. Говорит, возьмет академ точно уже, а там может быть переведется… И жить под одной крышей с тобой она тоже наотрез отказывается. Еле привез ее сейчас, а то все рвалась к какой-то непонятной подружке в первом часу ночи. Так что, Эмиль, давай так… Раз уж сам набедокурил, сам и отвечай, – горько вздыхает отец, упираясь локтями в колени и переплетая пальцы, – Тем более, что я не могу девочку выставить не пойми куда, когда у нее мать, единственный родной человек, в больнице. Так что, думаю, будет справедливо, если съедешь у нас ты, да? Пока поживешь у матери, там посмотрим. Согласен?
– Да, – медленно киваю я.
– Хорошо, завтра тогда…
– Да нет, я поеду сейчас. А то Малина…– замолкаю, потому что горло сдавливает внезапным спазмом от одной мысли, что ей неприятно будет, что я за стенкой нахожусь.
Поговорить бы…Хотя бы попытаться! Но сегодня наверно уже не стоит ее трогать. Да и, скорее всего, Малинка, вымотанная, спит.
– Ну смотри, как знаешь. Мать только предупреди, – хмуро кивает отец, хлопая себя ладонями по коленям, – Эх, Эмиль…– прежде, чем встать, протяжно вздыхает, выражая интонацией все, что обо мне думает.
***
У маминого дома паркуюсь примерно через час. До самой нее я так и не дозвонился – спит уже наверно, но у меня в любом случае есть ключи. Достав из багажника спортивную сумку с вещами, щелкаю сигнализацией и направляюсь к подъезду. Глаза уже смыкаются, рубит страшно. Меня тоже до предела выжал этот день. В дверь решаю не звонить и не будить мать, а сразу вставляю ключи. Проворачиваю и медленно открываю, стараясь особо не шуметь.
Наощупь захожу в темный коридор. Прислушиваюсь и… Бл…! Ну с выводом, что мать давно спит, я явно поторопился. Вернее, если и спит, то точно не одна, потому что пошлые гортанные стоны, влажные шлепки и стук спинки кровати о стену оглушающе разносятся на всю квартиру.
От шока замираю, роняя спортивную сумку на пол. Делаю шаг в сторону и, споткнувшись о чьи-то ботинки, чуть не валюсь как подкошенный.
Да твою ж мать!
Грохот от меня как от слона в посудной лавке. Такой, что даже перебивает стук спинки кровати и очередной женский стон. Все разом замолкает, взрываясь подозрительной тишиной. Я аккуратно пячусь. Может ещё удастся незамеченным свалить?!
– Кто там?! – кричит мама из спальни, а затем я слышу ее и еще чьи-то торопливые шаги.
Короче, свалить я не успеваю. И теперь это официально самый дерьмовый день в моей жизни.
Щелкает выключатель, и коридор заливает электрическим жёлтым. Напротив меня запыхавшиеся двое. Растрепанная мама, придерживающая простынь на груди, и абсолютно голый незнакомый седой мужик.
Соскальзываю взглядом вниз по его фигуре раньше, чем успеваю сообразить, чем мне это грозит. Блин, ну нет! Зачем я туда посмотрел?
Его блестящий от влаги, полувялый член в пупырчатом презервативе мне теперь до конца жизни не развидеть. От мысли, где он только что был, начинает подташнивать. Страдальчески закрываю глаза.
– Сынок?! – шокировано пищит мама, – Ариэль, все в порядке, это мой сын!
– Сын? – басит дядька, прикрывая рукой гениталии.
– Ариэль?! – переспрашиваю я, не в силах поверить, что этого мужика с седым ковром на груди зовут как диснеевскую русалочку.
– Да, Эмиль, познакомься, это Ариэль Гадович, – лопочет мать.
– Э-э-э, – туплю, окончательно впадая в прострацию еще и от его отчества.
– Так, Риточка, я пожалуй, оденусь, и поговорим, да? – бормочет дядька и, кивнув мне, ретируется в спальню, сверкнув тощими ягодицами.
– Что еще за Ариэль Гадович? – шепчу я со свистом, как только он исчезает, – Мам, ты где его нашла?! – подаюсь к ней.
– Так, тон смени, будь добр, – шикает на меня мать, озираясь на дверь спальни, – Он инвестор танцевальной школы, куда я хожу. Был на открытом уроке и… – смущенно улыбается, совсем как девчонка, нервно закусывая губы, а потом снова возмущенно шипит на меня, – А ты что здесь забыл? Еще и ночью, и с… – с опаской косится на спортивную сумку с вещами, валяющуюся у моих ног.
– Дома кое-что произошло, хотел пожить у тебя. Я ж не знал…! – подхватываю сумку и закидываю на плечо, – Ладно, не буду тогда мешать, извини.
– Нет-нет-нет, стой! – но мама хватает меня за локоть, не давая уйти. При этом с ее груди чуть не соскальзывает простыня, и она заливается краской, – Давай я тоже оденусь и ты мне все -все расскажешь, – протягивает руку и ласково гладит меня по щеке, – Я хочу знать, что случилось у моего мальчика. Иди на кухню пока, хорошо?
– А… Гадович твой? – выгибаю бровь, кивнув в сторону спальни.
– О, он не собирался оставаться ночевать, – еще гуще краснеет мама, – Так что не переживай…
– Случайные связи, мам? Что-то я наоборот еще больше переживаю!
– Не смей осуждать мать и марш на кухню, – отрезает она, разворачивая меня и подталкивая в нужном направлении.
Делать нечего – плетусь туда. Подумав, завариваю себе чай и тяжело опускаюсь на один из мягких стульев. В обычный день я бы отреагировал на голого мужика в маминой квартире гораздо более ярко, но сегодня… У меня уже атрофировалось умение сильно переживать.
Ну есть у нее еб… мужчина, и что?
С виду вроде даже не бомж и не алкаш, хотя сложно конечно судить только по мохнатой груди и мудреному презервативу. Но сказала – инвестор… Ну и нормально… Ариэль… Бл…Гадович…!
Ладно…Это не мое дело, да?
Через пару минут сладкая парочка материализуется на кухне. Исподлобья придирчиво разглядываю "инвестора", пока мать суетливо наливает чай в еще две кружки и достаёт из холодильника малиновый пирог. Ариэль отточенным движением поправляет приличный галстук на шее и, подтянув дорогие брюки, садится на стул напротив. Что ж, судя по шмоткам, действительно не бомж.
– Ариэль, тебе с сахаром? – уточняет мама ласково и одновременно тревожно, будто боится его хоть чем-то разочаровать.
– Нет, Риточка, садись уже, – снисходительно и властно.
Мама падает на стул рядом с ним. Переглядываются украдкой как в первом классе. Чувствую себя лишним и слегка абсурдно, наблюдая.
– Ну, Эмиль, что у тебя случилось? – вздохнув, мать переводит внимание на меня.
– Давай потом, – сглотнув, кошусь на Ариэля, – Лучше расскажите, что у вас… Вы вместе или..?
– Эмиль,– шикает мать, снова жутко краснея.
– Риточка, все в порядке! Парень же за тебя переживает, и имеет право знать кто я и что я. Я правильно понимаю, молодой человек?
– Правильно, – коротко киваю.
– Ну так не переживайте, намерения у меня самые честные. Сам я давно вдовец, есть дочь, уже взрослая, двадцать четыре года. Одинок…И порядком от этого устал. А ваша мать прекрасная, обворожительная женщина, и я считаю, что мне несказанно повезло ее встретить.
В ответ мне очень хочется спросить, всегда ли он так пафосно разговаривает, но я сдерживаюсь. По крайней мере точно не портовый грузчик. Молча дружно отхлебываем чай, сверля друг друга глазами. Воздух на кухне напряженно звенит.
– Риточка, я наверно пойду, – через минуту сдается Ариэль.
– Да, конечно, я провожу, – подскакивает мать со стула.
Встав, Гадович протягивает мне руку. Тоже встаю, чтобы пожать. Мужик щурится, задирая голову – он мне по плечо.
– Какой вы высокий, молодой человек, – одобрительно цокает, – Маргарита говорила, что вы играете в баскетбол?
– Да у меня и папа немаленький, – заверяю его, криво улыбнувшись.
Ариэль поджимает губы в тонкую линию.
– Что ж, возможно когда-нибудь я убежусь в этом лично.
– Возможно, – копирую его тон.
– До свидания. Рад был познакомиться.
– И я.
Наконец Ариэль в сопровождении матери покидает кухню. Жарко шепчутся о чем-то в коридоре. Потом слышу, как целуются… Это царапает раздражением, но я слишком вымотан и устал, чтобы должным образом на это реагировать. Да вообще на самом деле плевать…
Хоть у кого-то личная жизнь налаживается. Не то, что у меня.
У меня вот по ощущениям теперь не будет никогда этой личной жизни. Малек меня не простит. А я не хочу никого и ничего, кроме нее.
Хлопает входная дверь. Мама возвращается на кухню. Потуже запахнув шелковый халат, присаживается на соседний стул.
– Ну, сынок, рассказывай что у тебя произошло.
– Ну, сынок, рассказывай что у тебя произошло, – предлагает мама, пододвигая к себе кружку с чаем.
И этот, казалось бы, элементарный вопрос будто стул из-под меня выбивает. Мгновенно впадаю в ступор, смотря в мамины внимательные глаза и судорожно пытаясь сообразить, как именно все это преподнести.
Как вообще можно такое рассказывать, глядя в глаза собственной матери? В те глаза, в которых ты всегда самый лучший, самый умный, самый достойный…
И хочется смалодушничать и соврать, чтобы так и оставалось. Или хотя бы приукрасить, чтобы не ощущать себя полным дерьмом. Но в тоже время потребность все выложить вдруг настолько мощная, что я начинаю понимать, почему в религии придумали исповедь.
Да… Выложить. Только как? Я открываю рот, а слова не идут. Хмурюсь, сжимая пальцами край столешницы.
– Даже не знаю с чего начать…– в итоге хриплю.
– Как-то постарайся, а то уже пугаешь, – хмурится мама, – Все живы хоть?
– Ну как сказать…– издаю нервный смешок, – Викторию отвезли в больницу в прединсультном состоянии, сейчас в палате интенсивной терапии… Но вроде все живы, да.
У мамы вытягивается лицо, чашка в её руках с громким стуком опускается на стол.
– Из-за тебя? Ты с ней поругался что ли? И отец тебя посреди ночи выставил? Из-за…этой?! – частит возбужденно мать.
И я совершенно не понимаю по ее эмоциональному тону – то ли она недовольна мной, то ли отцом, то ли такой слабой на здоровье Викторией.
– Нет, с Викторией я не ругался, – сразу торможу ее, – Я…
И вот дальше сложно! До аритмии.
– Мам, я…– длинно выдыхаю, смотря на свою руку, лежащую на столе, и разом выдаю, – Я поспорил на Малину с парнями еще в начале сентября, и об этом теперь узнал весь универ. Слили фотки ее… голые… Сегодня утром. Не я, но…Но делал я. Админы в чатах быстро почистили, но все равно, думаю, прилично разошлось, и… И в общем, вечером дома был скандал. Малина теперь хочет бросить учебу и вообще уехать непонятно куда, Виктория, когда узнала, дело дошло до скорой. А отец, вернувшись из больницы, попросил меня из дома. Вот так, – заканчиваю глухо свою сумбурную речь.
Заткнувшись, на мать поднять глаза не могу, разглядываю свои пальцы. В комнате гробовое молчание. Затишье перед бурей…
– Зачем ты к ней вообще полез? К этой девке малолетней? – дрогнувшим голосом интересуется мать через несколько секунд, оживая, – Сдалась она тебе?!
– Она не "девка". И "сдалась"…– тихо отрезаю.
Противно педергивает от ее слов. Внутри мгновенно разворачивается какая-то черная буря. Я думал…
Я думал, она меня осуждать будет! А не на Малька наезжать! Ну уж нет…
Поднимаю на маму тяжелый взгляд. На ее лице смятение. Эмоции, самые разные, постоянной рябью искажают черты.
– Ну как же не девка, если сфотографировать себя дала… Такой! – брезгливо поджимает губы мама, – Ясно же, что вся в родительницу свою! Но ты то! Ты!! Не противно было на нее… – и у нее даже дыхание срывается от избытка возмущения, – Как бы не заразился ничем! – всплескивает руками.
Меня внутри аж подрывает. Гнев красной вспышкой застилает взгляд на секунду, и стоит невероятных усилий сдержаться и не выпустить его наружу. Сама то…!
Только что кувыркалась с каким-то непонятным любителем странных презервативов! И еще Малька судит… Да она ничего о ней не знает… Ничего!
– Еще хоть что-то про Малину плохое скажешь, мам, я встану и уйду. Совсем уйду, – только и предупреждаю севшим от сдержимаего раздражения голосом.
Мамин беспокойный взгляд резко застывает на мне. Брови удивленно взлетают.
– Она не виновата, ясно? Это все я…– мой голос звучит неестественно низко даже для меня самого, будто из бочки, в ушах бешено долбит пульс, – Она… Она очень хорошая девушка. Самая лучшая, понимаешь? А я… Она сразу мне понравилась, мам. Сразу… Но я как ты рассуждал, что кто еще может вырасти у такой матери… И даже, когда уже понял, что Малина другая, все равно… Потому что меня бесила ее мать, потому что бесило, что отец тебя бросил, что ты плачешь одна целыми днями, а они в нашем доме живут припеваючи. Бесило, что я от нее глаз отвести не могу. Что уже наизусть выучил все ее фотки в сети, слил половину себе… А она еще и сторонится меня, придурком каким-то мажористым считает. Бесило, мам…! А потом я еще и спалился, что торчу на ее страницах, и она закрыла доступ. И в тот же день Ванька выдал, что она ничего, и у меня будто планку снесло. И я поспорил, чтобы просто повод был… Подойти… Но типа это не я тут подыхаю, как к ней хочется, а просто… чтобы выиграть…Ведь она дочка какой-то беспринципной бабы, да…? А у нее, мам, и не было никого… До этого… – хрипну, и голос окончательно срывается.
В горле ком – вздохнуть не могу. Перед глазами вдруг картинку размывает и какая -то странная лихорадочная дрожь по телу, привкус соли во рту…Провожу раздраженно ладонями по лицу, убирая непонятно откуда взявшуюся влагу.
– Ох, сынок, – больше слышу, чем вижу, как скорбно вздыхает мама.
Ее теплые пальцы находят мои ледяные и мягко сжимают. Перетряхивает от этого прикосновения. Жмурюсь.
– А п-потом… Я вроде и вышел из спора этого дебильного, но п-поздно уже. И когда все всплыло…И ф-фотки эти… Мам, она так плакала… Так… Я наверно дерьмо просто, мам…
– Ой-й-й, милый, ну что ты?! – мама подскакивает со своего стула и кидается меня обнимать. Гладит по голове, пряча мое лицо у себя на груди, – Мой сыночек, ну какой же ты плохой? Думаешь, плохие люди, сделав гадость, потом убиваются? Да их, даже если на жареном поймать, они обвинят всех кроме себя, тысячу оправданий придумают. А выдастся шанс, снова сделают так же. Так что все с тобой нормально. Кто из нас не ошибается? Просто надо потом исправлять… – тяжело вздыхает, – Вот это действительно сложно, но ты у меня сильный, да? – обнимает ладонями мое лицо и поднимает к себе, – Я уверена, все разрешится, слышишь меня?
– Мне кажется, она меня не простит, – сглатывая, шепчу.
– Ну если она такая замечательная, как ты говоришь, то простит, – отмахивается мама, с трудом скрывая в голосе легкое пренебрежение.
Но я ей благодарен и за эту попытку так быстро ради меня поменять свое мнение о Мальке. Примерно представляю, чего она ей стоит.
Снова тяжело вздыхает, блуждая задумчивым взглядом по моему лицу, гладит по щеке.
– Ну покажи хоть эту свою Малину, – с упреком, – А то я даже и не присматривалась. Откуда ж мне было знать…– опять скорбно поджимает губы, – Ох, Эмиль…– качает головой, – Проще варианта, конечно же, не нашлось! – то ли смеется, то ли всхлипывает. В шутку отвешивает мне подзатыльник.
– Конечно же, – в тон фыркаю я, открывая галерею в телефоне.
Тех самых фоток там естественно давно нет. Все более, чем приличное. Наше. Селфи, где я ее целую, а она счастливо жмурится, еще где Малинка поет, где в походе, на пристани у нас, в машине, у универа…
– А она правда очень… приятная такая, располагающая к себе девочка, – выдает с запинкой мама, вдумчиво подбирая слова.
– Очень, да, – медленно киваю я, улетая мысленно в просматриваемые снимки.
И горько от них, и одновременно надежда в груди разбухает, что Малёк остынет и меня простит.
Утро начинается с того, что я проверяю вытащила ли Малинка меня из бана. Надежды на это на самом деле никакой, но ведь всем хочется верить в чудеса.
Правда зря – со мной чуда не случается – я заблокирован.
Ла-адно… Это было бы слишком просто.
Подумав, я пишу отцу, чтобы узнать как там у них дела. Подробностей от него не дождешься, но Дианку втягивать в нашу ситуацию не хочется. Чем меньше подробностей знает сестра, тем лучше. Она очень импульсивна и вполне способна устроить Мальку "сладкую жизнь" в отместку за мое выселение. На смс папа не отвечает, но зато перезванивает минут через двадцать, когда я, умывшись, уже разделываюсь с завтраком.
– Привет, ну как ты там, штрафник? – не без ехидства интересуется отец.
– Я то нормально…– жую.
Предложение намеренно не заканчиваю, но и так понятно что именно мне интересно – вопрос про Малину висит в воздухе.
– Да вроде бы тоже жива-здорова, но в универ ни в какую, – раздраженно ворчит.
Отец вообще ненавидит, когда в открытую артачатся, так что представляю, как его бесит, что хрупкая с виду девчонка нагло стоит на своем – это заставляет слабо улыбнуться, пока его слушаю.
– Ты с Чемезовой поговоришь сегодня? – спрашивает папа.
– Да, обязательно.
– А если опять в универе не покажется?
– Домой к ней поеду, будто я не знаю, где она живет, – хмыкаю, отпивая кофе.
– Ну да, логично… И что скажешь?
– Что засужу ее и параллельно устрою ад в универе. Что я еще могу сказать, пап? Не ребра же мне ей ломать, хоть и хочется, – прикрыв глаза, раздраженно растираю лоб. Мама садится напротив и даже не собирается скрывать, что внимательно слушает нашу беседу. Продолжаю говорить, – Там вчера парни уже писали в чатах, что это ИИ, а она просто долбанашка такое выдумывать. Поднимали вопрос о ее членстве в команде поддержки по баскету. Так что пусть теперь сама подтверждает, что это липа и все. Видео снимет с чистосердечным и, думаю, этого хватит, чтобы через пару недель уже никто и не вспоминал, – замявшись на секунду, добавляю, – Передай это пожалуйста Малине.
– Что ж сам не передашь?
– Заблокировала…
– Ясно, – фыркает отец без грамма сочувствия в голосе, – Ну давай дерзай. Отзвонись потом, и я еще с ее отцом поговорю по душам.
– Ладно, – киваю и, чувствуя, что папа собирается обрывать разговор, чащу взволнованно то, что беспокоит меня больше всего, – Пап, постой… Ты как планируешь? Додавить? Отправишь ее в универ в ближайшее время?
– Отправить я ее подумываю пока куда-нибудь на море, а не в универ, – хмыкает тот снисходительно, – И голову проветрит, и ты домой вернешься, и страсти ваши студенческие поулягутся. Вернется через месяцок – догонит уж по учебе. Но еще пока не предлагал, если тебе интересно. Хотя кто ж откажется…Да и вот еще что, – отец откашливается, прежде чем продолжить, и тон его становится гораздо более строгим и вкрадчивым, – Тебе тоже этот месяц не помешает… Чтобы остыть и по сторонам оглядеться, может какую другую девочку найдешь, мало их что ли? Какие твои годы? Эмиль, я сейчас очень серьезно. Я категорически против того, чтобы ты даже просто подходил к Малине. Как ни крути это скандал, он мне лишний. Да и вы побалуетесь пару недель, потом разругаетесь опять в пух и прах, а проблемы в семье в итоге на всю жизнь. Тут бы этот случай замять без последствий, а не еще добавлять… Это того не стоит, поверь. И хорошенько об этом подумай. Ты меня услышал?!
– Месяц…? Ты отправишь ее на месяц?! – только и восклицаю, проигнорировав его последнюю лекцию.
Смысла нет вообще об этом сейчас думать. Если Малечек меня не простит, то зачем впустую нарываться, а если простит…То пусть хоть что отец делает – я не отступлю.
Но…Месяц?! Какой на хрен месяц! Я же тут с ума сойду от тоски и неопределенности…
– Ну да, до ноября, – спокойно отзывается папа, судя по посторонним звукам в трубке, выходя на улицу, – Ладно, Эмиль, мне некогда уже. Скажешь как там с Чемезовой.
– Ок, – эхом кидаю в уже отключившийся микрофон.
Месяц… Ну нет.
Я ей просто так уехать не дам. Медленно опускаю телефон, хмурясь. Как мне ее поймать? Взять и внаглую заявиться домой? Что ж… если других вариантов не будет. Не думаю, что отец додумался дать распоряжение охране меня не впускать. Но вообще есть идея получше – я помню расписание Малинкиных занятий на гитаре. Сегодня как раз одно из них. Точно, подкараулю ее там.
– О чем задумался? – интересуется мама.
– Да так, о делах…– неопределённо бормочу, вставая из-за стола и убирая свою грязную тарелку.
– Я смотрю, отведенное время на рефлексию у тебя закончилось, – мягко улыбается на это мать, отпивая кофе, – Это хорошо, таким ты мне больше нравишься. Только, Эмиль, не передави…А то есть в тебе немного от отца, – многозначительно выгибает бровь.
– Я и не собирался давить. Все, я пошел, пока, мам, – целую ее в лоб и ретируюсь с кухни.
На первой паре, которая у нас сдвоенная с Янкиной группой, Чемезовой не наблюдается. Их староста лишь разводит руками, не называя причину отсутствия, а по рядам идет веселый шепоток. Ощущаю липкие любопытные взгляды в мою сторону в этот момент.
Конечно, нашу ситуацию сейчас не обсуждает разве что слепоглухонемой.
Впрочем, подробностей уже столько – и реальных, и выдуманных, что Малинка моя в этом клубке сплетен вдруг как-то затерялась. И, в общем, это именно то, чего я и добивался, вбросив вчера по чатам, что Янка наврала.
Всех теперь больше интересует, почему Чемезова это сделала, и что у неё было со мной.
Когда аудитория стихает после окрика преподавателя и начинается лекция, незаметно достаю телефон и пишу Яне.
"Ты сегодня придешь? Надо поговорить".
Читает практически сразу, но ответ приходится ждать минут десять, наблюдая, как бегущие точки в знак того, что Янка печатает, то появляются, то исчезают. Но и это отлично – вчера она меня вообще скидывала. Как дичь творить, так первая, а как отвечать, так дураков нет…
"Я приеду ко второй паре" – наконец прилетает мне в ответ.
И еще через полминуты:
"Давай в сквере у кофейного вагончика на перерыве после первой?"
"Ок" – отписываюсь ей и убираю телефон.
***
Свернув в небольшой сквер за левым крылом нашего универа, Янку замечаю сразу. Сидит на дальней лавке в самом конце дорожки за передвижной кофейней. В темно-синем спортивном костюме, на опущенную голову накинут капюшон, руки спрятаны в одинарном кармане толстовки на животе.
Будто преступница, скрывающаяся от правосудия, только что черных очков на пол лица не хватает.
И если бы она не устроила такой ад Малине, меня бы наверно даже кольнуло жалостью – так мастерски за один день испоганить самой себе репутацию – это надо умудриться.
Но сейчас, идя ей навстречу, я не чувствую никакого сострадания. Я занят тем, что мысленно с огромным удовольствием представляю, как пинаю ее ногами. В жизни все равно не осуществить, так хотя бы помечтать…
– Привет, – останавливаюсь перед ней и нервным жестом ощупываю карманы джинсов, снова с досадой вспоминая, что бросил курить.
– П-привет…– глухо отзывается Яна, медленно поднимая на меня затравленный взгляд.
Глаза воспаленные, вид несчастный, и от этого не спасет никакой макияж. Еще и смотрит так, будто я прямо в эту секунду должен проникнуться и разом отпустить ей все грехи.
Бесит только… Молчу, сжимая челюсти.
Не потому, что мне нечего сказать. Скорее не вижу в этом никакого особого смысла. И мне неприятно. Неприятно на нее смотреть.
– Эмиль, я… Я не думала…– всхлипнув, начинает Чемезова бормотать, очевидно, неправильно расценив мое молчание, – Я сама не знаю, что на меня нашло и… Извини, я…
– Извинить? Мне то что? Со мной все отлично. Перед Малиной извиняйся, которую ты хотела посмешищем сделать, – отрезаю я, чувствуя, как задушенная ярость снова резко вскидывает голову, – Перед матерью ее беременной, которая с давлением в больнице сейчас… Знала-нет?
– Д-да-а… Мне отец сказал утром…– убито лопочет, опуская глаза.
– А то, что ты не думала, это очевидно! – продолжает нести меня, – Не думала, что я тебя вычислю? Не думала, что в итоге сама вся заляпаешься? Не думала ведь, да? А что думала? И чем? Думала, что Малину опозоришь, и я на тебя посмотрю? Или что? Я блять не понимаю! У нас ведь и не было ничего! Так какого хрена?! Или ты просто меня ненавидишь за что-то? Или по жизни больная? Что?!
– Тш-ш, – шикает на меня затрясшаяся Янка, озираясь по сторонам. Но вокруг никого – пара, скорее всего, уже началась, так что зря она так беспокоится, – Я не…– рвано всхлипывает, пряча лицо в ладонях, – Эмиль, прости, я дура, да! Я не знаю, я приревновала, обидно было… Прости! Я на эмоциях…
– В телефон залезла на эмоциях?! Спор сняла? Все себе скинула? Все на эмоциях?! Ни хрена себе – у тебя эмоции!!
– Да, я знаю, что тупо звучит, но да… Прости-и-и! – начинает ныть, – Эмиль, пожалуйста, давай все замнем!
– Да, замнем. Пиши видос, что ты сама это все сгенерировала, дико извиняешься и просишь не обращаться на тебя в суд за клевету, и мы все замнем. Прямо сейчас, блять, пиши, при мне. Сопли только вытри, – растираю ладонями горящее от гнева лицо.
– С-сейчас? Я сейчас не могу… – всхлипывает, – А п-почему я… Как… Я…объясню?! Может просто… Забить… И все? Все скоро забудут! Мне пипец как стыдно это выносить. И без того от отца достанется! Эмиль, пойми…
Смотрю на нее как на инопланетянку. Нашла у кого понимания просить!
– Ты издеваешься? Я должен думать, как тебе это объяснять и что-то там понять?! Да как хочешь, Ян! Пиши давай, – рычу уже натурально на нее, сжимая кулаки.
Яна съеживается, шмыгая носом и вжимаясь в лавку.
– Кхм… Только можно я вечером? Подготовлюсь и… Запишу. Ок? – смотрит на меня мокрыми несчастными глазами.
Длинно выдыхаю. Прикидываю.
– Хорошо, только, чтобы без фокусов. Фотки фейк, спор просто шутка, и ты все придумала, поняла? Предложи кстати удалить их всем, кто додумался себе скачать, если не хотят досудебку получить.
– Л-ладно, – бормочет.
– Ладно, – повторяю за ней эхом.
Молча смотрю еще пару секунд на склоненную темноволосую голову, наполовину прикрытую капюшоном, разворачиваюсь и ухожу.
***
Постукивая пальцами по рулю, поглядываю то на часы на приборной панели, то на входную дверь в здание, где проходят Малинкины занятия на гитаре.
Сейчас уже должны закончиться…
Чтобы точно успеть сюда, пришлось отпроситься с половины тренировки. Пока ждал, успел насладиться Яниным видеотворчеством. Ролик она все-таки сняла, как и обещала. Накрасилась и разрядилась ради этого как на праздник. Извинялась перед Малиной и вдохновенно несла какую-то чушь, что у меня с Чемезовой был конфликт, и таким дебильным образом она пыталась мне отомстить. Предупреждала насчет распространения и хранения "поддельных" фотографий, намекая на моего отца.
Ахахах… Конфликт!
Ну ладно, принимается. Да пофиг вообще. Главное, выглядит все вполне гладко и правдоподобно. Судя по комментариям в чатах, основной массе зашло, и внимание общественности окончательно переключилось с фото мало кому известной первокурсницы на домыслы причин этого самого нашего "конфликта".
Уверен, что Малинке, видео тоже уже скинули. И очень надеюсь, что оно хоть чуть-чуть реабилитирует меня в ее глазах.
И что сейчас нам удастся более-менее нормально поговорить.
Я очень на это надеюсь.
И, не мигая, смотрю на дверь, из которой она должна скоро выйти. Вот только Малёк так и не появляется. Сначала вижу Юрца, бодро сбегающего по ступеням крыльца с еще каким-то хлюпиком, а затем, минут через пятнадцать, на улицу выходит и Малинкин преподаватель.
Она сегодня не пришла.
Разочарование тоскливо сдавливает ребра. Бл…
Положив локоть на водительскую дверь, провожу пальцами по лбу. И, помедлив пару минут, беру телефон и набираю Диане.
– Ди, привет, как у вас дела? – захожу издалека.
– Нормально, слушай, а что у вас вчера в итоге случилось, что отец тебя к маме отправил? Все молчат, даже Малька, а я от любопытства сдохну скоро. Ты с Викой поругался? Ее поэтому на скорой увезли? – мгновенно заваливает меня вопросами Дианка.
– Эм…Давай потом…Лучше скажи, не знаешь, почему Малина сегодня на занятия не пошла? Мне тут кое-что передать надо было… А она трубку не берет…– придумываю на ходу, поняв, что сестра вообще не в курсе, что мы поссорились.
– Так она вещи собирает, улетает же утром. Ты не в курсе? – щебечет Ди, – В Сочи. Там то ли курсы какие-то для студентов, то ли вообще просто так, я так толком и не поняла…Сама вечером только узнала. Вообще блин все вокруг такие странные!
– Да, не то слово, – рассеянно бормочу в ответ, чувствуя, как внутри все холодеет. Утром? Уже следующим утром? Отец конечно....Как обычно реализацию своих планов не откладывает, – Ди, мне пора. Лиле привет.
Скидываю вызов, не дослушав изумленный протест сестры. Смотрю сквозь лобовое пару секунд невидящим взглядом и резко стартую в сторону дома.
В последний раз пробегаю глазами по списку с зачеркнутыми строчками, то и дело переводя взгляд на собранный раскрытый чемодан, валяющийся рядом с кроватью.
Убедившись, что вроде бы ничего не забыла, комкаю бумажку и, прицелившись, бросаю ее в мусорную корзину у письменного стола.
А в следующую секунду понимаю, что зря я так сделала, потому что это что-то из баскетбола, и ассоциативная цепочка в голове выстраивается мгновенно, больно жаля образом того, о ком думать я себе старательно запрещаю.
Просто не могу. У меня нет сил думать о нем. Хрупкое равновесие, которое я лелею в себе с самого утра, разбивается вмиг острыми, режущими осколками, стоит хотя бы мысленно повернуть голову в сторону Эмиля.
Вчера был один из самых ужасных дней в моей жизни. Мой мир рушился прямо на глазах, рассыпаясь буквально во всех сферах – универ, мама, Эмиль… Все разлеталось как карточный домик, еще и практически одновременно.
И поездка за скорой в больницу как контрольный в голову.
На время, пока я не знала, что будет с мамой, все остальное улетело на далекий второй план. Все проблемы показались глупыми и ничтожными по сравнению с угрозой жизни близкого человека и перспективой остаться в этом мире совершенно одной.
Было страшно. Так страшно, что зубы стучали и голова шла кругом из-за нитевидного, слабого пульса.
Потом, когда к нам с Назаром Егоровичем вышел врач и уверил, что все под контролем, а затем разрешил зайти к маме, меня таким облегчением окатило, что я с трудом удержалась на ногах.
В палате Караев-старший спрашивал у мамы что произошло, та слабо ругалась на Эмиля. А мне после пережитого испуга за мать все казалось такой ерундой, что я практически кинулась защищать его, уверяя, что нет в этом ничего такого ужасного. Уж точно это не повод умирать!
Мама как-то странно посмотрела на меня и замолчала, а Назар Егорович нахмурился и отрубил, что действия собственного сына он способен оценить и без юных адвокатов, так что не надо его выгораживать.
Но я и не думала на самом деле Эмиля защищать – всего лишь жалела, что вообще поддалась порыву и все рассказала.
Я ведь знала, что у мамы проблемы с давлением, еще и вчера она была после долгого перелета. Надо было придумать что-то, промолчать. Но уже поздно сокрушаться по этому поводу. Слава Богу, все обошлось.
Но был и один очевидный плюс в том, что я все выложила. Не пришлось тайком прогуливать универ, а Назар Егорович, будучи явно не в восторге от перспективы отселять любимого сына, уже утром предложил временный выход – улететь на месяц на море, заверив, что справки для деканата не будут проблемой. А там… Может все и уляжется.
Я с ним была согласна. Ведь еще вчера вечером мне казалось, что мир рухнул. Но утро наступило несмотря ни на что.
Солнечные лучи так же щекотали лицо, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, боль за ребрами слегка улеглась, превратившись из острой и невыносимой в тупую и ноющую, и жизнь продолжилась.
И я хочу ее жить, эту жизнь. Дышать полной грудью, радоваться, любить и доверять людям.
И я буду. Мне только надо немножко выдохнуть…
Рука сама собой тянется к невесомому кулону на шее – четырехлистному черному клеверу в белой тонкой оправе.
Пальцы холодит камень, когда рассеянно глажу украшение. А внутри липкий болезненный жар волной от воспоминаний, как Эмиль его подарил и что было между нами сразу после.
Не смогла выбросить…
Это был такой счастливый момент. Искренний. Пусть и только для меня.
А сейчас я остро нуждаюсь хотя бы в такой горькой капельке кристаллизованного счастья.
Выброшу может быть чуть позже. Потом…
Стук в дверь заставляет встрепенуться.
– Да?
Ручка проворачивается, но дверь не поддается, и я вспоминаю, что закрылась перед тем, как пойти в душ.
– Сейчас! – кричу гостю.
Запахнув поплотнее на голой груди расползающийся в стороны махровый халат, спрыгиваю с кровати и бегу открывать. Может Назар Егорович…
Проворачиваю замочек, распахиваю дверь и…
– О-ой! – собственный шокированный визг оглушает.
Прямо передо мной Эмиль.
Время одновременно растягивается в бесконечность, когда обжигаемся взглядами, и разгоняется до космических скоростей, когда он открывает рот, чтобы выдать "привет", а я с размаху захлопываю дверь, чуть не оставив его без носа.
– Бл.., Малек! – возмущенно шипит из коридора Караев, наседая плечом, но я оказываюсь проворней и уже проворачиваю замок обратно.
Сердце колотится в горле. Делаю шаг от двери.
Совсем уже…! Так можно и инфаркт получить!
– Малина, открой! – раздраженно стучит.
– Может через месяц! Уходи! – пищу, пятясь к кровати, будто всерьез боюсь, что он эту несчастную дверь начнет выламывать.
Когда мои ноги упираются сзади в матрас, падаю на него как подкошенная. Боже-боже-боже… Я будто в анабиозе весь день плавала, а сейчас меня пощечинами из него вывели. Сердце, того и гляди, в космос улетит.
Еще один мощный удар кулаком в дверь. И все резко стихает.
Не дышу, прислушиваясь.
Что… Вот так просто ушел?
О, это ужасно, но внутри мгновенно разъедает черным разочарованием.
И все? Это все?!
Слезы жгучими капельками стремятся выступить на глазах. Рвано тяну воздух.... Просто что-то забыл наверно, да? Вернулся домой за вещами и между делом решил зайти?
А я тут уже… Ненавижу!
Нахожу дрожащими пальцами кулон на шее. Рывком тяну, но конечно цепочка не рвется – мне не хватает физической силы и истинного желания избавиться от нее. Зато тонкая полоска металла больно впивается в кожу, отрезвляя от романтической вспышки, отравляющей кровь.
Вожу по комнате расфокусированным взглядом. Зависаю на том, как танцует занавеска от сквозняка, идущего с открытой балконной двери. И резко сажусь на кровати, услышав характерный шум со стороны улицы.
Ах, он…!
И как я могла забыть Караевские дебильные альпинистские привычки!
Нездоровый адреналин снова впрыскивается в кровь, заставляя буквально слететь с постели и помчаться к распахнутой двери. Выглядываю наружу – Эмиль уже висит по ту сторону резных перил.
– И все же привет! – хищно скалится, дергая бровями.
– И пока-а! – передразниваю, демонстративно и от души хлопая дверью второй раз за сегодня.
Выходит с грохотом, но этот грохот все равно не перекрывает странный глухой шум и короткий хриплый крик снаружи, от которого сердце, только что мечтавшее вылететь из горла, ледяным комом падает вниз.
О, черт! Нет-нет-нет…!
Вжимаюсь носом в стекло и не вижу Эмиля. Где?!
Руки будто отказываются слушаться, когда пытаюсь открыть балконную дверь как можно быстрее. Все тело деревенеет и не подчиняется, мешая преодолевать пространство мгновенно, когда несусь к перилам. Перегибаюсь вниз.
Висит!
– Ты дурак?! Как так можно?! – всхлипываю скорее сама себе, пока падаю на колени и хватаю его запястье.
Боже, он же в два раза больше меня, тут перила эти чертовы, как его вытащить?!
– Малин, все хорошо, успокойся! – качнувшись, подтягивается.
Хватаю за рукав, вцепляюсь в его одежду так, что кровь из-под ногтей сейчас пойдет.
– Хорошо? Хорошо?! – тонко сиплю, чувствуя, как истерикой накрывает.
И испугом, и облегчением, и счастьем, и обидой.
Да всем вместе, когда вижу, как Эмиль легко перехватывает столбики перил еще повыше и, заставив меня отцепиться от его одежды, перемахивает барьер в один прыжок.
Все. Он тут.
Но я не верю. Я так за него испугалась.
Я так и сижу на полу, задрав к нему голову. Мужское лицо расплывается перед глазами.
– Ну ты чего, Малечек?! – ласково как ребенку и руки ко мне тянет.
– Ничего! Вот у-убивайся сколько хочешь! Можно т-только не на моих глазах?! – судорожно выдыхаю.
Хочу еще что-то предъявить, но Эмиль уже рывком поднимает меня с пола и прижимает к себе.
Ощущениями сносит и закручивает как мощной приливной волной. Я задыхаюсь в них и ничего не соображаю – их слишком много разом. И мы слишком близко.
Мой халат распахнулся и голая грудь и живот вжимаются в мягкую толстовку Эмиля, мужские руки жадно шарят по моему телу, ощупывая сразу всю. Губы впиваются в губы с горячечной настойчивостью. Я чувствую вкус его слюны, жар дыхания и проникающий в рот язык. Стону, то ли сопротивляясь, то ли расплакавшись.
Ноги ватные, еле переставляю их, когда Эмиль вынуждает меня пятиться к комнате. Прижимает лопатками к косяку распахнутой балконной двери. Целует глубже, вовлекая меня в ответ. Ладони под халатом сминают мою задницу, отодвигая хлопок простеньких трусов. Пальцы настойчиво лезут под ткань, мужское дыхание заметно сбивается, крепкая грудная клетка ходуном ходит, заражая возбуждением, и я… Я просто не успеваю на все это реагировать, оглушенная.
Я все еще за него боюсь и мне так жадно хочется его чувствовать, что сводит все внутри. И в голове только начинает формироваться мысль, что надо бы оттолкнуть, а он уже гладит мои складки внизу, нагло пробираясь внутрь.
У Эмиля всегда так. Интим как импульс, вспыхнувшая потребность, в которую он легко и быстро утягивает тебя за собой.
Те выходные, что мы были вместе, это и пугало меня немного, и смешило, но больше всего возбуждало конечно. Вот вы только что друг другу улыбнулись, может пошутили с намёком, а в следующую секунду, моргнуть не успеваешь, как ты уже в коленно-локтевой прижата головой к подушке, а сзади плавно и туго входит член.
Жалобно всхлипываю, становясь на носочки, когда два пальца проникают внутрь. Саднит и чуть царапает – я еще не чувствую себя готовой. Но Эмиль легко это исправляет буквально за секунды. Прикусывает мою нижнюю губу, перехватывая свободной рукой шею и не давая увернуться. И настойчиво скользит пальцами внутри, вызывая стремительную ответную реакцию. Томными знойными волнами по телу расползается тепло, концентрируясь между ног. Чувствую, как теку, как пульс бешено частит, как начинают дрожать бедра. О, надо прекратить. Но…
Еще чуть-чуть…
Целуемся, сплетаясь языками, его пальцы во мне давят куда-то так сладко, что хочется плакать, и горячие иглы прокалывают нервные окончания.
Еще секундочку…
Сжимаю его запястье. Медлю, ловя еще пару ритмичных движений внутри. И, выдохнув, резко отталкиваю от себя.
– Нет, – задушено шепчу. Торопливо поправляю халат на груди, впиваясь в махровые края пальцами.
Эмиль, покачнувшись, с задержкой, но подчиняется.
Ловит мой взгляд расфокусированным своим. На самом деле не думаю, что все длилось больше десяти секунд, просто он слишком шустрый и ощущений на целую вечность. Для меня так точно, не знаю как для него.
Смотрим друг на друга, дыша ртом. Эмиль хмурится и, уперевшись рукой в дверной косяк над моей головой, снова подается вперед, чтобы продолжить.
– Я тебя правда люблю…– запальчиво шепчет, пытаясь поймать губы.
Отворачиваюсь. Целует в щеку. Влажно, трогая кожу языком. Нервно выдыхаю, вся сжимаясь.
Хмурится сильнее и отстраняется.
– Почему ты спорил?! – шепотом выкрикиваю ему в лицо свою обиду.
Я еще слишком возбуждена и расшатана, меня сразу несёт. Смотрю в его лицо, которое так близко, и оно кажется мне бесконечно родным – от этого только больнее. Еще больнее только от его "люблю"!
Ведь так хочется верить… И страшно теперь.
Эмиль сглатывает, прежде чем ответить, и медленно моргает.
– Хотел к тебе, – поднимает на меня плывущий взгляд, – Помнишь, ты меня заблочила в тот день, спалив, что я сталкерю. И… Это был легкий способ подкатить, делая вид, что не очень оно мне и надо…Даже перед самим собой…
– То есть это я виновата? – возмущенно повышаю голос.
– Нет… Нет! Ты слышишь вообще, что я говорю?! – раздражается.
Закусываю губу. Сталкиваемся взглядами.
– А просто так подкатить было слабо? – шиплю тише.
– Слабо…– покаянно.
– Я должна поверить?
– Должна… – горячо смотрит исподлобья.
Качнувшись, делает шаг, прижимая к себе.
– Малиночка…– хрипло шепчет, прижимаясь носом в моему виску.
Чувствую теплое мужское дыхание на своей коже, судорожно вдыхаю. Он просто перетряхивает во мне все… Садист!
– А Яна эта твоя почему фотки слила? Ты с ней встречался? – и взвинченные нотки ревности в моем ломком голосе так заметны, что жмурюсь на секунду, краснея.
Ощущаю, как Эмиль улыбается мне в волосы, гладя по плечам. Несильно толкаю его ладонью в грудь. Ничего смешного! Фыркает довольно.
– Тебе видео с ее откровениями прислали? – интересуется Караев, отстраняясь и заглядывая в глаза.
– Да.
– Значит ты мне веришь? – делает брови домиком и взгляд такой… Кот из Шрека бы сейчас с позором уволился.
– Я верю, что слил не ты,– хмурюсь.
– Хм-м…А чему не веришь? – поддевает пальцем мой подбородок, чтобы не отводила глаза.
– Что это все не часть игры для тебя, – почти беззвучно шепчу, рисуя взглядом зигзаги по его склоненному ко мне лицу.
– Не часть, – отзывается глухо и серьезно.
И хочется верить. Так хочется! Но…
– Ты может и сам не осознаешь, – выдаю свои страхи, – Знаешь, мне наверно действительно нужен этот месяц. И тебе. Может через месяц я тебе уже буду не нужна. Вообще все забудешь.
– Хах… Я боюсь, что это я тебе буду через месяц не нужен, – опускает взгляд на мои губы, сводя брови к переносице.
– Тогда зачем это все в любом случае, да? – с трудом говорю от разбухающего в горле кома.
Эмиль молчит. Убирает прядку волос мне за ухо, гладит мочку, большим пальцем дотрагиваясь до нижней губы. Не удерживаюсь легонько целую подушечку его пальца. На глазах слезы набухают. Вдруг доходит, что мы прощаемся, и я его целый месяц не увижу. Чувство потери заранее острым осколком проворачивается в груди.
– Достань меня из бана, Малечек, – шепчет Эмиль, – Я сильно не буду доставать… Постараюсь по крайней мере, – криво улыбается.
– Ладно, но ты не ответил про Яну, – напоминаю.
– Ревнуешь? – ловит мой взгляд, озорно дернув бровью.
– Как хочешь, можешь не отвечать, – мгновенно дуюсь, отстраняясь.
– Нет-нет-нет, стой, – ловит в объятия обеими руками, тискает, – Какая, а! – цокает, а потом серьезно, глядя в глаза, – Мы один раз в клубе целовались, еще летом. И все. Я без понятия, что ей в голову взбрело.
Молчу на это, насупившись. Целовался, значит! Эмиль меня встряхивает.
– Эй, Отелло, да у меня с августа вообще не было никого.
– Врешь, – фыркаю.
– Серьезно!
– И почему?
– Не знаю, тебя хотел…– бормочет, снова зарываясь носом в мои волосы.
Шумно вдыхает, и я прикрываю глаза, тоже огромными порциями забирая ощущения. Как пахнет, как обнимает, как сильное сердце стучит, как жарко от него…Целый месяц вспоминать потом.
– Малиночка, давай переспим на дорожку, – вдруг тихо и почти умоляющее предлагает Эмиль.
От неожиданности я взрываюсь нервным хохотом. До слез. Отталкиваю его. Тоже улыбается, ероша волосы на затылке. Какой же он…!
– Думаю, тебе пора. Спокойной ночи, Эмиль, – отсмеявшись, обнимаю себя руками и делаю несколько шагов назад, увеличивая расстояние между нами, чтобы опять не схватил и не начал целовать. Я так не могу – у меня мозг сразу отключается, а мне пока хочется хоть немного остыть и в себя прийти, – Только не через балкон! – грожу ему пальцем, слабо улыбаясь.
– Ладно, спокойной, – медленно кивает, суя руки в карманы толстовки и немного сутулясь.
Долгий горячий взгляд, и он уже идет к двери. Оборачивается только, когда ее за собой почти до конца прикрывает.
– Малинка, я буду очень тебя ждать. Лучше сразу выкинь эту чушь про “забуду” из головы.
– И я…буду…– беззвучно шевелю губами, когда дверь за ним уже закрывается.
Внутри взрыв из нахлынувшей тоски, робкой надежды, грусти и нежности, так крепко спаявшихся вместе.
Делаю пару кругов по комнате, задыхаясь и не зная, куда выплеснуть это все.
Наконец хватаю гитару и записную книжку, куда черкаю свои наивные стихи, и сажусь на кровать.
Мелодия уже трепетными отголосками формируется в голове, переплетаясь с сокровенными словами. Чувства льются из меня потоком, принося облегчение.
Хорошо, что их можно выразить хотя бы так, раз пока не могу рассказать о них, глядя в глаза их виновнику.
Две с половиной недели спустя.
Мама звонит как раз в тот момент, когда паркуюсь у ее подъезда.
– Да? – отвечаю по громкой, пятясь задом и смотря на парктроник.
– Эмиль, дорогой, вы еще не приехали?
– Нет, приехали, сейчас поднимемся уже.
– Ой-й, а я пока не дома, – виновато, – Мы с Ариэлем в пробку попали, так что передай девочкам, что будем через полчасика. У тебя же с собой ключи?
– Девочки слышат, – опережая меня, громко откликается Ди, сидящая рядом на переднем пассажирском, – Мам, я не поняла, а Гадович нам зачем? – ворчит, недовольно кривясь.
Диана у нас самая ярая противница нового маминого ухажера. Лиле он в принципе нравится, так как называет ее маленькой принцессой и дарит коллекционных кукол при каждой встрече, а мне… Нет, я не в диком восторге от господина Коца – меня бесит его холодная манерность и то, что периодически он называет меня "молодой человек", да и образ пупырчатого презерватива в обрамлении седых волосков не желает стираться из памяти, но в остальном… Я не могу не признать, что мама успокоилась и даже как-то расцвела рядом с ним. Я уже пару лет не видел ее такой умиротворенной. А значит все остальное неважно.
Конечно, мне эгоистично больно смиряться с тем, что мои родители оказались не идеальными партнерами друг для друга. И не очень приятно видеть, как быстро они утешились на стороне. Оба.
Я бы хотел, чтобы все было по-другому. Но об это "я бы хотел" я уже недавно больно обжегся, так что теперь тупо желаю, чтобы у всех все было хорошо. В том числе и у меня самого.
– Диана! – шикает мать на сестру строго, а затем сразу ласково и игриво, – Кстати, у нас с Ариэлем для вас сюрприз. Он предложил поехать в загородный отель на все выходные. Там спа, бассейн, много развлечений и такой заповедник…! Уверена, отлично время проведем, – мечтательно.
Лиля одобрительно визжит с заднего сидения, у Ди же страдальчески вытягивается лицо.
– Мам, ты издеваешься?! У меня планы были на субботу! Ты не могла раньше сказать? Я бы у папы осталась!
– Так, дочь, давай без этих твоих подростковых истерик. Я тебе не картошку копать предлагаю, – злится мать.
– Забирай Лилю, а я вернусь с Эмилем, – психует Ди.
– Я тебя обратно не повезу, – встреваю я, – У меня свои дела.
– Значит на такси! – упирается.
– Диана, прекрати! Сказала все вместе, значит все вместе. И только попробуй так взбрыкивать при… – повышает голос мама, проглатывая конец предложения, так как очевидно, что Гадович сидит рядом с ней.
– Да мне плевать на него! – переходит Дианка на тонкий фальцет.
– Ну, Ди, ну поехали. Что ты всегда все портишь? – хнычет Лиля сзади.
А-а-а, они меня с ума сведут!
– Хватит ругаться у меня в машине! – рявкаю на всех разом. И женская часть моей долбанутой семейки отрывисто замолкает. Только слышно, как сестры обиженно сопят, – Так, мам, я их высаживаю, дальше сами. Ключи у меня есть, отдам Ди.
– А нас с Ариэлем не дождешься? Я хотела тебя увидеть, – тут же ласково, как ни в чем не бывало, воркует мама.
– Нет, меня уже друзья ждут, – сразу отметаю этот "заманчивый" вариант.
– Жаль, – вздыхает мама, – Ну хорошо вам повеселиться. Девочки, мы скоро.
И отключается.
Высаживаю сестер и отдаю хмурой Дианке ключи.
– Предатель, – бурчит, забирая, – Нас Гадовичу, а сам в клуб.
– Сильно матери жизнь не порть, – грожу ей пальцем, садясь обратно в машину.
– Он меня бесит, Эмиль, – жалуется.
– С Викой же смирилась как-то, значит и этого переживешь, – хмыкаю.
И под ворчание Дианки, что по сравнению с Гадовичем Вика просто ангел, стартую в сторону своего нового дома.
Примерно неделю назад я снял себе квартиру. Причин для этого было сразу несколько. Во-первых, матери дома я явно мешал по причине ее бурно развивающегося романа с Гадовичем.
Во-вторых, хоть отец и предложил мне вернуться домой, когда Малина улетела в Сочи, но по сути это уже было мало реально. И без того натянутые отношения с Викторией после произошедшего стали еще хуже, и именно с ее стороны, а я не собирался лишний раз нервировать одним своим видом слабую на здоровье, беременную женщину. Да и Малинка… Это теперь ее дом. И, если у нас в итоге все плохо сложится, что тогда делать? Опять выбирать, кому посреди ночи съезжать? Нет, так не пойдет.
Ну а в третьих…В третьих, я все-таки отчаянно надеялся, что у нас с Мальком все будет хорошо, но тогда как ночевать вместе на глазах у отца, Виктории и сестер? Это уже что-то из сексуальных девиаций.
Нужна была только своя территория.
И к ее выбору я подошел как мог тщательно – для себя одного никогда бы так не заморачивался. Меня устроил бы любой более-менее новый ЖК с хорошей транспортной развязкой рядом. Но мысль, что это может стать и домом для Малька, все меняла.
Сначала я сильно сузил зону поиска, остановившись на районе, где у Малины курсы. Во-первых, я знал, что эта часть центра Мальку нравится, а во-вторых мне было важно, чтобы ее занятия были в пешей доступности, потому что сама она пока не водит, а у меня из-за тренировок далеко не всегда есть возможность ее возить. Конечно, есть такси, но… Да я просто решил, что ей тут понравится.
Потом методично отмел все хрущи, брежневки и старые дома без капремонта. Почему-то новостройки, хоть вроде как и элитные, но зажатые между советскими домами или промышленными зданиями тоже рассматривать не стал. Не ассоциировались у меня с Мальком эти пафосные дома-свечки с закрытыми узкими дворами.
Хотелось чего-то с высокими потолками, низкими широкими подоконниками, толстыми стенами, приветливым шумом узкой улицы и зеленью деревьев за окном. Чтобы босиком по паркету ходила и просила помочь повесить занавески. И с гитарой своей садилась на подушки на окне, и гулкое эхо от переливчатого смеха.
Я конечно совсем уплыл, я знаю…
Далеко не факт, что все так и произойдет, но такую квартиру я все-таки нашел.
Небольшую двушку в старом доходном доме сразу после капремонта. Там даже сохранился камин с изразцах. Малек будет в восторге… Если, конечно, когда – нибудь сюда попадет.
К сожалению, у меня нет в этом уверенности. Я не понимаю, что сейчас между нами.
Она достала меня из бана, как и обещала, мы переписываемся каждый вечер, вернее я пишу ей в районе одиннадцати, а она коротко отвечает.
Но вот именно, что коротко.
И вежливо. И нейтрально.
Любые мои попытки раскрутить разговор на что-то более жаркое не то, что пресекаются, но остаются без ответа.
И мне кажется, что ей и не надо ничего уже. И надо ли было вообще?
Я просто сдыхаю от этих мыслей. Так хочу увидеть ее поскорей. И в тоже время мне страшно, что то, чего боюсь, окажется правдой. Сейчас хоть можно помечтать…
И ведь отвечает же…Присылает фото и рассказывает, как прошел день, спрашивает как дела у меня. Но как у друга. А я ей не друг и никогда им не буду. Я слишком ее хочу. Мне даже на расстоянии притворяться этим чертовым "другом" практически невозможно, потому что все мое существо требует гораздо большего.
Мой персональный двухнедельный круг ада, на котором тебя еще не кидают на раскаленную сковородку, но уже обмазывают маслом и посыпают специями. И ты, весь в поту, ждешь, пощадят все-таки или нет.
Неопределенность та еще сволочь, да…
Когда захожу в квартиру, звонит Гордей.
– Ты скоро там? – орет в трубку, пытаясь перекричать долбящие басы за заднем плане.
– Через полчаса, переоденусь и такси вывозу, – зажав телефон плечом, разуваюсь в прихожей, в которой пока нет ничего кроме плюшевого пуфа и огромного резного зеркала в полный рост, висящего тут наверно еще со времен возведения стен.
Квартира вообще практически без мебели. Не считая кухни от хозяев и кровати – единственной вещи, что я сам заказал. Остальное пусть Малинка выбирает, если конечно будет тут обустраиваться.
– Ок, давай, все уже тут, – говорит Шолох и прерывает вызов.
У нас сегодня последний официальный загул перед началом сезона. В четверг уже первая игра, так что эта пятница – крайний шанс до беспамятства напиться, не отхватив при этом знатных люлей от Бори, и этот шанс никто не намерен упустить. В том числе я.
Растекшись по дивану, я запрокидываю назад голову и выпускаю вверх струю кальянного дыма. Получается сделать пару неплохих колец, и мой расфокусированный взгляд лениво следит за тем, как они тают в мигающей черноте клуба, улетая к промышленным гофрированным трубам, оплетающим потолок.
Оглушающие децибелы проламывают грудную клетку, от алкоголя мир тошнотворно кружит, толпа танцующих отсюда, с балкона, воспринимается каким-то стананинским шабашем. Мне все кажется липким и грязным здесь – взгляды, разговоры, касания. А хочется, отчаянно хочется чистоты.
Это Малек меня отравила. Отравила и выкинула дальше как-то с этим жить.
– Передай, – Макс, один из моих приятелей, который уже выпустился в прошлом году, но это естественно никому не мешает тусить вместе, тянет руку к мундштуку.
Отдаю и снова откидываюсь на диване, прикрывая глаза.
– Караев, ты задолбал страдать, от вида твоей кислой мины даже градус пропадает, – толкает меня Колобов коленом, затягиваясь.
– Отвянь, – лениво огрызаюсь.
– Позвони ей сам, – предлагает, тоже сползая ниже по дивану и выпуская облако фруктового пара.
Выгибаю бровь, поворачивая к нему голову, без слов красноречиво сообщая "а еще что сделать?! ".
Макс фыркает и машет на меня рукой, мол, что с тебя дебила взять.
– Мог бы и послушать совета более опытного товарища, – расплывается в хмельной улыбке.
– Это ты за пару месяцев отношений, когда тебя девушка при всех на хер не посылает, стал более опытным товарищем? – ехидничаю, припоминая ему его бывшую, с которой они, в отличие от нынешней, были как кошка с собакой.
– Ауч, больно, братан! – несильно засаживает мне кулак в бок, – Но бедолага у нас сегодня ты, так что ладно, прощаю… Просто блин позвони, раз так хочется, что ты морозишься?
– Я…– стучу пальцами по своему колену, прежде чем продолжить говорить. Нет, не хочу ни с кем об этом. Пусть я в говно уже, и пусть это вообще ни для кого не секрет, но… Отбираю у Колобова мундштук и затягиваюсь горьковатым гранатовым дымом, – Макс, не грузи, а?
– Ок, твое дело, – отстает Колоб, – Но я ставлю на то, что она твоего звонка ждет, – бросает мне, поднимаясь с дивана и оставляя одного.
Провожаю его раздраженным и одновременно тоскливым взглядом.
Все вокруг такие умные!
Ждет, ага… Я больше двух недель звонил ей первый, всегда примерно в одно и тоже время. И никогда позже одиннадцати. Больше двух гребаных недель…!
И это первый раз, когда я этого не сделал.
Уже почти двенадцать.
И тишина.
Малина вообще заметила? Меня раздирает когтями мысль, что нет.
Даже внимание не обратила. Она ведь могла хотя бы написать, спросить "как дела", да?
Но нет. Глухо…
"Да пошла она! – ворочаю пьяное в голове, – На х… пошла".
Поворачиваю голову и блуждаю глазами по забитому танцполу. Полуголые девчонки извиваются и делают вид, что им просто в кайф так двигаться, что вроде как они только для себя…И одновременно ловлю на себе пару- тройку манящих, много чего обещающих взглядов.
А ведь я нахожусь сверху, на балконе, черт знает где сижу!
Что может быть проще просто спуститься туда. Сколько у меня уйдет на то, чтобы кого-нибудь трахнуть? Двадцать минут и один коктейль?
Хах, легко. Где Чиж, я бы даже поспорил…
Вот только на самом деле я ничего этого сейчас не хочу. Вообще ничего не хочу. Меня убивает молчание телефона.
Может она даже рада, что я наконец отстал.
Надо наверно валить домой и действительно никому вечер не портить своей кислой мордой.
Затянувшись еще раз кальяном, беру в руки мобильник, валяющийся на столике передо мной, и листаю до приложения такси. И резко сажусь прямо, когда экран взрывается входящим вызовом.
Малина. По видеозвонку.
Что я до этого пил? Это все такая детская чушь! Мне сейчас будто впрыснули в кровь чистый одуряющий спирт. Так, что сердце разом выпрыгивает. От всего.
И даже от злости.
Не прошло и часа… Да блин…! Неужели вспомнила?!
Принимаю. Зря.
Не слышу ни хрена.
Только пялюсь на ее нежное, смущенно улыбающееся лицо на экране. И внутри все переворачивается. На балконе номера своего сидит в плетеном кресле, забравшись в него с ногами и прикрывшись пледом. Телефон чуть сверху, на вытянутой руке. В майке и спортивных домашних штанах. Карие глаза мутно, озорно горят. Тоже пьяненькая что ли? Что-то говорит, но я не улавливаю из-за шума, только вижу, как двигаются губы.
– Подожди, сейчас! – отрубаю и вскакиваю с дивана.
Озираюсь по сторонам – да, с тихими местами тут проблемы… Не придумав ничего оригинальней, я иду в ближайшее – в туалет на втором этаже.
Зайдя в коридор, разделяющий женскую и мужскую уборные, перезваниваю наваждению ягодному своему. Тоже по видеосвязи.
– Привет.
– Привет, – убирает локон за ухо и коротко нервно улыбается.
Пялимся друг на друга через экран. Жадно ее образ поглощаю. Вплоть до освещения, движения воздуха и играющей фоновой музыки. Во мне столько всего кипит, что пиздец. Я сдохнуть готов, на нее смотря. И злюсь… Что, решила проверить, у твоих ли я ещё ног?!
Ну, бл… Конечно, да!… Я дико устал просто… Ждать – вообще не мое!
Молчу.
– Если я не вовремя, извини, – закусывает нижнюю губу Малек, и кажется, что собирается вообще меня сбросить.
– Нет… нет! – торможу ее, впиваясь взглядом в нежное лицо на экране, – Я просто… Удивлен, что позвонила.
– Удивлен? Но ты же не позвонил, я ждала-ждала, и…
– Маля, а как ты смотришь на дегустацию еще и розового шампанского? – орет за кадром незнакомый мужской (!) голоc, перебивая ее.
– Ахах, ну давай! – засмеявшись, отвечает Малек кому-то в номере, а я вопросительно выгибаю бровь, внутри мгновенно взрываясь от ревности.
– Это еще что за движ? – хриплю как можно более ровно, но скрыть истинные эмоции получается вообще так себе.
– А, да помнишь, я тебе говорила, – тут же, подавшись к экрану, шепчет Малинка, – Что познакомилась с девчонкой из Краснодара, Радой? Тут еще ее брат с парнем. Мы сегодня ездили в Абрау вместе. Ребята, помашите! – зовет кого-то и поворачивает камеру на стеклянную балконную дверь. На пару секунд передо мной предстает короткостриженная блондинка и два парня хипстерского вида, сидящие на полу в Малинином номере, а затем также быстро исчезают, – Ой, Эмиль, там такая красота! – продолжает Малек как ни в чем не бывало, – Только, кажется, я уже пьяна, нас столько всего купить уговорили! – хихикает, – Но правда вкусное вино, обалденное!
– Верю, – бормочу, смотря, как ей в руку мужская волосатая лапа пихает полный бокал. Хмурюсь сильнее, понимая, что хмельной блеск в ее глазах мне не показался. Да, я тоже не трезв, но дело совсем в другом! – Ты поэтому что ли обо мне вспомнила? Потому что пьяна?!
Разговоры про чужих мужиков в ее номере откладываю чуть на потом. О, да, я еще тот мазохист и люблю растягивать "удовольствие".
– Что?! Ты о чем вообще? В смысле вспомнила?! – сводит брови Малина, делая маленький глоток из высокого бокала, – Вообще когда я о тебе забывала, интересно? – грустно улыбнувшись. И уже совсем понуро и даже слегка с обвинением, – Да как о тебе вообще можно забыть?
– Невозможно забыть? – раздражаюсь окончательно, – Это так намекаешь, что надоел?!
– Эмиль… ! – Малина вспыхивает, изумленно на меня таращась, – Ты совсем что ли?! Я говорю, что очень скучаю по тебе и вообще…– мгновенно тушуется, понижая голос, – Но если ты собрался устраивать скандал, как тогда на мой день рождения, то давай лучше потом поговорим…
– Нет-нет! Стой! – торможу ее. Дыхание сбивается, будто только что рванул стометровку, взгляд лихорадочно ищет ее взгляд, – Правда скучаешь?
– Конечно правда,– грустно шепчет, не отводя глаза.
– Что -то не очень заметно, как я должен был это понять? – еще тише говорю, чётко ощущая, как атмосфера вокруг резко меняется. Будто все отъезжает на второй план. Клуб, ее гостиница, лишние звуки, музыка и там, и там. Только мы смотрим друг в друга через экран.
– Никак. Мы же договорились дать друг другу месяц, что мы пока… Просто так… Да? Я старалась…– отзывается Малина.
– Это ты одна так договорилась. Мне этот месяц на хер не сдался, Малин. Мне проверять нечего, – жадно сверлю ее глазами, схватывая каждую микроэмоцию.
А их вдруг очень много сейчас. Они рябят на ее лице, окрашивают розовым щеки, учащают дыхание, расширяют зрачки. Маля облизывает губы, давая себе секунду, чтобы придумать, что сказать такого, чтобы было бы и много, и мало одновременно. Осторожничает, сейчас я четко это ощущаю. И одновременно прекрасно меня поняла.
– Ну… эти недели не были бесполезными. Есть вещи, в которых я теперь абсолютно уверена, – тихо говорит, смущенно улыбаясь.
– Это какие? – практически влипаю лицом в экран.
Бл.. Почему телепортнуться через него нельзя?!
– Например, в том, что хочу сделать, когда вернусь, – хмельной блеск в ее глазах становится ярче и будто чувственней. Меня окутывает плотным облаком жаркого обещания даже на расстоянии в тысячу километров.
– И что ты бы ты хотела сделать? – хриплю.
– Не заставляй меня говорить, – бормочет, опуская взгляд и вспорхнув ресницами.
– Почему?
– Потому что я смущаюсь, Эмиль, – капризно и ласково шепчет она, улыбнувшись.
И это просто такой взрыв для моей фантазии, что в горле пересыхает. Уплываю вообще в этот наш разговор. Уже не замечаю ничего вокруг кроме экрана мобильника.
– Мне бы это понравилось? – только и спрашиваю севшим голосом.
– Я надеюсь, что да, – Малина медленно поднимает на меня сияющий взгляд.
Сглатываю.
– Для этого надо быть одетым? – уточняю глухо.
Ну мало ли, она о поедании мороженого, а у меня уже встал.
Кусая нижнюю губу до белого следа, Малек отрицательно мотает головой. НЕ надо.
Подвисаем. Ее щеки горят, но не ярче, чем глаза. А во мне вообще полыхает все. Потому что я мысленно уже все это с ней делаю.
– Скажи, что любишь меня, – севшим голосом требую.
На миг смыкает веки.
– Я люблю тебя.
И это как разряд током, только убийственно приятный. Размазывает к чертям. И одновременно пульс взбесившейся скачет. Тело просто не состоянии определить, куда всю энергию слить. Разрывает изнутри, когда снаружи просто пялюсь в экран как дурак и смотрю, как Малиночка моя, сгорая от смущения, все сильнее краснеет.
– Слушай, я…– наверно хочет заднюю дать, но кто же ей позволит!
– Я тоже очень тебя… Я…
– А, вот ты где! – Чиж внезапно налетает как кармическое наказание.
Чуть не роняю телефон от неожиданности. Возмущенно ору на него.
– Бля, Ваня, ты просто…! – даже слов не найти!Охота молча всечь без прелюдий.
Отталкиваю Ваньку рукой подальше, снова смотрю в экран. Малинка там уже ретируется. Испортил мне все!
– Эмиль, меня уже зовут, – частит Малек, – Давай потом, ладно? Пока…
И сбрасывает. Да твою мать!!!
Мне вообще это все точно на пьяную голову не привиделось?! Нет-нет-нет! Малинка, ну…!
– Эй, ты чего толкаешься? – еще и Чиж обиженно басит в самое ухо, – Прямо не тронуть его. Принцесса!
– Вот ты придурок, – тяну со страданием.
– Да что такое то?
– Да уже ничего…– протираю ладонью лицо, – с Малиной говорил…
– А-а-а, – тут же насмешливо тянет с видом эксперта, – И как там, обещают пустить в малинник? – ржет.
Но мне не до смеха. И даже не до его дебильных шуток.
– Не знаю, не уверен…– отзываюсь, мысленно уже строя варианты, что дальше делать. И эти планы прорисовываются очень четко и стремительно в моей хмельной голове. Определеннее некуда, – Надо проверять…– бормочу вслух Чижу, ища в телефоне нужное приложение, – Надо рейсы до Сочи посмотреть.
Если бы не выпитое шампанское, я бы наверно вообще не уснула после того, что наговорила Эмилю по видеозвонку. Я в комнату то, шатаясь, вернулась.
И штормило меня совсем не от алкоголя, а от пульса, разогнавшегося до звуковой скорости и теперь настойчиво вибрирующего в каждой клетке.
Боже… Я правда выдала, что его люблю?!
Намекала на секс?! О-о-о, мне охота было провалиться под землю.
Но не из-за того, что неправда, нет. Или я жалела… Я не жалела.
Просто вот так, по телефону, за тысячи километров друг от друга, вышло как-то очень уж неловко и не вовремя. Как бы было проще, если бы мои слова потонули в поцелуе и дальше…Тело жарко томительно вспыхивало, стоило только начать думать, чем бы закончился этот разговор, будь мы в метре друг от друга.
И его "я тебя тоже" не повисло бы в этом удушливом, неопределенном вакууме.
Эмиль , как и я, был нетрезв. Вдруг ему просто было… приятно это услышать?!
Хотя он так смотрел…! Меня обжигало даже через экран. Никто никогда не смотрел на меня так – и трепетно, и агрессивно одновременно.
Не в состоянии больше поддерживать разговоры, ребят из своего номера я выставила быстро, сославшись на усталость. Забравшись в постель, грела телефон в руках, кусая губы и остро мечтая, чтобы Эмиль перезвонил.
Но он не стал. И мои сомнения, что я опять слишком много себе придумываю, и для него это все не так важно, как для меня, лишь усилились и снова начали изводить.
Я не знаю, во сколько вырубилась, но снилось мне что-то жаркое и в то же время тревожное. Обрывки острых интимных чувств, образы, почти без сюжета. И даже во сне чувствовалось, какая тяжелая голова.
Звонок телефона, валяющегося на соседней подушке, еле заставляет меня выплыть из забытья, чтобы отреагировать. Судя по глубоким серым теням в комнате, еще совсем раннее утро. Не представляю, кто это такой садист.
Нащупаю мобильник и с трудом разлепляю веки, чтобы взглянуть на экран. А в следующее мгновение я так резко подскакиваю на кровати, что в глазах темнеет, а тело обдает липкой слабостью.
Эмиль. Шесть утра…!
Совсем пьяный наверно… Нагулялся и вспомнил меня. Осознавать это обидно. Может не брать? Пусть проспится сначала… Звонок завершается, но тут же возобновляется снова. Слишком требовательно, чтобы проигнорировать. И я, прикусив щеку изнутри, все-таки сдаюсь и принимаю вызов.
– Да? – севшим со сна голосом.
– Маль, какой у тебя номер? – интересуется Караев вполне бодро.
У меня опыт, конечно, не большой, но в моем понимании люди, которые пили всю ночь, звучат немного не так.
– Что? Номер?
– Да, номер в отеле какой?
– 487, а что? – пытаюсь сообразить, зачем ему вообще это знать.
Тем более в шесть утра.
А Эмиль еще берет и просто сбрасывает. Смотрю на экран в попытке понять, что это вообще было. Я до сих пор сплю?
Потупив несколько секунд, перезваниваю. Не берет. Супер… Падаю обратно на кровать. Сердце взволнованно грохочет даже от такого странного, мимолетного контакта. Я же теперь не усну! Да он издевается надо мной…!
Упрямо закрываю глаза и с головой накрываюсь одеялом. И в следующую секунду снова резко подскакиваю, потому что в мою дверь стучат.
Стучат!
Я не успеваю ничего толком сообразить и осознать, даже не понимаю, как так быстро преодолеваю расстояние до двери. Казалось, я вот только лежала на постели, а уже дергаю дверную ручку, открывая, и широко распахиваю глаза, зажимая рот ладонями, потому что на пороге стоит Эмиль.
Настоящий, живой, родной.
Прячет руки в передних карманах темно-синих джинсов, впивается в меня полным вибрирующего ожидания взглядом, и уголок его губ ползет вверх в кривой усмешке.
Я не могу ничего сказать. Не могу! У меня шок.
Так и стою, зажав рот руками, а внутри взрывается все.
Помедлив, Эмиль молча делает шаг в номер. Ко мне. Инстинктивно пячусь, давая ему войти, но он моментально хмурится, очевидно неправильно поняв мое отступление.
Не хмурься, нет! Я же так рада, что сейчас в обморок упаду.
Наконец накрывает. Взрывы эндорфинов внутри вырываются из меня наружу счастливым криком, и я, уже ни о чем не заботясь, буквально прыгаю на него. Неужели он приехал?! Я поверить не могу! Повисаю на его шее и, когда подхватывает под попу, обвиваю бедра ногами. Вцепляюсь как обезьянка. Зацеловываю, смеясь. И кажется, что расплачусь сейчас.
– Эй-й, – фыркает Эмиль, делая вид, что перебор, а сам довольный как сытый кот.
Жмурится, подставляя лицо под мои беспорядочные поцелуи. Ногой закрывает за нами дверь и идет с повисшей на нем мной в комнату.
– Ну ты даешь!– то ли ругаю его, то ли восхищаюсь, – Как это возможно вообще?!
– Чудом, Маль, чуть реально таксиста хлыстом не гнал как крепостного пьяный помещик, – насмешливо выдает Караев, и добавляет интимней, – Хотел сделать сюрприз. Удался?
– Не то слово! У меня почти инфаркт случился, – жалуюсь, смеясь.
– Да-а, у тебя было такое лицо, что вначале я подумал, что ты сейчас просто молча захлопнешь перед моим носом дверь,– угорает, – Надеюсь, все любители шампанского из твоей комнаты уже ушли и тут не ночевали. Не хотелось бы никого сегодня убивать, – многозначительно дергает бровями.
– Все убежали еще в полночь дотанцовывать в клубе твоих подружек, – мстительно щурюсь.
Хмельной, довольный взгляд Эмиля на это лишь выразительно перетекает на мои губы.
– Какие еще подружки? У меня девушка есть…– низким голосом отзывается, забираясь прямо со мной на кровать.
– Правда есть? – невинно интересуюсь, когда падаю спиной на матрас.
Эмиль нависает сверху, расталкивая мои ноги в стороны. Пульс сбоит, ускоряясь. Внизу живота трепетно набухает и сокращается в предчувствии… О-о-ох, от него так жарко.
– Да, только мы очень сильно поссорились, но я намерен заслужить свое прощение прямо сейчас, – хрипло бормочет Эмиль, ведя пальцами по моему лицу и отслеживая тууманищимся взглядом их маршрут. Его ноздри подрагивают, втягивая воздух, будто он хочет задействовать все органы чувств разом.
Тонким током бьет от касаний. Брови, нос, губы… Прихватываю зубами подушечку его указательного пальца и втягиваю фалангу в себя. Трогаю кожу и ногтевую пластину языком, ловя эмоции на мужском лице, которое так близко.
Взгляд Эмиля тяжелеет, кадык проезжается по крепкой шее. Освобождает палец из моего рта и ведет рукой ниже, обводя линию подбородка, гортань, ключицы…Пока не нащупывает кулон в виде четырехлистного клевера.
– Носишь… – тихо произносит, гладя украшение и задевая костяшками мою кожу, – Тебе идет… А сережки?
– А я их смыла в унитаз, – шепотом признаюсь, – Тогда в женском туалете в универе, перед тем, как ты зашел.
Эмиль сводит брови на переносице, посмотрев мне в глаза. Тень недовольства рябью пробегает по его лицу, но быстро исчезает.
– Как непрактично, – хмыкает, – Лучше бы продала…А подвеску все-таки оставила?
– Первая злость прошла и…– замолкаю, выдерживая его взгляд.
Молчим с пару секунд, отчаянно всматриваясь в друг друга. Будто в зрачках возможно разглядеть душу.
– Прости меня пожалуйста, Малечек, – сбито шепчет Эмиль, – Я больше не подведу.
И он так проникновенно это говорит, что у меня в горле разбухает ком. Часто моргаю, пытаясь избавиться от навязчивого влажного жжения.
– Я уже давно простила. Я тебя люблю, – всхлипываю, пытаясь улыбнуться.
Хорошо, что больше не надо ничего говорить, потому что Эмиль перестаёт держать себя на руках и накрывает собой, крепко целуя в губы.
Только теперь я по-настоящему понимаю, как мне было хронически хреново последние недели и в каком постоянном гнетущим напряжении я варился.
Потому что сейчас меня настолько размазывает счастьем и удовлетворением, что я даже нормально глаза открыть не могу.
Тело без костей, как кисель растеклось по кровати. От влажной разгоряченной кожи парит, я весь мокрый. Дышится вкусно и глубоко пропитанным нами, разогретым воздухом.
Малинкина голова на моем плече, тонкая невесомая рука обнимает голый живот, нежные пальчики лениво пересчитывают ребра. Ее нога закинута на мое бедро, скользкая после секса промежность чувственно вжимается в мою кожу. Я улавливаю, какая она еще распаленная там, и от этого так остаточно, волнами горячо.
Сейчас душа в тело вернется, и трахну ее еще…
И вообще, мне, по-моему, кое-что на букву “м” обещали, если я Малька во время видеозвонка правильно понял…
Поворачиваю к ней голову, с трудом приподнимая веки, и тяну за волосы, вынуждая поднять на меня взгляд. Подчиняется. У нее в глазах туман и нега. Тоже плавает еще где-то сейчас. Открываю было рот, чтобы уточнить, положен ли мне минет как хорошему, доводящему до оргазма мальчику, но она меня опережает.
– Ты надолго прилетел? – шепчет яркими от поцелуев и укусов губами.
– Нет. У меня завтра тренировка вечером, в четверг игра. Если бы только учеба, то ладно. А так…– хмурюсь, пропуская между пальцев ее блестящий темный локон.
– М-м-м…– тянет разочарованно.
– Вернись со мной, – предлагаю.
– Будет слишком подозрительно, – отвечает Маля с заминкой, грустно улыбнувшись. Рука с бока перемещается на мою грудь и ласково гладит, цепляя короткие волоски, – Мы с тобой не обсуждали, но ты знаешь, что моя мама и твой отец категорически против?
– Ну про Викторию понятно, а отец… Он с тобой что? Говорил? – настораживаюсь.
– Да. А с тобой разве нет? – Малина удивлённо поднимает брови.
– Говорил, но я не думал, что и с тобой. И что сказал? – притягиваю ее повыше, чтобы лучше видеть лицо.
– Ну суть такая, что он будет очень разочарован, – вздыхает.
– А тебе важно его "очарование"? – поддеваю ее.
– Не то, чтобы критично, но…– Малинка прикусывает губу, задумавшись, – Как это на всех нас скажется ..
Пф-ф-ф… Опять все понимающую мать Терезу включила Малинка моя. “На всех скажется…”.
По мне не о чем тут думать – я уже все передумал. Давно. У меня было только два варианта что будет дальше, и оба они критически зависели только от Малины. Будет она со мной или нет. Остальное… Да плевать вообще.
Мы ничего плохого не делаем. Не позволю никому мешать.
– Малек, я снял квартиру.
– Я знаю, – отзывается.
– Не знаешь, я ее для нас снял. Для нас, понимаешь? Специально даже рядом с твоей гитарой искал, чтобы тебе удобно было. И мебель не покупаю, жду тебя.
Она неверяще смеется, качая головой.
– Ну да… А если бы не помирились, сразу бы съехал? – фыркает.
– Нет, конечно, остался бы там, чтобы тебе не сложно было жить со мной в одном доме, – говорю совершенно серьезно.
Она моментально осекается и такой взгляд на меня кидает, что даже неловко становится от того, какой я вдруг ни с того ни с сего герой.
– О, Эмиль…– шепотом тянет.
– Но естественно я верил, что мы помиримся, – уточняю.
– Естественно, – кивает Малина, снова заулыбавшись. Ласково так. Подается ближе и целует мой подбородок.
– Так что просто давай жить вместе, – немного смутившись от ее обволакивающей нежности, продолжаю, – Они смирятся, у них не будет другого выбора. В конце концов, ну что они нам сделают, Малин? – рассеянно глажу ее волосы, наблюдая за мелькающими эмоциями на девичьем лице.
Как задумывается, сомневается, взвешивает, радуется.
Вот, что радуется, мне особо приятно. Подсаживаю ее еще повыше, чтобы дотянуться и поцеловать за ушком. Прикусываю мочку, надо бы еще сережки купить…
А руки сами собой уже сползают на попку… М-м-м… И что там было про минет… Спрошу и точно покраснеет как настоящая малина и залопочет, что не умеет… Но нет уж, не отвертится, буду учить…
От подобного направления мыслей член дергается, наливаясь кровью, и тычется в ее запрокинутую на мои бедра ногу. Малинка мгновенно начинает розоветь и даже не скрывает поплывший блеск в глазах.
– А на что жить, Эмиль? – бормочет, не сильно сопротивляюсь, что снова нагло ее тискаю, – Отец разозлится, лишит денег. Пойдешь работать? Может тогда хоть подождем, когда закончишь? Этот год…
– Долго год, – отметаю сразу и, не удержавшись, строю скорбную мину, – Да, беда, конечно. Вот не смыла бы сережки, пару месяцев бы точно протянули, – стебу ее, – А так… Машину продам наверно, мячи свои с автографами…
У Мали мгновенно такой виноватый вид, что надолго меня не хватает, и я закатываюсь уже в открытую.
– Эй, расслабься! Мне двадцать один, у меня есть доступ к фонду. Отец не может мне его закрыть, даже если это взбредет ему в голову. И да, я специально уточнял. Так что на Мальдивы летать каждый месяц не хватит конечно, но с голоду мы точно не умрем.
Шумно выдыхает и мне достается легкий удар в солнечное сплетение.
– Специально он уточнял, – смеясь, передразнивает Малька меня, обнимая за шею, – Если вдуматься, это вообще не романтично, Эмиль. Уточнял он…
– Какая такая романтика? Я тут жить вместе предлагаю, а не под березой в парке сидеть, – ворчу.
– От твоих продуманных предложений очень сложно отказаться, – покусывает губы, пряча улыбку.
– Так что не смей отказываться, – переворачиваюсь и подминаю ее под себя.
Не сопротивляется. Оплетает своим голым телом как лиана, сама целует, проскальзывая языком в мой рот.
Я так понимаю, что это "да"…!
– Давай только не резко, не вот сразу, ладно? – отрывисто шепчет, когда протискиваю руку между нашими слипшимися телами и веду пальцами к развилке между женских ног, – Ну может там… Подготовим как-нибудь всех? Давай? Я приеду через неделю, с мамой сначала поговорю…А то опять еще…давление…
– Ладно, давай, – недовольно соглашаюсь.
Может Маля и права. В любом случае, я уже не состоянии связно думать. Вернусь к этому вопросу потом.
Когда я подъезжаю к аэропорту, на телефон приходит сообщение от Малины.
"Ты же приедешь?"
"Ты неадекватная садистка, но да, уже тут", – быстро набираю ответ, пока стою на въезде на парковку.
Вместо слов мне прилетает сумасшедший смайлик и сердечко.
Ответить мне на них совершенно нечего. Я правда не понимаю, зачем Малина просит встретить ее из Сочи вместе с отцом и Викторией, учитывая тот факт, что рассказывать о нас им Маля не разрешает.
И что я должен делать с такими исходными? Как себя вести?
Просто кивнуть своей девушке и сказать "привет"? По-товарищески пожать Мальку протянутую руку? Может еще “сестренкой” назвать?! Ну а че…!
Это какой-то бред.
Я злюсь, вообще не представляя себя в этой ситуации. Но Малина настояла, свивая из меня веревки фразами типа "Эмиль, я так соскучилась, ну пожалуйста" и еще парочкой интимных туманных обещаний, которые у нее так шикарно получаются.
Ну как тут отказать…
Бросив на парковке тачку, спешу в зал для встречающих. Малинкин самолет уже приземлился – по времени я подъехал впритык.
Я сделал это специально, чтобы сократить свое общение с Викторией до возможного минимума.
Да, я смирился с новой женой отца – пусть они будут счастливы. Я не желаю зла ни ей, ни уж тем более ее уже заметному беременному животу, но…
Но что я могу с собой поделать, если как человек она мне неприятна.
И, если честно, то, что она мать Малины, только усугубляет ситуацию. Потому что я не могу простить ей не только слезы своей мамы, но и то, что она бросила Малька, еще совсем кроху, на бабушку. В моей голове это не укладывается и не уложится. Мне обидно за Малину.
Маля ее конечно никогда не осуждает, но порой бросает такие фразы, сама не замечая, что становится понятно, что это навсегда ранило ее. И я не могу. Мне в такие моменты эту Вику придушить охота. И я не собираюсь ничего понимать и входить в чье-то там положение. Для меня Виктория нерукопожатная. Все.
Но ничего, с моим отцом такой номер не пройдет – будет зарабатывать звание лучшей мамаши года для моего нерожденного брата как миленькая. Мне кажется, она еще не совсем понимает все прелести жизни с таким требовательным, во многом жестким человеком как папа. Будем считать, что это карма. За что боролась…
– Эмиль! – отец окликает меня издалека, подняв руку.
Сунув ладони в карманы джинсов, иду в его сторону. Чувствую себя по-дурацки и слегка нервно.
Чтобы официально показаться в аэропорту, мне пришлось как-то объяснять папе свое желание вместе с ними встретить Малину. Я нес что-то про то, что это первый шаг к покаянию, который я намереваюсь сделать, чтобы окончательно уладить ситуацию со спором и фото.
Не скажу же я ему, что это вообще-то было Малинино желание, за которое она обещала продолжить наши "минетные курсы".
Вернее, я бы даже и сказал, но Малек пока не разрешает… Конспираторша…
Жму протянутую руку отца и коротко киваю Виктории. Затем скольжу взглядом по уже заметно округлившемуся животу, после чего сразу отворачиваюсь от нее. Все равно успеваю заметить странную снисходительную улыбку на Викиных раздутых ботоксом губах. А еще непонятный взгляд будто много чего знающей женщины.
Это к чему вообще?
Ладно, мне плевать, что у этой дамы в голове. Возможно ничего, ведь, говорят, беременность ухудшает когнитивные способности, а они у нее и без того были не блестящие.
Зал начинает заполняться выходящими пассажирами. Фоном звучат объявления. Кто-то уже обнимается. Невольно вытягиваю шею, высматривая Малька.
Сердце стремительно ускоряет бег. Мы не виделись чуть больше недели – вроде бы не такой уж и огромный срок, но мне все время так критически мало ее. Сколько я в Сочи провел… Всего сутки? Это вообще ничего по сравнению с тем, что хотелось бы всю жизнь. Только бы не забыться и не кинуться ее тискать. Хотя…
Может и надо бы, но…
Но тут полы гранитные – если Виктория шлепнется в обморок, может и череп проломить. Хреново выйдет, Малечек точно не обрадуется.
Кстати… Замираю, впившись взглядом в знакомый образ, в грудине болезненно сладко простреливает… А вот и она.
– Это Малина там, да? – трогает мой локоть отец.
– Мхм, – рассеянно мычу, не в силах даже голову к нему повернуть. Наблюдаю за ней, не мигая.
Есть какая-то особая магия в этих встречаниях в аэропорту. Ладони потеют, пульс учащается, почти детской, искристой теплотой топит.
И полное ощущение, что Маля именно ко мне идет. Только ко мне.
Смотрит только на меня. И смущенно, но счастливо только мне улыбается. И с каждым шагом Малины это ощущение только ярче. Я застываю, скованный обязательством не подавать виду, что на самом деле чувствую. По венам кровь как прилив жаркими волнами. Вот как я должен не показывать, что тоже рад?!
Это все какой- то абсурд.
И он становится полным, когда Малинка, подойдя к нам, говорит "привет", делает стремительный шаг, окончательно сокращая расстояние, и повисает на моей шее.
Я стою как болван, не понимая вообще ничего.
У меня конечно не самое богатое воображение, но мысленно я уже слышу, как бездыханная Вика валится на пол, а отец истошно зовет скорую.
Наверно эта живописная картина отражается на моем вытянувшемся лице, потому что Виктория, стоящая рядом и падать не собирающаяся, начинает смеяться, а папа, почесывая затылок, выдает протяжно:
– Да-а-а уж…
– Ты чего?! – хриплю Малине на ухо, неловко обнимая ее одной рукой.
– Эмиль, я им все рассказала, – частит мне шепотом Малек, озорно сверкая глазами, – Так что давай отмирай!
– К-как? – я так с ней заикой стану.
– Ну сначала маме рассказала. Она, когда звонила, заметила, что я была слишком веселая последнюю неделю, – шепчет Маля еще тише, притягивая мое ухо к своим губам, – И я попросила ее с Назаром Егоровичем поговорить. Ну… ты знаешь… Мама может его уболтать. В том числе и смириться с нами. У нее же давление, ей нельзя лишний раз нервничать, – многозначительно подмигивает Малина.
Сглатываю.
Какая хитрая у меня ягодка… Нет, мне нравится и я даже чуть-чуть восхищен. Но это какая-то новая ее сторона.
– А представление это на хрена тогда? – выгибаю бровь, поглядывая на родителей.
Вика уже перестала смеяться и повисла на папином локте, а отец бурчит, что надо идти получать багаж.
На нас старается не смотреть, взгляд бегает. Видно, что пока только пытается свыкнуться с реальностью. Но для него подвиг и это, ведь изначально он требовал другого и даже предупреждал, то есть читай – угрожал.
– Так сюрприз, Эмиль, – беззвучно смеется Малина, – Тебе одному что ли делать сюрпризы? Ну как? Удался? – заглядывает мне в глаза.
– Удался, я чуть инфаркт не перенес, – бормочу.
– Значит один – один! – смеется громче, становясь на носочки и дотрагиваясь губами до моей щеки.
– Вот только можно без этого! – тут же страдальчески стонет отец, – Пойдёмте за багажом уже.
– Извините, Назар Егорович, – невинно хлопает глазами Малек, беря меня за руку.
– Как долетела? – спрашивает как ни в чем не бывало Виктория.
Малина бойко отвечает, двигаемся вместе к багажным лентам. Я ещё в прострации. Только ее теплая ладошка в моей руке ощущается чем-то реальным. Важным. Самым близким, что может быть.
– Я тебе люблю, – шепчу невпопад Малинке на ухо.
Маля вскидывает на меня сияющий взгляд, повернувшись, и беззвучно одними губами.
– Я тебя тоже люблю.
КОНЕЦ