В тот день мама оказалась в больнице впервые. На белоснежной кровати лежала она, а плакала от страха я. Она утешала меня, гладила по голове. Она казалась прозрачной нимфой из детской сказки, но в ее болезни не было ничего от волшебства. Это был ад.

Хорошо, мам. Я постараюсь, обещаю. Я буду безупречной. Как ты.

Операция прошла успешно. Раковая опухоль была вырезана, и я думала, что мама останется со мной навсегда. Но если Бог решил кого-то забрать, он заберет.

Ее не стало ровно год назад. Моей родной, любимой, самой лучшей на земле мамочки.

Мама. Как много в этом слове. Я никогда и никому не смогу сказать «мама».

– Пап… – голос дрожит, когда откладываю вилку и отрываю взгляд от полупустой тарелки с омлетом и фасолью.

Гнетущая тишина за завтраком стала новым членом нашей семьи, как и пустой стул между мной и папой. Мы молчали лето, осень, зиму и весну, но так не может продолжаться вечно. Мама всегда говорила, что даже в самые темные времена жизнь не стоит на месте. Мы не должны сдаваться, а мой папа делает это изо дня в день. Только я не могу так. Не могу подвести ее, дом, наше семейное дело, передающееся от родителей к детям десятки лет.

– Пап?

Мы в ресторане при отеле одни. Последние месяцы здесь нет гостей, а из персонала остались лишь те, кто работал на шато многие годы подряд. Скатерти на круглых столах несвежие. От климата морского побережья на светлых стенах появились подтеки, а в нос бьет запах сырости, которого тут никогда не было.

Но папа не видит ничего из того, что вижу я. Не видит увядающих лоз винограда, не видит пустеющего отеля, не видит меня. Словно в тот день он похоронил себя вместе с ней, бросив меня здесь совсем одну. Он похудел и осунулся, постарел на десять лет и стал похож на дедушку, а не на моего папу, каким я его помню. На моего улыбчивого, заботливого любимого папу.

– Я сдала последний экзамен, – скручиваю бумажную салфетку в плотный жгут, старясь не дать горю выплеснуться наружу. Мой любимый, дорогой папочка… Ты тонешь в скорби. Всплывай, умоляю. Прошу, пожалуйста, посмотри на меня. Посмотри, папа! Я здесь, я жива, я рядом!

Но отец только кротко кивает, продолжая равнодушно поедать завтрак.

– Пап, мне нужно поступать куда-то. – Голос осиплый, как при ангине. Незатянувшиеся раны кровоточат с новой силой, заливая бьющуюся от беспомощности душу горячей кровью.

Я тоже скучаю. Папочка, я тоже не могу без нее, но я здесь!

– Пап, посмотри на меня… – сглатываю привычный ком в горле, но слез давно нет. Я выплакала целое соленое море. Плакала в нашей с мамой бухте, в спальне, на уроках и на занятиях с многочисленными репетиторами. И больше плакать не могу.

– Папа! – Подскакиваю на месте. Стул в тишине дерет ножками мраморный пол.

Я похожа на нее, очень похожа. Папа смотрит словно сквозь меня.

Взгляд некогда таких же зеленых, как у меня глаз, поддернут туманной поволокой. Это саван, не дающий увидеть, что случилось с виноградниками, с отелем, с нашим милым шато. Тут все увядает. Умирает. Все стремится к маме.

– Вася… – шелест сухих обескровленных губ. Мое имя звучит словно зов из потустороннего мира. Папин вид пробирает до ледяных мурашек.

– Я хочу уехать.

Малодушно готова бросить родного отца, но я просто… Не могу. Иначе сломаюсь, как он.

Отец ничего не отвечает. Мне кажется, ему все равно. Он не снял кольцо, не убрал ее фото с прикроватной тумбочки. Он не пережил утрату, но сейчас я не смогу помочь.

– Прости, пап.

Я ухожу. Убегаю. Улетаю из родного дома, чтобы вернуться сюда той, кто сможет вдохнуть жизнь в это некогда прекрасное место.

«Готова поспорить, что тебя отвлек все-таки не мужик, а диплом. Мое время вышло, путь свободен:)»

Спокойно. За убийство посадят. За решеткой нет ни ванны, ни еды. А спрятать труп я точно не смогу.

Медленно провожу пальцами под глазами, стараясь не сделать все еще хуже, стряхиваю капли, моргаю. Вижу перед собой расстегнутый ворот черной байкерской куртки. Это шутка? У того, кто сегодня заправляет небесной канцелярией, отвратное чувство юмора.

– Вот че-е-ерт… – Взгляд голубых, как студеное небо, глаз со светлыми длинными ресницами бегает по моему мокрому лицу.

Белоснежные, еще светлее, чем у меня, взлохмаченные волосы. Высокий лоб, прямой нос, заостренный подбородок. Он убирает со лба пряди свободной рукой, другой держит шлем под боком. А я, как дурочка, молча пялюсь на виновника маленькой трагедии. Он ненамного старше. Либо вообще ровесник.

– Прости, пожалуйста. – Виноватая улыбка и по-мальчишески забавные взъерошенные волосы вызывают на долю секунды желание улыбнуться в ответ. Сказать что-то вроде «пустяки» и «бывает». Только он бросает взгляд на дверь за спиной, и улыбка превращается в усмешку, а мое «бывает» застревает в горле.

– Жесть. Не думал, что кто-то до сих пор ходит в… этот… – Небрежным взмахом руки указывает на дверь, не сумев найти подходящее слово. – В это место.

Какая «милая» характеристика любимого бара. Внезапно прозвучавший в словах и голосе снобизм возвращает в реальность: на тускло освещённую улицу, затопленную канализационной водой.

– Сюрприз, – шиплю сквозь зубы, представляя, как придется сегодня же замачивать и отстирывать одежду. – Придурок.

Придурок улыбается еще шире, словно не услышал последнее слово.

– Кай, – приветственно протягивает свободную ладонь, – а ты?

Ничего поделать с собой не получается, потому что я зла на этот долгий день, на четыре лекции подряд, на вечерний холод, на решившего заявиться в квартиру индюка-Кирилла, на летящего по лужам Кая, на новые босоножки, которые до крови натерли мизинцы. На все и всех вокруг.

Демонстративно задранный нос – привычка из детства. А вот показать средний палец – привычка, приобретённая за время обучения в университете. Только ни выражение лица, ни фак, ни раздражённое шипение Кая не пронимают. Парень насмешливо вскидывает брови. Хочется послать его к черту, но, судя по всему, быстрее и проще уйти самой.

Вот и иди, Никольская. Нечего пялиться. Шагай.

– Эй, куда ты в таком виде? – Тут же прилетает в спину, но, видимо, Кай не пытается догнать.

Спасибо и на этом, иначе количество дешевых штампов на один вечер побило бы рекорды всех просмотренных в подростковом возрасте романтических комедий. Только куда я в таком виде? В метро? Пока дойду, превращусь в ледышку. Да и темно уже. Питер хорош при свете дня, но не стоит разгуливать по темноте в одиночку.

Торможу у края воды. Шорох ботинок по асфальту – в пару быстрых шагов он оказывается рядом и присвистывает, глядя на маленькое озеро посреди улицы.

– А Питер как обычно.

Не то слово, Кай.

– Слушай, давай я тебя подброшу до дома? Искуплю вину, так сказать. Идёт?

– Спасибо, не стоит. Я умею пользоваться услугами такси.

Достаю из сумки телефон, открываю нужное приложение и всем видом пытаюсь показать, что его общество мне не требуется, но Кай абсолютно непробиваем.

Вечерний, уже почти ночной воздух вкупе с промокшей одеждой вызывают озноб по всему телу. От холода покалывают мокрые пальцы на ногах.

– Я лучше, чем такси.

Все ли симпатичные парни настолько самоуверенны?

Я действительно мысленно назвала его симпатичным?

– И чем же?

Цена на экране телефона едва не становится причиной приоткрывшегося от неприятного удивления рта. Откуда такая сумма?

– Я уже здесь.

Не отвечая на его предложение, тапаю по экрану на желтый прямоугольник «Заказать». Идет поиск машины. Такси тоже сейчас будет здесь. Теплое, сухое, с крышей над головой и с удобными сиденьями, в отличие от его велосипеда с мотором.

– Мне не нужно платить.

Идет поиск машины. Предательски начинает дрожать челюсть.

– И я быстрее такси долечу туда, куда скажешь.

Это-то и пугает. Идет чертов поиск!

– Авария на Садовой. Пробки бесконечные. Я, кстати, поэтому здесь и ехал.

Его аргументы с каждой секундой кажутся убедительнее и логичнее, потому что с каждой секундой мне становится холоднее. Стремительно меняющаяся погода – с поднявшимися порывами ветра – предвещает наступление промозглой осенней ночи. А ведь за спиной, в паре метрах от меня, мотоцикл. А в шаге – водитель.

Смирись, Василиса. Тебе нечем крыть.

– У тебя есть второй шлем?

Улыбка такая, словно он знает: я уже согласилась.

– Нет. Не готовился ко встрече, но…

– Тогда это небезопасно.

Кай только закатывает глаза и раздраженно цокает.

– Ну конечно. Дурацкая логика. Трястись от холода в мокрой одежде в тёмном переулке в почти десять вечера намного безопаснее, да?

Это же не так страшно, да?

Просто безумно боюсь аварий. Они происходят каждый день, в каждом городе, они забирают десятки жизней. Для меня сесть на мотоцикл – все равно что зайти в неконтролируемо разгорающееся пламя. Скорость безжалостно сжигает столько же людей, сколько пожары. Я знаю это не понаслышке.

– Правда можешь отвезти? – Прикрываю глаза, прогоняя из головы картинки возможных способов угодить в ДТП. Сломать шею, спину, ноги или руки.

– Нет. Просто так поболтать решил, пока ты такси ждешь.

– Дурацкое чувство юмора.

– Никто пока не жаловался.

Выдыхай, Василиса.

– Только не очень быстро, ладно?

– Ну как? Понравилось? – Кай стаскивает шлем, пока я сижу и не двигаюсь. Не отпускаю его.

Сердце стучит как сумасшедшее, волосы растрепались и спутались, мне жарко и холодно одновременно, а от восторга хочется кричать и прыгать. Понравилось?!

В жизни не чувствовала себя свободнее, чем сейчас! И пускай ноги онемели от холода, пускай белоснежные брюки безвозвратно убиты, пускай меня продуло – все неважно. Я словно летала.

– Это… лучше, чем я думала. – Пока он не видит, счастливо улыбаюсь в его спину. – Спасибо.

Пусть с романом ничего не вышло, но осознание того, что это последний год в Питере, крепко засело в голове.

Три года подряд я пускаю слюни на ежегодную осеннюю выставку современного искусства в галерее, где слово «искусство» тождественно слову «технологии». Три года подряд каждую осень встречаю там: в просторном, светлом здании в сосновом бору за городом. С огромными стеклянными стенами. С кофе-баром на открытой террасе и видом на Финский залив.

В этом году они набирают волонтеров для работы на «Science Art 2.0». Почему бы не попробовать? Пока жду кофе, ввожу данные в шаблон резюме.

– Неужели? А я уж думал, придётся гнать в Приморский. – Звон кружки, опускающейся на стол, заглушается знакомым весёлым голосом. Живот от волнения сжимается.

Это он. И взгляд поднимать не нужно.

Я же только-только отвлеклась. Только выкинула из головы и глаза эти голубые, и волосы белоснежные, и шуточки его дурацкие. Только, блин, послала мысленно подальше, сосредоточившись на мечте. И стоило это сделать – он объявился! Усаживается напротив, как так и надо.

– И что ты только забыл в этом месте? —Не пытаюсь скрыть сарказм в голосе. Раздражает не парень, нет. Раздражает собственная реакция: не предвещающий ничего хорошего кульбит в животе и секундная остановка сердца.

Какие метафоры, Вася. От остановки сердца тебя бы шарахнуло нехило, не преувеличивай.

– Хочешь сделать это традицией? – Кай вскидывает брови и слегка наклоняет голову вбок, показательно рассматривая меня.

Я тебе не кокер-спаниель на выставке, дорогой.

И так неловко. Хочется заправить волосы за ухо, закинуть ногу на ногу, дёрнуть край юбки вниз, поправить горловину водолазки. Сделать хоть что-то, чтобы занять руки. Это я так флиртовать, что ли, пытаюсь?

Ладно, попробуем. Надеюсь, выгляжу соблазнительно, не глупо.

Подобно ему не отвожу взгляда от его лица, на что Кай только улыбается шире. отвечает таким же взглядом. Кладу локти на стол и тоже наклоняюсь вперёд.

– Что ты тут забыл?

Ну просто венецианская куртизанка. Еще поморгала бы, как припадочная.

– Наши встречи будут начинаться с твоего раздраженного шипения каждый раз?

– А наши встречи с него и не начинаются.

– Да что ты?

Вау. Это приятно – видеть его забегавший по моей шее и ниже взгляд. Вот так. Я тоже могу играть в такие игры. Моргания, значит, работают.

– Они начинаются с твоего внезапного появления в тот момент, когда совсем не ждешь! – Резко откидываюсь назад на спинку стула. На секунду Кай пораженно замирает, но быстро приходит в себя. Довольная ухмылка расцветает на губах, когда он медленно встает со своего места. Опирается ладонями о столешницу, нависая надо мной.

Так, ковбой, лучше притормози. А то мои рефлексы прикажут бежать от тебя подальше.

– Хочешь сказать, ты не ждала? – Взгляд сверху вниз давит, и на секунду мне кажется, его улыбка не клеится с уже нешутливой интонацией с нотками… Что это вообще прозвучало сейчас? Угроза?

Моргаю, и наваждение исчезает. Наваждение. Но не желание поставить самоуверенного мотоциклиста на место.

– Так ты признаешь, что я права? – Я не меняю позы. Всё так же сижу, откинувшись на спинку стула, сложив руки на груди. Смотрю на него снизу, пытаясь понять: парень просто своеобразно флиртует? Мы, кажется, оба те еще умельцы знакомиться с противоположным полом.

– Боже. Какая же ты… – Он падает обратно на свой стул, так и не закончив фразу.

– Какая?

Нудная, упрямая, противная? Вредная? Сама знаю.

– Такая… – Слово он произносит нараспев, а я демонстративно утыкаюсь в ноутбук. – Я тебя три дня тут караулил. Достал твоих милых барменов расспросами. Может оторвешься от своего ноута?

Кай все же милый. Это я веду себя как стерва капризная. Зачем? Он ведь мне понравился. Зачем отталкиваю и спорю? Необязательно быть собой двадцать четыре на семь. Необязательно строить из себя язву.

– Ты серьезно? – Все-таки отодвигаю ноут в сторону, пока смущенная улыбка поднимает уголки губ. – Просто… Это очень неожиданно. Ты вообще полон неожиданностей. А это выбивает из колеи, если честно.

– Почему? Что неожиданного в том, что ты мне понравилась?

«Ты мне понравилась».

Для девушки, не избалованной вниманием противоположного пола, эти слова многое значат. Я же знаю, как выгляжу со стороны, как веду себя. Знаю, что для многих кажусь самовлюбленной эгоисткой, но это щит. Образ. Моя оборона и кокон, спасающий от тех, жаждет поиграть.

Но от улыбок и прямолинейного признания Кая выстроенная в шестнадцать лет стена дает трещину. Ерзаю на стуле, сцепляю пальцы в замок, упираясь в них подбородком. Пытаюсь честно и прямо объяснить.

– Обычно в таких ситуациях люди стараются обменяться контактами или договориться о встрече. А мы разошлись. И все.

Кай весело фыркает и усмехается.

– Не хотел спугнуть или смутить. Для случайного и не особо удачного знакомства я и так тебя заболтал в тот вечер, а ты тряслась от холода, слушая мои дурацкие шутки. Боялся, что осталась у подъезда из вежливости и благодарности за услуги извозчика.

– Это не так. Поверь, я была не против слушать дурацкие шутки.

– А сейчас ничего не изменилось? Ты все еще не против?

«Ты мне понравилась». «Ты мне понравилась».

Отрицательно качаю головой, теперь уже улыбаясь открыто и по-настоящему. Я ему понравилась, Карина была права. Он тоже мне очень понравился, и я обязательно скажу это вслух.

– Тогда, может, пойдем отсюда? – Он встает и обходит маленький столик. – Реально, вкус на заведения для учёбы у тебя странный. Я знаю место, где можно поесть зачетную шавуху.

Мотоцикл… шаурма… его протянутая ладонь и небесной голубизны глаза. Я прячу шипы с одной мыслью: только не подведи, Кай.

***

По бортам арендованной мини-яхты бьют небольшие волны неукротимой Невы. Вдоль берегов, мерцая желтыми огнями подсветки, светится стройный, застывший вне времени Санкт-Петербург. Холодный ночной воздух над водой щиплет щеки и пальцы, легкий ветер играет с волосами, а на губах оседают поцелуи студеного сентября.

Я статуей стою у самого борта, не смея шелохнуться и испортить зарождающееся между нами совсем еще хрупкое чувство. Испортить глупым комментарием или, еще хуже, каким-нибудь неловким действием. Это ведь самое красивое свидание из всех, что можно представить. Только слишком идеальная атмосфера… Словно обязывает. Или нет? Это же первое свидание, я никому ничего не должна, так?

Убеди в этом хотя бы себя.

Конечно, я все понимаю. Нам не по шестнадцать. Он, наверное, ждет закономерного продолжения. В каюте, или у него, или у меня, или как это обычно бывает?

Мам, мне бы твой совет сейчас.

Кай ведет себя невероятно деликатно. Чем я его заслужила? И что могу дать в ответ прямо сейчас?

Я бы хотела поцеловать, обнять, раствориться в объятиях, но не могу. Мне нужно немного времени. Жизненно важно убедиться в том, что ты тот, кем кажешься. Ради себя самой.

За спиной слышу его шаги. Кай возвращается из каюты, накидывает на мои плечи пушистый клетчатый плед, в который тут же заворачиваюсь сильнее. А после подходит совсем близко, не оставляя между нами ни сантиметра.

И просто обнимает. Берет в кольцо своих рук и прижимает к груди. Такое объятие согревает по ночам совсем не так, как плед. Его ладони на моих замерзших руках, касающаяся лопаток при каждом вдохе грудь, ощущение мужского тела совсем рядом, отсутствие хоть какого-то пространства между нами – все это заставляет дышать быстрее и чаще. Короткие выдохи мгновенно активируют знакомую, но неуместную сейчас реакцию.

Вдох – и пальцы сжимают края пледа.

Выдох – желудок сам сжимается в комок.

Вдох – чувствую приступ подбирающейся медленно чертовой паники и закрываю глаза, пытаясь выровнять дыхание.

Спокойно, Вася. Бога ради, спокойно. Он просто обнимает.

– Кай… – едва слышно шепчу, когда его теплый выдох в мои волосы пускает табун мурашек по шее.

– Не бойся, – такой же тихий шепот на ухо, – я не сделаю ничего из того, что ты сама не захочешь.

– У этого обещания есть сроки?

Лодка все так же размеренно качается на волнах.

Кай молчит.

Только сильнее прижимает к себе. И, кажется, мне совсем не хочется отстраняться. Хороший знак. Мы стоим так минуту, пока мое дыхание не приходит в норму, и я не расслабляюсь в его руках.

– Пока ты не будешь готова.

Может, зря я сейчас спрошу, но лучше так, чем потом гадать на кофейной гуще.

– А если долго не захочу?

Его смешок отдается теплым комком в животе.

– Долго – понятие относительное. Но уточню, на всякий случай, ещё раз: ты мне нравишься. Очень, Вась. И я не собираюсь исчезать после пары свиданий. Это даже… Если хочешь честно, это будоражит. Ждать.

–Знаешь, я не ханжа, но…

Не хочется портить момент рассказами о первой влюбленности и её последствиях. Сейчас так хорошо.

– Я знаю. Не переживай.

Потребность высказаться, объяснить и поблагодарить берёт верх. Я разворачиваюсь в его объятьях так, что теплые ладони все ещё покоятся на моей талии под пледом.

Нас слегка покачивает. Одной рукой придерживаю плед на груди, другой – хватаюсь за его плечо. Чуть запрокидываю голову назад, заглядывая в блестящие в сумерках глаза.

– Нет. Послушай. Это был прекрасный вечер. Лучший за все три года здесь. Кай, просто… Мне сложно доверять новым людям. Я пойму, если тебе это надоест. Бегать за девчонкой, готовой к одному несчастному поцелую, словно ей шестнадцать, вряд ли предел твоих мечтаний.

Кривоватая улыбка играет на губах после моих слов.

– Так, значит, к поцелую готова?

– Думаю, мы можем поп… – И он прижимается губами к моим приоткрытым губам, вовлекая в нежный, трепетный поцелуй со вкусом мандаринов и сладкой мяты.

Раньше Кир не заявлялся днем, но Карина не придает этому значения.

Прямо сейчас она удобно устроилась на его ногах и не желает прерываться на разговоры. Подставляет шею под короткие порхающие поцелуи, щекой трется о мягкие медные волосы, прижимается к его паху от нетерпения. Только вот его руки по-хозяйски неторопливо путешествуют по её спине и бедрам, не предпринимая попыток раздеть.

Кир лениво ласкает ее сквозь тонкую ткань купленной им же шелковой сорочки, но мысли его где-то за пределами крохотной комнаты.

– Как думаешь… – между короткими поцелуями звучат слова, на которых Карине с трудом удаётся сконцентрироваться, – …у него получится?

Кирилл снова задает доставший ее вопрос. Последние три дня только о Никольской и речь. Сколько можно?!

– Не знаю. – Она чуть отстраняется, чтобы видеть его взгляд, когда спрашивает. – Переживаешь, что друг облажается?

Троянская с ума сходит от этих разговоров. Лучше бы она не знала правды. Тогда Кирилл не выносил бы ей мозг и не трепал нервы. А он даже не пытается прижать её к себе. Полностью отстраняется, откидываясь на спинку кровати. Глаза закрывает и вздыхает.

– Ты не понимаешь. Мне нужно, чтобы у него всё получилось.

Да, не понимает. Не понимает, почему такой, как Кир, вдруг хочет проиграть спор. Почему хочет, чтобы Кай выиграл бар?

Карина цокает. Слезает с его колен и садится рядом. Все равно настрой на секс испорчен.

– Карин. Поговори с ней. – Кир разворачивается к ней всем телом. Без футболки он – произведение искусства, воспевающее красоту мужского тела. Эрмитажу впору задуматься о новом экземпляре. – Подыграй еще. А я тебе обеспечу хорошую должность в клубе. Тебе же нужно платить за следующий семестр?

– Ну… – Карина бросает взгляд на своего парня. Злость душит только от того, что он вообще думает о ком-то, кроме неё. – Хорошо. Я попробую. Повосхищаюсь ее принцем и все такое. Но не факт, что она расколется, если у них случится секс.

Воронов резко подскакивает с кровати. Хватает футболку с пола и одевается. Это что, все? Он приехал просто попросить об одолжении? Или это очередная смена его непредсказуемого поведения?

– А ты постарайся. С Кая не стал требовать доказательств. Но надо бы знать наверняка. Твоя Вася ничего такая. – Кир весело усмехается, подходит к столу, забирает ключи от машины. – Надеюсь, она принцу понравится. Забавная выйдет история.

Язык выдает так быстро, что она не понимает, что несет.

– Мне вот интересно, почему ты за него переживаешь? Почему хочешь проиграть? А если правда за Кая волнуешься, зачем Васю подсунул? Никого попроще что ли не нашлось? Или это что-то личное? Она тебя зацепила чем-то?

О! Его взгляд, полный непонимания. А в следующий миг до Воронова доходит. Еще через секунду мужчина оказывается близко-близко: у края кровати, на которой она все ещё сидит. Кирилл упирается руками в матрас у её бедер. Аромат туалетной воды – сладкий, неимоверно вкусный, требующий быть еще ближе, моментально вытесняет страх от его вспышки злости.

– Плевать мне на твою Никольскую, – на ухо шепчет и тут же отодвигается. – Ты тронулась со своей ревностью.

Три шага, и он снова возвращается к закрытой на замок двери.

– Куда ты?

Карина всё ещё растеряна после такого близкого контакта. С ним всегда так: голова отключается, стоит им сократить расстояние между телами до сантиметров.

– А какие варианты? К шлюхам, конечно.

– Кирилл!

– Да на репетицию я! В клуб, Карин! Что, хочешь посмотреть, как мы репетируем?

Наткнуться там на Ваську, если в план обольщения Кая входит музыка? Нет, спасибо. Врать при всех Карина не готова.

– Нет.

– Передать привет Каю? – Воронов усмехается, и тут же в него летит подушка, которую он, увы, слишком легко ловит.

– Удачи ему пожелай!

Карина падает на кровать, натягивая на себя одеяло. Слышит, как Воронов шумно выдыхает. Снова возвращается к ней. Садится рядом.

– Не дуйся. – Гладит по ногам сквозь толстое одеяло. – Тебе нужно всего ничего. Просто запомни: Бестужев должен выполнить задание. Должен выиграть. Пусть трахнет ее и все. Ну, будет небольшой бонус, если твоя Никольская в него втрескается. Игра на повышение пойдет.

– Почему Васю выбрал?

– Не спрашивай. Кай просто получит то, чего давно хочет. Возьму его в напарники, отдам один из баров.

– Не понимаю. Может, стоило рассмотреть девочку… ну, знаешь, серую мышку какую-нибудь, ведущуюся на пару букетов и комплиментов?

Кирилл пару минут молча смотрит на одеяло. Сверлит взглядом ни в чем неповинную ткань. Разглаживает складки пододеяльника. Гримаса непонятной эмоции искажает красивые черты лица, когда он решает ответить на вопрос.

– Твоя Никольская – отличный подарок старому другу к его возвращению. – Воронов усмехается шутке, понятной, видимо, ему одному в этой комнате. – Она не для Кая. Это давняя история, в которую тебе не нужно совать свой прекрасный нос. Просто помоги и все. И поверь, я умею быть благодарным за помощь.

– Понятно. Я правда попробую, – тихо бубнит Карина, а Воронов хлопает в ладоши и подхватывается с кровати.

– Супер! Рад, что ты со мной. Пусть твоя подружка проникнется. Мне нужны ее эмоции. Настоящие. Если заметишь, что Кай не вытягивает, помогай. Рассказывай сказки. Show must go on, зай. Даже если наша героиня будет сопротивляться герою.

На прощание Кир целует её в кончик носа, торчащий из-под одеяла. И только после того, как дверь за ним захлопывается, Карина понимает: Кир втянул ее в игру. В шоу, созданное им непонятно для кого.

Понедельник, 14:00. Территория галереи Destruction

Destruction

Крупные черные буквы из камня на вечнозеленом идеальном газоне. Прямая тропа из гранитной крошки от парковки. Метров пятнадцать до бетонно-стеклянной коробки. Здание галереи в форме скошенного трапецевидного прямоугольника. Одна стена полностью выполнена из прочного закалённого стекла. Она под наклоном – словно вот-вот рухнет на головы посетителей.

Что красивого люди находят в этом месте?

По мнению Кая Бестужева здесь веет мертвечиной больше, чем на кладбище. Оглушающе тихо. Слышны только звуки природы. Посетители словно в трансе. В легком трипе, скорее.

Парень усмехается от мысленного сравнения. У Васи чутьё на странные места. Чем они её привлекают?

Василиса… Задачка со звездочкой. В пятницу вечером он прощупал ее границы дозволенного. Кир выбрал чистую монашку, хотя и довольно симпатичную.

Вместе с Василисой Кай провел выходные, но дальше детских поцелуев дело не заходило. Хотя она явно оттаяла и больше не тряслась от каждого прикосновения. Сегодня он намерен попробовать прожать ее на что-нибудь поинтереснее. Нужно только забрать ее из этой долбаной галереи и отвезти домой.

Пока она где-то внутри, чихает на толпу конкурентов, Кай сидит на мокром после ливня песке и ждет ее. Он вышел к заливу, как только спина девчонки скрылась за входными дверями. Был не в силах видеть ни кричащее о разрушении название, ни странное здание.

На заднем дворе галереи лучше не стало.

Destruction

Здесь все напоминает о владельце. Создателе. Свинцово-серое низкое небо затянуто разорванными клочками туч. Вода неспокойная – ветер поднимает небольшие волны. Они бьются об острые камни, одиноко раскиданные вдоль песчаного побережья.

Привет, братец.

В ответ – привычная тишина. Шум ветра в кронах сосен. Плеск воды. Тихие голоса людей с террасы неподалёку. Ну да. Брат никогда не был разговорчив.

Он уехал в Берлин сразу после окончания стройки этого чудовища. Свалил вечером после торжественного открытия прямо в костюме. Создатель, похоже, ненавидел своё творение, раз отдал его в управление какому-то профессионалу с зализанными волосами и затянутым под горло галстуком.

Намечающаяся выставка – единственное мероприятие, которое Бестужев-старший организовывал сам. Но вовсе не из любви к искусству. На это ведутся только идиоты или такие наивные создания, как Никольская. Бабки. Контакты. Контракты. За ширмой выставки жило и процветало искусство зарабатывать.

Destruction

Сметающей всё на своем пути волной накатывает ощущение неминуемого разрушения. Вместе с первыми каплями вновь начинающегося дождя Кай поднимается с песка, направляясь в сторону здания. Нужно увезти девчонку отсюда. С братом она вряд ли пересечётся: Виктор вернётся на днях, но скорее в Питере солнце появится в ноябре, чем он лично будет собеседовать волонтёров. Только вот чем чёрт не шутит?

Не хватало еще, чтобы брат узнал о Воронове и их споре раньше времени.

Каю хочется рассказать правду только тогда, когда игра закончится. Когда Кай станет полноправным владельцем бара. Членом тусовки Воронова. Когда завалит Никольскую в кровать.

С последним есть проблемы, но парень уверен: всё получится. В конце концов, Виктор проворачивал этот трюк в молодости миллион раз. Кай действует по схеме брата. Она поведётся. Так же, как и все.

Снова начинается чертов ливень. А, значит, надо припарковать байк здесь и вызвать такси.

Карета ждет, принцесса. Тебе не сбежать.

Как объяснить, что значит для меня Destruction?

Впервые за порог галереи переступила, когда мне было шестнадцать. Тогда я еще не успела вляпаться в историю со своей несчастной влюбленностью в мерзкого козла, а мама была жива. Я была счастливым подростком, приезжающим с родителями в северную столицу за компанию. Они с кем-то встречались, договаривалась о поставках вина в сети ресторанов.

На одной из встреч нашла брошюру с фотографиями красивого здания и информацией об открытии очередной галереи. От нечего делать выпросила у мамы разрешение на прогулку, вставила наушники в уши и поехала коротать часы до поезда, особо ни на что не надеясь.

Destruction

То была мультимедийная выставка Ван Гога. С помощью проекторов, гигантских экранов и объемного звука «Звездная ночь» – та самая знаменитая «Звездная ночь» – вдруг стала настоящей. Кружили по потолку, по стенам и полу золотые звезды. Падали к ногам и снова поднимались вверх. Мерцал и переливался полумесяц, словно отражение на водной глади. Дрожал от ветра одинокий кипарис.

Это было непередаваемо! Я стояла в центре помещения, где кто-то устроил звездопад, и хотела плакать. Не помню, почему, но слезы собирались в уголках глаз, а в груди щемило. Я ведь ничего подобного в жизни не видела, я росла в пригороде Геленджика, где словосочетание «современное искусство» совсем ничего не значит. А тут… Фантазия на глазах стала реальностью. Вот оно, место, где эфемерное искусство воплощается в жизнь. Нарисованное красками на холсте оживает. Двигается. Дышит. Уже тогда я бесповоротно влюбилась в галерею.

Destruction

Дотошное внимание к деталям и пропорциям того, кто создал это место, до сих пор приводит в тихий трепет. Всё, начиная от высаженных вдоль ровных тропинок елей и заканчивая расстановкой маленьких столиков на террасе, – всё идеально. Всё воспевает красоту невычурной строгости и совершенство чистой геометрии.

В тот день – в день открытия галереи – я просидела внутри бара за столиком с кружкой кофе до позднего вечера. Мечтала, что, может быть, однажды у меня тоже получится сотворить волшебство в отеле родителей. Создать из него место, откуда совсем не захочется уезжать. Никому и никогда. Место, где нарисованные звезды оживут в небе над виноградниками, унося гостей шато в сказочный мир.

Destruction – мое вдохновение, эталон, личная муза в мире коммерции и бизнеса.

– Никольская Василиса Николаевна здесь? – Из-за двери кабинета для собеседований выглядывает женщина средних лет. В черной водолазке и черных брюках, с бейджем на груди и с уставшим взглядом. Да уж. Волонтёры им точно не помешают.

– Да! Да, это я. – Встаю со своего стула и покрепче сжимаю папку с сопроводительным, рекомендациями и резюме.

– Замечательно, – вежливо улыбается собеседница и отступает в сторону, жестом приглашая пройти. – Давайте начнём.

Переступив порог кабинета, усаживаюсь напротив женщины. Рассказываю о себе, отвечаю на череду стандартных вопросов о собственном опыте работы в административном блоке ведущего питерского отеля, а в ответ слушаю краткую информацию о концепции грядущей выставки.

Лекарство, выпитое после пар, уже не помогает. К концу беседы начинаю чихать и дёргать носом. Дают о себе знать и поездки на мотоцикле, и катания по ночной Неве, и пятичасовая прогулка по городу.

Положительный ответ и дежурное «Добро пожаловать в галерею, только, пожалуйста, постарайтесь поправиться до конца недели» становятся спасением, ведь чихать на женщину жутко неловко.

Выхожу из кабинета, спешу уйти подальше от людей. На чихающих сейчас косо смотрят.

Проливной дождь успокаивающе стучит по огромным окнам, погружая осенний день во полумрак. Шум ветра из-за толстых стен не слышен, но сквозь пелену ливня видно, как верхушки елей клонятся вниз. Там, на улице, должно быть, жутко ветрено и холодно.

В кофе-баре галереи тепло, тихо и пахнет только что сваренным капучино. Сажусь за один из маленьких круглых столиков из стекла. В самом углу. Чтобы никто не слышал, как чихаю каждые пять минут, заглушая звуки простуды пачкой прижатых к носу салфеток.

В баре только я и двое мужчин, расположившихся за первым столиком у окна. Они так тихо разговаривают, что со своего места не слышу даже голосов.

Кай – спасибо ему огромное – вызвал машину сразу, как только написала, что освободилась. Нужно подождать всего минут десять-пятнадцать здесь, в сухом теплом помещении, пока он отгонит мотоцикл на крытую парковку. Кай надеялся, что осень даст ему ещё парочку недель хорошей погоды. Но сегодня явно не его день.

Прислоняюсь виском к прохладной бетонной стене, прикрывая глаза от болезненного наслаждения. Температура невысокая, но все-таки есть.

Снова чихаю. Убаюкивающий стук капель о стекло, мерное жужжание ламп под сводом потолка и отдаленные голоса смешиваются воедино.

Не спи-и-и, Вася. Не спи.

– Кхм.

***

Звук тихого покашливания раздаётся совсем близко, заставляет вздрогнуть. Резко выпрямляюсь, открывая глаза. Яркий свет ламп режет сетчатку. В голове будто вата. Ничего не вижу, только носом дергаю. Моргаю.

– Девушка? – Глубокий мужской голос портит сквозящее в нем недовольство, но вау. Вот это акцент. Сочетание необычного тягучего произношения и грудного баритона звучит как симфония.

Картинка перед глазами обретает очертания. Дар речи машет ручкой.

Незнакомец возвышается над столом. Сложенные на груди руки, черная одежда и чуть вьющиеся угольно-черные волосы. Неплохая, – ой, кому я вру, – отменная физическая форма. Он загораживает свет в моем углу.

Видимо, у меня белая горячка. На фоне беспросветной темноты, которая словно исходит от него невидимыми глазу, но осязаемыми волнами чистой энергии, резко выделяются глаза. Радужки серые. Свинцовые, как небо. Или это эффект от бросающегося в глаза контраста?

– Простите, что отвлекаю, – не особо приветливо начинает незнакомец. В низком насмешливом голосе уж точно нет ни намека на нотки извинения, – но, пожалуйста, покиньте здание.

Незаметно щипаю себя за плечо. Да нет, все хорошо. Я в сознании. Охранник что ли? Пробегаюсь взглядом по водолазке. Фирменного бейджа нет. С каких пор из галереи выгоняют под дождь?

От возмущения, что затапливает внутренности горячей волной, готова послать его куда подальше, но так невовремя в носу становится щекотно, но черт, не сейчас! Не сейч… Апчхи!

– Вы меня услышали, мисс? – Насмешка обнажается все сильнее, и очарование от первого взгляда на мужчину рассеивается.

Он не соизволил поздороваться.

Не представился.

А саркастичное «мисс» просто пропитано змеиным ядом. Мисс. Мисс! В его исполнении звучит как ругательство. Что он о себе возомнил?

Ничего. Это с флиртом у меня проблемы, дорогой. А вот на твоем языке я могу говорить гораздо увереннее.

Окидываю мужчину презрительным взглядом и отвечаю с точно такой же издевательской интонацией.

– Добрый день. Извините, не разобрала, когда вы здоровались. – Мило улыбаюсь, с ехидной радостью наблюдая, как кривится лицо мужчины от упоминания его «вежливого» приветствия. По-дурацки хлопаю ресницами, строя из себя канонную блондинку из анекдотов, за которую этот тип меня наверняка и принял.

– Вы простите, но что-то не очень понимаю… А вы вообще кто?

Виктор

Чертов джетлаг. Сосредоточиться на работе не получается. Раздражение зудит под кожей.

– Кто они? – киваю на толпу фриков в проходе.

Голова раскалывается после дневного перелёта. Дорога из Берлина до Питера недолгая, но в родном городе джетлаг мерзотнее, чем при перелетах в Штаты. В висках каждые три секунды стучит отбойный молоток. Перспектива ужина с симпатичной стюардессой больше не радует. Какой черт за язык тянул?

– Это кандидаты на участие в волонтёрской программе кураторов. Мы в процессе отбора десяти подходящих человек. Все резюме с комментариями будут у вас на почте, – без запинки скандирует управляющий.

Разговоры-смех-чёртов-шум.

Изо всех щелей бесперебойный галдёж.

Оборачиваюсь. Рассматриваю людей в помещении блоков «А» и «B». Пространство объединили, убрав перегородку, чтобы пёстрая толпа, в большинстве своём состоящая из молодых людей, могла дышать воздухом, а не выдыхать углекислый газ друг другу в рот.

Волосы всех цветов радуги. Девушка, изображающая готическую диву, парень с тату на шее в рваной футболке. И все они не вызывают ни толики доверия.

Десять человек будут месяц таскаться по галерее в момент подготовки к выставке? В момент установки технических конструкций? Оборудование для AR, VR, инсталляций и проекций стоит миллионы. Моя команда разрабов и установщиков будет безмерно таким «помощникам». И кто-то бесконечно чихает.

Спокойно. Это просто головная боль и раздражение. Саша не виноват в том, что в Питере мое настроение по шкале от нуля до десяти варьируется между минус пятью и минус десятью.

Снова поворачиваюсь к Александру.

– Хорошо, я понял, спасибо. Напомни, зачем мы их набираем? Есть проблемы с бюджетом на зарплаты?

Саша отпивает популярную среди молодежи бурду зелёного цвета. Когда в нашем кофе-баре появилась матча? Слово созвучно понятию, обозначающему другую жидкость. К раздражению и головной боли добавляется мерзкий спазм тошноты в горле.

– Галерея – участник программы реализации творческого потенциала населения города через креативное пространство «Искусство в массы». – Саша дословно цитирует пресс-релиз мэрии, судя по всему. – По ее условиям мы должны за год взять под крылышко десять человек, желающих приблизиться к прекрасному.

Апчхи!

В очередной раз дергаюсь от звука. Раздражение набирает обороты. Боль в висках усиливается. Пульсирует в венах. Зеленая жидкость в кружке Саши. Зеленая пенка. Зеленые разводы на белой керамике. Галерея, превратившаяся в новомодный, арт-прости Господи-объект, куда съехалось все хипстерское сообщество города. Снова долбанный аллергик чихает.

– Когда и зачем мы в нее вписались? – Сильно жмурюсь в попытке прогнать адскую головную боль. Сжимаю переносицу большим и указательным пальцем. Надо было после перелёта домой поехать.

– В прошлом году. Я подал заявку и нас взяли.

– Зачем?

– Это выгодное сотрудничество с мэрией.

– В чем выгода для нас?

– Мы… – прямой взгляд заставляет Александра запнуться на миг, – …получаем поддержку от городской власти.

На грани, Александр. Твои ответы – просто повод взорваться, на хрен! Не доводи до греха, не попадай под горячую руку.

– В чем заключается поддержка? Слушай, я просто пытаюсь понять, чего ради должен доверить этим… – клоунам вообще-то, но я дипломатично перестраиваю мысль, – молодым людям работу с дорогостоящим оборудованием. Доверить им подготовку флагманской выставки и…

Апчхи!

Да кто там никак не угомонится?!

Именно в этот момент, находясь в шаге от взрыва, находясь в шоке от того, во что превратилась галерея, я вижу девушку. Источник раздражающего звука. Она сидит в углу. Мелкая, белобрысая, с пачкой салфеток в руках. Сидит и носом дергает на всё здание. Никакой это не аллергик. Она приперлась сюда больная. Откуда у людей привычка таскаться со своими бациллами в общественные места?

– Хотите выйти из программы?

Хочу, чтобы из здания вышла эта болезненная соплячка. Если она тут всех позаражает, то подготовка обернется сущим адом. Серьезно, неужели родители больше не говорят детям не шляться по общественным местам простуженными?

– Виктор Александрович? – Вопросительная интонация Александра не колышет, потому что девочка опять чихает. Управляющий оборачивается. Ловит мой взгляд и смотрит на неё.

– А! Это, кстати, уже отобранная нами стажёрка. – Чего? Эта чахоточная успела сходить на собеседование? – У меня тут была ее характеристика от Марии. – Саша быстро в планшете листает письма.

Мигрень сейчас начнется от происходящего.

– О, вот она. Никольская Василиса, двадцать один год, студентка государственного … – Александр снова без запинки тарабанит, читая текст с планшета, но я отключаюсь и не слушаю.

Девочка прислоняется головой к углу стены и закрывает глаза. Этого еще не хватало. Если ей станет хреново, нужно будет вызвать «Скорую» прямо в галерею. По такому ливню и почти за город ехать они будут не пять минут.

Да к черту!

Подхватываюсь с места раньше, чем соображаю, что вообще собираюсь сделать.

– Я сейчас. – В несколько быстрых шагов оказываюсь у ее стола.

Господи, и это наш стажер? Курносая, с веснушками, с какими-то детскими вьющимися волосами у висков. Кто взял на стажировку ребёнка?! Что она будет тут делать? Она хоть знает, чем AR отличается от VR? Каким образом собеседование прошла?

Стою полминуты.

Александр наблюдает за разворачивающимся представлением с интересом и усмешкой, а девушка так и сидит, не открывая глаз. «Спокойной ночи, малыши», серьезно.

– Кхм. – Надо помочь ей проснуться.

Девчонка резко садится прямо. Моргает, но как-то потеряно.

– Девушка? – А вот теперь абсолютно не смущаясь рассматривает меня.

У неё нос напротив ремня и ширинки, перед ней здоровый взрослый мужик, а она пялится, не краснея. Дотошно так, словно я – один из экспонатов.

Не знаю почему, но она дико меня раздражает. Хотя нет, знаю. Наглое, малолетнее, безмозглое создание. Один плюс, что хоть симпатичное. Поставить её на вход – пусть гостей встречает, молча улыбаясь.

Не повезло тебе, девочка. У меня паршивое настроение, а ты так невовремя со своей простудой и манерами.

– Простите, что отвлекаю. – Она наконец-то соизволила поднять красные, слезящиеся глаза на уровень моего лица. Супер, рад что с пахом мы закончили. – Но, пожалуйста, покиньте здание.

Глаза зелёные. Но этот оттенок не вызывает тех же чувств, что напиток Саши. Напротив: зелёный такой яркий, словно листва деревьев после майского дождя. Она смотрит молча пару секунд. Видно, что старается носом не дергать.

Даже неловко. Сорвался на ребёнка, ей-богу.

Приступ злости испарился, стоило ей вот так посмотреть. Не испуганно, скорее, как на идиота. Салфеток что ли еще предложить? Или такси вызвать, чтоб не шлялась под дождем?

Только собираюсь открыть рот для объяснения своих слов и грубо прозвучавшей просьбы, как она перебивает.

– Добрый день. Извините, не разобрала, когда вы здоровались. – Так мило улыбаясь, елейным голосом пытается ткнуть носом в мое хамское поведение. – А вы кто?

Давай, крошка. Собирай вещи и не вступай со мной в перепалку сейчас.

– Я тот, кто беспокоится о здоровье других людей. – Пытаюсь изо всех сил говорить вежливо, киваю в сторону помещений галереи, где сейчас находятся десятки людей. – Хотите заразить коллектив?

И она что? Фыркает?!

– Вы же не охранник, чтобы прогонять посетителей.

Ты посмотри, какая уверенная.

– С чего вы взяли?

Зачем я вообще с ней спорю?

– У вас нет бейджа сотрудника.

Раздражение захлестывает с удвоенной силой. Она может просто уехать?

Обычно не срываюсь на людях, но чёрт. Это возвращение далось с трудом. Гора планов, сжатые сроки, вытрепавшая всю душу Пожарская… Девочка оказалась не в том месте и не в то время. Попала под горячую руку, так еще и неимоверно глупит.

– Вы сейчас заразите всех присутствующих, вы понимаете?

Она тяжело вздыхает. Смотрит на стол. Становится еще меньше, когда обхватывает себя руками.

– Я же не специально. Жду друга. Через пять минут уйду.

– Так ждите на улице!

Девушка молча переводит взгляд на стеклянную стену и поджимает губы. Головой от удивления трясет. А, ну да-да. Там все еще ливень, а я не собирался выгонять же её под дождь. Просто выбесила эта… Наш новый стажёр.

– Давайте я… – «вызову вам такси» договорить не успеваю.

– Знаете, что?! – Она резво вскакивает с места. Это даже смешно: курносый нос достает мне до груди, а она думает, что сурово выглядит? Кролик на удава никогда еще не нападал.

– Столько раз я тут была, но впервые вижу в этом месте такого… такого…

Вид её злости смешит. Девчонка явно старается подобрать какое-нибудь грязное словечко, отсутствующее в её лексиконе.

– Подсказать? – Учтиво улыбаюсь, вскидывая бровь.

– Такого напыщенного индюка!

Она. Назвала. Меня. Индюком?

Правда, я не собирался превращать это всё в фарс, но её попытка оскорбить заканчивается взрывом хохота. Выдала так выдала. Ты, Витя, напыщенный индюк, понял?

– Вы что, идиот? – Тихое шипение и не слышно было бы за моим явно не самым здоровым смехом, но я все же слышу. Кажется, даже головная боль прошла.

– Вот так уже лучше. Попробуйте ещё. Говорят, третья попытка самая удачная.

Приступ внезапного веселья, больше похожего на выход скопившегося напряжения, заканчивается, когда девушка хватает со стола телефон и сумку. И снова чихает.

Ладно, все. Пошутили и хватит. С места не сдвигаюсь, но уже без злости, спокойно, но четко и ясно предупреждаю.

– Послушайте меня внимательно. Можете ждать вашего друга сколько хотите. Но если завтра мои сотрудники поголовно окажутся на больничном, клянусь, в галерею вы больше не зайдете.

Чёрт!

Фраза «мои сотрудники» вырвалась непроизвольно. Редко я не контролирую речь и эмоции, но возвращение в родной город превращает в несдержанного юнца, каким отсюда уезжал.

И стоит светлым бровям удивленно выгнуться, а губам приоткрыться в забавно-мультяшном немом «О», резко разворачиваюсь и ухожу. Перепалка закончена. Хоть выражение крайнего удивления на её лице и доставило удовольствие, давить на девочку положением не собирался. Просто хотел, чтобы она уехала домой. Перестала чихать на сотрудников, которые сегодня и так совершили подвиг, обрабатывая весь этот поток кандидатов.

В этом году всё должно пройти без неожиданностей. А наличие десятерых стажёров – почти стопроцентная гарантия того, что кто-нибудь облажается.

Напыщенный индюк, значит?

Надо запомнить. Василиса подобрала прекрасное описание для всех присутствующих здесь молодых людей. Василиса, точно.

Усаживаюсь за свой стол лицом к выходу. Раздражение больше не беспокоит, и даже зелёная жижа в кружке Саши не вызывает тошноту.

Через пару минут наблюдаю за тем, как девчонка в одной рубашке выскакивает под дождь и бежит в сторону парковки. Друг, видимо, приехал.

– Саш, пришли мне сейчас её резюме и характеристику.

Посмотрим, что вы из себя представляете, Василиса.

***

В закрытом коттеджном поселке сонная тишина. В сумерках окна современных частных домов светятся теплым желтым светом. Здесь не водится алкоголиков-родителей и брошенных на произвол судьбы детей. Нет матерей-одиночек, нет убийственной нищеты, безысходной проституции, детской кровожадности. Нет ни капли всего того, с чем я рос до десяти лет в Купчино.

Паркуюсь. Фары гаснут, двигатель замолкает. Несколько секунд сижу и смотрю на дом отчима, оставшийся нам с Каем в наследство. Если все сложится удачно, я больше сюда не вернусь. Ни домой, ни в поселок, ни в город.

Мотоцикла нет. Кай наверняка где-то развлекается и думать забыл о том, что я приеду в этом году раньше, чем обычно, но не мне его винить.

Ужин со стюардессой прошел удачно. Салат. Сангрия. Секс. С мыслью о волонтёрах примирился. Даже резюме этой самой выскочки из кофе-бара оценил по достоинству. Все, в общем-то, не так плохо, как показалось на первый взгляд.

Ставлю машину на сигналку, иду домой.

Крыльцо.

Дверь.

Прихожая.

Тишина. Свет не горит. Точнее, вижу, что горит только подсветка в кухне-гостиной. Вдох. И с ног сбивает аромат, которого в этом месте быть не может. Пахнет свежеприготовленной едой. Так потрясающе пахнет, что я сглатываю вязкую слюну и замираю на пороге. Даже мать в хорошие времена здесь не готовила.

Запах домашнего куриного бульона… В этом доме так никогда не пахло.

Брат нанял домработницу? Отлично, супер, то есть сам он даже не готовит? После окончания универа мать должна была прекратить содержание Кая, но, видимо, все ещё переводит на его счёт своеобразные извинения за свое полное отсутствие в его жизни.

Да и я хорош. Поступил точно так же. Ладно, возможно, решение о найме домработницы стоит одобрить. Но график нужно поменять: не верится, что женщина торчит у нас поздним вечером.

Скидываю тренч и ботинки. По-хорошему нужно в душ и переодеться, а потом спуститься на кухню, но желудок завязывается в тугой узел, протестуя против выбранной последовательности. Ресторанная еда выветрилась еще в отеле, где мы завершили приятный вечер.

Ужин так ужин. Тем более, пока ем, могу ответить на все накопившиеся за день сообщения.

Захожу на кухню, собираясь познакомиться с домработницей. Женская фигура в несуразной свободной футболке повернута ко мне спиной. Блондинка стоит у варочной панели. Высокая барная стойка скрывает всё, что ниже талии.

– Добрый вечер.

Ноль реакции. Слышу только ее неразборчивый бубнеж под нос.

– Добрый вечер! – В тишине дома голос звучит грубее и громче, чем хотелось бы, но зато теперь она слышит. Выдергивает из уха маленький белый наушник и оборачивается с улыбкой на губах.

– Ка… – Имя до конца она так и не произносит.

Это выражение лица я видел сегодня. Только глаза были красные. Сейчас простуда ее не портит.

– Не может быть… – В этот раз испуг отчётливо слышен в девичьем голосе.

Точно, Василиса. Именно. Не может быть.

Василиса

Ароматно пахнет куриный бульон. Наушник-капелька валяется на глянцевой поверхности разделочного стола. Сердце отбивает рваный ритм.

В метре от меня стоит Виктор Бестужев. Это он, а не охранник или управляющий.

Столкновения с этим человеком похожи на падение в Черное море. В детстве на одном из диких пляжей мы делали так… Солдатиком срывались с отвеса на невысокой горе. Полет. Падение. Вода поглощает. Сначала мне было страшно. Потом – интересно. А потом втянулась так, что каждое лето бегала тайком от родителей на тот пляж. Но я больше не бесстрашный глупый сорванец, начисто лишенный чувства самосохранения. Теперь я – сплошной комок нервов и страхов. Сегодня и близко не подошла бы к обрыву.

Взгляд хаотично мечется по фигуре, сливающейся с сумраком комнаты. И всё как днем, в галерее. Все те же сложенные на груди руки, широкий разворот плеч и надменное выражение лица, ясно дающее понять, что мне здесь не рады.

Нет, не море. Море так не пугает даже в шторм. Это океан. Никто в здраво уме не сиганет в океан.

Мне настолько, черт возьми, стыдно, что щеки, шея, не прикрытые ничем ноги, каждый миллиметр кожи горят адским огнём. Словно под кожей движутся слои магмы из этого чувства. Как это вообще возможно?! Он даже ничего не сказал.

Просто прожигает немигающим взглядом невозможно долгую минуту, а может и две.

Давайте уже, скажите что-нибудь!

И мужчина словно слышит мой мысленный крик.

– Где Кай, Василиса? – Голос звучит ровно, но вибрирующее в нём напряжение заряжает воздух электричеством. Пристальный взгляд вкупе со сдерживаемой странной эмоцией, похожей на раздражение, заставляет наконец-то выдохнуть, отпустить футболку и расправить плечи. И сердце возвращается в строй.

Я не сделала ничего такого, за что он мог бы смотреть на меня с этим-своим-дурацким презрением. Мне нечего стыдиться.

Ко второй неделе сентября в Санкт-Петербург наведалось бабье лето. Оно, словно на прощанье, целовало темно-изумрудную зелень парков, отчего та едва заметно краснела и желтела.

Горько-сладкий сентябрь, пропахший цветочным ароматом бархатцев, отцветающих георгинов и хризантем, которыми были усажены городские клумбы, привлекал туристов, предпочитающих душному летнему Питеру степенный осенний.

В кафешках уже готовились к обновлению сезонного меню. В этом сентябре все большую популярность завоёвывали флэт с шоколадом, тыквенный латте и латте с белым шоколадом.

Карина опаздывала на встречу с Васей из-за Кая. Точнее, приехала она вовремя, но стояла у кафе, слушая по телефону его нытье.

Кай устроил ей знатный вынос мозга с допросом: приехала ли Вася домой этой ночью, а если приехала, то во сколько, как она себя вела, почему теперь не отвечает на его сообщения и звонки?

Карина, конечно, подозревала, что Кай обязательно проколется, а зная Васькин характер, была уверена, что ждать долго не придется. Но не верилось, что Бестужев умудрился облажаться так быстро. И, самое главное, он не понимал толком, что произошло.

На вопрос «Что ты сделал?» Кай уверенно отвечал: «Ничего. Вообще ничего!»

Он искренне недоумевал, почему Василиса сбежала посреди ночи из его дома и игнорировала настойчивые попытки с ней связаться.

Идиоты. Что Бестужев, что Воронов. И спор их идиотский.

Карина же их предупреждала: Никольская – не ангел во плоти, как бы талантливо его из себя не строила. Она не наивная дурочка. Скорее уж избалованная папина дочка, с детства привыкшая к тому, что ей слова плохого сказать никто права не имеет.

Когда девушки только познакомились, Карина была уверена – они не уживутся. Легкой на подъем, общительной и привыкшей с подросткового возраста быть в центре внимания Карине было сложно разговаривать с замкнутой соседкой даже на обычные бытовые темы.

Василиса не подпускала к себе. В прямом смысле слова: она строго делила полки в холодильнике и педантично расставляла посуду по разным шкафам. Иногда, предлагая приготовить что-то на двоих, Василиса просила назвать примерное количество порций, на которые рассчитывает Карина.

Одно ее вечное сортирование одежды для стирки по цветам выводило Карину из себя.

Ее привычка молча тащиться по дождю до ларька за упаковкой чая, не желая просить что-то у соседки, заставляла Карину впадать в ступор.

Только вот все это не походило на скромность или застенчивость.

Девушка не была похожа на тихонь-отличниц: длина её юбок кричала о том, что скромности в ней не больше, чем ткани в этих самых юбках. Тогда как еще объяснить внешнюю отстранённость и холодность? Карина отчего-то решила, что всё дело в высокомерии и самовлюбленности. Василиса была слишком самоуверенной. Словно считала всех вокруг недостойными своего внимания.

Долгое время для Троянской оставалось загадкой решение Васи жить с кем-то. Она спокойно могла снимать квартиру одна. Там бы ей не пришлось терпеть постороннего человека, а судя по поведению, Василиса именно терпела.

Всё изменил один случайный вечер, когда к манерной принцессе приехал отец. Он был в Питере проездом, но заскочил к дочери. И привез девчонкам бутылку красного полусухого, какой-то дорогущий сыр, мёд и виноград.

Кто бы знал, что одна бутылка вина перевернет ее представления о мелкой педантичной зануде с ног на голову.

Первым ошеломляющим открытием стала Васькина реакция на отца – она, оказывается, умела улыбаться, обниматься и вообще радоваться хоть чему-то.

Вторым – совершенное одиночество Василисы, о котором она не говорила прямо, но которое сквозило в ее чуть-чуть сбивчивой, но наконец-то эмоционально-живой речи.

Подумать только, Вася не смогла ни с кем подружиться за год учебы. Это не было так странно, учитывая, как она вела себя с окружающими, но все же… год! Она изредка общалась с одногруппниками на темы, относящиеся к учебе, и все.

Карина с ума бы сошла и на стены полезла бы через пару месяцев такой жизни.

В попытке наладить с кем-то общение Василиса переехала из однушки в центре в трешку в Приморском, хозяйка которой сдавала комнаты молодым девушкам. Карина не совсем понимала такой способ найти друзей в чужом городе, но Василиса не умела сходиться с людьми.

Еще оказалось, что Вася не такая идеальная зануда, когда выпьет: они танцевали весь вечер, подпевали песням Ленинграда – не будь Карина подшофе, она бы точно грохнулась в обморок – и обсуждали ухажеров Троянской.

И так. Открытием Карины стало наличие у Васьки чувства юмора, какой-то детской непосредственности и забавной небольшой неуклюжести, куча непонятно откуда взявшихся в голове загонов и кружевное белье под привычными рубашками и блузками, купленное исключительно для себя.

Со временем Карина убедилась наверняка в одном: Василиса Никольская была обладательницей целой банды тараканов в голове, которые делали её немного странной; счета в банке, которому Карина не могла не завидовать; и высоченной планки требований для себя и окружающих.

Василиса любила себя. Любила сильно и отчаянно. Так, будто у нее была только она сама. Так, что у парней просто не было шанса переплюнуть её. По крайней мере, Карина не представляла, что и как должен сделать мужчина, которому взбредет в голову покорить этот Эверест.

Кай не тянет на альпиниста. А его попытка – отчаянное самоубийство. Он сорвется и полетит в пропасть, заодно прихватив их всех.

И вот сейчас Троянская заходит в кафе и сразу находит глазами одиноко сидящую боком к ней Васю, перед которой уже стоят два стакана кофе. Она подпирает подбородок кулаком, рассеянно размешивая трубочкой напиток, и не отрывает взгляда от экрана телефона.

Карине кажется, что она стоит за кулисами за секунду до выхода на сцену. Мандраж в животе, во влажных ладонях и коленках. Ее трясет как в детстве перед первыми концертами.

Ведущий объявляет выход. Карина делает шаг, второй – в темноте зрительного зала никого не видно, а единственный луч слепяще-белоснежного прожектора направлен на нее.

Звучит музыка. Нужно начинать представление. А она забыла все движения. И хочется сбежать со сцены. Только после побега пути обратно не будет.

Троянская машет головой, отгоняя наваждение. И, выдавив улыбку, подлетает к подруге.

***

Предрассветное небо затянуто тучами. Ветер кружит в приоткрытом окне, принося в темную спальню промозгло-мокрую серость раннего утра. Развевает молочно-белую тюль. Мрачно. Зябко.

В полусне шарю рукой по прикроватной тумбочке. Нахожу пульт управления, и на окна опускаются плотные шторы. Переворачиваюсь на живот, обнимаю подушку и снова проваливаюсь в глубокий сон.

Семь.

Восемь.

Девять.

Десять.

И вот уже день начинается в одиннадцатом часу. Не со звонка будильника, а с медленного пробуждения и перспективы неспешного наслаждения горяченьким душем и крепким кофе по пути в галерею. С солнечных лучей, настойчиво пробивающихся сквозь плотные шторы.

В такие моменты рука тянется к карандашу, но автопортрет не моя история, а окружающие люди давно слились в безликую серую массу, выцепить из которой яркое пятно не выходит. Или я просто неудачник, в юности самонадеянно возомнивший себя художником.

– Витя-я-я! – Стук в дверь и протяжное «а-а» в конце имени заставляют закатить глаза. – Ты че там, умер?

Слышали бы твои девицы, как ты нудишь, сбегали бы гораздо быстрее.

– Ви-и-ть! Клянусь, это срочно!

Продолжаю молча валяться в кровати в обнимку с подушкой, слушая нытье брата за запертой дверью. В детстве иногда так делал, когда Кай устраивал истерики и кричал на весь дом. Но всегда в итоге сдавался и выходил.

– Витя, блин! – Кай пинает ногой по двери. – Я сейчас вызову «Скорую» и спасателей!

Кай же сдуру может. Хмыкаю, представляя, как он пытается вспомнить номер «Скорой».

– Серьезно! Скажу, что мой брат – законченный трудоголик – не подает признаков жизни уже больше десяти часов!

Отпускаю подушку и сажусь. Настраиваю шторы на дневной режим, позволяя яркому свету беспрепятственно ворваться в комнату. Лучи исследуют развороченную двуспальную кровать и крохотные подвесные тумбочки по бокам, торшеры и покрытый толстым слоем пыли комод. Разминаю затекшую шею, плечи. Подхватываю с пола домашние штаны.

– Эй! Какой номер «Скорой»? 03 или 02?

Настроение после сна определённо отличное. И даже ломящийся в спальню Кай не раздражает. Вообще ничего не раздражает.

Пара секунд, пара шагов. Открываю дверь в спальню. Кай, уже переодетый в худи и джинсы, убирает телефон в карман кофты. Закатывает глаза.

– Да-да. И тебе доброе утро и все такое. – Протискивается под моей рукой и подходит к кровати. – Не благодари за то, что разбудил и не дал проспать очередной суперважный… Че там обычно у тебя суперважное бывает?

– Я не проспал. Я решил выспаться. Ты сказал, что это срочно?

– Да. И супреважно, – Кай хмыкает.

– Кай?

– Скинь мне шесть тысяч. Или дай наличкой.

– Чего?

– Рублей, – Кай широко улыбается, – не баксов.

Надо поговорить с матерью о её переводах.

– Ты издеваешься?

– Нет. Слушай, это сюрприз! Отвечаю, тебе понравится.

– Что понравится? Что ты оплачиваешь мне сюрприз моей же картой? И прекрати валяться на кровати в верхней одежде.

– Пиздец. Ну точно папаша. – Усмехается, но встает. Засовывает руки в карманы джинс, качается с пяток на носки. – Оплатить реально нужно. Мастер почти закончил и ждет хозяина дома.

Мастер? Пусть только это будет не какой-нибудь гуру-просветленный, пудрящий брату мозги. Иначе просветленное утро закончится просветленным мордобоем.

Лучше уж пусть девчонок сюда тащит, чем псевдо-мастеров, зарабатывающих на таких олухах.

– Что ты как девственник? Дай денег и наслаждайся. – Кай хватает мой телефон с тумбочки и машет им.

Так, налички нет, переводить Каю деньги не собираюсь, а вот познакомиться с мастером очень даже собираюсь. Выхожу из комнаты, Кай – следом.

– А ты разве не хозяин? Ты тут вроде как живешь, а не я. – На ходу забираю телефон из рук брата.

– Да что ты говоришь? Вспоминай об этом почаще. Особенно, когда накатит желание в очередной раз выставить за дверь моих друзей.

– Друзей?

– Да, друзей.

– Отлично. А друзья всегда сбегают от тебя по ночам?

– Только когда сталкиваются с тобой.

Нашу перепалку прерывает пожилой мужчина, подошедший со стороны гостиной. Совершенно непохожий на гуру. С самой обычной, ничем непримечательной стрижкой. С седыми волосами и темно-зеленым чемоданчиком в руках.

– Молодые люди, работу принимайте.

Сантехник? В форменной синей рубашке с нашивкой «Муж на час»? Какого черта?

– Да всё окей! Сейчас он, – Кай кивает на меня, – переведет вам.

– Может, сначала все же проверите?

Да, вообще-то. Хотелось бы понимать, что тут происходит.

– Что проверяем?

– Капучинатор в кофемашине заменил, форсунки в краниках почистил. И джакузи прочистил. Кофе можете хоть сейчас заварить, от фирмы зернышки на столе оставил. А ванну через пару часов надо набрать. Больше никаких запахов быть не должно.

Нихрена себе новости. Кофемашина и джакузи – вещи, которыми тут никто не пользовался лет сто. За кофе не придется никуда заезжать?

– Ну, как? – Самодовольная улыбка Кая освещает гостиную похлеще солнечного света.

Перевожу взгляд с пожилого мужчины на брата и обратно. Наверное, выгляжу как идиот, но я правда не ожидал от Кая ничего подобного.

– Ты починил кофемашину?

– Ну, технически Альберт Васильевич починил, – Кай теперь уже улыбается мастеру, – но, в целом, да. Говорил же, тебе понравится!

Охренеть. Действительно доброе утро.

– Давай, рассчитывайся и пошли. Вспомним, как ее включать.

Блики яркого солнца отражаются от скрупулёзно отполированного каменного пола. Стеклянная стена открывает вид на панораму, от которой дух захватывает: берег Финского залива с тихой водой, песком цвета тростникового сахара и строгими высокими соснами.

И я тут!

Семеро парней и три девушки, включая меня, сидим в прямоугольном полупустом конференц-зале на первом этаже галереи. Александр – в кресле на невысокой сцене с проектором. Мы – на стульях в ряд перед ним.

Вдоль стен аккуратно составлены такие же стулья. Помещение, по словам Александра, трансформируется под нужды проводимого в нем мероприятия.

– При создании работ художники и креаторы взаимодействуют с разработчиками из крупных технологических компаний. В целом, у нас каждый куратор работает в своем направлении: есть кураторы аутсорс-групп по технической подготовке и разработке, есть куратор по коммуникациям и взаимодействию с художниками, архитекторами и…

Паренек в ярко-розовой футболке, сидящий через три человека от меня, вскидывает руку.

– А Виктор Александрович – разработчик или художник? И что значит архитектор виртуальных реальностей? Он сам придумал это направление или попался креативный журналист?

Ребята улыбаются и переглядываются, а меня словно с небес на землю сбрасывают. Конечно. Куда же без этих вопросов и имени?

– Ребят, давайте договоримся: сначала дослушаете лекцию, вопросы – потом. Если, конечно, они останутся.

Да, Александр. Отличное предложение.

Подпираю подбородок рукой, глядя на слайд welcome-презентации. Пару секунд все молчат, и Александр продолжает.

– В целом, вы должны понимать, что Science-art – одно из направлений современного искусства. Его отличительной чертой является глубокое переплетение разных отраслей и дисциплин на стыке искусства, науки и технологий…

– А можно узнать, Виктор сам будет нас обучать? – Ещё один парень, явно косящий под Бестужева. Стрижка один в один. Тоже в черной футболке. Мысленно делаю пометку держаться от него подальше.

– Да, может он сам поделится с нами опытом? Это же вы готовили «Игры будущего» в том году для Казани, да?

– Так, – Александр улыбается, закидывает ногу на ногу, складывает руки на коленях, – у меня чувство, что это не собрание волонтеров, готовых к работе над выставкой, а встреча фанатского клуба.

– Ну почему «фанатского» сразу? Просто нам, например, вашу галерею и Виктора приводили в пример как отличный симбиоз бизнеса и культуры, – темноволосая девчонка улыбается Александру. – Интересно же узнать из первых уст, как можно зарабатывать в такой сфере.

– Согласен! Знаете, сколько раз перед поступлением на худграф мне родители говорили, что художники еле концы с концами сводят? Но ведь это не так. Средневековый стереотип.

Пока ребята весело перекидываются фразами, наблюдаю за Александром. Мужчина ухмыляется уголками губ, явно сдерживая настоящую улыбку.

– Ага. Или все-таки он не художник, а разраб. IT правят миром!

Инстинктs срабатывают за секунду до того, как мозг успевает понять, что происходит.

Он здесь, Василиса.

Чувствую взгляд, от которого волоски на шее встают дыбом, а тело наливается свинцовым напряжением. Впервые так четко ощущаю чье-то присутствие еще до того, как вижу его.

– Нет, он заканчивал худграф вообще-то, – девичий голос слышу, как сквозь вату, потому что неуклюжее трусливое сердце решает споткнуться.

Александр поднимает взгляд поверх наших голов, и за спиной слышу знакомый насмешливый голос.

– Вообще-то, он с него с треском вылетел прямо перед защитой диплома.

В зале становится тихо. Я сама превращаюсь в статую.

Смотрю на свои коленки. Знаю: обернулись все, кроме меня.

Да, трусиха. И пусть.

Лучше так, чем развернуться и увидеть в глазах человека, которым ты восхищался, которого считал кем-то вроде примера для подражания, издевку. Или брезгливость. Или взгляд, кричащий о том, какой дешевой подстилкой тебя считают.

«Нахрена ты ее притащил».

«Просто не мешайся».

«Хороший секс помогает при простуде?»

– Виктор… Александрович? – Тоненький голосок нарушает тишину. Та самая «третья» девчонка запинается на отчестве.

– Он самый. – Поднимаю взгляд на ответившего вместо Виктора Александра. Может, пронесло? Может, уважаемый и очень занятой Виктор Александрович поздоровался и свалил?

Кому я вру? Сковавшее тело напряжение ушло бы вслед за ним.

– Виктор Александрович, – улыбаясь, продолжает управляющий, – не присоединитесь к нашему бурному обсуждению?

Нет! Он же вообще не должен заниматься волонтерами. Его фамилии нет в программе обучения! Ни в одном из дней! Ни в одной из лекций!

– С удовольствием, – так же медленно, как он растягивает слова, прикрываю глаза. Стискиваю зубы и выдыхаю. Не станет же он при всех вести себя как козел?

– Меня зовут Никольская Василиса. – Она начинает говорить, а Александр украдкой бросает взгляд на руководителя, склонившего голову вбок.

– Мне двадцать один год, приехала из Геленджика. Жила не в городе, а за городом. – Бестужеву, кажется, такой поворот событий не нравится. Плотно сжатые губы и прищур внимательно наблюдающих за ней глаз не сулят ничего хорошего.

– Учусь на четвёртом курсе в Санкт-Петербургском экономическом университете на факультете сервиса, туризма и гостеприимства. Проходила практики в основном в крупных сетевых отелях бизнес-класса.

Девчонка решила резюме процитировать?

– Строить карьеру в дальнейшем планирую в этой же сфере. Вопросов не…

Саша резко подхватывается со стула, держа в руках телефон, который уже издает звук звонка.

– Извините, что перебил, Василиса. Виктор Александрович, можно вас? Думаю, вам лучше присоединиться к звонку.

– Да что вы? – приподняв брови, с ироничной улыбкой произносит Виктор. – Хотя вы правы. Кажется, тут мне не рады.

– Пять минут, ребят. – Саша выходит вслед за Бестужевым, мысленно собираясь с силами для объяснения очередной своей идеи Виктору, уже ждущему в коридоре.

– Виктор Александрович, извините, но я обязан спросить.

Бестужев, подпирающий плечом стену, насмешливо выгибает бровь.

– Что именно? Как поставить блокиратор спам-звонков? – протягивает руку раскрытой ладонью вверх. – Давай. Сейчас настрою.

Александр переминается с ноги на ногу. Он против смешивания частного с рабочим, против сования носа в личные дела друг друга. Но иногда обстоятельства идут в разрез с принципами.

– Саш, спрашивай.

– Есть ли что-то, о чем мне нужно знать касательно Василисы Никольской?

– Кроме того, что она отказывается сформулировать хоть сколько-нибудь адекватный вопрос, – короткий смешок, – и зачем-то цитирует слово в слово свое резюме? Не знаю. Ты мне скажи.

– Виктор Александрович, в этом и проблема. На интервью она вела себя иначе. Явно вами восхищалась.

– Серьезно?

Виктор, видимо, не понимает, что переспросил слишком быстро. Даже от стены отлепился и выпрямился.

– Да. Не была такой закрытой. А вы, извините, но, кажется, обратили на нее внимание еще в кафе. Позже переспрашивали именно о ней. И теперь, сегодня… не совсем понимаю, что изменилось. Поэтому и задаю вопрос сугубо личного характера: мне нужно знать что-то, чтобы скорректировать дальнейшую работу?

Желваки на скулах руководителя проступили чётче от, вероятно, сильнее стиснутых зубов.

Александр молча ждет, растягивая время их прибывания вне конференц-зала. Но не проходит и минуты, Виктор быстро берет себя в руки.

– Мы с Василисой имели несчастье познакомиться за пределами галереи. Вышло не очень хорошо.

– Понятно, – ни черта не понятно, – тогда мы… Мне нужно провести с ней беседу… Не знаю, о сокращении мест в программе?

– Что?! – рявкает громче положенного, но, благо, в коридоре пусто. Прочищает горло и спокойно переспрашивает еще раз: – Саш, какое еще сокращение?

– Ну, знаете… Скажем, госфинансирование сократили. Нам оплачивают места не для десяти, а девяти.

– Нет, не нужно. – Мужчина тяжело выдыхает, сжимает переносицу пальцами. – Саш, закроем тему. Работай со своими волонтерами, или стажерами, или кем ты их там считаешь, как хочешь. Мне все равно. С девушкой поговорю после лекции, и больше к этому вопросу не возвращаемся, окей? И заканчивай со своими экспериментами.

Александр делает два шага вперед, украдкой заглядывает в зал. Уголки губ ползут вверх, и Саша жестом приглашает Бестужева подойти поближе.

– Уверены, что заканчивать стоит?

Но Виктор Александрович уже не слушает. Бросает разгневанный взгляд на Александра и первым возвращается в зал.

– Ты сегодня как с цепи сорвался! – ржет патлатый приятель-барабанщик, наблюдая за ловко спрыгивающим со сцены Каем.

Бестужев показывает средний палец товарищу и, не оборачиваясь, уносится в обшарпанную каморку, где на засаленном диванчике валяются его байкерская куртка и шлем.

С утра, как только разговор с братцем закончился пролитым кофе и чувством вины за резкие слова, которые он сдуру наговорил Вите, все пошло наперекосяк. Кай попал в пробку, которую не объехал даже на мотике, и опоздал на репетицию кавер-группы в клуб.

А на репетиции Кай безбожно лажал. Казалось, что телефон то и дело вибрировал от сообщений, но как только парень доставал его из заднего кармана штанов, чувствовал себя последним идиотом. Экран был пуст.

И пусть с Васькой они назначили час и место свидания, пусть девчонка, кажется, уже не дулась и не обижалась, бодро отвечала на сообщения, в душе Кая поселился мерзкий червь сомнений, разъедающий оболочку его непомерного эго и самовлюбленности изнутри.

И ведь дело было не в Никольской. Дело было в смс-ке от брата, что прилетела два часа назад.

Когда Виктор прислал фотку женской белой рубашки, все еще висящей на полотенцесушителе в их ванной комнате с подписью: «Она мне глаза мозолит. Отдам твоей подружке в галерее, но, будь добр, дальше занимайся подобным сам», Кай решил, что черт с ней, с договоренностью о встрече у Иссакия.

Он заскочит в галерею и заберет девчонку.

Достала. Пора развеять ее очарование эти местом и закончить фарс.

Выбитая из колеи моим извинением, Василиса выглядит забавно.

– Ну, давайте, – растерянно разводит руками. Бросает взгляд в сторону выхода с территории. Парковка за высокими соснами, в трех метрах от нас.

Не так быстро, дорогуша.

– Василиса, – едва ли не по слогам произношу имя, с трудом сдерживая усмешку, – нам в обратную сторону.

– Но парковка же вот… – Смотрит настороженно. Как на умалишенного.

– Для посетителей. Служебная – за зданием.

Готовлюсь к граду из вопросов в ее исполнении. В голове отчетливо звучит удивлённое: «А зачем нам на служебную?», а после моего ответа еще и возмущенное: «Вам-то какое дело до моей одежды?»

Только девушка который раз за день удивляет. Поджав губы, еле заметно кивает и, поправив сумку на плече, молча дефилирует по тропинке мимо меня в сторону галереи.

Вот тебе и град из вопросов.

То есть полчаса назад она засыпала меня тонной уточнений, вывела на эмоции перед всеми стажерами только чтоб получить ответ на свой дурацкий вопрос, пять минут назад уносилась от меня, как от маньяка в темной подворотне, а сейчас без всяких комментариев и споров просто идет туда, куда сказали?!

– Вы идете или так и будете там стоять?

То, что случается дальше… Моя сгоревшая дотла Римская империя воскресает.

Очертания Василисы плывут. Она подлетает настолько близко, насколько ей, видимо, хватает смелости и злости.

Задранный вздернутый нос оказывается на уровне моего подбородка – но не курносый, а изящный, тонкий. Зеленые глаза в свете вечернего солнца блестят еще ярче – но в них больше не растворяются крапинки теплого карего. Остается только холод изумрудной зелени и блеск застывших в уголках слез.

Ты.

Что ты здесь забыла?

Губы шевелятся. Девушка что-то произносит, указательный палец в нескольких сантиметрах от моей груди замирает. Но губы другие. Не пухлые. Теперь линия их изящно-соблазнительно изогнута.

Волосы прямые. Лицо – скулы, подбородок – острее. Кожа светлее.

Всплывшее в голове имя разбивается в голове хрустальным воспоминанием, и тысячи осколков впиваются в виски острой болью.

Не-не-не, не сейчас.

От приступа накатившей вины и злости желудок переворачивается и завязывается в узел. Сердце срывается на спринт, сбегая от надвигающейся неконтролируемой паники.

Уйди! Уйди, на хрен! Оставь меня в покое!

Нужно ровно и глубоко дышать. И срочно отвлечься от иллюзии.

Вдох.

Выдох.

Вас обоих больше нет в моей жизни.

Я сам наломал дров. Бросил спичку. И бросил вас в костер.

Стараюсь вслушаться в слова.

– … поэтому клянусь, – Василиса шипит, как змея, – если у вас сейчас снова поменяется настроение, в следующий раз, когда окажусь у вас дома, подсыплю в кофе слабительное.

Просачивается в горло с очередным вдохом ее аромат. Тот самый легкий запах чистоты и каких-то цветов. Едва уловимый. Она пахнет… Она – вот же бред – пользуется тем же парфюмом?

Не веря своим глазам, рассматриваю девушку так, будто вижу впервые.

Светлые волосы. Зеленые глаза. Кукольное лицо. И парфюм.

Вот почему триггернулся на нее в кафе. Вот почему рубашка в ванне раздражала – Василиса пахнет прошлым. Вот почему сейчас, когда она подошла ближе, меня тряхнуло хлеще, чем разрядом двести двадцать.

Как только мозг выстраивает цепочку причинно-следственной связи, страх отпускает. Эмоции – дрессированные псы, по сути. И как только отрезвевший разум дает команду «сидеть», те послушно опускаются на задние лапы.

– …искренне пыталась быть вежливой, но это вовсе не значит, что я по умолчанию обязана молча терпеть ваши внезапные перепады…

Морок исчез.

Передо мной совсем другая девчонка. Кажется, злющая, как мегера. Наверное, Василиса готова сдать меня в психушку.

Делаю шаг назад. Значит, все дело в парфюме и капле внешней схожести? Решение приходит само собой.

– Н… – Выставляю руку вперед, прерывая ее гневную тираду. Прочищаю горло. – Не подходи больше так близко.

Так будет легче, Василиса. Правильнее.

Девчонка ошарашенно замолкает.

– Личные границы, Василиса. Не советую впредь их нарушать.

Готов поклясться, на словах «личные границы» она поперхнулась воздухом.

– Знаете, что я вам не советую? Не пить кофе дома.

– И после этого ты удивляешься, почему люди считают тебя агрессивной?

Оставив между нами чуть больше полуметра, вдыхаю свежий воздух полной грудью. И развернувшись в сторону нужной парковки, кивком головы зову за собой.

Пора расставить все точки над i.

Мотоцикл кренит то влево, то вправо. Порывы ветра при такой скорости пугают, но Кай и не думает притормаживать на поворотах. В ушах свистит, волосы спутались, а ноги ниже колен – где пальто не прикрывает обтянутую тончайшим капроном кожу – покрылись мурашками от холода.

Покрепче прижимаюсь к парню, пряча лицо в такой же холодной, как воздух, коже его байкерской куртки, в надежде спрятаться не столько от пробирающих порывов, сколько от собственных мыслей.

Сегодня моя откалиброванная до идеала повседневность дала сбой. А стоило лишь пошатнуть одну шестеренку механизма души. Ржавым гвоздем проникли его слова в глубину нутра, и теперь яд коррозии распространяется стремительно быстро.

Банальность. Черно-белая, скучная, лишенная красок детская раскраска – вот кто я.

И пусть Виктор ошибся в некоторых моментах, пусть отчасти его «факты» являли собой лишь его собственные догадки, а не события моей жизни, общая картина оказалась удручающе штампованной. Да. Он во многом прав.

Вот моя просторная квартирка на троих. Магазины и доставки на любой вкус и кошелек. Прекрасный кофе в центре города. Вылизанные фотки.

Все так удобно.

Я всю жизнь жила у грани, где комфорт незаметно перетекает в стагнацию. И могу продолжить жить эту стерильную жизнь: спонтанно спускать деньги на сырный латте, думать о будущем в более-менее восстановленном шато и обманывать себя тем, что это – именно та жизнь, о которой ВСЕ – да, именно ВСЕ – мечтают.

Так говорили родители. Это подтверждает окружение. Да, это правда прекрасная, расслабленная, предсказуемая – и все-таки усыпляющая амбиции и мечты – жизнь. Но без амбиций и мечтаний – это все еще я? Это точно я?

Сегодня оказалось страшно – очнуться лет через десять-пятнадцать и осознать, что самые энергичные, юные, свободные годы прожиты-проспаны-проедены. Просраны и спущены в туалет. Что был у меня такой великолепный старт в жизни, который и правда редко кому дается, а я этот старт бездарно проигнорировала!

Неподдающееся покупкам и возврату, обмену и торгу время растратила на маленькие удовольствия, на комфорт ради комфорта. Бесконечно себя «прокачивала», «накапливала опыт», а на самом деле просто жила жизнью под названием «позже».

Вот надо закончить школу. Надо сдать экзамены. Надо поступить. Надо закрыть практику. Надо набраться опыта. Надо ещё раз сдать практику. Надо доучиться. Надо где-нибудь поработать. Надо-надо-надо.

Я всегда находила поводы для того, чтобы не думать о своей главной мечте. Ее масштабы пугают, отец говорит, что это невозможно, что ни сил, ни денег у нас не хватит. Что мне надо вернуться домой.

Но я хочу сделать шато грандиозным. Таким, чтобы дух захватывало от одного его вида. Чтобы это место стало популярным на всю страну. Лучшая винодельня России.

Я ведь почти закончила университет. На горизонте маячит новый уровень. И там тоже будут новые «надо». Что мне будет «надо»? Вернуться домой и вести бизнес, как и родители? Тихо, мирно, боясь всего на свете?

Или я смогу сделать иначе?

Перед зажмуренными глазами, несмотря на крепкие объятия и аромат мандаринов, вспыхивает совсем не образ милого Кая.

Ты отвратительна, Никольская.

И образ другого мужчины не идет из головы вплоть до тех пор, пока мы не паркуемся прямо напротив небольшой кафешки, где Кай предлагает заказать еду навынос. Чувствую себя виноватой за то, что мысли совсем не рядом с ним.

Ужин решаем устроить прямо на граните у Невы. И вода, и его открытая улыбка, искрящийся смех и теплые картонные стаканы с безалкогольным терпким глинтвейном в какой-то момент заставляют отвлечься от событий уже почти закончившегося дня. Пока Кай сам зачем-то вдруг не вспоминает о Викторе.

– Может, не будем о нем? – Кручу полупустой стакан в руках. – Слишком много твоего брата последнее время.

Кай привез нас к Литейному мосту – тут нет причала с пароходами и в вечер среды не так много туристов. Мы сидим на парапете. Между нами – пицца и коробка с эклерами.

– Поверь, то, что я скажу, тебе нужно знать. – Он выкидывает салфетки в пустую коробку из-под пиццы и как-то слишком серьезно смотрит на меня. – Ты не замечала, что Витя может… странно себя вести? Что он может обращать на тебя внимание или выдавать какие-то непонятные тебе финты?

Тон его голоса меняется. Становится таким же серьёзным, как взгляд.

– Ты о чем? – Я могла бы сказать «да», но тогда, вероятно, он сам начал бы задавать вопросы. Откровенно говоря, сейчас с радостью просто забыла бы про Бестужева-старшего, про галерею, про свои не самые радостные открытия о себе.

Парень вздыхает и переводит взгляд на противоположный берег.

– Надо было тебе сразу рассказать и предупредить. Слушай, я даже не знаю, на самом деле, с чего бы начать.

Ладно, это, кажется, правда важно для него. Кай выглядел таким же в тот день на диване, когда мы сидели перед телевизором.

– Кай, ты что, хочешь признаться в убийстве? – Легко улыбаюсь, отставляя стакан в сторону. – Виктор что, прибил кого-то при перепадах настроения?

Вот я совсем не удивлюсь такому исходу.

Кай кидает на меня хмурый взгляд и молчит. И что это значит?

– Если не хочешь – не нужно мне ничего говорить. Давай просто побудем вдвоем?

Я соскучилась по его теплу. Обычно Кай очень тактилен. Держит за руку, прижимает к себе и поцелуями не обделяет.

А нечего было вести себя как стерва. Что, скажешь, не ты молча сбежала из его дома, а потом сутки не давала и шанса объясниться?

Жадная до внимания папина избалованная дочурка – так сказал Виктор?

Невероятно. Просто невероятно, Василиса, что кто-то знает о тебе больше, чем ты сама!

– Да не… просто… В общем… Про то, что Витя и наша мать до встречи с моим отцом жили не особо хорошо, я уже говорил. И про то, что Вите было десять, когда папа принял их к себе, ты тоже знаешь.

Да, знаю. От того-то восхищение этим человеком приобрело какие-то ненормальные масштабы. Он же буквально создал себя сам. И все, что его окружает.

– Вась… Витя рос не просто в бедной семье. Он рос типа… в нищете. Мать закончила школу и залетела. Я хз, где были ее предки и почему ее бросили. Или она вообще не из Питера и просто испугалась вернуться в свое село. Не знаю. Ну, а Витин спермобак, естественно, слился. Мать работала то ли певичкой, то ли официанткой. А потом подцепила моего отца. И они переехали в его дом.

Слушаю это с трудом. Каю не понять почему, но мне до боли, до слез жаль ту юную девушку. Может, до безобразия глупую. Может, наивно влюбленную. Может, отчаянно испуганную. Мне жаль крохотного черноволосого малыша из тех трущоб, явно видевшего и чувствующего то, что дети видеть и чувствовать не должны. Господи, а если бы она не решилась оставить ребенка? Что тогда?

Его могло бы не быть? Совсем. Вообще.

Я не могу об этом даже думать.

Но помня слова Кая о матери, помня выражение его лица… Просто молча слушаю, даже не пытаясь избавиться от горечи на языке, заменившей сладость виноградного глинтвейна.

– Он не смог просто так измениться и из трущоб вдруг переехать в отцовский домик. Витек… долго не считал его отцом. Сбегал обратно в свои подворотни несколько раз. Это было и до, и после моего рождения. Он не появлялся дома днями. Стоял на учете в полиции. Дрался вечно. Менял одну гимназию за другой – отец все пытался его пристроить хоть куда-нибудь. Единственное место, куда Витя с радостью ходил, – художка. Он как-то три дня жил там, прикинь?

Боже.

– Как это вообще возможно? Его же должны были передать родителям.

– Вась… Ты его не знаешь. Витя может быть очень… разным, я бы сказал. Был там какой-то пожилой полусумасшедший дед-художник, который его едва ли не усыновил за красивые глаза и руки из нужного места. Витя часто в его мастерской прописывался – лишь бы домой не приезжать.

Бедный ребенок.

– Всех на уши поставил, его искал целый посёлок, а он три дня жил в мастерской! Потом, правда, когда мать ушла, а отец поселился в бюро, только Витя у меня и остался. Но я сейчас не об этом.

Кай переводит дыхание. Сгорбившись, смотрит на носки ботинок. Ковыряет дырку на колене джинс. А солнце медленно падает за горизонт, окрашивая небо в оранжево-красный, отдавая последние капли тепла, что у него есть, северному городу.

– Когда отец отчаялся пристроить его в пафосные гимназии или лицеи, он отдал его в частную школу, что у нас в поселке. И там Витя познакомился с К… Костяном.

– Костя… – Кай молчит пару секунд. Кажется, будто он то ли вспоминает того Костю, то ли совсем пропадает в своих мыслях. Но уже в следующий миг Кай мрачнеет еще больше. Бросает на меня нечитаемый пустой взгляд – и сейчас Кай так похож на Виктора.

– Да, Костя – это пацан из нашего поселка. Ровесник Вити… В общем, в детстве он был, знаешь, таким… рыжим, картавым и… ну…

Кай мнется, и я подсказываю:

– Тем, над кем дети обычно зло шутят и издеваются?

– Ага. Да. Типа того… – Он отводит взгляд в сторону и кусает губы. Берет свой стакан и допивает глинтвейн.

– В общем, Витек как-то раз вписался в нехеровую драку за него. Ему просто было некуда слить свою энергию, скорее всего. На К… Костю ему было насрать, по большому счету. Но повод заступиться за слабого – да за такую драку его только похвалили! Короче. Они нашли друг друга. Костян с того момента стал таскаться за Витей, как щенок. – И тут Кай словно спохватывается. – Черт!

Метко бросает стакан в стоящую недалеко от него мусорку и взъерошивает волосы двумя руками.

– Слушай! Я был совсем мелкий. Все, что я говорю – это либо обрывочные воспоминания, либо чьи-то пересказы. Я не уверен, что все было реально так!

– Кай, не переживай. Я же не судья. Говори, как помнишь.

– Костян, чьи предки – не последние люди в городе, забитый и смешной тогда, в моем брате души не чаял. Это я знаю точно. Они потом росли вместе. Со временем стали не разлей вода. Ты бы их видела…

Парень замолкает. А я все никак не могу понять, к чему ведет Кай и зачем мне весь этот биографический рассказ о Викторе.

– Они были лучшими друзьями столько, сколько я себя помню, Вась. Вместе начинали крутиться и зарабатывать с восемнадцати. Отец Кости считал Вика чуть ли не родным. Дал им бабки на первый клуб только потому, что верил в мозги моего брата. А закончилось все тем, что Вик засадил Костю за решетку.

Резко отрываюсь от созерцания воды.

Что? Виктор Александрович кинул друга детства? Нашел деньги на галерею вот так? Как-то это все… Странно.

Кай тем временем продолжает говорить:

– А перед этим Вик сломал жизнь своей неудавшейся невесте. И для полного понимая о том, что это за человек, Вась… Он ее правда любил. Нет, даже не так. Он был просто помешан на ней. И все равно поступил как скот. Со мной, с ней, с Костяном. Он, конечно, мой брат, но хочу, чтоб ты понимала. Вик – та еще задница, а его настоящий талант – ломать все к хуям.

—–♡–

Он был помешан на ней.

Горит на алом небе неповторимая панорама Петербурга. В огне заката чернеют дворцы ушедших эпох. Несутся дорогие блестящие иномарки, шумят выходы в метрополитен. Сладкие ароматы свежеиспечённых вензелей с малиной пропитывают воздух последнего теплого дня в тлеющем сентябре, часы которого утекают сквозь пальцы как песок.

А я смотрю только на Кая. На парня с внешностью принца из девичьих грез. На парня, что покорил с первой встречи. На парня, создавшего всего за неделю сказку для меня и за миг ее вдруг разрушившего.

Хотя нет. Они оба – оба брата – разрушили эту сказку.

Он был помешан на ней.

Наверное, нельзя удивляться тому, что у взрослого мужчины была любимая девушка.

Нельзя позволять себе чувствовать что-то, что чувствовать более чем странно к малознакомому человеку, который с первого взгляда показался мне весьма своеобразным.

И уж точно нельзя удивляться тому, что порой внешность обманчива, и человек оказывается совсем не тем, за кого себя выдает.

Только вот последнее относится не к Виктору.

Я смотрю на Кая, впервые в его присутствии ощущая, что это не совсем тот Кай, которого знаю.

Его суждения о матери, его слова о брате, который, кажется, о нем заботился и искренне его любил, пусть и в своем весьма необычном стиле, эти его «село, шлюха, подворотни, сумасшедший художник…»

Кай вовсе не идеальный принц. Но и не обязан им быть.

Я сама, как оказалось, долгое время жила в коконе, в который собственноручно себя замуровала. Ходила в розовых очках, добровольно их надевая, рассматривала себя и окружающих сквозь пурпурные стекла. Но ни я, ни мир не обязаны быть идеально-глянцевыми.

Никто не обязан.

И Виктор тоже.

Тяжело сглатываю, чувствуя, как по пересохшему горлу стекает вязкая слюна.

Обветренные губы под кончиком языка – шершавые и тоже сухие.

Уголок ногтя на указательном пальце левой руки с трещинкой на слое лака.

Ботинки Кая в грязных брызгах.

Гранит Невы, где мы сидим, разбит. Со сколами и неровностями.

А мелькающий в последнем луче солнца Питер – с облупившейся на углах старых нереставрированных зданий краской, обшарпанный, в вечных подтеках и разводах от дождей, с коррозиями металлических труб и стоков, с хмурыми толпами прохожих, вечно облаченных в черное, с черными зонтами – холоден, сер и не всегда приветлив.

И солнце полностью скрывается за горизонтом, погружая город в вечерние полупрозрачные сумерки.

Никто не обязан быть идеальным. Ни я. Ни окружающие. Ни мама в моей памяти.

Неужели, все это время я пыталась… Быть ее достойной? Сама навязала себе кучу правил, сама же им и следовала? Сама боялась, сама ждала чуда, сама искала кучу оправданий?

Странное чувство – осознание. Еще не до конца сформировавшееся, но такое горько-сладкое.

И кажется, будто под носком туфли хрустят разбившиеся стекла – я встаю с холодного камня под вопросительный взгляд Кая.

– Давай пройдемся?

Когда поднимаемся на набережную Кутузова, вливаясь в толпу спешащих с работ уставших взрослых людей, веселых и говорливых юношей и девушек, предвкушающих веселье наступающей ночи, галдящих компашек школьников, еще не разъехавшихся по домам, осмеливаюсь задать вопрос.

– А какой она была, его Аля?

Мы переходим дорогу – толпа подхватывает и несет нас по «зебре». Кай берет за руку. Тянет в сторону Дворцовой площади, а не обратно к мотоциклу, как я ожидала.

– Ну-у-у… Она реально была красивой. Такая, знаешь… Дочка богатеньких родителей. Почти всегда ходила в платьях. – Будто вспоминая, он чуть приоткрывает рот и с удивлением оборачивается на меня. – Слушай, вообще-то, Аля была блондинкой с зелеными глазами, только чуток… – он отпускает мою ладонь и крутит пальцами в воздухе, – как ребенок, который показывает, как закручивать фонарик.

Блондинкой с зелеными глазами?! В платьях.

Неужели… Ох, блин! Я видела блондинку на картинах. Собственно, сегодня про нее и спросила. Если это она – Аля… До боли прикусываю нижнюю губу. Аля действительно очень красивая. Неземная.

– …чуток светлее тебя. Она прям, знаешь, настоящая блондинка. Светлая-светлая. Высокая. И такая… – Кай рисует в воздухе песочные часы, – как статуэтка в батином старом кабинете.

– Что, красивее меня? – Выдавить из себя хитрую улыбку и игривый тон нетрудно, но все же задевает то, как восхищенно Кай говорит о незнакомке.

– Ревнуешь? – Он так по-знакомому криво улыбается, что не ответить улыбкой невозможно. Но вопрос оставляю без ответа.

– Да ладно, не парься. Я таких не люблю.

– Каких?

Мы лавируем в толпе, чуть ускоряясь, потому что Кай начинает шагать быстрее общего ритма.

– Не знаю, Василек. Ты милая, живая, милая…

– Это уже было.

– Значит, вдвойне милая. Аля точно не была милой. Красивой – да. Но какой-то нереально красивой. Ты тут, ты земная. С тобой вон пиццу можно умять, сидя на асфальте. Аля вечно в облаках витала. Таскала с собой скрипку. На фортепиано играла, грезила филармонией. Они с Витьком идеальной парой были. Оба чуток того. И оба с дерьмом внутри, как потом оказалось.

Кай вдруг резко за локоть тянет к себе – врезаюсь в его бок от неожиданности. А слева по тротуару несется самокат под управлением парня-подростка.

И вот уже в кольце крепких объятий, таких же, как раньше. И пусть, пусть мы неидеальны – нам все еще хорошо вдвоем.

Хочется чувствовать губы на губах. Хочется касаться кончиками пальцев его шеи, чувствуя, как он сглатывает.

Всего на пару секунд улица и толпа пропадают. Замирают, затихают. Оставляют нас вдвоем, пока Кай с легкой улыбкой не отпускает меня. Берет ладонь в свои руки – а люди недовольно нас обходят.

– Вась, я хочу сказать, что… Я думаю, ты отчасти можешь ему напоминать ее… Из-за этого Витя может пытаться к тебе как-то… Не знаю, проявить интерес, понимаешь? Но скажу ещё раз и прямо. Вик – не дружелюбный парень из соседнего двора. Будь осторожнее. Пожалуйста.

Требуется несколько секунд, чтобы осознать, что имеет в виду Кай.

Понимание – еще один ржавый гвоздь, загнанный сегодня в душу. Царапает так, что новая рана вот-вот закровит.

– Хочешь сказать, что если он вдруг начнет со мной адекватно разговаривать – это только потому, что я ему напомнила любовь всей его жизни?

– Типа того.

Вот и весь секрет переменчивости его настроения сегодня, Никольская. А ты уже напридумывать успела, да? Интерес, блин, увидела! Ну надо ж было быть такой самовлюбленной и самонадеянной! Быстро же эти двое тебе глаза открывают.

Да и нужен тебе его интерес?

Кай, тем временем, не отпуская руки, ведет в сторону Зимнего дворца. А у меня кончаются силы на вопросы. На улыбки, на разговоры и прогулки. Хочется оказаться дома с ним. Быть вдвоем и молчать. Кажется, этот день высосал всю энергию и эмоции, как дементоры из Гарри Поттера.

– Устала?

– Немного.

– Блин, что-то я не подумал, что после универа и галереи ты замахнешься ждать вечера. Прости. Можем сейчас поехать домой. Хрен с ним, этот сюрприз можно и в другой день устроить.

– Эй, все хорошо. Я скучала. – Покрепче сжимаю его ладонь и улыбаюсь. – Да и обещание сюрприза, чтоб ты знал, придает сил.

– Отлично! – Кай переводит взгляд куда-то поверх моей головы. – Поверь, тебе понравится!

И в этот миг город загорается тысячами огней теплой подсветки.

—–♡–

Под Аркой Главного штаба на Дворцовой площади – небольшая толпа. Компании молодых людей, парочки, что тормозят на пять минут, но после снова медленно бредут к Эрмитажу, пожилые дедушка с бабушкой в экстравагантных шляпках – многие останавливаются послушать женщину, читающую стихи под аккомпанемент гитары.

Женщина у микрофона – невысокая, полноватая, в огромном коричневом свитере и черных джинсах – читает стихи прямо под сводом арки. Чуть поодаль от нее сидит на табурете мужчина в возрасте. Он держит в руках акустическую гитару, прямо перед ним – низко опущенный микрофон.

Кай привел меня на одну из главных уличных сцен города. По вечерам здесь часто выступают уличные артисты.

Я стою в небольшой толпе, рассматривая в вечерних сумерках и желтой подсветке выступающих. Кай отошел ответить на звонок.

Почти софиты – фонари – встроены в старую брусчатку и красиво подсвечивают пространство, создавая целый театр перед Эрмитажем. А певучий, вкрадчиво-бархатистый голос женщины, словно голос мамы, рассказывающей сказку на ночь, пробирается под кожу рябью мурашек и дрожи от слов стихотворения о любви.

Чувствую вибрацию телефона в кармане пальто. Отвлекаюсь от голоса и слов – Кай пишет.

«Подойди поближе к арке, а то я тебя потерял».

Оглядываюсь по сторонам, но тоже его не вижу. Пробираюсь сквозь неплотную толпу. Останавливаюсь у импровизированной границы, за которую зрители, не сговариваясь, не заступают, чтобы не подходить слишком близко к выступающим. Стихотворение заканчивается, раздаются хлипкие аплодисменты, а Кая нет.

«Я тут. Видишь меня? Или скажи, где ты, я подойду».

– Привет… – чуть хрипловатый голос Кая, усиленный микрофоном, раздается почти прямо передо мной.

Дыхание перехватывает. Не верю своим глазам.

Кай стоит у микрофона и смотрит в глаза.

Облизывает губы. Прочищает горло и уверенно делает шаг вперед – теперь, обхватив стойку двумя руками, выглядит так, словно он создан для всего этого: вечернего Питера, смотрящей на него толпы, переглядывающихся и улыбающихся совсем юных девочек, сидящих прямо на брусчатке.

– Спасибо великолепной и неповторимой Анис, которая разрешила мне узурпировать на пять минут микрофон и ее гитариста! – Кай подмигивает и улыбается отошедшей в сторону поэтессе, и оборачивается назад. Показывает класс музыканту, на что тот кивает и поднимает палец вверх.

Кай, кажется, знает выступающих. И хорошо держится перед толпой у микрофона.

– Меня зовут Кай. Но это неважно. Важно, что одну девушку среди вас зовут Василиса. И эта песня звучит для нее. – Он ослепительно улыбается и под улюлюканье толпы подает знак мужчине.

Звук гитары теперь громче – мелодия, даже в акустике, кажется смутно знакомой. Это NЮ. Одна из любимых песен.

От легкого ветерка глаза щиплет. Чувствую капли солёной влаги в уголках. Прикрыв рот ладонью, прикусываю губу и чувствую, как уголки все равно поднимаются в счастливо-влюбленной улыбке.

Впервые кто-то поет для меня. Мне вообще впервые признаются в любви. Ведь он это сейчас делает?

Кто бы мог подумать, что Кай так прекрасен, когда поет.

Он прикрывает глаза на последних словах. И еще больше усилившийся, почти надрывный звук гитары сливается с его голосом, образуя чарующую симфонию песни.

На припеве и вовсе забываю о том, что Кай – не настоящий исполнитель песни. Просто наслаждаюсь тем, как парень выглядит, и как звучит его голос.

Последнюю строчку «А я просто люблю» он вдруг – совсем не так, как положено в песне – шепотом произносит в микрофон. Его взгляд прибирает до мурашек, до дрожи. И когда песня заканчивается, сама от себя того не ожидая, я стремительно подбегаю к Каю.

Обнимаю за шею и притягиваю к своим губам.

Под выкрики и аплодисменты, под сводом арки Зимнего дворца, под дрожащие струны гитары целую Кая, в поцелуй вкладывая всю чувственность и горячность первой любви, расцветающей в сердце нежной майской сиренью.

Четверг， 00:05

Клуб Воронова «Кайот»

«Кайот» открылся пять минут назад – а очередь у входа уже собралась приличная.

В эти минуты розово-фиолетовая неоновая подсветка еще не скользила по разгоряченным потным телам. Мини еще не обнажали женские ножки. Но музыка уже оглушала битами.

В темном зале было совсем мало людей – клуб заполнялся постепенно теми, кого пропускала охрана. А вот за дальним столиком, предназначенным только для ВИП-гостей владельца, сокрытым темной бархатной ширмой, сидели три человека.

Светловолосый парень в рваных джинсах. Пухленькая женщина в черных джинсах и открытом красном топе-бюстье, подчеркивающем полную грудь. И совсем молодой на вид юноша. В их руках – по шоту.

– Ну, как все прошло? Судя по вашему поцелую в конце шоу, постановка удалась? – Женщина грудным голосом перекрикивает музыку. – Принцесса твоя?

Кай молча достает телефон. Пара нажатий на экран – телефоны парнишки и женщины тихо звенят, уведомляя о пополнении баланса.

– Спасибо за помощь. – он вежливо улыбается, не собираясь отвечать на их вопросы. – Вы даже не представляете, как меня выручили, ребята. Хотя с самокатом можно было б и притормозить – сам еле успел тебя заметить.

Ширма в момент его речи отодвигается.

– Оу! У нас тут уже целая компания? – Ослепительная улыбка молодого мужчины в бордовой футболке, под стать его огненно-рыжим волосам, сияет ярче подсветки бара. А прижимающаяся к нему красотка в облепляющем фигуру мини, напротив, с недоумением рассматривает незнакомцев.

– А за что пьем? – Веселый Воронов приподнимает бровь, вопросительно глядя на Кая.

– За поэзию, романтику и этот гребаный город артистов, красавчик! – Опережая Кая, расправив плечи и демонстрируя глубокое декольте, мило улыбается женщина, на что Кирилл отвечает ей смешком.

– Кстати! Тебе тоже спасибо. – Кай едва заметно улыбается Карине и салютует своим шотом.

– А мне-то за что? Я в этом не участвовала.

– За инфу, Карек. Стих и песня – без тебя б не смогли определиться.

Карина в ответ только отводит глаза.

А уже через пять минут официант приносит целый набор шотов, и стол их полнится бокалами, фужерами и стопками. Звон стекла, рассказы, смех и музыка этой ночи переплетаются с запахами табака и алкоголя, лайма и мяты, унося компанию в мир бесконечного веселья.

Но от глаз Кая не ускользает то, как необычайно молчалива в эту ночь Троянская.

Горят в чернильном сумраке бесчисленные квадраты окон многоэтажек. Вижу в окнах мелькающие силуэты жильцов, неспешно провожающих почти завершившуюся рабочую неделю.

Теплый уютный свет из таких окон, что знакомы каждому, мягко рассеивается в сентябрьских сумерках – и спальный район города в это время суток кажется прекраснее, чем есть на самом деле.

Сквозь приоткрытую пластиковую раму слышны далекие отголоски попсовой музыки и негромкий смех каких-то ребят, а тонкие струйки студеного воздуха проникают в квартиру, разнося по комнате горько-грустный запах медленно увядающей природы.

Наша крохотная кухня утопает в аппетитных запахах сливочного масла и грибов, чеснока и сливок, свежесваренных фетучини и тертого сыра.

Насыщенный нежный аромат соуса заставлял пускать слюни с того момента, как загустевшие на сковороде сливки и сыр вкупе с пряностями превратились в ужин на троих.

– Мммм… – прикрыв глаза, тянет Злата, уплетая за обе щеки поздний ужин, – …как же вку-у-сно, Вась! Забей ты на нее!

А я подпираю рукой подбородок, закидываю ногу на ногу и нетерпеливо качаю стопой в пушистом коричневом тапке.

– Я переживаю. Она сегодня из комнаты выходила?

Карина всегда появлялась на кухне первая, стоило мне только начать готовить. За год это стало традицией.

– Не зна-аю, – накручивая на вилку длинные широкие макароны, жмет плечами соседка, – я с пар приехала в обед, но ее не видела.

– А я утром не видела. Уезжала в обед, а она вроде еще спала.

– Я ее звала полчаса назад, как только ты на кухню зашла. Ну, не хочет – нам больше достанется. Не будешь же ты бегать за ней?

Я ничего не отвечаю. Просто чувство необъяснимой, неподдающейся рациональному ответу тревоги зарождается в груди.

Если этот ублюдок что-то сделал, если Карина заперлась из-за рыжего недоноска…

Поджимаю губы, мысленно воображая, как заеду в пах коленом самопровозглашенному королю без короны! Если, конечно, когда-нибудь наберусь достаточно смелости или глупости.

Блин! Раньше я его просто недолюбливала, а теперь начинаю ненавидеть!

Поднимаюсь со стула и направляюсь к шкафу, где лежит небольшой деревянный поднос. Достаю его, бутылку красного полусухого вина и тянусь за бокалами, когда слышу за спиной звук отодвигающегося от стола стула.

– Вась, да не будь ты такой липучкой-доставучкой!

Со звоном ставлю бокалы на разделочный стол.

Ты знаешь, что ты невероятно доставучая? – звучит вкрадчивый и вовсе не мой собственный.

Резко разворачиваюсь, отчего полы короткого белого халата разлетаются.

– Считаешь меня доставучей?

Злата подхватывает пустую тарелку с вилкой, направляется к раковине. Бросает посуду и хитро на меня косится.

– Ну-у… Иногда, да, бывает. – Соседка облокачивается пятой точкой о столешницу. – Ты только не дуйся, окей? На правду ж не обижаются?

Дуться я не собиралась. Серьезно? Я выгляжу настолько обидчивой?

Скорее, избалованной, Василиса.

Трясу головой, отгоняя насмешливый голос. Ставлю бокалы и бутылку на поднос. Накладываю порцию пасты в чистую тарелку и сама не понимаю, как с языка слетает тихое замечание.

– Ты раньше этого не говорила.

– А может я ради твоей стряпни готова многое стерпеть! – весело и задорно отвечает Злата, с присущей ей прямотой. – Да не бери ты в голову, а то ещё запаришься из-за такой ерунды. И вообще. Хочет наша прима одна побыть – ну, со всеми бывает. Лучше расскажи, как там твой сказочный роман?

Хватаю со столика свою тарелку и водружаю на поднос: если все это полетит в коридоре на пол, макаронами будет облеплено несколько квадратных метров.

– Ты прости, – мимоходом улыбаюсь Злате, пока сооружаю на подносе Эйфелеву башню, бросая туда еще пару салфеток, – но я побуду липучкой и все-таки схожу к ней.

– Окей! – Злата отталкивается от стола и направляется к выходу. – Посуду можете потом в раковину закинуть. Я помою завтра – и только ради тебя, Васек! Спокойной ночи желать не буду – просто не захлебнись там в тонне драмы! – хмыкает Злата и скрывается в темном коридоре.

Ну что? Теперь ты со мной согласна?

Губы сами расползаются в дурацкой улыбке, сдержать которую я не в силах.

Не совсем.

М-м-м?

Ну ладно! Может быть, частично! – мысленно отвечает голосу в голове, стараясь не думать о том, что это, похоже, первый признак медленно отлетающей кукушки.

Но только не с «агрессивной».

Ну коне-е-ечно. Слабительное и удар по яйцам с размаху – вовсе не твои мысли только за последние два дня?

Прикрываю глаза и медленно выдыхаю. Кажется, вино я все же беру не для Карины, а для себя.

– Я знаю, что ты там!

Поднос стоит на полу у ног, а я подпираю спиной дверной косяк. Стучать нет смысла – несмотря на запертую дверь я слышу включенный сериал. Голос Керри Брэдшоу можно узнать из сотни. То ли первый, то ли второй сезон «Секса в большом городе». Карина часто включает легкие сериалы, когда хочет «отвлечься».

– Мне тут сказали, что я доставучая! Представляешь? – Затылком упираюсь в стенку и поворачиваю голову вбок, говоря прямо в щель между дверью и откосом. – Так что у тебя нет шансов! А еще рядом со мной папино вино и паста.

Щелчок – и дверь распахивается одновременно с тем, как мои губы расползаются в хитрой улыбке. Заспанная Карина с растрепанным пучком на макушке, в майке и шортах, демонстрирующих идеальную фигуру, ухмыляется мне с порога, складывая руки на груди.

– Тебе сказали?

– Да. Два раза за последние два дня. Что думаешь?

– Думаю… Если это тот хрен из универа, то ему крупно не повезет на сессии, когда ты откажешься помогать. Если это Кай, то он идиот, с которым еще пару дней не будут разговаривать… Ну, а если это снова Злата… Ты лишила ее доступа к своей еде?

На мои удивленно вскинутые брови Карина закатывает глаза, однако теперь ее лицо освещает пусть и уставшая, но искренняя улыбка.

– Шучу я. – Подруга отодвигается и распахивает дверь, приглашая к себе.

– Напомни, когда я не разговаривала с кем-то из-за ерунды? Когда вообще отказывалась с кем-то говорить? И когда я запрещала есть то, что готовлю? Я все равно не съем столько.

С подносом в руках подхожу к подножью небольшой раскуроченной кровати. Ставлю поднос на пол, и сама усаживаюсь рядом, облокачиваясь спиной о мягкий край матраса. В комнате Карины перемешался аромат ее терпких духов с черным перцем и сладковатой нероли с запахом табачного дыма.

Будто она курила прямо в комнате. И не одну сигарету.

Перед мной – телевизор, на экране которого начинается очередная серия «Секса в большой городе». Знакомая песня, виды Нью-Йорка девяностых и сумасбродная мисс Бердшоу, в очередной раз спускающая на туфли Маноло весь свой месячный гонорар.

– С Каем на этой неделе? Разве нет? С каким-то Андреем в июне, когда он тебя заколебал с экзаменами? – Карина запирает дверь и садится с другой стороны подноса.

Кидаю колючий взгляд на подругу и тянусь к тарелке, мысленно зачем-то пытаясь объясниться перед собой и перед ним.

Это же не в счет. Андрей тогда и правда меня достал тупыми вопросами, а Кай… Это… Это случайно и на эмоциях…

Да. Конечно, Василиса.

– А еще, когда мы только съехались, ты стерегла свою полку в холодильнике как коршун. И сама ничего не брала с моей. – Размахивая вилкой, продолжает Карина. – Помнишь, как я пришла после смены из клуба в ночи и перепутала твой йогурт со своим?

Карина уже откровенно забавляется, вспоминая, как мы тогда поцапались, – и, в общем-то, это хорошо. Судя по всему, она отвлеклась от своих переживаний.

Кто ты такая, Василиса Никольская? И как давно торчишь в этом теле? Помнишь: ты тогда чуть глаза ей не выцарапала из-за несчастного обезжиренного йогурта. И считала, что все делаешь по правилам. По своим дурацким правилам.

– Господи… – Отставляю недоеденную пасту и подтягиваю колени к груди. Утыкаюсь носом в коленки, прячу лицо и пребываю в тихом ужасе от знакомства с собой.

– Эй, Ва-ась? – Судя по звуку, Карина тоже отставляет тарелку в сторону. А уже в следующую секунду по полу скребет и поднос.

– Крошка, ну ты чего? – Карина подсаживается близко-близко и кладет руку мне на плечо.

– Просто…

Кажется, ты настоящая эгоистка, Никольская. Пришла поддержать подругу, у которой явно что-то стряслось. И? И что в итоге? Утешают тебя. Потому что развела тут целую драму ты, а не Карина!

Поднимаю голову, тру щеки и глаза. А Карина убирает руку с плеч, но не отодвигается.

– Знаешь, будто сама с собой знакомлюсь.

– И как? – В голосе Карины звенит та осенняя горечь, что пропитала весь сегодняшний вечер.

– Не спрашивай.

Пару минут мы молча сидим перед телевизором, наблюдая за таким глупым, почти комично преувеличенным и чересчур эмоциональным переживанием Керри из-за очередного ухажера-однодневки.

Тайком бросаю на подругу взгляд из-под ресниц: Карина снова погрузилась в свои мысли. Стеклянный взгляд на экран явно свидетельствует о том, что она сейчас где-то не здесь.

Всегда веселая, яркая, болтливая, легкая Карина будто начала тухнуть на глазах. Тянусь за бутылкой и штопором. Пихаю подружку локтем под бок – Карина впервые на моей памяти дергается от такого невинного жеста.

И злость затапливает. Ведь прямо на глазах дорогой человек оказывается в ловушке, в паутине, в чем-то очень нехорошем, о чем, кажется, боится сказать, боится признаться даже себе.

Да, блин! Я – не мать Тереза!

Может быть, я агрессивная. Но только потому, что некоторые понимают лишь тот язык, на котором говорят сами. Потому что иначе не выходит: или ты можешь за себя постоять, сказать «нет» или вот… Видишь, что получается? С ней. Со мной шестнадцатилетней!

– Откроешь?

Я проснулась около шести часов утра. Небо еще было затянуто предрассветной дымкой сизого тумана, но первые лучи рассветного солнца уже разрезали кристально прозрачный воздух спальни, подсвечивая кружащие в нем пылинки. За окнами медленно просыпался город, стряхивая с себя остатки ночных сновидений как соринки с плеч строгого пиджака.

Внутри бурлила энергия предвкушения, тело полнилось сладостным нетерпением, ожиданием чего-то приятного и долгожданного, уголки губ счастливо ползли вверх. В этот день хотелось выглядеть по-особенному красиво, а потому я, подскочив с кровати, не чувствуя сна ни в одном глазу, сразу же направилась в ванную комнату.

Пара часов на неторопливые сборы под чашку зеленого чая. Белоснежная водолазка до талии и твидовая светлая юбка, черный ободок, завитые легкие локоны и ослепительная улыбка – все предвещало один из самых лучших дней сентября.

И все же шло как по маслу. Нас отпустили с последней пары – появилось время на полноценный обед в кафе, куда заехал Кай перед репетицией. Его ошарашенный вид, когда он меня увидел, придал уверенности в собственных силах.

Мы договорились увидеться в пятницу вечером. Свидание, обещающее стать лучшим в моей жизни, манило, однако мысли с утра всецело были заняты распределением волонтеров. Целуя парня на прощание, я обещала самой себе, что теперь моя очередь: в пятницу сюрприз будет ждать Кая.

Я приехала в галерею за полчаса до начала распределения. Прошла в первый холл, где находился кофе-бар. За одним из столиков уже сидела темненькая девчонка и парень, выбивающийся из компании волонтёров. В рваном свитере и потертых джинсах, худой, с равнодушным взглядом, будто немытыми темно-русыми волосами до плеч и вечным рюкзаком за спиной – казалось, его сюда насильно запихнули.

Не успела снять пальто и выбрать свободный стол, как девчонка помахала:

– Иди к нам!

Маша. И Миша. Как в сказке. Маша болтала о том, что хотела бы участвовать в процессе подготовки текстов: создавать описания для каждого экземпляра выставки как на русском, так и на английском, инструкции для Flip Dot Screen систем, чтобы каждый гость выставки мог позабавиться с пайетками, писать пригласительные для особых гостей.

Миша, кажется, ничего особо не хотел. Его отправили сюда из универа, где, вроде как, какой-то преподаватель лично знал Виктора Александровича. Но не слишком-то разговорчивый паренек мало что мог объяснить внятно. Я думала, тут все по своей воле, но этого сюда сослали в качестве «бунтарского таланта», нуждающегося в исправительных работах.

Да, день принес много сюрпризов. Но главный сюрприз этот вторник преподнес позже. Как вишенку на красивом торте.

Торжественно. В конференц-зале. На распределении. Голосом Александра, сидящего по привычке напротив нас и назначающего нас наставников-кураторов. Когда всех ребят раскидали по наставникам, и один управляющий остался без волонтера, когда он наконец назвал мое имя, я едва не подпрыгнула на стуле от радости.

Сердце сделало кульбит уж точно.

– Василиса Никольская…

Да-да-да-да! Блин, как же я мечтала! Спасибо-спасибо-спасибо, Вселенная! И спасибо парочке энергетиков, которые дали мне возможность ночами готовиться к итоговому тестированию на знание объектов выставки!

– Без куратора.

Это еще что?!

И только успели ребята переглянуться, как Саша продолжил:

– Кофе-бар. Ты будешь помогать в баре.

Дни несутся как ретивый скакун, подгоняемый шпорами сапог равнодушного всадника, – это осень неумолимо гонит время, приближая золотую пору.

Пятница настает быстрее, когда ее совсем не ждешь, а я не ждала. Ушла с головой в учебу и волонтерство, поэтому не заметила промчавшейся галопом недели.

Под насмешливым взглядом Лехи перебирала все, что было свалено на полках, записывала, считала. Это была моя первая самостоятельная инвентаризация – пусть совсем крохотная, но мне безумно нравилось, что есть часть работы, принадлежащая только мне.

В четверг прямо на барной стойке я нашла мотоциклетный белоснежный шлем с ушками и черным стеклом для глаз. Безумно красивый. Он ждал, по словам Лехи, целый час. Курьер принес в коробке, а Леха не удержался и распаковал. Сказать, что вечером я расцеловала Кая – не сказать ничего.

Кажется, все снова встало на правильные рельсы, снова устаканилось. Стало безупречным. Все так, как должно быть – я убеждаю себя в этом вот уже целую неделю.

Чувствуя себя хозяйкой маленького дела, пока перекидываюсь шутками с Лешкой и переобуваюсь в мягкие балетки. Надеваю черный фартук поверх голубой рубашки и укладываю волосы в низкий хвост под шляпой.

Леха, прощаясь, подмигивает и просит звонить, если понадобится помощь. И когда я остаюсь за барной стойкой одна, кажется, мне так хорошо, как было хорошо только дома. В шато. До ухода мамы.

Мне спокойно. И мир снова видится в светлых тонах, а не с примесью серого.

Но в тот момент, когда Маша прибегает сразу за тремя стаканчиками кофе, сбивчиво делится впечатлениями от работы с командой Виктора, новостями и сплетнями о том, кто, кому и что сказал, кто на кого косо посмотрел, чувство выброшенности за борт снова возвращается. Еще и с утроенной силой.

Отдавая ей стаканчики, позволяю себе маленькую слабость. Оставляю бар, куда, как и предсказывал Леха, изредка заходят лишь гуляющие по территории галереи туристы и бегуны, тренирующиеся у побережья, и иду в сторону входа в основные залы.

Прислонившись плечом к стене, стою в темном переходе из холла в огромное пространство галереи, сейчас неразделенное перегородками. Завороженно наблюдаю за сотнями квадратных метров, на которых развернулась подготовка. За громоздкими странными конструкциями, за парой десятков огромных экранов, компьютерами, проводами, суетой – и все это под играющую из колонок заводную музыку.

Да, прямо сейчас под гомон и суету, под темные сумерки позднего вечера за окном, под веселые песни создается что-то невероятное.

Что-то, в чем я, увы, не участвую.

В руке вибрирует телефон, отвлекая от накатившей внезапной волны горечи и грусти.

«Ты уже освободилась?»

Смс от Кая пришло за час до конца смены.

«Нет, я до девяти. Забыл?»

Бросаю последний взгляд на ребят и возвращаюсь обратно в холл. Какая-то женщина в деловом красном костюме стоит у бара, и я ускоряюсь, надеясь, что посетительница – не последняя стерва и не устроит скандал из-за отсутствия персонала на рабочем месте.

– Добрый вечер! – Залетаю за барку, поднимая взгляд на гостью. – Могу я?.. Я…

Вот черт!

Сердце падает в желудок, слова застревают в горле. Я замираю подобно статуе. Потому что впервые за прошедшие дни вижу виновника моих пошатнувшихся представлений о себе и о мире. Впервые с того злополучного разговора на парковке вижу Виктора, стремительно приближающегося к бару со стороны входа в галерею. Как обычно, в черной рубашке, брюках и ботинках того же цвета.

Он шагает слишком быстро, Василиса.

Если он так бесится из-за того, что я просто отошла на пять минут, то как он может реагировать на косяки ребят?

Ну, Никольская, готовься! – светится и искрится разрядами молний в серых глазах мужчины.

И мне бы отвести взгляд первой, вспомнить про гостью и вернуться к своей работе… Мне бы сделать хоть что-то. Но не выходит. Не получается даже моргнуть. Я не уверена, что прямо сейчас не игнорирую женщину, но… Я просто ее не слышу.

Он похож на смерч. Цунами.

Виктор почти подошел к бару, а сердце почти сошло с ума то от резкого замирания, то от бешенного ритма страха. По мере приближения воздух наэлектризовывается, ток колкими разрядами бегает по обнаженным рукам – от запястий до локтей волоски встали дыбом.

Бомба сдетонирует через три…

Мы оба прикованы друг другу, не в силах разорвать зрительный контакт.

Два…

Виктор уже за спиной у незнакомки.

Один.

И громкий возглас со звоном отскакивет от высоких стен холла.

– Вася?! Васенька, это ты?!

Бомба обезврежена.

Пожилая дама с ярко-красным маникюром и крупными золотыми браслетами на запястьях с улыбкой добродушной бабули бросает на барку темные очки, я перевожу взгляд с застывшего за спиной гостьи Виктора на нее – и узнаю ее.

Вот же попала, Никольская… Вот, блин, умудрилась!

– Агнесса Юрьевна? – Голос взлетает на несколько октав, и я уже не знаю, чего опасаться больше: пышущего гневом Виктора, молча наблюдающего за разворачивающимся шоу, или сухонькой женщины.

– Девочка моя, ты что тут делаешь?! Ты что, работаешь на него? – Взмахивая руками от негодования, возмущается давнишняя мамина знакомая.

Собственно, Пожарская Агнесса Юрьевна три года назад и стала гарантом того, что меня отпускают на другой конец страны. Мамина подруга обещала отцу приглядывать за мной.

На первом курсе так и было. На втором мы виделись несколько раз, а после я технично избегала встреч, устав от слишком шумной дамы, едва ли понимающей, что мне уже не десять лет.

– Она на тебя работает?! – Резко оборачиваясь к хмурому Бестужеву, замершему за ее спиной со сложенными на груди руками, громко восклицает Агнесса. Она словно не замечает его состояние! Цокает, снова машет рукой, стоит тому открыть рот, и опять поворачивается ко мне.

Интересно, если Виктор взорвется, мы взлетим на воздух?

– Вася, тебе деньги нужны? Ты почему не сказала? У отца дела совсем плохи? И он, шельма, тоже молчит! Что вы за люди, а?! Позвонить же можно? Можно же, Вася? Ты хоть представляешь, что твоя мама сказала бы и тебе, и мне!

– Агнесса Юрьевна…

– Нет, ты вот мне скажи! Ты что, бросила учебу? Ты же на красный диплом шла, Василиса! Ты же столько сил потратила на университет! А теперь что? Кофе готовишь в кафе за городом?

О бо-о-оже… Надо остановить этот извергающий бред вулкан.

Виктор с интересом слушает как меня отчитывают. Прикусив губу, даже не думает хоть как-то прервать эмоциональный монолог, очевидно, именно его гостьи.

– Агнесса Юрьевна…

Пожарская и не думает замолкать. Снова развернувшись к Виктору, направляет свой гнев на него.

– Нет, ты посмотри! Детским трудом пользуешься, а?! Как тебе не стыдно! Время почти девять, а девочка торчит тут!

– Девочка, Агнесс?.. – Его вопрос Агнесса нагло игнорирует, продолжая сыпать пустыми обвинениями.

Наверное, в любой другой ситуации я нашла бы забавным тот факт, что эта крохотная пожилая дама с импозантной нитью жемчуга на шее и крупными браслетами на запястьях, приезжающая в шато каждый август, вот так может отчитывать Виктора Александровича.

Но сейчас не до шуток. Потому как Виктору явно надоедает это шоу: нутром чувствую его негодование.

– Агнесса Юрьевна!

Женщина вздрагивает. Удивленно смотрит на меня. Тишина дает возможность сделать глубокий вдох, собираясь с мыслями. Только вот Виктору вдох не требуется.

– Она на меня не работает. – Виктор с высоты своего роста смотрит на женщину, и переводит нечитаемый, будто абсолютно пустой взгляд на меня. – Она просто волонтер на пару недель.

Его голос эхом отдается в голове.

– Волонтер?! – Браслеты Агнессы Юрьевны звенят, когда она ударяет ладонями по столешнице. – Так ты тут бесплатно всем кофе готовишь?! Вася, зачем?!

Негодование в ее взгляде и голосе звенит натянутой тетивой лука, стрела которого направлена прямо на меня.

– Агнесса Юрьевна! Я же не просто так тут! Я учусь! Я провела инвентаризацию, готовлю аналитику продаж по каждому продукту и на ее основе предложения для оптимизации средств и введения новых позиций в меню! Я… Мне нужно учиться где-то! А здесь это делать вдвойне приятнее! Мне доверили целый… Целый бар в управление!

Судя по взлетевшим бровям Бестужева, как доверили, так и отнимут сейчас. Смотрит так, будто у меня рога выросли.

Незаметно складываю ладони у груди в жесте просьбы о помощи. Смотрю умоляющим взглядом на Виктора, надеясь, что Агнесса, как всегда, не заметит ничего дальше своего носа.

А в момент, когда Агнесса поворачивается к Виктору, прикрываю глаза.

Ну, сейчас и закончится стажировка.

– Знаете… Время идет, а вы не меняетесь, Агнесс. – К удивлению, я слышу вовсе не голос Пожарской. Приоткрываю один глаз, подглядывая за мужчиной.

– Василиса – лучший волонтер из всей группы. Она не просто помогает с выставкой. Она – помощник Саши. Думаю, это взаимовыгодное сотрудничество как для нее, так и для моего управляющего.

Ушам не верю. Не сдал! Прикрыл!

– И она вовсе не глупый ребенок, каким вы ее считаете.

Непонятно, что в голове у этого человека, но хвала небесам за то, что переключатель настроения щелкнул именно сейчас.

– Пожалуйста, давайте пройдем в кабинет и наконец-таки поговорим. А к Василисе вы сможете спуститься после того, как уступите мне в нашем споре. Обещаю, в таком случае я даже украду ее у Саши ради вас. – Он очаровательно улыбается Агнессе, отчего та легко бьет его ладошкой по груди и усмехается.

– А ты все тот же упрямый мальчишка, Витя, не понимающий русского «нет». Ладно, идем. А с тобой, – женщина хитро щурится, указывая на меня пальцем, – мы поговорим попозже.

И цокая тонкими каблуками, Агнесса направляется в сторону лестницы.

Я провожаю взглядом стройную фигурку, втайне восхищаясь этой активной, живой, яркой женщиной, в пожилом возрасте способной быть такой легкой и очаровательной, пусть и со своими тараканами в голове.

И все еще не верится, что Виктор не сдал меня. И все, что он сказал… Даже если это и не было правдой, звучало в его исполнении безумно приятно.

– Интересно… – тело намертво сковывает тихий-тихий шепот, звучащий почти у уха, – …значит, учиться здесь приятнее?

Господибоже.

Волна горячих мурашек пробегает по телу. Его тёплое дыхание остается сиюминутной лаской на моей щеке. Мурашки бегут от шеи – вниз по позвоночнику – и раскаленным камнем падают в желудок.

От ощущения его прямо за моей спиной.

– Мы тоже поговорим попозже. – Едва слышный смешок, что срывается с его губ, колышет перекинутые на одну сторону волосы. В легкие проникает тяжелый, сладко-пряный аромат табака и кофе, окутывающий сознание.

– Не уходи, пожалуйста, до девяти. Я скоро спущусь.

А в следующим миг резко становится холодно.

За спиной больше никого.

Виктор обходит бар и так стремительно взлетает по лестнице, будто и не стоял только что за спиной. Будто мне почудилось.

Но в легких каплями оседает аромат терпкого, опьяняющего, как выдержанный виски, мужского парфюма. Запах разливается по моим венам вместе с кровью, вызывая приступ внезапного головокружения. А значит, мне не почудилось: Виктор был слишком близко еще минуту назад.

И мне впервые с шестнадцати лет не было страшно. Совсем.

Мне было… Черт бы вас побрал, Виктор Александрович.

Спокойно, Вить. Просто, черт возьми, успокойся.

Пальцы отбивают о бедро рваный ритм. Зубы скрипят. Не моргая пялюсь на блестящий идеально черный седан Mercedes, медленно заезжающий на служебную парковку.

Надо ж было так вывести меня прямо перед встречей!

Легкий ветер пробирается к коже сквозь рубашку, но освежающей прохлады вечера не хватает, чтобы потушить раздражение от разговора с братом.

Стараюсь восстановить сбившееся дыхание и успокоить пальцы, глядя, как паркуется машина. Шофер глушит двигатель и выходит первым, чтоб открыть дверь старой стерве.

Смотрю, а самого трясет от злости, когда мысли возвращаются к разговору, состоявшемуся пять минут назад.

Кай попросил не возвращаться домой до обеда субботы. Просто «Вить, можешь не ночевать сегодня дома, а? Пожалуйста!»

«Ну, не в отель же мне ее везти», – насмешливо бросил брат, когда я, занятый работой, не сразу понял, зачем Каю целый дом.

«Не будь говнюком, Вить! Я впервые хочу, чтоб все было по-человечески. Ты меня понимаешь?»

Как же злит… Не просьба Кая, а своя собственная реакция на нее! Своя, на хрен, злость злит. Чертов замкнутый круг. Колесо Сансары из нескончаемого раздражения, зудящего на кончиках пальцев.

Я ведь обещал себе – никаких взглядов в ее сторону. И?! Я смотрел. Конечно, я ее видел. Я не могу выколоть себе глаза и не замечать ее. То капающуюся с коробками в подсобке, то семенящую со стаканами кофе по залам, то болтающую с Марией.

А потом было еще хуже. Да, я купил ей шлем. Потому что пару ночей назад прочитал новость о ДТП с мотоциклистом в Колпино. А теперь еще и это…

Задняя дверь седана открывается. В свете уличных фонарей мелькает красная ткань брючного костюма. Черная шпилька остроносых туфель. Сверкает золото пары браслетов стоимостью с квартирку где-то под Питером.

Престарелая стерва трепала нервы сначала Саше. А теперь приехала лично поучить меня уму-разуму. Черт, что за день?!

Я не представляю, как вытрясти из этой бизнес-леди старой закалки то, что мне нужно. А в таком состоянии я вообще не способен соображать.

Может, признаешься хоть сам себе, что это за «такое состояние»? Как оно называется?

Ага. Сейчас. Аж два раза. Это накопившаяся усталость и злость. Вот и все. Не в чем тут признаваться даже самому себе.

Давай, Вик. Просто выкини из головы этот разговор. На хрен. И Кая, и девчонку.

А тем временем дьявол во плоти шагает навстречу по узкой дорожке из гравия. Спросить, зачем ей солнечные очки в восемь вечера в осеннем Питере? Да просто эта мадам всем видом демонстрирует, как ее глаза меня б не видели.

Просить помощи у нее дико не хочется, но вариантов нет. Глубоко вздыхая, вежливо улыбаюсь пожилой женщине и протягиваю руку ладонью вверх, когда она поднимается на порог.

Пожарская вкладывает сухонькую крохотную ладонь в мою, и я легко, едва уловимо, прикасаюсь губами к костяшкам.

– Агнесс. – Я обращаюсь к ней тем именем, каким когда-то называл ее отец. – Рад наконец-то увидеть вас спустя столько лет.

Кроваво-красные губы расползаются в хищной ухмылке.

– Лесть – прекрасное начало, Витя. Я даже готова еще раз послушать весь твой бред.

– Бред? Я готов предложить пять процентов за…

Она взмахом руки просит замолчать.

– Витя-Витя, а так хорошо начал. Сейчас вечер пятницы, на дворе самая романтичная пора года, а ты со своими процентами, не дав и порог переступить. Мог бы хоть вина предложить женщине.

Картинно вырвав свою руку из моей, Агнесс бодрой походкой идет к главному входу в галерею, оставляя меня за спиной. Бог знает, как хочется порой просто прибить эту законченую стерву!

Только вместо этого, уже даже не пытаясь успокоиться, шагаю следом, намереваясь как можно скорее закончить разговор, – ведь Агнесс явно настроена растянуть встречу и довести меня до белого каления своими замашками дореволюционной графини.

Как отец с ней работал? Кто вообще может работать с Агнесс?! Кто?! Покажите этих людей!

ВОТ СТЕРВА!

Волна гнева накатывает с новой силой, стоит только шагнуть в галерею. Потому что, судя по уставившимся на меня глазам по пять рублей, Агнесс прямо сейчас гонит на Василису.

Девушка стоит за баркой. Побелевшая. Возможно, мне кажется, но вижу затаенный страх в зеленых глазах.

И все! Все, на хрен!

Кай со своей просьбой… Агнесса у стойки… Обещание самому себе держаться подальше от Василисы Никольской, обещание не подходить, не разговаривать, не смотреть в ее сторону рушится с первым шагом вперед.

Упаси Боже, если Пожарская сейчас решится отчитывать моих сотрудников.

Сотрудницу, – мысленно поправляет язвительный внутренний голос, тут же посланный мной в пешее эротическое.

А девчонка смотрит и смотрит. Агнесс снимает, наконец-таки, свои очки, а Василиса выглядит такой напуганной, что мне неймётся оттащить каргу за шиворот от стойки.

Почему, бога ради, второй раз за неделю хочется защищать ту, что, скорее всего, и не нуждается в моей защите?! Тогда я рявкнул на парней, но вполне контролируемо. Сейчас, кажется, прибью любого, кто к ней подойдет и криво посмотрит.

Я подхожу близко, когда происходит что-то, отчего на секунду сомневаюсь в своей адекватности.

Агнесса улыбается.

Искренне. Тепло. Так, как никогда никому не улыбалась.

Должно быть, я все-таки сошел с ума – туда мне и дорога.

– Вася?! Васенька, это ты?

Охренеть.

Вдруг, совершенно случайно, сам того не ожидая, еще не веря до конца в свое везение, нахожу слабое место у этой зубастой прожжённой стервозной бабки, похоронившей трех мужей, вытащившей самый дорогой отель Питера из кризиса в одиночку, сжирающей юнцов в отельном бизнесе как акула мальков.

Ее слабость стоит сейчас прямо напротив меня.

В забавной шляпе. С курносым носом. С распахнутыми от страха сверкающими изумрудными глазами.

Агнесс продолжает что-то гневно вещать про девочку, ребенка. Девочка… Васенька.

Боже, вот это подарок! Если Агнесс не готова напрячься для меня, то, возможно, она сделает это для своей Васеньки?

План только начинает формироваться – Василиса затыкает неугомонную Агнесс, которая несет полную ересь про детский труд.

– Агнесса Юрьевна!

С каким-то садистским удовольствием наблюдаю, как Василиса, едва не топнув ногой, заставляет эту мадам вздрогнуть. До безумия хочется поддеть женщину, за эту неделю скрутившую мои нервы в прочный жгут.

Кажется, Агнесс бесится из-за того, что ее золотая девочка тут работает? Хах!

– Она на меня не работает, Агнесс. – Бросаю взгляд на застывшую девчонку.

Интересно, Василиса сможет повторить этот трюк с затыканием ведьмы? Если да – Агнесс всецело окажется в моих руках.

– Она волонтер на пару недель.

Я бы полжизни отдал за то, чтоб увидеть еще раз этот взгляд, полный непонимания и негодования!

И когда Агнесс разворачивается к Василисе, ловлю себя на мысли, что готов в любой момент увести, унести, оттащить Пожарскую подальше от девчонки, – кем бы они там друг другу не были – если замечу еще хоть раз страх в зеленых глазах.

Но Василиса меня не подводит.

– Агнесса Юрьевна! Я же тут не просто так!

В тот миг, когда Никольская второй раз перебивает Агнесс, когда эта женщина на моих глазах превращается в подобие подтаявшей от самостоятельной внучки бабули, не могу сдержать победной улыбки.

Браво, Василиса! Просто браво!

Прикусывая губу, слушаю, как Василиса рассказывает сказки про инвентаризацию, оптимизацию и…

– Мне нужно учиться где-то!

И она ведь это серьёзно. Саша сказал, что девушку отправил в кафе, но не сказал, что кафе доверил ей.

Василиса умоляюще смотрит на меня взглядом олененка из детского мультика, жестом просит подтвердить ее слова. Господи, если даже я готов повестить на этот ее мнимый беззащитный вид… Пожарская сделает для нее все, что нужно будет мне. Остаётся только договориться с девушкой. А Василиса, как оказалось, гораздо амбициознее, чем я думал.

Осталась одна проблема. Я все еще сомневаюсь, что смогу подойти к ней ближе, чем на расстояние вытянутой руки, не вспоминая при этом бывшую невесту.

Ладно… Ладно. Нужно просто попробовать. Эта девушка, кроме внешнего сходства, ни капли не похожа на нее. Напротив. Совершенная. Превосходная. Противоположность.

Значит, все должно получиться.

– Знаете, Агнесс, время идет, а вы не меняетесь. – Смотрю на женщину, вспоминая, как она подобным образом вела себя с Алей. Аля никогда не могла противостоять своей дальней родственнице-бабуле.

Просчет, старая ведьма. Потому что Василиса Никольская – абсолютно другая.

Агнесс допускает ошибку, не видя отличий между ними. Чувство взрывной радости, будто я сорвал куш в тот миг, когда увидел эту разницу, накрывает с головой.

– Василиса – лучший волонтер из всей группы.

Смотрю на нее, и слова складываются в предложения сами собой. Все, что сейчас слетает с языка, предназначено не Пожарской, а ей.

– Она не просто помогает с выставкой. Она – помощник Саши. Думаю, это взаимовыгодное сотрудничество как для нее, так и для моего управляющего.

Это мое будущее предложение для Василисы Никольской. Отправляю Пожарскую к себе в кабинет, сам задерживаюсь тут. Рядом с зависшей в прострации Василисой, прожигающей взглядом Агнесс.

Я подхожу слишком близко.

Больше не вижу в ней осколки прошлого. В груди оживает сердце. Бухает, стучит о клеть из ребер.

– Интересно.

Тяжело сглатывая, перебарываю тремор в руках. Наклоняюсь ближе к прикрытому волосами уху, ловя себя на мысли, что ощущаю будоражащее нервы наслаждение от ее неловкости и зажатости.

– …значит, учиться здесь приятнее?

Рядом с ней захлебываюсь от бурлящих под кожей эмоций. Это как штормовые волны Черного моря. Они захлестывают с головой, не давая дышать. Но захлестывают не привычными за последние пять лет потоками ледяного страха, вины и паники, не знакомой до боли злостью и раздражением, а чем-то совсем иным. Волны этих чувств теплее.

Щекочет ноздри женственный, тонкий, и, зараза, едва уловимый, а оттого сильнее дразнящий аромат цветущей жизни.

Безумное секундное желание сорвать чертову шляпу и зарыться носом в белокурые локоны сбивает с ног разрушительной силой.

Громко выдыхаю, почти касаясь блестящих, мягких на вид волос. Пальцы сводит ненормальное желание дотронуться до ее запястья и проверить: что произойдет? Что случится, если сейчас до нее дотронуться?

Господи, боже! Какого дьявола так штормит?!

Лучше б снова увидел в ней Алю.

Закрываю глаза, стараясь сосредоточиться.

У меня есть для тебя предложение, Василиса.

Одно, на хрен, предложение. Только слова лишь в голове. А она еще больше дразнит девичьей доверчивостью – просто стоит. Не двигается. Не отскакивает. Не отходит.

Беги от меня, милая. Испугайся. Влепи отрезвляющую пощечину, накричи, дернись. Задай вопрос. «Что вы делаете, Виктор Александрович?»

Давай же.

Но она просто стоит. И ошейники, что железными кольцами душили эмоции, со звоном, лязгом и скрипом расщелкиваются. Будто кто-то вставил ключ и провернул его в ржавых замках.

– Мы тоже поговорим попозже.

Не найдя в себе сил ни прикоснуться, ни сказать то, что нужно, прошу ее не уходить. Просто не уходить.

Дать мне всего десять минут.

Десять минут, чтобы прийти в себя.

Десять минут, чтобы осознать, что только что произошло.

Десять минут, чтобы тварей из груди вернуть в предназначенные для них будки.

Василиса протирала кофе-машину, когда я подошел к бару и остановился у стойки. Бедром облокотился о край каменной столешницы и просто наблюдал за Никольской, увлеченной своим занятием.

Она словно приносит с собой… чувство дома, где бы не оказалась.

Пахнет зернами свежемолотого кофе. Василиса опустошила контейнер для «таблеток»: выкинула гущу, которая и наполняет воздух крепким ароматом. Салфеткой проходится по каждой серебряной кнопке, капучинатору и экрану меню.

Тихое спокойствие и едва ли не гипнотический уют, от которого у меня волоски на руках дыбом встают и мурашки по коже бегают, исходит от нее теплыми волнами.

Слова песни о любви, в которую невольно вслушиваюсь, любуясь плавными линиями женского силуэта, подобно автоматной очереди пуль, летят точно в голову.

Пялиться на задницу и ноги девушки брата – не комильфо. Даже ради созерцания прекрасного.

Чтобы как-то отвлечься от Василисы, потянувшейся вперед, – теперь протирающей стол за кофе-машиной – отвожу взгляд влево. В глаза бросаются аккуратно разложенные трубочки, салфетки, одноразовые приборы и стаканчики. Педантичный порядок. Идеально вписывающийся в галерею.

И снова это проклятое слово «идеально».

Нельзя контролировать чувства – так считает Агнесс. Глупости. Я практикую это пять лет. Держу на поводке отравляющую мешанину из боли от предательства, неподъемную вину и сожаление из-за невозможности ни искупить свои грехи, ни заставить себя простить тех, кого считал самыми близкими на свете людьми.

Сдержать зарождающуюся симпатию – проще простого.

– Виктор Александрович? Вы что делаете?

Сложив руки на груди и задрав нос, Василиса смотрит прямо на меня.

– Я уже говорил, что разделяю твое пристрастие к созерцанию?

– Нет у меня никакого пристрастия.

Ты врешь, милая. Ты и сама помнишь, как бесцеремонно разглядывала меня сначала в этом самом кафе, а потом ночью на кухне.

Девичьи щеки приобретают оттенок акварельных пионов. Интересно, что именно она вспомнила и о чем подумала?

Забудь.

– Как скажешь. – Вскидываю руки, подобно сдающемуся преступнику и подмигивает, но сейчас она не улыбается в ответ.

– Вы… О чем хотели поговорить?

Отвечаю не сразу. Почти минуту рассматриваю мило-кукольное личико. Надо признать, что я был слепым ослом неделю назад. Девушка совсем не похожа на Алю. Она вообще ни на кого не похожа.

Я мог бы подобрать столько слов, чтобы описать ее. Но, «he sang 'em all to another heart». Василиса явно достойна большего. Того, кто как Кай, будет способен не на игры, а на искренность.

– Я сказал Пожарской, что люблю тебя.

А я… Единственное, что могу – устроить дешевое шоу, оцениваемое выручкой и выгодой для нас обоих.

– И что ты любишь меня.

Василиса

В следующий раз, когда решишь загадать желание, формулируй четче, Никольская. Хотела же поучаствовать в подготовке выставки – получите, распишитесь.

– То есть… Мы сыграем влюбленную пару только перед Агнессой Юрьевной? – Пряча горящее лицо в ладонях, бубню совсем невнятно.

Может, это сон? Может, я так вымоталась, что не заметила, как уснула в подсобке?

– Не совсем… – Слышу в голосе усмешку, убираю руки от лица, но не решаюсь посмотреть на него. – Придется посетить одно мероприятие в ее отеле через две-три недели. Вдвоем. Может, сходим на парочку ужинов или обедов, если потребуется.

– Как вам вообще это в голову пришло?

– Пожалуйста, Василиса. – И снова имя звучит так мягко и спокойно. Красиво. А в сочетании с просьбой в его исполнении вызывает дрожь волнения в коленках. – Всего на пару недель.

Пару недель поиграть комедию перед Агнессой Юрьевной – не так уж и сложно. А потом мы «расстанемся». Но в обмен – то самое заветное место помощника управляющего до конца работы выставки. До Нового года! Звучит как самый соблазнительный комплимент для моего эго.

– Тебе понравится работать с Александром. Держу пари, втянешься и, кто знает, чем все закончится.

Виктор подходит ближе. Протягивает ладонь с изящными длинными пальцами, создающими чертежи из тончайших линий, наброски невероятных зданий, от которых у меня дыхание перехватывало.

Губы пересыхают, я стесняюсь даже вообразить, как именно мы будем притворяться, а память услужливо подсовывает аромат его парфюма. И пусть этот фантомный аромат – лишь мое воспоминание, потому что Бестужев больше не позволяет себе подойти так близко, но состояние слабости и головокружения подозрительно напоминают последствия солнечного удара. В детстве я часто ловила их, когда шаталась весь день на улице.

Тебе понравится работать с Александром.

Он уговаривал меня?

Пожалуйста, Василиса.

Внутри пятилетняя девочка с фломастерами в руках вот-вот расплачется от счастья – ей дают шанс исполнить мечту. Да и девушка-подросток, шокированная этим местом, готова подпрыгивать от радости. Разве это не стоит любой цены? Особенно того пустяка, что он попросил?

Попросил… Я нужна ему.

Действительно нужна моя помощь. Хочется узнать, насколько сильно.

Смотрю на протянутую ладонь. Стараюсь как можно тише и незаметнее вдохнуть побольше кислорода.

– Я могу попросить еще кое-что? – Теребя край форменного фартука, наконец-то решаюсь посмотреть на его лицо.

Виктор прячет руку в карман и улыбается так, будто его развеселил вопрос.

– Хочешь поторговаться? – Бросает мимолетный взгляд наверх. – Хорошо. Но у тебя не больше пяти минут.

– Я хочу работать здесь. Официально. До защиты диплома.

Бестужев быстро находится. Словно заранее знал о том, что я попрошу.

– Срочный трудовой. Оставляем позицию помощника управляющего. Устроит?

– Да.

– По рукам?

О, Боже, соглашайся!

– Нет, еще не все.

Ну, и коза ты, Василиса. Сама себе враг.

Виктор чуть поднимает подбородок. Улыбка превращается в ухмылку.

– Аккуратнее. Если так настойчиво давить на партнера, он может слиться со сделки в любой момент.

Не верю в то, что собираюсь сказать.

– Да. Если у партнера есть варианты. Но, зная Агнессу Юрьевну и учитывая, на что вы уже пошли… Кажется, я – ваш единственный шанс. Разве вы бы не воспользовались такой возможностью?

– Что ты хочешь?

– Вы расскажете о галерее?

Ты что, поболтать с ним захотела?!

– Что именно? У тебя и так все карты на руках. Спросишь у Саши все, что пожелаешь узнать.

– Нет. Нет, Саша вряд ли ответит. И… Мне хочется узнать все из первоисточника. Без пересказов. Как набрали такую команду, как ведете дела, где взять деньги на масштабные проекты.

– Нет.

И самое главное.

– Вы были примерно в моем возрасте, когда отгрохали такую махину. Ну, чуть старше. Как заставить людей поверить в то, что не смотря на молодость тебе стоит доверять?

– Нет, Василиса.

– Пожалуйста.

– Проси еще что-нибудь.

Ты собираешься пойти ва-банк. Плохая мысль, Никольская!

– Ладно. – Жму плечами, делая вид, что происходящее меня несильно волнует. А сердце готово из груди выскочить, и внутренний голос в истерике бьется от поведения хозяйки.

– Как хотите. Только, знаете, Агнесса Юрьевна вполне может рассказать о моих «отношениях» с вами отцу. Тогда он будет готов приехать сюда с охотничьим ружьём. Это мне, а не вам, грозит разговор с ним. Для меня эта сделка довольно рискованное предприятие. Я просто хочу получить… Бонус за риски.

Не лесть, так шантаж. Да, блин, я шантажирую его!

Бестужев молчит. Видимо, пытается понять, каким образом мелкая девочка-стажер решилась на то, чтобы ставить ему условия.

Три.

Два.

Да ну на фиг! Готова уступить, ведь и без последней просьбы, без желанного ещё одного разговора меня все устраивало.

Один.

– Я…

– Я согласен.

О боже! Сработало?!

– А ты согласна? – Мягкий, тихий, бархатный голос без тени шутки или насмешки. Строгий взгляд цвета свинцового грозового неба. И он теперь гладко выбрит. Черные чуть вьющиеся волосы падают на лоб.

Смотри, не расплывись тут лужей ему под ноги, Никольская.

Вкладываю свою руку в его, чувствую, как легко Виктор сжимает ладонь, – а у меня руки словно ватой набили. Кожа к коже, и воздух между нами мерцает.

Лёгкая дрожь и слабость в пальцах выдают мое восторженное волнение с головой, но я поднимаю подбородок, стараясь смотреть в его глаза. Стараясь понять, что скрывается за стальной радужкой, всю неделю до этого момента смотрящей сквозь меня.

Тень улыбки снова мелькает на губах мужчины. Он сжимает мои пальцы, отчего дрожь еще больше усиливается. От самых ногтей трепет несется по телу легкими разрядами.

– Сог… – мой хриплый шепот обрывается на полуслове.

– Привет, Василёк!

Голос – грохот грома в полупустом огромном зале галереи.

– Этот сноб тебя уже достал, да?

Гулкими раскатами отдается эхо от высоких стен и стеклянного купола крыши.

О нет. Нет-нет-нет!

Выдергиваю ладонь из его руки.

Что я творю?!

– Поздно. Ты согласилась. – Бестужев-старший так спокойно это произносит, словно не мы только что заключили сделку за спиной близкого нам обоим человека.

– Я не…

– С братом поговорю сам.

Виктор

Кай почти минуту смотрит исподлобья, а я даю ему время переварить услышанное. Агнесс, скорее всего, тоже там сидит и пытается прийти в себя.

– Нет, в то, что ты выдумал такую дичь, я охотно верю. Это же ты. Но вот в то, что Васька согласилась подыграть… – Кай выходит из оцепенения и бросает взгляд поверх моего плеча. – Че ты ей наплел?

На самом деле – ничего. Всего лишь предложил честную сделку. Это Василиса выжала из меня по максимуму. Кай, кажется, недооценивает свою девушку, но меня это не касается. Да и сейчас это неважно.

Важно – поскорее подняться к Пожарской. Но без согласия Кая не могу продолжить игру. Не имею права.

– Послушай. Знаю, тебе сложно понять, но поверь, мне необходимо попасть на этот гребаный прием. Я собираюсь провернуть сделку, которая повлияет на всю нашу дальнейшую жизнь.

– Нашу? Или твою? Что, обновишь тачку? Или снимешь в Берлине хату получше?

Черт, нет времени сейчас это обсуждать!

Хватаю брата за плечи и слегка встряхиваю, заставляя снова смотреть на меня, а не на пол.

– Кай, пожалуйста. – Кай недовольно морщится, отпускаю его.

– Не пойму, от меня ты че хочешь-то? Она ж согласилась.

Мне и самому сложно до конца сформулировать свои ощущения, но я пытаюсь.

– Хочу, чтобы между нами не было недопонимания. Чтоб ты знал, вы оба – ты и она… Мне всего лишь нужна ваша помощь. Я не на что не претендую.

– А шлем нах купил?

– Кай, я ничего ей не говорил. А шлем должен был купить ты. Давай не будем об этом, если не хочешь поговорить о безопасности на дорогах.

Кай – застывший комок нервов. Взгляд лазурных глаз мечется по моему лицу, словно ища подтверждение то ли искренности, то ли лжи.

Видимо, не находя последнего, брат громко выдыхает. Плечи опадают, тело расслабляется, а он сам лишь растерянно машет рукой.

– Ну, валяй… – обреченно тянет Кай. – Только вот я тоже тебя сегодня просил. Ты меня послал. Так что знай, тебя в гостиной уже ждут пара десятков воздушных шаров под потолком. – Кай так по-родному криво усмехается, что я не могу не улыбнуться в ответ.

Только вот улыбки выходит невеселая, а на губах остается горьковатый привкус состоявшегося разговора.

– Пусть ждут ее, а не меня. Я не приеду.

– Серьезно? – И снова Кай неверяще рассматривает меня.

– Да. Не хочу лицезреть красное шуршащее нечто с надписями «I love you».

– Они розовые. – Кай закатывает глаза, почти копируя мою ухмылку и интонацию.

– О, ну это определенно все меняет. А вообще… Есть ещё кое-что.

Достаю из кармана брюк маленький черный прямоугольник с серебряной латинской L.

– Сезон мотоциклов в Питере слишком короткий. Не хочешь пересесть? – Протягиваю брату ключ от своей машины.

– Шутишь? – Кай забирает с приоткрытым от восхищения ртом.

– Я все равно уеду, а машине вредно стоять в гараже так долго. Нужно кататься.

– Эм… Кстати. Я пару раз ее брал. Ну, всего пару и только до магазина! – Скулы брата едва заметно розовеют, он не может сдержать улыбки, когда крутит ключ в руках.

Об этом я и так догадывался, но сознающийся в шалости Кай напоминает о детстве. О времени, когда защищать младшего брата от всего и всех казалось чем-то само собой разумеющимся. Да и сейчас счастье Кая – аксиома и приоритет.

– Знаю. И как?

– Спрашиваешь?! – Кай светится от радости. – Круто, конечно! Наваливает от души.

– А теперь сможешь забрать себе. – Выхватываю ключ из рук брата и кладу обратно в карман. – Точнее, когда я уеду.

Кай кивает.

Вот и ладушки. От души отлегло, все на всё согласны. А значит, пора к Агнесс.

Стоит только развернуться и встретиться взглядом с Василисой, снявшей форменный фартук и шляпу и ждущей у бара, как Кай, теперь уже без смеха и обиды в голосе, тихо адресует вопрос моей спине:

– Что, правда такая крупная сделка намечается?

– Самая крупная в моей жизни. – Оборачиваюсь к Каю, прислонившемуся к колонне, и ловлю в его взгляде промелькнувшую грусть. Однако на его губах – все еще улыбка.

– Ну, тогда… Удачи, Вить. Мы ведь не проигрываем, да?

Я не отвечаю, потому что подозрительно веселый голос брата уже разносится эхом под высоким сводом потолка.

– Вась, мы, конечно, договорились, но только без рук! Учти, я уже ревную!

Василиса нервно сжимает кулаки и кусает губы, а я мысленно чертыхаюсь из-за накатившего желания срочно ее успокоить.

Ты ни в чем не виновата, милая. Я знал, на что давить, чтобы ты согласилась. Без шансов на отказ. Твои амбиции прекрасны, нужно только перестать этого стыдиться.

Надо сказать, я и сам переживаю, когда мы поднимаемся по лестнице. Но вот у девушки, идущей впереди, переживания явно гораздо сильнее. Не заметить трясущиеся руки невозможно. Даже с учетом того, что смотрю я исключительно на ступени под ногами.

Надо как-то отвлечь ее.

– Как поднимаешься, сразу заходи. Не останавливайся перед дверью.

Готов поклясться, что слышу, как девчонка быстро-быстро дышит. Да вся галерея слышит.

– Почему? Мне нужно секунд пять, чтобы собраться с мыслями.

– Дверь стеклянная. Будет странно выглядеть, если ты прямо на входе закатишь истерику.

Последняя ступенька – мы у входа.

– Стойте! – Василиса резко разворачивается на сто восемьдесят градусов и, слава богу, понижает голос. – А как мы познакомились? И когда?

Ей-Богу, если Василиса будет так трястись, ничего не выйдет. Я мог бы сымпровизировать по поводу знакомства, мог бы сейчас ляпнуть любую банальность, но вместо этого, понизив голос и проглотив ком в горле спрашиваю:

– Тебе нехорошо?

Она на миг прикрывает глаза и вдыхает полной грудью. А в следующий Василиса аккуратно обхватывает мое запястье и уверенно смотрит в глаза.

Агнесс… наша выдуманная «история любви»… Кай внизу… – все путается.

Как она это делает? Одним прикосновением выбивает на хрен все мысли из головы.

– Эй… – Тонкие пальцы на моей руке сжимаются. Наверное, она могла бы обратить внимание на давший ебу пульс, если бы сама не была так взвинчена. – Ладно, просто… Просто подыграйте мне. Хорошо?

Разворачивается, отпускает меня, и сама толкает дверь в кабинет с легкой улыбкой, выдающей ее волнение, что, впрочем, весьма кстати для нашего спектакля.

Кажется, главный актер вашей маленькой постановки вовсе не ты, Витя.

И не скрывая довольной улыбки, захожу за ней в кабинет.

Укутанный в декабрьские сумерки город сверкает огнями тысячи фонарей и гирлянд. Улицы шумят несмолкающими песнями Фрэнка Синатры и бессменными ремейками знаменитого Jingle Bells. Запах Нового года – мандаринов, глинтвейна и шампанского – витает в воздухе на каждой улочке, в каждом проулке, у каждого моста.

У входа в старинное здание то и дело останавливаются сияющие идеальной чистотой автомобили; снуют в бордово-золотых форменных пиджаках белл-бои, заносящие и выносящие неизменно брендовые чемоданы гостей. Царское гостеприимство ждет тех, кто может себе позволить провести здесь хотя бы сутки. А уж те, кто готов снять номер категории «люкс» с видом на Исаакиевский собор, словно по щелчку пальцев переносятся в эпоху балов, карет и дуэлей.

В этот сказочный декабрьский вечер на одном из балконов можно заметить целующуюся парочку, то и дело прерывающую поцелуи счастливым смехом.

– Я люблю тебя. – Он отпускает девушку, укутанную в кремовую шубу, на ноги и кончиком носа касается ее носика. Девчонка прижимается к мужской груди, обтянутой теплым свитером, греет своими ладонями его шею.

Ему взбрело в голову взболтать шампанское и открыть на балконе. И теперь полупустая бутылка просекко стоит на круглом крохотном столике, как и два забытых фужера. Снежинки липнут к стеклу, пока парень и девушка не могут оторваться друг от друга, не могут разорвать сладких поцелуев и жарких объятий.

– Ты – самый близкий и родной для меня человек. – Аля заглядывает в серые глаза, окунается в плещущиеся в них любовь и обожание.

– Тогда-а… – языком он легко прочерчивает дорожку от нежной разрумянившейся щеки до оголенной шеи, не спрятанной английским воротником шубы, надавливая на бьющуюся в сумасшедшем ритме жилку. – …через полтора года?

– Вить… – Когда он так делает, у нее голова кругом, и мысли путаются. Но не в этот раз. Не теперь. И это ее до жути пугает.

Так не должно быть.

– Давай поскорее? Зачем нам ждать? – Она вдыхает аромат его волос. Но нос опаляет лишь жгучий ледяной мороз. Только холод и ничего больше. Это так плохо… Неправильно.

– Я только по-настоящему встал на ноги. Дай мне немного времени. В Германии…

– Разве клубов вам мало?

Витя шумно выдыхает ей в шею, целует влажную кожу и отпускает. Его улыбка – самая очаровательная в мире – отзывается ноющей болью в сердце.

– Это мечта Кирилла, не моя, – он взлохмачивает черные, как смоль, волосы на затылке и оборачивается к столику. Ловко разливает шампанское по бокалам и протягивает один Але.

– Но я обещаю, через полгода года ты воочию, а не на эскизах, увидишь мою. Галерея на финальной стадии постройки. А потом я тебя заберу.

– Полгода года… – Тонкая ножка из стекла кажется ей льдинкой в руке. – Ты будешь приезжать?

– Конечно. Иначе Кир прилетит в Германию. Берлин точно не выдержит его харизмы, – Вик веселится и шутит, вспоминая о лучшем друге, а у нее от одного только имени сердце падает в желудок. Губы моментально пересыхают. Что она наделала…

Боже, если ты есть, помоги, пожалуйста. Сделай так, чтоб он никогда-никогда не узнал. Ведь… всего один раз… Случайно.

– Из-за Кира?

– Ты же знаешь, что нет. – Вик ставит пустой бокал обратно на столик и снова сокращает расстояние между ними до миллиметров. Аля прикрывает глаза, решаясь на долю правды, ибо молчать – невыносимо. Но и сказать всю правду – невозможно.

– Вить… Я… Я боюсь.

– Чего?

– Всего. Времени. Расстояния. Одиночества. Боюсь потерять тебя из-за… какой-нибудь глупости или…

– Эй, – он подцепляет пальцами ее подбородок и поднимает голову так, чтобы глаза смотрели в глаза. – Я люблю тебя, понимаешь? Понимаешь, что это значит? Мне никто не нужен кроме тебя, а если не веришь, давай не будем тянуть. Мне плевать на возраст. Поженимся прям… – Его прерывает стук в дверь, едва слышимый на балкончике. Люкс огромен, значит, кто-то там стучит от души. Точно не обслуживающий персонал. Не считая ее, есть лишь два человека, которых Витя способен ждать. Кая он отвез домой лично, выходит…

Дрожь страха охватывает все тело, сердце спотыкается, а голова начинает кружится. Нет, пожалуйста, нет! Только не он!

– О! Ну наконец-то! Кир до нас доехал на своем новом раритете! Мы обязательно договорим наедине. – Витя отпускает ее и спиной делает шаг назад, в сторону комнат. Подмигивает и разворачивается теперь уже спиной к ней, бодро направляясь к дверям. Он не слышит, как с губ девушки в этот миг слетает тихое:

– Себе… Себе не верю.

Всхлип заглушает Воронов, хлопушкой встречающий открывающего дверь Вика.

– Скажи, что я не зря угандошил президентский люкс этой хренью и встал на тропу войны со стервой всея Питера?!

– Она же тебя прикончит! – Смеясь, Вик наверняка отряхивается от конфети. Аля почти видит его перед собой как наяву.

– Да ладно, невелика потеря. И вообще! Хрен с ней! Ну?! Что?!

И режущее ножом по сердцу:

– Да. Мы поженимся. Осталось только выбрать дату, но не думаю, что мы с этим затянем.

Пауза перед тем, как зазвучали поздравления и смех, секундная пауза, когда, должно быть, Кирилл решал – сказать или нет, показалась ей целой вечностью.

Полумрак и влажный жар. Ванная комната освещена лишь тусклой контурной подсветкой вдоль потолка. Плещется, бурлит вода, бьют струи гидромассажа по затёкшей спине.

На ощупь нахожу кнопку выключения. Тишина опускается на комнату. Крепко держусь за белоснежный бортик глубокой ванны, когда пытаюсь сесть. Голова сильно кружится, перед глазами картинка плывет, словно реальность – потекшая акварель.

Сколько я тут пролежала?

Плотный молочный туман окутал комнату, вода уже не тот кипяток, в котором варилась последние минут двадцать-тридцать.

Сажусь. Подтягиваю колени к груди. Обнимаю себя за ноги, сцепив пальцы у лодыжек. Глубокий вдох – воздух будто перемешался с каплями воды, что покрыли крупные плиты темно-серого керамогранита.

Прикрываю глаза и провожу мокрыми ладонями по лицу.

– Тебя выводит из себя не факт лжи. Тебя раздражает, что я не предупредил…

– Не нужно проецировать на меня ваши дурацкие, далекие от реальности догадки! И не нужно делать вид, что вы совсем не видите разницу между…

– Не вижу! Не вижу, потому что какая разница, как называются отношения! Что, глубина чувств и намерений измеряется словами «мы просто встречаемся» или «мы хотим пожениться»?

– Да! Да, измеряется! И это уже не слова, это поступки! Есть разница между «ходили на пару свиданий и хотим еще» и между браком! Между…

– Боже, ты наивная, как ребенок!

– Это не наивность! Это желание придерживаться своих принципов, даже несмотря на то, что…

– Несмотря на что? На то, что согласилась помочь, зная, что кроме тебя никто этого сделать не сможет? Если это действительно совесть в тебе сейчас говорит, если тебя правда так сильно тошнит от происходящего, – вперед! Позвони ей!

Кап.

Кап.

С трудом поднимаюсь на ноги и вылезаю из ванны.

Капли воды ласкают обнаженную распаренную кожу на теле: горячими ручейками бегут по груди, животу и спине, огибают ягодицы и бедра. И разбиваются о мрамор под ногами.

– Это же манипуляция!

– О Боже! Знаешь, в чем настоящая проблема?

– Конечно знаю! В том, что влезла в эту дурацкую игру из-за… Сама не знаю зачем!

– Из-за обычных амбиций, Василиса! Из-за желания получить что-то, что тебе так хочется! Ты просто все еще не можешь поверить, что амбициозность – это неплохо.

– Да что вы говорите?! А может, дело как раз в том, что я отчетливо понимаю разницу между «хорошо» и «плохо»?!

– Или в дело в том, что ты сама себе задрала планку? Признать свою обыкновенность такой девчонке настолько же больно, насколько ценно. Никогда не думала об этом? Твое гребаное стремление к идеалам делает тебя слабее, а не…

– Не понимаю и не хочу даже слушать этот бред!

– А придется! Ты соврала, ты вытрясла трудовой договор и разговор по душам, ты шантажировала – вот из-за чего ты бесишься! Но политика делить все на черное и белое сейчас работает против тебя самой, ты же просто…

– Замолчи!

– Ты откровенно боишься не дотянуть до той идеальности, которую сама себе и навязала. Тебе стыдно поверить в то, что ты не обязана быть святой, правильной и хорошей для всех. Для тебя смерти подобно рухнуть на уровень «этих вот всех».

– Замолчи!

– Я знаю, что очень больно увидеть в себе «обычность»! Принять, что ты такой же, как и все. Что нельзя требовать от себя вечно быть…

– Да заткнитесь!

Кап-кап.

Кап.

Пара шагов вперед.

В запотевшем зеркале не видно отражения. Мокрой ладонью медленно провожу по потеплевшему стеклу, оставляя на нем мазок, который тут же покрывается новым слоем испарины.

В голове все звучат и звучат обрывки нашего разговора – нашей ссоры. Моего крика и его колких, ранящих откровений.

– Что сказать?! Что теперь делать?! Как я объясню, что помолвка расторгнута?! Она любит меня. Она будет переживать, она пожилая женщина…

– Люди могут расстаться в любой момент! По щелчку пальцев. Думаешь, это красивые слова? Думаешь, я опять переворачиваю?

– Просто придумываете очеред…

– Мужчина может трахнуть женщину, заделать ей ребенка и исчезнуть на следующее утро. – Он звонко щелкает пальцами. – Вот так.

– Вы можете встречаться год, два, три, вы можете жить вместе… Дом, дети. Пять лет прожить. А потом женщина оставит записку с пустым прощанием и свалит в закат, бросив мужа и детей. Раз – и все!

Снова щелчок.

– Вы можете клясться в вечной любви до посинения. Можете быть помолвлены. А потом… – Третий щелчок, кажется, срабатывает как выключатель моего гнева.

– Я рад, что тебе это даже в голову не приходит. Что ты рассуждаешь по-другому, что для тебя вот это все – признак того, что люди не разбегутся, но, Василиса, признайся хотя бы себе, что ты сейчас не из-за лжи так взъелась на меня, а из-за того, что у тебя в голове, в твоем мировоззрении просто не укладываются мысли о том, что ты, как и все, способна на не самые хорошие поступки, что мы «расстанемся» после чудной помолвки! Если бы дело не дошло до кольца…

– Может быть! Может, я не знаю… Мне всегда казалось, что… Я не знаю!

Тук-тук-тук.

Стук отвлекает от воспоминаний.

– Вась? – Голос Кая из-за двери вырывает из горла тяжелый вздох. – Все нормально?

Я не знаю.

– Да, все хорошо. – Смотрю на бумажный пакет с одеждой. – Я сейчас выйду.

– А, ну… Окей.

Не торопясь, подхожу к пакету. Мокрые следы дорожкой тянутся за мной по плитке. Приседаю, достаю белье – бережно утром сворачивала, упаковывала. Нежно-голубой бралетт и бикини. Ни разу не надевала этот комплект. Тончайшее кружево приятно ласкает ладони.

– Возьми его.

– Смеётесь? Его нужно вернуть!

– Вернешь, когда скажешь, что ничего у нас не вышло.

– Почему я?

– Ну… Приедешь с Каем, скажешь, что влюбилась, что молодость все прощает, и ты, Агнесс, прости, но свадьбы не будет…

– Какая чушь! Бо́льшего бреда от вас я еще не слышала!

– Почему?

– Потому что я бы так не поступила. Агнесса Юрьевна это знает.

– Поверь, она точно не станет сомневаться. Для юных девушек свойственно…

– Я не буду так делать! Придумывай другой финал.

– Да почему это так важно?! Кто она тебе?!

– Потому что.

– Василиса…

– Я не чья-то глупая копия, ясно!

– Я не…

– До свидания!

– Стой!

– Меня ждет Кай. Хорошего вечера!

Кручу в руках лиф, вспоминая, что в гостиной парят розовые шары в форме сердец.

– Эй, ты чего? Все хорошо?

– Да!

– Я предупреждал… Витя умеет только ломать.

Да он сам весь поломанный, – пронеслось тогда в мыслях, но я ничего не ответила. Спешно схватила вещи, стремясь как можно быстрее покинуть галерею.

Рассматриваю дорогой комплект несколько минут. Шарики, вечер, Кай, горячая ванна и легкий ужин.

«Ты задрала себе планку, до которой теперь сама же зачем-то пытаешься дотянуться».

«Тебе стыдно поверить в то, что ты не обязана быть святой, правильной и хорошей для всех».

И чувство, будто я обязана сделать эту ночь для нас такой же идеальной, как в книжках и фильмах, начинает пугать. Откуда оно во мне? Откуда чувство, что я – участник пьесы, где все уже идет по заранее написанному сценарию? Что не могу отказаться от безупречного шаблона влюбленной девушки, прекрасного принца и их первой совместной ночи.

Во мне всегда жило столько тараканов?

Люди могу расстаться в любой, слышишь, в любой момент. Ты ничем ему не обязана. Это всего лишь шарики, Василиса!

Не обязана. Даже сейчас – не обязана.

Кладу комплект обратно в пакет.

Заматываюсь потуже в полотенце.

И прошу Кая поискать футболку и какие-нибудь шорты, старательно делая вид, что не замечает его сведенных бровей.

Пасмурное субботнее утро окутывает тишиной сонный Санкт-Петербург. На улицах в центре маячат несколько фигур в плащах. Пара бездомных нашли приют за зданием «Койота».

В столь ранний час в огромном клубе пусто и тихо. Гости и сотрудники разъехались по домам, но острый аромат ночи, что завершилась лишь несколько часов назад, еще витает в воздухе: можно представить и столы с солёными закусками, и бокалы с терпким алкоголем, и танцпол с разгоряченными гостями. Пропитанные потом и парфюмом тела прижимались друг к другу под ритмичные электронные биты.

Затяжка паршивой сигаретой – глоток свежего воздуха для воспаленного мозга. Яд становится кислородом, когда без яда не выжить.

Выдыхая сизый дым в потолок, Кирилл Воронов прикрывает глаза и сползает ниже по спинке дивана, отчего ткань водолазки задирается, оголяя поясницу. Он полуложится, упираясь затылком в мягкий край сиденья, кожей спины чувствуя липкую обивку.

Он наконец-то один в vip-ложе. Ночами вокруг владельца «Койота» и сети баров «Свои люди» вьются самые разные девицы, не оставляют в покое друзья-подпевалы, жаждущие его внимания, но он рад играть эту роль. Сейчас ему даже нравится.

Затяжка и последующий вдох – из приоткрытых губ дым больше не выходит. Кир глотает горечь табака, надеясь, что яд поможет хоть на миг вернуться в то время, когда он еще не был тем, кем он стал.

Во времена, когда веселая юность сулила прекрасное будущее. Когда не он, а Вик был центром притяжения этой доставучей саранчи, а Кир лишь усмехался на предложение занять место местного божка. Когда Вик рисовал ему эскизы первой тату, что до сих пор красуется на его правой икре, пусть и давно выцвела. Когда они – пьяные в стельку юнцы – притащились домой к Вороновым. Хихикая и обсуждая девчонок-первокурсниц (между прочим, девчонок старше их тогда на пару лет), пытались пройти в спальню к Киру так, чтобы его отец не заметил их.

Сигарета, зажатая меж указательным и средним пальцами, тлеет. Пепел сыпется на пол. А Кир все сидит и сидит, видя перед глазами то единственное, что у него осталось. Его прошлое.

Ему одиннадцать. Вик спасает его от очередного избиения. Вступается за пухлого забитого мальчика – козла отпущения элитного пятого «А» класса. За прыщавого сынка прокурора заступается пацан, которого усыновил один из попечителей их лицея.

Так начинается дружба, которую они обязаны были пронести сквозь года. Они должны были дружить, гулять на свадьбах друг друга, вместе воплощать в жизнь любую хрень, что взбрела бы в их головы.

Должны были, да.

Тлеющая сигарета вот-вот обожжет пальцы, но Кир словно в полусне. Совсем не двигается.

Ему двенадцать. Вик зовет его гулять – они таскают конфеты в местном магазинчике. И эти конфеты, съеденные сразу после пробежки, от которой у него чуть сердце через глотку не выскочило, оказались самыми вкусными в жизни.

Ему четырнадцать. Отец всыпал ремня. За что? Сейчас уже Кир не помнит причины, не помнит боли. Помнит только унижение. И помнит Вика, проснувшегося среди ночи и запросто согласившегося свалить из дома вместе с Киром.

Ему шестнадцать, восемнадцать, девятнадцать… Самые счастливые годы жизни. Кирилл никогда больше не чувствовал того, что чувствовал тогда.

Ему двадцать. Как и Бестужеву. И друг знакомит Воронова со своей девушкой. Вик влюблен. Бесповоротно, беспамятно и, самое главное, небезответно. Его чувства взаимны, и все это выглядит как гребаная сказка.

Киру было плевать на девчонку. Он не особо понимал стремление друга сосредоточиться на одной, когда вокруг цветник; не обращал внимания на то, как с каждым днем Аля и сама, подобно прекрасному цветку, расцветала и расцветала, став вдруг самым красивым цветочком в саду.

Кирилл жил мыслью о том, что Вик помог ему выстроить бизнес, показал другую жизнь – не ту, что пророчил ему отец, в очередной раз называя «бесхребетным сопляком». И Кир отчаянно искал способ отплатить той же монетой.

То был год, когда Бестужев создавал на его глазах что-то охуительное. Из своих фантазий он сам формировал реальность. Витя показал первые наброски галереи, план привлечения инвесторов и даже план окупаемости стройки. Рассказал о перспективах в Германии и о том, что он уедет всего на полгода-год.

И именно тогда, в его первый отъезд, все и начало рушиться.

И Аля, и Кир скучали. Тогда, на крыше любимого Виком дома на Рубинштейна, эта стерва впервые сама прижалась к нему!

– Кир! – Громкий возглас Кая врезается в сознание Воронова, точно звук будильника в шесть утра. Кай плюхается на диван по другую сторону стола.

– Медитируешь? – Парень вытягивает ноги и разваливается на диване, в то время как Кирилл садится ровно. Бросает бычок на пол и тушит ботинком. – Привет! Блин, жрать охота. Кухня еще не работает?

– Восемь утра. Все спят.

– А ты тут че забыл?

Кай какой-то дерганый, пусть и пытается выглядеть расслабленным. Иногда Бестужев-младший балуется веществами, что в свободном доступе можно приобрести в барах, так что возможно он просто еще не отошел от кутёжной ночи.

– Владелец не только тусит и новые коктейли дегустирует. – Кир подмечает красные глаза и трясущуюся стопу под столом. – Мне не нравится, как новый клининг убирает в административных помещениях. Хочу лично их дождаться.

– А Ник? Че, на управляющего нельзя такую ерунду скинуть? – Кай встаёт и направляется к бару в поисках снеков. Кирилл какое-то время молча наблюдает, как этот дурачок среди бутылок алкоголя ищет чипсы. Серьезно? Думает, найдет в баре между мартини и виски закуски?

– Ник на больничном.

– Хах! Прикол. – Кай достает лишь минералку из холодильника, сдавшись.

Да, «прикол». Сотрудники могут уходить на больничные и в отпуска. И этот человек поспорил на девчонку ради бара? Он абсолютно не умеет использовать мозг по назначению. Чем он там собирается «управлять»?

Злость медленно распаляется в самом нутре, и это плохо, потому что Кирилл с трудом контролирует свои слова и действия в минуты взрывов, – а ему совсем не хочется ляпнуть при Кае что-то лишнее.

Воронов мысленно считает до трех и глубоко вдыхает. Напоминает себе причину, ради которой подбил Кая на глупый спор. Да, если бы не план, если бы не истинная цель Кирилла, то он бы ни за что на свете не решился бы переписать на этого малолетнего придурка ни один из своих баров.

– Кай. Какого лешего ты тут забыл в такую рань?

– Ну, репетиция же скоро. Через часок-другой все подтянутся.

– За идиота меня держишь?

– Да не… Короче… – Кай возвращается с бутылкой и снова садится на край дивана. – Такое дело. Я, в общем, Ваську домой затащил.

И молчит. Смотрит на бутылку и молчит.

– Как-то ты не похож на того, кто этой ночью заполучил девушку, а утром приехал получать клуб.

– Я… В общем… Я, кажется, траванул… Ну, отравил ее.

– Кажется?

– Ну, может, не отравил! Может, у нее просто реакция на транквилизаторы чуть сильнее, чем положено. Может, из-за того, что она кроме апелей ничего не жрала. Я не знаю! Я ей кинул дозу не больше, чем себе! И вроде как все шло хорошо, сначала она тупо расслаб…

Накачал он ее, а не отравил. Этого не хватало! Карина закатит истерику, Никольская закатит истерику, Кай уже ее закатывает! Что за утро?

– Где она сейчас?

– Дома.

– Карина уже видела ее состояние?

– Не, она у меня дома. Спит.

Немая пауза затягивается на добрую минуту. Кай смотрит на Кирилла, а Воронов в шоке смотрит на придурка напротив.

Может, Кая подменили в роддоме? Может, он не брат Вика? Невозможно же быть настолько тупым.

В этот раз Кир прикрывает глаза и мысленно считает уже до десяти. Так, если Кай не дал ей ничего тяжелого, то девчонка просто проснется с обрывочными воспоминаниями… О чем?! О том, что в полусне ее трахнули?

Черт. Это же насилие. В голове уже всплывают статьи УК РФ, по которым мальчишка может загреметь, а Кай в это время беспечно хлещет воду.

Бестужев-младший еще нужен тут, на свободе, а значит, следует пока озаботиться безопасностью парня. Хотя… Вика хватил бы сердечный удар, если бы Каю вдруг выдвинули обвинение в насилии. Ха!

Твой пацан вырос в полнейшее дерьмо – такой удар, Витюша. Любимый братик скорее похож на меня, чем на тебя.

Рано-рано-рано! Еще рано. Вик получит сполна. Лишится всего, что ему дорого: невинного мелкого братишки, галереи, девчонки – нужно лишь чуть-чуть подождать.

Воронов открывает глаза и прочищает горло.

– Ты ее?..

– Не-не! Клянусь, я не совал, пока она была в отключке. Так что не надо на меня смотреть так. Я не извращенец. Тем более, она целка же… Ну, как-то… Стремно.

Стремно?! Удивительно, ведь Кай даже не понимает, что сделал. Он рассуждает о произошедшем как о неудачной попытке соблазнения.

– Чего ты от меня хочешь?

– Ну, я подумал, что… Я купил таблетки в твоём клубе, а значит, неплохо было бы помочь мне с возможным дерьмом, если она очнется и решит копнуть поглубже.

Если она очнется. Поразительная беспечность.

– Ты идиот! – Кирилл подскакивает с места. Вылетает из кабинки в зал. – Ты накачал девку для победы в споре и решил мне в этом сознаться?! Ты оставил ее в отключке и свалил! Ты ждешь, что я буду носиться с тобой как брат?!

Кай выходит следом и вальяжно опирается о первый же высокий круглый столик недалеко от танцпола. Складывает руки на груди и ухмыляется.

– Ну-у, мы не обговаривали способы, которые мне запрещено использовать. Напомню, по условиям спора я не в любовь должен с ней играть. Мы спорили на то, что я ее трахну. Без уточнений. И это ты затеял.

У кого-то прорезались зубы? Кай всегда был трусом, так с чего бы? Кирилл медленно подходит к Каю, который только задирает подбородок сильнее.

– Ты что, пытаешься меня напугать? – Картинно сжимает ворот рваной серой футболки и тут же расправляет, поправляет.

– Предупредить. – Кай явно понимает, что нарываться нет смысла: он худощавый и ниже Воронова на полголовы. – Витя уже давно приехал, и мы с ним неплохо ладим.

Так вот оно что! Кай свято верит, что за его разбитый носик и помятую мордашку Витя порвет любого, поэтому и требует подтереть ему зад?

О, Кир с радостью врезал бы сопляку, а после увиделся бы с бывшим другом именно в такой обстановке! Вик и сам был раньше неравнодушен именно к этому способу решения конфликтов! Сам до пятнадцати лет вечно ходил с разбитой рожей!

Руки аж чешутся передать еще один своеобразный «привет», но тут до Кирилла доходит смысл сказанного. Вик уже приехал?

– Ты сказал, что он прилетит только в конце этой недели. – Кир отступает на шаг. Прищур карих глаз портит его лицо сетью тонких морщинок. Кир часто недоверчиво смотрит на людей.

– Ну, сказал. А он прилетел еще на той. Я не слежу за датами его прилетов и отлетов. – Кай по-дурацки хмыкает.

– Хочешь сказать, – медленно тянет Воронов, – у тебя дома валяется с отходняком Никольская, и ты оставил ее с братом?

– Вик приедет только к обеду. А она, скорее всего, с утра проснется испуганная и поспешит свалить. И я оставил записку.

Боже, вот не смешно, но… Но Кирилл вдруг заходится смехом от радости! Подарочек дошел-таки до адресата. И не просто дошел – Кай доставил его в лучшем виде! Скорее всего, девчонка полуобнажена, растеряна, испугана… А Вик же тот еще святоша! Наверняка решит помочь! О, Кирилл так старался с выбором актрисы для их игры! Бестужеву должно понравиться!

И пусть все пошло немного не по плану, пусть Никольская теперь вряд ли будет очарована блондинчиком с куриными мозгами, но в целом… В целом все не так уж и плохо!

– Эй… Ты это чего? – Кай опасливо косится на Кира, который маскирует внезапную вспышку веселья кашлем, но получается отнюдь плохо. Наверное, парень думает, что у Воронова кукушка отлетела. И он не так уж далек от правды.

Откашлявшись, Кир засовывает руки в карманы брюк и уже без злости, с довольной улыбкой на губах спрашивает:

– Кай, слушай… Праздный интерес. А почему ты сюда приперся, а не остался с ней?

– А что мне нужно было делать?! Че я ей скажу, когда она проснется? Как объясню ее состояние, если в душе не ебу, в каком она там состоянии вообще проснется?

– Бесхребетный идиот. – Бестужев не слышит шепот, что срывается с губ, а Кир быстро трясет головой. Он никогда не хотел становиться новым «Андреем Вороновым», но подсознание шепчет, что он уже им стал.

Ну, стал и стал. А значит, можно и подлить масла в огонь. Кая надо чуть-чуть растормошить.

И уже громче, все еще хитро улыбаясь, с притворными интонациями веселья и беспечности Кир произносит:

– Я понял-понял. – Вскидывает руки в жесте пойманного преступника. – Ты не особо хочешь что-то ей объяснять и надеешься, что Василиса и твой брат не пересекутся. Но думаю, что это уже твое поражение. Согласен?

Смотри, Вить. Ты говорил, что я никогда не стану похож на папашу. Стал! Только вот он хотел, чтобы похожим на него был ты, а не я.

– Кир… – Кай больше не выглядит самоуверенным. Голубые глаза бегают по высоким черным стенам клуба, по колонкам и пустому диджейскому пульту.

– М? – Кир знает наперед, что спросит паренёк.

– Ну, ты же дашь мне еще шанс?

– О чем ты? – Удивление в его голосе пропитано фальшью, но Кай, как всегда, глух и слеп.

– Ну… Я не буду больше пытаться выиграть таким способом.

Итак, решающий момент. Надо лишь немного подтолкнуть Кая к тому, что за девчонку надо держаться крепче, а не сваливать по утрам в страхе.

– Ты клуб хочешь? Или ее?

Кай бубнит как обиженный ребенок:

– Все хочу.

Бинго! Витя, жди! Прекрасный принц вот-вот явится за своей принцессой! И че ты будешь делать, когда поймешь, что она тебе нравится, но вот только она принадлежит лучшему дру… родному брату?! А?! Что ты будешь делать?!

– Валяй. – Кир равнодушно жмет плечами. – Делай, что хочешь. До конца сентября, как и договаривались.

– Супер! Спасибо! А пока иди за гит… Эй, ты куда? – Голос летит в спину уже направляющемуся в свой кабинет Воронову. – А репетиция?

– Не хочу больше играть.

– Кир! Стой! Ты не можешь вот так все бросить! Через неделю тут будет тусить продюсер из Москвы! Отыграй с нами хотя бы до…

А вот теперь Кирилл разворачивается на сто восемьдесят градусов и смотрит прямо на Кая.

Бесплатный урок, Кай. Люди не всегда будут делать то, что ты хочешь. По большому счету, всем на всех плевать.

– Это важно для тебя. Весело было побренчать с вами, но всё. Game over. У меня много взрослых дел.

– Ты бросаешь всю группу в такой момент? И что мне делать? Где найти басиста за неделю?!

– Это твои проблемы и твои мечты, Кай. Я же сказал: делай, что хочешь.

Выдохшееся шампанское больше не искрится веселыми пузырьками. Кожура от мандаринов за ночь высохла и сморщилась. Нарезанные фрукты потеряли свежесть и лоск. Журнальный столик возле дивана, на котором я, кажется, провела ночь, напоминает свалку после пьянки подростков.

Открытая бутылка, пара бокалов на тонких ножках с мутными следами пальцев, несколько использованных салфеток – вот и все свидетели долгой ночи.

Укрытая тяжелым пледом, переворачиваюсь с бока на спину и тихо всхлипываю: ощущение, что кто-то ударил по голове тяжелым ботинком. С размаху и со всей силы приложил меня к армейскому сапогу.

От боли в затылке и висках окончательно просыпаюсь. Шарю рукой по дивану, пледу и подушкам в поисках телефона, но натыкаюсь лишь на пустоту. Ни телефона, ни Кая. Тишина.

– Кай?.. – Потрескавшиеся за ночь губы беззвучно шепчут его имя, пока боль в голове стремительно набирает силу.

Все еще лежа на спине, с трудом моргаю. Веки опухшие. Тру глаза кулаками. Голова уже не на шутку раскалывается и начинает кружиться, а я не решаюсь встать – только смотрю в недосягаемо высокий белоснежный потолок.

Мыслей нет. И потолка тоже нет. Перед взглядом сплошные тошнотно-розовые пятна. Они колышутся и мерцают.

Шары-шары-шары. Блестящие сердца, от которых рябит в глазах.

Я лежу, не чувствуя бега времени. Минуту ли, час? Ощущение, что вовсе не спала: сил нет. А во рту противно и сухо. Попытка сглотнуть слюну отдается спазмом в верху живота. К головной боли добавляется легкая тошнота.

Кажется, Кая здесь нет. Вставай! Найди хотя бы телефон!

Нужно себя поднять. Нужно сообразить, что происходит. Сколько я вчера выпила? Я пила и шампанское, и вино, и раза два-три коктейли в клубе, когда мы с Кариной ходили потанцевать. Но никогда раньше не было так плохо.

Сжав губы, медленно сажусь. Прижимаюсь спиной к изголовью и жмурюсь изо всех сил. От гниюще-приторно-сладкого вкуса во рту тело дергается в попытке стошнить, а от накатившей в полную силу дурноты к глазам подступают слезы.

Мне нужны всего пара минут и пара глотков воды.

Когда чуть-чуть отпускает, убираю плед в сторону, спускаю босые ноги на мягкий ковер. На столике – пустой графин. Что он тут делает? Кая тоже мучила жажда?

Где ты? Что происходит? Что произошло вчера?

Пока с черепашьей скоростью и грацией бреду в сторону кухни, внутри все сильнее и сильнее закручивается ураган беспокойства, хоть причина его еще не до конца понятна.

Я дома у Кая. У Кая, который покупал молоко и мед, катал по ночному Питеру и целовал только тогда, когда я сама была не против. Я в его одежде, а не раздетая, не… Я же все еще в белье, в шортах и футболке.

А он, наверное, проснулся раньше. Ушел в аптеку? Или он дома, но просто вышел во двор? Возится в гараже с мотоциклом?

Только вот и сама не верю в жалкие попытки найти хоть какое-то приемлемое объяснение происходящему. И пусть голова соображает туго, ощущения говорят, что что-то не так.

Вчера… Вчера-вчера-вчера… Я думала о том, что зря приехала. Это точно помню. А потом? Что было потом?

Вот оно. Ты не помнишь, Никольская, – безэмоциональная леденящая душу мысль возникает в голове именно в тот момент, когда доползаю до раковины.

Холодная вода разбивается о камень на миллион брызг – наклоняюсь и пью прямо из-под крана. Ручейки стекают по подбородку на шею и грудь – под широкую синюю футболку, – и разгорячённая кожа плавится от наслаждения.

Я хотела сказать ему, что ничего не складывается. Собиралась уехать.

Млею от прохлады, осознавая, как сильно перегрелась за ночь под толстым пледом и еще каким-то покрывалом. Умывается вовсе не аккуратно: набираю в руки воду и плескаю несколько раз на лицо, на шею, на руки до локтей.

Что за?.. С кожей?

Моя кожа раздражена. Розоватая и расчесанная. И снова этот пугающий вопрос: что случилось?

Не успеваю сделать и шага обратно в сторону гостиной, не успеваю вспомнить ничего больше. Слышу мужской голос раньше, чем видит его обладателя. И ноги прирастают к полу.

––♡–

Звук удара выпавшего из ослабевших пальцев ножа о каменный пол заставляет дернуться. Ожить. Подлететь к ней так быстро, что Василиса не успевает ни схватить нож, ни отбежать в сторону.

Я так сильно прижимаю ее к себе, что боюсь сломать. Но так нужно. Ей – в-первую очередь. Сначала Василиса сопротивляется, отбрыкивается – попытки совсем слабые. Ничего не стоит обнять сильнее и под тихое «не бойся» ждать, когда она окончательно потеряет силы. А если моя догадка о произошедшем верна, то сил в ней кот наплакал.

Потребность остановить поглощающий ее липкий страх молниеносно вытесняет из головы все мысли. Мне это необходимо. Необходимо настолько, что упираюсь подбородком в светлую макушку и прикрываю глаза, крепко держа плачущую девушку.

Тише. Давай, милая, успокаивайся. Это не ты, это таблетка. Гребаные последствия. Это даже не твоя фантазия. Это просто страх.

Только Василиса все еще борется не со страхом изнасилования, а со мной.

– Пожалуйста, не надо! – Силы неравны, она раза в два меньше, она плачет и трясется от ужаса, но все равно вырывается из рук. Пытается, как ребенок, упасть на пол, только чтобы выбраться из ловушки стальных объятий. – Я никому не скажу, только, пожалуйста, пусти!

Ее просьбы-мольбы-всхлипы пробирают до костей. У меня самого внутри что-то нещадно воет, протяжно подвывает ее плачу, но я не отпускаю ее, совсем потерявшуюся между реальностью и фантазией.

Василиса сама изматывает себя, едва не оседает в моих руках, но продолжает бормотать сущие глупости.

– Не трогай меня, пожалуйста. Пожалуйста-пожалуйста… – От ее «пожалуйста», молитвой срывающегося с потрескавшихся губ, у меня внутри безумная злость вскипает. Черная ярость рождается под ребрами. Бурлит лавой в крови.

Все эти звери на поводках внутри души – предатели, готовые бросаться на ее защиту. Даже от меня самого, против воли возбуждающегося от одного вида голых ног. От ее тела, вжатого в мое. Это неправильно, я старательно глушу взбесившуюся кровь.

Как можно было за пару встреч с «сопливой стажерки» перейти к… к этому?

К тому, что я едва не целую спутанные волосы, когда она уже не сопротивляется, а просто тихо плачет.

Василиса говорила, что ничего не помнит, но ей и не нужно много рассказывать. Вижу, что тонкие, хранящие следы летнего загара руки расчесаны. Что ее трясет; что девушка жадно пила воду из-под крана. У нее пересохшая кожа и губы, хриплый голос – обезвоживание и раздражение видны невооруженным глазом. А сон точно не был здоровым и крепким.

Ее реакция, ее слова – все это я уже видел в прошлой жизни, когда мы с Вороновым экспериментировали с разной дрянью веселья ради. Играли с огнем, но никогда не заигрывались. Это казалось безобидной шалостью юности.

Однако сейчас внутри – мясорубка из вороха необъяснимых и противоречивых чувств, а единственное, о чем могу думать, – нужно найти слова для нее.

– Посмотри на меня. Ты в безопасности, слышишь?

Одной рукой крепко прижимаю Василису к себе, держа за талию. Другой аккуратно тяну за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Сам с трудом выношу заплаканный и затравленный взгляд.

– Я имел в виду, что не хочу больше проводить ночь наедине с бутылкой виски, Василиса. И принимать косвенно участие в последствиях ваших… ночных свиданий тоже не хочу.

Всего лишь не хочу смотреть на тебя рядом с кем-то еще.

Приехали, конечно. В конкретно какой момент это началось?

Ладно, не суть. Потом.

На дне зеленых глаз все еще плещется страх, но зрачки фокусируются на моих губах. Отлично. Хотя бы что-то.

Все правильно. Выныривай оттуда.

Пальцами, едва касаясь, очерчиваю контур ее лица – линию подбородка, скулу и висок. Заправляю растрепанные волосы за ухо. Медленно, осторожно, давая ей возможность отчетливо видеть меня, отвожу пряди от влажного лба.

Еще вчера, – вчера, мать твою! – когда подошёл к ней впервые, желание коснуться ее волос захлестывало, но я и подумать не мог, что у Вселенной настолько дерьмовое чувство юмора.

– Кай что-то сделал? Ты можешь вспомнить хоть что-то?

Последний раз провожу рукой по рассыпанным по спине локонам. Пальцы зудят от желания запутаться в волосах, накрутить на кулак, потянуть, но вот этого ей только не хватало: мужика со стояком в одном полотенце. Я не собираюсь становиться ее новым кошмаром.

– Я… – Василиса переводит растерянный взгляд с губ на мои глаза. Словно не понимает, как мы оказались так близко. Но, кажется, прямо сейчас в моих объятиях и заботливых (дай, Боже, чтоб это выглядело именно так, потому что, клянусь, я не пытаюсь вложить в них ничего больше) прикосновениях она находит спасение и успокоение.

На грудь ложатся ее ладони и она, должно быть, чувствует, как бухает сердце. А может и не чувствует. Снова пытается оттолкнуть меня от себя.

– Мне нужно уйти отсюда… Нужно… – Мой шумный громкий выдох и опустившаяся под ее ладонями грудь заставляют ее замолчать.

Отбрасываю напрочь мысли о том, как на меня действует ее близость и стараюсь, чтобы голос не выдал истинных чувств. Обхватываю тонкие запястья и убираю руки со своей груди.

– Тш-ш. Тихо, не бойся. Я ничего тебе не сделаю. Я приехал полчаса назад, слышишь? Клянусь, я всю ночь был в галерее. Там есть камеры. Можем посмотреть, когда я уехал.

– Нет-нет, мне нужно… в больницу… – Проклятье. Паника снова забирает ее. В тот момент, когда девушка пытается донести до меня что-то очень важное. – Он меня трогал… Он же не мог?..

Осознание похоже на камень, который повесили на шею утопающему.

Он меня трогал.

И картины, что я нарисовал в своей голове – ее портреты, ее характеристики, мои представление о ней, – вмиг блекнут. Горят синим пламенем на дне заплаканных глаз.

Что я там думал еще неделю назад? Девица, прыгнувшая Каю в койку при первом знакомстве? А несколько дней назад? Девушка, решившая развлечься с братом, пока заканчивает универ?

Идиот.

Но даже сейчас поверить в то, что Кай сделал все в одиночку, невероятно сложно. Как вообще можно поверить в то, что единственный родной человек привел девушку в такое состояние? Бога ради, это же Кай. Мой мелкий брат, не расстающийся с гитарой лет с десяти.

Аккуратно обхватываю ее лицо двумя ладонями и мысленно молю о том, чтобы она сказала правду.

– Василиса, я не собираюсь никому ничего говорить. Но мне нужно знать: что и зачем вы приняли?

Василиса замирает. Не дышит. А мне жизненно важно узнать правду.

– Что это было? Зачем? Вы решили поиграться?

– Нет…. Нет, нет! Клянусь, я… Я ничего кроме шампанского…

– Посмотри на себя. Ты помнишь какие-то обрывки прошлой ночи. Ты путаешь фантазию с реальностью. У тебя обезвоживание, слабость и наверняка головокружение. Скоро ты захочешь спать, потому что твой организм сейчас в активной стадии отходняка. Что вы приняли, Василиса?

Василиса тихо повторяет «ничего» и безостановочно трясется – кажется, я слышу сумасшедший стук ее сердца.

Она же не врет. Нутром чую: она верит в то, что ничего не принимала, но я вижу гребаные последствия! У неё типичный отходняк!

Догадки жалят мозг ядовитыми осами. Кай что-то дал ей. Кай достал какое-то дерьмо. Кай принимает сам. И упаси Бог, если Кай сделал то, чего она так боится.

Я не выдержу. Не смогу еще раз упечь за решетку родного человека.

Но и закрыть глаза не смогу.

Снова прижимаю ее к себе – теперь это нужно мне. Василиса не сопротивляется. Глупое «все будет хорошо» срывается шепотом в ее макушку – и я подхватываю Василису на руки, еще не до конца понимая, что собираюсь делать со всем этим дерьмом.

Ноги несут к лестнице на второй этаж. Руки прижимают к себе хрупкое тело, а мысли о причинах исчезновения Кая грозят свести с ума. Тихо прокашливаюсь. Ее волосы у виска едва колышутся, мой выдох наверняка оседает на порозовевшей коже щек, но Василиса не обращает внимания вообще ни на что.

– Где твоя одежда? – Спрашиваю первое, что приходит в голову.

Девушка подозрительно тиха. Не плачет, не просит отпустить, но и не обнимает за шею, лишь обхватывает себя за плечи, кротко дышит и смотрит куда-то в пустоту.

– Василиса?

От еле слышного и надломленного «в ванной» мороз по коже. Поднимаюсь наверх и иду как раз к двери в ванную.

Ты же не ждешь, что она и сейчас будет задирать нос в попытках что-то доказать?

– В ванной ничего нет. Я только что оттуда. Или ты про первый этаж?

Она кивает, а когда мы останавливаемся перед белоснежной дверью в паре метров от лестницы, украдкой бросает на меня взгляд. Так близко. Могу рассмотреть каждую светлую ресницу, каждую трещинку на губах.

Присаживаюсь и осторожно опускаю ее на ноги.

– Сейчас принесу и переоденешься. – Василиса глубоко вдыхает, как только ее стопы касаются ламината. Головокружение, должно быть? Вот почему так неподвижно вела себя: старалась лишний раз не дергаться. Тошнит?

– Ни разу не была здесь? – Толкаю дверь в небольшую, не в пример той, что внизу, ванную комнату и щелкаю выключателем света в коридоре.

– Не бойся, я не буду заходить. А тебе нужно привести себя в порядок.

Помявшись пару секунд у порога, Василиса все же делает шаг внутрь. Я остаюсь в коридоре.

– На первом этаже ванной никто не пользуется. Ее мать любила. Мы все – я, Кай и отец – и не заходили туда с момента ее ухода. На втором этаже спальни, и тут привычнее.

Она, словно дикий зверек, пойманный браконьером, опасливо озирается по сторонам. Обычная ванна, зеркало с раковиной, туалет – всего пара квадратных метров.

– Я сейчас вернусь. Можешь пока умыться.

– Хорошо.

– Василиса.

– М?

– У тебя… Что-нибудь болит? Кроме головы?

Девушка отрицательно машет головой, но это еще ни о чем не говорит.

– Хорошо. Не заходи в душ до больницы.

—–♡–

В ванную возвращаюсь одетый в футболку и брюки. Приношу пакет и, поставив его у двери, обещаю вернуться через пять минут, чтобы отвезти ее в больницу. Она снова только кивает, молча соглашаясь.

И вот мне нужно позволить ей закрыть дверь изнутри. Нужно уйти, но не по себе от мысли, что она останется одна. Поэтому, как только дверь в ванную закрывается, и тихий щелчок щеколды сообщает о том, что Василиса заперлась, я прижимаюсь затылком к стене напротив двери. Караулю ее.

Слышу шум воды, представляю, как она умывается.

Как же иронична жизнь. Я с детства привык к тому, что легко чувствовал людей. Считал эмпатию наказанием, а не даром. Старался выплескивать свои и чужие эмоции в драках и на полотнах. После случая с Алей и Киром закрылся. И так вышло, что Кая проглядел.

Так старался всю жизнь быть ему лучшим старшим братом. Быть поддержкой и опорой, которой не хватало мне самому, – и это желание завязало глаза плотной лентой почти родительской любви. Даже после переезда в Германию я знал, что мог сорваться к Каю в любой момент. Чувствовал ответственность за него. И что в итоге?

Пока я одевался, пытался дозвониться до Кая, но засранец так и не ответил.

И что теперь делать?

Так проходит пять, десять, пятнадцать минут. Я уже готов постучать, но шум воды заглушает мелодия звонка, доносящаяся с первого этажа, – это её телефон.

За пару секунд слетаю вниз. Телефон валяется на ковре у дивана.

Ну, сучонок! Попробуй только сбросить!

Хватаю трубку, уверенный, что увижу на экране «Кай», но, слава Богу, вовремя торможу.

«Папа».

Черт.

Добрый день. Василиса не может ответить, потому что, кажется, мой младший брат ее опоил и, вот вообще не факт, но, вероятно, трахнул. А я кто? Я тот, чьей невестой она притворяется ради должности в галерее. Выезжаете с ружьем? Да, я вас понимаю. Будь у меня такая дочь, собственноручно ноги и руки поотрывал бы и местами поменял.

Пока возвращаюсь на второй этаж, телефон перестает звонить. За дверью уже не слышно шума воды, поэтому я стучу пару раз.

– Василиса? Ты там как? – Ответа нет. Она просто открывает дверь. Переодетая в джинсы и голубую рубашку, с кое-как перехваченными в низкий пучок волосами, девушка уже не выглядит такой растерянной. Только вот слишком тихая.

Лучше бы еще раз индюком назвала. Шипела бы, ругалась, спорила, доказывала какую-нибудь наивную хрень – хоть что-нибудь бы говорила.

– Так, ну что? Едем в больницу? – Я остаюсь стоять в дверном проеме.

– Вместе? – Она в нерешительности поднимает взгляд.

– Да.

Давай же, взбрыкни. Спроси, зачем я там тебе сдался.

– Можно?.. – Она неловко жмется. – Я просто домой хочу.

– Ты что-то еще вспомнила?

Она отрицательно машет головой.

– Тогда почему больница отменяется?

– Стыдно… – Так тихо шелестит, что я почти уверен, что ослышался. – Я вызову такси и уеду, хорошо?

Она что, спрашивает у меня разрешения?! Без иронии, насмешки, шутки – просто отводя глаза в сторону!

Нет, не «хорошо», Василиса.

В один шаг захожу в ванную – она пятится назад. Садится на бортик ванны – так, чтобы теперь Василиса могла смотреть на меня снизу вверх. Достаю из кармана ее телефон и протягивает девушке.

– Держи. – А когда телефон оказывается в ее руке, хватаю тоненькие запястья и легко тяну на себя. Просто чтобы стояла поближе.

Тепло и почти детская нежность девичьей кожи – собственные ощущения отдаются щекоткой в ладонях.

– Ты ч-чего?

Отлично. Давай, напугай ее еще раз.

– Пожалуйста, прекрати меня бояться.

Ничего с собой поделать не могу. Вчера доставило удовольствие держать ее за руки и касаться пальцев. Вот и сейчас большими едва заметно глажу выступающие на запястьях косточки.

– Почему ты не хочешь ехать в больницу?

Василиса смотрит на ванну, на пол, на стену – куда угодно в сторону, только не на меня. А я, наоборот, пристально ее рассматриваю.

– Ты ведь понимаешь, зачем это нужно?

Слившееся воедино тепло от ее и моих рук приятное. Осознанно или нет – не знаю, но когда Василиса начинает говорить, она сжимает мои пальцы рукой, свободной от телефона. Да и та, что держит телефон, явно напрягается.

– Стесняюсь.

– Меня?

Знает, что в голосе слышна сейчас растерянность, ноя действительно не понимаю. А Василиса неожиданно улыбается краешками губ – только вот улыбка, скорее, грустная.

– Не понимаешь, да?

Отрицательно качаю головой.

– Что врачу сказать? – И пусть это шепот, отчаяния в нем больше, чем в крике. – Ой, знаете, мне срочно нужно узнать, не было ли у меня этой ночью непредвиденного секса? Или чего-то похожего на секс? А то я так напилась, что ничего не помню. А может, что-то приняла. Точно тоже не знаю. У меня вроде ничего не болит, но хочу знать я… – она резко себя обрывает.

И что тут постыдного? Ее могли использовать, а она боится осуждения… кого? Врача?

– Ну… Надо немного поработать над формулировками, конечно…

– Не могу себя пересилить. Как представлю, как врач на меня смотреть будет…

Мы поправим ему зрение, милая, если он начнет косить.

– Василиса, послушай меня. Первое. Врач не имеет никакого права смотреть на тебя косо. А даже если и так… Второе. Какая разница, кто и как будет на тебя смотреть, если речь идет о твоем здоровье и самочувствии? Да, это неприятно, но не говори, что ты испугалась. Ты прилипла к Саше, когда он отправил тебя в бар! Достала моего управляющего – и тебя не остановил факт того, что он тебя кем-то посчитает. И я знаю, что ты начала приводить в порядок подсобку. Алексей в мужском туалете ныл о том, какая зануда ему в напарники досталась. И? Тебя несильно волновало чье-то мнение – ты точно знала, что делаешь все правильно. Не надо терять уверенность в себе только из-за того, что кто-то может сделать ошибочные выводы. В конце концов, напыщенные индюки того не стоят, да?

––♡–

Минут сорок сижу в машине на парковке небольшой частной клиники. В салон из приоткрытого окна задувает свежий осенний ветер. Приносит с собой звуки субботнего, ожившего к обеду города и запахи наступившей ранней осени.

А я все думаю. Думаю о том, что не могу себя заставить поверить в случившееся. В то, что родной брат вырос в такое дерьмо.

О, бога ради! Ты это уже проходил – уже закрывал глаза на выходки друга, убеждая себя, что тебе все это кажется. И? Чем все закончилось? Так, может, хватит быть слепым трусом?

Откидываюсь на мягкое кресло и прикрываю глаза.

Ни разу за последние пять лет не чувствовал такого мощного… дежавю? Не могу сказать, что сейчас это именно дежавю. Скорее смутное, тревожное то ли ощущение, то ли предчувствие чего-то нехорошего.

И все началось с того злополучного дождливого дня, когда Василиса попала мне под горячую руку. Я только вернулся в Россию, был не в себе из-за программы, в которую влез Саша. Команда задержалась в Казани, надвигались заказы в рамках экономического форума, который галерея должна курировать в части оформления стендов.

Черт, как же она тогда меня взбесила.

Но она же заставила смеяться. Этим своим «индюком», как иголкой, проколола шар напряжения. В тот вечер изучил вдоль и поперёк ее резюме и сопроводительное. И, надо отдать должное, проникся упрямством.

Девушка шагает по жизни с твердолобостью танка. Хотя все еще не до конца понимает, чего стоит и как отшлифовать те сильные стороны, какие у нее уже есть. При должной огранке алмаз может стать бриллиантом. Сашин взгляд не зря ее выцепил.

Она возникла в моей жизни как вспышка сверхновой в темном небе. Вспышка, которую никто уже не ждал и не предсказывал, ведь звездочеты давно потеряли веру в небесные светила.

Почему вы не рисуете, Виктор Александрович?

Кто бы мог подумать! Девчонка видела мои недокартины. Это было пять лет назад, а она так и не забыла.

Два и два никак не сложишь?

Глаза резко распахиваются от хлопка двери.

Василиса сидит рядом, а я и не слышал, как она открыла дверь и залезла в машину. Глядя на свои пальцы, сообщает, что все хорошо и можно ехать домой.

– Так быстро?

– Ну, да. Разве это быстро? – Она заламывает тонкие пальцы так, что с языка едва не срывается саркастичное «Давай, сломай себе кости, и поедем по всем врачам города».

Про пальцы разумно помалкиваю, но убрать иронию из голоса оказывается выше моих сил.

– И что это за экспресс-анализы? Так быстро все сделали?

– Да, экспресс. Я оплатила экспресс-тест… – И дело даже не в том, что не смотрит на меня, третирует свои руки и всем видом выдает себя, а в том, что никакого экспресс-теста не существует. – Все хорошо.

Гинеколог – не криминалист. И даже судмедэксперты тест ДНК делают дней пять. Василиса врет. Неумело, очень наивно, но врет.

– Поверь мне, пожалуйста. Все закончилось. – Резко разворачивается, а в глазах плещется мольба не задавать вопросов, сделать вид, что я верю.

– Я не появлюсь больше в вашем доме, и ты не будешь лицезреть никаких последствий. Прости, что… – она запинается, но быстро продолжает, – тебе пришлось разгребать все это.

Блин, а звучит искренне. Черт, врет или не врет?

– Ну… я… м-м… я, наверное, пойду? То есть поеду. То есть… Да, я пошла.

Меня не должно было это смешить, но ее смущение вызывает весёлую улыбку, которую стараюсь сдержать изо всех сил.

– Василиса? – Уголки губ все же ползут наверх, особенно от того, как забавно Василиса реагирует на свое имя, едва заметно дергаясь. – Пристегнись.

У тебя красивое имя. Как из детских сказок. Ты и сама как из сказки.

Василиса слушается. И даже без упрямства называет адрес. Стоит мотору тихо заурчать, как ее глаза закрываются: может, действительно засыпает, измотанная вчерашней руганью со мной, ночкой с Каем и обрушившимся на нее утром. А может, просто пытается избежать вопросов про свой придуманный тест.

Включаю тихую музыку и закрываю окна. Пока едем, размышляю и никак не могу понять: почему она вдруг решила все вот так оставить? Может, Кай ей позвонил и что-то сказал?

Или она все же что-то вспомнила. Теоретически это возможно. Я же не знаю, что он ей подсыпал. Возможно, после сна воспоминания были спутаны, а теперь восстановились.

Пробок нет, дорога пролетает меньше, чем за полчаса. Я останавливается прямо у подъезда свежей высотки. Глушу машину. Василиса садится ровно, отстегивает ремень, но не выходит.

В этот раз тишина не искрится напряжением или неловкостью. Мне кажется, это похоже на спокойствие и какое-то тихое умиротворение, которое я чувствовал только создавая наброски новых проектов для Since Art. И пока не стало слишком хорошо, разбиваю хрупкое ощущение усмешкой, переводя взгляд на лобовое стекло.

– Что, не туда приехали?

Сначала не могу разобрать, что за слово она произносит, но Василиса повторяет еще раз погромче.

– Спасибо тебе.

– Брось, Василиса. – Сжимаю руль так, что кожа на костяшках натягивается. – Я не сделал ничего сверхъестественного. И уж точно ты не должна говорить мне «спасибо».

Не после того, как я решил, что не хочу видеть тебя в галерее слишком часто и запихнул в столовку вместо того, чтобы дать Саше возможность забрать тебя к себе.

Но она даже из этого смогла извлечь выгоду!

– В ту ночь на кухне я подумала, что Кай не заслуживает такого брата. В плохом смысле, понимаешь?

– Еще бы. Приехал невоспитанный старший брат, который сорвался сначала не тебе, потом не нем.

– А теперь я в этом уверена. – Она делает паузу и, кажется, пытается подобрать слова для чего-то такого, что лучше бы оставалось неозвученным. – Кай тебя не заслуживает.

– Я знаю.

– Нет, не знаешь. Я хочу сказать, что… Я понимаю, что чтобы он ни сделал ночью, ты бы за него переживал. Ты все это разгребал, чтобы знать, как тебе быть дальше. И… Я хочу сказать, что ему очень с тобой повезло. Жаль, что он этого не понимает.

И она уходит. Уходит тихо. Провожаю взглядом скрывающуюся за дверью подъезда фигурку, но не уезжаю.

Я не знаю, зачем сижу и чего жду. Василиса давно дома, и мне давно пора было уехать. Но я сижу и пялюсь на небо в окно, думая о ее последних словах.

После обеда, когда двор оглушает знакомая со времен бурной юности старая песня, когда легендарные строки «She's my cherry pie» отдаются осколками воспоминаний, я убеждаюсь в одном. В этом городе случайности не случайны. И если где-то еще балом правит судьба, то в Питере балом правит прошлое. Мимо проезжает темно-бордовый коллекционный ретро-автомобиль – единственный в России в своем роде.

И останавливается Cadillac недалеко от подъезда, в который час-два назад ушла Василиса. И из этого же подъезда выходит высокая красивая шатенка, прыгающая в любимую машину Кирилла Воронова.

Сумрак гостиной окутывает братьев черным саваном. Удушающий гнев и едва сдерживаемая ярость Вика, пусть внешне он холоден и невозмутим, пугают Кая до смерти. Он дергается, пытаясь вырвать ворот своей толстовки из железной хватки брата, но все тщетно. Вик крепко держит его, прижимает к стене и встряхивает со всей силы.

– Спрошу ещё раз. Во что ты вляпался? – Абсолютно ничего не выражающий ровный голос Виктора его пугает даже больше, чем прищур стальных глаз, что, кажется, с детства смотрели в его душу и читали как открытую книгу.

Кай помнит, как он дрался: Вик вел себя так же. Но никогда в жизни он не вел себя так с ним.

– Кай? – Шаг вперед. Плотно прижимая Кая к стене, едва не заставляя встать на носки, Вик угрожающе нависает над ним.

– Я на неё поспорил.

– И какие условия спора?

– Ну… Ты же сам понимаешь!

– С кем?

– С Киром. Он выбирал девчонку. А я выберу клуб после победы.

– Какого черта, Кай?! – Вик его отшвыривает. – Как давно он вышел?!

Кай, запутавшись в собственных ногах, приземляется на диван.

– Я… Я точно не знаю… Пару лет назад… Или почти сразу после твоего переезда… Полгода… Не помню!

Он видит, как с языка Виктора готовы сорваться ругательства, а оттого спешит перебить.

– Слушай! Да послушай! Я же не просто так! Если я ее поимею, Кир отдаст мне бар, понимаешь? Любой из сетки «Своих людей»! Разве это не здорово?! Почему вы открывали их вместе, а бабки сейчас гребет только он?!

– Никогда. Не связывайся. С Кириллом. Не суй нос в бары, если не хочешь сломать себе жизнь. Даже не смотри в сторону этих денег.

Чеканка слов в порывах злости и взгляд отца у брата были еще в двадцать, а сейчас он до ужаса напоминает Каю папу. Вик всегда был старше своего возраста. И всегда все прощал ему.

– А то что? И меня посадишь?

Виктор не отвечает на вопрос. Молча усаживается в кресло. Закидывает ногу на ногу. И прямо сейчас, во тьме ночи, Вик снова становится тем человеком, от образа которого он бежал пять лет.

Он снова похож на того, кто когда-то создал с Киром «Своих людей» и «Койота». На того, кто дрессировал охрану Кира. На того, кто ночами сидел в одиночестве в мастерской отца над чертежами галереи, что носила имя «Разрушение».

– Расскажи о споре подробнее. – Мужчина водит по подбородку указательным пальцем, словно в задумчивости.

– А че тут говорить? Кир сказал, вы так всю молодость развлекались…

– Как это – так?

– Ну, как… Находишь целочку, а дальше по отработанной схеме.

– Так она?.. – Вик на миг прикрывает глаза и беззвучно матерится. Но уже в следующую секунду Бестужев смотрит на брата со смесью разочарования и злости.

– Ты серьезно, Кай?! Как можно быть таким наивным дураком?! Я с двадцати был влюблен! Я собирался жениться, когда мне было двадцать два. Мы развлекались, конечно, но точно не таким образом! Как ты вообще мог ему поверить?!

– Кир меня кое-чему научил. Сказал, что это именно твои приемчики. Безотказные, между прочим.

– О чем речь?

– Ну, смотри. – Кай встает. Подходит к столу, берет полупустой бокал. Смотрит на него несколько секунд в нерешительности, а потом быстро направляется к брату и в одно движение выплескивает на черную футболку все еще сидящего на кресле Виктора остатки шампанского.

– Какого черта?! – Вик подскакивает, отряхивает футболку.

– Ой, простите, девушка! Я так виноват! Не хотел вас запачкать! Может, с меня чашка кофе? Хотите, подвезу до дома?

Кай ухмыляется, когда видит, какой эффект производит на брата шоу: Виктор замирает.

– Знакомо выглядит, да? Или вот это: спеть ей, нарисовать ее, покатать по ночному городу и заботливо спросить о ее ножках на следующий день. Разве ты так не делал? Все отшлифовано давно и не мной, а тобой.

– Да я никогда бы не устроил все это! – Вик обводит рукой комнату с шарами. Взгляд падает на стол, где все еще стоит бутылка алкоголя и пропавшие фрукты. – Тут, я так понимаю, ты все же решил привнести частичку себя? И с таблеткой тоже сымпровизировал?

Кай закатывает глаза.

– У меня почти получилось. Все было офигенно, пока ты на горизонте не замаячил.

На несколько мгновений в комнате воцаряется тишина, а после голос Виктора звучит как-то по-другому. Совсем без злости.

– Кай. А что именно ей понравилось?

– Прогулка по ночной Неве и свистопляски на закате. – Кай кривится, когда отвечает.

– Закат и ночь… – Виктор едва заметно улыбается. – Неисправимый романтик, значит.

– К моему счастью.

Виктор снова падает в кресло, прикрывая глаза. Усмехается и качает головой.

– Ясно. – Глаза так и остаются закрыты, когда он обращается к Каю. – Знаешь что? Ты прав, я не могу тебе приказывать или наказывать тебя. Ты давно не ребенок. Я не желаю тебе зла, Кай, но не могу гарантировать, что все вокруг будут тебя любить и ценить. Люди ничем тебе не обязаны.

Кай ложится на диван, думая, что горячая фаза конфликта прошла.

– Не воткну, к чему ты. Говоришь как Кир. Или он как ты.

– Не воткнешь? А ты подумай хоть раз в жизни. Я посадил Кирилла. А после он вдруг решает переписать клуб на тебя в результате глупого спора, на который он же тебя и подбивает. Зачем?

– У Кира все клубы на кого-то записаны. – Кай ложится на спину и пялится в потолок. – Он возьмет меня в компанию. Раньше ты там тусил, теперь я буду.

– Вот, значит, как… Он переписывает бизнес на кого угодно?

– На друзей.

– Точно. Именно. Кирилл Воронов всегда был альтруистом, как это я забыл. Раздает свой бизнес всем друзьям и приятелям просто так.

Затравленный взгляд в сторону кресла – вот и все, чем может ответить Кай.

– Я последний раз предупреждаю: не связывайся с ним. Это не кончится добром. Да, с этого дня можешь делать что хочешь, только за последствия собственных действий пора начинать нести ответственность. Этот дом и машина скоро станут твоими. Но я больше не буду тебя содержать.

– Отлично! Супер! Давно ждал, когда же ты не просто свалишь, но и официально от меня откажешься!

Вскочив на ноги, Кай со злостью смотрит на брата.

– Я не отказываюсь. Хочу, чтобы ты повзрослел.

– Лишив меня денег?! Гениально, Виктор Александрович! Как и все твои решения! Но я буду выступать! Я возьму рекламу в блог и спокойно проживу без тебя! Знаешь, я даже сочувствую Киру! Он тебе помог, он раскрыл тебе глаза на эту стерву, блин, просто на копию нашей мамаши, а ты! Ты его обвинил…

– Имей совесть, Кай. Мать не святая, но сделала все, чтобы ты получил ту жизнь, о которой многие и не мечтают.

Кай не замечает, как в глазах брата плещутся волны разочарования и умело сдерживаемого гнева.

– О, спасибо! Спасибо, что она такая шлюха! Спасибо Алечке за то, что она раздвинула перед вами ноги! Спасибо Никольской за то, что подстелится под меня из-за пары красивых подкатов!

Удар в нос – и звезды перед глазами. Вскрик Кая оглушает целый дом.

– Какого хрена?! Спятил?! Ты мне нос сломал!

– Не сломал.

– Не сломал?! Это все, что можешь сказать?!

– Ты больше не подойдешь к Василисе, Кай. И никто из вашей шайки. Или нос действительно будет сломан. Надеюсь, я доходчиво объяснил.

Проклятия и маты летят в сторону уходящего в спальню Вика, бросающего напоследок слова о том, где лежит аптечка.

– Тук-тук. – Карина приоткрывает дверь и заглядывает в комнату Василисы. Соседка сидит на кровати в коконе из одеяла. Смотрит невидящим взглядом в ноутбук.

– Мисс Элизабет, я потратил много сил на борьбу, но все тщетно. Последние месяцы были для меня сущей мукой. Я приехал в Розингс с единственной целью: увидеть вас. – Карина слышит мужской голос из колонок.

– Ты еще не выучила наизусть его фразочки?

– Еще нет. – Вася бросает взгляд на топчущуюся в дверном проеме Троянскую и кивком головы приглашает зайти. – Можешь присоединиться, если хочешь.

На экране мистер Дарси пылко признается в любви юной Элизабет Беннет, которая и представить себе не могла, что мужчина способен испытывать к небогатой дворянке что-то кроме пренебрежительной снисходительности.

– А я тут ужин хотела приготовить, но-о-о, кажется, итальянская кухня вообще не мое. – Карина топает к кровати и, придерживая короткий домашний халат, забирается к Васе под бок. Продолжает болтать, снимая с головы Василисы одеяло и делая из него огромный пуховый воротник. Приглаживает наэлектризовавшиеся светлые волосы. – Ты теперь как одуванчик, а не василек!

Василиса улыбается в ответ, вытягивает руку и расправляет одеяло так, чтобы Карина могла сесть рядом. Теперь они обе сидят перед ноутбуком в одеяле. Но Карина не слушает объяснения героев – продолжает болтать, глядя на экран.

– Злата отказалась даже подходить к комку из макарон, который у меня вышел. Поехала на какое-то внеурочное сборище второкурсников голодной, представляешь? – Карина неловко улыбается, глядя, как Кира Найтли дает отворот-поворот главному герою ее романа. – Профком, кажется, собирает на тусовку.

– Профком – это здорово. А ты попробуй добавить масло в воду, когда варишь.

– Вот, знаешь, до моего следующего кулинарного изыска нужно дожить! – Троянская легко толкает локтем Васю. – А мы не доживем, если ты запрешься еще на два дня. Ты нас избаловала!

– Завтра что-нибудь вкусное приготовлю. – Василиса подтягивает колени к груди и упирается в них подбородком, продолжая смотреть старый фильм.

Василиса явилась домой в субботу днем. Сначала Карина думала, что после ночи с Каем Никольская просто завалилась спать. Да и сам Кай не забивал голову очередными просьбами о помощи. Ни о чем не подозревая, Карина уехала с Киром на остаток выходных.

В ночь с субботы на воскресенье она не заметила Кая в клубе, но не придала этому значения. И лишь к вечеру воскресенья Карина обратила внимание на то, что Василиса, кажется, заперлась в спальне и не выходила.

Беспокойство за Васю привело к тому, что среди ночи Карина тихонько заглянула в ее комнату, – Никольская крепко спала.

«Ладно. Возможно, это все твоя паранойя из-за спора. Может, они просто повздорили в очередной раз?» – подумала в тот момент Карина.

Она старалась успокоить собственную совесть, но выходило плохо.

В понедельник, когда Василиса утром не хлопнула дверью, улетая на пары, когда кухня не наполнилась ароматом растворимого кофе, когда звонкий голос Никольской не пожелал девчонкам доброго утра, Карина перестала пытаться закрывать глаза на тот факт, что спор Кая и Кира вылился в полнейшее дерьмо для Васи. И, блин, не без ее личной помощи!

Она пыталась дозвониться до Кая, чтобы узнать причину Васькиного поведения, – но тот лишь кинул смс-ку, где написал, что плохо себя чувствует и перезвонит через пару дней.

Все это очень-очень сильно не нравилось Карине.

– Эй, крошка… – Карина садится полубоком, отчего одеяло падает на кровать. – Вась… Ну дело же вообще не в этом. Я все пытаюсь вокруг да около подойти к вопросу «Что случилось?». Третий день носа не показываешь из комнаты.

– Угу.

– Вась, ну что с тобой происходит? Только не говори, что ничего. Последний раз ты отказывалась готовить… Аж никогда. И не запиралась тут на двое суток, пропуская пары без уважительной причины. Драмы больше по моей части, а не по твоей.

Карина пытается шутить и думает о том, что нужно было захватить с собой ведро мороженого, но в этот вечер она была на взводе из-за решения поговорить с Василисой и забыла заехать в магазин.

Она даже была готова признаться в том, что они все подстроили. Только вот Карина совершенно не представляла, как скажет Васе, что та провела свою первую ночь с парнем из-за спора. Надеялась на то, что Никольская не будет обижаться весь четвертый курс, но как только ставила себя на её место, надежда сразу испарялась.

– Ты когда-нибудь чувствовала себя непробиваемой дурой? – Хрип Васи выводит Карину из задумчивости. Сама Василиса все еще смотрит на дождливый Лондон двухсотлетней давности на экране.

– Бывало иногда. А ты разве нет?

– В этот раз я себя чувствую… – Василиса переводит взгляд на подругу. Поздний вечер и полумрак спальни скрывают от Карины припухшие веки Никольской, но голос всегда становится предателем в минуты откровения. – Я никогда не рассказывала об этом моменте… Ты же не знаешь, почему мне так не нравится Кирилл?

– Не-ет, – тянет Карина. – А при чем тут он?

Глупое сердце дает осечку, когда Вася говорит про Кира. Карина ревнует его ко всем! Ко всем девчонкам из клуба, ко всем посетительницам, ко всем, кто строит ему глазки! А сам Воронов вечно ведет себя так, будто его забавляет ее ревность.

Однако еще больше Троянской становится не по себе, когда Вася, совсем собравшись в клубок, вдруг снова перепрыгивает с темы на тему: с Воронова на воспоминания о детстве.

– У меня от таких, как он, прививка. Когда я училась в школе, каждый год ездила в летний лагерь на творческую смену. Лет шесть подряд. Июль, море, вечерние дискотеки и конкурсы. Костры, гитары, и все, чем могут похвастаться лучшие лагеря юга. Полная свобода. Родители отдавали меня туда каждое лето на три недели. Когда я закончила десятый класс… – Василиса хмурится и пару секунд кусает губы перед тем, как продолжить. – Это была последняя возможность побыть там в качестве ребенка. Последнее школьное лето перед взрослой жизнью.

Карина отчетливо представляет картинку: побережье Черного моря, жара, чернильно-черное небо с россыпью звёзд, запах соли и свободы. Отряды, девизы и медленные танцы с самыми красивыми мальчиками смены.

Ее родители покупали путевку в такой лагерь. И это стало лучшим воспоминанием о школьных каникулах.

А Василиса тем временем продолжает рассказ. Сиплым голосом признается в том, что она, оказывается, была влюблена.

– И я с ума сошла в то лето. Влюбилась не в мальчика из какого-нибудь отряда. В диджея смены. По нему сохли все девочки от первого до десятого отрядов. Он был студентом какого-то университета, а летом подрабатывал на сменах… – Кривая горькая усмешка вместо веселой или грустной улыбки изгибает ее губы, а голос вдруг становится тверже. Карина никогда не слышала от Василисы слов, столь сильно пропитанных сарказмом.

– Он был такой… Из этого типажа. Красивый. Наглый. Яркий. Весь такой очаровательно-плохой. А нам казался идеалом. Всем почему-то кружит голову ублюдочность, да? Я не была исключением. Знаешь, я вообще была… не такая, как сейчас. Я не носила юбки и платья. Я бегала с ребятами на дикие пляжи, ходила в кедах, даже хотела набить маленькую тату на руке.

Карина не отвечает – ей кажется, будто ледяная ладонь сдавила гортань. Только сглатывает, слушая дальше.

– К несчастью, я была сорванцом, а не спокойным подростком. И я ему тоже… Хотелось бы сказать, что понравилась, но до сих пор не знаю, что это было. Спор? Развлечение? Азарт? Без понятия.

– Он что-то сделал?

Василиса с шумом втягивает воздух и так же шумно выдыхает перед тем, как ответить.

– Отношения были строго запрещены. Но мы… Я была в первом отряде. Он был старше года на четыре. Мне вскружило голову его внимание. Иногда после отбоя он приходил к нашему корпусу. Мы сбегали на пляж и целовались до утра. Все казалось таким… настоящим. Ну, мне точно казалось. Он был просто идеалом для подросткового романа.

– Сколько тебе было лет?

– Семнадцать. К концу смены поцелуи стали перерастать… Ну, знаешь, мы просто лежали в его комнате. Мне казалось, что это любовь! – Она восклицает громче, чем матушка Элизабет в фильме причитает по какому-то поводу. – Идиотка малолетняя. Хотя, видимо, мозгов у меня так и не прибавилось.

– У вас что-то было?

Скажи нет. Скажи нет, пожалуйста, Вась! Я же не знала! Блин, почему ты раньше не рассказала, а?!

Вина грызет Карину и, до крови прикусив язык, она слушает дальше.

– Не совсем. Я попросила, чтобы это произошло не в лагере. Ведь мы же и после смены будем вместе – я была в этом уверена. Тогда он сказал, что уже не маленький мальчик и не может просто так ждать. Пару раз я видела, как он ходил в обнимку с вожатыми и дико ревновала. Я просто… Ненавидела себя. Знаешь, девочки иногда ночами делились историями. Я слушала и вроде тоже так хотела, но была еще не готова. Удивительно даже, что не повелась на его разговоры! Но все равно согласилась на другие варианты.

Карина смотрит на персиковое постельное белье – и видит, как собственные пальцы перебирают ткань пододеяльника, чувствует, как глаза печёт.

И как теперь сказать ей, что Кай тоже с ней был из-за игры?!

– Я хотела, чтобы ему было хорошо. Так хотела, чтобы ему – блин, ему – было хорошо со мной! Все началось с очередной дискотеки. Кто-то пронес дешевую выпивку. Мы пили совсем немного, но смелости у меня изрядно прибавилось. Он увел меня к себе в комнату, и мы начали… Ну, с рук, понимаешь?

Карина молча кивает и сглатывает. Боится, что голос ее тоже выдаст, скажи она хоть слово. А слова Василисы еле слышны даже в тишине комнаты.

– Я готова была встать на колени, только чтобы он увидел во мне взрослую девушку. И я… Я это сделала.

Боже.

– Вась. Он… Это было без твоего согласия?

– Нет. Точнее… Я не знаю… Это было…

Василиса запинается. Молчит.

И Карина понимает, что вслух подруга не может сознаться в том, что произошедшее нельзя уверенно назвать добровольным согласием. Хотя сейчас уже точно это осознает. Но и насилием это не было.

Какое же дерьмо.

А после нескольких секунд молчания Вася продолжает.

– В день отъезда… Он вдруг кинул меня в чс. Просто так, будто по щелчку пальцев. Пропал на все утро. А в обед, когда за нами приехал автобус, он даже не пришел попрощаться. В этот день кто-то из вожатых сказал, что наш диджик уехал еще ночью. Его девушка в городе попала в больницу с переломом. А я приехала домой. И никому не решилась рассказать. Даже маме.

– Вась… – Карина не знает, что сказать, а Василиса откидывает голову назад и смотрит в потолок.

– Я просто не знала, что делать. Начиталась всего подряд. Что девственности можно лишиться даже от пальцев. Боялась. Даже к врачу сходить боялась. В одиннадцатом классе был осмотр. Я тряслась от стыда, когда задавали вопрос про половую жизнь. И когда сказала врачу, она… Женщина старой закалки попалась. Высказалась о том, кем я стану с таким легкомысленным поведением в будущем. Прямо в школьном медкабинете. Громко так, басом. Я со стыдом думала, что все всё слышали.

– Ты никогда об этом не говорила.

– Не лучшая тема для беседы.

– А причина, по которой ты тут заперлась, тоже не лучшая тема для беседы?

– Карина, я… Я так старалась не повторять ошибку! Не наступать на те же грабли. Старалась влюбиться в кого-то абсолютно не похожего на того козла. Думала, что вот сейчас, в двадцать один, я больше не попадусь на эту удочку смазливых улыбок. Кай же такой хороший! Такой милый и такой понимающий! Такой тонко чувствующий!

– Что он сделал?

Василиса горько усмехается и ставит на паузу «Гордость и предубеждение».

А ночью, когда Карина засыпает вместе с подругой в ее спальне, последнее, о чем успевает подумать, – пора выходить из этой игры. Того, что сделал Кай, в плане не было. И она завтра же скажет о своем решении Киру.

Не все в жизни гладко. Порой случаются эпизоды, пытаться контролировать и анализировать которые – все равно что пытаться подчинить и понять неконтролируемый хаос.

Обычные люди не властны над многими вещими. Над поступками и мыслями других; над меняющимся миром и правилами большой игры; над неисправностью тормозной системы, приведшей к смертельной аварии; над углом полки, внезапно оказавшейся слишком близко к щеке. И вот уже на коже расцветает небольшой синяк.

Не все в жизни гладко – и нужна смелость, чтобы признать это.

«Ты обычная, Василиса. И для тебя признать этот факт, снизить планку – смерти подобно».

«Стремление к идеалам делает тебя слабее».

Три дня я прокручивала в голове его фразу, сказанную в пылу спора. И он прав. В семнадцать я искала «плохо мальчика» и нашла безупречный образец мудачества. И что потом? Я не извлекла урок, я просто перекроила идеал. Теперь искала «хорошего мальчика». И тоже нашла безупречную картонку, о которую обожглась. Только вот жизнь вообще неидеальна – пора перестать этого бояться.

Еще я вспоминала его слова, прошептанные в день, когда реальность обернулась кошмаром.

«Все хорошо. Не бойся».

«Ты в безопасности».

В те минуты на кухне я прожила самый большой свой страх, а в кабинете врача испытала самое настоящее счастье. В такие минуты понимаешь: время быстротечно и полно сюрпризов, хороших или плохих – не столь важно, ведь ты никогда не будешь к ним готов.

Но в итоге жизнь продолжается. Моя так вообще складывается весьма удачно. Учеба степенно идет своим чередом. Расцветает за окном любимое время года, а в галерее бурлит подготовка к октябрьской выставке. И даже в маленькой кофейне жизнь бьет ключом, заставляя забыть о прошедших выходных и сосредоточиться на том хорошем, что ждет впереди.

– Пять, шесть, семь… – тихо бубню себе под нос, стоя на последней ступеньке невысокой лестницы-стремянки. Считаю одноразовые пластиковые стаканчики в целлофановой упаковке.

– Десять. Десять на-а?.. – Пробегаюсь пальцами по рядам. – Два, четыре, шесть. На шесть. Шестьдесят.

Упаковку аккуратно прислоняю к стене на полке.

– И шестьдесят на сколько тут у нас? На три.

В ноуте рядом в таблице печатаю «180». Спускаюсь на пару ступенек, разворачиваюсь боком, смотрю вниз. Раскрытые картонные короба занимают почти весь пол. Коробка с упаковками сахара в пакетиках. Парочка с керамическими тарелками – самые тяжелые. И коробки с упаковками для десертов «с собой» – самые легкие, но их больше всего.

– Ну, и кто следующий? – Упираюсь кулаком в бедро, когда за спиной раздается веселый ироничный голос.

– Между сахаром и тарелками займи мне очередь.

—–♡–

Равновесие держу хорошо, но сердце, по традиции, реагирует осечкой. Считает, что можно было бы упасть. Интересно, поймал бы?

Шлепнулась бы ты на коробки, Никольская. Потому что он бы попросту до тебя не добрался. И вообще. Заканчивай с просмотром романов.

Старательно сдерживаю улыбку, разворачиваюсь на небольшой ступеньке.

– Здравствуйте, Виктор Александрович! – К счастью, улыбка в момент приветствия выглядит абсолютно неподозрительно, чего не скажешь о румянце. – Подслушивать не очень красиво, но, так и быть, прощаю вам вашу бестактность. В который раз вообще-то.

Какой он забавный сейчас. И совсем не хмурый.

Стараясь сохранить невозмутимое выражение лица и не рассмеяться в голос от его обескураженного вида, изо всех сил сжимаю боковины лестницы и прикусываю щеку изнутри. Бестужев быстро находится. В ответ на мои слова вскидывает брови и хмыкает.

– Скажешь подобное после подписания трудового договора – узнаешь, что такое корпоративная этика и какие существуют санкции за её нарушение. Но поскольку ты еще не сотрудник… – он захлопывает дверь, а у меня проскальзывает мысль о том, что со стороны это может выглядеть весьма двусмысленно, – …обойдемся профилактическими мерами в виде изучения Устава организации, Василиса. Что-то мне подсказывает, что ты его не открывала. Как ты вообще попала в программу, не прочитав его?

Чего? Какой еще устав? Не помню ничего такого.

Глядя на мои округлившиеся глаза, растерянные попытки извиниться и вспомнить, а разве нужно было вообще читать Устав, Виктор усмехается.

– Расслабься. Просто дверь была открыта, и я решил, что ты не станешь делиться с коробками тайнами, но у кого-то сегодня хорошее настроение и непреодолимое желание болтать с неодушевленными предметами?

Не нахожу остроумного ответа и в этот раз ограничиваюсь простым «да». В конце концов, он же сюда явился не колкостями обмениваться, а меня немного занесло. Хотя, похоже, заставать меня в неловкие моменты – его дурацкое хобби.

– Не хочешь спуститься с небес на землю? – Все еще стоя у двери, Виктор чуть наклоняет голову вбок. – И я не про настроение, а про то, что… – Машет рукой, указывая на лестницу. – Где ты вообще взяла стремянку?

– Александр дал из другой подсобки. И по-моему, лестница хорошая и надежная. Не шатается, не скрипит.

Пока осторожно слезаю, Виктор молчит и, кажется, даже выдыхает чуть громче обычного, когда мои ноги касаются пола.

Да не собиралась я тут летать, честно.

– Твой трудовой готов, но перед тем, как пойдешь в кадры, хочу обсудить несколько моментов с нашими договоренностями. И еще хочу знать, что здесь происходит? – Бестужев отходит от двери, быстро сокращая между нами расстояние до метра, а голос больше не звучит весело.

Ой-ёй. Держись, Никольская. Моргай.

Проскальзывает мысль, что все это время он оставался у двери, только чтобы не напугать и не спровоцировать падение, но я не уверена, что снова не строю воздушные замки. Да и это странно – думать именно о нем в таком ключе. Еще и после произошедшего.

А может, я в очередной раз пытаюсь подогнать свои мысли и чувства под шаблон «хорошо-плохо».

– Подсобка куда-то переезжает? Ты таскаешь это все одна? – И вот тут, в метре, ему стоило остановиться, но еще два шага сокращают расстояние до полуметра. Так, что я замечаю в серых глазах темнеющее напряжение. Он смотрит на мою левую скулу.

– Что это?

Остановившись ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, негромким хрипловатым голосом спрашивает ещё раз, только теперь глядя не на синяк, а в глаза. Словно ищет ответ на невысказанный вопрос.

– Что это, Василиса? В субботу этого не было.

– Не вписалась в металл у полки, когда доставала коробку с тарелками. – Собственный голос стал ниже и резонирует где-то в груди.

Коснувшись пальцами скулы, чувствую, что кроме синяка есть небольшая припухлость. Но вместо болезненного саднящего чувства ощущаю приятное щекочущее тепло, рождающееся в груди от плохо скрытой тревоги, плещущейся в стальных радужках и звенящей в коротком вопросе «Что это?».

– В металл, значит. – Еще один небольшой шаг вперед сокращает пространство до сантиметров, между которыми всегда искрит то напряжение, что родилось еще при первой встрече. И сейчас это повторяется снова. В маленьком помещении становится душно, а бархатный голос медленно обволакивает сознание.

– Болит?

– Что ты?.. – «…делаешь» даже мысленно не удастся закончить.

Потому что мысли обрываются.

Исчезают, растворяются во взгляде самого неба, нашедшего пристанище в его глазах. В невесомом прикосновении пальцев к моей щеке. И это касание так резко контрастирует со всеми касаниями, что были до этого в моей жизни.

Он аккуратно подушечками пальцев дотрагивается границы ушиба, а у меня желудок переворачивается и со свистом летит куда-то к ногам.

На кончике языка тает аромат пьянящего тяжелого парфюма. Сладко-наркотического, наполняющего собой воздух в каждом квадратном сантиметре сжавшейся до невозможного подсобки.

На щеке пылает и покалывает разрядами тока самое воздушное прикосновение в жизни. Костяшками пальцев Виктор легко гладит по воспаленной, приобретающей зеленовато-фиолетовый оттенок коже.

– Надо было лед приложить из бара. – Подойди я ещё ближе, могла бы ощутить выдох от шепота на губах.

Мы стоим так совсем недолго, оглушенные. Или это только мне так кажется.

Это ни на что не похоже, это будто земля с пугающей скоростью уходит из-под ног, голова начинает кружиться, это…

Это очень плохо, Василиса.

Ты пару дней назад рассталась с младшим, чтобы заигрывать со старшим?

А не права ли была та старуха-врач, сулившая будущее девки легкого поведения? Самой от себя не противно?

В смятении от происходящего, от собственных жалящих мыслей, от требовательного взгляда, что словно впивается в глаза, делаю шаг назад. Разрыв зрительного контакта сродни резкому глотку воздуха после длительного заплыва под водой.

– Нет. Я часто… – Судорожно выдыхая, хочу сказать «занимаюсь самовредительством», но сложные слова сейчас не под силу. Язык грозит запутаться в буквах. – В общем, это мелочи.

– Как скажешь. – Виктор все еще пристально смотрит и не спешит отходить назад, не пытается прокашляться, вернуть диалогу веселье первых минут, сделать вид, что ничего не произошло.

Хотя для него может и не произошло. Он садится на вторую ступеньку лестницы и задает еще один вопрос, в то время как я не решаюсь отвести взгляд от коробок.

– Я тебя напугал?

Отрицательно качаю головой, глядя в пол.

Я бы не назвала это чувством страхом, но оно было сбивающим с ног. Его сила вызвала страх, который он, должно быть, заметил. И ему вовсе ненужно знать правду. Не хочу увидеть отражение собственных уничижительных мыслей в его глазах.

– Хорошо. Тогда вернемся к твоей работе. Бармен стоит за баром и принимает поставки пару раз в месяц. Чем ты занимаешься, в результате чего тут конец света, а ты сама ходишь с синяком на лице? – Сцепив пальцы в замок под подбородком, упирается локтями в колени и смотрит исподлобья.

Александр просил никому ничего не говорить относительно моих полномочий в кафетерии. Но ведь я уже ляпнула при Агнессе Юрьевне что-то там про практику и обучение бизнесу, так что… Не будет же из-за этого проблем?

– Василиса? – Я так и стою на месте, чувствуя себя нашкодившим ребенком, которого застукали за шалостью родители. Мое имя никогда еще не звучало так… Так что остается лишь добавить «неси ремень».

– Александр ничего не говорил?

– Хочу услышать ответ от тебя. Если бы мне нужно было спросить его, то я бы спрашивал у него.

В нерешительности поднимаю взгляд. Не хочется подставлять человека, давшего мне свободу и карты в руки.

– У него не будет проблем из-за меня?

– Нет. Я просто интересуюсь. Если собираешься руководить шато в будущем, то важно научиться слышать не только слова управляющего, но и исполнителей. – Чуть вскинув подбородок и все еще изучая меня, как диковинную статуэтку на выставке, он вдруг улыбается так, словно делится секретом. – Вообще, знаешь… Те, кто своим мозгами и руками генерируют тебе деньги, должны быть хорошо тобой изучены. У меня первоклассная команда – именно поэтому я обладаю свободой, которая недоступна многим владельцам бизнеса.

Мысленно заставив себя не думать о том, что за реакции выдает тело, и что за мысли крутятся в голове, киваю, отвечая улыбкой на внезапно данный совет. Весьма дельный, если уж честно.

– Хорошо, я… Спасибо. В общем… – Не понимаю, интересуется ли он как руководитель галереи или как…

Как кто? Хороший вопрос, вообще-то.

Настраиваюсь на нужный лад, уставившись на его ботинки.

– Никто никуда не переезжает. Я просто готовлю для Александра несколько предложений по улучшению работы. – И, как обычно, стоит разойтись, речь ускоряется, слова льются сами собой. – Точнее, идеи готовы, и, думаю, они правда хорошие, только чтобы не выглядеть в его глазах фантазеркой, хочу еще предоставить цифры и хоть какую-то аналитику.

Едва сдержалась, чтобы не добавить в конце детское «Вот так».

– Поделишься?

– Чем? – Он же услышал, что я только собираю данные?

– Идеями. Можешь сырыми цифрами, если уже что-то есть.

– Прямо сейчас?

Виктор молча кивает и подбадривающе улыбается, еще сильнее заставляя теряться в догадках.

– Ну, да. Да, конечно. Только мне нужен ноутбук.

После того, как Виктор достает ноут, открываю планировщик проектов и протягивает обратно ему.

– Пока я буду говорить, можешь пощёлкать по вкладкам. Там есть референсы и таблицы.

Мужчина сидит на лестнице с моим ноутбуком на коленях; я становлюсь напротив и свожу руки за спиной. Так удобно наблюдать за его реакцией и не слишком явно демонстрировать свою.

– В данный момент кафе оказалось на задворках твоего и Александра внимания. Я могу помочь чуть-чуть перенастроить работу. Во-первых, меню. Я знаю, что это не самостоятельная кофейня, поэтому не предлагаю расширение на постоянной основе. Большое количество позиций было бы вам невыгодно. Но вот сезонное меню может хорошо «выстрелить». Первого октября откроется выставка. Мы можем завезти фотогеничные одноразовые стаканчики. Примеры на зеленой вкладке.

– Да, нашел. – Не отрываясь от экрана, внимательно изучает результат моей работы. Чуть прищурившись и покусывая нижнюю губу, прямо сейчас дает оценку моей деятельности. И это оказывается столь же волнительно и эмоционально, как и прикосновение к щеке.

Это не преподаватель из университета, а человек, занимающийся на практике тем, что я почерпнула из учебников.

Одергиваю себя лишь когда понимаю, что засматриваюсь на Виктора, погруженного в работу.

Едва успокоившееся сердце норовит сегодня побить все рекорды скорости. Мне срочно нужно переключиться на что-то, что отвлечет от мужчины и собственных неловких мыслей.

– Я… Просто, знаешь, грех не пользоваться бесплатным сарафанным радио! Молодые люди сами будут делать с ними фото. Ну, знаешь, все эти фотки в соцсетях – хорошая реклама, которую пользователи тебе сделают. А их подписчики захотят повторить. Их бег друг за другом нам на пользу. И, самое важное, для нас стоимость печати не меняется. Мы просто отдаем поставщику новую картинку, которую нужно наносить на базу. Это стандартный ход всех кофеен. Думаю, в меню можем добавить на период выставки две-три позиции. Два напитка и один десерт. Или сэндвич.

Речь выходит слишком эмоциональной для хорошей презентации.

Прекрати так быстро говорить!

Перевожу дыхание, начинаю снова чуть медленнее.

– Чтобы понимать, какое количество вообще всего нам нужно, мне здорово было бы иметь аналитику продаж по сезонам. У вас там касса… – А вот сейчас самое неприятное для него. Виктор, слыша запинку, отрывается от изучения аналитики и артов.

– Что с кассой?

– Прости, но это прошлый век. Ты разбираешься в технологиях, в искусстве, в крупных сделках, но не в операционной деятельности. Прости. Я не хочу сказать, что операционки нет, просто…

– Невозможно разбираться во всем, Василиса, – он мягко улыбается, перебивая. – Да и не нужно, когда есть те, кто будет это делать. Это их работа.

– Да-да, я знаю. Я просто хочу показать кое-что. – Чего мне стоит подойти сейчас к нему сбоку, Бестужев никогда не узнает. Почувствовать рукой, когда сама тянусь к тачпаду, его руку и даже сквозь одежду ощутить легкий разряд пробежавшего по коже тока – все это не способствует концентрации на работе.

Замечаю и еще кое-что. Рядом с ним речь меняется. Перестаю тараторить. Голос становится чуть-чуть приглушенным.

– Смотри. Сейчас кассовое ПО можно поставить на планшет. Тут есть личный кабинет. И не нужно собирать данные вручную. Я могла бы выгрузить детальную статистку покупок по нужным мне параметрам в пару кликов. И на ее основе прикинуть нужно количество… чего угодно. Пакетов зерен, одноразовой посуды, сахара.

Вожу курсором по экрану, сопровождаю речь демонстрацией кассового приложения, но кожей щеки чувствую теплое дыхание.

– Сейчас я ориентируюсь на количество проданных билетов, но это так… Оценка пальцем в небо: может, и половина из них не делали покупок в кафе. Хочу понимать, что и в каком количестве у нас тут есть. Например, у тебя сто восемьдесят стаканов с зимним дизайном. Значит, на декабрь на первые недели они уже есть. И при заказе новой партии надо помнить, что мы должны продать те. Еще тут сахар. – Кивком головы указываю на коробку в углу. – Тут коробка сахара! И хорошо, что у него огромный срок годности. В общем… Вот так.

Я все же добавила это долбанное «Вот так».

Виктор слушает, не перебивая, но безумно сложно понять, что именно он думает обо всем этом. Стаканчики, касса… Игрушки?

Отхожу назад к стеллажу, возвращая нам обоим расстояние, на котором способность думать оживает.

– Тебе, наверное, кажется, что это все детский сад, но если ты и Саша дадите мне шанс, то в конце осени я на цифрах смогу доказать силу прагматичного подхода к каждой мелочи. И поэтому у меня тоже есть, что добавить к нашей сделке. Я не хотела бы все бросить на полпути. Можно я доработаю тут этот месяц?

– В баре? – Виктор закрывает ноутбук и ставит на ближайшую полку.

– Да. Просто, когда на голову упала возможность занять место мечты, я не раздумывая об этом попросила. Но хочу сначала довести начатое до конца.

Он на удивление легко соглашается.

– Хорошо. Договор будет лежать в столе и ждать своего часа.

– Спасибо. Я… – В душе слились воедино и лихорадочно кружат самые разные чувства, что вызывает этот человек со дня знакомства и до этого момента. От гнева и раздражения до восхищения, уважения и благодарности за то, что был рядом в нужный момент, за то, что дает возможность исполнить мечту, за то, что судьба подарила шанс на это знакомство.

– Правда, спасибо. За все.

Какое-то время мужчина молчит, не спешит уходить. Упираясь подбородком в кулак, смотрит в пол.

– Чем ты хочешь заниматься дальше?

– Добью до конца план, который ты видел, и уберусь.

– Нет, – Виктор встает. Засунув руки в карманы, чуть прищурившись, спрашивает еще раз.

– Чем ты хочешь заниматься после университета?

Виктор

Уверен, ее никто не спрашивал ни о чем подобном. А зачем? Все же всем ясно как белый день. Только вот Василиса не рапортует «Хочу уехать в шато и занять место родителей».

– Ох… – удивленно выдыхает, – в двух словах и не скажешь… Я…

Ее попытка быть откровенной подобна целебному бальзаму, который я не искал, считая, что мне ненужно излечение.

Только не нравится растерянность и грустная улыбка, с которой Василиса уходит от темы будущего. Не в двадцать лет от этого бежать. Не верю в то, что собираюсь сделать. Потому что не переходить ту границу, перейти которую хочется, с каждой встречей все сложнее.

– Если Алексей уже тут, то ты на сегодня закончила, так?

Это будет просто обед. Мы всего лишь останемся хорошим воспоминанием в памяти друг друга. Ведь, кажется, Василиса прекрасно влияет на моих демонов прошлого, усмиряя их вой. А я в благодарность могу помочь ей.

– Да-а. В целом да. Завтра досчитаю.

– Тогда мы не ограничены двумя словами. За час расскажешь? Или планы настолько масштабные, что и обеда не хватит?

– Это приглашение? – В ответ на ее наивный вопрос весело усмехаюсь.

Могло бы быть приглашением, но лучше переформулировать, чтобы она не спешила очаровываться.

– Это положительный ответ на ваше предложение, Василиса. Помнится, кто-то что-то говорил про совместный ужин? – Уверен, она помнит, как на парковке предложила мне и Каю совместный вечер. – Думаю, обед уместнее в сложившихся обстоятельствах.

Василиса, получив столь вежливое предупреждение, вздергивает нос.

– В сложившихся обстоятельствах, Виктор Александрович, у меня пары в центре города, и пора собираться. Второй день не хотелось бы прогуливать, а я уже опаздываю.

Черт, как же мне это нравится. С ней весьма заманчиво раскрывается роль наставника, даже если не совсем в том ключе, о котором не могу не думать с тех пор, как узнал правду от Кая.

Знание того, что все было фальшью, здорово развязало руки. И вот теперь приходится постоянно напоминать себе, что я уеду, а значит не стоит морочить ей голову подобно Каю.

– Тебе всерьез стоит поработать над формулировками. Говоришь так, будто не повезло мне. Но не повезло тебе. Потому что я все равно получу свое, но именно тебе вместо светской беседы и превосходной еды с видом, скажем, на город, предстоит уложиться в двадцатиминутный монолог в дороге, пока будем лететь до твоего университета. Я же верно услышал про опоздание?

И, глядя в очередной раз за день на растерянное личико, думаю о том, что в двадцать восемь стал, бл*, фетешистом. У меня ненормальная реакция на ее эмоции: и на смущение, и на удивление, и на смех.

– Как ты это вывернул?

– Матчасть – это прекрасно, но с практикой учиться интереснее. – И пока Василиса не задумалась над двойным смыслом сорвавшихся с языка слов, направляюсь к выходу. – Я буду ждать у служебного выезда.

Сильный порыв холодного ветра едва не сбивает с ног, а накрапывающий мерзкий дождь почти заставляет вернуться обратно в теплый салон автомобиля. Но я лишь ежусь, запахиваю пальто посильнее и спешу прочь от парковки, на которой остался Lexus и его владелец.

Бестужев так и не «получил свое». Всю дорогу он разговаривал с кем-то из Берлина, ругаясь на английском и периодически забывая притормаживать на камерах.

Когда мы приехали, я, не придумав ничего лучше, чем в очередной раз пробормотать «Спасибо, нужно бежать, приятного обеда», схватила сумку с ноутом и выскочила из машины. Пара уже началась. И как бы не хотелось остаться с ним и узнать, что Виктор мог бы сказать ещё, ждать окончания разговора было некогда.

Ты опоздала на лекцию к самой заносчивой преподше, не успела поесть, живот уже урчит, и под дождь попала. Победительница, Никольская! И ещё синяк заработала!

По законам природы, раз день начался так дерьмово, то что-то хорошее должно его сбалансировать в конце.

– Никольская?! А ты че тут? – Отхожу на пару метров от парковочного места, когда за спиной раздается знакомый голос.

Да ладно! Ну, что еще?

Торможу, разворачиваюсь, вижу вальяжно шагающего к зданию университета Андрея.

– Это ты почему еще тут? Лекция началась, пошли быстрее. К Вергун не стоит опаздывать.

Итак в том году пришлось ее уговаривать принять от тебя все хвосты.

Я взвинчена из-за погоды, синяка, сорвавшегося обеда…

– Какая лекция? Ого, что это за фингал? – Остановившись рядом, парень озадаченно хлопает глазами, игнорируя мой выпад.

– Ничего, просто ударилась. Пошли быстрее! – Снова шагаю в сторону университета. – А то еще и промокнем.

– А-а-а… Так ты че, не в курсе? Пар же не будет! Вчера говорили.

И второй раз за пять минут останавливаюсь так резко, что шел бы за мной кто-то – врезался бы в спину. Медленно поворачиваюсь к Андрею и молча смотрю снизу вверх на парня, чувствуя, что готова его прибить, пока тот рассказывает про какое-то мероприятие в нашем корпусе, из-за которого отменили три лекции.

– Андрей, а почему никто не написал в чат? Или меня одной из всей группы вчера не было?

Глаза одногруппника округляются, и он судорожно шарит по карманам огромной ветровки.

– О-о-о… Точно! – Достав мобильный, быстро что-то печатает. – А я думаю, че хотел сделать? Сорян, ща поправим. Да, вчера еще пары человек не было. Надеюсь, кроме тебя никто не приехал.

Телефон в руках вибрирует. Сообщение от Андрея приходит в общий чат, а я еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Ну, все! Готово! – И снова широкая улыбка красуется на лице заместителя старосты. Если бы кто на первом курсе сказал, что он настолько безалаберный, я бы попросила в помощники девчонку! Но тогда казалось, что активный и болтливый парень будет полезнее.

М-да, Никольская. Признай. Ты, может, и разбираешься в цифрах, но абсолютно не разбираешься в людях.

– Андрей, если пары отменили, что ты тут делаешь?

– Да мне в деканат надо было бумажки отдать, пришлось тащиться. Ладно, Вась, дождь сейчас ливанет, а мокнуть неохота. – И, спеша покинуть улицу, парень машет синей папкой, оставляя меня посреди дороги и прохожих, через один раскрывающих зонты. – Чао!

– Чао.

Вытираю со щеки холодные крупные капли. Времени на раздумья – всего ничего.

Уткнувшись взглядом в стремительно сыреющий асфальт и острые носы черных туфель, соображаю, куда идти. Обратно в галерею? До метро бежать далеко. Так еще и от станции до галереи прилично идти. Домой или куда-нибудь в ближайшую кафешку, чтобы переждать?

Да. В кафе было бы идеально.

А в следующий миг очередной порыв ветра доносит согревающий терпкий мускусный аромат. Теперь я узнаю его из тысячи.

Перед носами туфель – черная кожа мужских ботинок. Распахнутые полы шерстяного пальто этого же цвета. И серые глаза.

– Я так понимаю, обед все же в силе. Пошли. А то ты уже промокла.

И отчего-то стало спокойно и хорошо. Вся злость улетучилась, когда, взяв за руку, Виктор почти побежал со мной до машины, бросив что-то про мазохистскую любовь женщин к высоким каблукам.

Между нами пропасть.

Пропасть из семи лет. Долгих, длинных семи лет.

Он водил девушек по ресторанам, когда я водила за нос учительницу физкультуры. Он собирался жениться, когда я собиралась из школы к репетитору. Он был влюблен. Любил. Любил по-настоящему. Так, как мне и не снилось.

Пропасть из тысячи километров. Тысячи – между югом и севером. Между севером и Европой. Мы пересеклись в городе белых ночей как две прямые, и точка пересечения – всего лишь крошечная точка на линиях наших жизней.

Тогда почему я не чувствует этой пропасти? Где они, эти года и километры? Отчего с ним так легко? Так хорошо? Спокойно и нестрашно. Почему у меня чувство, что мы знакомы уже очень давно? И рядом с ним не хочется быть или казаться старше – совсем наоборот. Не стыдно признаваться в страхах и сомнениях, хочется знать его мнение обо всем на свете, хочется, чтобы он еще как-нибудь дотронулся или посмотрел, или…

Я не могу не замечать – его тоже тянет ко мне. Или нет? Или снова вижу то, чего нет?

Не тянет ли его, на деле, к бледной копии бывшей любви? Или ему хорошо именно со мной? Или я снова спешу нацепить розовые очки и очароваться ничего незначащим обедом?

Третий раз наступить на те же грабли невероятно страшно.

Мне нужно что-то сказать про Кая? Объяснить… Или если это не свидание, то и объяснять ничего не требуется?

Вопросы нестройным хором – каждый громче предыдущего – звучат в голове, когда одним словом Виктор прерывает закручивающийся вихрь сомнений.

– Поешь. – Вернув телефон, бросает на меня нечитаемый взгляд. – Я тебя заболтал совсем.

В тишине проходит пара минут. Он нарушает молчание первым.

– Страх перед масштабами – это нормально. В любом возрасте. – Вик заканчивает с мясом и разливает чай. – Извини, если я снова задену, но… что с отцом? Он сейчас всем занимается или здоровье не позволяет?

Вопрос вполне закономерен и логичен, но для меня это и есть больная тема.

– Папа…

Тяжело вздохнув, кладу вилку в пустую тарелку, а он пододвигает чашку с чаем. Свежая мята помогает собраться с мыслями и кое-как начать.

– После того, как мама ушла, папа похоронил себя вместе с ней. Я заканчивала одиннадцатый класс. Не могла оставаться дома из-за него, потому что в какой-то момент казалось, что я потеряла обоих родителей. Я повела себя эгоистично, бросив его. Но просто… не могла быть там. И не могла смотреть, как умирает шато… Гостей было все меньше, бизнес рушился… В то лето даже урожай был скудный… Но самое главное – здание. Оно до сих пор разрушается… Может, просто время берет свое. И я просто… просто… сбежала так далеко, как могла. Сейчас дела лучше, но папа боится изменений.

Не верится, что сказала это все вслух.

Так давно кипела боль и вина внутри, так давно хотелось поделиться – только всегда что-то останавливало. Всегда! Но не в эти минуты.

Настал его черед смотреть в окно. Дождь почти закончился, капли больше не барабанят по стеклу, и вид на город открывается самый красивый. Открыточный.

В молчании, не зная, как продолжить, допиваю свой чай.

– Это все больше и больше похоже на насмешку судьбы. – Тень горькой улыбки скользит на его губах. – Еще пять минут назад мне казалось, что у вас с Каем много общего, но теперь… Я тебя понимаю. Я сделал то же самое, едва Каю исполнилось восемнадцать. Сбежал от… всего. Из галереи, дома, из города. От брата, который вообще ни в чем не был виноват. И, видимо, сейчас пожинаю плоды трусости.

Вытянув ноги под столом, мужчина усаживается удобнее: откидывается на спинку стула, увеличивая расстояние между нами, и засовывает руки в карманы брюк.

– Так что… – криво усмехается, глядя на прохожих за окном, – мы оба сбежали от тех, кому были нужны. Но если в твоем случае отец нужен был тебе, и должен был поддержать тебя, просто обязан, то в моем… Мне оправданий нет.

Закончив, он поворачивается ко мне. Взгляд снова впивается в мои глаза, и это чувство, что оглушило несколько часов назад в подсобке, возвращается. Пусть не такое сильное, но снова оказываюсь под гипнозом. Не знаю, как выразить то, что чувствую.

Вновь подошедший официант забирает пустые тарелки. Виктор просит счет.

Нет! Нет! Нельзя заканчивать все вот так! Видеть разрушительную вину на дне его глаз…

– Стойте! Подождите, пожалуйста! – Вскрикиваю слишком громко, боковым зрением замечает удивление на лице Бестужева. – Я хочу еще десерт. У вас же есть мороженое?

Сейчас у этого парня от фонаря глаза на лоб полезут. Но молодой человек, если и удивился, увидев наконец-то мое лицо, то виду не подал.

– Да, конечно. Все, что в меню. Все есть в наличии.

– Супер! Принесите, пожалуйста, два. Одно клубничное и… – Смотрю на Виктора, картинно прищурившись, будто угадываю его любимый вкус. Не обращаю внимания на иронично изогнутые брови. Главное, что он отвлекся от своих гнетущих рассуждений и теперь едва сдерживает улыбку. – И фисташковое.

Кивнув, официант уходит. А я чувствую, как насмешливый взгляд прожигает дыру на щеке. Наверное, он понимает, почему вдруг захотела еще десерт,

– Знаешь, Василиса, уже начало пятого. Скоро вечер.

– Тебе пора, да?

Пару секунд он просто смотрит и совершенно не ясно, что горит во взгляде, когда Виктор вдруг снова кладет руки на стол, чуть наклоняясь вперед.

– Нет. Просто… – Больше не пытаясь сдержать, как мне кажется, довольную улыбку, он негромко продолжает: – Ужин, значит? Ты все же получила ужин. Мое почтение. Умеешь добиваться своего.

Я же как-то звала его с Каем на ужин. Точно.

Впитываю каждое слово, умоляя вселенную, чтобы он только не заметил, как действует его похвала.

И хочется с ним спорить! Безумно хочется упрямствовать. Потому что только с ним это вдруг оказывается волнующе.

– Просто хочу десерт.

Кажется, будто он и сам наслаждается тем, что происходит. В уголках глаз собираются морщинки. Виктор иронично хмыкает, словно соглашаясь с неубедительным доводом.

– А еще хочу кое-что сказать. – Пытаясь как-то выправить свое положение, делаю глубокий вдох. – По поводу Кая.

– Ты не обязана ничего объяснять. Я провел с ним беседу.

Его телефон светится от града сообщений, к нам в очередной раз подходит официант, на столе красуются хрустальные, похожие на произведение искусства резные креманки с шариками мороженного, к которому никто не притрагивается.

– Я очень хочу сказать кое-что, просто вслух сложнее, чем про себя. Кай… правда мне нравился. Очень нравился. Но… это было такое спонтанное чувство. Родившееся буквально в первое же знакомство. Знаешь, словно… Все было как в какой-то постановке.

Виктор, кажется, вовсе не удивлен столь эмоциональному заявлению.

– В твоем возрасте это так и бывает. Вы встречаетесь, очаровываетесь друг другом и находите точки соприкосновения. Иногда первое впечатление бывает весьма сильным. Это уйдет. Ты научишься отличать фальшь от искренности. Я поговорил с ним в субботу о том, что он сделал… – Мужчина снова хмурится, не заканчивая фразу. Вижу, как неприятно ему поднимать эту тему.

Они поссорились. Поругались из-за тебя. Это же ясно как белый день! У них и так отношения не очень, а тут еще и это…

И если – я в этом уверена – Кая ссора не сильно задела, то вот Виктор, очевидно, расстроен. Мягко говоря. И подавлен.

И что, блин, что я творю?!

Откуда нахожу в себе силы, чтобы встать? Чтобы в одно движение подвинуть свой стул к нему и не расщепиться на миллион молекул под стальным взглядом? Сесть близко-близко. Лицом к лицу, коленями почти дотронуться до его бедра и почувствовать, что Виктор задержал дыхание. А я надышаться не могу.

Почувствовать его рядом с собой, проделать то же самое, что он со мной в подсобке. Дрожащей ладонью дотронуться до щеки. Увидеть, как черные зрачки поглощают радужки его глаз, а длинные ресницы трепещут.

Горячая кожа. Шершавая щетина. Пальцы покалывает словно между телами бегают крошечные разряды тока. Они несутся по коже, и тонкое кружево лифчика становится раздражающим, неприятным, жестким.

Дыши, Василиса.

Я… Щеки адово горят, потому что чувствую, как соски твердеют, становятся слишком чувствительными. Надеюсь, через водолазку невидно.

Виктор замирает. А мне так сильно хочется лбом коснуться его лба, уничтожить оставшиеся десять сантиметров. От силы накатившего желания прикрываю глаза, и во взрывоопасной темноте, наполненной сладко-томительным тягучей истомой, стараюсь хоть как-то облечь мысли в слова.

– Кай звонил на днях. – Собственный голос становится ниже. – Но все закончилось так же быстро, как началось. Хватило одного сообщения, чтобы он… Он так и не признался, что это было. Сказал, что я – последняя стерва, если решила порвать с ним смс-кой, и мы еще увидимся через пару дней, но сейчас у него много дел с группой.

– Вот же… Я прибью его. Гуманно, как старший брат.

Прерываю злобный рык, пусть от него в животе закручивается жаркий ураган. Скольжу пальцами к виску. К волосам. Его это заставляет замолчать.

– Подожди, дослушай. Я хочу сказать, что не злюсь на него. Я не имею в виду, что по щелчку пальцев забыла, простила, и все вот это, но… Кай – не первая и не последняя в моей жизни несчастливая история. Я потеряла маму, пережила депрессию отца. В семнадцать связалась не с тем парнем. Но это все… уже случилось, понимаешь? Я не буду постоянно думать об этом, ненавидеть кого-то, тратить свои дни, свои силы и время на то, чтобы плакаться и жалеть себя. Я никогда не хотела прятаться от мира в кокон, хотя иногда вылезти из скорлупы очень сложно. Но… Никто не в силах изменить прошлое. Я уже уехала из дома, как и ты. Кай уже подкинул таблетку. А ты сейчас сидишь и винишь во всем себя, думая, что было бы, если… И из-за этого тебе еще хуже. Не мучай себя бесконечными «если бы». Попробуй жить сегодня, а не вчера и не завтра.

Он делает это сам. Касается лбом моего лба. Горячие губы в миллиметре от моих.

Ну же. Пожалуйста. Не знаю, кем ты будешь считать меня после, но я знаю, что тебя тянет в эту пучину так же, как и меня.

– Плохая идея. – Отчаянный шепот прямо в губы заглушает громкая мелодия очередного входящего вызова.

На острове Котлин в этот вечер было тихо и по-осеннему тепло. Дождь не пролился так сильно, как во всем городе, а оттого казалось, что погода тут куда приветливее.

На проспекте Ленина в одном из старинных особняков – в одном из тех самых, с высокими потолками и скрипучими полами – царила изумительно умиротворяющая тишина.

Мягкий солнечный свет проникал в большие сводчатые окна и заливал золотом длинный коридор первого этажа. На пути лучам попадались белоснежные, но облезлые колонны с капителями и старенькие барельефы; картины и чертежи на стенах в обычных рамках; покрытые черт знает каким слоем лака деревянные двери, ведущие в уютные, но пустующие классы. И лишь в одном из кабинетов тишина нарушалась шорохом карандашей, всплесками воды в баночках, легкими вздохами увлеченных работой детей и негромкими замечаниями

старого преподавателя.

Здесь, в этом классе, дверь в который была радушно открыта, лучи перемежались с тенями, скользили по старым, испачканным красками партам, мольбертам, стеллажам с баночками, палитрами, кистями, бумагами, ножницами, шпательками и невесть чем еще.

В углу комнаты стоял старый книжный шкаф, заполненный толстыми альбомами и потрепанными книгами по искусству.

На подоконнике среди глиняных статуэток нашли место горшочки с живыми растениями.

За столами – четверо учеников.

Совсем еще юная девочка с косичками склонилась над листом бумаги, старательно вырисовывая причудливый домик, окруженный сказочными деревьями.

Рядом с ней паренёк постарше то и дело сдувал со лба каштановые кудри. Он с увлечением смешивал краски, пытаясь поймать в них движение волн и блеск солнца на воде, и рисовал бушующее море.

Третий ученик – подросток в очках – работал над портретом своей бабушки, с заботой выводя карандашом каждую морщинку.

Последняя из четверки – тихая девушка с длинными, собранными в хвост волосами, – сидела у одного из этих огромных готических окон и рисовала маленькую птичку на ветке. Она работала акварелью, и каждый мазок кисти добавлял картине нежности и воздушности.

А пожилой художник едва только присел за свой стол и молча глядел в окно. Он уже успел подойти к каждому, постоять с каждым – а с возрастом ноги не могли так долго служить ему.

Проклятая старость!

Дрожащие руки уже были неспособны вносить исправления в чужие работы, а некогда зоркие глаза не видели без очков.

– А Виктор Александрович сегодня приедет?

Вопрос, разрезающий спокойную тишину, слетает с уст того самого пятнадцатилетнего кучерявого паренька, рисующего море.

– Приедет-приедет.

– Может, позвонить ему? – К парню присоединяется девочка с косами.

– Зачем же?

– Мама сказала, что такой дождь прошел в центре… Весь город в пробках.

– Так и тем более. Что же человека отвлекать?

– Ну Иван Сергеевич, ну пожалуйста. Позвоните, а?

– Эк вы все нетерпеливые теперь! – Пожилой мужчина, однако, поддается на уговоры учеников и встает, чтобы выйти из кабинета. Не любит он все эти разговоры телефонные на уроках вести. – Человек еще и опоздать не успел, а вы уже переполошились.

– Соскучились же, Иван Сергеевич!

Старик хмыкает и не торопясь ковыляет в сторону двери, на ходу прося детей вернуться к работам. А в коридоре достает из шерстяных брюк старенький кнопочный телефон и набирает, как и учил Витя, по цифре «3» его номер.

Обычно бывший ученик отвечал быстро – с телефоном Витя давно уже не расставался, не выпускал из рук и, как казалось Ивану Сергеевичу, даже спал с ним в обнимку. Иногда Евграфьев ворчал, что Витя спит не с тем, с кем нужно. Детей от телефона получить невозможно, а он, старый учитель, помрет скоро – и вот так и помрет, не дожив до счастья и исполнения настоящей мечты мальчугана с улицы, ставшего почти родным. Но Бестужев только отшучивался, предлагал отремонтировать дом, походить по врачам и перестать уже наконец-то вести занятия.

– Да? – Хрип в трубке тут же сменяется покашливанием.

– Алло! Витя?

– Да-да. Что-то случилось?

– Нет… – Иван Сергеевич отчетливо слышит, пусть слух с возрастом тоже стал подводить, что в голосе собеседника сквозит непривычная растерянность. – А у тебя?

– Все хорошо. – Витя еще раз прочищает горло и через пару секунд повторяет, видимо, для пущей убедительности свое «все хорошо».

– Ты мне вот что скажи, ты к нам сегодня заедешь?

– Да-да, конечно. Я же пообещал. Сам хочу перед закрытием еще раз погостить.

– Вот и славно. Вот и славно, Витя. Ты, знаешь, что… Ты только не покупай ничего. Я нам уже стол приготовил.

– А…

– Чего? Купил уже?

– Иван Сергеевич, могу я приехать не один?

– Ты что же, жен?..

– С другом, Иван Сергеевич. Я просто приеду с другом.

– Отчего же нет? Можно, конечно. С другом, так с другом. Я нам тогда стол накрою на троих.

– Спасибо… Только вы с настойками в этот раз не перебарщивайте! Друг у нас пить не будет. Да и я за рулем.

«Ишь ты, какой деловой стал!»

– Баранка твоя от тебя без тебя не уедет. Ну, все-все. Ты иди, за дорогой смотри. Там у вас, говорят, пробки и погода плохая.

А вернувшись в класс, художник бурчит о том, что терпение нынче не в почёте.

– Приедет-приедет. Говорил же, что приедет! Нетерпеливые дети сейчас, ой нетерпеливые.

И после новости воспитанники уже только делают вид, что вернулись к занятию. А через полчаса Иван Сергеевич видит в окно, выходящее на парковку перед художественной школой, подъехавший черный внедорожник, – и он сам вдруг предвкушает интереснейшую встречу. Из машины выходит тот самый друг.

В туфельках, бежевом пальто и с пушистыми белокурыми волосами – хорош друг!

– Иван Сергеевич, это же он, да?

– Ну что ты Ивана Сергеевича глупыми вопросами донимаешь? Он-он!

– Ой, а с кем это он?

Василиса

За окном автомобиля день сменяется на погожий осенний вечер. Омытые дождем блестят купола храмов, желтеют листья клёнов, отцветают хризантемы.

Мы выехали на КАД. Несемся навстречу чистому небу.

В груди неимоверная легкость. Приятная, волнующая. И никакого смущения. Не стыдно за то, что сделала в кафе. Не хочется ничего переформулировать, переделывать, переиначивать, доводить до безупречности.

Только бы запомнить. Сохранить мгновения в памяти.

В тот момент, когда зазвонил телефон, мы не отшатнулись друг от друга, не отскочили, реальность не обрушилась на головы – нет.

Мы не обращали внимания на мир вокруг. Еще пара секунд – и я отодвинулась первая, тихо прося его ответить. И не было мужского голоса, музыки, разговоров. Лишь разгоряченная, расплавленная под его взглядом кровь в ушах шумела.

Подушечками пальцев я касалась собственных приоткрытых губ, воображая то, что так и не произошло. Вот, значит, как бывает… Ни страха, ни сомнений.

Я не знала, как долго длился телефонный разговор. Вынырнула из собственных ощущений лишь в тот момент, когда до сознания дошло: Виктор расплатился за обед.

Встал. Быстро накинул пальто на себя и подал мне руку. Ещё больше оглушил строгим вопросом.

– Зачем ты это сделала?

Я молча пялилась на протянутую ладонь, не сообразив сразу, что он галантно предлагал встать.

Да. Виктор подал руку. Только вот после того, как я вложила свою ладонь в его и встала, тут же отпустил. Взял пальто с вешалки.

– Развернись, Василиса. – Все та же строгость во взгляде. В голосе.

Наверное, это ненормально, дико странно и абсолютно нездорово, но желудок сжимался от этой интонации, от слов. От того, каким сдержанным он выглядел, но каким – я точно знала – взрывным был внутри.

И стоило лишь повернуться, уставившись в окно, сглотнуть незаметно, как тяжёлая ткань опустилась на плечи, а его руки неторопливо освобождали длинные волосы из-под пальто, позволяя им свободно рассыпаться по спине.

Так аккуратно, что пальцы даже не дотрагивались до шеи. Но стоило неровно вздохнуть, как с ним что-то произошло. Ледяная маска треснула, обнажая истинный огонь внутри, вырвавшийся с горячим выдохом в мои волосы.

В тот миг, когда легкое натяжение прядей заставило откинуть голову назад, я услышала эфемерно-беззвучное «черт».

– Так, зачем?.. – Еще совсем немного потянув волосы вниз, заставил сильнее поднять подбородок, упереться затылком в его грудь. – Ты же умная девушка.

У него даже дыхание не сбилось, а у меня кожа огнем полыхала. Горела! Воздух отказывался проникать в легкие. Только вырывался с крохотными выдохами.

– А ты задал самый глупый из всех вопросов, что сегодня звучали.

Руки в кулаки сжались непроизвольно – его дыхание защекотало ухо. И все еще никаких настоящих прикосновений. Только мои волосы, собранные в его кулаке.

Иллюзии касаний.

– Между «хочу» и «люблю» – пропасть. Ты ищешь второе. Но прямо сейчас путаешь с первым.

Слова… Слова… Я не знала, не понимала, почему именно эти звучали в такой момент.

– Я хотя бы не путаю тебя с кем-то из прошлой жизни. – Тихий ответ. И его руки исчезли, освободив меня.

– Я никогда… Посмотри на меня.

Я медленно развернулась, сталкиваясь с почерневшим взглядом, так явно выдающем его с головой.

– Правда? Никогда?

Желваки на скулах выступили сильнее. Он, наверное, тщательно подбирал слова в те секунды. Но не лгал.

– Сейчас нет. Это было при первых встречах. Не больше. Что бы Кай тебе не говорил, пожалуйста, в эту часть истории не верь. Ты ни на кого не похожа, Василиса.

Будто камень, тянущий на дно, исчез.

– Да, про Кая… Дай ему еще один шанс. Поговори еще раз. Он будет тебя винить во всем, обижаться, ругаться, но после этого… После его эмоций должно же быть еще что-то. Просто… спроси, как у него дела. Уверена, на самом деле Кай скучает по тебе. И… знаешь, я дико боюсь иногда быть недостойной мамы. Может, в тени такого старшего брата ему сложнее, чем он готов признать?

В тот момент я думала, что ужин сейчас закончится.

Впервые в жизни не хотелось задаваться вопросами: «А что потом?», «А как дальше?», «А точно ли все так, как и должно быть?», «Не нужно ли было промолчать, сказать по-другому, чтобы не казаться такой наивной или такой занудной?».

Впервые рядом с мужчиной чувствовала себя… женщиной. Девушкой. Хрупкой, слабой, но одновременно сильной, способной поддержать. Нужной. Привлекательной не из-за мини-юбок или дорогих платьев, а с синяком, с розовыми щеками, улыбающейся и безостановочно говорящей ерунду. Желанной.

Хотелось, чтобы все закончилось как самое обычное – и в то же время самое необычное – свидание. Даже если он прав, и это лишь страсть. Пусть.

Пусть так.

– Поужинаешь со мной? По-настоящему. В особом месте.

«Особое место».

– Василиса?

– Василиса? – Негромкий голос врезается в мысли. Кручусь на сиденье. Вот черт! Я задремала.

Серьезно, Никольская? Час наедине, а ты решила выспаться.

– Устала? – Он глушит двигатель.

– Нет-нет! – Отстегиваю ремень безопасности. Это он пристегнул, должно быть, когда выехали на трассу. Ведь я сама этого не сделала, когда садилась. – Просто задумалась, все хорошо. Мы уже приехали, да?

Я тут раньше не была. Вообще непонятно, где мы. Могла бы спросить в дороге, но так быстро уснула рядом с ним.

Второй раз, Вася. Второй раз ты засыпаешь в этой машине. Может, не будем превращать это в традицию?

– Да. Идем.

На ходу Виктор объясняет, что мы приехали в старую художественную школу, в которой он учился. Ее вот-вот закроют на реставрацию и капитальный ремонт. А после это будет уже совсем другое место. Здесь до сих пор преподает Евграфьев Иван Сергеевич – в прошлом настоящий художник.

– Такой, каким ты и представляешь художника, наверное, – весело замечает Бестужев. – В берете, перепачканный красками, рисующий на Невском.

Чем ближе мы подходим к зданию, тем заметнее он меняется. Волнуется, улыбается – кажется, что с каждым шагом сбрасывает несколько лет жизни. Теперь он выглядит на свои двадцать восемь. Превращается в незнакомца с веселой улыбкой и взглядом нашкодившего мальчишки из худшколы.

Кто ты? И куда дел злобного хама-социопата из галереи?

—–♡–

– Выглядите так, будто увидели приведение, юная леди.

Скромно притаившись в углу, я прислонилась плечом к высокому книжному шкафу, заваленному художественными принадлежностями. Смотрю, как четверо подростков засыпают его вопросами, как он рисует с детьми, – точнее, не притрагивается к кистям, а лишь комментирует. Показывает карандашом на слабые места и уточняет: «Добавить тени бы, мы же не плоские».

– Я… не думала, что он может быть таким. – Не отводя глаз от девочки, демонстрирующей акварельный рисунок, произношу совсем тихо.

Даже когда Виктор бросал на меня веселые взгляды, когда кучерявый паренёк, эмоционально жестикулируя, что-то рассказывал, а мужчина заливисто смеялся, я не верила в то, что передо мной Виктор Бестужев. Нет, со стажерами он вел себя весьма приветливо, но это… Тут было совсем другое.

– Каким это, «таким»? – Так же негромко спрашивает Иван Сергеевич, заставляя отвести взгляд от мужчины.

– Ну, знаете, Виктор Алек… То есть… Он обычно другой.

У меня ступор, если надо сказать вслух «Витя».

Витя.

Ему ведь нет и тридцати. Просто его образ… Виктор – официально. Холодно. Сдержанно.

Витя – интимно. Тепло. Ласково.

– Александрович? – Иван Сергеевич странно фыркает, как умеют только старики. – Ну-ну. Полагаю, что Виктор Александрович плещет ядом и ворчит похуже меня, если что не так?

– Иногда. Но вообще нет… Ну, он…

Я ведь совсем-совсем его не знаю.

– Не знаю. – Опускаю взгляд на свои туфли, чувствуя себя здесь лишней. Неуместной. В художественной школе, где даже двенадцатилетняя девочка рисует лучше, чем я. Где все пропитано духом творчества. Где тихо, тепло и уютно, без помпезности, без лишних фраз, без фальши.

Я ходила в никому неизвестную провинциальную школу искусств, где преподавательница ничему особо не учила. В соседних кабинетах были и танцы, и вокал, и сольфеджио… Все подряд в одном месте. На деле за нами просто присматривали, пока родители были заняты.

– Витя совсем не такой. А знаете… Пойдемте со мной. Оставим их. Витя же вам ужин обещал, а дети его еще не готовы отпустить. Пусть сидят. А мы чаю попьем.

—–♡–

Если бы кабинет директора школы волшебства существовал в реальной жизни, то выглядел бы он именно так. Чего здесь только нет.

Сквозь единственное окно, выходящее на восточную сторону, проникает мягкий рассеянный свет. В полумраке пляшут пылинки. Длинный деревянный стол с пятнами красок, скамьи, кресла, картины-картины-картины. Одна стена – сплошь книжные шкафы, заваленные старыми книгами. На другой – восточный ковер.

Кажется, на глаза попадался невероятной красоты кальян, напоминающий сказку об Алладине и джине. Старинный граммофон с красным, наверное, нерабочим рупором.

Пахнет растворителем. И чуть-чуть затхлой сыростью, старым зданием и чем-то таким, чем непременно пахнет во всех мастерских. Крепким табаком, должно быть.

Иван Сергеевич, расспрашивая обо всем на свете, неспешно накрывает на стол: печенье, конфеты, лимончики, чай, пирожные, нарезочки. И непременно говорит, что вот «печенье и марципановые шарики – это из Финляндии, ученица его бывшая присылает». «А вот лимоны… лимоны мама Матвея – того, который кучерявый, – из греческого отпуска привезла. А вот нарезочки… нарезочки просто купил».

Я предложила помощь, но была отправлена «гостить» на скамью и «попивать чай».

И все было бы хорошо, не окажись в мастерской Ивана Сергеевича собака.

Огромный черный доберман. Лежит у старого, поистине царского кресла. Слушает хозяина. Но следит за каждым моим движением, отчего немного страшновато.

Это исчадие ада, если встанет на задние лапы, явно будет выше, чем я.

– Так вы, стало быть, интересные друзья. – Заключил Иван Сергеевич, послушав чуть-чуть исправленную историю нашего знакомства. Без Кая, кухни и попытки выставить меня под дождь.

– Скорее… – Нет, я готова поклясться, что пес следит за тем, как я ставит чашку на стол! – …партнеры.

– Что-то не соображу. – Присаживаясь наконец-таки на скамью по другую сторону стола, растерянно произносит Иван Сергеевич. – А вы почему печенье не едите? Вы ешьте-ешьте. Оно, знаете как… Оно хорошее. Без этих… добавок. Фигуру не испортит.

Когда Евграфьев говорит, забавно жестикулирует, но я вижу, что руки у дедушки подрагивают. И сама – пока непоседливый старичок не решил еще зачем-нибудь встать – тянусь к печенью. Открываю коробку. И заодно с конфетами.

– Ну, мы… М-м-м-м! – Песочное сладко-сливочное нежное тесто тает во рту. И, видимо, восхищение от вкуса отражается на лице, потому что Иван Сергеевич довольно щурится, откидываясь на спинку скамьи.

– Мы заключили сделку. Взаимовыгодное сотрудничество. Как-то так. – Не хочется врать этому милому дедушке, но и объяснять все аспекты отношений с его бывшим учеником кажется лишним.

А еще очень хочется поговорить не о себе. А том, кого сейчас нет в комнате.

– Так вы… Витин наставник?

– Как это? Что его наставлять-то? У него и у самого мозги хорошо работают. Глупит, правда, порой. Ну так кто ж не глупит?

А дедуля не промах. И сидит, попивает чай, все еще чуть прищуриваясь.

Не в него ли эти ваши хитрые прищуры, Виктор Александрович?

– Да нет, я… – Еще раз оглядев весь кабинет, спрашиваю прямо: – Вы его учитель, да? У которого он жил иногда?

– Было дело, было.

– Расскажите. Пожалуйста?

– Да что рассказывать-то? Убегал, гаденыш, из дому. Дрался, задирался. За деньги дрался! То с вот таким фонарем придет, то с носом распухшим… Ну, ничего. Он как руку сломал разок, так отвел Бог. Так и что вы думаете, Василиса? Куролесить начал! Чай как-то покурить удумал мне тут! Вот мой чай-то! То в университете доцента – доцента! – назвал узколобым бараном! Саша с ним поседел раньше времени. Зато потом так гордился, так гордился… Говорил, что Витя – его лучший проект. Хех! Проект, представляете? Сын его.

– Вы знали его отца?

– Отчего не знать? Знал. Выдающийся архитектор. Реставратор. Оно, знаешь как… В своих кругах все друг друга раньше знали. Все дружны были. Саша… Хороший был… Но помешанный. На работе своей помешанный. На ней и помер. Да вы ешьте! Ну вот попробуйте вот эту вот колбаску, Василиса. Копчененькая.

Я не застала собственного дедушку, но сейчас кажется, что вот именно такими и должны быть все дедушки. Таких душевных стариков всем бы детям.

– А-а… Маму тоже знали?

– Знал-знал… Несчастная девочка. Глумная, но хваткая. Красиву-у-ущая. Младший у них на мать похож.

– Кай?

– Да-да. Кай. А ты и Кая знаешь?

Не успеваю ответить: Иван Сергеевич снова забавно по-старчески фыркает.

– Партнеры, говорите? Это он вас и с братом познакомил, и сюда привез?

Не зная, куда глаза деть, прячусь за чашкой чая, допивая его.

А что ты молчишь? Он вот привез тебя сюда. А ты там, кажется, с поцелуем лезла к партнеру. Или то не ты была?

– Не объясняй. Оно дело ваше, ваше… Только я тут, знаешь, партнёров-то его ни разу и не видел.

– Вы его с детства знаете, да?

– С пеленок… С рождения. Вот как Настасья в коммуналку беременная заселилась, так и знаю. Это сейчас Витя с квартирой помог. А тогда…

Немного помолчав, Иван Сергеевич подзывает пса к себе. Тот ложится у его ног, когда Евграфьев начинает рассказ.

– В девяностые, деточка, тяжко жилось многим. Весной – холодный был март – комнату стала снимать у нас одна девчушка молодая. Ей бы вот разродиться. Отца никто и не видел. Не взлюбили ее. На сносях, одна, хорошенькая – сразу решили, что профурсетка.

Отчетливо представляя те старые комнаты и совсем еще юную девушку, так не вовремя вспоминаю слова Кая.

«Моя мать – эталонная шлюха».

Сейчас становится мерзко просто оттого, что я вообще это слышала.

– Сиротка. В приют уже нельзя было, вот только выпустили… А тогда никто ни о ком не заботился. Так все думали: родит – отдаст туда же ребенка, где и сама выросла. Нищета была. Ну как можно оставить? Ну, дура, думали! Она же не отдала. Но мужиков-то стала водить к себе. И вот не любили ее, ой, не любили, а потом как-то… Витька такой смышленый был. Хорош как дьяволенок. Улыбался, а на щеках ямочки. Настена… коммунальных, ну, тех, что свои, в гости не водила.

Тяжело вздохнув, на какое-то время Иван Сергеевич замолкает.

Тихо слышен стук. Высокие напольные часы за шкафом барахлят.

Воображение живо рисует картины, о которых говорит старый художник.

И это ужасно.

Рваные тряпки, затыкающие дыры в оконных рамах. Сквозняки. Общая ванная и кухонька. Прокуренные, засаленные комнаты. И все это – в остатках великолепия императорских эпох. В домах, служивших некогда дворцами князьям.

– И соседки удружили ей: пока молодая да свежая, что тут ловить? Иди, говорят, в кафе. А кафе тогда открывались такие… У-у. Золота все хотели. Да на золото денег не было. Пластмассы пластмассою, а все под золото. Ну встретишь там кого и жени на себе – так ей насоветовали. А за Витькой как-нибудь да присмотрим.

Сглатываю ком в горле и, незаметно для художника, быстро моргаю. Но следующие слова проникают так глубоко – под кожу, прямо в душу, – что пара слезинок все же скатывается по щеке.

– Любила она сына вусмерть. Оно, знаешь, как было… Купит вот пакет сосисок. И делит их так, чтобы на все недельные обеды хватило. А Витя же рос… Мальчик рос. Ну, она сама – макароны одни. А ему – то с котлеткой, сворованной из кафе. То с сосисками. Знать бы тогда, кто ж папаша – убить бы! А она так и не говорила ничего. А Витя рано начал понимать, что к чему. Сначала как-то все так незаметно менялось… Из веселого, смешливого пацана, рисующего у меня, у меня вот на руках, он стал… за матерью стал ухаживать. Та придет под утро со смены, а он ей бутерброды кромсает. Потом в школу. И все у них наоборот стало… «Маму не трогайте!». О маме слово сказать нельзя было – все его задирало. И из школы вдруг то с синяком, то с ссадинами… Никто ж не знал.

Прикусываю щеку изнутри, а Иван Сергеевич слишком уж тяжело вздыхает.

Видит Бог, такой истории я не ожидала. Ребенок. Маленький ребенок стал опорой матери. Связался с чем-то дурным.

– Драки-то за деньги были. Черт знает какие люди это… как это… «крышевали». Вот, так тогда говорили. Детско-юношеские бои. Вот как щенков стравливали. И так он застрял там. На него поди, найди управу. Расти стал, и гонор его рос. Настя тогда уж и из кафе уволилась. Тогда еще ресторан какой-то новый открылся. И ее этой взяли… Не носила подносы. С бумажками, с гостями…

– Администратор, наверное, – хрипло вставляю в рассказ.

– Да-да! А там она с Александром Бестужевым и познакомилась. И уж он-то единственным стал, кого Витя хоть сколько-то слушал. Восхищался приемным отцом. Ну-ну! Деточка! Ты чего это нос повесила? Было – оно на то и «было». Прошло же.

Я не заметила, что снова сопли на кулак начала наматывать.

– Ну-ка, Рокс, вперед. Давай-давай. Покажи, что умеешь.

Слушаясь хозяина, пес лениво встает. Навострив уши, подходит ко мне, а у меня сердце от страха едва не останавливается.

– Ой. – Прижав руки к груди, сжимаюсь. – А может не надо?

Рокс, понюхав ногу, утыкается теплым влажным носом в коленку.

– Да не бойся. Это вот Витин подарочек. Притащил лет шесть назад щенка мне. «Чтобы не скучали», говорит, в новой квартире.

А собака смотрит так, словно понимает все.

Ладно. Ладно. Не съест же он меня.

Плавно, словно приручаю дикого зверя, тяну руку вперед – к морде. Мы с Роксом смотрим друг на друга не мигая. И вдруг, громко гавкнув, заставив взвизгнуть, Рокс сам подается вперед, ткнувшись носом в ладонь.

– Ждать не любит! – Иван Сергеевич только смеется.

– Так это ты так ласки просишь?

Смелее глажу пса по короткой шерсти. Теплый. Под кожей словно сила пульсирует. Перебираюсь к кожаному ошейнику с металлической цепочкой, а Рокс подходит еще ближе. Прямо к коленкам.

Страшно красивая порода.

– А на первый взгляд тоже злющий и черный. Только не кучерявый.

– И такой же побитый был, – звучит голос за спиной. – И я не кучерявый.

И стоит только ему сказать это, как Рокса ветром сдувает.

– Привет, дружок!

В секунду собака оказывается около Виктора, встает на задние лапы, почти прыгает на него – превращается в какого-то добродушного корги. А Бестужев смеется под радостные повизгивания добермана.

– Нет, ну что такое! Витя! Да заходите же! Я сейчас, сейчас нам настойки найду. – Подхватившись, Иван Сергеевич семенит к одному из стеллажей.

А сладкая парочка на несколько секунд зависает в дверях. Вик… Витя треплет собаку за ушами, чешет бока и совсем не возражает против того, что это сорокакилограммовое создание явно жаждет повалить его на землю.

– Ладно-ладно. К ноге! – Наигравшись, они вдвоем заходят в мастерскую. Пес явно знает, куда идет настоящий хозяин. – Но что-то общее у нас с ним точно есть. Щенка из подворотни взяли. Думали, что двортерьер, а оказалось, выкинул кто-то такого… – Он не заканчивает фразу, но усмехается непривычно стушёвано и смущенно.

Чертовски трогательно.

Это финиш, Никольская. То, что ты собираешь сказать.

– Да. Красавец оказался.

Витя едва не спотыкается от этой фразы. Я и сама уже не знаю, чего ожидать от себя. Я никогда так открыто не заявляла о своих чувствах.

– Внешность – это мелочи. – Присев рядом с местом Ивана Сергеевича, он оказывается напротив меня. – Поверь, у него дурной характер.

– Ну, я же… не только про внешность. Он вроде довольно ласков с теми, кто ему нравится. Разве нет?

Вторник, 18:50

Мастерская-кабинет Евграфьева И.С.

Искры, кажется, летят от них во все стороны. И хорошо, что только искры.

– … восстановлю шато! Сделаю из него место, которым будут восхищаться так же, как твоей галереей. Хочу, чтобы все видели шато таким, каким вижу его я. Хочу…

– Полную противоположность Destruction.

– Что? Нет, почему?

– Да просто метафорично. Галерея носит имя «Разрушение», но на деле она куда более легка и гибка в управлении, чем отель. А ты вообще хочешь построить… м-м-м… замок под звездами.

– Ну, пусть так. Но в этом проблема. Если я просто вернусь после получения диплома, то ничего не выйдет. Ну, посмотри на меня! Какой я управленец? Я же еще не готова! Совсем не готова!

– Так об этом и нужно думать!

Иван Сергеевич всерьез полагает, что или Витя запустит в нее чем-то, или, что куда более вероятно, Василисушка швырнет в него первой попавшейся под руку вещью.

– Ты невозможен! Я пытаюсь донести это до отца, но это его «натаскаю, Вася» просто не переспоришь! И ты туда же! Я собираюсь поступить в магистратуру. Посетить пару мест с аналогичным бизнесом в Европе и на востоке. Но самое главное… Я подумала об этом, когда рассуждала об источниках дохода в галерее. Ну, помнишь? Госпрограммы! Я хочу выиграть конкурс на грант и получить деньги на восстановление.

– Ты хоть представляешь?.. Да за такие колоссальные гранты бьются все твои конкуренты.

– Догадываюсь. Но знаю, что он мне необходим. Считай, это не вопрос жизни, а вопрос смерти моего дома.

Девушка-то упряма как стадо овец! Ну, Витя! Вот так выбор после покладистой-то невесты.

Если та ему в рот заглядывала, то этой в рот палец не клади! Руку откусит!

– Даже если ты его каким-то чудом получишь… Отчет за расход грантовых средств – семь кругов ада. Без команды не справиться. Без Саши в галерее все давно бы рухнуло. Он проходил подобную процедуру… Сто пятьдесят страниц проектной и отчетной документации.

– Витя, Вася, может, еще чего?.. – Иван Сергеевич решается прервать дебаты, но безуспешно.

– Это неважно! – Хлопнув по столу ладонями, она подскакивает и смотрит на Витю сверху вниз, нависая над ним. – Я тоже найду тех, кто поможет.

В ответ Вик скептически ухмыляется. Медленно встает и, отзеркалив ее позу, чеканит каждое слово:

– Спецы такого рода обычно хотят получить откат в виде тридцати процентов от суммы гранта. Это не совсем законно. Есть лазейки, но ты даже не представляешь, какая это головомойка.

Странные все же люди сейчас. Раньше за дамами ухаживали… А теперь вот спорят до посинения и искр из глаз. Между ними вон воздух рябью, а они ругаются.

– Лучше так, чем никак! – взрывается Василиса. – Все равно деньги! И если их можно пустить хотя бы на капитальный ремонт основного здания, я согласна.

– Это здание черт знает каких лет постройки, Василиса! – А Витя-то! И когда он последний раз был так увлечен хоть чем-то? – В проектной документации ты должна предоставить архитектурный и инженерные планы, смету ремонта этой громадины, смету облагораживания прилегающей территории. И это я навскидку говорю.

Девчонка только задирает нос и выгибает брови. Спокойно – показательно спокойно, чтобы довести его, видимо, до белого каления, – отвечает:

– Я знаю. Я начала изучать пакет документов. У меня полгода. Срок подачи заявок на первый этап отбора завершится весной следующего года. А в декабре презентация для комиссии будущего проекта. Я совмещу диплом и эту идею, и что-то точно смогу сделать.

– Ты просто!.. – И как мастерски получается у нее! Звук, больше похожий на рык, издал сейчас вовсе не Рокс! – Это нереально. Ты не сделаешь этого одна.

– Иван Сергеевич, зачем он это делает?! – вдруг отвернувшись от Виктора, восклицает Вася, застав врасплох обоих мужчин. Бестужев аж вздрагивает, когда она отшатывается, разрывая зрительный контакт. Но она тут же снова разворачивается к Вите. – Зачем ты меня отговариваешь?!

– Я не отговариваю, Василиса. Пытаюсь понять, насколько серьезно ты настроена. И прикинуть, когда мечта тебя раздавит!

– Это… это место было домом моей семьи больше двухсот лет! Это самое прекрасное место в мире! Я все сделаю, чтобы его восстановить. Все, ясно?!

– О Боже! – злой, громкий выдох. – Да невозможно сделать это одной! Как ты не хочешь понять очевидного?! Твое «хочу» просто убьет тебя!

– Да какая тебе разница до этого «очевидного»?! Ты сам рад не понимать и не замечать, даже если я тебе в лоб скажу! Так что как-нибудь разберусь с тем, что я там «хочу»!

Иван Сергеевич мало что понял из ее последних слов. Разве только то, что Витю она явно сделала. Как будто выиграла перепалку.

Они оба загнанно дышат. Словно бежали, а не ругались.

Василиса вдруг теряет весь пыл и спесь. Сдувается как шарик. Кажется, только для Бестужева бормочет тихое «прости».

И уже громче извиняется перед Евграфьевым. Обнимает себя за плечи и резко разворачивается.

– Стой!

Девушка успевает сделать всего-то пару шагов к двери.

И тишина.

Запрокинув голову назад, несколько секунд Витя пялится в потолок, а после Иван Сергеевич даже думает, что ему это чудится. Слышится.

– Хорошо. Для начала нужно податься в каталог памятников архитектурного наследия. Параллельно готовиться к подаче на грант. Так больше шансов. Попроси у отца прислать все, что есть. Все конструкторские документы. Фото. Старые чертежи. Все, что найдете. Как сможете – передадите мне. Посмотрим, что можно сделать.

И, не дожидаясь ни ее ответа, ни ее вопросов, ни слов благодарности, теперь уже Витя вылетает из мастерской.

Ошарашенная Вася так и остается стоять одна.

Провожает его взглядом. В попытке что-то сказать губы приоткрываются, но в комнате так и царит тишина.

– Побудь пока с Роксом, дорогая, – вставая с кресла, Иван Сергеевич успокаивающе улыбается девушке.

Он точно знает, где сейчас его ученик.

В худшколе никого. Или почти никого? Темные коридоры. Закрытые классы. Гуляющий по зданию сквозняк. Спящий в подсобке сторож и полупустая бутылка коньяка рядом с ним.

За бутылку коньяка они уговорили вахтера закрыть глаза на ночной визит и на щенка. И теперь маленький черный комок шерсти носится за своим хвостом по всей мастерской Евграфьева.

– Ты посмотри, какой шустрый стал! – Кир с улыбкой наблюдает за псом, которому только сегодня сняли гипс с задней лапы.

– Ага. Дождался, калека. – Вик швыряет на журнальный столик папку с документами и направляется к хромой тумбе, по пути включая парочку торшеров.

– Кличку придумали? – Кир следует за другом к соседнему шкафу.

– Нет еще. – Пока Бестужев ищет знаменитое евграфьевское пойло, Кир разыскивает хоть что-то похожее на стаканы.

– Пес, ты самый несчастный пес в мире, потому что они тебе даже имя не дали!

Щенок не обращает внимания на парней, увлеченный возможностью прыгать с кресла на кресло.

– Охуеть! – Кир круто разворачивается на сто восемьдесят градусов, держа в руках стаканы. Подставляет их под тусклые лучи желтого света. – Ты такие видел?

– Нет… – Выглядывающий из-за шкафа Вик щурится. – Похожи на роксы.

Стаканы толстые. Тяжелые. Пыльные. И со странной выемкой в дутом стекле.

– Под сигары, видимо. Типа кубинских, – решает Вик, пока Воронов протирает их какой-то тряпкой.

– Точно, роксы. – Щенок подбегает к Киру и весело машет хвостом. – Что, чего? Посмотреть хочешь? Это называется роксы. Нравится?

Вик находит нужную бутылку с рукописной этикеткой «Лимонная на дубовых палочках». Шафранового цвета из-за добавления гвоздики и специй настойка пахнет на весь кабинет, когда он разливает алкоголь по бокалам.

Кисло-сладкие лимоны. Пряности. И древесина.

– На что свою долю потратишь? – Воронов с интересом смотрит на друга, устало падающего в бордовое кресло со стаканом в руке.

– Уже потратил. Квартиру взял в новостройке.

– Нах она тебе?!

– Это не мне. – Вик делает большой глоток. Ставит стакан на столик и открывает упаковку корма. Высыпает в найденное чайное блюдце. А щенок радостно кружит вокруг его рук. – Евграфьев пусть живет. А ты?

– Да как-то… Не знаю. Не придумал еще.

– А Cadillac? – Вик выпрямляется. Стакан снова в его руках.

– С ним все сложно… – Воронов пьет и думает о том, что это лучший алкоголь в его жизни. Только Евграфьев гонит так, что на утро голова не болит, не тошнит, не хочется сдохнуть или окунуться в Байкал. Сколько ни пей – похмелья не будет. Золотые руки – вот уж точно!

– Пока не охота заморачиваться. В России нет ни одного. Нужно искать аукционы. Или хер его знает.

– Давай поищу? Буду в Германии, прокачусь. Посмотрю.

– Ага, давай… – Кир подходит к свободному креслу, усаживается. Бросает взгляд на папку с Витиными документами. Красная печать на титульном листе – бельмо на глазу.

– Вить, это что?

– Отказ.

– Да ладно.

– Сказали, на третий этап строительства финансирование не предусмотрено. Ищите деньги сами, Виктор Александрович.

– Суки! И много нужно?

– Еще около пятидесяти лямов.

Кир присвистывает. Вик молчит. Откидывается на спинку кресла и устало прикрывает глаза.

– Вообще, уже можно начать. На первый этап собрали. Второй – самый дорогой – профинансируют…

– А потом что? Станешь долгостроем, в который все бомжи поссать приползают?

Еще глотки настойки. Тишина. Только лай веселого щенка.

– Если не начну в ближайшее время и не покажу первые закупки материалов, то финансирование отзовут. – Горькая ухмылка кривит его губы. – Уверен, они на это и рассчитывают. Что я не начну. И деньги уйдут куда-то еще.

– Причину сказали? Почему на третий этап не дают?

– А ты как думаешь? – Вик открывает глаза и пьет. – Секвестирование бюджета на культуру.

«Бл*, какая классика!» – в тот момент Кир ненавидит их всех.

– Чтоб они подавились своим секвестированием! Сто процентов, от выделенного половину прожрали и пробухали. В трусах шлюх оставили.

– Это неважно. Я что-нибудь придумаю. Отец говорит, будущее за цифровизацией. Все это, – он обводит кабинет рукой, сжимающей стакан, – прошлый век.

– И?

– Думаю, он прав. Практики бы набраться. Подал доки в Берлин, Токио и Нью-Йорк. Смотри.

Рядом с папкой на столике – ноутбук. Бестужев показывает сайты компаний, куда отправил резюме. Впечатляющие портфолио: видео концертов, словно снятые не в этом веке, а в следующем, выставки, виртуальные миры…

– Они объединяют искусство и технологии. Создают вселенные для игр, о которых весь мир узнает только года через два-три. Оборудуют шоу, лучшие отели в Эмиратах, бизнес-центры. Живут впереди планеты всей. Я вольюсь в индустрию.

– Не понимаю. И как это поможет бабки заработать в таком количестве?

– Третий этап не больше пятидесяти миллионов – это не так много. Для тех, кто внутри этой индустрии. Найду частных инвесторов, – Вик показывает пальцем на экран, – там они точно есть.

– Они же захотят получать проценты…

– Знаю. Но лучше так, чем никак. Я на все согласен. – Тогда еще Вик и не представлял, что спустя много лет услышит эти слова из уст девушки, не понимающей, как много стоит за страстным желанием создавать, воплощать. Да просто смело и без оглядки на всех мечтать.

– На всё, говоришь… – Именно в тот момент мысль рождается в голове Воронова.

После выпитого бокала крепкого алкоголя. После бюрократического отказа Вику. После того, как Кир вдруг понимает: он знает, что делать.

– У меня, кажется, идея…

Омерзительно прекрасная идея!

– Я свою часть прибыли от баров не тратил. Мы вложим эти деньги и, клянусь, я увеличу сумму раз в пять. И успею даже не к третьему этапу, а раньше.

Воронов подхватывается на ноги. И меряет комнату шагами. Щенок запрыгивает на колени к Вику и устраивается спать.

– В барах сидят малолетки и нищие. Закуски, пиво…

– У нас крафтовое пиво, – хмыкает Бестужев. – Поверь, нищие его разве что понюхать могут.

– Нет-нет! Это мелочи. Представь. Ночной клуб. Самый дорогой в городе. Шоу. Девочки. Мальчики. Закрытые комнаты, где за бабки от массажа до минета – любой каприз.

– Это проституция и сутенерство. – Вик вскидывает брови. – Ты же понимаешь, что говоришь о незаконной деятельности? Уголовно наказуемой, Кир.

– Слушай… Не парься, а? Да, тебе сейчас нельзя ввязываться в такое. Я буду в доках. О твоем участии никто не узнает.

– Кир, это…

– Подожди, послушай! Девочки всегда хотят денег. А такие, как мой папаша и его дружки, хотят полной анонимности и безопасности. Хотят развлечений! Мы дадим это. Организуем им то, чего они и без нас жаждут.

– Нет.

– Почему?! Разве вчера было не весело? Только теперь мы будем продавать, а не покупать.

– Нет. Никакой наркоты. Ты не видел, во что превращаются люди, жаждущие дозы. Готовы себе на живую зубы рвать и по органам распродаваться. И тем более не хочу иметь дело с теми, кто снимает шлюх.

– Да блин! Это их проблемы! Слушай… Ну, не будем пускать всякий сброд. Только их. – Кир кивает на папку с документами и алым словом «Отказано». – Таких, как эти. При бабках. Которые за понты готовы купить бодяжный вискарь. Они даже не отличат разбавленный от неразбавленного. Они наживаются на всех, Вить. Так почему бы нам не нажиться на них?

– Робин Гуды, блин. Ты собираешься ввязаться в полнейшее дерьмо. Оно того не стоит.

– Соглашайся. Обещаю, никого младше восемнадцати.

Бестужев отвечает не сразу, но Кир знает – Вик вот-вот согласится. Надо только еще немного подтолкнуть его. И Воронов не видит ни одной причины этого не делать.

– И, знаешь что… Ты полетишь в свою Германию или Америку… А я останусь тут. Налаживай там связи. А я попробую нащупать эту золотую жилу. Мы закроем его, как только откроется галерея. Это ненадолго.

Три.

Два.

В серых глаза, устремленных на Воронова, все еще плещется сомнение, но они всегда влипали в разное дерьмо вдвоем – и успешно выкручивались! Все получится и в этот раз.

– Хорошо. Пусть еще будет дресс-код на входе. Если человек не из этого мира, – Вик кивает на чиновничью папку, – то…

– Он не попадет в наш маленький Эдем, – заканчивает за него Воронов, хлопая в ладони. – Я понял.

– Сколько у тебя?

– Лямов десять.

– Стройка и покупка здания в пролете.

– Аренда?

– Да. Можно самое дешевое здание в долгосрок. Мы все равно его переделаем. Давай поищем, что у нас сдается сейчас.

Через пару часов они находят здание – помещение бывшего завода.

Огромное. Пустующее. Даже в таком виде притягивающее молодежь со всех концов города. И Вик просит подать бумагу с карандашом. Концепт клуба рождается в эту ночь под евграфьевский самогон, самокрутки Воронова и играющий на фоне по старенькому телевизору фильм «Гадкий Койот».

Свежий ветер приносит с собой аромат мокрой земли, вечернего солнца и безграничной далекой свободы. Пленяет взгляд синева необъятной акватории Финского залива. Дремлют корабли величественного морфлота.

С крыши худшколы открывается потрясающий вид на порт Кронштадт. Неповторимый и единственный в своем роде: в последние годы почти все входы на крыши зданий острова заперты на замки.

Время здесь течет не так, как в остальном мире. Бег замедляется, и ты словно замедляешься вместе с ним, получая возможность вырваться из бесконечной крысиной гонки и осознать истинно важные вещи.

Евграфьев в клетчатом плотном пиджаке и сером берете не торопясь подходит и садится рядом на металлический скат. Предлагает закурить. Обычные – все те же, что и пять, семь, десять лет назад, – сигареты.

Впервые лет за пять-шесть соглашаюсь.

Видимо, «бывших» все же не бывает. Сигарета привычно ложится между пальцами. Щелчок зажигалки. Затяжка. Мы оба выпускаем облака сизого дыма.

Вкус тоже ничуть не изменился. Дерьмовый, горький, едкий.

– Иван Сергеевич, вам же вообще-то нельзя. – Глядя, как художник с наслаждением затягивается, прищуриваюсь. – Часто рекомендации врачей игнорируете?

– Мне шестьдесят семь, Вить. Старость и так несладкая. А когда такая, как у меня, особенно. Так к чему уж бросать? Напротив. Пилюлю хочется подсластить.

Слова учителя горькие, но неотвратимые.

– Что с тобой происходит? – А его вопрос требует ответа, признавать который я напрочь отказываюсь. Отказывался – так правильнее.

Сегодня днем я сказал Василисе: то, что происходит между нами – исключительно страсть. Совпали на химическом уровне, и вот уже двоих неумолимо тянет друг к другу.

Желание, присущее даже животным. Ничего романтичного или прекрасного в этом нет.

Только вот минуту назад я сделал то, что обычное физическое влечение не предполагает от слова совсем. Я действительно захотел помочь. Захотел закопаться в чертежах и провести десятки часов с переносом их в нормальные документы, найти людей из комиссии, которые могут подергать за нужные ниточки и выбить-таки этот грант.

Хочется сделать что-то для нее.

Нравится, когда она смотрит с восхищением. Когда видит во мне кого-то, кем я вечно пытался стать, но казалось, что так и не стал. Не дотянул. И только рядом с ней словно… Нет, даже не получаю второй шанс или очередную попытку.

Сегодня с Василисой Никольской я испытал новое чувство.

Будто я уже в той самой точке «Б». И больше не нужно строить мост от пресловутой «А». Словно все уже сложилось. И я могу быть счастлив ни когда-то еще, когда закрою очередную сделку или проект. Не так, как раньше: когда Аля закончит универ или когда мы поженимся. Просто прямо сейчас. Когда мы рядом.

Вместе.

Осознание, когда Василиса заявила, что я не хочу «замечать очевидного», накрыло, долбануло по голове с такой силой, что череп едва не раскололся.

– Все хорошо. – С непривычки от особо долгой затяжки горло сушит. – Голову вышел проветрить.

Легкий ветерок ласкает кожу. Подставляю порыву лицо, закрываю глаза, затягиваюсь еще раз. Сколько лет не сидел на этой крыше и не курил вот так, как обычный беззаботный подросток.

– Ты зачем девочку-то привез?

Василиса.

Имя в голове звучит собственным голосом. Имя рисует хризолитовые сверкающие глаза и хитрую улыбку.

– Не знаю.

– Знаешь. Вот не ври, Витя. Знаешь.

Хмыкаю, но никак не комментирует слова Евграфьева.

Конечно, знаю. Точнее, узнал вот только что. Разобрался в собственной мешанине чувств. Однако вопрос все еще актуален.

Что делать?

Только в бульварном дешевом романе громкие обещания и красивые слова могут выглядеть хоть сколько-то серьезно. Такие романчики извращают души и мысли, заставляют верить в сказки. В истории, где… О, боже! Вот она бросает ради него отца и дело всей жизни! Или где он ради нее несется на белом коне сражаться с призраками и демонами и вырывает зубами «долго и счастливо»! Свадьба. Дети. Хэппи энд. И что там после этого «энда»?

Безвкусная глупая пошлятина, далекая от жизни. От связывающих по рукам и ногам обязательств. От дилемм выбора. От сложности человеческой судьбы. Но в которую вдруг захотелось поверить. Сделать прямо так. Бросить все и улететь на край света. Точнее, далекую деревушку, где стоит ее шато.

И просто строить его заново.

Просыпаться по утрам под лучами южного солнца. Собственными руками не бить сонно по кнопкам клавиатуры ноутбука, а проверять, просохла ли штукатурка. В уровень ли выведены углы. Без сотни звонков за день, без десятков сообщений «Клиенты хотят внести правки в задание», без очередного «Нужно разработать новый сеттинг для игры, но у нас нет даже концепта, вы же можете со слов?».

А еще… Еще хочется сказать вслух одну важную вещь.

– Кир вышел. Видимо, давно.

– Уверен?

Сигарета тлеет. Бычок летит под подошву ботинка.

– Да. Кай с ним спутался. И я сам машину видел.

– Кай-Кай… Эх… Так и не повзрослел, значит. – Вздыхая, Иван Сергеевич тяжело кашляет. А откашлявшись, продолжает: – Ты тогда все правильно сделал. Не переживай.

– Да что вы? Если б сделал правильно, галереи не было бы. А все остальное – оправдания для бедных. Хотел же все закончить до его выхода, но, как оказалось, опоздал на пару лет. Внезапный сюрприз.

Сюрприз, мать его.

– А сейчас что хочешь?

– У меня в кармане пригласительные от Агнессы на нужный мне ужин. – Голос звучит холодно и отстраненно. Спокойно и бесстрастно. – Заполучить покупателя – дело техники. Обратный билет тоже куплен. Контракт в Берлине до июня. Визу в Штаты оформляю. Приглашение перевестись руководителем в главный офис поступило еще три месяца назад.

И все это строго по плану. Все складывается так, как хотел.

Хотел. Но не хочу сейчас.

Вот что бывает, когда в дело вмешиваются чувства. Карусель желаний разгоняется до бешенной скорости. Жизнь решает, что ей необходима ломка до основания. До крошева.

Но не на любом фундаменте после можно что-то построить.

– А ты так и не ответил на вопрос. Америка, машина стоимостью в хорошенькую квартиру. Виктор Александрович… Этот твой… – Художник опять вздыхает и посильнее запахивает пиджачок. – Я уж и не понимаю, кто ты. Точно не Витя. Александр Бестужев в тебе, видать, возродился.

– Продавец высокотехнологичного дерьма. Владелец проклятой галереи, которую сжечь впору. Вот кто я. – Плевки, а не слова, вылетают изо рта.

Злость вперемешку с горечью – просто вкус дрянных Евграфьевских сигарет.

– Привычки поменял. Страны. Себя. А ты сам-то хоть счастлив, Виктор Александрович? Оно-то знаешь как… Нам все твердят и твердят, что такие вот как ты – самые счастливые… Пример детям. А оно так-то? На деле?

И в тишине засыпающего крошечного города, в тишине – ведь ответ от меня так и не последовал – голос художника звучит приговором.

– Вот что тебе скажу. Отец твой и я – одного поля ягоды. Разве что он умел зарабатывать работой, а я работой только жить умел. И по девкам кутить мог. Муз все искал. Но кончим мы одинаково. Может, это у всех у нас судьба такая. Может – нет. Я все нагуляться не мог… Сашка все идеальную девицу найти не мог… От Настасьи вон так и не добился той самой… идеальности, понимаешь ли. И ты хочешь так же?

– Иван Сергеевич, давайте не будем.

– Нет-нет. Ты уж меня послушай. Не хочешь, да? А ты уже… уже летишь за нами. Ты сам себя похоронил. Похоронил в этой своей вине, злости, обиде, боли… Заупокойную в храме отстоял. Без поминок ушел. И что? Каково оно? Теперь к самому себе возвращаться-то?

И тишина.

Молчаливая. Нерушимая. Страшная тишина.

У меня нет ответов на вопросы. Но они и не нужны Ивану Сергеевичу. Они нужны только мне. Так же нужны, как и ключи, которые вкладывает в мою руку старый художник, говоря, что ему пора уж домой: Рокса кормить.

От чувственно отзывающейся на каждое действие девушки едва не рычу, едва не бросаю ее на стол, а она отвечает соблазнительно жадно. До хруста в шее запрокидывает голову назад, открывается, встречает со сметающей все сомнения честностью первого желания.

Стройные ноги обнимают торс, в голове одна за одной мелькают картинки Василисы, заходящейся вдохами-выдохами подо мной и на мне. Или прижатой к столу, стене, шкафам. Сладко-свежий аромат дурманит мозг, горячая потребность оказаться внутри вяжет вены в крепкие узлы, сгущает кровь, гонит ее потоки к ноющему члену. Болезненный стояк.

Василиса вырывает полы рубашки из брюк. Торопливо, заплетаясь в собственных пальцах, расстегивает последние пуговицы. И как-то по-особенному нежно, трогательно ведет ладонями по груди и плечам – готов вжиматься в эти руки, требуя еще и еще.

Ее стон. А в груди все рвет и мечет, отзывается, словно на команду умелого дрессировщика.

И все, что еще сдерживает – проклятый страх, корнями вросший в душу. Страх того, что утром она пожалеет. Пожалеет о том, что ее первый раз произошел в пыльном клоповнике из-за неподдающегося контролю порыва.

Меньше всего на свете я желал бы разочаровать ее. Восхищение, что каждый раз плескалось на дне зеленых глаз, незаметно стало чертовой потребностью. Одним из тех крючков, на которые клюнул. Да черт! Ее открытость, честность, оголенные эмоции, упрямство, сладость и нежность – все в ней создано для меня.

Снова и снова целую. Висок, щеку, скулу с синяком, подбородок, губы и шею – каждый миллиметр кожи. Скольжу по спине и бокам, останавливаясь у границ то джинс, то лифчика. Не перешагиваю их. Ее влажные ладони опускаются с груди к животу, пальцы очерчивают пресс, отчего мышцы напрягаются. Член дергается, и я почти со злостью рывком вжимаю Василису в собственное тело. Из последних сил заставляю себя оторваться от ее рта. Иначе все закончится поревом на хлипком столе или протертом старом кресле.

Надо, бл*, притормозить.

Потому что наконец-то снова хочется по-человечески. Впервые за пять лет.

Её пальцы уже ложатся на пряжку ремня. Хватаю запястья. С силой сжимаю в кулаке ее руки. Закрываю глаза.

– Почему… ты?.. – Она сглатывает. Голос дрожит и дерет её горло. Каждый короткий вдох у моего рта провоцирует на продолжение. – Что-то не так? Со мной?

Довел девчонку.

Нет, я планировал что-то такое, но не планировал трахаться именно здесь. Вообще не ожидал, что она настолько горячая.

Пульсация от неудовлетворенного желания в животе. В мозгах. Скрученное напряжение, вырывающееся из груди шумным выдохом.

Открываю глаза. Встречаюсь с её – почти чёрными. У самого дыхание ни к черту, сам хватаю воздух короткими глотками, голос хрипит в глотке, а Василиса и вовсе дрожит в моих руках. Господи, мы несемся друг к другу со скоростью экспресса.

Втянув побольше воздуха в легкие, пытаюсь успокоить взбесившуюся кровь.

– Давай-ка… снизим градусы. – Отпускаю ее руки, нежно дотрагиваюсь до синяка на скуле костяшками пальцев. – Для первого раза…

– Ну почему? – Бедра еще сильнее сжимают меня. Глаза блестят ярче звезд даже в темноте. – Если дело в Кае… Если тебе неприятно… у нас ничего… совсем ничего не было!

Если дело в Кае.

От ее слов сжимается сердце.

Мягко касаюсь раскрасневшейся щеки губами. Уголка ее губ. Ловлю тепло беззвучного выдоха. Да бл*! Я же не это собирался сделать. Снова отстраняюсь на несколько сантиметров.

– Во-первых, – одной ладонью придерживаю ее поясницу, пальцами другой обхватываю подбородок, – не говори глупости. Даже если бы и было, я бы не… Это ни на что не влияет, ясно? Во-вторых…

Облизнув пересохшие губы, Василиса делает глубокий вдох и выпаливает:

– У меня вообще ни с кем еще!

– Я знаю. – Пальцы с подбородка скользят выше, очерчивая овал лица. Указательным легко стучу пару раз по виску и улыбаюсь.

– Подумай, Василиса. Ты уверена, что хочешь сейчас? Здесь? Только думай головой. Всегда.

И тут же пальцами пробегаюсь по шее и ключицам, к груди, к ложбинке под водолазкой, не касаясь манящих полушарий. К сердцу.

– Чтобы не происходило здесь. – Слежу за собственной рукой на ее теле. А она задерживает дыхание.

– И здесь. – Мои пальцы опускаются ниже. Бегут по дрожащему животу, останавливаясь у пуговицы на джинсах. Поддевают пояс.

Сглатываю вязкую слюну, чувствуя, как сильно ей хочется свести ноги, как бедра дрожат. Дыхание возвращается к сбитому ритму. Пальцы сводит от желания расстегнуть чертову молнию, скользнуть под белье, поиметь её хотя бы рукой и сорвать с искусанных губ настоящий стон. Но заставляю себя если не убрать руку, то вернуть взгляд к ее глазам.

– Это все – мимолётное. Все чувства – переменная. Помнишь? – Закрываю глаза и прижимаюсь взмокшим лбом к ее лбу, трусь. – Вот тут. Самые здравые решения. В голове, Василиса.

Девичьи ладони ложатся на мои щеки. Василиса шепчет прямо в губы, но, клянусь, ее шепот громче и откровеннее любого признания, что я слышал.

– Такой умный, а такой глупый! Как ты не видишь?! Я ловлю каждое твое слово. Каждый взгляд на себе. Мне кажется, будто я знаю тебя всю жизнь, когда ты подходишь, я… У меня голова кружится, и… Знаешь, как это сложно? Смотреть свысока всю жизнь на тех, кто по щелчку пальца меняет мужчин, и вдруг оказаться на этом месте! Понимать, что я ничего не могу с собой сделать, что меня тянет, как магнитом, к старшему брату парня, с которым я рассталась пару дней назад. Знать, что в твоих глазах я, наверное, уже упала ниже плинтуса…

Ее откровения вмиг стирают все страхи, сомнения, мысли. Все мысли исчезают, растворяются в горячей сбивчивой речи, во влажных от волнения ладонях на щеках.

– Василиса.

Остается лишь эта девушка.

Секунда – оторваться от ее тела.

Вторая – сбросить с себя рубашку.

Третья – сдернуть с нее водолазку и поддеть застежку лифчика. А она послушно вскидывает руки вверх, позволяя избавить себя от одежды.

Прижаться губами к солоновато-сладкой коже меж ключиц. Рывком снять ее со стола. Поцелуями спускаться ниже, с каждым сантиметром все больше веря в последнюю здравую мысль этой ночью.

Ты нужна мне. Ты – моя.

Василиса

От того, как правильно мужские пальцы ласкают затвердевшие горошины сосков, как руки накрывают и по-хозяйски сжимают грудь из горла вырываются чувственные всхлипы наслаждения.

Выгибаюсь навстречу сводящим с ума пальцам и языку, поочерёдно обводящему ареолы. Навстречу губам, втягивающим, прикусывающим, ласкающим грудь. Таю, плавлюсь, теку, теряюсь в нем.

Сердце переворачивается, все внутри нетерпеливо пульсирует, стоит поцелуям спуститься к дрожащему животу, а рукам смять ягодицы. Витя опускается на колени.

– Не верю, что ты здесь.

Пальцы ловко расправляются с пуговицей и молнией на джинсах, и, когда он дергает остатки одежды вниз, смущение убивает. Холодный воздух щекочет распаленную до предела кожу, крупные мурашки бегут от шеи до пяток. Кончики его пальцев невесомо касаются щиколоток, легко, точно обрисовывая силуэт, пробегаются вверх по голеням, ласково гладят кожу под коленками, и приоткрытым ртом он прижимается прямо к моему бедру.

– Что ты… де… хоч…

Влажный язык щекочет кожу – слышу осипший голос как из-под толщи воды.

– Чуть шире. – И от осознания, что именно он хочет сделать, бросает в жар, холод, и снова жар. Бедра хочется одновременно сжать и развести шире, тяжесть и пустота между ног почти болезненны, а его пальцы ласково скользят по внутренней поверхности бедра.

Я умру прямо сейчас, наверное.

– Вот так. Молодец. – Шепот у ноющего живота сводит с ума, слова оседают на коже теплым выдохом, а капли желания точно блестят на коже бедер. Он видит… Видит, как сильно я хочу его.

– Ах! —Теплая ладонь ныряет между ног, подушечки пальцев невесомо проходятся по мокрой коже, раздвигая припухшие складки, легко поглаживая, отчего меня просто колотит. Я не умею играть в такие игры.

– С ума сойти. Я и не думал, что ты настолько хочешь. – Еще один поцелуй ниже живота, ещё один мой громкий всхлип и его тихое «расслабься».

Это не передать словами, но не смотря на игру, какой же свободной, красивой, желанной, особенной чувствую себя в эти минуты. Слабой и сильной одновременно. И пусть сейчас он у моих ног, я бесповоротно покоренной этим талантливым, рассудительным, непохожим на всех знакомых парней мужчиной.

– Встань на носки.

Ноги трясутся, я упираюсь ладонями в стол за спиной. Поцелуями Витя подбирается к выступающей сначала к одной тазовой косточке, потом к другой. Палец легко проникает внутрь, растягивая и заполняя, принося небольшое облегчение. И так легко скользит. Это совсем не больно.

Вверх и вниз, медленно, мягко. Я сама поднимаюсь, опускаюсь и снова поднимаюсь на носки, насаживаясь на его руку. Сама ещё больше развожу ноги, и теперь он с каждым движением руки проникает глубже. Растягивая сильнее, раздразнивая, обещая.

– А ты, оказывается, такая послушная, когда хочешь, – он усмехается, но черт! Как же это всё… Ещё сильнее заводит.

Медовые, тягучие движения. Влажные рисунки языком на бедре, нежные проникновения – тело покрывается мурашками, дрожит и горит. Животом чувствую щекотные прикосновения его волос. И прикосновение языка к клитору пронзает самым сильным разрядом тока.

Лавина нахлынувших чувств грозит раздавить – я всхлипываю, хватаю воздух рваными вдохами, а он не останавливается. Быстрее проникает одним пальцем, быстрее ласкает языком клитор. Это похоже на удары по самой чувствительной точке на теле. Подхватывает одну ногу под коленом, закидывает к себе на плечо, прижимается теснее, – крупная дрожь напряжения сводит бедра. Становится совсем мокро и жарко, невыносимо приятно.

Тело сводит, скручивает от напряжения, мышцы горят, пульсация вокруг его пальца достигает пика, удары языка отдаются по тугой пружине в животе, и напряжение дорастает до невозможности. Взрыв оргазма одним ударом выбивает душу из тела. Мышцы расслабляются. И я дрейфую в невесомости.

Смутно понимаю, что Витя ловит меня и сажает на стол. Чувствую поцелуй в висок, кажется, что-то бормочу, что-то важное говорю ему, пока он укладывает меня на стол.

Живот и бёдра, коленки и щиколотки. Коленки и бёдра, живот и грудь.

Вереница расцветающих следов страсти на моей коже. Отпечатки его рук и губ. И запах секса на двоих. Пряный, тягучий, густой. Соленый и сладкий одновременно.

Выгибаюсь дугой, трусь о его пах, чувствуя на клиторе круговые движения его пальца. Снова заведенная до предела. То, что было, было прекрасно, но он нужен мне так, как мужчина нужен женщине. Хочу почувствовать, как он сделает тоже самое членом.

Сбивчиво шепчу, прошу, всхлипываю и умоляю.

– Я мог бы слушать тебя всю ночь. Мог бы стоять на коленях всю ночь, подводя тебя к этой границе, но не давая шагнуть вниз. Но ты так сладко просишь, милая.

Звук расстегивающегося ремня и шорох брюк. Шершавый стол под моими лопатками и звуки сладких поцелуев в тишине пустого здания.

Он делает это так же мягко и неторопливо, как и все этой ночью. Входит невозможно медленно, плавно, давая прочувствовать каждый миллиметр твердой, раздвигающей складки плоти. Смакуя каждую секунду близости, тесноту и тугой жар, скручивающий его внутри моего тела. Слышу, как сглатывает, когда головка упирается в девственную преграду. Мои бедра дергаются навстречу – Витя рывком подается вперед.

И оба замираем, оглушенные ощущением единения.

Мы – одно. И ближе невозможно.

Это произошло легко, быстро и… так, будто ни с кем другим этого быть не могло.

Приподнимаюсь на локтях – он тут же подтягивает к себе, не выходя. Мои руки ложатся на его плечи.

– Мне… даже не больно? – Наверное, я смотрю на него влюбленно. И глаза говорят сейчас больше, чем все в мире слова.

– Так и должно быть. – Шепчет, когда трусь носом о его нос, скрещиваю ступни за его спиной, подталкивая начать движения.

Крепко, но бережно Витя держит мои бёдра навесу. И я растворяюсь в нарастающем темпе. В учащенном дыхании на двоих. В собственном наслаждении на грани беспамятства, с которым отдаю всю себя без остатка.

Стол жалобно скрипит.

Комната наполняется характерными звуками влажных шлепков.

Приоткрытом ртом провожу по его шее, ловя кончиком языка соленую каплю пота. Волосы растрепались, громкие всхлипы перемежаются с его шумным дыханием, ногти царапают его спину, на бедрах точно останутся лиловые следы его рук. С каждым проникновением член касается очень чувствительной точки внутри, или мне все это кажется, но от ощущения его в себе и на себе, я растворяюсь.

И среди запутавшегося дыхания, вспотевших тел и такого правильного ритма дикое напряжение в животе снова достигает пика. И Витя замедляется.

А потом все повторяется снова.

Он подводит нас к вершине наслаждения, но не дает сорваться в полете. С ума схожу, еложу дрожащими бёдрами, с силой впиваюсь ногтями в его лопатки и пытаюсь не позволить продолжать пытку, шепчу просьбы не останавливаться.

– Клянусь… Ты так просишь, что это гребаный фетиш.

Вспотевшим лбом прижимается к моему лбу, и мы с похожей на одержимость потребностью стремимся друг к другу. Острое наслаждение пронзает, когда Витя, больше не сдерживаясь, вбивается сильнее, почти до боли, до стиснутых зубов, до ощущения, что я просто не смогу принять еще глубже, что это слишком. И тьма поглощает. Срываюсь в полете, кончаю с его именем на губах, с каменной плотью внутри, с зубами на моей шее, с запахом, впитавшимся в кожу. С ним. Внутривенно.

—–♡–

За окном черничные сумерки осенней ночи. Мы так и не уехали из школы.

Водолазка заменила полотенце. Он накинул на меня свою рубашку, сгреб в охапку и усадил в кресло. Посадил на себя. Мой бок прижат к его груди, а голова лежит на плече.

Мы сидим так долго. Пальцами черчу узор линий тату на его груди, чувствую приятную слабость и негу, легкую боль в животе и такое окрыляющее счастье, что тайком смаргиваю слезинки. А ему, кажется, произошедшего мало: ленивые поцелуи, пальцы в моих волосах, поглаживания бедер, шепот ни о чем и обо всем.

Разговаривать с ним интересно. Захватывающе. А еще я и представить не могла, что этот холодный и эгоистичный на первый взгляд мужчина настолько тактильный. Чувствую, что желанна даже после случившегося. Тянусь к его шее, прижимаюсь губами и оставляю крошечный поцелуй, от которого он тут же сжимает мое бедро.

– Мы отсюда точно не уедем, если сделаешь так еще раз.

– Угу… – Игриво щекочу языком ямочку около уха, упираюсь ладонями в его грудь, пересаживаюсь на бедра, седлая. И как-то неудачно притираюсь промежностью и животом к нему. Со стоном чуть горблюсь.

– Больно? – Теплая ладонь ложится на низ моего живота.

– Немного. Тянет чуть-чуть.

Это странно, но я могла бы сказать, что от его тепла мне правда лучше. Как там говорят чудаки? Обмен энергиями, Инь и Ян, вот это вот все? Кажется, даже такой скептик, как я, чувствует что-то неуловимое и необъяснимое в соединении мужского и женского.

– Скоро пройдет. – Серые глаза блестят, губы расплываются в хитрой улыбке. – Но кому-то нужно угомониться на сегодня.

– Не хочу уходить.

Не хочу прощаться. Не дает покоя мысль о том, что осталось всего две недели сентября. А что дальше – пока неизвестно. Но так не хочется в этот момент затрагивать тему будущего. Хочется наслаждаться каждой минутой настоящего.

– Никто и не собирался. Необязательно трахаться без остановки, чтобы быть вместе. Хотя… – Он кладет ладонь на мой затылок и притягивает к себе. Языки переплетаются сразу же, но в этот раз никаких укусов. Неторопливость, нежность, дразнящие касания и скольжения. Чувствую, как поднимается его грудь при дыхании, как напрягается пресс, как он снова возбуждается. Бедра сами делают это движение.

Витя мягко тормозит и с искрящимся весельем смотрит на меня.

– Хотя? – Улыбаюсь в ответ, разглаживая морщинки на лбу, очерчивая скульптурные скулы и линию подбородка.

– Останемся, пока ты не заснешь.

– А потом?

– Суп с котом. Потом отвезу тебя домой и спать уложу.

Игриво вскидываю брови, на что он криво усмехается и легко шлепает по заднице.

– Нет, Василиса. Заверну в одеяло и заставлю спать.

– Я бы за этим понаблюдала, но не хочу спать.

– Мм. Конечно.

– Правда, не хочу.

– А что хочешь? За исключением само собой разумеющегося. – Его скользящий по моим губам большой палец не способствует успокоению.

– Виктор Александрович! Вы противоречите себе и абсолютно не помогаете мне отвлечься. Я и так уже вся… – Взгляд падает на мольберт в паре шагов от кресла. – А вообще, есть у меня идея.

Слезаю с его коленей. И, оглядываясь на ухмыляющегося мужчину, с наслаждением наблюдающего за шоу, дефилирую к мольберту. Надеюсь, что выгляжу секси, а не как картошка.

– Ну и что хочешь нарисовать?

На мгновение притворяюсь задумчивой. Смотрю на пустой белоснежный лист, картинно морщу нос, щурюсь, подношу край кисти к губам и делаю вид, что невероятно озадачена вопросом. А уже в следующий миг, вскидывая взгляд на него, звонко отвечаю:

– Тебя!

О, его лицо в этот момент надо видеть!

Первый в этот вечер глоток настойки после моего радостного «тебя», видимо, застревает в горле, и он, откашливаясь, ставит лафитник на поднос.

– Меня? На тебя что, пары настоек так действуют?

– Ты бы видел выражение своего лица! Будто я призналась в убийстве всего в мире искусства! Или это из-за «легкого ликера»?

– Кто бы говорил, милая.

– Какой ты, оказывается, зануда. Я не пила. Один крошечный глоточек всего. Для получения экспириенса.

– Ну-ну. Экспириенс, видимо, удался. Твои щеки ярче вон того марокканского ковра.

– Ты сейчас занудствуешь, потому что боишься, что я тебе рога пририсую. Но так и быть. Не буду тебя рисовать. И только потому, что мне стыдно опозориться перед Иваном Сергеевичем. Его хватит инфаркт, если он завтра увидит мою попытку изобразить человека. А в особенности человека, которым он дорожит. А ещё, чтоб ты знал. Ликер к щекам отношения не имеет. И ещё…

«Ещё» остается только в мыслях, потому что Бестужев поднимается с кресла и в два шага оказывается рядом. Так близко, что можно рассмотреть искрящееся, подобно звездам, веселье на дне агатовых зрачков.

– Так что рисуем, Василиса?

Наверное, все же ликер был чуть крепче, чем мне показалось, потому что мозг отключается в тот момент, когда с языка срывается первое, что приходит в голову.

– Тыквы.

– Что?

– Хочу нарисовать тыквы. Как на картинках. Акварелью.

– Ты променяла меня на тыквы? Отлично. Это просто… Ты невероятная! Тыквы, так тыквы. Поворачивайся лицом к мольберту. И возьми карандаш, а не кисть.

Неужели?..

С трепетом в сердце разворачиваюсь. Витя одной рукой обнимает со спины, чуть поглаживая живот под рубашкой. Упирается подбородком в мое плечо и шепчет:

– Начинай. Только не дави на грифель.

И я рисую нам открытку, от которой пахнет осенью. Оранжевыми тыквами, пожухлой листвой и сладким кофе. Сначала мой художник просто смотрит. Дает советы. Его руки лежат на моем животе. Но когда держу в руках уже не карандаш, а кисть, когда сомневаюсь, какой цвет выбрать, чтобы добавить тень, углубить сказочную тыкву, придать ей объём – его пальцы ложатся на мои. Он шепчет называния цветов. «Тициановый». «Карминовый». «Сапфировый». И управляя моей рукой дорисовывает незамысловатую картину осени.

На лестничной площадке пахнет мужским парфюмом. Прижимаюсь затылком к двери квартиры, слушая шум лифта. Вкус прощальных поцелуев еще горит на губах, а в ушах звучит тихий смех. Это глупо, но я стою так минут пять, подпирая задницей дверь и счастливо улыбаясь.

Веселые девчонки в пижамах тут же показываются в дверном проеме кухни, стоит щелкнуть замком и переступить порог.

– Вась? – На меня обрушивается аромат сладкой горячей выпечки. Две пары удивленных глаз с интересом следят за моим копошением.

– Наконец-то! Где ты… – Широкая улыбка Златы и хитрая – Карины сменяются беззвучными «О-о». – … пропадала? – Звонкий голос Эминовой к концу вопроса падает и звучит не просто удивленно, а шокировано.

Ничего не могу и не хочу делать со своей улыбкой. Даже если бы и вышло ее сдержать, внешний вид сказал бы им больше, чем нужно. Блин. Да под пальто его рубашка.

– Боже, что это так вкусно пахнет? – Смотрю на замерших у входа соседок и скидываю лодочки.

– Штрудель с яблоками. – Медленно отвечает Злата, пока Карина стоит с открытым ртом. – Ты как раз вовремя.

– Супер! Так хочу есть. – Лениво развязываю пояс пальто и раздеваюсь.

– Ты это видишь, да? – Злата обращается к Карине, которая даже моргать перестала. – Она что… Я что-то пропустила? – И снова поворачивается ко мне. – Ты вроде как с тем Каем рассталась? Или нет?

Троянская все еще молчит, а я упираюсь спиной во входную дверь, оставшись только в джинсах, черной рубашке и с цветущей улыбкой.

– Я не буду ничего говорить, пока не попробую твой штрудель.

– Вась… – Карина прочищает горло. Но так и не произносит больше ни слова.

Да что такого-то?

Будто они не приходили в таком же виде! Карину вообще Кирилл пару раз приносил на руках.

– Тебя поимел Эдвард Каллен? – Зато Злата быстро находится с вопросом.

И в тот момент, когда Злата произносит вслух свое дурацкое предположение, на меня лавиной обрушиваются все пережитые за долгий день эмоции. Я смеюсь! Смеюсь, не в силах справится с переполняющим искрящимся счастьем, с теплотой, родившейся в груди, с ощущением тех самых бабочек, крыльев за спиной. И тысячи слов не подберешь, чтобы описать это чувство.

– Она точно нашла кого-то. – Слышу Злату. И, кажется, в голосе звучит нота удивления вкупе с чем-то таким приятным, теплым. Радостью?

– Да отомри ты! – Снова Злата. – Что ты так зависла?

И Карина отмирает.

– Вась… ты что, правда, с Каем?..

Смех обрывается.

Как ты могла это предположить? Ты же все знаешь.

– Не-е-ет. Нет, конечно. – Выразительно смотрю на Карину. А Троянская вдруг приоткрывает рот еще раз и едва заметно машет головой.

Пищит духовка.

– Блин! Блин! – Вскрикивает Злата. – Там уже все готово! Давайте, пошлите! Вась, можешь оставаться в этой рубашке! Я хочу ее понюхать! – На ходу кричит Эминова, скрываясь в кухне.

– О боже… – Стоит Злате скрыться, Карина хватает за руку.

– Ты чего?

– Ты была с ним, – шипит Карина, лихорадочно рассматривая мою шею и лицо. – С тем… со старшим братом Кая, да? Ты была с ним! Так… так не должно было быть. Вроде. Или… Я что-то запуталась. Как это вообще вышло? Ты связалась с тридцатилетним мужиком, который скоро свинтит? Ты?! Оплот благоразумия! Особенно после всего того, что рассказала про лагерь и Кая, ты вот так просто…

Что за фигня?

Вырываю запястье из цепкой хватки Карины.

– Ему двадцать восемь. Как и твоему Кириллу.

– Да. Но это другое. Кир здесь, рядом, и он влюблен в меня. Это не игра в одни ворота. – Карина выглядит слишком нервной. Во взгляде плещется беспокойство, которое с каждой секундой спускает меня с небес на землю.

– Карин, он доводит тебя до слез минимум раз в месяц.

– Наши ссоры – это норма для отношений. А что у вас? Он просто уедет? И что это будет? И по-моему… то есть… вы просто?.. К чему, Вась?

– Невозможно решить все за один день. Никто не запрещает нам поговорить завтра, послезавтра или тогда, когда это будет удобно нам. Почему тебя это так задевает?

Карина тоже больше не шепчет.

– Да потому что я за тебе переживаю! Как-то все очень странно складывается! Тебе этот Бестужев поперек горла был, а теперь что? Что, если он… если это все… какая-то… Если это все какая-то шутка?

– Девочки… – В дверном проеме появляется Злата. Она неловко топчется, опуская взгляд вниз. – Простите, что мешаю, но, если что, я все слышу.

– Ничего, Злат.

– Да, все хорошо, Злат. Я не хотела показаться грубой или… – Карина поочередно смотрит на нас. – Я просто говорила Васе, чтобы она была аккуратнее. От таких, как Кирилл и этот Виктор… От них неизвестно, чего ожидать.

Ладно, я скажу это вслух.

– Даже если это будут просто две недели рядом с ним – это уже лучшее, что случалось со мной в этом городе. Мне впервые не страшно, я абсолютно уверена в человеке, и, самое главное, я чувствую, насколько это взаимно. Пожалуйста, Карин. Прекрати напоминать мне о том, что все может этими двумя неделями и закончиться.

– Прости! – Карина подлетает, и так крепко обнимает, что кости едва не хрустят.

– Да ладно тебе… – Глажу ее по распущенным каштановым волосам. – Карин, ты чего? Ну мы же даже не успели поссорится, а ты уже…

Карина всхлипывает. Отстраняется, по-детски трет нос кулаком.

– Простите, что-то я… – Вздыхает, пытаясь успокоиться. – Что-то я раскисла.

– Ты что, беременна? – Выпаливает Злата.

– Да ну тебя! – отмахивается Карина и дергает носом. – Знаете, что? Штрудель очень вкусно есть с мороженным. Я сейчас куплю нам брикет, и мы устроим ужин как в «Сексе в большом городе». Наболтаемся вдоволь!

– Так уже поздно. И мой штрудель без мороженного вкусный. Пошли, а?

– Я просто выйду до ларька. Все будет хорошо.

– Карин, давай лучше я выйду. – Вставляю ноги в балетки и снимаю пальто с крючка. – Ты пока переодеваться будешь, мы со Златой съедим все.

– Вась, прекрати. Не надо. Иди раздевайся… Я сама сгоняю.

Но я уже открываю дверь. Карина теребит край халата.

– Вась, ты только давай быстрее, хорошо? Есть хочется, слюни текут.

– Ну точно залетела! – Шутит Злата, и дверь за мной закрывается.

– Я мигом до круглосуточного! – Кричу напоследок девчонкам. – Разрезайте уже!

И снова лестничная площадка. Лифт. Площадка. Кнопка домофона. Вылетаю из подъезда в темноту ночи, но не успеваю отойти и на пару метров. Прямо перед носом вырастает мужская фигура. Знакомый голос нарушает тишину спального района.

– Привет, Василек.

– Кай?

––♡–

Осень учит любить быстро. Любить здесь и сейчас – в это неповторимое мгновение. Этот урок она дает в погожий солнечный день, пусть уже прохладный, но такой, от которого непременно щемит сердце: легкий, искрящийся золотом света и листвы, пахнущий выпечкой с корицей, крепким кофе и печеными яблоками по рецепту бабушек из детства. Этот день пронесется слишком быстро, не оставляя времени на сомнения. Только на любовь.

Осень учит любить «несмотря на…». Любить увядающую на глазах природу, когда из-за бесконечных – то сильных и проливных, то мелких и моросящих часы напролет – дождей дома пахнет сыростью, какой-то неизбежной тоской и легкой, неясной разуму тревогой. Когда долгие холодные утра полны тишины, лености и нежелания вылезать из-под теплого одеяла. Осень учит любить одиночество и себя в одиночестве. Свои мысли, свои пустяковые желания и свою историю. Любить просто так.

«Если ты спишь с владельцем, это не значит, что можно прогуливать стажировку и не отвечать на звонки».

«Каааак строго и несправедливо! А я не прогуливаю. Я была до обеда, это вас не было. И вообще. Это не вашего ума дело, Виктор Александрович. Мой молодой человек не касается моей работы».

«Серьёзно, где ты? Твой молодой человек сгорает от любопытства».

Стеклянный стол завален бумагами с планами на следующий год. Сетки мероприятий, договора аренды, коммерческие предложения. Открытый ноутбук давно ушел в «Спящий режим». Откинувшись на спинку кресла и вытянув ноги под столом, не выпускаю из рук телефон. Когда последний раз я чатился не по рабочим вопросам?

Наверное, никогда.

Я предпочитаю звонки, если хочу поговорить с кем-то на личные темы. Но эта сучка сбросила все три вызова. И что я делаю? Да, я пишу ей.

«Передай ему, что я в университете на студконференции».

В моем мироощущении универ – это что-то архаичное, закостенелое и, увы, часто неспособное научить студентов работать с потоками информации и реалиями «на земле».

«Звучит уныло. Кажется, я никогда не был на подобных сборищах. Приедешь после?»

«Там смена Леши. Обратись к нему, если хочешь кофе;) Мероприятие интересное, и я буду выступать с докладом».

«Я приеду к университету. Уверен, мероприятие со моим участием окажется гораздо более увлекательным. Поедим где-нибудь в Брусницыне. Место туристическое, но я не был там сто лет».

Чат с Василисой отвлекает от работы. Василиса Никольская отвлекает от работы своим отсутствием в галерее.

«О да, там ооочень красиво! Но я тут до вечера, а потом у меня девочковые дела. Вам, Виктор Александрович, знать необязательно. Простите))».

Я приехал в хорошем настроении. Впервые за пять лет мы с Каем нормально поговорили. Лед тронулся, все наконец-то налаживается. Руки чесались прижать ее к себе, поцеловать и украсть до вечера. А она в своем универе на «интересном мероприятии».

«Ты напрашиваешься на знатную порку, Василиса. И ублюдские скобочки – плохая идея, когда пытаешься извиниться. Ладно. Брусницын в пролете. О чем собираещься вещать? И где взять кофе, который ты мне через Сашу заваривала?»

«Это апельсиновый эспрессо тоник. Его нет в меню, оставили на лето. Но я показала Леше, как его делать. Ты бы не увлекался кофеином так сильно. У меня доклад о мерах господдержки в туристическом бизнесе».

Кто бы сомневался. Когда она вообще успела подготовиться?

«Стой. Порка? Ты что, Кристиан Грей?»

«Кто?»

«Неважно. Забудь. Я сейчас удалю».

«Поздно. Я загуглил».

«Только не комментируй».

«Хорошо. Но нет, околоБДСМные игры – не моя история. Я – гедонист, а не садист»

«Ты даже в сообщениях ставишь тире? Ты маньяк. Что значит гедонист… Ну, в этом плане?»

«То же, что и во всех остальных. В постели предпочитаю боли красоту и наслаждение».

Василиса набирает сообщение. Но ничего не приходит.

«Уже минуту печатаешь, милая. Гуглить «эстетичное порно» не стоит. Все равно не найдешь нужного».

«Я ничего не гуглила! Просто отвлеклась. Я буду завтра с утра и до обеда. Ты приедешь?»

«Конечно. Заеду за тобой до завтрака. Считай, завтра будет компенсация за то, что ты решила продинамить меня сегодня».

Вместо Никольской я провел пару часов с Сашей – и даже управляющий уже ушел за кофе.

«Мне скоро выходить. Немного переживаю)».

«Уверен, ты всех сразишь. Удачи, Василиса».

– Виктор Александрович? – Саша заглядывает в кабинет, заставая меня с идиотской улыбкой на лице. Но делает вид, что ничего не заметил. – Еще не смотрели сетку городских фестивалей?

Выныриваю из фантазий в реальность. Сажусь прямо, кивком головы приглашаю Александра войти.

– Нет, Саш. Еще нет. Остановился на аукционе неизвестных художников. Присоединишься?

– Да. Слушайте, Виктор Александрович, я хотел уточнить по поводу последнего эмейла. Хотите в следующем году предоставить галерею в качестве площадки для музыкального фестиваля?

– Да, хочу. Думаю, нужно немного расширить горизонты нашей деятельности. И еще. Идея с волонтерами была хорошая. Прости, что я тогда порычал.

Какое-то время мы оба сидим молча за изучением портфолио ноу-нейм художников, чьи работы было бы интересно оцифровать. Когда телефон в очередной раз вибрирует и на экране высвечивается ее имя, снимаю блокировку без задней мысли.

«Твой внутренний гедонист будет доволен».

Загрузка изображений.

Твою же мать.

Три фото.

Сэлфи в зеркале в ее комнате, должно быть.

Она. Короткое закрытое платье с золотыми пуговицами спереди, черные прозрачные колготки и туфли, высокий пышный хвост. Ей идет черный.

Слюна собирается во рту

Она. В полный рост. Чистейший алый. Идеальный красный оттенок на загорелой коже. Тончайшее полупрозрачное кружево. Аккуратная приподнятая грудь. Изящная линия женского силуэта.

Мощная волна жара бьет наотмашь. Кровь приливает к члену.

Она. Сидящая на полу, спиной к кровати. Подтянувшая к себе ноги. Так, что не видно ничего лишнего. Но так, что фантазия быстро дорисовывает, как я развожу эти ноги и вытрахиваю из нее желание довести меня до сдвинувшейся крыши прямо перед намечающимся собранием с коллективом.

«Думаю, ты прав. Я всех сражу. Это платье и комплект висели в шкафу мертвым грузом. А зря, да? Я люблю красный, но как-то… Боялась носить)».

Очень зря.

Яркие цвета – определенно ее.

Я бы трахнул ее, не раздевая.

Ей пойдет красная лента на запястьях.

И кляп с розой.

Чистейшая эстетика. Ты создана для таких вещей, милая.

«Я вижу, что ты уже пять минут печатаешь, милый».

Да, ты определенно жаждешь сама и кляпа, и веревки.

«Мог бы хоть реакцию поставить. Я решалась на это с самого утра».

«Хочешь, чтобы я подрочил прямо звонке или прислать видос?»

«Витя!!!! Куда ты дел гедониста?! Верни его!»

«Как скажешь. Он скоро будет. Не отвлекайся от доклада, Василиса».

«В смысле?»

«Вить?»

«Ты что, правда?.. Ты там это делаешь, да?»

«Боже».

«Вить».

Художники подождут.

Вижу, что она печатает, но не отправляет.

– Тук-тук. – В кабинет заглядывает руководитель инженерной группы. – Там комплект оборудования для создания дополненной реальности пришел. Вы просили сообщить, когда лайтплот будет реализовывать. Можно присоединяться, электрики уже тут.

«Я бы хотела тебя сейчас видеть».

– Отлично, начинайте монтаж по плану, я буду через два часа. Саш, же на короткой ноге с универами и мэрией. Где сегодня проводят Ярмарку вакансий?

Василиса была в сети пять минут назад.

Твое желание – закон, милая.

—–♡–

От Василисы в черном у меня сорвало крышу.

Она превосходно выглядела как докладчик, но сейчас нам не до этого.

Ее преподы, ее подружки, ее долбаный универ, Саша, моя команда – я послал все в пешее эротическое.

Жгучая потребность и шум взбесившейся крови в ушах заглушают здравый смысл. Фантазия распятой под моим телом Василисы гонит бурлящую кровь к члену подобно своре гончих, и я следом за воображением веду нас в угол пустой аудитории.

Все подождут.

Я хочу ее до одури.

– Как ты сумел?.. – Срывающийся, полный неконтролируемого желания голос тонет в ее собственном стоне, когда тесно прижимаю упругую задницу к ноющему паху. —А если нас?..

Черчу языком влажную дорожку вдоль сонной, всасываю нежную кожу и млею от ее вкуса на языке. Крепче виски. Слаще вина. Круче дури.

– Не услышат. Уже вечер, тут почти никого. – Обвожу языком мочку уха и прихватываю зубами золотую сережку.

Толкаю вперед и подаюсь за ней сам, зажимаю между собой и ближайшей от входа стеной. Срывая с хватающих раскаленный воздух губ ещё один приглушенный стон. Грудью чувствую острые крылья лопаток.

– Как мы?.. – Дрожит, милая. – Тут? Это же университет.

Я покажу, как.

Универ никогда еще не был так мной обожаем.

Зарываюсь носом в сгиб плеча и шеи, жадно вдыхаю ставший наваждением аромат женских духов, сжимаю тонкую талию сильнее, а моя девочка нетерпеливо трется ягодицами о возбужденный пах. Выгибается навстречу, кладет ладони поверх моих, шарящих по её телу, и тихо хнычет.

В темноте ни черта не видно, мы проваливаемся в бездну нелегального пьяного кайфа, а под веками взрываются вспышки сверхновых.

– Ладони на стену, – хриплю в зацелованную с прошлого раза шею, и сам прибиваю ее руки к стене. – Прогнись и не шуми.

Дни, когда Василиса безропотно слушается, можно отмечать красным в календаре. Все мои черти, встав на задние лапы, издают победный клич.

Она нужна им, как вода задыхающемуся в пустыне.

Одним движением задираю подол узкого платья до талии, обнажая ягодицы, и опускаю ладонь к горячей промежности, с упоением чувствуя стекающее по складкам желание.

Я бы хотел видеть её сейчас. В этом платье. В чулках, распятую, раскрытую для меня. Нет ничего красивее жаждущей тебя твоей женщины.

Рывком сдвигаю мокрое белье, толкаюсь двумя пальцами сразу на все фаланги, и одна ее рука тут же летит к губам.

Внутри её тела тесно, мокро, жарко и неебически хорошо. Так хорошо, что голова отключается, я забываю, что у нас охренеть как мало времени. Быстро имею пальцами, ещё и ещё. Василиса дрожит, опускает голову, царапает стену одной рукой, наверняка кусает другую, но молчит, только вдохи и выдохи через рот ставятся тяжелее. Я и сам задыхаюсь.

Трахнул бы тебя два раза, но гребаное время. Мы не заперты. Меня ждут в галерее.

Она молчит, даже когда убираю руку от пульсирующего от неудовлетворенного желания лона, и у меня от такого послушания член дергается и скулы сводит. Подношу пальцы к губам, вспоминаю терпко-сладкий вкус её желания.

Послушная Василиса Никольская – чистейший афродизиак.

Мне нужно пересчитать фетиши, вспыхивающие рядом с ней подобно вспышкам.

– Умница, – мягко поглаживаю припухшие, нежные складочки, пока торопливо дергаю ремень, пуговицу, ширинку. Вытаскиваю из брюк блестящий от смазки член и с силой врезаюсь в тесную промежность, насаживая ее на себя, заставляя вскрикнуть в момент жесткого единения.

До упора, до сверкающих, нахрен, искр из глаз и горячей волны в животе погружаюсь в неё. Твою же… Я в раю.

Даю нам секунды, чтобы привыкнуть.

– Ви-ить, – её едва слышный голос и мое имя просьбой спускают крючок.

Обняв покрепче поперек живота одной рукой, уперевшись другой в стену рядом с её руками, и начинаю трахать в бешеном ритме. Будто последний раз.

А перед глазами она в красном.

Громкие звуки влажных характерных шлепков и шорох одежды перемежаются с приглушенными стонами и рваным дыханием. Чувствую под пальцами её тазовую кость, другой рукой со всей дури вжимаюсь в шершавый бетон, ускоряясь.

Сильнее. Быстрее. Глубже.

С каждым новым толчком в податливое тело затапливает острое наслаждение, а вязкая слюна с трудом стекает по пересохшей гортани.

Пряжка ремня треплется по нежным бедрам. Они, наверное, после будут ярко красными.

Прости, милая. Обещаю загладить вину.

Её тело напрягается, сопротивляется сумасшедшим попыткам вбить в стену, и это похоже на самую охренительную борьбу в моей жизни.

Тяжелый воздух пропитывается запахом секса и пота, рубашка липнет к спине, лоб покрывается испариной, а сокращения её мышц вокруг меня становятся запредельно сильными и частыми.

– Поверни. – Хватаю её за хвост, не меняя бешенного ритма, заставляю выпрямиться и поднять голову. Впиваюсь в губы таким же жадным поцелуем, и теперь вибрирующие стоны отдаются в моем горле, на языке, в груди, в напряженном до боли члене.

Одной рукой все ещё крепко держу её за бедро, свободной сжимаю мягкую грудь и прокручиваю между пальцев соски, заставляя выгибаться и дрожать в моих руках, сильнее сжиматься вокруг каменной перед оргазмом плоти.

– Сейчас… Можешь не сдерживаться, милая, – хриплю в мокрый висок, накрываю её рот рукой, и в следующий миг проваливаюсь в космическую тьму, ощущая её мощный оргазм и вонзившиеся в мою руку зубы.

—–♡–

Василиса получает свое благодарственное письмо, а я выступаю с короткой речью о том, как в свое время галерея родилась на свет именно благодаря господдержке.

Мы все же ужинаем вместе, но не в ресторане, а у нее в квартире, где еще нет соседок. Домашняя Василиса у меня на коленях. Домашняя еда. Уют, которого я и не знал никогда, цепями привязывает к ней. Ни ребенком, ни взрослым я не испытывал «чувство дома» даже в родном доме. И даже рядом с Алей, облик которой окончательно померк.

Впервые чувствую, что после работы не хочу возвращаться в пустой дом.

Коридоры в «Койоте» – настоящий лабиринт. В здании находятся кабинет Кира, склады для всей сети баров, танцзал для репетиций, костюмерная, помещения охраны и, конечно, два этажа легендарного клуба. Легко заблудиться любому. Но не Карине. Она быстро шагает в сторону кабинета руководителя.

И чем быстрее сокращается расстояние между ней и нужной дверью, тем быстрее стучит сердце.

Это глупо. Нет ни одной причины переживать из-за предстоящего разговора, но Карина все же переживает. Она собиралась поговорить с Киром еще в тот день, когда узнала о поступке Кая, но он был слишком занят. Чем? Кирилл не соизволил объяснить, когда пропал на пару дней, заявив только, что его ждут «скучные светские мероприятия».

Кир ведь не впускал в свою жизнь за пределами клуба и кровати, но Карина долгое время не замечала этого, ослепленная щедрыми подарками, яркими улыбками и искрометным чувством юмора.

И вот она у тяжелой железной двери. Хочет выйти из игры. Хочет, чтобы он пригласил ее куда-то… не в клуб. И не к ней домой. Хочет чего-то совсем иного. Настоящего.

Откуда всплывает это слово? И что было «ненастоящим»? Мысли спутанные. Никак не удается сосредоточиться на заготовленной речи.

Вздохнув и дав себе воображаемый подзатыльник за наматывание соплей на кулак, девушка делает шаг в темный кабинет.

– Привет, – тихо произносит Карина. В ответ слышит лишь тишину.

Кир сидит за письменным столом из красного дерева, задумчиво глядя в телефон. В его кабинете всегда завешаны окна, всегда пахнет неповторимым тяжелым парфюмом и всегда царит непривычная для клуба тишина. Здесь не слышно даже намека на музыку снизу, которая негромко играет днем, пока персонал готовится к ночи. Но даже по ночам в этом кабинете тише, чем во всем здании. Кирилл здорово потратился на шумоизоляцию.

– Кир? – Карина, не торопясь, подходит к столу, но мужчина не обращает на нее внимания. Он смотрит на экран, не моргая. Задумчиво водит большим пальцем по нижней губе.

Троянская облизывает пересохшие губы и зовет еще раз. Громче. И полным именем. Кирилл вздрагивает, быстро кладет телефон на стол экраном вниз – и ей кажется, что что-то мелькает в его глазах, чему она не может подобрать название. Но стоит моргнуть – и перед ней снова тот самый Кирилл Воронов, который и очаровал ее несколько месяцев назад.

Взгляд темно-карих глаз – игривый, манящий, притягательный – скользит по ее фигуре. Карина после тренировки: на ней все еще черные лосины и короткий топ, демонстрирующий высокую грудь и идеальный пресс. Но то, что было в его глазах всего секунду назад, – какая-то заинтересованность или… что-то такое… этого больше нет.

– На кого ты смотрел? Или на что?

– Без понятия, – губы расплываются в кривой ухмылке. – На какую-то девицу из ленты.

– Вот как.

– Не злись. – Он манит ее пальцами. – Лучше иди-ка сюда. И посмотри сама.

Карина подходит ближе. Садится на стул по другую сторону стола руководителя. А Кир протягивает свой телефон.

Чёрно-белый студийный снимок. Фото кричит о баснословной, по меркам Карины, сумме, потраченной заказчицей перфоманса на экстравагантный антураж и роскошный образ в стиле Диты Фон Тиз.

Миниатюрная девушка с пышными кудряшками, струящимися по обнажённой спине, задорно смеётся. Прозрачные капли украшают молочную кожу, а чёрное боди соблазнительно подчёркивает изгибы аккуратной груди и бёдер. Огромный бокал мартини, наполненный до краёв, выглядит сюрреалистично – и она в нем выглядит так, словно весь мир должен быть у ее изящных ножек.

Красивая девушка.

Красивое фото.

Карина бросает последний взгляд на снимок, замечая мелкую надпись «London, UK».

Красивая жизнь.

Карина до боли прикусывает щеку изнутри, чувствуя привкус крови во рту. Поднимает взгляд на Кира, надеясь, что он считает немой вопрос в ее глазах.

– Мне понравилось фото, Карин. Хочу вечеринку в таком стиле. Яркую, громкую, с эффектными номерами. Подготовишь девочек?

– Д-да. Да, конечно. – Девушка кивает и, прогоняя неприятное чувство зависти и собственной никчемности, наконец-то произносит фразу, которую мысленно повторила уже сто раз: – Кир, я хотела поговорить.

– Говори. – Мужчина откладывает телефон и упирается подбородком в ладони. Золотой перстень на мизинце, который Кир носил, не снимая, сверкает в приглушенном свете, а бусины черного браслета подчеркивают красивое мужское запястье. Должно быть, в мае она и повелась на эти руки.

– По поводу вашего с Каем спора… – Кир непонимающе хмурится. – Я больше не хочу в этом участвовать.

– В чем? – вопрос звучит чуть растерянно.

– Ну… – Из-за его реакции она сама теряется. – Я больше не буду помогать Каю. С Васей.

– А-а! Боже, ты об этом! – Кир вдруг откидывается на спинку кресла и широко улыбается. – Забей.

Это вовсе не те слова, что она ждала. Кирилл ведь очень настойчиво требовал помощи, уверял ее, как важна для него победа Кая! Весь август и начало сентября выносил ей мозг! Чтобы что?! Чтобы к концу месяца заявить, что это все было так… пустяком? Кай

просрал свой бар, Киру плевать… Выходит, ей одной было не все равно? Да она лично, собственными словами отправляла Василису к этому идиоту в лапы! Несколько раз! И зачем?!

– Тебе что… – Карина ошеломленно смотрит на мужчину, – … все равно?

– Кай проиграл в тот день, когда решил сделать из меня идиота.

На этих словах Кир поднимается и направляется в сторону кожаного дивана и круглого журнального столика, на котором всегда стоит бутылка ирландского виски – его любимого напитка – и пара граненых роксов. Быстро наливает себе алкоголь и усаживается на диван, закинув ногу на ногу. Смотрит на янтарную жидкость сквозь резное стекло и продолжает:

– Снотворное поставило крест на его победе. Так что даже ты со своим умением приседать на уши его не спасла бы. Скорее всего, твоя драгоценная Василиса постигает великое искусство занятий любовью и знакомится с бестужевскими замашками. Но всё, в общем-то, всё равно вышло по-моему. Подарок достиг адресата. И так даже лучше! – Кир салютует Карине и делает большой глоток, даже не морщась.

– М-м. Я хотел, конечно, немного его помучить… Так, знаешь… маленькая шутка. Вася твоя была б безбожно влюблена в придурка-братца… Но в итоге… Вик наверняка счастлив, ждет свое прекрасное далеко и строит планы. Пусть наслаждается! До пятницы еще целые сутки! Потерять все после того, как ты такими силами это «все» получил… – Кир бросает на неё пронзительный взгляд и тихо заканчивает: – …весьма неприятно, знаешь ли.

Какого дьявола?..

Этот вопрос – единственное, что остается в ее голове. А по спине пробегает нехороший холодок. Будто сквозняк облизнул обнаженную кожу.

– Откуда ты знаешь? – Она поворачивается на стуле, оказавшись лицом к Киру и боком к мягкой спинке. – Кай, значит… просто подставная утка?

Как и я, выходит?

– О! Так я прав?! – весело спрашивает Кир и, тряхнув головой, залпом допивает виски, словно отмечая свою победу. – Да забудь ты о Кае, детка! Он мне еще нужен, но сам по себе спор больше не имеет смысла.

В повисшей тишине она смотрит на Кирилла Воронова, не веря собственным ушам. Так наплевательски к ней никто еще не относился! Чувствуя, как вскипают в крови злость и желание поставить его на место, Карина встает со стула и, прищурившись, тихо произносит:

– Ты издеваешься?

Но на Кира шипение не производит впечатление. На его губах все еще красуется улыбка, и мужчина, поставив бокал на столик, вальяжно откидывается на диван. Словно какой-то режиссер, наслаждающийся собственным шоу!

– Не понял, зай. – И впервые его «зай» звучит неприятно-насмешливо.

– Да я места себе не находила из-за… этого дерьма! – Карина делает шаг в его сторону. – Я спать нормально не могла! – Еще шаг. – Я помогала твоему глупому дружку просто потому, что ты попросил. И ты знал! Знал, что я ради тебя это делала! Я… – Она не замечает, как оказывается в метре от мужчины.

– А-а-а. Я понял! – Кир перебивает ее, саркастично ухмыляясь. В глазах блестит веселье, а точеные черты лица выглядят в полумраке пугающе. Впервые у Карины в голове мелькает мысль о том, что Кир иногда ведет себя так, будто у него напрочь отсутствуют тормоза и понятие адекватности. – Давай-ка без жертв. Ты делала это за хорошую должность. Да и-и… – он картинно хмурится, – напомни, кто оплатил тебе все твои взносы за участие в конкурсах, купил танцевальную форму для универа? Эти туфли, балетки?

Карина ошарашенно молчит. Кир, откинув голову на мягкое изголовье дивана, смотрит на нее из-под полуопущенных ресниц. И пусть она глядит на него свысока, хозяин положения – явно он. «Проучить» Воронова ей не удаётся.

– Вот-вот. Так что давай без взаимного мозгоебства. Предпочитаю трахаться традиционным способом. – Кир похабно улыбается и показательно пробегается взглядом по ее телу.

Это, должно быть, сон… Плохой сон. Кошмар. Он ведь… он сейчас серьезно? Никогда раньше Кирилл не вел себя так!

– И давно победа Кая стала неважна?

– Боже, – он закатывает глаза и цокает, – умеешь же ты обломать… Ну-у… если это важно… Как только он приперся с повинной.

Карина горько усмехается. У Кирилла была почти неделя… Неделя! Сотня часов, на протяжении которых ее грызла совесть! Сотня часов, которые убивали ее, сжирали заживо! Да она едва не сошла с ума от чувства вины, когда Вася позвонила в домофон и сообщила о пьяном Кае под дверью!

А Кир просто… даже не подумал о ней! Знал, как тяжело ей дается вранье Васе! Знал, но наплевал!

Может, потому что ему просто плевать на тебя?

Нет-нет-нет! Ну почему? Потому, что ей не хватает породистости?! Денег? Шикарной фотосессии?

Это больно. Больно чувствовать себя использованной! Больно до слез, до желания сжаться в комок, обнять себя и спасти от жестокого чувства, раздирающего грудь! Но Карина держится изо всех сил, не давая мужчине возможности увидеть, как же сильно он на нее влияет. Хотя поздно, наверное… Кирилл давно уже все знает.

– И ты не соизволил даже сказать мне?

Надломленный девичий голос. Ее всхлип. И его равнодушие. Нет, не равнодушие. В голосе Кира слышно раздражение.

– У меня дохера всего помимо этого клуба. Не подумал.

– Ты мне мозг вынес этим спором, а потом просто… забыл? – Она прикрывает глаза, понимая, что ничего он не забыл. – Забил, да?

– Да.

Что же. Хотя бы не врет. Но лучше бы врал. Лучше бы снова стал тем парнем, которым она очаровалась. Парнем, который был очарован ей! Который присылал столько цветов, что их квартира была заполнена букетами! Который…

Собственно. А что было кроме денег? Он покупал ее восхищение, ее время… а что еще? Неужели, блин?! Все это время он ее просто покупал?!

Дурадурадура… Господи, какая же дура!

Но боль с осознанием, увы, не уходит. Боли плевать. Боль затапливает и затапливает, и теперь девушке еще больше хочется сбежать. Укрыться дома, выплакать свою слепую влюбленность и никогда больше не влюбляться!

– Знаешь… – Карина идет ва-банк, когда произносит это. Голова кружится. И нет веры в то, что она его бросает. Но лучше она, чем ее. – Пожалуй, на этом все.

– Что «все»? – пугающе заботливо переспрашивает Кир.

– Я ухожу.

– А-а… окей. Расчет можешь забрать в бухгалтерии завтра.

Вот так – просто. Спокойно. Легко. И он даже не пытается возразить. Совсем наоборот. Он ее выгоняет. Вот, значит, как это. Когда ты влюблен, а тебя просто… тебя просто использовали и выкинули!

И чувство вины перед подругой все же выжимает из Карины несколько слезинок. А Кир вдруг резко встает. В два шага оказывается рядом. Склонив голову вбок, смотрит на её губы. И мягко касается костяшками пальцев скулы.

– А что ты хотела? Думала, останешься тут после расставания? – Только вот в его хриплом голосе совсем нет той нежности, с которой он до неё дотрагивается. В его голосе – угроза. Но в глазах что-то мелькает. Кир, кажется, и правда удивлен.

– Боже, Карин… – Обхватив ее за подбородок, Кир заставляет девушку поднять взгляд. – Нельзя быть такой наивной дурой. Ты же неглупая девочка. Ты все понимала. Но предпочитала жить в иллюзиях.

– Я просто…

– Ты влюбилась, – на этом слове он кривится, – не в меня. Ты меня не знаешь.

Она в шоке. Замерев, Карина стоит и смотрит на Кирилла. А его пальцы на подбородке не дают опустить голову.

– У меня жуткая непереносимость лактозы с детства. – Голос Кира не вкрадчив, не мягок. Он чеканит слово за словом. – Я не ем и половину того, что едят нормальные люди. Я люблю шататься по переулкам и подворотням и не переношу пафосные рестораны. Я не люблю и не любил играть на гитаре перед толпой людей. По образованию я – юрист. Специализация – уголовное право. И самое забавное. У меня есть судимость. А теперь скажи. Что из этого ты знала?

Ничего. Она ничего о нем не знала. Он никогда не говорил!

Кирилл ждет пару секунд, но Карина не в силах вымолвить и слова после свалившихся на нее откровений.

– Ну вот. Поэтому отблагодари, забери расчет и жди моего звонка. Перед окончательным расставанием, зай, осталась еще одна маленькая просьба. – Воронов так уверенно-спокойно это произносит, будто и не сомневается в ее согласии и с

увольнением, и с помощью.

– Благодарить?.. Мне нужна эта работа… Я хочу… – Карина открыто всхлипывает, а

его лицо искажается от раздражения и злости.

– Хочешь, значит? – Кир хватает ее за локоть и с силой швыряет на диван. Карина почти падает, а он тут же подходит, останавливаясь прямо перед ее лицом. Его пах оказывается на уровне ее носа. – Ты никогда не думала, почему тебя еще никто не снял?

– О ч-чем ты? – Она отводит глаза и пытается отодвинуться, но мужчина цокает и снова крепко хватает ее за подбородок, заставляя смотреть снизу вверх в его лицо.

– Так нам разговаривать привычнее, да? – Кирилл подмигивает, а ей хочется кричать и звать на помощь. – Что я хотел сказать?.. Прости, просто ты выглядишь с этого ракурса так, что все мысли путаются. М-м. Да. Точно. Даже твоя Никольская просекла фишку этого места. Всех девочек снимают, Карина. Всех. Но тебя никто и пальцем не тронул за время работы здесь. Неужели не замечала?

Он очерчивает контур ее губ большим пальцем, слегка оттягивает нижнюю, а Карина не понимает, куда делся ее голос, почему страх сковывает?! Почему страх не придает сил, а лишает их?!

– Только я не всесилен, зай. Сюда приходят те, кому и я не могу противоречить. Так что в благодарность за наше прекрасное лето и за твою покладистость я тебя увольняю.

Но можем развлечься напоследок. – Его вторая рука ложится на ширинку.

А Карина жмурится, больше не желая видеть его никогда-никогда в своей жизни! Не такого Кира! Только вот никакого другого, кажется, и не было. Тот, другой… плод воображения.

– Пусти, – удается лишь прохрипеть сквозь слезы, уже неконтролируемым потоком льющиеся по щекам. – Хватит.

– Хватит будет тогда, когда я решу. Если хочешь остаться – привыкай. Подобное будет случаться постоянно.

– Я… не хочу…

– Хочешь, чтобы все закончилось?

Она просто кивает, надеясь, что сейчас – вот прямо сейчас – он отойдет. Но Кирилл не отходит. Лишь опускается перед ней на корточки и просит посмотреть на него.

– В пятницу мне нужно, чтобы Василиса была здесь. С тобой.

– З-зач…

– Тш-ш. – Указательный палец ложится на мокрые от слез губы. – Без вопросов. Вы придете вдвоем. Скажешь ей, что мы расстались. И что ты хочешь показать своему бывшему – то есть мне – кого он потерял. Кивни, если поняла.

Карина молча кивает. Конечно, она не собирается ничего делать! Только бы уйти из его кабинета! Но Кирилл, кажется, прекрасно ее изучил. Он мягко улыбается и, успокаивающе гладя по волосам, продолжает:

– Хорошо. Ты умничка. Но если ты вдруг надумаешь раскрыть рот не вовремя… – Одной рукой он заправляет прядь волос за ухо, а другой до боли сжимает ее коленку. И голос становится тише. Холоднее. Безразличнее. – Я обещаю… ты не найдешь работу в

этом городе. Нигде. Тебя не примет ни одни клуб, ни одна студия, ни один забытый богом на окраине детский сад… а Василиса тебя возненавидит. Университет отчислит за любую оплошность. Твоя жизнь здесь закончится по щелчку моих пальцев. так что… Если ты испортишь мне шоу, зай, я тебя уничтожу. Кивни еще раз.

В этот раз Карина даже не кивает – но теперь он видит в ее глазах понимание.

– Молодец. Ты – находка, Карин. Кому-то обязательно повезет. Обещаю, с вами ничего не случится. Охрана будет держать вас под контролем. Но покрутитесь тут… Не знаю. Потанцуйте на барке.

– Ты это покажешь Виктору? Что-то наплетешь про Васю?

– Не твое дело. Но можешь быть спокойна. Больше никаких игр. Шоудаун.

– Что?

– Не умеешь играть в покер?

Карина молча машет головой и, ей кажется, что мужчина как-то горько-грустно улыбается.

– Жаль. – Кир шумно вздыхает, словно решаясь на что-то. – Прости, зай. Твоя Василиса считает меня ублюдком – она не так уж и не права. И ещё… Надо бы кое-что сделать. Для убедительности.

Карина не понимает, что происходит дальше. Он – у ее ног на корточках. Одна рука все еще лежит на ее коленке. Но из волос пропадают его пальцы.

Всего миг.

И она вскрикивает от обжигающей, острой, пронзающей левую щеку боли.

Василиса

Рассекая светом фар завесу проливного дождя, мчится по трассе черный внедорожник. В салоне царит напряженная тишина, нарушаемая лишь шумом потоков воды, обрушивающихся на вечерний Санкт-Петербург. Струи разбиваются о металл автомобиля, под колесами разлетаются грязные брызги, кто-то кому-то сигналит и со свистом тормозит, но мы не слышим ничего.

Тонем в накаляющем нервы молчании.

Водитель не отводит сосредоточенного взгляда от дороги. А я, кусая губы, строчу Злате смс о том, что скоро буду дома.

Пару секунд пялюсь на строку «был (а) в сети 2 минуты назад». Прижимаюсь виском к холодному запотевшему окну, не видя ничего перед собой. Ни блеска отполированного дерева приборной панели, ни светящегося экрана, ни мужских рук, сжимающих руль сильнее с каждым поворотом.

– Никакого хэппи энда, – закончил свой рассказ Витя. Опустив взгляд на носки ботинок, замолчал.

Я была огорошена историей, но еще больше тем, что Бестужев уверен – я казню его за прошлое. Уйду, не дав шанса на будущее. Даже не попытаюсь его понять.

– Вить…

Так и стояли целую минуту.

Но я – не палач. И не судья. Он ведь сам просил не делить мир на черное и белое, и сам же, видимо, именно это делал и делает. Кажется, все эти пять лет провел в тюрьме – в клетке из собственных эмоций, мыслей, мучительных обвинений и терзаний.

Спустя долгие шестьдесят секунд подхожу ближе. А он отводит взгляд куда-то за мое плечо. И когда между нами остается совсем крошечное расстояние, моя ладонь ложится на немного колючую щеку – заставляю его повернуть голову.

Возможно, в те минуты мне диктовала слова сама Любовь, способная простить и куда более худшие вещи, но я действительно верила в то, что говорила.

– Ты поступил плохо. Отвратительно, если честно. Как и они. Вы все наломали дров. И все трое… Вы сделали друг другу больно. Вы просто… Я не знаю, какими словами это назвать. И я не буду тебя оправдывать. Никого из вас.

Друг напротив друга, совсем близко, но так, что мне невероятно удобно смотреть ему в глаза.

– Только с некоторых пор я и не жду принца на белом коне, не жду никого непогрешимого и идеального. Кто-то советовал снизить планку ожиданий для себя и окружающих. Так, может, стоит прислушаться к своим советам?

– Не на столько же ее снижать, – Виктор грустно хмыкает.

– Ты же не ждешь, что я разочаруюсь и уйду?

Только вот все переигралось буквально за секунду. После одного звонка. После сбивчивых слов Златы о Карине. О том, что подруга плакала весь день, не выходила из комнаты, а на ее щеке красовался след от удара.

Это насмешка судьбы, да? Попытка уличить меня в лицемерии?

Ведь то, что казалось простительным минуту назад, стало вдруг тем, что простить и понять никак невозможно!

Нет, я и раньше презрительно относилась к владельцу «Койота». А теперь и вовсе возненавидела Кирилла Воронова.

За все. За то, что он ударил беззащитную девушку. За то, что помыкал Кариной так долго, пренебрегал ее чувствами, вытирал ноги об ее обиды, злость, ревность, словно специально подкармливая в ней именно те эмоции, которые заставляли ее тянуться к сигаретам и вину все чаще и чаще. За то, что такое место, как «Койот», вообще существовало: за всех, кто по-дешевке менял там не хрустящие купюры, а валюту куда более ценную – годы своей жизни – на яд, доставляющий сиюминутное наслаждение; за девушек – запутавшихся, потерянных, не имеющих стержня и решивших отдать тело в качестве платы за дорогие игрушки; за подростков, видящих в том клубе олицетворение мечты.

За Виктора.

Хотя нет. Тут я лукавлю.

Кажется, ненавижу Алю. За неспособность выбрать, за легкомыслие и ветреность, за то, что просто была настоящей безответственной дурой! И никакого сочувствия к ней не испытываю.

Меня переполняет ненависть.

И чертово разочарование.

В нем.

Разочарование, от которого хотелось бы откреститься, но не выходит. И оттого чувствую себя еще хуже.

– Больше всего на свете я не хочу, чтобы ты разочаровывалась во мне. Когда ты смотрела на меня так… как в тот день, когда спрашивала, почему я бросил рисовать… или сегодня, когда заходила сюда… Я же говорил, что тщеславие – моя слабость? А ты здорово его подпитываешь.

Я улыбалась ему, ещё уверенная, что эта история не изменит моих чувств.

– Если благодаря своему тщеславию ты создаешь такое… может, это твоя сильная сторона? Если вам, Виктор Александрович, чтобы творить, жизненно важно слышать, какой вы талантливый и прекрасный, это даже мило.

– Я сказал, что эгоистичен, властолюбив и испытываю слабость, когда подкармливают мое эго, а ты решила, что это мило?

– Невероятно мило. И ваше самоуничижение тоже. Хотя… с самоуничижением мы поработаем.

– Моя самооценка растет на глазах. – На дне зрачков загорается озорной огонек, а его губы снова красит улыбка. Ладони ложатся на талию, притягивая ближе. – И чем я заслужил такое счастье?

– Не нужно тебе ничего заслуживать. – Уже чувствовала на губах вкус его поцелуя. А спустя пять минут безостановочно вибрирующий телефон заставляет нас оторваться друг от друга.

Жизнь словно дает пощечину. Словно обнажает таящееся глубоко в душе лицемерие.

Поразительно, как же кардинально по-разному можно воспринимать фактически одни и те же вещи. Как сильно влияют на восприятие личные симпатии и антипатии, как много зависит от контекста. Каждый из мужчин ударил девушку. И что? Что я чувствую?

Так сильно хочу быть с одним – и настолько же сильно хочу собственноручно задушить другого! Готова переступить через собственные представления о понятиях «хорошо» и «плохо» ради одного, и в то же время затапливает желание заставить захлебнуться собственной желчью и злостью другого.

А ядовитая мысль о том, что они оба вызывают во мне сильные эмоции, заставляет ненавидеть уже себя.

Еще раз вздохнув, плотнее сжимаю веки и пытаюсь не дать эмоциям взять верх. И это, оказывается, почти невозможно.

– Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. – Его голос звучит в тот момент, когда автомобиль останавливается у подъезда. А я и не заметила, как быстро пролетела дорога. – Не убегай.

Не дожидаясь ответа, Витя глушит двигатель, выходит под ливень и, обойдя автомобиль, открывает дверь с моей стороны. Подает руку. И стоит только вложить свою ладонь в его и оказаться в объятиях под холодным дождем, его слова попадают в самое яблочко.

– Я не могу отрицать того, что мы похожи. Для этого и рассказал все. – Капли стекают по его намокшим волосам, оглаживают кожу лица и капают на черное пальто. – Но важнее то, чем мы отличаемся. Пожалуйста, не проводи эту параллель.

Не проводи эту параллель.

Намокают волосы, пальто, лицо… Дождь смывает липкую пленку сомнений. Дождь отрезвляет и помогает прийти в себя.

– Я знаю Кирилла, Василиса. И очень хочу, чтобы ты знала меня настолько, чтобы могла видеть разницу между нами. – Вздохнув, он словно решается на следующие слова: – Твоя подруга сейчас напугана. Ей больно. Она не решится рассказать вам что-то, что решится рассказать тому, кто сможет ей помочь. Дай мне поговорить с ней. Пожалуйста.

Виктор смотрит исподлобья на оживший призрак своего прошлого, и непроницаемая маска равнодушия сковывает черты его лица. Больше никаких улыбок, секунду назад озарявших площадку у бара. А Кирилл прекрасно понимает: в этот миг в его собственных глазах танцуют самбу мысли, не дававшие покоя долгие пять лет.

В этот вечер именно ты потеряешь все, что тебе дорого. И потеряешь по одной простой причине, Вить. Предательство не должно оставаться безнаказанным. Ты – вот кто виноват в том, что происходит. Ты, а не я.

Кирилл лишился свободы, остатков отцовского уважения, бизнеса, друга. Винить себя он попросту не мог. Это бы добило его. А потому виноватым стал тот, кто разрушил все, что они вместе так долго строили.

И Кирилл не намерен возлагать на карму работу по возмездию. Потому что карма – избирательная стерва. И кому, как не сыну прокурора, утопающего в коррупционных связях, знать о скотском характере справедливости, правосудия и прочих прелестях стервозной Немезиды.

Однако равнодушный взгляд Бестужева на мгновенье выбивает его, к чертям собачьим, из равновесия. На миг исчезает музыка и шум толпы, клуб растворяется в небытие, а Кириллу чудится, что на дне черных зрачков он видит не свою блистательную победу, а очередное падение.

Но Вик резко опускает голову вниз и, словно потеряв всякий интерес к Кириллу, клубу и происходящему вокруг, что-то шепчет ей на ухо.

Странное предчувствие исчезает. Возвращается грохот из ебучих колонок, возвращается пьяный ржач и женский голос, зовущий его по имени.

– …и мы уйдем отсюда через пятнадцать минут. – Никольская, уже вскинув подбородок, смотрит на него в упор. А глаза так и сверкают от ярости! – Так что отвали!

О, это даже смешно! Кирилл-то думал, что девчонка будет трогательно придерживать Бестужева за руку и просить не лезть в драку, а в итоге это он ее держит?! Выйдет просто грандиозно, когда стрелка гнева Никольской развернется на сто восемьдесят градусов!

– Что, хочешь мне втащить? – Искренне веселясь, Кир снова переводит взгляд с девчонки на бывшего друга. – Она забавная, правда?!

Перекричать музыку – та еще задачка, но Вик точно слышит его. Пусть сукин сын и делает вид, что ему плевать. Одной рукой обнимает ее за талию, другой – заправляет волосы за ухо и – бесит – довольно ухмыляется, рассматривая ее наряд.

Смотри-смотри. Минут десять у тебя. Может, пятнадцать.

– Иди к черту! Тебя ждут! – Никольская стреляет взглядом за его спину, подбородком указывая на девушку, которая действительно осталась ждать Кирилла.

– Точно! – Обернувшись, он пальцем подзывает красотку в красном поближе и улыбается ей, на что девчонка заигрывающе хлопает густо наращенными ресницами.

Господи, какая же ты дура, – то, что ему хочется сказать, но вместо этого Кир бросает взгляд на парочку.

– Зай, принеси нашим дорогим гостям… м-м… – Делая вид, что задумался, быстро соображает, что к чему. Видимо, Василиса из-за подружки такая взвинченная. Ну и сюрприз ее ждет.

Кирилл щелкает пальцами, словно решил сложную задачку.

– Давай так. Девушке – «Секс на пляже», а ему – виски с колой. Хотя можно и без колы. Попроси у бармена японский. Лично для меня.

Показательно шлепает девчонку по заднице, находя забавным еще немного подействовать на нервы Никольской. Надо бы докрутить ее до той точки, когда соображать будет трудно из-за разбушевавшихся эмоций.

– Да, по поводу «Секса на пляже». Как с этим дела? – Кир весело подмигивает. – Виктор Александрович успел показать что-нибудь… хм… как ты там это называл? – Переводя взгляд на Вика, продолжает усмехаться Кирилл. – Утонченно-прекрасное?

В этот момент грохот музыки стихает, часть софитов гаснет, и весь этаж погружается в полутьму. Прокуренную дымную полутьму, где видны лишь силуэты людей и вещей.

Вот оно. Начало. Кай сейчас выйдет на сцену – и они соберутся все вместе. Финита ля комедия! Как долго он жаждал этого момента!

Но только Кир хочет сказать что-то еще, как слова застревают в горле, а мозг пронзает догадка, способная изменить весь ход дальнейшего действа.

Василиса что-то знает.

Он, идиот, даже не заметил, что Никольская не удивилась его репликам, талдычила свое «отвали», не обращая внимания на тот факт, что ее спутник и Кир явно знакомы! А Карина за весь вечер так и не сунула носа на танцпол!

«Мать твою!»

И пока он утопает в мыслях, наблюдая за парочкой, Василиса смело делает шаг вперед – а Вик ее отпускает.

– Можешь прекращать ерничать и глумиться. – Кричать больше нет нужды, и ее голос слишком спокоен. – Я в курсе вашей истории, Кирилл.

– Вот как? – Прищурившись, он соображает, как быть дальше.

Давай, думай!

Так, ладно. Очень интересно. И очень некстати. Бестужев набрался смелости и выдал ей всю правду-матку?

– Знаю про вашу дружбу, про историю этого клуба, про ссору. Все, – продолжает Василиса. А в прожигающем взгляде серых глаз, с которым сталкивается Кирилл, горит огонь победы. И гнев затапливает душу.

Черный. Тягучий. Жгучий гнев. Он связывает внутренности в тугие узлы, застилает все красным маревом, заставляет сжать руки в кулаки, а веселую улыбку превращает в оскал.

Да хера с два! Это не конец. Это была лишь разминка, голубки.

Кир делает широкий шаг вперед – к ненавистной, раздражающей девчонке, все еще не дающей подойти к виновнику сегодняшнего торжества.

– Тогда ты меня просто поражаешь… – цедит слова сквозь сжатые зубы, не замечая, как напрягается сзади неё Вик. – Твое лицемерие и раньше сквозило во всем, но теперь… – Еще шаг. Еще больше злости. Смена его настроения происходит в считанные секунды, от напускного веселья не остается и следа, и он точно знает, какие слова нужно сказать.

– Значит, ты знаешь, что он с удовольствием вытянул деньги из наркоторговли, сдал меня ментам, слил интимные фотки своей продажной девки, а потом просто свалил зализывать раны, но при этом плохой в этой истории именно я, да?

Она не сдвигается с места, никак не показывает ни капли того, что хотел бы видеть сейчас в чертах её лица Кирилл. Ни страха, ни сомнения, ни разочарования. В зеленых глазах тот же гнев, что и в его! Василиса с идеальной точностью отзеркаливает его позу и интонацию.

– Оба хороши. Только все в прошлом. Витя пригласил меня на выступление Кая. Оно пройдет – и мы уедем подальше от этого места. Подальше от тебя. Если решил устроить нам свое гребаное шоу… – на этом слове она даже не спотыкается, но заканчивает совсем тихо, ведь в этот момент клуб погружается в настоящую темноту, а музыка окончательно замолкает, – … не выйдет. Пошел. К черту. Подавись своей желчью.

Охуеть!

Струны электрогитары и голос Кая в этот момент раздаются под высоким потолком «Койота», заставляя Василису вздрогнуть и отвернуться от него. Да Кир и сам словно выходит из транса.

Возгласы толпы почти перекрывают обрушившуюся им на головы живую музыку. В свете белоснежных софитов на сцене блистает, возможно, восходящая поп-звезда. Никольская смотрит на младшего Бестужева, чуть приоткрыв рот и не замечая, как Вик снова мягко притягивает ее к себе, рукой прикрывая от застывшего на месте Кирилла. А Кир наконец-то находит брешь в их глухой обороне и гнев снова уступает веселью: он едва сдерживает смех.

Витя пригласил меня… Я все знаю.

Улыбка вновь расцветает на его лице. Вик, выходит, решил, немного недорассказать ей! Вот почему Карины нет!

Фатальная ошибка! Потому что теперь никто не сможет отличить ложь от истины.

Теряешь хватку, Бестужев!

Пока поющий и танцующий на сцене Кай приковывает к себе внимание Василисы, толпы и даже барменов, Кирилл, ухмыляясь, наблюдает, как Вик аккуратно меняет местами себя и Никольскую, – девушка только бросает обеспокоенный взгляд на Вика, но он быстро целует ее в щеку и отходит.

И вот они уже друг напротив друга.

Теперь можно и поговорить.

– Просто превосходно! Рассказать и недосказать. Я бы поднял бокал, но куда-то его дел, пока спорил с твоей зверушкой.

– Заканчивай.

– Какой ты стал разговорчивый!

– Хватит, Кирилл. Это мелочно даже для тебя.

– Да ладно, мы же только встретились! – Кир бросает взгляд на Василису, отошедшую от них ещё дальше и теперь залезающую на барный стул. – А ты, кстати, втягиваешься… Не отрицай. Скучал по развлечениям? Как она тебе?

– Хочешь рассказать про Карину? – Вик смотрит на него с жалостью, как на побитого щенка, и это снова бесит! – Ты сделаешь хуже ей, а не мне. Оставь девчонок в покое – тогда поговорим.

Да пошел ты со своими условиями к чертовой матери, Вик! Пошел ты на хрен!

Засунув руки в карманы брюк, Кирилл сбрасывает маску шута и, сам не понимая, что там переворачивается под ребрами – страх или предвкушение – делает шаг вперед.

– А мы в любом случае поговорим. Кай подписал документы на первый бар. Чуешь, чем пахнет?

Пахнет тюремной жратвой, душем по расписанию, сломанной карьерой и твоим бесконе-е-е-ечным чувством вины!

Вик бросает короткий взгляд на сцену – и маска равнодушия начинает трещать по швам.

– Ты его предупреждал, да? Просил держаться от меня подальше, проводил отцовские беседы и давал наставления?

– Ты знаешь Кая двадцать лет, – Вик недобро усмехается. – Совесть не позволит.

– Знаешь, да, – жмет плечами Кир. – Может быть. У меня рука не поднимется засадить его серьезно. Но ненадолго… Даже подсоблю с одиночной камерой. Подпорчу ему репутацию, сорву намечающийся контракт… Пройдусь по его будущему, так сказать. Как там в песне было? Проедемся на танке?

Видит, как этими словами, словно битой, бьет по нервам Бестужева – и маска хладнокровия разлетается на осколки. Вик хватает его за ворот рубашки и встряхивает, взглядом обещая протащить башкой по барке, но Кир только криво усмехается.

То, что нужно! Возвращение в старую добрую кондицию! Без этих его соплей и попыток «договориться».

– Ну-ну… здесь до сих пор камеры – везде, где ты их спроектировал. Охрана на каждом шагу – это уже моя доработка. Дернешься – тебе же хуже.

Кирилл стряхивает с себя «объятия» и спокойно шагает назад.

– Решишь ее догнать через пять минут – я посажу Кая быстрее, чем ты объяснишь ей, что за херню я нес, и как это у меня так складно вышло.

Гремит музыка.

Мигает свет.

Беснуется толпа на танцполе.

И, кажется, вот-вот Вик сорвется.

Подошедшая в этот момент девица с двумя бокалами всего на секунду отвлекает внимание Бестужева – неловко протягивает ему коктейли, словно не замечая ни метающих молнии глаз, ни сжатых кулаков, ни проступивших на скулах желваков. Вик одаривает ее презрительным взглядом, а растерянная девчонка что-то спрашивает у Кира.

Воронов перехватывает у нее напитки и просит подождать его на втором этаже. А после в пару шагов подходит к Василисе. Замечает, как Бестужев было дергается в их сторону.

Только попробуй, – одними губами произносит Кирилл и кивком головы указывает на сцену. Улыбается, подмигивает и останавливается прямо перед Никольской так, чтобы видеть ее лицо. И Виктора за ее спиной.

«Привет, мам.

Я очень по тебе скучаю, я не знаю, у кого спросить совета, кому рассказать и какими словами… Поэтому пишу тебе.

Этой осенью я влюбилась. По-настоящему! Наверное, влюбилась в того, в кого не стоило влюбляться. Или стоило… Не знаю, я так…

Знаешь, мам, романтика иногда появляется там, где ее совсем не ждешь. Не в тот момент, когда тебе поют песни или дарят воздушные шары…

Романтика иногда рождается в спорах. В таких, что невозможно остановиться и хочется до посинения доказывать своё! А потом вдруг хочется сдаться. Потому что вам обоим важно быть не правыми, а понятыми.

И вы же понимаете друг друга!

С полуслова. С одного взгляда. Вы словно созданы друг для друга.

И возраст, и расстояния – все становится неважным! Кажется, что вы все сможете, преодолеете, что никто и ничто никогда…

Блин! Знаешь, что потом, мам?!

Потом оказывается, что все, – все! – кто тебя окружал – все предают!

За что?

Я так и не поняла.

Но знаешь, что самое страшное?

Простить их не трудно. У меня почти получилось. Это нужно, чтобы двигаться дальше.

Но простить его… Простить ему молчание…

Я не могу! Очень-очень хочу, но не могу! Каждый раз, закрывая глаза, я думаю…

Почему он не рассказал всю правду сразу? Что заставляло его молчать весь этот месяц?!

Мамочка…

Как же мне тебя не хватает».

Карина захлопывает чужой ежедневник и откладывает его на кровать.

За окном опустевшей спальни светит яркое осеннее солнце. В квартире тихо. Больше не пахнет сладкой выпечкой или очередной пастой под каким-нибудь хитро выдуманным соусом. Злата в университете. А Вася в ту ночь упаковала всю свою жизнь в пару чемоданов и рюкзаков, вызвала такси и уехала. Не выходила на связь уже третий день.

Переиграть Кирилла, выходит, не получилось. А надо было просто рассказать Василисе правду.

Карина вздыхает. Снова берет в руки Васин ежедневник. Она не собиралась читать, просто… просто пара кружек, тарелок, сковородка и этот блокнот, где вперемешку Вася записывала мысли, рецепты, бесконечные списки в стиле «Что сделать», «Планы», заметки с интересными книгами и фильмами – вот и все, что осталось от Никольской.

Карина крутит в руках записную книжку и решает, что обязательно все исправит.

За десять минут одевается, выходит из квартиры и бежит к станции метро. Заткнув уши наушниками, проезжает несколько станций, пересаживается на автобус и, прислонившись виском к окну, смотрит на деревья в золоте, на гуляющих людей, на веселых школьников, на город в лучах ласкового солнца – полтора часа дороги пролетают незаметно.

Она не помнит точный адрес, но помнит, как выглядит сам дом, – Кай часто устраивал вечеринки летом. Быстрым шагом всего пять минут от остановки – и вот уже перед ней нужная дверь. Набрав в легкие побольше воздуха, Карина решает не репетировать речь заранее. Просто звонит в звонок и терпеливо ждет.

Но никто не открывает.

Черт. Она надеялась найти хотя бы Виктора. Еще раз жмет на звонок.

Ну же! Откройте хоть кто-то!

Хочется барабанить в дверь кулаками.

Куда все подевались после той ночи?!

Карина жмет еще раз и еще – и это срабатывает. Дверь открывает заспанный, взлохмаченный, обнаженный по пояс Кай. Молчит. Моргает. Смотрит на нее.

– Привет. – Карина неловко топчется на пороге. – А Виктор дома?

Кай вскидывает брови в ответ на её вопрос, и Карина спешит объясниться.

– Вася пропала. И я знаю, что все пошло не так, как должно было. Просто… Может, смогу помочь чем-то?

– Вхо… – Кай прокашливается. – Входи.

Парень пропускает ее в дом – с порога в нос бьет неприятный запах алкоголя. Карина разувается, проходит в гостиную и удивленно замирает. Огромная комната завалена скомканными листами бумаги, бутылками, жестяными банками и упаковками из-под чипсов.

– Что здесь произошло?

– Сочинял. – Кай непривычно немногословен. Неулыбчив. Потерян.

– Что ты делал? – пораженно переспрашивает Карина, рассматривая помойку, в которую Кай превратил комнату.

– Стихи писал. Песни. – Кай жмёт плечами и направляется в сторону кухни. Карина идет следом. – Вася, говоришь, пропала?

– Да. Приехала из клуба одна. Никого не слушала. Закрылась в комнате. А потом к утру уехала. Упаковала вещи в коробки за пару часов. И все.

Карина садится на высокий стул, пока Кай ставит чайник.

– Это из-за меня все, – удрученно вздыхает девушка. – Я попросила ничего не говорить ей, и вот что вышло. Надо теперь… не знаю. Сначала поговорим с твоим братом, а потом что-нибудь придумаем. И мне нужно попросить прощения, и…

– Да не парься так. Это мелочь. Витя смог бы вырулить и тебя прикрыть, если бы не я.

– А что «ты»?

– Ну-у-у… – Кай, стоя спиной к ней, гремит кружками. – Я немного накосячил.

Чайник свистит, Кай делает вид, что дико увлечен дурацким чаем. Только когда перед ней оказывается кружка, Кай, отводя глаза, уточняет:

– Он меня прикрыл. В общем, Кирилл забрал у Вити галерею. Вася – это так… закуска к основному блюду была.

Кай делает большой глоток, морщится, а Карина подхватывается и быстро оказывается рядом, вырывает кружку из его рук. Нюхает напиток. Так и есть!

– Ты что, виски сюда добавил?!

Надо срочно вылить это пойло. Кай нужен ей трезвым.

– Коньяк. Я просто… Это так странно… Он угрожал мне тюрьмой. Кирилл, понимаешь? Кир. Ну, просто… мы с ним знакомы столько, сколько мне лет…

– Кай! Твой брат лишился бизнеса из-за нашей шутки, Вася его бросила, а ты сидишь и… – Карина бросает кружку в раковину и разводит руками, не находя слов. – Как ты можешь?! Пойдем и поговорим с ним хотя бы потому, что ему точно сейчас хуже, чем твоей творческой натуре!

– Так я хотел поговорить… – Кай смотрит на нее и тихо заканчивает: – Его тоже нигде нет.

– Шутишь?

– Не. Вик и Кир поехали куда-то прямо из клуба. А потом в «Койот» вернулся только Кирилл. Сказал, что я свободен и сам себе хозяин. И все.

И что теперь делать?

– Телефон?

– Не берет трубку.

– Кай… А что, если?..

– В больницах тоже нет.

– Улетел?

– Вряд ли он бы улетел, не попрощавшись со своим преподом. Я звонил одному деду – Витя не объявлялся. Да и скоро открытие его выставки… Хотя не уверен, что это все еще важно.

Карина пораженно молчит.

– Ну, ты настолько драму не разыгрывай. Жив он.

– И где он тогда?

– Ну, если думаешь, что «творческая натура» здесь только я, то ошибаешься. У Вити есть такая дурацкая черта… когда ему хреново, он пропадает. Просто исчезает. Пф-ф… Буквально. Он в детстве сбегал на пару дней. Он пять лет назад съебнул из страны. Мы его не найдем, пока он сам не объявится.

– Да ты даже не пытаешься.

– И что ты предлагаешь? Ходить по улицам? Проверять вокзалы?

– Теперь преувеличиваешь ты.

– Не-а. Витя запросто может лечь спать на вокзале.

– Ну-у. Давай начнем с галереи. Только оденься. И умойся.

Василиса

Солнце не так давно скрылось за горизонтом, оставив на вечернем небе лишь оранжевые разводы медленно тлеющего заката. Дыхание теплой южной весны уже согревает мой маленький городок, знаменитый легендарным шато «Под звездами».

Закрытый на реставрацию отель не принимает гостей, но ресторан в этот вечер живет своей жизнью.

Льется рекой белое вино, мерцают блики хрусталя, лица гостей светятся улыбками, а кавер-группа исполняет его любимые песни. Сверкают глаза, звенит смех и шутки, по обнаженной спине бегут мурашки от крепких объятий и легких, как крылья бабочки, поцелуев в висок, от шепота на ухо и кривой ухмылки.

Устроить сюрприз оказалось легче легкого. Кир так и не отправил то видео в Германию, а потому Витя не смог вернуться в Россию полноценно. Ему предстоит доработать в Германии до июня.

Я не знаю истиной причины мотивов Воронова – было ли ему это уже не нужно, или он просто внезапно решил не быть последней сволочью – да и не хочу знать, если уж честно. Кирилла с той ночи я не видела, хоть в Питере легко пересечься со всеми, с кем только можно.

Может, зря сделала то, что сделала?

В волнении, стесняющим грудь, незаметно выдыхаю. Притаившись за круглым столом в углу, наблюдаю за отцом и Бестужевым, что-то бурно обсуждающими в компании мужчин. До этого дня Витя и сам не догадывался, сколько у него в России тех, кто готов прилететь на его День рождения сюда. В шато.

Перебирая пальцами молочный шелк открытого платья-комбинации одной рукой и держа бокал в другой, исподлобья смотрю на того, кто вот-вот получит еще один сюрприз. Ловлю его взгляд и улыбку, улыбаюсь в ответ и в серых глазах читает неприкрытое желание скорее сбежать отсюда, остаться вдвоем в домике на берегу.

Сердце делает кульбит, и я разрываю зрительный контакт, прикрывая глаза. Волнение накатывает, я уже жалею о том, на что решилась. Но отступать поздно. Вот-вот приедут последние гости. Надо бы предупредить его? Или лучше пусть не знает до конца?

– Потанцуем? – От тихого вопроса вздрагиваю, поднимаю голову и сталкиваюсь с искрящимися глазами. С кривой улыбкой. С протянутой ладонью. Ставлю бокал на стол и принимаю приглашение.

Витя, не пряча хитрую улыбку, ведет нас в танце к центру просторного банкетного зала, не обращая внимание ни на кого из гостей. Да и я больше никого не вижу. Никого и ничего.

– Ты разговариваешь с папой чаще, чем со мной. – Моя ладонь на его плече, рука в руке. Оказавшись близко к небольшой сцене, мы останавливаемся и покачиваемся в такт неспешной мелодии.

– Хочешь обсудить виды штукатурки или правила получения лицензий на охотничье ружье?

Широкая ладонь лежит исключительно на талии, но едва заметно скользит вверх-вниз по тонкому шелку, жар его тела кружит голову, и я прижимаюсь носом к впадинке между ключицами в расстегнутом вороте неизменно черной рубашки.

– Люблю тебя. И скучаю.

– Знаю, – Витя прижимает к себе поближе, тихо отвечает в макушку, и весь мир исчезает, растворяется в теплоте и запахе его парфюма. – Осталось немного.

До июня и правда немного, а потом мы на все лето приедем сюда. Все лето проведем в шато. А потом снова Питер. Магистратура. Много-много планов. Моя щека прижимается к рубашке, и мы почти не двигаемся.

– Ты прекрасна, – прерывистый шепот в волосы заставляет чуть выгнуться в пояснице, вырывая смешок. – Давай уйдем?

– Рано еще, – незаметно трусь кончиком носа о мягкую ткань и едва не мурлычу.

Водитель отеля написал, что они уже подъезжают. Гостей везут из сочинского аэропорта несколько часов.

Витя немного отстраняется, мягко касается подбородка, прося поднять голову. Музыка заканчивается, и в тишине слышу только его обволакивающий бархатный голос.

– Выходи за меня, Василиса.

Виктор

Зеленые глаза в удивлении распахиваются, пальцы цепляются за мои плечи, и Василиса реагирует совсем не так, как я представлял. Не обнимает, не целует, не произносит заветное «да».

– Зачем сейчас? – Растерянно моргает. – Все же хорошо, больше не нужно разыгрывать…

Возвращается посторонний шум, играет новая мелодия, гости присоединяются к нашей паре, а мы так и стоим.

– Я серьезно. – Отпускаю ее подбородок и мягко накрывает ладонью щеку. – Это предложение, а не шоу для всех них. – Обвожу взглядом гостей у столов, бара, выхода на террасу. И замираю.

Рыжие волосы.

Белоснежная рубашка.

Девушка рядом.

Какого. Нахрен. Дьявола. В такой момент! Кирилл Воронов на пороге в ресторан тоже останавливается, встретившись со мной глазами.

– Это я пригласила… Эй! – Василиса резко хватает за подбородок и заставляет отвести взгляд от Воронова с какой-то девицей, берущей его под руку.

– Не злись, но… Вам нужно поговорить. Без драк. Для того, чтобы двигаться дальше. Питер – твой дом. Там осталась галерея. Ты скучаешь и по ней, и по городу, и по этому идиоту, как бы мне не хотелось это признавать. А он принял приглашение и прилетел в Сочи! Ради тебя! А потом ехал четыре часа только чтобы…

Чтобы испортить мне предложение второй раз в жизни!

Но возразить не успеваю: пара подходит прямо к нам.

– Привет! – Звонкий девичий голос с сильным английским акцентом прерывает Василису. – Васи-и-и… Лисса?

– Привет! – Вася резво поворачивается, удивленно смотрит на девушку, пока я молча сверлю взглядом неожиданного гостя.

Очевидно, девчонкам неловко, самая идиотская немая пауза в жизни затягивается, и первой нарушить молчание пытается кучерявая шатенка, прибывшая вместе с Киром.

– Не представишь меня своим друзьям?

Русский – явно не ее родной. Такого сильного акцента еще не слышал. Нет, это не Англия, хотя ей точно было бы комфортнее общаться на английском.

Кирилл едва заметно трясет головой, моргает, откашливается и, взяв ее ладонь в свою, говорит то, что я никогда в жизни не ожидал от него услышать.

– Это Атанасия Нотт. – Кирилл улыбается. По-настоящему, без ухмылки, без маски, которую нацепил лет семь назад. – Моя невеста.

Домик у моря недалеко от шато

Художница-ночь рассыпала на небесном полотне миллиарды крошечных звезд, нарисовала полнобокую жемчужную луну, расплескала черные волны умиротворяюще-спокойного моря, а на самом склоне горного обрыва набросала небольшой дом.

На деревянной террасе светятся лампочки-гирлянды, стоит несколько кресел-груш. На небольшом низком столике – открытая бутылка виски и тарелки с закусками, унесенные из шато.

– Так, значит, вы помирились, – хмыкает Кирилл, глядя на двух девушек в мужских пиджаках, гуляющих с бутылкой вина по деревянному поддону в море.

– Не-е-ет, – Откинувшись на спинку мягкого бесформенного кресла, Бестужев смотрит в небо. – Не угадал. Еще предположения?

Кириллу требуется пара минут, глоток виски и несколько орешков, когда его голос разрезает тишину наступившей ночи.

– Да ну нет… Не может быть! Ты втюхал мне эту головомойку на полгода, а пока я там присматривал за твоим монстром, ты тут как в санатории был?!

– Теперь угадал. – Вик салютует, весело улыбаясь. – Только я ничего не втюхивал. Ты сам захотел галерею, сам все устроил.

– Да я идиот. – Кирилл почти полностью ложится, вытягивает ноги и смотрит на усыпанное звездами небо. – А ты решил идиоту подыграть.

– Я скучал… Хотелось немного размяться.

Вдали слышен девичий хохот и плеск волн. Кирилл вдыхает полной грудью аромат соли, свежести и древесины. На столе фрукты, он бы с удовольствием заточил дыню, но лень даже ногой пошевелить.

– Выходит… я тебе обеспечил полугодовой отпуск. Ты мне еще должен за такое доплачивать. Ты знаешь, что Саша звонит по утрам?

Вик отставляет бокал и тоже укладывается в кресле. Происходящее кажется ему сном, но привезенный Вороновым купажированный японский виски слишком хорош для иллюзии.

– Он не звонит раньше десяти. – Бестужев складывает руки под головой и прикрывает глаза. – И даже не пытайся продать мне мою же галерею.

– Я ложусь в десять, так что пошел бы он в зад со своими звонками…

Молчание не тяготит. Просто тихо. Просто наконец-то спокойно.

– Вить, я… в общем… с днём рождения.

– Да я понял. Извинения приняты.

Умиротворение – вот что, должно быть, они оба чувствуют. Словно запах соли в воздухе разъедает коррозию прошлых обид, а вода вымывает и дезинфицирует души.

– Так когда заберешь? – тихо спрашивает Кир, не двигаясь.

– До июля она твоя.

– Это месть?

– Дай еще немного времени, а? Не хочу пока в Питер.

– Здесь неплохо, признаю. – Уголки губ ползут наверх, когда Кир слышит девичий вскрик. – Чем занимаешься?

– Реставрацией. Как отец, представляешь? – Вик садится прямо, снова тянется за бокалом, смотрит вперед. Туда, где в свете весенней луны дурачатся две девушки. Тоже улыбается. – Проекты в Берлине завершаю.

Он делает глоток и негромко прокашливается.

– А что с клубом?

Кирилл тоже садится, ерошит волосы, забирает всю тарелку с орехами, брезгливо убирая сыр.

– А что с ним? Я ничего не могу сделать.

– «Койот» может исчезнуть. – Бестужев крутит бокал в руках.

– Я говорил серьезно. Я даже обанкротить его не могу, потому что найдутся те, кто решит мне «помочь», помнишь? А ты про закрытие.

– Ты меня навел на одну мысль этой речью. Ты сказал, что я просто создал оболочку. А ты вдохнул жизнь.

– Это я ляпнул? – Кир весело усмехается, вспоминая ту ночь и закидывая в рот арахис. – Иногда меня несет в философию… Охренеть просто.

– Продай его.

– Да я и так не владелец. Официально там Ник…

– Нет. Продай по-настоящему. – Вик разворачивается к Воронову и продолжает уже увереннее: – Многие захотят прибрать к рукам такой бизнес. Это лакомый кусочек даже для твоих vip-клиентов. Но, думаю, клуб без тебя не выживет. Даю ему год. И «Койот» превратится в заплывший, оскандалившийся, засаленный публичный дом.

Кирилл ничего не отвечает. Ставит тарелку на стол. Встает, отряхивается и молча подходит к краю деревянной площадки. Облокотившись на ограждение из бруса, задумчиво смотрит вдаль.

Избавиться от клуба… Это похоже на шаг в неизвестность. Прощание с привычным образом жизни. Но Вик же решился. И, кажется, даже счастлив.

Атанасия машет ему, зовет к себе, а Кирилл только улыбается и едва заметно качает головой. Девушка показывает ему язык, показательно отворачивается, обнимает Василису и что-то шепчет ей на ухо.

– Кто она? – Подошедший Вик теперь тоже смотрит на девушку в изумрудном платье.

– Атанасия Нотт. Это… долгая история. Ати вернулась в Питер в октябре. В первый день жутко меня взбесила. Разбила Cadillac. В декабре надела маску зайца, мы провели новогоднюю ночь, не вылезая из постели, а второго января я купил кольцо и не знаю, какой по счету раз сказал, что люблю ее. Все. Счастливый конец.

Кирилл, не отрываясь, смотрит на свою невесту, а та то и дело задорно поглядывает на него. А Василиса направляется в сторону дома, на ходу показывая Ати большой палец.

– Стоп. – Вик ошалело переводит взгляд на Воронова. – Как ты сейчас сказал?..

– Ты чего?

– Ты гений, Кирилл! – Вик резко отталкивается от ограждения и шагает назад спиной. – А идиот тут только один!

Кир удивленно выгибает брови, наблюдая, как Вик слетает по ступенькам с террасы.

– И он перед тобой! – кричит Витя, и, развернувшись, быстро направляется к морю.

Дом остается за спиной, а берег ближе с каждой секундой, но нетерпеливое желание сказать вслух подстегивает его, ноги срываются на бег и несут к побережью навстречу оторопело остановившейся Василисе.

Вперед по гальке, быстрее, а сердце колотится о ребра!

Вот же придурок!

Он три раза произносил это дурацкое «Выходи за меня», но ни разу за все время так и не озвучил прямо то, что казалось ему очевидным уже очень давно!

Быстрее-быстрее-быстрее!

Первый раз был специально для Агнесс.

Второй – для ее отца, хватавшегося за ружье и сердце попеременно.

А сегодня… сегодня начать надо было совсем не так!

– Я только хотела взять фрук… Ой!

Вик подхватывает ее на руки, обнимает за талию и прижимается к приоткрытым губам. Целует, целует так, чтобы никаких сомнений у нее никогда больше не возникало: жарко и жадно, закрывая глаза и сбивчиво, но безостановочно повторяя то единственное слово, стучащее в голове и сердце набатом:

– Я люблю тебя, Василиса. Люблю. Люблю-люблю-люблю.