Сериалы в кратчайший срок стали важнейшим из искусств. Казалось — жвачка, оказалось — генератор смыслов. На фоне всемирной инфантилизации кинозрелища малый экран стал полем спора, знания, идей. Отражением страны в миг заката белой цивилизации и становления концерта больших разноцветных народов.
Новая книга Дениса Горелова, автора «Родины слоников», «Игры в пустяки» и «Державю», одного из самых авторитетных историков кино и лучших кинокритиков современности.
1.0 — создание
Нам грубиянов не надо. Мы сами грубияны.
Сунгоркину Владимиру Николаевичу — бессменному навигатору «Комсомольской правды», который однажды деловито спросил: «Что предложишь?» и две минуты слушал резюме, что кино полного метра омолодилось до полных слюнявчиков и вышло из зоны общественного интереса, а сериалы наоборот (как и в мире в целом). Подумав, сказал: «Первый текст через неделю, мне». Читал все сам, вмешивался не чаще раза в квартал, до августа-2022. Книжка сложена из еженедельных рецензий в «КП» с 2018 по 2023 год. Последний — уже без В.Н.
Пежемскому Максиму Гелиевичу — другу и мирознатцу, который годами убеждал, что кино больше не актуально, а весь ум в сериалах, — и дожал-таки. В книге среди прочих — рецензии на его «Женское дело» и «Проект „Анна Николаевна“».
Жигунову Сергею Викторовичу — продюсеру кино и фестивалей, который однажды предложил собирать программу сериальского феста в Южно-Сахалинске. Смотр усоп от ковида, но привычка ежегодно выделять из кинопотока 12 лучших сериалов и 4 в резерв — осталась.
Садкову Павлу Петровичу — редактору телеотдела «Комсомольской правды». Что брать, что не брать в работу, все 5 лет решаем вдвоем. Некоторые жемчужины телерынка здесь — исключительно с его подачи («Невеста комдива», скажем). Ошиблись единожды. В книге нет рецензии на «Большую секунду» Виктора Шамирова, и этого нам потомки не простят никогда.
Клушанцевой Ирине Дмитриевне — по-прежнему жене, которая годами наблюдает мужа у монитора в наушниках военного преступника с Нюрнбергского трибунала. 8 серий х 50 минут — не шутка. Не каждая такое выдержит.
В тексте упоминаются Википедия, Инстаграм, Фейсбук и геи — мы их экстремизма не одобряем. Наркотики же, упоминаемые еще чаще, — как всем известно, приносят вред. И только сериалы о них — пользу, ибо сняты с твердых позиций Госнаркоконтроля. Чрезмерное же употребление алкоголя нами категорически осуждается, хотя и случается со всеми. Но мы стараемся свести эти постыдные случаи к минимуму. Правда, жены говорят, что врем, но они пристрастны.
За редчайшим исключением («Достоевский», «Раскол»), праисторические времена сняты в жанре комикса — иногда откровенного («Великая» с летящим сверху медведем), иногда аккуратно подозреваемого («Годунов»).
Древний имперский мир стал байкой о золоте, принцессах и разбойниках и иным, очевидно, уже не будет.
Годуновскую харизму сгубил Пушкин.
Вина перед народной мифологией и исторической беллетристикой — его.
Так-то одиссея безродного чернеца, умом и хитростью занявшего трон, приструнившего знать и правившего для средних веков разумно, честно и милостиво, была бы чистой конфетой для новых демократических времен и камнем в фундамент национального самоуважения.
Но одним прокурорским вопросом Сан Сергеич кроет царя Бориса, как Жеглов Груздева пистолетом «байярд»: «А кто-кто у нас мальчика Митю зарезал?» Вопрос этот бьет поддых, лишая благонамеренных летописцев опоры и гладкописи, а прогрессистам вручая аргумент-кистень об изначальной порочности любого самодержавного правления.
Для консерваторов Годунов — предтеча всеславного и во гневе умеренного дома Романовых. Для всечеловеков — символ темного русского средневековья с недвусмысленными кивками на сегодняшний день. На чьей стороне авторы сериала — видно уже по зачинному посвящению Станиславу Говорухину: имя покойного просвещенного государственника гарантирует оценку былого исключительно с позиций национального интереса, а не общегуманного императива переходного периода.
Еще более обнажает замысел канала-производителя приглашение на постановку своего давнего протеже Алексея Андрианова. «Шпионом» (2012) по мотивам Акунина[1] он показал, что, кажется, один в стране способен творить не просто величавый, а обаятельнейший государственный миф с оттенком байки: мол, не любо — не слушай, а врать не мешай (в фильме Белый Царь генералиссимус Сталин вершит государевы дела в куполе так и не построенного исполинского Дома Советов, на уровне облаков, — ясно, что у Акунина о том и словом не поминалось). Только его лукавому дарованию (разумеется, в паре со сценаристом Тилькиным) дано преодолеть вековечное проклятие русской истории — отсутствие ее массовой авантюрной, сугубо народной версии.
Нет у нас Дюма и Стивенсона.
Нет Вальтера Скотта и Эжена Сю.
И Конан Дойля с «Похождениями бригадира Жерара».
Один Пикуль, да и тот целиком в осьмнадцатом веке.
Миссию первооткрывателя извилистой, легкой, архиинтересной истории дворцовых интриг принуждено взять на себя современное сериальное производство. Не так важно гордиться своей историей (она длинная, всякое бывало) — сколько не рассматривать ее как один мрачный пыточный подвал. Был и подвал — а у кого их не было, нет, скажите, я жду! И темь от малых окошек: стекол-то еще не изобрели. Но и престольные праздники с пиром-благодатью, и церква-росписи, и шпаги-кони, и брусника моченая. Создать приемлемый образ старины глубокой, не впадая в ересь скоморошьего лубка, сегодня первостепенная задача национального художества, и исполнить соцзаказ взялась презренная, зато богатая десятая муза.
С ролью Дюма Тилькин и Андрианов справляются на пять. Каждая серия представляет собой историю разгрома Борисом очередного боярского злоумышления против трона и за этот самый трон. Переигрыванья польских и английских притязаний. Ловкого строения и расстроения нужных и ненужных государству браков. Доказательство, что хранить державный интерес можно и без инквизиции, умом и интригой, пером, а не топором. А тему убиенного царевича авторы искусно задвигают в конец первого сезона — уже окончательно влюбив нацию в премудроковарного Леля Бориса сына Годунова (как народ смотрит кинороман — видно по длине рекламных пауз).
Деланая кротость с предерзким взглядом исподлобья, моментальный обсчет ситуации мозгом шахматиста, обманчивый наивняк и усмешливое развенчание чужой гордыни сыграны Сергеем Безруковым в наилучших традициях Саши Белого (простодушие у него выходит хуже, клыки видать, — да здесь простодушия нет и в помине). Неотразимо куражится и юродствует в роли Малюты Виктор Иванович Сухоруков. Вредный старик Грозный в исполнении Маковецкого неожидан и тем хорош. Отказавшись от Михаила Ефремова, Александра Баширова и отца Иоанна Охлобыстина (типажно вполне созвучных веку), авторы явно дали понять, что лишней потехи-комедии им в сюжете не надобно. А Федор Бондарчук уже играл царевича в фильме отца в 1986-м (там Сергей Федорович в заглавной роли возлагал на сына-отрока царские бармы и мономашью шапку и как в воду глядел: все сбылось).
Что до намеков на день сегодняшний — так не одной оппозиции сей прием ведом. Царь Борис начинал в охранке у Малюты. Давил со сподвижниками мздоимство и боярскую корысть, аукнувшиеся в новейшие времена словом «семибанкирщина». Лично выходил под пики стрелецкого мятежа, вразумляя смуту твердым словом, — точь-в-точь как небезызвестный офицер берлинской резидентуры при попытках немецкой черни погромить архивы спецслужб. Есть что вспомнить и запараллелить и государственникам.
Авторы добились главного, обратив русские средние века, постоянно изображаемые царством страха и криводушия, сонмом юродивых с мольбой о копеечке, — в увлекательное, азартное, а то и общеполезное дело по установлению не только самодержавной власти, но и многоуровневой системы управления гигантским государством.
А здесь и национальному гению слово:
Это, между прочим, из того же самого «Бориса Годунова».
Сцена «Келья в Чудовом монастыре», стих двенадцатый.
Великим злодеям надобны соразмерные исполнители.
Внутри погубителей тысяч и миллионов пышет адово пламя — а такое абы кто не сыграет.
Оттого столь краток век любого фильма о Сталине, Гитлере, Нероне и Чингисхане, что доктрина демократических времен требует их максимально унизить, измельчить и заземлить, а всего сподручней это с помощью артистов второсортной антрепризы.
Единственный мегазлодей, кому век даровал почтение, есть мифологизированный до сказочной карлы Ричард III — и то потому, что в глазах масс он более не реальное лицо, а шекспировская выдумка. Затем и дарят его своим исполнением сэр Лоренс Оливье, сэр Иен Маккеллен и Его превосходительство Михаил Александрович Ульянов.
Грозному в этом отношении свезло: с Ричардом он разошелся правлением всего-то лет на семьдесят — отчего тоже сделался праисторической полулегендой. А значит, и его уже можно доверить большим исполнителям; и челядь его, и жертв, и верных оглоедов-опричников. Причем если Эйзенштейн в классической постановке о Грозном компенсировал недостаток дарования своих артистов (Черкасова, к примеру[3]) нижней подсветкой и сполохами близкого пламени в глазных белках — на этот раз Сергею Маковецкому (Иван), Виктору Сухорукову (Малюта), Никите Панфилову (Челяднин), Александру Яценко (царь в юности) пришлось работать самим, без режиссерских подпорок.
Мысль разделить роль Ивана меж двумя сильными артистами соответствует подходу светил исторической науки. За время правления Грозный-царь объединил страну, убил брата, нагнул татар, утопил тетку, поощрял книгопечатание, сжил со свету пастырей, учредил регулярное войско и извел под корень боярскую думу (ее б и не жаль — кабы вместе с ней не шли под нож целые вотчины и забуревший Новгород). Карамзин считал раннего, податливого влиянию просветителей Грозного безусловным прогрессистом, который после боярских козней слетел с катушек и перешел на темную сторону силы (идею царя-оборотня, карточного перевертыша как раз и воплотил Эйзенштейн). Неустойчивый, подвластный воображению характер государя отмечали все хроникеры — и Александр Яценко, известный ролями слабосильных духом, неуравновешенных самодуров, играет перманентное смятение довольно молодого монарха у истоков нашего всего: исконной вражды с Польшей, взаиморастворения с Азией, террора против самовитых регионов и неизменного для сильных правителей неустройства в семье; всех вызовов мономашьей шапки, с которой многомудрый Эйзенштейн начал свою картину.
В момент перерождения роль отходит к Маковецкому, который если и играл раньше упырей, так только у Балабанова — да кто ж у Балабанова упырей не играл?
Достоверных сведений о нем слишком мало, чтоб понять все, и слишком много, чтоб нести уж совсем беллетризованную околесицу. Боярский заговор то ли был, то ли привиделся. Неугодного думе младенца-царевича то ли утопили, то ли сам усоп от недосмотра и негодного состояния медицины. Отравление царицы Анастасии ныне установлено доподлинно — но кому она сдалась при столь малом участии в государевых делах, существовании наследников и великих рисках царева гнева, так до сих пор и неведомо.
Зато ясно, что без Алексея Андрианова, мастера самых убедительных исторических мотивировок, похожих на правду бытовых допусков и по-эйзенштейновски возведенных в исторический факт лукавых домыслов, постановка состояться не могла. Ради обострения конфликта он воспользовался самыми радикальными версиями событий. По их со сценаристом Эзугбая гипотезе, царица выпила яд, предназначенный Курбскому, когда подозрительный царь велел им сменяться кубками. Царевич был утоплен по наущению царевой тетки Ефросиньи Старицкой, известной ненавистницы Ивановой ветви. Бояре, как обычно, мерялись высокородием, злоумышляли против объединителя и к моменту схода Ивана с резьбы успели наворотить такого, что меркнут все деяния троцкистско-зиновьевской шайки наймитов и двурушников. Было отчего взъяриться. Четыре финальные серии сплошного карнавала смертоубийства затмевают предыдущие — так же, как нон-стоп-вакханалия второй части эйзенштейновской эпопеи обнуляет первую.
А дальше уже придется признать предельную киногению ритмичного и деловитого серийного террора. На том стоят все гангстерские саги, эпопея «Битва за Алжир» и помянутый «Ричард III» — а теперь вот и «Грозный», 2-я часть. Наверно, это грех, но от вида Ивановых четок, перебираемых с мыслью, кого б еще прибить, лиходейских эскадронов с царева крыльца до опального дворца, совместных трапез убийц и назначенных к закланию бояр с рассадкой через одного — оторваться невозможно.
В фильме после таких признаний крестились.
Отуреченный Константинополь следует признать самым адовым искушением русского мира и русского космоса. За омывающий его Босфор империя ввязалась в Первую мировую, стоившую нам двух миллионов душ и разрушительной революции. На Константинополь с огромными жертвами шли войска в последнюю русско-турецкую войну, принесшую суверенитет болгарам, — народу воистину подлому и выступившему против нас во всех конфликтах XX века. Наконец, идея переноса центра православия из Константинополя в Москву побудила РПЦ к унификации русского богослужения с греческим (и, кстати, украинским) — что ввергло страну в трехсотлетний раскол и, считая гари, Соловецкую осаду и массовые репрессии уровня святой инквизиции, — первую полноценную гражданскую войну. Химера православного братства с доминантой Москвы массово губила русский люд задолго до аналогичной коммунистической.
Немудрено, что раскол столетиями был в нашей литературе, а затем и кино трефной темой — до такой степени, что в вики-статьях «Раскол в культуре», «Аввакум в культуре» значится единственная строчка — этот самый фильм 2011 года. Троеперстие, где огнем, где уговором, укоренилось. Чаемое объединение православных под началом Москвы не состоялось. Зато старообрядцы обрели славу мучеников за веру и — пуще того — неофициальную канонизацию: сколь ни чести Аввакума с кафедр, а он посвятей многих признанных святых. Милостивый к проигравшим В. И. Суриков (Меншиков в изгнании, стрелецкая казнь, альпийское отступление Суворова) избрал моделью своей фрески не Никона, а опальную боярыню Морозову. Так что любая аутентичная хроника раскола не сулила РПЦ никаких выгод — а свирепство патриаршьей цензуры в профессиональных кинокругах хорошо известно. «Хуже КГБ», — ворчат на студиях, чураясь религиозных сюжетов, как черт благодатного огня: слишком велик риск резкого удорожания съемок в случае вето клира. А значит, впрягаться в столь хлопотное, чреватое и затратное предприятие могла сподвигнуть Николая Досталя только благородная просветительская миссия. Тем более что сценарист его Михаил Кураев, вопреки подозрениям, к дьякону отцу Андрею отношения не имеет, в сан и подробности таинств не посвящен и гарантировать патриаршье благословение не в силах (впрочем, отец Андрей тоже[4]).
Суть лучших, «чудиковских» фильмов Досталя «Облако-рай» и «Человек с аккордеоном» можно было бы передать нилинским словом «дурь». Никонианская реформа по размаху и последствиям сегодня кажется дурью вселенской. Вожделеемая новая Византия состояться у нас не могла: православие Русь приняла в готовом виде, опыта теологических споров не имела и центром богословия не считалась. Внутрицерковный же раздор не только рассорил страну, но и отжал твердых в понятиях лиц из общества и управления — несказанно увеличив процент корыстолюбцев на верхних этажах церковной и светской бюрократии. Не зря слово «блядство» звучит с экрана в аввакумовых речах и посланиях без всяких запикиваний, а местные воеводы, верша царский суд над ослушниками, почти беспрерывно жрут. Да и регулярное гашение государем свечей на ночь (как и сбор яблок его наследником) с какого-то момента начинает выглядеть символическим: в великой русской распре сыграл Алексей Михайлович самую малопочтенную роль.
В выборе исполнителей режиссер парадоксов чурался, выражая авторское отношение к историческим лицам шлейфом прошлых ролей артиста. Переиграл Роман Мадянов всех лихоимцев прошлого и настоящего — быть ему боярином Морозовым. Зарекомендовал себя Александр Коршунов лучшей кандидатурой на роли скромняг-правдоискателей — значит, и роль протопопа Неронова его. Случись интерес к расколу прежде, в советском далеке, — играть бы его святейшество Аввакума самому Ивану Герасимовичу Лапикову, старцу въедливому, непокорному и к святому делу самим Тарковским приставленному (был в «Рублеве» монахом Кириллом). Но и уралец Александр Коротков в минуты наивысшей пастырской язвительности с Лапиковым схож и тем возводит канон величавого ненасильственного сопротивления аж к XVII-му веку, за два столетия до рождения г-на Ганди.
В стране, где спасение души напрямую связывается с точным соблюдением обряда, корректировка его заведомо сулила волнение и смуту. За оду стихийному русскому консерватизму и изоляционизму — Досталю, Кураеву и компании «Аврора» высшая надцерковная хвала. Финальный топот солдатских ног на заре нового петровского царствования явно выражает их отношение к эре наступающего западничества.
Продюсера Урушева накрыла идея: экранизировать писателя Иванова.
Это была всем идеям идея, никто б до такой не додумался.
Что Иванов с полутора тысячами страниц! Какая у него идея — сиди строчи, коли дел других нет.
Иной вопрос кино. Потому на каждой из восьми серий и написано: «Идея Олега Урушева» — чтоб застолбить и никто чтоб не зарился, знаем мы их.
Иванов, как и все большие писатели, — натура сложная, а постановщики ему попадаются все больше простые. Положительных героев у него нет, а есть алчные, хваткие, пассионарные, задиристые и в экспансии одержимые — строящие хапком великую страну, как американцы фронтир. Назван роман именем реки жестокой и опасной, богатой и мощной — с намеком на саму Россию, как в свое время «Тихий Дон». По берегам этой, как и всякой другой дальней реки, живут люди сильные, угрюмые, опасные во хмелю и удивительные в нечастой доброте. Нож и огнестрел здесь держат под рукой даже нынче, а не то что триста лет назад. Если задерутся — без сломанных рук и ребер не расходятся. Из-за вечной опаски и обилия физического труда женщина тут не то чтоб до конца человек и сегодня, не говоря уж о восемнадцатом веке: бабу под комель не поставишь и в бой не пошлешь. Городскому человеку, считающему себя цивилизованным, здесь неуютно — отсюда и привкус величия: я бы так не смог.
Городской режиссер Зайцев так и не может. Как и все городские (Урсуляк, например), он начинает утеплять грубый и корявый материал. Грозный век, петровская Сибирь, служилый люд, хапуга-губернатор — но все под колокольный звон да созидательные ритмы. Больше всего «Тобол» похож на патриотический мультфильм про старину глубокую, каких много делалось в 70-е: Василиса Путятишна там, Фока на все руки дока, Алеши с поповичами. Детям же не расскажешь, что остячку Айкони изнасиловали первый раз на стойбище, пятый на торжище, восьмой в курной избе — отчего она в лес ушла и медведя съела. И что шведка Бригитта, чтоб выжить, давала под телегами кому ни попадя, не расскажешь тоже. И что в расколе своя правда, детям знать необязательно. И что архитектон Ремезов ставил свои храмы и кремли на деньги, уворованные губернатором у казны, и не кочевряжился. Детям — им бы больше молодечества, скоморошества, румяных щек да пухлых калачей. Ярмарочную драку в «Чкалове» Зайцев ставил с таким азартом, что ясно было: аналогичное побоище в «Тоболе» будет у него одной из кульминаций (как и вышло). Жанр он знает. И просторы у него упоительны, и ярмарки изобильны, и девки бокасты, и строй гренадеров блестящ, и царь Петр черт из ящика, и Россия вся такая витринная. И молодых Ванька и Машка зовут.
А все ж мало. Надо весь двухтомник свести к тому, что шведы подлые, монголы хитрые, Китай друг, раскольник враг, царь трудяга, а нашим пальца в рот не клади, потому что не только откусят, но и вынесут мозг залихватскими прибаутками о русской силе и удали. Этой мыслью нас вот уж триста лет грузят разные ухари без оглядки на формы верховного правления, зато с толстым расчетом на государственные награды. Отсюда все завиральные подвиги пафосного дурачка Ваньки Демарина, его возвышение в царевы любимцы и личные славословия государя на ассамблее. Отсюда и тонна зазвонистой декларативной банальщины, за какую тонкий стилист Иванов огрел бы поленом. «К паркетам не приучен». «Все мы солдаты, все слуги государевы». «На том стояли и стоять будем ныне и во веки веков».
Когда зашел толк о шурах-мурах, Бригитта сказала Маше:
«Так бывать, что есть муж, а любить другой мужчина. Надо быть там, где любить, иначе сердце умирать».
Так бывать.
Есть умный роман, а любить всякий звонкий глупость.
Надо быть там, где любить.
Иначе денег и наград не давать.
Сериал о Елизавете вошел в историю задолго до начала показа.
В сетку его внесли на март, а в конце февраля президент сделал важное правительственное сообщение, и вечерний прайм забили серьезные люди — важнее Юли Хлыниной в роли Лизы Романовой. И гала-премьеру перебросили на неделю. Потом еще.
Так прошла весна двадцать второго. Россия удвоила свое черноморское побережье. Обвалила рынки. Нарастила хлеботорговлю. Вернулась на три века назад во времена царей, доблести и геройства. Европа перестала мыться, как и тогда. Америка хотела вякнуть, но вспомнила, что ее три века назад еще не было.
Пало Приазовье. Лег Херсон. Заволновался Измаил. Украина с горя свалила памятник Суворову, да поздно.
Наши с интересом посмотрели на Варшаву.
А в телепрограммах по-прежнему значилось: премьера сезона, в понедельник серия, во вторник другая.
Швеция вспомнила о былых победах. Турция заявила, что ни при чем. Английская королева раздумала помирать. Папа сказал, что умывает руки.
А канал «Россия» опять: ну, на этой уж неделе точно.
История пошла другим путем. Мир забыл про ковид, BLM, пятый пол и прочие ереси, зато задумался про судный день. Но по-прежнему оставался актуальным вопрос: что же обо всем этом думают Юлия Хлынина, Елизавета Романова, продюсер Акопов и режиссер Иосифов?
Они, как выяснилось, о том пока не думают. Сериал посвящен юным годам императрицы, когда она была еще егоза и целовалась с преображенцами. Шанс занять трон выпадал Елизавете в 16, 18 и 21 год — но та все манкировала, предаваясь соблазнам галантного века, — из-за чего нам пришлось пережить правление ее малахольной матушки, отрока-племянника и вконец онемеченной двоюродной сестрицы (соответственно Екатерины I, второго Петра и Анны Иоанновны). На 16 лет страна ушла с внешнего театра в тайны дворцовых переворотов и династические контрдансы — на радость братским монархиям. Радоваться им, как и в жизни, недолго, на носу второй сезон и Северная война.
Цесаревну Лизу, по всеобщему мнению, отличала крайняя внешняя привлекательность, слегка подпорченная рыжиной и курносостью, — так что Хлыниной эта роль была предначертана небесами. Елизавета Боярская, также подходящая под описание, ушла в рост — тогда как прижизненные портреты императрицы намекали на лишний вес. В бисквитах Юлии Олеговне явно решено было не отказывать — чему она, вероятно, была только рада.
Окружавшее престолонаследницу трио пажей совершенно напомнило вымышленных гардемаринов-мушкетеров — если б фамилии Нарышкин, Воронцов и Шувалов прямо не указывали, что это будущие баловни русской истории и генерал-фельдмаршалы русского воинства. Кто на ком из фрейлин переженится, оставим в секрете: несведущих в истории любителей мелодрам ждет грандиозный сюрприз, а зачем еще нужны исторические хроники?
Манера былого бэбистара Иосифова назначать на возрастные роли постаревших пылких юношей 90-х заслуживает особого интереса — как и тогдашний инженю Сергей Маховиков в роли князя Юсупова. Но центральным стержнем сезона (и вторым номером в титрах) служит, конечно, главный антагонист Елизаветы вице-канцлер Остерман в исполнении Алексея Аграновича. Его меланхоличное интриганство организует и направляет напор взбалмошных августейших баб — а недавняя отставка Алексея Михайловича с поста худрука «Гоголь-центра» дополнительно рифмует век опал и фаворитизма с новыми временами обострившегося госуправления (отметим, что изгнание Аграновича единственное было встречено без восторга, а лишь с печальным смирением — Рыжакову с Райхельгаузом три века назад царь-батюшка еще б и пинков на ход надавал).
К выходу второго сезона Россия, верится, прирастет Елисаветградом и Екатеринославом. Кто раньше управится — армия или музы — увидим к зиме.
Государыня всяко будет рада.
Наконец-то, скажет, за ум взялись.
Пажи с проступающими фельдмаршальскими погонами дерзко ухмыльнутся.
Петр Третий был рожден Карлом Петером и, как все немцы, любил скрипочку, трубочку, оловянных солдатиков и Фридриха Великого.
Жена его Екатерина Вторая была Софьей Августой и, как все немки, ценила мужские штаны и рациональное управление.
Сын их Павел Первый был бы чистокровным фольксдойчем, каб не слухи, что к его рождению причастен граф Салтыков, — но воспитан был на прусский лад в почтении к Фридриху и шагистике.
Слабые мужчины романовской династии слышали голос немецкой крови, зов конституции и ересь европоцентризма, за что их исправно душили в опочивальнях гвардейские офицеры.
Сильные женщины внимали гласу истории, становились русее русских и кошмарили историческую родину рейдами влюбленных в матушку молодцов.
Даже тотемные животные у нас сделались общие: у немцев орел и медведь — и у нас орел и медведь.
Но то были медведи в одной берлоге.
Признаться, русский галантный век в массовом сознании не отложился. Период от Петра до Павла национальной литературой преступно обойден — из-за чего Екатерины совершенно перепутались у нас с Елизаветами, Ангальт-Цербские с Голштейн-Готторпскими, Румянцевы с Потемкиными, а Панины с Шуваловыми, и лишь посреди Адмиралтейским столпом высится капитанская дочка Маша Миронова с отеческим заветом беречь честь смолоду. Сопутствующие мушки-пудры-клавесины-парики казались нам исключительно французской специализацией — как и манера решать государственные дела в будуаре, волнующая сердца молодых повес и одиноких дам с кошечкой. Притом французы с их республиканизмом рассматривали времена Людовиков как давнее водевильное недоразумение — нам же на новом витке государственничества и консенсусной автократии слышны в екатерининском сказе вполне современные ноты. Крым отбит у турок, флот переброшен в Севастополь — будто с утренней ленты новость. Англия с Францией готовы снабжать хоть османов, хоть черта в ступе, лишь бы унять наше продвижение по балканскому подбрюшью — как вчера написано. Внешнее давление синхронизируется с активно подогреваемой внутренней смутой (пока Пугачевским бунтом, а не Болотными гуляньями) — и это актуально. Дания грозит перекрыть проливы — чем еще заняться Дании, кроме как мешать нам в своих территориальных водах?[6] Фактически канал «Россия», как и в случае с «Годуновым», пересоздает национальную историю для массового потребления — слегка вольничая с персоналиями. Кому, в самом деле, какое дело, соблазнил княжну Тараканову Орлов или Разумовский? Главное, девушка не уехала неотдохнувшей.
Режиссер Иосифов, во младости сыграв деревянного человечка Буратино, в зрелости сделался совершеннейшим противником власти плебса. В его трактовке Пугачев лишен не только сочувствия, но и харизмы. Таракановой повезло больше: в исполнительнице Стречиной огня и дерзости хватит на дюжину Вирджини Ледуайен. Впрочем, Иосифову не до актерских бенефисов: паузы первого сезона (в постановке Александра Баранова), давшие блеснуть исполинским талантам Юлии Ауг и Александра Яценко, сокращены до минимума: интригу надо гнать.
Интриги море. Ярчайшим высказыванием XX века о природе абсолютизма и кровного наследования справедливо считается «Крестный отец» — сценарист Ариф Алиев с его тягой к криминальным сюжетам не мог не оглядываться на эталонную гангстерскую сагу. Воцарение Екатерины — не что иное как путь наверх Майкла Корлеоне. Первые шаги. Первые риски. Пристальное внимание враждебных семей (Фридрихи-Людовики). Жестокая наука старого дона (Елизавета). Вынужденное умерщвление слабой, тщеславной и податливой к союзу с врагом родни (Петр Федорович). Пестование наследника и серийная расправа с обманувшими и обманувшимися соратниками.
Захват новых рубежей и работа с системными вызовами.
Одна из книжек детства называлась «Катруся уже большая». Под этим девизом вполне мог запускаться текущий сезон.
На театре холодной войны новый фронт: екатерининский.
Мы этого не заметили и сдуру хихикаем, что за русских в фильме негры кривляются.
А напрасно. Отвлеклись.
За десять лет в стране сменился титульный монарх. Веками Россия любила Петра, и палку его, и трубочку, и кадровую политику. Произошедшие от него ленинградцы со спесью произносили особенные петровские слова «кумпанство» и «камер-коллегия» и вообще кичились первородством.
А потом нам надоели русские, желающие быть Европой, и полюбились европейцы, желающие быть русскими. Таких здесь оказался вагон: Фонвизин, Барклай, Петипа, Понтекорво и полк «Нормандия» полным составом. Верхним царем стала Екатерина, которая родилась Софьей Августой Фредерикой, но быстро одумалась, перешла в православие, отняла Крым, трахнула гвардию, написала Вольтеру и сделала еще много полезных в государстве дел. Хотя в дальнейшем часть полезных дел уплыла к другому государству, в частности, города Одесса и Днепропетровск.
Петр хотел, чтоб мы были, как все, а она — чтоб как всегда и всем давали по шеям, — сами решайте, кто из них Великий.
Хотя и так ясно.
Соседи, меж тем, как водится, не дремали и надумали вернуть нашу гордость и славу себе, изобразив матушку послом культуры и ценностей в дикий край произвола. Мол, пыталась фрау причесать барбоса, да все зря. Мол, не русским интересам служила с превеликим успехом, а тщетно окультуривала орков, и только русские негры ей в этом содействовали как наиболее продвинутая, нерусская часть общества.
«Великая» сделана в этом плане совершенно виртуозно. Сходу заявлено, что это альтернативная история, что авторы не претендуют, что сказка ложь, а на Эллочку Феннинг в заглавной роли всякому глянуть приятно (что сущая правда). Даже коллега Зельвенский по простительной питерской близорукости на эту удочку купился: давно, пишет, не изображали нашу Катю такой прелестницей.
И впрямь давно — да кто сказал, что нашу? Принцесса ведет себя в России сущей Алисой в стране чудес: принимает дичь как есть и всячески настраивает себя по-английски не удивляться, а быть приветливым ангелом. Русские, как всегда, бухают, охотятся, долбятся, и только негры Орлов и Ростов готовы к сотрудничеству. Нареченный супруг пользует крошку по-всякому, чего в действительности не случалось ни разу, — что неважно, ибо по мотивам. А она в позиции на спине рассуждает о гражданских правах и свободе выбора, о гуманной и справедливой России — точь-в-точь, как Хелен Миррен в той же позиции в той же роли теми же словами всего-то год назад. А это уже система, и к шуткам про медведя не имеет ни малейшего касательства. Хотя сон царицы, где на нее с неба падает медведь, глубоко символичен.
Реальная гуманистка Екатерина довела закрепощение до пика — чем добилась управляемости заинтересованных элит и контроля над слишком громоздкой страной. Подмяла Крым и Кавказ, что трудно связать с борьбой за гражданские права русских негров. Ввела цензуру, открыла Смольный, надавала шведам (в другом смысле), в третий раз нагнула Польшу. Действовала по-немецки, добиваясь максимального успеха в рамках предложенных обстоятельств. А ее пытаются сделать американской миссионеркой в диких степях Забайкалья.
Пора, кажется, и нам шутить с медведем. Про то, как русские американцам вертолет и телевизор делали, а те в тот момент только на ведьм охотились и негров нерусских ели. Ну, шутка такая, без обид. Или как внук Екатерины Александр Палыч в Париж с казаками ходил сеть фастфуда «бистро» организовывать — почему об этом еще фильмов нет? Почему водевиль «Конгресс танцует» не экранизирован у нас ни разу? Каков простор нехоженых сюжетов!
А потом уже заразительно смеяться австралийским шуткам про Катю с гражданскими свободами. Действительно же забавно.
Как сказал Петр Третий в том же фильме: «Ты смешная. Много я такого не выдержу, но поначалу вполне освежает».
Очевидный сценарный кризис и зримое исчерпание американских тем заставляют англоязычные студии обращать взор на экзотику европейских монархий, шпионских игр и техногенных катастроф — в том числе и на тайны российского престола. Увы, республиканские нации и примкнувшие к ним англичане давно уже не смыслят в абсолютизме ни аза и градусом бреда напоминают фильмы прибалтийских студий о каменных джунглях Нью-Йорка — где все сидят с ногами на столах и говорят друг другу «сынок».
Государыня Екатерина у них ведет хлопотную жизнь мухи-цокотухи. Фрейлины являются к ней покалякать без стука и вызова. Фавориты бузят и требуют брака. Наследник (будущий Павел I) не велит совать нос в свою личную жизнь. Поручики бунтуют гвардию, французы мутят революцию, Крым, Пугачев, суета и нервотрепка. А тут еще на ее роль назначают Хелен Миррен, которая уже сейчас пережила матушку-царицу на 7 лет, а играет ее молодые годы. Кому из женщин такое понравится.
Поскольку всерьез обсуждать такое нет сил — посвятим неучей в краткий курс кромешной тирании, которая у них была не гуманнее нашей, но отчего-то повыветрилась из памяти.
Цари не пишут и не читают речей о прогрессе с амвона кафедральных соборов. У них нет на то времени, полномочий, микрофонов и надобы в воодушевлении масс. Для этих нужд попы имеются.
Царевичи не повышают на них голос — иначе могут оказаться в Нерчинске под именем Кузьмы Петрова и надежной охраной. Петр Великий да Иван Грозный со своими мальчиками еще и не так поступали.
С ними не говорят как с равными, не садятся в их присутствии и не качают права — а то ведь, глядишь, топор своего дорубится. Странно, что это приходится объяснять англичанам.
Гвардейские офицеры не стыдят на площадях царский конвой за возведение на трон самозванки. Прав на престол у нее, быть может, и нет — но права вырвать нечестивцу язык, зенки, ноздри и яйца еще никто не отнимал.
Словившие удачу за хвост любовники в мужья не метят — ибо освященный церковью брак даст законные права на престол им самим, их родне и вероятным потомкам, а там и до цареубийства недалеко, прецеденты бывали.
На панских ассамблеях не пляшут русского: это развлечение плебса.
К тому же, Екатерина в XVIII веке вряд ли знала слова «прогрессист» и «либерал», а если и знала, не придавала им иных значений, кроме ругательных (ровно как сейчас). Императрица, закабалившая податной люд по маковку, никак не могла мечтать об освобождении крестьянства — ну разве только в переписке с Вольтером, так чего не ляпнешь в маляве мил-дружку. Крым был отбит у Турции силой, а не уговорами татарских мурз — прозрачные намеки на недавний референдум выглядят дешево.
Русское происхождение не делает Хелен Миррен (урожденную Елену Миронову) априорной специалисткой по царизму и социализму — но в Голливуде, увы, считают иначе. В любом трэше о Кремлевской или Берлинской стене ей найдется место.
Впрочем, мотивация ее избрания на роль, возможно, иная. Мешая альковные и государственные дела, матушка Екатерина давно уже сделалась в мире эталонной фигурой софт-порно типа Распутина или Лукреции Борджиа. Миррен же столь часто появлялась голой у барочных безобразников Рассела и Гринуэя, что имя ее уже автоматически ассоциируется с двусмысленным репертуаром. Конечно, ей 74, не до неглиже, зато в качестве исполнительного продюсера она теперь усердно раздевает партнеров. Мужских задниц в фильме больше, чем у педераста Пазолини; если есть ценительницы — им будет на что посмотреть. Когда князь и будущий броненосец Потемкин-Таврический носится по двору в одном парике с саблей — русский мир предстает на экране во всем своем приапическом величии.
В истории декабризма режиссер Щегольков и сценарист Гоноровский начисто ломают канон: пора уже.
В миг пылких полуодетых свиданий за стеной ворочаются слуги — а куда их, за калачами посылать? так лавки закрыты-с. На высочайших допросах бунтовщиков нижние чины печь топят: февраль на дворе, а паровое отопление еще не придумано. Пушкин (Лев Зулькарнаев) царю не дерзит и выглядит юно — а и что б не выглядеть юно в 27-то лет? И царю (Алексей Трофимов) 30, а что говорят снизу вверх и сверху вниз — так в одном два метра с гаком, а во втором 166 см, разница воистину комическая. Хмур царь: Пестель планировал перебить его род поименно, а от немцев всякого жди, сам из них. Всего тридцатью годами раньше так же поступили французы, пример под носом. Николай Палыч в истории цербером слыл — а только отца его убили заговорщики, сына убили заговорщики и правнука с выводком убили заговорщики. Соответственно, Павла Первого, Александра Второго и Николая Второго — для тех, кто в династиях путается.
Станешь тут, ей-богу, цербером.
Выгори у них тогда — ох бы нахлебались бы всей страной; хотя и так нахлебались. Царское «Ну, и нагородили же ваши поклонники, Александр Сергеич!» — подлинно фраза века. И все во имя Родины. Царь во имя Родины, цареубийцы во имя Родины, Бенкендорф (Дмитрий Ульянов) тоже во имя Родины — боевой был генерал, всю партизанщину поднимал и в Москву с отрядами вошел первым. Каролина Собаньска, пушкинская конфидентка (Вера Колесникова), с именитыми прохвостами путается тоже во имя Родины: своей. Ей: «Цель у нас одна: освобождение России и Польши». А она: «Освобождайте Россию. Мне достаточно Польши». И всегда им было достаточно Польши. И фамилия замечательного сценариста Гоноровского внезапно заставляет задуматься.
Дуэли — тупые, воздух — сырой, стихи — горячие и слабые, как и большинство горячих стихов. В санях Смерть, кони пугаются, Тимофей Трибунцев играет в таком гриме, что и не узнать, толстый и одышливый. Фантомный город, как водится, полон мнимостей, сюжет тоже.
Коллежского советника Бошняка (Сергей Марин, в которого влюблены все девочки) подсаживают в камеры смутьянов для дознания. Комбинация задумана им с графом Виттом (Евгений Цыганов, в которого были влюблены все девочки десятью годами ранее, да и сейчас влюблены, только выросли) — с которым они делят на двоих пани Собаньску. Тем временем особ, сотрудничавших со следствием, одного за другим находят с ножом в спине, головой в Неве и вовсе без головы: в Петропавловке утечка, и советник с графом тоже под колуном человека чести (Александр Горбатов, любимый дамами за богатырский рост). А поскольку сыск с головой в мятеже, душегубцев ищет заезжий москвич (Трибунцев) и два его комических дуболома (Кирилл Кяро и Владимир Крылов, тоже прекрасные). Словом, если пан Гоноровский продолжит в том же духе и далее, монополии Б. Акунина на книжном рынке несдобровать. Но он не продолжит, ибо занят сложностями души («Цой»), а не беллетристикой, и Акунин, как и приятные во всех отношениях провокаторы, выйдет сухим из воды[7].
Фильм явно перекликается с еще одной картиной о сложностях дворянского выбора, государевом грузе престолонаследия и роковых полячках в роли роковых француженок — «Звездой пленительного счастья», где всех блестящих офицеров тоже играли главные красавцы века Баталов, Стриженов, Янковский, Костолевский, Пороховщиков и даже тюремного пристава Олег Даль. Сомнительная правда заполошного мятежа там компенсировалась легендарным шагом декабристских жен и песенкой Окуджавы про деву юную. Нынче все строже, продюсировавший кино Институт развития интернета озабочен государственничеством и, провалив «Большой дом» (чушь ядреная), кажется, вытянул счастливую карту. Режиссер Щегольков все увереннее укореняется в топе профессии, и слава о нем не идет по интернетам только потому, что вопросы ставит прогрессивной общественности неугодные, а в инете правит она — с чем, видимо, и призван покончить ИРИ.
Продолжена и любимая традиция советского кино привлекать великих артистов на роли меланхоличных жандармских разумников. Были ими и А. А. Миронов («Особых примет нет»), и Е. П. Леонов («Первый курьер»), и Л. С. Броневой («Товарищ Арсений»), О. А. Анофриев («Ссыльный № 011») — и вот, пожалте, Тимофей Владимирович Трибунцев, топтыжка такой.
А Цербер-то кто, спросят дотошные.
Да все Церберы.
И царь, и сыскарь, и Бенкендорф, и Бошняк с Виттом.
И даже Пушкин в «Истории Пугачевского бунта» напишет, что так и надо.
Жуткая страна. Вата-с.
P.S. А стучать и впрямь нехорошо, и в Неву за это спускают абсолютно справедливо. Что не отменяет пушкинского: «Текст может иметь ровно столько свободы, сколь может вынести».
Быков однажды писал, что Украину придумал Гоголь, а до него никакой Украины и не было[8]. Теперь та Украина смылась (вместе с Быковым), оборотившись из нашей Баварии, где солнце, пиво, девки и коровий мык, в нашу Трансильванию, где жаркая луна, волчий вой, ведьмы на помеле и нет покоя русскому путешественнику. Эту Украину тоже придумал Гоголь, но мы на сходство не обращали внимания, думали: брехня, — а вот теперь обратили.
Многое меняется на свете по воле рока и больших писателей.
Украина дня нам теперь стала без надобы — не зря дед Лимон записал ее в «Книгу мертвых-3» (есть у него такой поминальник). Вся эта довженкина симфония шляхов, подсолнухов, мазанок и яблонного цвета нескоро еще вдохновит русского читателя и кинозрителя — а оттого и писаниям взяться неоткуда. У всякого Тараса там свой Андрий, кузнец Вакула на коленях перед императрицей заради панской обутки выглядит плебеем, а Пацюк, которому в рот галушки скачут, в переводе с местного наречия означает крысу, что тоже звучит символично. И на деньгах у них Мазепа, и сами народец довольно сомнительный.
Гоголевская сатира тоже приувяла: неизбывная актуальность делает любые новые постановки «Ревизора» и «Мертвых душ» с толстыми намеками редкостной банальщиной. Помнится, античиновная «Забытая мелодия для флейты» начиналась как раз с закрытия студийного «Ревизора», где Марья Антоновна садилась на шпагат, Бобчинский с Добчинским извивались в низкопоклонстве, а чиновник из Петербурга прибывал на членовозе. «Чтоб я никогда больше этого не видел», говорил символ административного зла бюрократ Филимонов, и мы благодарны за это товарищу Филимонову. Кто-то же должен был остановить непотребство.
Так-то и вышло, что за душевнейшим из наших классиков осталась одна лишь ниша русского Эдгара По — что и увидел душевнейший из наших продюсеров Александр Цекало (родом, кстати, оттуда же). Украина ночи, жарких шепотов, басаврюков и свиномордий за пасхальным столом как-то вдруг пошла, указатели «Полтава» и «Миргород» заскрипели, а на луне вызрели родимые пятна, от веку тревожащие оборотней и серийных маньяков. В эту полную и дурманящую луну отлично вписался логотип канала-производителя ТВ-3, позиционирующегося как «первый мистический» и сочинившего сагу о том, как Гоголь бился с виями, мертвяками и заколдованным местом, где ничего не вытанцовывается, как ни пляши.
Оказалось, что скрипы, чащобы, сумрачных всадников и общий аромат «Сонной лощины» наш кинематограф освоил столь же исправно, как лубок, притчу и историческую фантасмагорию. Реализм, возможно, пока и не идет — зато все, что касается легенд, роман-анекдотов и леденящих душу страшилок, снимается на самом высоком уровне. Художники и операторы от души плюсуют, напуская страхолюдного комикса, актерам одно удовольствие именно поиграть-зажечь, да и кому ж не в радость увидеть в одном кадре Цапника, Стычкина, Сытого и Меньшикова. Последний исполняет сыщика по особым поручениям г-на Гуро со всем сопутствующим профессии демонизмом посвященного в то, что другим знать не положено. Олег Евгеньевич уже во множестве играл умудренного беса при неразумном инженю — и в «Утомленных солнцем», и в «Легенде 17», и в «Кавказском пленнике», — так что с превеликим кайфом составляет пару и навек пришибленному своим ясновидением классику. Лукавые глаза-бусинки на бледном казенном лице (а с возрастом в облике Меньшикова все больше официальности) выдают новую разновидность Порфирия Петровича — тем более что патлатый Гоголь-Петров с огоньком безумия и склонностью к падучей здорово смахивает на Раскольникова. Оба-два главных мистика русской словесности и хроникера инфернального Петербурга будто сливаются у режиссера Баранова и славной бригады его сценаристов.
Конечно, пригласить на роль интроверта Гоголя самого духарного лицедея современности Александра Петрова и не дать ему беситься, балаганить и бисировать, как всем остальным, было большим вызовом актерскому ремеслу. Однако ж среди всеобщего балагана должен же быть хоть один нормальный, очарованный странник в краю чертей и панночек, — так пусть это будет Петров, у него все равно глаза дикие.
Из лучезарного баснеплёта ранних лет Гоголь становится мнительным антропофобным затворником — как декан Свифт или Сэлинджер. Так ведь и в жизни так же было. У всякого карбованца, зеркала, национального характера две стороны, и познал Николай Васильевич обе, и предсказуемо приуныл.
С его подачи — знаем и мы.
На вопрос, что именно в России лучше, чем в других странах,
Достоевский коротко отвечал: «Все лучше».
Любопытно, что профессиональные недруги России мотивируют свои чувства именно Достоевским: я, мол, русских знаю, я Достоевского читал.
Никто не божится Чеховым или Толстым.
У Чехова русские нелепые, у Толстого одержимые — и только у Достоевского все как один грешники, избывающие свой грех раскаянием либо упорствующие в нем, а значит, в чужих глазах только и достойные считаться русскими.
Достоевского бы это, наверно, расстроило, а после бы плюнул: пусть их. Мало что в жизни он презирал так, как наше западничество и вечную оглядку на иностранцев (оттого-то на него, видать, и заедались так главные русские западники Набоков и Бунин).
Постановка 2011 года была предвестием грядущего консервативного поворота — антилиберального, антизападного, национализирующего Христа и освященного великим именем, с на удивление киногеничной биографией. Документально удостоверенные дикие увлечения. Выезды по заграницам с деньгами и натощак. Игроцкие страсти. Падучая. Каторга. Солдатчина. Подрасстрельное стояние на Семеновском плацу. И совершенно оглашенная проповедь русского превосходства во всем. Умеющий оценить перспективность сюжета драматург Володарский ухватился сразу, достоевсковеды после чертыхались, вымарывая эффектную отсебятину, — но суть личности за поверхностной чередой экстремальных событий угадана, ей же богу, верно.
Кротость и взрыв. Гордыня и послух. Личный и творческий интерес к самым инфернальным женским типам, которые тот же Набоков считал выдумкой и которых, меж тем, мечтали играть самые неуравновешенные и интересные актрисы мира, — не меньше, чем мужчины Гамлета. Миронов Евгений Витальевич, с его мягким юродством и бешенством, с закушенной верхней губой уже играл старшего из Карамазовых-братьев в «Современнике», потом Мышкина и произведен, наконец, в полные Достоевские — по чину. В лучшие моменты похож на священника — так и Федор Михайлович в лучшие моменты на священника был похож. На картинах и памятниках всегда выходил каким-то скомканным, корявым — эту скомканность и рефлексию Миронов и играет.
Владимир Хотиненко в сериальской своей ипостаси будто переживает второе рождение — в Миронове воплотясь. Вместе они сделают Ленина в «Демоне революции», пока вместе разыгрывают Достоевского. Много написано о том, сколько у Тарковского в «Зеркале» поставлено кадров под Вермеера и Брейгеля (да и грех не заметить) — и совершенно все молчат, насколько кадр «Достоевского» цветом и композиционно построен под самых угрюмых из русских передвижников, Перова, Крамского и Ярошенко. Серый, специально Достоевским поминаемый снег. Серые арестантские робы. Серые шинели. Кибитки. Сюртуки. Булыжник. Колоннада Казанского собора. Какая-то особая серая желтизна богоугодных домов — такой цвет у Мариинской лечебницы для бедных, где Ф.М. родился и где теперь его музей-квартира. Когда в зачине каждой серии Перов пишет знаменитый Третьяковым заказанный портрет Ф.М., играет его тоже художник — мультипликатор-«оскароносец» Александр Петров[10], действительно на Василия Григорьевича дивно похожий, и это назначение — само по себе высший режиссерский пилотаж.
Достоевский понурый. Достоевский исповедальный. Достоевский горячечный. Достоевский в удаче — в прапорщики произведенный, сменивший бескозырку на фуражку, а солдатскую шинелишку на офицерскую с воротником.
Достоевский на эшафоте.
Набоков легко и виртуозно ловил его на путаности проповедуемой христианской доктрины, мазохизме героев и поэтизации страдания, фантомности всех его безусловно положительных персонажей от Зосимы до Алеши — но это была всего лишь его фирменная ловля бабочек, суетная и ненужная. Равных Достоевскому в проповеди самого фундаментального христианского закона ни в русской, ни в мировой литературе нет и, видимо, уже не будет. Хотиненко с Мироновым удалось особенное. Снять и сыграть житие подлинно святого великомученика, чьи грехи ничтожны, страсти поучительны, а отсутствие официальной канонизации кажется недосмотром погрязшего в мирских заботах клира.
За такое встарь Госпремию давали — да и сейчас не грех.
Полтора столетия, отделяющие нас от романа, радикально переиначили его прочтение и месседж.
В белом мире вслед за советской Россией увял Бог, а с ним и святость скрепляемого им брака. Люди встречаются, люди влюбляются-женятся самотеком, а клятвы небу если и дают, то впроброс, для семейного видео. Свято место занял сексуальный инстинкт, религиозным чувством не стесненный. Русская революция отменила частный капитал — сделав балы, экипажи, наряды и анфилады, глубоко безразличные автору, одной из главных завлекалочек его сочинения. Демократизированный социум России и зарубежья распался на иногда читающих женщин и не отлипающих от спортивных каналов мужчин — так роман, который многие не без основания считают главной книгой человечества (со строчной, разумеется), сделался женским чтивом: из мужчин современной России его, за вычетом статпогрешности, не читал НИКТО.
Для Толстого Анна — любимая грешница. Он плакал, написав ее смерть, но кару считал заслуженной. Первая же фраза романа — эпиграф из Писания «Мне отмщение, и аз воздам» — массам неведома, ибо в экранизации ее не вставляют, а в книжку большинство не заглядывает.
Девочкам же, открывающим роман в 19 лет, Анна Аркадьевна видится зрелой гранд-дамой, бросившей вызов условностям века и мужу-тирану преклонных лет. Церковь для них — пережиток абсолютизма, надобный для удержания в узде черни (полное совпадение со взглядами Стивы). Вронский для них — идеал мужчины, красивый, богатый и чувствительный. Левин и Бог — нудная нагрузка к истории блестящего адюльтера с балами, скачками, внебрачными детьми и двумя самоубийствами на амурной почве.
Забавно, что с виду набожный Голливуд сто лет экранизирует роман с тем же либертарианским подтекстом.
Толстой бы за такие трактовки долго порол вожжами.
А Шахназаров Карен Георгиевич взял да и узаконил это девичье прочтение, смазав авторский посыл и создав тем самым гениальную провокацию: авось кто-то да возмутится и усадит неучей за книгу.
Утомил проповедями Левин, которого следует читать через «ё», ибо это авторский протагонист? В аут Левина. Мешает страсти церковь? Побоку церковь. В фильме не крестятся ни над покойниками, ни за трапезой, в колокола не звонят, и лишь на голых телах виден гайтан, но тоже без крестика, чтоб не мешался. Люб Вронский, явленный в романе бесстыжим самцом, которого извиняет лишь неудачный выстрел в себя? А пусть повествование ведется от его лица годы спустя посреди русско-японской кампании.
Лишь в обозначении возраста режиссер не идет на уступки массам, а следует букве романа. Анне 26 лет. Это довольно юная особа, захваченная чувством, которое считают предосудительным не только свет и церковь, но и сам Толстой. Старику же Каренину, которого все экранизаторы с целью смягчить Анне интрижку делают развалиной, — 46. Он полный ровесник Лео ди Каприо и Влада Сташевского и на 11 лет моложе Джонни Деппа. Так что страдающий монстр, каким играет Алексея Александровича весьма нестарый Виталий Кищенко, — лучший Каренин из всех дотоле виденных. И глаза у него больные и мокрые. И вспоминается ипполитовское: «Наденька, уйми этого типа, иначе это все плохо кончится». Плохо и кончилось.
Что до несоответствия Елизаветы Боярской коллективным грезам об Анне — то рождены они не романом, а прежними экранизациями и воздушным имиджем унесенного сословия. Толстовская Анна — женщина-праздник, московский луч света на студеном питерском ветру, единокровная сестра весельчака Стивы и урожденная Облонская. Это как раз отмороженные Грета Гарбо, Кира Найтли и Татьяна Друбич не ложатся в роль, а не душенька Елизавета Михална. Она ж, ко всему, и актриса: сыгранная без единого слова, на полупоклонах и переглядках, сцена в театре есть высший исполнительский пилотаж.
Наивысших же оценок заслуживает работа оператора Александра Кузнецова. Встреча Анны с Алексеем на балу, когда вся округа, словно в «Вестсайдской истории», уходит в расфокус, а резкость наведена лишь на двоих. Отъезд камеры на общий план после первого объяснения Анны с мужем: она в дверь, он спиной к жене смотрит в окно, — восходящий к стилистике классических книжных иллюстраций. Чинный обед семейной пары, снятый сверху от стосвечовой люстры. Сноп света в ангар вокзала в миг прибытия Анны в Москву.
Постановка выглядит образцом советского олдскула, в котором умелая режиссура, эффектные актерские партии и операторские изыски часто микшировали огрехи основных сюжетных ходов. На финт с адаптацией Толстого постоянный шахназаровский соавтор А. Э. Бородянский не пошел — а из Алексея Бузина диалогист вышел как раз по девичьим запросам. Слова «любовь», «любимый», «полюбил» повторяются у него по 280 раз на серию — что представляется единственным системным проколом картины.
Но девочкам нравится — а на остальных рассчитано и не было.
Что первым делом в России Холмс вляпается в коровью лепеху, стало ясно уже на второй минуте, когда он унюхал в Сохо русскую махру.
Само вляпывание произошло на девятой.
Это совершенно перебесило патриотов России (автора заметки в том числе), но патриоты обплевались и выключили, а автор включил добросовестность, ибо знал, что соавтор сценария — художник Шабуров из группы «Синие носы», главный холмсовед страны, участник установки монумента сыщику у британского посольства и сторонник версии, что на пенсии тот поселился у нас, а Ирен Адлер оказалась хохлушкой (еще бы, с такой-то фамилией).
После вляпывания рассердившая русофилов русофобия унялась. Холмс оказался невротиком с галлюцинациями (Максим Матвеев), русский Ватсон — блестящим полемистом доктором Карцевым (Владимир Мишуков), а Ирен Адлер — одной из родственниц Старшенбаум, в которых и сам Холмс бы запутался.
Но главное — Петербург викторианского века вышел точной копией Лондона, что вполне соответствует действительности. Та же спесивая аристократия и пьющий плебс при минимальной прослойке буржуа. Та же бескрайняя клоака платного греха без французского профурсеточного шарма. Гигантская имперская армия, к которой имеет отношение половина мужчин всех сословий. За колонну Нельсона — Александрийский столп, за собор святого Павла — Исаакий, за адмиралтейство — адмиралтейство. Думал попасть в снега — попал в лондонскую мокреть почти на той же широте.
Обычные апломбированные сентенции Холмса обо всем на свете, включая Россию, влегкую высмеиваются Карцевым, причем отдельные реплики достойны «отливания в граните». «Знаете, кого вы мне напоминаете? Этот город, Петербург. Вы так же, как и он, пытаетесь разделаться с хаосом с помощью порядка — и у вас так же ничего не получается» (слышится дружеское ехидство Шабурова или его соавтора южносахалинца Маловичко; питерский бы так никогда не написал). И дальше: «Вы не победите хаос, пока окончательно не растворитесь в нем».
Правда же, классика?
По завету, каждые две серии, отпущенные на раскрытие нового дела, венчает день сурка: ритуальное прощание с доктором, сбор саквояжа, вызов извозчика — и столь же ритуальный звон дверного колокольчика: Англия подождет. «Но я не могу в одиночку искоренить всю российскую преступность!» — крикнет бедолага, сознавая смехотворность аргумента. Сожрет натощак кулебяку с требухой, хоть и считает, что «этих слов на русском нет», а просто их выдумывает Ватсон-Карцев, чтоб его позлить. Научится говорить «благодарствуйте», сидеть «на дорожку», пить «посошок» и отзываться на Шерлока Варфоломеича (о сэре Бартоломью Холмсе ничего не известно, но Шабуров не даст соврать). «Это элементарно, Холмс!» — воскликнет ему наш Лестрейд, сыскной идиот г-н Трудный, в роли которого неотразим почувствовавший вкус к клоунаде Павел Майков. Сменит трубку на стопку. Притрется к населению. «Это ничего, что нерусский», окончательно удостоверит его благонадежность квартирохозяйка мадам Мануйлова.
Авторы, профессиональные беллетристы, под присмотром продюсера Цекало весьма ловко смешивают архисложный коктейль из фарсовой темы «иностранец в России», революционной ситуации, дедуктивного дидактизма (искусство логических цепочек никто не отменял) и традиционной пересмешки над сыскным каноном. Шефа криминальной полиции зовут Петр Порфирьевич, городовых Стычкин и Лагашкин, а компаньоны попадают в криминальное чтиво бандитского Петербурга в качестве «пьянчужки-доктора и комического британца». Режиссер Эген, даже в фамилии которого слышны английские отголоски, сеченым монтажом и укрупненной фрагментацией (ноги на мостовой, скошенный глаз, замедленный мах шевелюры в драке) удостоверит комиксовую природу новой версии. «Это ничего, что нерусский», скажет после пары серий мадам Мануйлова.
Натурализовав и русифицировав графа Калиостро, физика Понтекорво, писателя Гашека и несколько тысяч болельщиков, так и не уехавших от нас после чемпионата, родная воронка всосала и легендарного сыщика. «Я не прощаюсь, Холмс, а вы не уезжаете», сказала ему одна из Старшенбаумов, и он не уехал.
Мудрено ли, что Краснохолмскую набережную в Москве краеведы с тех пор зовут Краснохолмсской?
Там, кстати, и до посольства Ее Величества рукой подать.
Гражданская свара не кончена. В стране, где рабовладение длилось до середины XIX века, инерция господской ненависти к необразованным лицам физического труда дожила до XXI-го — причем в среде выучившихся плебеев, и краем не касавшихся до дворянства. Недочеловеку, как и в сегодняшней Европе, разрешено жить, размножаться и немножко зарабатывать. Но представить, что он распрямится, возглавит страну и ответит за голод, кровавое воскресенье и виселицы во всех губернских городах — это выше разумения. За это анафема вечная. Проклятье в веках мастеровщине от белой кости.
Дистиллированный социал-фашизм.
Исстари мир закрытых школ для благородных девиц с их похотью, пошлостью, порками и подглядками был ходовым сюжетом софт-порно — и только участие в проекте хоррормейкера Святослава Подгаевского, способного переводить низовые инстинкты в ранг художества («Пищеблок»), требовало к фильму повышенного интереса.
Тип истероидной брюнетки захватил Россию на прошлом рубеже веков. В то время как набожная Америка сходила с ума по мимишечным, порочным в своей инфантильности куколкам Лилиан Гиш и Мэри Пикфорд, страна индустриального надлома выбрала в героини Веру Холодную и томный романтизм умирающих лебедей. О них писали Горький и Блок, на них женились миллионщики, черным глазам посвящали романсы и портвейны. В поэзии безраздельно царили нервические колдуньи Ахматова, Цветаева, Лохвицкая и Гиппиус, образом вдохновлялись даже передвижники («Незнакомка» Крамского, «Курсистка» Ярошенко), а тем более мирискусники Врубель, Бакст, Сомов и — частично — главный камертон отмирающей эпохи Валентин Александрович Серов («Портрет Иды Рубинштейн»). Со временем демонический магнетизм воплотится в царствующих одалисках мировой революции Рейснер, Арманд и Коллонтай. Половину в дальнейшем ожидаемо съест суицид и чахотка, другую — эмигрантская мизантропия.
Все это следовало учитывать (и Подгаевский учел), подступаясь к истории шепотов и криков уединенного пансиона для провинившихся светских отроковиц. На дворе серебряный век, школу содержит мадам Захарова, сплав бандерши и статс-дамы, Аракчеев в юбке (Виктория Толстоганова). Воспитанницы подстригают розы, читают патриархальные уложения и уделяют внимание дворнику Серафиму в исполнении вечного полубеса нового кино Дмитрия Чеботарева («Рок», «Карамора» и т. п.). Царит бабовщина, бархатный террор и противоестественные наклонности, насаждаемые доминантными брюнетками Елизаветой Шакирой (Катя), Валерией Зоидовой (Вера) и Кристиной Корбут (Настя), которым противостоит новенькая с тайной и стилетом Стася Милославская (даже имена исполнительниц будто заимствованы из прозы вековой давности про баядерок и цыганок-ворожей). Девочки то принимаются надрывно хохотать, то исчезают по одной — полностью соответствуя антуражу тусклых комнат и поросшего ряской фонтана.
Конечно, стиль такой картины (при идеальном кастинге и выверенном сценарии) наполовину определяет художник. Злата Калмина искусно выдерживает мутно-аскетичную «достоевскую» атмосферу, нарочито слабоосвещенный упаднический мирок. Тревожно взлетают птицы, девочки тайком декламируют бодлеровские «Цветы зла» (чтение, помимо духовного, не приветствуется, отвлекая от добродетели). На титрах все портит лобовая до неприличия песня «Татушек» «Я сошла с ума, мне нужна она» — возвращая события от мистики к софт-порно. Музыкальные вкусы молодого зрителя примитивны и притом устойчивы, рэп приходится терпеть в каждой, пусть и приличной, юношеской постановке как маркер молодежности. Какая-нибудь вкрадчивая ироническая баллада в стиле куртуазных маньеристов тут подошла бы больше — но исход выбора меж Мумий Троллем и Земфирой заведомо ясен: девкам душевную рану подавай.
В любом случае, Вадиму Соколовскому, Илье Бурцу, Василию Балашову и всей продюсерской группе респект. Призрак будущих бурь в картине угадывается, но нигде не обозначен вербально (что все бы моментально опошлило, но от чего бы ни за что не отказался продюсер Цекало). Ни слова о марксизме, ни слова о бомбизме и грядущем хаме, одна только развратно-декадентская интонация фильма «Про уродов и людей».
Где-то в то же самое время у Чехова чайку подстрелили — и это подсознательно чувствуется. Вот и довольно.
Девицам на выданье нравится считать себя ведьмами и будоражить воображение женатых мужчин. Если у тебя глаза навыкате (а у актрисы Никифоровой как раз такие) — одно удовольствие гипнотически впиться в собеседника, прорицать его прошлое и будущее и раскрывать леденящие кровь тайны посредством общения с духами. Туману напустят, голосом замогильным ухнут, защекочут до икоты и на дно уволокут — недаром одного из персонажей сериала зовут Владимир Семенович. Конечно, шашни с нечистью, сеансы связи с усопшей родней и потусторонние граждане с мелованными лицами не идут на пользу молодому организму — отчего юниц, склонных к свечам, омутам и книжкам по оккультизму, не без оснований считают малахольными. «Замуж бы вам, барыня», простодушно брякают им деликатные няни и дворники, имея в виду другое, прозаическое. Но с замужем как раз бывают сложности, если девушка с воспитанием и из хорошей семьи.
Миронова Анна Викторовна — как раз из семьи хорошей, старорежимной. Дочь адвоката, нигде не учится, ходит на пруд утопленниц считать и всячески способствует следствию по убойным делам, план по которым в провинциальном Затонске рубежа веков выполнен на многие десятилетия вперед. То есть исполняет все, что надобно хорошему сериалу с твердым знаком. Твердый знак у нас в кино означает верность традициям сильной России с крутонравным купечеством, обходительным дворянством и степенным духовенством как основой национального согласия — поэтому суют его в фильмах о дореволюционной эпохе совершенно куда ни попадя. Россия тех лет, признаться, была довольно слаба и кончила плохо — но авторам синематографа девичьих грез и магниевых вспышек это неприятно, и марксистские кружки со всеобщими стачками они норовят обойти стороной. Куприн и Бунин вот тоже обходили — а какие были писатели, не нонешним чета (оба, впрочем, дообходились, но то совсем другой разговор).
Историческая проблема сериала совершенно в ином. Возлюбленные авторами хиромантия, астрология, спиритизм, оккультизм и шаманизм в отдельных районах Севера, распространившиеся в тогдашней России до чрезвычайности, свидетельствовали о массовом душевном нездоровье, сопутствующем переломной эпохе. Свою веру создавал Толстой, свою — Гиппиус с Мережковским, секты, ереси, черные мессы и производные психозы в голос сигналили о кризисе господствующей церкви, чья сцепка с правящим домом и тотальное вмешательство в дела искусств и школы делались натурально невыносимыми и должны были черт знает чем закончиться (тем и закончились). Однако предельно ясно, что духовенству аннушкины рандеву с духами и прочая бесовщинка не пришлись бы по сердцу — отчего православный клир в городе Затонске отсутствует вовсе. Батюшек на смертных случаях нет, крест над трупами кладут через три раза на пятый (да и то чаще темная прислуга), у дам в декольте любые украшения, кроме креста, а в плотной звуковой гамме зябликов, медведок, ворон и собак слыхать что угодно, кроме благовеста к заутрене, обедне и вечерне. Раз попы инфернальному сыску помеха — так пусть их как бы и вовсе не будет, один сплошной хэллоуин с твердым знаком на конце.
В остальном сериал удался совершенно. В пару к мистической дознавательнице Ане измыслен сыскной чиновник заоблачного класса Яков Штольман с демоническими чертами русского Холмса (Холмс из артиста Фрида преотличный да и красив, зараза, девичья целевая аудитория в ауте). Провальный пилот режиссера Карро со стоячей камерой, заунывными диалогами и повсеместными, для колориту разбросанными «честь имею» и «засим позвольте откланяться» — в дальнейшем искусно преодолен господами сорежиссерами Герчиковым и Семеновым до полного забытья. Убийства из корысти, чести, мести и страсти выдуманы виртуозно и обставлены так, что подозреваются все. Есть и обычные для ретро-сериалов шалости с призраками национальной культуры: кроме Владимир Семеныча, в деле участвуют Николай Васильич (куда ж без него на мистическом канале-производителе ТВ-3!), отроковица Соня Молчалина (не иначе, в прежней жизни Фамусова), а первой же убийцей оказывается вдова Ульяна Тихоновна Громова[11] — шуточки спорные, но в сериале о пограничье с бесами допустимые.
А если без обязательных для жанра красивостей — город времен индустриальной революции, в котором Бога нет, серийные убийства творятся ежеквартально, а расследуют их демоны, призраки и бесконвойные ясновидящие девы, заведомо обречен.
Все, как в жизни.
Фильм о суперстарах русской адвокатуры 1895 года рисует складный, но взбаламученный чеховский мирок. Цунами страстей в блюдечке извозчичьего чая, горячего и с баранкой. Гордыню, месть, вожделение, тщеславие очень второстепенных людей первого года последнего царствования Российской империи. Пожары — в лабазах, убийства — в борделях, месть в погорелых театрах и дуэли с полковым хамлом в чахлых рощицах. Мещанскую хронику, которой не дают опуститься на самое дно три блестящих насмешника-адвоката с примкнувшим стажером — мушкетеры отечественной юстиции, слегка усталые от окружающей дурнины и мелкости непотребства. Мир, где, как и у Чехова, нет ни революции, ни гнета самодержавия, а наличные прогрессисты совершенно не воспаляют воображения, как и ростовые портреты Первого Лица в присутственных местах: они там уж третий век висят обоями, с меняющимся рисуночком выше воротника.
А чтоб наглядная связь с последним гением империи стала совсем очевидной, в крайнем процессе судят лично доктора Старцева — чеховского Ионыча, который исправно посещает бордель, теряет запонки и, как все Ионычи, совершеннейше ни в чем не виноват, кроме общей бескрылости, что не есть грех и предмет уголовного производства.
В России никогда не умели ставить Толстого (впрочем, и нигде не умели), но Чехов получался просто превосходно — от «Медведя» и «Свадьбы» до балаяновского «Поцелуя», считая и «Даму с собачкой» (ай-яй-яй, какая была «Дама»!), и соловьевское «Семейное счастье», и «Неоконченную пьесу для механического пианино»: малость трагедий как-то особенно созвучна была разночинному интеллигентскому мировоззрению. И драматург господин Константинов, и постановщики Баранов с Никоновой отменно длят это российское ноу-хау: отражение нации в репортажах «из зала суда». С чушью, дичью, самоотверженностью и подвывертом сугубо рядовых граждан, за что отвечает Баранов («Трое», «Участок», «Женщина дня») и фрейдистскими дамскими закидонами, в которых огромный опыт у Никоновой («Портрет в сумерках»). Антон Палыч до феминизма и семейного хищничества был крайний насмешник, и здесь дамскому хайпу достанется по первое число.
И конечно, первая тройка петербургской защиты — адвокаты Андронов (Никита Панфилов), Роскевич (Никита Ефремов) и Заварзин (Евгений Антропов). Самцы, златоусты, змеи и подлинно эстрадные звезды, обожаемые галеркой и чтимые в партере. На пять уголовных дел — четыре задержания подлинных виновников в зале суда с изобличением, признанием, приговором и освобождением облыжно обвиненных на руки родне. Случись второй сезон, эта схема способна и поднадоесть — но в первом не надоедает ничуть, а дальше г-н Константинов что-нибудь изобретет, у него с выдумкой все отлично. И непременное рассматривание звездного неба в телескоп после выигранного процесса — Холмс вот у камина грелся, сентенциями разбрасываясь, а эти в небо смотрят, метафизику щупают: Бога, может, и нет, как новый век утверждает, но что-то стабилизирующее требуется. Баланс.
Ради баланса им с обратной стороны Луны, а особенно в полнолуние, по возможности содействует контрагент — прокурор Гущин Филипп Игнатьевич (Федор Лавров), чистый Порфирий Петрович, инкуб с острыми сатанинскими ушками и в круглых черных очках учителя Беликова, которому адвокаты процессуальные враги, но истина дороже, тем и ценен. А еще тем, что он биологический отец незаконнорожденного д'Артаньяна стажера Волохова (Александр Сетейкин) и попечением своим отрока не оставляет. А скрытые семейные связи и родственные влечения еще не вредили ни одному сериалу, хоть в Мексике, хоть у нас.
Довольно тонкое и виртуозно двусмысленное название сериалу, скорее всего, повредит: в сетке НТВ такой титл обычно значит либо похождения морского спецназа, либо опергруппу быстрого реагирования, которых мы уже видели раз 28. Но на то и критик в стае, чтоб обратить внимание общественности на редкого качества и глубины продукт и на то, что в связке с продюсером Акоповым (буде она состоится) у канала просто сказочные перспективы.
Они ж там реформируются потихоньку, по новостям видно.
По хронике вот той самой, что есть лицо нации.
О Куприне вечно ходили толки: большой он автор или только поднявшийся над общим уровнем наблюдательный беллетрист. Склонялись ко второму — но регулярность споров оставила вопрос открытым.
Особенно он, конечно, импонировал юношеству. Романтическим самоедством героев. Снисходительным отношением к самочке. Унылым постоянством разгула — в «Яме» и «Гамбринусе». Глубокой и всегда односторонней любовью к дикарке или замужней особе — в «Олесе», «Поединке», «Гранатовом браслете». Наконец, репортерством без границ — бесстыжим касанием самых трефных, оскорбительных и оттого манящих тем: розги, платной любви и самоубийства.
«Яма» — предмет негаснущего мальчикового интереса. В зеленых библиотечных шеститомниках пятый — самый читаный-растрепанный, всегда. Начинающие авторы первым делом несут в газету либо фельетон о школьных завтраках, либо объемное эссе о проституции. Фельетон печатают, эссе не глядя выбрасывают в корзину.
Поведением тоже побуждал к снисходительности. Вечными россказнями о родстве с татарской знатью. Откровенным любованием собою в прозе — этакий всезнающий медведь-репортер, который пьет ведрами, любим срамными девками, видит шпионов насквозь и каждому готов дать в рог. Бравым фотографированием с саблей в обрюзгшем 47-летнем возрасте. Встречами с Лениным, потом оголтелым поношением его в эмигрантской печати, потом стоянием на его Мавзолее на ноябрьском параде-1937 (а между прочим, ровесники, одногодки).
Какая-то мутная, вязкая дурь, которой и так полнится его проза.
«Есть культура ума и культура сердца, — писал о нем Георгий Адамович, — и насчет того, на какой высоте находилась у Куприна культура первого рода, позволительны сомнения. Но сердце у него было требовательное, как будто перечувствовавшее многое из того, с чем не справился ум».
Понятно теперь, отчего его взялся ставить Первый канал. С культурой ума и там большие проблемы, зато с культурой сердца полный порядок, даже и с погрешностями против вкуса — а нешто у Куприна их нет?
Состраивание всего корпуса текстов в единую фреску дооктябрьской жизни — весьма удачный продюсерский ход господ Эрнста и Евстигнеева. Пиши автор больше — вышла б у него бальзаковская панорама забубенного русского капитализма. Однако в эмиграции он возлюбил Россию, которую потерял, и пристрастные труды свои похерил. Но и сохранившиеся дают объемную картину — довольно, признаться, безрадостную.
Блуд, глум, загул. Суесловие. Попранное достоинство. Полицейщина с растопыренной лапой. Содом, который взыскует потопа. Потоп и пришел, но Куприн его почему-то не принял. Писал, что большевики обобществляют женщин. Из уст автора самой читаемой книги об общих женщинах звучало странно.
Девок играть привлекли лучших исполнительниц среднего возрастного звена: Агурееву, Екамасову и Ходченкову. Мужчин — скорее, антрепризу: светский резонер — Симонов, околоточный держиморда — Каморзин, студентик с дрожащей губой — конечно, Шагин (Лихонин в книге выглядел несколько иначе, но типаж спасителя падших душ у Шагина убедительней). В роли благородного старца явился сам Леонид Кулагин, игравший всех благородных старцев нашего кино даже в сравнительно молодом возрасте — в том же «Дворянском гнезде» пятьдесят годочков назад. Слегка насупленное детское простодушие Михаила Пореченкова отлично подошло для роли самого Куприна.
В следующих сюжетах от театрального режиссера Фурмана франшиза перешла к ценителю старины и психологизма Андрею Эшпаю («Шут», «Униженные и оскорбленные») и наилучшему знатоку гарнизонного быта и воинского куража Андрею Малюкову («В зоне особого внимания», «Диверсант»). Тот же Адамович когда-то передал купринскую литературу одной фразой: «Был вот такой случай, а бывают, знаете, и такие случаи».
К сборной солянке его историй — наилучший эпиграф.
Если б случился у франшизы успех — можно было б немаленький эпос заделать.
Случаев Александр Иванович расписал премного.
Шишкова Есенин назвал в числе шести крупнейших писателей, пришедших с революцией. Кроме него, помянул Зощенко, Пильняка и Бабеля: о Шолохове с Булгаковым тогда и слуха не было, а третий Толстой еще не пришел.
Десятью годами позже Шишков опубликует свой главный роман «Угрюм-река», где достоевщины нагонит, сколько Ф.М. и не снилось. Отец и сын пользуют одну и ту же сибирскую Кармен и убить друг друга готовы, но убивают ее. Сын женится на девице, чьих деда с бабкой зарезал его собственный пращур. Все венчается Ленским расстрелом, порождением сатанинской жадности героя-хозяина. Есенину, поклоннику Пугачева с Махно и любителю кидать баб в надлежащую волну, понравилось бы. Сталину, роже каторжной, тем более. Пильняка с Бабелем его люди убьют, Зощенко облают, а Шишкова не тронут: пусть. Впрочем, при тогдашнем курсе кинематографа на солидарность бедняков (названную в дальнейшем неореализмом) время славить барыг-миллионщиков придет только 35 лет спустя.
Будь у нас в те дальние 60-е годы критика и политология, они бы непременно зафиксировали натуральный правый откат. Города в ходе мощного послевоенного перетока селян стремительно окулачивались. Косыгинский НЭП открыл не только возможности крупных заработков (севера, нефтянка, гражданский флот), но и масштабных трат. Кино вспомнило про хватких сибирских бородачей-освоителей и первым — именно тамошнее. О заштатной Свердловской киностудии и помину б не было, каб не Ярополк Лапшин и его первая в нашем кино сага об оголтелом русском биг-бизнесе «Угрюм-река» (а после — «Приваловские миллионы», а еще после — «Демидовы»).
Что же толкнуло к повторной экранизации страну, уже прошедшую первичный искус капитализма и досыта навидавшуюся жадных устроителей Сибири и своего кармана? Правильный ответ: бабы. Колдуньи-ворожеи-русалки, коими так любит воображать себя отсталая часть женского племени. Ведьмачество, омуты, зелье, приворотный хохот, которого так много было у Шишкова и так мало у материалиста Лапшина.
Не след забывать, что столбовой, определяющей, марочной аудиторией Первого канала-производителя являются тетки. Телевидение, за вычетом спорта, у нас и так на 80 процентов женское — так ОРТ субботней сплетней, феминистскими ток-шоу, коньками со звездами и симуляцией судебных скандалов, кажется, отпугнуло от экрана мужчин вовсе. Отсюда выбор сценаристки Сапрыкиной для адаптации сугубо мужского романа (даже милицейские боевики на ОРТ пишут женщины) и густая смесь перебранки, сантимента и внезапного морализма в совершенно бесстыдной истории. Сибиряки в самой дикой глуши купаются в кальсонах. Влажные грезы Прошки по голым Анфиске, Таньке и Нинке изъяты для сбережения общественной нравственности. Напоказ живущая с богачом Анфиса после ночи падения заказывает баню, чтоб смыть грех (дикая сапрыкинская отсебятина). Да еще требует с хахаля за любовь новую избу, которую в романе он ей отгрохал сам. Из волнующей мужские сердца ветреной чертовки героиня превращается в потаскуху с припадками ложной стыдливости — любимый персонаж кумушек; такой ее и играет Юлия Пересильд.
32-летняя Софья Эрнст в роли гимназистки Нины возбуждает здоровый интерес: с чего так заневестилась дочь барышника, в такие-то годы ни разу не бывавшая замужем? Прохор, 18-летний в романе, исполнен Александром Горбатовым в те же 32 и выглядит сущим дурнем со своей манерой плясать по всякому поводу и дважды в серию бахвалиться завтрашней силой и капиталом. Что простительно мальчишке — довольно странно звучит из уст сивоусого дяди Саши.
Сибирь требует от неподготовленных натур удали и разгула. В дальней деревушке Иркутской губернии откуда-то берется цыганский хор. Поп в масленицу попрекает мирян блинами (!!). От смерти в тайге героев спасают не якуты, а неизвестно как проехавший обоз с бубенцами. Временами кажется, что все это сочинил американец, который без цыган, блинов, троек и разорванного в порыве страсти женского белья Россию вообразить не в состоянии.
Деревенские ругаются словом «деревня».
Городовых за глаза кличут полицаями.
Старший Громов, словно Киса Воробьянинов, швыряется по деревенской улице деньгами.
Штамм подступающего вирусного идиотизма начинает всерьез угрожать мозгу — а ведь прошло только четверть картины.
Как-то раз, услышав на одном из просмотров с экрана: «Станция Березайка», товарищ Сталин сухо молвил: «Вот на этой станции мы и сойдем». И ушел.
Первый канал по случаю женского дня успел показать четыре серии из шестнадцати. На этой станции мы и сойдем.
Шишков простит.
Сценарист Фомин, прежде киноведческой науке не известный, создал новую космогонию (у них, у космогонистов, тема, что ли, такая — возводить род к Фоме неверующему? Предыдущего звали Фоменко).
Так вот, Фомин объяснил русский XX век закатом правящего в Европе вампиризма. Будто бы кровососущие завелись в царствующей династии с Петра I, падкого на греховные инновации и прозванного за то Антихристом (в Европе же сие безобразие родственных монархических домов процветало давно, и возраст правящих дам Великобритании от Виктории до Елизаветы лишь подтверждает спасительную догадку). Клан посвященных был мал и узок, и неизбежное кровосмешение привело к вырождению царской породы: последний цесаревич уже не годился совершенно ни к черту, чему есть медицинские свидетельства. Тут-то, стало быть, вампир Столыпин и предложил обратное вочеловечивание во имя сохранения власти — каковой либерализм и взбесил упырских ортодоксов во главе с князем Юсуповым. Путь назад в людское племя якобы знал душевед Распутин (за что его и грохнули) и граф Толстой, сам из них же (раз уж граф), но превозмогший дурную склонность путем самосовершенствования (объяснение долгожительства Л.Н. и поведения приставленного к нему Черткова вурдалачеством немало позабавит литературоведов). А революцию, значит, поначалу делали нормальные ребята, хоть и бешеные, но по ходу тоже заразились вампиризмом и стали пить кровь народа, чего прежде за ними не замечалось.
Вот ты какая, диалектика материализма.
Герой взят не верующим ни в царя, ни в генерального секретаря Фоминым из рассказа Горького, в которого Фомин тоже не верит — ибо Алексей Максимович утверждал, что человек звучит гордо и рожден летать, а большевики ему поддакивали, являя на практике совсем иные примеры. Карамора убивает всякую начальственную нечисть и параллельно сотрудничает с охранкой, помогая ей истреблять совсем уж зарвавшихся отморозков. Притом добрейшей души человек в исполнении положительного во всех отношениях Данилы Козловского (он же и режиссер). Борьба с вампиризмом смещает нравственные акценты и перетягивает на светлую сторону истории и Распутина (изгонял бесов из царской семьи и пал на посту), и эсера Богрова (настиг вампира Столыпина по наколке бесогонов-жандармов), и самого товарища Кобу (добывал средства на святую инквизицию, но был испорчен денежным вопросом). Теория, оправдывающая зло его борьбой с уже абсолютной чертовщиной, в такой степени затронула сообщество, что объединила на проекте сразу два продюсерских клана: склонный к эзотерике Квартет «Л» (Илоян-Шляппо-Жалинский-Троцюк Алексей) и социокритический дуэт Федорович-Никишов (столь небывалый союз сродни вступлению в антигитлеровскую коалицию Соединенного Королевства с СССР и альянсу «Пепси-колы» и «Кока-колы» против лимонада «Буратино»).
Вампирская линия, как сказал бы о тех же временах потомственный долгожитель Н. С. Михалков, многое объясняет. Аморализм и растление начала века из иррациональной бесовщины, взыскующей небесных кар, превращается в естественный ход вещей: вампиры, стало быть, воду мутили, а другие вампиры им по шапке дали, чего неясного. Подозреваемое сотрудничество многих перечисленных лиц с охранкой в условиях борьбы здоровых сил с вурдалачеством перестает быть предосудительным: надо ж нам, натуралам, что-то с этими гадами делать! Повальное истребление высших классов сначала в революцию, а после на сталинском великом переломе тоже получает мотивацию: будь бдителен, товарищ, вампиром может оказаться каждый! Из противоестественной хрени всеобщего национального взаимопомутнения русский XX век становится хренью кристально ясной и материалистически необходимой.
И только постоянные намеки авторов на современность, все эти экивоки с разгоном демонстраций дубинками, отменой призыва, «раскачивание лодки» и «Константинополь наш»: мол, не выжжены еще вампиры каленым железом, вон они в Кремле, вон! — представляются глубоко порочными. Тащить уже доигранный век двадцатый сюда в двадцать первый — это, батеньки, совершеннейшее бесовство и постмодернизьм.
От этого ипохондрия делается.
Как сказал классик: от разных глупых сомнений.
Восемьдесят лет о бешеном старце снимались кинокомиксы разной степени клюквенности, благо история располагала. Сиволапый мужик, Богом избранный, царем обласканный, врагами стреляный и в блуде с колдовством замешанный, был для европейского ума идеальным воплощением темной, магической, пассионарной и саблезубой Руси. У людей, для которых вся она — Сибирь да Красная площадь (а таких, признаться, в белом мире подавляющее большинство), сладко замирало сердце от зловещих теней, державного рыка, спасенных августейших малюток и дикого русского пляса а-ля «Ivan the Terrible». Распутин стал мегазвездой жанра исторической порнографии, мощным колоссом возвышаясь среди стад Неронов, Калигул, Борджиа и маркиз де Помпадур. О нем сняли 8 фильмов с крестами, зенками, злыми вихрями и канунами бездн. Открыватель ящика Пандоры Рышард Болеславский («Распутин и императрица», 1932), как и все поляки, ненавидел Россию до утробного воя и в итоге подставил студию MGM под миллионный иск осевших на чужбине осколков царской фамилии — о чем всем полякам нелишне помнить и сегодня. Во Франции мемуары князя Юсупова экранизировал Робер Оссейн, урожденный Хусейн, — но сам, несмотря на внешнее сходство, играть Распутина не стал, а уступил немецкому гиганту Герту Фребе, известному по ролям секс-маньяков, Голдфингера и доктора Мабузе. В мультике «Анастасия» Распутин злым демоном кружил над крошкой-принцессой и заснеженной Россией, где, как всем известно, никогда не бывает лета.
Русский взгляд картину разнообразил не слишком. Элем Климов, от века тяготея к жанру «джалло», наиболее полно раскрыл тему интимных похождений человека-зверя, в остальном же придерживался классической демонологии в ее левацком изводе: вихри враждебные, темные силы, свальный грех и кризис верхов. Новая Россия (постановки «Распутин» и «Заговор» с Депардье и Охлобыстиным) сохранила дичь, мощь, похоть и биополе, но принялась ими гордиться. Врачевал? Врачевал. Пил свиньей? Пил. Министров ставил? Запросто. Стрихнину съел и не поморщился? Было дело. Настоящий русский характер — причем убитый педерастами, кокаинистами и агентами иностранных разведок. Сцену убийства, целиком почерпнутую из крайне сомнительных эмигрантских мемуаров князя Юсупова, никто уж и не оспаривает, принимая как данность и не действующие на русского богатыря цианиды, и отскакиванье пуль, и вылезание из проруби с свинцом в груди и жаждой порухи светлых начал самодержавия (наиболее адекватные исследователи полагают, что Распутин явился не на блуд, а на переговоры об отречении царя в пользу наследника, лоббируемые думской (Пуришкевич) и великокняжеской (Дмитрий Павлович) оппозицией, но там рассорился, задрался и был застрелен, а уж после и родилась вся легенда о высочайших помыслах и избавлении Руси от супостата пирожными с крысомором и осиновым колом в печень[13]). Разве что национальная боль заставляет сильнее напирать на гипотетические варианты: а если б старец выжил? а если бы скоренько исцелил наследника и стал при нем регентом? А Ленин бы поскользнулся и набил шишку? А воодушевленная армия перешла в контрнаступление и на Атлантическом океане свой закончила поход. А Юсупов бы перековался и основал придворный жанр фэнтези на полвека раньше американцев. И Россия бы совершенно расцвела на страх врагам, как она, впрочем, цветет и сейчас, пол-Европы в истерике.
Разворотов темы не предвиделось. История гипнотического шарлатана, просочившегося в высшие сферы на волне оккультного умопомешательства конца XIX века и убитого посредством серебряных пуль науськанными английской миссией педерастами из царской семьи, настолько смердила бульварщиной и компрометировала русский мир, что всякому не чуждому национального чувства россиянину оставалось ее только перекрестить и списать в архив. Довольно гадких страниц в истории любого народа. См. эпопею «Гибель богов».
Как говорится, ничто не предвещало — когда фильмом «Григорий Р.» Андрей Малюков полностью переиначил миф. Боян советского диверсионного спецназа («В зоне особого внимания», «Диверсант»), он не только допустил в антигерое русского эпоса подлинные экстрасенсорные способности (допускали и до него — что вовсе не красило персонажа; скажем, Депардье), — но и искусно поменял ракурс посредством канонической схемы «Гражданина Кейна»: сторонний объективный наблюдатель, исследуя жизнь мегазлодея, проникается к нему незапланированной симпатией. Учитывая не просто редкое, а почти не виданное на нашем ТВ качество драматургии, режиссуры, кастинга и исполнения, история сыщика, получившего от Временного правительства заказ на разоблачение злого демона самодержавия, восходит напрямую к библейской притче о прозрении неверующего Фомы — тем паче, что в сцене провидения грядущей войны старец снят на фоне хоругви, дикими очами и спутанной бородой крайне походя на Лик за спиной.
Владимир Машков играет едва ли не лучшую свою роль — не форсируя, в отличие от давешнего Алексея Петренко, ни жеста, ни экстаза; один только яд всеведущего мужика. В биографическом кино известны два пути: поиск портретного сходства (отличным Никсоном был бы Уоррен Битти) или мощный артистический темперамент, заставляющий в сходство поверить (Хопкинс в роли Хичкока или Козловский-Харламов). Малюков не правды искал, а творил контрмиф — и Машков в блестящей версии альтернативной истории оказался идеален.
С мягким неправильным выговором в роли императрицы чудо-хороша Инга Дапкунайте. Валерий Дегтярь «за царя» просто мил — ну так и персонаж его был просто мил, и только. На трагическом перегоне от феодального рабовладения к индустриальному капитализму страна досталась рядовому многосемейному бюргеру (за 200 лет заемных немецких кронпринцесс в Романовых не осталось и капли русской крови) — и дюжинностью своей сгубил и себя, и семью, и государственность, так что использование в этой роли О. И. Янковского или титана шекспировского театра сэра Иена Маккеллена выглядит неоправданным реверансом. Не в обиду Дегтярю будь сказано. Заурядность тоже надо уметь играть.
Отдельного почтения заслуживает беспартийность взгляда. В коллективном образе Романовых не читается ни покаянного благоговения, ни разночинного ехидства. Керенский и Юсупов — не герои и не карикатуры, хотя для последнего оснований больше. Столыпина, вопреки славянофильской моде, не облизывают. Действительность как будто отражена равнодушно-внимательным глазом сыскного чиновника II класса Генриха Николаевича Свиттена (Андрей Смоляков), вникающего в природу ушедших и грядущих безобразий. Что ценно. Сочинить из постыднейшего кича, в который превратилась на излете русская монархия, нечто пригодное и для историков, и для национального самоуважения — задача для больших искусников, неоднократно проваленная. Новая попытка увидеть в героях русской смуты не исторические функции, а неловких, переживающих, просто испуганных людей весьма удалась и, учитывая прежние заслуги, автоматом выводит автора в самый топ современной телережиссуры (на сегодня — важнейшего из искусств). Сканируя каиновым глазом соискателей хлебных постов, Распутин обычно резюмировал: «Хороший. Замолвлю за тебя словечко».
Перерыв тонны бумаг, нарисовав десятки портретов старца (иногда весьма жутеньких), Малюков с командой постановили: «Хороший. Замолвим словечко».
Вышло крайне любопытно, крайне.
Пломбированным вагоном и немецкой казной Ленину бы посмертно всю плешь проели, каб она у него не была и так полированная. Иных умников послушать — без кайзеровских денег увял бы сокрушитель царств в швейцарской глуши, катаясь на велосипеде. Как же, как же. А если б еще и не родился. А если б его трамвай переехал. А если б на месте тряпки Романова был Столыпин. А если б не война.
А если б у бабушки был член, да.
Вопрос, откуда дровишки, исстари занимал хроникеров Октября — но совсем не в той степени, чтоб делать немецкое финансирование главной причиной бунта. Скорее, как умение аккумулировать свободные средства для сектантских нужд. Один из ловких жуков-авантюристов, каких во множестве породила русская смута — от Азефа до Свердлова, Александр Парвус убедил кабинет воюющей Германии пробашлять наиболее перспективных разрушителей враждебного царства. Царство пало и восстало под новым руководством в четыре года. Парвус озолотился и умер на обочине истории. Германия выиграла бой и ушла в небытие, а четверть века спустя перестала существовать как самостоятельная единица. А рыжий подвижный человек в кепке стал иконой левой мысли на сто лет вперед, потому что видел на четыре хода дальше и своей, и германской, и прочих империй и Парвусов, вместе взятых. В отличие от коллег, он не оказывался волею судеб в нужном месте в нужное время — он это нужное время сам себе и создавал.
Мифотворец Хотиненко, лукавинкой, картавинкой и рыжей бородой сам похожий на Ленина (только очень большого), сделал мощное кино о том, как Фауст переиграл Мефистофеля. Деньги взял, в оборот пустил и навешал бесу щелбанов, переформатировав ненавистную державу в могильщика всех немецких чаяний на век вперед. В режиссерской сборке история излагалась проигравшим Парвусом в шикарном поместье под стрекот киноаппарата — свидетеля великих возможностей и великого краха. В американском кино так вещали о золотом веке Голливуда его падшие идолы, рантье былых побед. Конечно, здесь присутствовали мотивы «Гражданина Кейна» — посмертного памятника богочеловеку.
И конечно, продать это массовому зрителю не было ни малейшей возможности. Сказка писалась для тех, кто слышал имя Парвуса и не слишком возбуждался от известия, что на самом деле он Гельфанд. Кому знаком фаустовский миф и дано оценить масштаб личности вне зависимости от плюсовых и минусовых оценок ею содеянного. Таких немного. Большинству интересней, как жиды на фрицевские деньги поломали блестящую позолоченную Россию. И продюсер Роднянский приступил к титанической работе по порче хорошего кино во имя его пущей капитализации (так все продюсеры делают).
Сначала переименовал «Меморандум Парвуса» в «Демона революции» — крайне преувеличив роль беса в октябрьских событиях. Потом отрезал кривлянье Парвуса у киноаппарата — купируя посмертный ленинский миф. Потом ввел закадровый текст, написанный редкостным дураком (или дурой: сценаристов шестеро, половина женщины) и столь же выдающимся знатоком дрянных струн массовой души.
Сообщается, что Зиновьев был охоч до баб, Красин охоч до бомб, Парвус слыл тайной пружиной темных сил, а Радек беспринципной свиньей, за что всех, кто не умер сам, потом убил Сталин. Ценнейшая информация для оценки грандиозных перемен России XX века.
Сообщается, что Ганецкий когда-то помог Ленину бежать, за что был позже отблагодарен местом главы Центробанка. Дешевые плебеи. Это сегодня Центробанк — источник благ, а при крахе финансов от него одна язва, аритмия и хронический недосып. Как и от любого поста в тогдашнем Совнаркоме.
Сообщается, что революции могло и не быть. Ну да. В стране за 12 лет случились две революции, бунтовались гарнизоны и флот, без войны три года действовала чрезвычайная военная юстиция, после чего гений-царь все же в войну влез, вооружив и обучив бою миллионы нищих, — но третьей революции могло и не быть, каб не юркий еврей с немецкой мошной.
Из притчи об извивах Божьего промысла и историческом проигрыше мелких людишек крупным получилась сатира о том, как шайка ничтожеств перехватила власть у благородных неудачников с хорошими лицами.
Вы, батенька, просто играть не умеете, сказал бы на это рыжий и подвижный человек в кепке. Ступайте к дьяволу. Он тоже не умеет.
Граф Сережа любит царя и девицу Соню, учится на офицера в училище царского имени, но случайно губит на дуэли сокурсника, сходит с ума, встречает Троцкого и становится красным маньяком. Рубит под Каховкой брата Костю, тоже графа, отчего тот идет в монастырь и горько звонит в колокол.
Девица Соня пишет стихи, любит Гумилева и папу-кондитера, но народное быдло убивает папу-кондитера, а Соня сходит с ума, пускается в блуд-разврат, встречает матроса и делается комиссаром флотского экипажа в галифе и кубанке.
Мастеровой Матвей бренчит на балалайке и любит сестру, которую растлевает кто-то из высших сановников, отчего Матвей сходит с ума, поступает в эсеровскую боевую дружину и хочет всех взорвать, оставаясь чистейшей души человеком.
Вокруг творят историю пьяные матросы, экзальтированные евреи, сифилитические коменданты и чокнутые дезертиры во главе с Лениным, который сам на себя не похож, много суетится, хочет всех расстрелять, всех расстреливает, а после заламывает руки, что Россия его проклянет, и Россия его проклинает. Светлую сторону бездны воплощают не сошедшие с ума дворяне, которые кладут крест, кушают пирожные папы-кондитера и со вкусом хамят простолюдинам, а Россию — дети и одноименный аэроплан (те самые крылья), который вот-вот бы взлетел, да то денег нет, то большевички палят по моторам, а он все равно рвется ввысь волею добрых людей и рано или поздно улетит в Финляндию.
Страсть авторов к царям, графьям, стихам и детям и попутная ненависть ко всем, кто хоть что-то в империи делает руками, достойны самого пристального внимания психиатров. Когда бомбист Матвей садит в подвале на цепь попа-расстригу, публициста-делягу, офицера, перешедшего к красным, и фабриканта, ставшего дворником, мажет их гипсом для посмертных масок и требует ответа, что они сделали с его Россией, — психовозка создателям картины требуется срочно. Впрочем, специалисты утверждают, что творчество отвлекает неуравновешенных личностей от необдуманных поступков — так что пусть творят. Все равно экранизировать их будет студия «Три икс» — что всегда считалось маркером хард-порно, так что все по-честнаку.
В космогонии этих лиц стоит разобраться отдельно, ибо в определенных кругах она популярна.
Россия их, как и было сказано, стоит на дворянстве, позолоте царских лож, ростовых портретах императора и стихах Н. С. Гумилева про то, как сыплется золото с кружев розоватых брабантских манжет. Эту лепоту хранят от потрясений шпики, жандармы и полицейские провокаторы, которые со вкусом произносят слово «быдло», раздают зуботычины, секут смертных с коней нагайками и совершенно правильно делают. Авторский посыл «Россия катится в пропасть» в устах жандармского доносителя — новое слово в хронике революционных событий.
Плебеев, которых сечь, авторы знают мало (кроме того, что они пьют и пахнут), разумную энергию масс отрицают напрочь, поэтому революцией у них заняты братья по классу в результате множественных умственных расстройств. Считая восстание масс глобальным умопомешательством, они совершенно не озабочены сколько-нибудь ясными мотивировками, логическими цепочками и хоть немного стройными эгалитарными убеждениями, — поэтому все в сериале творится с бухты-барахты по дьявольскому наущению. Граф запил и брата рубанул. Мещанка отчаялась и шасть в комиссары. Эсер Ленина встретил и айда в большевики, а мог бы дальше на балалайке играть. Очень помогает нулевое знание реальных событий и полная неспособность отличить марксистов друг от друга и понять, кто из них чего хочет, кроме погубления аэроплана «Россия». Ленин у них клоун, Троцкий клоун, Карахан клоун, Мейерхольд клоун, Керенский клоун, один Сталин ничего, ибо смотрит зло и однажды перебьет всех клоунов, за что ему скрытое авторское спасибо.
Если б Акунин однажды встретил Гиппиус, они могли бы сообща написать такую напыщенную охранительскую галиматью — но Гиппиус никогда не встречалась с Акуниным, и галиматью пришлось писать режиссеру Копылову и его соавторам Евгении Кондратьевой, Владимиру Измайлову и Виктории Александровой. «Сценарий сериала о русской истории написали четыре человека с чисто русскими фамилиями», оценила сеть горячие авторские чувства к революционным евсеям и их мировому евсейскому заговору.
Что ж, если чисто русские фамилии — это достоинство, то один плюс у сериала точно есть.
Новейшая есенинская биография Захара Прилепина зачеркивает одноименный фильм, даже не удостоив адресной полемики. Согласно ей, Есенин происходил из приказчицкой, а не крестьянской семьи, с детства не носил креста, довольно скверно косил и очертя голову принял революцию, хоть и переживал за то, как она обходится с исконным землепашеским укладом. Дружил с евреями, не замечая их еврейства, — что и нормально для среды, обнулившей национальные, конфессиональные и сословные перегородки. Кому не нравилось — брал саквояж и ехал в Европы, чтоб оттуда жужжать, как жиды заели. Есенин съездил, обчертыхался на сладкую жизнь и счастливо вернулся на Родину с ее жидами. Все это ни грамма не меняет в образе златоуста русской поселянской вольницы — для тех, кому важны стихи. Но плющит и корежит всех, кто сделал Серегу нашего иконой борьбы с мировым кагалом и его сионистской пропагандой.
А таких немало.
Артист Виталий Безруков долгие годы служил в театре Сатиры, где главным был Плучек, кардиналом Ширвиндт, патриархом Менглет, прима-звездой Миронов и даже немецкое происхождение Татьяны Пельтцер не меняло общей удручающей картины. Говорят, ему приходилось играть в смену с Мироновым и видеть, как пол-зала выходит на первых же репликах, раз сегодня не Андрей. Может, и врут — но атмосфера никак не способствовала добрым чувствам к клановому российскому еврейству.
Результатом чувств стал роман по мотивам расследований безумного юриста Хлысталова, всю жизнь искавшего еврейский след в смерти русских поэтов-самородков, убитых грузином Сталиным. В романе жиды сделали революцию против мужика, а когда златокудрый Есенин вступился за своих, замыслили его погубить. Для этого они обсадили его женой Райх, другом Мариенгофом, покровителем Троцким и американкой Дункан, чье имя Айседора и манера танцевать голой с красным флагом наводит на самые глубокие размышления. И ну тянуть его в ласковые сети, к чему поэт стрезва оказался податлив, но трезвым его видели редко. Тогда жиды напустили на него Пастернака, который избил его в подворотне, Мандельштама, который пытался перекричать его дилетантскими стишками, Блюмкина, который грабил лесом и расстреливал несчастных по темницам, и Анну Берзинь, про которую сто раз сказано, что она Абрамовна. От такого нажима Лель не мог не запить — но окончательно доконала его волшебная телеграмма Каменева великому князю, — случайно подобранная им во время службы санитаром в Царском Селе. Телеграмма могла сгубить всю носато-пейсатую оппозицию, поэтому Каменев нашептал Троцкому, Троцкий Блюмкину, Блюмкин Эрлиху, и все вместе свершили свое черное дело в гостинице «Англетер». Это никак не помогло оппозиции, которую всю съел товарищ Сталин, о котором в сериале сказано уклончиво, потому что за евреев ему спасибо, но вслед за ними он съел и всех остальных, а это уже перебор.
В тексте «Смерть художественной фильмы» Лимонов писал, что сценарии пишутся людьми со слабыми мозгами для людей с еще более слабыми мозгами, и это сущая правда. Телеграмму с поздравлениями М. Романову выдумал Сталин — что не помешало Есенину найти ее в мусорке за 20 лет до того, ведь великий князь вечно разбрасывался телеграммами, а Есенин в молодости только и делал, что шастал по царским помойкам. Колоть его в дурке психотропами было трудно, ибо их изобрели только через тридцать лет после его смерти. Блюмкин к ней непричастен, потому что был в это время с Рерихом в Тибете. Затейливая мешанина ранней советской жизни была гораздо круче всего, что мог вообразить романист Безруков.
Но что-то ему удалось, а именно — сын Сережа, он же Сергей Витальевич, который является совершенно идеальным воплощением Сергея нашего Александровича. Он чувствует стих и взвинченно-нервическую природу есенинского дара, хорош в загуле и ранимом отчаянии. И, не городи его герой батину антисемитскую чепуху, был бы отличным портретом народного любимца (если от фильма отмахнуть серий этак семь). Режиссер Зайцев имеет вкус к сценам гламурных запоев и посвятил им львиную долю сериалов «Чкалов» про Чкалова и «Есенин» про Есенина — тут бы тоже не помешала редактура. Однако когда в первой серии золотая наша головушка строит глазки царским дочкам и кушает с ними кофий — выходила прекрасная байка про Ивана-дурака, который с царями накоротке, за словом в карман не лезет, сивку-бурку объездит и заморскую блоху подкует — и всем пацанам о том с блеском насвистит.
Так бы и снимать — нет же.
Пришли носатые и все испортили.
Много было у Шаляпина в голове ерунды.
Благоговейный миф о нем слегка развеял друг его сердечный и первый наш импрессионист Константин Коровин — оставив мемуар, легший в основу сценария.
Федор Иваныч предстал там сущей двухметровой дитяткой, местами несносной. Вмиг со всеми дружился, со всеми на пустяках ссорился. Ел в три горла. Пел в четыре. Заедался с дирижерами. Изменял первой жене со второй. Войдя в известность и амбицию, требовал в контракте птичьего молока: тысячу за выход, абонированную на год ложу для Горького и двух солдат с саблями репортеров распугивать. Директор императорских театров Теляковский хохотал и подписывал: все равно, говорил, кроме денег, ничего не дам — а контракт он так и так потеряет. И Шаляпин тут же терял контракт.
Любил выставлять себя радетелем за народ, но крестьян робел, ибо видел впервые. Говорил, что их специально спаивают, для темноты, а в ответ слышал:
— Да ведь и ты, Федор Иваныч, выпить не дурак. Кто ж тебя неволит?
Всерьез относился только к делу: петь мог в охотку ночи напролет, оперы учил целиком вместе с женскими партиями для лучшего понимания. Был крайне благодарен трагику Дальскому за науку: любую арию сперва прочесть вслух стихами и разобраться в персонаже драматически.
Далее все сошлось.
Великан.
Трудоголик.
Мощный голос.
Умение подать характер.
Упор на русскую оперу поперек иноземного репертуара ровно в миг зарождения национализма, плода растущей грамотности масс.
Относились к нему, как к Высоцкому: с обожанием, панибратством, сплетнями и байками, «как мы с Володей бухали». С «Федей», кажется, тоже бухало раз в сто больше народу, чем он встречал в жизни.
Среди тех, кто «бухал с Федей», были и сценаристы Назарова и Эзугбая. Для того, чтоб тепло отнестись к буйным чудачествам большого ребенка и с почтением — к его мощи и труду, надобен масштаб и такт, которого у авторов байопика и на грош не водилось (режиссера Анашкина тоже касается). Они, по сути, и есть та публика, что истово рукоплещет кумиру, а после рассказывает всем, какой он в жизни хабал, бухарик и сукин сын. Более-менее верную интонацию выдерживает исполнитель коровинской роли Александр Яценко — но то заслуга артиста, а не постановки.
Теляковский там лебезит перед звездой, как усердный халдей (директор театров был к царю вхож и по весу опережал нынешнего министра культуры). Дальский вместо того, чтоб делу учить, писает с парапета в Неву. Мега-сановник Всеволожский вместо державного облика носит филерские усики. Всех их, вельмож и трагиков высшего ранга, играют артисты мощного комического темперамента Каморзин, Алмазов и Цапник — что превращает закат империи в сущий хармсовский балаган.
«Куда прешь!» — любимой фразой вахтеров кроет Шаляпин рабочих сцены (стычка была, но плебейские формулировочки — на совести авторов). «Здесь люди работают, а вы скандалите», — словами регистраторши поликлиники отвечает ему Коровин. «Il basso (бас)! — Сама дура!» — обмениваются репликами будущие супруги, Шаляпин с балериной Торнаги (Мария Смольникова). Впечатление, что едкие коровинские мемуары дали авторам карт-бланш на дворницкий слог и дворницкое поведение персонажей. А чтоб зритель не серчал, герой то и дело вспоминает, кто он, и запевает песенку басом Ильдара Абдразакова.
Как-то Козинцев, рассвирепев на гайдаевские «12 стульев», писал: «Хам прочитал сочинение двух интеллигентных писателей». Так и здесь: хамы прочитали сборник анекдотов из жизни великого артиста.
Вот он у них и кобенится. На полуслове обрывает Ключевского. Ставит на место Рахманинова. Впрягается в бричку с Дальским. Даже «В Мариинку!» у него звучит как «В Маринку!».
Зрительницы сладко обмирают.
Абдразаков, говорят, отлично звучит (и впрямь отлично).
В Горбатове, говорят, как в Шаляпине, два метра росту (так и есть).
Чего ж вам боле.
Отличная постановка.
Жизненная.
В каждом третьем боевике «Молдова-фильма» присутствовал ростовой портрет Котовского, и всюду он был вылитый Фантомас. Дергал с каторги, бомбил казначейства, кошмарил блатных и, едва соскочив из-под «вышки», поднимал на ноги Одесский оперный на представлении «Кармен» — что вряд ли удалось бы и Ленину. Исчезал из-под любого надзора и конвоя. Впервые арестованный за уклонение от воинской службы, именно в ней нашел себя, карьеру, легенду, три Красных Знамени и именное оружие.
И совершенно, ничуть, ну ни капельки не нуждался в ребрендинге новых времен. Не было в его цветастой биографии тайных страниц, которые бы скрыли от народа злые большевики. Молдавия чтила его всенародно, как местного Разина, и только на излете социализма посвятила аж три биографических фильма — причем в то самое время, как «Молдова-фильм» стал уверенно оспаривать лидерство в авантюрно-приключенческом жанре у прежде недосягаемой Одесской киностудии. В дивном «Последнем гайдуке» Григорий Иванович щеголял в цыганских кожаных галифе, алом кушаке, расшитой жилетке и шляпе набекрень, с рабочим наганом тепло принимая обращение влюбленных дам «Мой дорогой Дубровский». Жег экономии, обирал дилижансы, облагал данью барышников и палил с пролетки по жандармским засадам. Но главное: пропорционально сочетал разбойные подвиги со стихийным марксизмом — что и вывело его с годами сначала в Советы, а после и в управленческую верхушку РККА.
Вот именно этого производящему каналу «Россия» было совершенно не надо. К началу десятых организованное разбольшевичивание русской истории естественным образом привело к отъему у красных самых безбашенных и любимых народом атаманов — путем акцентирования их православия, блатной дерзости и ссор с комиссарами нетитульного происхождения. Именно в этом ключе были сделаны фильмы о Чапаеве, Махно и Котовском — только Буденного еще забелить не хватало. Все атаки Григория Иваныча на помещичьи латифундии с сожжением долговых книг — как раз и сделавшие его неуловимым народным любимцем — из биографического сериала были вымараны, зато непропорциональное место заняли ссоры в шайке, вялые любовные линии и разногласия с эсерами по вопросам революционного душегубства. Последнее уже было совершеннейшей отсебятиной: в целиком аграрной Молдавии никаких народных партий, кроме эсеров, быть не могло, и Котовский был с ними близок добрую дюжину лет, пока и не вступил в ряды осенью 17-го, ни секунды не смущаясь террористическим мокрушничеством эсеровских боевок (большевики переманят его только в 20-м).
Однако задачей новых времен было именно деклассирование и беллетризация буревестников народного гнева: какой угодно гоп-стоп, разбой, фантомасия — только не политика. Если б в давние времена белый агитпроп всерьез озаботился развенчанием и демасштабированием красных харизматиков — лучших помощников, чем сценарист Другов, им и искать бы не пришлось. Котовский у него вышел дерзким, обаятельным и категорически рядовым человеком. Мимо на всех парах неслись история, революция и народная воля, а он, точно Груздев, никак не мог разобраться со своими бабами и пистолетами.
К тому же исполнителя заглавной роли Владислава Галкина весьма своевременно для продюсеров ангелы прибрали — избавив их от необходимости перекрашивать романтического блатаря в героя большевистских святцев и всех без исключения фронтов пылающего юга России. Так эпос с наглым названием «Котовский» оборвался на 1917 годе — это все равно как сагу о Ленине закончить «Апрельскими тезисами». Вероятно, вождям ВГТРК хотелось и историю страны застопорить на том же уровне, изъяв из нее весь некомильфотный XX век, — но это уже было выше их власти. Век состоялся, присяжный поверенный Ульянов стал полубогом, а гопник из бессарабского захолустья — легендой восставшего Причерноморья. Оба были гололобые, обоих подстрелили евреи, оба удостоились всероссийских похорон и личных мавзолеев. А 90 лет спустя — сноса памятников на кулацкой Украине и плоских бытовушных байопиков, менее интересных, чем персональные статьи в Википедии.
Правда о Чапае пала на Русь без предупреждения, как журнал «Огонек»: вчера еще ни шороха, репродукции да кроссворды, а сегодня уже — правда. Про водружение креста, арбуз Троцкого и четыре аэроплана. Притом на источник правды ссылаться по старинке не принято, что и немудрено. Потому что единственный источник — беллетризованная биография комдива, писанная его правнучкой Евгенией со слов бабушки Клавдии Васильевны, которой в год смерти отца было семь, а в момент ухода на империалистическую (то есть навсегда с небольшими наездами) — два с половиной. Помимо чудесного падения с церкви без единой царапины и оплевывания героя арбузными семечками, в книге утверждается, что Чапая «заказали» Антанта и Совнарком, потому что был он ершист и всем неудобен. Буржуи за его голову назначили 25 000 золотых рублей, а комиссары — 15. Предали комдива за иудину денежку четыре авиатора, присланные в дивизию для воздушной разведки, а вместо этого выдавшие диспозицию врагу. В Отечественную войну выжившие стали знамениты, так что разглашать их имена нельзя. Руководили Чапаем сплошь бездари да наймиты вплоть до кровавой собаки Троцкого, который однажды приехал снимать его с дивизии и расстреливать за самоуправство, но увидел народную любовь и вместо кар наградил золотыми часами. А семью Чапая собрались вешать белочехи, и семилетнюю бабушку держали с петлей на шее, как публициста Фучика, пока не появился двойник В.И. с бутафорскими усами и не отвлек внимание от настоящей атаки. А вымышленная история любви Петьки с Анкой имела трагическую развязку, потому что вдова П. Исаева после премьеры повесилась, поверив в измену мужа (через 15 лет после гибели последнего).
А еще Евгения Артуровна рассказывает, что дочь ее, названная в честь прапрадеда Василисой и отданная в кадетский корпус, — экстрасенс и умеет двигать предметы на расстоянии.
То есть почему на нее не ссылаются — довольно понятно. Труднее уяснить, почему вся эта тысяча и одна ночь забивается в Википедии и пересказывается в докфильмах в качестве живого дыхания эпохи. Как сказали бы в «Я шагаю по Москве», какие-то загипнотизированные писатели, контуженые лошади и воспитанница кадетского корпуса Василиса Чапаева, экстрасенс.
И вот этот караван историй попадает на зубок сценаристу Володарскому, отлично чувствующему неоконъюнктуру на богомольство, сексуальный гангстеризм, анафему комиссарам и перетягиванье красных героев в белые. Нынешнему строю, лучше всего аттестуемому как демократический централизм, отчаянно требуется гибрид квартального и хулигана. Чтоб для народа был задирист, удал, блатоват, а для начальства набожен, вожделюбив и пускал слезу при взгляде на волжские откосы. Представляю, сколько локтей искусали авторы и все девять линейных, исполнительных и вспомогательных продюсеров, что стар нынче стал Никита С. Михалков. С каким же блеском и удовольствием сыграл бы он комдива-псаломщика, атамана-богомаза и ходока-семьянина! Когда-то таким богомольным гопником выступал Элвис Пресли: в кондовой эйзенхауэровской Америке нужно было разом казаться отвязным бунтарем (для девочек) и прилежным зайкой (для их мам) — вот и приходилось в половине фильмов сидеть в тюрьме, а там без конца молиться и петь песни, как Чапай про ворона. А уж сверху для занимательности наросли комиссары, стучащие в ЧК на своих командиров, чтобы потом прославить их в фильмах и сценариях, полковничьи дочки, за ночь перекрашивающиеся из белых в красные, и ротные командиры, маниакально преследующие Чапая по фронтам гражданской войны. Цыганщина-беллетристика про темную ночь и роковой обрыв сегодня в ходу, начисто затмевая реальную и ни от кого не таимую диспозицию.
А именно.
Восточный фронт, на котором воевал среди бюрократов самородок Чапаев, был самым успешным в истории гражданской войны и фактически решил ее исход, не дав соединиться Колчаку с Деникиным, войскам Сибири с Добрармией юга России. В ознаменование заслуг все три комфронта — Вацетис, Каменев и Фрунзе — в дальнейшем занимали пост главнокомандующего вооруженными силами республики. В состав фронта входили 6 армий и 50 дивизий, то есть воевать за всех один Василий Иванович не мог никак. Учитывая ротацию комсостава, таких комдивов у Троцкого только на его фронте было за сто человек, хоть и не все прославились Божьим благоволением, выраженным в чудесном падении с колокольни.
Сам Лев Давидович, прежде чем стать Иудушкой, являлся первым лицом и топ-менеджером Красной Армии, обеспечившим ее комсостав, ресурс и победу. Истории о потаенной вражде наркомвоенмора к Чапаю — блеф, потому что комдив-25 был для него все равно что сержант для майора; хорошо если Троцкий вообще знал о его существовании[15]. Артист Князев с шевелюрой, спадающей на ворот вислой шинели, картавым суесловием с трибуны (об ораторских талантах Л.Д. легенды ходили), с брезгливо протянутой ручкой в черной перчатке явно избран для компрометации нерусского ирода — какой-то «Троц-поц-первертоц», и больше ничего. Так все равно ж он был Наполеон, а не болтунишка Керенский. Наилучшим Троцким был бы сегодня Эдуард Лимонов — но от такого Троцкого кое-кому в Кремле бы сильно закашлялось.
Чапаев и в самом деле взял в дом вдову погибшего товарища (тут не верить родне оснований нет) и водил шашни с дочерью казачьего полковника (более проблематично) — однако, согласно фильму и книге, вдова кинулась на широкую чапайскую грудь через минуту после вести о смерти мужа, а казачка — в ту же ночь, как Чапай велел шлепнуть ее отца. Браво, Володарский. Умел мастер создать образ неотразимого мачо, хоть и без ссылки на первоисточник. Отдельных рукоплесканий заслуживает название. В богословской традиции оборот «страсти по…» означает описание христовых мук кем-либо из евангелистов: Лукой, Матфеем або Иоанном. В безбожной России под страстями понимались исключительно мордасти — с того и повелось у претенциозных неучей это лыко пихать в каждую строку. Один Тарковский соблюл смысл: «Страсти по Андрею» есть страдания Христа кисти Андрея Рублева (и косвенно Андрея Тарковского). Но за ним уже волной пошли страсти по Анжелике, Бумбарашу, Высоцкому, Горбачеву и далее по алфавиту, включая Фрейда и Родиона Щедрина. Так и Чапай в евангелисты вышел — что и закономерно в свете его открывшейся тяги к иконкам, распятиям и наложению креста по 12 раз на серию.
В сухом остатке. За евангелистом Чапаевым вели охоту Троцкий и Колчак. Они часто связывались по прямому проводу и подсылали к нему шпионов: один баб, а другой комиссаров, чтоб выведать дислокацию чапаевской дивизии (она очень хорошо пряталась). Комиссары постоянно враждовали с чапайскими бабами из соревновательности — кто первый настучит. Бойцы Чапая все как один были свиньи, мародеры и алкаши, но за командира стояли горой. Василь Иваныч их стыдился, каялся перед Богом и клялся ему на партбилете, что подтянет дисциплинку, но не успел. Троцкий вызнал его убежище, донес Колчаку и нанес удар первым. За что его через двадцать лет убил киркой большой поклонник Чапая мексиканский товарищ Меркадер. С той поры русское офицерство недолюбливает евреев, комиссаров и баб и всегда плюет через левое плечо при встрече с любым из перечисленных. А попов почему-то любит, хотя все остальные плюют тоже.
Словом, самую достоверную историю Чапая написал все же Дмитрий Андреевич Фурманов, хоть разом и комиссар, и еврей. И даже несмотря на то, что, следуя велениям эпохи масскульта, сделал его внебрачным ребенком проезжего циркача и дочери казанского губернатора.
Почему такой разлюли-малиной не воспользовались Володарский и канал ОРТ — загадка природы.
Шолохов был «приказаченный».
В казаки записан по материну мужу-атаманцу, а не по пришлому отцу, по чужеродству натерпелся от соседей с детства, а оттого на казацкую касту смотрел косо и объективно.
Объективка, ни в одну экранизацию не попав, была такая.
Аксинью в 16 лет изнасиловал отец, за что мать и брат его тем же днем забили насмерть, а сказали, с брички упал. Выданная замуж год спустя, она была в первый же день бита мужем до полусмерти, а после регулярно за то, что не девкой взял. К моменту связи с недорослем Гришкой схоронила годовалое дитя и считалась бывалой мужней бабой в двадцать лет. Бабку Гришки, турчанку, соседи-хуторяне запинали на сносях за ведьмовство, за что одного из них дед развалил пополам шашкой. Сословие сызмальства готовилось к бою, и к зрелым годам за каждым числилось не по одному убитому нехристю — что накладывало отпечаток, укрывая за хваленой удалью лютое зверство со спесью ко всем, кто не казак и лампасами не вышел. Гражданская распря всюду тлела по-своему, но на Дону была просто сигнальной ракетой к взаиморезне среди райских кущ и этнографических красот. Рубануть пленного, вздеть на вилы соседа, взводом пустить на хор польку-горничную было здесь плевым делом, и никого не терзал вопрос, отчего это в Мировую казаков в плен не брали.
Не терзал он и режиссера Урсуляка, потому что казаки у него (как и «афганцы» в «Ненастье», и бойцы в «Жизни и судьбе») — ряженые для праздничных представлений на патриотическую тему. То косят, то поют, то поют, то косят, а когда накосятся, тогда балагурят. Старательно выговаривая «теперя» и «опосля», полфильма пылит какой-то ухарский ансамбль народного танца средь музея казачьего быта. Все бабы с коромыслом, все кони с гривой вразлет, все облака с левитанским отливом. Даже война — у Шолохова тоскливая, вшивая, потная, с трупами отравленных газом и посеченных шрапнелью, — здесь одна сплошная стычка верховых разъездов под небом голубым в стиле комикса «Турецкий гамбит».
Творческий метод Урсуляка — адаптация гипержестокого русского эпоса для нужд вечного второклассника, который слаб умом и книг все равно не прочтет, потому что там «многабукав». Из «Жизни и судьбы» вычищены евреи, чье уничтожение делало нацизм абсолютным злом и поднимало подвиг русских людей до масштаба религиозного. Кино стало юбилейной сагой, как русский солдат водку пьет и в атаку бежит — в чем и состоит его немудрящая жизнь и судьба. У Иванова в «Ненастье» речь шла об оскотинении былых героев-пассионариев, почуявших легкий прибыток и подмявших под себя город (подразумевался Екатеринбургский союз ветеранов Афганистана). В кино же бойцы рэкетных бригад стали просто защитниками справедливости и жертвами подлых времен, а лялька-парикмахерша — ангелицей-воспитателькой детсада. Та ж песня и с «Тихим Доном»: клан душегубов и карателей явлен табором удалых плясунов, которых зачем-то пообидели злые большевики. От всякого людоедства у них сердцу боль — один только красный упырь Мишка Кошевой идет в огне запаленного куреня, как Терминатор-3[16].
Григорий же на фоне сородичей смотрится совершеннейшей белой вороной: бьется с насильниками, палит в убийцу пленного, тащит с боя раненого недруга и во всякой мути поступает по Божьему и человечьему закону — потому и первым к красным идет, и первым от них же валит. Вот только на такого исполина-противленца дельный артист Ткачук оказался калибром мелковат (вечная беда урсуляковского кастинга: домашние у него играют диких). Роль же Аксиньи досталась просто слабой актрисе Чернышевой — что выглядит явным авторским подыгрышем родной дочери в роли Натальи. Все ударные сцены григорьевой жены отыграны Дарьей Урсуляк на высшем градусе, а где жечь нужно ее сопернице (смерть второго ребенка, стычка со старым Пантелеем) — актрису даже и в кадр не берут, потому что она явно не тянет. Так сага о классовой буре в и без того недобром краю становится марафоном страданий отверженной жены, с наличниками, станичниками, сабельками и чубчиком кучерявым.
Дурам, что книгу и в руках не держали, очень даже любо. Дон, говорят, батюшка. Кони. Страсти. Закаты. Счастливые клинки.
Есаулы молоденькие.
Вот ты, оказывается, какой, великий романист Шолохов.
Раневская сразу родилась Тортиллой и всю оставшуюся жизнь матерно жаловалась на старость (даже и странно, что роль ушла к Рине Зеленой).
В театре ее из ныне живущих видели единицы, в кино она сыграла 12 эпизодических ролей и одну главную в фильме «Осторожно, бабушка!», признанном несусветной пошлятиной еще в год выпуска, в том числе и самой исполнительницей.
Так что главным содержанием неувядающего мифа Раневской стали передаваемые с особым придыханием в кругах российского еврейства высказывания Фаины Георгиевны про жопу. Ну, все это: «Меня надо сдать в музей. Я не великая актриса, я великая жопа». Или: «Всю свою жизнь я проплавала в унитазе стилем баттерфляй».
Некоторая однобокость юмора компенсировалась прелестью старческой бесшабашности и диссонансом заслуг и поведения. Нынче бы сказали: «бапка жжот».
Всем было ясно, что на Муле и анекдотах про жопу восемь серий не вытянуть, а больше о народной артистке СССР никто ничего не знал и знать не стремился. Идея проехаться с ветерком на славе заслуженной матерщинницы была провальной с самого начала, но результат, как говорится, превзошел.
Не секрет, что все наши звездные байопики делаются с единственной задачей позлее куснуть Советскую власть, при которой те звезды зажглись, и народ хамов и шариковых, создавший о них легенду. Авторы с умом и тактом за такую работу не берутся, потому что мороки с источниками много, а зрителю важно только, похож артист или нет. Готовый сценарий Ларисы Жолобовой при участии Алины Семеряковой и Юрия Мороза более всего смахивает на плач беглого Цудечкиса в иммиграционной службе США с целью получения хлебного статуса беженца. И «Памятью» его, и погромом его, и Холокостом с большой буквы, и лично товарищем Сусловым по хребту.
Оказывается, Мулю, который нервировал Фаню в детстве, убили красные при погроме. Все знают, что армия Троцкого, ЧК Урицкого и ВЦИК Свердлова ночей не спали, как бы сделать побольше погромов и убить побольше Муль. А единственным спасением от палачей было христолюбивое белое воинство — помним-помним. Из истории, как богатенького фаниного папу комиссары поставили на счетчик, а он сидел на рельсах с часовым и хохотал, вышла чудная страшилка про антисемитизм прикладом по морде, поджог живьем в вагоне и обещание расстрелять через повешение с особым садизмом.
От нервов оскорбленная нация портных и кинокритиков (да-да, и мы тоже) совершенно выходит из берегов. Кажется, нет в СССР часовщика и театрального деятеля, который не желал бы возврата царизма, при котором и слов таких не было, как «жид» и «погром». И ворчат, и пыхтят, и злословят, и всем своим хамским поведением оправдывают Большой Террор: ведь выходит, правы были Ежов и Берия? Еще и недоработали, не вырвали до конца гадючье жало.
Для пущего совдепского упадка муз Раневская в роли шлюхи Зинки из «Патетической сонаты» дважды восклицает: «Царских холуев не обслуживаем!» — чем приводит зрительское быдло в неописуемый восторг. Слов таких в пьесе нет, в сети она только на украинском, а языка Жолобова не знает — вот и придумывает, что поглупее может ляпнуть шалава в пьесе на революционную тематику (на самом деле у Зинки была отличная реплика, что буржуй и пролетарий снимают штаны совершенно одинаково).
Качалов зовет Раневскую в «Арагви» за два года до появления этого ресторана.
Майорская жена обзывает шлюх «шалашовками» в 1931-м, когда и слова-то такого не было, не то что в лексиконе майорских жен[17].
В королевской Румынии, где за членство в компартии убивали (отца Киры Муратовой, например), показывают фильм «Подкидыш» из СССР, да еще и на русском — не иначе, чтобы порадовать фаниного папу-эмигранта, умершего за год до выхода фильма.
Среди всего этого ужаса с потерянным видом ходит хорошая актриса Цигаль-Полищук и нервно отзывается на имя Фаина. Кастинг-директора (все трое) поработали на славу. Домогаров — вполне Качалов, Александр Титоренко — Александров, Андрей Бутин — Меркурьев один в один, а что Ромм в исполнении Александра Безрукова смахивает на перетрусившего Эйхмана — так то ему месть за «Ленина в Октябре».
Свежая мысль, что социализм — худшее место для старой одинокой еврейки с фефектами фикции, доказана с исключительным усердием.
Все-то прочие места для нее просто рай и цветущая аркадия.
Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Володе и Елизавете.
Да, герои фильма носят самые расхожие имена русской сентиментальной прозы Владимир и Лиза. Раз уж сегодня всякий исторический бум следует иллюстрировать любовной коллизией, раз кончится все романтически скверно (а как еще может кончиться барская любовь на фоне правоэсеровского мятежа в Ярославле, снесшего полгорода, — о чем там по сей день вспоминают с содроганием), — так пусть у них и будет настоящий книжный роман. Володя юн, беден, горяч, склонен к дуэли и суициду и постигает артиллерийскую науку, от которой городу одни неприятности. Лиза чиста и резва, чем сводит с ума испорченных взрослых мужчин на беду поиздержавшегося, но благородного семейства. Черные крыла простер над их чувством князь Крушинский, игрок, бретер, повеса и тоже артиллерист. На дворе июль 14-го, канун великих событий, которые навсегда изменят Россию, Лизу, Володю, князя, Ярославль, — да впрочем, и все в мире они изменят навсегда, к чему это волжское местничество. Орудия, пли. Судьба по следу шла за ними, как сумасшедший с фитилем в руке.
Сочинить образцовый дамский роман с неравным браком, потаенным биением сердец, самодельными колечками, выстрелами в сердце и побегами в дальние гарнизоны, а после накрыть все диким реализмом красного колеса — о таком мечтали все беллетристы столетия. Мешал неизбежный финал: концу по нормам жанра полагалось быть плохим, а революция без малого век считалась концом хорошим. На том погорело «Хождение по мукам», интерес к которому падал по мере счастливой развязки всех завязанных узлов.
Новые времена, когда минор и отчаянье вновь поднялись в цене, обнаружили крайнюю пошлость эмигрантских обидок: сам жанр велел изображать восставшую чернь как оспу-чуму и нашествие орков на эльфийский мир, заставляющий сплотиться вчерашних антагонистов с хорошими лицами, как в эпохальном и гнусном гриффитовском «Рождении нации». По законам дамской прозы, вся склизкая нечисть должна была уйти к красным: рвань шинельная, пьянь окопная, халдеи, лакеи, распутины — и мучить, и мучить прекрасных господ.
Ан шиш. Сценаристы Терехов с Бородачевым и продюсер Файзиев, исстари склонный к беллетризации истории, резонно сочли: если уж правим диснеевскую сказку реализмом — так характерам положено меняться, а абсолютной правды в гражданской сваре не бывает. Ангелы и бесы рассыпались по враждебным лагерям поровну — причем одинаковыми психами показаны командир безнадежного бунта полковник Перхуров и его подавитель краском Геккель. И если назвать их уродами вольно лишь вымышленным персонажам, их и следует выдумать — как выдумали авторы озверевшего на своих штабс-капитана Крушинского и в той же мере озверевшего на своих предВЧК Сычева (да-да, того самого юнкера Володю, каков оборот). Двух артиллеристов, чья затяжная распря за барышню повергнет в прах и город, и страну.
Славные и вечно юные артисты Бардуков (Володя), Чурсин (князь), Табаков (лизин брат Миша) и сама принцесса-греза Любовь Аксенова (Лиза), обреченные, казалось, до самой смерти воплощать инфантильный наив новых времен, в кои веки играют взрослые роли растущих, трезвеющих и тихо мрачнеющих людей — на глазах разматывающего историческую цепочку чекиста Воронова в исполнении с детских лет взрослого артиста Добронравова, чье имя причудливо рифмуется с первой жертвой ярославского мятежа предисполкома Доброхотовым. Вождю заведомо обреченной бучи Перхурову авторы поверх усов приделывают непропорционально длинный нос — возводя его генеалогию аж к самому Сирано де Бержераку (тоже убивец был знатный). Образ Прекрасной Дамы, которую рвут пополам белый и красный рыцари, слишком толсто намекает на Россию вообще — но избранный романтический жанр искони слаб до избыточной символики, а Аксенова в роли Родины чудо хороша и даже слегка комплиментарна.
Гражданская смута — тема слишком болезненная, чтоб доверять ее дуракам твердых политических убеждений, хоть красных, а хотя бы и белых. Сегодня убеждения клонятся к универсализму русского гражданского мира — и авторы «Мятежа» впервые за полвека (со «Служили два товарища») высказываются на эту тему человечно, глубоко и притом же так романтически увлекательно.
Как в романах, почти все умрут. Как в жизни, кое-кто выживет.
Потомки выживших сумеют сочетать трезвость взгляда с пылкостью изложения.
Все, чего нам сто лет не хватало.
Андрей Сергеевич Смирнов сильно не любил социализм.
Он и сейчас не любит, а тогда особенно.
Другие режиссеры, кто не любит социализм сегодня, с безопасного расстояния, убеждают себя, что и тогда занимали позицию. Многие верят. Хотя вся позиция сводилась к кислой мине при получении государственных наград. Твердый антисоветский фронт держал за всех один Андрей Сергеевич.
Советская власть его настроений сначала не опознала, а потом было поздно: Смирнов снял «Белорусский вокзал», на котором плакал Брежнев, а песня десятого десантного стала маршем почетного караула. К тому же поздняя Советская власть крайне почитала отца Андрея Сергеевича — первооткрывателя Брестской крепости Сергея Смирнова, и не хотела ссориться с семьей. У нее к старости уже был примиренческий настрой.
Успех «Вокзала» обещал многое, но фильм вышел в год съезда КПСС, и кому-то из умников захотелось побаловать делегатов новинкой. Дом кино закрыли для всех, кто не делегат, и объявили со сцены, что режиссер-де посвящает фильм съезду. Следом вышел сам режиссер и честно сказал, что видал в гробу и съезд, и партию, и светлое социалистическое завтра, а заодно и всех присутствующих, выгнавших кинематографистов из их лубяного домика. Так за все время социализма не мог и не смог никто (прописью: никто).
Он тотчас попал из триумфаторов в опалу, снял до конца строя всего два фильма — зато озлился лицом и стал отличным исполнителем ролей сердитых интеллигентных отшельников. Когда Глебу Панфилову на «В круге первом» понадобился артист играть заключенного инженера Бобынина, который перед министром Абакумовым не встал, потому что в плену сидел перед Герингом, и перед Абакумовым сидит, и разницы меж ними не видит, — Смирнов был стопроцентным попаданием в роль. «Я вам нужен, а вы мне нет», — это фактически было его кредо, и заявлял он это при СССР с той же желчной гримасой, что и после.
Поэтому фильм о стихийном сопротивлении въедливых мужиков социализму был для него программным, личным.
Конечно, под бабой, которую попеременно насилуют красные, зеленые и муж-долдон, понималась Россия, мужем битая, врагами стреляная и попами дуреная. И конечно, требовалось много чувства и умения режиссера и актрисы, чтобы столь расхожий образ не выглядел плоско. Актриса нашлась — простодушная и насупленная Дарья Екамасова, и добрая, и ухватистая, и чуть соловая от лихой жизни, и всяко усталая; устанешь тут.
Антоновский мятеж, как и любая крестьянская война, запомнился зверством с обеих сторон — но Смирнов решил ограничиться взаиморасстрелами, чтобы не множить самоигральные садистские сущности, на которых выезжают режиссеры-шарлатаны. Много ли умения надо, чтоб шокировать людей кадром сожжения живого человека? Поэтому лютостью сторон не злоупотребляли: и так в той истории хорошего мало, а если вглядеться, то и вовсе нет.
Жила, значит, была баба Варвара. Бедовала при царях, огребала плетей от свекра при земствах, валяли ее гулевые по овинам в смуту, детей от кого попало несла, радовалась мало и чаще песне. Раньше схожие роли играла Нонна Викторовна Мордюкова — но тут нужен был типаж пожиже и повиктимней, у мамы Нонны, если что, и на оглоблю налететь было недолго, и даже Шукшин в «Они сражались за Родину» с фингалом ходил.
Большевики, объявив себя защитниками труда, счастья деревне не принесли, а сорок лет грабили ее труд в пользу обороны. Деревня на их реквизиции взбрыкнула: возглавил мятеж разночинец поручик Антонов, а подавлял тамбовский предгубисполком прапорщик Антонов-Овсеенко. Два Антоновых, ведущих друг на друга народ за народное счастье — это и был наилучший образ гражданской войны, дикой и беспощадной. Допотопной песней «Трансвааль-Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне» в исполнении вселенского отшельника Юрия Шевчука закончил мятеж и Смирнов, носитель самой-разнаисамой распространенной в России фамилии.
Недруги наши считают, что фамилия эта — знак русского покорства, потворства, подчинения и раболепия.
Ага. Верим-верим.
Взять хоть Андрея Сергеевича — послушней да покладистей днем с огнем не сыщешь.
Чекистское кино не бывает без граммофона.
Если товарищи заходят в шалман в коже и с наганом, то там сначала бахрома с граммофонной трубой, а потом зеркала от пуль трескаются. Это правило жанра, оно сто лет не нарушалось, к чему начинать. Граммофон будет в десятой серии, все останутся довольны.
Теперь, когда разобрались с главным, можно перейти к частностям. В те дивные годы, когда уже стал НЭП и наши немного задышали, в город каштанов и куплетистов зашла группа товарищей с заданием зашухерить всю нашу малину. Товарищей было 12, как в общеизвестной поэме и еще более известной толстой книжке, они красились под махновцев, и никто, представьте, не заметил разницы. С ними была уполномоченная ОГПУ Маруся Климова, которую только теперь знают все, а лучше было б знать сразу, больше было бы свободных мест в морге.
Мурка развила деятельность, и наши закашлялись. За пять серий по заявкам трудящихся народу ухлопали столько, что Гитлеру стало временно нечего делать, и он решил отложить до полного восстановления поголовья. Первой ушла в расход шайка «Бим-Бом»; они прыгали по ночам на пружинах в клоунском гриме, их боялись, им было весело — жаль, что недолго. Потом залетные анархисты в хибарке — там у Мурки кого-то подстрелили, и мадам начала обижаться. Святые угодники, вы видели хоть раз ураган в Марселе? — так лучше б вам и дальше его не видеть. Хлопцев везли на погост подводами, пули и крайняя плоть летели наперегонки по всей Одессе. Только в шестой серии эта шандарахнутая киса нашла себе тихое счастье, и город вздохнул свободно и даже включил прибой и скрипочку, как у нас любят.
По совести сказать, одесская тема сладкая, но она не для волосатых лап. После того, как Первый канал годами топил ее пимановской ламца-дрицей, там усовестились и дали зеленый свет настоящим людям. За Антона Розенберга и Ярослава Мочалова раньше никто не слышал, но теперь будут знать все: они фартовые, не фуфло. Завпроизводством Файзиева (это у них зовется «продюсер») люди помнили еще с подростковой кудлатостью на фильме по сценарию самого Тарковского «Берегись! Змеи!» — про змей и про как их беречься. Тогда его звали Джахонгир, и он был дитя, теперь он Джаник, и это серьезно. Кто помнит «Турецкий гамбит» — не даст соврать. Здесь он решил сам сыграть грека-ювелира с запонкой и тростью Ручечника — все были счастливы. Когда дети растут, у родителей тепло на сердце.
Рост налицо. Жанр кинокомикса соблюден чистенько, ни копейкой меньше. Твердые знаки, лаковые штиблеты, авто с клаксоном уйди-уйди, и все не отдает бутафорией, потому что в Одессу можно только играть, и только задорого, что авторам хорошо известно. Половина реплик на миллион, многие уйдут в народ, и без того разбалованный за последнее время хорошим русским языком. Образец речи: «— Я извиняюсь, но вы уверены, что все знаете за вашу новую барышню? Это Мурка. — Какой кошьмар. — Ну, я вас предупредила». Зачин с пальбой на бричке снят с фильма «Шестой», начальника Берга зовут Максим Оттович, как самого товарища Штирлица, а пароход «Глорией», как в «Короне Российской империи». Мурку играет гордая и смелая Марина Луговая — причем совершенно не теряется, крошечка, среди больших дядек вроде С. Л. Гармаша или М. Е. Пореченкова в роли геноссе Колыванова (уж не папа ли Маньки Облигации?). Картинка — как с винтажной открытки «Привет Муле с Приморского бульвара», долгое время так вообще не умели делать, а сейчас научились обратно (художник Денис Куприн, это важно). Так еще Бергу под конец приспичит всех уработать с «максима» из мансарды, а ему снизу ответит с такого ж «максима» начальник местной Губчека Соня-Комиссар. Когда два еврея в центре Одессы садят друг в дружку по диагонали со станкачей на треноге — это праздник души, какой вы не встретите ни в одном «Терминаторе». Ответим на мексиканскую дуэль Голливуда нашей семитской дуэлью с битыми стеклами — они проиграют, это не вопрос.
Буквально в то же самое время еще один одессит товарищ Корнейчуков написал стихи про Мурочку со словами:
Отличное резюме для отличной картины. Кто еще не видел — я не виноват, но торопитесь: в Новый год таких брать не будут.
В отрасли натуральный кризис перепроизводства, а это ой.
С разницей в неделю на главканалах два фильма на один и тот же бойкий сюжет: гражданин мазурик выходит в звезды угро. Нет, затея разумная, подобное лечат подобным, похмеляются вчерашним, и нормального делового ждет на этом поприще успех. Кто спорит.
Но знание о 20-х куцее, задокументировано разве «Зеленым фургоном», и его не хватит на много серий в двух экземплярах. А ведь еще не сказал свое слово канал «Россия», а там тоже есть ретроманы, и у них тоже дети просят за наган и кожаную фуражку.
В итоге там и здесь имеем ушлых беспризорников, готовых за мильон разведать и донести, а что такое мильон в 26-м году, вам расскажет нарком Скворцов-Степанов, это же слезы. Там и здесь аидские барыги, поломавшись для виду, сдают людей буквально с потрошками. Там и здесь половые лебезят, шмары шлёндрают, и даже одичалый большевик в обоих фильмах похож на зомби с Донского кладбища. Идея хорошая, но лучше не повторяться.
Притом в одном месте Ленинград, в другом Ростов, а это ж на разных концах ойкумены, Север и Юг, вы что.
У «Подкидыша» отличный режиссер Борматов, отличный сценарист Новоселов и много отличных продюсеров, и у всех отличный вирус антикоммунизма. Во всем у них виноват Маркс, растление от народовластия, и Ленинграду лучше было Петербургом, хотя у Ф. М. Достоевского на этот счет свое мнение. Слушайте, гои, и пусть Борматов тоже слушает. Сейчас не время грызться красным и белым, этим излюбленным национальным спортом мы займемся, когда закатится Америка, ляжет под Африку Европа и вымрет маленькая, но злобная Литва, после смерти Баниониса я их тоже не люблю. В стране запрос на социальный мир, и классовая борьба в сети — полуграмотная у красных, нервно-обиженная у белых — пусть не обманет никого. К тому же человек, пришедший слушать байку, в гробу видал правду о зверствах Чеки, а у кого в сердце Соловецкий камень, не придут слушать байку. Тут надо решать, с кем ты, мастер культуры, — и регулярное наложение игривого мотивчика «Маэстро» на великий перелом дает веру в правильный выбор. Рампы свет нас, таки да, разлучает.
У «Ростова» отличный режиссер Дроздов, отличные сценаристы Ямалеев и Головенкин, и среди продюсеров замечен сам Дж. Файзиев, это марка. Жиган Козырь с лицом артиста Смольянинова[18] за заслуги в области красного колеса принимает ростовское угро и становится лютым врагом фармазонов-людоедов-маньяков-барышников, а также белого подполья, которое сдуру убило его жену, а могло бы жить и жить. Вселенское безобразие военного коммунизма позволяет ловко балансировать меж явью, жутью и охотничьими рассказами, что хорошо для жанра. Язык южный горячий, Ямалеев его знает давно, имя Головенкина прежде не встречалось, но теперь будем знать. Народные мудрости вроде «Дон глубокий, всех примет» стоит запомнить отдельно.
Простая мысль, что среди красных и белых дряни поровну, кому-то может показаться парадоксальной и даже шальной — но она первый шаг к гражданскому миру всех остальных, а чтоб не травмировать правдолюбцев, классовых антагонистов перебьют почти поголовно. Из четырех прекрасных дам в живых оставят одну, которая потолще, — хороший выбор, хотя я бы пожалел маленькую (да, вкусовщина). Только за товарища Буденного можно не беспокоиться, он вечен.
«Красиво не соврать — истории не рассказать», учил он в фильме «Неуловимые мстители», и с тем связана единственная жаль. Режиссер Дроздов ведет линию, держит и не отпускает, но мизинца не доворачивает в мистике. Если одноглазому чекисту с волшебной фамилией Юдиньш (помесь злого еврея со злым латышом) жгут пятки и вырезают второй глаз, а он в следующей серии как новенький — это уже прямой намек товарища Ямалеева, что в кадре суккуб, Терминатор, красный Голем, и инфернальным чудовищем его и надо снимать. Если от расстрела Козыря в последний момент спасает сам Буденный, то он же должен быть натуральным Ангелом Света, иначе одно неправдоподобие. А то ростовчане в сети принимают все за чистую монету и сердятся, что и говор не тот, и все было совсем не так, и Терминаторы с Буденными к ним в Ростов заезжают редко, так что где автор такое увидел.
Что в сказке-лжи совершенно не важно.
Больше ада, любят рекомендовать в сети — и ведь на этот раз ну ни чуточки не ошибаются.
Но все равно, люди сделали хорошее дело, даже два, несмотря на сходство. Скажем им наше пролетарское спасибо.
Хроника передела спиртоводочного рынка времен НЭПа разволновала нацию сильнее Украины. Первый канал, будучи витринным, и так служит мишенью массовых проклятий — но коллективное панно чекистов, маньяков, профурсеток и аптекарей выбесило даже классовых антагонистов. Системно гневные вопросы подразделяются на три рукава.
Как с такими отборными кадрами, как Пегова, Сухоруков, Лавров и Яценко (и да, да, все та же Любовь Аксенова в кудряшках комсомольской богини!), удалось состряпать такое несъедобное ничто?
За 10 первых серий лиговский туз дядя Коля в исполнении В. И. Сухорукова пообедал 12 раз — является ли это обязательной приметой нэповского угара и сколько еще раз доведется лицезреть дядю Витю глодающим мозговую косточку?
Мы здесь на форуме одни будем маньяка искать или ЧК хоть под конец фильма почешется?
Постараюсь кратенько ответить на все три.
Взросление и становление креативного пула картины — сценариста Алейникова и продюсеров Дишдишяна и Мовсесяна — пришлись на золотой век безвластия 90-х, мало отличимый от НЭПа 20-х. Нация бедствовала и сбывала с рук семейное барахло. Молодое государство, дабы нормализовать финансы, отдало на откуп частнику торговлю, общепит, самогоноварение (паленая водка во все времена честно звалась самогоном), медиа и шоу-бизнес. Лица нетрадиционных национальностей тотчас объединились по национальному признаку в редакции, банки, оргпреступные группировки и прокатно-производственные конторы и принялись возмещать недополученную прибыль времен всеобщего равенства. Много ели, много плясали на столе, норовя почаще перенести банкет в царские покои. Цветные пальто сицилийских гангстеров, песни про цыпленка и шарабан, барская посуда и право безнаказанно пинать нестрашный коммунизм (как в 20-е — нестрашного Бога) волновали кровь радостных насекомых. «Нынче время антигероев пионерского кино, — говорила тогда Татьяна Москвина. — Тех, кто на тумбочки замок вешал и тайком от звена под одеялом жрал».
Вот памятник тем блаженным денечкам, слегка задрапированным под ранний социализм, они и воздвигли. Фильм надоел большинству с первых же кадров ввиду полного отсутствия сюжета. Аннотация гласила: «Криминальный мир Петербурга во главе с дядей Колей начинает крышевать нэпманов». И? Что дальше? Это кино про кушающего дядю Колю? Все. Ничего дальше. Это кино про кушающего дядю Колю. Линия маньяка-потрошителя для того и высосана из пальца, что кроме хавки и дули Советам в «Цыпленке» ничего нет. Подают горячее. Поют про стопку водки. Мальчики-нахальчики играют на бильярде. А чекисты-кокаинисты, ненавистные барыгам, как любая власть, мешают культурно отдыхать. В пятой серии простой народный человек засаживает серп в лоб красному человеку с плаката «Ты записался добровольцем?». Друзья и знакомые Кролика в восторге. Был там, помнится, персонаж Сашка Букашка — вот ему особенно понравилось.
Рожденные ползать сказали свое веское слово всем остальным.
«Поет и плачет, / И слезы прячет / Весь мир голодных и рабов!» — юродствовала Пегова среди канканных курв.
Дай Дишдишяну волю — он бы из «Цыпленка» «Санту-Барбару» отгрохал, серий на 280. И в каждой бы дядя Витя Сухоруков, плотски причмокивая, кушал котлету де воляй, как в своей первой главной роли в фильме «Бакенбарды» о тех же похабных 90-х. И Пегова бы пела, а чекисты нюхали, а налетчик Родя изрекал разочарованные стишки для млеющих девочек, а девочки млели. И действие не двигалось бы ни на миллиметр, потому что авторам нравится не история, а антураж: угар, кич, культ из еды и троллинг большевиков — все, о чем в детстве мечталось, да приличия не позволяли, но кончились. 90-е были праздником саранчи, и 20-е были праздником саранчи, и в обоих случаях саранчу уняла центральная власть — за что ее теперь и надо изображать скопищем таких же растленных упырей, как и авторские протагонисты дядя Коля, Родя, бандерша Дина и ротмистр Кочерский.
В песне любимого героя 20-х мелкого проходимца Остапа Сулеймановича Бендер-бея звучали великие слова Юлия Кима: «Замрите, ангелы, смотрите — я играю».
Новый мир песню переиначил: смотрите, мол, граждане, я ворую и ем. И разлагаюсь, и на власть вашу кладу с прибором. И марухи мне песенки поют.
Ну, че.
Смотрим-смотрим.
«Вчера» стало у нас блатяцко-масскультовым («Вертинский», «Ликвидация», «Мосгаз», «Гурзуф») с некоторой примесью умирающего государства («Светлана», «Оптимисты», «С чего начинается Родина»). Даже война превратилась в территорию разбитной уголовщины и махновских методов боя и сыска. Объединяющий криминал и масскультуру «Вокально-криминальный ансамбль» мог бы стать событием, кабы идея пришла в более светлую голову.
Безусловным синтезом зоны с эстрадой стали фильмы о 90-х.
Как все теперь знают, Ленин был гриб, а после него страной правили поручики Ржевские. Они только и делали, что квасили, куролесили, портили девок и зырили ночь напролет кино с похабными комментариями. Все, что происходило при них в стране, — делалось против их воли, само. Всеобщая грамотность, современное образование, тяжпром, оборона, бомба, кино, бесплатная медицина, вирусная иммунология, конструктивизм и неоампир, — все образовалось само, посредством эволюции; о спорте и космосе даже поминать неловко. На спорте и космосе Ржевские заехали в рай еще при жизни, хотя всем ясно, что новая эра началась с высадки известно кого на Луну.
Справедливости ради стоит признать, что вульгаризацию центральной власти красные когда-то замутили сами, а после им прилетело бумерангом. Бесчисленные памфлеты и срамные картинки про Николашку, императрицу с Распутиным и прочую кувырк-коллегию в начале века успешно расшатали трон, а десятилетия спустя обернулись и против создателей этого грозно-грязного оружия. К середине века подлый стиль будущей передачи «Городок» переняли и наши атлантические «партнеры», диктующие нормы бонтона и моветона: в 1940 году там наделал шуму пошлейший и категорически несмешной фильм Чаплина «Великий диктатор». У нас десакрализация враждебных режимов и обращение зла в клоунаду давно были общим местом, а буржуям казалось в новинку, они с этим капустником до сих пор носятся, как с писаной торбой. Сегодня чуб Трампа, уши Обамы, нос Никсона с налипшим комаром и каблуки Терезы Мэй вверх тормашками знаменуют многажды объявленный закат атлантической цивилизации: раньше так можно было только с нами, фюрером и Арафатом (на крайняк с де Голлем), — а теперь цирк общий, неприкасаемых нет.
Тут-то нарком национальной идентичности товарищ Мединский и взялся задним числом возвращать власти некоторые заслуженные привилегии — например, право на ровный разговор без рож и высунутого языка. Оказалось, что это весьма нелегкая задача. Что говорить о Берии иначе, как о палаче народов и растлителе малолеток (где все эти тьмы изнасилованных школьниц, ау!), как бы и нельзя — а он, между нами, создал бомбу, связав труд подчиненных ему ученых с работой подчиненных ему же разведчиков. Что Молотов рулил дипломатией страны в условиях стремительно меняющихся альянсов и лавировал между стратегическими противниками, от века желавшими нам только зла, — поэтому дразнить его «чугунной задницей» вольно плебеям, но не пристало гражданам. Что роль Жданова в русской истории не ограничена хамством Ахматовой — были еще, на минутку, 900 дней безвылазного управления блокадным Ленинградом, которые Анна Андреевна провела, хвала аллаху, в Узбекистане, а Андрей Александрович — там, внутри.
По ходу открываются вещи, людям знающим давно известные, но так и не ставшие аксиомой для массы соотечественников.
Что самоубийственную для России гражданскую войну у нас начал чехословацкий корпус, без которого у свергнутых классов даже надежд на реванш возникнуть не могло.
Что Западная Украина-Белоруссия отошли к Польше не по Брестскому миру (немцам, проигравшим войну, пришлось оставить занятые территории, как и предрекал Ленин), а по результатам начатой Пилсудским и неудачной для нас советско-польской войны.
Что при всех неудачах и бессчетных потерях финская война была нами выиграна, а граница отодвинута на 150 км от Ленинграда, где находится и сейчас.
И много чего еще.
Авторы принципиально отказались от фрагментов художественного кино с участием своих героев, воспользовавшись игровой реконструкцией, — на редкость удачной. Обычно в этом жанре из фильма в фильм кочуют громовой стук чекистов в дверь, с лязгом захлопывающаяся решетка и что-то кричащие с трибуны неприятные мужчины — эти страсти режиссер Сергацков отмел сразу, его герои чаще думают или шагают с охраной по Кремлю, чем делают нечто форсированно зловещее.
Его и сценаристов усилиями лидеры ВКП(б), слывущие в массовом сознании комическими пигмеями с плохим русским языком, явлены государственниками, создавшими современную Россию. Нефть, бомба, высшая школа, транспорт, межнациональный мир, на которых держится сегодня страна, были созданы, разведаны и пущены на общее благо в самый скомпрометированный ныне период. Расставить в этом прошлом национальные приоритеты и с удивлением осознать, что в долгосрочной перспективе делалось все не так уж и плохо, а в целом-то даже и хорошо — задача текущего периода большой реставрации, так бесящей наших самых последовательных доброжелателей.
Не говоря уж о том, что нынче, когда слово «революция» стало весьма популярным в мелкобуржуазной среде, всяких там Украинах с Гонконгами (Париж уж двести лет никак не уймется), не лишним было бы напомнить, как делаются революции, с какой скоростью за них вышибают из учебных заведений (Молотова — трижды) и сколько за них добрые люди в темнице сидят (рекордсмен Дзержинский — так все одиннадцать годков).
Глядишь, и популярность революционных выступлений на спад пойдет. Все к лучшему.
Терехов — из трех-четырех лучших авторов, пишущих сегодня по-русски. Как и остальные двое-трое (назову еще Иванова с Прилепиным) — провинциал. Как и они — скорее, имперец. Как и они, собирает из пыльных осколков камней, судеб, документов грозный пазл национального мифа. Для верхоглядов «Каменный мост» — история убийства дочки посла сыном наркома от неразделенной любви. Для прочих — нить связи новейших времен с советской реконструкцией, породившей уникальную расу господ, красных нибелунгов, неподвластных Божьему суду, верных одному богочеловеку и хранящих обет молчания о первых годах супердержавы даже на ее руинах.
Автор осторожно, как сапер, прикасается к величию. А его мегароман об имперской боли, славе и неразгаданной военной тайне берется ставить сценарист фильмов «Еврейское счастье» про эмиграцию, «Русский регтайм» про эмиграцию, «По имени Барон» про эмиграцию и «Сочинение ко дню Победы» про захват самолета с целью показать, как здесь страшно жить. Это все равно как прозу Шаламова отдать в постановку бывшему чекисту Фридриху Эрмлеру (а что, человек в материале).
По книге, отставник внешней разведки (конечно, сам автор) роется в архивах и престарелых свидетелях из Дома на набережной, вскрывая подоплеку давнего романтического убийства, переводящего мир полубогов на совсем уж дохристианский и недоступный пониманию уровень. Дети советской элиты в разгар войны создают фашистскую организацию — не для помощи Гитлеру, а чтоб стать Гитлерами самим. Эгалитарные принципы небесных отцов не устраивают их полным отрицанием наследственного права: власть не передавалась по прямой, а деньги в СССР не значили ничего. Разматывание ариадниного клубка приводит героя к странной когорте миростроителей, не оцениваемых в категориях добра и зла: греческие боги тоже творили со смертными всякое и были эстетическими эталонами для партии НСДАП.
Островский, переписав роман процентов на семьдесят, делает из него фильм про зверства ЧК. Империя у него дрянь, император ничто, чекисты троглодиты, а нечекисты сявки, и всю их историю лучше загнать барыгам на барахолке. Навек обиженный на Советскую власть за уроки мужества, разрыв с США и дефицит штанов, режиссер придумывает герою храбрую фамилию Волк — чтоб уж копал до донышка. Волк с остановившимся лицом Д. Шведова копает. Средневековая трагедия небожителей, сцепившихся со своими совсем уж ницшеанствующими детьми, вырождается в комикс, как пигмеи убивали пигмеев. Бериевские гангстеры Эйтингер и Васильевский (под которыми следует понимать главных ликвидаторов НКВД генерала Эйтингона и полковника Василевского) лично ездят по миру и режут в кинотеатрах посольскую шваль. Киллер Безрук, выдуманный для мотивации всеобщего страха, постоянно жлобски жрет. Посол в США побирушничает на оборону. Желая любой ценой унизить отцов ненавистного государства, Островский сталкивается с неизбежной мелкостью их жертв. «Я не песчинка!» — оспаривает очевидное обреченная принцесса советской дипломатии. «Я не таракан!» — вторит ей из современности хлыщ, торгующий ворованными архивами, — и слышен в его дисканте голос самого режиссера. А на экране все равно видны одни затхлые углы, сальные поверхности, остатки пищи и ноги больших и страшных людей. Да-да, жутких негодяев Петрова с Бошировым, которые до сих пор пожирают наших детей.
Разные нации по-разному рефлектируют периоды бесчестья. Немцы и японцы об иноземной оккупации молчат, как на допросе. Ни слова про голод, насилие, женщин, продающихся за консервы, и брезгливый грабеж победителей. Итальянцы рассказывают об этом в деталях всем своим послевоенным кино — как их девки задирали подол, не переставая лаяться с соседками за белье и шоколадку. Кстати, и свое слово «таракан» — папарацци — сделали международным именно они.
Нашу войну и годы вокруг периодом бесчестья не назовешь — хотя именно так их и пытаются представить советоненавистники. Сегодня в России человек определяется именно отношением к тем временам. Есть глухари, которым бы только в барабан бить. Есть люди достоинства, ценящие масштаб потерь и достижений.
А есть Островские, Аксеновы и Сванидзы, у которых от величия остаются произвол, страх и сияющая Америка с патефоном.
Не тараканы.
Волки.
Дуня всегда благоволила изгнанникам и всегда хотела миллион и дом на Капри.
И читать в шезлонге, и злословить с компаньонками по адресу ближних, дальних и превратностей судьбы. И вглядываться в даль моря с меланхолией.
Неприкаянные комедианты с нансеновскими паспортами, желчные пилигримы великой надтреснутой культуры, унесенные ветром приживалы-невозвращенцы — вот ее коллективный герой, утомленный своим скверным коллективным характером. Бунин, Дягилев, Лифарь, Нижинский, приват-доценты и дочери камергеров поедом ели себя и других, этой рафинированной вороньей слободкой дополнительно отравляя свое прискорбное существование. Вертинский на их фоне был сущим ангелом добра и великодушия, и пройти мимо этой судьбы было бы форменным преступлением.
Своей кочевой биографией он связал все четыре столицы белого зарубежья: Стамбул, Париж, Берлин и Шанхай. Прочие старались укорениться где-нибудь наверняка, и только он с легкостью менял адреса, менял имена, зная, что везде заработает на сладкий кусок. И везде с шиком гениального лицедея мимикрировал под нравы среды обитания. В жуликоватом Стамбуле водился с контрабандистами, таскал бумажники и влип в историю с подпольным катраном[19]. В жеманном Париже истязал себя любовью к роковой воровайке в ожерелье а-ля Луиза Брукс. В Берлине сделался форменным манекеном царства регламента и выпирающего человечьего мяса (трудно передать, с какой сладкой ненавистью к дойче-стилю сняты в берлинской серии лезущие из мясорубки змейки свиного фарша). И во всех вариациях отвратительного была своя упадническая красота, отменно гармонировавшая с мироощущением жрецов серебряного века.
На беду, избранная Авдотьей Андреевной субкультура известна самым откровенным картинным мазохизмом. Ее герои мучаются ото всего: грубости, бестактности, неразделенной любви, тоталитаризма, пошлости, а также предубеждений традиционных обществ к наркотикам и однополой любви. Маска унылого Пьеро оттого и имела столь громкий успех в диаспоре потерявшихся неудачников — история, казалось, сама подогнала камерному артисту гранд-аудиторию, которой сильнее всего нравилось страдать от грехов Отечества. Поэтому стоило зайти речи о возвращении — наметился разрыв шаблона. Смирновский герой обязан был дострадать, домучиться без родины у теплого моря, иссохнуть в вялую заморскую куклу и любить себя подальше от бездарной страны. А он — вот подлец — народил девок, вывел в артистки, дал три тысячи концертов дома и был так же счастлив, как в белой Одессе, Париже и Шанхае, ибо минорную маску носил для сцены и отлично себя чувствовал в кабаке, мансарде, шанхайской «Магнолии» и советском «Метрополе».
Такое простить было никак нельзя. Как и эмиграция, и все заинтересованные иностранцы, Смирнова увидела в России только скверные сортиры (упомянуты за последнюю серию трижды), наглых управленцев, пытки-лагеря и отсутствие женских сапог в разгар войны в Чите. Притом реальный Вертинский был в полной эйфории от репатриации: решения о звездах такого уровня мог принимать только лично Сталин, а это было гарантированной охранной грамотой и от нужды, и от каторги. Но чего не напридумаешь ради сладкой душевной боли.
Массовый курс на возврат породила в эмиграции война. Вертинский объездил с концертами всю передовую — о чем в фильме не сказано ни слова. Вместо этого весть о Победе настигает его на съемках какой-то героической шняги — приводя к объятиям артистов в советской и немецкой форме. Конечно, свойственное смирновскому кругу отождествление коммунизма с фашизмом хорошо известно — но всякому ж непотребству надо бы и меру знать[20].
Зато к безусловным плюсам постановки следует отнести исполнение главной роли. Фильм хвалят и бранят, но в одном редкостно едины: Алексей Филимонов — очень большой артист, и давно уж пора ему войти в избранный круг лицедеев, которые «всем надоели». На всех форумах и на все корки распекают сегодня Петрова и Козловского, как прежде Безрукова и Хабенского, и в тот тесный круг, право же, не каждый попадал — а Филимонову уж точно время подошло. Не первый случай, когда артист с усталой и мудрой усмешечкой оказывается много выше половины того, что ему предлагается играть.
Что до непотребства русских сцен — странно корить серебряный век за космополитизм и разврат. Смирнова, пусть и с диссонирующей витальностью, всегда позиционировала себя дамой декаданса, и решение Вертинского вернуться домой (пусть даже и к «метропольным» зеркалам) не могло ее не опечалить, не разгневать, не разочаровать.
Столько ж прекрасных мест на свете — вот Капри, например.
Лопух вы, право, Александр Николаевич.
Французский диалог в начале толстого романа сразу обнаруживает авторскую амбицию. Была в нашей словесности еще одна Большая Книга из русской истории, начинавшаяся с обмена французскими репликами, называлась «Война и мир». Там, где Толстой живописал Россию в войне, Прилепин — Россию за решеткой. Беседовали у него начальник Соловецкого лагеря Эйхманис (никаких аллюзий с военными преступниками, реальное лицо) и заключенный Вершилин о тонкостях сбора черники в пасмурную погоду. Здесь уже аллюзии были, ибо фраза «В труде спасаемся» напрямую восходила к изречению «Труд делает свободным», венчавшему ворота немецких концлагерей. Прилепин, которому большие формы удаются не хуже малых, собрал в свой ковчег офицерство, священство, мещанство, крестьянство, искусство, воровство и революционное сектантство (символично, что и конвойную службу несут осужденные чекисты). Свободных нет, невиновных нет: герой Артем Горяинов сидит за отцеубийство, юродивый Филиппок — за матереубийство, поручик Бурцев — за разбой, Вершилин пытал людей у Колчака, и даже батюшек упекли не за сан, а за антисоветскую агитацию с амвона. Соловецкий монастырь, где встарь терзали вероотступников и смутьянов, — наилучшее место для религиозных аллегорий о грехе, стоицизме, каре и глобальных невеселостях национальной судьбы. Религиозные войны всегда отличались длиной и свирепостью — а великая и досель не законченная Гражданская война в России, конечно, была столкновением вер.
Перенос этого многообразия смыслов на экран — дело почти непосильное: любой недосол и пересол в лагерной теме карается антагонистическими сектами люто (уже нашлись бывалые политкаторжане, которым в фильме зверств недостает). Тюрьма некиногенична: ну, не любит зритель смотреть на библейского размаха мучительства, хоть и никогда не признается в этом. Зрителю нужен герой-стоик, а таких в зоне не терпят, быстро обламывают гордецов; хорошо еще, режим в 1927-м до поры не ставил задачу обратить людей в мокриц — казнить казнил, но с должным уважением.
Велединский справился. Удержался от всего паскудства, которым славится кино на лагерную тему: лозунгов про загон человечества к счастью, хроники созидательного труда под песню «Где так вольно дышит человек» и прочих обличений совдепского лицемерия. Собрал все вместе. Режим. Спектакли. Чернику. Убийства. Философские вечера. Штрафной зиндан. Блатных. Язвы. Французские диалоги. Облупившиеся росписи на стенах. Один только саундтрек, в котором соседствуют «Интернационал», «Санта Лючия», «Хризантемы» и «Яблочко», «Марш авиаторов» и «Танго магнолия», «Вокализ» Рахманинова и «12 разбойников» Некрасова, дает идеальное представление обобщенной русской души 1927 года. А кому зверств мало — можно было бы по образцу вайдиного «Канала» дать предуведомление: «Всех, кого вы видите на экране, убьют». Красных и белых, ЗК и вохру, попов и блудниц, фраеров и блатных — за вычетом пяти-шести, из которых двое — реальные люди, академик Лихачев под именем Мити Щелкачова и первый начлаг Ногтев, оттрубивший потом восьмёру. Много, много разбойники пролили крови честных христиан. Да и нечестных. И не христиан. И своей разбойничьей.
В ролях главных антагонистов Эйхманиса и Горяинова заняты два исполнителя, которые «всем надоели», — Безруков и Ткачук. Надоедают у нас из-за аккордной занятости, как правило, большие артисты. Не их вина, что Россия последние семь лет заново переосмысливает свою историю с литературой — не давая лучшим засидеться и выждать спрос. У Прилепина Эйхманис говорил, «кривя улыбку», — ну и кто, кроме Безрукова, так может? Разве вот этот же Ткачук.
На весь фильм сыщется лишь один вкусовой сбой — беспричинная страсть авторов к белому воинству. Ад уродует всех — но те, кто ада не видел, спешат выгородить социально близким отдельный благородный закуток. С этой целью в лагерном театре ставится булгаковская «Белая гвардия». Господи, кто, когда позволил бы на Соловках ставить «БГ», будь она хоть трижды любимой пьесой Сталина? Кто бы дал «бывшим» разгуливать по территории в ремнях и погонах с песней «цок-цок-цок, по улице идет драгунский полк»? Тяга наших глубоко штатских мальчиков воображать себя офицериками с хоругвью достойна внимания психиатра — как и назойливое вкрапление в текст гумилевских строчек про хамов и цветаевского «Белая гвардия, путь твой высок». Чей путь высок — Вершилина, щипцами вырывавшего из людей мясо, или Бурцева с его гоп-стопом? Ключевая прилепинская фраза из эпилога по понятным причинам в фильм не вошла: «Я очень мало люблю Советскую власть. Но ее особенно не любит тот тип людей, который мне, как правило, отвратителен. Это меня с ней примиряет».
Однако, за вычетом сказанного, продюсер Тодоровский вместе с режиссером и сыном-сценаристом сделали великое дело.
Зачтется.
Не здесь, а в местах, с которыми сверяется Прилепин.
Главного гаденыша в книжке звали Горелов. Супер. «Больше всего Зулейха не любила Горелова. Его никто не любил», — такое чтение будоражит и бодрит. Как и весть, что злого Горелова играет добрый А. Баширов. Уж и не чаял породниться.
Всем остальным сага о раскулаченной татарке воображение не потрясала. Единственная перспективная линия о тирании в мужнином доме (намекавшая: нам, татаркам, все едино — что ссыльное ярмо, что семейная плеть) была скоренько свернута во имя эффектных красных зверств. Дальше площе. Рождение на северах у Зулейхи мальчика Юзуфа (Иисус, не иначе — в ссылках одни Иисусы и родятся). Лепка из хлеба на потеху голодному вагону бюстика Сталина (по всему видать, не голодала Яхина ни дня). Сто двадцать восьмой в нашей литературе рассеянный еврейский профессор. Слог студента литобъединения. «Глазища в пол-лица», «распахнутый взгляд», «неугомонный птичий щебет», «рука повисла плетью», «сжимал до хруста в костях» — чем эта графомания тронула сорок сороков не жалевших елея литераторов, умом не понять. Разве вот этим: «На карте сияло гигантское алое пятно, похожее на беременного слизня, — Советский Союз». Людмиле Улицкой[21] непременно должно было понравиться.
Литературу, мир, историю у наших моторов общественного мнения еще сто лет будет определять Сталин. Репутации Хрущева и Брежнева (натянуто утепленная у одного и хамски ядовитая к старческой немощи другого) продиктованы единственно тем, что один Сталина хаял, а другой признавал вклад. Вот и следующую, по-настоящему сильную книгу Яхиной «Дети мои» опять хвалили за Сталина (которого в ней страниц десять, а остальные пятьсот — о том, что все беды поволжского немецкого хутора от революции до коллективизации начались с изгнания в леса единственного интеллигента учителя Баха, а не прогони деревня умника — и революции бы никакой не было; мысль парадоксальная, но мощная). Как и следовало ожидать, шуму о «Детях» стократ меньше, чем о «Зулейхе».
Ровные унылые ужасы вожди канала «Россия» ожидаемо превратили в русское садо-мазо. Мало им было ежедневного падежа ссыльных от истощения — они еще и красноармейцев заставили по детям стрелять. Мало утопления баржи с раскулаченными — все начальники голодных времен показаны раскормленными боровами. В желании изобразить красные власти фашистскими оккупантами канал заступил границу дозволенного массовым вкусом. Вполне приняв зверства и пролетарскую спесь синих фуражек, аудитория взорвалась в ответ на демонизацию буденовок со звездой: рейтинг первой недели 5,4 — это форменная катастрофа. Выбор постановщика, по всей видимости, диктовался успехами г-на Анашкина в переносе на экран софт-порнографического сюжета «Кровавая барыня» (о Салтычихе). Хроника национальных бедствий все же требует известного такта, а режиссер куда более преуспел в окультуривании насилия и секса. Последнего у Яхиной оказалось маловато — и краткое упоминание о похотливой Настасье расползлось в сквозную линию Ю. Пересильд в галифе и махновской папахе. Если в теплушках люди мыкаются — надо в штабном вагоне для контраста окороками сверкать. Написано же у автора: «сливочная кожа пышного бедра» — у кого в цеху бедро сливочное? Где Пересильд? Подать ее сюда.
В Госфильмофонде сохранилось кино, когда-то снятое у нас немецкой оккупационной администрацией — как падлы-большевики мучают трудовой народ. Народ мучился, терпел, брел по снегу в Сибирь, но под конец было ему счастье: пришли немецко-фашистские освободители. Единственным отличием этого шедевра от фильма про Зулейху было то, что в нем большевиками правили злые евреи.
В романе Яхиной, кстати, разночтений не нашлось. Уполномоченный ГПУ по Красноярску Кузнец носил имя Зиновий и относился к тому же этносу, что и все Зиновии, все Кузнецы и половина уполномоченных ГПУ. Но авторы, явив крайний размах в разжигании социальной розни, оказались много щепетильнее в национальном вопросе. Товарища Кузнеца играет Роман Мадянов — по всем статям уж никак не Зиновий. Толстый еврейский чекист, парящий ножки на палубе тюремного катера с зэками, — это был бы перебор. Улицкая бы не одобрила.
Геббельсовская пропаганда оказалась честнее. Это если кому-то уж так уж хочется всей правды.
Качели в яблоневых садах.
Девичьи потягуси после ночных посиделок.
Воздушное лихачество за милую улыбку.
Задирательства, хохотушки, стежки да рожки, деланый гнев батьки-командира и комический номер учлетов с накладными крыльями и топотухой — идея стилизовать похождения Чкалова под курсантские комедии типа «Горячих денечков» и «Пятого океана», каких в середине 30-х снималось ровно половина от тогдашнего репертуара, была выдумкой на миллион. Ссора лучших друзей за девушек в беретке, не по адресу доставленная сердечная корреспонденция, букеты в урне и беготня за избранницами были идеальным событийным пунктиром для фильмов о солнечном советском пубертате. Конечно, всей этой любовной канители следовало предпослать жесткий титр, на который авторы не решились и в конце: «Треть героев картины — Чкалов, Анисимов, Леваневский — погибнет на испытаниях. Еще треть — Алкснис, Туполев, Гроховский, Поликарпов — попадет под Большой Террор. Остальных ждет Война. Но пока они строят самое счастливое и дерзкое общество на свете, и не надо мешать им дурачиться». Пусть шалят — драмы им история и так уже отвалила щедро, а припасла и того больше.
Все бы ничего, да режиссер Зайцев тяжеловат в легком жанре — видно это было еще на «Каникулах строгого режима». На мюзикл, комедию, просто водевильный переполох нет у него ни хорошего композитора, ни сценарного скетчиста, ни элементарного знания классики — синхронного закуривания и затаптывания бычков, надписи «СССР» на всех самолетах, портретов Ворошилова (обязательно Ворошилова!) и дебелых блондинок (непременно блондинок!) в мужских головных уборах. А на сплошном бенефисе годных для комедии артистов Дятлова и Мерзликина далеко не уедешь — хоть бы им и даны в усиление военлет Михалыч и зампотех Никодимыч (сам Герой Советского Союза М. М. Громов в исполнении Александра Коршунова и ветеран музкомедии Андрей Анкудинов). Зато налицо провал с предметом соперничьих воздыханий и будущей чкаловской женой: актрисе Светлане Фроловой на фильме 42 года и на искомое чудо в кудряшках она не тянет, сколько ни причесывается в первых сценах под Гурченко. Условный жанр, на который легко списать все неточности в одежде, несуразицы в диалогах и топорную бутафорию, не клеился никак, и в конце первой серии его бросили, как зайку хозяйка, а режиссер «Есенина», «Тобола» и «Диверсанта-2» Зайцев принялся за то, чем был занят всю жизнь — за кино о хулиганах. И Есенин у него был хулиган, и диверсанты хулиганы, и «Тобол» набит хулиганами от царя Петра до поручика Ваньки Демарина. И товарищу Чкалову на роду было написано в хулиганы, тем более что так его и представлял Сталину нарком Ворошилов.
Оставшиеся семь серий хулиган Чкалов только и делал, что приземлялся за столом. Пил со Сталиным, Козловским, экипажем, цыганами, другом Анисимовым и собственным отражением в зеркале. Уже за первые шестнадцать минут фильма ухитрился заработать семнадцать суток губы, а в последующих редко обходился без новых — если бы честно отсидел все, то наел бы ряху вдвое шире, чем у артиста Дятлова, у которого она и так немаленькая.
Прочее экранное время посвящено лихачеству, удали и борьбе с репрессивным государством. Как-то упускается из виду, что конструкторы тех лет гнали взагон, а летчики гробились насмерть не для рекордов, а для тестирования возможностей людей и машин перед зреющей с каждым годом войной. Реальный, а не водевильный Чкалов доказывал, что воздушный бой будет вестись на сверхмалых высотах, и пилоты обязаны готовиться к маневру в опасной близости к земле. Соратники позже говорили, что многие открытые им фигуры активно использовались в завтрашних боях. Ради этого было все — и Сталин с его свирепствами, и потери на испытаниях, и «сырые» модели, и сверхскоростные запуски в серию. В фильме же герой с побед, свершений и задорных осоавиахимовских блондинок уходит в штопор, декаданс, репрессии и развратных брюнеток, преподающих танго, — что для Есенина, может, и годится, а для Чкалова одно непотребство.
Многое объясняет тот факт, что фильм делался еще в дорубежном 2012-м, когда враг был неочевиден, армия в кино выглядела сборищем дебоширов, страна — заблудившимся переростком, а вопросы блондинок и брюнеток казались первостепенными. Уже через два года вернулся тонус 30-х, когда военлеты лихачили для дела, а не для баб, изобретатели роняли очки, но были любимы за порыв, а в конце все разлетались по дальним округам, где все было ясно с подругами, противником и нашим правым делом.
Вот тогда бы и запускать кино о Чкалове с песней «Мы парни бравые» и тройным проплевом через левое плечо.
Стоило отрасли воспрянуть, война снова стала житницей и автопоилкой для полчищ беспонтовых сценаристов. Финансирование приоритетное, благосклонность политорганов гарантирована, совсем уж невообразимый шлак всегда примет в отстойники канал «Звезда», им лишь бы про погоны.
Канон военного письма сложился еще в 60-х — не без помощи слывущего по недоразумению большим писателем Б. Л. Васильева. Все эти «брось меня, командир», «жив, чертяка!», «не нравится мне эта тишина» и «мы еще повоюем» были впервые произнесены и тотчас замусолены до блеска еще тогда, но и сегодня в ходу при разгоне хронометража, как кирпичики «Лего». За фразу «Это приказ» по три раза на серию авторшу какой-нибудь «Молодой гвардии» следует бить томом Большой Советской Энциклопедии по тому месту, где у других людей голова. На то и тайна слова «приказ», что право его отдавать присваивает лично министр обороны страны — подписывая все офицерские производства, начиная с лейтенантских. А когда приказами начинает сыпать самоназначенный комсомольский штаб, вспоминается крапивинское: «Приказ дуракам напоказ. Здесь не кадетский корпус».
Сверхзадачей военного фильма становится не победа, а массовое спаривание победителей. Впечатление, что сценарий про войну без скоростного сближения тел уже не принимается к запуску. Новым словом эпохи следует считать постепенное деклассирование военной и гражданской обслуги — всех этих медичек-связисток-поварих-регулировщиц. Нынче на охоту за господами гусарами выходит высший сорт — прокурорши, истребительки, снайперши и торпедистки. Для успешной случки сценарист Коротков в «Истребителях» придумывает не просто смешанные авиаполки, а даже смешанные эскадрильи. Странно, что в общих палатках не спят.
Досыта покуролесив, джентльмены с дамами идут на разведку. Голливуд еще в 60-х обнаружил, что мегасражения затратны и недухоподъемны из-за потерь, а разведчики валят немчуру батальонами — с тех пор вся американская война ведется исключительно диверсионными подразделениями: «Героями Келли», «Героями Телемарка», «Грязными дюжинами» и «Пушками Навароне». Наработки соседей пригодились и нам: со вселенского успеха и впрямь блестящего «Диверсанта» начался золотой век сил специального назначения.
В разведке не обойдешься без чукчи, который «белку в глаз бил» (встретите белку с фингалом, знайте: она встречалась с разведывательным чукчей).
Мода на уголовничков приводит к массовой инфильтрации условно-освобожденного элемента во все отрасли военного производства от флота до истребительной авиации. Освоившись, урки тут же начинают бить чечетку на бруствере.
Вот в таких кабальных условиях (без блатья, баб и разведки к делу не допускать) режиссер Воробьев приступает к съемкам «Черных бушлатов» и держится на очень высоком уровне серии полторы. Снайпершу у него исполняет Александра Тюфтей — живая реинкарнация Ниночки Ивановны Руслановой. Коронные ее амплуа светозарной простушки и хмурой диалектной буки пришлись девушке Александре совершенно впору, а конкуренции никакой, ибо основной спрос ныне на тип «красотулечка» (мерзкое словцо из тех же «Истребителей»). Артист Робак на главкома Северного флота Головко похож не слишком, зато умеет (как и Тюфтей) единолично держать кадр, а это главное. С формой, гражданской шмоткой, колером, диалогом все безукоризненно, и созданная режиссером атмосферность на долгое время заслоняет сюжет.
Но не до конца же.
Снайпершу берут в разведку приблудой — даже не сняв с нее присягу и не присвоив звание. В первом же выходе она от чувств начинает садить с винта по самолету, обнаруживая группу, — но ее не списывают, а берут снова «под мою ответственность», и она тут же хватает за горло захваченного «языка». Для колориту в группу включают охотника-помора и якута-пулеметчика. Для восполнения потерь — блатных из расформированных лично комфлотом (!!) лагпунктов. Морячки, которым надо скрытно подобраться и перерезать охрану, раздеваются в целях скрытности до тельняшек и бескозырок. И вся эта сводная банда истеричек, уркаганов, индейцев-промысловиков и декоративных матросов оказывается последней надеждой штаба флота. В разгар действий командир произносит священную фразу «Дура, я же люблю тебя», которую ленивый зритель слышал раз двенадцать, а профессиональный кинокритик все сто пятьдесят. От имени критического сообщества выношу сценаристам Смирнову и Спиридонову благодарность.
А ведь этот Смирнов когда-то писал «Тревожный месяц вересень» и «Обратной дороги нет». Вот что делает с людьми цеховая и тематическая расхлябанность. Бабы на корабле и блатьё во всех областях жизни.
Что же до режиссера Воробьева, то он давно заслуживает самых лучших сценаристов, которых мало, но на него должно хватить. Как в старом анекдоте: научишься в пустой бассейн прыгать — нальем воду.
Уже можно наливать.
Единственное число в названии сразу же мифологизировало предмет. Герой у повести А. Азольского был один, у фильма — трое, но имя решили оставить. Диверсант в России — символ веры, смысла и непреходящей дерзкой опасности. Титаны отливались в бронзу и высекались в камне — его металлом была ртуть, подвижная, токсичная, распадающаяся на живые капли и взрывная при скачке температур. Наглый, неуловимый, вездесущий ухарь, обманщик и хват, что любому Кощею сердце вырвет, заспиртует и к своим отнесет, а спирт по дороге выжрет и редиской заест, — таким его и играли самые любимые народные артисты Л. Быков («Разведчики»), Тихонов («Жажда»), Крючков («Звезда»), Бодров («Брат»), Серебряков («Девятая рота») и совсем-совсем безымянные арии в балаклавах из десятой серии «Бригады», дающие в эфир единственную команду «Закат», что означает вселенскую амбу и жирное зарево на горизонте.
«Где ты? Сердце ищет ответа», — выпоет ему сахарным голоском Татьяна Лазарева волшебные слова А. Макаревича[22]. «Встать! Ваше имя Рудольф Шнапс!» — будут орать козломордые особисты. «Ну что, опричники, навели порядок на Руси?» — похвалит сэнсэй Чех. Взвесь дурковатой инфернальщины придаст фильму обязательную для большого кино ауру дикой сказки — того, «чаво на свете вообще не может быть» и что роднит «Иронию судьбы» с «Белым солнцем пустыни», а «Бриллиантовую руку» с «Неуловимыми мстителями». Ровно в миг, когда Победа была осознана второй Пасхой с разговением, благовестом и крестным ходом Бессмертного полка, родился и свой пасхальный балаган с волхвами в камуфляже и ритуальным песнопением «Верю, быть разлуке недолгой, / Знаю, однажды кончится бой». «Диверсант» на десятилетия стал игровым сопровождением Победы, а Первый снова показал, кому по силам изобрести всенародную традицию.
За шестнадцать лет с первого эпизода отошли в мир иной сценарист Валуцкий, композитор Минков, артисты Галкин, Краско, Толубеев, Косых, Табаков, Корольков, Неведомский, Мгалоблишвили, поссорились вата с либердой — но в назначенный час шаркает старая пластинка и живые надевают защитное обмундирование[23]. Сказка начинается. «Снова по сигналу тревоги ты уходишь в далекий и трудный поход».
Будто в насмешку, в новом сезоне старлей-пехотинец велит включить систему распознавания «свой-чужой». На том и строилась интрига франшизы, что угадать своих и чужих в ней практически невозможно. Самые свойские парни в исполнении самых нужных артистов оказываются оборотнями, самые очевидные враги в черный час правильно отвечают на пароль. Чересчур бдительный комиссар после окружения сам подлежит проверке. Радистка слишком внимательно вслушивается в чужой треп. Добрый малый заначил перебежчицкую листовку. Геройский каперанг учился минному делу у Колчака (минера и впрямь знатного). Да и сам старлей-активист на деле является командиром диверсионной роты «Бранденбург» с отлично поставленным русским. «Верить в наши дни никому нельзя, — говорил Мюллер. — Мне можно».
В Крыму старлеям-чистоделам Бобрикову и Филатову надлежит найти и уничтожить того самого каперанга — человека честнейшего и патриота забубенного. Все как всегда. За неделю во всем разобраться, проникнуть, втереться, пресечь измену — но хотя бы в Крыму в сезон, а не в припятских болотах осенью. А под конец врубить на радость людям ниндзевские навыки — ибо рота «Бранденбург» следует морем в Туапсе в полевой форме РККА, а на борту от всей разведки Кавказского фронта — ты да я, да матрос-приблуда (Александр Обласов).
Отлаженная система в умелых руках работает даже с потерей узлов. Подозреваются все — что само по себе увлекательно. «Звезды играют в прятки с луной». Сменивший Андрея Малюкова Дмитрий Иосифов гонит темп, экстренные косяки и новые вводные, как в лучшие годы. Казалось бы, всех тузов старой школы уже заняли в предыдущих сезонах — ан старика-минера играет сам Колтаков, которому Иосифов год за годом дает по козырной роли (Панин в «Екатерине»).
Но всем и так же ясно, что от «Бранденбурга» останутся одни ворота, Крым наш, павшим слава, а лейтенанты в хорошей форме и есть у них еще дома дела.
В 70-х, под бесконечную «Ставку больше, чем жизнь», крепла уверенность: хребет фашистскому зверю поломал капитан Клосс и танкисты с собакой. Сегодня правда наконец торжествует: чистым небом и семьюдесятью пятью годами без бед мир обязан тройке капитана Колтыгина.
Ведь так же, славяне?
Русский зритель перерос кино о разведке.
Разведка некиногенична. Это долгая и скрупулезная возня с цифрами, кодами и допусками, осторожный и невидимый постороннему зондаж собеседников, ежедневный риск без ощутимого результата. Чтоб увлечь публику, приходится расцвечивать сюжет ненужными ликвидациями, опереточной беготней, перетасовкой фотографий, торчащей напоказ слежкой, тоннами драматической музыки и закадровой речи. Русские единственные на планете влюбились в этот скользкий жанр, потому что проживали в мареве абсолютно мифологизированной надстройки. Десятилетиями их кормили сказками о войне, заводе, громком барабане, потерянном времени, школе и армии, милиции и революции, искренности в литературе и передовом сознании в родоплеменных социумах. Вымысел был искусно сплетен с реальностью и местами походил на нее, но нигде в России не было школ, заводов и воинских частей, хоть отдаленно похожих на экранные. Поэтому русский человек обладал повышенной терпимостью к чепухе, гону и абсурду, слова «кино» и «цирк» считал синонимами и сердился только в случаях особо вызывающего бесстыдства.
А теперь вопрос: кто сегодня в здравом уме поверит, что высшему офицеру рейха, пойманному с отпечатками на чужом передатчике, дадут отбрехаться рассказами про помощь беженцам? Или что в полицейском государстве клуша с грудничками сможет уйти от облавы? Или что шеф спецслужбы, зная, что перед ним русский агент, станет вести с ним беседы о ренессансе нацистской идеи?
Когда сегодня сетевые обвинители ставят кому-то в пример «Семнадцать мгновений весны» — они помнят лицо Тихонова и совершенно не помнят картину. Они бы ее сегодня съели с горчицей и хреном, за Родину и за Сталина. Уже появление серии абсурдистских анекдотов о Штирлице сигналило, что народ 70-х доумнел до опасной черты полного неприятия искусственных систем.
И вот нынче десятижды стреляным воробьям решили показать фильм о Зорге. И там резидент лично едет выручать спалившегося радиста. А полиция его отпускает на разыскиваемом мотоцикле с кровью на рукаве. А слежка скопом бежит за похитителем дамской сумочки, оставив связного без присмотра. А Сталин ежесерийно собирает Политбюро, чтоб осудить моральный облик товарища Рамзая.
Фильм объяснимо грозит стать провалом года. Рейтинги, как сказал бы Сурков, колеблются «околоноля». Сеть едина в гневе, кто-то из пользовательниц интересуется, одной ли ей кажется, что Зорге «сливают», рисуя откровенным мерзавцем.
Не одной.
Сценарист Новоселов параллельно с «Зорге» писал только что показанного «Подкидыша». Это был по-настоящему уровневый продукт, новый «Золотой теленок», с единственным изъяном — лютым, пещерным, клокочущим антикоммунизмом авторов. Все преступления в нэповском Ленинграде у них совершались либо красными матросами, либо ответработниками Смольного, начальник милиции прилюдно кукарекал под Медным всадником, а его отдел разнобойным пением запарывал даже такую беспроигрышную песню, как «Белая армия, черный барон». Разведчик, умерший со словами «Красная Армия, партия, Коминтерн!» должен был вызывать у драматурга очень недобрые чувства, и их видно.
Блестящий выпивоха, мотогонщик и альфа-самец, каким был Зорге в реальности, предстает на экране спитым волокитой, которого зря любят красивые девочки, ежесерийно прощая ему измены друг с другом (не иначе, за соловые глаза артиста Домогарова). Всемирно известные клоуны Сталин и Берия велят радисту отравить шефа за распутство, а чтоб не артачился, сажают его жену в лагерь. Радист все равно артачится, жену все равно отпускают, и она принимается работать на Советскую власть после полугода отсидки. Зная комплекцию артистки Ауг, в отсидку верится с трудом. Сразу двое членов группы валятся в обморок при виде жандармов — приходится врать, что оба беременные, хотя один из них мужчина. Но японцы лохи, всему верят. Японская полиция городит чушь, причем с пятиконечными звездами на фуражках (схожие атрибуты формы позволяют авторам ненавидеть всех действующих лиц без исключения). Режиссер Гинзбург, много больше похожий на Зорге, чем артист Домогаров, ходит по экрану в эсэсовской форме и произносит сокровенное: «Может, меня переведут куда-то из этой японской дыры? Надоели косоглазые!»
Это они ему, значит, в седьмой серии надоели, а всего их двенадцать, и четыре еще впереди.
Слава агента Рамзая когда-то началась в России с показа фильма «Кто вы, доктор Зорге?» лично Хрущеву. «Вот как надо снимать! — кипел генсек. — Знаешь, что все вранье, а ждешь, что ж дальше будет!» (тут-то ему глаза и открыли).
С новым фильмом получилось хуже. И что вранье, знаешь, и что дальше, совершенно неинтересно.
С первой же серии ясно, что фильм про советскую разведку снимали иностранные шпионы. Они всеми силами пытаются прикинуться своими и имитировать знание русской жизни 30-х, но палятся буквально на каждом шагу.
Портрет Сталина висит в кабинете за дверью. Младший лейтенант панибратски представляется наркому Павлом Фитиным и не менее дружески зовет его «товарищ Ежов». Это Сталину он «товарищ Ежов», а тебе — «товарищ генеральный комиссар», и никак иначе. Чекисты, назначаемые в должность, гаркают «Служу Советскому Союзу», будто им орден дают.
Малые дети ведут себя, как нынешние оборзевшие принцы крови. Хамят старшим. Сбегают по ночам дуться на весь мир. За спаленный сарай жопу им не изукрашивают до синюшных рубцов — как было бы в любой, даже номенклатурной семье.
Фашистки из наружного наблюдения ходят на слежку с автоматом в пеленках. Татарин в исполнении осетина притворяется китайцем, прищурившись и надев ермолку, — и японцы не распознают обмана. Руководство разведкой осуществляется криками «Результат где??» и «Идите и работайте».
Когда дипломатический резидент, скрываясь от своих, забегает в консульство за деньгами, безумие становится совсем концентрированным. Дипмиссии за рубежом являются территорией аккредитованной страны — его б там в секунду скрутили. Да, в жизни перебежчик Орлов прихватил с собой круглую сумму — но уж конечно, не в момент, когда у него на хвосте висела вся посольская резидентура.
Где нет косяков — там сплошная «Калинка-малинка» и «Очи черные». Если на улице что-то играют — то «Марш авиаторов». Если в столовой Лубянки — то «Танец маленьких лебедей». Другой музыки шпионы не знают. Если в рейхе на тумбе афиша — то непременно «Голубой свет» Лени Рифеншталь (на экране, меж тем, 1939-й, а фильм 1932-го). Американцы общаются в стилистике макулатуры Василия Ардаматского: «— Что нового в Китае, Билл? — Ничего, Гарри!»
Приличный артист в сериале враз опознается по скептической ухмылке. Игорю Петренко, Егору Бероеву, Дмитрию Куличкову настолько неловко заниматься чепухой, которую предлагает им сценарист и продюсер Чащихин-Тоидзе (типичная шпионская фамилия!), что они все время посмеиваются. Режиссеру Белевичу тоже неудобно, и он скрывается за псевдонимом Астахов.
Есть от чего. Кажется, авторы работают на какую-то третью страну, потому что о фашистской Германии тоже не знают ни бельмеса. Облаву на подпольщиков в рейхе устраивает армия. Немцы только тем и заняты, что говорят «шайсе» и пьют шнапс. Когда советский агент лейтенант Шульце-Бойзен начинает в 39 году (!!) заступаться за еврея, слышен запах очень плохого Голливуда. Он забыл еще «Интернационал» спеть.
Кепки — как из костюмерной «Мосфильма». Гуляющие в парке — вылитая «наружка»: уж больно скверно изображают непринужденность. У газеты «Правда» развернутые заголовки в стиле New York Times. Призывники идут на сборный пункт по Красной площади (куда ж без нее?).
В общем, стоит признать, что в нелегальной работе Первый канал смыслит ровно столько же, сколько во внутренней безопасности, — ни аза. Демарши всякой сволочи в прямом эфире, побеги ведущих новостей, каскадные речи первых лиц канала гг. Урганта, Галкина, Макаревича, Агалаковой, редакторши Овсянниковой, критика Долина[24], вокалиста Меладзе и прочих пригретых особ сделали Первый главным антироссийским змеюшником. Родные человечки, за денежку занимавшиеся мелкобуржуазной профанацией смыслов, вдруг задали себе вопрос, с кем они, мастера культуры, — ответ стал неожиданностью только для руководства ОРТ. Причем не из-за злого умысла, а, как говаривали в фитинскую старину, ввиду преступной утраты бдительности и мягкотелости к чуждому элементу. Фильм о разведке и национальном интересе на Первом после такого заходит хуже.
Какое-то неудобство возникает, как у вечно ухмыляющихся неглупых артистов.
Нет, кому все перечисленное пустяки, дело житейское, — тех с нетерпением ждут у голубых экранов.
Всем остальным пора сказать гнезду подлых перерожденцев и двурушников твердое пролетарское «нет».
В аннотациях пишут: Седьмая симфония давала надежду.
Что еще может сказать о музыке неуч, сроду не слышавший Шостаковича?
Никакой надежды Седьмая не давала, а будила лютую, клокочущую, вселенскую ненависть. Многоступенчатая тема нашествия, от первого, едва слышного, на кошачьих лапах подкрадывания до мощного лязга непобедимой армады, пришедшей убить страну и людей, рождала единственное чувство, близкое истерике блатной шалавы в «Мой друг Иван Лапшин»: «Рвать, рвать, рвать мразей!!» Всеми калибрами, всеми батареями, тоннами наличного боеприпаса — рвать в лоскуты, в ноль, в требуху, чтоб целого места не осталось. За пайку, за метроном, за Пулково и Синявино, за пять тысяч мертвых в сутки, истаявших до фитиля и угробленных бомбежкой, — под лед, под асфальт, под каток!
Организм, не получающий подпитки извне, жрущий внутренние запасы калорий, жиров, живой материи, — теряет земные чувства. Единственный шанс — возжечь внутри него адов огонь, неугасимую капельку злого пламени. Спасибо, Дим Димыч, спасибо, Карл Ильич, вам спасибо, ангелы с дудками, — вашей мелодией, вашей игрой дотянули сотни тысяч внутри и зажглись миллионы снаружи. Навстречу лязгающему демону европейского совершенства встал черный призрак убитого города — сам и в сердцах остальной страны. Лесорубы, когда идет вниз лесина, кричат: «Бойся!»
Бойтесь, твари, — вот о чем симфония Д. Д. Шостаковича номер семь.
И когда на вступительных титрах умелые руки вскрывают футляры, сощелкивают воедино кларнеты, канифолят смычки, когда служители сворачивают с кресельных рядов чехлы, как маскировку с орудий, когда синхронно идут вверх стволы духовых, ожидая заветного сигнала, — видно, что режиссер Котт знает, о чем делает кино. Седьмая — это не про гармонию, это музыка боя, зовущая легионы и нацию на большое смертоубийство.
В одну телегу впрягает история главного дирижера Ленрадио К. И. Элиасберга (Алексей Гуськов) и лейтенанта городского УНКВД Серегина (Алексей Кравченко), которым поручено собрать и сбить к сроку дееспособный оркестр. Вечный антагонизм интеллигенции и органов сглаживается масштабом задачи: отозвать с фронта, добыть из квартир, выковырять из могил всех, кто отличает ноту до от ноты фа. То, что творят на экране Кравченко и Гуськов, Тимофей Трибунцев и Наталья Рогожкина, ленинградцы Боярская и Смолкин, достойно наградного листа Ставки ВГК. Чушь, которая творится вокруг них на протяжении восьми серий, заслуживает пристального внимания того самого наркомата, который сегодня так модно пинать. С течением серий блокадное население начинает смахивать на один большой балованный детсад, сродни сегодняшней демократизированной России. Направление в оркестр обсуждается, как на базаре: хочу — не хочу, могу — не могу, будет доппаек или нет. Девочка-санитарка бежит с фронта от приставаний комбата, мальчик-оркестрант рисует ей фальшивые карточки, вторая скрипка от половодья чувств доносит на жену дирижера в НКВД — и все это подается как простительная слабость и не карается никак. На экране орудуют опухшие от безнаказанности современные дети, пересаженные на восемьдесят лет назад в умирающий город. Чекиста в оркестре разве что ногами не топчут, хамя всем коллективом в лицо, — так хочется авторам погавкать в адрес органов с безопасного расстояния. Мытый шампунем мальчик-сирота трижды сбегает с детдомовского довольствия в дедову квартиру без крохи еды — такое придумывается только от очень большой сытости. Чем дальше крутится вхолостую перезатянутый сюжет, тем явственней проступают неуместный пацифизм сценариста Алексея Караулова, фирменный оживляж Зои Кудри и сатанинская бездарность Натальи Назаровой, испоганившей когда-то великую прозу ленинградки Веры Пановой настолько, что сериал «Спутники» пять лет лежал без эфира, пока не нашелся терпимый к околовоенному мусору канал «Победа». Такое чувство, что маршалы кинодела Роднянский[25], Мелькумов и Златопольский, разместив свои фамилии на видных местах, напрочь запороли службу тыла и обеспечения, и войскам на передовой — артистам и режиссеру — приходится воевать чем придется.
«Хорошо звучите», говорит Элиасберг новому трубачу.
Вы, Алексей Евгеньевич, вы, Тимофей Владимирович, вы, Елизавета Михайловна, Борис Григорьевич, Алексей Геннадьевич, звучите просто классно — достойно города и его великой обороны.
И дирижер товарищ Котт свою линию ведет на высшем уровне.
Партитура вам досталась дрянная.
И Шостакович здесь совершенно ни при чем.
Его первые семь серий и не слышно почти.
Режиссер Буравский прожил долгую и калорийную жизнь в искусстве и продолжает ее не без полезности для организма. На заре карьеры написал сценарий «По главной улице с оркестром» — про забытого на лавочке ветерана с трубой. Но мир менялся на глазах, ветераны стали без надобности, и Буравский ответил на новый спрос сценариями «Катала» про шулера и «Мордашка» про жиголо. Тут ему поперла карта, в считаные годы удалось натурализоваться в Голливуде и уже там словить жар-птицу — постановку фильма «Священный груз» про спасение морпехом брата-священника, похищенного русской мафией и КГБ с целью выкупа. Правда, КГБ вышел из моды вслед за ветеранами, пришлось вернуться и вот снять фильм про Блокаду.
В ранних 80-х много таких образовалось умельцев на все руки, готовых снимать хоть что: Афган, Чечню, зону, великую литературу, а хочешь — промо-ролики МММ. Бортко, старший Бодров, Килибаев, Фридберг — крепкие, так сказать, мастера. Универсалы.
Но вот за Ленинград никому из них браться не стоило (да большинство и так сообразило).
Рана открытая, чужих ловких рук не терпит.
А руки чужие видать с первого кадра, с логотипа «Ленинград продакшн».
«Ленинград продакшн», а?
И сюжет чужой — потому что копродукция, а наши подвиги без своих звезд тамошний зритель не хавает. И для пристройки господ Сорвино и Бирна придумывается нелепая линия заморских репортеров, прилетевших внутрь блокады пощелкать народную беду и забытых там из-за русского руководящего свинства, про которое они у себя всегда знали, но так любят послушать заново.
И взгляд чужой, потому что не знает автор ничего ни про комендантский час, ни про большой линкор «Марат», ни про реакцию организма на хроническое недоедание. А знает он только, что в Смольном жрут грильяж, пригревают немецких шпионок и не могут сыскать карту замера ладожских глубин, потому что давно извели всех специалистов за вредительство в пользу Мальты. И даже гендерный баланс соблюден для тех, кого он волнует: на дюжину мужиков одна шпионка, одна артистка, одна корреспондентка и сразу три милиционерши с наганом, феминистское гестапо будет довольно.
И посыл чужой — ровно тот, что яростно и наперебой втирают нам сегодня газета «Зюддойче цайтунг», литературный власовец Быков, режиссер-нонконформист Красовский[26] и радио «Эхо Москвы»[27]. Что враг у нас дома и сидит на самом верху. Что гражданская война не довоевана и самое время начинать снова. Что мерзее управленца, жрущего хлеб с икоркою, нет никого, даже фашиста. Что английская потеряйка, повисшая лишним ртом на полудохлой семье, — своя, потому что из бывших белых, а высший чин госбезопасности, занятый контршпионажем, — не свой, потому что в Кремле, в реглане и из нынешних красных («бей жида-политрука», как доходчиво объясняла немецкая пропаганда, со времен которой не изменилось ничего).
Уж лучше Украина, честно признающая, что мы для них с Кремлем одним миром мазаны и что лучше нас всех перебить на радость свободному миру. А кто-то не признается, а тихо лелеет заветное в душе. Раскочегаривает новую гражданскую под шумок великих битв.
Верхи наши им в этом деле весьма способствуют, кто ж спорит. Потому все у комбинаторов и выгорело в нашем 17-м и нашем 91-м, что уж больно берегов не знали дорогие богоизбранники — наивно чувствуя свою неразрывную связь с массами, которой давно уж не было в помине. А в 41-м не получилось и сейчас не получится, хотя многие в управленческом классе откровенно зарываются. Прошел по стране рубежом четырнадцатый год, разделив ее на «мы» и «они» совсем не в том месте, в каком хотелось доброжелателям. Всем, кто так любит слова «ГУЛАГ», «Шариковы» и «русская мафия».
Не было в Ленинграде-41 ни иностранных корреспонденток, ни шпионок с наманикюренными когтями. И Смольный с Литейным хоть и не голодали, но и не жировали в три горла, как того хотелось бы жрецам гражданской войны. (Жданов не показатель, да и насчет его лукуллова чревоугодия высказывались большие сомнения: не сказка ли?) И совершенно неясно, почему следует часами вникать в обстоятельства жизни британскоподданной в фильме с наглым названием «Ленинград».
Фильм хоть и гадкий, но подлежит сохранению как документ переходной эпохи. Только там вместо отметок «18+» и «Содержит сцены курения» (они в момент съемок еще не практиковались) нужен гриф «Снято до 2014 года».
И все будет ясно.
Хотя и так ясно.
Ящик шнапса за спасение разведчицы из газенвагена пообещали на четвертой минуте фильма.
Это вселило тревогу.
Шнапс, «яволь» и «хайльгитлер» — все, что обычно знают сценаристы о фашистской Германии, и нельзя же вот так сразу заходить с козырей.
«Хайльгитлер» будет звучать от начала до конца, как в часах с кукушкой.
Годы стабильности сделали Первый канал фабрикой по выбраковке любимых нацией сюжетов.
Сначала погорели «Улицы разбитых фонарей». С переходом на первую кнопку сериал, полюбившийся партизанскими методами насаждения закона в безвластной стране, стал сагой о том, какая у нас надежная и озорная милиция. «Менты», воплощавшие стихийное гражданское сопротивление бандитизму и олигархату, выродились в пиар-отдел национального МВД.
Следом шла «Ирония судьбы». Сказка о чудесном сближении московско-питерских интеллигентов давно злила новых торбохватов, недовольных тем, какая шикса досталась никчемному оборванцу. Финал «Иронии-2» ясно сигнализировал, что с Ипполитом (теперь его звали Ираклий) Наденьке будет лучше, сытнее и перспективнее.
Позже были цинично раскрашены «В бой идут одни „старики“» и «17 мгновений весны».
Сегодня очередь обуржуазивания, омещанивания и оболванивания дошла до базового продукта ОРТ — серии «Диверсант». Явным признаком слива проекта стало назначение на новый сезон режиссера Алпатова. Вот уже десять лет он снимает кино про: любовь внедренного в мафию чекиста и дочки главаря («Под прикрытием»), возрождение потухшего ученого через встречу с давней любовью («Синяя роза») и размен наложницами меж русским князем и монгольским ханом («Золотая Орда»). Словом, беллетристическую чепуху, которая, тем не менее, теребит сердца взволнованных тетушек, составляющих основную аудиторию Первого канала (то, что продюсером раньше был не Эрнст, а семейство Дишдишян, роли не играет).
Новый сезон повествует о боях за Кенигсберг, ставших для Красной Армии шоком работы в заведомо враждебной среде. Разведгруппы, привыкшие к содействию населения, гибли одна за другой, сдаваемые жителями полевой жандармерии. Беда в том, что нынешние сценаристы способны сочинять только в условиях стопроцентной поддержки граждан — отчего массово высасывают из пальца какие-то фантомные группы антифашистского сопротивления. Количество местных, работающих на РККА, заставляет спросить Генштаб: какого черта вы столько вошкались с этой Пруссией? Там и так все были наши!
Переодетые фрицами Бобриков и Филатов сочли, что нет лучше маскировки, чем два идиота у всех на виду, — и стали играть идиотов. Судя по сценарию, особо напрягаться не пришлось.
На даровых харчах бойцы разъелись до полного невлезания в кадр. Колтыгин, который тоже когда-то был не худенький, но умер вместе с исполнителем, был подрисован им посредством новых технологий. Волшебная фраза «йа-йа, натюрлих», ломавшая любую стену фашистского недоверия, звучит за одну первую серию трижды.
Спасенная разведчица не зря попала под газ. Играет ее артистка с фамилией Кацагаджиева, которую не составит труда спутать с дочерью самой нелюбимой в рейхе нации. Гулять с таким лицом по тогдашней Германии я бы ей не посоветовал: догуляла бы до первого патруля.
Рисованный майор лично, через семь званий, докладывает комфронту-маршалу. Оберфюрер (среднее между полковником и генералом) сам бегает на задержания и кричит в мегафон «рус, сдавайся». Когда начразведки фронта приносит дежурным старшинам (!!) котелки с кашей, сценарная группа начинает проявлять явные признаки слабоумия. Не следовало вам косить от армии, мальчики!
Короче, спойлер: Кенигсберг наши все-таки взяли.
Несмотря на полный развал разведработы и засыл в логово врага неуловимых евреек, виртуальных майоров и, по словам Сети, «бодипозитивных диверсантов».
Вот что значит вера в Победу, генеральскую кашу и призовой шнапс.
Фразу «Бабушка приехала» в России 70-х знали все, кто умел читать. Ею заканчивался роман Богомолова о военной контрразведке и значила она ликвидацию вражеской разведгруппы, занятой срывом наступления пяти фронтов РККА на Прибалтику. Книга мало годилась для экрана ввиду огромных массивов оперативных документов, а вскоре и вовсе стала заколдованной твердыней, о которую умные расшибутся, а дураки покроют похабной росписью типа «Здесь был я».
Первую постановку Витаса Жалакявичюса закрыл на исходе съемок сам Богомолов. Характер у автора был прескверный, экранизации не нравились ему никакие, а подключать юстицию он умел.
Тогда провидение обиделось и наслало на роман режиссера Пташука. Там, где автор масштабировал розыск тоннами оперсводок Смерша, у Пташука три человека сто минут бегали за другими тремя человеками, а почему в Кремле от этого болтанка, так и не удалось узнать.
На третий раз киноделы наворотили такого, что радость от встречи с прекрасным не пройдет никогда. Сперва изобличенный враг прикрылся от смершевцев другим врагом, и радикальное безумие жеста совершенно их парализовало. У второго угадывались явные семитские черты, и понять, как он попал служить к немцам, было решительно невозможно, — а играл его продюсер Тартаков, шеф сценарной группы. Когда жидофашиста все же убили братья по разуму, возникала надежда, что остальные пять продюсеров пойдут тем же путем и убьются на глазах зрителя в эпизодических ролях, но ожидания не оправдались. Смерть товарища Тартакова на 25-й минуте стала единственным светлым пятном постановки.
Окрыленные безнаказанностью, авторы пошли вразнос.
Убив агента, особисты сняли фуражки и почтили память усопшего.
Вражеская модистка ходила в штаб армии на примерку, как к себе домой.
По Западной Белоруссии с ее бандами, дезертирами и немцами-окруженцами гастролировал фургон столичных кинозвезд и некоторых даже убили, каков сюрприз.
Суперснайпер Таманцев (Алексей Макаров), сбивавший с врага пилотку и щекотавший пулями уши, на экране мажет восемь раз из десяти. Стажер Блинов (Александр Дуденков) валит радиста — самый неприкосновенный актив. Капитан Алехин (Александр Яценко) болен сердцем до такой степени, что либо гранату без чеки уронит, либо на задержании в обморок хлопнется.
Шпион Мищенко (Алексей Кравченко) в густом лесу чеканит: «Радиогруппа Кенигсбергской разведшколы всегда отличалась высоким качеством своих курсантов». При этом его лицо сведено болезненной гримасой, в которой читается: «Кто?? Кто писал всю эту гребаную галиматью, которую я должен произносить вслух и без запинки??». Идем навстречу народному артисту: авторы гребаной галиматьи — сценаристы Спиридонов, Коростелева, Лебедев и Самойлов. Гребаной галиматьей они заняты давно и выдают ее по три сценария в год.
На исходе третьей серии становится очевидным: фильм сделан врагом. Русские в нем представлены: шофером-насильником, штабными курвами, шляпами-офицерами и лохами-рядовыми. За врага играют: красотка-блондинка, красотка-брюнетка, миловидная немочка и трио отлично обмундированных, умелых, ловких наследников белой армии и мстителей тирании — притом все движимы верностью фатерлянду, тогда как у русских все делается от страха перед Сталиным. Форма подогнана и пилотки молодцевато сидят у одних врагов, на наших все висит, как парашют на дереве. Там, где гости умело уходят из ловушек, рвут эшелоны, ликвидируют слабых, наши проваливают все, грозят трибуналом, палят по автобусу с гражданскими и на стене у них балалайка. Традиционное семейное утепление касается только врага: если в книге у Алехина больна дочь, а Блинова ждет мама, в фильме вся любовь к детям, родителям и нежным кралям отписана агентам, а у наших ни семьи, ни дома, один Сталин. К слову «товарищ» видна такая неприкрытая ненависть, что на проверке документов офицеры запросто обращаются друг к другу «старлей» и «майор», а Алехин зовет впервые встреченного полковника Игорем Фомичом.
Все это логично было бы завершить не разбитым рейхстагом, а панорамой современной неофашистской Прибалтики с резюме, что вся работа Смерша и пяти фронтов была зря, потому что ватники и кувшинные рыла.
У Чехова было: «Кто писал не знаю, а я дурак читаю».
С «Неманом» хуже. Кто снимал, знаю, и все равно, дурак, смотрю по причине трудовой необходимости.
Дуракам, которые делают это без производственной нужды, прощения нет.
Если у московских режиссеров большое имперское сердце иногда болело за Яссы с Кишиневом и Путивль с Карпатами — республики волновались только за свою хатынку и фрагментировали большую войну региональными эпизодами общей победы. Даже великий фильм «В бой идут одни „старики“» мягко, не акцентируя, в четверть голоса повествовал о воздушной битве за Украину, со слов «Мы же сегодня над моей Украиной дрались» до «Наши наземные войска выходят на границу Союза Советских Социалистических Республик».
Ничегошеньки с тех пор и не изменилось. Украинский сериал об офицерах военной прокуратуры первый сезон посвятил Киевскому котлу, второй — Харьковскому укрепрайону, а дальше на пути вермахта Украина и кончилась, так что центром третьего сезона стала уже освобожденная Одесса-44. Дальше у них Львов и минное поле, потому что во Львове советская Украина дралась уже с несоветской, и военные прокуроры-схидняки включались в полноценную гражданскую войну. Так что быть или не быть четвертому сезону, зависит от степени обрусения итогового продукта — судя по съемкам Одессы в Ростове и Таганроге, шансы есть.
Кто видел пилот — не поверил бы, что немцы дойдут даже до Конотопа.
Уже на десятой минуте бригадвоенюрист Мирский валил с рук военный патруль за банальную проверку документов. У них, видишь ли, была слишком новенькая форма, офицерская выправка у старшины (что ж это за выправка такая, что ее можно угадать за минуту досмотра?) и рация в кустах, которую нашли позже, когда патруль уже остывал. Другого шпиона сцапали на отсутствии тамбовского выговора при тамбовской прописке.
Если дедукцию Мирского применить к остальному творческому коллективу — фронт был бы оголен и враг вошел в Москву. Видал кто хэбишки, новенькие «до отлива», ни разу не бывавшие в стирке и не знавшие ни пота, ни соды, ни солнца? Ну, за которые костюмеру следует вкатывать пожизненную дисквалификацию? Вот в такие одеты 100 % войск Киевского укрепрайона. Ряженых легче всего опознать по пилотке: шьются они в расчете на солидный мужской загривок и до усадки при стирке напоминают перевернутый баркас на солнышке (у прилежных посетителей порносайтов будет другая ассоциация, но мы вам о ней не расскажем). Хуже всего эта безразмерная панама, двугорбый верблюд со звездочкой, смотрится на военнослужащих-женщинах, а их много. Отчаявшись подогнать обмундирование под личный состав, авторы стали подбирать под форму исполнителей. Весь задний план сериала был заселен редкой толщины мужиками. По экрану ходят толстые комбаты и толстые замполиты, толстые особисты и толстые конвоиры, упитанные оркестранты и мордатые еврейские соседи — и это уже не говоря о толстых интендантах, завклубах и банковских работниках, у которых рожа влезать в кадр и не должна. Вся эта золотая рота оставляет в песке и глине такие слоновые следы, что следствию нет никакой нужды напрягаться. Во второй серии место засады опознано по коре, которую стер притаившийся убийца, — судя по выбоине в стволе, туда вколотился многотонный «даймлер-бенц».
Словом, начало обещало сущую катастрофу, но в картине обнаружился потенциал, и авторы «взяли ум в голову» и не выпускали до самого Приморского бульвара. Глубинный сюжет о внедренной еще с досоветских времен сети агентов на всех этажах госуправления, конкуренция прокуратуры и штабов военного времени, война спецслужб сулили самые кучерявые драматургические перспективы. Уже с фразы «На фронте все проще: там свои в одной форме, враги в другой» фантазия авторов начинает работать в должном направлении — чего стоит одна группа молдавских диверсантов на арене местного цирка. А блатной пахан из большевиков с дореволюционным стажем! А миледи из харьковской железнодорожной милиции! Там только нового президента в роли юркого баклана не хватало. Он бы развалился на стуле, сказал: «Начальник, не надо ляля», и ему бы сразу все поверили.
К тому же юристы Елагина и Рокотов наконец-то стали выстраивать сыскные комбинации прямо в кровати, чего безуспешно дожидался зритель все первые восемь серий. Вероятный соперник оказался безобидным братом, подтянулись патриоты-уголовнички, и сводная следственная бригада начала рвать гнилые зубы советского аппарата целыми челюстями, Ежов бы локти кусал.
И все же, и все же. Стоит появиться в кадре следователю Елагиной, следователю Саблиной или из мужиков кому помельче — как грубая ефрейторская фраза «накрыться пилоткой» тут же приходит на испорченный ум.
Артист Трубинер долго дрался в подземелье с артистом Миллером за то, чей Крым.
Оба говорили, что наш, но неясно было, кто из них мы.
Один играл смершевца, другой шпиона, но из-за сходства роста, внешности, фуражек и фамилий их путали, и вопрос с Крымом так до конца и не прояснился. Говорят, фашисты удрали, но это неточно.
С артисткой Котовой-Дерябиной было яснее, она хоть и ходила в беретке телефонистки штаба флота, но каждый, кто видел Котову-Дерябину раньше, понимал, что с таким прикусом только в гестапо служить. Там она и служила, по прикусу ее и опознали.
Остальных угадали по наколкам — фашисты-то без гадских татух в наш тыл не ходят. Написано на человеке «Хайль Гитлер» — все, ненаш (это не шутка, так в фильме). Сразу вспоминается Штирлиц, которому нельзя было светить перед врагом руки, потому что на одной крупно значилось: «СЛАВА».
Фильм о контрразведывательном обеспечении Крымской высадки-44 полнился восхитительным, как в детстве, идиотизмом и принес много радости ценителям. Там прекрасно все.
Румын ворчит на русский холод в Одессе, в ста километрах от своей Румынии.
Детей изобличенных шпионок оформляют по блату в нахимовское училище. Белого гвардейца и наймита врага, осознавшего бездну падения, производят в майоры ГБ, чтоб не терялся среди новых товарищей.
Город закрывают от диверсантов шлагбаумом.
Капитаны хамят подполковникам и первыми протягивают руку генералам (флотские звания только у плавсостава, в контрразведке ЧФ нет никаких каперангов). Начальник разведшколы, как все обер-шпионы, сыплет русскими пословицами. В засаду на рынок переодевается весь СМЕРШ, и ни одному изменнику не приходит в голову вопрос, что делает весной 44-го в прифронтовой полосе такое количество зрелых, не увечных и не военнообязанных мужчин. Как что — семечки лузгают.
Степенью сгущенного безумия режиссер Щербин потряс еще в «Страстях по Чапаю» — о том, что Чапай-то наш не красный, а белый: строил храмы, враждовал с комиссарами, дерзил Троцкому и драл полковничьих дочек. Сюжет базировался на фантазиях правнучки комдива, которая в честь прадеда назвала дочь Василисой, открыла у нее паранормальные способности и отдала в кадетский корпус. Кадет-экстрасенс Василиса Чапаева — здоровый фундамент для новых изысканий в области гражданской войны.
Сам Бог велел такому человеку снять кино о войне, ставшей у нас ныне заповедником лютого трэша. Финансирование там жирное, правды никто не помнит, воспитательный заряд нужен, вот и снимают каждый год истребителей, СМЕРШ и снайперов со снайпершами — лишь бы баб побольше, зритель это любит. По новому кино судя, люди шли на фронт не воевать, а как следует натрахаться. Вот и в финале «Черного моря» особистка сообщает, что ей больше пить нельзя по известным женским причинам.
Так что без талантов Щербина и продюсера его Влада Ряшина тут было никак.
Однако восемь серий бдительности настраивают понятийный аппарат на строгость и указывают на подозрительный сюжетный перекос в пользу самого братского нам народа. Да, того самого. Контрразведкой флота рулит Нестеренко. Под его началом служат супруги Солей, капитан Будничный и засланный в немецкий тыл под видом полицая Микола Коваленко. С той стороны бьют по Черноморскому флоту диверсанты Емец, Ротань, фашистский молдаван Котряну и неизвестный агент в исполнении артиста Литовченко. И ни один не сдается врагу (нам), а геройски валит группу захвата с двух рук. То есть: украинские фашисты дерутся с украинскими чекистами за Крым и флот в городе с характерным именем Новороссийск, причем в фильме украинских режиссера и продюсера: Ряшин с Запорожья, Щербин снял на Украине четыре сериала. Как говорилось в «Добровольцах»: «А что мы имеем сегодня в Германии, товарищи? Сегодня в Германии мы имеем, товарищи, фашизм». Спрашивается: нет ли здесь вредительства в сфере культурных организаций и не пора ли сказать свое веское слово контрразведке СМЕРШ канала «Россия»?
Бескозырка ЧФ, медленно опускающаяся на дно восемь раз кряду на вступительных титрах, наводит на самые недобрые размышления. Чисто так, в свете контрразведывательного обеспечения вчерашнего праздника ВМФ, к которому и приурочен показ.
Кино о советском атомном проекте — заведомая головная боль.
Физика не киногенична, как и все другие науки.
Ядерщики, собранные вместе, производят впечатление душевнобольных. Трудятся в стерильно белых помещениях. Ходят из угла в угол в одинаковых халатах. Готовы вцепиться друг другу в бороду из-за трех закорючек на доске. Непонятно шутят. Обнимаются и встают на голову из-за превышения норм вибрации. Впадают в депрессию, когда нормы в норме.
Правда, сегодня они пообнимаются, а завтра Хиросима всё — но установить прямую связь между этими событиями кинематографу удается только с помощью тревожной акцентированной музыки, которая всем надоела (и в новом фильме тоже).
Разведка, куда более эффектная, спасает мало. Фильм делался к юбилею атомпрома, а ученые по понятным причинам склонны преуменьшать вклад чекистов. По объему и характеру добытой информации можно без труда определить источник — потому допуск к разведданным имели единицы. У Курчатова был на Лубянке персональный кабинет и присутственный день — возможно, то был единственный канал связи между чистой наукой и грязным шпионажем. Не развернешься.
Поэтому хребтом сюжета всех фильмов про атомщиков остается классический любовный треугольник. Авторы «Бомбы», отдавая должное предтечам, даже напрямую позаимствовали его схему из «Девяти дней одного года» и полупародийной «Еще раз про любовь»: победитель — долговязый русский (Баталов, Лазарев), проигравший — саркастический еврей (Смоктуновский, Ширвиндт), меж ними ангел красоты, все язвят. Ангелом красоты, как и в большинстве фильмов продюсера Тодоровского, стала Евгения Брик; не у одних засекреченных физиков бывает красивая жена. Отставленного атомщика Рубина играет Евгений Ткачук, которого последнее время несут, как Петрова, — за энергетику и законную востребованность. Ткачук держит кадр, а побочная линия с маляршей-зэчкой усугубляет интригу. Все бы ничего — но у охотно снимающего небо в амурах режиссера Копылова начисто отсутствует понятие исторического времени. О бомбежке Хиросимы его герои рассуждают с позиций гуманистов XXI века — забыв, что у Союза с Японией война, а Дальневосточные фронты как раз в это время выдвигаются на Большой Хинган, где многих убьют. На свадьбе 45-го года ни на ком нет орденов, хотя считается, что половина воевала. Собравшиеся евреи (а их среди атомщиков было процентов этак семьдесят) рвут баян и поют частушки про «расщепил свое ядро». Назревающая в стране перемена в отношении к еврейству не отражена никак.
Какие-то ученые дискуссии с равным голосованием эмэнэсов и членкоров, нарком Ванников, целящий из нагана по академической элите, хамство вертухаев подопечным выдвиженцам Берии — все это искусственное взвинчивание драматического конфликта, которого в жизни не было и быть не могло. Понятно, отчего в середине с проекта соскочил самый вменяемый из сценаристов Дмитрий Константинов (с пятой серии его в титрах уже нет) — и именно с его ухода начинается самая патока: «верую в любовь», «удивительный пейзаж», дозиметры в виде обручального кольца и грандиозная по напыщенной пошлости рифмовка деторождения с дебютным ядерным взрывом.
А вот что авторам безусловно зачтется — это латентная реабилитация самого Берии, которую от фильма о Бомбе ждали и дождались; неслучайно каждый пятый отметил на форумах работу исполнителя Виталия Коваленко. Обществу порядком надоел миф о самодержавном педофиле, порожденный грязной фантазией Хрущева и тысячекратно оспоренный всеми причастными лицами, — настолько, что растленные школьницы не попали в Википедию даже в виде версии. Берия при всех своих грехах дважды — в 38-м и 53-м — сотнями тысяч освобождал невинно осужденных (в абсолютных цифрах — до 500 000 в первый заход и 1 200 000 во второй). Как и подобает шефу спецслужб, организовывал партизанское движение. Курировал атомный проект — сводя в нужной пропорции деятельность науки и разведки, обеспечивая кадры, финансы, базирование и секретность. В атомной отрасли отношение к нему самое почтительное.
Компартия, тирания, штурмовщина, лагеря — сгинули. А мировые лидеры по-прежнему говорят с нами на сниженных тонах — благодаря Курчатову, Харитону, Арцимовичу, Тамму, Иоффе, Сахарову, Кикоину.
И Берии Лаврентию Павловичу, генеральному комиссару государственной безопасности.
Тот случай, когда последние слова употреблены в их исконном значении.
Роман писался для американцев.
Дело было давнее, середина 50-х, реальный, а не воображаемый читатель подобных книг обитал на другой стороне глобуса. Шаламов писал, как Солженицын ему советовал религии в прозу подпустить: читать все равно американцам, а они религию любят. На том и раздружился Варлам Тихоныч с Ксан Исаичем, ибо веру пускал в сердце для себя, а не для прикормки иноземных доброхотов.
Кроме веры, в Америке очень тепло относились к измене — всем, кроме себя, конечно. Там настолько привыкли считать интересы США приоритетом всего человечества, что даже отказ от Родины сделали рядовым элементом процедуры перехода в американское подданство.
Так-то пружиной сюжета «В круге первом» и сделался звонок советника дипслужбы 1949 года Иннокентия Володина в посольство США с совершенно секретными данными по нашему ядерному шпионажу. Звонок записали, а лучшие умы заключенной инженерии пристроили к созданию аппарата дешифровки голосов, чтоб найти и прижучить предателя. То есть не к оборонным нуждам, обычным для режимных лабораторий, а к политическому сыску и продаже души дьяволу. 400 страниц и 10 серий ЗК спорят, продавать ли душу, и в конце приходят к верному для христианской этики выбору, который весьма порадовал бы американцев.
Фамилия Володин для прозы 50-х была существенной. В тот пасмурный для русской словесности период она обратилась к нормам самого кондового классицизма с заложенным в имена героев поведенческим кодом. Положительным тогда полагались фамилии Громов и Захаров, отрицательным — Барселонский и Гусеницын. Герой Володин заведомо кодировался как няша. Чтоб развеять последние сомнения, набожный дядя зовет Иннокентия Иноком. То есть Инок у нас — это иуда, сдающий гостайны противнику, давно доказавшему, что миллион чужих жизней для него пыль.
Мотивируют Инока память о дворянке-маме, силой принужденной к браку с матросом-папой, разоренное родовое гнездо и этот самый дядя, не любящий пролетариата (знакомый мотив, не правда ли?). Оправданием — злая вера, что Советы, раздобыв атом, немедля разбомбят мир. Особенно ярко это звучит через семьдесят лет после получения нами бомбы — из уст сценариста, двадцать лет прожившего в США.
Но автор не ищет легких путей. Ориентируясь на Толстого, он пишет роман о двух ветвях новорусского дворянства — партийной во дворцах и технической в тюрьмах. С народом граф знаком был шапочно и воплотил его христианское рвение в сусальном образе Платона Каратаева. Роль народа-Платона у Солженицына исполняет дворник Спиридон, который сыплет фольклорной мудростью, а в конце говорит, что лучше сдохнуть всем вместе под атомной бомбой, но чтоб непременно со Сталиным. То есть санкционирует себя, народа, уничтожение. Прочие русские горячо «за»: жены и дочери поголовно пишут зэкам, как им жизнь не мила и на небе лучше — и Нержину, и Потапову, и Герасимовичу. Трудно представить такие письма с воли в тюрьму — да чего не сделаешь ради стирания с карты безбожной России?
Вообще-то, в тот момент лучшие умы человечества были озабочены ядерным паритетом. Советские евреи делали бомбу. Американские евреи, сделав бомбу, всеми способами передавали нам ее технологии, чтоб не вводить в искушение свое правительство, весьма податливое к дьявольским искушениям. Чета Розенбергов за Россию сгорела живьем, но не сдала контактов. И только русский человек с хорошим лицом и гладкой фамилией готов жизнь положить на то, чтоб все мы здесь сдохли за грехи товарища Сталина перед нами же. Вот ты какой, христианский императив.
На этом фоне герои ведут бесконечные дискуссии о православном стоицизме, в целях которого обильно хамят оперсоставу и совокупляются с сотрудницами госбезопасности (мотив, особенно ценимый американцами — про то половина серий бондианы). Прекрасен фундаментальный антикоммунист А. С. Смирнов в роли инженера Бобынина, плевавшего в немецком плену на Геринга, а в русском на Абакумова, потому что разницы между ними не видел.
Но и здесь возникает двусмысленность, ибо постановщик фильма Г. А. Панфилов сам происходит из столь ненавидимой сценаристом среды высшей партийной элиты и через год после окончания романа как раз возглавит отдел агитации и пропаганды Свердловского горкома ВЛКСМ. То есть, по версии автора, подлежит безусловному уничтожению — вместе с жертвенными православными стоиками и еще ста восьмьюдесятью миллионами наших граждан.
Среди тех миллионов в 49-м году жили мои мама с папой. Она училась в третьем классе, он в восьмом, она вступила в пионеры, он в комсомол, и оба любили Сталина. Не вижу в том ни малейшего повода для их убийства новыми соотечественниками А. И. Солженицына.
Что бы на сей счет ни думал дворник Спиридон.
В давние-предавние годы, когда уже не было Сталина, а был Хрущев и казался вечным, дедушку, видного градостроителя, занесло к маме на студенческий вечер в МИСИ. На балу блистала негритянка в бриллиантовой диадеме — что, признаться, часто случалось в годы всепланетной солидарности молодежи и студентов. «А кем, простите, работает ваш папа?» — осторожно поинтересовался дедушка.
«Царом», просто ответила та.
В минувшую неделю драматург Бородянский (с дочерью), режиссер Звездаков и артистка Романенко представили выдающийся кинороман о девочке, чей папа работал царом — да не простым царом, а великим кормчим мирового рабочего движения Сталиным И. В. И тень его была столь густа, и след в истории столь бездонен, что никого она не интересовала и не будет интересовать сама по себе, а только как отцов слепок, клон и овечка Долли.
«Эсквайр» давал на обложку ее фото с папиными усами. Перестроечная печать «репостила» детский снимок на коленях у Берии (смерть педофилу!). Стаи образованных мужчинок вились вокруг с целью порочных связей: людей с воображением такое окрыляет и красит в собственных глазах. Ей нельзя было с иностранцами, нельзя на людях без тормозов, нельзя за рамки протокола. Как говорили в «Добро пожаловать, или Посторонним вход»: «Ты, Митрофанова, такого дяди племянница — а вавилоны на голове устраиваешь!»
Один Бородянский назвал сценарий просто «Светлана». Отсек наследницу от отцовской славы и грехов. И счастье великое, что история дождалась именно его, а не какого-нибудь обличителя подлого прошлого типа В. Аксенова.
Ибо перед нами подлинно классицистическая трагедия долга и чувства: долга перед Историей, Троном, Державой — и чувства папиной дочки и попрыгуньи-стрекозы. Для всех на экране кончается тиран и сверхчеловек — а у нее на руках с хрипами отходит родной отец. Для всех Сам Хозяин отомстил дочкиному хахалю, загнав в Воркуту, — а на житейском уровне восточный папа с чувством наблюдает, как дочь-десятиклассницу обхаживает тридцативосьмилетний кобель и бога не боится. Лично знаю с десяток пап, которые не ограничились бы Воркутой, причем не все из них грузины. В заземлении и очеловеченьи монаршьих мотиваций сценарист с режиссером достигают высших высот. Вася Сталин дебошир и пьяница? А много вы знаете грузин-летчиков, кому не снесло бы крышу от генеральских погон в двадцать шесть? Мимино? Да первым бы стал на столе плясать! Света дверью хлопнула и в Америку сбежала? А здесь ей что делать?
У нее было все, чего только может желать женщина, особенно освобожденная женщина Востока. Всесильный отец, которому она одна могла перечить. Громкий, узнаваемый, геройский брат-генерал. Отчаянный первый мужчина, дерзнувший рассердить Небожителя (позже испортился). А потом она и страна докатились до мышей. Так их и снимает режиссер — сдобное и суетливое ничтожество Хрущева, наглых халдеев, разгулявшихся после смерти вождя, тщеславных стрекозлов с прицелом пометить историю. Кто такие Дезик Смолов, Ролан Корман и Люся Каплин, знающим догадаться нетрудно, а для прочих есть Википедия. Банда Бузыкиных. «Светик, ты меня любишь? Да — да или да — нет? А почему у тебя такой голос нерадостный?»
Всю эту коллизию времен упадка Рима и играть надлежало отменно тонко и умно — и кастинг также заслуживает наивысших похвал. Виктория Романенко восемь серий удерживает внимание, играя ухабистую жизнь царевны в возрасте от шестнадцати до сорока лет — причем регулярно на крупных планах. Отчаяние сына над мумией отца («Он там лежит пластмассовый какой-то!») — звездный выход Сергея Колоса, который и внешне похож на Сталина-младшего необычайно. Сергей Колтаков в роли Отца Народов исполняет гнев и замешательство демиурга перед дочкиной волей. И тихую, намеренно не артикулированную папину радость: «Бешеная! В меня!»
Закончив парадный портрет царствующего дома, режиссер метит его нахальной авторской закорючкой: на попавшей в кадр афише «Вишневого сада», мимо которой Света идет к подруге, видны слова «Постановка главного режиссера лауреата Сталинской премии Е. Звездакова». Вписал и себя в недавнюю историю.
Шалят в драматической саге много и со вкусом: видна школа. Вот Света беспокоится за мужа: «Может, лучше обратиться к врачу?» (в ответ буквально слышится принцессино: «НИ-ЧЕ-ГО Я НЕ ХО-ЧУ!»). Вернувшись с фронта, Каплер спрашивает: «Письма мои получала?» — парафразом «Синенького платочка». В безымянном гэбэшном кураторе ощутимо внешнее сходство с тогдашним председателем Комитета В. Семичастным, что позже поплатится местом за побег Светланы.
Похоронив отца, она станет вести себя подлинной королевой. Принародно лобзать охочих до царевниных ласк женатиков. Аккуратно ставить на место Первого секретаря. Без демонстративного нарушения правил, по которому легко опознать врожденного плебея, рассекать по Москве на папиной «Победе» (была такая известная антистиляжья карикатура Б. Пророкова, многие помнят). Стоять в общей очереди к окошку тюремной справки: к брату. Тоже вполне королевское занятие, запатентованное лично Ахматовой.
Вспоминать, как ясным райским полднем катались с папой по Ближней Даче на великах и как рыбу удили в пруду: он в белом по жаре, она в панамке и с хвостиками. Кристальной михалковской слезы кадр.
«Он в отцы тебе годится!» — проворчит подруга, увидев ее ухажера.
«В отцы он мне точно не годится», ответит принцесса.
Драма царевых дочек.
В отцы, в мужья, в ровню им не сгодится больше никто и никогда.
Когда Вову Шарапова понесло на блат-хате, он прогнал сногсшибательную телегу про «папашку своего», начальника станции Москва-Товарная тов. Сидоренко, который «вагонами воровал» и тем совершенно затмил сявок из «Черной кошки», которым «до него еще дорасти нужно». На вопросительный взгляд Горбатого бандит Чугунная Рожа смежил веки: было дело, хипиш громкий.
Может, и так — за папашку Сидоренко история умалчивает, а вот полковник Павленко и впрямь организовал посреди войны фальшивый стройбат, занятый капстроительством на практически бесплатной рабсиле и стройматериалах по госрасценкам. Ежу было понятно, что в тотальной системе учет-контроля такое могло случиться только при массовом долевом участии административно-хозяйственных органов республик, областей и военных округов (при списочном составе батальона в триста человек арестовано было четыреста). Спрут был подлинно всеохватным.
Нахальной дерзостью сценарист Константинов оказался вполне сопоставим со своими жульманами. Сознавая вполне, что преступления смет и накладных совершенно некиногеничны, он изобрел в недрах хозрасчетного преступного сообщества еще и банду офицеров-налетчиков, бомбящих инкассаторские конвои по наводке любвеобильных бухгалтерш в городе Ярославле образца 1954 года. Зачем им это было надо при миллионных оборотах теневых строек, автор умолчал, а зритель как разинул благодарную варежку, так и не закрывал ее все восемь серий. Чтобы ни у кого, кроме последних лохов, не осталось сомнений, что перед нами чистопородный гон, бандиты оставляли на месте гоп-стопа волчью голову, да не простую, а черную, от волков-мутантов, — явно чтоб их легче было поймать. А брали их с помощью конкурентной банды имитаторов под началом только что откинувшегося с отдаленных мест бывшего опера угро Хромова (Сергей Безруков). В 54-м, признаться, много шло с этапов длинных неправедно осужденного народу, но слыхать среди них о сыщике, севшем за краденые брильянты княгини Голицыной, доводилось, видимо, одному г-ну Константинову. При этом история вышла совершенно блестящей ввиду соблюдения золотого правила советских баек: чтоб зритель поверил в золото-брильянты в гипсовой руке для обмена на деревянные рубли; в истребление пятью вчерашними школьницами взвода немецкого диверсионного спецназа; в победу великолепной семерки пионеров над взбунтовавшимися роботами или в успешный обман гестапо роженицей с двумя детскими кульками — гон должен быть предельно достоверным в деталях и атмосфере, а излагаться с каменной рожей очевидца, которому «век воли не видать». А для этого ставить пургу автору Константинову пришлось самому, иначе б непременно спалился. На привокзальном шалмане «Синий платочек» с песней «Черный ворон переехал мою маленькую жизнь» (ага, в системе советского общепита). На менте, невредимо выскочившем из трех котлов уголовной зоны. На немом самородке-мальчике, рисующем на стене коммуналки самые настоящие фрески Шагала. Когда высокоодаренный человек с помощью первого состава исполнителей на кристальном серьезе навирает с три короба сорок бочек арестантов — остается только руками всплеснуть и восторженно цокнуть: «Кин-но!»
Ахинея? Стопроцентная, причем очаровательная своей бесстыжестью: сам видел, мамой клянусь. Ловко сделано? Не то слово. Воздвигнем на месте отринутой советской мифологии новую коммунально-уркаганскую. Интересно? О-го-го. Это ж все про нас — про трофейные супницы в серванте, потертые чемоданы на шкафу да кота на дверной притолоке.
Сегодня мы наблюдаем отрадный процесс перехода под юрисдикцию мифа все более ближних временных территорий (конечно, тому подвержены наименее кровавые и болезненные для национального сознания периоды). НЭП тотально обшучен еще с Ильфа и Петрова. 50-е отданы во власть милых дураков «Покровскими воротами», а искусных, но мелких жуликов — того раньше, с «Пса Барбоса». Быть зоной горькой правды те годы окончательно перестают буквально на наших глазах. Безруков натурально «снимает Жеглова»: этот его закус папиросы и плюханье в сапогах на тахту с руками в карманах (примечательно, что Высоцкого он в тот год имитировал сразу на двух площадках: «Волки» вышли одновременно со «Спасибо, что живой»). Попав под конец в банду, в самую жиганскую сердцевину, уже «дает Шарапова» — выезжая на борзоте и отсылках к местному штопориле Коле Серому (на вопросительный взгляд пахана урка-знаток прикрывает веки: был такой, не фуфло). Задействован и мотоцикл с коляской Ивана Лапшина, и его же реглан под кепочку, и больничная сшибка киллеров с постом охраны ценного свидетеля из «Прощай, полицейский», и даже фото в розыск С. В. Безрукова в грубом свитерке Саши Белого.
Да и место встречи выбрано безошибочно. Город-озорник, город-задира, крупный центр воровского мира с кичманом окнами на Волгу, где в самом центре висит памятная доска: «На этом месте 24 июня 1794 года ничего не произошло».
В нем же, у галереи «Артист», где любят столоваться заезжие кинодеятели, сидит на лавочке пешеходной зоны гербовый бронзовый мишка с секирой и будто заливает подсевшим туристам:
«Слушайте, пацаны, как было дело…»
Единственное, к чему привела премьера «Шифра» — интенсивное скачивание английского оригинала. На торрент-страницах Bletchley Circle (точное название, не подвластное нашим переводчикам) — нездоровое оживление, на вкладках «Шифра» — полумертвая гладь.
Вполне объяснимая. Сверхидеей британцев была новомодная женская самость и оригинальность ума. Четверых декодировщиц немецких шифров послевоенный штиль раскидал по семьям и случайным заработкам: вернувшиеся с фронтов джентльмены перестали нуждаться в дамском содействии, а англосаксонский мир исстари относился к женщине как к любезной сердцу обслуге. Серия убийств и беспомощность Скотланд-ярда в 1951-м возродит аналитическую группу генштаба — промеж готовкой-стиркой-уборкой леди распутают самые хитроумные комбинации извращенных умов, возрождая специалитет незабвенной миссис Кристи.
Идея «Шифра» прямо противоположна. Судя по первому сезону, назначение женщины в том, чтобы сутки напролет проверять тетради, бдеть в изголовье деток, печь мужу блины, ждать с работы, обеспечивать тишину и как можно чаще произносить кодовую фразу «Я тебя очень-очень люблю». Если засечь для интереса чистый хронометраж хлопотания на кухне, бытовых свар, провожания в музыкальную школу и нежного присмотра за поеданием мужем яичницы, всех этих «завтрак готов» и «костюмчик-то импортный!» — то на первые восемь серий придется пятьдесят шесть минут пустопорожней семейной болтовни. Фраза «Давай сходим куда-нибудь, давно нигде вместе не были» звучит пять раз — ни на что другое постоянные сценаристки Сторожевой Ольга Попова и Ольга Жукова, отметившиеся на отечественном экране фильмами «В зоне доступа любви», «Шоу для одинокого мужчины» и «Банда лесбиянок», физически неспособны. Никаких аналитических дарований за героинями не видать, а все преступления раскрываются классическим способом из фильма «Ищите женщину» — вызыванием огня на себя: если долго суетиться, хохотать, грузить и хватать под руку, загадочно намекая подозреваемым на особое потаенное знание, у любого преступника лопнут нервы от страстного желания прибить болтушку — тут-то его, голубчика, и сцапают (больше всех достается за трескотню Яне Осиповой, взявшей для красоты фамилию Дюбуи, — ей дважды навешивает по фингалу муж, душит злодей и дает кирпичом по кумполу прохожий). Все это на фоне абсолютного скудоумия органов сыска в лице майора Проскурина с добрейшим лицом Сергея Пускепалиса. Курс 90-х на разбитных свойских ментов сменился задачей утепления образа правопорядка, и хорошая улыбка Пускепалиса тому лучшее подспорье.
В оперативном прошлом страны Ольги не смыслят ни аза: одной в момент распада Союза было три года, другая ставила шедевр перестроечного трэша «Банда лесбиянок». Дела по военным преступникам и убийству полковника ПВО, связанного с оборонными разработками, ведет опер МУРа — можно подумать, госбезопасность у нас после XX съезда разогнали за ненадобностью (чтоб не трогать года глухие, действие сериала перенесли в 56-й). О самом съезде у авторов представления смутные — иначе начальница не советовала бы отсидевшей героине каждый день оправдывать доверие Родины. В военные архивы девочек пускают с такой легкостью, словно допуск к секретке сохраняется за отставниками пожизненно. Фраза «Выпьем за нашу великолепную четверку» звучит за четыре года до выхода «Великолепной семерки» в прокат США.
Притом сказать, что картина безобразна от первого до последнего кадра, ни в коем случае нельзя. В ней налицо отличные шубейки, шляпки, ботики-коверкотики, шифон-муслин, пальтишки с лисой и кубаночки из каракуля (блистательная работа художника по костюмам Регины Хомской). В ней аутентичные серванты, сервизы, ширмы, шифоньеры, графинчики, занавески, сифоны и ром-бабы (художники Валерия Попова и Сергей Филоненко). Дельные актрисы Вилкова, Панова, Спивак и, прости господи, Дюбуи бьют рекорды по произнесению идиотских реплик с разумным видом (гран-при по праву принадлежит Марьяне Спивак за волшебные слова врагу, застуканному у передатчика: «Женя, зачем ты предал свою страну?» — Женя тогда дернулся, пытался душить ее телефонным шнуром, словом, ушел от ответа).
Всем своим творением Вера Сторожева шлет сестрам по гендеру наиважнейший месседж: «Бабы! Не лезьте в контрразведку и сочинение оперативно-разыскных сценариев! „Код убийства“ при всем феминистском пафосе написал Гай Берт, и все девчоночьи догадки, схемы и умозаключения — проблески его ума. Вас же ждет плита, завивка, горжетки-беретки, каток и добрый фильм „Весна на Заречной улице“, вышедший как раз в означенном 56-м году».
Вы же так давно нигде не были вместе.
Гибель девяти лыжников-экстремалов на Урале-59 поставила на уши Москву, КГБ, прокуратуру, энтузиастов-общественников и красных следопытов.
Искали: барабашку, пришельцев, шпионов, чекистов, облучение, испытания, дикие племена, беглых ЗК и духов горы. Нашли всех, но у всех оказалось алиби. Манси занимались духами, вохра зэками, шпионы излучением, дятловцы убились сами.
Постановили: списать на «непреодолимые стихийные обстоятельства». Снять фильм, чтоб люди с неустойчивой психикой уже успокоились, — но неустойчивые вскипятились настолько, что пришлось закрыть комментарии на 165-й странице. Люди падки на иррациональное, чем и объяснимы шестьдесят лет прикладного дятловедения.
Сюжет распался на две параллельных линии: цветные нечетные серии — расследование майора ГБ Костина (Петр Федоров), четные черно-белые — реконструкция похода.
Фильм делали: три классных режиссера, три дельных оператора и три никудышных сценариста — что обычно для хоррора, на который ходят не за правдой характеров, а за неправдой обстоятельств, дрожью в коленках и сосаловом под ложечкой. Стандарты жанра требуют от потенциальных жертв беспечности, рвачества, скудоумия, разврата, бурного отдыха и щенячьего удальства — чтобы в момент появления акулы-людоеда зритель думал: так вам и надо, прощелыгам, — а сочувствие включал только по мере приближения челюстей к случайным попутчицам с тонким лицом. С задачей показать людей отзывчивых, благородных и бескорыстных (какие только и ходят в походы третьей категории на кудыкину гору) сценаристы не справились, так как были изначально заточены на прощелыг и никого другого в своей жизни не встречали.
Психотест. Как выйти экстремалам из налетевшей метели?
Правильный ответ: самого выносливого вперед, торить лыжню, командир и кто покрупнее замыкающими, слабых в центр.
Как решают задачу сценаристы? Командир кричит «За мной, не отставать!» и все тут же теряют в пурге оказавшуюся в хвосте девочку. Долго потом ищут, волнуя зрительские сердца.
Разговоры только о любви и войне. О событиях, фильмах, песнях 58-го авторы не знают ничего — поэтому четыре походных серии наполнены сплошным ми-ми-ми и атмосферной музычкой А. Петрова к «Я шагаю по Москве», снятому в 1963-м.
Образцы речи: «Как думаешь, природа — она живая?». «Я хотела, чтоб этот холод проник в меня и боль заморозил». «Давай не будем раны бередить». «Стихи пишет. Романтик, наверное».
Майор ГБ спрашивает «Как же так?» и часто вскрикивает от страха.
В апреле 45-го в земле Бранденбург он же интересуется у встречной, где здесь немцы. Правильный ответ: «Ты в Германии, товарищ. Немцы здесь везде».
Он же спустя годы на предложение сходить в Мавзолей язвит: «На трупы не насмотрелась?» Справка: офицеры ГБ поголовно состояли в КПСС, вылететь из которой за такие заявочки было парой пустяков.
Мансей весь фильм зовут остяками, хотя остяки — ханты, а манси — вогулы. Студенты из экономии жмутся сходить в кино, хотя билет во все окраинные клубы стоил в те годы десять копеек. К кузову таежного (!!) грузовика приставлена лесенка. Идиот-майор дарит сыну погибшего друга «вальтер» со спиленным бойком, хотя трофейное оружие подлежало сдаче, а после преследовалось по статье «хранение» (про боек на пистолете не написано, с таким вполне можно брать магазин).
Всю эту словесную клюкву, как могут, компенсируют режиссеры с операторами. Пускают лимузин с фарами по снежной пустыне. Приводят розыскника в безлюдный архив с гулкими полами и вьюговеем за окном. Снимают его через амбразуры вскрытых сейфов. Дают обреченную группу глазами незнакомцев из тайги. Вводят в сюжет ликвидаторов беглых ЗК под началом Евгения Ткачука, который один, осклабившись, напугает любого до икоты. Добиваются от кастинг-директоров стопроцентного внешнего сходства артистов с погибшими студентами.
Ребят по-настоящему жалко.
Пока они снова не открывают рот и снова не оказываются артистами, имитирующими давние события с помощью неудачных реплик прескверных сочинителей.
Но поскольку фильмы этого жанра ориентированы на зрителя истероидного склада, для которого три огненных шара в небе важнее речевых несуразиц, суд просит присяжных вышеприведенный текст во внимание не принимать.
По всему, эта история для нас и не предназначалась.
Сценарист Михаил Идов в шестнадцать лет съехал в США и слушал сценарное дело в Мичигане. Сценарист Михаил Шприц тоже съехал, кончил Мюнхенскую художку и запустил в производство аниме про пионеров-героев «Первый отряд». Нешто б они не попытались пристроить сюжет о холодной войне в самую хлебную киноиндустрию мира?
Всяк бы попытался. Кто и не Михаил.
Отсюда у сценария столь конвертируемое рабочее название «Московское время» и по-голливудски вольное обращение с чужой фактологией. В недрах МИДа создается отдел с неясными полномочиями, задачей сближения сверхдержав через обучение наших барбосов гольфу и прямым выходом на главу международного отдела ЦК (то, что раньше звалось «умный еврей при императоре»). Видя мост меж двумя мирами непосредственно в себе, Идов и Шприц насыщают отдел лицами с собственной биографией убежденных перебежчиков. Во главе оказывается беглая из США латышская коммунистка Рута Блаумане (Идов из Риги), под ее началом трудятся французский реэмигрант из белой среды Андрей Мурашов, еврейское недоразумение Аркаша Голуб и для колорита и социал-фашизма — патриотический морячок Леня Корнеев, один из всех подзаборник и потому оказавшийся к финалу самой большой сукой.
Отсюда же такое количество узловых событий и лиц, близких американской публике: американская выставка в Сокольниках, американская коммунистка во главе отдела МИД (ха-ха), ее муж-полковник, лично летевший с Чкаловым в Ванкувер, промельк переехавшего в США Сергея Хрущева, наконец, начальник ино-отдела ЦК, которому вместо занимавшего эту должность Б. Н. Пономарева дано полное имя главкома СА в Афганистане В. И. Варенникова. Плюс экстремумы холодной войны в трактовке американского агитпропа: насилие над Будапештом, Стена по указке Москвы и замыслы кремлевскими ястребами новой войны.
Но идея «Мы с Мишкой спасаем мир от соотечественников» в Голливуде не прокатила, там своих Мишек некуда девать, и ее начали перелицовывать под нас. Зная советское прошлое в объемах креативного инопланетянина, Михаилы начали с умным видом громоздить задорную чепуху. Премьера фильма «Нормандия-Неман» в окраинном зале с участием Громыко, но без режиссера Древиля. Отказ ехать на фильм о себе ветеранов «Нормандии». Приезд самого вздорного со скандалом по поводу не реабилитированного брата (где этот поц сидел все семь лет со смерти Сталина?). «Мы ржали, и нас несло», скажут Михаилы в разнообразных интервью. Под конец они даже разоблачат неизвестный науке антихрущевский заговор.
Главное — убедить зрителя, что все рожденные в СССР (не только протагонисты) готовы каждую секунду предать друзей, сослуживцев, цех, страну и доверившуюся заграницу и спать при живой жене со всеми особями противоположного пола. Новый шеф Бирюков живет с дикторшей Волиной, которая в минуту душевного беспорядка уступает поэту Покровскому, который лезет на все, что движется. Измена толкает его в объятия заместительницы, которая и без того тайком от мужа-авиатора скрещивается с женатым особистом. Влюбленный в маляршу Голуб от расстройства пилится в подсобке с буфетчицей, пассией замминистра Шуйко. Идея, что человек без почвенной привязки и в семье ведет себя проститутом, справедлива на сто процентов, но если так — тут уже черед забеспокоиться супруге и соавторше г-на Идова (семейное положение г-на Шприца окутано тайной).
Сценарий о мире проспиртованных люмпенов, возглавляемых поджигателями войны и окультуриваемых до мирового стандарта одними потенциальными перебежчиками, вовремя попал на стол продюсеру Тодоровскому — в 2013 году, в самый канун разворота страны к национальному интересу после ампутации нации профессиональных перебежчиков по имени Украина. Рассказы уроженцев Риги, росших в США, как выглядит в Москве кинотеатр «Юность», нам вдруг разнадобились — до такой степени, что выношенную Михаилами разработку второго сезона на канале отвергли. Режиссер Попогребский честно сказал перед запуском, что «в эту историю еще не наигрался», и ему дали поиграть еще.
Вероятно, за отмеченные всеми без исключения гениальные титры.
Баллистическая ракета, выходящая из емкости для карандашей. Авианосец в стакане чая с номенклатурным подстаканником. Лайнер, летящий по шкале настройки приемника «Ригонда». Копошение картонных людишек у подножия гигантской «вертушки». Большая игра мириадами человечков и пластмассовыми орудиями их уничтожения.
Однако любой точный образ универсален. Игра невоспитанных великанских детей с человечеством — это не про советскую олигархию. Это про авторов картины.
Они ржали, и их несло.
Зайки. Последняя надежда просвещенного мира.
Оптимисты, блин.
Провал фильма про Зулейху послужил сигналом: зритель больше не хочет смотреть про аспидов-большевиков, отнявших у него будущее. Внешняя угроза всегда мирила здесь оппонентов, а нынче она налицо. Где надо, посыл прочли и законсервировали премьеры фильмов того же пула «Обитель» и «Оптимисты-2» аж на полтора года со дня первых анонсов. Но что-то (не тогдашние ли протесты?) заставило переменить решение, и новые «Оптимисты» встали в сетку.
Если так — базар назрел прямой.
Последние фильмы «Продюсерской компании Валерия Тодоровского» создают впечатление, что давно натурализованный в США Валерий Петрович желает на выходе погромче хлопнуть дверью. Нет в России продюсера, что не мечтал бы зайти в голливудское кинопроизводство, и идея кажется перспективной: рассматривать самые горячие точки русско-американской грызни с тамошних позиций. Заказанный Росатомом сериал «Бомба» был не о слаженной работе ученых и разведки, а о лагерях, тюрьмах, блатье и вохре, драках на ученом совете и случайно выросшем из этого ядерном щите СССР. Новые «Оптимисты» — не о ловком прессинге границ США и перевербовке Кубы в дни трансфера власти от республиканцев к демократам — а о людях в плохих костюмах и шляпах, которые бездарно троллят верховного гегемона планеты.
Первых «Оптимистов» придумали экспаты М. Идов и М. Шприц, детьми вывезенные в эмиграцию, но весьма заинтригованные ростом киноиндустрии в стране рождения. Назначив себя мостом меж двумя родинами, они изобрели некую информационно-аналитическую службу МИДа, занятую сближением сверхдержав через игру в гольф и укомплектованную такими же, как сами, отъявленными оптимистами с двуствольной идентичностью. Фильм запускался в самый канун исторической ампутации Украины, поставившей крест на любых сближениях. Заявка авторов на второй сезон была забракована — рождая надежды на резкую радикализацию национального интереса.
Расчет не оправдался.
Пружиной фильма стал бурный роман офицера внешней разведки КГБ (Сергей Безруков) с американкой русского происхождения (Елизавета Боярская), которого не могло быть в природе, ибо разведке под страхом тюрьмы запрещены контакты с иностранками, особенно русскими: это идеальная легенда для т. н. «вербовочного подхода». С течением серий Саша Брэдли и впрямь окажется агентом ЦРУ, кто бы мог подумать. Все это похоже на хохму — но хохмами для ближнего круга только и заняты новые сценаристы Ванина и Морозов. Журналиста у них зовут Алан Смити (коллективный псевдоним голливудского халтурщика: если режиссеру стыдно за фильм, он ставит в титрах: «directed by Alan Smithee»). Другого играет суперстар медийного пула 90-х Эдди Опп, копия сенатора Маккейна, — что радует своих, но непонятно всем остальным. Боярская живет в Нью-Йорке на Элизабет-стрит. Мировые проблемы герои перекуривают на крыше МИДа — точной копии курительной крыши журнала «Афиша», где замглавного этого издания Е. Ванина провела многие часы. Казалось, авторам предложили: «А давайте поваляем дурака, будто мы молодые бюрократы 60-х, и от нас зависят судьбы планеты?» — «А что надо делать?» — «А что и всегда — толочься на крыше, квасить, креативить, козлить центральную власть и упиваться собой, любимыми».
Вскоре веселуха идет вразнос. Авторы совершенно перестают скрывать отвращение к стране плохих костюмов, надрывных стихов, злых чекистов и железных подстаканников. У Симона Соловейчика в «Ватаге „Семь ветров“» был отличный термин «подлость пересказа»: так вот, все события того года, внутренние перепалки и пропагандистские нелепицы окрашены откровенной подлостью пересказа. Худенького еврея Голуба запрягают петь хрень про Кубу в окружении кордебалета автоматчиц с лицами комсомольских мегер (похабная пародия на номер Кобзона «Это идут барбудос» для новогоднего «Огонька»-64). Мидовец после командировки в Лаос стонет по картошке с селедкой, которые для него «и есть Родина». Из контейнера грузов для Кубы выпадают валенки (шутка такая). Влюбленные разведчики снимают на час колхозный отель «Золотой колос» (еще одна шутка). Мир плохого белья и девушек по имени Клава дерзает защищать остров бородатых бабуинов (один из которых Че Гевара) от современной и динамичной державы, где имеют счастье проживать авторы фильма.
В реальности операция «Анадырь» была образцом сверхсекретного прорыва в самое подбрюшье главного противника. Данные космической разведки, коими Америка так гордится, легли на стол Кеннеди в момент, когда ракеты с кубинских пусковых шахт уже были в состоянии добить аж до Канады. Слабым звеном затеи было отсутствие грамотного сценария отхода и симметричных точек размена: личный хрущевский недогляд. Тодоровский в интересах нового местожительства превратил умелую демонстрацию возможностей в постыдную клоунаду.
«Обрадовались тогда буржуины, записали поскорее Плохиша в свое буржуинство и дали ему целую бочку варенья и целую корзину печенья».
Вот к чему приводит здоровый оптимизм.
Ищут прохожие, ищет милиция, ищут дружинники нашей столицы,
Ищут давно, но не могут найти дядю какого-то лет тридцати.
Среднего роста, сутулый, но крепкий. Ходит в ушанке, а может быть, в кепке,
В зимнем пальто или в летнем пальто — этого точно не знает никто.
Кто же, откуда и что он за птица — дядя, которого ищет столица?
Ходит про дядю таинственный слух: он убивает детей и старух.
Будто бы дядя работник «Мосгаза», странный преступник, сбежал от Указа,
Будто он псих, будто садист, будто какой-то заезжий артист.
Роздали сыщикам дяди приметы, дядино фото и пистолеты,
Под наблюдением каждая дверь — трудно преступнику скрыться теперь.
Ловит милиция разных прохожих — каждый прохожий на дядю похожий.
В МУРе гадают: псих иль не псих? А дядя еще укокошил двоих.
Ходят прохожие, смотрят уныло. Спички берут в магазинах и мыло.
Снова скупают крупу и муку. Врезали в двери еще по замку.
Людям не спится, люди устали, в гости к знакомым ходить перестали.
Из-за какого-то там подлеца дети домой не пускают отца.
Ясно одно: что преступник один; русский, татарин или армянин.
Рубит по кумполу — только держись; песню поет «Я люблю тебя, жизнь».
Ходит он в кепке, а может быть, в шапке. Носит с собой телевизор в охапке.
Любит кататься на самосвале — больше о нем ничего не слыхали[28].
Чудный стишок про черный ужас, накрывший Москву в декабре 63-го. «Мосгаз»-Ионесян переполошил город на полстолетия вперед. До него незнакомцам открывали без спроса: красть в миллионах домов страны все равно было нечего. Нео-Раскольникова это не смутило: он рубил жильцов по принципу «пять старушек — рубль»; в хозяйстве и веревочка сгодится. Выносил свитера, облигации, пряжу, авторучки и флакон «Шипра». Попался на телевизоре: соседи запомнили кавказца с громоздким грузом. После него двери закрылись наглухо.
«Мосгаз» возродил поувядшую со сталинской поры стихию слухов: молва пережила убивца с топором на десятилетия. Кукушка намеряла ему всего-ничего: розыск в прямом смысле вылез из кожи и взял крайне мобильного упыря на двадцать третий день после первого убийства. Забыв покой, сон и Новый год, сыщики поквартирно опрашивали и обшаривали целые микрорайоны. В середине месяца впору было выходить на общегородскую демонстрацию с лозунгом «Слава советской милиции!»: с такой скоростью не сворачивали башку ни одному маньяку мира. При редкой интенсивности Ионесян успел убить всего пятерых.
Из них — троих 11-12-летних мальчишек.
Каникулы были у ребят.
Из всего этого складывался мощный детектив, но на восемь серий материала бы не хватило никак.
Сценаристка Зоя Кудря, наш лучший охотник на привале, величайшая мастерица лить пули, забивать баки и плести пышную околесицу, пошла другим путем: путем Черного Пионера. Страшилки. Жуткой каляки-маляки про золотую руку. Она напустила в сюжет Сыщика-В-Черной-Шляпе, несметных сокровищ в банке с-под маринада, шансона-кафешантана, бородатых злодейцев и пионеров — добровольных охотников за чудовищем. И это был отличный ход, ибо в современной России путь кинокомикса ждет немалый успех: ледяное равнодушие сограждан к любому прошлому своей страны, кроме жгучих-прежгучих тайн века, массовая индо-турецкая наклонность к мелодраматизму, расширенным зрачкам, плохой игре в немое кино и вообще любому перебору и дурновкусию могла бы реанимировать pulp fiction начала века — стиль серийных романчиков про Ника Картера и Фантомаса, в которых не важны реалии и психологизм, а лишь бы пробирало и хватало за все места.
Случись такое, грамотно исполненный жанр искупил бы все неумейки и несообразности нашего кино: кому какое дело, что в те годы так пионерский галстук не вязали, «мне кирдык» не говорили, а кабинеты дознавателей не были размером с Дворец бракосочетаний. Главное — антураж: иностранные меценаты, уединенные особняки, сутулые незнакомцы и раскроенные черепа, король сыска в длинном пальто, убийца в манишке и с усиками и звезда варьете с низким голосом, зовущей ухмылкой и папироской в гибкой руке.
А нужна для этого самая малость — ироническое отношение к материалу и четкая задача продюсеров группе: «Мы снимаем гон, дурнину, залипуху-беллетристику. Нам безразличны мытарства советского человека под игом парткомов и выездных комиссий. Больше зловещих такси с конусами фар, липких ножей в луче света, истошного визга в конце каждой серии и окровавленных простыней на веревке. Так победим».
И тут-то и кроется главная закавыка: первой, в чей адрес следовало произнести эту огневую речь, является сама Зоя Кудря. Уже с «Ликвидации» было видно, что каждый сюжет на три серии она норовит раскатать на полноценные восемь посредством клонирования вброшенных гранат, повешенных свидетелей и никчемных, но киногеничных убийств. Без парткома, семейных дрязг, потерявшихся детишек и новогодних заказов ей никак, потому что это дополнительный метраж. Представьте на секунду нуар, в котором детектив Марлоу после сшибки на подземном паркинге является домой кушать суп с фрикадельками, размышляя, давать ли развод мегере-жене, — и вы составите точное представление о сериале «Мосгаз», который и мог бы быть хорош, да утонул в советской бытовщине. И Первый канал понял это раньше других, назначив пробную премьеру на украинском ТВ, где публика попроще (ну, не к выборам же).
И никто-то автору по-дружески не спел: «Зоинька, вы не реалист, вы гонщик, это разные амплуа. Об эпохе 46-го и 62-го годов вы не знаете ровным счетом ничего, да вам и не надо, не ваш профиль. Режьте безжалостно эту бабскую сентиментальщину в виде помешавшихся с горя мамаш, не доделавших уроки сирот, семейных пельменей и строгачей за аморалку. Прочь художника Стаса, терпящего бедствия за вздорный нрав и отход от реалистической манеры письма. Сливайте следователя-сатрапа с манерами 37-го года, у Холмса должен быть антипод-дурак, инспектор Лестрейд, а не инспектор Пожидаев. На 37-й год зрителю плевать, и режиссеру плевать, и вам самой плевать, это видно». Но сказать такое некому, ибо в понимании единства жанра и ехидном отношении к делу рук своих Первый канал с нечеловеческим треском проигрывает Второму. Это у них бредовая история про фашистский мятеж в Одессе превратилась в «Ликвидацию». Это они экранизировали кудрявую прозу Акунина единственно возможным способом бульварного романа («Шпион»). А Первый продолжает говорить людям горькую Правду, которую сам не знает, да она им и ни к чему.
Итог — хромой на обе ноги сериал для Украины, помесь «Мальтийского сокола» с «Дядей Степой». Ноль самоиронии. Немыслимое уважение к созданному самими фанерному фантому. И самое досадное — огромный потенциал для нужного результата. Артист Максим Матвеев будто специально создан для игры в дразнилку, он чудесный насмешник, трепач и хлыщ в самом лучшем значении слова. Артистка Александрова — завидная виктимная краля, особенно загримированная под артистку Ходченкову; только ей не надо изображать судмедэксперта, хлопающегося в обморок, и звать майора дядей Ваней — она в ресторане хороша и в черной вуали среди сугробов. Режиссер Малюков умеет великолепно снимать пургу и охотничьи рассказы — он, на минутку, делал сериал «Диверсант» и, судя по диагональным ракурсам и колебанию теней на лестнице, единственный понимает, во что играем. Но сценарий упорно ведет его с блатной малины и ресторана в милицейский партком и на коммунальную кухню.
Конечно, авантюрная фантазия сценариста тоже нуждается в окороте. Какой-то цеховой общак неизвестного назначения: воры в свой скидываются для грева пацанов на киче, а цеховикам к чему держать доходы вместе? Какой-то чудо-свидетель Славик, узнающий загримированных преступников по голосу. Опер-фронтовик, регулярно воющий в небо над трупами даже не друзей, а сослуживцев. Девушка-лейтенант, оставленная в органах после сокрытия ключевой улики по подрасстрельному делу.
Но все равно без пельменей было бы лучше.
Вы спросите: а при чем, при чем, при чем здесь, собственно, «Мосгаз»-Ионесян? Вслед за Первым отвечаем: а ни при чем, просто к слову пришлось.
Погремуха звонкая.
После гиперуспеха канала «Россия» с фильмом «Ликвидация» делянку криминального роман-анекдота из советских времен принялся возделывать Первый. Конечно, достичь показателей шерифа Гоцмана при нынешней развитой сериальской индустрии было невозможно — это в штиль выстреливает одна картина в пять лет, зато оглушительно, — однако в шлифовке канона ОРТ преуспел. После подражательной клюквы типа «Трех дней в Одессе» вышли уже вполне дельные похождения майора Черкасова («Мосгаз» и дальше), «Мурка» и «Подкидыш». Ненужная грань меж историческим апокрифом и охотничьими рассказами стерлась в ноль, балансировать между жгучей правдой и веселой брехней стало легче — а именно в этом и скрыт секрет успешного мифотворчества. Исследовать увлекательные сношения криминала с правоохраной нашлось немало умельцев — и самым последовательным стал знаток нуара, черной серии и бытовой социалистической мелочевки Дмитрий Константинов («Черные волки», «Победители», «Город»). Эталонным красным нуаром был «Город» — первая часть похождений старлея Стоцкого в образцовом коммунистическом раю, созданном на 101-м километре договорняком между малиной и ментурой на закате хрущевского правления. Заканчивалось все, помнится, грандиозным бандитским путчем — куда более убедительным, чем в завиральной «Ликвидации». Почитатель Ильфа с Петровым, черной шляпы и стремных методов сыска, Стоцкий терял любовь, менял шляпу на кожан и отбывал ставить закон на еще одну оконечность фронтира — в город Гурзуф (конечно, в отличие от 101-го километра, никаким фронтиром Гурзуф тогда не был — зато вполне стал им полвека спустя, при производстве картины).
Итак: раннебрежневский Гурзуф жив миром меж блатными и администрацией, обоюдными усилиями отжимая в Ялту залетных кидал, обнося пижонов с явными денежными излишками и слушая по утрам «артековские» речевки в репродуктор (лагерь — сателлит города и точка трудоустройства многих жителей). Мир летит в тартар, стоит московской братве позариться на игорные заработки ЮБК, а парочке артистичных гопстопников — вмешаться в сложные расклады больших людей (приветом «Ликвидации» и первооткрывателям жанра звучит приглашение на одну из ролей дочери автора фильма Дарьи Урсуляк). Город держит хмурый шериф (уже капитан) Стоцкий — заведя новые шашни с пионервожатой Алиной в исполнении Марии Смольниковой, видеть которую после «Сталинграда» и «Sпарты» — всегда радость. Вслед за Стоцким на ЮБК перетянут и младший лейтенант Тарасик Зайцев, чье имя восходит к давним стишкам про мышонка Тарасика, знавшего, что «теплая норка лучше, чем дынная корка», а толстуха-жена служит источником вечных комических ситуаций. Все вместе очаровательной бесстыжестью разборок на горной серпантинке и охоты за сокровищами под портретом Брежнева напоминает фильм «Воры в законе», столь же дурной, на скорую руку написанный и бесконечно милый. Помнится, на первом же одесском фестивале «Золотой Дюк» критика присудила фильму приз «Три К: Конъюнктура, Коммерция, Кич» — думая пригвоздить тем самым к позорному столбу. Не стало с тех пор в стране ни Одессы, ни критики, ни Дюка — зато все три «К» наполнились положительными коннотациями, и приз теперь вполне можно реанимировать в качестве ордена продюсерского цеха.
Авторитет Бабочкин по кличке Чапай и телеграмма «дядя зпт за что люди на смерть идут» — отличная придумка, и незачем было разъяснять дуракам, что это слова чапаёнка из фильма. Кто «Чапаева» не смотрел — тому и не надо, а остальным — как сироп в кока-колу.
Под страшным столичным паханом Гаспаром, которого никто не видел, но под которым все ходят, похоже, зашифрован теоретик литературы М. Л. Гаспаров, действительно Большой Папа в гуманитарных кругах.
Хороши сестры Морозовы, получившие фамилию в детдоме имени известного Павлика, где у всех такая, — только одна пошла кривой дорожкой гопстопа, а другая — светлым шляхом пионерского воспитания.
Конечно, дерзкого нуарового блеска приквела «Город» здесь нет. Конечно, слишком много внимания уделено комическому пляжному фотографу с обезьянкой и толстухе мадам Зайцевой. Конечно, реплика в адрес команданте Стоцкого «Шляпу одень, в шляпе лучше шутил» — глубоко справедлива.
Но и тому найдено объяснение прямо в ткани фильма — причем лично мышонком младшим лейтенантом Тарасиком. «Я знаю, почему сразу не подумал, — пояснил он. — На жаре люди тупеют. Научный факт».
Затемнение. В сто пятнадцатый раз звучит песня «Прекрасен летом южный берег Крыма».
Шубки у модели Регины Колесниковой были песцовые, глазки беличьи, движения рысьи, а сапожки алые купеческие, умело притворяясь пролетарскими.
Папа с мамой у нее были югославские гимнасты, погибшие на гастролях, оставив дочь на попечение первого в мире народного строя (по крайней мере, так она втирала доверчивым уклейкам, а Википедия и уши развесила).
За ее сиамский походняк бились богема, госбезопасность, партхозактив, Карден с Сен-Лораном и сын мумификатора Ленина профессора Збарского с томными глазами каирского брачного афериста.
Ее сватали в высотку на Котельниках, похищали в Париж на выходные и задаривали корзинами цветов в гримуборную.
Казалось бы: что еще нужно украинским производителям для полного счастья? Классическая история куртизанки-фаворитки типа Луизы де Лавальер с блеском, шармом, шелковым отливом и легким осадком увядания в конце. Идеальный материал для кинематографии, чьи стандарты красоты сроду не шли дальше шоколадного набора «Арабские ночи».
Все бы хорошо, кабы перед триумвиратом сценаристок и режиссера не стояло задачи как можно смачнее плюнуть в Советскую власть.
Их королева родилась комсомолкой Зоей в грязи промзоны и семье поломойки и алкаша-сапожника, порвавшего на дочке выпускное платье и убитого за то утюгом, — причем вину взяла на себя мать и отчалила на кучу лет в Сибирь. Дочку лишили медали, изгнали с малой родины, исключили из комсомола за растленный вид и остригли оперотрядники в парке Горького, как всегда делают эти русские с неописуемой красотой. Вступившегося за нее советского негра Джеймса Паттерсона в бананово-лимонном пиджаке избили ногами и велели убираться назад в Африку — как это обычно принято у комсомольцев. Чудо-крошку со всем ее домом моделей слали на картошку, овощебазу, подшефную фабрику и крыли нехорошими словами соседи, продавщицы, вахтерши и прочие герои фельетонов о нечуткости к ближнему. Редким проблеском сердечности в гнилой московской среде выступали украинцы: актриса Флеринская, учившая французскому и десертным вилкам (как раз когда мать припухала за дочкин грех на северах), модельерша Аралова, лоббировавшая ее парижское турне, и молодые рыцари в исполнении артистов Руденко и Ткаченко. Если б не они, русские б зарыли свой брильянт обратно в навозную кучу.
Похоже, мы жили с авторами таких картин в разных Советских Союзах. Я, как и миллионы, — в «двушке», они — не вылезали из коммуналок с заспиртованными соседями. В моем кино шли «Акваланги на дне», «Человек-амфибия» и «Тайна двух океанов», у них — ничего, кроме «Кубанских казаков», вообще. Я единожды пересекся с ГБ в армии — у них чекисты не выводились даже из постелей, не говоря уж о лифтах, прихожих и местах для курения.
А еще в моем СССР жила успешная модель Регина Колесникова, дочь военного, модная штучка и комсомольский секретарь школы, с золотой медалью поступившая во ВГИК без экзаменов. Крестница ее Вера Ипполитовна Аралова, хоть и родилась в Виннице, сроду не была украинкой: редкие фото дают понять, почему похоронена она на Армянском кладбище в Москве, а не на Байковом в Киеве. Сын ее негритенок Джим не ходил в 57-м по Москве в пиджаках попугайских расцветок, т. к. был кадровым офицером Северного флота — а если б и ходил, то с его ростом, Нахимовским училищем и питерской мореходкой навтыкал бы всему оперотряду до трупного окоченения. А если б кто в драке посмел назвать его «шоколадом» — поехал бы туда же, где уже три года чалилась высосанная из пальца королевина мать.
Фильм в год выхода пинали за многое, кроме главного: снят он постмайданной Украиной, давно живущей по принципу «Ты гондон и ты гондон, а я виконт де Бражелон». Продюсеры Мирский с Асадчим, а также сценаристки Бойко и Бек, оставившие след в искусстве картинами «Нужен мужчина» и «Арфа для любимой», умело скрыли чувства к немытой России за столь же искренним антикоммунизмом — на который и повелся совершенно потерявший берега в советогонстве Первый канал. Приглашенная режиссерка Семенова (пользуясь украинским вариантом русского) известна фильмом «Карменсита» и совершенно не могла устоять перед жестоким романсом из жизни золушек. С их помощью (местами весьма эффектной, в стиле «Старых песен») коммунизм опять был разбит наголову.
Как всегда бывает с храбрыми украинцами — ровно через двадцать пять лет после естественной смерти адресата.
Из Марины Александровой вышла бы классная Мирей Матье, но карта легла иначе.
Матье — это не наше 8 марта, и Александрову зарядили на Пьеху.
Пьеху в фильме зовут Клаудией Коваль: поющую польку в Питере 60-х ни с кем не спутаешь, а мороки с правами меньше. За давностию лет и несоответствием внешности голосу прототипа (у Пьехи контральто, а Александрова для самого низкого женского голоса чересчур легковата) Клаудии присвоен репертуар всех Мисс Ресничка 60-х Ведищевой-Миансаровой-Кристалинской, а песни Фельцмана, Саульского, Эшпая и Колмановского про снежинку-дождинку, круглую Землю и кота за углом отписаны ее мужу композитору Паше (Игорь Петренко).
Все остальное по стандарту звездных биографий. Жанр требует атмосферности, и режиссеры научились «снимать» эпоху безукоризненно, почти не пользуясь автоматами с газировкой и плакатами «Болтун — находка для врага». Чуть подкрашенной цветными карандашами хроники, стайки поклонниц в белых носочках, каракули нотных значков на стилизованных титрах. Исполнители в норме: надо и реально блистать, и в ноты попадать, и иметь сходство с оригиналом, что достигается годами упорного обезьянничанья. Картинка, звук — все в ажуре.
И только сценаристы, как обычно, заслуживают оценки «ноль».
Серьезные люди биографиями не занимаются, а у несерьезных источником конфликта всегда служит Советская власть. Это Голливуду пристало вязать интригу вокруг наркоты и звездной болезни — наши звезды безупречны, а жить им мешают Ленин-партия-комсомол. Нет, не с троцкистами-уклонистами-двурушниками ведут смертный бой вахтеры-соседи-парторги-паспортистки — а с Гурченко, Булановой, Пьехой и супермоделью Колесниковой. На днях та же судьба ждет Магомаева. Рад буду ошибиться — но сценаристка с Украины, и предчувствия гложут.
При этом представления о социализме у авторов самые смутные. На рандеву с чекистами у них ездят в Смольный, хотя там только обком, а городская ГБ на Литейном. Фарца 60-х толкает с рук Далиду и Дассена, о которых тогда в СССР слыхом не слыхивали — как и об атташе-кейсах, с которых идет торговля. Ресторан на весь Ленинград один, и в нем проходит десять гулянок за картину. Павла песочат за связь с иностранкой, а ее не пускают на родину из опасений, что «останется» — факт, что в Польше был социализм и достать оттуда человека не составляло труда, прошел совершенно мимо авторов.
А все потому, что руку сценаристы Степанова и Криворучко, как и большинство коллег, набивали на мусорном кино про чувства и женскую боль — откуда и черпают основные сюжетные ходы. Все эти неведомые беременности, когда новобрачная хлопается в обморок, и всем все ясно, кроме нее самой, ее тупого мужа, тупого коллектива и тупого города на Неве. Трагическое прерывание беременности в бессознанке (не знать ни про свой залет, ни про аборт — высокий, подлинно индийский класс драматургии!). Внезапные истерики и измены с Юлями любящего мужа и худрука. Влюбленный гэбэшник, на коленях зовущий бежать в заоблачное никуда. Змея-журналистка со сплетнями об ансамбле «Планета» за тридцать лет до самой возможности сплетен в советской печати.
Беата Тышкевич как-то сказала в интервью об особом польском матриархате. Польская женщина не интересуется мужчинами (сущая правда), она занята собой и болтовней с подругой — а если самец понадобится в целях инстинкта, его поманят и дадут приблизиться. Вот именно этим и цепляла Эдита Станиславовна русскую публику обоего пола — незнакомой лукавой самодостаточностью. Вся наша женская эстрада искательно, укоризненно и заискивающе смотрела на недобитых мужиков — и только пани Эдита пела с мужским бэндом задолго до перехода в возрастную лигу. Именно эту сердцевинку среди лепестков, особенное звучание собственного «я», снисходительную королевскую дистанцию с обожателями и следовало педалировать. Но тогда и исполнительница требовалась другая, и репертуар собственно пьехин, а не сборное шестидесятническое попурри про погоду.
«Я люблю бродить одна / По аллеям, полным звездного огня».
«Те, кто музыку не любит, очень злятся — ну и пусть».
«Если я тебя придумала — стань таким, как я хочу».
Такое могла спеть только королева, а не вечная советская брошенка.
Пусть и рожденная звездой.
Леонид Парфенов определил советский твист как «смену ихнего чуждого „йе-йе-йе-йе“ на наше правильное „ла-ла-ла-лай“». Магомаев был в стране единственным, кому удавалось совмещать. Со стажировки в «Ла Скала» он привез тонну песенок про ослика, мамму мию и 24 тысячи поцелуев, а итальянцы на всем Западе были нам роднее родных: беднота, коммунисты плюс естественное для азербайджанца родство южных темпераментов. А уж прицепом к бэлла-чао и бэлла-бамбино шли и Синатра с Beatles: «ла-ла-ла-лай» с «йе-йе-йе-йе» могли у него соседствовать не только в одном концерте, но даже в одном припеве — как у Трубадура с Ослом в первом советском рок-мюзикле «Бременские музыканты» (не все знают, что в сиквеле «По следам…» пел уже не Анофриев, а Магомаев). На фоне общей неласковости к иноязычному репертуару у МММ[29] в СССР были особые, «шаляпинские» права.
Знойный брюнет. Жена — селебрити. Характер — золото. Лапа — мохнатей некуда: падре Азербайджана Гейдар Алиев фактически ввел его в семью, а учитывая двадцатилетнюю службу в верхушке азербайджанского КГБ, был в состоянии отвести от протеже гнев любого уровня.
Из закрытой страны — много и со вкусом ездил. При ограничительной финансовой дисциплине — прилично зарабатывал. Среди всеобщего скромного гардероба — одевался сущим цыганом: белые тройки, распашная шаляпинская шуба под бабочку, вспененные сорочки с жабо. Публика млела: на всей советской эстраде он один испытывал зримое удовольствие от вокала — да к тому ж еще обращал все лирические откровения прямо в зал: «Ты моя мелодия», «А я одной тобой любуюсь», — опасно волнуя сердца осоловелых слушательниц. И зависть к нему не липла: мальчик с золотой ложкой во рту в два года стал сиротой и полжизни искал могилу отца: сержант артразведки Магомаев погиб в Берлине за две недели до конца войны, и все знали, что песня «На земле чужой умирал солдат» — про папу. Глянцевый удачник, любимчик, позер был такой же, как миллионы ровесников, военной безотцовщиной. У него, как и у них, было все на свете хорошо — как отцы хотели.
Биографии звезд снимаются о том, как все на свете плохо, — иначе сюжет не завяжется. Как замыкают в клетку певчего кенара. Как угнетают завистники и госбезопасность. Как черные тучи застят солнце любви и самоотдачи. Сценарии таких картин (без исключения) пишут женщины — которым всегда хочется нравиться, а особенно иностранцам, а особенно в Париже. Поэтому стержнем любой истории будет заманчивое предложение заграничного импресарио и козни советской власти. Фраза «Концерт в Калуге, а в августе концерт в Париже» довольно ясно отражает чувства автора к городу Калуге. Девочки хотят в Париж и на месте глупых народных артистов ни за что бы не сплоховали. Половина сценаристок родом с Украины — ну, вы поняли.
Автор сценария Нина Шулика родилась в Ужгороде, и удача полюбила ее, как Магомаева, за талант и энергию. В двадцать три нашла себя в Киеве, в тридцать в Москве, и вот уже ее сочинения ставят такие зубры нового мира, как Прыгунов и Тюрин. События, как водится, вертятся вокруг дурацкого концерта в Ростове, где МММ в обход правил получил тройную ставку, а органы взъелись, а французы предложили ангажемент, и было о чем задуматься.
Что способна придумать о московских интригах советских времен уроженка Ужгорода, приблизительно ясно. Замминистра культуры у нее, копая под Фурцеву, лично устраивает побег Магомаеву через злую завистницу Нору Кароль. Потом шипит, что тройная оплата понадобилась тому для первичного обзаведения за границей. Сколько стоил в Париже советский рубль, сценаристке так никто и не объяснил, а Прыгунов с Тюриным сняли, как написано. Чтобы дать Фурцевой лишний раз докопаться до внешнего вида и показать узость мышления совков, Магомаев записывает клип «Синяя вечность» в белых брюках, а не в черном, как на самом деле, — в чем любой волен убедиться сам. Дальше все по напрыганной колее. Гамлетовские переживания чекистов, сбежит или не сбежит. Фраза «Головой ответишь», без которой не обойдется ни один такой фильм еще лет двадцать. Один на всю Москву ресторан, где новая избранница маэстро непременно столкнется со старой избранницей маэстро.
При этом артист Бикович здорово похож на Магомаева и передает его концертную пластику идеально. Вставные вокальные номера с зонтиками и кордебалетом — отдых души. Выбор Ильи Резника на роль Алиева безупречен, оба похожи на старых мафиози с перстнями (его б еще постричь, кадровый генерал КГБ с резниковской гривой — это что-то). Прыгунов и Тюрин явно отводят душу после своих профильных картин про маньяков и психические патологии.
Поэтому к авторам остается один-единственный вопрос: когда наконец девушки из Ужгорода съедут уже в свой Париж? Уси.
Героем фильма про ансамбль «Березка» является чемодан. Его все время решительно застегивают с целью демонстрации характера. Сбегать с малой родины в Москву. Сбегать с Москвы обратно. Сбегать от мамы. Сбегать от мужа. Сбегать от Союза ССР. Сбегать из абортария. Сбегать из ансамбля. А раз героинь пять, и у всех характер, сбегают из ансамбля четверо, считая худрука Светлову, — все, кроме эстонской карьеристки Эдиты, замыслившей возглавить «Березку» и добившейся своего. Поскольку с появлением эстонки, заточенной на карьеру в ансамбле русского пляса в кокошниках, вопрос достоверности отпадает сам собой — зритель может больше не заморачиваться химерой правды и с головой отдаться цыгано-мексиканским страстям.
Это ведь у них на Западе кино о данс-группах снимается для мужчин и посвящено сомнительным связям, грязным интригам и подкатам состоятельных гринго к девицам с ресницами. У нас в Индии целевая аудитория женская, поэтому интриги чистые, связи возвышенные, мужчины, включая злодеев, красивы, как алая заря, а конечной целью является выстраданный брак через максимальное унижение царственных эгоистов.
Нет, классный режиссер Баранов («Женщина дня», «Екатерина», «Невеста комдива») не сошел с ума, а понял жанр и рвет скатерть в клочья. В пятой серии у него попытаются драться букетом роз. Он из Алма-Аты, там другого не смотрят, а продюсер Кушаев другого и не делает («Кровавая барыня», «Ловушка для королевы», «Сердечных дел мастера», «Клуб обманутых жен»).
Девочек, едущих штурмовать столицу, уже в поезде клеят дипломат на «мерсе» и танцор на «шестерке». Через пять серий он окажется тайным сыном балетмейстерши. На шестой начинаешь уже всем сердцем ждать разлученных близнецов, злую мачеху, подброшенный браслет и мстителя в белых штанах. И не обманешься ни разу. Гастролям мешают коммунисты. Семейному счастью мешает свекровь. Карьере мешают интриги, задержки и сложный перелом ноги на пустом месте от поломойного ведра. Чтоб спасти гармонию по старому индийскому рецепту, герои каждые пять минут пускаются в пляс-топотуху, но только сильнее путают сюжет.
Когда русский народный ансамбль отдадут эстонскому хореографу из брейк-данса, концентрация индизма станет уже невыносимой — но это не все, потому что оскорбленная балетмейстерша сбежит в деревню торговать молоком в сельпо, а влюбленный в нее куратор ЦК, дабы растопить злое сердце, наносит ей воды коромыслом и выкосит клевер косой-литовкой.
Даже от пересказа всего этого четырнадцатичасового счастья тихо глупеешь — а каково авторам? Обмороки. Разорванные помолвки. Партиец с косой. Фуэте в КПЗ. Два американских папы. Две прерванные беременности. Пятеро красивых мужчин, просящих прощения с кольцами, букетами роз и билетами в США.
Папа с астмой.
Бывает, длинная дистанция облагораживает самую вульгарную нервотрепку. К старости пошлые волокиты часто приобретают лоск и стиль. Так и здесь после десятой серии становится интересно: угомонятся когда-нибудь Варя, Катя, Лена, Эдита и мать их Надежда Петровна или до конца разнесут по черепкам всю посуду и последние призраки семейных отношений? Дадут ли они всем дурам страны насладиться бесконечным унижением полудюжины красавчиков, неотразимых, как сто чертей? Один сядет длинно, другой коротко, третьему разобьют нос, четвертому «Волгу», у двух сбегут из-под венца, седьмого величаво продинамят — словом, все у вас, бабоньки, получится, можно и топотуху отбить.
И хорошая новость на сладкое: продюсер Кушаев в прошлом году перестал быть главным продюсером службы кинопоказа канала «Россия».
Нечего делать такому кораблю на нашем мелководье.
Заждались его в Бомбее-Мумбае.
Все у него впереди.
У Гурченки было сто мужей, и все мерзавцы. Тысяча нарядов, и все картинка. Огненной силы талант, не нужный никому, кроме доброго народа. Вот общий, слегка развязный тон, которого следовало ждать от звездной биографии голливудского золотого стандарта. И дождаться. С первого кадра, с голубиного пике в уютно-пряничный харьковский дворик виден избранный авторами жанр — музыкальная сказка о чудо-девочке, которую добрая бабушка-фея (Тамара Семина) благословила быть супердивой советского экрана. Бенефис, где снежинки крупнее, фольга блестючее, мех пушистее, а артисты артистее, где на кронштейнах вывесок чугунные сапоги башмачников и кренделя булочников, и даже фашистская оккупация смотрится нашествием крестоносцев. Где легко петь под дождем, шагать ногами врастопыр и давать прискок, как это лучше всех умеют занятые в фильме Николай Добрынин (папа Марк), Василий Мищенко (И. А. Пырьев) и примкнувшая к ним с демоническим подмигиванием Люсеньки Марковны Юлия Пересильд.
И лишь один промах допустили в фильме продюсеры с режиссерами — не погнали сразу взашей сценаристку Ласкареву и не переписали сценарий от первой до предпоследней строки. Потому что в сказке-лжи та взялась биться с Советской властью, а это все равно что в байке о царе Дурандае воевать с самодержавием. По мюзиклу о звездочке-Снегурке заездили машины госбезопасности, запили горькую страждущие от неправды творцы, заучили родину любить топтыгины и завели перебранку дворовые халды. Главное правило байопика «Пресса-партнеры-продюсеры дрянь — публика золото» преобразилось в снобское «Все козлы, кроме жемчужинки нашей». Замечено: биографии див у нас с недавних пор сочиняют дамы с какой-то запредельной мещанской ненавистью к рядовому гражданину. Соседям, пассажирам, поклонникам, свите, массовке и кордебалету, которые и символизируют для них гадкую Советскую власть. Все вокруг завистники, жлобы, прилипалы и шариковы. Все не ценят красоту, лезут лапами в хрусталь души и не дают раскрыться таланту. Слово «быдло» не звучит вслух, но регулярно подразумевается.
Фильм о самой воздушной, шаловливой, неунывающей приме века превращается в унылое нытье о годах произвола, пьянстве, коммунальном соседстве, начальском чванстве и мужской неверности, что так ранят нежную душу сценаристки, но были почти совершенно нипочем закаленной, как подошва, голодухой и оккупацией народной артистке СССР (в последней книге мемуаров она, конечно, ворчала от души, но в 67 лет все мы еще и не так заворчим). По-настоящему угнетало ее только отсутствие ролей — к чему Советская власть не имела ровно никакого касательства.
Да, министр Михайлов и впрямь грозил ей репрессиями за несговорчивость с КГБ — но оказался балаболом: в ближайшие годы у Гурченко вышли три главных роли, а когда начался простой, министр уже был никто и звать его было никак. Подлинной причиной пауз был ее аффектированный, плюсовой, опереточный темперамент попрыгуньи-стрекозы — востребованный только в простодушных 50-х и падких на ретро буржуазных 70-х. Промежуточное же десятилетие вглядывалось в человека и требовало акварельности — а подлинно драматическую актрису в Гурченко разглядели одни ленинградцы, и то не сразу (самые значительные роли она сыграла на «Ленфильме» — у Германа, Венгерова и Трегубовича).
Сценаристке же нужен конфликт и темные силы, что злобно гнетут, — и они гнетут. Иногда, в минуты затишья, личный состав пытается спасти ситуацию, резвясь в музыкальных паузах. Добрынин папу, его же словами говоря, «играет як зверь». Илья Исаев в роли первого мужа, режиссера-фронтовика Ордынского, дает под дождем из поливалки такой дивертисмент, что не запомнить его имя просто невозможно. Андрей Гусев с прищуром и прикуром О. Н. Ефремова неповторим, Федор Малышев, у которого от Михалкова одни усы, копирует Никиту Сергеевича, как в лучших новогодних концертах. Пересильд братьев Михалковых за локоток цап, меж ними походку-серпантиночку на бис ап! — и будто опять Марковна с нами. Им хорошо вместе — до той поры, пока снова не приходится заводить шарманку про гнет социализма и испорченное им население.
Нельзя, нельзя в массовых жанрах столь откровенно презирать массы, холя одних знаменитостей, — это прямой путь в отстойник антинародного канала «Культура». Где фильм уже, кажется, и прописан.
В одной из серий мать Люси, дворянка и дочь директора гимназии, на двадцать седьмом году звукового кино спрашивает зятя, чем занимаются сценаристы. Сценаристы, Лелечка Александровна, — могущественнейшие звенья киноиндустрии. Своей безграмотностью, косностью и категорическим непопаданием в стиль они в одиночку способны угробить легенду, любимый образ и вдохновенный труд нескольких десятков людей.
Страшный народец, поверьте.
В первой же серии адвокатше Ниночке Метлицкой снится грозный муж, который с прокурорского места требует с нее ответа за мещанство, пошлость, узость мысли и попутную госизмену. Аналогичных обвинений вполне заслужила творческая группа сериала: продюсер Цекало, братья Котт (продюсер и постановщик), сценарный взвод и актриса Ворожищева, выбравшая псевдоним, прости-господи, Мари Ворожи.
Первый канал вот уже пару десятилетий практикует формат псевдодокументальной симуляции судебных процессов с повышенным склочным потенциалом: опека, развод, раздел имущества, лишение родительских прав. От актерской массовки требуется скоренько сымпровизировать скандал с хамством и тасканием друг друга за свитер, от бутафорского судьи — стук бутафорским судебным молотком. Цирк востребован у лиц с низкими вкусовыми нормами и не мог не повлиять на общий уровень правовых познаний причастных к каналу лиц. Уже на пятой серии авторам пришлось включать в титры отмазку: «В сериале экранизирована одна из частей книги Дины Каминской „Записки адвоката“, а также реальные судебные процессы знаменитых советских адвокатов. Сериал является художественной интерпретацией и не отражает жизнь и поступки реальных людей» — что в переводе на русский значит: все происходящее на экране — плод больной фантазии сценарной группы, лакируемой ссылкой на мемуары крайне уважаемого юриста, от которых в сериале всего десятая часть экранного времени, но все равно ж их никто не читал.
Об уровне соответствия вымысла реальным прецедентам говорит хотя бы дело актрисы Журавлевой, зарезавшей актера-сожителя. Всем, кто не вчера родился, ясно, что речь идет о смерти Станислава Жданько, за которую осудили Валентину Малявину. Дело было темное, а чтоб его просветлить, авторы придумали манию экзальтированной лицедейки тыкать ножом сотрапезников по образцу своей роли в фильме «Любовь лесная», над которой облился слезами в Венеции сам Феллини. Единственным фильмом Малявиной, который мог растревожить Венецию, было «Иваново детство» А. А. Тарковского — за одно только сравнение с которым истошного фрагмента, снятого авторами, весь их коллектив заслуживает немедленного линчевания сектой тарковсковедов.
Все прочие экранные дела имели ноль шансов дойти до суда — и процесс фиктивного ветерана (был бы разоблачен первым же прокурорским запросом: учет орденоносцев велся в Минобороны скрупулезно), и доведение брошенки до самоубийства (требуется имущественная либо иерархическая зависимость: за отказ жениться сажать — сядем усе), и бред про уголовный срок малолеткам за сдачу в макулатуру сочинений Ленина в 1966 году. Что до высшей меры за фотосъемку забора номерного завода — довожу до сведения знатоков совка, что при Л. И. Брежневе смертная казнь за ненасильственные преступления практически не применялась — ни за политику, ни за хищения, ни за шпионаж. Было ли это инициативой самого генсека или правящий класс решил поумерить репрессивный пыл — только все эти ужасы есть сказки для впечатлительных иностранцев.
Потому авторы и растягивают баяном на тучу серий дело о подростковом изнасиловании, что оно единственное взято из мемуаров Д. И. Каминской и расписано по нотам от А до Я. Там же, где отсутствуют подпорки реальных прецедентов, сделано все, чтоб явить довольно вегетарианское правление сплошным люмпенским шабашем и царством произвола. Ткацкая фабрика — подлинная Воронья Слободка. Ветераны липовые. Квартиры коммунальные. Стенная агитация исполнена с дикими орфографическими ошибками. Всюду, где выдуманные злоупотребления становятся особенно вопиющими, в кадре висит портрет Ленина: от него все зло. Раньше его вставляли с противоположной целью — методика не изменилась, только поменяла знак.
В желании до крови расчесать свои застарелые детские обиды на строй и злых соседей авторы сочиняют страсти, многократно превосходящие те, что описаны Каминской и притом ни секунды не красят советскую юстицию, а будь сняты дословно, стали бы вполне весомым обвинением советской системе права.
Но как же не нарассказать с три короба про смертельную угрозу независимой адвокатуре, честным военным прокурорам и буржуазным хищникам из руководства молдавских колхозов? Как не трудоустроить в сотый раз тетенек с пунцовой помадой и хабальскими лицами? Как не постучать по столу аукционным молоточком, которым советский суд (самый гуманный суд в мире) не пользовался ни разу с момента рождения?
«По голове себе постучи», — говорили в таких случаях в нулевые — и ведь как были правы!
Сценаристку Графкову осенила идея.
Якобы в МВД СССР-79 озабочены утечкой картин из провинциальных музеев на антикварные аукционы мира. И вроде как есть информация, что каналом служит один из гастрольных ВИА. И рождается типа мысль внедрить в шоу-бизнес группу нестриженых сотрудников с репертуаром «белая черемуха, теплые снежинки», чтоб все выведать, накрыть малину и обезопасить культурное наследие.
Лютая, непроходимая чушь, из которой мог выйти дивный мюзикл на манер «Бременских музыкантов» — лишь бы не промахнуться с жанром. Это же натуральный кинокомикс, отлично освоенный Первым каналом («Мурка», «Подкидыш») по вынужденной причине: консультантов по советиш геймланд у нас не осталось, а комикс вполне терпим к ляпам в датировке и репликам из чужих эпох. Это ж по определению гонево вавилонское, а не правда жизни. Конечно, в мифологизации пространства Первый разумно не идет по реке времени ближе 20-х годов — рискнуть обхохмить ленивые 70-е было бы сложно, но круто.
Ясно, что исключительный профиль — этно-поп: все наши клоны «Битлз» с блеяньем, «как любовь стороной прошла», даже народно-демократическому зарубежью были до лампочки, какие гастроли. Тогда как «Песняры», «Сябры», «Смеричка», «Иверия» или эстонский кантри-«Апельсин» не только годились, но и усами-голосами-волосами весьма походили на ментовскую самодеятельность ручных тюленей в ДК «На страже» (версия, что лидер «Апельсина» Тыну Ааре и толстяк Мати Нууде с банджо и губнушкой в реале были залегендированной опергруппой Эстонского МВД, привела ближних в неописуемый восторг).
Требовались: несколько самопальных чумовых шлягеров (задача осуществимая: редактор «Газеты. ru» Кукин как-то на двоих с музыкантом Шумиловым в шутку за полчаса сбацали песняк «Осень рыжая лисица», который влегкую стал бы хитом любого кабака от Орла до Владивостока). Драйв, конечно. Злодейские злодеи в черных очках. И общий стиль мультика про капитана Врунгеля с Венерой Милосской в футляре от контрабаса.
Все это оказалось не по зубам профильному каналу НТВ с его звериной серьезностью, скрежетом правоохранительных зубов и сериалами про сыскарей типа «Глухарь», «Выпь» и «Бобер». Все у них было: профессор преступного мира, киллер со штопором, сотрудники с хайром в расклешенных штанах в цветочек — но они решили двинуться путем реализма типа «Тайны следствия».
А с этого иной и спрос.
Вот у героя, чтоб мотивировать выбор меж музыкой и МУРом, убивают родителей (совершенно дикий ход для киношутки) — начальника одного из томских РУВД с женой. Ножами в постели. Преступник скрылся. Алло, гараж, здесь не Сицилия. В случае убийства милицейского подпола с семьей первый секретарь местного обкома уже утром давал бы объяснения Политбюро. А учитывая, что звали его Лигачев Егор Кузьмич (даже это не смогли использовать, неучи), преступный мир Томска ждала бы такая Варфоломеевская ночь, что головы убийц тотчас принесли бы к обкому в полиэтиленовых мешках.
«Астанавитесь!» — взывал в таких случаях экс-президент Украины Янукович, но авторы «не астанавились».
Пятерых авторитетов запыряли штопором на лесопилке.
Самогон разливали в бутылки из-под виски (откуда?) и сбывали в сети общепита, пользуясь незнанием граждан, каков этот виски на вкус. Если бы где-то в Союзе появился в продаже какой угодно, хоть самый фирмовый виски (никогда не закупавшийся монопольным Внешторгом) — вся торговая сеть в наручниках пела бы романсы отнюдь не ОБХСС, а вежливым людям с Лубянки. Они же, учитывая дыру на подведомственной границе, расследовали бы и покражу икон, которую героически разматывают наши «дикие гитары».
Репертуар у них рыбий, даже советские каверы подобраны так, будто это одна и та же бесконечная «шумит волна, звенит струна».
Парики за версту видать.
А артисты, как у нас водится, на голову выше всего, что приходится играть. Игорю Черневичу в кадре делать нечего (лишних в фильме серий восемь), а он все равно хорош. Иван Добронравов сыплет редкими козырными репликами («— Вискарь? Настоящий? — Нет. Игрушечный»), но поскольку роль у него не центральная — похоже, сам же он их на площадке и придумал. Фронтмен Никита Волков в черных очках — вылитый Киндинов, а это уже сигнал: все девки наши. На Любовь Аксенову любо-дорого смотреть в любом виде, а тем паче в кителе старлея Мальцевой. Если б в конце она еще переоделась в сарафан и врезала преслиевскую Little Sister на концерте милиции в Кремле (комикс и не такое стерпит), а ментовские генералы, обнявшись за погоны, качались в такт всем рядом — это был бы хит года и хорошая заявка на сетку по праздникам.
Не хватило дерзости, куража и — знаний жанра, черт возьми.
То вроде в лад, впопад, то (большую часть времени) — как смотр участковой самодеятельности для отбора в шоу-группу «Маскарад».
Тут даже первоапрельская премьера не поможет.
Первый канал снял кино про сладкую-пресладкую жизнь советских элитариев, которые в булочную ездят только и исключительно на такси. Волшебный мир цеховиков-манекенщиц-фарцовщиков-цекистов (все на «ц»), построивших себе закрытый коммунизм с тонкой примесью диссидентствующих писателей, гэбэшных ликвидаторов и небесной красоты латышских теннисистов на привозных «роллс-ройсах», — которым ничего не стоит сказать: «фигушки, за вас я замуж не пойду», а они тогда насиловать, насиловать в «роллс-ройсе» в подмосковных лесах, о! Вселенную модных показов осенне-летнего сезона, закрытых вечеринок с шампанским в помещениях статистических управлений, выездов «в Париж по делу срочно», якутских алмазов россыпью и конспиративных встреч в никогда не существовавшем в Москве кинотеатре «Баррикада», где идут одни фильмы про индейцев («Баррикады» был, но мультипликационный, и взрослые там бы спалились). Райский уголок без метро, очередей, выездных комиссий и месткомовских сборов по рублю.
Мир, которого никогда не существовало, но который так хочется придумать — и легко вписать в него опера Московской уголовки майора Бессонова с лицом самого Безрукова (тогда у всех такие были!), перманентно жрущего мороженое в стаканчике от недоедания в детдомовском прошлом. И немедленно задружить его с моделью Кристиной в дивном исполнении восточной красавицы Айсель Прат с вырезом до пупа, которого не могло быть в советском прошлом, но так хочется, чтоб был и именно на Айсель. И чтоб она через тридцать лет статной старухой пилила его: «Бессонов, сколько можно!!» — а он ей такой с безруковским прононсом: «Спаккойно, ллапа моя!» И тогда уже можно внаглую снимать нутро секретного кинотеатра в холле Московского дома кино с узнаваемым витражом Фернана Леже на заднике.
Так вот, гламурная советская сказка замышляет дворцовый переворот с переводом русской истории на китайский путь — с кучей бабок, но под красным знаменем, — о котором еще и в Китае-то не знают, потому что Мао еще жив. И все бы вышло как надо — но смерть Кащеева была на игле, а игла в утке, а утка в зайце, а заяц, что характерно, — в Московском доме моделей, где некстати задушили манекенщицу (не ту, но тоже красивую), а майор Бизон размотал ее смерть, левое производство джинс, хищение якутских алмазов, ход за рубеж подпольного диссидентского романа, регулярное смертоубийство киллерами КГБ, зайца, утку, яйцо, и уж вот она, иголочка, и не жить нам, как в Китае, — бабки есть, а красного знамени йок, экая жалость.
И все бы хорошо — но авторы чудовищно лажанулись с жанром. И умеет же продюсер Тодоровский снимать гротеск-мюзикл с красками, карнавальными масками и железной поступью пролетарских легионов («Стиляги»). И Первый канал не против комикса про майора Черкасова в черной шляпе. Но ничего этого не дано режиссеру Сергею Чекалову, снимающему чепуху всерьез, — на что совершенно непригодны его сценаристы и художники, ни бельмеса не рубящие в советском прошлом. Не может быть в МУРе плаката «КПСС и милиция существуют для народа и служат народу»: это перелицованная 6-я статья Конституции, в которой о милиции ни слова, а Ленин там ни к чему, потому что умер, так и не узнав, что такое КПСС. Лозунг должен быть такой: «КПСС рулит! В. И. Ленин» или «Задачи пролетариата: взять власть и никому не отдать. В. И. Ленин», — и вот тогда уже зайдет вся остальная околесица с отдельными палатами в советских больницах, гала-вырезами на советских манекенщицах, звонками с Петровки в Париж и автоматными перестрелками на приисках Якутии. И Высоцкого если и ставить, то не «За тех, кто в МУРе», а «Жил в гостинице „Советской“ несоветский человек» — сразу был бы ясен жанр, а на фразе «Был чекист, майор разведки и прекрасный семьянин» все бы радостно подумали известно о ком.
А вместо этого обсуждают на сайтах, что из фильма могло быть в жизни, а чего не могло.
Ничего не могло. У ЦК и так все было на блюдечке с каемкой, зачем им паленая джинса. Углы не стали бы вязаться с партийными, тем более с КГБ. Наша мода в Париже была нахер никому не нужна, и манекухи не катались туда, как в Крым на выходные. В ресторан ЦДЛ не пускали без членского билета — ни ментов, ни киллеров, ни манекенщиц. А легендарного учителя гэбэшных чистоделов генерала Судоплатова звали не Петр, а Павел Анатольевич, и учил он их явно плохо: сменив обойму, забывают дослать патрон. Словом, была прорва бытовых мелочей, которую авторы не знают, но зачем-то пытаются воспроизвести, гробя комикс.
В пылу дискуссий кто-то спросил, не таганские ли «Десять дней, которые потрясли мир» идут в финальной серии, и ему даже ответили «да». Не слушай дур, дорогой товарищ. Спектакль «Десять дней, которые потрясли мир» начинался залпом красногвардейского патруля в потолок, от которого подпрыгивали до потолка все, кто был в зале. Пальбу Безрукова из ложи никто бы там и не заметил — решили бы, что опять Любимов чудит.
Вот это бы и было по-настоящему круто.
Бизон стреляет — а никому не страшно.
Однажды на дом к «песняру» Мулявину явились чекисты. Силой снимать на загранпаспорт, чтоб ехал на фестиваль в Берлин. Песняр уперся: не до Берлина ему было, шины к дочкиному велосипеду качал. Реальной дочке было двенадцать, а киношной и все восемнадцать, и вопрос, отчего бы взрослой телке самой не взять насос, так и остался тайной рода Мулявиных. Папа стоял стеной. Пришлось усилить нажим личным звонком Первого секретаря Белорусского ЦК товарища Машерова, велевшего живо в Берлин, иначе все: чахотка и Сибирь. Так Советская власть годами гнула художников.
Идея, авторами которой в титрах значатся аж четыре мудреца, проясняется ко второй серии. Зная жуткую тоску, которую нагоняла группа на всех, кто моложе двадцати, авторы приняли решение делать кино про какой-то вымышленный и дерзкий рок-бенд. Реальные «Песняры» играли тишайший лоялистский этно-поп зримо пенсионерской направленности. Красные и зеленые цветов белорусского флага костюмы клеш в сочетании с нежным «ля» особенно тешили сердца городских в первом поколении дедков и одиноких дам за сорок — самую взыскательную аудиторию советских времен. Своих текстов у группы не было, а избранные поэты явно были в годах: «Молодость моя Белоруссия», «в них с вечностью спорит судьба человека», «Ради высокой любви мы обязаны / Помнить, что с нами пожизненно связаны / Очень ранимые, / Очень ранимые / Наши любимые». Да и баллада «За полчаса до весны» не имела к весне никакого отношения — она о том, как на закате лет встретил родное серденько, а лучше бы весной. «Ластонька ты сизокрылая, / Легкий мой сон растревожила». Для людей, слушавших «Машину», «Зодиак», «Витамин», «Песняры» были глубочайшим западлом именно в силу их сервильности и патриархальности. Их даже в «Ну, погоди!» ставили (6 серия, Волк на комбайне).
В картине же бабушкина радость подается как образец бунтарства и несгибаемого рок-н-ролльного поведения. «Сидим и не высовываемся!» — велит в опалу Мулявин (ох, много ж они высовывались). «Ну, и кого же мы посылаем в противовес их энергичным гитарным группам? — гневается в поддержку „Песняров“ Машеров. — Цымбалистку??» Нет, Петр Мироныч! Мы посылаем звезд куража и драйва с песней про реченьку и рушничок! В Берлине их глубоко перепахивает «Иисус Христос суперстар» — Мулявин аж просветляется в зале: «Я думал, я один. Но я не один!» — и начинает двигать музыку к звездам вместе с Эндрю Ллойдом Веббером, никогда не слышавшим о группе «Песняры».
Вокруг жанра «Песни о доле» копья ломаются весь фильм — в итоге заявленная рок-опера выходит «одноактной театрализованной кантатой» с рифмой «сынулька-татулька». «Рок-музыка — это бунт, это кураж, это взрыв!» — вещает Мулявин. И годами играет «В Вологде-где-где-где, в Вологде-где».
Творческому становлению мешают все. Партия злоумышляет. Народ безмолвствует. Ревнивые мужья кляузничают. Крикливая мать, рептильная власть, боягузы-соратники и худруки школьных ансамблей ставят палки в колеса. «Запрещаю тебе делать рок-оперу — или я, или она!» — говорит жена и становится первой женой.
Володя неумолим и лезет на рожон. Контры с властями самой тиражной, самой тарифицированной, гипервыездной и мегаэфирной группы вызывают слезы восторга. «Вот и Ванька Пырьев, оказывается, от сталинизма страдал», записал как-то в дневнике злой Г. М. Козинцев. И «Песняры» от режима потерпели.
Нет, кастинг-директора потрудились на славу. Сергея Година, Максима Пониматченко и Георгия Петренко от Борткевича, Мисевича и Кашепарова не отличить. Артем Волобуев, годами игравший пухлую партийную нечисть, наконец-то получил достойную главную роль. Только у Коршунова и сценаристки Графковой, делавших «Вокально-криминальный ансамбль» и с тех пор оседлавших советский попс, как тогда совести не было, так и сейчас нет. «Песняры» как знамя рок-н-ролла — додуматься нужно.
Когда «витаминщики» рвали новогодний эфир «Что? Где? Когда?» «Лолитой» — это был рок-н-ролл.
Когда «Песняры» запевают «Хлопец пашеньку пахает, ой-ёй-ёй» — это смотр самодеятельных коллективов Подмосковья ко Дню мелиоратора.
Курицы довольны.
У комдива истребительной авиации Черноморского флота (артист Аверин) дочь влюблена в лейтенанта, строевичка в капитана, телефонистка в мичмана, а зампотыл, больной женобесием, — во всех, кроме жены-ефрейтора (нет, не жены ефрейтора, а ефрейтора-жены с коммутатора связи). «Это просто водевиль какой-то!» — рявкает в сердцах комдив, и начинается водевиль, потому что к нему тотчас приезжает невеста-заочница в шляпе с полями, рисующей натуру возвышенную ума воздушного (актриса Никифорова). Ибо крымскими волнами и генеральскими погонами ее прельстил свистун-хлеборез, уже уволенный в запас. Приходится оформляться на коммутатор, мешая в труху и без того сложные амурные пасьянсы местного вольнонаемного девичника. Как говорил Ким, «Чацкий любит Софью, Софья любит Молчалина, Молчалин любит Лизу, Лиза любит буфетчика Петрушу, буфетчик Петруша любит Фамусова, который не любит ничего живого и прогрессивного» — вот точный портрет авианесущего крыла гарнизона «Солнечный» в канун Первомая-77.
Сеть перевозбудилась не на шутку. «Для мужика, собравшегося на покой в сорок пять, повариха — неплохой вариант», — здраво заметил кто-то. «А вы видели тоску в его глазах при исполнении песни про рябину?» — был ответ. Опрокинутое лицо комдива на словах, как рябине к дубу перебраться, ясно сигнализировало, что рябина рядом с ним не та. Стало ясно, что народ наконец-то занялся предметным анализом, а не обсуждением непознаваемых абстракций вроде государственно-общественного строя или дарований артиста N. За что отдельное спасибо компании «Русское», режиссеру Баранову, а также безусловному мотору данного предприятия сценаристке Ольге Даниловой.
Признаться, сложные семейные комбинации удаленных гарнизонов никогда не были излюбленной темой русского кино, помнящего войну и в бабскую кухню мужских сообществ норовящего не лезть, дабы не компрометировать. Все до одной редкие армейские комедии носили кондовые оборонные названия «Солдат Иван Бровкин», «Ключи от рая» и «Голубые молнии» и были посвящены превращению плохого солдата в хорошего посредством комсомольского нагоняя. Всякое же волокитство, свиданки на дежурствах и падения с лож в партер оставлялись на долю французов, которые на том выигрывали, а мы нет. Пока не явилась прапорщица Северного флота Данилова — по-женски знающая об удаленных коллективах все, а на службе постигшая дао эшелонированной обороны, мужской и государственной. Поэтому в эфире у нее — аутентичные рапорта «Полста семь на связи», у комдива — подрыв на внезапный ор, как у всех региональных царьков, рота целиком сбивается с шага при виде буферов четвертого размера (актриса Суюншалина), а по центру плаца стоит крытый серебрянкой истукан-краснофлотец, в профиль с гранатой неотличимый от разгулявшегося ханыги с бутылкой, как и все изваяния подобного рода. Она знает за офицерские общаги, и за укромные уголки ХОЗУ, а режиссеру Баранову, похоже, известна гениальная фраза Евтушенко «Жена майора была похожа на Дорис Дэй — впрочем, все майорские жены планеты похожи на Дорис Дэй». Узел связи у него — одни Дорис Дэй, особенно актриса Крайнова.
И есть лишь одна, но важная ахиллесова пята у всей затеи. Как военный человек, Данилова пишет коротко (см. «Приказано женить» и «Разрешите тебя поцеловать»), а сериалу нужно длинно. Не иначе как для растягивания баяна на восемь серий привлечены патриарх сценарного дела А. Я. Инин и В. Павлов. А унылая гарнизонная жизнь, как видно из Чехова, Куприна и Замятина, на восемь не тянется. К исходу четвертой от столовских биточков и общего идиотизма военных стойбищ начинает слегка мутить.
Зато это первый — слышите? первый! — фильм о советском времени, где не лезут из каждой дыры лозунги про КПСС и портреты генсека. Агитпроп есть, но камера на него не пялится — как и в те годы никто внимания не обращал. Над креслом комдива нейтральный, как обои, портрет Ленина. Комсомольское собрание дежурно прорабатывает залетчика, чтоб избавить от служебных взысканий, а не шьет ему политические вины.
А уж диалог на выходе из Дома офицеров, где матрос Чернова притворялась комдивской невестой для его неуемной мамаши, сплавляет личное и оборонное в единый монолит. Вполголоса на ухо:
— Объявляю вам благодарность.
— Служу Советскому Союзу.
Кокетливым тоном. Без восклицательных знаков. Интимненько так.
Следуя дорожкой мисс Кристи, пани Хмелевской и гражданки Марининой, эпопею майора Черкасова сочинили дамы. Только на шестом сезоне стало заметно, что продюсеры Эрнст и Евстигнеев упорно привлекают к похождениям советского Мегрэ исключительно слабый пол: пять из шести историй сочинены Зоей Кудрей, Аллой Криницыной и Еленой Райской. В отличие от предшественниц, девушки не стали возлагать лавры уголовного сыска на сестер по гендеру, а пошли дальше и пересоздали Вселенную для женских нужд. В их параллельной советской реальности герои поголовно в разводе, но с перспективой, людей косят, как зайцы траву, о чем регулярно сообщает газета «Советская правда», и даже у Московского уголовного розыска есть свой отдельный вход с вывеской. Этот мир преображен женской фантазией до неузнаваемости — чем вусмерть выбешивает мужчин и неимоверно привлекает женщин. Ведь как расскажет женщина о не виденных ею событиях? С жаром и подробностями. «Вошли впятером, убили всех, взяли миллион, на полу оставили окурок „Шипки“, фантик от конфеты „Чио-Чио-Сан“ и маски из шапочек „Олимпиада-80“. Главный у них шустрый, с усиками и прибалтийским акцентом, на правой руке нет мизинца. Банк опечатали, кассир повесился, а милиция наша лапотная еще год ничего поделать не могла». Весь этот гон исключает любые смысловые претензии — мол, ГБ на свою территорию сыскарей не пускал, наружка так сроду не косячила, а столько трупов после себя не оставлял даже Гитлер. Вот какие, какие претензии могут быть к газете «Советская правда»?
Притом у них сыщик живет с разведенкой, босс наркомафии живет с разведенкой, ракетный конструктор живет с разведенкой другого ракетного конструктора, и у всех не свои дети. Опер Соня разошлась с опером Лешей с прицелом на опера Егора, артистка гуляет к народному артисту от мужа-химика, а лаборантка ракетного КБ сожительствует со шпионом, который представился ее потерявшимся в войну братом, но природа взяла свое. И только про сотрудников американской дипломатической резидентуры неизвестно, кто с кем, а очень бы хотелось узнать. Во всю эту «Санта-Барбару» и «Жди меня» регулярно заходят со своими амурами жильцы предыдущих сезонов, не убитые сценаристками от первого брака, — и ясно, что заботит авторш первее всего. Автоматически дезавуируя подозрения, что перед нами комикс (черная шляпа! тени на снегу! свет в глаза!), и требования поменьше напирать на неуместные в комиксе пельмени, дубленки, югославские стенки и родительские собрания в четвертом «Б» — которые я, признаться, пять лет назад адресовал создателям после первого сезона[30]. Это было постыдным неврубанием в созданный Первым каналом новый жанр часового бабского трепа по телефону. Про мужей, детей, собак, соседей, убийство на «Полежаевской» и тупую советскую власть, которая не может все сделать по уму. И пельменям в этом жанре самое место.
К чести режиссера Коротаева, он выдержал свой сезон в лукавом стиле светско-уголовной хроники, к которому совершенно неприложимы вопросы, не много ли студентов перебили зараз в общаге МАРХИ. Его виртуозное обращение со светом и фонограммой оценила даже традиционно склочная сеть, которая не стала рвать друг другу зенки за неверный отзыв о пломбире за двадцать восемь копеек и тормозной системе «Москвича-412», а провела эффектную общесоюзную летучку на тему, кто же рулит наркомафией — Ясулович или Лазарев-младший. Реплики «Итак, минус бабушка» и «Десять негритят в Восточном экспрессе» останутся в истории криминальной беллетристики на века.
И лишь один этический сбой грозит всей благородной конструкции. Сценаристки дружно ненавидят Советскую власть, как и положено женщинам, умотанным в очередях за ширпотребом, особенно женщинам с Первого канала. Для всех изменников Родины и серийных убийц быдловатых соотечественников у них найдется подходящая мотивировка и оправдалка. Одного били в органах за связь с иностранкой, другого посадили за пустяки, третьему не дали реализовать таланты, четвертого коробила передача «Пионерская зорька». Теперь все они яркие, успешные, состоятельные джентльмены, избавляющие родину от человеческого мусора и ухватившие жар-птицу за хвост, — и кто же стоит на их пути к заветной мечте? Честный мент Ваня в рыдване «Победа», ужинающий шматом докторской колбасы под спитой чай из граненого стакана! Несмотря на задушевное исполнение милейшим Андреем Смоляковым, он — главное враждебное звено для охотников за удачей и могильщиков совка, к которым себя явно относят и руководители Первого канала.
Далек ли тот час, когда эффективные менеджеры и сумасшедшие домохозяйки в едином порыве воскликнут: «Смерть, смерть проклятому метельщику Ваньке Черкасову, его „Победе“, его шляпе и его докторской колбасе!»?
И все-то у них получится, как обещал тот же Первый двадцать три года назад. Ход даже вымышленной истории неостановим. Изобретенная женщинами зеркальная Вселенная, как когда-то настоящая, стремительно движется к краху честных ментов, граненых стаканов, ракетных КБ и «москвичей-412». Одни только возобновляемые упыри, истребители ненужных совков и переносчики вредных для здоровья военных тайн, выживут и развернутся во всю послесоветскую ширь.
Как это мило.
Да, девочки?
Вы будете смеяться — но коллективный Мосгаз опять вышел на тропу войны.
Первый создал настолько успешную модель, что юзать ее можно вечно, а майор Черкасов, даже перейдя из возрастной категории Жеглова в статус комиссара Мегрэ, будет собирать у экранов-мониторов армии людей, охочих до игры в советское прошлое.
Ингредиенты заданы первым же сезоном. Резонансное преступление, о котором официально не писалось, но судачили все и везде. Кратное завышение количества трупов, как всегда бывает с горячими слухами. Сугубая точность в деталях — интерьерах, пельменях, сувенирах, шлягерах — чтобы в достоверном бульоне прокатывал и образ гангстерского Чикаго, много более интересный и лестный, нежели скучная, бессобытийная, усталая Москва 60-70-х годов. Яростные искры семейных свар внутри опергруппы, в партийных верхах и на бандитских малинах, достойные итальянских базаров эпохи неореализма. Несметные сокровища арабских шейхов, вокруг которых плетется интрига и которые в таких концентрациях были попросту невозможны в уравнительном СССР. Черная шляпа.
То есть: последовательное приукрашивание катастрофически неинтересного позднесоветского прошлого. Брильянты-мафия-наркотики-разбой-катран-контршпионаж, и все в товарных количествах с постоянным заступом сыска на территорию ГБ, за который в реале прокуратура обрывала уши, погоны и придатки при первом же несанкционированном случае. Соблюдение этих множественных условий сменными сценаристами и режиссерами возможно благодаря скрупулезной работе продюсера, и не помянуть здесь заслуги Дениса Евстигнеева было бы просто несправедливо. Ну, и Эрнст, конечно, куда ж без него.
В новых сериях Кремль перед Олимпиадой ставит органам задачу навести в столице полный штиль до состояния витрины справедливого общества. Фараоны метут фарцу-проститню-бомжатину, но, будто назло светлым начинаниям, с зоны по УДО откидывается рецидивист Череп, чей брат-близнец только что бомбанул гранильный завод «Кристалл» на партию бриллиантов и умер от жадности (история утечек с производства драгкамней, как и всегда в «Мосгазе», подлинная). В прессинг возможного наследника сокровищ включается оргпреступность, госбезопасность, неизвестная группировка и народный мститель, взявший на себя функции эскадрона смерти и валящий призовым огнем по одному вору в законе на серию. Велено унять разгул преступности — пожалуйста. Своевременно звучит олимпийская песнь «Птица счастья завтрашнего дня».
Уже приходилось писать, что похождения майора сродни сказкам Шахерезады. Посреди сонного олимпийского года — какие-то клановые войны, сорок разбойников, убийства из винтовок с оптикой и билетерши со свистком — отнестись всерьез к этому синтезу черной шляпы с пельменями, краденых бриллиантов с калорийными булочками и мафии с флюорографией может только самый сердитый правдолюб. Все это форменный цирк с конями, как называли никулинский стационар на Цветном, чтоб отличить его от второго шапито на Ленинских посредством брендового логотипа с учеными конями.
Сеть полнится россыпью ума веселых наблюдений:
«Черкасов объелся пельменей».
«На кого не думаешь, тот и злодей».
«Подозреваю любовника Ларисы».
«Что ни серия — то передача „Давай поженимся“».
Народ принял игру, советское прошлое стало увлекательной беллетристикой. А чтоб не вовсе отрываться от патриархального общества с женской доминантой, и в этом сезоне главным остается семейный альбом (гибрид мелодрамы с черной серией по-прежнему пестует опытный селекционер Елена Райская).
Жена Черкасова ошибочно ходит с Олегом. Жена Черепа напрасно живет с Вадимом. Сын Черкасова женится на Вике. Овдовевшего Гаркушу опекает Соня. Осадчий водит в кино сумасшедшую Анфису с архива. Дети виснут на шеях временно отставленных отцов, служа клеем «Момент» для треснувших семейных союзов.
Классик соцреализма дедушка Михалков писал об этом еще без малого сто лет назад: «Дядя Степа был доволен: не распалася семья».
Мир черно-белого «Резидента» поровну делился меж чекистами и врагами почти без примесей случайных граждан. Враги трудились в таксопарках, мастерских ремонта, киносети и адвокатуре. Чекистами то и дело оказывались привокзальные бомбилы, пляжные ветреницы и поездные воры-рецидивисты. То есть шататели и защитники страны умело притворялись друг другом — в то время как рядовые обыватели на задворках сюжета калымили, жуковали с дефицитным шмотьем и тем самым подставлялись под вербовку, — в ином качестве совершенно не интересуя ни антагонистические режимы, ни авторов кино. Впервые никто не педалировал счастливую жизнь беспечного народа с целью оттенить черноту замыслов закордонных разведок.
Что и неудивительно. Вместо классического тандема «автор-краснобай + ветеран спецслужб» (хороший полицейский и плохой полицейский) сагу о резиденте писали два плохих полицейских — отставные тузы советского контршпионажа. Владимир Востоков был полковником СМЕРШ ВМФ Петроченковым, Олег Шмелев — командиром Второго главного управления КГБ, т. е. всей контрразведки СССР, генерал-лейтенантом Грибановым. Потеряв место в 64-м в рамках чистки органов от хрущевских назначенцев (побег сотрудника стал только поводом), генерал взялся за беллетристику — подивив многих не столько уровнем оперативных познаний, сколько полным отсутствием традиционного для жанра морализаторства. Кроме титульной песни про березовый сок, фильм был крайне скуп на сантименты: ни рожениц, ни бдительных еврейских портных, ни используемых втемную пионеров, на которых стоял доселе приключенческий жанр. Положительному герою даже простили прямой заказ на ликвидацию некстати объявившейся сестры своего прототипа; прикрыли тетку, и ладно, большая игра важнее. При Брежневе впервые стали появляться фильмы, в которых бывалые мужчины «с той стороны» вчистую переигрывали чересчур полированных офицеров ГБ: за два года до «Ошибки» вышел «Человек без паспорта» с Владимиром Заманским — как и Жженов, прошедшим лагеря.
Вообще, исполнители подбирались по принципу максимального несоответствия типажу: изменников играли добрейшие Жаков и Жженов, верхушку госбезопасности — чемпионы отрицательного обаяния Копелян и Прокопович (с «Семнадцати мгновений» — главный Гиммлер советского экрана). В тех же «Мгновениях» Плятт сменит личину вражьего агента на пастора Шлага, а исполнительница случайной, но навсегдашней подруги резидента Элеонора Шашкова выйдет в жены самого Штирлица. Музыку к обеим картинам напишет Таривердиев.
Никаких продолжений не планировалось: пересекая границу в обратном направлении, граф Тульев переставал быть резидентом (у этого слова вполне конкретное значение). И все же дюжину лет спустя старая команда решила проездиться на былом успехе. Сценаристы на тот момент не имели касательства к конторе восемнадцать и тридцать семь лет, соответственно, прогресс торговли с Германией диктовал сдержанность в отношении бундесов, гнездо врага требовалось интернационализировать, шестидесятисемилетнего Жженова стали звать идиотским именем Мишель. Массовое помешательство совграждан на тряпках, цацках, копеечной роскоши и дешевых тачках ржой подточило большевистскую твердыню, знаменуя капитуляцию перед мягкой силой вероятного противника. Нищебродские представления о сладкой жизни стали проецироваться на головные офисы врага. Вся немецкая разведка вилась вокруг одной и той же ляльки-секретарши, задаривая ее сувенирами из загранкомандировок, в спальнях висели тигровые шкуры, в офисах абстрактные картины, шоферы открывали перед боссами двери авто, ослепительно красивые иноземцы Киндинов, Харитонов и носатый Ярмольник, как один, ходили в белых штанах — уже в 82-м было видно, что холодная война проиграна.
И только старый преторианец продолжал служить новообретенной родине. Когда-то отец поведал ему свою сокровенную эмигрантскую мечту: посидеть с удочкой на русской речке, половить окуньков; и что мог не идти в шпионы, а работать парижским таксистом. Сын его просочился на родину, нанялся в такси и был арестован чекистами прямо на рыбалке.
Мечта сбылась, — а остальное труха.
Когда оторвавшийся от погони граф в отчаянии смял лицо рукой, стало ясно: у белых штанов здесь есть шанс только на промежуточную победу.
Вопрос о Родине вечно задают себе чекисты. Так уж повелось с картины «Щит и меч».
Попав в беду, чекист проводит беглую ревизию бэкграунда: березка во поле, буденовка в шкафу, скамья у ворот, — и на ее основе принимает верное решение рубиться до конца, до упора и финальных аккордов песни «Махнем не глядя, как на фронте говорят».
Чекистам времен заката СССР сложнее.
У них во поле и в шкафу растет совершенно черт знает что.
Родина контрразведчика Громова начинается со взбалмошной выдры, которая, хоть и жена ему, и дочь генерала разведки, восемь серий выпиливает мужу мозг, что он слишком часто ходит на работу Родину защищать. Вторым осколком Родины-1986 является восьмилетний мальчик, который всюду живописно бросает свой красный велосипед и происходит от проезжего молодца, но не знает об этом, а как узнает — немедленно предъявит родителям за восемь лет в атмосфере тотальной лжи.
Родина громовского босса подполковника Карпенко начинается с дочки, пошедшей кривой диссидентской дорожкой «Доктора Живаго» читать, и ее мамаши весом с центнер, топающей ногами, что во всем виноват отец-жандарм, а кто ж еще.
У громовского тестя генерала Дмитриева Родина начинается с младшей дочки, попавшей в США в автокатастрофу, и отказа страны Советов оплатить срочную операцию, приведшего генерала в ласковые сети ЦРУ, готового пробашлять всех русских изменников с семьями. Эта ниточка самая интересная, ибо дочь с той поры росла в США и стала родной теткой перебежчика Сноудена, сдавшего нам уже американскую родину с единственной целью сравнять счет.
Обязательные для подобного трэша реплики «Будь она проклята, твоя работа!», «Оказывается, он мне не папа», «Я так по тебе соскучилась» и «Это ты, ты, ты во всем виноват!» идут валом, начисто обнуляя шпионские комбинации председателя КГБ Темникова (Чебрикова т. е.), его зама по разведке Стручкова (Крючков, конечно) и по контрразведке Маргелова и Лучко (генералы Маркелов и Грушко соответственно).
Прямая зависимость геополитического здоровья державы от менструальных циклов чекистских жен и устройства их внебрачных детей берет истоки в одной хорошо знакомой россиянам культурной традиции. Разумеется, под видом шпионских игр компания «Всемирные русские студии» впаривает нам полноценную Индию. В свете крайней популярности Болливуда у советской Средней Азии назначение на постановку уроженца благословенной Бухары Рауфа Кубаева представляется беспроигрышным ходом. Он ни аза не смыслит в Москве, не ведает, как выглядит внутри и снаружи ресторан «Арагви» и какие фильмы идут в «Иллюзионе» — но от Индии его закачаешься. Разлученные семьи, скрытые родственники, сиротливый детский велосипед на лужайке и затюканные хищницами офицеры-подкаблучники напрямую восходят к кинематографу детства типа «Рахман и Саджит».
Притом предлагается на голубом глазу поверить, что писал все это драматург Бородянский, автор «Афони», «Мы из джаза» и «Города Зеро». Куда проще прислушаться к давним слухам, что под маркой Бородянского регулярно скрывается плодовитый коллектив его студентов из сценарной мастерской ВГИКа.
Советский телевизор у них не показывает ничего, кроме новостей, никогда, ни в какое время суток.
За две киевские котлеты в «Арагви» запрашивают тридцать рублей — в год, когда авиабилет до Киева стоил двадцатку.
Офицер второго главка ГБ не может самостоятельно достать билетов на «Юнону и Авось».
Шеф главного американского управления общесоюзной контрразведки ходит в подполковниках — видимо, чтобы оправдать его личное участие в захвате шпионов в бахилах случайного рыбака.
Дело об антисоветской агитации шьет несовершеннолетней школьнице (!) районная ментовка (!!) в перестроечном 1986 году.
Сценаристам содействуют совершенно опухшие от безнаказанной халтуры художники. На центральной площади висит баннер «Десятой пятилетке — ударный труд!» — через шесть лет после ее окончания. На сцене грузинского ресторана «Арагви» пляшут полуголые герлс с песней «Калинка». На фасаде «Иллюзиона» виден постер «Iз життя Потапова» (нагло стырен с сайта «Кинопоиск», на котором просто не нашли русского аналога).
Вот теперь все ясно. Союз рухнул не от перенапряжения экономики и не от идейной усталости. Он пал потому, что разведчикам слишком нравились американские улыбки, а контрразведчиковы жены яростно хотели в театр и ресторан. А еще потому, что до надстройки там массово дорвались жадные посредственности, мотивирующие высокие абстракции низменными побуждениями.
Да-да, голосом крови, этой вот сопливой «Юноной» и погодой в доме с помощью зонта.
Когда заходит речь о социализме, чувство юмора настолько покидает продюсера Цекало, что возникает сомнение, было ли оно вообще. Моторчик кабаре-дуэта «Академия» оборачивается нетопырем, дня не способным протянуть без сыворотки правды с радио «Свобода». Благоговеет от храмов (продюсер Цекало, да), бьется с пионерией, гипсовым горнистом, песней про орлят и командным духом футбола как пережитком коллективизма. Приводя в действие великий Парадокс Ерофеева из «Энциклопедии русской души»: «Если вам нравится Красная площадь, значит, вы стопроцентный… удак. Если не нравится — значит, вы тоже стопроцентный… удак. Заколдованное пространство» (разумеется, на место площади легко встает любая советская атрибутика: мавзолей, серп и молот, фильм «Человек с ружьем» и стихи о советском паспорте).
Писатель Иванов мог и не знать о парадоксе Ерофеева, но ощущать подсознательно, и потому о социализме высказывался обиняками. В романе в разгар олимпийского лета дети лагеря «Буревестник» пьют кровь детей, а вожатые — вожатых. Особых примет у пиявцев нет, кроме круглосуточного ношения галстука, служащего оберегом от солнечных лучей. Притом кровососы делаются примернее Кати Лычевой, славят мир-дружбу и осуждают нарушения распорядка дня. Осознав неладное, пионер Лагунов и вожатый Корзухин вступают в бой с нечистью при помощи святых вод речки Архиерейки, с которых упырей плющит и корежит. Карнавальная антисоветчина, имя главного вурдалака Серп Иваныч и разброс там и сям эпиграфов из жертвенной советской классики («Погоня в горячей крови», «След кровавый стелется по сырой траве») роднит сюжет с ночными страшилками о Гробе-на-колесиках и «отдай мою золотую руку». Сперва жуть, потом ржач.
Сериальские выжгут потеху каленым железом. Порубят весь похабный детский фолк («придурок жизни, осколок унитаза», «дяденька, прости обоссанца»). Скроют, что укушенная вожатка бросила курить (курить вредно, а упыри должны подавать только дурной пример). И уже пиком профанации станут ежесерийные предупреждения, что в вампирском кино потребляют алкоголь, а это вредит здоровью. Пить алкоголь, значит, вредно, а кровь — полезно, да? Подозрение, что вампиры фильм и делали, крепнет с каждой серией.
Последней преградой кровососам станет режиссер Подгаевский. Словив тысячу пинков за знание хоррор-классики и нецелевое ее использование, он все же отберет на все роли совершенно живых людей, следить за которыми одно удовольствие. Даниил Вершинин (старший) и Петр Натаров (мелкий) образуют отличную армию, несмотря на разницу лет. Выбор актрисы Стречиной на роль вожатской вамп с фамилией Несветова идеален — даже несмотря на то, что зовут ее Ангелина. Кухонные баки с жирной надписью «2-е блюдо», поцелуй влюбленных через струйку фонтанчика, самопальный диалог «— У друзей кровь не пьют! — А у кого тогда?» рисуют отличное владение материалом.
Но там, где дети играют в грызунов и ван хельсингов, взрослые изводят красного беса. Когда в финальной серии сполохи прощального костра минуту озаряют вымазанных кровью пионеров — видно, что у авторов сильно не в порядке с головой и их не мешало бы показать детскому омбудсмену. В том числе и Подгаевского, которого явно покусал перед последней съемкой продюсер Цекало.
Изгнание из Несветовой беса хоровым исполнением госпела Space Oddity. Очистительное срывание с шей тлетворных красных галстуков. Утопление заветных ключей в кастрюле с ядовито-алым борщом. Все это признаки тихого маккартистского умопомешательства, которому немало способствует переезд генерального продюсера в США.
У Иванова в книжке было: «Люди сами виноваты. Они наплевали на тайну, скрытую в алых знаменах и пятиконечных звездах, в серпе и молоте. Людям эта тайна оказалась не нужна. А вампирам — нужна. Они не просто обманывали и пили кровь: они извратили всю суть серпа и молота, всю суть флага и звезды».
Эти слова с почестями и сожалением хоронят звонкий, но промотанный советский миф.
Подлый фильм Цекало откапывает его назад.
После коммунистов, говорил Довлатов, больше всего ненавижу антикоммунистов, — и это снова напоминает о парадоксе Ерофеева.
Фишер при позднем социализме был всегда.
Я ловил его дважды, пионером и вожатым, — сперва с энтузиазмом и самодельными капканами, после — с тихой злобой нехорошего знания. Что будет, если кто-то из отряда попадет ему на зуб, и воображать было тошно — а по сорок, между прочим, голов было на каждом, в двадцать лет. Знали: если чудом поймаем — органам не сдадим, сами кончим. Все знали.
Имя Фишер возникло задолго до первого задокументированного убийства, еще в 70-х. Дети нет-нет, да и пропадали, пресса помалкивала, слухом земля полнилась. Говорили, что отлавливает бегунков из лагерей. Говорили, шахматист хороший — оттого и Фишер. Говорили, уйму народу уже набил — но нам разве скажут. Уже в олимпийский год рассыпались по лагерям чужие хмурые физруки и румяные матрехи на отряд к октябрятам. Их полюбили и не удивились, узнав, что у Светки-вожатки погоны лейтенанта МВД, а Палыч — майор с огнестрельным на реабилитации. Ну, и на пригляде, само собой. Кликуха гуляла символом слепого зла, изнанкой счастливого детства с песней про Чебурашку и зарядкой под аккордеон — чем-то вроде Фантомаса. Потом-то, уже при Головкине, пуганые пионеры и брякнули ее ментам — а те по незнанию дали в сводку. Головкин, говорят, и рад был: эка, фольклорным злодеем заделаться.
Затяжной самодельный ужас работал на контрасте, а не на искусственной мутотени позднего совка, которую так любят нагнетать Тарамаев и Львова: ах, Чернобыль, ох, детдом, ай-яй-яй, преступное равнодушие. В лагерях они не были (видно), розыска не знают, про долгую жизнь клички Википедия молчит — вот и начинаются послеотбойные россказни, как жилось деткам при людоедском режиме.
Считается, что поймать маньяка дано только маньяку — на том стоит весь скандинавский детектив, где психи все. Продюсеры сочли, что и снимать кино про такое тоже лучше людям с отклонениями. До «Фишера» у Тарамаева со Львовой был сценарий «Амбивалентность» (очень хороший) про то, как студент-медик трахает маму другого студента-медика, а тот его за это валит из арбалета. А раньше, еще актером, Тарамаев сам сыграл пару-тройку маньяков, в том числе мелкого беса учителя Передонова. Теперь у них по Фишеру работают: следак Наташа, у которой дочка-негритенок от Олимпиады-80, следак Женя, у которого жена в Ростове от рака помирает и черной икры просит, и следак Валера, чей сын отбился от рук и носит майку Doors, которую в 86-м можно достать только у спекулянтов, а это уголовная статья (для семьи работника Генпрокуратуры — бред сивый). И вот эти три социальных инвалида ловят умственного инвалида в инвалидной стране под песню «Крылатые качели» и понукания товарища Громыко, у которого рядом дача. Что крайне характерно для психически инвалидного кинематографа Тарамаева и Львовой и радует политически инвалидную российскую прессу, намекающую, что раз у нас нынче в стране кромешное днище — то и днище позднего социализма актуально до необычайности. Психи все, как и было сказано.
Не было тогда днища. И мрачные ветви не смыкались над головой, как восемь раз в титульной заставке. И выпь не ухала. В прокате шли фильмы «Зонтик для новобрачных» и «Сентиментальное путешествие на картошку». Дети пели про горную лаванду (ужас, да) и кричали друг другу «Ку!» и «Кю!», потому что наверху решили, что «Кин-дза-дза» — детское кино, и часто показывали по лагерям. А самым страшным казалось лечение зубов.
И маньяк воровал детей в год по одному — расстраивая товарища Громыко, у которого рядом дача.
А потом все травмирующее кончилось: пионерлагеря, Громыко, социализм, качели, маньяки, шахматные короли, молчание прессы, горная лаванда и взрослая ответственность двадцатилетних людей. И настали небо, ветер и радость, которую всем обещал Юрий Энтин на музыку Евгения Крылатова.
Для кино про маньяков режиссер Войтинский казался вполне подходящим кадром.
В светлое время суток снимал кино про елки, чудо-автомобиль и Светлакова на необитаемом острове. В темное — бился в соцсетях за революцию в Гонконге, революцию в Белоруссии, революцию в Хабаровске, свободное владение оружием, деанонимизацию белорусских ментов и победу США в космосе над царством тьмы. Гагаринский полет квалифицировал как временную победу Рабства над Свободой. Христианство как доктрину уничтожения неправильных правильными. Много всякого интересного у него на страничке. Как в фотолаборатории педагога-новатора, куда врывается с обыском полиция, обеспокоенная слишком частой пропажей пятиклассников.
Этого продюсеру Цекало показалось достаточным для назначения героя на второй сезон суперуспешной франшизы.
Сам Цекало искал маньяка в каждом и находил в себе (кто помнит, первая же серия венчалась поимкой самого продюсера в роли убийцы-изобретателя). Всем известно, что Россия голосует за смертную казнь и именно для маньяков. Все знают, каких изощренных пыток желает душегубам простая тетенька из очереди в сберкассу. На этой массовой страсти добить гадину и строился успех. Сыщик-ясновидец с достоевским именем Родион и нерусской фамилией Меглин, возможно, восходящей к имени мага Мерлина из кельтских сказаний, скидывал упырей с крыш, ставил на нож, разрывал пополам «камазами» и выдавал родителям жертв на съедение. Большинство случаев было списано с реальных дел позднего социализма — придавая извращенной логике убийц дополнительную достоверность. Ритм «кейс на серию» не давал расслабиться, мобилизовывал внимание и позволял резко гонять по уликам и вещдокам богатую и красивую стажерку в исполнении красивой и богатой Паулины Андреевой — что подсознательно грело сердце зрелых мужчин, пенсионерок и извращенцев, являющихся целевой аудиторией маньяцкого кино. Когда девочка втыкала подонку спицы в глаза, народ был счастлив — частично подтверждая экзотическое мнение режиссера Войтинского о христианской доктрине. Режиссер первого сезона Быков с отмороженным лицом каждую серию сидел в кадре в роли второго дознавателя и контролировал процесс.
И вот Войтинский принял «Метод» и сделал с ним то, что Родион творил с маньяками. Ясновидца-ликвидатора воскресил и превратил в дерганое мычащее существо с чуйкой. Девушку, втыкавшую бандерильи в глаза изуверу, — в безвольную тушку, не способную в собственной квартире насадить упыря на кухонный прибор. Мир доверчивых студенток, готовых прийти на помощь, — в разложившуюся клоаку шлюх, воров, спитых самцов и мизантропических старушек, заслуживших топор по кумполу. Маньяки стали умирать от случайной пули — успевая напоследок произнести речь о подлости мира и необходимости истреблять человеческий компост. От переформата «кейс на две серии» динамика упала вдвое, позволяя сосредоточиться на юродских чудачествах Хабенского и отвратности подлого мира человеческого компоста. Новый взгляд ожидаемо вынес картину за пределы сотни самых востребованных показов недели. Рейтинг «Кинопоиска» (не худший индикатор) рухнул с 8,1 (очень много, почти вровень с «Бригадой») до 6,0 (дно, хуже оцениваются только бесконечные саги, которым ставят много нулей за то, что надоели).
С режиссерами, считающими государство злом, полицию злом, христианство злом и советскую Россию злом, опасно связываться даже таким бывалым маньякам, как продюсер Цекало (дружеский смайлик в адрес продюсера).
Шурик, это совершенно не наш метод.
Страшную весть принес я в твой дом, Надежда. Ядерная угроза — единственный сюжет, в рамках которого Голливуд готов говорить о нас по-человечески. Как разведка — так смерть шпиона Гадюкина. Балет — пляшущие проститутки. Общая победа — пьяная присядка на столе. Диаспора — еврейский исход с рулонами туалетной бумаги и песней «Очи черные».
И только когда припекает, когда лезут в штаны радионуклиды и прочая инфернальная дрянь, киноиндустрию словно кропят живой водой, и она ненадолго вспоминает про совесть. И в колхозных массовках перестают мелькать оклахомские морды, Москву не снимают в Хельсинки, а члены Политбюро не носят папах и крестиков, как это принято у бруклинского казачьего хора братьев Цфасман.
Лучшим американским фильмом о нас навсегда останется «К-19» Кэтрин Бигелоу — о том, как экипаж подлодки ценой себя предотвратил ядерный бенц в чужих водах. С Чернобылем тоже решили обойтись поделикатнее. Можно представить, какого труда и денег стоило собирание в кадр старых «рафиков», термосов, часов, пожарных «боевок», дисковых телефонов, круглых прикроватных гостиничных светильников, парткомовских занавесок «море волнуется» и даже разноцветной мальчиковой формы (на Украине в 70-х и в самом деле не хватило синего сукна, и форму для мальчиков шили синей и коричневой). Стеллан Скарсгард хоть и мало схож с министром энергетики Щербиной, зато в гневе — вылитый Алексей Николаевич Косыгин, так что класс советских технократов представляет вполне убедительно. Накат слепого зла передан так, что за печенки хватает. Пожарные расчеты в аду, бесконечная цепь автобусов-эвакуаторов, ночной город на убийственном ветру — такое забудешь нескоро.
Туфта вылезает тотчас, как герои начинают разговаривать. Усилия сотен, а то и тысяч людей дано свести в ноль единственному человеку, если этот человек сценарист и вдобавок креативный продюсер. Крейг Мазин до «Чернобыля» писал сценарии «Мальчишник 3», «Очень страшное кино 4» и «Поймай толстуху, если сможешь» — но какой-то гад рассказал ему про Чернобыль, и кино для юных дебилов потеряло отличный кадр. Чел ушел на повышение и, подобно ордам советологов и экспертов, взялся облаивать русское государство и противопоставлять его доброму, но безалаберному русскому человеку.
Поводов к тому Чернобыль давал немало (кто б спорил), но уж никак не в мазинских объемах. Топливный министр у него по дороге на станцию велит академику объяснить ему принципы работы ядерного реактора, а то скину с вертолета. Академик заодно объясняет министру, что такое нейтрон. Глава углепрома Щадов с конвоем автоматчиков является принуждать тульских шахтеров копать тоннель под подушку безопасности. Дерзкие шахтеры обхлопывают щегольский костюм министра угольными лапами, чтоб стал своим (реальный Щадов был лет на тридцать старше экранного чистоплюя и в шахте провел больше лет, чем Спилберг на съемках). Директор станции Брюханов на ночной летучке лебезит перед исполкомовской шушерой; в реале командир градообразующей АЭС центрального подчинения до приезда киевлян был на месте царь и бог и строил всю местную власть и по карантину, и по мобилизации, и по медицине с пожароохраной.
Но раз Украина теперь амерам друг и жертва имперских амбиций, никакой украинской компартии, республиканского ЦК и лично товарища Щербицкого не может быть в природе — для выведения Киева из числа субъектов безобразия пожертвовали даже таким лакомым для антисоветчиков сюжетом, как тамошняя Первомайская демонстрация. Киева просто нет — чтоб попасть из Москвы на станцию, госкомиссия садится в вертолет и летит на станцию. 900 км. Как раз есть время перетереть про нейтроны.
В итоге команда сериала становится ровно тем, чем автор пытался изобразить СССР. Сотни честных людей — художники, реквизиторы, артисты, кастинг-службы и сам режиссер — добросовестно воссоздают среду и атмосферу. Но где-то в заоблачной вышине сидит шайка сукиных детей с желанием испортить общий труд во имя идеологических стандартов. Все, как в гребаном совке. И все у этих недотыкомок получается.
Голые шахтеры, работающие в подземелье, как рабы на галерах, с писюнами навыпуск. Медички, пускающие в закрытый центр радиобиологии за рублевку. Дежурная смена, бродящая по этажам, как зомби, вместо реального аврала по изоляции соседних энергоблоков. Секретарь Белорусского ЦК, квасящий у всех на виду в разгар антиалкогольной кампании (Белоруссия ж нынче плохая, а Украина хорошая, поэтому у белорусов ЦК есть, а у украинцев нет). Трехтонная дверь АЭС, которую открывают плечом. Старые большевики на экстренных аэсовских летучках.
Вторая серия начинается стихами. Английский субтитр: «Стихи на украинском по радио». Из репродуктора великий украинский поэт Симонов читает украинское «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины»: «На наших глазах погибали товарищи, по-русски рубаху рванув на груди».
И так у них все.
Режиссер с командой сделали честное дело.
Канал со сценаристом это дело по возможности испохабили.
Стадо героев, чё.
В 1988-м, которым датированы события сериала, сценаристу Андрею Золотареву было шесть лет, а режиссеру Крыжовникову — девять.
К сожалению, это главное, что нужно знать о «Слове пацана».
Неглавное выглядит так. 88-й стал первым годом т. н. «казанского феномена». Уличный беспредел в стиле Чикаго творился в столице Татарии уже лет десять, но только со статьи в «Юности» (для кого-то — в «Огоньке») о нем засудачили по всей стране. Достигши рубежного возраста 14 лет, пионер Андрей (Леон Кемстач) получает в тыкву, обдумывает житье и решает «пришиться» к ближней группировке «Универсам». Поручителем выступает Марат (Рузиль Минекаев), который и отоварил его впервые, вторично по ходу «прописки», а после стал лучшим другом и проводником в теплый ад. Попутно один влюбляется в скрипачку Айгуль (Анна Пересильд), а другой — в инспекторшу по несовершеннолетним Иру (Анастасия Красовская), обе тают. Тем временем из Афгана возвращается брат Марата Вова Адидас (Иван Янковский) и прогибает под себя кодлу, отжав у замаранного договорняками Кощея (Никита Кологривый). Потеряв забитого на остановке бойца Ералаша, «Универсам» впрягается в бой, разносит непричастную группу «Разъезд», а после зарубается с подлинными виновниками с «Хади Такташа» (названия подлинные, почерпнуты из документального труда Роберта Гараева).
Главным героем картины является зубодробительный крюк справа, и если собрать все панчи в дыню, в репу, в бубен и в табло, выйдет нарезочка минут на десять не хуже сборника нокаутов Тайсона. Долбят в картине по-чеснаку, и за артистов боязно: дельная плюха слегка сотрясает мозг, а за одну только серию Кемстачу прилетает раз двенадцать, и даже чемпиона-средневеса Вову часами месят, как грушу. Вся эта пацанская мужественность до одури нравится цивильным девочкам, чем только и можно объяснить массовые овации сериалу. Скрытая теплота старшеклассниц к жиганам когда-то сделала кассу фильму «Сволочи», а тридцатью годами раньше — уже мало кому памятной картине «Несовершеннолетние» (сегодня о ней и не вспомнят, а тогда было сорок четыре с половиной миллиона зрителей).
Отличная (без дураков) постанова бац-бац-шляк-хрясь, узнаваемо юродская униформа бедняцких кварталов (шапки-«фернандельки» как обязательный элемент одежды) и безупречная работа исполнителей слегка затеняют множественные косяки сценария. В былые годы автору Золотареву досталась тонна похвал за фильмы Бондарчука про инопланетян и сериал «13-я клиническая» про бесов, но оказалось, что ни в чем, кроме бесов и пришельцев, он как следует не разбирается. Мальчика-пианиста у него берут в орден юных блатарей, топчущих себе дорожку на кичу (понятный ход, автору нужен дилетант для разъяснения ему и зрителю порядков в стае). Мама его, не нашедшего на кармане восьмидесяти копеек на два билета в кино, сходу ставит наперсточнику на кон сто рублей — вообще-то, месячную зарплату 88 года (авторам, взрослевшим в 90-е, невозможно вбить в башку, что самый дорогой кинобилет в СССР стоил пятьдесят копеек). Новобранец моталок заходит в местную ментовку поиграть на компе (и сколько он после такого проживет на улице? день или два?). Инспекторша ПДН прижимает его, несовершеннолетнего и приблатненного, к девичьей груди — что немыслимо ни с милицейских, ни с уголовных позиций. Отец парня, служившего два года в Афгане, спрашивает, что такое ДРА. Пацан, украв бейсболку, является менять ее той же зимой в тот же магазин. И главное: за какие такие грехи «домбытовские» ставят чужих старших на колени и режут ухо малолетке? За несчастный видак, отжатый у стороннего терпилы? Или только потому, что сценаристу Золотареву понадобилось на пустом месте взвинтить градус, довести до огнестрела, сжечь мосты и перебить посуду?
Советское прошлое — чумной заповедник, в котором сгорает любой из авторитетных сценаристов текущего дня. Автор «Горько» Казаков — на «Чернобыле». Автор всего Маловичко — на «Нулевом пациенте». А Золотарев сочиняет чушпанскую историю, как стать своим у блатных и не спалиться.
Рождая законный вопрос: а может, и его сценарии про чертей с инопланетянами не так хороши, как казалось?
Собираются, скажем, те и другие на сход и ну ржать: ну, дурак, ну, учудил!
Ждите, черти. Казанские пацаны идут к вам.
Вместе поржете.
Олег Маловичко — из лучших наших сценаристов, но сотрудничество с продюсером Цекало даром для него не прошло. Вместе они сделали «Троцкого», «Метод», «Саранчу», мощный «Хрустальный» — но чем дальше продюсер дрейфовал от родины, тем сильнее свербило его желание свести счеты со страной рождения и правившей там партией. Коммунисты у него обвинялись в засилье маньяков («Метод»), распродаже всего («Бендер») и вспышках вампиризма в детских оздоровительных учреждениях («Пищеблок»). Теперь настал черед новой правды: СПИД напустили к нам тоже они. Для доказательства этого спорного тезиса авторы несут такое, что у очевидцев уши вянут и глаза вылезают. Чтоб вернуть уши с глазами на место, сообщается об изменении большинства имен с целью не травмировать близких. Разумно. За столь оригинальные сюжетные изгибы у близких принято начищать сочинителям хавальник.
За отправную точку берется массовое ВИЧ-заражение в детских больницах Элисты посредством нестерильных шприцов. История известная и вопиющая, но, к счастью, разовая. Врач-калмык (Аскар Ильясов) накрывает безобразие, иммунолог-москвич (Никита Ефремов) мчится на место и разматывает цепочку заразы, преодолевая саботаж заинтересованных лиц и работая чаще сыскарем, чем эскулапом, — что нередко бывает у вирусологов. Сделано энергично, сыграно классно, конфликт интересов налицо, секс и насилие на месте, — но предъявить главному демону жизни продюсера Цекало, компартии Советского Союза, практически нечего. Ну, скотская халатность сестер. Ну, отсталость облздрава. Ну, предрассудки региональных бонз. Все? И садятся плохиши думу думать, что бы такое высосать из пальца, чтобы панорама заката окаянных властей предстала зрителю во всей отталкивающей красе.
Тут и занялось. Чекисты изымают из продаж и со стендов храбрую молодежку с горячей статьей. Министр здравоохранения лепит с экрана, что СПИД — болезнь девиантных групп (наркоманов-проституток), которых у нас нет, а с ними и СПИДа. Главный коммунист Калмыкии науськивает орков-работяг на детскую больницу. Медсестры тащат оттуда шприцы для наркоманов (зачем? цена шприцу в аптеке была меньше рубля). А директор больницы жалуется на пережитую в детстве депортацию репрессированного калмыцкого народа (сукин сын, распустивший медперсонал до полного ау, сваливает свою профнепригодность на детскую травму, полученную от псов и палачей).
А теперь справочка для особо впечатленных. Изъятий тиража ежедневных газет в СССР не происходило ни разу. Московская молодежка (названная «Советской молодежью» с целью не травмировать близких, так-то речь об «МК») имела в 1988-м тираж 800 000 экземпляров, и на изъятие ее из киосков не хватило бы всего личного состава МВД. Нести околесицу про чуждые явления в год повести «Интердевочка» и через два года после первой статьи о наркотрафике в «Известиях» министр Чазов не мог никак. Погром детской больницы — и вовсе плод больной сценаристской фантазии. Да и калмыцкий партбосс Захаров был вполне средней комплекции человеком, а не той разжиревшей свиньей, которой играет его артист Кочнев.
В итоге налицо классика провокаторского кино, которую следует изучать на семинарах контрпропаганды. Задача: крайнее огламуриванье жертв и расчеловеченье центральных властей с электоратом. Вот девочка-балеринка с пируэтами на глазах умильного дедушки. Вот мальчик с рисунками. Шарики в небе. А вот жирные свиньи со свинскими интонациями и припрятанным в полке импортным коньяком. Грязные непросыхающие пролы. И истовая жажда плохих новостей: ничего-то У НИХ не получается, потому что ОНИ.
Меж тем, наибольшей эффективностью в пресечении эпидемий известны именно ОНИ — силовые автаркии. Оспу, холеру, сибирскую язву задавила в России Советская власть. В Китае ковид породили — в Китае его и грохнули, на зависть миру. На конец социализма, по данным ВОЗ, в СССР насчитывалось пять сотен ВИЧ-инфицированных — сегодня только в России речь идет о полутора миллионах.
Кое-что у красных выходило лучше. Локализовать заразу, к примеру.
А кое в чем, бесспорно, лидируют вольномыслы. Хотя бы в умении брехать об этом, стравливая людей с ослабшим и неумелым государством. Заходит неплохо. От Ефремова, Ильясова, Ивана Добронравова, Евгении Манджиевой, от шариков как символа хрупких детских душ — глаз не оторвать. А на их мастерстве и большой трагедии можно и стрелочки куда надо перевести.
Отличная работа, граждане поджигатели.
Фильм о выдавливании русских из южных республик вызревал давно.
В сети там и сям видны следы фальстартов, где картина с рабочим названием «Юбилейный встречный» датируется аж 2015-м годом, сценаристом (а то и режиссером) значится Илья Тилькин, а исполнителем главной, машковской роли — Сергей Безруков.
Но тема требовала серьезной проработки. Нужно было разбираться в исламском социализме, что царил на юге позднего СССР и закончился пересадкой ожиревших красных баев на троны республиканских падишахов. Вникать в суть диковинных тянитолкаев типа «демократический исламизм» и обстоятельства, при которых остаточные гарнизоны делались единственным островком безопасности для некоренного населения. Злить анализом новых самовластных суверенов.
Похоже, одной дипломатией объясним столь долгий путь к экрану довольно немудрящей истории о военном оркестре в суверенизирующихся песках. Как и конструкцию «сценарий Дмитрия Ланчихина, Станислава Дремова по мотивам киноповести Ильи Тилькина».
Во всплесках фундаментализма новые авторы разбираться не стали и списали всю разгулявшуюся по бывшей советской Азии секир-башку на залетных из Афгана театрализованных моджахедов.
В роли пьющего майора-дирижера состоялся Владимир Машков, в роли детей в защитных панамках — все, кто умеет попадать в ноты. Песочного цвета минареты в синеве памирских сумерек смотрелись волшебно, медь блистала.
И все бы ничего, каб не застарелая болезнь нашего телепроизводства.
Нельзя в стране со всеобщей воинской повинностью снимать армейское кино людям, и близко не видавшим казармы. Военное житье-бытье стандартизовано настолько, что «турист» в нем опознается по первой же реплике. Когда в зачине «Бригады» Белый несется по расположению с воплем «Дембель давай!» — ясно, что сценаристы носили погоны и помнят, как отченаш, номер своего автомата. Когда в «9-й роте» прапор цедит: «Это залет, воин», — видно, что Ф. С. Бондарчук оттрубил свою «двушечку» от звонка до звонка. Когда оркестранты в «Медном солнце» спрашивают, можно ли им съесть посылочку — понятно, что вгиковская бронь крепка, как наша оборона.
На «можно» палятся сто из ста штатских, вздумавших косить под ветерана. Нет в армии такого слова. Его вымывает из вокабуляра в первый же день службы железной формулой «Можно Машку за ляжку и козу на возу, а в армии — „разрешите“». Услышал в военном фильме «можно» — стоп, в брак.
Но и без того в казарме полно ловушек, на которых всегда вскроется чужак. Ремни лежат не так, лозунги висят не те. На весь оркестр в солнечном Туркестане ни одного азиата — это в пехоте, у краснопогонников! «Прощание славянки» звучит по пять раз на серию, потому что других песен в группе не знают (дарю: в 87-м в любой части отлично шла «Белая армия, черный барон», да и «Не плачь, девчонку» тоже никто не отменял). Боевое оружие добывается вскрытием ящика, без росписей в гроссбухе и переписи номеров. Оркестр репетирует вместо завтрака, а потом его в неурочный час кормят по протекции майора (чем??). Идиот в младшесержантских погонах нагло рассуждает, что на гражданке за жилье и хавку пахать надо, а здесь все бесплатно.
Неслабо ж он там, поди, отъелся, в 91-м-то году. А об особом отделе авторы хоть раз слышали? И чем он занят, пока оркестр уворачивается от гнева правоверных дехкан? А слово «субординация», из которой растет управляемый армейский механизм, им знакомо?
Обуревшие войска болтают с майором врасстежку, не только крючок, но и пуговицу распустив. Старлей с автоматом стережет сон личного состава: «Люди устали». Ефрейтор полковнику: «Я не могу с вами уходить!» Младший сержант майору: «Я не поеду, мне за своими вернуться надо». Недовольный оркестр поднимает бунт на корабле — и не отжимается потом в пыли на время. Водила велит молодому продать в кишлак гранату — и прознавший про то майор не выносит ему все зубы прикладом, а велит заводить мотор, что отлично можно делать и без зубов.
Правда, авторы где-то слышали волшебное слово «приказ» и думают, что если чаще его повторять, то сброд, именуемый у них армией, начнет действовать по уставу.
Правы джавдеты: все это костюмированное стадо следует гнать с гор в места постоянного выпаса, только стрелять необязательно. И так уйдут, мыча и обмахиваясь хвостом.
Парадоксальным образом фильм смахивает на старое советское кино о военных оркестрантах, целиком посвященное развалу и драпу белых армий от конницы-будённицы. Музыканты, народ просвещенный и полуштатский, дисциплине не поддавались, шалили с репертуаром (прекрасен эпизод «Медного солнца», где оставшийся без инструментов оркестр наяривает хабанеру из «Кармен» «на губариках») и, как могли, разлагали войска в пользу весны народовластия.
Те времена ушли. Народовластие, возникшее на сопредельном юге, именуется емким армейским словом «бардак» и уже вымело к нам не только русскую диаспору, но и половину автохтонного населения. Армия не умерла, а напротив, подняла на мачту тот самый флаг, что в «Музыкантах одного полка» был сбит в пыль огнем красной артиллерии. И военным музыкантам из кино пора бы вспомнить, что они сначала военные, а потом уже музыканты и что племенным вождям надлежит разговаривать с ними тихо и с заискивающей интонацией.
Все для этого у создателей сериала было. Подходящие артисты, стиль, камера, дельное название.
Сценарий бы ко всему этому — и ключик у нас в кармане.
Труд советского военспеца в пустыне подобен миссии цивилизатора в «Трудно быть богом» — недаром Аркадий Стругацкий вышел из среды военных переводчиков.
На исходе века битва сверхдержав ушла в третий мир, моделью производства соответствующий раннему средневековью. Антагонистические колоссы с равным успехом строили там демократию и социализм, одинаково невозможные в допромышленную эру. На теоретическом обосновании химеры скачкового развития там и здесь кормились орды академических дармоедов. Расхлебывать их передовые теории приходилось людям в погонах, старательно притворявшимся людьми без погон. Русская ненависть к жаре, песку, воплям муэдзинов и замедленному маху лопастей вентилятора резонировала с американской ненавистью к жаре, джунглям, карканью попугаев и замедленному маху лопастей вентилятора. В нашем случае феодальная грызня, алчность, интрига и генетическая склонность воспитуемых народов к предательству не могли не заражать русскую колонию грызней, алчностью, интригой и склонностью к предательству (процент изменников среди генеральских и цековских детей, протырившихся в загранкомандировки, издавна волновал историков национальной разведки). «Русский перевод» стал вторым после «Бригады» смыслообразующим высказыванием российского ТВ о временах позора, сбоя ориентиров и повышенной ценности мужских законов хотя бы цехового братства.
Герой фильма Андрей Обнорский получил загадочную специальность военного переводчика и, как все носители загадочных специальностей, на вопросы отвечал улыбкой, в гражданском выглядел переодетым, любил блондинок за обманчивую простоту (сложности хватало своей) и спорадически напивался в хлам — отвечая на гнев начальства все той же улыбкой. Легкость в движениях массивного тела говорила о частой необходимости бегать с грузом, сигарета и закадровый голос заполняли неизбежные у молчунов паузы — этому еще Штирлиц научил. Избранная им блондинка служила в «Аэрофлоте», тоже отвечала на вопросы улыбкой и в гражданском тоже казалась переодетой. Как говаривал в бессмертной зеленой книжке лидер ливийской революции товарищ Каддафи, «мужчина — это человек. А женщина — тоже человек» — и стало быть, никакая загадочная специальность ей тоже не чужда. Штыковые, ножевые и осколочные ранения в таких обстоятельствах являются житейской прозой, а от более серьезных неприятностей берегут физподготовка и хорошее знание местных наречий.
Дремучее средневековье в книге Стругацких истребляло книжников, словно первохристиан. В «Русском переводе» оно же охотится за носителями правил, выщелкивая из рядов сахибов каждого, кому жизнь личного состава дороже восточных интриг Центрального Комитета, а бесплатная поставка вооружений не повод для небольшого личного гешефта.
Вышедший в 2007-м «Перевод» стал обидным фальстартом. Дельные сериалы еще не имели системного зрителя, позже мобилизованного сетью (качественной критики им не хватает и сейчас). Профильно мужское «кино с Владимиром Епифанцевым[32]», в последние годы оформившееся в отдельный жанр, еще не завоевало устойчивого сегмента рынка и не зондировало выход на более широкую аудиторию (в «Переводе» у Епифанцева короткая, но памятная роль — как и у будущей звезды военно-диверсионного кино Кирилла Плетнева). На их фоне главному исполнителю Никите Звереву не хватило дерзости и блатного куража, в нем слишком угадывался именно офицер, человек расчета, а не азарта, — а у таких в политике перспектив больше, чем на экране. К тому же сюжетная линия «самец-наблюдатель в условиях хаотического беспредела», впервые заявленная у нас «Братом», целиком осталась в 90-х. Общество структурировалось одновременно с телерынком, время флибустьерствующих одиночек прошло. Арабисту старлею Обнорскому настал черед двигать снова оформившуюся национальную политику на восточном фронте — для чего он себя и муштровал на первых курсах восточного факультета.
А фильм о супермене среди арабской вязи шкурных интересов местных князьков и московских бонз остался не до конца востребованной, но все же жемчужиной канувшей эпохи самоликвидации государства, службе которому посвятили себя крепкие мужчины, неловко прикидывающиеся людьми без погон.
Как-то в 90-х, позже названных лихими, автор «Маленькой Веры» Пичул сказал: «Да все нормально в стране. Дороги мостят. Дураков отстреливают. Гасят же тех, с кем невозможно договориться».
Годы спустя писатель Иванов издаст роман о том, как в России десять лет отстреливали дураков. Злых безбашенных оголтеев, с которыми хрен договоришься, потому что им весь мир должен за афганское братство и за то, что они басмачам нюх топтали, а остальные нет. А раз государство-должник померло, не прощаясь, — долг перекинули на сограждан. Лохов, терпил, чайников, кому посчастливилось вместо медной копеечки заработать две и теперь надлежит лишнюю отдать в фонд подогрева защитников Родины[33]. Сорганизовался союз ветеранов «Коминтерн», позже названный оргпреступной группировкой, который стал чужого добра наживать: отжимать у пионеров Дворец, брать под крышу бизнес, ежей душить, лягушей потрошить. Молодецкий набег на Шпальную толкучку был отъемом дольки у челноков и тех, кто в 92-м продавал с себя последнее. Так что уже к тридцатой странице накрывало стойкое желание, чтоб всех действующих лиц к концу перебили. Всех, кроме Немца, наблюдавшего махновщину подельников с бесстрастием Немца из «Брата»: смиренно, но без снисхождения.
Чуткий автор услышал волю читателя и начал зачистку. Золотое голливудское правило «Преступление не оплачивается», согласно которому грешник обязан сесть или умереть, пришло в новую Россию с поправкой на христианский закон: отъем больших денег — грех невеликий, а вот за пляски на побежденных умрут все, даже бабы.
Перенести на экран эту ветхозаветную норму режиссер Урсуляк не мог, ибо давно слывет хранителем до него сложившихся мифов. Если война — то как встарь, без перехлестов. Если евреи — то как у Бабеля, ламца-дрица с одесским выговором. Если «афганцы» — то коллективная совесть, вся из себя усатая-полосатая.
Поэтому все, что красит солдат империи, снято с блеском и огоньком. Бои «за седьмым перевалом». Пиратский заезд в положенные, но проданные дома. Разгром попутавшей братвы в бассейне «Чунга-Чанга» под «Рамамба-хару-мамбуру» — кадр года, который уйдет в сеть отдельно и соберет свои тыщи просмотров, к бабке не ходи (с музыкой у Сергея Владимировича вообще отношения ювелирные: песенка про «самый волшебный цветок» вышибет слезу у любого гоблина, а решение начать фильм «Прекрасным далёко» и гаданием гостьи из будущего, что с кем станется в 90-х, — великий ход, и если за него надо благодарить сценариста Тилькина, то и Тилькину слава).
Все же, что компрометирует веселых атаманов, сознательно убрано в тень. Книжный Лихолет, стряхнув с пятнадцатилетней Тани одноклассника, тут же брал ее в наложницы. Штурмуя «Юбиль», майор ГБ говорил: «Скажи спасибо, что тебя взяли за бандитизм, а не за растление малолетней». Легионеры не пялились в ящик на футбол, а трясли дань с ларьков, шалманов, шиномонтажей и секонд-хендов. И давили их гнездо за то, что нагнули город, а не за отнятые у него дома.
Роман Иванова — о черной бездне «рабочих кварталов, где нету работы». Где каждый знает, с какого конца бутерброд есть, и презирает живущих на зарплату. Где девочки бьют вчетвером одну, а жены пихают мужей в боёвки, потому что «надоело быть нищей». Уже с середины автор пишет слово «ненастье» со строчной — не как деревню, а как подлое время, выжимающее из человека самую донную дрянь.
Режиссер же намеренно снижает градус дна, чем напрочь убивает интригу. Кто-то в самом деле верит, что это стадо бухих клоунов подмяло под себя миллионный город? Что оборотистый мальчик из мэрии с джипом станет есть на рабочем месте «доширак»? Что стая диких урок разрешит снимать свои рейды на видео? Зачем, для прокурора? Желание все беды списать на злого Ельцина и закрыть года глухие его новогодним отречением привело к сакрализации Новых годов вообще — в один из вечеров за три серии их справляют трижды, напрочь при этом забывая про чеченскую войну. Эпопея вымогателей настырно утепляется советско-антисоветской клоунадой любимого урсуляковского артиста Маковецкого — что мило, но неуместно. Выбор на роль ледяной твари майора Басунова крайне юно выглядящего Александра Голубева поначалу тоже смущает — но классный артист Голубев заставляет забыть о своей внешности Алеши Карамазова. Смотрит прямо, говорит тихо и так, что его хочется тайком перекрестить. Так бы и всем прочим — Быченке[34], Сучилину, Гайдаржи, — но тут уже не срослось. На их фоне, конечно, хорошо смотрится Александр Яценко в роли Немца — но он на любом фоне смотрится хорошо. Да и ему, признаться, противопоказано одиннадцать серий ходить с одним и тем же выражением озабоченности на лице.
Из этого вывод. Заводные, идейные, яркие моральные уроды с ОПГ «Коминтерн» были не жертвами хищных 90-х, а их активными творцами. И все, что потом приключилось с их братством, идеей, штабом и командирами, — они заслужили сами. С тех пор, как впервые сказали вслух: «Своё берем».
За 90-е перед русской публикой отчитался дедушка Сережа Соловьев — фильмом «Нежный возраст». Он слушал рассказы своего подросшего сына о тех, кто так и не подрос, и попросил оформить в сценарий — Митя написал. Из семнадцати человек его компании в живых на тот момент оставалось четверо: разборки, суициды, хмурь, ДТП, просто долги, за которые взыскивали не склонные к сантиментам люди. «Это тебе не Тютчев!» — кричали бывалые ребята, оставшиеся в 90-х навсегда. Героя-идиота Митя сыграл сам, его лучшего друга наркомана Алексея Дагаева — Алексей Дагаев. В день премьеры он вмазался от души, и от компании осталось трое. Финальная комната из золотой фольги, в которой мертвые махали живым, была кичевым раем с песней Гребенщикова «Снился мне путь на север».
Митя умер сорокатрехлетним два года назад зимой. Такой конец у его истории о десяти негритятах.
«Мир-дружбу-жвачку» делали те, кто был тогда моложе и с кем период потому обошелся мягче. Про 90-е, как про армию, принято вспоминать ужасы, а в голову лезет одна легкомысленная дурнина. Счет в у.е., журнал «Андрей», кино «Двойной удар» и ламбады-ваучеры-«амаретты». Песни «Мой ненаглядный, я твоя» и «Белая ночь, ослепительно белая». Теплые крыши с плавленым гудроном, теплоцентраль в две трубы, теплый дядин ПМ в пазухе «на всякий случай», концерт «Агаты Кристи» в ДК «Металлург», теплое чувство «моя девчонка» и «мы с ней ходим» — такое не у всех было в детстве, но хотелось всем и случалось рядом, в шаговой доступности. Мальчик с самым ходовым в России именем Саша рос в приличной и потому бедной семье в неприличные времена мелкооптовых рынков, пробитых ментов, терок славянских и кавказских ОПГ и слишком ранних пробоев на взрослую подляну. Делил Братство Крыши с Вованом, Женей и Илюшей, с переменным успехом отвоевывая квадраты жизненного пространства у команды Цыгана, взрослой группировки Зураба и у жизни вообще. Лицом (исполнителя Егора Губарева) Саша был вылитый Митя Соловьев, а его папу-рохлю звали Федор Иванович, как Тютчева: без отсылок к «Нежному возрасту» рассказывать о детстве 90-х уже некомильфо. Конечно, так себе, скажут, постмодернизм, мало ли в России Федор Иванычей — но фамилия у папы была Рябинин, как у Басилашвили в «Вокзале для двоих», а у дяди, лидера «афганской» бригады, — Волков, как у командира шпаны в другом гимне постсоветскому детству «14+» (это хорошо запомнилось, потому что фильм про Волкова ставил режиссер Зайцев). Волковых и Рябининых полно, а этапных картин, стоящих оглядки, всего две.
Символично, что ни словом не помянута школа. Ну да, лето, крыша, но у большинства это лето длилось круглый год. Люди, для которых порогом взрослости была не телочкина сиська, а шприц, оружие, ключи зажигания, смерть близких и долг на сумму, которая родителям и не снилась, плохо монтируются с пеналами и книжками. А сиська и у Жени есть — что тоже очень важно и тепло. И артисты эпизод с сиськой вспоминают как главное событие и барьер длинных, радостных и травматических съемок.
Авторы намеренно не берут играть промзонскую шекспировщину слишком засвеченных артистов, но Юра Борисов (атаман Волков) теперь будет известным, он драйвовый, у пионеров как фишка ляжет, а у прочих взрослых слишком ограниченное амплуа на лице. Зато к сценаристам-продюсерам Петру Волкову и Александру Белову приглядятся. Папаша, подбивший сыну глаз и виновато принесший стаканчик с мороженым к скуле прижать — это здорово. Компьютерная стрелялка на спор с пультами в вытянутых руках и привязанными блинами от штанги. Похороны усопшей дворняги возле холмиков попугая Гоши и хомячка Кирилла. Медленное укрупнение окошек панельных крольчатников. Знакомо все. Борисов играет Волкова. Губарев играет Рябинина. Пишут Белов, Иванов и Внуков, ставит Аксенов.
Россия периода межвековья.
Если после каждой серии хочется вспомнить, сколько раз по малолетке ты был слабаком и свиньей, — это, наверно, правильное кино, да? Именно такое взрослые общества считают порогом совершеннолетия. Постыдную слабину и твердый зарок: никогда, никогда, никогда больше.
Сегодня — сюжетно разрывается между жадностью и идиотизмом. Тому или другому посвящены почти все фильмы данной категории. Иногда — как в «Телохранителях» и «Звоните ДиКаприо» — тому и другому вместе.
«Чики», «Учителя» и «Толя-робот» — просто о добрых сумасшедших, которым хочется пожелать всего-всего.
Их усилиями и зреет реставрация — от саранчи обратно к пчелиному рою.
В давние времена телевидение особенно любило пьесы Джона Бойнтона Пристли. Как всякий порядочный англичанин (Агата Кристи, к примеру), он хоть и не состоял в компартии, но жучил свою элиту так, как будто не свою. В назначенный час в загородном шале собирались самые что ни на есть взбитые сливки общества, уютно шутили, незло пикировались, устало сплетничали, а после кому-то приспичивало сыграть в правду. По ходу из шкафов сыпались такие скелеты, низости, извращения и финансовые подставы, что оскал социал-дарвинизма надолго укрощал в зрителях зарождавшиеся антисоветские чувства. Поставленную на ЦТ пьесу «Опасный поворот» (а после были и «Инспектор Гул», и «Скандальное происшествие в Брикмилле») консультировал натуральный англичанин сэр Томас Боттинг, денди с марктвеновскими усами, когда-то осевший у нас на иновещании, — в аутентичности событий сомневаться не приходилось.
В России 90-х такое кино было немыслимо: эра первоначального накопления требовала волчьей хватки, и салонные хищники ни перед кем не прятали зубов. Лицемерие как основа цивилизации еще не было востребовано, а значит, и не могло раздражать. Но за двадцать пять лет верха окультурились, детки с золотой ложкой во рту выросли во вполне взрослых хлыщей, им уже требовались сказки об их генетической первосортности и благородном происхождении папиных капиталов. Тут-то лауреат «Национального бестселлера» Анна Козлова, сочетающая трезвость взгляда с веселой яростью психических отклонений, написала сценарий о прелестном Муми-доле, взорванном тоннами патологий, правды и взаимной бархатной ненависти из-за полоумной плебейки, влезшей на время в этот мирок, но благополучно ликвидированной. Опасности были купированы, пробоины заштопаны, и семья эгоцентрических мерзавцев снова расцветала весенними улыбками. Если пьесы Пристли кончались шоком, отчаянием и битой посудой, обещая хоть какую-то перемену, «Садовое кольцо» венчало благостное групповое фото в инстаграм, немедленно начинающее набирать лайки.
Фильм выглядит пародией на бесконечное кино о богатеньких со стандартными аннотациями: «Все было хорошо у хозяйки спа-салона Веры: обеспеченный муж, интересный досуг, загородная вилла, но не дал Бог ребеночка…» Все было у Веры хорошо — пока не выяснилось, что папа когда-то выпрыгнул с нею на руках в окно, младшая сестра-нимфоманка (по имени Анна Козлова!) с малых лет спит с ее мужем, тот продал тещину квартиру для раскрутки бизнеса, а теща с горя стала кадрить малолетних альфонсов. Выросший в образцовой семье сын столь устал от секса папы с тетей, что зажил с дочкой домработницы, конченой психопаткой, которая и надоумила его слить папину черную бухгалтерию конкурентам — тогда как его названная невеста, дочь маминой подруги, в тринадцать лет переболела чесоткой, в семнадцать сифилисом, а после крепко подсела на наркоту.
Все это казалось бы макабрическим фарсом, если б не было выписано великолепным слогом, сдобрено узнаваемым классовым антагонизмом к прислуге, милиции, девочкам на телефоне и прочему человечьему мусору и разыграно людьми, знающими, что такое безобразно большие деньги и как ведут себя их обладатели: продюсером Валерием Тодоровским и супругой его Евгенией Брик, Марией Мироновой, Максимом Виторганом и появляющейся в эпизоде сестрой режиссера Авдотьей Андреевной Смирновой.
Герои все время жрут что-нибудь затейливое, балдеют от жрачки («Вкусненько», «Себяшечка») и с удовольствием помыкают официантами. Захлебываясь от левых денег, упорно повторяют: «Мне нужны деньги». И блестяще отсекают угрозы: замирившись меж собой, уберут из дома прислугу, грохнут лопатой ее дочь, законопатят науськанного ею простягу и откупятся от следователя машиной. Судя по кашлю, долго тот не протянет.
«Все у Вас получится!», когда-то утешал паству социальной рекламой Первый канал. Теперь с того же экрана тем же низам лучезарные животные довольно сигналят:
«Все у Нас получится!».
Самым безнадежным резюме в кино о дряни всегда является хеппи-энд.
P.S. В момент съемок режиссеру было двадцать три. Появление столь мощного автора — единственное, что только и можно счесть хеппи-эндом.
В кино о растлении имущих классов на периферии всегда маячит офицер угро, тайный выразитель авторского гнева. Если автор женщина — сыщик тоже будет женщиной («Обычная женщина», пардон за тавтологию). Если авторш двое (в случае «Содержанок» — Анна Рубцова и Нана Гринштейн), даме из органов суждено продвинуться с периферии на самый центр. Женщина, таким образом, оказывается сверху и в пороке, и в сыске, и в интриге, и в атаке, рейдерстве, джоггинге и исполнении хитов с эстрады — как мяукально-страдательных («Моя душа рваная — вся тебе»), так и борзого советского ретро («Я так хочу, чтобы лето не кончалось»). Мужчине остается только самоубиться, разориться, вылететь с работы (дважды), подать на развод (дважды) и систематически разгуливать по экрану с голым задом для компенсации гендерных унижений доминатрикс минувшего века. Еще одно правило бизнеса: фильмы про содержанок, мегер и прочих иствикских ведьм всегда посвящены гадкому голому мужику (здесь его играет Александр Кузнецов[35]).
Даже фамилии исполнительниц звучат, как первая тройка нападения олимпийской сборной: Мороз, Эрнст и Старшенбаум. Чтобы хоть немного развеять это ощущение таранного монолита, в титрах там и сям мелькают имена Маруся, Соня и Катя, но эта игривость не должна обмануть, да никого и не обманывает. Соня Эрнст. Ну, кого тут обманешь.
Кажется, к ролям не без умысла привлекаются актрисы с громкой личной жизнью (например, Марина Зудина) — впрочем, у главного привлекателя режиссера Богомолова такая же. Мадам Собчак мелькнет в эпизоде.
Поскольку сюжет в сравнении с идеологией cheeks rule[36] глубоко вторичен, к нему можно перейти после объемной интродукции. Сыщица (Мороз) ведет дело гламурной ляльки, убитой в туалете элитного ресторана то ли подругой-завистницей (Эрнст), то ли ее мужем-ревнивцем, то ли папиком-женатиком, то ли съемным юношей-вибратором для факультативных утех (Кузнецов) — что никого, кроме нее, не заботит, ибо вопрос только в том, у кого не хватит бабла отмазаться. Получив гардероб убитой и входной билет в корпоративный мир фонтанов и арф, дама жжет — вульгарной витальностью пробуждая интерес условно женатого магната-девелопера (Владимир Мишуков). Чья жена (Ольга Сутулова) занята глупым шантажом, адвокат — глупым сексом с нею же, муж сыщицы — обвинениями в педофилии со стороны старшеклассницы, папик убитой — подругой убитой, жена папика — юношей-вибратором. Значение секса в жизни взрослых и состоятельных людей взвинчено до космических масштабов, все занятые девушки, как волны, стонут и плачут, некоторые дважды за серию.
Таким образом, на место нуара приходит жанр вайс (загодя столблю название). В отличие от нуара, его производят не мелкобюджетные виртуозы, а расслабленные элитарии, утомленные хищничеством среды (см. «Садовое кольцо»). Тлен, блуд и черные помыслы перенесены из мрачных закоулков в интерьеры загородных вилл и позолоченных ресторанов с обилием света, стекла и доверительной обслуги. Все у насельников этого мира будет хорошо, вторгшиеся дворняжки ампутированы, а кого не удастся слить за бесценок — интегрируют в сословие в качестве витаминной добавки. А поскольку вход в топ (как и в любую среду, наследующую по мужской линии) открыт только для женщин, жанру гарантирован мощный феминистский уклон. Нуар двигался энергией мужланов — детективов и гангстеров, вайс — территория азартных лис, играющих нежную крошечку. Успех «Содержанок» (а он в наличии, раз запущен второй сезон[37]) будет проанализирован, и новации стандартизованы. Нас ждет еще немало женских фильмов с голыми мужиками.
Непременным действующим лицом жанра станет (уже стал) маячащий на горизонте комплекс зданий Москва-сити. Это центр вселенной, точка притяжения всех алчных подонков моей страны. Для маркировки жизненных установок кристальной бессовестности, блядства и паразитизма вид сбоку этого хайтековского прыща на титровой нарезке совершенно незаменим. Любопытно, что башни ВТЦ, несшие в американском кино схожую смысловую нагрузку, прежде, чем упасть, фигурировали только в трэше самого низкого пошиба. Фильмы о подпольных гладиаторских боях, наркообороте и черной Эммануэли сроду не обходились без конгруэнтных башенок на горизонте. Даже ас социальных драм Сидней Поллак взял их панораму в «Три дня Кондора» в качестве сигнала, что на этот раз занят высококлассной дешевкой.
Станет ли Дьявол-центр моветоном для большого кино или неофитский золотой культ у нас в стране более не знает вкусовых ограничений — выясним в самое ближайшее время.
Секса в любом случае будет много — али мы не в большом городе?
Режиссер Прыгунов по прозе беллетриста Цыпкина снял кино про москвича поганого.
Наглую, хозяйскую, самоупоенную тварь, которой не о чем больше думать, кроме как о случке с блондинками. Если суммировать все самые гадкие, предвзятые и оскорбленные фантазии о столичных выродках, как раз и получится фильм Прыгунова. Причем заставочная мультипликация, в которой эти упыри под луной ловко прыгают с крыши на крышу, ясно дает понять, что москвич — еще и бесовского происхождения.
Когда-то Достоевский писал «Бесов» о революционерах — и за это определение вот уже век хватается ученый обыватель, обиженный советской властью. Не замечая, как наросла остроухая нечисть в гламурных кварталах, как довольно похрюкивают, красуясь в зеркале, успешные воры и их столь же успешные популяризаторы из медиа и кино. Логотип фильма — десять богачей обоего пола, болтающих ногами над миром на подвесной золотой рельсе, — обыгрывает фото времен депрессии «Обед на небоскребе», где группа нью-йоркских работяг читала газеты и закусывала на поперечной балке небоскреба на высоте шестьдесят девятого этажа. Обычные люди без страховки занимались бытовухой возле облаков. Новый смысл: на небесной верхотуре ловкие плуты заняты нижепоясными делами. Разве что помет голубиный с них оттуда не капает.
Это довольное публичное спаривание и постоянное педалирование в заказушных статьях какого-то «высшего общества», по идее, должно производить впечатление на массы. Всем положено стремиться туда, на золотую рельсу. Как в «Записных книжках» Ильфа: «У нее была последняя мечта. Где-то на свете есть неслыханный разврат. Но мечту рассеяли».
Элитный разврат, как и любое похабство, банален до зевоты. Фильм выдержан в общем стиле баек одесского хама про Мурочку, Алика и Додика. Такое кино во множестве снимали одесские додики в 90-х, воображая, что делают «Декамерон». Байки про рыбалку. Байки про съем. Про дочку от первого брака и дрочку от второго. Про стояк и нестояк. Про элитных песиков, перепутанных из-за их микроскопических писиков. Про геев. Чтоб никто не спутал, откуда дровишки, герой заходил извиняться в кипе (кипа — это ж само по себе так смешно). «Ты записывай, записывай», — по три раза на серию отвлекается от смешных случаев сказитель П. Деревянко. «Всей моей мудрости место в анналах».
На кушетке психоаналитика ему место — причем совсем не для тех нужд, каких бы хотелось.
История о съемной квартире для любовницы, необходимой по статусу (а то пацаны засмеют), которой съемщик не пользуется как старомодный верный муж, — выдумка давалки, мечтающей попасть на место счастливицы.
История про должника, который собрался отдаться кредитору-гею, а тот оказался натуралом и шлюхами угостил, — мечта прохвоста, готового отдаться кредитору-гею.
За гон про пожертвованную почку, потому что «так жалко стало семилетнего Егорку», сочинителям, вообще-то, следует ломать лицо. Без шуток.
Подобными скетчами разной степени жлобства полны отечественные юмористические передачи. Новым словом в членоведении является только точный адрес: отныне гнездом вожделенного порока являются Патриаршие пруды. Оккупанты столиц, вообразившие себя конкистадорами, придумали им амикошонскую кличку Патрики. Папа римский у них, вероятно, папик. Бэбик. Столичка. Наличка-ювелирка. Презик. Тройничок. О… уенчик.
Член жюри (игривый хохоток).
Дискуссии о размере и его значении.
Назад в 90-е, когда забогатевшие на чупа-чупсе приматы транслировали миру свои совокупительные привычки. Зачем в это впрягся режиссер Прыгунов — да еще подтягивая золотой актерский актив, — неясно. Видимо, упоение достатком деморализует лучшие силы. Дапкунайте, Фоменко, Деревянко и Виторган, помня школу, плюсуют и балаганят, как положено в фарсе. Акиньшина не хочет и играет с тихой человечностью, выглядя незнакомкой в зоопарке. Мужики шляются с голым задом, чтоб смешнее. Ну да, почти как кипа и больной Егорка.
Конспирологи уверены, что СПИД послан высшими силами в наказание за свальный грех и содомию. Именно после него Америка стала смирять свой промискуитет, а более беспечные нации — интенсивно сокращаться в размерах. Если догадка верна — то иммунодефицит придуман и для авторов картины. Чтоб «высшего общества» было поменьше.
А не СПИД — так фильм «Ворошиловский стрелок».
Тоже про яйца.
Тоже смешно.
Доктору Кириллу (Данила Козловский) в ходе полостных операций стали мерещиться пауки и мешать работе. Были они следствием опухоли мозга и вскорости свели бы доктора в могилу, кабы с раковой дрянью не зашли в его организм бесы. Госпитализировать героя пришлось не в простую больничку, а в саму 13-ю, где рак изгоняют лимфоотсосом, а бесам предлагают мировую: мы, мол, вас не трогаем, но и вы не бузите.
Так уж вышло, что баланс добрых и злых сил особо интересует у нас великих на заре госстроительства, когда только начинает вырисовываться контур нового мироустройства. Достоевский годами фиксировал отношения человеческого «я» с демонами новорожденного капитализма и оттого и стал мировой звездой, что равновеликих ему в то время литература не знала: Бог в Европе перестал быть ограничителем инстинктов еще с Ренессанса. «Мастер и Маргарита» писались Булгаковым с 1928-го, в годы аккордной реформации аграрной страны в индустриальную. «Ночной дозор» вышел у нас на старте оформления национального государства. Кажется глубоко символичным, что фундаментальный, осознанный нацией разрыв с декадентским Западом сопровождается нынче картиной о договорняках людей света с демонами — в исполнении крайне непростых душеведов.
Сценарист и продюсер Андрей Золотарев из фильма в фильм наблюдал контры человека разумного с внутренними и внешними бесами («Триггер», «Вторжение», «Притяжение», «Лед»). На пару с Козинским они уже сделали сериал «Вне себя» — о сознании индивида как поле битв, ссор и совокуплений призраков усопших по его вине людей. В новой совместной постановке они отдали дань предтечам: бесы в местной картотеке маркируются кодом ND-1, -2 и -3 — что нигде не расшифровывается, но нетрудно распознать приветы С. В. Лукьяненко и Т. Н. Бекмамбетову с их «Ночным дозором».
Демонология у авторов ветвистая, но для широкого потребителя опрощенная. Суккубы будят женскую похоть в образе самцов, инкубы — мужскую в виде самок, иногда меняются, провоцируя всякую гомоэротику. За дикий жор отвечает бес Бегемот (поклон Михаилу Афанасьевичу). Ведьмачество свойственно не только пациенткам, но и заведующей отделением (Виктория Исакова): известно же, что лучшие психиатры выходят из людей с придурью, пожарные — из пироманов, а контрразведчики — из раскаянных бомбистов. Дивно хорош Дмитрий Лысенков в роли безбожного управленца, в которого даже бесы не селятся, потому что им надо вытеснять из людей содержимое, а тот внутри абсолютно пуст. Лечащий врач Анна (Паулина Андреева) приходится ведьмачихе-заведующей дочерью, и в имени ее слышны отголоски гоголевской панночки. Словом, жизнь в клинике идет веселая и с отбоем не замирает, а лишь разгорается с новой силой. Найденные в докторе бесы высшей категории ND-1 заставляют держать его под присмотром на обслуживании больных и не могут не привести к прискорбному карьерному росту (тема Орфея — добровольного сошествия в ад за возлюбленной, кем будет все уже догадались кто, — отработана в последней серии, служащей трамплином для нового сезона).
Когда-то набожный критик Москвина встретила «Дозоры» с подлинным бешенством: «Кто ж Им сказал, что с ними кто-то будет договариваться?? Гасить нечисть крестом и молитвой!!» (не зря ж наша церковь зовется на Западе ортодоксальной). Однако идея разумного компромисса зашла с той поры даже в теологию, и рационалы теперь склонны не радикалить, а расходиться с бесотой по нулям. В себя не пускать, из бедолаг изгонять, но лиха не будить и солнечным светом глаза не есть. Крайне занятно, что столь амбивалентное (и, что поделать, увлекательное) кино вышло у нас ровно в тот момент, когда нация взялась рубиться с христопродавцами не до первой крови, а до лежака, с серебряными пулями и гвоздями в крышку гроба.
У авторов будет еще целый сезон для коррекции.
Они классные, все у них получится.
С тех пор, как у девушки Розмари в одноименном фильме родился дьявол, все слишком опекаемые беременности стали добрым людям весьма и весьма подозрительны. Тогда вокруг плода тоже хлопотали многие, а кончилось все форменным безобразием.
Так и теперь.
Все герои картины как бы родня. Девушка-инкубатор (она же — контейнер) вынашивает младенца замминистру экономического развития, плодом живо интересуется жена замминистра, желающая материнства без брюшных проблем, и дочь замминистра от первого брака с большими и понятными чувствами ко второму. Девушку-инкубатор преследует ее первый хахаль, так и не ставший мужем, потому что мама девушки-инкубатора упрятала его в тюрьму, а теперь он вернулся и оглядывается по сторонам жадным и заинтересованным глазом, так что приходится перетаскивать на временное жительство к замминистру угрожаемую младшую сестру. Словом, все могли бы сняться в финале на большом групповом фото в альбом, если б не питали друг к другу сдержанно-маскируемой или открыто-искренней ненависти.
Не работает в картине никто. Замминистра тихо ворует, его сосед по Рублевке ворует громче, жена замминистра ворует с мужниных счетов, дочь считает, что ей все должны по факту рождения. Милиция активно расследует любые преступления с самым косвенным участием зама (рядом стоял, мимо на машине ехал), чтоб подсадить его на крючок и тоже погреться краденым. Девушка-инкубатор сделала бизнес из своего живота, бывший хахаль хочет долю с этого бизнеса, младшая сестра с простодушием четырнадцатилетки хочет плавать в частном бассейне, кататься на частной конюшне, зырить кино в частном кинотеатре и ни секунды не интересоваться, на какие и чьи шиши это все построено. Чуть-чуть трудится прислуга и мать девушки-инкубатора завучем в школе, но, учитывая характер и исполнение Юлии Ауг, назвать ее труд общественно полезным не повернется язык. Для обозначения приживалов соседская жена употребляет слово «биомусор», но под это определение подпадают все действующие лица фильма — даже несмотря на то, что главную героиню играет Оксана Акиньшина, и за ее немногословной повадкой интересно следить все восемь серий подряд. Все закончат очень плохо, но это не принесет зрителю морального облегчения, потому что фильм написан, снят и сыгран на высшем уровне, у всех самых конченых персонажей проскальзывают человеческие мотивации, и им начинаешь желать добра, несмотря на откровенный паразитизм (южнокорейский фильм «Паразиты» помянут тоже и тоже расширительно). У наиболее отмороженных дряней все будет хорошо — кстати, и деточка родится обещанная.
Когда-то режиссер Балабанов снял главный постсоветский фильм о том, что у общества в отсутствие государства не осталось иных связей, кроме близкородственных. Казалось, с тех пор страну слегка попустило — однако поколенческая яма и абсолютное, органическое стяжательство молодых возрастов тихо уничтожило и родственное притяжение. Разрулив (иногда с блеском) на верхнем и среднем уровне, Россия просадила низ — школу и семью, — о чем сегодня и снимают, так сказать, честные художники с жилкой коммерческого интереса. Продюсеры Илоян-Шляппо-Троцюк-Жалинский (этот слаженный квартет давно превратился в одну длинную фамилию) с освоенных делянок эзотерики и дикой комедии заступили на территорию продюсера Цекало — жесткий социал с уголовным оттенком («Текст», «Шторм», «Хороший человек», «Медиатор»): Цекало, как показал и фильм «Коса», все более американизируется, а это на пользу жанру не идет, у него национал-фундаменталистские корни. Режиссер Свешников делает первые заметные шаги — являя редкий случай удачного использования наработанных амплуа. Акиньшина, как всегда, играет спокойную отмороженку с достоинством и прошлым, Ауг — бушующую тумбу, Артем Быстров еще на «Оптимистах» наработал маску рубахи-парня с гадским подвохом внутри, бывший мажор Филипп Янковский хорош в роли стареющего и опечаленного мажора. Одна Маруся Фомина сменила профиль с тихой жертвы на ухоженную сучку, и с этой личиной в современном кино у нее будет много работы.
Как и «Контейнер», фильм А. Звягинцева «Елена» заканчивался внимательным вглядыванием в младенца. Его бабушка была убийцей-нахлебником во имя семьи. Его родители были уже совершенно никчемными, только потребляющими прорехами на человечестве. Его старший брат, отмазанный от армии, плавно вязался с блатьем. Камера отрешенно наблюдала в колыбели грядущего монстра.
Конечно, Свешников не нагружал финальные кадры столь катастрофическими смыслами, был более традиционен в разглядывании человеческого полуфабриката.
Но еще ж не вечер.
Динамика «бабушка-мать-сестра» говорит сама за себя — так что во втором сезоне можно ожидать всякого.
В течение девяти серий дикого, смешного, человеколюбивого фильма дети старшего и среднего возраста:
варят в котле живых котят (семья игнорит, выделяя младшего брата);
жгут на стоянке машину (френдовка в сети попросила);
бьют на камеру других детей за паленые бренды (чтоб не повышали себе задарма социальный статус);
пишут на ближнего фейковую заяву об изнасиловании;
создают тонну аккаунтов помощи больным детям со своими счетами;
валят по приколу надгробья на кладбище;
и творят кучу других подлостей, тянущих по совокупности лет на сорок общественно полезного труда в колонии-малолетке.
А также закидываются колесами, задвигаются «крокодилом», падают с крыши на экстремальных селфи и врубаются в столб на стритрейсинге — сокращая свой общий земной срок еще лет на сто.
И требуются гигантское сердце и дарование, чтоб внушить к этой кодле хоть какие-то добрые чувства. Хорошая новость: у авторов фильма все это есть. Плохая новость: дети срисованы с натуры. Вопль мента Хаева в исполнении артиста Хаева «Вы откуда, нах, прилетели сюда??» прозвучал в фильме «Изображая жертву» пятнадцать лет назад, и с тех пор прилетевших стало только больше. Тем не менее, новый сериал о моральных уродах, именуемых ныне детьми, вышел с чувством, болью, пониманием и заявкой на контакт.
У режиссера Стычкина, несмотря на вечный подростковый вид, своих пятеро, причем в трех семьях, и надобность в контакте у него, возможно, посильней, чем у его героя — сосланного в инспекцию по несовершеннолетним опера Барнашова, отца-одиночки угрюмой девочки, у которого «аллергия на детей, но его никто не спрашивает».
Раньше артисты из милицейского пула с годами росли в чинах, а теперь в жанрах: отработал ржач-комедию про квадратноголовых копов — можешь рассчитывать на роль в полицейской драме. Павел Майков коп-комедии лузгает уже влет — и вполне заслужил крупный план пьющего инспектора, с сомнением глядящегося по утрам в зеркало.
У него буллинг, троллинг, ювенальная юстиция, печень и неудачницы-мамы со слезами и ищущим сердцем. У него бешеная девочка сложного возраста в непосредственной близости от боевого пистолета. Да еще и зовут его Глеб Анатольевич, как режиссера Панфилова, у которого режиссер Стычкин снялся когда-то в сериале «В круге первом» — что тоже можно трактовать как попытку дружеского контакта подросшей молодежи с аксакалами. Проблемы поколенческой розни, прежде знакомые в критическом объеме одной изобильной Европе, теперь обрушились и на нас, демократизировавших вслед за белой цивилизацией то, что демократизации не подлежит: школу и семью. Законы любой страны ограничивают детей в правоспособности, браке, голосовании и алкоголе — втихую подразумевая, что у них маловато мозгов для ответственных решений. И при этом требуют ценить их личность и имитировать равенство. Европа и США, несмотря на гигантский задел лидерства, уверенно проигрывают мир Азии, где старший прав, — и при этом обдумывающая житье Россия перенимает образовательную модель именно у лузеров.
А расхлебывают все это капитан Барнашов и капитулянты-родители, виновные разом в двух грехах: недостатке внимания и избытке внимания. Сначала: «Вы меня не замечаете», как заметили: «Вы лезете в мою жизнь». Суверенную и неприкасаемую.
На этих страницах прозвучало столько проклятий творчеству продюсера Цекало («Пищеблок», «Метод-2»), что повод сказать о нем доброе слово радует сердце. Все же чуйка на современность, криминал, яркое слово у него уникальная, он только чрезмерно предвзят к прошлому, а с настоящим разбирается по высшему разряду. У него одного не встретишь сливочных бредней про детдом, добрых беженцев и счастливых подростков. И диалогисты у него лучшие в отрасли (сценаристы Лемешев, Никифоров, Паршин и Тляшев):
«На учете состоишь? Плохо работаем».
«Ваш сын издевался над животными, они ему дали сдачи в моем лице. Чуток переборщил, так что можете подать иск».
«— Как дочка? — В монастырь отправил. Мужской».
«— Лед есть? — Только в сердце».
И прорывное: «Юль, ты достала быть трудным подростком!!»
Нынешний честный мент в детской инспекции похож на священника из «Генералов песчаных карьеров».
Живет в сорнячной, глухой, нацеленной на дрянь среде.
Толком повлиять ни на что не может.
Может покормить.
В особо критических случаях доходчиво наорать матом.
Мат при показе на культурном ТВ все равно запикают.
Решения нет.
Это по-настоящему симпатичный фильм о действительно милых ребятах, у которых в голове нет ничего, кроме говна. И мечты о больших деньгах. Впрочем, многие полагают, что это одно и то же.
Поскольку большинство хвалебных рецензий (пресс-рейтинг — 100 %) норовит максимально сгладить и оправдать род их занятий, придется внести ясность.
Лера, Влад и Макс (отличные имена, никак иначе современных долбонавтов не зовут) толкают крупные партии легкой наркоты в кислотных клубах и иных местах скопления молодых ослов. Вырученные средства позволяют им съехать от постылых предков и не пользоваться общественным транспортом. Никогда.
Неизбежные для этого бизнеса косяки и попадалово на бабки заставляют Макса «включить гниду» и перевести стрелки на друзей, а тех — бежать в Москву и разрабатывать там золотую жилу вебкама. Это когда девочки с невинными личиками (у Леры — актрисы Лены Трониной — именно такое) теребят себя в онлайне, а им за это капают денежки заинтересованных граждан. Заявленный в названии и самых первых кадрах хеппи-энд — питерская порностудия, где девушку с личиком дожидаются три голых качка с вазелином.
Помимо перечисленного, дети легко жрут с чужих тарелок в ресторанах и из чужих холодильников на съемных хатах, легко произносят «я отдам» (что на их языке не значит ровным счетом ничего) и в порыве гнева легко крушат чужое жилье. Свое не крушат: предки пускать перестанут. И главное: все герои картины тратят много больше, чем зарабатывают и чем стоят — потому что жизнь одна и нужно хотеть большего.
А вот что пишет о них добрая критика:
«После трех серий фильм кажется тревожной драмой о метаниях юности».
«По факту перед нами сериал про невозможность нормальной любви».
«Серьезный и важный разговор о веками подавляемой российской сексуальности».
«Подростковый апокалипсис».
«Больше никаких прав, кроме как раздеться перед камерой, у граждан РФ вроде как и нет».
В переводе на русский: сетевая (и не только) критика пишет для аудитории, в которой западло назвать грязь грязью, маргиналия давно стала нормой, а потому каждый второй готов заниматься тем же самым при подходящих обстоятельствах (юбка не помялась, мама не узнала, органы отвернулись).
Притом сам режиссер и сценарист Сангаджиев (он предпочитает называть себя так, без имени; его дело) никаких оправдалок героям не подкидывает. Он из Элисты, годами играл в кино третьего узбека и двенадцатого заряжающего, то есть на себе постиг, что значит жить на доллар в день, шустрить на заправках, летать с кухни в зал и в лучшем случае из первых рук — что такое стоять с рельсой на весу, когда пушеров кинули с товаром. Любимые отмазки про «жизнь такая» для него — дешевые поддавки. Обычная была у его героев жизнь, не дно. И предки нормальные, непьющие и мозг не выносящие (лучшие из артистов средних лет Евгения Добровольская и Алексей Агранович). И в каждой серии перед Лерой будет маленькая развилка между дрянью и пристойной бедностью, и всегда она безошибочно выберет дрянь. И Владова сестра Варя. И Полина, сдающая им жилье. Сам Влад в Леру безнадежно влюблен, потому неподсуден. А уж задача артистов Трониной и Дениса Власенко показать обычных, не подлых, заслуживающих сочувствия людей с некоторым сбоем ценностной настройки, который уже и сбоем быть перестал, а сделался натуральным мейнстримом. Исполнено на сто, отрицательных отзывов нет.
Это первый отечественный опыт погружения в мир днища. Не безусловно осуждаемого порока, с которого планируется соскочить, как в «Чиках» или допотопной «Интердевочке», а непролазного софт-криминала как образа жизни. Раньше такое было только в Гамбурге, Льеже, черных кварталах американских городов. Оборотистые личности, знающие что почем, горящие на все дорогое глаза, волшебное слово «вечеринка», почти всегда означающее свальную мерзость, тайнички, дорожки, задолженность опасным мужчинам. Профессии «модель» и «программист», что значит «без определенных занятий». Теперь и у нас.
Школьная свобода последних пятидесяти лет (то есть смерть школы как таковой) мягко пожирает западный мир. Дети не хотят расти, потому что им и в детстве неплохо. Французское кино уже двадцать лет не снимает ни о чем, кроме пиписек и способов их соединения. Левый крен США, убивающий национальную историю и право, родом оттуда же. Россия ступила на этот путь позже, но движется в общем направлении.
Человек, способный вернуть власть взрослых в школу, спасет страну. И Леру с Владом, и миллионы других бесконечно милых детей с говном в голове.
Тот, кто не желает делать проблемным детство малолеток — делает проблемной их зрелость.
Если такая вообще наступит.
Герой фильма гадок тем, что, кажется, писан с натуры.
Рэпер Драмма Кей (Глеб Калюжный) ведет себя, как законченный урод, но верит, что ему все простят за то, что он вечно что-то взрывает: сцену, зал, танцпол и инстаграм. «Это взорвет поляну!» — то и дело звучит с экрана карт-бланшем на любую гнусь. Драмма хренососит своего продюсера в задорных стишках. Тащит из пыльного чулана спитого монстра рока (Алексей Шевченков) — чтоб спасал фоновыми риффами его запоротую карьеру. Паразитирует на его дочке, влюбленной барышне. Лечит нервы на невлюбленной барышне. Зарубает концерт в «Олимпийском». Всем рассылает суицидальное «прощай», но уже в воздухе самоубиваться передумывает. И все время в отчаянии оттого, что мать стриптизерша, а брат, тоже звездодуй, прыгнул с крыши.
В вечность, как у них теперь говорится.
Стих, звук и драйв должны вернуть его в топ, но чем больше он говнится, тем приятней смотреть на старопьющего ублюдка-гитариста, тушащего бычки в недопитый стакан.
Потому, например, что весь новый стилек (пальцовка, обидки, пляс носками внутрь) слизан с американских негров, которые уже до того разленились, что им в падлу произносить слова длиннее одного слога. Из всего этого скроен диалог.
Хайп. Лайф. Батл. Чел. Трек. Блог. Панч. Срач.
Фейл-стрим-фест-бест-жир-пыр-чат-мат.
Рок-стар. Фронтмен. Хардкор. Зашквар. Хип-хоп. Тик-ток. Фудкорт. Саунд-чек.
Бро. Чмо. Нах. Пох.
Ржач. Ок. Сет. Лейбл.
Вин-вин.
И теперь их последыши хотят кэша, трэша, хайпа и лома, но еще сильней хотят быть собой — что невозможно, потому что они белые обезьяны, старательно имитирующие черных.
А «быть собой» на их сленге значит: распуститься, отдаться всей нутряной дряни и не прятать ее за лицемерной улыбочкой. Но что актуально для американцев, которые вечно что-то изображают: крутизну, расслабон, дружелюбие, честность, — совершенно не годится у нас. Что мешает быть макакой и без того развязному, хамоватому, бухому и напористому юноше с музлом?
Нелюбовь внешнего мира, вот что, — которую он лечит американским же психоанализом. «Так что хватит мной манипулировать и устраивать комедию». «Ты пытаешься переживать за свои чувства, а не за мои». «Мне кажется, нам надо просто поговорить об отношениях».
Редкие для мол/чела длинные грамматические конструкции почти гарантированно почерпнуты из Дейла Карнеги и доктора Курпатова. «Ваш сын видел, как вы обнажаете свое тело — послушайте, как он обнажает свою душу!». «Из-за ваших отношений он не может до конца раскрыться в музыке!». «Да на (хрен) мне эта свобода, если нет любви!».
Но многословие ненадолго. Монстры рока и кира снова сцепляются со звездами рэпа и кокса. Девкам движ, старцам кэш.
Странное сочетание искренней симпатии ко вполне человекоподобным существам и желания немедленно засадить им батлом по фейсу, как только они откроют рот, сопровождает весь фильм. Как-то сетевые умельцы склеили по кругу нон-стоп-эпизод, где Штирлиц бьет Холтоффа коньяком по балде, — вот очень хочется именно так.
Режиссер Плечев показал себя умельцем балансировать убогие речи хорошим актерством. Олдскульные Шевченков (Старина) и Степин (Фокстрот) трясут своей стариной на высшем уровне. Кристина Кучеренко (рэперша Орфи) дуплетом с «Моей большой тайной» дает Наталью Негоду-88: секси-крошечку из «Завтра была война» в «Тайне» и крученую оторву маленькую Веру здесь (это высокий уровень, даже если актриса слыхом не слыхала о Негоде). Иван Макаревич с характерным прикусом и карикатурным сходством с папой показал себя асом эксцентрики во «Вне себя» (жаль, что его героя сразу убили), но тяжеловат в драме (жаль, что его героя сразу не убили). Артисту Калюжному не сказали, что нельзя полторы серии ходить с опрокинутым лицом, у отчаяния короткая дистанция. Схема американского мюзикла (звезда звездит и вылетает в никуда, но спасается дружбой с юзаными старцами и их отзывчивыми дочерьми) всяко привлекательней нашей модели «Советская власть бьется с народным любимцем».
Мешает подсмотренная в жизни тотальная разобиженность.
Богатые, успешные, наглые и беззаботные люди яростно хотят, чтоб их кто-то пожалел.
Ну, иди сюда, лапушка. Не плачь.
Все срастется.
Девки дадут, Миша Козырев[38] позвонит.
Взорвешь.
У Гоши был брат, и другой брат, и сестра, и вскоре намечался еще один брат.
Всех их принесли не аисты, а пингвины.
Пингвины мамы — это что-то вроде маминых тараканов. Обитают в мозгу, столь же безвредны и столь же отвратительны. Родив старшенького, вполне себе секси-мама (Александра Урсуляк) узнала о дальнейшем бесплодии, а планы остались — и пингвины нашептали ей раз в год подгонять в гнездо по детдомовскому ребенку. Так у Гоши появился брат Амир, сестра Соня, брат Игорек — но пингвины не унимались, что-то лопотали на своем пингвиньем языке и сверлили маме воспаленный мозг, и она решила взять в дом дефективного Виталика. Неизбежен вопрос, а как к этому отнесся папа, — но папу играет Алексей Агранович, который ко всему на свете относится с флегматичным стоицизмом ослика Иа. «Именно такая херь и должна была произойти, — отпечатано у него на лице кредо ослика. — В мире все по-старому». Папа строительный подрядчик средней руки, и финансово растущие числом дети напрягают его не слишком, а постоянная мельтешня человечков под ногами генетически привычна и располагает к философии еврейского портного: где четыре, там и пять, против пингвинов не попрешь.
Видимо, он любит жену, в семьях такое случается.
Но что в таком случае делать старшему Гоше, девятикласснику с блуждающей порочной ухмылкой Мумий Тролля (Макар Хлебников)? Когда тебя ссылают из комнаты в кухню, потому что дефективному подавай отдельное жилье, сестрица ноет, чтоб освободил ванную, карманных денег лишают за мат в адрес обжоры-братика — иногда нужно выговориться этим самым матом; и Гоша становится стендап-комиком в клубе. Он просто рассказывает про семью, а публика дохнет от восторга (просадка подобных сюжетов часто случается из-за категорически несмешных интермедий — так вот в «Пингвинах» их сочиняли реальные стендаперы).
Это, конечно, многосемейный сериал «Воронины»-«Дятловы», только населенный живыми людьми, а не взбалмошными клоунами телевизионной антрепризы. Ведь если папа с мамой не могут трахнуться оттого, что дом набит разнокалиберными детьми — это совсем не так смешно, как может показаться детям. Особенно не смешно тем, кто бывал в подобной ситуации — а кто ж не бывал. Раньше, при Советах, у нас хоть суббота была законная — и ту отняли, демоны. Просто можно это подать как ржаку, а можно как тяжелую бытовую дурнину, а можно и так, и эдак. Мещанинова — редкий дар! — умеет и так, и эдак (сценарий написан ею с Замзагуль Абдрахмановой).
Парень квасит. Имеет первый успех. Огребает первых звездюлей, когда успех утекает в ютьюб. Пропускает унылую школу. Сваливает из забитого братьями дома. Взрослеет. Книга «Мальчик вырос», которую с волнением читали о себе мальчики, подразумевала под этим процессом только рост пиписки — у многих этим ростом взросление и ограничилось. А этот даже маму простит с ее пингвинами.
Получается хмурое кино с большим количеством отжига, кира, детских неожиданностей и веселых непристойностей — словом, жизнь без крена в спасительную условность. Так еще умеет снимать режиссер Хлебников, он тут значится в перечне продюсеров; мальчик, проиграв на спор шевелюру и будучи острижен под ноль, становится на него похож — что и немудрено: артист Хлебников и режиссер Хлебников друг другу отец и сын, без всяких пингвинов (у Бори тоже блуждающая улыбка Мумий Тролля, только менее развязная: артистам к лицу, а режиссерам вредно).
А в виде пингвина был исполнен пластмассовый вибратор, найденный мальчиком у мамы и ославленный на весь ютьюб. Так что мамин мозг эта загадочная птица совсем не сверлит, вот просто совсем. По-другому обходится с мозгом, по-взрослому.
Все, лимит непристойностей выбран.
Можно вербоваться в стендап.
Успех гарантирован.
P. S. Если б у меня было четыре брата и сестры, заметка была бы много горестнее и много смешнее. Но мама вовремя указала пингвинам на дверь.
Как-то в давние-предавние годы детский шлягер «Асса» вызвал немалую дискуссию. Отцы русского рока, ценившие ауру сектантства, были крайне озадачены опопсовением протестных хитов и винили масскульт и «Ассу». Сильнее других ярился Шевчук — ему же и прилетело кучнее других. «В советское время, — огрызнулся режиссер Соловьев, — был формат встреч с профильным зрителем. Выходили на сцену недовольные и пеняли: не поняли-де вы нашей шахтерской жилочки! Вот теперь рокер Шевчук меня попрекает: не понял я, дескать, его рокерской жилочки». И обозвал Шевчука идиотом.
Схожие, хоть и значительно менее шумные волнения произошли с экспресс-сериалом «Подслушано» (восемь серий по пятнадцать минут), рискнувшим углубиться в ментальные дебри поколения зум. Нет, не такие мы, взбурлили зумеры, по-другому живем и чувствуем! Не сумел режиссер Куликов подобрать ключик к сложной нашей душе.
Куликов, меж тем, как успешная акула бизнеса, предвидит скорую смену киносмотрящих поколений и нащупывает контакт с людьми, не имеющими общих тем с XX веком, осязаемой реальностью, нормами традиционного государства и человечеством старше двадцати. Всякий возраст любит порассуждать о своей особости и контрах с родней — но, кажется, только в нашем веке тинейджеры впервые были предоставлены себе: хочешь — кури, не хочешь — не учись, охота сожительствовать с айфоном — валяй. Поколение тут же ощутило себя брошенным дракончиком из анекдота, который съел папу-маму и теперь круглый сирота. А может, это только кажется режиссеру Куликову и нам, его зрителям.
По сюжету, бойкая пятерка зумеров обнаруживает системную пропажу одноклассников. В школу не ходят, из доступа пропадают, родня ссылается на болезни и переезд, неизвестные троллят фотками с похорон. А детей похищают, и раз им ни до кого нет дела, никому нет дела и до них. Юные же охотники сами в группе риска: маньяк целится в максимально сплоченные детские коллективы.
С тех пор, как детям в России разрешили быть собой, их появление на экране сопряжено с трудностями. Типичный чел шестнадцати лет сегодня курит, матерится, по чуть-чуть квасит и совершенно не учится — что, как известно, вредит здоровью и запикивается в эфире до полной потери ясности. Слава богу, организации, запрещенные в РФ, колышут его еще меньше, чем сама РФ. Так что Куликов взял на себя нелегкую задачу: придумать проблемы и опасности людям, не озабоченным ничем, кроме бабок, досуга, интенсивного общения и первичного сексуального магнетизма. Джипы на хвосте, личности в капюшонах на задах пустого кинозала и черный прямоугольник металлической двери на этаже и впрямь выглядят угрожающе, родаки появляются на экране потусторонними тенями, и общая атмосфера автономности молодых возрастов была бы совершенной, если б не постоянный аккомпанемент фильмов самого Ильи Куликова. Если садятся за сериал — это непременно «Полицейский с Рублевки», если днем в кино — тоже что-то его. Впрочем, кто вселенную создает — того и аккомпанемент.
Узнаваемых бэбистаров, способных притворяться мелкими, у нас нынче не вагон — так что в ролях заняты лучшие люди франшизы «Мир! Дружба! Жвачка!» Валентина Ляпина и Егор Абрамов (Егор Губарев подрос и из возраста выпал), Александр Новиков из «Пищеблока» и новенькие, но перспективные Никита Патуев и Кристина Корбут. Двое из пяти, как заповедано журналом «Ералаш», рыжие: других детское кино мира старается не снимать.
Людской и смысловой вакуум, в котором предпочитают обитать сетевые сообщества, передан довольно адекватно, а разнообразные фобии и психозы неизбежно сопровождают благополучные и бесконфликтные социумы — что мы имеем полное счастье наблюдать чуть западнее Польши. Идея, что раз в двадцать лет (поколенческий лаг) чья-то злая сила стравливает лучших друзей в гладиаторских перестрелках — неплохая метафора вечных поколенческих разборок, а одноглазость маньяка и вовсе возводит сюжет к мифу о Полифеме. Поколение, ставшее теперь группой риска, таких подтекстов считать не сможет, потому что не училось, курило, квасило, пирсило и сожительствовало с айфоном.
Но старшие товарищи помогут.
Римейки чаще проигрывают оригиналу: всякий успешный сюжет произрастает из национальной почвы, и перенос его в иную культуру требует искусной корректировки, на которую копиисты не способны. Выигрышным билетом «Стаи» стало крайнее убожество оригинала.
Согласно немецкой версии, социальные работники отправляют в дикие Альпы группу осужденных тинейджеров с целью воспитания командного духа и ценностной перенастройки. Вместо того, чтоб утрахаться в дым, скосить всю окрестную встань-траву и убиться на первом же перекате, трудные поднимают бунт и теряются в лесах — но к финалу впитывают правильные ориентиры и побеждают главное немецкое зло — скрытых фашистов-реваншистов (убив попутно четверых, но туда им и дорога). Всем миром, всем народом, всей землей встают на бой с драконом араб Кан и антиглобалист Рон, пузан Марвин и лесбуха Штефи, японец Хиро и хохлуха Кудрицкая, дочь нациста Линда и психопат Бишоф. Дети с луками и копьями оказываются лучше взрослых — к чему и вели весь фильм авторы, сроду не видавшие живьем ни шпаны, ни наци.
Русская версия сразу внушила доверие, на третьей минуте сняв вопрос, кто же в здравом уме пускает урлу в лес. На совещании высших чинов сказано, что президент поручил профилактику молодежных преступлений, а что велит президент — то у нас исполняется без всяких тормозов. Перевоспитание тайгой сразу стало выглядеть убедительней. Вот найти там фашистов было уже сложнее — но авторы показали класс коррекции, и им хотелось верить.
Для начала они убрали весь утопический символизм нового мира в джунглях имени Греты Тунберг. Толстяк, нацмен и угловатая девочка с намеком на лесбо стали просто нацменом, толстяком и злюкой, а не эмблемами угнетенных меньшинств. «Республику» переименовали в «Стаю», инициаторшу обозвали дурой (дура ж и есть). «Сложности делают вас сильнее, — угрюмо шпарила та по методичке. — И вы лучше, чем кажетесь — даже себе». «Ну и как? Лучше мы?» — угрюмо спросила ее девка-торчуха над первым же трупом. Диалог отражал всю глубинную полемику обеих версий. «Дети, даже порочные, лучше одноколейных взрослых», — убеждают съехавшие на левизне дойчи. «Ой ли?» — отвечают видавшие левизну во всей красе русские. «Бей богачей, жги школы, загоняй самцов под шконку!» — ведут линию немцы. «Боже, сколько пафоса», — отвечают когда-то бившие богачей русские. «Соцработники спасут мир», — намекают немцы. «Крошки, даже из вашего шлака можно сделать пристойный продукт, если уточнить мотивировки и переписать диалоги», — отвечают русские.
Фашисты становятся обычной бандгруппой в милицейских погонах, каких у нас хватало в местах экстремального туризма. Преступления деток смягчают шкурничеством школьного и местного начальства (у немцев с этим проблема: нельзя же показать полицию и школу мерзавцами, если они не фашисты). Дети стали симпатичней не потому, что дети, а потому что их придумали дельные сценаристы (с авторшей мультфильмов Ольгой Никифоровой во главе).
Но в последней серии евро-хрень взяла свое. Дети оказались поголовно психически травмированными, как в Европе. Комиссарша Рита за одиннадцать минут до конца вспомнила, как была изнасилована тренером спортшколы. Психопат Макс начал толкать социал-дарвинистские речи и вообще слишком много для убийцы разговаривать. Пещера, как и у немцев, взорвалась: авторы забыли, что их злодеи больше не фашисты и накапливать арсенал им незачем. Все решили осесть в лесу — невзирая на то, что парней осталось двое, а девиц четверо. Утопическая республика Греты Тунберг победила.
А нельзя так долго передирать сюжет у пламенных дураков.
Заражаешься.
Авторы фильма определенно бывали в тайге.
И про людей знают много. Всякого.
Тайга пробуждает в загадочных негромких мужчинах самые зверские инстинкты и способности — и ясно, кто из них будет своим на войне. Шестнадцать россиян, отобранные на экстрим-шоу с призом в миллион евро, и так готовы к силовой борьбе — но утром выяснится, что операторы-модераторы убиты, а следом начнут выбывать и сами участники. Наглухо.
Дальний необитаемый лес — место стремное, без вооруженного бойца там ловить нечего. Попадутся горе-адреналинщикам и беглые урки, и серые волки, и местные лешаки с ружьями, не говоря уж про зомбо-вирус, полицейское гестапо и секту каннибалов-огнепоклонников — а для пущей достоверности в проект зайдут Алексей Чадов в роли Алексея Чадова и барышня Бортич в роли барышни Бортич. Когда Чадова съедят зомби, а подоспевшая армия пригласит желающих проститься с Чадовым Алексеем Алексанычем, всех накроет какая-то нездоровая подлинность. В случае с Игорем Верником в роли ведущего шоу Верника этого не произойдет, потому что все давно подозревают, что он андроид. Чтоб развеять подозрения, Верник на экране будет много ругаться матом — а и кто б не заругался от такой жизни.
Режиссера Карена Оганесяна (не путать с Эдуардом Оганесяном, ставившим «Чик»; в карантинный год Оганесяны жгут) ошибочно привлекали к проблемной драме: он выдающийся жанровик, и продюсерам, всесильным Федоровичу с Никишовым, это отлично известно. Среди претендентов на миллион у них найдутся типажи на любой вкус, и всяк сможет выбрать себе фаворита (питерский «Сеанс» отдал сердца охотнице за головами Вике Кемпиннен в исполнении латышки Линды Лапиньш). В каждом сезоне шоу «Последний герой» кукловодам удавалось склонить одну-двух участниц к полному раздеванию — это стало фишкой проекта, и в фильме дам тоже разденут, и не их одних. Когда-то во «Влюбленных женщинах» Кена Рассела схватка голых мужчин на ковре у камина стала классической метафорой гомосексуального акта — и видно, что авторы с классикой знакомы. Мужики, раздетые и отогревающиеся после ледяной купели, внезапно заподозрят друг друга в гомо-наклонностях и схватятся врукопашную. Голые англичане пыхтели на ковре — голые русские рубятся наповал без правил. Девкам будет на что взглянуть.
Впрочем, главной моделью для фильмов про опасные путешествия в глушь навсегда останутся «Избавление» Джона Бурмена и «Южный комфорт» Уолтера Хилла — и здесь основная ориентация именно на них. Хмурым внимательным взглядом, привычкой не торопиться с незнакомой едой, резкой реакцией на опережение гости быстро сравняются с местными — идея, что современный человек в диких условиях сбрасывает флер цивилизации и начинает грызться за жизнь самым варварским образом, всегда привлекала мыслителей-грубиянов. А после отбора на игру людей хищных, ловких, пассионарных, конфликтных и до поры не знающих границ собственной подлости, эти границы начнут преодолеваться с космической скоростью. Поэтому даже ослабление внешних вызовов не снизит рисков таежного тупика: в запасе у сил зла всегда есть внутренняя угроза естественного отбора. Новые старатели начнут быковать еще на дальних подступах к экстремалу — многократно его усиливая.
А тут еще и Чадова кто-то ест.
Все по библейскому канону получат свое, желанное.
Слабые — славную смерть с оружием и факелом в руках. Жадные — смачную смерть с куском человечины в зубах. Злые — на горе чужих трупов. Добрые — право без конца унимать свои и чужие инстинкты. Бортич, уставшая раздеваться в ранних ролях, не разденется. Влюбленные утонут в одной воде, скованные цепью, и станут с укором глядеть сквозь толщу аквариумного стекла.
Продюсеры получат шоу.
Для адаптации заимствованного у алчных культур сюжета на титрах злым девчачьим шепотом двенадцать раз исполнят песню «Широка страна моя родная». На вкрадчивых словах «Над страной весенний ветер веет, с каждым днем все радостнее жить» кровь будет воистину цепенеть в жилах.
А что еще нужно зрителям шоу на выживание?
Ну, что шансонье Петр Лещенко был натуральным вампиром старой школы — в том и раньше никто особо не сомневался; как и насчет Вертинского. Но включение в высшую вампирскую номенклатуру В. Я. Леонтьева и Мумия Тролля товарища Лагутенко стало верхним уровнем каминг-аута, подлинным MeToo (кроме них, в богатый упырский саундтрек вошла «Агата Кристи» с песнями «Трансильвания» и «Черная луна»).
В свете новомодного легалайза, апгрейда и натурализации оригинальный сериал видеосервиса «Старт» оставляет далеко позади новозеландских «Реальных упырей», с которыми его опрометчиво сравнивают. Если и вспоминать предтеч, то это, конечно, «Дневной дозор» Бекмамбетова, в котором на вурдалацкой вечеринке засветились разом Вилли Токарев, Юрий Айзеншпис, Артемий Троицкий[39], Никас Сафронов и Мария Арбатова — странно, что не было продюсера Эрнста, его подозревают давно. То было всеобщим миллениальным поветрием: скажем, Мартин Скорсезе в «Прогулках с самим собой по американскому кино» предстал совершеннейшей бледной нежитью — и то, что он откровенно раздумал помирать, также играет в пользу самой радикальной версии.
И вот, представьте, вторая волна. Стоило помянуть особый белорусский след в ироническом осмыслении загробной жизни и вклад болотной республики в современную демонологию применительно к фильму «Пассажиры», как трио выпускников белорусского КВН Шляппо-Троцюк-Жалинский и возглавивший их Эдуард Илоян выпустили «Вампиров» на слова сценарной группы целиком из Минска и Витебска. Уже на двенадцатой минуте патриарх смоленского кровососущего клана дед Слава (Юрий Стоянов), сетуя на химические добавки и ожидая прибытия чистокровных белорусов, произносит: «Белорусы — это хорошо. Крахмала многовато», — и слова сии достойны занесения на скрижали, особенно сочиненные витебским уроженцем Алексеем Акимовым (Акимов — это хорошо). Да и реплика «На нашем районе во время войны даже некурящие фрицы на всякий случай с сигареткой ходили» — это, конечно, не смоленский фольклор, это чистые Могилев и Бобруйск, спасибо национальным ветвям в едином стволе имперской культуры.
В пограничном с Белоруссией городе Смоленске, который половина сябров считает своим, проживает коммунальной семьей вампирическое сообщество из деда Славы, хирурга райбольницы Жана Ивановича (Артем Ткаченко), капитанши уголовного розыска Оли в беретке (блондинка, разумеется, — Екатерина Кузнецова) и балбесистого младшего брата для возрастного разнообразия (открытый подростковым шедевром «14+» и вписавшийся в профессию Глеб Калюжный). Все чтут закон и никогда не выпивают людей досуха, а только по донорскому литру («норму знаем»), после чего у жертв лишь небольшая мигрень и температура 37,2. И не бросают высосанных на снегу, а подстилают дерюжку, чтоб не застудить чего не надо. Кровью снабжает больница, а в сезон вынужденной диеты приходится идти в ночь и подставляться отморозкам — хотя кто еще кому подставляется. Отморозков почти полным составом играет рок-группа из еще одного чудесного фильма «Рок» (2017) — многими пропущенного, но ныне вполне доступного. Как вдруг и среди нежити появляется маньяк, допивающий людей до дна, за что арбитраж по головке не гладит, а рубит топором. Так что вампиры ищут беспредельщика, из Москвы присылают опера с фамилией одного из продюсеров Жалинский и много еще чего происходит загадочного в древнем городе Смоленск с видом на местный православный собор.
Белорусы любят прикинуться буратинами, как вампиры смертными, — но «Дикую охоту короля Стаха» и другие предания рода Яновских национальный классик Владимир Короткевич написал еще в 1958 году, когда в родной словесности было голым-голо, одни только эссе об искренности в литературе. Там у них всякое бывает, и это внушает самые праздничные ожидания от грядущих серий. В перечне исполнителей, между прочим, значится и Виталия Корниенко, переигравшая за минувшие пять лет всех без исключения ангельских деток и возбуждающая своим дистиллированным ангелизмом не меньшие подозрения, чем самый высокооплачиваемый американский ребенок всех времен Ширли Темпл. Если она тоже окажется вампиршей — какой это будет подарок всем поклонникам сложности и неоднозначности в современном кинопроцессе.
А что, девочка бледненькая, прозрачная.
Все может быть, в Смоленске-то этом.
Вампиры обсели Россию со всех сторон.
Не успели мы полюбить Ю. Стоянова в роли патриарха упырского клана («Вампиры средней полосы»), только оценили блеск вурдалачьей конспирологии в «Караморе» и пожалели о слишком лобовой экранизации ивановского «Пищеблока» — в лукавую тему зашла платформа Kion, а с ней известный охальник Кирилл Кузин.
Когда-то в давнем 2007-м он снял «камедиклабовский» бурлеск «Самый лучший фильм», после чего надолго пропал с радаров. Отряд не заметил потери бойца: времена сортирных хохм подходили к концу, а фильм, начинавшийся видом из унитаза, был столь же дерзок и отвратен, как сам Comedy club. В нагло-похабном сегменте масскульта жгли тогда Марюс Вайсберг («Гитлер капут!») и Руслан Бальтцер («Даже не думай») — о них тоже давно ничего не слышно. Юмор мужских застолий вышел из моды.
Индустрия тем часом нагуливала форму — и Кузин тоже. Новый фильм (шесть серий по пятнадцать минут) смахивает на куцый пилот потенциально длинной франшизы, но в этом качестве смотрится недурно. Ироничный вампирский трэш всегда требовал сценарных изысков — и Евгений Русак оправдывает ожидания (в этой рубрике столь давно повелось крыть сценаристов дурными словами, что даже приятно изменить привычке).
По сюжету, вампиры снова в деле. Пьющий священник-шатун (Роман Маякин) процеживает суточные оперсводки на предмет мертвецкой клиентуры и идет на промысел с колом наперевес. По ходу сначала ссорится, затем мирится с борзоватой сотрудницей розыска (Лукерья Ильяшенко; чудесное имя для попадьи). Союз полиции с церковью — лучшее, хоть и слегка архаичное средство от мертвечины. Чтоб не прискучить, поп и инспекторша нравоучений не читают, а действуют по канонам студии Warner brothers (они часом еще не запрещены в РФ? если да — мы предупредили).
Для особо начитанных, бесогона зовут отец Сергий. Вот режиссер Козловский только что в «Караморе» взял имя из Горького, а режиссер Кузин — из Толстого. Оба вольничают с классикой с хипстерским бесстыдством. У графа вчерашний князь-гвардеец принял сан и ушел в затвор, преодолевая порочные соблазны (явно слышны автобиографические нотки). У Кузина, несмотря на сленг, схожая история — что только накручивает интриги для посвященных: неужто столь броская пара, как Маякин-Ильяшенко, так и не перейдет границ служебных отношений? А зачем тогда все — для хиханек? Для песни расчленяемого упыря «Врагу не сдается наш гордый маньяк»?
Нет, мы и здесь ставим на попа. Ибо совершенно не обязательно столь рабски следовать букве классических произведений.
Героиню зовут «конечно, Катя»[40]: у мужчин со сверхспособностями подруг с иными именами не бывает. Капитан Катя мрачно, по-ментовски квасит и ассистирует санитару джунглей с табельным оружием. Замануха, годами не дававшая покоя зрителям «Кувалды» и «Моей прекрасной няни» («сколько можно ходить вокруг да около, гасите уже свет»), здесь работает тоже — но молодой бесогон упорно дразнит напарницу «дочь моя» и на full contact не идет. Почему продюсер Мишин счел уместным скомкать потенциально длинную историю, даже не сведя как следует звук (фонограмма чудовищная), — загадка столетия. Подельники весьма реалистично растворяют в кислоте Кащея Бессмертного, рвут Носферату, рубят бабки (за каждого положена премия патриархии) и вспышками смотрят в кошмарах кадры из другого сериала Kion «Секреты семейной жизни». На экране караоке зависает стоп-кадр: «Прощай, вернуть назад не можем мы / В июльских звездах небосвод».
Фильм выходит неоправданно коротенький.
Рецензия тоже.
В белой-белой долине стоял белый-белый дом, в белом-белом доме — белый-белый стол, на белом-белом столе лежала белая-белая скатерть, а за столом сидел сценарист Куликов и сочинял кино о черных-черных сторонах нашего подсознания. Его к тому всегда влекло, а лучшие на сегодня продюсеры Федорович и Никишов поощряли: системная мода на неведомое в США может аукнуться и у нас, а это барыш. Куликов же, как говорят, «человек не творческий, а коммерческий», без устали клепает семь сезонов доходного «Полицейского с Рублевки» и в деле вкусового зондирования молодежи незаменим. Правда, в «Перевале Дятлова» на советском прошлом наворотил кучу детских проколов, снижающих убедительность чертей и привидений. Не то чтобы это кто-то заметил, Советы от нового зрителя так же далеки, как динозавры, — но разумнее выходило писать о том, что знаешь, а лучше всего Куликов знал быт успешного сочинителя фильмов про богатеньких. То есть свой.
По сюжету, сторителлер Женя, его бывшая, сценаристка Даша, и толстый оператор Егор сообща креативят документари о потустороннем: культе вуду, ведьмах, экстрасенсах, упырях и тому подобной нечисти в нашей жизни. Довольно скоро у каждого обнаруживаются психотравмы — и вуду, призраки, демоны и паранормальные кирпичи начинают летать за ними самими. Герои с честью выходят из испытаний, хотя и бьют по ходу зеркала, теряют энергию, видят бесов и скрытые фамильные тайны, которые лучше не раскрывать, но уже поздно.
Конечно, всякое кино — дверь в подсознание авторов, но нельзя же до такой степени открывать ее настежь. Ясно без ясновидения: Куликов и его соавтор Внуков сызмальства оценили успех Гарри Поттера и тиражируют волшебных карликов планетарного детства: чудо-сына богатых родителей, наглую девочку с комплексом училки и боязливого друга, только толстого, а не рыжего, — что неважно, ибо характер милого изъяна непринципиален, лишь бы был. Мультсериалы о человекопауках, суперменах и ниндзя-черепашках внушили авторам иллюзию всесилия навек — поэтому Женя влегкую разводит колдунов на черные мессы любым количеством пятитысячных купюр, кидаясь миллионом туда, миллионом сюда. Деньги берутся из тумбочки, а туда попадают через видеохалтуру на каких-то нефтяников, у них полно. Даше мало трехсот тысяч за месяц работы (квартиру надо снимать, маме посылать), поэтому на досуге она режиссирует порно (неизвестно, нужен ли порнухе режиссер — скорее, это еще одна воображаемая тумбочка, откуда деньги сами сыплются). Шикарные дизайнерские лофты с открытой кирпичной кладкой, ночные люминесцентные трассы и московский бит для них настолько самоценны, что за колдунами не едут в алтайскую глушь, а находят по интернету на соседней улице. Успех заложен в условия задачи: в начале Женя получает «Тэфи», а в конце презентует новый продукт публике — к которой будто сам Кеймерон снизошел.
Наблюдать за всеми их демонами, авариями и искусственными осложнениями запрограммированной сладкой жизни нет никаких сил. Щелкунчика, конечно, ведьмы тоже заколдовали прямо в золотой колыбели — но он хоть ходил всю оперу с кривой вафельницей, рубился с крысами и рисковал навек остаться странной игрушкой деревянной. У этих же, кроме бзиков и амбиций, вообще нет проблем, а на таком интереса не срубишь.
С калькой американской моды на страхи-сумерки тоже сложно. Она может оказаться сугубо региональной: в США сегодня период турбулентности, а набожные народы любую болтанку объясняют метафизикой и порченой кармой. Мы же при всех демонах живем ровно, и в сверхъестественных мотивировках не нуждаемся.
Весь и расчет, что новый зритель сам рос на Гарри Поттере, всесилии марвеловских мутантов и деньгах из несгораемой тумбочки.
Может, и клюнет.
Канал ТНТ взялся отвечать за изнанку жизни.
Вдали от мейджор-частот, иногда в обход эфира через благодарную сеть вскрывает он дикие нравы и свинцовые мерзости, без каких у нас не обходится и в минуты наивысшего национального единения. Борис Хлебников сроду не записывался в лучшие друзья зрителя, но от «Обычной женщины» серии на седьмой впору повеситься — именно потому, что хорошо сделано. Многими любимый г-н Крыжовников взялся язвить наш аццкий шоу-бизнес пристрастным пером и иммунодефицитным топором в «Звоните ДиКаприо». А и где б еще так вдосталь нашутился про алчность и коррупцию сценарист-продюсер-иноагент Слепаков («Домашний арест» и «Год культуры»)? Профиль морального беспокойства и уязвления порока привлекает на канал лучших — и Роман Прыгунов средь них.
Конечно, коньком Прыгунова всегда было наивысшей пробы развлечение. Шоубиз в «Магомаеве», дележ собственности в «Миллиарде», инфернальные убийства в «Индиго» и «Одиночестве крови» — хоть и не без сатирического глума в обеих сериях «Духless». Ступив на тропу Линча, никак ему было не миновать тайных демонов внешне благообразной и точечно (через элитные производства) сытой русской провинции.
В вымышленном городке Чангадане, центре уранодобычи за полярным кругом, убита дочь смотрящего за регионом с доброй фамилией Кобрин (Андрей Смоляков). Девушка художественно раздета (чулки, гладиолус, монетки на глаза) и выложена на ритуальную стелу у въезда в город — отсылая к шаманским практикам местных индейцев. Москва шлет в ледяную мглу отмороженного следака в исполнении Евгения Цыганова, чей малахольный наплевизм в иных картинах бесит, а здесь категорически к месту. Фильм, помимо Линча, восходит к скандинавским детективам про плоскую безжизненную стынь и сопутствующие психопатологии, расследуемые сплошь пьющими, разведенными людьми с большими северными тараканами. Кому таких и играть, как не Цыганову (хотя и у Артема Ткаченко в «Sпарте» вышло преотлично).
Сыскарь-важняк начинает рыть и накапывает вокруг центральной фигуры такие отвалы концентрированного порока, криминала и низости, что сама смерть золотой девочки на общем фоне выглядит логической закономерностью, а дальний городок с рецептом чудо-шанежек на кленовом варенье — перевалочным пунктом дьявола на пути из Шанхая в Вегас.
Американская традиция подкусывания набожных Догвилей идет от Фолкнера и троллит святую убежденность американцев, что именно в таких местах и обитает благодать. Русский народ никогда не поэтизировал свои кулички — из-за чего и разоблачительный месседж звучит тише. Есть и в малых успешных моногородах наркосети, сумасбродство нуворишей, полицейщина и блуд — а что вы еще там ожидали увидеть? Ах, да, невиданный урожай кедровых орешков, о котором обильно пишет местная печать, содержанка урановых тузов.
Конечно, в концентрации зла авторов слегка заносит. Уран им был необходим как источник генетических мутаций и иррационального ужаса — но все-таки это всегда был товар центрального подчинения и интереса, — так что с советских времен, когда все здешние управленцы были номенклатурой ЦК, сегодня мало что изменилось. А значит, загадочный подрыв на вертолете миноритария шахтоуправления, случившийся за месяц до убийства, привел бы в регион не интровертного Цыганова, а бригаду волкодавов центрального аппарата ФСБ. Которые на раз придушили бы и здешний наркотрафик, и милицейское гестапо, и всех маньяков-любителей округи. И сам городской Люцифер Кобрин давал бы им объяснения, чтоб не загреметь.
Но, конечно, неприкасаемый одиночка с особыми полномочиями всегда эффектней отряда чистильщиков, а Цыганова еще и девочки любят. Пусть будет сам-один.
Прочее на высоте. Белейшими панорамами сопок и аккуратных шпалеров домов нагнетается нужная степень аутичной тревоги, люминесцентная мертвецкая, стеклянные переговорные и морозильные камеры нехороших пиццерий пробирают до печенок, как и ленивое балагурство в ледяной пустыне главы местного УВД (Александр Робак) только что из пыточного подвала. Взгляд потерявшего дочь олигарха тоже не сулит добра, да и ничто в этих токсичных и сейсмоопасных краях добра не предвещает. Двое взорвутся, двое замерзнут, один себе высадит мозг на карту области, четверо лягут в перестрелке, одного запытают электрошоком и одного насмерть запорет сосулькой — север будет прибирать жадных и любопытных особей на радость охочей до инфернальщины публики. Сестры Кутеповы сыграют сросшихся сиамских близнецов, поминутно ворчащих друг на друга: черный юмор в белом кино только приветствуется.
Лору Палмер, как все теперь знают, пожрало провидение, неласковое к прогнившим и алчным микросоциумам. Прыгунов подтверждает это со всей присущей ему беллетристической виртуозностью.
Любишь, как говорится, медок — люби и холодок.
Продюсер Цекало продолжил пугать всех Россией.
Съехал в теплые края и показывает, какие мы все здесь отмороженные, особенно на севере. Если еще убедит, что он украинец, а не русский (а по рождению так и есть) — совсем будет в шоколаде. Раньше хоть в ком-то из его героев были светлые стороны — где те времена.
Действие происходит в карельской Костомукше зимой, потому что у нас всегда зима. В местной похоронной конторе служит маньяк с лицом маньяка (Владимир Канухин), который замораживает людей, обездвижив крадеными препаратами (это не спойлер, маньяка видно сразу). Ловит его другой маньяк, опер Женя (Артем Быстров), уведший жену у третьего, бывшего алкоголика Сергея (Даниил Воробьев). Когда на экране сходятся два таких маньячилы, как Быстров и Воробьев — это само по себе привлекает внимание. Общую на двоих жену псих морозит первой, и на руках пап остается мальчик Артем с боевым пистолетом, подаренным первым отцом на пятнадцатилетие (наши папы всегда так делают, если живут в Костомукше). Овдовевшего мента тихо любит напарница с бледным лицом Лены Трониной, а дразнит бывшая любовница Лукерья Ильяшенко, единственный в городе психиатр (недосмотр, надо бы больше). Словом, атмосфера скандинавских триллеров передана добросовестно — а всяких патологий, признаться, и в матричном европейском кино выше крыши. Даже надпись iMad на тыльной стороне милицейского компа звучит со смыслом (на сетевом языке это «интегрированный мультисенсорный бортовой дисплей», а на английском народном — «я псих»).
Цветовая гамма — алые пятна по мертвенно белому. Смородина в замороженном бокале. Пунцовые свитера хоккеистов. Красная куртка сыщика в снегах. Кетчуп на столе, кровь на стиралке, ленты шлагбаумных цветов, красный на белом фургон — «Спартак» рулит. За фильм грохнут двенадцать действующих лиц, да некоторые еще будут являться убийце в замороженном виде и петь ему песенку о белых медведях. Местная команда зовется «Карху» — то ли «карельские хулиганы», то ли что еще похуже.
Режиссер Адильхан Ержанов набивал руку на казахском бандитском кино (жанр особый и в тамошнем исполнении уважаемый) — и найм его представляется весьма удачным выбором. Эффектно асимметричный кадр (примета восточного кино вообще), ледяные красоты, бешеный глаз трех конкурирующих самцов создают нужную атмосферу — а когда в караоке-баре мент с маньяком, избив посетителей, начинают плясать песню про птичек Surfing Bird, дистиллированное безумие завораживает по-настоящему. Из всех постсоветских малых кинематографий казахская состоялась единственная, и творчески, и коммерчески.
Такому б режиссеру еще и сценарий — но с этим у Цекало последнее время швах, пугательный колорит отбирает все силы. Первая серия однозначно убитая, с этим в сети согласны все. Конкурирующие отцы рвутся отмечать с тинейджером-сыном днюху (отличная стратегия борьбы за сердце подростка). Девочка интересуется, кого из пап тот любит больше (так девочки всегда и поступают). Мальчик восхищенно спрашивает, как отец угадал, что у его подруги астма (не знаю, как угадал отец, а я, дурак, по ингалятору). Сценарист Матвеев раньше специализировался на комедиях, сочиняемых у нас братским колхозом в десять рыл, — и творческую мысль его приходится дисциплинировать сценаристу Иванову, с переменным успехом.
К финалу, впрочем, действие вполне разгоняется. Актеры бубнят нечто невразумительное (школа сценической речи в России утеряна навсегда) — но вшитая дорожка субтитров помогает их понять. Страхи множатся искусственно — но классная картинка, выход в психоделию и общее ощущение «ох, какие ж мы страшные, особенно в Костомукше!» заставляет досмотреть до конца.
Неясно, как с внешним рынком, но внутренний к творениям Цекало пока еще благосклонен.
Ворчат, но проходной балл ставят.
Концентрация нежити для одного сезона кажется избыточной. Омутов, чащ, мертвечины, человечины, брошенных монастырей, вещих старух, иноприродных псов и таежных тупиков. Достоевщины из каждого угла. В «Топях» — Соня. В «Пассажирах» дуру за рулем играет светская дива Анастасия Барашкова — а это, кто помнит (хотя никто уже и не помнит), имя и фамилия Настасьи Филипповны из «Идиота». Дамы, тоже со смертью игравшей и доигравшейся.
Мягков еще умирает, первый исполнитель роли Алеши Карамазова и сто двадцать первый — Владимира Ильича Ленина. Покоритель прекрасных панночек из города на Неве.
Как сговорились все. «Перевал Дятлова». «Пассажиры». «Игра на выживание». «Полет». «Псих». Премьеры марта — «Чикатило» и «Вампиры средней полосы». Месячник живых мертвецов.
И вот театральный режиссер Мирзоев, дико похожий внешне и идейно на театрального режиссера Серебренникова, ставит кино по прозе Глуховского[41], дико похожей на остальную прозу Глуховского про нравственное перерождение через ПЦ (нет, имеется в виду не православная церковь, хотя параллель интересная). Пятеро хипстеров со смертельными болезнями, семейными сбоями, депрессивными таблетками и страстью к ведическим практикам едут в глушь на покаяние по приколу и встречают артиста Суханова с бензопилой, как в половине других фильмов режисера Мирзоева. Редко найдешь фильм режиссера Мирзоева без артиста Суханова — как хочешь, так и живи с этим.
А там, известно — кресты, бабочки, бабки-вещуньи, неустройство, гробы в рюшах и водительский талисман в виде черепа на цепочке. Всем думать о высоком и перерождаться. Помимо Суханова, в тихом омуте водятся поп, собака, мент, ведьма, усопший старик, новопреставленная сестра, свежеубитый дагестанский жених и собачьи головы в мешке для прикорма опарышей. Европа любит снимать кино, как молодые дураки заехали в чащу, обкурились и умерли — Россия любит снимать кино, как молодые дураки заехали в чащу, перетрахались и нашли себя, кто не умер. А еще любит встречи с покойной родней по произведениям разных поляков, которые потом возмущены неадекватным воплощением их замысла. Глуховский спускается в метро с намеком на преисподнюю, канализацию «Текста» с намеком на преисподнюю и глухую необитаемую Россию с намеком на преисподнюю. Мирзоев снимает «Этюды о свободе» и «Как Надя ходила за водкой». Здравствуй, конец 80-х с густой социокритической символикой театральных режиссеров.
Основателя телеграм-канала Дениса играет Иван Янковский с навек остановившимся лицом, журналюгу Макса — Тихон Жизневский с веселой фамилией, Катю с таблетками — Катерина Шпица с таблетками, ведьму Арину — Вероника Мохирева, которая раздевается, — что само по себе прекрасно, однако приходится ждать этого аж три серии песьих голов, опарышей, щербатых уголовников, осклабленного Суханова и голого же Янковского, в чем ничего прекрасного не нахожу, но девкам должно понравиться, дур много. Все вместе обозначает катарсис, без которого театральным режиссерам никак.
Вне зоны досягаемости абонента все, кому положено, восстановят астральную связь с родственниками, а кому не положено, сойдут с ума.
Мыслящий океан окажется болотом.
Точка просветления — адищем с нежилым монастырским скелетом.
Поженить «Солярис» со «Сталкером» — кому ж из российских богоискателей о таком не мечталось.
Этюд удался, все свободны.
Переход к сериальскому формату мягко убивает протестное кино.
Ибо революционный пафос требует нагнетания и нагнетания, как душно, муторно, токсично и невыносимо жить в этой стране — но то, что приемлемо в течение ста минут экранного времени, совершенно не заходит на длинной сериальской дистанции. Мухи, псы, теплотрассы, облезлые храмы, тетки в сапогах, актриса Ауг в любом виде, мрак, сугробы, алкоголь и раззолоченное казнокрадство — в малых дозах хоть и удручают, но съедобны. На протяжении 8 х 50 — не работают никак.
Оттого без всякого треска, а со слабым запрудным хлюпом ушли на дно сериал «Топи» и сериал «Выжившие», не задели никого осовремененные «Мертвые души» и толпой унылою и скоро позабытой пройдут по астралу герои актуализированных сказок Пушкина.
Мотором постановки стал публицист Зыгарь, автор выдающегося труда «Империя должна умереть» с ничтожными отсылами в современность. Книга многое объяснила в 1917-м, нарисовав массовое предощущение новой веры, новой культуры, новой морали и новых общественных отношений — которую и реализовал архиталантливый человековед Ульянов-Ленин. Любые же параллели с новым веком отражали в сегодняшней России ноль революционной ситуации, ибо страна желает не нового, а непройденного старого: правил, устойчивости и буржуазного спокойствия (порукой чему — совершенное отсутствие за двадцать лет новых громких имен в музыке, литературе и кино; а сколько ж их было в семнадцатом!). Возможно, горькое осознание этого и привело Зыгаря к сказкам.
Русский мир в его исполнении безнадежен. Уже на титрах мультипликационный Пушкин, аки Моисей, ведет Балду, попа, чертей, рыбаков и рыбок по полям, Петербургу, Парижу, Нью-Йорку и, наконец, по мрачной современной Москве, где происходит ядерный взрыв, после чего за Пушкиным в скафандре шагают уже неандерталец, милицейский чин в противогазе и зеленый человечек с РПГ.
Сказки апокалиптичны. Если у Пушкина еще случались приличные, хоть и бессловесные горемыки, новый лад — это мир душевных калек, бесстыжих потребителей, на которых деньги, кокс и возможности сыплются прямо с неба. Рыбак — курортный жиголо, завлекающий в сети неюных золотых рыбок. Мертвая царевна — сторчавшаяся на вечеринках дочь олигарха. Семь богатырей — наркозависимые в лечебнице. Салтан — племенной царек, ведущий орду в набег на продмаги после ядерной зимы. Балда — честный малый, оказавшийся на поверку лишь кошмаром ополоумевшего вора. Есть, правда, Царевна-Лебедь, живущая подальше от бедствующих плебеев на складе со жратвой — но она носитель европейски продвинутого сознания и презирает весь четвероногий мир людей, как и ее автор сценарист Золотарев (см. фильмы Ф. С. Бондарчука «Притяжение» и «Вторжение»). Его сюжет «Салтан» как раз и венчает картину сценами пост-ядерного возмездия, набегов, интриг за кусок жратвы и изгнания дурочки, замыслившей отвлечь гопника Салтана отцовством от посттравматического психоза и захватнических миссий (притом слово «белка» повторяется четырежды с таким репризным нажимом, что не покидает ощущение: авторов по-прежнему смешат слова «киска» и «многочлен»). Судя по финальному бегу Лебеди и дурочки по бесконечному тоннелю подальше от жвачных — идея эмиграции светлоликих уже громогласно заявлена авторами, и билет в один конец им в руки.
Итого: все вокруг беспросветно, людей нет, одна ботва, элиты самопожираются, а носители ценностей (и, заметим, тайного склада со жратвой) страшно далеки от народа.
И что, этот портрет должен увлечь зрительскую массу? Явить скорбную картину национального ничтожества и порадовать секту осознанием своей избранности? И кто-то с таким отношением к людям — рыбакам, балдам и богатырям — здесь революцию собрался делать? Империю шатать?
Ленин бы за такое поставил двойку и послал учиться в Лонжюмо.
Впрочем, если революция — не догма, а бизнес-проект, все становится на свои места. Фильм снят, выпущен и поддержал чье-то материальное положение.
Революция, если помнить отцов-основателей, всегда была популярна в денежных кругах.
Прикол же! Белка же! Пушкин — негр в скафандре!
Нет, смотреть все равно не будут. Российский зритель, который любит прикалываться, уже понятия не имеет, кто такой Пушкин.
Из года в год «Квартет И» по-доброму убивал добрую сказку. Но по-доброму. Но насмерть. Сказку про легкий хлеб круглосуточного балабольства («День радио»). Сказку про сладкую жизнь из белого рояля, дю флопе и секса с Жанной Фриске, царствие ей небесное («О чем говорят мужчины»-1, 2, 3). Наибольшим успехом пользовалась смерть самой плоской сказки, в которую давно никто не верит, но смеются в сотый раз, как в первый, — про честных начальников («День выборов»).
Теперь изверги покусились на святое: сказку про фабрику грез — про которую тоже давно известно, что там все со всеми, одни евреи и очень много пьют, но очередное подтверждение только обрадует.
Кино — заколдованное место, которому не мешает вторичность. Шутки про салат «Мимоза» и про запой артиста, про Павла Деревянко в роли Павла Деревянко и про кто здесь еврей (все), и вот эти дырчато-рябые, почти всем знакомые внутренние стены «Мосфильма» — все уже побывало даже в мультфильме (высшая степень узнавания), песня из которого звучит на титрах и автору которой А. С. Зацепину скоро исполнится сто[43].
Это бородатый анекдот, которому все натужно смеются, чтоб не обидеть премьера, а он, окрыленный, рассказывает еще. Это жены, знающие, что им изменяют со всеми, но никогда не уйдут, хотя лучше б уже ушли. Это волшебство, которое начал убивать Ромм, продолжил Веллер и закончил Леонид Сергеев песней «Вы можете орать тут хоть до ночи, а пленку я давно истратил всю» — но даже те, кто ничего этого не читал и не слышал, знают, что где-то уже было[44]. Дежурно смотрят и дежурно плюются, обвиняя постмодерн во вторичности. А авторы, зная, что все равно прикопаются, шутят про одно и то же в шестой и восьмой раз.
Дивная страна, где про каждого можно сказать «феерический… удак» и ни разу не ошибиться (да, да, и о том, кто это написал, тоже).
Музыка из «Восьми с половиной» венчает каждую серию, но ее не опознает никто — лишь один, читавший в интервью, что будет из Феллини, скажет, что у Феллини, конечно, было лучше. Юные дарования съязвят, что видели все это у Коэнов, Аллена и Тарантино — хотя самое старое, что они помнят, зовется «Однажды в Голливуде», а самое старое из цитируемого снято, когда всех четырех на свете не было. Все одобрят наезд на Михалкова — ни один не узнает финальный пробег режиссера зигзагами, взятый с реверансами из «Неоконченной пьесы для механического пианино». Не говоря уж про пьяный пляс на банкете актрисы-любовницы назло актрисе-жене, заимствованный из вайдиного «Все на продажу», о котором (о Вайде, а не о фильме) помню уже я один, но стесняюсь сказать, настолько это всем глубоко фиолетово.
И есть лишь одно несомненное преимущество, ради которого это стоит терпеть: крайняя органика пребывания квартета и ближних в кадре. На них на всех радостно смотреть — а чтоб не примелькаться, они меняются традиционными амплуа. Записной плейбой Хаит надевает очки и играет того самого Бореньку — дуремара-директора, не ставшего режиссером: у тех должно быть «что-то», а у Бореньки его нет. Алексей Агранович, застолбивший маску флегматичного неудачника, исполняет самого состоявшегося члена любой киногруппы — оператора. Всегда самого равнодушного, самого трезвомыслящего, самого готового к мордобою и даже не нуждающегося в обожании гримерш: и так придут. Леонид Барац, былой монополист наиболее трогательных монологов, играет удалого придурка, знающего, что он придурок. И у Максима Виторгана, действительно, самая лучшая роль в биографии — особенно когда бежит с фалдами вразлет или стучит в воображаемый баскет, что, разумеется, обыгрывает воображаемый теннис в «Блоу-ап».
Им когда-то давно во ВГИКе показывали.
Похоже, последним.
А музыку к этому уже написал Нино Рота, и можно проиграть по новой, раз никто не узнает, зачем добру пропадать.
P. S. Трепеща, режиссер, продавший ради съемок дом, спросит призрак взрослой дочери: ну, как кино-то?
Нормально, ответит дочь.
Федор Сергеевич снимает редко, оттого и метко. Зарабатывает актерством-продюсерством, а серьезные высказывания приберегает на режиссуру — раз в три года. Сериалы ставил единожды — по сценарию жены, вот приспел второй, про общее на двоих занятие, знакомое изнутри и извне.
Актерство — профессия не мужская. Суетная, компромиссная, клоунская на старте и покровительственно-спесивая на гребне. Обезьянская. Подражательная. Стыдная. Мужчина с дареным букетом омерзителен, как напудренный труп, и потому передаривает их лялькам и помрежам — что еще омерзительней, потому что им ясно, откуда цветочки. Эпизод, рифмующий премьера в цветах с поминальным венком, присланным Зилову в «Утиной охоте», — высший сценарный и режиссерский пилотаж. Как и постоянный дождь в жизни и актерской судьбе — с вечным бутафорским дождем в той же «Утиной охоте».
Суть профессии — замещение трагедий. Главная, настоящая боль — что не взяли на роль. Что не возьмут на роль. Что уходит возраст. Что меркнет копейкой ржавой пустая сериальская слава. Все прочие беды на этом фоне ничто. Рухнувший брак. Отдаляющийся сын. Смерть коллеги. Вот жизнь конкурентки, назойливая, бесящая, отвратная жизнь — это да, это катастрофа. А прочее — ритуальная симуляция скорби и тревоги.
Даже хронометраж серий под стать. Обычные 48–52 минуты отводятся весомым сюжетам, а в 32 укладывают ситкомы и подростковые ужастики — суррогатные жанры на поржать и подрожать. Бондарчук снимает трагедию, нарезанную мелкими тридцатидвухминутными дольками. Даже драмы их — и те спринтерские, чтобы зритель-рабовладелец не устал.
Актер Гера (Алексей Макаров) изменяет жене актрисе Полине (Светлана Ходченкова) со всеми цехами театра, а в последнее время еще и с оркестром — но разочаровывается в себе, профессии, репертуаре и славе и эффектно выходит в окно. Вдова Полина от отчаяния и невостребованности некоторое время играет в религию и ходит в платочке, но, получив роль, перестает играть и сходится с актером Степаном (Сергей Гилев), в прошлой жизни бросившим их подругу актрису Алену (Елена Николаева) с прицепом (мальчик Кирилл). Агент Геры Лариса (Анна Невская) некоторое время хранит новую пару от алкогольных эксцессов и постепенно входит в семью третьим номером. Актриса Алена находит счастье в лице неактера Ильи (Роман Евдокимов), который вскоре понимает, что ради занятости, рисовки и творческого созвучия его избранница даст любому. Тем временем бывшая подруга Геры актриса Оксана (Полина Пушкарук) сходится с актером Николаем (Павел Попов), рожает ему прицеп (девочка Вера) и застает с актрисой Жанной (Ольга Макеева), которая лучше его понимает.
При этом все до одного обуреваемы дьявольским огнем — жаждой играть, блистать, сниматься, вальяжно фланировать на премьерах и фальшиво стесняться на интервью — чему активно препятствуют слепые режиссеры, тупые родственники и злые конкурентки, которых всех до одного тоже играют актеры, желающие играть и блистать и оттого наполняющие исполнение какой-то клокочущей адовой стр-растью. Слабых партий в фильме нет, особо выделяются Лолита Милявская в роли директрисы театра и кордебалет, венчающий каждую серию хищным танцем официантов, черных демонов и невостребованной актерской массовки, готовой перебить всех, чтобы стать востребованной (хореографы Сергей Str и Галина Горбунова).
Именно кордебалет каждый финал намекает на бесовскую природу профессии — ломаными движениями, приклеенными улыбками и мимишечной пластикой. Притом все подлости, ревности, жертвы и самовыпиливания творятся ради сущей безделицы — фильма «Нерв» (кино с таким названием не бывает хорошим), сказки про царевну, аляповатой «Трехгрошовой оперы» и убогих сериалов про стендап (даже вампиловскую «Утиную охоту» Гера играет невыносимо плохо — как режиссер велел).
Как-то в Останкино главред «Коммерсанта» Васильев повстречал группу претенденток на дикторские вакансии. «Знаешь, — делился он, — абсолютно на каждой было написано: „Убью, кого скажут“ и „Дам, кому скажут“».
Сериал «Актрисы» — про это.
Невзирая на безграничное личное обаяние задействованных дам и мужчин.
Героиню зовут не Аврора, а Саша (Лена Тронина). Аврора — это девочка с пистолетом, которую Саша сыграла в детстве, когда были популярны фильмы про девочек с пистолетами (по стечению обстоятельств, оно совпало и с детством режиссера Волобуева). Саша там кошмарила блатье и с тех пор живет насыщенной чужой жизнью. Ездит на чужом велике в чужих сапогах с чужой книжкой и трупом чужого кота, которого она же и убила, нечаянно заморозив в холодильнике (у девочек Саш все нечаянно, даже если они не актрисы). Читает на кастингах чужие речи, генерит чужие эмоции, пьет чужой алкоголь и спит в чужой квартире, за которую не платит, а напротив, презирает хозяйку и всех, кто наливает. Склонность к чужим вещам и личинам обычна для актрис и плавно подводит к ожидаемому финалу, который мы не расскажем, пусть будет сюрприз, не все ж такие умные. В паузах между кастингами Саша тусит, занимает деньги у всех, кто дает, немедленно их пропивает, а на корм зарабатывает в службе доверия для самоубийц, где ее ценят за результат: как и всем актрисам, ей на людей насрать, а самоубийцы чувствуют и обижаются, и назло всем отказываются от задуманного. Так что есть и от нее польза — хотя, казалось бы, какая польза от девочки, в десять лет мечтавшей о темных очках и никелированном пистолете и назвавшей кота Ларсом в честь известно кого. Ежу понятно, что зарплата у нее уходит на психоаналитика, потому что так жить нельзя, а кто ж еще поможет.
Но больше всего она хочет ответов от режиссера той самой гиперпопулярной «Авроры», который после фильма ушел в затвор, живет в деревне, людей дичится, но с пятой серии отзывается на имя Алексей Авангардович (а хоть бы и Алексей Ихтиандрович — ясно же, о ком речь; не так много великих режиссеров работало у нас в годы волобуевского детства — собственно, всего один).
Коллега Ефимов точно писал, что фильм передает общее для сорокалетних чувство обманутого сверхвысокого старта, когда многие ярко начали и слишком до фига о себе вообразили, а в итоге ни жар-птицу не добыли, ни конька-горбунка не объездили. И в этом смысле «Аврора» — фильм безусловно автобиографический. Это самого Волобуева когда-то втянуло в профессию дао великого магистра А. О. Балабанова, это его, давно уже покойного, хочет он руками Лены Трониной бережно взять за грудки и горько спросить: за что ты со мной так? что я тебе сделал? зачем искусил этим лживым миром отчаянных прошмандовок со всей стране известными фамилиями? Чтобы догадаться, почему волобуевского сына зовут Данилой, никакой психоаналитик не нужен (в подтверждение версии, что героиня — автор и есть, он, по обычаю раздавая героям фамилии киношников и сотрудниц ИД «Афиша», женщинам дает имена мужчин и наоборот; так, в фильме действуют артистки Чинарева и Марич, телефонистки сестры Шприц и психодокторша Мансилья-Крус — кто читал «Афишу», поймет хохму; имеется также зануда Сотников — с Анной Сотниковой Волобуев делил кинорубрику).
Он у нас, кажется, единственный, кому еще не надоело играть в постмодерн, из-за чего фильмы его нуждаются в дешифровке. Сериал изначально звался «Горина» и, конечно, был посвящен младшей из бодровских «Сестер» (уже довольно взрослой барышне). Имя бандитского атамана Круглый заимствовано из «Брата». Краденая Сашей книжка «Сердце тьмы» — первоисточник «Апокалипсиса нау». Начальник телефонного доверия зовется Сергеем Витальевичем в честь артиста Безрукова. И даже в лысом французе, зовущем актрисуль на интервью в номер с кроватью, без труда опознается порнобосс Woodman (запрещен в России), пользующий анальным образом скромниц Москвы, Киева и Будапешта. Так что фильм списан с самой разнообразной кинематографической натуры, и всех отсылок даже А. К. Троицкому не считать.
Как правозащитники XIX века вышли из гоголевской шинели — так уже полтора поколения наших режиссеров перерастают свитер Данилы-брата. Разница в том, что Балабанов творил грубую и злую национальную идею, а Волобуев с нею играется, как храбрый постмодернистский портняжка с чужими мундирами. Оттого и мается, и живет русским человеком в Израиле, и обсуждает в сети революцию, и называет фильм «Аврора». И у психоаналитика его, прямо скажем, заждались.
Оттого, по всей видимости, ему безоговорочно удался только этот прощальный фильм, декларирующий: на чужой кобыле не наездишься.
Тупиковость этого пути была видна с первых краденых сапог и велосипеда.
Злодейства малые и шуточные именуются срамными
и не только историю в заблуждение не вводят, но и от современников не получают похвалы.
В сериале «Лучше, чем люди» ушлого директора морга звали Роман Олегович.
Под этим именем читающая Москва вот уже пятнадцать лет знает лучшего кинокритика нулевых Романа Волобуева, который в нашей профессии все, что мог, уже совершил и пять лет назад ушел делать кино сам — предвосхитив самороспуск своего журнала «Афиша» ввиду переутомления от игривости. Меж тем, фирменную склонность к игре каждый из «афишиных» зубров перенес в новую для себя сферу — и если и увидеть морг в новом волобуевском фильме, то это будет очень живенький, лиричный и даже слегка развязный морг, как у глубоко чтимых им Тима Бёртона и Джорджа Ромеро.
Ибо снял Волобуев в соавторстве со сценаристкой Ваниной (в прошлом — замглавного «Афиши») парадный портрет русского начальства — касты довольно бессмысленной, но намертво вросшей в национальную матрицу со своей манерой отечески приобнимать избирателя и напиваться в одиночку под портретом Первого лица.
Вообразить себе немецкого или французского управленца довольно трудно — зато британский, итальянский и наш стоят перед глазами, как живые. Именно потому, что считают себя неотчуждаемой солью ландшафта, без которой «все посыплется». Фактически Волобуев возводит этногенез правящей корпорации к старорусскому дворянству — паразитарному классу, искренне хотевшему подданным добра, только не знавшему, с какого бока зайти. «Чем будем удивлять народ?» — произносит любимую формулу бездельника новый шеф министерства не-пойми-чего (перспективного развития, конечно), назначенный на пустое место в качестве эталонного идиота. За кадром звучит знакомый по мультикам вальс цветов из оперы «Щелкунчик» о превращении деревянного уродца в прекрасного принца — рождая подозрения, что и этот дятел на что-то сгодится. По крайней мере, идея отмены закона о мате воодушевляет сразу: он и правда «подзае…», как утверждает с экрана ведущая телеканала «Дрожь» в исполнении самой Ваниной. А чтоб не отрывать начальство от протестных масс, большие боссы в картине то и дело носят имена оппозиционных журналистов — чего стоит один комментарий к «матерному» закону замминистра Андрея Лошака[45]. Да и сам министерский офис будто срисован с передовой редакции: ньюс-рум, заполошные прожекты, опойные вечера, перекрестное осеменение, снятая под столом обувь и квартальные гулянки с шариками национальных цветов. И зовут сотрудников Джемма, Максимыч и Ингеборга Эдмундовна (полное имя всем известной заслуженной артистки Литовской ССР).
Характерно, что авторы росли во времена, когда высшей похвалой выдумке было, что она сочинена «по обкурке» (притом, что не столько в те годы закидывались веществами, сколько о том болтали). Налетчики в костюмах котиков от акции «Добрые лапки», крестовый поход против статуи Агнии Барто, культовый драматург Мурзенко в роли православного эксперта отца Виталия — такое может придуматься только по очень большой отвязке, но почему-то выглядит рядовой обыденностью. Ровно так и должен жить класс профессиональных реформаторов, которые хотят добра.
Ян Цапник еще с «Горько» неотразим в ролях тех, «кто не зол, а так, скотина». Ольга Сутулова карикатурно расширенными глазками замминистра сигналит: есть у вас, ребята, свой Меньшиков в юбке. Обязательное присутствие во всех волобуевских фильмах Анны Чиповской согревает: ну куда, собственно, годится кино без Чиповской? А министерскую дочь-красотку играет Катерина Горина, которую все помнят еще восьмилетней в «Сестрах» («Ржете, а у меня шапка-невидимка сгорела»).
По логике вещей, картину следовало закончить парадоксальным превращением креативного министра в президенты. Но удерживает опыт соседей: там тоже вот так шутили-шутили и дошутились[46]. Поэтому Волобуев, похоже, ограничится укрощением старой русской антипатии к начальству трогательным образом долдона: господи, с кем там воевать? Такие же дураки, как мы.
Разве что на метро не ездят.
Красовский (не путать с Антоном) — индикатор душевного состояния современной театральной публики. Потому что делает не кино («Коллектор», «Праздник»), а просто переносит на экран эталонную современную пьесу собственного сочинения — историю перманентного скандала двух и более говнистых людей в закрытых помещениях. Работы самых модных театральных светил Богомолова, Серебренникова, Туминаса, Вырыпаева[47] — все об этом; мало того, они умудряются и классический репертуар свести к склоке малоприятных лиц выше среднего достатка. Занятие в главных ролях кинозвезд сулит аншлаги — но устойчивый интерес к бесконечному выяснению отношений заурядной сволочи много говорит о самой театральной публике, которую сегодня лишают любимой игрушки (пьесы Вырыпаева сняты с репертуара, Серебренников отжат из страны, Туминас возвращен на законное место в Литву, и поделом: Толстой бы им за «Войну и мир» из пушки выстрелил; работает один Богомолов — но из перечисленных он один и производит человеческое впечатление). Вопрос, удастся ли приохотить граждан кулис к более духоподъемному репертуару, остается открытым. Эксперименты Красовского по пересадке на экран упоительной подлости, обычной для современного театра, пока встречают дружную анафему — но автор, как и положено дерзателю, не опускает рук, а бюджеты для съемок в закрытых помещениях надобны ничтожные.
Можно было бы сказать: провались, сквернавец, — что многие и делают. А можно на его примере изучать саму природу потребителя театрального зрелища и как он с «Белой гвардии», «Тиля» и «Женитьбы Фигаро» дошел до жизни такой.
По сюжету, молодой неуспешный художник решает в целях спасения больной подруги похитить фанаток поп-группы и растрясти родню на денежки. Родня грызется меж собой. Отец одной из девочек застукан женой на измене с малолеткой и пытается через ту, знатока сетей, выйти на похитителей — а она оскорблена в лучших чувствах и заставляет его раздеваться до трусов на общей лестнице. Папа другой крадет создателя похабного сайта и вымогает с него деньги на выкуп через положение во гроб и запускание туда то муравьев, а то кислоты через трубочку. Похищенный оказывается поклонником и тайным меценатом больной подруги, скупавшим все ее портреты с целью поддержки молодой семьи. Сестра еще одной девочки уверена, что ее несчастья мистически связаны с текстами группы, от которой прется младшая, — поэтому перекупает права и на них, и на группу. Похититель готов отпустить пленниц, но его за дебош бьют менты в отделении. Окончательно продрогших и пересравшихся меж собой фанаток спасают, а вредная судьиха пытается впаять виновному по максимуму — но ее красиво ловят на взятке в пользу сына-фигуриста.
Больная фантазия создателя слегка мотивирована его прежней службой в «скорой помощи», там и не такого насмотришься. Как положено в театре, все милые люди оказываются дрянью, а изначально отталкивающие — дрянью со смягчающими, и только люди государства останутся отбитыми упырями. Смотреть на взаимогавканье моральных уродов нет сил ни у кого, кроме убежденных театралов, — а их мало, и результаты у фильма плачевные. По неизвестной причине автор берет на роли довольно схожих внешне артистов, так что в них немудрено и запутаться — особенно когда безразлично, кто кому сестра, а кто с кем спал в предыдущих сезонах. Возможно, умысел здесь в том, что люди по природе одинаковы, все с дрянцой, — но и эта смелая мысль пробирает до печенок далеко не всех.
Вероятно, Красовский просто пошел не тем путем. Ему следовало испечь несколько скетчей в стилистике новой драмы — и, глядишь, испорченная скукой, жизненным штилем и претензией к властям театральная публика рукоплескала бы ему стоя. На сегодняшней зачищенной поляне, да еще со столь дерзким названием мог бы иметь недолгий успех.
Кинозрителя же таким не проймешь. Скотства он не любит (театрал — любит до исступления), избранным себя не считает и потому в героях склонен видеть себя, а не бракованные низшие сословия, сложных натур сторонится, а власть себе выбирает сам — потому и подлостей ее не ищет и не смакует, буде такие и найдутся.
Ошибка с целеполаганием, Алексей Олегович.
Ищите, не опускайте рук.
Говорят, после читки «Душ» обычно смешливый Пушкин сник и молвил: «Боже, как грустна наша Россия».
Режиссер Константинопольский перенес «Души» в современность и снял кино, как весела наша Россия.
Он и всегда так снимал. Охлобыстина с пейсами («8 1/2 долларов»). Кабаниху у мемориала Ленину («Гроза»). Чебуречную «Родина» («Пьяная фирма»). И про деньги-деньги-деньги, всюду деньги, господа. Купецкое упоение мерзостью загула.
По сюжету, чиновник Минкульта Чичиков (Евгений Цыганов) едет в город Бугорск с целью приторговать кладбищенскими участками в Москве возле праха значительных лиц, заранее застолбивших себе престижный уголок. Его кошмарят гаишники (что может быть смешнее гаишника), разводит на партию в шашки казак Ноздрев (только казаки), уламывает на загробное соседство с М. Галкиным Коробочка (да, еще Галкин со старушкой), а Котова-Дерябина со сцены кабака наяривает высоцкое «Сон мне: желтые огни» — что и впрямь очаровательно в своем разудалом похабстве. Министр местной культуры Собакевич-Робак — из бывших бандитов, министр здравоохранения Манилов-Дюжев — из практикующих наркоманов, Коробочка-Коренева — мэр Запердюйска. Кучер Селифан — старлей ФСБ, капитан Копейкин поувечился в боях за Донбасс, у зав краевой библиотекой Плюшкина иконостас из афиш Тарковского, телки-русалки селфятся на фоне танка Победы. У Ноздрева с Межуевым кубанки и георгиевские ленты, которые в кругах Константинопольского принято звать колорадскими. Разве что сам Нос еще на молебне в Храме Христа не стоит — дарю, двоечники.
В копеечных эпизодах все наши мельпоменские шататели режима — Кортнев, Ауг, иноагент Слепаков, Серебряков и М. О. Ефремов портретом на стене в силу временной потери трудоспособности[48]. Сатиру творят. К совести взывают. Среди позывов к совести вертится в роли себя Никас Сафронов и сам режиссер, в гриме Гребенщикова[49] поющий с кабацкого подиума «Проснись, моя Кострома» и дальше про Дубровского.
Весь этот цирк с гусями здорово смахивает на пышные экранизации «Мастера и Маргариты». Все поголовно постановщики «М М» из истории русского Фауста делают балаган имени Бегемота. Кафешантан и Варенуха выходят просто отлично, голожопый бал Сатаны с фейерверками — несравненно, Бегемот с Коровьевым ловко, Воланд с Мастером по-всякому, а Иешуа с Пилатом вовсе никак. Руки заточены под варьете с девочками, а не под Назарет с Откровением. И у зрителя глаз заточен на то же самое, все довольны. Вот теперь кабацкий шармер сбацал «Мертвые души». И жизнь его прошла в ресторане, и фильмы сняты в ресторане, и критика социальных язв у него ресторанная. Из ста семидесяти минут экранного времени в кабаках снято тридцать семь и еще ровно столько же — на поместных застольях с расстегаем и наливочкой. Шалман во всех его фильмах был главной локацией — только в 90-е наркоманы-бандюганы швырялись с экрана чужими деньгами в знак веселого угара, а сегодня — с целью народного гнева. Тогда модно было жечь и колбасить, нынче клеймить и хайпожорить, без отрыва от карты вин. Как говорил Козинцев о пырьевском «Идиоте»: «Ндраву моему не препятствуй! Я власть денег изобличаю!»
Согласно апокрифу, двести лет назад царь, посмотрев «Ревизора», буркнул: «Всем досталось, а больше всего мне».
Если нынешний царь и посмотрит «Мертвые души», то скажет, наверное: «Чем бы дитя ни тешилось — лишь бы не вешалось. Дайте ему, что ли, заслуженного деятеля искусств — авось уймется. А то он мне так всю классику перебалаганит. Там еще добра много.
Давненько что-то никто „Вишневый сад“ не осовременивал».
Простой киевский учитель Вася Голобородько, лишь недавно привыкший откликаться на Василь Петровича, однажды слетает с нарезки и матом объясняет школьному завхозу положение дел в стране. Запись уходит в сеть, народ счастлив, Васю избирают президентом, потому что на Украине им может стать любой.
Исполнивший главную роль яркий, дерзкий и харизматичный Вова Зеленский, которому с сегодняшнего дня суждено отзываться на Владимира Александровича[50], вместе со сценарной группой идеально смоделировал напасти, которые с утра навалятся на молодого гаранта и не отпустят на протяжении пяти лет.
Первую прессуху, на которой желчные медийные волки непременно спросят, какие технологии энергосбережения ему ближе — котловые или турбовентиляционные.
Сувенирную гетманскую булаву, которую ему будут вручать в раде, администрации, школе, пароходстве, на заводе, стадионе и студии Довженко (не смейтесь, она до сих пор есть).
Яростное и непримиримое желание ста процентов украинцев оплатить его коммуналку, улучшить жилищные условия, сменить отцу автомобиль, устроить маме распродажу со стопроцентной скидкой, сосватать племянницу и пристроить родственников.
Столь же яростное желание олигархата, который, в отличие от нас, там есть и неплохо выглядит, поймать его на коробке с долларами, оседлать таможню и налоговую, отжать колбасный завод и автобусный маршрут, а когда не удастся — съесть это недоразумение вместе с зубными коронками (артист Боклан в роли бессменного премьер-министра Чуйко подозрительно похож на самого богатого человека Украины Ахметова Рината Леонидовича — что радует украинцев особо).
Необходимость вчить мову и давать на ней присягу, как будто иностранцам.
Сериал стал витриной умеренной российскомовной Украины, которая нам и не друг, и не враг, а так, и которая с сегодняшнего дня вверила свою судьбу исполнителю главной роли (по всей вероятности, ибо номер подписан за несколько часов до начала голосования).
Нас, москалей, всегда дивил энтузиазм, с которым люди с русскими фамилиями на чистом русском обозначали себя украинцами и принимались козлить таких же русских, но живущих по нашу сторону границы.
Сегодня на их улице праздник.
Верящие в сказки избиратели В. А. Зеленского решили под названием Украина построить у себя вторую Россию, но без отягчающих обстоятельств, которые так удобно списать на соседа. Без пьянства, коммунизма, унылого пейзажа, злобы, налогов и азиатов (тут уже слышен дистиллированный украинский расизм).
Без воровства, наконец.
На последней фразе всякий москаль, видавший живьем хоть одного украинца, падает хохотать до икоты, до визга, до слез, стекающих в уши.
Но его не слышат. Молодым государственностям свойственно считать себя подарком Бога человечеству (США с Израилем перед глазами), и Украина не исключение. Все, что плохо, — наше. Все остальное — их, и за эту прекрасность мы должны им платить дань, хотя дань платят монголо-татарам, а это мы и есть.
Главной издержкой остается ридна мова, но они готовы ее платить, давясь и коверкая речевой аппарат, — над чем тоже потешается Зеленский, о чем вскоре пожалеет.
Хамства до нас в сериале нет, разве что часто кричат «Путина свергли!» в качестве бородатой шутки.
Врагом обозначена готовность основной массы украинцев тырить все, что лежит, ибо в хозяйстве и веревочка сгодится. Серии к шестнадцатой, когда честность авторов уже переходит границы, начинает казаться, что врагом президента Голобородько является весь его подмандатный народ. Папа, рада, сестра, премьер, сватья, кумовья, жены одноклассников, соседи, гайцы, управдом и выдра-журналистка Клименко, спрашивающая со всех за коррупцию с целью лично возглавить антикоррупционный комитет, — в чем немедленно опознаются манеры занятой тем же и в жизни выдры Татьяны Черновол.
Воюя с ними, Зеленский даже временами перестает быть мажористым говнюком, которого мы привыкли видеть в передачах «95-го квартала». Тянется ввысь на турнике, как на логотипе студии.
Но — судя по предвыборным заявлениям — родина тянет обратно.
Он же теперь лицо страны.
Истый украинец.
И не друг, и не враг, а так.
Пан Президент из «Кабачка „13 стульев“».
P. S. Кстати, никто не помнит фамилию основателя «Кабачка»? Будете смеяться. Зелинский была его фамилия.
В последние дни русского Фейсбука, о которых еще никто не знал, что они последние, Дмитрий Ольшанский написал текст «А юбка-то была — короткая!».
Об Одессе 2 мая.
О том, как накрыло отчаянием страну, как обугленные тела в мониторе застили свет, как взрослые мужики отворачивались в стенку, и пялились, пялились в никуда, чтоб глаз никто не видел. Как весело было молодым упырям, а кто-то загундосил вечное: сами и виноваты. Зачем было злить. Зачем напрягать победивший народ. Зачем цеплять ленточку. Да и что уж такого случилось-то.
Действительно. Ну, пустили девчонку на хор — первый раз, что ли? Спровоцировала. Юбка-то — короткая была. Короткая!
Фильм «Обоюдное согласие» — весь про короткую юбку. О том, как в городе Приморск училка литературы в провоцирующем платье отправилась на яхте одноклассников помянуть подружку в ее день рождения. И как на волне переполнивших чувств ее там откаруселили по-свойски друзья: магнат, заммэр и просто плейбой-серфер. В милиции ее, как всех таких вот, сто раз назвали на «ты». В школе затравили задорными вопросиками. В магазинах, регистратурах, сети облили презрением. А красивые развязные молодые люди искренне недоумевали: че случилось-то? Ну, поддали маленько…
Сама ж поехала. И пить никто не заставлял.
Режиссер Гай Германика пятнадцать лет снимает про рыжих сучек, с которыми стрясаются разные несчастья. Про их вызывающий характер, на который все списывается, — у нее самой такой. Про опасные приключения юных искательниц, которые заканчиваются чем всегда. Про частые в этом возрасте суициды. Хотя с чего бы. Красивые пацаны, небедные, все можно порешать.
Все это реально хорошо написано. Нелинейно, взбалмошно, со срывами и закидонами сюжета и характеров, как всегда у Германики. С хорошо стилизованной речью — публичных бюрократов, казенных медиков, солено-протокольных ментов. Одно участие Анастасии Пальчиковой, писавшей Тодоровскому «Большой», Мирзоеву «Ее звали Муму», а для себя самой «Машу», общий женский и девичий экстремал, обещало хай-левел качества. Плюс Ольга Ангелова, Виктория Островская и один только Евгений Сосницкий: такое женских рук требует.
Всем есть что играть. Жертва-охотница (Светлана Иванова). Богатенькая попивающая жена, прицепившая мужа ребенком (Анна Снаткина). Муж, городской голова, которого вдруг берут за копчик (Тарас Кузьмин). Сливщица дел, почуявшая судебную и карьерную перспективу (Мария Голубкина). Предпенсионный служака, умеющий напоследок вцепиться (Андрей Козлов).
А при чем здесь та Одесса, резонно спросят некоторые. Когда дело происходит в абстрактном Приморске.
А притом, что родилась подруга-самоубийца 2 мая. И поминали ее, стало быть, со всеми прискорбными последствиями тоже 2 мая. Дата звучит вскользь, без акцента — но современной России режет ножом по сердцу.
И случайно возникнуть у такого класса авторов никак не могла.
Так вот, все полтора месяца, что шел на Kion'е сериал, русская армия стирала с карты государство Украина. Насовсем. Нахер. За ненадобностью. А с ним — тысячи красивых и развязных молодых людей, тоже считавших, что у них все схвачено и весь мир в кармане.
Вот за это. За «юбочка-то короткая». За «сами виноваты». За «ничего же и не было». За «майские шашлычки».
И это стоит помнить всем, кто рад заполоскать и забыть мерзость.
В город Догвилль ответочка прилетает всем, оптом.
Бог есть.
Из армейского опыта: мало есть на свете мест омерзительнее южных шахтерских городков. Привычка к риску, смерти, большим страховым деньгам делает местную блатату особо изощренной, проницательной, бесстыжей и опасной. Там разбираются в людях, умеют цеплять на крючок, не ограничены нормами и если уж не задалось с совестью — именно из тамошних выходят самые конченые упыри.
Сценарист Маловичко — родом с Красного Луча, ныне носящего имя Хрустальный. Настолько горько и безжалостно знать среду может только тот, кто сам оттуда.
И главный герой в его фильме — именно город, безработный углекопск на стыке с Украиной, где пропадают дети из плохих семей и иногда всплывают без глаз и кишок. Сюда шлют местного уроженца, топового охотника на маньяков, которому все удается, потому что он сам со снесенной рубкой и легко входит в логику потрошителя. А для разминки и бесогонства пьет вчерную, как не в себя.
Здесь утомленное солнцем дно, в котором просто демоны слетели у кого-то с нарезки. Здесь идут по рукам любопытные девчата, хоронятся застенчивые совратители, тестирует готовность к мерзостям начинающая урла. Здесь лысые горы терриконов, панельные дома, подтопленные шахты и мусорные мешки у обочин, закат и ковыли. Здесь так погано и муторно, что пропавших детей чохом записывают в беглые — и ошибаются лишь в четверти случаев, разматывать которые и приезжает московский важняк. «Как тебе наш городок?» — спросит его давняя подружка. «Так же воняет», — спокойно ответит москвич.
Здесь тварь на твари, по которым плачет не срок, а нож — а по кому и чан с кислотой.
У Маловичко с продюсером Цекало уже был «Метод» — о том, что единственная управа на психа — такой же ненормальный. Абсолютную, бросающуюся в глаза нормальность артиста Хабенского пришлось тогда компенсировать внешними эффектами: прыжками по столам в исподнем и гримасами имбецила. Антону Васильеву это не нужно. Десять серий он держит крупный план с перекошенным детской психотравмой лицом, и не будь у его героя волшебных «корочек» — стал бы главным подозреваемым, даже в присутствии артиста Шрайбера, переигравшего тонну маньяков от «Мертвого озера» до «Территории» (здесь он старший брат героя и возглавляет городской розыск). А что? Трется у детских площадок. Входит в доверие. Сечет поляну: укромные места, точки обзора, пути отхода. И да, травма эта.
Маловичко и режиссер Глигоров поблажек зрителю не дают и способы мумифицирования мальчиков излагают во всех нюансах, как и хоровых изнасилований школьниц (одна шалава со сбитыми коленками в дежурной части чего стоит). Но хардкор, шокируя вначале, переходит границы к концу. В поисках символических левиафанских обобщений авторы, кажется, не оставят на экране ни одной неизнасилованной женщины и сравнительно немного мужчин. Похоже, подтекстами и намеками Цекало продолжает сводить счеты не с малыми убитыми городами юга, а с покинутой страной — но фильм уж больно хорош и травматичен, чтоб ловить его на избыточной акцентировке мозаичного портрета Дзержинского на стене УВД или фотографического президентского — в кабинете. Трахнуть здесь хотят всех в прямом и переносном смысле, и со многими удается.
Когда-то триеровский «Догвилль» отвращал к середине просмотра именно пониманием, что всех жителей этого гадюшника следует перебить, а европейскому режиссеру такое не под силу, гуманизм не даст. Но Трир тем и возвысился над современниками, что отрезал в конце: «Мир должен стать лучше. Людей убить, город сжечь».
Глигоров так не смог, хоть несколько раз и подходил вплотную. Отвращение героя к жизни могло бы сделать из города Хрустальный много эффектных и желанных осколков.
Но задачей авторов было обличение большой России и символическое из нее бегство, а не шокотерапия шахтерских поселков.
А начинать-то следует с малого.
Мир должен стать лучше.
Продюсер Цекало знает мировой спрос на русскую жесть и умеет подогнать искомое. Из шести его проданных Netflix'у сериалов («Метод», «Фарца», «Саранча», «Территория», «Мажор», «Sпарта») — все про это.
Режиссер Глигоров дебютировал «Хрустальным» — развернутой панорамой южнорусского зла. Самое время расширяться — до столиц.
Сценарист Маловичко — спец по надорванным героям, которых личная боль и психо делают идеальными волкодавами, а защитная нерасположенность к долгим связям лишает болевых точек. Такие никого не любят, а себя особенно.
Когда эти трое собираются вместе — жди ада. Первым их совместным продуктом и стал «Хрустальный», подлинное окно в преисподню. Зритель такого ждет — хоть и врет, что любит про летнюю грозу. Всякое он любит.
«Химера» — кино про всякое.
Наркорынок Петербурга-2012 поделен группировками Лаваша (Игорь Миркурбанов) и Татарина (Андрей Смирнов, впервые в роли обаятельного чудовища). За одним — Азия, таджикская диаспора и сеть мелкооптовых рынков; героин и трава. У другого — порт и полная логистика в мир большого порока; кокс и химия. На земле, из горя и безденежья растет математический гений безопасного сбыта — изобретатель всем ныне знакомой схемы бесконтактного разброса по закладкам и оплаты через анонимные аккаунты (Эльдар Калимулин, с «Эпидемии» утвердившийся в ролях дерганых аутистов, — многие, похоже, и не знают, что он в норме, настолько привык вибрировать и мычать в кадре). А щемит их всех майор Коньков, опер из главного наркозмеюшника России города Екатеринбурга (Александр Кузнецов). Там, где москвичи 90-х массово сгорали на невозвратных кредитах и ДТП, — ебуржцев целыми школьными параллелями косила грязная дешевая цыганская наркота. За успехи его беременную жену посадили на героин, ребенок родился овощем — так что притоны, склады и поставки майор бомбит по чистому беспределу, скалясь и приплясывая (давно видно, что артист Кузнецов стоит много больше предлагаемых ему ролей в каких-нибудь «Содержанках»).
Ну, и Цекало не был бы Цекалом, если б не раздел до нуля какую-нибудь небесную красуню; фишка у него такая, от «Саранчи» до «Нулевого пациента». На сей раз номер исполняет Лукерья Ильяшенко, которая маме-папе бесспорно удалась и хорошо это знает. Ее роль — ищейка-журналистка, лезущая в тайны наркобизнеса, и это самое слабое звено сценария. Таких журналисток в России нет: денег на теме не поднять, а остаться без пальцев, ушей и головы легче легкого. Но кому-то ж надо давать пояснения о структуре наркотрафика, чтоб зритель хоть что-то догонял — пусть будет журналистка. Про медиа у нас знают не больше, чем про наркобизнес, — сожрут и не такое.
За фильм угандошат двадцать три человека, не считая охраны, — и это хорошая новость. Плохая изложена в начальном титре: от наркоты в стране гасится восемь тысяч народу в год, по одному в час — так что милых и волевых героев, заботливых отцов и талантливых админов, в аду заждались. Уже с четвертой серии можно делать ставки, кто доживет до десятой. Генерал ФСКН с дочкой-кокаинщицей (Кристина Кучеренко), первый кандидат на роль мафиозной крыши. Останется при своих, но потеряет дочь? Мелодрама. Ляжет сам, а дочку будут лечить? Кто-нибудь представляет, как снимать с зависимости биксу с характером Кристины Кучеренко? То, что связь майора с пишущей шалавой обречена — к бабке не ходи: через нее к нему подъехать можно, и барышня девять к одному не жилец. С кем останется майор? Не к жене же вернется — это майор Черкасов во всех сезонах к жене идет; кажется, у генеральской дочки есть будущее. Босс таджиков на экране творит такое, что по сценарной логике дожить до конца не может, — и кому отойдет бизнес? Визирю Талгату? Тот конченый, без Папы и серии не протянет. Значит, на таджикскую сеть наложат лапу питерские? Наследник Татарина (Егор Корешков) мужчина серьезный — но тогда его ждут потери в семье. Дети или жена? Раз датирован фильм 2012-м, сейчас восьмилетнему мальчику как раз восемнадцать, возраст входа в дело. Значит, жизнь девочки гроша не стоит — как и жизнь всех девочек этой картины от нуля до пятидесяти. Что до юных талантов, то они гуртом по кромке ходят — и надо гадать не кто умрет, а кто останется.
Слабых исполнителей в фильме нет. Когда до смерти четыре шага — артиста насквозь видно, и в «Химере» на высоте даже эпизодники. Притом ничья судьба, кроме майора и его близких, как говорится, не внушает тревогу. Да сгинут отравители.
В этом на сценариста Маловичко и Того, кто повыше, можно положиться.
На финальных титрах ощущение: Мамай прошел.
Когда исторически маловерующий народ наш берется судить о смерти, замогилье, точках перехода отсюда туда — поневоле тянет искать забугорный аналог: с кого слизано. И восемь раз читать в титрах: «Оригинальный сериал видеосервиса Start».
Сами, все сами.
«А мы и не ваши», — скажут на это продюсеры Шляппо и Троцюк и автор идеи Сорокин, все из белорусского КВН. Край у них болотистый, топкий, чертями и праведниками обжитой и к смерти привычный. Говорить о ней умеют без панического надлома: всем по той дорожке ходить.
По словам Сорокина, идее семь лет — значит, запуску способствовал вирус. Повседневный обыденный уход ближних диктует простоту прощания. Впрочем, и не война. Процесс можно хоть как-то систематизировать, без толчеи у последних ворот.
Итак. Деловитый таксист с благостным лицом Кирилла Кяро возит по Москве новопреставленные души. С мягкой твердостью хорошего врача глушит чужой гнев, суету, гордыню: все ж на нервяке. Народ ему попадается все больше проблемный, требующий терпеливого участия: переход может совершиться только в точке абсолютного счастья, самого светлого из жизненных воспоминаний, а у многих раздраженных душ заветное и лучшее глушится сиюминутной злобой дня и хронической сердитостью не умеющих ограничивать себя натур. Единовременно смятые в машине супруги продолжают собачиться, как живые. Откинувшийся нарик зол на мир из-за детской травмы. Стрелявший в школе старшеклассник хоть кому-то может рассказать, зачем стрелял. Утопшая инстаграмщица озабочена одними лайками и намокшей прической, ей и смерть нипочем. И в каждом надо доскрестись до донышка и на покаяние отпустить. «Маршрут построен», — реагирует желтое такси, когда забытый, потерянный, заваленный толщами обид, капризов и грехов ключ найден. Отпускают только тех, кто взял на себя труд быть хорошим. Как-то так.
Это кино одних диалогов, поэтому дистанция избрана спринтерская: на каждую серию двадцать минут. Впрочем, сердитые, вздорные и малоприятные люди могут раскрыться и быстрее — был бы дисциплинирующий слушатель. Давно уже замечено, что психотерапевт стал исповедником безбожного общества: раньше эту миссию исполнял священник, в атеистической России — друг (поэтому русское понятие дружбы и недоступно иностранцам).
На каждый эпизод найден свой диалогист, чаще всего суперский (иначе б и говорить было не о чем: весь воз на них да на артистах). Кейсы наркомана, стрелка, недодравшихся при жизни футболистов — большая человеческая комедия. По-настоящему провисает только оппозиционная серия: про злую судьиху, развешивающую приговоры кому в бровь, кому в глаз от раздражения молодежью и забвения песенной истины «Папа, ты сам был таким». Вечная крамольница и большая актриса Ауг изо всех сил вдыхает жизнь в картонный образ — тщетно. В Харона — верю. В загробный мир — верю. В то, что проводником туда станет меланхоличный эстонец Кяро — верю влегкую. В то, что девки в косухах, тайком пробиравшиеся на клубные концерты «Браво», вырастут федеральными судьями-оглоедами — не верю и не поверю никогда. Обычная девичья мелодраматизация (сценаристов пишут в каждой серии оптом, так что узнать меру персональной ответственности невозможно — хотя кажется, на этот раз писала дама).
Свежеусопшие склонны к проклятиям, поэтому фильм с матом. Лишь раз он заменен подцензурной бранью в серии отлетевшего деда-режиссера по личному настоянию исполнителя В. Б. Смехова. Заслуженному старцу пошли навстречу — но всякому, кто слышал на площадке наших творцов, чего-то в серии не хватает. Зато идея использовать в качестве шедевра неизвестного гения кадры из «Долгой счастливой жизни» — предсмертного режиссерского опыта поэта Геннадия Шпаликова — заслуживают самого глубокого респекта. «Тридцать восемь ему было», — говорит о друге печальный режиссер. Шпаликов повесился в тридцать семь в Переделкине, когда из авторов картины никого и на свете-то не было. Смехов разве что.
Режиссер Оганесян еще «Игрой на выживание» показал, что знает много всякого про смерть.
Вот теперь предлагает каждому — вздорному, грешному, мстящему — благородный финал. «Ожидайте. Машина вышла. Водитель Андрей».
Приходилось писать, что интеллигенция в богооставленной России заместила собою не справившееся со своей миссией духовенство.
Как видим, актуально и по сей день.
Личным сюжетом Ильи Аксенова стало задорное выживание соотечественников в условиях, не располагающих к выживанию, а тем более задорному. Смертельные болезни и святые 90-е — этот круг тем запросто мог сделать его иконой ноющего экспортного кино, но Аксенов не пошел путем зануды и не стал иконой. Даже в чумных обстоятельствах его герои сохраняют ноту жизненного нахальства и человеческих правил — а это уже не для повесточки, не для «всепропальщиков». Сдвоенные нитки теплотрассы, по которым, взявшись за руки, уходили из 90-х в светлое завтра герои сериала «Мир! Дружба! Жвачка!», благословляемые добрыми призраками не доживших, стали символом его кинематографа. А фильм «Родные», где работяга в канун смертельной операции устраивал семье трип по любимым закоулкам детства, в одночасье стал народным. В новой картине будет и мрак, и азарт, и и любимый аксеновский артист Степин, и добрые призраки — что уже говорит об устойчивой авторской манере, невзирая на сменных сценаристов (все хорошие).
Соскочивший наркоман (Денис Прытков), устроившись в «скорую помощь», вынимает с того света проблемные тела в состоянии крайнего передоза. Хитрые и жадные люди (Сергей Лавыгин) решают употребить его дар на личное обогащение — прокапывая живой водой богатеньких буратин в наркотической коме без оповещения инстанций. Придя в себя, буратины принимаются творить обычный репертуар весом в пять статей УК РФ — а крайним всегда будет врач-реаниматолог, не давший обезьяне сдохнуть на радость РФ. Притом крышует самого отмороженного из них папа — полковник спецслужбы, порочной настолько, что ее имя пришлось даже запикать, как мат или названия веселящих препаратов. Параллельно живительные процедуры проходит топовая видеоблогерша Алко (Анастасия Резник), сумевшая подсадить на свой лакшери-стайл и накачанные губы шесть миллионов подписоты и опухшая вконец во всех смыслах. А Степин, как обычно, играет ее доброго и во всем виноватого папу из Благовещенска.
Заметная в последние годы переориентация сериальского производства на молодежь выявила гнетущую тенденцию. Дикие и алчные нравы, царящие в этой среде, когда-то бичевала передача «Международная панорама», а до нее Русская православная церковь. Если за тему берутся сильные авторы (а так чаще всего и выходит), большую часть персонажей нового честного кино хочется положить под асфальтоукладочный каток (см. фильмы «ЮЗЗ», «Химера», «Жиза», «Хеппи-энд», «Обоюдное согласие» и тонну других). Конечно, когда зритель сердцем желает выстрелить кому-то из персонажей в глаз — это знак настоящего товарного качества, но в больших объемах жесть угнетает, а сделать ничего нельзя: уйдет правда жизни. Тонущий в бабле мир продюсеров, топ-блогеров и анонимных федеральных полковников пусть в нем бы и потонул — но есть на свете ангел с капельницей, твердой позицией и чувством вины. Аксенов и сценаристы его Носков и Баранов выводят линию из мрака в свет, отсекают козлищ и даже заставляют поверить в разовое преображение человеческого биомусора, что большая редкость.
А чтоб окончательно не скатиться в сусальную благость, есть у них таксист Серега и исполнитель его Никита Никитин — новая сдвоенная эмблема аксеновского кино. У таксиста не хватает руки (у артиста тоже), но вместо ходячей драмы он подрабатывает на набережной Капитаном Крюком в камзоле и треуголке, говорит: «Я ее правая рука», дерется левой и наручники на него не наденешь, как ни старайся.
Но приговор передачи «Международная панорама», тем не менее, остается в силе: лицо капитализма, порвавшего с церковью, выглядит вот так и другим не будет. И название фильма — конечно, не о физрастворе, а о редких праведниках, капающих опухшему социуму на мозг.
Аксенов и его люди — кажется, из них.
Еще и юморят, черти.
Лес. Глупость. Милиция.
Именно в таком порядке выстроены фобии поисковиков.
Большинство пропаж — в лесу. Грибники. Походники. Дачные дети. Юные нимфы, зашедшие в посадку сфоткаться и попавшие на зуб моральному уроду.
Глупость толкает лезть в чащу без должной снаряги, утаивать стыдные диагнозы потеряшек, разлучать тинейджеров, склонных к подрыву, и квасить на природе как не в себя.
Ну, и территориальные наши органы. Всем знакомые увальни с папочкой, самою жизнью приученные не перетруждаться, к любому встречному обращаться на «ты» и стоически переносить беды и смерти сограждан. Можем — поможем, а там как пойдет.
Таков основной перечень раздражителей поисково-спасательных отрядов, об одном из которых — сериал. Просто однажды разведенного бухарика со странностями (Иван Янковский) достают из сугроба без денег и ключей и передают по команде: найден, жив. От странностей он увязывается в следующий поиск и находит смысл. Миловидную дуру, стремящуюся всем помочь (Мила Ершова). Шарагу таких же, со странностями, готовых срываться в любое время дня по тревожному сигналу. Шастать по лесополосам с фонарем и рацией в одежде на пять градусов теплее уличной температуры: одно дело до метро добежать, другое — часами в снегах и болотах. Форсить знанием рельефа, болезней и бзиков заполошных мамаш. «Ему главное, чтоб вокруг него творилась какая-то хрень, а спасать или убивать — ему все равно», — скажет влюбленное сердце (Александра Урсуляк) и добавит: «А мне только такой и нужен».
Осклабленный. Псих. С фамилией, похожей на позывной: Штапич. Зачем еще позывной, когда такая фамилия.
По поисково-спасательным мемуарам М. Штапича все и поставлено, с фамилией героя тоже не чудили. А плейлист — это музыка, звучащая в ушах на поиске. Не рэп и не «Прекрасное далёко», которыми у нас только и могут обозначать молодежь и ретро, а наше всё от ГрОба до Аллочки и от нынешних до «Агаты Кристи». «— Знал, чем купить», — усмехается любящее сердце, заслышав серовскую «Я люблю тебя до слез». «— Ох, уж мне эти девушки семьдесят шестого года рождения», — довольно урчит угадавший девичьи вкусы Штапич.
В режиссере Свешникове еще по «Контейнеру» угадывалась редкая способность рассматривать экстрим — суррогатное материнство, тиранию над прислугой, сдачу едва совершеннолетнего дочкиного любовника в зону по петушиной статье — как нечто обыденное и рядовое, то и дело случающееся поблизости. Явно движется той же дорожкой. Много всякого по-прежнему случается в жизни.
Сценарист Артем Ляшенко уже писал «Потерявшихся» — о милицейском кураторе поисковиков. Тоже не турист, а в теме.
Обращает на себя внимание свежий продюсерский куст Шишкин-Дмитриевская-Гордеев — но им, судя по перечню проектов, не западло работать с братьями Андреасян и сочинителем похабных анекдотов Цыпкиным, что никого еще не красило. Так что из продюсеров остановимся на моторе проекта Юлии Мишкинене. После прошлогодних кадровых потерь дельные производственники у нас ценятся, как умелые поисковики-координаторы.
Каждая история — нарочно не придумаешь. Вот откачивают обдолбанных байкеров после драки с ними же. Ищут спеца-походника в лесу 2 х 3 км, заранее зная, что ищут труп. Отлавливают итальянского репортера, увязавшегося с группой экстру снимать. Матерятся столько, что иногда не поймешь, о чем речь: у половины серий нет канала «18+», а читать по губам обучены не все.
Это хроника неловких, неустроенных, любящих невпопад и делающих большое дело людей, которых играют блуждающие по тем же хлябям артисты Чеботарев, Хаматов, Афанасьев и Васильева Марина, правильный такой набор.
Их герои, кажется, поголовно курят, нанося вред здоровью и подавая дурной пример. Не слишком счастливы в личной жизни. Часто ссорятся, быстро мирятся. Если квасят — то в дрова. Спят где попало, по возможности стрясая с себя лесную труху.
Надоели друг другу до смерти — как, видимо, и артисты, постоянно встречающиеся на одних и тех же сериалах.
Так же пьющие, матерящиеся, спящие где попало и занятые общим большим делом.
Не всегда, но на этот раз — точно.
Этот насущный вопрос напрочь лишил сна группу керченских школьников.
В плохом смысле — ясно, что да, но ведь говорят, что и в хорошем!
А значит, солнце нашей поэзии закатили эти! Которых теперь нельзя пропагандировать. Вот ведь коллизия.
Темы дуэльного кодекса и нетрадиционных ориентаций переполошили всех так, как только и могут в выпускном классе и фильмах Львовой и Тарамаева (см. «Амбивалентность», «Зимний путь»). Друзья нарыли пару дуэльных пистолетов (в Керчи это раз плюнуть) и стали решать проблемы благородным способом — как всегда и мечтало старшее начитанное поколение, к которому явно принадлежат сценаристы-режиссеры картины, вышеупомянутые Тарамаев и Львова.
Проблема у новой молодежи всего одна, зато большая. Суть ее в том, что миру нужно в разы меньше рок-музыкантов, телеведущих, кинозвезд и менеджеров «Газпрома», нежели претендует на эти места молодых людей (точнее, десятков миллионов молодых людей). Мир производит много меньше машин премиум-класса, чем желающих на них поездить. В довершение ко всему, девочки все время дают не тем — эту, наиболее болезненную часть проблемы Тарамаев и Львова ухватили за самую сердцевину. А поскольку потребительское общество создает у дураков иллюзию, что слава, девки и кэш только и ждут каждого за углом, суровое столкновение с реальностью надрывает юные нервы — толкая детей на демарши, ссоры с родней, жор психоделических препаратов, запрещенных в РФ, и тому подобную самопрезентацию, которой хочется разом и посочувствовать, и дать юному байронисту книжкой «Молодая гвардия» по кумполу.
Когда главный герой Мел (в миру Егор Меленин; Глеб Калюжный) из захваченного школьного радиоузла оглашает намерение ловить молодежь над пропастью во ржи по заветам Холдена Колфилда, пошлость молодежного бунта выходит из берегов. Холден Колфилд, с которым, как с писаной торбой, носились три поколения послевоенных зануд, был отъявленным говнюком, чьи желчные обиды на мир лишь слегка оправдывались клерикальной свирепостью царящих в то время в США и СССР режимов. С той поры Холденов с их пропастью, ранимостью, травмами и нервами настолько зацеловали в попу, что уж и невдомек, где же человечеству нарыть столько денег, колес, истины и отзывчивых селянок, чтобы заслужить прощение их величеств.
Было б и вовсе не о чем говорить, если б на воплощение духовных исканий с пистолетом Тарамаев и Львова не отыскали совершенно отменных мальчишек (девочки слабее). Калюжный в шерстяном башлыке смотрится вылитым разночинцем, с ним на постоянной громкой связи контактируют Артем Кошман (Киса), Валентин Анциферов (Хэнк), Олег Чугунов (Илья) и Никита Кологривый (Гендос), и за всеми интересно наблюдать: они живые, хоть и такие же долбодятлы, как и вся современная молодежь. Чтобы сбить неуместный пафос благородной старины, герои постоянно говорят о дерьме — что, несмотря на объяснимость задачи, скоро напрягает. Впрочем, из Мела, его нервического папаши и залетного кабацкого лабуха буквально прет протестная активность — а люди подобного склада особенно любят порассуждать о дерьме, тут у них пунктик.
Нашлось по объемной роли и паре ударных реплик артистам Яценко, Фоменко, Ткаченко и Коряковскому. Чего стоит одна фраза «Тирамису ты, а не мужик!» или «Мы евреев не трогаем, не наша тема. И музыка, и стоматология — много общего с ними».
По окончании школы самые предприимчивые кидают родителей на деньги и уезжают из своей дыры далеко-далеко — как у нас и принято.
И лишь одно омрачает общую картину.
Вопрос о Дантесе так и остался непроясненным.
Биться над ним еще новым и новым поколениям школьников.
Много неразрешимых дилемм ставит перед молодыми русская литература.
У женской прозы есть черта, не имеющая рационального объяснения.
Женщины любят писать про болезни. Каких-то вечно золотушных детей, чахоточных мам, клиническую гинекологию и смертельные недуги главных героинь. Даже у безбашенной Натальи Медведевой полромана проходило в женской палате, что уж говорить о других.
В фильме Наталии Мещаниновой по ее же сценарию царит один большой эвакогоспиталь. У моложавого папы (Михаил Трухин) — застарелый инфаркт. У мамы (Анна Михалкова) — запущенный диабет. У их зятя (соавтор сценария Степан Девонин) — прогрессирующий алкоголизм на почве ревности к их старшей дочери, которая одна с бебиком ничем не больна, что выглядит подозрительно. Зато на младшую — ту самую Алису пятнадцати лет — надвигается необратимая слепота, которая погрузит ее во мрак годам к восемнадцати. И ей, как всем нормальным людям в этом возрасте, хочется секса, денег и острых ощущений, и всего сразу, и все у ней будет сразу, но назвать это хеппи-эндом ни у кого не повернется язык.
Притом это очень хорошее кино — да иного от Мещаниновой никто и не ждал после «Пингвинов моей мамы» и «Комбината „Надежда“».
Когда-то давно такие фильмы ставились у нас про Америку с диагнозом «неизлечимо больного общества». Но все всё равно хотели туда и при первой возможности построили желанную Америку у себя. С детства испорченную, алчную до денег, вечно отстаивающую суверенные права вздорной личности и по любому поводу звонящую в полицию, чтоб переложить решение мелких конфликтов на Большого Брата.
Алиса единственная, чье желание всего и сразу хоть как-то объяснимо грядущим мраком. Сестра ее готова перебудить весь детсад в тихий час, лишь бы ей немедленно выдали на руки ее ненаглядную крошку. Крошка в любую минуту хочет есть, спать, качаться, чтоб никто не торопил из-за стола и притом читал на ночь. Папа крошки, рыхлый толстяк, хочет постоянно слышать от крошкиной мамы, как ей с ним хорошо в постели. Бабушка крошки — та самая, с диабетом, — оформляет дочь в лучшую школу, а когда та с горя забивает на учебу, грозит всем телегами в департамент образования. Учитель игры на гитаре хочет хватать учениц за сиську. Незнакомый мальчик вменяемых десяти лет хочет в дальнем автобусе к окну, и весь мир должен ему уступать, раз он ребенок. А клиент желает Алисину девственность за полтора лимона тотчас, не дожидаясь возраста согласия и с риском петушиной статьи, потому что у него денег куры не клюют.
То есть каждый в рядовой и малопримечательной российской провинции (Тверь) в любой спорной ситуации действует по принципу «ВСЕ — НА СВЕТЕ — МНЕ — ДОЛЖНЫ».
При этом единственная, кому и впрямь не помешало бы уделить толику участия и простить эгоистичные закидоны, — эта вот самая Алиса с неизлечимым диагнозом. Актриса Елизавета Ищенко, несмотря на звездный партнерский состав, везет на себе всю картину, потому что без них всех обойтись можно, а без нее никак. Плачет. Резвится. Трусит. Кривляется. Отжигает. Любит папу и маму — думая, что и не любит вовсе. Ну, что еще делают девочки в ее возрасте? Педофила, который отдал за нее полтора лимона, в целом можно понять.
Такую и искали. Такая и нашлась.
В фильмах Мещаниновой обычно много лишней родни, все хотят уехать, без удовольствия трахаются и время от времени падают в холодную воду. Если к этому еще добавить волшебную рыжую девочку Алису — получится далеко не так драматично, как в пересказе.
Даже несмотря на кучу болезней и прискорбный диагноз современной эгоистической цивилизации.
Режиссер Джунковский («Лучше, чем люди») нашел себе профильную нишу.
Окончив Грейслендский университет, он теперь лучше всех снимает стерильный и пафосный мир очень больших денег, испещренный кое-где на периферии внезапными кляксами игривых эсэмэсок. Белый мир зеленоватого стекла, дизайнерских интерьеров, мобильной мебели и бархатных чехлов для железных формулировок. В эту среду он помещает врача-идеалиста (на сей раз — Шамиль Хаматов), желающего сделать мир лучше (куда уж лучше?) и рискующего с этой целью зарплатой, свободой и местом на Олимпе. У доктора обязательно есть ангелы-дети (у богатых дети всегда ангелы) и ухоженная блондинка-жена (Марина Васильева), считающая свой Эдем единственно возможным вознаграждением за ее совершенство. Это вызывает законную ненависть публики, и блондинку приходится регулярно сажать в лужу с капризным бэбиком и обнуленной банковской картой — но теплое отношение режиссера сигналит, что дама срисована с кого-то из его самых близких знакомых. Ухоженные блондинки любят выпускников Грейсленда. Еще у него всегда под рукой пул отличных артистов (Федор Лавров, Павел Ворожцов, Мария Шалаева), модельных красоток из журнала Maxim, обязательные для успешного мира свирепые конфликты на кошачьих лапках и столь же обязательные хлопья, брускетты и тирамису на обезжиренном молоке, а куда ж без них.
Однако мир люксовых клиник, где наиболее зримо ощутим имущественный и интерьерный прогресс, всегда сопряжен с отправлениями телесного низа — из-за чего оборотной стороной кино о молодых влюбленных врачах является ржач-комедия о ректальном осмотре, перепутанных анализах и могучем санитаре-эфиопе, ответственном за помывку новоприбывших пациентов-мужчин. Обычно, учитывая разную целевую аудиторию, эти сюжеты стараются не совмещать — но на сей раз продюсеры пошли на эксперимент: а вдруг зритель элитной мелодрамы захочет заодно посмотреть кино про клизму? Эксперимент обернулся запрограммированной катастрофой, ибо хорошему режиссеру Джунковскому совершенно не дано снимать никакую комедию (Эдем не велит), а тем более комедию про клизму. Кино имени братьев Фарелли про пукающего негра требует особой ритмики, монтажа и крайнего актерского перебора, без которых пукающий негр не способен воодушевить даже благодарную аудиторию «Комеди клаба». В иронично-джентльменской же манере Джунковского обмоченные стульчаки, засвеченные в желудке анальные шарики, торт-суфле в виде унитаза в натуральную величину и наблевавший в него бэбик выглядят не утробной покатухой для дебилов (как обычно задумано), а крайней неловкостью в обращении с маловоспитанным плебсом. В свете общей линии режиссера на превращение среды обитания в лакшери-виллидж человек с его ежедневной манией срать, ссать, потеть и гадко повизгивать в волшебные минуты оргазма является досадной помехой на пути к обезжиренному идеалу. Тогда нижепоясные эпизоды с участием мэров, ментов, бомжей и влюбленных шоферов кажутся этакой анафемой не достигшему просветления роду людскому, которому без мазы впаривать парадиз велодорожек, прайвеси и биозавтраков на хайтэке. Не зря фильм Джунковского о биороботах назывался «Лучше, чем люди», а доктор Аркаша то и дело ворчит: «Как здесь работать? Здесь все либо дикие, либо алчные, в лучшем случае сумасшедшие!» Помнится, в давние годы на Арбате платным туалетом заведовал лысый дедок, ежеутренне встречавший первых посетителей горестным кряком: «Началось ссанье!». Каждое утро он ждал от мира чего-то иного, и всякий раз тот поворачивался к нему мочевыделительной системой.
Впрочем, возможно, причина таких объемов сортирного юмора в ином.
Мальчики и девочки дошкольного возраста, оставшись наедине, любят поиграть в доктора. Эта игра движима самыми лирическими побуждениями, но всегда заканчивается голой жопой — как, впрочем, и любые лирические побуждения.
Так что больничный антураж многофигурной мелодрамы может быть продиктован просто игривой памятью о детстве.
А в такой-то игре ну куда ж без клизмы?
Когда-то Твердовский-младший ставил для фестивальных нужд кино про меньшинства — девушку с хвостом («Зоология») и детей без мозгов («Класс коррекции»). Благодаря заботе хвостатые девушки и безмозглые дети размножились и стали большинством. Ничего не оставалось, как снимать кино про себя — бесхребетного прогрессиста, способствовавшего приходу дивного нового мира хвостатых и безмозглых.
Итак.
Сеню, программиста в сиреневых штанах (Данила Козловский), не уважает жена, в грош не ставят дети, бьют прохожие и помыкают партнеры. От горького бессилия он создает Люсю — виртуальную систему, помощницу, защитницу, собеседницу и совесть. Люся мстит его обидчикам, продает саму себя на презентациях, аккумулирует миллион и обуздывает слишком смелые Сенины желания.
Таким образом, сериал становится бесценным полем психоанализа современного продвинутого общества. Сеня (как и его авторы, сценаристы Внуков и Панасенков) — очевидный продукт мультипликационной цивилизации нулевых и ее проводника, канала Cartoon Network. В то время как мультфильмы СССР учили детей воле, справедливости и твердости в добре, их западный аналог и вся детская культура готовили только ко всемогуществу. Обладанию волшебной метлой («Гарри Поттер»), ручным драконом («Как приручить дракона»), суперспособностями (Бэтмены и Человеки-пауки) и дрессированным роботом, который за тебя домашку сделает и всем морду набьет. По мере взросления вечных инфантов менялся только пол робота — теперь он стал холеной блондинкой для безотказного секса. Но так как трудно признать героя (а значит, и себя) тем, кто есть — слабогрудым фантазером с проблемами в межполовой коммуникации, — герою-лузеру придали внешность Данилы Козловского, которому Люся-помощница совершенно ни к чему, сам справляется.
Дальше сериал становится каталогом беспорядочных хотелок существа со взрослой пипиской и мозгом закомплексованного младенца.
Иметь суперлофт с модельной кухней, плазмой и окнами в пол, не пойми на какие шиши купленный.
Трахнуть блондинку с наращенными ресницами при жене без наращенных ресниц — а у той, во избежание чувства вины, пусть будет бородач из фирмы «Чистая водичка».
Нюхнуть кокаина, зажечь в клубе и разогнать по пустыне вишневый «мустанг» без верха — чтоб у стоячей блондинки волосы и руки вразлет, как в фильме детства «Страх и ненависть в Лас-Вегасе».
Нахамить жлобу-депутату до смерти, его быку-сыночку до комы, родному отцу-боксеру до истерики и боссу, чтоб без денег остался и чтоб его блондинка-психотерапевт утешала анальным сексом.
Заработать на Люсе мульон и замок с бассейном, не пустить туда жену, зато самого себя осыпать лепестками роз.
И чтоб после всего этого разгула фантазии дочки простили, жена смирилась, отец признал поражение, миллионы остались на счету и никто не назвал чудаком на букву «мэ».
Последнее — самое трудное условие, с которым никакая золотая рыбка не справится.
Потому что Козловский, у которого все и без рыбки есть — внешность Козловского, отжиг, миллионы и лофты-кабриолеты, — понимает, что играет чушь, и откровенно ленится. Мужчина он раскачанный и всю хулиганскую шоблу способен загнать под шконку один — что видно, стоит ему просто лениво прислониться к стене. Всем, кроме режиссера.
Трем актрисам — Савельевой (жена), Асмус (блондинка) и Слю (психотерапевт) тоже ясно, что они играют чушь, и потому они напрочь отказываются снимать трусы во время секса. Так и происходит три странных секса в трусах и только в четвертом и пятом светит голыми ягодицами сам Козловский, которому не впервой, ибо голая мужская задница — обязательный атрибут кино о мужском ничтожестве.
И конечно, видно, что имя Сеня восходит к Семен Семенычу Горбункову, честному семьянину, который через свою волшебную бриллиантовую руку воплотил народные мечты: спеть в кабаке про зайцев, съездить в булочную на такси, урыть управдомшу и охмурить Светличную — и чтоб жена простила и дети соскучились. Но каким же при этом достойным человеком был пьяница и дебошир С. С. Горбунков и в какую же примитивную свинью выродился его самозваный наследник.
А чтобы снова стать человеком, ему, как и в советском детском кино, нужно одно: отменить всемогущество. Сначала Люсю, которой нет и не будет. Потом миллион, которого нет и не будет. Потом внешность Козловского, которой нет и не будет ни у кого, кроме Козловского.
И, наконец, этот фильм, который зачем-то есть.
В борьбе за права свободной личности журнал «Сноб» дошел до ручки.
В канун выхода сериала пригласил исполнителей главных ролей, молодоженов Полины и Никиты, и обсудил с ними контент. Влияние соцсетей на незрелые умы. Давление власти и навязывание социальных шаблонов. Необходимость института брака в современном мире («Нету такой», дружно ответили артисты Скворцов и Михайлова). За бортом остался только сам секрет семейного счастья, рецепт любви и согласия, — а он в том, что Полина с Никитой системно мочат сетевую мразь и балдеют от новых неизведанных ощущений. Вопрос «Что важнее: счастье двух людей или жизнь… удака?» звучит, но остается без ответа, ибо и так ясно что. Поговорить о новой этике с исполнителями ролей маньяков — новое слово в журналистике. Это как если бы очеркист Свидригайлов порасспросил блогера Раскольникова о кризисе православия, зле платной любви и ответственности элит за бедность студентов, но обошел стороной практикуемые им убийства старушек, ибо не в старушках же суть.
Немало поспособствовал такому прочтению и сам сериал. Продюсер Цекало (да-да, опять он) по обычаю накосячил с жанрами и из игры в Черную Мамбу сделал игру в нравственный закон, в которой свободная личность предсказуемо победит государство — почти как в еще одной книжке Ф. М. Достоевского «Бесы».
Начиналось-то все расчудесно.
Никита с Полиной трудятся в сетевом агентстве и обитают в цветах бешеной детской для креативных спиногрызов: желтом, розовом, фиолетовом, салатовом и гавайском, с лайками-сердечками и черными очечками в розовой оправе. Подумывают разводиться, потому что брак устал, и муж по сту раз в ужин лезет в айфон. Но тут Полину берется хаять силиконовая дура-клиентка и как-то совершенно случайно получает сверло электродрели в череп. После сокрытия улик начинается у супругов новая и эмоционально насыщенная жизнь. Уже на второй минуте за кадром звучат аккорды Kill Bill (без ссылок на Тарантино в таком деле никак), а две серии спустя герои примерят костюмы Бонни и Клайда, Леона с Матильдой, прирожденных убийц и заводных апельсинов.
Казалось, от борьбы с трупом социализма Цекало вернулся к черному юмору о девках в неадеквате, который получается у него лучше («Метод», «Проект „Анна Николаевна“»). Когда героиня в позе амазонки спускает кимоно до пояса, а после швыряет спичку, озарив лицо сполохами горящей кровати, способности режиссера Гамисония к скрытому цитированию классики налицо — а что еще нужно в комическом слэшере.
Но природа берет свое. Оказывается, государство в лице сыщика Иванова (артист Лавров) само пытает подследственных и садит невиновных. А у Полины папа тянет срок за чужую мокруху. А сама она беременна — волнуясь, не переходят ли маньяцкие наклонности по наследству. Из рискованной, но жанрово выдержанной посттарантиновской веселухи вырастает серьезная проблематика, решенная в прямо противоположном Достоевскому ключе: раз в России государство типа преступное, так и никакого нравственного закона нет. Это станет особенно ясным, когда герои объявят себя «санитайзерами» и кокнут старушку с серпом-молотом на стене: коммунистических старушек Цекало, кажется, готов мочить сам в прямом эфире.
Способность этого человека запороть виртуозную шутку внезапной анафемой бракованной России (уже явленная в «Пищеблоке» и «Методе 2») наводит на крепнущее подозрение, что с переездом в США он сворачивает здесь бизнес и забивает гвозди в совсем было состоявшиеся проекты. Это единственное разумное объяснение крайне резким и аномальным вывертам в сюжетах производимых им картин.
Если догадка неверна — придется признать, что неизбежная при смене МЖ раздвоенность сознания губительна для художественных произведений. Все-таки кино про киллеров по определению внеморально. Как только авторы заводят песню, что государство у нас еще хуже — они автоматически переводят жанр в моральную плоскость и признают, что мочилово силиконовых дур — пустяки, дело житейское.
И даже очень нужное, учитывая их дурное влияние на незрелые умы.
Это уже какое-то поветрие сезона: третий ненаш фильм под видом нашего. После проамериканских «Оптимистов» и проукраинского «Черного моря» вышла евросоюзовская «Надежда», и о ней, в отличие от первых двух, есть смысл говорить всерьез. Режиссер Хазанова с двенадцати лет в Женеве, там окончила школу, освоила режиссуру и поставила первые фильмы о женской доминанте в современном белом мире. Можно представить, сколько трудов и характера потребовало от иноязычной девочки из России укоренение в традиционно мужской профессии, чтобы понять, что фильм о мягкой, невозмутимой и ледяной профессиональной киллерше во многом автобиографичен. К тому же, внешнее сходство Хазановой с актрисой Исаковой очевидно любому непредвзятому глазу — немудрено, что та играет у нее уже вторую главную роль. В силу слабого знакомства с реалиями российская привязка событий довольно вторична — но в целом высказывание о женщине сверху кажется глубоко своевременным: тестовая волна либерального антихарассмента при всей убогости говорит о появлении у нас по-европейски накрученного поколения дам, о ментальности которых лучше узнавать из первых рук натуральной женевской россиянки. Тем более если она склонна решать проблемы нежеланного абьюза не телегами в обком, а ударом стропореза в тыкву.
Киллерша стала звездой минувшего десятилетия и обыденной уважаемой профессией в нынешнем. Она выросла из тинейджерских больших ботинок, у нее уже подросли до абитуриентских лет дочки (ну, не сыновья же!). От Никиты, Матильды, Шири, Черной Мамбы и Медноголовки Мокасиновой Змеи ремесло перешло к полуроте сухих отмороженок с изжитыми психотравмами. Получасовым рисованным комиксом о жизни О-Рен Ишии Тарантино когда-то задал архетип злой бабы будущего. Она всегда сирота, отомстившая убийцам родни до содрогания небес. В сексе предпочитает позу амазонки. Часто лежит под кроватью. Фетишизирует боевые клинки (жвачка, сигареты и релакс навзничь у нее уже от Матильды из «Леона»). Правда, Тарантино в шутку дал своим оябунам имена японского премьер-министра Танаки, основателя «Аум Синрикё» Мацумото и врача-изувера, праотца боевой вирусологии Ишии Сиро — но последователи уже так не шалили, серьезнее подходили к делу: объекты стали будничными злодеями из мира наркоты, банковских афер и оружейной торговли — лишь бы не жалко было. Достав у одного горсть бриллиантов из дымящегося пищевода, мама ответит на дочкин звонок: «Да, солнце. Как у тебя? Скоро буду».
Новая вестернизированная девичья аудитория готова радостно сверять себя с женщиной трудной судьбы и вслед за ней опекать слабохарактерного творческого мужа (у всех наемниц современности мужья либо галеристы, либо фотохудожники — Надеждин в рок-группе играет). На постере она по-джокондовски сложила на животе ручки с пистолетом — что греет попсово образованных амазонок отдельно.
Оказалось, адаптировать к нам европейский канон не так уж и сложно. Мужу она врет, что стюардесса частного чартера для богатеньких. Дочери-старшеклассницы везде одинаковы. Упырей, по которым пуля плачет, и здесь полно. Есть, конечно, фрагменты, изобличающие чужую ментальность. Как русская женщина в кино куховарит? Помешивает ложкой в кастрюле и на тарелки кладет. Европейская дама на кухне всегда с ножом — и каким! Клинок, саксан, пальцеруб — Надежда предпочитает именно такие. У нас не в заводе ужины со свечами, не сохраняют чеков, не говорят близким «Мне очень жаль». Зато диалогисты, приспосабливая ненаш контент к родной речи, напалмом жгут сердца людей: «— А что ты мне из Бангкока привезла? — Звездюлей тайских».
И лишь одна раздражающая особенность показывает, что фильм снят не для наших глаз: он весь полутемный и сумрачный. Кол Европе на голове теши, но она знает от Голливуда, что в России никогда не бывает лета и туда не проникает солнечный свет. Поэтому во всякой атлантической продукции о нас и жилища тусклые, и парки тусклые, и найт-клубы тусклые. Ночь и сумерки, снег и слякоть обязательны, флэшбеки — только из зимы в зиму. Так и бросается в глаза ориентация на евроТВ, где легко прокатит сюжет о русской мокрушнице, но не потерпят России с летом и солнцем. Там лучше знают, как у нас всё.
Финская журналистка из тех, кто лучше знает, писала: «В России избыток красивых, хорошо образованных, компетентных женщин — и недостаток непьющих работающих мужчин». Красивая, образованная, компетентная Надежда на радость Европе делает все, чтобы непьющих работающих мужчин стало здесь еще меньше.
Зоя зарезала мужа и после отсидки нанялась горничной в отель.
Маша ребенком сбежала с мальчиком-арабом, из-за чего потеряла в теракте родителей, — а узнав подоплеку, заколола возлюбленного спицей и теперь служит в антитерроре ФСБ.
Марина в детстве соблазнила отчима, чтоб отвадить от него мать, а после — других папиков, монетизируя опыт охоты в психотерапии.
Мать ее Анна преподавала в Академии МВД, но с возрастом перешла с мальчиков на девочек и возглавила нефтяную компанию.
Верин брат соблазнил отцову любовницу, а узнавший о том отец сбросил жену с лестницы насмерть, а после умер сам — сделав детей наследниками формулы опасного психотропа, за которой охотятся хакеры, нефтянка, террористы и ФСБ.
Спросят: а при чем же здесь медиатор?
А медиатор — милицейский переговорщик Павлов, по роду службы в одно касание разводящий террористов на сдачу, самоубийц на отказ, а интересных девок на секс, — а факультативно разбирающий косяки, подставы, истерики и психотеррор вышеназванных дам, которые интересуют сценаристку Анну Козлову куда больше мужчин. Но чтобы не возиться в однополом коллективе травмированных сотрудниц спецслужб и биг-бизнеса, она выдумывает им для спарринга идеального мужчину — умного, внимательного, бесчувственного и потому не выносящего добрым людям мозг своей любовью. Отрадно, что режиссер Аксененко взял на эту роль не адского красавчика типа Данилы Козловского, а отличного артиста Бурковского[52], прозябавшего прежде на ролях амбициозных неудачников. У Павлова в шкафу есть свой скелет, так что он такой же псих, как и все, только понимает это, а они нет.
Козлова тоже много всякого понимает о себе и других. Пару лет назад она стала лауреатом «Нацбестселлера» за роман «F20» — о сестрах, склонных к суициду, таблеткам и беспорядочному сексу с кем попало, младшую из которых предсказуемо зовут Анютик. Ей знакомы дурдом, подноготная непредсказуемых действий и прикладная типология душевных расстройств. Террористы и суицидники — ее заведомая клиентура, а женщин она считает разновидностью тех и других — видимо, не без оснований. Написанный ею сценарий лучшего сериала-2018 «Садовое кольцо» тоже состоял из предсказуемых, легко манипулируемых мужчин и маниакальных женщин, главные из которых были сестрами. Только тогда на кону был семейный бизнес, а теперь — террор, теневой сегмент всемирной паутины и массовое склонение подростков к суициду. Преступники — женщины, сыщики — тоже женщины, а Павлов — чтоб им и зрителю было нескучно.
Если б этого метросексуала, выгоняющего за порог любящих женщин, придумал мужчина — все было бы ясно с его самомнением, комплексами и скрытыми желаниями, но медиатор — плод фантазии женщины и произносит ее собственные, выношенные в беспорядочных связях и белых палатах слова.
«Суть профессии — в том, что люди проговариваются. Твоя задача — просто слушать».
«Людям не нужен серьезный повод для того, чтобы покончить с собой. В жизни есть два измерения: когда она что-то значит и когда перестает. И переход между ними не такой интересный, как принято считать».
«— У него мания преследования. — Вы знаете, кто его преследует? — Вам не понравится. Его преследует ФСБ, как и девяносто процентов сумасшедших нашей страны».
«Обычно если что-то кажется — значит, так оно и есть», — эту формулу параллельного сознания, претендующего стать основным, герой повторит четырежды, чтоб лучше зашла.
Финальная словесная дуэль двух офицеров спецслужб, асов манипуляции, один из которых пытается удержать смертницу от самоподрыва, а другой — спровоцировать, — высший пилотаж морального прессинга на нетвердые умы бомбисток и зрителей.
Гарантом качества выступит четверка продюсеров Илоян-Шляппо-Троцюк-Жалинский, заточенных на патологии («Вампиры средней полосы», «Выжившие», «Контейнер»), и ветеран бизнеса Игорь Толстунов, делавший «Страну глухих» и «Питер FM», когда кое-кто из авторов сериала еще ходил в младшую группу детсада (он с тех пор произвел множество трэша, но, кажется, возвращается в высшую лигу). Режиссер Аксененко в больших свершениях прежде замечен не был, но теперь будет. Женщин в перманентном нервном срыве у него играет не меньший цветник, чем у Озона или Бергмана: Юлия Пересильд, Ирина Старшенбаум, Елена Панова, Марьяна Спивак, Виктория Толстоганова, Дарья Мороз, Анастасия Микульчина и в возрастных ролях — вернувшиеся в бизнес звезды 70-х Евгения Симонова и Анна Каменкова.
А кому кажется, что автор заспойлерил все возможные сюжетные ходы — тот просто Козлову не знает. У ней в одной серии наворотов больше, чем способен слить самый болтливый рецензент.
Мировые стандарты женоцентризма оттесняют мужчин на периферию: в амплуа жертв, собеседников и случайных половых партнеров (в одном только этом фильме мужчины готовят, сидят с детьми, безнадежно ждут жен со службы с ужином и свечами и даже служат сексуальным объектом: сразу трое попадают в КПЗ по «плохим» статьям). Богами и монстрами, активными двигателями сюжета надлежит быть одним дамам, чтобы сойтись в финале в решающей схватке, определяя судьбы мира мозговой атакой, ударом с ноги, стрельбой на поражение, сплетней, сиськой и соской. Сериал, как и требуют новые нормы, завершится двумя стерильно женскими рукопашными на пять участниц с применением скальпелей, утюгов и пистолетов с глушителем по голове.
Разница с Голливудом одна, но фундаментальная: что у них раздражает — у нас заходит вполне.
Потому что сценаристка Анна Козлова относится к женскому полу, как Шукшин к деревне, — не только с любовью, но и с честным осознанием всех бзиков, грехов, чудачеств и патологий вышеозначенной категории граждан. «Вы же знаете, на какую жестокость способны женщины по отношению к другим женщинам? — спросит в конце сучка со скальпелем, которую „ищут пожарные, ищет милиция“. — Ни один мужчина до такого не опустится». Козлова — знает и способна изобрести персонажей с таким букетом душевных расстройств, что меньше всего ее женская эпопея годится в панегирики прекрасной половине. А продюсер Толстунов, с первого же фильма «Кикс» внимательный к женским сдвигам по фазе («Подмосковные вечера», «Чужая», «Все умрут, а я останусь»), все это охотно запустит в производство, как делал и с другими сценариями Козловой «Медиатор» и «Самка богомола».
На этот раз в центре двое.
Начальница группы Следственного комитета Ирина (Виктория Толстоганова). Славится хваткой, раскрываемостью, тонной случайных связей и тремя тренировками по кикбоксингу в неделю. Живет в элитном лофте, полученном путем единственной сделки с совестью от непосаженного застройщика. Пользуется заслуженной нелюбовью коллег, с половиной из которых переспала и не заметила. Мужа посадила за измену. Принимает ванны со льдом, как бутыль шампанского в ведерке.
Стажерка СК Дина (Дарья Мингазетдинова). Генеральская дочь, красный диплом, аутизм, поведение шестилетки и парадоксальное решение сложных задач. Китайский, английский, испанский в совершенстве, шведский со словарем. Девственница, потому что с этим не заморачивалась, но уже решила заморочиться. Сраму не имет, условностей не знает, чем сводит с ума полярные категории испорченных олигархов и искренних идеалистов. Часто похожа на девушку-робокопа из предыдущего фильма Пежемского «Проект „Анна Николаевна“»: так же невпопад шутит, влегкую трахается, задает бестактные вопросы и вцепляется в подозреваемого мертвой хваткой с отсутствующим взором.
Учитывая, что в фильме еще будут девушка-убийца, четыре сумасшедших мамаши, пять насильниц и пара гнусных репортерш — дело становится совершенно женским, и мужики там на подхвате — что в розыске, что в человекоубийстве (хотя пять трупов из пятнадцати в фильме на их совести). Все дети тут нежеланные, все смерти, кроме одной, — заслуженные, все соития мимолетны, все браки обречены, причем некоторые с летальным исходом. Не то чтоб очень нравилось сценаристке Козловой человечество. Нельзя такого сказать.
При этом — женские свары, смертельные зарубы и терки за стаканчиком о бабах-мужиках, как о кошках-собаках, едва ли не интереснее самого розыска, хоть и слегка утяжеляют сюжет.
Итог: фильм длиннее, чем нужно, серии на две (всего шестнадцать).
Первая по непонятным причинам просажена. Если ее перетерпеть — дальше не оторвешься.
Кто убийца — ясно уже в двенадцатой, и можно спокойно сосредоточиться на бое баб с бабами за мировое господство.
Которое и так уже к ним почти перешло.
Самки богомола съедают своих самцов после секса.
Это так впечатляет некоторых озлобленных самок человека, что они просто мутируют в крупных насекомых и делают мир разнообразней за наш пацанский счет. Потом про это французы делают кино, а наши его слизывают — длинно и неловко.
Именно так платформа «Старт» адаптировала французский маньяцкий сериал «Богомол».
Силы подключались весомые. Продюсеры Илоян-Троцюк-Шляппо-Жалинский давно контролируют сумеречную зону, почти монополизировав кино о всякой жути, инфернальщине и теневых закоулках сознания («Медиатор», «Контейнер», «Хороший человек»). Сценаристка Козлова знает клиническую психиатрию с азов и имела за это премию «Нацбест». Режиссер Эген — умелый маньерист-стилизатор («Шерлок в России»). Слабым звеном в команде был только подрядчик — босс «НТВ-профит» Игорь Толстунов, готовый ради прибыли браться за всякий мусор («Чужая кровь», «Молодая гвардия»).
Кажется, именно его доля и перевесила всех.
Французский «Богомол» повествовал о маньячке-расчленительнице (Кароль Буке), отбывающей срок в тюрьме санаторного типа и привлеченной к поимке злодея-имитатора по образцу всеми любимого людоеда Ганнибала Лектора. Ее условием было участие в розыске подросшего сына, выбравшего правоохранную стезю. Много всякого инцеста, педофилии и сексуальных демонов, кроющихся за благоустроенным пригородным фасадом. Французский специалитет.
Русский перевод заведомо проблематичен. Питательной средой перверсий является буржуазная норма — а русская буржуазность пребывает в зачаточном состоянии, чтобы породить такую плотность домашнего насилия и ответного душегубства. Маньяки водятся исключительно в стабильном и благоустроенном социуме — а русскому штилю от силы лет десять, наш маньяк еще учится в младшей школе. Поэтому авторам приходится изобретать Прекрасную Россию Будущего, где все не как у людей.
Полицейские оперативники живут не в типовой двушке, а в загородном шале с камином.
О найденных в лесопосадке трупах сообщают вечерние новости.
Маньячка (Ирина Розанова) отбывает срок в персональной камере размером с президентский сьют.
Сотрудница убойного отдела блюет от вида расчлененного трупа и бросается в слезы от неповышения по службе.
Офицер полиции вскакивает по ночам с криком «мама».
Все эти чувствительные милиционеры на серьезных щах обмениваются репликами типа:
«Пришло время крови заговорить».
«Это моя проблема, и я ее решаю!».
«Мы разные. Ты хочешь одного, а я хочу совсем другого».
«И только у меня не было ни одного шанса стать частью этого гребаного общества!».
Произносить это все без внутреннего хохота невозможно — поэтому ясно, отчего артист Чинарев две фразы цедит сквозь зубы, а третью непременно орет дурным голосом, и так раз десять. Боится «расколоться» и заржать прямо в кадре.
Сценаристами уровня и масштаба Козловой такие сценарии пишутся ровно за сутки. Еще сутки уйдут на обзвон подружек и зачитывание особо убойных мест типа «Она превратила мою жизнь в бомбу замедленного действия» для совместного угорания.
Французы уместили в один сюжет вырожденца-трансгендера, отца-растлителя, отца-психопата, полдюжины брошенных и травмированных детей, полицейских-неврастеников и валькирию-мстительницу, снимавшую с мужиков кожу вместе с головой. Перенос всего этого нагромождения патологий в нашу дикую и потому здоровую реальность кажется дурной пародией. А эмблема ресурса Start в углу экрана, похожая на знак доллара, с каждой серией приковывает все больше внимания.
В общем, авторы развлеклись. Артисты заработали и покатались на хороших машинах (обыватель во французском кино страшно любит ездить на автомобиле — даже это позаимствовали). Продюсеры укрепили репутацию знатоков зла.
Можно, конечно, разделить их праздник и поглядеть, как суперклассно играет в последней серии бывшего мужчину одна из актрис (не назову, спойлер).
А можно предпочесть оригинал и наблюдать, как выглядит в свои шестьдесят Кароль Буке.
Спойлер: хорошо она выглядит — даже расчленяя нас, мужиков.
Клеопатра, да и только.
Господь свидетель, не надо нам делать кальки с израильских сериалов, особенно транзитом через США; да и вовсе не надо. Израильское кино нищее, потому что потенциальных зрителей мало, а скудный бюджет возмещает блестящей работой сценарной группы. Выверенный же сценарий, как сложные органы, не подлежит пересадке в чужеродную среду: не срастается. Дурной опыт сериала «Родина» по мотивам американского сериала «Родина» по мотивам израильского сериала «Военнопленные» должен был хоть чему-то научить — но не научил. Взялись за сериал «Судья».
По сюжету, сын обычного мирового судьи, гоняя без прав, сбивает сына местного авторитета, отбывающего пожизненное. Судейский папа, забыв долг, объявляет машину в розыск (лошадь не моя) и через кривые завязки сбывает бедуинам — но мальчишка-курьер попадается, и на него разом вешают еще и смертельное ДТП. Что такое хлестаться с бедуинами, на Ближнем Востоке знает каждый: даже в близкородственной Иордании существует своя арбитражная бедуинская полиция, решающая косяки на сходках старейшин во избежание клановой резни. Этнические ОПГ евреев и бедуинов начинают взаимную бойню из-за решившего полихачить недоумка. Волк-оборотень символом инфернала маячит в кадре, наблюдая за грызней из пустыни или труся мимо свежих трупов.
Американцы с первых же минут убили сюжет. Растянули в полтора раза, нагнали актерской драмы. После больной собачки, мальчикиных слез на три минуты нонстоп и папиного «Я тебя очень люблю и обещаю: все будет хорошо» с историей можно прощаться без сожаления.
Российскую версию ставили трусы. Режиссер Константин Статский известен перелицовкой шведско-датской драмы «Мост», и на этом предметный разговор о нем заканчивается. Близ России есть единственная страна, граница с которой столь же призрачна, а характер столь же близок, что и у датчан со шведами: это Белоруссия. Но Статский с продюсером Вайнштейном задумали свалить весь грязный криминал на соседей, а не делить пополам — поэтому в качестве гнезда детской порнографии, черной трансплантологии и вселенского зла была избрана Эстония, а на нашу сторону границы пришлись такие преступления века, как недоплата ипотечных ссуд. Что сделает сей автор с адаптацией столь стремного контента, можно было догадаться сразу.
Во-первых, люди его склада очень любят богатых (видимо, и сами не бедствуют, а потому просто не знают, как живет в провинциальном Приморске честный судья). В фильме неоднократно педалируется кристальный нрав судьи Романова (да, да, Олег Меньшиков! и что теперь?), но двухэтажная вилла в стиле «решу вопросы» и «мерседес» с «лендровером» на семью из двух человек как-то мешают проникнуться сочувствием к достойному вдовцу.
В равноценные спарринг-партнеры славянскому криминалу буквально просились чечены (что добавило бы картине веры: кто нохчу заденет — дня не проживет). Но сюжет подобного рода заведомо расстроил бы всей стране известного Рамзана Ахматовича — и крайними сделали цыган. Конечно, криминала и за ромалами бездна — но слышать, чтоб цыгане нагнули целый регион и титульной нации бандосов, как-то не приходилось.
Дальше больше. Дама, пилившая себе вены из-за болезни отца, становится детским психологом. Цыганский барон лично сжигает пойманного врага при трех десятках свидетелей. В заштатном городке местное телевидение ведет репортажи с уличных расстрелов, а честные-пречестные судьи и адвокаты наблюдают это по домашним плазменным телевизорам.
Константин, вы к нам с Луны прилетели, да? Назад собираетесь? Сценаристов своих тогда не забудьте.
В Израиле верность флагу и верность семье — основополагающие добродетели, а противоречие одного другому становится подлинно античной трагедией. У нас, увы, не так.
В Израиле балованные дети обоего пола в восемнадцать лет надевают форму, а потому сызмальства учатся принимать жесткие решения в цену жизни и смерти. У нас, увы, не так — особенно в богатеньких семьях, о которых так любят снимать кино богатенькие телепроизводители.
Израильская шумливая провинциальщина ежесекундно грозит взорваться воздушной тревогой, всеобщей мобилизацией — и даже просто взорваться. У нас, хвала аллаху, не так — что сильно сужает арсенал сценарных наворотов.
И если в прифронтовом Израиле отцу-жучиле прощенья нет, но понять его можно, если Америка так боготворит свой закон и своих детишек, что всегда найдет им смягчающие, — у нас центральное семейство выглядит опухшим от бабла и возможностей феодальным кланом. А раз крестного отца опять играет Алексей Серебряков (а старшего сына его — на голову опережающий партнеров Даниил Воробьев) — только и ждешь, когда же он во всем разберется, замирится с цыганами и перебьет семейство Романовых со всеми их «мерсами», «лендроверами» и семейными тайнами.
Ленин уже так делал. Опыт есть.
Породив тучу римейков на разных концах планеты, шведско-датский сериал-матрица был идеальной эксплуатацией темы пограничья — психического, национального и правоохранительного. Сводная группа сыщиков Копенгагена и Мальмё[53] искала психа, громкими убийствами привлекавшего внимание к теневым язвам общества процветания. Как и все скандинавские драмы от Ибсена до популярной в СССР серии детективов Пера Вале и Май Шевалл, эта высвечивала крайнее психическое нездоровье внешне образцовых общественных устройств. Долгие планы безлюдных городов внушали подсознательную тревогу тем сильнее, чем более те старались казаться нарядной и безопасной северной сказкой. Среди общего надрыва, отчуждения, скрытых демонов и тихого помешательства герои — увалень-датч и шведская отмороженка — казались единственными нормальными людьми, несмотря на легко читаемый обоюдный прибабах. Блонди, с голым лобком рассматривающая в ноутбуке расчлененку в перерывах меж случайным сексом под холодные реплики «Это по работе», «Я из розыска», «Ты мне не мешаешь», — создавала магнетически гиньольный эффект.
Пересадка истории на чужую почву была столь же соблазнительна, сколь и опасна. Пара Австрия-Германия («Перевал», 2018) ближе других подошла к пониманию общественного лицемерия и сходства-разницы родственных этносов. Хорошие позиции были у англичан с французами («Тоннель», 2013). С трудом, капитально переиначив сюжет, добились убедительности США и Мексика («Мост», 2013).
Показывать тем же образом Россию с Эстонией было, конечно, гиблым делом. Во-первых, меж нами нет границы, которую можно пересечь незаметно, да еще и накидав по дороге расчлененных трупов. Если путь с центра Копенгагена до Мальмё займет столько же, сколько одна ездка на экспрессе «Шереметьево», меж Нарвой и Ивангородом возведен свирепейший погранконтроль, и вести следствие, гоняя туда-сюда, довольно затруднительно. Более разных людей, чем русские с эстонцами, на планете поискать — до такой степени, что внезапная догадка следствия «преступник — кто-то из наших» (т. е. из полиции) сразу рождает вопрос: из чьих из ваших? Считать русских и эстонских полицейских единой корпорацией — большой перебор, даже несмотря на радость видеть в одном кадре артистов Пореченкова и Дапкунайте. Можно было бы взять для римейка русско-белорусский альянс (в тамошнем угро без труда найдется ледяная службистка из этнических полек) — но для выявления тончайшей нюансировки русско-белорусских различий, конечно, потребуется более одаренный сценарист, чем Дмитрий Курилов.
Не украсила сериал и откровенная трусость продюсеров. Шведо-датчане, англо-французы, австро-германцы и амеро-мексиканцы говорили о самых болезненных, пребывающих в топе гражданского интереса проблемах: массовой смертности нелегальных мигрантов, экспорте проституции, полицейском произволе и судейской предвзятости. Авторы русской версии взялись разоблачать кровоточащие язвы соседней микроскопической Эстонии. Копы-садисты оказались эстонцами. Черные трансплантологи — эстонцами. Стерва-судья — эстонкой, и даже заваривший всю эту кашу психопат — эстонцем. На русской стороне вскрылись такие несмываемые преступления, как контрафактный алкоголь и махинации с жильем для детдомовцев. Эстония стала в «Мосте» таким средоточием зла, что было уже неясно, зачем этой клоаке русский сыщик (кроме как вечно осклабленной физиономией М. Пореченкова оттенять механическую пластику фру Дапкунайте)?
В итоге проблемная драма съезжает в стилистику фарсов из жизни русско-американских полицейских от «Красной жары» до недавнего «Копа». Позера-журналиста, через которого убийца общается с миром, превращают в клоуна, рядовую измену пожилого богача вульгаризируют до таблоидной связи с алчной блондинкой, многодетная семья русского опера ежевечерне встречает его радостным визгом (где, где, кроме рекламы майонеза, авторы видели восторг современных детей от прихода отца? хорошо, если на секунду от монитора отлипнут). Если главной целью было умилить и распотешить того самого обывателя, которого старались шокировать шведы, — все удалось.
А слоганом сериала должна стать символическая фраза, прозвучавшая на одном из допросов: «Все претензии к эстонской стороне».
В год переезда в США продюсер Цекало решил снять Настоящее Американское Кино. С женским доминированием, клиниками счастья и эффектными гонками в акватории морского порта. Вышел такой эпический шлак, что картина лежала без движения три года, чтоб не смешить людей и не марать фирму. Но спецоперация сожгла предохранители, и неликвид пошел в сеть, как при спешной распродаже активов.
По сюжету, инспектор калининградской таможни Гарин (Роман Маякин) готов на все, чтоб вырвать из рук похитителей подругу — жену местного олигарха (Вильма Кутавичюте). Сжечь порт, сдать приятеля, провести через пост груз наркоты и сесть на пожизненное. Его бывшая пассия (Дарья Мингазетдинова) в чине полковницы ФСБ прислана из Москвы ловить наркобарона Кайзера (а как еще могут звать авторитета в Калининграде? не Кант же). Гаринский сын-подросток (Евгений Зайфрид) зол на родителей и вечно пропадает на мысу у деда-колясочника, про которого только ленивому неясно, что он-то Кайзер и есть.
Все это — классическая схема голливудского неонуара о шашнях пройдохи-копа с женой богача, за которые ему ломают ребра, а ей шею (см. «Месть» Тони Скотта и тысячу поделок на тот же сюжет). Идею титры приписывают Александру Гарросу, сочинителю архидостойному, — но после его смерти хозяйство отошло к вдове Анне Старобинец и еще семи авторам, с которых и спрос за всю вторичность сюжетных ходов.
Мальчика, подравшегося в школе, держат в СИЗО (!). Орды папарацци встречают ОМОН с захвата (в жизни не видел толп репортеров нигде, кроме Кремля и фильмов «Уорнер бразерс»). Телевидение сливает подробности следствия в вечерний эфир. Местная газета 1987 (!!) года трубит в передовице о смерти криминального авторитета (эти ослы хоть раз видели советскую газету?). Трупы с отрезанными языками. Сделки со следствием. Клятвы детям, что их очень любят. Блондинки с пистолетом ночью в дождь замедленной съемкой — в скольких голливудских фильмах мы это видели? И где тогда бейсбол??
Притом ясно, что женщина, способная развести мужика на пожизненное, должна быть по меньшей мере младшей сестрой Мерилин Монро — тогда как пани Кутавичюте тянет разве что на младшую сестру Ксении Собчак. Хорошо хоть, режиссер Эген не покрасил ее в рыжий цвет, как делает со всеми предполагаемыми красотками (в «Порту» красили шатенку Швец, в «Двоих против смерти» — шатенку Гусеву, в «Шерлоке в России» — пегую Старшенбаум). Типаж лица соответствует цвету волос, крашенину видно.
К тому же, шоураннер Старобинец — дама прогрессивных взглядов и с начала операции сбежала от нас «приносить пользу свержению режима». А потому особо педалируется, что полиция ловит не тех, чекисты лохи, таможня воры, а дети сплошь торчки. Может, и так — но смотреть, как воры и лохи бьются с бандитами за тупых детей и блондинок, совершенно не интересно. Гаррос эту тайну знал и, будь жив, ни за что бы не допустил.
Бывают, конечно, случаи, когда антигерои столь хороши, что выезжают на харизме и обаянии. Маякин в фильме делает все, от него зависящее, блещет хитрым глазом и вполне располагает к себе — но и он бессилен: Гарин женат на дуре, блудит с женщиной-рыбой, терпит хамство сына и вообще неразборчив в связях (Мингазетдинова играет оскорбленную чекистку такой тупорылой тварью, что возникает не только вопрос, через какое место она получила полковничьи погоны, но и кто хоть раз на это место позарился).
Кино вышло воистину американское — со всесилием прессы, наркоты, злых баб и любительского психоанализа (ведь если в фильме по идее Гарроса героя зовут Гарин — это ж, должно быть, неспроста?).
Мы до такой красоты явно не доросли.
Надеюсь, и не дорастем никогда.
У инвестиционного директора Димы едет кукуха.
Бывает.
Погоня за потребительской нормой, нервяк и стяжательство плохо влияют на психику и часто ведут в кабинет доброго доктора. А поскольку играет Диму Евгений Стычкин — его креза протекает деловито и солнечно, как и все у Стычкина.
Для начала он теряет память. Нагромождение неопознанных звонков, трупов и денежных масс вызывает у него ребяческий интерес и желание разобраться. Единственное, что помнится отчетливо — это его жена с любовником в кровати, с пулевыми дырками и в остывающем состоянии. И то лишь потому, что призраки обоих крепко сели ему на мозг, лаются меж собой, ассистируют в сложных переговорах и — пристают, пристают, пристают. Дуют в уши. А в случаях особо панических атак еще и трахаются — резонно замечая, что они плод его воображения, так что сам и виноват. Когда в мозгу у простого офисного работника поселяются Елена Лядова и Евгений Цыганов — это надолго удерживает внимание. По мере разматывания прошлого Дима и зритель изумленно сталкиваются с киллерами, оборотнями в погонах, новыми русскими и их малознакомыми, но отчего-то фамильярными женами. Число трупов растет от серии к серии, и все норовят перепрыгнуть в голову Димы в компанию к Лядовой и Цыганову.
Все это сопровождается хорошей музычкой из кинематографа Квентина Тарантино и ясно дает понять, что не для нас кино делалось. Выбором наших хитов для своего проката платформа Netflix очертила спросовую зону: сюжеты про маньяков, мафию, коррупцию, беспредел в современном исполнении. Продюсеры Федорович и Никишов, имея сильные позиции после сбыта на Netflix «Эпидемии», решили наворотить гала-историю, скрестив три сугубо американских темы: амнезию, призраков и «яппи в опасности».
Потеря памяти будоражит Америку и глубоко безразлична всем остальным: США — эмигрантская культура, в которой новые жители меняют не только местожительство, язык и бытовую навигацию, но зачастую и имена, специальности и половых партнеров. Потребность зачеркнуть весь свой доамериканский опыт актуальна всегда — отсюда такая плотность людей без памяти в мейнстримном и психически здоровом кино.
Призраки требуют религиозности и веры в загробную жизнь — недаром единственным разработчиком этой темы у нас являлся убежденный христианин А. А. Тарковский с его «Солярисом». К остальным жены в мозг не заходят и с Цыгановыми не трахаются.
Сюжет «яппи в опасности» родился в 80-х, когда совершенно опухшие от стабильности, достатка и легких наркотиков амеры полюбили воображать временное выпадение из зоны комфорта то на ночь в негритянский квартал, то на уикенд в Мексику за секс-туризмом. Это напоминало цветные глюки — как и пришедшие в сюжет из наших 90-х схемы обналички и кавказские разбойники в кепках.
Для доведения хурды-мурды до точки сборки требовался талант хитроумного Одиссея — спеца по мозгоправству и инопланетному вмешательству Андрея Золотарева («Триггер», «Лед», «Вторжение», «Притяжение»), а также перманентный личный контроль продюсера Дулерайна, временно занявшегося режиссурой. И, конечно, актерские бенефисы.
Евгений Стычкин всегда сам был чертиком, насмешливым, лиричным, трезвомыслящим приседателем на чужие мозги. Играл сценаристов, журналистов, Ленина, беглых урок и бухгалтеров с автоматом в задорных криминальных триллерах «Алиби», «ППЧМЗ», «Троцкий», «Рок» и «Соловей-разбойник». То есть всегда сам рулил процессом и давал необязательные советы на миллион. А теперь такие же, как он, черти поселились у него в башке и тянут каждый в свою сторону — что гораздо увлекательнее, чем если бы героя играло мнительное недоразумение типа Пьера Ришара.
После середины сложный сюжет становится уже самоигральным, позволяя воскрешать мертвых, сводить в один кадр живых и их клонов, устраивать взаимопобоище призраков и вообще беспределить вчерную.
Когда мозговой трест журнала «МК-бульвар» пытался найти народное определение постмодернизма, сошлись на том, что лучшим эквивалентом будет слово «х-ня».
То же можно сказать и о глубоко постмодернистском фильме стрим-сервиса «Премьер».
Но это сложносочиненная х-ня, с Мексикой, горами дензнаков, летающей золотой рыбкой и бенефисным рукопашным боем Цыганова в последней серии.
И вообще, когда в кадре безвылазно сосуществуют два самых многодетных артиста нашего кино (у Стычкина пять, у Цыганова восемь), и оба Евгении — вот это, пардон, и есть самый убойный постмодерн из всех возможных.
Евгений Цыганов играет ангела.
Ангел, как водится в наших широтах, запойный, живет в неназванном сибирском мегаполисе среди символичных для наших широт транспарантов «На севере — жить!». Задешево (еду, ночлег и секс) спасает людей, оказавшихся в состоянии алкогольного лабарданса вдали от родного огонька. С виду — обычный «трезвый водитель», но по ходу спасания меняет бушлаты гайцов, скорпомощи, пожароохраны и медвытрезвителя, т. е. всех служб, не дающих гражданам окочуриться в районах с длинными минусовыми температурами, опасным вождением и суицидальными наклонностями в алкогольной горячке. В первом же кадре его бьют ногами в зимней ночи, а он лениво спрашивает у напавших сигаретку. По обстоятельствам спасения в конце каждой серии жахает сто грамм и уходит в астрал.
Это комедия, если что.
Из всего перечисленного могла состояться обычная покатуха про водку, гайцов, раввинов, белочек, зоопарковских какаду, Ксению Собчак и другие беспроигрышные темы народного ржача. В Голливуде ангелу бы присобачили белые крылья и поведали о нелегкой доле хранителей. Одна только сигарета после рабочего дня с крылышками веселила бы набожных американцев до колик. Кино же Щеголькова, ей-богу, напоминает комические песни Высоцкого — вроде и потеха, но как-то чересчур жизненно. «И осталось лицо, и побои на нем, и куда теперь выйти с побоями». «Но таукитяне радушны». «Все скоро обеззлобится и станет на места». «Нет, ребята-демократы, только чай». И совсем в тему: «Есть у всех у дураков / И у прочих жителей / Средь небес и облаков / Ангелы-хранители». Раввины и гайцы, кстати, у Щеголькова тоже есть, но не масочные, для гыгы, а человечные. Профилем своим он избрал дауншифтинг уставших от нервяка философических мужчин. То инженер у него, спасаясь в 37-м от ареста, свалит в глушь в слесаря («Московский дворик»). То спецагенты провалят операцию и найдут место для подвига в архиве («Антидурь»). То следак съедет преподавать римское право в провинцию («Забытый»). Вот и в картине, сделанной уже по собственному сценарию, бывший чемпион мототрека после аварии и шока доживает в малооплачиваемых ангелах-хранителях. Видимо, это как-то связано с биографией самого Щеголькова. Или характером. Во флегме, с какой его герои выбираются из жизненных катастроф и аутсайдерства, режиссер тверд, как скала. И абсолютный, многими порицаемый индиффер артиста Цыганова здесь оказывается абсолютно к месту. Утром в морге под простыней голыми с красавицей-прозекторшей: «— Помнишь? — Нет. — Ты сказал, что у меня чувственные пальцы. Если коротко».
Если коротко — прозекторшу играет жена Цыганова актриса Снигирь, отчего обыденная лирическая флегма становится уже совсем концентрированной.
Вообще, на диалогах держится львиная доля очарования кино о диких встречах случайных, но неизменно положительных людей.
«— Звони, если что. — Если что? — Не хочешь — не звони».
«— Ну, а баба есть? — Откуда, я же пьющий. — Сказали, бросил. — Наговаривают».
«— Северяне голых баб на морозе не бросают! — Хорошо сказал».
«— Вези в сауну! — Может, домой? — Ну, куда я домой с бл-ми?? — Возразить нечего».
У нас так получается, что повсюду железная логика и возразить нечего.
А содействует в логике ангелу вымышленному ангел настоящий — самолично Владимир Валентинович Меньшов. «Везет» — его последняя роль, причем герой его отдает концы уже в первой серии, а дальше уже корректирует земную жизнь с облака. В.В. явно чувствовал, что конец не за горами — и решил дать громкую отвальную, как в «Не горюй!».
В его устах главная русская заповедь «Нормально все будет» звучит как-то особенно убедительно.
У него было — и у нас будет.
У гайцов, раввинов, белочек, мотогонщиков, ангелов, даже у Ксении Собчак.
У режиссера Щеголькова — точно.
Друг в России служит исповедником и психотерапевтом. Это на Западе, где все за деньги, постепенное отмирание религии привело к расцвету платных бесед на кушетке — у нас для болезненных откровений «слава богу, есть друзья».
Итак, неразлучная пара офисных москвичей замутила на выезде с кочевыми ленинградками. Схема «два друга сняли по девчонке и теперь выносят друг другу мозг сомнениями, подозрениями, признаниями и чувством вины» уже отработана Тодоровским в его втором фильме «Любовь» — но тогда он был вдвое моложе, не имел дурного опыта и не примешивал к чувствам обман или ожидание обмана. Иное дело теперь. Половину фильмов Валерий Петрович снимает о себе — чем и объясняется невиданный градус чувства, отчаяния и мерзости реплик оскорбленного самца в, казалось бы, банальной истории о двух адюльтерах, женском и мужском. У фильма эпиграф «Посвящается Жене», и ударение, кажется, можно ставить на любом слоге: Евгения Брик умерла 10 февраля, за две недели до больших событий — кажется, давным-давно, а и года не прошло.
Один из друзей, живчик и волокита, в очках и с расчесом надвое особенно похож на самого Тодоровского, да артист Петров, похоже, его и играет. Другой, семейный резонер, исполнен Данилой Козловским с обманчивой рассудительностью. Как вечно бывает в жизни, друзья поменяются ролями: бесстыдник до гроба влюбится в девушку легкого нрава (Елизавета Базыкина), оседлого потянет с жены на малахольную (Ирина Старшенбаум). Жену с блеском исполнит Анна Синякина, игравшая внучку «Ворошиловского стрелка», когда о Петрове с Козловским еще и слуха не было. Девять серий гнева, обид, советов постороннего, рейсов в Питер и назад — все, что обычно становится сюжетом хиханек имени сочинителя Цыпкина, явно пережито авторами лично и потому к раблезианскому веселью не располагает. Контроль сегодня облегчен до неприличия, трефная информация добывается тремя кликами, только что потом с ней делать, — и выясняют друзья.
Это уникальный случай, когда герои не торгуют наркотой, не ловят вампиров, не живут во дворцах и коммуналках и не возмещают загулом детдомовское прошлое, а значит, не представляют интереса для львиной доли сценаристов и зрителей — и притом их амуры все равно цепляют, потому что не заимствованы из сборника анекдотов про рога и рыбалку. Все через себя пропущено, все клеммы к нервным окончаниям.
Вот у изменницы в телефоне записана куча Лер, которые оказываются Валерами, — уж не из личного ли опыта Валерия Петровича фишечки? А вот костюмированная гулька в стиле 60-х — ну, из «Стиляг» же и «Оттепели» взято! А истероидные пляски на теплоходе — из «Одессы». А вот вместе посмотренный фильм Трюффо, где жена мужа за измену стреляет (речь, конечно, о «Нежной коже»), — так ведь и в «Подмосковных вечерах» трюффовские «Жюль и Джим» цитируются, очень этот автор Тодоровскому близок. Потому что тоже про отношения, а не про вампиров под наркотиками.
Узнаваемо здесь все.
И как болезненно любимая начинает мерещиться в каждой встречной женщине.
И как ревность обращает здравых людей в уродов с паскудными речами (боже, какой дрянью выглядят в этой ситуации лучшие и суперские Миронов в «Любви», Янковский в «Любовнике» и Петров в «Надвое»!)[55].
И сквозной ритуал сдачи ключей и айфонов в лоток при челночных ездках в Питер и назад.
И обязательный в разговорной драме словесный пинг-понг.
«— А вот вам нравится фон Триер? — Очень. — А что конкретно из него? — Фильмы».
«— Как поездочка? — Супер. Глава банка в розыске, мы свидетели. — Романтика!»
«— Нет, Гриша, это не штамп. Штамп то, что все москвичи подвинуты на деньгах, а питерцы сплошь мегакультурные».
Один киевский художник (давно дело было, когда там еще художники были) отходил от законченной работы и довольно резюмировал: «Оплачено». Ну, то есть: изнутри, не за так.
Оплачено, Валерий Петрович.
В Вашем случае — втридорога.
Америка стала снимать такие фильмы в ранних 80-х.
Типа собираются семейные пары старых друзей на вилле, пьют-поют-дурачатся, летом купаются по старой памяти голышом, а после двое признаются друг другу в застарелой любви, у третьего обнаруживается неоперабельный рак, а у четвертого гомосексуальные наклонности. Все ободряюще обнимаются со слезами на глазах: «Четыре сезона» Алана Алды, «Большой холод» Лоренса Касдана, «Друзья Питера» Кеннета Браны, чуть позже в виде пародии — «Идеальные незнакомцы» Паоло Дженовезе. Знак первичного старения ядерного поколения 60-х, определившего стиль эпохи; чувство, что жизнь прожита, и сомнения в ее состоятельности, сбиваемые поддержкой друзей. Выцветшее групповое фото с волосами, рожками и дацзыбао «Мир Вьетнаму».
Чеховские мотивы (у Антона Палыча все пьесы — о разбитых надеждах и элегической усталости взрослых людей).
У нас шестидесятники в то время были на коне, а кино в ауте, и тема старых молодых людей возраста пятьдесят плюс осталась нераскрытой — зато сейчас как раз подошел срок, потому что в возраст лишнего веса и запоздалых любовных признаний вошло поколение 80-х, сделавшее страну такой, какая есть.
Итак. Заммэра Москвы по паркам (Кирилл Сафонов), зная об инфаркте и бесплодии, предлагает жене (Евгения Брик) непорочное зачатие от кого-то из друзей, раз уж ему недолго осталось. Друг-рокер (Олег Ягодин) в отказе, друг-ресторатор (Юрий Быков) согласен, тайком от жены-актрисы (Виктория Исакова) и двух ее ангелят от прошлого брака. Влюбленная в рокера мегера (Яна Сексте) тиранит буку-дочь, а мирит их тюлень-папа (Александр Робак). Друг-телезвезда (Виталий Коваленко) клеит еще какую-то несущественную марамойку. До времени все хорошо. Драматург Званцова хоть и склонна к пересолу в интриге — но в психологии волочет изрядно и эмоций нагнетает с горкой. Когда восемь сильных артистов на крупном плане играют осознание конечности бытия и тихую зависть к резвящимся в День города юным бандерлогам — возрастному зрителю есть где вздохнуть и даже украдкой выпить.
Но фильмы подобного рода на большом экране уже невозможны, ибо зрителю стационаров двадцать лет и он намерен жить вечно, — а на дистанции в восемь серий светлой грустью об ушедшей талии и молодом задоре внимания не удержишь. Так называемое перекрестное опыление у бывалых компаний случается часто и за давностью лет игнорируется — но Званцова в целях интриги заставляет друзей вести себя на пределе жлобства и эгоцентризма. Заммэр врубает Отелло и подозревает жену в измене вместо бесконтактного «обмена жидкостями». Актриса, прознав о суррогатном отцовстве мужа, гонит его из дому (ладно бы бездетная была — но крошки налицо). Дочь мегеры зла на мать, ибо в курсе ее шур-мур с рокером. Времена массовой коммуникации на дворе, и если фильм назван «Никто не узнает» — ясно, что все узнают гораздо больше, чем им хотелось бы знать. И если в первой серии предки пылят, найдя в телефоне дочери фоточки с края крыши, — к концу ждешь, что все до одного взрослые поочередно попрыгают из окон от треснувших дружб и семейных союзов. За битьем горшков как-то меркнет светлая грусть подкравшегося возраста, одышливая субботняя беготня грузных дядек с футбольным мячом и кокетство усохших теть на фоне мягко утекающей жизни.
Совсем забыть главное все же не удастся. О бренности сущего люди обычно вспоминают на похоронах сверстников — недаром «Большой холод» начинается с поминок; как и схожий по интонации наш «Белорусский вокзал» (вряд ли кто поверит, что Папанову с Глазыриным в картине всего по сорок восемь лет, а Леонову и Сафонову — и вовсе по сорок четыре, — так что они полные ровесники всех исполнителей «Никто не узнает»). У продюсера Тодоровского умерла на картине жена, та самая Брик — и он, похоже, знал, что все так будет, и она знала. Срежиссировать последний выход — высокое искусство, недаром в 2013-м в шоу Урганта Валерий Петрович так превозносил Званцову за сценарий «Оттепели». Она, конечно, не изменила манере перессорить всех героев в дым (как уже делала в «Частице Вселенной» и «Закрытом сезоне») — но масштаба ролей чрезмерная конфликтность отнюдь не умаляет. Такой партией закончить жизнь и судьбу — подарок Провидения; ну, и мужа, конечно.
«А вы в курсе, — спросит Робак на субботнем футболяне, — к жизни двадцать лет добавили? Раньше старость наступала в пятьдесят, теперь — в семьдесят лет».
Как выяснилось — не у всех.
Когда старшина Васков впервые узрел вверенный ему личный состав, он только и смог выдавить: «Нашли, значит, непьющих…» А зори вокруг были тихие-тихие.
Когда тренер Ковалев, сосланный в студенческую лигу за хамство судье международной категории, вылетел из раздевалки под визг и гвалт и с обмякшим сердцем осознал, что команда у него теперь женская, у него логично поинтересовались: «А какую вы еще ожидали встретить в областном педагогическом институте?»
И все это оскорбленно визжащее войско досталось мужской шовинистической свинье (Павел Деревянко) со всхлипами, склоками, обидками, грызней и истомой известного синдрома. «Не устраивайте базара, — ворчал старшина днепропетровской тяжелогаубичной батареи. — Базар устраивают одни женщины, но женщины не служат в армии, потому что устраивают базар». Зато женщины играют в волейбол, спорт сильных. И одна сразу влюблена в тебя, тренера-неудачника, другая в гопника-баскетболиста, у третьей бзик на похудании, у четвертой сомнения неустойчивой психики, у пятой бычка, у шестой что-то еще — и так будет с каждым связавшимся с женским спортом по своей или чужой воле. Все помнят ор до стряхивания очков старшего тренера женской сборной СССР Н. В. Карполя и его виновато переминающихся гренадерш — это было стыдно и притягательно, как хорошая порнография. Семь угрюмых Белоснежек и злой гном — страшная сила. И если их как следует раскачать, раздразнить, растормошить, расчехвостить — отрывистый перекрик на приеме и бешеные «свечки» над сеткой можно будет снимать замедленной съемкой. Это будет настоящий секс и та самая тяжелогаубичная батарея.
Хана соперницам.
Умрите, сучки.
Не ваш день.
Продюсер Бондарчук уже походил в шкуре сосланного в провинциальный пединститут столичного мерзавца («Год культуры») и с радостью уступил ее артисту Деревянко. Он отлично знает, что и на какой минуте случится с внедорожником московского гостя, на какой серии спустит флаг и окажется в его постели главная врагиня — областная пассионария с гуманитарными отклонениями — и как на это посмотрят злые девки с пушечным ударом справа. Как будет юлить прощелыга-ректор, тупить педколлектив, качать права детки и комбинировать областное начальство. Он знает, и мы знаем, и Деревянко знает, он играл в «Домашнем аресте». Всегда приятно встретиться вновь на следующем уровне игры со слегка усложненными вводными.
Вводная — это дылды. Звездный, хе-хе, коллектив областного студенческого первенства. Команда, блин, мечты, как с кривой ухмылкой трижды повторил везучий старшина.
Он обязательно поделится с ними секретами мастерства. Он непременно расскажет им, откуда должны расти руки у воображаемых богинь волейбола и откуда они растут у доставшегося ему расходного человеческого материала. Из того самого места, что всегда так волнует зрителя волейбольных турниров и застенчивого ректора. Он будет разруливать непонятки, прикрывать тылы (в хорошем смысле) и мобилизовывать скрытые резервы. На это у него семь справных сценаристов и режиссер, представьте себе, Сенцов. Вот уже пять лет по всем сетям и улицам задается с подковыркой вопрос: «А знаете ли вы, что снял режиссер Сенцов?» Так вот знайте: режиссер Сенцов снял «Дылд», «Физрука» и «Гостиницу „Россия“». Это, конечно, другой Сенцов, Сергей, — но имя в вопросе и не звучало. Кто скажет, что фамилия режиссера «Дылд» не Сенцов — тот лжец и провокатор.
Итог фильма и чемпионата ясен заранее — но речь все же идет о педагогическом институте. Искренне хотелось бы увидеть в эпилоге, как семь победительниц зонального турнира, семь укротительниц тигров и нарушительниц областного спокойствия замедленной съемкой войдут в семь старших классов и поставленным голосом скажут:
«Здравствуйте, дети».
«Садитесь, пожалуйста».
«Меня зовут…»
«Я буду преподавать у вас…»
«И если кто-то думает…»
«…то у него большие проблемы».
Но, кажется, я хочу невозможного.
Илья Куликов (не путать с Николаем, автором «Движения вверх», «Легенды № 17» и «Горько») — конечно, в большей степени высококлассный бизнесмен, чем создатель смыслов. Любую успешную тему он отжимает досуха: если «пошел» «Глухарь» — жди четырех сезонов в его исполнении, покатил «Полицейский с Рублевки» — все продолжения его, и не надоест ни разу, как авторам «Ёлок-235». Логика бизнеса требует любое проблемное кино сводить к цепочке хохм или амуров: они — тема долгоиграющая, а программное высказывание требует твердой точки в конце. С комедией не сложилось сразу, ибо тупик, в котором оказалась русская система образования вслед за общеевропейской, — не повод для ржача и веселухи. Комический эффект достигается нарушением нормы, а назвать нормой результат, к которому привела педагогика сотрудничества во всем белом мире от Балтимора до Владивостока по окружности, в здравом уме немыслимо.
Демократия противопоказана школе в той же мере, что и армии. Учеба есть тяжкий и большей частью неинтересный труд (две трети предметов никогда не пригодятся человеку в жизни, причем у каждого эти две трети свои) — поэтому для исполнения поставленных сверху задач необходим механизм принуждения, напрочь отсутствующий в свободном мире. В результате школа превращается в группу продленного дня с обязательным посещением, но произвольной занятостью планшетами, мобилами и мыслями о мешке денег (забавно, что впервые эта формула прозвучала из уст гражданина ФРГ; судя по французским фильмам «Опасная профессия» и «Избалованные дети», там проблемы те же, причем уже лет сорок). Правят в ней несовершеннолетние — либо с девиантными отклонениями, либо с мажорским родительским ресурсом, — на которых нет и не будет управы. Учительский труд в этой ситуации — латентное рабство у группы сексуально озабоченных мартышек и системных защитников прав животных в лице школьного олигархата. Если советское государство, в условиях смертной конкуренции крайне заинтересованное в массовом знании, стояло за учителем бетонной стеной, нынешний уклад не требует срочного изобретения атомных бомб, строительства оборонных заводов, прогресса ирригационных сооружений и победы над смертельными вирусами[56] — и государство самоустранилось, толкнув педагога в клетку диких приматов со строжайшим наказом руками не трогать.
Вот на этой отравленной почве Куликов и строит две вариативные модели учительского поведения, линию двух сестер — ангелоподобной сучки и наивной сеятельницы доброго-вечного. Старшая преподает в финакадемии и тихо квасит со случайными кадрами — младшая считает школу домом и верит, что раздавленный в детстве хомяк просто убежал. Предполагается, что оторву следует осудить и посочувствовать ее промотанной за бесценок жизни, а на крошечку ориентироваться как на учителя будущего. Только вдруг оказывается, что идеалистка несет на уроках кромешную чушь, ее беседы с не поделившими телок самцами имеют нулевой эффект, а какой-никакой результат достигается только через наличие крепкого тыла — профильного папы-замминистра, не брезгующего закулисным решением вопросов. То есть вакантную роль государства исполняет родной отец.
Мораль, что в нынешней ситуации правда как раз за старшей из сестер — реалисткой-алкоголичкой, что папина «крыша» в критических ситуациях хороша, хоть и аморальна, а младшая подвижница народного просвещения просто пускает внутришкольный террор на самотек, могла бы быть ярким парадоксом, если б за производство взялся кто-то более озабоченный предметом. В куликовском же случае все свелось к малоубедительному спасению детских душ болтовней и обильным амурным приключениям, всегда служившим выручалочкой для многолюдных сюжетов. Сестра-злодейка спит с одноразовыми знакомцами и клеит студента, сестра-праведница видится с физиком, папа выбирает между зрелыми ровесницами, на горизонте устраивают личную жизнь математичка и регистраторша «Аэрофлота». Школа быстро становится придатком к охренительным историям для курилки, да и к лучшему, ибо смотреть на детскую травлю и торжествующее тупоумие нелегко, а насильственные меры заведомо исключены.
Сериал мог бы стать репликой на тему, как быть с неработающим образованием. Он и советует: заняться личной жизнью и послать неуправляемых детей лесом.
К этому решению педколлективы пришли уже лет тридцать назад.
Забеременев от руководителя драмкружка, детдомовка с рукодельной фамилией Красота перебарщивает с шантажом и попадает под заказ местному киллеру-отморозку. Влюбленный в нее детдомовец Якут перегибает с неподчинением, отбывает штрафной срок в дурке и попадает на крючок местному рэкету. Для надежной привязки барышня сообщает хулигану, что ребенок от него, — и пара пускается в бега на поиски Якутова папы-мента, отбывающего срок за убийство в зале суда, но со смягчающими: застрелил убийцу мамы. А поскольку на дорожку они подламывают блатную кассу, в просторечии именуемую общаком, вслед им устремляется все человеческое отребье дальнего Подмосковья из криминальных, педагогических и правоохранительных структур — так что на шесть с половиной серий из восьми папа-убивец станет единственным приличным взрослым на экране. Прочие обирают и брюхатят сирот, снимают с ними педофильское порно, пытают психотропами, крышуют бандитизм, отмазывают собственных детей от «мокрой» статьи подставой чужих и просто душат шарфом случайно забредших в сюжет старушек.
В какой-то момент концентрация взрослых упырей начнет чуть-чуть (совсем чуть-чуть) переходить границы реальности, а число трупаков — лимит в две единицы на серию. А раз авторы поначалу не брезгуют таким допотопным ходом, как закадровые монологи, повествование было бы лучше всего вести от имени эмбриона — будущего счастливого гражданина нашей страны. Например: «Когда дедушка-милиционер грохнул убийцу бабушки, папу забрали в приют и долго били за то, что ментеныш. Но я на дедушку не в обиде, потому что в приюте папа встретил маму — а откуда иначе взялся бы я».
Такая тональность перевела бы происходящее в жанр гиньоля и избавила авторов от упреков в неправдоподобии со стороны знатоков жизы из журнала «Сноб» и с портала Film.ru (отчего-то экранная жесть подростковых субкультур традиционно вызывает гнев близоруких юношей из рафинированных изданий, чей жизненный опыт обычно ограничен просмотром кино). Как живется в детдомах дальнего Подмосковья, «Снобу», конечно, виднее — но все, что слышал об этом я, начисто отбивает желание узнать больше; махновского беспредела за глаза хватило в армии.
Исполнитель главной роли Максим Сапрыкин, конечно, никакой не артист — юноша он фактурный и в резких действиях убедительный, но слишком много таращит глаза в стилистике позднего «Ералаша». Поэтому весь психологизм тащит на себе подростковая Кармен Валентина Ляпина («Мир, дружба, жвачка»), девушка с прошлым. Да и на подхвате у нее — лучшие кадры кооператива «Трудное детство» Александр Новиков, Григорий Верник и Никита Кологривый, а сценарист Пронин на криминале явно собаку съел. Дополнительного гиньоля он подпускает сухими протокольными сносками в углу после каждого противоправного действия: «Кража — ст. 158, до 5 лет», «Покушение на убийство — ст. 105, до 15 лет», «Насильственные действия сексуального характера — ст. 132, до 20 лет». Поскольку на экране одного утопят, другую удавят, третьего забьют лопатой, четвертого поленом, семерых мочканут из волыны с глушаком, а восьмого картечью, бомжа запинают, а старушку, как сказано, придушат шарфом, совокупный срок размотается веков этак на пять по одним тяжелым случаям. Но раз взрослые уроды, да и дети не мед, почти всю человеческую убыль можно списать на очищение родины чудесной от нечисти (окромя невинных старушек). Героев картечь и удавка чудесным образом обойдут, хотя они так и не перестанут собачиться, что часто случается в любящих семьях. Закончить кино новосельем юной четы в стилистике рекламы йогурта, кажется, помешал только расчет на второй сезон.
Отлично бы звучало: «Семья выходит не у всех — но у моих срослось. А что я — от руководителя драмкружка, мама папе не сказала, потому что отбывает этот урод по петушиной статье, и на фиг мне такой отец. А я тем более не сказал, потому что и говорить-то еще не умею и до второго сезона не выучусь».
P.S. С семьей срослось не только у героев: фильм стал дебютом Арсения Робака (Александровича, разумеется), а папа Александр сыграл папу Якута. На дикцию папы по обычаю ворчали, потому что надо ж на что-то ворчать, а больше и не на что.
Деревня дураков решила размножиться и обамериканиться — давний план, известный со времен стендап-губернатора Михаила Евдокимова. «Опендоситься», уточнил бы муж одной из героинь (Дмитрий Куличков), и она (Анна Котова) с ним бы послушно согласилась: опендоситься, чего уж там. Зато солнце и Санта-Барбара.
Тайна успешного опендосивания открыта давно и не нами: родить бэбика в США законным американцем и получить прицепом гражданство по достижении им совершеннолетия. Дольше терпели. Залететь, бабла скопить, визу вырвать, мужикам купить по бейсболке. Мотором движа выступает пучок направленной энергии Зинка (Анастасия Попова), в деле ее буренка-сестра (Котова), панк-толстуха Кира (Мария Осипова) и кадровичка Татьяна (Лина Миримская). Деньги текут путем выноса яиц с птицефабрики (по чуть-чуть, не зарываясь) и производства гаражной водки (тоже по чуть-чуть, не переходя путей кавказским барыгам).
Кино о низовой инициативе селян обычно тягостно, ибо от него за версту разит неореализмом — тяжким духом неудачничества. На хитрую попу искателей счастья там всегда найдется болт жадного губера, злого бандоса, кидалы-москвича и американского закона. Однако волшебная сказка о том, как отрастить себе чудо-крылья и свалить с родины к едрене-фене, допускает и вполне успешный оборот, и девки на своем пути, как Суслик с мультфильма, никого не встретят: ни хорька и ни сову, а лиса офигеет от простодушной наглости. И Москва не съест, и консулы окажутся людьми, только очень болтливыми по части яичного птицеводства (что сущая правда: на фоне британского и немецкого визового гестапо амеры людей без нужды не едят).
Но самое отрадное состоит в том, что написанный давно сценарий сочтен авторами неактуальным и отнесен в 2008 год. В самом деле, найти сегодня четырех вменяемых баб, грезящих мостом «Золотые ворота» и райской жизнью во Флориде, даже в поселке Ливни (переименованном остряками в Бивни) представляется затруднительным. Сценарист и режиссер Василий Сигарев, восемь лет назад запускавший в «Страну ОЗ» волшебный корабль из сказки о Буратино, чтоб унести добрых людей с дикого капитализма туда, где «везде человек человеку надежный товарищ и друг», кажется, поменялся вместе с диким капитализмом. Теперь они с режиссером Стуковым неназойливо маркируют события приметами близких, но ушедших дней: едва заметным портретом Д. А. Медведева в бухгалтерии, толками о директоре Грудинине, который «еще президентом станет», и цыганщиной Петра Налича про «гитар-будуар», популярной в 2008-м не меньше, чем ламбада в 90-м. А вопль отчаяния «И кур у нас они еще будут покупать, и рожать к нам ездить!» с тех пор перестал быть несбыточной утопией.
Сигарев некогда открыл для кино жену свою Яну Троянову[57] («Волчок», «Страна ОЗ», «Ольга»), и она пришлась ко двору, но за годы как будто монополизировала образ горластой народной тетёхи, как Н. В. Мордюкова до нее. Поэтому выдергивание с эпизодических ролей на центр Анастасии Поповой представляется точнейшим ходом Стукова: она отлично везет на себе весь колхоз и многое обещает, типаж востребованный.
Куличков долго и узнаваемо гундосит про пендосов, со скрипом одобряя очередное дитя: Родине солдаты нужны.
Пендосы стоически терпят Куличкова.
Самый черный из них (Исмаил Коне) озадаченно пялится на новорожденную дочь случайной знакомой — нетрудно догадаться почему.
Хорошо, когда авторы своих героев любят — всех до одного.
Такое чувствуется.
Четыре придорожные шмары надумали соскочить со срамного бизнеса и открыть салон. И были тысячекратно биты, кинуты, топтаны и просто облаяны разными джигитами и высокоморальными курвами, но открыли кладовые души и, кажется, приблизились к Замыслу.
Весь некузявый сюжет. Почти без голых девок — чего обычно ждут от такого кино. С матами, как любят говорить люди, отставшие в образовании.
Нехитрая и заведомо угнетающая история уже на четвертой серии набрала три с половиной миллиона просмотров, двадцать шесть рецензий (эта двадцать седьмая, столько не было и рядом даже у горячо обсуждавшегося «Идиота») и обещает стать сериалом года, как «Садовое кольцо» в 2018-м или «Эпидемия» в год спустя. Если по ходу не нарисуется еще что-либо соразмерно прекрасное (а индустрия на подъеме, ждать можно всего).
Когда-то в игровом дебюте документалист Бартас заглядывал в окна рабочей общаги. В одной каморке сидел на полу тощий азербайджанец и горестно смотрел на сваленные до потолка мелкие арбузы — неликвид. В соседней отпивались водой из пузырьков натруженные голые девки, красивая и некрасивая. А нервный хмырь гнал их назад в комнату: хватит, к станку. В третьей тихо ярился мужик в зонской росписи, слушая подобострастные доводы пристебая. Во всех трех слабые люди хотели денег на шару и витал общий дух неудачничества. Трехминутный автопортрет советской провинции на переходе в дикий капитализм.
Вот этот трехминутный портрет Эдуард Оганесян и развернул в восьмисерийную фреску — в которой жаль и кадр пропустить.
Шалман «Колизей». Зуд. Жвачные пузыри. Отупляющее марево нищего юга. Усатые мужчины с печатью насупленного идиотизма. Халупа с названием «офис». Молодой поп с говорящим именем отец Сергий (у Толстого, кто не читал, батюшка всем известные искушения гнал, успешно). Стена съемной хаты для утех: Дин Рид в обнимку с гитарой, демон Козаков в дубленке, Шукшин в халате для разврат-парада и по-индийски красивый цыган-молдаван Войническу-Соцки, эпизодник с «Молдовы». Солнце в глаза. Мухи на арбузе.
Сам арбуз с вертикальной алой щелью как эмблема фильма про бедовых девчат.
Сами девчата с низкими голосами — и от курева, и от привычки к тихим лютым теркам на взводе.
Оганесян как никто умеет нагнать гадкого ужаса даже от панорамы подсолнухового поля в нежных закатных тонах. От капа воды из кухонного крана под внимательный взгляд усатого пришельца. Просто от двух запаркованных на стоянке фур, обещающих всякое девчонкам, которые и так уже этого всякого видали за десятерых.
И вдруг пустить колыхание кущ, когда завязавшая блудница выходит из храма с руками вразлет.
Ирину Горбачеву за серьезную актрису знают все, кому что-то говорит фамилия режиссера Хлебникова, — она играет Жанну, мотор компании. У нее прибавление — Варвара Шмыкова, Ирина Носова и Алена Михайлова, заветные подруги.
Фильм — еще и реплика в адрес поэтики Алексея Балабанова. Когда-то в его «Грузе 200» милицейский упырь вез через промзону девку мучить под «Плот» Лозы — и казалось, не было кадра чернее в богатом на такое новом кино. А здесь добрый папа тем же «Плотом» отогревает дочь после выкидыша. А минутой раньше балбес-участковый для души катает подругу по закатным зеленям на милицейской «буханке». С мигалкой, чтоб как у больших. И всем тепло.
Это не спор — просто вывод: время, осмысленное Балабановым как период полной атрофии государства и смуты слабых душ, — прошло. В больнице — помогут. В милиции — попытаются. В храме — поймут, но и распускаться не дадут.
В общем, как должно быть.
А тех немногих тварей, что делают невыносимой жизнь, и без того задрипанную, в оставшихся сериях просто обязаны кончить. Неважно как — друг друга взаимозачетом, разные способы есть у Бога и искусных сценаристов. Если тремя с половиной миллионами очень-очень чего-то захотеть — верняк срастется.
Ибо нельзя так с людьми.
Остров Русский зашел в массы с моноспектаклем Е. Гришковца «Как я съел собаку». «Служить-то, конечно, можно, — поучали там новобранцев сержанты-купцы. — Главное, на остров Русский не попасть». И ясно было: есть на Русском что-то такое, отчего попадать туда действительно не следует.
Русский — обширный придаток Владивостока, соединенный с ним новейшим подвесным мостом и населенный демонами. Уже через десять минут езды шоссейка там сменяется грунтовкой, а через час бесконечных джунглей чуйка подсказывает, что гостей везут либо на королевскую битву, либо к черным трансплантологам. Словом, это идеальная локация для психотриллера: поехали типа в лес подурачиться, а вернулась одна и с припадками. С тех пор, как в обитаемой части встал кампус Дальневосточного университета — база для игры в десять негритят родилась сама собой.
Первые же кадры новой картины обнаруживают похвальное знакомство с киноклассикой. Воды институтского бассейна колышут труп студентки с невозмутимым закадровым комментом: «Это я, мне 17 лет. Я люблю корейскую лапшу, плавать (вот, плаваю) и просыпать первую пару. Любила», — а последующие десять серий призваны рассказать, как она дошла до такой кондиции и кто же убил Лору Палмер (разумеется, это парафраз великого «Сансет бульвара» и предъявляемый зрителю сертификат о высшем кинообразовании). Дело закроют за отсутствием состава, но молва обвинит соседку покойной Соню Кимаеву (Кристина Кучеренко), которой придется срочно валить в Сеул, а по возвращении самой отбить накаты, размотать тайны и выяснить, что побудило ректоршу академии (Анна Невская) столь резко прятать концы в воду, благо ее вокруг целый океан. Академия дипломатическая, и Соня — единственная бюджетница в компании безобразно богатых мажоров из царских семей, каких в бананово-лимонном Владивостоке не меньше, чем в Москве. Обычная картина элитных вузов: за фасадом вылизанных аудиторий даже не слишком прячутся травля, наркота, эскорт и промискуитет. С приходом Сони-охотницы смертность, разумеется, вырастет в разы.
Без наших людей в Гаване такой сценарий был бы невозможен — он и написан уроженкой Владивостока Сигитой Моставичюте и Иваном Глазачевым, которым известно, как хорош на закате вантовый мост, какие мяукающие под японский шансон песенки звучат в местном эфире и что зажигает местный бомонд чаще всего на улице адмирала Фокина (ее в паре сцен видно). Может показаться, что в фильме многовато закадрового текста — однако это неизбежный ключ к изолированным субкультурам, одной из которых сегодня является прошаренная в сети и запрещенных веществах молодежь.
Все тайны юности существуют нынче для того, чтоб их немедленно слить в сеть: у кого родители фрики, кто носит паль, кто с кем трахнулся, кто сидит на коксе, а кто псих со справкой — молодой мир полон подлой, сенсационной и не очень обязательной информации, тоннами сливаемой в пространство виртуала. Оттого интонация развернутой бабской сплетни совершенно неизбежна при касании школьной и студенческой тем — этого клубка подозрительных шептунов, зачем-то именующих себя друзьями. Отсюда и лошадиные порции закадрового монолога прокурорским девичьим голосом — то со смайликами, то с чертиками.
Чертиков, конечно, больше.
Идея переноса сюжетов куда-либо, кроме столиц, курортов и ветхого захолустья, назревала уже давно: Владивосток с Русским в рейтинге агломераций — самые достойные внимания тяжеловесы. У него свое строго самобытное, слегка раскосое лицо, а то, что в коллективном портрете различимы черты Юрия Чурсина, Анастасии Талызиной и Ивана Макаревича — так на каждый город новых лиц и не напасешься. Кучеренко запомнится сразу — как и играющий торчка Микки Влад Коноплев.
Портрет элит, конечно, получился образцовым: сторчавшийся нарик, две шлюхи, убийца, гей, дрочер, овцы и череда покойников, которых готовят к великой цели отчим-бандит, отчим-садист и отчим-женоубийца. Будущее нашей, так сказать, азиатско-тихоокеанской дипломатии.
Если б не Соня К. — совсем бы просел дальневосточный фронт.
Маньяк Иван Крутихин служил в милиции города Вознесенска капитаном, верил в Бога и часто рисовал его в блокноте, потому что происходил из набожной мультипликаторской семьи. Рисованный бог наставлял Ивана и не давал сойти с кривой дорожки истребления порочных женщин. Женщин в России всегда было больше мужчин, от этого многие становились на путь порока, иначе счастья не видать, — что прибавляло Ивану работы и в убое, и в следствии, и в докладах рисованному богу. Из-за женского перевеса город Вознесенск убыли не замечал, и все шло хорошо — как и в городе Ангарске, с которого срисована эта история.
Сыграл Ивана хороший артист Ефремов, сын хорошего артиста Ефремова и внук хорошего артиста Ефремова. В хорошей артистической семье у него было пять сводных братьев и сестер, потому что папа Ефремов любил женщин и детей — как, впрочем, и дедушка. Недавно папа сел в тюрьму за пьяное ДТП, что у нас в России случается сплошь и рядом.
Режиссер Константин Богомолов происходил из хорошей киноведческой семьи, интересовался родовыми язвами буржуазного строя, начал карьеру спектаклем «Лекция о пользе убийств, или Шесть трупов в поисках действия» и не мог пройти мимо истории города Ангарска-Вознесенска. Втайне склоняясь к женоцентризму, он наслал на добрый город двух злых девочек, одна из которых служит в Следственном комитете капитаном, а другая отжимает у добрых городов лакомые активы. Девочку-капитана воспитывал злой папа — семейный насильник, а девочку-рейдера — добрый папа, тоже семейный насильник, служивший в милиции города Вознесенска капитаном, что у нас в России случается сплошь и рядом.
Дочь-рейдершу режиссер Богомолов пригласил играть свою супругу, небезызвестную Ксению, также происходящую из хорошей семьи.
О семье исполнительницы роли девочки-капитана Юлии Снигирь известно мало — вероятно, и к лучшему.
Сходу выдать зрителям, кто маньяк, ввести его в группу по собственной поимке и возбуждать в нем взаимные чувства к злой девочке из плохой семьи под песню «Что так сердце, что так сердце растревожено» — это очень сложная схема, требующая филигранной отделки сюжета, поэтому в кино встречается редко. Но режиссер Богомолов показал себя знатоком сложных схем еще на фильме «Содержанки» — а здесь для пущего интереса пользуется разметафориванием метафоры «скелет в шкафу». В каждом шкафу города Вознесенска, как уже всем понятно, спрятано по пять скелетов — некоторые с раздробленными костями и вырванными зубами, ибо остались с веселых времен раздела госсобственности 90-х. Это совершенно сбивает с толку девочку-капитана, которой плевать на раздел имущества 90-х, — но городская власть волнуется, ибо принимала в нем самое активное участие с клещами и дробилками. Злая девочка все равно размотает историю до конца, ибо носит говорящую фамилию Ключевская (кому эта фамилия ничего не говорит, пусть смотрит Википедию).
Историю маньяка капитаны Крутихин и Ключевская переформатируют в войну полов, в которой, как всегда, победят девочки, слава рисованному богу. Их у нас в России больше, возьмут числом. Но поскольку каждой счастья хочется — капитаны, прежде чем пырять друг друга ножами и валить из табельного оружия, перейдут границы служебных отношений, а режиссер Богомолов целомудренно проиллюстрирует это рисованной мультипликацией.
Впрочем, когда рисованный королевич Елисей поцелует в гробу спящую царевну, а после разденет догола и поставит в коленно-локтевую позицию — у многих закрадется подозрение, не относится ли и сам режиссер к славному племени маньяков из хороших семей.
Но такое у нас в России встречается сплошь и рядом.
О любви ж немало песен сложено?
Вот Константин Юрьич вам споет еще одну.
Половина футбол-кино планеты посвящена низвержению столичной звезды в ад заштатного клуба и выводу его в топ. Фанам сей сюжет не надоест никогда — потому можно и не напрягаться, лишь слегка меняя обстоятельства дауншифтинга. Вот и норвежцы сняли сериал «Свое поле» о тренерше женской лиги, согласившейся тренировать провинциальных мужчин, — а наши пересняли его, поначалу даже превзойдя оригинал.
Начать с того, что норвежка Ане Даль Торп никак не тянет на роль сексуального стержня картины, и впускать ее в клетку разгоряченных самцов можно без опасений за нравственность. Другое дело Светлана Устинова, влетающая в раздевалку клуба, аки Комиссар в «Оптимистической трагедии». Укротить бойцов российской премьер-лиги с их слоновыми гонорарами способна лишь подлинная Багира — а у красоток навык эффектного отшива кобелей поставлен еще классе в пятом. Режиссер-дебютант Умаров выжимает из правильных ракурсов все — чего стоит одна только миниатюрная фигурка на голой площади враждебного города (снимали в Липецке) под огромным аэропортовским баннером «Добро пожаловать». Битвы ожидаемы, обструкции гарантированы, бойкоты и наезды неизбежны. У мальчиков, получающих миллионы в дальнем городе, должна быть особая походка ферзей — не сыгранная, а почти врожденная, — поэтому приглашение на ключевые роли красавчиков и богачей Максима Матвеева и Ивана Янковского совершенно справедливо (норвежский футбол не так богат и не так заносчив, потому и исполнители побледнее).
Но дальше в дело вступает сценарист и надзирающий продюсер, и начинается полная Норвегия. Игроки в целях мотивации аплодируют себе по пять раз на серию. За каждым из них в далеком Липецке носятся стаи репортеров с микрофонами. Фраза «А если нас обвинят в сексизме?» звучит в русской лиге трижды за фильм. Получив посреди матча хват мохнатой лапой за промежность, героиня не закатывает уроду локтем в зубы или с ноги под колено (только не промеж ног! это сексизм), а толкает в грудь и долго потом оправдывается на дисциплинарной комиссии. Игроки у нее ранимые. Боссы нервные. Болелы обидчивые. Жены возбудимые. Лапушке-дочке с ее кулинарным талантом отведено в общем счете две серии из восьми: десертам, соусам, стажировке на кухне и проблемам с харассментом.
И все это в кромешной тьме бесконечной зимы, с матчами ночью под снегом, как оно в России всегда. И одно это объяснит все, если правильно потянуть за ниточку.
Продюсер Илья Стюарт — глобалист и гражданин мира с лондонским образованием, производящий в России с прицелом на внешние рынки кино об ЛГБТ («Ученик» Кирилла Серебренникова, «Мир грядущий»), Холокосте («Уроки фарси»), Рашке-парашке («Петровы в гриппе»), социальных проблемах детей-инвалидов («Плотник» Авдотьи Смирновой) и вот, о нелегкой доле женщины-тренера в мире токсичных альфа-самцов. И если поначалу он еще совершал ошибки и снимал Россию при солнечном свете («Ученик»), то позже твердо усвоил, что в тираниях всегда стоит зима, вьюговей и полярная ночь (именно поэтому в свободной Норвегии, находящейся на широте Петербурга и севернее, в оригинал-версии вдвое больше солнца и хорошей погоды, чем в гораздо более южном, но тираническом Липецке).
Таким образом, с оливковой ветвью защиты меньшинств у нас явно образовался Чужой — уже названный «Снобом» главным российским продюсером. Причем сразу два вышедших за пределы монтажек конфликта с режиссерами (Волобуевым и Звягинцевым) говорят о готовности проводить предельно жесткую ценностную линию.
Поэтому крайнее обаяние стальных глаз г-жи Устиновой (супруги г-на Стюарта) не должно отвлекать от таранного наката актуальной повесточки. Проходили. Сегодня продюсер Роднянский занят умягчением здешних нравов — а завтра признается в интервью о планах преодоления русского культурного кода. Сегодня режиссер Идов сочиняет «Оптимистов»-«Юмористов» о тяжкой доле советского еврея, а завтра на вырученные средства скупает снаряды для украинской армии. А все, кто приглашал посмеяться над фразой «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст», продали Родину и учат нас жизни из города Нью-Йорка.
Так что: внимание и контроль.
Не снимая руки с законодательства об иноагентах.
Зубы дракона — на Украине взошли.
Еще один сериал, сделанный не для нас.
Скроен ладно. Прописан виртуозно. Сыгран идеально.
Но весь о какой-то фантомной России, которой давно нет в природе, но которая по-прежнему востребована иноземным потребителем, воспитанным на фильмах про русскую мафию в исполнении югославских цыган. Тем зрителем, на которого через платформу Netflix и нацелена компания Sreda.
Теракты в этой России устраивают сами чекисты, чтоб натешиться всемогуществом. Поляну с ними делят всесильные крестные отцы, занятые переделом похоронного бизнеса и похожие на сусликов: никто их давно не видел, а они есть. А силы добра воплощает Вильма Кутавичюте, от которой звереет каждый второй пользователь сети (возможно, из-за ее сходства с Ксенией Собчак), но которую продолжают брать в каждый второй проект студии Sreda — не исключено, что по той же причине.
В центре сюжета уволенный из ФСБ ас-переговорщик (Кирилл Пирогов), потерявший в одном из терактов с заложниками дочь, но спасший сына и теперь казнящий себя за адский выбор. Теракты с заложниками продолжают преследовать его с интенсивностью ранних нулевых — что вызывает законные вопросы здешней аудитории, но на ура принимается эмигрантами, запомнившими Россию такой, какой она была в момент их соскока. За системными захватами чувствуется чья-то властная рука, постоянно вовлекающая в орбиту переговоров отставного мастера. Идея сериала принадлежит сценаристке-журналистке-поэтессе-кураторше Юлии Идлис, даме вездесущей и причастной к кругам, твердо уверенным, что в Беслане и «Норд-Осте» виноваты власти, потому что они всегда и во всем виноваты, а дело честных людей открыть дуракам глаза. Глаза открывает в последней серии бывшая жена переговорщика, мать погибшей девочки и снова попавшего в заложники мальчика (Лянка Грыу): «Не верю в случайность. Все, что с нами происходит, — результат нашего осознанного выбора. Каждого из нас». То есть это мы плохие и наш осознанный выбор нерадивых властей, а не упыри, берущие в заложники детей.
Однако продюсеры Цекало и Мишин — мастера своего дела и привлекают к разработке стремных идей элиту: одного из двух лучших на сегодня сериальских сценаристов Олега Маловичко, ветерана постановочного ремесла Нурбека Эгена и несравненного по харизме Кирилла Пирогова, да еще и в паре с Вадимом Мишуковым (действующий переговорщик и новый муж героевой жены). Результат напоминает позднесоветское кино, в котором за основу бралась заведомая адская чепуха (бригада отказывается от премии, русская радистка успешно бегает от гестапо с двумя младенцами, летное начальство направляет в бой половину личного состава, чтоб натаскать недоучек-новичков) — но в разработку отдавалась лучшим производственным кадрам, которые насыщали базовый бред таким количеством эффектных поворотов, здравых суждений и психологических тонкостей, что заставляли в него поверить. Так и с «Переговорщиком». Какие-то крестные отцы ритуальных услуг, их случайно сломавшие основание черепа дети, самосжигающиеся блогеры-стримеры — на все это без Пирогова и серии отточенных под него реплик невозможно было бы смотреть без слез.
Фильмы о переговорщиках («Медиатор», например) обычно делаются мизантропами для мизантропов — потому что этим тихим и выдержанным спецам приходится иметь дело с тремя самыми раздражающими категориями граждан: злодеями-психопатами, амбициозными силовиками и истероидными заложниками, которых нервному зрителю иногда хочется перебить всех вместе, вопреки сверхзадаче. Так его нервы еще и направляются в нужное русло: виноват, оказывается, ты сам и допущенные тобою к управлению чудовища.
Ну конечно, кто ж еще.
Не сценаристки же с журналистками и не продюсеры-невозвращенцы.
Такое даже и предположить неловко.
В белых снегах стоит город с ракетным полигоном и отравленной атмосферой. Продвинутые дети рвутся сбежать оттуда в лучшую жизнь, но родители не дают. Зомбированная мама сутками пялится в телевизор и озаряется светом только при очередном запуске. А девочке Алисе снятся сны с кровью на снегу и распятыми другими девочками.
Вот какие еще вводные нужны зрителю, чтобы смекнуть, что перед ним не мистический триллер, а злобный пасквиль на Богом забытую Россию, где вся надежда на девочек, ибо мальчики прокляты новой идеологией за брутализм и абьюз? Имя «Алиса» тотчас будит ассоциации с Зазеркальем, где снег, темно, уродливо и похищают нежных крошек, как царь Ирод перспективных младенцев, — только играет ее тридцатилетняя актриса Гвасалия, потому что взрослых смен с черными кляксами кошмаров для подростков-актрис не потерпит ни одно законодательство планеты. В то время как новая критика глуха к иносказаниям и занята обсуждением сходства со скандинавским нуаром и генеалогии подростковых ужастиков. Кажется, один редактор «Сеанса» Степанов понял, о чем речь (браво, питерская школа!), но из деликатности написал в «Уикенде» уклончиво.
Былые шашни с Netflix'ом явно довели продюсеров Никишова с Федоровичем до цугундера. С началом боевых действий они ушли в годичный затвор, а по выходе принялись интенсивно шутить про валенки, скрепы, реактивную печь и главу Роскосмоса (начальственного недоумка из «Кибердеревни» звали Барагозин, уржаться). Космос с ракетами не дают им покоя и здесь — как и тьма, зима, девичьи украшения в виде пятиконечных звезд и все прочее, что связано в недружественных глазах с Россией (медведя не предлагать, надоел).
Ориентация на чужой спрос бросается в глаза. Программная женская доминанта выражена в борьбе подруг с женской сектой огнепоклонниц, растворенной среди населения, — тогда как редкие мужчины истязают падчериц, растлевают школьниц, лечатся от запоев и терпят оскорбления Алисиной мамы, инспекторши уголовного розыска (обязательная фигура евро-детективов). Темные хвойные леса стеной стоят на пути беглянок. Жители трепетно ждут общегородского праздника с переодеванием в рогатую нечисть — что гораздо более характерно для унылой американской провинции, чем для нас. Считалка Фредди Крюгера со стуком мяча об пол из алисиных снов — тоже экспортная: наше поколение «Кошмара на улице Вязов» уже на пороге пенсии, а новым это название не говорит ничего.
Посреди фильма авторы, убоявшись черной метки иноагентов, резко обнуляют ракетные пуски, токсичную вселенную и нездоровые намеки и начинают имитировать подростковый хоррор. Актриса Гвасалия забывает, что играет малолетку, и включает низкие обертона и материнские интонации в общении с мелкотой. Амплуа травести ломается у нее на длинном пробеге вдоль белой стены: пластика у тинейджерш и взрослой крепенькой дамы довольно разная, а взять школьницу-дублершу режиссеры не сообразили.
С Овсенева и Джунковского спрос невелик: восемь серий подряд им приходится держать в уме хищение детей, бесовские гульбища, переток во вселенную снов, перспективное программирование девочек на взрослые сатанинские ритуалы и прочую хтонь, роящуюся в голове сценаристки Волковой.
С Волковой тоже спроса нет, потому что она, как и все девочки, явно воображает себя Алисой с паранормальными способностями видеть будущее, бить обидчиц лбом в пятак и визгом вышибать перепонки санитаров психлечебниц. Тут не до логических связей в сюжете.
Продюсерский контроль за происходящим на экране уже к четвертой серии теряется напрочь. Параллели с Россией забыты, призраки скальпированных девочек обещают плохое, влюбленные подростки убивают растлителей-отцов, а пожилые ведьмы целятся спицами в глаз — и все это не спойлер, потому что фантазия сценаристки не укротима никем, и подобных штук она способна выдумать по сту на серию.
Дельные артисты Ворожцов, Розин, Вилкова и Екамасова, похоже, неоднократно спрашивают себя: «Что я здесь делаю?» — но выражение раздраженной остолбенелости на лицах идет сериалу только на пользу.
Продюсеры, судя по «Кибердеревне» и «Волшебному участку», с головой ушли в антиутопический фольклор, и достать их оттуда будет непросто.
Режиссеры должны быть рады уже тому, что наконец-то развязались со всей их концентрической чертовщиной.
А критику не дает покоя актерский вопрос: «Что я-то здесь делаю, если не девочка, не прорицатель и не иноагент?»
Сгинь, чертовщина, сгинь.
У Филиппа Янковского (психотерапевт) ангельское терпение и голубые глаза пройдохи, в которых без остатка тонет сиюминутное желание прибить пациентку Олю или на крайняк пороть ее в два ремня на пару с коллегой, и чтоб вопила.
У Юрия Колокольникова (папа Оли) два метра росту, с которых он гулливерски взирает на мельтешню смертных и готов их терпеть, даже дочь.
У Евгения Гришковца (патологоанатом) явно не все дома, и ему радостно, когда вокруг такие же, — особенно если они еще живы.
У Алексея Розина (опер Юра) меланхолический темперамент, отчего его часто берут играть утомленных работой врачей с железными нервами. Здесь он слегка вспыльчив, но семья и долг обязывают к сдержанности, так что и с этой стороны Оле ничто не угрожает.
У Марьяны Спивак (опер Оксана) капитально сброшен вес, и как у всех актрис, перешедших из категории сдобных булочек в категорию ласковых змей (Марлен Дитрих, Наталья Андрейченко, Светлана Ходченкова), на лице читается железная дисциплина — что также умножает шансы Оли дожить хотя бы до конца сериала.
Такой образцовый кастинг — великое счастье Оли (Маша Мацель), которую все остальные люди — не высокие, не голубоглазые и не меланхоличные — убили бы уже в первой серии, и мир бы стал лучше, зато сериал сдох. Ибо Оля — типичная современная шалава двадцати лет, которую все бесит-бесит-бесит, а оттого она не привыкла укрощать свое рвущееся наружу черное облако, придающее ей загадки и колдовства. У артистки Мацель неприлично длинные ноги (в «папу»), а девочки с такими ногами с детства считают себя наградой человечеству, которую то не заслужило. Поэтому вокруг Оли массово мрут люди, и только радостный псих Гришковец проницает, что зло в ней самой и ее способности умерщвлять народ на расстоянии посредством черного облака.
А дальше спойлер, и любопытным лучше не читать. Если убить Олю сразу, то можно и не узнать, что никакой Оли нет, а вся она — плод помутненного сознания перетрудившейся Оксаны. Оля — ее дочь, Олин папа — любовник, Олин хахаль-обдолбыш — сын, тоже обдолбыш, подруга — сестра, голубоглазый психолог — муж, а вредная училка — спятившая на старости лет мама. Всех их она мечтает убить, но сдерживается, а для релакса в уме наделяет их внешностью подследственных, которые почему-то быстро отдают концы, внушая оперу Юре вполне законные подозрения насчет напарницы.
Если бы опер Юра знал, что он тоже выдумка, плод помутненного сознания сценаристки Дарьи Грацевич, он бы мигом разобрался в ситуации (чай, не дурак). Это ее, Дарью, бесят-бесят-бесят ближние и дальние, которых хочется перебить посредством черного облака — наделяя знакомой внешностью, именами и словечками самых гадских персонажей, умерщвляемых в дальнейшем самыми изощренными способами. Это ей надоело улавливать внутренним локатором скандалы в приемных врачей и залах ресторанов, чтоб затем пускать в разработку наиболее эффектные пассажи. Это она устала изобретать самые похабные характеры на потребу испорченной публике: пап-извращенцев, подруг-нимфоманок, дрочил-психологов и хахалей-обдолбышей, потому что зло притягательно, а убить не жалко. И финальное изрыгание черного облака на собранных в комнате родственников — конечно, автопортрет (близкие сценаристки Грацевич, оцените угрозу и ведите себя лучше).
А после все это играют покорные артисты: Янковский — потому что у него голубые глаза пройдохи, и ему все нипочем, Гришковец — потому что у него не все дома, и приятно, что у других тоже, Колокольников — потому что со своих двух метров и не такое видал, а Спивак — потому что похудела и впервые имеет шанс сыграть ментовку с тараканами, пышкам такого не предлагают. А у Толстогановой на счету прорва бешеных злыдней, и еще одна не беда, а артист Коваленко толстый и, как все толстые, терпим к бзикам худых, а артистку Мацель в предыдущем фильме «ЮЗЗЗ» уже насиловал БДСМ-способом клоун-извращенец, и притяжение хтони складывается в ее персональное амплуа, которое никакой артистке не повредит.
А режиссер Оганесян берется снимать этот психотический беспредел, потому что делает по три сериала в год, и в его арсенале в принципе отсутствует такая опция, как отказать продюсеру с чокнутой сценаристкой.
А критик пишет про все это, потому что любит заглядывать внутрь красивых дам (сценаристки Грацевич, к примеру) и тешить себя иллюзией, что читает их, как открытую книгу. Эта мания особенно часта у женщин — отсюда такой бешеный конкурс на психфаках (психфак — какое хорошее слово, прямо просится в заголовок).
А вот зачем это читателю — загадка. Возможно, он давно мечтал убить критика, но не знал как, — а тут сценаристка Грацевич с рецептом черного облака: легко и ненаказуемо.
И Гришковцу в морге больше любимой работы.
Бог мой, как бы хорошо все было у этого фильма, кабы не война.
Он сделан по всем рецептам проблемного кино и охватывает максимальный радиус русского зла и мелодраматических коллизий. Киргиз-гастарбайтер. Белая девочка, решившая с ним породниться, приняв ислам, и обвиненная в смерти его брата. Добросовестный, но с припадками адвокат-еврей. Легендарный сыщик-морфинист, глушащий отравой ранение афганской войны. Злоупотребления властей. Угнетение меньшинств. Гендерное насилие. Секс-рабство. Хиджаб. Дурь. Афган. Золотой пазл для экспортных продаж. Скажи кто-нибудь, что из этой кичухи можно выжать приличное кино, его засмеют — и все же поначалу это весьма приличное кино. Делать из актуальной повесточки съедобную конфету — миссия «серьезного» Голливуда, он ничем другим уже двадцать лет не занят. И ровно в тот момент, как наши научились разговаривать на их языке — оказалось, что мы рылом не вышли разговаривать на их языке. Netflix, на запросы которого явно ориентирован фильм, прервал сотрудничество, русская тема токсична, мы жиды Европы и место нам в крематории, как ехидно комментирует ситуацию Шнур.
Видимо, вместе с киргизами. И дергаными еврейскими адвокатами. И выученным языком антиабьюза (чтоб он провалился).
А так все хорошо начиналось.
На свадьбе в гетто убивают старшего брата жениха при попытке насилия над невестой (Лена Тронина). Они были в связи, у него колото-резаные, у нее распорота рука, защита бессильна. Сторчавшийся опер (Олег Васильков) видит, что девушка берет на себя чужое, но попытки влезть в ее прошлое пугают подследственную больше, чем вероятная пятнаха. Адвокат (Роман Васильев) роет со своей стороны — но изломы церебрального паралича мешают убедительной аргументации в пользу клиента. В абонированной ячейке обвиняемой найдены три паспорта на разные имена, а в рефрижераторе с мясом — три женских трупа с тем же характерным клеймением, что и у нее. В СИЗО начинается такое, что авторы трэшного БДСМ-кино о женских тюрьмах тихо завидуют в тряпочку.
Честный следак на опиатах, доходяга-адвокат, его тщеславная мамаша, женский террор и мусульманская диаспора большого города — такой концентрации норм голливудского сюжетосложения не знал даже Михалков-Кончаловский. Ветераны продюсерского цеха Федорович и Никишов до того намаялись, сводя все линии, концы и мотивировки, что поставили свои имена в открытие титров — и по заслугам. Редкого напряжения история с панорамами лютого мегаполиса, минимум шестью выдающимися ролями на тестовых для актера крупных планах и длинным набором пороков и психотравм заслужила внимание как смелый эксперимент по ублажению разом публики и либерального обкома.
Тронина с «Хэппи-энда» стала лицом экстремального секса: ее травестийная и довольно рядовая внешность идеально подходит к ролям штурмующих столицу инфантилок, а без жесткого порева в этом деле никак. Васильков — лучший в амплуа надорванных «плохих лейтенантов» («Конвой», «Полет», «Братство»). Васильева надо запомнить: в Штатах с их слабостью к физическим уродствам за такие роли сразу дают «Оскар» (сверка с пока еще главным кинематографом планеты здесь неизбежна — и наши ее выдерживают). Александр Обласов и Елена Морозова с улыбкой и порознь играют эпизодических ненужных свидетелей в ожидании смерти. А еще ж Анвар Осмоналиев (жених) с хорошей перспективой: укоренившаяся восточная диаспора станет источником многих сюжетов. У нас еще свой «Крестный отец» будет, с азиатским разрезом и генеалогией гонконгских боевиков Джонни То.
И все же страстная жажда экспортных выгод убила историю в последней, самой принципиальной серии. Затейливая интрига превратилась в горькое проклятие семейному террору, от которого страдают все: русские девочки, киргизские мальчики, еврейские адвокаты, афганские ветераны, истязатели-психопаты и начальники женских кич. У насильника-изувера мама тиран. У ломаного адвоката мама тиран. И у начальника СИЗО мама тиран. А у принцессы-невесты мама алкаш. А у киргизов и вовсе полный мрак. Что творится в семьях режиссерки Санду и сценариста Иконникова, даже и представлять не хочется. А если у них вдруг все хорошо, а на системные ужасы их сподвигли расчетливые Федорович и Никишов — их расчет не сработал. Жуткие образы пореформенной России больше не в цене. Здесь мазохисты кончились, там садисты строят железный занавес.
Все отныне только за рубли.
Больше внимания внутреннему потребителю.
А у него как-то с мамой все в порядке.
Легко и стремно заходить в режиссуру с фамилией Тодоровский (да еще и с именем Петр). Дедушка под этим именем снимал для вечности «Верность» и «Городской романс», а для народа «Любимую женщину механика Гаврилова». Бабушка (Виктория Токарева) писала сценарий «Джентльменов удачи». Папа делал «Стиляг» и «Страну глухих». Стартовать с такой родословной помогут всегда — но после каждая курица станет рассуждать, как и на ком отдыхает природа. К бабке не ходи.
Провидя грядущий срач, Петр Валерьевич пошел пыром и набрал себе команду сплошных принцев крови. У сына и внука Тодоровских играют сын и внук Ефремовы (Михаил и Никита), их когдатошняя жена и мачеха Евгения Добровольская, сын-Табаков (Павел) и сын Любови Полищук Алексей Макаров, все до одного классные исполнители. По фильму они друг другу никто, а Ефремов даже в одной из серий выписывает бывшей супруге в пятак.
Собравшись, высокородные лицедеи играют главную тему режиссерского клана Тодоровских: заурядный человек в экстремальных обстоятельствах. Юротдел строительной фирмы, ворочающей миллиардами, полным составом опаздывает на самолет, который упадет у них на глазах. Каждый осознает конечность жизни и необходимость добиваться цели кратчайшим путем. Младший Тодоровский, по кальке отца и деда сочиняющий себе сценарии сам, реализует в каждом из героев скрытые желания публики. Кому-то (многим) хочется денег и остров с пальмами. Кому-то — влюбиться до одури в опасного самца и делать с ним все, что мама не велит. Кому-то — стать этим самцом, не уклоняясь от встречного хама, а пробивая его прямым в кадык. Уйти из семьи. Показать характер. Обеспечить с горкой приемных детей. Со снятым предохранителем и понятными целями группа рядовых сограждан превращается в банду бешеных псов, готовую бомбануть работодателя и уйти огородами к теплым морям. На эту тему в Голливуде снята тонна грустных картин, поэтому смысл в психологии персонажей, а Тодоровский в ней спец. Табаков впервые играет не идеального юношу, а типа с опытом тюремной ходки, литературным даром и писательским интересом в любой ситуации действовать по беспределу. Младший Ефремов после ролей насмешливых Арамисов пробует образ амбициозного слабака, опасного своей амбицией. Юлия Хлынина полфильма откликается на имя Котенок, так что только к концу персональной серии удается узнать, как же ее героиню зовут. Старший Ефремов, как и везде, ослепительно и безобразно жжет, и последовавшие за фильмом события только добавляют роли драматизма. Добровольская с тяжелым и решительным бабьим шагом на пятку устраивает одной ей ведомое счастье детей — и не зря в сцене принудительного замирения дочкиной семьи за кадром звучит сицилийский мотив: ее кодекс — классический мафиозный стандарт. Многодетность, родительская воля, ноль рефлексии, никакой морали, кроме семейной.
Плюс Оксана Акиньшина, спасающая недетской прекрасностью единственную вяло написанную роль.
Если б фильм снимался там (или здешними подражателями), в нем непременно был бы кадр шагающей рапидом за миллионом команды единомышленников, чистоделов, рекламных мальчиков и сучек в темных очках. Но это не про деньги, а про свободных людей, которые, пережив фальстарт на пути в рай, выбирают себе смерть по вкусу. Боец-писатель — в драке и с книжкой. Алкаш — на пике пьяного куража. Ассоль — в обнимку с любимым. Мать — пристроив детей. Слабак, захотевший силы, — на светофоре с зеленым светом. А та, что искала свободы ото всех, включая семью, — на свободе от всех у самого синего моря. Бандит, потерявший из-за них сына и ставящий красивые точки в их жизни, берет на себя функции Бога. Ну, Бог тоже сына потерял, бывает.
Это спойлер — но у Тодоровского слишком сложное и виртуозное кино, чтоб сводить интерес к развязке. Да и конец всех его героев предсказуем заранее.
И единственное, что могут сказать режиссеру, переглянувшись, отец и тень дедушки:
«Зачет. Ты в профессии, парень».
И чтоб не зазнавался:
«А пятую серию мы бы все равно монтировали по-другому».
Как Балабанов умер, так и стали думать, кому ж теперь быть первым. Рядили, тасовали, пока от внятных людей не стало все чаще слышаться неуверенное: «Жора?» С каждым новым фильмом вопросительный знак таял, а с «ДиКаприо» почти совсем исчез. Шоумейкер Першин годами придурялся, прятался за псевдонимом Крыжовников, плюхал героев в воду и глушил шансоном — но выходили они у него как-то не по-детски убедительно.
Первый же — это не касса и не пресса (по одной у нас впереди Бондарчук, по другой Звягинцев). Первый — это наиболее точный образ нации в настоящий период. В 60-х им был Гайдай, в нулевых Балабанов, сегодня конкурс на замещение. Претендовал Буслов с «Бумером» и «Высоцким», но на всех рассерчал и «Родиной» обнулил шансы. Претендовал и будет претендовать Бондарчук с «Ротой» и «Сталинградом», но он слишком ценит бокс-офис, а это часто замутняет высказывание. Звягинцев чересчур извне на нас смотрит. Учитель («Космос как предчувствие», «Край», «Матильда») и Велединский («Живой», «Русское», «Географ глобус пропил», «1993», сценарий «Бригады») чрезмерно эксплуатируют самоигральные пики национального сознания: космос, провинция, тайга, Чечня, царь. У Лебедева («Звезда», «Волкодав», «Легенда № 17», «Экипаж») то и дело хромают сценарии.
Жора раз за разом садит в точку, рождая вопрос: что это было? Типа комедия «Горько!» (та еще комедия). Типа мюзикл «Самый лучший день». Теперь вот ди Каприо позвонил. Типа.
Все ждали: опять ржака будет. Мол, у русских часто бывают деньги, но их просадят на глупости и никогда не пожалеют. Мол, вечно ржут, когда плакать надо. Мечутся меж гопничеством пацанов и снобизмом акул — но умеют сказать волшебное слово про главное, от которого акулы прослезятся, а гопники призадумаются, то есть поменяются ролями. Это все будет, куда ж без этого у Жоры, но будет и не до смеха. Повиснет сверху колуном чума XX века, одна на всех в силу беспорядочности связей, тоже нам всем известной. И будет держать внимание похлеще чемодана с баксами.
Есть брат Егор и брат Лев, оба артисты, один хороший, другой плохой. Егор, как ясно из имени, натуральный, искренний, безбашенный, и у него всего вагон: куража, славы, бабок, баб, а вот теперь еще и СПИД. А Лев, как ясно из имени, порядочный, добросовестный, честный, скучный, и нет у него ничего, кроме бабы-пилы и кучи детей, как часто бывает со Львами. И последние станут первыми, как обещано в Библии, и не принесет это им счастья. А первые станут последними, и это тоже никому счастья не принесет, хотя попытки будут. А дальше уже спойлер, которого специально избегали, показывая фильм по серии в неделю.
Объемный портрет подло-развлекательного сословия, в которое все мечтают попасть, а особенно дети. Все не в своих санях и хотят больше, чем заслуживают, и получают больше, чем заслуживают, — в частности, СПИД вот этот. Безголосая поет, беспонтовые понтятся, безмозглые учат жизни, бесталанные снимают контент, и из пяти баб четверо крашеные (корни волос видно). Самый характерный кадр: в пролетке по брусчатке ряженые в господ лицедеи катят к банку с нерусской вывеской. Все фальшивое, и за фальшь придется платить этим вот иммунодефицитом. Вот такой, блин, шоу-бизнес, как пел знающий тему Шнур.
Словом, звягинцевское кино про то, что все умрем от нелюбви, а некоторые даже быстро — но без его надрыва, а наоборот, с деланьем селфи и рожками в кадр. Что тоже говорит не о жизнестойкости, а только о безответственности, свойственной всем у нас вплоть до автора столь сильного и выверенного кино.
Главные экстремумы жизни — свадьба, рождение, смерть. Про свадьбу он уже снял «Горько!» и «Самый лучший день». Про смерть — «Горько! 2» (липовую) и «Звоните ДиКаприо!» (настоящую). С рождением пока тянет, потому что оно должно тронуть видавших виды и зачерствелых людей, а это сложней, чем рассмешить или травмировать (что тоже непросто)[58]. И когда он сможет (а он сможет), мы признаем: местоблюститель Балабанова А. О. взошел на пустующий трон и вскоре, удерживая его, надорвется или чокнется, как его любимый фон Триер и сам Балабанов. Но до того не раз покажет, какой же мы тупой, быковатый, живой, заводной, опасный, до чертей безответственный и ценящий нефальшивое чувство народ. Цивилизованные народы ценят фальшивое, а мы вот варвары и нам подавай настоящее, с перцем и с матом, который приходится постоянно запикивать (в сериале про ди Каприо — раз пятьдесят).
И — чего до Крыжовникова никто не замечал, а он возьми да заметь — как же нам с собою, дикими и неправильными, интересно.
После виртуозного «Хэппи-энда» режиссер Сангаджиев поставил изысканнейшее, увлекательное, магнетическое кинозрелище, пересказать которое без слез невозможно.
Слезы в студию.
Главный театр страны, запечатленный на сторублевке, переживает стабильно нелучшие времена. Зомбированная традицией публика скупает билеты по любой цене на год вперед, но труппе очевиден застой и консерватизм. Чтобы сдуть пыль, сверху прислан новый директор (Федор Бондарчук), который сосуществует со старым (Юрий Ицков) — чекистом-рептилоидом и охранителем устоев. Образуется троевластие с худруком (Игорь Гордин), женатым на дочке генерала ГБ (Ирина Апексимова), подмявшей под себя весь притеатральный доход: ремонт, буфет, парковки и поставки. Черных схем живого нала директор-чекист не знает (!!!), но очень хочет узнать, чтобы наложить лапу. Тем временем новый босс приглашает в заповедник архаики балетмейстершу из США (Алла Сигалова), которая, как и все звезды американского танца, является беглянкой из СССР. Когда-то в прежней жизни она подбила молодежь станцевать на отчетном концерте нечто авангардное, за что на всех завели уголовные дела и выперли на гастроли в США, чтоб она там осталась и не мутила воду (какой идиот из семи сценаристов это все придумал??). Теперь она вернулась мутить воду бессюжетной постановкой о преодолении страхов — наступая на мозоль примам, чекистам, троецарствию, сбалансированному змеюшнику и рептильным представлениям россиян об искусстве большого балета. Молодежь, ведомая блудным сыном худрука (Петр Райков), на седьмом небе от движа. Худрук, у которого с невозвращенкой была любовь, полон индийских чувств, она тоже. Все трахаются в лифтах, лофтах, люксах и директорских кабинетах с видом на фонтан. Интерьеры Большого по обычаю сняты в Мариинке, ибо Москва балетная снимать у себя сроду не давала, а питерские рады были поддеть («Я вас любил», «Танцующие призраки»). Спектакли отменяют, обойденные интригуют, схемы всплывают, СОБР дважды кладет забуревших творцов носом в пол.
Сигалова с ее балетной пластикой одна-единственная и годится на главную роль, Пугачева поет последний эпический хит своего репертуара «Балет», финальный пробег восторженной труппы отсылает к паркеровской «Славе», которую, кажется, мы одни с Сангаджиевым и видели, память стерта у двух поколений подряд.
Тем временем, борьба за новое провоцирует магистральную дискуссию.
Все современное, новое, авангардное в искусстве идет по схеме демократизации творческого порыва в ущерб ремеслу. Закрытую жреческую касту умеющих рисовать, рифмовать и танцевать пробивают воинствующие дилетанты с лозунгом замшелости старых форм. Галерея «Модерн Тейт», мюнхенская «Модерн Пинакотека», второй корпус датского музея искусств набиты тоннами художественного мусора виртуозных шарлатанов, объявивших предтечами великих новаторов Лентулова, Мунка, Нольде и Филонова, которые в действительности не открывали новое искусство, а венчали собою старое — ибо новое никаким искусством не является, а Дали с Уорхолом — просто гениальные жулики. Верлибром или вольным «бродским» стихом написана вся новая поэзия, цена которой — грош в базарный день (бывает хорош и верлибрированный стих, но сама облегченная форма легализует массу бесталанной нечисти). Что до свободного танца, то он тоже обычно доступен любому кордебалету (не зря в новый спектакль вводят чувственную девушку-продюсершу без фундаментальной школы). Сангаджиев отлично знает ремесло, двадцать (!!) его продюсеров гонят блестящую интригу — но продвигаемый ими необалет и в самом деле является экзальтированной аэробикой, пусть этот аргумент и вложен в уста супермегере-завтруппой (Елена Морозова). Старый директор — монстр, но говорит разумные вещи: западный культурный арбитраж нам более не указ. Монополия на вердикт, что есть искусство, литература, спорт, эффективная вакцина и где кончаются чьи границы, утрачена. А новая хореография хоть и мила, но вне сюжета не тянет на длинную дистанцию (все новые балеты — сборники двадцатиминутных этюдов) — и потому место ей на камерных сценах, а не в гигантских объемах императорских театров.
Пусть даже героиня Сигаловой в сэнсэйском кимоно полна творческой энергии, а герои Апексимовой, Морозовой и Ицкова хотят все украсть и подавить, чтоб молекула живого воздуха не просочилась.
«Мы делаем фильм для Канн», говорят все без исключения герои нашего «кино о кино» (скажем, «Оттепели»). Канн заведомо ляжет, взорвется, отобьет ладоши и склонит головы кинобомонда. Картина порвет рынки и небосклон, восстановит связь времен и эстафету успехов национальных небожителей. Для ее завершения придется продать родовое гнездо, что нетрудно, ибо в кино родовых гнезд, как у кукушат (сериал «В Бореньке чего-то нет»). Зато художник получит шанс на откровение, а светоч из кинодинастии, ненавидимый за золотую колыбель и дурную наследственность, — сыграть его искания и творческий надлом (чаще всего, хорошо: в «Бореньке» мощно отработали Максим Виторган и Алексей Агранович).
В картине также должен появиться немой высокоодаренный мальчик — прямой отсылкой к ведущему умнику и тайнописцу нашего кино А. А. Тарковскому, который творческую немоту и недовысказанность всегда передавал немыми мальчиками («Жертвоприношение», «Зеркало»), немыми девочками («Сталкер», «Андрей Рублев») и обетом молчания самого Рублева. Тарковский вовремя умер: случись в его кино еще хоть один немой мальчик — ими его все равно задразнили бы до смерти.
Есть мальчик, гнездо и вера в Канн и в новом фильме «Номинация» — о попытке сестер Истоминых придать смысл своему бессмысленному существованию. Рожденные у киногенерала, они по стародворянской традиции были с нуля записаны сержантами в элиту и к совершеннолетию достигли весомых офицерских звезд: не знают отбоя от предложений (старшая), имеют завязки с Голливудом (младшая) и позволяют себе на редкость глупые интервью о тупике российского кинопроизводства. Чтобы как-то оправдать свой остобрыдлевший гламурный статус, надо снять кино для Канна, а Канн сегодня берет в конкурс только кино про бедных, о которых семейство Истоминых не знает ровным счетом ничего уже в третьем поколении. Сестер в фильме играют сестры Михалковы (младшая еще и режиссер), что втрое повышает капитализацию проекта и плотность народных пересудов.
В еще большей степени это обеспечивает участие в проекте продюсеров Шарапова и Анурова и их ручных сценаристок Трубниковой и Воротынцевой, давно уже не занятых ничем, кроме беллетризованной светской хроники. В разных комбинациях они делали франшизу «Беспринципные» о том, как затейливо трахаются обитатели Патриарших прудов, экранизации С. Минаева «Духless» и «The Телки» о том, как затейливо трахаются обитатели Рублевки, и сериал «Магомаев» о затейливых отношениях народного артиста с властью трудящихся. Хочется верить, что все немые мальчики, проданные квартиры, пьяные скандалы и каннский апломб — плод их труда, потому что рука узнается, а сестрам Михалковым и так достанется (чаще напрасно).
Канн (который в фильме упорно зовут Каннами) сегодня совершенно социализировался и не интересуется ничем, кроме быта филиппинских крестьян, маргинального дна мегаполисов и трагедий афганских педерастов. Увлечь тамошний конкурс историей русской глубинки — задача не из легких, ибо из категории естественных первобытных людей мы уже вышли, а в токсичную бессмыслицу передовых обществ еще не попали.
Вожделеемый героиней Голливуд нынче пребывает в глубоком тематическом и идейном кризисе, но даже и в этих условиях приглашение русской актрисы на тамошнюю роль — не этап в карьере, а разовый билет в дорогие прислуги, потому что даже в проблемном Голливуде им не светит ничего, кроме ролей русских шлюх или принцесс мафии.
Стоит сериалу отойти от светских сенсаций (ближе к концу), он приобретает масштаб: старшая Михалкова и приглашенная Ольга Остроумова — очень большого калибра актрисы, площадку сестры знают с азов и Сергея Минаева на нее больше не пускают, что идет фильму только на пользу. Несколько действительно сильных ролей и, кажется, невыдуманных драм затмевают изначальную бестолочь происходящего.
Кстати, в фильме «8 1/2», на родство с которым застенчиво намекают все без исключения создатели кино о кино, тоже прорва околокиношной суеты — но, помнится, ни разу не говорят о Канне. И правильно: в тяжелейшей борьбе с картиной «Знакомьтесь, Балуев» фильм победит в конкурсе Московского международного кинофестиваля.
Такова судьба мятущегося художника в современном безжалостном мире.
За взбесившей Россию трансгендерной этикой укрылось главное: тихая, тотальная, последовательная война американского кино с мужчинами. Самцам приписывают гнуснейшие пороки и самую вопиющую никчемность в духе «Новых амазонок». Мужика жмут, гонят, пятят и выдавливают на периферию любого сюжета. Первый пол видится источником сперматозоидов при нужде размножиться и объектом глума-игнора во всех прочих случаях. Нации, забывшие, что такое война и ручной труд, обнуляют своих мужчин и профанируют женскими назначениями оборону, правоохрану и госуправление. Мир недомужчин и переженщин принимает одно за другим убийственные для себя решения.
В этих условиях продюсер Тодоровский, режиссер Богомолов и драгоценный актив русского феминизма сценаристка Козлова берутся перепеть на новый лад «Иствикских ведьм».
Сегодня этот фильм, зашедший и полюбившийся России за счет чудо-картинки и квартета исполнителей, смотреть решительно невозможно. Три брошенки, занятых приблизительно ничем (школьный оркестр, штамповка сувенирных глиняных баб и кулинарная хроника в сельской газете), собираются по четвергам обсудить размеры и изгиб члена, который всем им необходим. Полкартины занято болтовней об эрекции, воображаемом перепихоне и символичной сигаре явившегося на горизонте Джека Николсона. Лишь на семьдесят седьмой минуте Шер воскликнет: «Пора думать головой, а не тем, что между ног!» — на что героини категорически не способны, а режиссер Миллер и подавно: постановщик мотоциклетной саги «Безумный Макс» может думать только тем, что между ног, — т. е. мотоциклом. Исполнившего мечты дур Николсона изощренно убивают на радость селу.
Из притчи о негодности мужиков ни к чему, кроме секса, Козлова с Богомоловым делают риал-стори о блеске и исторической обреченности вождей прайда. У архитектора Кеши три бывших жены, одна действующая и богатая сексуальная жизнь со всеми четырьмя путем нашептывания на ушко, как он каждую из них по-настоящему любит, а остальные для него ноль. Прибить гада приходит на ум сразу трем — но мешают безрукость, безмозглость и беспонтовость (к сестрам по гендеру Козлова по обычаю безжалостна). Три самых ярких фурии национального кино Юлия Снигирь, Александра Ребенок и Юлия Александрова намеренно играют клубок фобий, бзиков, комплексов и дурнин — то есть сущих распустёх и антиведьм. «Вот четвертая бы справилась», — думаешь при взгляде на Василису Перелыгину и не ошибаешься.
Фильм полон легко читаемых отсылок к «Ведьмам». У Кеши нагло-сонный взгляд Николсона (у Богомолова такой от рождения, и отдать главную роль кому-либо, кроме себя, он просто не мог). Плодит он, как и дьявол из «Ведьм», одних мальчиков, в детстве, как и тот, играл на скрипке. Кроме того, в «Кеше» постоянно блюют все, включая собачку, — как и в Иствике ввиду внешних магических воздействий.
Кеша, конечно, не дьявол (да и бывшие его никакие не ведьмы, много чести и лести отставницам). Он умный, лживый, интересный, трезвомыслящий и по мере сил зарабатывающий на весь свой курятник, он же цветник. Собирает жен вместе, потому что любит их и острые ощущения: сложные переглядки, подковерные шпильки, общую атмосферу светского раута с ядовитым подтекстом и утонченным злословием. Такие ценят жизнь и легко осваиваются в любом из миров: эмигрантском, домашнем и даже советском. Им везде хорошо — что и притягивает к ним весь слабый и травмированный полигамией избранника женский пол. В четвертой серии не зря поминается Бунин — эгоцентрик, эротоман, социал-фашист и ролевой эталон всех подобных интеллектуальных султанов. Занятно, что самые злые и тонкие (явно авторские) слова о Бунине скажет заполошная кешина маман в чудном исполнении Елены Поповой — звездных кондиций актрисы, чья биография была прихлопнута крахом советского кино. Масочный, функциональный образ тотчас делается сложнее — на что Богомолов с Козловой великие мастера (чего стоит один выезд клуш за грибами, где они взрывают косяк, затевают хохотушки и по обкурке снимают трусы, чтоб вбирать в себя энергию дикого леса, — причем в хохоте и беспутстве сквозь групповую карикатуру проступают три классные актрисы-исполнительницы).
Убогий, но красочный американский фильм стал золотой ступенькой к нынешнему тотальному кадровому безумию белого мира.
Зачетный русский сериал — свидетельством национального здоровья. Да, манипулятора-лжеца-потребителя-свинью убить хочется и даже нужно (лично знаю двоих). Но остается открытым вопрос: что ж вы, кошечки, лапушки, вершина эволюции, делать-то без него будете? На привычный уровень жизни не зарабатывающие, мужиков не нагулявшие, без шока скучающие и деткам своим надоевшие?
Ясно что. Вбирать среди грибов энергию дикого леса.
Четыре биоактивные самки шлялись по Нью-Йорку и терли обо всем, а также шопинге и оргазме. Женоцентричная Америка прислушивалась, узнавала, пересказывала и ржала. России было что ответить, но она остаточно вертелась вокруг мужчин. Не то чтобы кто-то планировал встречную реплику — само получилось.
Четыре зарабатывающих друга — Саша, Леша, Слава и Камиль — в паузах меж зарабатыванием едут, идут, расслабляются и балаболят. О подкустовом выползне, деревне Бельдяжки, языковых парадоксах и сиськах Юльки Швабской (возможно, реальный персонаж). О драниках-кручениках, крутоне и де флопе, кире на газетке и шампанском из винного бокала с утра в выходной. Их тринадцатилетнее на сей момент шествие «оттуда туда» итожит и скрепляет русский мир — соединяя в нем Бродского, Нагиева, лубочных фашистов и североамериканского кролика-зануду. Их попутчики-музыканты делаются иноагентами и сливаются с радаров, их попутчики-режиссеры берут автономию и выходят в топ (первых «Говорящих мужчин» снимал Дмитрий Дьяченко, постановщик «Чебурашки»). Их бурный поток сознания наполняет игривыми смыслами дорогие пожившему россиянину километры, а формула случайно залетевшего в сюжет Гарика Харламова «два жида и русский с татарином» — показала себя вполне ходовой, рабочей для нон-стоп русской речи формулой. Впрочем, продюсеры Илоян-Шляппо-Троцюк-Жалинский могут предложить свою, и она тоже сработает. Они вчетвером уже тоже со времен крестовых походов.
Мир офисных тюленей и креативных живчиков чем дальше в постиндустриал, тем больше становится общим — цепляя нацию неразрешимыми вопросами, почему Киев — мать городов русских (когда отец) и переходить ли с шампанского на коньяк или еще рано. Когда-то в ранних 80-х американское кино впервые взорвало публику актуальной повесткой: герои обсуждали не только юбки и зажигание, но и косяки текущей администрации, свежий альбом «Депеш мод», вчерашнюю премьеру «Экскалибура» и новорожденное MTV. «А что, так можно было?» — спросили все. А Мадонна за толки о ее буферах в суд не подаст? А роялти с киношников за пиар слупить можно? А республиканцы иск не вчинят? Словом, страсти кипели не меньшие, чем у нас при обсуждении станка Жанны Фриске, царствие ей небесное.
Предметом стало все.
Интимные СМСки.
Угоршчина.
Качельки на «Маяке».
Разводка дур гоном про психофеномен Баадера-Майнхоф (Баадер и Майнхоф, дорогие дуры, — это немецкие красные террористы 70-х).
Воспоминание о кинотеатре «Баррикады» (мультики и газировка в фойе).
Важное для мужчин совместное писанье.
И рой иноагентов Козыревых-Покровских-Макаревичей-Шуролёв, зудящих, охмуряющих, зовущих в иноагентские сети, — но тщетно, ибо для философствующего балабола идти в иноагенты — такой же зашквар, как слушать Сердючку.
К сожалению, перед нами, похоже, заключительный эпизод франшизы.
Болтовня о самом дорогом — ни о чем — временно поставлена на паузу. Сегодня мужчины — за которых мы все здесь переживаем, держим пальцы и можем оказаться в их числе, — говорить перестали, а только напряженно шлют в эфир целеуказания, мат, цифирь и укороченные позывные. Офисный тюлень, от имени которого глаголет квартет, так не может и робко прячет себя в утесах.
Нам будет их не хватать. Без иноагентов проживем, а без этой четверки с бла-бла-бла о самом важном будет скучно.
Они вернутся — Мелкий, Лысый, Сдобный и Косолапый.
Расскажут грустное и взрослое.
Потом вспомнят, что где-то там вдали есть карликовый бангладешский овцеконь, и все равно заржут.
И мы с ними.
Куда ж мы теперь, без овцеконя-то.
Если о прозе Елизарова станут судить по экранизации (а в наш неграмотный век так и будет), автору останется только сочинить о Твердохлебове похабную матерную балладу на три струны — как он уже делал с писателем Быковым, предварительно дав ему в глаз. Глядишь, эффектные матюки с их мощной вербальной силой и перебьют дурную энергетику сериала.
Красный панк русской словесности, Елизаров сочинил Большую Книгу о власти слова над смертными. Он (как, впрочем, и автор текста) боготворит великого Аркадия Гайдара, когда-то писавшего, что лишь притворялся детским писателем, на деле готовя стране мощную краснозвездную гвардию. Гвардией новой-старой веры станут у Елизарова самые донные слои аутсайдеров — зонские обиженники, полоумные старухи, люмпен-интеллигенты и пьющие работяги, классовый фундамент социализма. Разным путем проникли они в тайну соцреалиста Громова, чья графомания при условии безотрывного чтения станет книгами Силы, Власти, Ярости и Терпения, даря читателю свет и невосприимчивость к боли. Репринты магической силы лишены — поэтому за редкие экземпляры старосоветских изданий идет смертный бой региональных сект посвященных (здесь автор не только воспроизводит феодальную усобицу времен зарождения духовной литературы, но и обнуляет современные переиздания классики с их виньетками и кадрами экранизаций на обложке — которые, конечно, фуфло в сравнении с потертыми корешками «Детгиза»). Договорные бийки, как встарь, ведутся исключительно холодным оружием: цепями, пиками, секирами и кистенями, смерть от которых легче выдать за несчастный случай. Таким образом, советский миф аккуратно вписан в длинную русскую историю с добольшевистским обожествлением сирых и убогих — вопреки воле зоилов сделать социализм черной паузой в поступательном развитии нации. Весь этот секрет усталого этноса открывается случайному неофиту Алексею Вязинцеву, входящему в избранный круг через родство с районным вождем в наивысшем для секты звании Библиотекаря. Путем битвы и меча, плена и посвящения придет он к роли затворника-летописца, хранящего Родину от захвата и распада.
Никогда, ни при каких условиях не отважились бы толкать столь антибуржуазную крамолу светлоликие продюсеры Вайнштейн, Сумачева, Тюлин и Тупицын! Первые двое уже поучаствовали в десакрализации красного проекта, превратив эпичный «Каменный мост» А. Терехова в пасквиль о зверствах КГБ, другие из богомоловского «Момента истины» состряпали «Операцию „Неман“». Не их масштаб. Большевизм, конечно, был полновесной религией со своими ересями, инквизицией, соборами и благодатью, рожденной всеобщей жертвенной верой. Таяние этой веры подкосило строй — однако нынешний взрыв пассионарности буквально наследует цементирующей нацию советской космогонии, пугая и возмущая дельцов переходного периода от одной Силы к другой.
Они-то и перекраивают путь к правде в пошлейшую и доступную их скудному разуму охоту за всесилием. Вместо униженных и оскорбленных книги в сериале яростно ищут герои 90-х: бандиты, скинхеды, «афганцы» и шлюхи, — и лишь клан Вязинцева стремится к демократии, честным выборам и раздаче истины народу.
Насыщение советской ортодоксии либертарианскими смыслами не удается даже такому сценарному зубру, как Илья Тилькин: швы противных друг другу идейностей торчат отовсюду. Новые демократы по инерции читают грошовый соцреалистический трэш и обращаются друг к другу словом «товарищ». Убийцы-меченосцы шокированы ликвидацией банды насильников-киднепперов (ужас-то какой). Фехтовальщица, протыкавшая оппонентов рапирой, читает школьникам стихи Асеева о ненасилии. Трус-релокант Вязинцев поднимает соратников на мятеж. Все это напоминает натягивание на маргинальную елизаровскую философию гуманистического презерватива. Герои на глазах меняют масть — лишь бы не допустить зашкварной похвалы социализму за возвышающий утопический обман.
В конце Тилькин расшивает нестыковки одним наполеоновским жестом: прочтя книгу Смысла, Вязинцев оборачивается Иисусом нашим Христом и читает соратникам Нагорную проповедь-light (да-да, тот самый, кто первого своего забил кованой книгой по голове насмерть). От такого космического бесстыдства руки опускаются даже у Елизарова, и он дает снять себя в массовке военного совета в зачине шестой серии.
Однако автор слов «Помнишь, брат, как давили эльфийскую мразь?» непременно опамятуется, возьмет кистень и покажет неофитам-тилькиенистам, кто такие левые староверы.
Правда — за ним. Либерального реванша не будет.
Книга — работает.
Фильма — нет.
Кино у нас мельчит большую современную литературу.
Напишет, скажем, писатель Иванов колосс «Тобол» о больших ворах, движущих своей алчностью фронтир, и мощь, и православное зодчество, — выйдет у режиссера Зайцева очередное пустозвонство о том, что все мы браво-ребятушки и наша слава русская держава. Сочинит «Ненастье» — о злой поре, кующей из воинов империи залихватских мерзавцев-опричников, — получится у режиссера Урсуляка фильм про героев-интернационалистов, что слегка оступились, но остались такими же бесконечно славными ребятами. Сделает А. Терехов «Каменный мост» о магической силе империи — и поставит по нему режиссер Островский фильм «Волк» про то, как он, маленький человек из Бердичева, с детства ненавидел Комитет государственной безопасности СССР.
Тереховский роман «Немцы» был о том, что страна оккупирована врагом. Что ее управленческий класс — душители, грабители, мучители людей без всякой идеологии, кроме Хапка. Для этого все чиновное сословие в книге носило немецкие фамилии — что являлось формальным объяснением радикального названия и смысла. К секте иноприродных паразитических существ автор, очевидно, причислял и себя — ибо герой Антон Эбергард занимал ту самую должность, в которой Терехов трудился девять лет, постигая дао коррупционных схем и место в них пресс-секретаря одной из префектур Москвы. Антон вел горестную жизнь плута, отщипывая мелкие крохи пиар-бюджетов, и однажды взялся посредничать в заносе больших сумм первой леди города. Бизнес-подход (т. е. возможность озвучить интересное предложение) стоил, помнится, миллион долларов США, которые и канули в закромах мэрши, ибо на желанном месте уже кормилась какая-то ее родня, — а крайним бывшие владельцы назначили плута. И счетчик включили.
Снять это дословно не было никакой возможности: мэр давно снят, эмигрировал и почил, а истории про «вот как было в прежни годы, когда не было свободы», зрителям не нравятся. Есть и сейчас в стране кого пощупать за вымя, но публично такой разговор не прокатит — так что авторы благоразумно перенесли действие в неведомый город Ворошиловск Гвардейской области, говоря языком фильма — «город N в стране на букву Р». Ну, пусть — в конце концов, в том же городе шло действие «Ревизора», а вышло все равно объемненько.
Однако перенос убил заглавную аллегорию: мало ли в стране мест компактного немецкого проживания? Гвардейск этот — может, у них там гнездо? Так что чиновных немцев и семью Эбергарда обрусили почти поголовно — и теперь каждый второй зритель в комментах недоумевает по поводу названия. Киношный Антон, хоть и служит при власти, похож на огородное пугало: ходит в трениках, бейсболке и жеваном пальто шинельного вида, служил в десанте и сыплет латинскими изречениями. У него сложные отношения с матерью, дочерью, хахалями дочери, первой женой, ее сожителем, другом, редактором, сослуживицей и отличные отношения с одним только братом-дебилом, служащим в автосервисе и подозреваемом в маньяцких наклонностях. Когда он вступает в жульнические связи с густой сетью махинаторов и мздоимцев — ни один сценарист не объяснит, как этому клоуну удастся прожить все десять серий и почему всесильный губер, грозный мэр и вся королевская рать не в силах прибить распрыгавшуюся блоху. Поскольку коррупция, честно признаться, неимоверно скучна, для разогрева публики подгоняют маньяка, чокнутых афганских ветеранов и подросшую дочь с оппозиционными задвигами и слабостью на передок (в книге ей одиннадцать лет).
В сухом остатке: бой коррупции в городе N дан нешуточный. Герой то вор, то судья, то фашист, то освободитель, то на «вольво», то на трамвае, то бьет всех женщин, то огребает от всех мужчин, не смотри, что десантник, — словом, сценаристы никак не договорятся меж собой, про что кино и кто из них вообще сценарист (в титрах начала и конца: «Автор сценария и режиссер Стас Иванов», «Авторы сценария Максим Есаулов, Денис Латыпов при участии Юры Сапронова», «Авторы сценария Стас Иванов, Елена Топильская, Денис Латыпов, Максим Есаулов» — Юра Сапронов из списка изъят и перенесен в список продюсеров; и вот эти люди борются у нас с коррупцией, да). Так что весь груз достоверности возложен на исполнителя главной роли Евгения Коряковского, без которого была бы вообще беда, а так вроде и ничего, многоплановый образ. Линии маньяков секутся с коррупционерами, оппозиция с афганцами, бабские дрязги с подростковой ломкой — короче, нелегка ты, жизнь под оккупантами.
Кинематограф, как и было сказано, мельчит большую литературу.
Особенно у нас, в стране на букву Р.
— Взял черного котенка, назвал Коксом.
— Коксом — черного?
— Вообще-то, кокс черный, наркоманы хреновы.
Бытует предвзятое мнение, что фильмы с Петром Федоровым хорошими не бывают. Богат, хорош собою, девочки в угаре — чем и пользуются поверхностные продюсеры «Елок»-«Русалок», которым лишь бы кассу отбить (носителям таких взглядов, ясно, и «Сталинград» с «Перевалом Дятлова» не зашли, а таких много). Чтобы снять заклятие, Федоров сам себе написал, поставил и смонтировал кино, где обратил героя в форменное чучело, на какое ни одна мочалка не позарится. А продюсерами привлек экстремальную тройку Шишкин-Гордеев-Дмитриевская, нацеленную на моральную, а иногда и физическую (побои, увечья, психоз) катастрофу опасного мужчины с последующим перерождением («Сансара», «Кентавр», «Плейлист волонтера»).
И все типа будет хорошо.
И все и впрямь стало хорошо.
Риэлтор Олег (сам Федоров) женат на дурнушке, изменяет ей с милашкой, трудится из милости у ее брата и гасится порошком. Квартира у него в ипотеке, прав лишают за езду в незнаемое, сын потерян в гаджетах, а денег нет никогда. Волосы сальные и расчесаны под дьячка, небрит хронически, морда облезлая и сам себе противен. Одна отрада — кокаиновые трипы, преображающие реальность не в обычное кривое зеркало с кислотным тремором, а в чудные ракурсы трех отличных операторов Куприянова, Капанадзе и Борзыкина. Черная фигурка в снежной пустыне. Столпившиеся на районе равнодушные дома. Хитросплетение развязок. Причудливые в ночи кроны деревьев.
Во избежание вопросов об отношениях автора с веществами, каждой серии предпослан титр, что все происходящее — плод его извилистой фантазии, а также телефон помощи наркозависимым. На пропаганду порока явно не тянет: выглядит герой преотвратнейше, а признание жене «Я наркоман, у нас украли ребенка, это моя любовница, а ты дура набитая» вряд ли кто захочет повторить.
Сына и впрямь забрали злые силы, за случайно подрезанный килограмм дури. Взяв на охоту за похитителями гвоздострел, сковороду, топор и бензопилу «Дружба», Олег все больше смахивает на героев Достоевского — как, впрочем, и все герои продюсерского трио. Рефлексии до поры чужд (к концу третьей серии убьют уже пятерых), но росчерки измененного сознания весьма схожи с покаянной раскольниковской горячкой. Достоевский обычно-то не слишком киногеничен — но бой с наркомафией человека в затяжном кокаиновом трансе смотрится на пять (даже изгибы зеленой стрелки GPS-навигатора кажутся онлайн-галлюцинацией). Сонечку Мармеладову «дает» жена (Александра Серзина), ради ребенка вовлеченная в фасовку-закладку, Порфирия «включает» в последней серии теневой бес-барыга, монстр Лужин, лезущий в родионову семью (только не через сестру, а через матушку), — это, конечно, генерал Валера (Роман Мадянов), а за Свидригайлова вполне сойдет перевертыш из ФСБ (не спойлер, и так все ясно, Максим Стоянов только таких и играет). Ну, и потенциальная «слезинка замученного ребенка» как мерило всего из «Карамазовых».
Объемы дури для раздачи тем временем вырастут на пять пожизненных, делая простительную слабость городского повесы вселенским злом (а всего-то хотелось поглазеть онлайн цветные мультфильмы со вспышками). Морализм картины рассердит коллегу Ефимова: мол, что наркотики зло, всем уже известно — ну так что старушек убивать нехорошо, мы тоже где-то слышали.
Словом, закончить остается любимой цитатой психоделической молодежи из фильма детства «Приключения желтого чемоданчика»: «Чтоб весело смеяться, не нужен порошок, а нужно, чтоб сказка кончалась хорошо».
Особенно если твой несомненный дар сторителлера подкреплен тремя классными операторами и тремя нащупавшими свою нишу продюсерами.
Режиссер Иванов — кажется, самая туманная фигура в нашем кинобизнесе. Можно сказать: мутная. А можно: затейливая.
Все проклятия его фильмам полностью заслужены.
Все удивленные комплименты — тоже.
Ему бы продюсера, что ли, хорошего. Но шатает Иванова из стороны в сторону так, что ни один толковый продюсер не выдержит.
Он отлично работает с малоизвестными артистами и не боится давать им главные роли («Немцы» открыли Евгения Коряковского, «ЮЗЗЗ» — Кузьму Котрелева и Антона Кузнецова). Он же заставляет их совершать диковинные поступки и произносить лажовые речи собственного сочинения (сам себе и сценарист). А посреди картины одумывается и резко перекладывает галс в пользу разума и стиля. А в последней серии заворачивает такую поганку, что и сам не знает, как закончить.
У него хватает безвкусицы в сорок лет называться Стасом.
У него же хватает вкуса выпутаться из кондовейшего сюжета о современных Ромео и Джульетте.
В стоп-листе намертво запрещенных к запуску тем у матерых продюсеров Ромео-Джульетта занимают почетное первое место. Ибо стоит одноклеточному дилетанту захотеть денег, он тотчас генерирует идею: новые Ромео с Джульеттой как отпрыски славянской и кавказской ОПГ. Без вариаций. В нулевых, когда в отрасли запахло деньгами, эту схему рассылали по студиям минимум трижды в неделю. Редакторы даже придумали ей кратчайший отзыв-код: «РиД», — что означало: немедленно в корзину. Брак.
Единственный опыт постановки только укоренил фобии. Автор «Петрова и Васечкина» Алеников с мытарствами, муками и увольнением за бездарность снял-таки фильм «Война Принцессы» о войне кавказской и славянской мафий двенадцатилетних детей, с кровью-любовью. В лонг-листе претендентов на звание самого безобразного русского фильма стало одной строчкой больше.
Однако производство росло, и негласные запреты забылись. Храбрый Иванов достал с антресолей старую балалайку.
Программист Равиль (Котрелев) нацелен на Америку, одет в обноски и влюблен в племянницу главвора города Ростов-на-Дону Элю (Мария Мацель). Доны славянской (Кузнецов) и кавказской (Гела Месхи) наркогруппировок начинают подтягивать его к движению — он выбирает Север, она остается с Югом. Пробитые менты Ростова крышуют бизнес, играя за конкурентов. А ЮЗЗЗ, стало быть, — ростовский Юго-Запад.
Смотреть это поначалу нет никаких сил. Босс хачей носит лиловую тройку в стиле латино-мафиозо и откликается на имя Кока, которое не взял бы себе ни один блатной (слишком на Кококо похоже). Гопники Ростова мечтают стать неграми и для этого поголовно играют в баскетбол. Лидер славян лично валит стукача при свидетелях. Шайка скинов ночами кошмарит цивилов, шмаляет с огнестрела и прыгает месить наряд ППС. За одну только серию все поднимают с пола такой ворох тяжелых статей, что на протяжении остальных мотали бы пожизненное. Изъясняются они при этом, как ботаны, решившие шокировать маму: «Окей, пять сек!», «Бро, что за мутки?», «Жесть, как мы отжигаем». Вопрос насупленному другу «Че ты на хмуром?» явно сигналит: Иванов понятия не имеет, что «хмурым» в этих кругах исстари зовется героин.
Но к середине фильма пробивает: какую бы чушь из 90-х ни пороли персонажи — на них на всех интересно смотреть. Как только спадает плотность «парольного» сленга (мол, я свой, возьмите в мафию), у всех нарастает куча проблем с любовью, бытом и лошадиными сроками. У командира славян фамилия Дымов и жена попрыгунья-стрекоза (Мария Машкова). А у нее незаконная любовь с мужниным адъютантом, чреватая братской могилой. А один из пробитых ментов — джульеттин папа. А брошенная Равилем лялька — сестра атамана скинов. И когда тот перед садомазо с Джульеттой рисует себе помадой джокерский рот, становится ясно, что с головой у него не в порядке и жесть грядет адова.
Четыреста минут в фильме действуют сильные мужчины-убийцы и слабые мужчины-крысятники. Четыреста минут Ромео выбирает, кем быть, — видя, что женщины тянутся к крысам: убийц валят и вяжут, а без них пусто и одиноко (крыс, впрочем, тоже).
В том, видимо, и состоит главный ивановский секрет: когда дело по-настоящему, без дураков касается жизни и смерти (а у Иванова именно так), смысловые и языковые вывихи простительны.
Даже без конца повторяемые слова «чел» и «стопудово».
Продюсерский квартет Илоян-Шляппо-Троцюк-Жалинский уже делал кино о симпатичных маньяках («Хороший человек»), симпатичных вампирах («Вампиры средней полосы»), симпатичных психопатках («Медиатор») и симпатичных киллерах («Надежда»). У всех у них была прорва домашних проблем, ипотека, нелюбовь, гадкие дети и кризис среднего возраста.
Так что странно было бы в сериале по наркотрафику ждать от них саги о негодяях-отравителях. Напротив — милейшие, как оказалось, люди.
Арсений (Марк Эйдельштейн) тонок, мятежен, музыкально всклокочен, прибыл в Питер из Пятигорска с хорошей скрипичной подготовкой, без вины влип в историю с веществами, но быстро оседлал бизнес взамен павшего куратора. Несмотря на музыкальные пальцы, обладает хорошим ударом справа и длинными руками средневеса. Почти незаметно для глаза переходит со скрипки на светошумовое, а после и боевое оружие.
Макс (Рузиль Минекаев) воспитан добрым алкашом и, как все гопники, мечтает стать ниггером, для чего носит худи и штаны с болтающейся мотней, говорит «бро», читает рэп и крысит с клумб чужие закладки. Любит девочку, случайно отправленную им в наркотическую кому.
Даша (Катерина Беккер) ассистирует консерваторскому профессору, халтурит на корпоративах и отсылает деньги родне.
Лера таскает с юга блоки травы, работает пушером у грузин и по делам наименее привлекательна из всех — но бесстыжее обаяние Кристины Кучеренко в расход не спишешь, и даже разборчивый Арсений на него покупается.
Филипп (Михаил Кремер) служит в наркоконтроле, крышует поставки и бесплоден от нервных перегрузок.
Михо (Лев Малишава) — партнер Филиппа по грязному бизнесу и борьбе с ним и из кожи лезет, чтоб заслужить прощение дочери за развод с ее мамой.
Все любят музыку, красоту, деньги, близких и заняты нужным и важным делом снабжения города на Неве нюхательной химией, от которой у везучих кайф, а у невезучих передоз, отек и кирдык. В целом жизнь, труд и философия мерзавцев могут быть довольно увлекательны — что доказано аж полвека назад фильмом «Семнадцать мгновений весны» и тысячу раз с той поры. По ходу несколько человек грохнут — но раз все поголовно в бизнесе, туда им и дорога; весь интерес, кто выплывет. Ставлю на кудрявого, у него харизмы и энергетики на сто человек и второй сезон.
Конечно, название стрим-сервиса Start (с регулярной трансформацией в знак доллара) в фильме о становлении цепочки наркотического сбыта звучит несколько двусмысленно — однако порочное потребительское воспитание последних тридцати лет делает любой честный молодежный сериал слегка двусмысленным. Достаточно, чтобы конец подобных цепочек просматривался ясно, а он просматривается. Восьмисерийная дистанция идеальна для того, чтобы сначала восхитить легкими деньгами-тратами, а ближе к концу смутить внезапным сокращением продолжительности жизни.
Сценаристы фильма о порывистом Эйдельштейне просто обязаны носить фамилии Талал и Израйлит — хотя бы ради знания материала. Так и происходит, у них гладкие, без заусениц диалоги, а угадайка, кого грохнут, а кого нет, удержит внимание до самого конца. Конечно, уже надоело на титрах ежесерийно слышать новый рэп о тревожной молодой душе — но молодежного кино без этого субпродукта не будет еще лет двадцать, пока реальные ниггеры не изобретут еще какой-нибудь музыкальный стиль безмозглых и обиженных окраин.
Если зрительская эмоция колеблется между волнением, спасутся ли детки вовремя, и трезвым желанием утопить их всех оптом в Неве — значит, сериал удался, вышло объемненько, и актеры со сценаристами не зря хлеб едят.
Ставил фильм Александр Цой, игравший всех без исключения китайцев гастарбайтерского кино и даже Батыя в «Легенде о Коловрате». И тут уже, памятуя «Хеппи-энд» Евгения Сангаджиева, не обойтись без вопроса: сериалы о порочном блеске столиц у нас всегда будут делать артисты-эпизодники с Востока?
Если да — отличное решение проблемы занятости.
Коротко: войну, заявленную в сериале, Швеция уже проиграла. В европейском рейтинге преступности она годами занимает первое место, если не считать Украины, которую уже давно никто не считает, потому что это не государство, а дикая запорожская степь. Швеция движется ее путем, с начала великого переселения народов приняв наибольший процент мигрантов, которые и делают ее опасной для жизни (Россия, если кому интересно, на двенадцатом месте из сорока).
С террором дела обстоят лучше, но только потому, что в органах безопасности служат Фатима и Надир, а их добровольными помощниками выступают Первин, Сулейман и имам Абу Джибриль. Авторы пошли путем суфической истины, вытолкав вялых и никчемных шведов за скобки и устроив большой взаимоджихад шахидов и муртадов, т. е. верных и неверных мусульман в самом сердце Швеции без малейшего участия коренного населения. Ни одна занятая в съемках шведская зверушка, кроме принявших Аллаха братьев Юханссон, не пострадала. Этот народ, как и большинство этносов старой Европы, вышел из зоны решений и покорно ждет своей участи в драке лояльных и радикальных пассионариев Востока. Уже из названия все ясно.
К сожалению, о боях-пожарищах братьев и небратьев-мусульман, воинов пророка и гнид черножопых, делают кино два сценариста-шведа, режиссер-югослав и большая группа турок, евреев и армян в ролях правоверных. Об исламе эти люди знают лишь то, что там на коленях молятся и бород не бреют. В Сирии у них шатаются какие-то шариатские патрули, убивающие за мобильный телефон (им что Ливан, что Иран — одна сатана). С хиджабом шведы целую серию бьются, как кулаки с пионерским галстуком. Если раньше у нас годами смеялись над русским кино про Вашингтон и Канзас — теперь пришло время потешаться их фильмам про Тегеран и Дамаск. Мусульманские фанатики изъясняются формулами унылых буржуа «Дай мне шанс» и «Все вышло из-под контроля». В секту дочерей пророка вербуется чеченка, у которой ушибленный войной папа пьет горькую и создает нездоровую атмосферу в семье (известно же, что все русские пьют вусмерть, даже если они чечены в исполнении литовских евреев[59]). Чекистка Фатима, напротив, истово служит европейской солидарности, потому что у нее отца убили сербы в Сребренице, — правда, дважды с оружием подпускает противника сзади, курит косяки и порет косяки, так что пользы от нее безопасности никакой, кроме большого глобалистского сердца, свидетельствующего, что не все мусульмане уроды (а мы не знали). С нею спорит девочка Сулейха, уверяя, что ей идет в хиджабе (врет), американцы суки (правда), евреи демоны (похоже), а шведы лицемеры (не без того). Правда, из аргументации в пользу боевого ислама исключается главное: западный культ стяжательства, потребительства, содомии и кварталов разврата, каких полно в любой европейской столице. Потому что они считаются достижением цивилизации и в то же время способны привлечь в джихад целую армию молодых императивщиков.
В какой-то момент просмотра включается синдром, в точку названный стокгольмским: хочется, чтоб у джихадистов наконец все получилось. Чтоб Фатиму, делающую карьеру на подставах информаторши, просто разорвало на части. Чтоб саму стукачку, вламывающую мужа и веру ради эвакуации в Стокгольм, поставили на ножи. Чтоб шефиня контрразведки, увольняющая опера за скуренный косяк, наконец-то получила взрыв под бок и задумалась о приоритетах. Чтобы училки, фильтрующие в речах школьниц плохие слова «джихад» и «кафир», боролись не со словами, а с причинами — прежде всего, с капитуляцией Европы перед энергетикой Орды. Чтобы Швеция, полвека томящаяся своей унылой буржуазностью, наконец развеселилась (кажется, уже).
Страна шла к этому долгим и кружным путем. Сначала всенародная бабушка Астрид Линдгрен славила девиантное поведение Пеппи, Эмиля из Лённеберги и этого мерзавца с пропеллером. Потом было сорок лет Бергмана с его холодным психозом, раздвоением личности, женской доминантой и деградацией семьи. Потом пришел скандинавский детектив про маньяков, травмированных обществом, которых ловят одинокие алкоголики-инспектора. Национальный культ мазохизма и понимания преступника отчетливо прослеживается и в «Мосте», и в «Девушке с татуировкой дракона», и во всех экранизациях Ю Несбё, и в сериале о любимом советскими читателями комиссаре Мартине Беке, сценарий которого писал один из авторов «Халифата».
Ну, халифат и пришел. У нас запретили — пришел туда, где можно. Судя по тому, что главный вербовщик шахидок Хадад и от Фатимы ушел, и от Надира ушел, быть у фильма еще одному сезону.
Шведы любят истории с продолжением.
Российским сценаристам зримо не хватает бандосов.
Конфликт с властями (максимум региональными) заведомо проигрышен, а распальцованной, колоритной, легко узнаваемой братвы больше нет: извели и ассимилировали. Вальяжные теневые боссы, делящие хлебную недвигу и насылающие псов «зачищать косяк», остались нынче только в сериалах. Паны атаманы в исполнении Максима Суханова или Юрия Цурило (случай совсем уж космической клоунады — Алексей Агранович в «Убить Риту») напускают блатной томности, веско роняют слова и «выгуливают» по мрачным особнякам светлые костюмы. Безвластие, на котором только и вызревает эта паразитарная нечисть, кончилось — но позволяет сценаристам балансировать интересы и гнать марафонскую интригу про неуязвимость отважных блондинок.
Зная нужды отрасли, гиперуспешный сочинитель Илья Куликов придумал вместо симуляции бандитской вольницы разморозить из 90-х боевой отряд громил и потрясти их величием наших свершений (Сити-смузи-«Сапсан»-социальный мир). А заодно расконсервировать старые терки, смахнуть пыль с попрятанных «калашей» и поиграть на столкновении миров, как он хорошо умеет, только все время заигрывается от жадности («Полицейского с Рублевки» вышло под его началом аж семь сезонов и два полных метра).
Четверо конкретных пацанов: старший Фил (Влад Коноплев), рукопашник Чак (Денис Васильев, погоняло известно в чью честь), толстый Масса (Савелий Наумов) и шустрый Вжик (Ярослав Заргаров) направлены в 2001 году взымать недоимки с изобретателя Неймана (Даниил Спиваковский), который напомнил бы им деда Павла из «Гостьи из будущего», каб они в детстве хотя бы телевизор смотрели, а не отрабатывали мавашу по «слепому» самоучителю. Стремный дед аннигилировал пацанов на двадцать два года вперед, где телки их выросли, маваши без надобности, подвиги за давностию лет прощены, и только мамы, согласно воровской традиции, ждут своих запропавших уголовных чад (слеза наворачивается несколько раз). Отрадно, что авторы отказались от образов карикатурного бычья: настоящего страху в движение нагнала именно молодая неспортивная борзота, которая первой начала шмалять на стрелках, валя авторитетных кубиков первой волны. Стандартного слона из всех напоминает один Масса, так как все время ест, что внушает к нему массовое материнское доверие. Теперь на каждом проблемы: у Фила босс (Ян Цапник) отжал семью, у Массы брат-шпингалет в розыске, причем не всесоюзном, а уголовном, Чак по новой охмуряет свою Олесю (Эмилия Спивак; у рыжих возраста нет и тормозов тоже), а Вжик — он всегда ничей.
Наив оленей края не знает. Евро в глаза не видели, с долларового курса плывут, «как по дефолту», планшет задорно зовут «пианиной». Им, конечно, разъясняют: «Гость из прошлого, бери свой миелофон и чеши отсюда», — но на такое у балагура Чака всегда найдется ответка, однообразная, но действенная: «Щас за шутку получишь в утку», «С ноги в ухо — чтоб темно и глухо», «Вертушку в тушку — или пролом жбана в стиле Джеки Чана?» (похоже на присловья Круглого, только домашнего изготовления). Он же рожает историческое: «Были рожи уголовные — а теперь ребята ровные». Фил приветствует своих братовским «Здорово, бандиты» и горько обдумывает житье под «Где твои крылья, что так нравились мне». На «Дискотеке 90-х» все, казалось бы, для них — и «Девочка Ночь», и «Сектор Газа», — но всем девочкам ночи явно за сорок пять: они тоже из прошлого.
Юмор такой же простодушный, но работающий.
В кабаке: — Вас посчитать? — Че нас считать-то — раз, два.
Снайперу: — Че, маньяк-извращенец? Подглядывал за нами??
Коронное: — Мы че, пельмени, чтоб нас замораживать??
Беда у фильма одна и фирменно куликовская: краткость — не его сестра. Если шоураннер Куликов берется шутить — он подходит к делу по-марафонски: наматывает круги и шутит-шутит-шутит-шутит. Вся байда разогнана на семнадцать (!!) серий, и уже на двенадцатой ощущение, что бежишь вместе с ним, а надо еще смеяться. Когда шутка буксует, из криогена размораживают путанку Стеллу, и на ней нет проблем поднять еще три серии под лозунгом «Принцесса для снятия стресса». На сотой «Снова Чак спасает общак» рыжей начинаешь сочувствовать: она этого ухаря любит, и ей теперь с шуткой-прибауткой всю жизнь куковать.
Карлсон хорош разовыми прилетами.
Годами его терпеть — большая терпелка нужна.
Главная же черта куликовских Карлсонов — они не улетают, бро.
В Москве попривыкли хмыкать над питерским самоназванием «культурная столица», а зря. Конечно, за века у обоих главных городов было чем похвастать, но на сломе эпох вся масс-культура была в городе на Неве, а другой у нас на тот период и не водилось. Там снимал «Брата» Балабанов и «Мама, не горюй» Пежемский, там фиксировал «Особенности национального всего» Рогожкин и клепал «Масяню» Куваев[60]. Пели Гребенщиков (иноагент), Цой, Гаркуша, Кинчев, Шевчук, позже Шнур, — да и Таню Буланову тоже никто не отменял, а чудовищный сериал в ее честь ценен уже самим фактом обращения к биографии столь достойной исполнительницы. Чем бесспорным, кроме «Браво» и Охлобыстина, могла ответить тогда Москва?
Даже президента они нам подогнали.
И новейшее телеискусство тоже пошло с них. Оценив вселенский успех дамского говнодетектива (это не ругательство, а жанровое определение, по аналогу с «говнороком»), продюсер Капица решил запустить веселую хрень о работе современных органов безопасности. Даже две хрени, потому что параллельно он же продюсировал «Улицы разбитых фонарей». В то время, как Москва ухитрилась промотать всю свою сценарную школу — Луцика с Саморядовым, Залотуху, Литвинову, Шептунову, — Капица пристроил к делу местных умельцев Игоря Агеева («Куколка», «Гений») и Владимира Вардунаса («Праздник Нептуна», «Фонтан»).
То, что у них вышло, никто никогда не оценивал всерьез, а стоило бы назвать образцовым гопническим нуаром. Как и в нуаре, действие происходило преимущественно ночью, с нагнетанием бреда, кошмаров и неуверенности в завтрашнем световом дне. Как и в нуаре, опасность постоянно исходила от роковых блондинок, а в серии с пропажей Филонова даже от двух. Как и в нуаре, сыщик вел бой-дознание практически в одиночку и регулярно получал по кумполу тяжелыми тупыми предметами, чаще всего кулаком. Столько, сколько артист Пореченков ходил на «Агенте» в кровавых соплях, он не ходил ранее никогда и не будет впредь. Иногда он начинал сердиться, как Ришар в одноименной картине, и травмпунктам приходилось снимать побои со всех остальных мужчин Санкт-Петербурга. Страшными побоями и мимикрией под блатных, бомжей, ботанов и ремонтников он, как и герои нуара, спасал от разграбления достояние республики: скрипки Страдивари, наброски Филонова, кибербезопасность и государственно-общественный строй. Питерские бледные отмороженки с искусствоведческим бзиком его за это очень уважали и пускали в постель. А Леха в ответ просвещал мартышек цитатами из «Фауста», Достоевского и «Мадам Баттерфляй».
Любопытно, что серия носила неизгладимо питерский отпечаток, несмотря на явный игнор интуристовского колорита — мостов-Исаакиев-колонн-решеток. На конспиративный сход напарник одевался Боярским (очень важная для города персона): черный плащ и шляпа, кашне и трубка. В полтергейстовой серии солировала девушка-колдунья с гипнотическим взглядом очей черных, плода многовековой русско-еврейской сектантской селекции (таких, как у артистки Родиной, гляделок нигде больше в России нет, а в Питере и еще найдутся). Агент Николаев сигал с дебаркадера, обшаривал дворы-колодцы и бился насмерть в спиральных питерских парадняках. «Леха-Леха-Леха, мне без тебя так плохо», — пел ему дружок хамский шлягер 90-х. Опрощенье величавой Пальмиры шло ей только на пользу, освобождая от все более комичной экзальтации. В роли ботана в очках и беретке снялся будущий амбал из квартета «бумеров» Сергей Горобченко.
Крайний успех бычье-криминальных сюжетов привел к тому, что в Питере на них и застряли. Сегодня продюсеру, замышляющему что-нибудь про блатяк, говорят: «А, это вам в Питер. Там уже вся логистика натоптана: морги, проходняки, дежурная часть, каскадеры с крыш в сугроб летать умеют. Это туда». Капица умер на пике славы и прибылей в 2004-м, придумать новый курс могут не все. Так всегда бывает, когда в индустрию приходят деньги: они к Москве липнут. Но в следующий раз, когда в стране будет швах и смута (а у нас такое раз в сорок лет), все знают, куда править.
Только в Питере вам за три копейки замастырят нехилый творческий костерок. Ну, и ебурговские подтянутся: у них тоже логистика натоптана.
P. S. На слово «трэш» обижаться нечего. От trash до treasure два шага. Мусор с годами нередко оборачивается сокровищем.
Уж четверть века прошло со второго пришествия Христа по имени Морячок в бандитский Петербург («Мама, не горюй»). Отошли в мир иной Морячок Андрей Панин и Хомячок Игорь Юраш, следак Сергей Колтаков и киллер Валерий Приемыхов, Гитлер Иван Бортник и Полный Папа Анатолий Мамбетов. Приняли сан отец Иван Охлобыстин и философскую схиму сценарист Константин Мурзенко — и только питерская страсть к бомбическим прогонам под шмалью с участием Гоши Куценко никуда не делась и плодоносит, как плантация конопли на Алтае (в РФ запрещена).
Притом в условиях культурной амнезии дикий шарм обретает россыпь цитат из старого кино без ссылок на первоисточник. Питерские не любят объяснять прикол — отчего и слывут загадочными. Спроси их, почему у фильма название «1703» — уйдут от ответа; въехал — хорошо, не въехал — москвич. Но я хоть и москвич, а врубной (словцо из той же «Мамы») и потому знаю: 1703 — не только татуха на тачке опера Гоши Колпакова (Куценко), но и год основания города на Неве. Кривоколенный, 5 — место прописки связного «Черной кошки», где теперь проживает московский гость, присланный в Питер на подмогу (Кузьма Сапрыкин). А Паша Америка — не только погоняло шефа питерских гробовщиков, но и кличка героя фильма «Трактир на Пятницкой», о котором сегодня помнят одни рептилии вроде меня и сценариста Дениса Артамонова.
История о том, как матерый питерский мент и пришлый московский опер гоняют бесов по Петербургу (не в смысле квасят, а в прямом — хотя и квасят тоже) исполнена чисто питерской атмосферности. В тачке Гоши нон-стоп на перемотке поет Таня Буланова, очень важная для городского сознания девушка. Город полон фриков, психов, клоунов и маргиналов, каждый со своим достоинством и степенством (некоторые в усопшем виде, поют караоке на слова Егора Летова). Гошиного сына зовут Родя, а начальника — Порфирин (для тупых, проспавших школьную программу, — это из Достоевского). Играет начальника Андрей Федорцов, когда-то носивший трупы на кладбище в «Брате», а после служивший в розыске на «Улицах разбитых фонарей». В кабинете у него камин, возле которого они с Гошей совещаются, как Холмс с Ватсоном.
Трупы помянуты не зря, ибо следствие занято загадочным хищением тел из моргов — что тоже выглядит очень по-питерски (Гоголь, Юхананов, некрореализм, то-се). По ходу москвич совершенно интегрируется: начинает пить, болтать с призраками и бросает невесту-мегеру, служащую в загсе (отсыл к «Покровским воротам»), ради отзывчивой девушки из вебкам-порно (отсыл к «Преступлению и наказанию»). Мегеру с глазами-льдинками чудесно играет Софья Лебедева, отзывчивую — не менее чудная Варвара Феофанова. Злые-целеустремленные и добрые-падшие питерские девушки — тоже часть местного колорита.
Режиссер Сенцов (не тот, которому свободу, а Сенцов здорового человека) раньше специализировался на спортивной комедии, но сценарист Артамонов сбил ему настройку, что и к лучшему. На диалоге «— Я просто переживаю за Машу. — А за медведей? — За каких медведей?? — А за какую Машу?» ценителей накрывает сущий восторг, а уж когда Гоша развязывает и вокруг него принимаются яростно плясать под дудук армянские черти-лилипуты с этикеток марочного коньяка, счастье становится абсолютным.
И единственный вопрос не дает покоя: мне одному кажется, что Кузьма Сапрыкин в стеснительном виде похож на Кузьму, а в гордом и неприступном — на иноагента Тамару Эйдельман?
В свете подвижной питерской психики и пляшущих марочных армян это очень важно.
Еще в бытность кинокритиком режиссер Волобуев оценил творческий метод Пола Верхувена — высекать искру художества из любого мусорного сюжета (в основе «Космодесанта» — компьютерная стрелялка для слабоумных, «Основной инстинкт» — порнографический нуар с роковыми блондинками, «Шоугерлз» — просто дистиллированное софт-порно, наложенное на схему американской мечты). Окультурить по аналогии русский трэш — бесспорно, интересная творческая задача, и чем более дикая херь ляжет в основу эксперимента — тем выше класс постановщика.
От истории бандосского курьера (Аристарх Венес), собиравшего дань с общепита и ограбленного на перекрестке, несло трупом еще лет пятнадцать назад, когда весь отечественный рэкет сел, умер или смылся в дальние края. Тем же уровнем оригинальности блистало попадание героя в психушку с дальнейшим раскрытием преступлений через умственные озарения психов с фокус-группы. Ясновидцы, прозревающие выпученным глазом суть любого уголовного кейса, — герои бабушек с телеканала «Домашний», даже ТВ-3 таким уже брезгует.
Зато регулярные мозговые штурмы в дурдоме не могли не привлечь киномана Волобуева сходством с «Полетом над гнездом кукушки» — а интерес продюсера Цекало к выводу русской хтони на зарубежный рынок известен давно. К тому же, проныра со жвачкой, которому достанутся все шишки, чистенькие барышни и бабки в пухлых конвертах, — слишком расхожий персонаж американской культуры, чтобы проныры со жвачкой Цекало и Волобуев могли пройти мимо. Сценаристу Патренину («Должок», «Большие деньги», «Любовь на миллион»), способному только эксплуатировать страсть отсталых зрителей к онанистическим грезам о миллионе, был придан на усиление сценарист Калужанов, работавший с Цекало на одиннадцати проектах, — вклад же Волобуева выразился в присвоении героям фамилий коллег и сотрудников издательского дома «Афиша», он всегда так делает (например, психопатка с асоциальным типом личности носит у него имя Лера Дудинская — это, на минутку, подлинная фамилия режиссерки Гай Германики).
С музыкой Игоря Вдовина, стилизованной под сериал «Шерлок», исходный сюжет выглядит уже не столь кондово — да и психи, признаться, полюбились всем (в сети на сто ворчалок в адрес Венеса — сто комплиментов психам). Реконструкция самых диковинных версий, в которых воры в балаклавах движутся к заветной цели среди кучки заинтересованных придурков, — режиссерская находка высшего уровня. Приедается их прозорливость, упорная (американская!) тупость миловидной докторши — но экскурсанты с раззявленной варежкой внутри преступных действий совершенно неотразимы.
Всему мешает иноприродность главного героя. Живчик без моральных устоев, но с синяками пониже копчика — не наш субъект и никогда не станет эталоном в инерционной национальной культуре. Да, тридцать лет демократического воспитания наплодили таких в избытке — но все они в начале года убежали в дальние края (как, кстати, и режиссер с продюсером). В центре повествования образовалась дырка.
Волобуева часто подводила игра с голливудскими жанрами на русском поле — интересная, но не цепляющая нужное кинобизнесу число зрителей. Поэтому все его фильмы относятся к категории «задорная хрень» (в этой области работает и Тарантино — но чуть успешнее). Зато задорной хрени совершенно не противопоказано зримое и незримое присутствие автора — чем он регулярно и пользуется. В «Просто представь, что мы знаем» его играл Евгений Стычкин, в «Блокбастере» — Сергей Епишев, в «Синдроме» маэстро выходит на сцену сам. Киллер-бармен в исполнении Волобуева — квинтэссенция игры в американизм.
«Получается, зря приехал?» — спросит он заказчика, так и не получив сигнала мочить. А тот:
«Почему же зря? Не зря».
На продюсеров Хлебникова, Плотникова, Никишова и Федоровича напал барабашка, на каждого свой. До того они работали вместе лишь в особо драматических случаях (см. «Пингвины моей мамы»), но несчастье сблизило. Барабашка насрал в прихожей. Сложил из магнитиков на холодильнике член, который дети приняли за ножницы. Отъел пол-яичницы. Швырялся топором. Склонял к пьянству дикому. Вел себя безобразно.
В угнетенном состоянии духа продюсеры не нашли иного способа унять демона, как сделать о нем кино. Поэтому и только поэтому они запустили историю, как онлайн-продавец Артем (Антон Филипенко) словил на ковидном карантине барабашку, белочку, член на холодильнике и говно в прихожей. Часть пользователей возмутилась протухлостью темы — зря. Ковид ни при чем. Картина передает нынешнее состояние рядового аморфного обывателя, у которого дети призывного возраста свалили в дальние края, жены за ними, а в квартирах образовалась пустота и туши перепивших друзей. Деньги подвисли. Работа тоже. Связь по скайпу. Мир на волоске. Надо гонять барабашек, но жена из-за тридевяти земель советует обратиться к наркологу. Так и рождается хорошее сюрреалистическое кино, в котором на заднем плане маячит в роли тестя соратник Авдотьи Смирновой Евгений Муравич и меланхолично сигналит: нет, братан, тебе не померещилось. Это не про ковид.
Метафоры неглубокого залегания согревают легкостью расшифровки. И помогают пережить идиотские сюжетные ходы с экстрасенсом в исполнении артиста Симонова, вечно играющего в модном кино вялых лишних людей («Псих», «Страна ОЗ», «Домашний арест», даже названия в тему). И психолога-гея, и кружевные трусы, и прочий воскресный юмор надо просто переждать.
Ровно посреди сериала режиссер и сценарист Собичевский — вовремя, хоть и не сразу — соображает, что внутренние демоны мидл-класса неинтересны даже мидл-классу, и материализует барабашку (артист Трибунцев). Трибунцева давно подозревали, что он с Луны — оказалось, правда. С пятой серии тихий делириум переходит в крутой наркотический угар, что явно идет картине на пользу. Артист Лагашкин в виде Карлсона (с кнопкой), артист Филипенко карманных размеров, декольте Ольги Дибцевой и разбросанные по квартире в качестве прикормки яичницы способны скрасить любую удаленку, паническую блокаду и мысли о конце света, приходящие к нестойким в изолированных помещениях. Для особо нервных припасено явление Бондарчука народу. Он поможет всем.
Терапевтическое воздействие здорового сюра на неподконтрольную ситуацию уже изучалось авторами в картине «Пингвины моей мамы» — тема обещает быть перспективной. Приветом из одного фильма другому звучит сообщение артиста Лагашкина, что двадцать процентов пингвинов — пидоры.
Говорит, передачу смотрел.
Многие верят.
Высший класс комического артиста — не «расколоться», а нести сущую околесицу с вдумчивым и слегка озабоченным выражением лица. Тут переоценить Лагашкина, Трибунцева, Дьячковского (Леха-одноклассник) и Шрайбера (Лехин брат) совершенно невозможно.
Своим безумием история цельнозолотых бандосских «жигулей» (!!), ждущих счастливца в дальнем гараже города Тольятти, не уступит сказке о бриллиантовой руке, контрабандой переправленной к нам для отмывки под видом клада за четверть стоимости. При пересказе на серьезных щах она граничит с чистейшим, 999-й пробы идиотизмом, поэтому, что фильм — такой же пробы пурга, надо предупреждать заранее.
Вот, предупреждаю (авторы аннотаций этого не делают — чем и отпугивают добрых людей с мозгами, не склонных к стяжательству; склонным любая дичь зайдет).
90-е наконец-то стали территорией сказок 1001 ночи, в которые при надлежащем тюнинге можно и поверить, время было чумовое. Фильм состоит из тонны перетекающих друг в друга баек автослесарей, шиномонтажников, охранников стоянок и пьющих клуш столицы нашего кустарного автопрома, а значит, и доморощенного Клондайка. Якобы король местной урлы Мишка Дасыгин с говорящей кличкой Мидас (Павел Прилучный) собирал с братвы дань в Москву, чтоб любой ценой закрыть бессмертного опера-терминатора Ваньку Огурцова (Иван Фоминов), но природа взяла свое, хабар отлили в золотые «Жигули», которые мент отжал, перекрасил в патрульные цвета и спрятал в гаражном кооперативе, а где, не скажу. В трансфере золота Мишке содействовал уголовный хан Касым с Казахстана, который там недалеко, пять часов верхом и три на колесах. Позже богатыри умерли в один день, и многотонно-золотая тяжесть наследства легла на хилые плечи внуков-небогатырей: экспата из Нидерландов Артура (Роман Евдокимов) и резидента нашего общего комеди-клаба Пашу (Эльдар Калимулин) — безруких тупиц с мечтой о бешеных бабках, которая наконец сбылась. Мать Артура, приходясь Мидасу дочкой, умерла родами, а папу, милицейского сына, убили в Казахстане. Мать Паши подкинула его дедушке, а папу, милицейского сына, убили в Казахстане. Нетрудно догадаться, что убитый в Казахстане ментеныш был одним и тем же лицом, и соискатели приходятся друг другу родными братьями, о чем не знают, но всегда есть бабушки, чтобы рассказать. Следы ментовских бабушек теряются в тумане, зато бандитская бабушка (Марина Зудина) возглавляет местное УВД в чине полковницы и скрывает от мира мутки с подследственным Мишкой и общую на двоих дочь. Жгучие семейные тайны вскрываются с такой частотой, что все восемь серий не покидает подозрение, не являются ли подруги братьев (Анна Богомолова и Стася Милославская) чьими-то внебрачными крошками и не грозит ли нам сиюминутный инцест, как и во всем индийском кино, откуда почерпнута эта разудалая шняга.
Но поскольку смотреть индийское кино восемь серий подряд не сможет никто, кроме узбеков, авторы берут в оборот весь мировой трэш-кинематограф без исключения. Перестрелки вокруг золотого авто в предгорьях Алатау впрямую восходят к мексиканским дуэлям в каньоне Большая Собака на отрогах Скалистых гор. Черно-белые флэшбеки в историю любви полковницы с жиганом овеяны сигаретным дымом нуара и прелестью осознания, что роковая блондинка, толкающая честного парня на грех (бабушка в молодости — Линда Лапиньш, роковей не найдешь), служит в местной полиции начальником всего. Героям простреливают ноги, отстригают пальцы, пыряют отверткой, забивают насмерть бытовой сантехникой и большими арбузами, волокут по пустыне на шнурке за шею, а Калимулину еще и бриолинят кок под братца Дуда из фильма «Гонщики». У «Лады» спиливают выхлопную трубу, снимают крыло, курочат бампер и перекрашивают в молодежные цвета, т. е. тоже подвергают всякоразным надругательствам. Притом у Касыма тоже есть сын (Аскар Ильясов из «Нулевого пациента») и дочь (да-да, та самая Стася), а у Мидаса верные джигиты (суперстары блатного кино Даниил Воробьев, Кирилл Полухин и Игорь Черневич), так что делить золото и разбираться, кто чьи дети и кто кому кем приходится, будут до самого конца, но так до конца и не разберутся. Как и всегда в Индии, кентавры ментобандитов и бандитоментов будут всегда готовы вспомнить голос второй крови и перекинуться на другую сторону, а также до смерти полюбить чужую подругу, зато не сестру.
Большая банда сценаристов эту сложную конструкцию бы не вытянула, потому что верняк бы забыла, кто с кем в каком родстве состоит. Сценарий писал Егор Чичканов — полный папа франшизы «И снова здравствуйте!» (и режиссер, и сценарист), мастер не только криминальной клюквы, но и всех ветвистых смысловых и мотивировочных стыковок. Содействовал ему режиссер Власов, прежде ставивший «В Бореньке чего-то нет» — столь же дикую и многофигурную ярмарку тщеславия.
Продюсерами же всей индо-мексиканской саги наконец-то выступили всеми любимые Цекало и Самохвалов, которые долго потчевали Netflix русской уголовной жутью, а теперь признались, что развели всех на четыре кулака, потому что дикие истории поведаны им на автомойке в Казахстане при починке собственного цельнозолотого «запорожца» ушастого, купленного на доходы от забивания баков столь же ушастым фраерам.
Общая оценка — десять из десяти, не оторваться.
В России растет и множится кинематограф алчности.
Только за последний год нам была предложена тысяча способов быстрого обогащения:
1. Найти в городе Тольятти «жигуль» из чистого золота и выгодно продать («Лада Голд»).
2. Найти в деревне Вармалей чудодейственный осколок метеорита и выгодно продать («Райцентр»).
3. Найти математического гения и снести спортивный тотализатор («Теория больших денег» — прежде носившая милейшее название «Игра головой», пока не понадобилось разжевать для тупых, что это про бабки, а не про спорт).
Во всех случаях обогащение было сопряжено с массовым забоем конкурентов — что несколько снижало ценность идеи, зато повышало интерес публики. С той же частотой некоторый идиотизм стартапа компенсировался виртуозным и смешным исполнением — как и в немеркнущей библии легкой наживы дилогии «Двенадцать стульев»-«Золотой теленок». Что говорит о встречных тенденциях: с одной стороны, число жадных клоунов, готовых смотреть любой трэш про миллион с неба, у нас угрожающе растет — с другой же, оно еще не достигло критической массы, позволяющей заниматься этим всякой шантрапе, а требует привлечения лучших сценарных сил страны: в первом случае Егора Чичканова («И снова здравствуйте»), во втором Ирины Пивоваровой (писала много, но сверхрезультата достигла впервые), в третьем — самого Андрея Золотарева, автора «13-й клинической» и последних картин Бондарчука.
Столь же нетрудно заметить, что во всех трех случаях к делу приложена рука продюсерского трио Соколовский-Бурец-Балашов, и если поперву они еще действовали в тени тяжеловесов Цекало и Самохвалова, то теперь произвели совершенно автономный и притом пристойный продукт. Что не может не радовать в свете продюсерских потерь и не всегда веселых стартов последнего года.
Итак, Миша Нефедов (Илья Маланин) аутист. Преподает матстат в Краснодарском институте землеустройства, считает студентов похотливыми дебилами, а в уме — вероятные последствия любых шагов. Можно назвать его человеком дождя, а можно больным придурком — к последней версии склоняется большинство жителей Краснодара. Что его ничуть не беспокоит, ибо ценность жителей Краснодара, как и остальной планеты, он определяет где-то между сорняком и насекомым: три балла, и свободен. Миша озабочен сохранением уровня интеллекта в России путем передачи своего ценного генома по наследству через покладистую самку — но самка умирает, оставив Мише незнакомого тринадцатилетнего утырка с унаследованным от мамы смертельным недугом (Леонид Басов). Деньги на операцию легко выиграть на спортивном тотализаторе (не пытайтесь повторить), но расчеты Миши порушены большой игрой спортивных бонз, и ставка размером с квартиру безвозвратно сгорает. Тогда лишенный эмоций Миша ставит на счетчик всех проходимцев Краснодара (Дмитрий Шевченко и Филипп Рейнхардт) — теперь они должны ему двадцать шесть с половиной миллионов, и сумма будет расти (не пытайтесь повторить ни в коем случае).
Отрадно, что авторы жестких схем не берутся играть в мелодраматические поддавки. Больной сын — типичный малолетний урод, которому все должны, и беспокоиться о его выживании способен только папа — ну, и дядя, когда сильно выпьет (Максим Виторган). Этических тормозов у героя нет, и он бьет врага по тем же болевым точкам — в частности, слабоумной маме (возрастное камео Ольги Науменко). Гений холодно решает задачу, поэтому валить соперников готов с тем же энтузиазмом, что и они его, народу умрет много. Мир жесток, и побеждают в нем больные придурки. У сына большое будущее.
Режиссеры-дебютанты Мирошник и Файберг насыщают сюжет множеством человечных особей (студенты-соратники, мент-перевертыш, сыщица с чистой душой) — но в игре отморозков они лишь статисты с предсказуемыми реакциями и нужны, выражаясь грубым языком разведки, для голого обеспечения. Неизбежные вопросы к уязвимости наглого препода глушатся рецептом Эльдара Рязанова с фильма «Карнавальная ночь»: гнать темп-темп-темп, чтоб у зрителя не было минуты задуматься и найти слабое звено (которых, конечно, немало: положить спортивную мафию — все равно что обыграть Лас-Вегас; в кино бывает, а в жизни вся Невада в безымянных могилах).
И все же, и все же. Ахиллесова пята фильмов Соколовского и Бурца — в аннотациях. Стоит прочитать: «Учителю нужен миллион на срочную операцию, и он решает поднять его на спортивных ставках», — и очень большие усилия требуются, чтобы просто начать это смотреть. Пропущена ключевая фраза: «Миша человекоробот, и ему пофиг, умрет он через минуту или нет».
Самим писать надо.
«Жанр молодежный — значит, отстой», писал в сети один из пользователей, и к нему стоит прислушаться.
Потому что когда молодежь берутся развлекать — ориентируются на слабоумных, а когда воспитывать — внушают такое разнообразие мира, в каком и нобелевский лауреат заплутает.
У сериала название «АльфаРомео» и запасное «Цыцгендер», и неясно, какое лучше, поэтому идет под двумя, как Софья Августа и Остап Сулейман. Конечный Тянитолкай продвигает, как нынче принято говорить, нарративы:
— что феминизм туповат, иноприроден, полон англицизмов от «абьюза» до «бодишейминга», но в случаях домашнего насилия незаменим: стоит сказать «абьюз», и у феминисток шерсть на загривке встает и слюна с клыков капает;
— что альфа-самцы, склонные объяснять все женские бзики недотрахом, бывают очень и очень правы, что не извиняет их площадного хамства, хотя многие и рады бы извинить в целях преодоления исходной проблемы;
— что геев наше общество не одобряет, хотя в них нет ничего предосудительного, но лучше все равно геем не быть, если только совсем не припрет;
— что милицейские папы, ездящие по ушам, жуткие душнилы, — но если надо отмазать от статьи или дать кому в жбан, без них никуда, а еще они денег присылают.
Все это до крайности напоминает нынешнюю систему образования, в которой красные, белые, демократы, патриоты, западники и славянофилы разом хорошие, но плохие, но мы их все равно любим, хоть и никогда не простим за преступления перед Родиной. Кто не верит, может заглянуть в учебник истории за девятый класс.
По итогам встречного пала на все стороны выходит следующее.
Боец смешанного стиля Антон едет из Жигулевска в Москву всех бить, а феминистка Даша едет из Жигулевска в Москву всех шеймить, и закусываются уже в плацкарте, после чего он за нее всех бьет, а она его на перроне шеймит, но оказываются все равно на одной съемной жилплощади. Даша совершеннейший фрик, однако играет ее Кристина Кучеренко, у которой столь дошлый и тертый вид, что ее приходится красить в лиловый, чтоб смотрелась помалахольнее, — но все равно выходит умная Кристина в глупой раскраске. Антон (Антон Артемьев) расшивает ее косяки, но ей от альфача услуг не надо, а надо выставить его в блоге австралопитеком, чтоб набежала подписота и посильнее возненавидела мужчин. Жилье с ними делят художник Марк (Денис Власенко) и метрдотель Катя (Валентина Ельшанская). Марк рисует одних голых мужиков, но не гей, хоть это и ничье собачье дело, но выглядит подозрительно, страшно пугая милицейского папу, которого мы все за это дружно осуждаем. А Катя не курва, но от кредитки с открытым счетом не откажется — правда, только за традиционный секс, а не за БДСМ, которого хочет хозяин кредитки. И вот эти не совсем геи, не во всем дуры и не до конца шлюхи показывают нам, как сложно устроен мир, что мы и без них знали, потому что живем чуть дольше их душных родителей.
Вот что могут натворить пятнадцать (!!!) продюсеров, если соберутся всем взводом, устроят гвалт и дадут кучу взаимоисключающих указивок одному-единственному сценаристу (Дамир Мифтахов) и одному-единственному режиссеру (Радик Рахимов), у которых все равно выходит игра в чепуху, когда десять человек по очереди дописывают одно и то же письмо.
Сначала дура укрощает жлоба, а тот учит ее реалу — что страшно сближает, но независимость и плохой характер заставляют сближаться с другими, а после выкладывать в инстаграм, чтоб все заценили. В конце все объединяются против садиста, чтоб мораль читалась отчетливей, а ржач-кино сливается в политический триллер с обезглавленными кошечками. В середине влезает какой-то неуемный шутник на стремные темы, которому хочется дать по балде, но неясно кому, ибо продюсеров пятнадцать, и все держат круговую оборону.
Дело в том, что в стране случилась неуместная демократизация воровских понятий: все юные дятлы поголовно выучили слова «зашквар», «предъява» и «за базар отвечаю» и сыплют ими направо-налево, не зная смысла и веря, что никогда не окажутся в местах, где им этот смысл популярно объяснят. В итоге альфача с незакрытой судимостью морочат борьбой с предубеждениями, уверяя, что «куни не зашквар», — тогда как в известных местах такие убеждения могут привести прямиком под шконку. А потом фем-активистки еще его опаивают и сгружают на районе в женском платье и макияже — за что в тех же местах принято втыкать вилку в глаз, и все равно не отмажешься.
Так что по итогу фильм довольно смешной, но местами подлый, хотя и часто увлекательный, притом что кое-где совершенно тупой. В нем трижды спариваются и трижды рисуют обнаженную натуру, но ни одного голого тела, потому что детям нельзя. Матерятся много, но все запикано, потому что и это детям нельзя. Заниматься и обсуждать можно, потому что свобода, но видеть нельзя и слышать нельзя, потому что приличия. Кто-то пишет, что это забавно, а кто-то — что выключил на четвертой серии, и оба правы.
А отвечают за это всем известные Илоян-Шляппо-Троцюк-Жалинский, но при участии Ирины Сосновой, хотя и не без помощи Андрея Терешка и с частыми добавками Бондарева и Ткаченко, а остальные исполнительные и, должно быть, не в счет, хотя кто ж его знает.
P. S. Как же я от них от всех устал, хотя и два раза смеялся.
У режиссерши Пармас тринадцать сценаристов, а с нею, преподавательницей сценарного дела, и все четырнадцать. А также постоянный пармасовский сюжет исправления пороков Божьим промыслом и Анной Михалковой (у нее все фильмы про это). Наследники усопшего казнокрада едут в Малые Тетюши к незнакомой родственнице вымогать банковские коды, сжигают ей дом и за порчу имущества попадают на поселение, где та трудится охранником-воспитателем. Радовать мстительную публику общественно полезным трудом на свинарнике. У родственницы (Михалкова) висит в кабинете портрет главного перевоспитателя ворья свинарником А. С. Макаренко, в «Педагогической поэме» которого читаем: «Сорок сорокарублевых педагогов могут привести к полному разложению не только коллектив беспризорных, но даже коллектив, состоящий из Клямеров» (имя инспектора губнаробраза, исповедующего трудоустройство всякой швали на малые деньги). Из кого состоял коллектив «Исправления», история умалчивает, но результаты труда стаи сорокарублевых сценаристов очевидны всем.
Сценаристы Пармас питают странную тягу к перевоспитанию фекальными массами и песней «А-а, крокодилы-бегемоты». В первой же серии воспиталка кидает бумаги об условно-досрочном освобождении расхитителя в сточный колодец, а после ныряет туда вслед за ним сама. В третьей наследники совершают побег через канализационный тоннель по колено в этом самом. В пятой мажорную толстуху загоняют в лохань со свиными отходами. От всего этого, по мысли Пармас, люди должны становиться лучше. Особенно если им почаще играть пионерские шлягеры «Прекрасно, если вам с утра воскликнуть хочется „ура“» и «Мы в город Изумрудный идем дорогой трудной».
Обилие детских песенок и градус педагогических излишеств тети-вохры наталкивает на ассоциации давних лет, когда актриса Михалкова вела с Хрюшами передачу «Спокойной ночи, малыши» и звалась просто тетей Аней. Характер с той поры не изменился. Тетя Аня по-прежнему верит в лучшее, пытается достучаться до сердца Хрюш посредством гипноза, физзарядки, положительных эмоций и чтения вслух воспитательных методичек. И если зона терпит ее из уважения к бескорыстию и сострадания к оптимистическому безумию, то милые родственнички, конечно, являют себя в стаде самой паршивой овцой. Толстуха-сестра во всех случаях включает попугая Кешу: как мы на Таити да какой у меня платиновый айфон. Упырь-братец любой ценой ищет коды. Мамаша их (Татьяна Лютаева) твердо встает на путь бытового алкоголизма, а мачеха (Наталья Бардо) ищет легкой жизни посредством принятия эротических поз. Тринадцать беспонтовых сценаристов ведут себя схожим образом, то на четыре серии забывая кого-то из воспитуемых, то опасно преувеличивая добрый прибабах героини, отчего в клоуна превращается она, а не родня, а то обильно шутя с фильмом «Свой среди чужих, чужой среди своих», который, как всем известно, снял папа тети Ани дедушка Никита (иных связей с сюжетом установить не удалось). Ситуацию как-то выравнивает светлое чувство к тете Ане ее соседа, условно освобожденного зэка (Тимофей Трибунцев), но вместе с ним количество героев, как и количество сценаристов, уже переходит всякие пределы, а хронометраж не резиновый, а зона греется, а пробудить совесть сразу в четырех моральных уродах задача не для слабаков, а еще надо смешить непритязательных зрителей зарядом дроби в задницу. А-а, и зеленый попугай.
Выводы из всего нужно делать продюсерам и заказчикам с ТНТ: из фильма про совесть не очень ладится комедия (пару раз получалось у Рязанова), а если совесть и комедию совать в зону, не очень ладится с правдоподобием, а для правдоподобия надо привлекать спецов по ходкам и малинам, из-за чего на экране сто человек, за экраном сто человек, и все орут.
Светлым пятном на этой вакханалии мерцает тетя Аня с букетом желтых листьев, но нельзя же всей сорокарублевой шайкой так долго прятаться за спиной одной большой артистки.
Тем более и героиня у нее совершенно блаженная.
Нет ничего заунывнее, чем на форумах мыльных опер читать хай тетушек из Петропавловска-Камчатского, подходит ли Будулай Клавдии или ей лучше с принцем Флоризелем. Кажется, никогда вымышленные страсти не захватят сердце настолько, чтобы ввязаться в дискуссию о личной жизни зимней вишни.
Но приходится нарушать и самые категорические зароки.
Потому что кибернетический андроид капитан внутренних дел Королькевич Анна Николаевна подходит капитану тех же дел Андрею Пожарскому один в один. Ее прислали из КБ в захолустье входить в коллектив и набираться лексикона — она вошла и набралась. Капитан сначала артачился, бухал и строчил докладные, но после покорился неизбежному. И начались у них по утрам шанежки, по ночам боевой алкоголизм и противоестественное счастье, а днем они мазуриков ловят. Им нравится, производители потворствуют. Но ближе к финалу в продюсерах Цекало и Самохвалове пробуждаются вредные бабушки, которые всегда знают, когда жениться, когда размножаться и что без диплома в наше время никак. И отцы сериала осознают, что с роботами жить нельзя (семь серий они с блеском доказывали обратное), что от них детей не будет, что их собаки боятся и что соседская Настя лучше. И принимаются перепрограммировать робота в злыдню, ссорить его с опергруппой и переводить стрелки на Настю, от которой мухи дохнут, зато все хорошо с репродуктивной функцией. Один Игнат уже есть.
То есть гробят самими же выпестованный сюжет.
Жальчее всего в этой истории классных артистов Гармаша, Лаврова и Сапрыкина Кузьму, которым приходится фальшивить, произнося некондиционные для их героев реплики ради традиционного чужого счастья.
Но дикий капитан Королькевич в последнюю секунду творит такое, что совершенно неизбежен сиквел и сериал спасен (никому не расскажем, спойлер). Отправили бой-бабу в глушь за очеловечиванием — получите леди Макбет Мценского уезда. Пушкин в похожей ситуации сокрушался: «Чего Татьяна-то моя учудила — замуж вышла!»
Не секрет, что улицы разбитых фонарей пребывают сегодня в затяжном кризисе. Фонари на них вставили, системный криминал вымер, любители предсказуемы, как телевизор. Опера прорвались. Оттюнинговали личную жизнь. Выпили на газетке ближайший ларек. От анонсов-завлекалочек «Никита Громов — звезда убойного отдела города Гусь-Хрустальный» уже тошнит не только авторов, но и жителей Хрустального Гуся.
Почему бы не развлечься тогда с девочкой-Электроником? От юридических споров до подвиса операционных систем в ходе спонтанного секса («Функция разработана для нужд разведки, которая тоже заинтересовалась изделием, — скороговоркой отчитаются сценаристы Лемешев и Матвеев, — но до ума не доведена. Может коротнуть. Что только добавляет ощущений». Все лучше, чем рыба-соседка).
Последнее время девушки-роботы с их категорическим императивом, прямотой и бескорыстием совершенно сбивают с копыт массового зрителя. Обществу нужны комсомолки — пусть и клепанные из неорганической материи. Героиня сериала «Мост» тем и хороша, что практически робот — и видно, сколь рвутся в ее постель все прочие герои картины. Иррациональность прекрасна и в характерах, и в сюжетах. Когда фрау Анна встречает любимого капитана водкой и фразой «Расставим точки над I, кирнем и возвысимся» — это высокий класс. Как и горестные восклицания начальника РУВД в театре меж двух жен: «Скорей бы искусство».
Фильмы Пежемского с «Мама, не горюй» всегда славились россыпью вербальных жемчужин. И хотя сценарный цех сегодня на высоте, и золотой фонд слегка перегружен — там найдется место для нового.
«Трусы не надевай. Женщины без трусов имеют особый взгляд».
«Один раз — не Тинто Брасс».
«Поджелудочная на выброс».
«Властью, данной мне мной…»
«Да, мы умеем делать танки и женщин».
На рубеже веков, оглаживая пулемет, Иван Охлобыстин кряхтел: «Как я скучал по тебе, веселая железяка!»
Двадцать лет спустя капитан Королькевич застенчиво улыбнулась.
Телеканал ТНТ нацелен на бессмысленных обалдуев, а это существенный сегмент аудитории (юристы канала уточнят: на молодежь, — но это неважно, ибо одно и то же). Обалдуй-кино разной степени бессмысленности занимает приблизительно сто процентов канальского производства и уже заслужило отдельную строку в киноистории, как американский пляжный мюзикл эпохи хула-хупа. Обалдуи тусят («Деффчонки»), спариваются («СашаТаня»), учатся, т. е. спариваются и тусят («Универ»), и разными способами уклоняются от полезной деятельности (все остальные фильмы ТНТ). Обалдуй, как и я, проводит у монитора основную часть времени, а потому разборчив и взыскателен, из-за чего силы на его развлечение брошены воистину недетские. Заметную роль в кинообслуживании обалдуев уже давно играет режиссер Константин Смирнов, только в последние годы снявший сериалы «Жуки» о прохождении обалдуями альтернативной службы и «Девушки с Макаровым» о прохождении альтернативно одаренными обалдуями женского пола службы в райотделе полиции. Здоровые взрослые особи на протяжении долгих сезонов пытаются привлечь их к полезному труду с разной степенью неуспеха: дело обалдуя — лежать на диване и мечтать о больших деньгах (женский обалдуй иногда мечтает о размножении, но с годами все реже и реже).
«Телохранители» грозят стать новым словом жанра, ибо, чтоб не очень расстраивать целевую аудиторию, помещают обалдуев в столь же паразитическую взрослую среду. Трое бойцов смешанного стиля (Олег Гаас, Егор Овчинников, Александр Левин) наняты охранять модного адвоката гиперуспешных негодяев, предыдущую охрану которого разметали в ходе бытового конфликта. Адвокат (Дмитрий Лысенков) употребляет бездны красноречия на отмаз негодяев от исков, его жена (Яна Кошкина) с накачанными губами и попой работает губами и попой, отец (Сергей Маковецкий) изгнан из пластической хирургии за алкоголизм и мацанье пациенток и вот-вот будет изгнан из сыновьей обители за алкоголизм и мацанье подруг снохи. Самое осмысленное впечатление производит дочь адвоката (Кристина Кучеренко), служащая у него секретарем в целях сохранения клиентской тайны (на папино «Он тупой боксер, не читавший ничего, кроме „Буратино“, тебе с ним и словом перемолвиться будет не о чем!!» она упускает волшебный случай сказать: «Папа, с такой же овцой ты живешь вот уже семь лет»). Милейшие артисты скрашивают суть этих отбросов человеческого рода, а три гоблина постоянными попытками что-то съесть, урвать и поддержать спортивную форму разнообразят стандартизованное меню классического ситкома (случайный выход Ящера и Тучи на реконструкцию Бородинской битвы и деятельная помощь нашим до полной отмены войны из-за неявки французов — лучший аттракцион серии: троглодиты обсмотрелись кино про попаданцев и, плюнув на Божью волю, не отдали Москвы).
Продюсеры Джанибекян и Дусмухаметов, признаться, ходят по тонкому льду: хохмы про бедных дураков («Ольга», «Патриот», «Бэби-тур»; не путать с обалдуями) полны сочувствия к нелепым положительным аутсайдерам — истории же дураков богатых могут зрителя и обозлить. Для предотвращения этого, скажем, в «Моей прекрасной няне» потребовались воистину атомная энергетика артистки Заворотнюк и каторжный труд роты диалогистов. Сценаристы Иванов-седьмой и Шкаликов тему отрабатывают честно, изо всех сил утепляя паразитический класс родственными чувствами и внезапным человеческим обустройством подло выигранных дел (у телохранителей тут номер шестнадцатый: они исправно тупят). Однако осадочек остается.
В фильме тонна юмора про пуканье, шуток про геев и задорных смехов про женские локоны, застрявшие в мужской ширинке-молнии при исполнении всем известных действий, так что целевая аудитория ТНТ должна быть довольна. Разным способам получения денег с неба (недоплата за каршеринг, аферы с биткоином, страховка за самопальные увечья, рисование бесценных картин членом) посвящена еще половина серий. А поскольку обалдуйство крайне заразно, и аудитория у таких шуток всегда будет гигантской — наилучшим способом сшибания денег с неба и впредь будет производство подобных сериалов.
Аплодисменты создателям.
Женские чудовища не просто отомстили мужским.
Они сделали невозможное: отняли у Сергея Минаева весь его пафос, шик-блеск, весь расслабон востребованного понтореза — оставив одно название, место в креативной цепочке (надцатый сопродюсер) и последнее утешение эффектного лузера: всех женщин на экране мой герой (читай: я сам) трахал так и эдак.
Ну, почти всех.
От «романчика с неприличным названьем» сохранились разве что имя, фамилия и отчество главного героя. Он сменил профессию, семейное положение, стиль поведения и субъектность. Теперь всем в истории и всем в постановке рулили двенадцать разгневанных фемин: шестеро эталонных красоток плюс трое добровольных помощниц, режиссерша и сценаристки Трубникова (замечена в титрах «Номинации») и Островская (причастна к написанию «Обоюдного согласия»); содействовал им Дмитрий Абезяев, мужчины иногда тоже полезны. Их стараниями вышло непредставимое: фильм с названием «Телки» не вызывает омерзения ни на третьей, ни на двадцатой, ни на сто двадцатой минуте.
Первоисточник не мог не устареть, как любая мода пятнадцатилетней давности. Нет больше повального девичьего помешательства на мохито, и одну лишь усмешку вызовет модель Nokia 8800 за штуку баксов (да и слова «баксы» давно нет). Без рекламы западных брендов сдохла глянцевая индустрия и даже сеть Walmart, где герой присматривал себе теплое местечко на старость, за неделю просела на десять процентов. Грабительский капитализм вянет без ресурса, оставляя шлейф напрасных грехов. Нет больше клубов «Крыша» и «Дягилев», и никто не узнает в «Одиозном журнале» с Пушкинской лет пять как усопшую «Афишу». Ребрендинг коснулся марок, доминант, смыслов и косяков.
Став из светского прощелыги хозяином пиар-агентства, Андрюша Миркин (Милош Бикович) не прекратил быть эталонным сукиным сыном: кидал палки направо и налево, ломал биографии медиаперсон и случайных попутчиц, сливал грязные видосы в сеть и упивался всесилием. Его в ответ подловили, обнулили, обчистили, объегорили и подвели под мокрую статью манипулятивные злые шатенки и размякшие, но обиженные блондинки.
Женская карательная солидарность, вдохновляемая продюсерами Ануровым и Шараповым (опять!), слегка пугает, но пока работает только по настоящим уродам. Признаться, и Бикович, и Алексей Агранович (олигарх Таежный), и даже Артем Ткаченко, у которого сыскарь Ревенко — не первый мент в биографии, прежде таких тварей не играли. У последнего, скажем, была пара упырей — но улик, чтоб закрыть невиновного на двадцатку, и те не фальсифицировали. Впрочем, еще Достоевский намекал, что большие деньги и стартовый период капитализма — не территория сантиментов; с положительными героями и у него было так себе.
Дамы мужчинам под стать. Все пять заявленных на титрах амазонок — Акиньшина, Аксенова, Андреева, Толстоганова, Слю — нежные крошечки только с первого обманчивого взгляда. На всех пяти — темные брючные костюмы эффективных менеджеров, а это первая примета латентного парового катка. Некоторый человеческий облик в картине заметен у тестя, отмотавшего срок за бандитизм, да у бандерши стрип-клуба из бывших эскортниц.
Оно же и для интриги пользительно. Когда подставщиком и тайным мотором изощренной мести может оказаться без исключения любой (и по этическим допускам, и по калибру исполнителей) — интерес не слабеет до самого упора. Одного периферийного персонажа даже намеренно сохранят для ложных подозрений — чтоб на него думали, а он и ни при чем.
Что до подозрительного тождества фамилий режиссера с артистом Аграновичем — то да, они сводные брат и сестра, дети оператора Михаила Аграновича. Нет, разоблачительной светской хроники не получится, все трое в профессии по праву — как и патриарх клана Леонид Агранович, автор великих судебных драм советской древности «Человек, который сомневается» и «Случай из следственной практики».
Внучка явно пошла в него.
Подарила брату козырную роль.
Перекроила эгоманьяцкий мужской сюжет в драму загнанного альфа-самца, которого восемь раз на заставочных титрах долбят вдрызг по фейсу.
Даже из романа про телок сумела сделать конфетку.
Сам до конца не верил — но факт.
Ударение в слове «люли» — на втором слоге.
Продюсерам Федоровичу с Никишовым следует это усвоить и больше не путать честных людей.
Их фильм задумывался как сага о бойце без правил, сбитом с пьедестала ушлой комбинацией допинга и пиара в город Чехов на самое дно — руководителем клуба «Ле. Ген. Да», по первым слогам его имени Леонид Геннадьевич Давыдов (многим известный Леонид Геннадьевич Парфенов в этом месте приподнял ученые бровки: смейтесь-смейтесь, двоечники). Терминатор смешанного стиля и кумир всея Руси, кроме столиц, предпринимал обратное восхождение в топ, натаскивая молодых рукосуев и мотивируя их сексистскими кричалками. Сюжет «мужчина-ураган в городе детства» знаком всем по фильмам «Патриот» и «Толя-робот» — обещая тучу удовольствий людям, знающим, кто такой Хабиб[61] (рецензии ниже).
И что же из этого выросло? Нет, не ода бою и рингу, самцам на шпагате и кроссу в голову с легкой насмешкой над рельефным торсом и панславянскими спичами. А кино про тимбилдинг, Грету Тунберг, раздельный мусор, зеленые насаждения, управление гневом и тому подобную ересь, тихо заимствуемую нами с осовевшего от бессмысленности коллективного Запада. Кино о намеренном и последовательном унижении мужчины. Вот уж сорок лет как Голливуд троллит человека в штанах, заставляя его почаще плакать, быть на людях голым, оскальзываться на собачьих какашках и лебезить перед женой, детьми, животными и гастарбайтерами. Как опознать в американском фильме женское авторство? Мужчина там непременно получит ногой по яйцам.
Теперь и у нас. Природа и атлантическая солидарность взяли свое.
Начиналось-то все отлично — как только и могут Федорович с Никишовым.
Пьяным боем кроссовками на связанных шнурках. Правильно зажеванными VHS-кассетами с фильмом про желтого дракона. Рефреном-стилизацией под тему из Beverly Hills Cop. Растяжкой Романа Курцына — бойца уважаемого, но с чуть карикатурным имиджем, как и у всех кинобойцов от Лундгрена до Кэррадайна. Чтоб имидж не таял, тот часто разминал голову круговым вращением со звучным скрежетом набитых мышц.
Куда все ушло. Девочки с растительным мозгом облепили бойца пыточными клеммами с электроимитатором родовых схваток — чтоб знал, как рожать. Уронили с крыши в мусорный бак — чтоб впредь клал мусор раздельно. Подписали на бой с вредными выбросами за умирающий дуб по имени Володя. Концентрированный фем-идиотизм резко превзошел всю заведомую дубовость боев без правил. «Я хотела что-то изменить!» — толкнула всегдашнюю мантру новых оккупантов планеты киса со рваными коленками, и стало ясно, что она-то и есть главный герой, а не этот милый, но вечно падающий в мусор человек-гора.
Сериал ожидаемо провалился. Типичное резюме в торрентах: «бросил после двух серий». На главном ристалище kino-teatr.ru единственная страничка отзывов, и лучше авторам их не читать.
На вопрос «зачем??» просится единственный ответ: а затем, что и не для нас делалось. А для предъявления грядущему вселенскому трибуналу Тунбергов и Гессенов (речь не о пиве, как могли подумать зрители смешанных единоборств) — чтоб приняли в светлое будущее. И это опять не о пиве.
Нет сегодня в России продюсеров, не планирующих карьеру в Голливуде.
Продюсер Цекало уже там.
Продюсер Тодоровский уже там, но по недоразумению все еще ставит здесь кино, как мы, космические упыри, продули Штатам Карибский кризис.
Продюсер «Девятой роты» Роднянский снимает про гей-активистов из ФРГ в СССР[62].
А Федорович с Никишовым, удачно продав Netflix'у «Эпидемию», выпускают загадочный «Перевал Дятлова» с запредельным количеством внедренных чекистов, спецназовских ликвидаторов и наследованием ведических практик у нацистских изуверов. Дятлов-то — тема международно известная, а про злых фашистских чекистов там тоже любят.
Так что и в унижениях боевого самца есть глубинный смысл.
В шестой серии фарса тренер говорит: «Бабы — они стараются драться, как мужики, а зря. Бабы — они и так сильные, хитрые и непредсказуемые».
Шестеро мужиков-сценаристов «Легенды» старались сочинять, как бабы. А зря. Они, как видно из фильма, и так достаточно ушлые, взбалмошные и склонные к идиотскому юмору.
У Толика Воробьева из города Электроугли не было ручек и ножек. Все остальное — голова, горячее электроугольное сердце и даже орган, о котором в приличном обществе не говорят, но девки ценят, — все было в поряде, а ручек и ножек не было. Праздно интересующимся, куда делись ручки-ножки, Толик всегда отвечал честно. Первый раз — что чинил Чернобыль по колено в радиоактивной воде и по локоть в ней же. Второй — что оставил ручки-ножки в Ливане на секретной миссии и так оттуда, сска, на одних локтях до Электроуглей и полз. А третий — совсем честно: что вызвал его к себе Горбачев и велел руками-ногами держать расползающийся СССР — и Украину, и Прибалтику, и Татарию с Кавказом. Что-то удержалось, а что-то так с руками-ногами и ушло. Словом, к увечью своему Толик относился философски, а и как еще к нему относиться, если восемь серий про горюющего инвалида смотреть не сможет никто. А если инвалид прицепил протезные клешни и лапти и танцует макарену, а также учит разуму и правильной жизни окружающих инвалидов умственного труда — это круто и даже, можно сказать, прикольно. Словцо уродское, но девки ценят, а их голос решающий.
Тем более, что это и впрямь очень по-людски — и когда клешни жнивье гладят, и когда ромашку щиплют, а тем более когда заветный лифчик между заветных лопаток расстегивают (кому доводилось в этой хитрой механике даже здоровой лапой копаться — тот Толика поймет).
Фамилия Воробьев у Толика тоже была неспроста. Вразумляя земляков, он ставил им в пример летчика Мересьева (из фильма, в жизни тот был Маресьев), а у летчика Мересьева был гуру и мастер Йода комиссар Воробьев, учивший активному отношению к жизни, — так вот Толик перенял у комиссара и отношение, и фамилию. Людям попроще может показаться, что совпадение случайное, но у сценариста Николая Куликова («Горько», «Легенда № 17», «Движение вверх») ничего случайного не бывает, на то он и самый результативный сценарист современного русского кино.
И зачинная фраза «Че делать-то будем из глобального?», и легкая кудлатая бородка, вкупе с речами о добре делающая исполнителя главной роли артиста Паля похожим на Иисуса нашего Иосифовича, и что город Электроугли сам из Богородского округа Московской области — все ни секунды не случайно; как и имя любимой девушки Марии. Хотя Маш в Электроуглях, как всем понятно, экскаватором не перечерпаешь.
А в помощь Куликову подрядился режиссер Алексей Нужный — тот самый, что вечно снимает комедии о физических аномалиях добрых людей, например, «Я худею». У него на это глаз и дар заточенные — как и у продюсеров Федоровича и Никишова («Гоголь», «Измены», «Мертвое озеро», «Пьяная фирма»). Команда, короче, на сериале подобралась рабочая, реальная такая команда, как у Самого.
У Толика свита оказалась тоже как на подбор. Дева Мария, как и все девы Электроуглей, хотела стать звездой шоу-бизнеса с песней «Ты мой навсегда», но Толик любил ее за физическую и душевную красоту (артистка Маргарита Аброськина), а не за те глупости, с которыми сегодня становятся звездами шоу-бизнеса. Еще у него был дядя Паша, делавший на дворовом турнике подъем переворотом с фингалом от дочкиного хахаля. А еще верный Санчо Панса толстяк Иван в майке с черепом, чтоб байкеры к себе взяли и не смеялись над его зеленым рогатым чудовищем с коляской. А еще мариина мама с картами Таро и мамин хахаль со здравой мыслью, что мамы не вечны, и хрен с ними, с картами. Народ, конечно, специальный, но у нас вся страна такая: на первый взгляд — глаза б не смотрели, на второй — лучше людей и придумать сложно.
И вот ради них всех Толик и выходит на протезах на бой с осами, рыбами, коммунальными жуликами и мусороуборочной мафией. Не бог весть какие монстры, но в Электроуглях без боевого робота и с такими не сладишь.
А каким, спрашивается, еще каком обустроить эти Электроугли, городок с корпусами в лопухах и двумя запутавшимися в проводах алыми шариками? С ночным ларьком, ночным скейтером и цепочкой людей на перроне закатной электрички. Откуда все смазывают лыжи в Москву петь херню на Фабрике звезд.
Нет лыж — нет проблемы. Жестко, но убедительно. Других решений сложных проблем Сам обычно не предлагает.
И будет в Электроуглях город-сад.
Не верится?
Мересьев вот тоже не верил.
Но встретил Воробьева.
Мощными бетонными надолбами, словно «HOLLYWOOD», возвышалось над округой слово «ЖУКИ».
Пердь была такая же, но Траволт меньше.
Впрочем, артист Епифанцев жил и здесь, местные не жаловались.
Трое айтишников, уж было совсем ухватив жар-птицу за хвост, влетали в военкоматскую облаву и избирали альтернативную службу в Жуках в расчете быстро скосить — как и всегда, тщетном. Чтоб далеко не ходить, авторы перенимали былинные типажи комедии «ДМБ», сделав одного ушлым, как Пуля, другого толстым, как Бомба, а третьего импозантным, как Штык, и нравящимся бабам до полного изнеможения.
Кино о том, как деревня учит городских родину любить, снималось в СССР преимущественно на Украине: недоурбанизм черноземного края рождал искреннюю веру, что неумение коров за титьки мацать есть верный признак второсортности особи. Сатира, высекаемая столкновением укладов, была исключительно односторонней: безрукие москвичи падали в колодец и с мотоцикла в пруд, драпали от гусей, быков и бухих механизаторов и глушили музыкой рыбу, которая вслед крутила пальцем у виска.
Всю эту однообразную прописку в глухой дыре проходил даже Волк в деревенской серии «Ну, погоди!» — что уж говорить о журнале «Ералаш», откуда произросли все трое наших ссыльных героев. Из политкорректных соображений принято было умалчивать, что деревня наша в получку пьяна в дым, во хмелю дурна, да и к тому ж не прочь лезть вдесятером на одного. Притом, что городские цветы из продвинутых семей — тоже, скажем прямо, подарок на любителя.
Столкновение спесивого пуделя с замурзанной, в репьях, осоловелой дворнягой, суля сказочные сценарные перспективы, долгое время на экран не допускалось, дабы не разжигать. Теперь же, по мере угасания распрей и перехода к мирным взаимным подкусываниям центра с провинцией, стало можно. Режиссер с самой ходовой в России фамилией Смирнов снял по сценарию Максима Пешкова (Горького то есть?) и Сергея Нотариуса (обе фамилии, как утверждается, подлинные) сериал про альтернативную службу мажоров на чертовых выселках.
Бедолаг устало встретили и приняли в дружную семью местный участковый (артист Лагашкин) и откинувшийся с зоны авторитет (артист Епифанцев). Когда-то Епифанцев с Лагашкиным сообща играли в фильме «Живой» призраков убитых спецназовцев. Ходили невидимками в маскхалатах и с «калашами», лаялись меж собой, учили жить и звали к себе на небо. Тем же, если быть до конца честным, заняты и в Жуках — при содействии местного попа в исполнении артиста Бычкова, ставшего эталоном въедливой русскости со времен «Кукушки» и «Особенностей национальной охоты».
Развлечений в Жуках, как и прежде, оказалось немного: вляпаться в коровью лепеху, упасть в колодец и семикратно трахнуть заинтригованную продавщицу удалось уже в первых шести сериях — однако попытка попа поймать сигнал на мобилу с колокольни в грозу уже отдавала здоровой метафизикой и заслуживала всяческих похвал. А не разряда молнии, долбанувшего по человеку-антенне заместо громоотвода. Искомая смычка города с деревней тут была совершенно налицо, пусть и невзирая на совершенную недостижимость окончательного идеала. Все равно водка вылечит, сблизит и помирит всех, а потом обратно рассорит — обещая новый сезон с чистого листа с крайне умеренным введением новых комических лиц, чтоб не разбрасываться. Заявленный в титрах артист Робак еще даже не появился в кадре — а какая, скажите, народная комедия без артиста Робака? Там еще шутить и шутить.
Совместное отмокание местных и городских в бадьях с яблочной падалицей свидетельствует о хорошем знакомстве авторов с аграрной классикой лично товарища Кустурицы. Отсюда и наилучшие ожидания. Голливуд когда-то вдохнул жизнь в сонные мини-городки с четырьмя центрами цивилизации: школой, храмом, салуном и офисом шерифа. Русский мир заменил салун на сельпо и разлил водку по всем четырем равномерно.
Жгите дальше, Смирновы с Горькими. Был у Шукшина рассказ «Выбираю деревню на жительство» — так ваши Жуки вполне себе чумовой вариант.
И о культуре.
Сюжету о перевоспитании плейбоя (жуира, мажора, урода, казнокрада) ссылкой в глушь-пердь-мухосрань уже лет восемьдесят. Особенно любили такой поворот в США времен Депрессии, когда многим пришлось переосмыслить свою сладкую жизнь и встать на путь трезвого реализма (обычно папа-магнат, взбешенный загулами отпрыска, гнал его с глаз долой в дальний колледж казарменного типа). Тема приглянулась «Камеди-клабу», который целиком произрос из грибницы КВН и намерен ездить на залежах студенческих шуток до полной старческой деменции (см. сериалы «Интерны», «Универ» и прочее). Главу департамента образования решено за веселый нрав и расхитительский цинизм отправить на год исправительных работ в Верхнеямский филологический институт завкафедрой. Для пущего сходства с первоисточником единственный человек, способный у нас принять такое решение во время прямой линии с соотечественниками, дважды назван Папой.
Потерпевшего В. М. Сычева играет Ф. С. Бондарчук, что придает образу объемность. Поскольку стафф «Камеди-клаба» на сто процентов состоит из таких же ловких, дружелюбно-хамских проныр, как Виктор Михайлович, ему гарантировано тепло авторских сердец. Ибо он им типологически близок, а педколлектив, призванный вернуть небожителя на грешную землю, — наоборот, страшно далек. Провинциальные филологические лохи никак не могут пользоваться симпатиями золотой молодежи канала ТНТ — поэтому кафедра ВФИ населена охотницами, дурами, креативными алкашами и журавлями задумчивыми. Верховодит кагалом правдолюбица Софья Белозерова, с чьего вопроса гаранту и началось пике Виктора Михайловича. Она строга, молода и на роду Сычеву написана. Всякий, кто решит, что бледной училке в последних сериях суждено появиться в кружевном порнобелье из секс-шопа, не ошибется ни разу.
В этом, собственно, и кроется основной пробел постановки (как и любых попыток нравоучений со стороны «Камеди-клаба»). К слову «культура» там относятся так же, как и Сычев. Как к чему-то глупому и дешевому, на чем можно хорошо погреться. Да и не только к культуре. У резидентов «КК» дружеское панибратство и здоровое презрение вызывают менты, алкаши, гастарбайтеры, бюджетники, воры, училки, студенты, лохи, которые не врубаются в их юмор, и лохи, которые врубаются в их юмор, — словом, все вокруг, на ком можно подзаработать. Со скорбно-лукавыми рожицами они поют песни, что это был тяжелый год и что народу не хер есть, — все сильнее раздаваясь вширь в области щек и таза[63]. Поэтому сатира на жучил у них превращается в плутовской роман о том, как хитрый пацан с полированным черепом потонул и выплыл, свалив по ходу губера, трахнув обидчицу, съев шефа и переженив местное бычье на своих неликвидных лингвистических дурах. Будь у Бондарчука график посвободнее, фильм бы и восемьдесят серий потянул.
Емкость истории — от силы серий шесть, а растянута она на двадцать за счет хохм про мента (муж одной из грымз), приколов про алкаша и пенок про искательницу счастья. Один из лучших продюсеров сегодняшнего ТВ учил на редакторском тренинге: «Всегда отлично идут шутки про хачиков и педрилок — и сценаристы норовят засунуть их в любую свободную дыру. Не позволяйте хачикам и педрилкам перехватить действие и заслонять основных героев». Авторы «Года культуры» эту выдающуюся лекцию явно проспали. Колоритный мент торчит в сюжете о филологине и ловкаче из каждой серии. Кафедральный бухарик, завязав, немедля развязывает вновь, ибо мыслимо ли отказываться от такого смехоёмкого актива? А сценаристов десять, причем двое подонки — поэтому у героев каждые две серии меняется характер, а училка словесности уже во второй начинает подбрасывать недругу наркоту и грозить сроком за придуманное изнасилование, а ее коллеги — разводить на бабло сычевского референта. То есть сценарный пул явно транслирует провинциальным ботанам свой собственный образ мыслей и чувств.
Таким образом, у «Клуба» выходит искрометный автопортрет с полным перечнем, у кого чего болит. Застарелое и невытравимое студенческое прошлое («преподы казлы»). Врожденное ехидство технарей к гуманитариям (ни разу не прозвучавшее слово «филолух» объяснимо только тем, что никто из авторов, очевидно, не учился на филфаке). Страсть к легким и шалым деньгам. Доскональное знание ментов и их примочек (авторы, видать, люди выпивающие и склонные к нарушениям ПДД). Юмор про постель (реплика года «Что ты вертишься в койке, как кура на гриле?»).
Спросите: а почему так вышло? Почему не работает старая схема 30-х, а выходит, как и всегда, одно веселое безобразие?
А потому, дорогие малята, что тогда в кино господствовал нравоучительный классицизм.
Пройдоху перевоспитали и поставили на службу обществу.
А нынче реализм у нас.
Прохвост всех трахнул и вернулся в Москву управлять высшей школой.
Скажи, прикол?
Жила-была на Украине барышня Анна Буракова. Как и многим тамошним барышням, ей не нравилась ее фамилия (фи, свекла какая-то), ее место жительства (денег и шансов ноль), зато она была в непреходящем восторге от самой себя, что с украинками случается часто. Анна хотела и смогла. Придумала себе отличную профессию коуча (неясно, что это, но оплачивается хорошо), редкую по размаху понтов фамилию Богинская (такие же у Златы Огневич, Тины Кароль, Натальи Шик и Евангелины Царь) и написала три книги о своей воображаемой жизни с ресницами-опахалами на шелковых простынях внутри миллионерских яхт. Ну, и, конечно, в объятиях нежного брюнета модельной наружности. Херь подобного рода пишут в толстых тетрадках все девочки, обученные грамоте, и читают шепотом по ночам другим девочкам, у которых с грамотой похуже.
Однако малоразвитые девочки — крайне перспективная аудитория, на них взросла целая тонна книг и фильмов про Анжелику, маркизу ангелов, и прочих Виол Таракановых. Богинской заинтересовались такие супергиганты отечественного рынка, как Илоян-Шляппо-Троцюк-Жалинский, и переадресовали ее сборники о себе любимой, непокорной, повелительной, соблазнительной, ослепительной и очаровательной, режиссеру Аксененко, который однажды ставил сериал «Медиатор», чей успех и открыл ему окно возможностей для ванильно-клубничной саги о девушке всеобщей мечты.
Итак, бизнес-консультант Анна Богинская в исполнении Любови Аксеновой (с именем героини авторша, прямо скажем, не заморачивается от слова совсем) расслабляется на яхте с шампанским в купальнике и фате, кошмарит подрядчиков, мурлычет по телефону, наращивает грудь специально для нужд случайно подвернувшегося брюнета-пластического хирурга (Роман Васильев) и живет полной жизнью с котом по имени Буржуй (наверняка у Богинской-Бураковой есть именно такой кот, и она каждый вечер показывает ему кино про себя — развлечения ангельских маркиз легко предсказуемы). Анна любит потягиваться на лежанке, устало звонить из такси премиум-класса, произносить тосты за свою успешность, рассекать по московским пляжам на водных лыжах и осаживать мужчин с именами Влад, Стас, Матвей и Максим умопомрачительно глупыми фразами типа «Я не девочка, чтобы отрабатывать на мне навыки альфа-самца» (в жизни самцы с лицом Романа Васильева на такое пожмут плечами, скажут «Окей» и уйдут навсегда — но тем и здорово быть Богинской, что в ее сочинениях чудо-брюнеты слушаются ее, как суслики).
Сериал Аксененко принадлежит к числу фильмов, в рецензиях о которых все цитаты и пересказываемые фрагменты почерпнуты из первых двадцати минут просмотра — ибо дольше терпеть эту красоту человек с мозгами не может. Режиссер явно метит в знатоки женской души — но одно дело снимать кино по сценариям самой Анны Козловой и совсем другое — экранизировать прозу Богинской, Корольской или Умопомрачительской.
Из фильма многое можно узнать о жизни и внутреннем мире девушек с Украины, устроившихся в Москве под люксовыми псевдонимами. У богинь Богинской нет и не будет детей, родителей, забот, возраста и недостатков. Одни брюнеты, простительные слабости и пальчик, которым она указывает, кому что делать мухой и в срок. Плюс маниакальная тяга болтать о своих глазах, своих загадках, своем вкусе и прочих несомненных достоинствах.
«— У тебя очень красивые глаза, Аня. — Мне часто об этом говорили».
«— Вы — бестселлер. Вы чистая, безразмерная поэзия».
«— Ты не доверяешь людям, Аня. Но хорошо в них разбираешься».
Это пишет Анна Богинская об Анне Богинской. Правда, от частого употребления и плохой дикции имя все чаще звучит как Вагинская — но и это весьма броский псевдоним.
Идеальное порождение гламура.
Смотрите, дети, на Анечку Буракову.
У нее сбылось все — фамилия, бизнес, слава славная и красота неземная.
И даже на ролике ю-туб «Анна Богинская психолог-самозванец» начисто подтерт звук (в эпизодах, где ее расхваливают киевские медиа, — есть, а в остальных глухо).
А чего достиг ты??
— Тетя, а вы могли бы съесть дохлую кошку?
— Нет, конечно.
— А за тысячу рублей?
Вот уже месяц молодая Россия играет в кальмара.
Это самый популярный сериал Netflix в девяноста странах, включая англов и саксов, — а мимо чужой моды наши молодые дураки не пройдут никогда.
Сообщается о резком росте продаж зеленых тренировочных костюмов с каймой, без которых западло играть в кальмара, и леденцов монпансье как атрибута игры (никаких леденцов я там не заметил — возможно, за них принимают перламутровые шарики для игры в перламутровые шарики, которая в России неизвестна, что вызвало дефицит перламутровых шариков и потребность в суррогате). Возможно, это пиар-ход продавцов зеленых тренировочных костюмов и перламутровых леденцов, а возможно, и правда: содержания в головах молодых современников никакого, и увлечь их на игровой прикол может кто угодно, даже Хван Дон-хёк.
Как играть в кальмара.
Правила этой детской корейской игры запутаны до уровня бейсбольных, поэтому запомнить их невозможно, да и не нужно, да никто и не будет. Кальмаром для простоты и увлекательности зовут сбор всех алчных лузеров Кореи, готовых за бабло лягушку съесть, на дальнем острове для игры в детские забавы на миллиард навылет. Проигравших в шарики, классики, «море волнуется» и перетягивание каната убивают выстрелом в лоб у всех на глазах, а чтобы примирить с убылью ближних, за каждого назначена весомая призовая сумма, и всякая новая смерть увеличивает выигрыш. Для наглядности вынос очередного трупа сопровождается золотым дождем в заветный стеклянный шар под потолком. Это награда победителю, а остальные сдохнут.
Игра намеренно возбуждает в человеке все самое дрянное, поэтому смотреть на нее тошно, добровольных участников не жалко, а победитель не особо интересен, если только зритель сам не готов относиться к окружающим как к песку и получать пощечины за деньги (таков тест на вход в игру).
Сериал не то чтоб особенно плох, у авторов есть своя человеческая позиция, но, как часто бывает в сериалах, проявляется она ближе к концу — а запойный интерес к смертельным соревновательным глупостям на охулиард сродни популярности «Дома-2» и говорит о постепенной деградации потерявшего божий стыд человечества. Отрадно, что в России независимые наблюдатели довольно единодушно выругали эту моду, а множество пользователей в комментах заметило, что наши «Игра на выживание» и «Колл-центр» много сложнее по характерам и потому интереснее. Да и люди там, в отличие от корейской рулетки, бьются за жизнь, а не за нал.
Сделать подлую моду антимодой — единственный верный ход контрпропаганды.
Дорогие алчные дураки. Все как один как можно скорее переоденьтесь в зеленое и убейтесь с перламутровым леденцом за щекой. Лимонов перед смертью толкал мысль об избыточности людской массы, призвал унять размножение и выпилился сам. Игра в кальмара ему бы очень понравилась. Человечество должно избавляться от добровольного балласта, и корейская выдумка — лучший мусоросжигатель.
Заранее искренне поздравляю победителя.
Сказать об актерах не могу ничего, так как вижу их в первый и, надеюсь, последний раз.
P. S. Среди потных и подлых мужиков мелькнут две симпатичные злые девочки — но они тоже будут в зеленых трениках с каймой, а это приговор.
Неизбывная печать вторичности — родовое проклятие русского богатства. Люди, до последней нитки одетые в импорт, говорящие на англизированном сленге и ежеминутно сверяющие свой стиль с тамошним эталоном, даже обезьянничество зовут словом «косплей». Стоит ли удивляться, что каждый второй пользователь упрекнет «Дно» в передирании американских «Наследников»? Да, раздел имущества восходит аж к «Братьям Карамазовым» (для тех, кому чего попроще, — к «Коту в сапогах») — но некоторые параллели слишком заметны: старт со дня рождения патриарха клана, инициированное им обострение отношений в бизнесе и внезапная смерть (у американцев — кома) с аналогичной гендерной и возрастной расстановкой сил в семье.
Вместе с тем, для грамотного сценариста перераспределение капитала — сущий Клондайк, а Сергей Минаев — сценарист грамотный («Дно» написано им с однофамильцем Дмитрием). Он столь искренне и беззастенчиво любит деньги, что способен накрутить из пула кристально бессовестных, алчных и слепых ко встречным комбинациям близкородственных жлобов целый веер сладких вариантов, увязанных с национальной спецификой. Любая всплывшая в семье детская обидка, любой левак младшей мамы (усопший был любвеобилен) с непонятным бизнес-коучем, любой положительный тест на беременность лапушки-дочки может изменить конфигурацию в корне — а может и не изменить, сохраняя для шахматистов вилку вероятных продолжений на будущие сезоны. Правда, младший сын от нервов предпочитает пользовать жену нетрадиционным образом, так что вопрос вероятного расширения числа наследников в его случае временно закрыт — но навсегда ли?
Итак, глава стройимперии — самого прибыльного бизнеса после нефти и наркоты — двигает кони, давая занавес карнавалу люксового потребления. Скрытые в складках хитонов отравленные ножи вылетают наружу, эффектно блестя в лучах заходящего солнца, в которых только и нежится святое семейство (если дома пасмурно — летят праздновать и цапаться на виллу в Сардинии). Перед смертью дон успевает закуситься с младшим партнером — пройдошистым чином Госимущества (Игорь Гордин), когда-то выдавшим дочь (Марина Ворожищева) за его младшего сына (Валерий Карпов), чьи десять процентов становятся, таким образом, заведомо плавающим активом (образ детства, когда мальчика на льдине прибивало к разным берегам, обретает особенный символизм). Старший наследник (Павел Попов) безгранично туп, хамоват, амбициозен, картежничает по-крупному и женат на кретинке, строящей кадровую политику компании по гороскопу и картам таро, — являясь не только козырем для конкурентов, но и бесценным подарком зрителю, обожающему, когда опухших мажоров макают носом в продукт их жизнедеятельности — каждую, мать его, серию по три, мать его, раза. Дочка (Ангелина Пахомова) любит знакомиться в барах, создавая тонну геморроя службе безопасности, ибо приличные люди миллиардерским дочкам крючков не закидывают. Все трое с рождения только тусили и рассекали, сроду не решая вопросов с алчной властью, алчной прокуратурой и алчной федеральной безопасностью, — так что все имущество семьи можно было бы заранее считать уплывшим. Если б не воскрес с консервации дед (Алексей Гуськов), умеющий сказать обуревшей снохе «Очень был рад с вами повидаться» вместо «Вылетела нахер из комнаты совещаний, тупая мандавошка!» (смысл, впрочем, тот же).
Дед моментально привлекает к войне финдиректоршу (Юлия Снигирь), состоявшую с покойным в связи и изгнанную за это с едва остывшего от папиного присутствия Олимпа (тупые мандавошки, как и было сказано; кто ж на войне сливает врагу главного бухгалтера?). Все миноритарии замазаны в криминале (один — в договорняке с поставкой труб, другой — в подвисшем с 90-х убийстве, третий — в игромании, четвертый — в отжиме природоохранной зоны), а у врага внебрачный сын служит в следкоме. А? И на сколько сотен серий способна потянуть столь выверенная конструкция, в которой ни на одного фигуранта нельзя положиться? «Санта-Барбара хренова», ворчит дед, и это ж она и есть.
Упадок бизнесов, уходящих от королей к принцам, — основной нерв современности, ухваченный Минаевыми. Выросшие в холе и достатке, золотые мальчики не умеют договариваться и строить рабочие схемы, а породившее их первое поколение биг-бизнеса подошло к естественному концу. Империи, наследуемые беспомощным компостом, сливаются, разукрупняются и переходят в федеральную собственность (продюсеры Цекало и Самохвалов, снова вошедшие в долю с апологетами виртуозного стяжательства Соколовским- Бурцом-Балашовым, должны видеть такое буквально на каждом шагу). Та же история разворачивается на планете в целом. Великую атлантическую цивилизацию, отошедшую мегаломанам-извращенцам, кроет, как Рим, один всемирно известный гроссмейстер-мессир, с которым ох как повезло стране и капец как не повезло всем остальным.
«Майбах» в закатных лучах медленно катится под уклон (респект оператору Григорию Рудакову).
Корпорация, которую пилят соискатели, зовется «Галактикой».
И серий впереди еще — сотни и сотни.
P. S. Тем более не стоило так откровенно косплеить американцев.
Кредит-менеджер Андрюша (Павел Деревянко) зажил жизнь в обратную сторону, ежедневно просыпаясь в предыдущем дне. Кончай бухать, сказали ему вчерашние друзья, и это был дельный совет, но он не помог. Вчерашняя медицина оказалась бессильна, но вспомнила, что такое уже было у Стругацких, и посоветовала приходить позавчера. Стругацкие сами по себе — довольно скверные авторы, и заново переживать то, что у них и в первый-то раз было написано никак, — это наказание за очень большие грехи. Равно как и ежедневное прослушивание песни рэпера Басты «Делай вопреки, делай от руки, мир переверни, небо опрокинь», вот этого подростково бунтарского мусора, который дебелая соседка (Кристина Асмус) разучивает с восьми утра к музыкальному конкурсу (убил бы).
Аццкие кары падают на Андрюшу за: отказ в кредите неплательщику кредитов, игнор мамы, беспорядочный трах с девушками друзей и знакомых (охотно отдающимися кому попало в туалете) и неявку к другу-фокуснику на кастинг передачи «Шоу магов» (за такое гореть ему в аду вечно). Когда грехов набирается явно недостаточно, героя заставляют барыжить кредитами (впрочем, кидок собственного банка на ссуду по подложным паспортам явно не кажется авторам большим прегрешением и не слишком роняет героя в их глазах).
Из всего изложенного ясно, что день сурка накрыл саму режиссершу Агранович. Когда-то она ловко дебютировала сериалом «The телки», переиначив самоупоенную прозу Сергея Минаева в историю женской мести успешному самцу. Однако «Сансара» по сценарию Минаева Саввы делает наказание богатеньких Буратин и переделку их в богатеньких Артемонов магистральной темой Агранович, предсказать очередную постановку которой так же просто, как вчерашне-завтрашний день Андрюши. Это будет фем-экранизация наглого текста очередного бородатого Минаева (не смейтесь, есть еще Минаев Дмитрий, и тоже с бородой) о том, как стать зайкой без потери в деньгах.
Напасть повтора унылых дней и серийных фильмов не делает авторов специалистами в сурковедении. Нагромождение в тему ангелов, знамений, буддийской сансары и дешевой стругацкой метафизики говорит о девичьей страсти модненько иррационализировать совершенно понятный и ни секунды не мистический сюжет.
День сурка — не фэнтези и не прикол, как мнится дуракам, употребляющим подобную лексику. Сурок — это кризис среднего возраста обеспеченных мужчин мизантропического склада. На жизненном экваторе они сознают, что достигли потолка, ибо карьерный рост связан с расширением числа подчиненных, на которых у них аллергия. Женщины не волнуют их дольше одной ночи, перфекционизм ведет к потреблению одинаковых напитков, одинаковых костюмов, одинакового парфюма и сетевых отелей лакшери-стайла. Эпохальные книги прочитаны, фильмы посмотрены, семьи, детей, бедности, проблем, желаний, дружб, открытий не предвидится. Впереди у них десять тысяч одинаковых дней, кипа однообразно заработанных денег, несколько ведер элитного алкоголя и несколько десятков уестествленных дам, неотличимых друг от друга. Выйти из беличьей карусели можно, только меняя себя — в худшую (дебоши, запои, потеря человеческого облика) и лучшую (авантюристическая забота о ближних) сторону.
Понять это ни Минаевым, ни Агранович, кажется, не дано, а на креативных продюсеров Марусю Трубникову и Наталью Шик и расчета не было, у них по имени-фамилии все ясно. В психологии они смыслят не больше, чем в сурках, и потому обесценивают саму идею добрых дел. Спасти брак женщины, отдающейся коллегам в туалете, невозможно. Знакомить клушу, влюбленно терпящую побои мужа, с новым кавалером бесполезно: она его не заметит, даже если играет его Константин Крюков. Выбивать оружие у убежденного суицидника опасно: в следующий раз он грохнет не только себя, но и кого-то рядом. Ссужать баблом вечного должника, готового с горя палить по окружающим, — не лучшая идея. Полезный эффект от богоугодных действий Андрюши, направленных на размыкание цепи инертных дней, близок к нулю (за вычетом духовного роста, на который и Андрюше, и Минаевым, признаться, положить с прибором).
Ну, разве что Басту больше никогда не слышать.
Это хоть и малая, но понятная и достойная цель разумного человека.
Стоило ли вокруг восемь серий городить — уже вопрос.
Создатель «Дня сурка» Гарольд Рэмис вполне укладывался в полтора часа.
Тема загона странных людей опухшим от слезинки ребенка обществом породила ряд великих и просто дельных международных картин: у немцев — «М» (1931, маньяк настоящий), у американцев — «Ярость» (1936, маньяк вымышленный), у французов — «Паника» (1946, вымышленный) и «Смерть красавицы» (1961, вымышленный, но решивший напоследок стать настоящим). Русское общество к линчевательной самоорганизации было не склонно (государство постаралось), но и безвинно пострадавших жалело не слишком (опять государство постаралось). Фильм о комплексе Бога можно счесть знаком нормализации социума — раз чрезмерные родительские страсти нас теперь тоже волнуют и не оправдываются безоговорочно.
К психиатру (Кирилл Кяро) ходит шизоманьяк (Даниил Страхов) подавлять нездоровые инстикты. Тем временем в городе (Москва) пропадают семилетние девочки — не слишком часто для мегаполиса, но пропажа даже и одного ребенка нынче способна поставить общество на дыбы. Даже тех, у кого дома нет семилетних девочек, — а у психиатра есть, плюс жена, психически неустойчивая из-за редкого секса (семнадцать лет в браке), а такие особо восприимчивы к пропаже детей. Подавление инстинктов идет шатко-валко — что понимают и врач, и маньяк, и зритель: за близких маньяка и девочек на его пути есть все основания беспокоиться. Параллельно отец последней пропавшей (Шамиль Хаматов) и друг семьи (Николай Шрайбер) разворачивают свою охоту на психа — притом, что до конца не ясно, не является ли кто-нибудь из них тем психом сам (на Шрайбера и грех не подумать, внешность располагает). В то же время следователь (Михаил Тройник) так жаждет найти урода, что готов назначить уродом любого. Сколько безобидных психов пострадает, прежде чем он найдет настоящего, ему плевать, как и большинству сограждан, — ведь правда же, сограждане?
Это и есть комплекс Бога — вопрос, готов ли ты грохнуть подозреваемого, чтоб больше не пропадали семилетние девочки. Он там у всех — маньяка, отца, друга, сыщика, психиатра и психиатровой жены; вот что делают с людьми абсолютно здоровые чувства к семилетним девочкам (оборотную, темную сторону экстремального чадолюбия Фархшатова изучает давно, рука набита). Удачно выбрана желто-черная, чуть нездоровая гамма: пропасть во ржи из мультипликационной заставки, кофе в желтой чашке, вестибюль станции метро «Шелепиха», желтые полосы, пересекающие гигантскую черную муху, ламповые плафоны в ночи, черный человек на фоне желтого здания — это слегка шатает нервы, но без нарочитости, скажем, красного с черным, элегантно (художник Анна Лазарева).
Маньяк богат и покупает себе добрую слушательницу в дом (уж сколько лет актрисе Марине Васильевой удается исполнять простодушную двадцатилетку!). Стоит гостье ступить на целлофановую пленку в квартире, мысль «трындец котенку» посещает всех и сразу. А папа ребенка эгоцентричный пианист и дрожит руками на концерте. А следак все подначивает, все заводит себя и всех, говоря, что львиная доля убитых детей убита родственниками, что скажешь на это, добрый папа, оставивший семью из эгоцентризма?
Выверенная, просчитанная, очень сложная картина. Имя продюсера Мишина и сценаристки Званцовой и так все знают — а вот Фархшатову и сопродюсеров Филатова и Плотникова надо бы запомнить. За счет поспешного отъезда ряда ключевых фигур часть ниш освободилась, люди нужны.
В канун общей фашизации взвинченного германского общества Фриц Ланг выпустил свою, пожалуй, самую выдающуюся картину «М» — об убийце шестилетки (реальном, а не подозреваемом!), на которого начинают массовую охоту почтенные и криминальные граждане. «М» значило «Morder» — убийца — и касалось в фильме всех.
«Комплекс Бога» — диагноз, конечно, помягче, но тоже всех касается.
Сага о виртуозе-мозгоправе назревала у нас давно. Мания рентгеноскопии человеческих душ охватила тысячи амбициозных девиц, конкурс психфаков подскочил до небес, но на выходе вместо холмсовского чтения людских пороков наблюдалось унылое сведение разнообразных аномалий к вычитанным из учебника прецедентам. Тема оставалась спросовой — но требовала дуэльной отточенности пикировок, а ремесло диалогиста у нас, в согласии с голливудским кодексом сюжетосложения, было объявлено второстепенным. Время шло, никчемное кино о скорой психологической помощи множилось, а лучшим высказыванием о психотерроре оставался фильм Андрея Эшпая «Шут», не так давно справивший тридцатилетие. Пока наконец у сценариста Андрея Золотарева не образовалось окно, а у продюсеров Ремизовой и Цекало — желания пристроить постановщика дюжинных фильмов о психотравмах богатых и знаменитых Тюрина к большому делу.
Психотерапевт Артем Стрелецкий — монстр своего бизнеса, несмотря на то, что брошен женой, пребывает под следствием дисциплинарной комиссии коллег и отбыл срок за доведение пациента до самоубийства. Случаи перверсий, срывов и семейных катастроф он щелкает, как орешки, — попутно терроризируя мамаш сообщениями, что в их семье растет маньяк и что переполошившие их эпилептические припадки — не более чем искусная симуляция. Максим Матвеев, артист с шутовским ртом до ушей, наконец-то получил площадку для дивертисмента после бессчетных Вронских-Трубецких, на которых его приглашали за породистый профиль. С фирменной барской усмешечкой он объясняет ближним их бзики и мир вокруг — точно как в первой своей памятной роли Вергилия Фреда в «Стилягах». Общегламурную картинку спасает от приторности сам метод Стрелецкого — прозрение сокровенных тайн пациента и провокация того на шоковую реакцию, — из-за чего приходится вечно ходить с бланшем и рассеченной бровью, но неистребимой гримасой джокера.
Как часто бывает, сапожник оказывается без сапог — и семья профессора человековедения является клубком душевных сбоев: папа, тоже психолог, ведет с сыном холодную войну, сестра метит в порноактрисы, а бывшая, но любимая жена, перепуганная многоходовками, верит любой на него напраслине.
Вся эта суета занимает рядового зрителя неделями, маскируя главное. Иезуитская улыбка тонких губ из-под навесного капюшона делает Стрелецкого точной копией мегатролля Гая Фокса, средневекового поджигателя британского парламента, чья маска все последние четверть века служит символом карнавального сопротивления истеблишменту. А короткая тюремная стрижка на остром лице сближает его с еще одним мазохистом-провокатором современности, художником Павленским, популярным в той же извращенно-артистической среде, что и Фокс.
Таким образом, балаганный протест, давно ставший на Западе частью индустрии развлечений («Джокер», «Темный рыцарь», маска Фокса, уорхолловская штамповка портретов Че, «Оккупай Уолл-стрит», воскресные шабаши «желтых жилетов»), оказался окончательно огламурен и обуржуазен именно в России. Формально герой: вышел из тюрьмы, троллит буржуа, бьет им холеные морды и раскапывает могилы, устраивает театрализованные похороны офисного пиджака, каждую серию что-то поджигает (сарай на даче, ковчег с вещами покойного) и имеет устойчивую репутацию сумасшедшего радикала. В натуре он: стабилизирует семьи и офисы, гребет за это деньги лопатой, ни единожды не появляется в интерьере дешевле чем на миллион и «выводит из зоны комфорта», чтоб погрузить туда окончательно и навсегда. О косвенной, но несомненной причастности к революционным ересям богатеньких буратин говорит и фамилия Стрелецкий, и дерзкое конвертируемое название «Триггер» (с тем лишь уточнением, что курок этот — от пистолета с присосками). Именно это рождает постоянное ощущение, что фильм — калька западного аналога, тогда как в действительности он, наоборот, куплен для адаптации множеством забугорных ресурсов как совершенно оригинальное произведение.
Разумеется, концентрация в бизнес-среде (только и способной платить за такие консультации) всеразличных амбиций, надломов от переутомления и веры в решаемость любых вопросов создает ауру всеобщего элитного умопомешательства — но подобные намеки имеют особенный спрос у массовой публики, готовой еще сильнее влюбиться в арлекинаду главного героя.
Как у нас реагируют на кино с Безруковым? Ругаются и смотрят. Смотрят и ругаются. Говорят, продал душу дьяволу, снявшись в рекламе банка. Говорят, внедрен в кинематограф, как вражий агент. Говорят, Саша Белый — его потолок. И двадцать прошедших с Белого лет смотрят его в роли Годунова, Есенина и нелегалов разведки с фирменным шутовским улыбоном при совершенно ледяных глазах. Полстраны бежит вслед артисту, чтобы сказать, как он надоел. Кажется, даже на его похоронах будет гигантская очередь недовольных.
На этот раз он играет перевертыша — аналитика ФСБ капитана Рыбина, который через двадцать лет беспорочной службы Родине (этой, да) оказывается чистопородным американцем, еще с юности инфильтрованным к нам главой московского бюро ЦРУ с бизнес-целями: продать потом своим же подороже. Знатоки спецслужб сердятся, что в разведку нельзя никого внедрить, — но шефу посольской резидентуры, кажется, виднее, какими качествами должен обладать претендент и где появляться, чтоб на него обратили внимание кадровики ФСБ. Тогда знатоки ворчат, что предпенсионный чекист слишком засиделся в капитанах. А на это им отвечают, что капитан Рыбин — явная реинкарнация засланного к нам японцами купринского штабс-капитана Рыбникова, и только неучи, не знакомые с классикой, могут не считать намек. А чтоб вовсе унять буйных, капитана в начале второй серии делают подполковником, скачком через звание. Подавитесь, всезнайки.
Ход «Свой среди чужих, чужой среди своих» не только делает честь сценаристу Тимошишину, но и ставит вопрос: а кто он такой. За тридцать суверенных лет у нас не сделано ни одного приличного фильма о разведке именно потому, что в тему густо поперла дилетантщина. Все же сценарий «Подвига разведчика» писал стратег диверсионной работы полковник Маклярский, «Ошибку резидента» — глава контрразведки КГБ Грибанов и СМЕРШ флота Петроченков, «По тонкому льду» — куратор партизан подполковник Брянцев. А из всех этих «Русских», «Шпионов № 1», «Оптимистов» и «Аметистов» любительские уши торчат, как накладные кроличьи у старлеток «Плейбоя» (исключением стала чудная «Родина ждет» — и та кинокомикс на тему «как никогда не было, но все же могло бы быть»). Здесь же ступенчатое обеспечение операций, градации уровней допуска, блокировка баз данных и камер наблюдения заставляют присмотреться к автору повнимательней. Фото нет. Биографии нет. Внятных данных, при семи поставленных сценариях, нет. Отчества — и того нет. Кто вы, доктор Зорге, — умелый версификатор или просто человек из кадров, на досуге занятый сочинительством? Возможно, и первое. Не удивлюсь, если второе. Технических косяков в фильме хватает — но только для пущей увлекательности.
Герой за двадцать лет консервации оброс дружбами, связями, дочкой, женой и дачным домиком в Кратово, а от Америки осталась у него одна собака с универсальным именем Лесси, да и ту собьет машина. Собачники в гневе: зачем?? — а затем, чтобы оборвать с родиной (не нашей) последнюю ниточку. Прости, песик. Твой хозяин личным примером подтверждает максиму «Русским может стать человек любой национальности». Летчики «Нормандии». Добывающие офицеры «Красной капеллы». Кембриджская пятерка. Латышские стрелки. Итальянские архитекторы. Немецкие мореплаватели. Сын юриста. Достаточно сказать: «Здесь мой дом и новые корни взамен обрубленных старых».
К сожалению, сложнейший процесс перекраски амера в русака останется за кадром — титульная чекистская песнь «С чего начинается Родина» уступит место спросовым и эффектным кадрам закладок, отрывов и боестолкновений, в которых Безруков чувствует себя, как Рыбин в воде. И друг ему роет яму, и жена сидит на стакане, и дочь вяжется с подонком, и бывшие соотечественники вот-вот грохнут — а ему хоть бы хны. Со спортивной походочкой, фирменной фальшивой улыбочкой, легкостью в чреслах необыкновенной может он быть хоть американцем, хоть матерым олдовым чекистом, и возьми его за рупь за двадцать.
Именно этот наплевизм и неуязвимость, кажется, соотечественников и бесит — как в Маяковском, как в Чубайсе, как в Михалкове.
Бесит, мать его так!!!!
Образ Черного человека будоражил нетвердые умы на самых крутых поворотах истории. Черный человек являлся Моцарту, Пушкину, Есенину в революцию и Боярскому в перестройку — и лишь один дожил до старости, отогнав беса словом «лунный» и переодеванием в его цвет. Теперь Черный человек гоняет по Москве на моноколесе в красном шлеме и красных очках в фильме Бондарчука. Это уже второй чокнутый психотерапевт за сезон — первый был в «Триггере». А еще в год ковида вышли фильм про маньяка «Хороший человек», фильм про серийную киллершу «Надежда», кино про массовые психозы «Колл-центр», «Аванпост» и «Игра на выживание» и сериал «Грозный» про одного умственно нестабильного государственного деятеля. Классные фильмы весьма чутких режиссеров. Если людям искусства и впрямь свойственно внимать пение социальных вибраций — у нас проблемы, как говорят летчики Земле.
В СССР бы только радовались. Высокий процент ментальных сбоев считался (и считается) признаком развитого общества — т. е. большого числа людей с достатком и длинным досугом, при которых не о чем думать, кроме как о Черном человеке. В СССР таких не хватало — сейчас бы вздохнули свободнее.
Конечно, безумие, согласно статистике и честной режиссуре, косит преимущественно верхние слои — но активно долбится вниз, к нам смертным.
По Бондарчуку, псих Олег Астафьев (Константин Богомолов) работает мозгоправом и лечит других психов с фамилиями Филипп Бахтин и Артем Лебедев. Псих с фамилией главного редактора «Эсквайра» уже излечился и стал успешным производителем секс-игрушек, а тот, у кого фамилия модного дизайнера, еще проходит курс как скрытый гей и открытый кокаинист, а в гневе пишет телеги в дисциплинарную комиссию Олегу Меньшикову, который все последние десять лет играет людей с сияющим и восторженным прибабахом. Сам герой потерял ребенка, потерял жену, ищет суррогатную мать, то и дело протирает руки салфеткой, любит черные шарики и живет с надувной куклой-стюардессой, а мать его, семидесятилетняя нимфоманка, заведует кафедрой сексологии в университете. Короче, это прямой кандидат в дурку — но только не в обществе, считающем нормой геронтофилию, жизнь втроем, суррогатное материнство, сыроедение, шопоголизм и кафедры сексологии при университетах.
Конечно, фильм — дружеский глум над продвинутым классом. Над вечной тягой к доминированию его фрустрированных мужчин и сорочьей жаждой безграничных трат у женщин. Над его тщательным равнодушием к миру и обидой за ответное равнодушие к себе. Над демонстрацией крайней психоустойчивости вкупе с готовностью топать, материться, напиваться в хлам, догоняться таблетками и искать живого участия у таких же полированных монстров. Би-2[64], Бондарчук и Богомолов, знатно троллят своих — есть подозрение, что число их знакомцев, узнавших себя на экране, значительно шире круга носителей известных фамилий и дерганого социопата с внешностью блогера Варламова[65]. Достается и самим себе — видно, как авторам дико осточертела реальность. Чужие собаки, рабочие улыбки, плаксивые мужчины, мольбы о помощи профессиональных бездельниц, ненужная музыка в уши, болтовня крашеных дур о совместимости и управлении гневом, позитивные интонации и отвратительные модные картинки параноиков на стенах. А чтобы и зрителю передалось это томящее раздражение, серии длятся от часа до часа шести, при норме в 42–49 минут. Хорошее, виртуозное, вяло-взрывное и длинное, длинное, длинное кино.
Кажущийся кристально здоровым Федор Сергеевич рисует тихое соскальзывание крещеного мира в абсолютное умопомешательство и пользуется для этого содействием Константина Юрьевича, не кажущегося абсолютно здоровым и именно поэтому идеально передающего все аномалии современности. В заставке героя окружают решетки, таблетки, лезвия, шприцы и пылающий мозг под снятой черепной коробкой.
И никогда, ни при каких условиях не поверю я, что этот совершенный во всех отношениях сценарий писала актриса (в титрах значится Паулина Андреева).
И никто не верит, просто делают вид.
Сам же Ф.С. и писал, а жене подарил в целях совместимости и управления гневом[66].
Кажется, мы все летим в космос[67]. Корону придумали специально, чтобы проверить экипажи на совместимость, и многие тест не прошли. Дети вместо прожигания жизни днями сидят в сети и подозрительно часто ходят оттуда писать. Жены трут онлайн с мамой, подругой, сослуживцами и доставкой. Кот бьется лбом в голень. Сменные группы соседей галдят по ночам внизу, потому что днем жарко.
В довершение ко всему каждый день в дом заходят любимые артисты и остаются навек. Снято уже два скайп-сериала про удаленку, причем в обоих — Александр Робак, без которого не обошелся ни один фильм года, Анна Михалкова, которая у нас с детства на виду, и Елена Валюшкина, которая однажды сыграла в «Формуле любви» и с тех пор никому из нас не чужая. Мы знаем их интонации, смешки, любимые матючки, все их «пардоньте» и новогодние колпачки — ибо и сценаристов у нас десять человек на все кино, и новизна у них не в почете. Михалкова робко удивляется дикостям внешнего мира — Робак их костерит и на все знает рецепт накатить по триста. За это моя страна их любит и против присутствия в каждом доме не возражает. Это наша вечерняя сказка для малышей, наши тетя Аня и дядя Саша, а семью они уже играли в «Шторме», поэтому чем у них закончится, мы тоже знаем.
Проблему создает сам онлайн. Режиссуры там никакой, кроме самой верхней, под которой все ходим. Операторской работы никакой — одна радость, что реплику и реакцию на нее можно играть в одном кадре полиэкраном, без остобрыдлевшей «восьмерки». Весь интерес повисает на сценарии, но в обоих фильмах упорно шутят про ГАИ, белочку и Геннадия Борисовича (не знаю, кто это, но в обоих фильмах он есть). У Френкель это худо-бедно можно терпеть, а у Слепакова нельзя, потому что он хоть и умеет шутить, но от жадности шутит и поет впятеро чаще, чем позволяют ресурсы организма, его и нашего. Чок с монитором согревает до третьей онлайн-попойки. Шутки с пробегом голых тел впервые зафиксированы шестьдесят лет назад в футурологических карикатурах самого пошлого рисовальщика «Крокодила» дяди Юры Черепанова (хуже был только Вайсборд). У Слепакова десять автономных сценариев о людской подлости — у Френкель все-таки сквозной сюжет про онлайн-жизнь дикой фирмы с ограниченной ответственностью. Как всегда в онлайне — говорящие, ворчащие и много пьющие головы.
Жизнь все равно круче. Я, например, праздновал днюху у экрана с братом в Нью-Йорке, его бывшей в Париже, другом детства в Глазго, наперсницей в Черногории и дорогим корешем в Торжке. Показывал им купленный женой Киевский торт. Эмигранты со стажем интересовались, в чем фишка. Кто-нибудь когда-нибудь пробовал пересказать ближнему Киевский торт?? А синхронизировать Нью-Йорк с Торжком? Когда у нас в Европе полночь с копейками, брат в городе дьявола тихо надирается средь бела дня под вой сирен — а что еще делать в городе, где чума и битва при Геттисберге случились одновременно?
Правда, у меня сюжет задорнее? Очень оживляет действие планшет, высунутый с балкона в Гарлем.
А в «Окаянных днях» тем временем юмор про массаж простаты, ставший для родного телевидения сквозным. Стимулирование предстательной железы, ха-ха-ха.
Получается день рождения нон-стоп, с которого никто не ушел, а наоборот, сгоняли в ларек, навсегда включили плиту, Соловьева, анекдот про тещу и песню продюсера Слепакова «Коронавирус, отгребись», навсегда заняли туалет, а кто-то навсегда заснул в прихожей, хоть и в хорошем смысле: после снятия карантина проснулся и ушел, даже не представившись. И чтобы задолбать наверняка, каждую серию «СидяДома» увеличивают на три минуты против предыдущей — нет, это не паранойя от долгого сидения на изоляции, я засекал.
Вторую волну обещают осенью, дяде Саше с тетей Аней быть наготове, праздник грозит стать вечным.
Шутку про кукуху запомнили еще не все.
P. S. Они мои любимые люди, но в космос я с ними не полечу, не уговаривайте.
В атеистической стране пугалки заходили не очень.
Были режиссеры, у которых получалось: «Лекарство против страха», «Два долгих гудка в тумане», говорухинская «Контрабанда» ценились за нестандартное умение нагнать холодка в обыденность.
В целом же зритель был материалистом из «Кентервильского привидения», что враз дезавуирует призрака знанием, что привидений не бывает. Пока — путем познавательных экспедиций — не убедился, что Россия — очень и очень безлюдный край, зачем-то присобаченный к Москве и еще нескольким островкам с электричеством. Как зачем, скажут краеведы. Для гордости и опаски.
Что-то иррациональное есть в долгом однотипном пейзаже.
А в непонятке — Сила.
Шаманы. Костры. Опасность — зверья, реки, большого огня, бесконтрольных людей.
Даже когда по пустоте едет кто-то на велосипеде, это преисполняется особым значением. Его хочется срочно о чем-то спросить, потому что следующий кто-то будет нескоро. Но и спрашивать боязно, потому что с отвычки к коммуникации люди здесь почти разучились говорить, зато умеют долго и нехорошо смотреть. Оценивая. Типа что с тебя взять и долго ли ты еще здесь протянешь.
Очень правильное название для сериала выбрал режиссер Твердохлебов.
И хорошо, что сценаристка Самойлова у него одна: такие вещи гурьбой не пишутся.
Итак. Тайгу в поисках пропавших родителей-этнографов прочесывают мальчик Егор и дядя Николай (подходяще насупленный артист Калюжный и подходяще опасный артист Мерзликин). К ним причаливают заплутавшие студентки, сборщицы фольклора и ведьминых наговоров, причем блондинка — вылитая Кристина Риччи времен «Семейки Аддамс», очень нужная в инфернальных практиках девушка (артистка Отинова на экране в первый, но далеко не в последний раз). Следом в дело включаются: участковый с лицом космического министра Рогозина (артист, не поверите, Розин), его жена-ведьма (артистка Коршунова) и множество местных жителей-даунов с обликом Греты Тунберг от длительного близкородственного спаривания (одутловатое лицо, мелкие злые глазки, бессвязная речь). У Егора ножевой шрам на горле, у мента ориентировка на беглого маньяка, у блондинки клещ и припадки, у дяди Коли больная спина и тату Керкенесской бригады морской пехоты. В округе водятся выползни-икотки, проникающие в человека и жрущие изнутри, от них лечат шаманки с даром ясновидения, в лесу волчица, в овраге скотомогильник, а на горе заброшенный прииск, урки-старатели и заброшенная зона с довольно двусмысленным плакатом «От жаркой работы тает твой срок».
Много от чего в здешних краях тает срок. Трупы собирать не успевают.
И даже пса-убийцу зовут Самоед.
Артисты Коршунова, Калюжный, Шрайбер — золотой актив хтонического кино, в них зыбкая иррациональная сила, и даже Розин, игравший в «Нелюбви» сущего тюфяка, здесь наполняется волей и страстью. Волки и новенькие им в помощь, интонация хриплого сказа выдерживается все семь серий, и сеть пропадает вовремя, оставляя индивида потеряшкой «в тех краях, где нет соседей, кроме леших да медведей».
Оказывается, точеный диалог надобен не только стендап-комедиям. Образцы речи:
— Это реально плохая идея. — У тебя все идеи плохие.
— Завел нас хрен знает куда, и ни «насрать», ни «извините».
— А на шее что? Брился-порезался?
— Что у вас с руками? — Бывшая заколдовала. Чтоб не лапал девок. — Псориаз. — Хер в глаз.
— Конфет больше нет. Я все сожрал. Нервы.
Продюсеры Щукин-Зайцев-Логинов-Дулерайн давно инспектируют русскую окраину на предмет хихи и ужастей, и это их зона контроля («Ольга», «Батя», «Секта», «Патриот», «Мир, дружба, жвачка»). Нет в их сюжетах столь спросовых вороватых управленцев (брать нечего), грешных коммунистов (всякого греха полно), рациональных объяснений (хтонь не лечится) и хороших концов (та же причина). В их безумных комедиях и сгущенных ужасах, как и в России, вообще концов не бывает.
А коль страна у нас нынче верующая и все так же малолюдная — искусные пугалки заходят очень даже хорошо.
«Эпидемия» обещала стать сериалом года, потом споткнулась об одаренность цензуры, задумавшей собрать воду решетом (изъять из сети выложенный и расшаренный контент), потом разум включился, показ возобновился, и лидер стал недосягаем. На фоне очевидной забастовки мейджор-каналов 1 и 2[68], консервации давно готовых и анонсированных к показу «Алиби», «Триггера», «Обители», «Зулейхи», «Магомаева», «Министерства» и «Вампиров средней полосы», содержательная часть полностью легла на сетевые платформы ТНТ-премьер и Start. Основные премьеры года — «Содержанки», «Шторм», «Толя-робот», «Мертвое озеро» — вышли именно там в обход телеэфира. По той же схеме «серия в неделю с провокацией подсевшего зрителя на предоплату» показывалась и «Эпидемия», пока на нее не накинули аркан за крамольную пятую серию.
Фильм рассказывает о поразившей страну напасти воздушно-капельного характера, с резким инкубационным периодом и стопроцентной смертностью заболевших. Из этой вводной Костомаров и начинает моделировать поведение сограждан в условиях гроба с музыкой и сопутствующей атрофии государства. Приметой современного апокалипсиса будет резкое падение качества выживающего человеческого материала — и витального, и гуманитарного. Внутри цивилизации человек массово портится, перекладывая на дядю и простейшие бытовые навыки, и заботу о ближнем. Сочетание крайнего эгоизма с неспособностью организовать житейскую прозу — костер, оборону, добычу, примитивную гигиену — дает мало шансов неженке, зато раздолье умелому сценаристу (которого зовут Роман Кантор).
Итак, налицо: карантин мегаполисов с повсеместной блокировкой федеральных трасс, сбоем связи и вытеснением любого трафика на дикий проселок; участки зараженных зомби, зачищаемые под ноль зондеркомандами ликвидаторов; банды стихийных орков с колюще-режущим и организованных силовиков с огнестрелом. Как поведет себя малое комьюнити пригородных буржуа, если авторы в целях эксперимента собрали в автономный экипаж максимально несовместимых особей? В утопическое ралли к чистому снегу и безопасности пускаются: добрый Сережа с женой-занудой и подростком-аутистом; его первая злюка-жена с распущенным, как все богатые дети, пятилетним долбоклюем; жлоб-сосед с капризной от беременности женой и дочерью-пироманьячкой только что из-под психиатрического надзора; папа-лесовик, буйный во хмелю, как и все неуправляемые русские мужики с привычкой к огнестрелу (кто не бывал в алтайской тайге, тот не знает отчизны своей — но при тотальном бенце непременно узнает). Словом, все, что окружает любого из нас и что все мы так любим. Сообщество ловко штопает ножевые раны и истово собачится на скорости сто двадцать в час, вовремя досылает патрон и забывает перенести продукты из машины в дом (кретины), ищет отошедшего без спроса пописать ребенка и сливает чужой бензин. Когда чередование экстры с отливом становится привычным, авторы вбрасывают в сюжет «сумасшедшую помощь» — группу медицинских работников из фильмов Бориса Хлебникова в исполнении его титульных артистов Анны Михалковой, Александра Яценко и Евгения Сытого, которые тут же принимаются организовывать пространство и мир на разумных основаниях, заменяя собой коллапсирующее государство. И вот эта-то партизанская самодеятельность уже и выводит из себя государство действующее — особенно когда ОМОН принимается истреблять карантинное население поголовно, а жители, откопав огнестрел, уходят в лес с хоровой песней группы «Любэ».
Временная заморозка показов заставила лезть за продолжением в исходную повесть Яны Вагнер «Вонгозеро» — чтобы окончательно убедиться, что эпохальные экранизации регулярно вырастают из невыносимого трэша («Чучело», «Проверка на дорогах», «Щит и меч»). Это кромешно бездарное сочинение в стиле рублевских откровений Оксаны Робской и Божены Рынской: «не люблю зиму и отгораживаюсь от нее огнем горящего камина». Написано от лица успешной сучки из элитного поселка, принужденной ехать через зараженные соотечественниками области в дурной компании к заветной Шангри-Ла — думая по дороге только о своих дисках, своем камине, своем Сереже и чужой краске для волос. Мерзкое слово «соскучилась» произносится трижды, и все три раза означает одну и ту же похоть.
Как можно было разглядеть в этой гендерной графомании сюжет для отличного кино — загадка. Продюсерам Федоровичу с Никишовым (как и Кантору с Костомаровым) — очередной респект.
Слегка отмороженный, как и все герои артиста Кяро, офисный олень Сергей, его бывшая с прицепом и нынешняя с еще одним прицепом (Эльдар Калимулин) в разгар эпидемии, всеобщей шизы и зомби-апокалипсиса кооперируются с жовиальным соседом Леней (Александр Робак), его беременной женой и дочерью-пироманьячкой для бегства на землю обетованную, ожидаемую где-то на Карельском перешейке. Сообщество эгоистичных и напряжных друг на друга людей под грузом обстоятельств превращается в спаянную боевую единицу, способную отбить атаки больных, мародеров, местных самооборон и фашиствующих ликвидаторов, — став прообразом возрожденного человечества, благо детородная функция у баб сохранилась. Первая «Эпидемия» на шаг опередила ковидный локаут, имела успех на Netflix и благостные отзывы Стивена Кинга, о чем не преминули сообщить все без исключения рекламные балаболки отрасли. Однако с началом СВО Кинг повел персональную войну с Россией, что несколько снизило ценность его слов — для всех, кроме рекламных Эллочек-людоедок, которых ничто на свете не отучит измерять достоинство продукта отзывами из-за рубежа.
«Эпидемия 1» заканчивалась появлением китайского спецназа, чей голубоватый зимний камуфляж должен был бы давно развеять сомнения, на каком ТВД намеревается впредь воевать армия Поднебесной. На здравый вопрос, откуда в Карелии китайцы, ответит во втором сезоне Робак: «Откуда-откуда. Из Китая». Ожидания не оправдаются (китайский карантин слишком жесток для импорта артистов) — но постер второго сезона в лучших традициях японских манга как бы намекал на дальневосточный акцент грядущих похождений.
Сценарист Роман Кантор, сумевший преобразить в блокбастер эльфийскую прозочку Яны Вагнер, явно решил развязаться с первоисточником, убив под конец сезона жену Сергея, от имени которой Вагнер и бранилась на плохое устройство планеты. Открывшиеся возможности обескураживали. Путешествие разномастных персонажей по враждебной территории откровенно смахивало на притчу — а к ней требуется мораль. Например: грешники перемрут, а покаявшиеся спасутся (не катит: вселенские катастрофы гасят людей без разбора на чистых и нечистых). Или: вся Россия провинилась, и ждут ее годы игнора и блуждания во тьме (судя по рецензиям разной сволочи, эта мысль близка иноагентской среде, но массовый зритель видал ее в гробу вместе со Стивеном Кингом). Остается только классическая линия хитроумного Одиссея, ведущего отважных ахейцев домой на Итаку без всяких премудрых подтекстов. Правда, в этом случае сюжет совсем превращается в настольную игру «Из пункта А в пункт Б» с пропуском хода из-за перелома ноги.
Так его и рассмотрим.
Герои-ахейцы переживут атаки бесов-карантинщиков, чокнутых сектантов, разлившихся ледяных вод и девиантной шпаны из колонии-малолетки. Во всех случаях им на помощь придет отсутствующий в первом сезоне Юра Борисов в роли спецназовца-расстриги — ставший с каннского триумфа «Купе № 6» и «Капитана Волконогова» в Венеции экспортным лицом хтонической России, дикой, но симпатишной. Расчеты на закордонное узнавание и внешний успех смажет СВО — но шебутной Борисов слишком хорош, чтоб кого-то это расстраивало.
Режиссера Костомарова сменил режиссер Тюрин, велевший для своеобразия сезона всем отпустить бороды и отрастивший себе — впридачу к уже имеющимся у сценариста Кантора и продюсеров Федоровича и Никишова. Кудлатая с проседью «партизанская» борода Робака, рыжеватая Калимулина и клочковатая Борисова украсили пейзаж и сделали их совсем похожими на непобедимых ахейцев.
Фильм изобилует скрытыми цитатами из «Переправы Кассандры», «Кукушки», «О, где же ты, брат» и прочей трэвел-классики, но способные это оценить иностранцы отпали от нас надолго, так что постмодерн обессмыслен.
Постоянная угроза жизни близких и смерти свойственников делает происходящее настоящим актерским бенефисом и тестом на профпригодность (коллективный зачет, особенно существующим на постоянном надрыве Марьяне Спивак и Наталье Земцовой), а приглашенная на роль лапландской шаманки Дарья Екамасова заслуживает отзывы самых превосходных степеней.
Финальным пунктом Б станет Соловецкий монастырь — но крайняя неустойчивость современного планетарного порядка обещает, что это не все, и мы еще не один сезон увидим и не одну бороду оценим.
Однажды Акунин придумал игру в Фандорина.
Вся Россия тогда хотела играть в Фандорина, но не знала как.
Страна, искусственно лишенная аристократии, по достижении барского уровня доходов и образования захотела своего неудавшегося галантного века. Не было в 70-х кучеровой внучки, не воображавшей себя на балу у губернатора, не было сапожничьего сына, не грезившего дуэлью на десяти шагах. Квинтэссенцией массовой моды на мушкетеров-гардемаринов были вирши Ю. Ряшенцева «Борьба-трактиры-стычки-шпаги-кони» и что-то про «мон фре мон фра». Акунин был тогда переводчиком Чхартишвили, учился игривым версификациям и, как и все переводчики, додумывал более удачные концы протухшим переводным романам. Он и создал игру — доступную демократическим массам и неуязвимую для стрел архивных жужелиц. С героем, почерпнутым из саги о Фантомасе, а значит, заведомо невсамделишным. Лукавая пародия на сыщицкий стиль зашла на ура, книжные магазины поделились на зал Акунина и зал всего остального.
Следом пришло поколение дураков, оно же — поколение зум. Зуммеры не желали знать ни о ком, кроме себя, чурались героев старше восемнадцати и теряли нить любого повествования, где бы не начиналось мерянье крутизной айфонов. От Голливуда они что-то слышали о русском социализме и самодержавии, но менять характер персонажей в зависимости от века не умели и не хотели — так расцвела проза попаданцев («вот я типа такой в плену у чекистов» и «вот я вся такая на балу со жвачкой за щекой»), на которой делали денежку умелые взрослые фильмами «Последний богатырь», «Холоп» и «Непослушник». Звездой попаданчества стал актер Хориняк, чье цветущее простодушие позволяло не чувствовать себя чужим ни на княжьем пиру, ни в застенках Священного Синода.
И все же в чужом пиру было стремно: приходилось строиться под чужие правила, чего зуммеры не желали напрочь. Лучше было перенести церемонии и вицмундиры к себе — предположив, что в семнадцатом большевики продули, а монархия на Руси не прервалась и длится сегодня. А поскольку молодые сами ничего придумать не умеют, а в истории «плавают», то берут для перелицовки чужую прозу, чужие конструкции и чужих героев, а сверху накладывают наново перепетую песню «Крылья», глубоко перепахавшую их в детстве при просмотре фильма «Брат». Начисто убивая всю прелесть игры в дворянское ретро кроссовками, хот-догами и внезапно уместным словом «фигня».
Акунин не возражает, ибо от каждой своей экранизации прется, как школьник. «Шпионский роман» о том, что наши органы — шайка бездарных кретинов, давать которым для приличных девиц западло, превратился в фильм про героя-чекиста-красавчика, которому девушка с васильковыми глазами прощает Большой Террор и родит сына-богатыря. И что? Акунин поурчал и добавки просил.
Вот она, добавка.
Из романа «Азазель» о фашистской секте одаренных сирот, прибирающих к рукам мировое управление, науку, арт и финансы, вышло кино о том, как царь Николай Третий изменяет жене с бутылкой (не в плохом смысле, просто пьет), Фандорин становится застенчивым сопляком, чистодел Бриллинг — понтярщиком, утки павами, а лысые кудрявыми. Интересанты в сети пытались достроить хоть какую-то логику, проясняя: если Николай — Третий, то кто правил раньше, была ли война и каким каком уживается постиндустриал с абсолютной монархией. Не понимая, что логика поколению дураков чужда, а мыслит она категориями журнала «Ералаш»:
— А давай Пушкина на лыжи поставим? Прикол же!
— А Столыпина в космос отправим с Фантомасом! И Тарантино чтоб снаружи в иллюминатор заглядывал!
— А в Ледовом побоище пусть рыцари с трансформерами бьются! Гы-гы-гы!
У прикола, чтоб все знали, короткий срок действия (в «Ералаше» — полторы минуты). А когда он длится, длится, длится часами, мать его, часами длится и не кончается с плохими юными исполнителями и зачем-то принужденными кривляться стариками длится прикол на фоне вечного Петербурга — хочется уничтожить систему демократического образования путем направленного геноцида виновных.
Ибо следующим за дураками будет поколение амеб. Эти и вовсе слова забудут.
P. S. Если кому интересно, придумали это все два Поповых — Сергей и Никита, а произвели птенцы продюсерского гнезда Александра Цекало Нелидов, Ремизова и Филипук, которые в отсутствие шефа вышли в автономное плавание, но лучше б не выходили. Оригинал-проекты «Конец света», «Закрыть гештальт» и «Монастырь» явно ориентированы на самых безмозглых юных гопников и перенимают их равязное отношение к богам, чертям, а вот теперь и к народным сыщикам. В роли царя Максим Матвеев (кто ж еще), Фандорина — Владислав Тирон, но нужна ли кому-то эта информация, я не уверен. Мусора в пространстве и так полно.
Традиционализм никуда не делся: у нашего зрителя по-прежнему в цене сюжеты о перевоспитании опухших мажоров спартанскими условиями («Последний богатырь», «Холоп», «Непослушник», «Монастырь»). Американцы такое любили в Депрессию, когда всех до одного петух в одно место клюнул, а наши и теперь не расслабляются и особо зазвездившим не дают. Засыл современного удальца в безрадостный 1942 год актуален в русском кино уже лет пятьдесят — с «Пятерки отважных» до «Мы из будущего». Тут главное с пафосом не пересолить — но на Антона Розенберга в этом вполне можно положиться: он уже делал чудный кинокомикс «Мурка» и знает, как веселую разбитную игру максимально приблизить к вопросам крови и смерти. Да и сценарий сам писал.
По сюжету, пять геймеров с возможностями ночью проникают в игровой центр пощекотать нервы новым непротестированным симулятором. Старший, хозяйкин сын (Денис Нурулин), кошмарит сторожа, все надевают шлемы и уходят в астрал оккупированной Гомельщины в форме дивизионной разведгруппы с задачей мост взорвать и без победы не возвращаться. Активация выхода — только при выполнении задачи. Отключение — только перезагрузкой сервера, которая автоматически обнулит мозг всех, кто в игре. И тут Розенберг дает космического уровня вводную: сторож-айтишник зол на компанию и давно слил коды и входы в игру далекой немецкой тюрьме с сильной неонацистской группировкой, которая со своей стороны пошла в виртуал охотиться на унтерменшей. Поэтому адреналинщикам в белорусских лесах противостоят не запрограммированные боты, а современная, хорошо вооруженная и вполне себе взрослая немецко-фашистская сволочь. И убивают они не понарошку: просто у геймера в кресле начинает обильно набухать кровью свитер, и после конвульсий он испускает дух. А послать наемных эвакуаторов нельзя: с нашей стороны кресел всего пять, и все заняты; отрубать во имя сыночки его друзей сука-мать (Лидия Вележева) пока не готова, но слово «пока» — ключевое. Да и кресло одно уже свободно: девочку-подружку по ходу, как нынче говорят, заминусовали. На выручку уходит парализованный дед главного утырка, давно мечтавший дать внучку в глаз и загруженный в собственную шкуру 1942 года образца (Евгений Миллер). Встреча, так сказать, поколений на речке Нахлобучке.
И внезапно засидевшиеся в детстве мальчики, не знавшие проблем со съестным и вообще проблем, огребают тряпкой по роже за сожранную у селян картофелину, узнают, что на привале надо охранение ставить, а часовому нельзя деткины глазки прикрыть на минуточку, что людей валят в натурале и что у «калаша» при стрельбе очередями сильно задирает ствол (оружие на поле боя — какое разработчики игр придумали, а у них с историей тоже проблемы; отсюда в 42-м и «калаш», и фаустпатроны). Игрушки игрушками, а пальба стоит нешуточная, и кое-кому уже сильно продырявили ногу, и с кресла на пол густо капает.
При таком фактически неограниченном ресурсе авторского произвола о режиссерских решениях говорить трудно и о стройной логике тоже — но трясет не по-детски, и сверхзадача принудить щенков к ответственным и рисковым решениям исполняется на все сто. «Ой, зарруба пошла…», — бормотал в таких случаях комментатор Губерниев во время самых ожесточенных биатлонных финалов — зачастую именно между сборными России и фатерлянда.
И до печенок пробирает кульминационная речь мажора — копия слов старшины Васкова у Синюхиной гряды. «Противник численностью двух взводов вооруженных до зубов немцев движется в нашем направлении. Отступать нам некуда, потому что за спиной не абстрактная Россия 1942 года, а бабушки и дети из актерского резерва, призванные за мелкий прайс изображать пейзанский рай и попавшие под удар натурального нацистского отребья».
Словом — к оружию, братья и сестры, граждане свободной страны.
И совсем уже не хохмой, а прямым руководством к действию звучат диалоги попаданцев. «— А как-ты „максим“-то заряжать научился? — А видосики смотрел».
Новое время — новые вводные.
И с мажоров польза будет.
В каждой воинской части есть свой уставник.
Он всегда отглажен. Делает замечания. Любит Россию, подтягиваться и дружески давать леща. С него срисованы плакаты «Воин, будь бдителен в увольнении» и «Правила разборки-сборки АКМ».
Похож на Алешу Поповича из первой серии мультфильма про богатырей и Шварценеггера с бревном в зачине фильма «Коммандо». Когда чешет репу — звук сильный.
В «Патриоте» Алешу зовут Саня Кучин, он отслужил в спецназе и вернулся в Россию, более всего похожую на бракованную Америку будущего из фильма «Назад в будущее-2». В центре блестящий храм порока и разврата (называется Москва), куда все стремятся, но фейсконтроль на входе отбраковывает недостаточно порочных и развратных. Тогда не прошедшая кастинг Россия начинает тренировать порок и разврат на местах путем покражи канализационных люков — что выглядит провинциальным чмошеством как для сил зла, так и для Саши-Алеши, пророка славянского совершенства.
Столкновение двух диких сказок даже пересказать нелегко, но попробовать стоит. Значит, так: вернулся Алеша Попович с половецкой войны и нашел Россию в расстройстве. Аленушка его звалась теперь Лена Сыса (от фамилии Сысарина), снималась в Инстаграм под именем Лена Монро, хотела секса и денег и совершенно не собиралась быть Еленой Попович. С целью осмысления ситуации Алеша поотжимался на кулаках, но не помогло. Вокруг были одни дебилоиды (брат Валера, охранник, друзья Гера и Стас, кретины), которые хотели без труда рыбку из пруда — но не было уже ни пруда, ни труда, одни рыбки, которые дебилоидам не давались, а хотели в Москву. С горя дебилоиды плодили других дебилоидов с подозрительно короткими стрижками, готовых ходить к Алеше на секцию дзюдо с весьма подозрительными целями. «Не может прекрасная Россия будущего состоять из одних ментов и уголовников!» — сердился Алеша-Саша — но рядом не нашлось вещего кудесника-марксиста (в сказках таких никогда не бывает), который бы объяснил, что страны без производства только и делятся на ментов и уголовников, потому что больше там делать нечего. А производства перетянули к себе идолища поганые в момент русской слабости и размягчения мозга, которое еще не прошло. А чтобы построить свое, надо сначала дестабилизировать чужое, что Алеше не по уму, вся надежда на коронавирус. Но это уже высшая математика современного мира, которую не постичь отжиманиями на кулаках, а проще в стране ментов и уголовников развить побочную ветвь шоу-бизнеса (туда же и рыбки Сысы подтянутся), чтоб из всей канители сделать успешную комедию «Патриот», которая дел не решит, но повеселит до чертиков. Для этого нужно соблюсти три условия: знакомые типажи (кто ж не встречал Валеру-охранника и Стаса-кретина?), народная речь (продавщица на горсть мелочи: «Я что, свинья-копилка?») и чтоб один из авторов непременно носил фамилию Зайцев.
Сегодня киноиндустрия захвачена Зайцевыми, и это внушает здоровые ожидания. Игорь Зайцев делал русоцентричные сериалы «Чкалов», «Есенин», «Тобол» и зачем-то «Бендер». Андрей Зайцев совершил прорыв в тинейджерском кино картиной «14+»; если у 14+ высшая похвала — слово «прикольно», то это было в натуре прикольно. В списке продюсеров и сценаристов «Патриота» первую строчку занимает Антон Зайцев, и это заявка на длинный успех. В старину говорили: «Дураков много, а зайцев мало», — и все дураки ржали, думая, что это не про них, что они-то как раз зайцы. Теперь дураки никуда не делись, но Зайцевых стало много, и сегмент развлечений у нас в норме, а это уже полдела.
Восток отличается от Запада страстью к процессу, а не результату. Сегодняшний переток смыслов в затяжные сериалы более всего свидетельствует о нашем стратегическом повороте в Азию. На титрах каждой серии патриот Саша бежит по лесу в камуфляже — за убегающей Леной Сысой и убегающей Россией будущего. Он будет бежать, пока есть завод и юмор у сценаристов.
Он Заяц-Энерджайзер. Они тоже. И Сыса. И убегающая благословенная Россия.
Это навсегда.
Если бы классику русской словесности Алексею Ивановичу Слаповскому («Участок», повести «Война балбесов» и «Первое второе пришествие») заказали трэш и угар — он бы сочинил аккурат что-нибудь похожее. Потому что гармонично сочетал в своей прозе рассудительных колдырей, страстных упырей и меланхоличных тружеников разной степени вспыльчивости. Но умер — не то от ковида, не то еще от чего — и пришлось компании «Среда» (продюсеры Цекало-Самохвалов) нагонять черного юмора самостоятельно. Эмблема «Среды» (уходящий в зону тьмы земной шар) обещала наилучшие результаты. Компания справилась.
По сюжету, на юбилей выпуска собирается в селе Вармалей класс «А» 1994 года (других в селе и не бывает). Кто-то стал депутатом (Артем Волобуев), кто-то бандитом (Дмитрий Чеботарев), кто-то розовой лялькой (Кристина Асмус) — жизнь у большинства удалась, а у кого не удалась, встречал баловней на месте, оробело реагируя на подначки. Участковый Вася (Иван Добронравов) от прилива чувств даже потерял управление и уронил служебные «жигули» в речку — но справился с волнением и зацепил тросом. Когда «жигули» выудил кран, оказалось, что это не те: за рулем был скелет, а в тубусе у него — мерцающий метеорит, который всем классом искали двадцать лет назад в целях сладкой и беспроблемной жизни, как в фильме «Ширли-мырли». Скелетный труп станет первым из девятнадцати, нарисовавшихся в течение ближайших серий, — как обычно и бывает при дележке сокровищ обществом с неустойчивыми нравственными ориентирами (а сейчас все такие). Ибо хоть церковь в селе и есть (чем село и отличается от деревни), но к нравственному закону не обязывает: факультативненько все, по желанию. Шлягеры смрадных времен «Страна Лимония», «Розовый фламинго» и «Девочка Ночь меня называй» звучат фоном и зовут к противоправным действиям. А к тому ж и полнолуние, и маньяк (Игорь Грабузов) подъехал.
У одноклассников с опозданием сбываются все-все-все мечты — для чего и собрались. Трахнуть первую красавицу класса. Закошмарить главного блатюгана ружьем в лоб. Запустить змея. Задушить депутата. Поплакать всласть на похоронах. Погонять друг за другом на великах. Подержать в руках сокровище — получается у всех, кому это важно, — правда, ненадолго. Соискателей вычеркивают из списка одну фамилию за другой, как в фильмах Тарантино. Душат галстуком. Сажают на нож. Сносят электричкой. Забивают метеоритом. А также банным черпаком. Звучит песня «На дальней станции сойду», оркеструя ход маньяка «по васильковой синей тишине».
Конечно, разглядыванье мира через картечную дыру в ладони взято у того же Тарантино. А гвоздь в глаз из пневмомолотка — из «Смертельного оружия». А падение сразу трех «жигулей» с одного и того же моста — из «Трюкача». А немая милиционерова дочь — из всех фильмов про немых свидетельниц от Миа Фэрроу до Марины Зудиной. Но и классику вспомнить не грех, и своих наворотов у сценаристки Пивоваровой хватает с избытком. Милиционер поминает друга детства у самодельного вигвама в лесу. Киллеры качаются на ржавых качелях с видом на церковку. Розовое чудовище, получив в рыло, первым делом заново красит губы. На часах гравировка «Хлеба купи».
А диалоги?
— Труп покажите? — Какой из?
— «Голова потерпевшего отделена от туловища трупа». Просто Гоголь какой-то.
— Я ж сказала: «Она в говно, ей хватит»! Ты знаешь значение слов «говно» и «хватит»??
И:
— Зачем он вообще сюда упал?? Раз от него все умирают? — Это вопрос к высшему руководству.
Именно присутствием «высшего руководства» в опрятном храмике на горизонте и отличаются наши ураган-сериалы от оригинальных тамошних. И вечно озабоченной, хоть и тормознутой физиономией милицейского правдоискателя. И тем, что играет его человек по имени Иван, а по фамилии Добронравов.
Напоминая тем доброго, но честного национального классика Слаповского А. И.
И даже от мата авторы решили отказаться, хотя он местами буквально лез наружу, но так и не вылез.
В сотню примет сколь-нибудь давней жизни в России канадский экспат включил такую: «Число ваших знакомых с именем Оля приближается к шестидесяти».
Ольга — важный скол русской жизни, боевая единица с неустроенной и лихорадочно устраиваемой личной жизнью. Казалось бы, такое можно сказать о носительнице любого русского имени — ан нет. Татьяне чаще всего удается свить гнездо, Наташи не больно-то в нем и нуждаются, Катерины весело охотничают по просторам Вселенной, теша командирский нрав что в семье, что вне ее. И только Ольги тщетно обустраивают непутевый русский мир. Так что выбор имени типовой обитательницы белого гетто выводит высказывание на архетипический уровень.
Ольга с неакцентируемой фамилией (ибо символ) и акцентированным семейством живет на втором этаже блочного крольчатника с нелимитированной этажностью и подъездностью (кажется, там и там по четырнадцать), каких много в Коньково. У нее младшая сестра с пониженной социальной ответственностью и постоянным желанием писать и принимать ванну со свечами, несовершеннолетняя дочь-халда на сносях, полузять без определенных занятий, отец-бухарик из бывшего «Торпедо», младший сын с мощным азербайджанским эго от неизвестного джигита и молодой ухажер с фургона-катафалка — словом, все как у всех. Плюс семь сценаристов с несомненным диалогическим дарованием, что делает продукт упоительным в посерийном потреблении и совершенно невыносимым при марафонском просмотре — даже несмотря на жемчужную фразу «Был нормальный бордель, а теперь „Дом-2“ какой-то». Потому что в ольгиной семье, как и во всякой длинной комедии, происходит куча событий и притом не происходит совершенно ничего. Папа за серию завяжет навек и развяжет обратно по триста восемнадцатой весомой причине (принадлежность его к «Торпедо» полна глубинного смысла: команда, бравшая золото и кубки при Стрельцове и влачащая ныне жалкое существование — ролевая матрица всех сирот Советского Союза). Сестричку кинет двадцать восьмой хахаль, хотя в пилотной серии был только четырнадцатый — после чего она нарастит себе еще пять сантиметров сисек с тем же результатом. Дочь снова с успехом сдаст тест на беременность. Чурка-сын надает всем за «чурку» и сам получит вдвое. Полузять влезет в денежные косяки. «Ну, как в таком микроклимате не забухаешь?» — спросит папа.
Символом этой заезженной шарманки мог бы стать сиплый Волк из «Жил-был пес» с его сакраментальным: «Шо? Опять??». В третьем сезоне Волка исполняет многими любимый Гоша Куценко, пьяно резюмируя: «О, новый гемор! То бабка, то дедка, то внучка, то Жучка — будет ли конец этой сказке?»
Круглосуточные синька, бычка, ранние залеты, мини-кредиты под макси-проценты, сплошное кидалово, обувалово и наимелово под рефренную песню It's a beautiful life — слишком знакомые приметы нашего замкадья, чтоб от них оторваться и чтоб терпеть их подряд все пятьдесят шесть серий, готовых на текущий момент.
Если б не фигура главной героини.
Мамы-кошки, настырно говорящей окружающему миру: «Алё!»
Она, дважды мать-одиночка от неведомых отцов, педикюрша с переработкой и долгами по кредитам — образец здравомыслия в этом шелапутном, беспонтовом, совершенно тупорылом гевалте. Она вечно гонит своих спать, есть, учиться, мириться, кодироваться, да еще и постоянно извиняется перед обидчивыми уродами за темперамент, которым одним с ними и совладаешь. Задавая миру стабилизирующие вопросы:
«Мой рекорд решила побить, раньше семнадцати родить?»
«И че за повод? Неделю в завязке отмечал?»
«Пальцы ломать — нормально, да? Вас что, из девяностых разморозили?»
«Повторяю вопрос: вы охренели?»
И коронное: «Че все такие сложные-то, а?»
Актрису Троянову открыл для кино Василий Сигарев фильмами «Волчок» и «Страна ОЗ» — и сериал следует посвящать именно ему (как в последнее время принято Говорухину). Троянова — прямая наследница неуёмной Любови Полищук, так до конца и не реализованной советским кино из-за его равнодушия к реальным народным типам.
Ольга собирает всю эту беспорядочную гремучку в единый челн и внушает к нему хоть какое-то человеческое чувство. Потому что без нее это абсолютно законченный корабль уродов, упорно правящий на свалку.
Это про нее писали Некрасов и Жванецкий: «Наша!»
Женщина, на какую не всякий конь попрет.
Имя России.
Роботов Россия готова ассимилировать, если только у них хватит ума вселиться в женскую оболочку. Внешних и внутренних врагов будущего — только валить, только хардкор. Слегка рефлектируя по этому поводу: ах, мол, как мы испортились, как озверели на стылом ветру и в сложных условиях жизни.
Явное предвосхищение суровых времен культивирует детородную функцию.
Слова «гомосексуализм» в русском будущем нет.
Новые серии фильма об искусственном интеллекте приурочены к новому искусственному торжеству — Дню семьи, любви и верности. Процесс идет. Одни изобретают роботов, другие придумывают им праздники, все при деле. А если учесть, что сюжет крутится вокруг вирусных вспышек подлинной алчности, злобы и цинизма в разливанном море фальшивой доброты и оптимизированных недостатков — рифма выходит какая-то совсем уж оппозиционная. Не след пришивать хорошее кино к дутым торжествам.
Семья в картине тоже, признаться, примечательная. В стремлении к эталону (а все в воображаемом раю стремится к эталону) она похожа на длинную рекламу йогурта и бутербродного маргарина. Позитивная блондинка-мать. Лукавый шатен-отец. Себе на уме оптимист-сын. Кузявая кроха-дочь, вся в маму. Впервые эту четверку я видел в год предполагаемого построения коммунизма на плакате «Каждому очереднику — комфортное жилье!». Образы сбывшегося рая одинаковы везде.
А поскольку в технологичном Китае планирование семьи когда-то привело к массовому прерыванию беременностей девочками, там вырос целый класс невостребованных самцов, которому, согласно сценарию, штампуется заменитель — максимально приближенная к реальности ожившая кукла из секс-шопа (в главной роли Паулина Андреева; отличное имя для секс-робота). Новая девочка-Электроник приходит и к нам — обслуживать йогуртно-маргаринную семью, как того требует новый федеральный праздник.
Но чтобы было о чем снимать кино (а в раю и коммунизме совершенно не о чем снимать кино), система должна дать сбой. Робот-няша соскакивает с первого азимовского правила роботехники и медицины «никогда не причинять вреда человеку» и начинает в наилучших целях валить двуногих гопников. Идеальная мама уводит идеальных детей к идеальному дяде в Австралию от засбоившего папы, которому робот-нянька поет песенку «Дети, в школу собирайтесь, / Петушок пропел давно, / Лишь Георгий Николаич / Уже с вечера в говно». Совпадение имени-отчества с милейшим Г. Н. Данелией случайно и непредумышленно, артист Кяро в небритом состоянии больше похож на гигантского Тима Рота — отчего образ положительного алкоголика выигрывает несказанно. Идеальный сын в погоне за справедливостью, за которой всегда гонятся идеальные мальчики его возраста, вступает в секту анархистов-роботоборцев и входит в естественные контры с корпорацией высших технологий, возглавляемой группой лучезарной стяжательской сволочи, как и все идеальные корпорации мира.
Исподволь внушаемая авторами мысль о том, что в лучшем из миров, в который мы все плавно переселяемся по результатам цифровизации, целые профессии не нуждаются в людях вообще, рождает здоровое беспокойство. Молодые роботы уже сегодня отвечают на звонки в колл-центрах, обслуживают клиентов в супермаркетах и предлагают напитки в самолетах. Операционные залы банков — просто царство роботов в кокетливых шейных платочках. Новости ведут роботы-иронисты, стравливают людей в ток-шоу роботы-провокаторы. Как говаривал Юрий Энтин, «позабыты хлопоты, остановлен бег, вкалывают роботы, а не человек».
Куда делись все прежние заполнители вакансий кассиров и операционистов, сериал умалчивает и, судя по холодному, на кошачьих лапках, рационализму авторов, лучше не узнавать. В 90-е в связи с оптимизацией никчемных производств у нас тоже образовалась тьма лишних людей, и все они «куда-то делись», — породив стремительный ренессанс левой идеи, от которой, казалось бы, стране положен иммунитет. Всем вписавшимся в рынок — комфортное жилье, не вписавшихся — в утиль. Эффективненько.
К счастью, в системе счастья бывают сбои, к несчастью — система ориентирована на их устранение. Ежу понятно, что к финалу Георгий Николаич бросит пить и будет гнать с ветерком и новой заменяемой идеальной женой мимо небоскребов Москва-Сити, а идеальная дочь пришлет его новой дочери из Австралии куклу Барби.
Где-то это счастье я уже видел. Да, в первом «Вторжении похитителей тел» Дона Сигела.
Страшненькое, между нами, было кино.
P. S. Хорошо еще, в нашем мужецентричном мире креативные продюсеры способны додуматься только до робота-давалки. Представьте себе оживший робот-вибратор с лицом ди Каприо — и мы на свалке истории, мужики. Рядом с кассирами, банковскими работниками и служащими «Аэрофлота».
Спасибо сценаристу Дагану за глубину предвидения.
Нет забавы бессмысленней и увлекательней вечного спора, кто лучше — бабы или мужики. Женский пол ведется на него с полпинка и наговаривает такую тонну ожидаемой чуши про нестираные носки, что поневоле приходится отвечать, и грызня нарастает, тупея с каждой новой репликой.
Это обязаны были предвидеть продюсеры Илоян-Шляппо-Троцюк-Жалинский — но не предвидели, и фильм с расчудесным началом предсказуемо сдох уже к середине. Длинная притча всегда требует оперативного контроля, эффектный запуск и слив управления шоураннерам не прокатит.
Начиналось хорошо.
После пандемии Прекрасная Россия Будущего разбита на две цивилизации — феминистскую и свинособачью. В наноцентре Два Холма (тема сисек раскрыта) царит матриархат, инклюзив, хайтек и экологизм. Дамы питаются растительно, общаются кошерно и размножаются искусственно от группы спермодоноров с исключительно женскими генами. А рядом в гетто гнездятся приматы — драчливые самцы с жирными бабехами, иерархией силы и остаточным кормом из разоренных супермаркетов. Дихотомия слишком напоминает отношения стерильного Запада и брутальной России, чтобы всерьез болеть за мир велодорожек, сестринских судов и энергетических коктейлей. Как водится, антагонистические социумы сближает взаимопритяжение непокорных особей — чудо-девочки (Пелагея Невзорова) и дрянного мальчишки (Никита Кологривый). Дело неспешно идет к двуполому сексу, мясоедению и мордобою с попутным разоблачением лицемерных управленческих технологий давно сговорившихся вождей — а выбор на роль плохишей двух самых быкующих мужланов нашего кино Владимира Епифанцева и Кологривого делает честь кастинг-директору.
Однако поиск золотой середины меж злыми ангелами и милыми бесами опасен: от эльфийских садов за версту несет концентрированным фашизмом с отсевом бракованных особей — о чем предупреждал еще Данелия в «Кин-дза-дзе». Осознав людоедскую природу царств Добра, посланцам Черных Грязей следовало переходить на full contact — благо рукопашные навыки Епифанцева и Кологривого давно известны по фильмам «Кремень» и «Русский рейд». Да и целевой секс подразумевался кульминацией на грани порно, а не дежурными трепыханиями под шелковой простыней на последней минуте тринадцатой серии. Победу человеческого мира над вегетарианским слили из-за алчного стремления продюсеров понравиться Netflix'у — как показала история, совершенно тщетного. Вместо того, чтоб вернуть мир с тупиковой ветви к доброй драке, мату, мясу и сексу, авторы дружно перешли на сексшопный юмор голливудских фем-комедий про яички и спермоотсос. Епифанцева сунули в мусорный бак. Голых мужиков посадили в обнимку на мотоцикл (гы, смешно). Показали четыре мужских задницы и только одну женскую для баланса. Альфа-самцов трижды секли плеткой с кляпом и ошейником. Шутки про мужскую эпиляцию, мастурбацию, релаксацию и спермотоксикацию заняли без малого серию — тут одинаково интенсивно трудились правой рукой сценаристы Крепчук, Зуенок, Молчанов и Зуб. Для равновесия было пять раз пошучено про вибратор «Ландыш» с функцией анального проникновения (гы, опять смешно).
И все зря. Netflix нас культурно отменил и тотчас потерял семьдесят процентов стоимости. Молодой бесполый потребитель сбежал в Тбилиси навсегда — половина от призыва, другая от душевных травм. Оставшимся прогибы под фруктовый кефир надоедят серии на седьмой.
Тем более что единственные дамские ягодицы случатся уже в четвертой.
Такие себе зачетные два холма.
Затяжных фильмов о заложниках, их стокгольмском синдроме, игровых унижениях, перекрестных подозрениях и провокации лучших и худших качеств снято великое множество, и все их смотреть неловко из-за откровенного садомазо-уклона — но было заранее ясно, что семейная пара Чупов-Меркулова переплюнет всех. В дерзостных садомазохистских игрищах, стыдных и ехидных экспериментах с телесным низом и обнажении через них самой теплой и благородной человеческой близости, а значит, конвертации хард-порно в какое-никакое, но искусство им нет равных в современном отечественном кино — а в мире на этой делянке пасется один фон Триер и всякие французы. Разряд молнии в работающий фаллоимитатор в руках модного эротического фотографа в последнюю секунду жизни («Интимные места») дает представление о творческом методе гиньольного дуэта — а отеческий пригляд лучших на сегодня продюсеров актуального кино Федоровича и Никишова гарантировал от совсем уж чрезмерных артхаусных перехлестов. При этом авторы намеренно не отделяют себя от подвергающихся бесстыжему глуму исполнителей: в помянутых «Интимных местах» сам Чупов играет холеного мачо, горестно осознающего свою гомосексуальность и полное нижепоясное равнодушие к жене — между прочим, первой красотке сегодняшнего экрана и мечте всех обложечных мачо Катерине Щегловой. А в новелле альманаха «Про любовь. Только для взрослых» пресытившаяся друг другом пара (училка и бухгалтер) ищет в альбоме партнеров для свинга и первым делом натыкается на массажиста Алексея и стилиста Наталью — с лицами Чупова и Меркуловой. Так что на протяжении всего допремьерного 2019-го года анонсированный «Колл-центр» возбуждал самые наигреховные ожидания, которые оправдались с горочкой.
По фильму, группу разнополых операторов онлайн-магазина порочных утех — анальных шариков, вибраторов, плетей, прочей самотычной дурнины — замыкают в офисе с вакуумной бомбой на сто замков и восемь часов, — заблокировав телефоны и не требуя выкупа, а только тренинговых игр на раскрепощение (в бутылочку, в угадайку, во всеобщий раздевон с хороводом, в честные ответики) и тестов, на какую низость и самоуничижение готов каждый ради близкого человека. Кто-то ради жизни подруги стреляет себе в висок (холостым), кто-то ради другой отсекает себе палец (по-настоящему), кто-то во флэшбеках ради сына становится киллером, а кто-то ради денег на операцию дочери — моделью садистского порно. «Адская грязь ради светлой цели» — формула кино Чупова с Меркуловой, реализуемая с самым черным юмором. Когда патроны все же оказываются боевыми и кровь льется рекой, вся атрибутика секс-шопа становится неоценимым подспорьем для экстренных хирургических операций: нитка анальных шариков годится для сшивания ран, эротический кляп закусывается при безанестезийной хирургии — а теперь, как говорится, сыграем в доктора.
Все гнусные задания ставят с мониторов неизвестные Мама и Папа — стилизованные фигурки с лицами-черепами и гигантским символическим сердцем на груди. Задолго до развязки и разгадки всем становится ясно, что гадские Папа с Мамой — сами Чупов с Меркуловой, принуждающие своих артистов к самому безобразному растелешиванию и похабным экспериментам, но с высшим смыслом (заметим, загадочный конец оставляет лазейку и для такого прочтения). Единственный раз холостыми патронами подарив надежду на несерьез, они в дальнейшем четко отрабатывают игру жизни и смерти, финальным взрывом весьма живописно снося весь этаж торгового центра. Стряхивание выживших (а выживут не все) по стометровой кишке в общественный бассейн при таких правилах становится метафорой нового рождения — как физического, так и сердечно-сосудистого. Фон Триер может быть доволен.
Готовность заскучавших нынешних буржуа жертвовать пальцами и рисковать жизнями ради искренних чувств и желаний (а всех остальных на это глазеть) угаданы авторами-провокаторами безупречно. Если эпидемия не начнет косить людей миллионами и не возродит в результате искренние чувства самым естественным порядком — нас ждет эффектнейшее продолжение.
Если начнет и возродит — Чупов с Меркуловой просто слегка перепишут сценарий.
Масочки на мониторах наденут — вот мы их и опять не узнаем.
Как бы.
Детям — все, остальным — закон.
За одно небитое дитя тысячу битых взрослых дают.
Все умрут, а они останутся.
Эти постулаты белого мира взялась растолковывать нам креативная многодетная чета Марии и Алексея Голубевых. Когда-то они создали компанию MAG film (расшифруйте сами) и снимали клипы о вечном. Потом перешли к созданию киноальманахов «Москва, я люблю тебя», «Баку, я люблю тебя» и «Сердце мое, Астана» — т. е. умело разводили на жирный бюджет тщеславные нефтяные автократии. Коммерческий успех часто ведет к гордыне и потребности учить человечество жизни — для каких целей и изобретен жанр утопии и антиутопии.
Начали учить.
Согласно сюжету, и без того испорченная планета испортилась окончательно. Эко-безобразия породили генный дефект, приводящий к массовой гемофилии и избыточной детской смертности. Отобранные доброкачественные особи решено заморозить в криокамере, а перед запуском в грядущее натаскать на выживание в дикой природе, в которую превратится вымершая Земля через сто лет.
И вся эта воображаемая катастрофа задумывалась только для того, чтобы ретранслировать в первобытное завтра нынешнюю демократию и гуманизм. У Голубевых шестеро потомков, и справедливый дележ наследства в условиях катаклизма, вероятно, заботит их весьма серьезно. Однако слабая (в силу возраста) теоретическая подготовка мешает все карты. На внедрении передовых форм организации жизни в архаичные социумы погорели и более мощные системы. Сначала на стройке социализма в доиндустриальных мирах надорвался СССР: деньги кончились. Его место заняли США с Европой, насаждавшие городскую демократию в феодальных обществах Северной Африки и Ближнего Востока, с тем же успехом. Теперь за установление светлых начал в охотничье-промысловом первобытном социуме взялись Голубевы, которых диалектический материализм и азы общественного устройства обошли стороной.
Им (как и Америке) никто не объяснил, что пропитание и безопасность в отсталых мирах обеспечивается силой, которая одна и имеет значение. По той же причине феминоцентризм там невозможен: женщины по природе слабее (будь иначе, спорт не делился бы на мужской и женский).
Поэтому подготовка детей к дикой жизни больше напоминает не тренинг северокорейского спецназа (как следовало бы), а «Фабрику звезд» из голубевской юности, которая учила быть богатыми, а не быть живыми. На курсы первой помощи обуревшие детки являются по принципу «интересно — не интересно». После занятий по убийству кролика посещают психотерапевта. Принудительной гигиены не знают — а каждый, кому доводилось загонять в ванну хоть одно эмансипированное дитя, в курсе, через какой срок на воле оно превратится в завшивленное и засаленное чудовище.
Но и вполне вегетарианская дрессировка представляется деточкам адом. Они поднимают мятеж, перебивают наставников и сбегают в дикий мир, веря, что еда придет сама из холодильника. Но первобытный уклад берет свое, и в лесу образуется детская тирания, против которой поднимает бунт уже новое поколение свободолюбцев. При этом во главе тирании встает девица Лидия, а во главе оппозиции — девица Аня: из шестерых голубевских детей пятеро девочки, и насаждаемый прогрессорами матриархат им стихийно близок. У нас такое не прокатит — но нас никто и не спрашивал: в одной из сцен старый ученый в исполнении Алексея Серебрякова даже дома пьет вино, завернув его в бумажный пакетик. Кто после этого скажет, что фильм делался для русского зрителя?
От его имени позволю себе пару замечаний. Идеальные дети с шелковистыми дредами в лесу будут вынуждены сбрить их под ноль вместе со вшами (девочки тоже). Костер они провафлят, нападение проспят, общие запасы кто-то сожрет тайком в одну харю. Бежевые комбинезончики ровно через полгода жизни у костра превратятся в лохмотья — о чем известно всем, кто хоть год пробыл в армии. А банальная конкуренция за хавку и тепло быстро поставит крест на идеальных отношениях, которые так желает сохранить семейство Голубевых.
И только постер идеально отражает будущее избранных детей в постцивилизационную эпоху. На картинке изображен человеческий силуэт с тянущейся от него пуповиной.
Сильнее всего пуповина напоминает хвост.
Хвост этот неизбежно отрастет у самых идеальных детей, случись им снова оказаться в условиях первобытной общины.
«Это, брат, марксизм, — говорил свой среди чужих чекист Шилов. — Наука».
Режиссер Прошкин любит напускать на русский мир апокалипсису и отгонять его шаманами в лице Розы Хайруллиной (см. «Орда», «Орлеан»).
Продюсер Хлебников любит входить в положение людей, живущих на зарплату, и прощать им разные выходки (см. «Обычная женщина», «Аритмия», «Шторм»).
Сценарист Волобуев любит бодать коррупцию с обильным цитированием киноклассики, которую он видел всю и совершенно не в силах держать в себе (см. «Последний министр», «Просто представь, что мы знаем»).
Все трое находят положение дел в стране прискорбным и хотят ее как-нибудь эдак встряхнуть — а тут и коронавирус (надеюсь, всем заинтересованным лицам это очевидно и так, и я не выдаю потаенных чаяний буревестников, которые следует таить от злых реакционных сил; силы в курсе).
Тогда продюсер, сценарист и режиссер начинают изобретать длинную- предлинную восьмисерийную метафору, согласно которой все в России спят (вирус такой, гипнотический), а спать ни в коем случае нельзя, ибо замерзнешь. Её до них изобретали В. П. Тодоровский («Гипноз»), Д. Л. Быков (рассказ «Обходчик») и еще в советское время некоторые уже совсем праисторические личности. Но заезженность метафоры еще никогда никого не останавливала, если на кону судьба страны, а всем пофиг, потому что анабиоз.
Итак. Неизвестный науке вирус выкашивает две трети жителей промышленного центра, окруженного с тех пор санитарным кордоном. Остатки населения впадают в необратимую спячку уже после трех часов сна, поэтому всех каждые два часа нужно будить, и все сонные (остро и социокритично). Спит по-людски один псих-шизофреник с добрым сердцем, и из его драгоценной крови надлежит синтезировать спасительную сыворотку. Раскудрявая шевелюра артиста Алексея Филимонова наводит на мысль, что роль писалась для любимого артиста продюсера Хлебникова Александра Яценко (у него ровно такая, и отмороженность похожая), но не срослось, и пригласили Филимонова, потому что он тоже классный (обычно Филимонов играет коротко стриженным, чтобы не быть похожим на Яценко, но тут такой задачи не ставилось). Конечно, исторической моделью доброго психа, предохраняющего род людской от пороков, является идиот князь Мышкин, а ему никак без антипода Рогожина — в этой роли выступает боец ЧОПа, а после бригадир полувоенной шайки, держащей район в условиях карантина, в исполнении Артура Смольянинова. Филимонов и Смольянинов могли бы Мышкина с Рогожиным и так сыграть, но их уже сыграли Машков и Миронов, а новые экранизации не предвидятся. Куда делась Настасья Филипповна, неясно — но, видимо, в деле ремонтирования России она не так важна. Мышкин-Филимонов, как водится, сам по себе, вокруг Рогожина-Смольянинова роятся: мелкая дочка (разумеется, Виталия Корниенко, других большеглазых детей у нас в стране нет), дочкина мама (Дарья Савельева), дочкина училка (Валентина Лукащук) и несколько дальних родственников с уголовным прошлым. Все хотят сбежать из карантинной зоны, чуя, что это могильник, но конвой стреляет без предупреждения, как и всегда в страшной России. Выпустить наружу готовы только чудо-психа, а провести его через разбой и заразу способен только боец, а он никуда не пойдет без дочки, а та без мамы, и на всю эту сказку-репку налипают в поезд-ковчег еще туча случайных людей. А чтобы более выпукло обрисовать ущербность жизни в России, спящие постоянно обсираются во сне, и надо их перепеленывать с необратимыми последствиями для зрительского интереса. Однако тема фекалий захватила режиссера Прошкина давно, у него и в «Орлеане» все крутилось вокруг памперсов, подгузников и мужских сортиров, и отказаться от нее значит потерять лицо. Поэтому бойца проводят через искупительную жертву пробоем засора в выгребной яме по грудь в этом вот самом (кажется, опять метафора)[69]. Критика в восторге (пять положительных рецензий, 100 % одобрения), зритель на форумах реагирует грубо и неженственно. В конце еще планировалась чаемая протестной тусовкой революция, но до конца так никто и не досмотрел, даже цензура.
Здраво рассудив: пока за апокалипсис и шатание режима у нас отвечают столь близкие к народу и его вкусам люди, пока страсть к фильмам «Шоссе в никуда» и «Поезд-беглец» для них важнее массового спроса — тирании стоять вечно. Протест она не заметила, а критика, хвалящая за революцию, побоялась признаться вслух, за что хвалит.
Нет, так мы никогда не проснемся, товарищи.
Спилберг курит. Америка отдыхает. Голливуд в ауте. Ничего столь же совершенного за тридцать лет. Можем. Жжем. Даем. Однозначно шедевр. Юмор зашкаливает. Всем смотреть. Ваще огонь.
Все это написано за два месяца о вполне умеренных достоинств сериале «Кибердеревня».
Что ж, говорил в таких случаях таможенник Верещагин. Поглядим, какой это Сухов.
Сериал вырос из десятка потешных минироликов на ю-тубе, заземляющих слишком смелую космофантазию. Роботы в трениках и межпланетная плацкарта радовали невзыскательный люд аж до тринадцати миллионов просмотров и соблазняли развить успех в длинную сагу.
Развили. Колян и Костян (Сергей Чихачев и Григорий Скряпкин) мечтают о будущем: один — улучшить вселенную, другой — свое благосостояние. Колян изобретает, а Костян крадет будущее и монетизирует его в корпорацию Izhevsk Dynamics (в этом месте надо начинать смеяться). Жадному Костяну мало, и он посягает на марсианскую ферму Коляна — за что его меняют сознанием с роботом Валли с марсианской свалки. Теперь корпорацией рулит пузан с мозгом младенца, а за Коляном таскается спесивое металлическое чмо — что иногда и впрямь бывает забавно. Задача: совместить пузана с ведром гаек и махнуть все назад, хотя всем ясно, что и так хорошо. По пути много шуток про невезучую планету под санкциями, где ездят на паровых санях и гордятся скрепами (в этом месте надо восхититься аццкой сатирой и небывалой смелостью).
Все это и есть улет. Жир. Круть. Жесть. Бомба. Отвал башки. Лучшее для семьи. Уписацца.
Не то чтобы молодое поколение, знающее слова «кринж» и «прикол», раньше потрясало излишками интеллекта — но информационный фон сериала про летучую кастрюлю наводит на мысль о массовом нашествии космических дебилов. Это почти не отличимые от людей гуманоиды, только фантастику любят (кто ж про себя не любит), впадают в транс от имени Кристобаль Хозевич Хунта (юмора для биороботов и в новом фильме немало) и владеют русским языком на уровне гугл-переводчика (из Вики-статьи: «Фабула основной линии сериала основана на классическом сюжете „ожившей куклы“»; фабула линии основана на сюжете — блеск!). Восторги выдают мозг третьеклассника лесной школы.
«Сериал реально пушка». «Взрыв мозга, разрыв шаблона». «Прикольчик с ютубчика». Шикардос. Годнота. Ржака. Топ. Даже обозначение жанра — «фантастика» — выглядит истошной похвалой.
Рейтинг на «Кинопоиске», который и продвигает это галактическое чудо, сравнялся с «Братом 2», на голову обогнав «Бумера», «Эпидемию» и «Белое солнце пустыни». Конечно, цена этой площадке в базарный день известна давно — но все ж таки интересно, кто ж это у нас Америку порвал.
Образчики юмора такие. Старушка на реактивной авоське. Город Усть-Марсианск. Заправка «Плутойл». «Кто-кто, робот в пальто». «Будешь гнить на Юпитерском централе до конца жизни». Дополнительное ликование сулит фамилия Костяна: главу небесных струй зовут Барагозин. Нет, вы поняли, да?? Ба-ра-гозин!! Уа-ха-ха. Поняли. Оценили. Уж и Дмитрию Олеговичу, небось, на хвосте принесли, в чей огород камешек — а лютый ржач над среднего качества хохмой продолжает бороздить просторы вселенной. БА-РА-ГО-ЗИИН! Умора же, да??
Сперва настораживает плотность восторгов. Космические дебилы И-нета сроду не отличались добрым нравом. Говниться по любому поводу у них считалось за бонтон — а тут одно благорастворение воздухов. Потом заинтриговал гон на любое недовольство. Хейтерам велели убицца апстену, идти лесом в ад, не засорять атмосферу, а мирно раствориться в кислоте и киберпространстве. Гаденыш с ником Биомеханик дежурил на рутрекере месяцами, кусая и обтявкивая автора любого нелестного отзыва ровно через шесть минут после «выхлопа» и «высера». «Не нравится — проходи мимо, твое глупое мнение здесь никого не интересует», — написал некто Andy в агрегаторе глупых мнений.
Озадачили шквальные восторги небывалой, идеальной, восхитительной, убойной озвучкой робота Сергеем Буруновым. Бурунов нормальный артист, в «Родных» порадовал, — но не Качалов и не Эдминд Кин-старший. По отзывам выходило, что даже голос Бурунова уже национальное достояние.
Все объяснил пользователь Solnza, спасибо ему. «Мне вот странно, — писал он, — такое огромное количество людей с положительными отзывами о сериале — и низким числом общих оценок на форумах (у кого 3, у кого 5, у кого 20). По-моему, почти вся рабочая группа Кинопоиска вкупе со съемочной группой отряхнули пыль со старых логинов рутрекера и пошли пиарить свое унылое говнище еще и здесь».
И все встало на места. Кибератака во славу «Деревни» — флешмоб. Шайка заинтересованных лиц с подозрительно знакомой лексикой бомбит пространство конскими похвалами с обязательной ссылкой на «Кинопоиск», чересчур личной злобой на критиков, пинками Кинофонду, что деньги тратит на кого попало, а не на этот шедевр, и реверансами Бурунову как единственному артисту проекта, о котором хоть кто-то когда-то что-либо слышал. Сказали Бурунова хвалить — они и пересластили, меры-то нет у молодых дураков. Помнится, режиссер сериала Васильев в интервью трижды произнес слово «прикольно», а также потряс мир логическим построением «Если проект должен быть крутым — он должен быть крутым». И друзья у него наверняка такие же: ваще огонь.
Так что новости хорошие. Марш космических дебилов локализован в районе Кинопоиска. Уровень скачиваний — на троечку. Будущее узнаваемо и предсказуемо. Если Сергей Васильев снимет еще хоть что-нибудь, то:
1) Голливуд ляжет, Америка отдохнет и ничего похожего ни разу никогда и впредь;
2) о Сергее Бурунове мы узнаем еще больше хорошего, потому что после такой кампании вряд ли кто еще согласится там играть, а Бурунову назад хода нет;
3) повелителя высоких технологий обзовут Чубаккайсом и еще год будут сами себе смеяться;
4) к релоцированным великим продюсерам Федоровичу с Никишовым снова возникнут вопросы, так ли уж они велики, если готовы иметь дело со столь бесстыжим самопиаром и искренне, ярко, огнево шутить про отсталость русского мира.
Русский же мир так может и вовсе отстать.
Есть шанс остаться наедине со вселенной.
Вот кто бы мог подумать, что получится снять убойный зомби-боевик ко дню национального единства и согласия, кто?
Оказалось, запросто.
Режиссер Баранов годами брился наголо и снимал инферналку.
Как дьявол в обличье Александра Петрова приходит в десятый класс («Sпарта»).
Как Гоголь в обличье Александра Петрова бьется с демонами («Гоголь»).
Бесы всякий раз получали по рогам, но не исчезали, а переходили в следующий фильм Баранова, атакуя при этом самое дорогое: детей и русскую классику.
В «Аванпосту» эти твари обурели вконец и напали на европейскую Россию. То есть напали-то на всех, им фиолетово, но осталось недобитое пятно на севере Восточного полушария. Коротко: инопланетный разум зачищает Землю, зомбируя хаотические банды гопников-разрушителей — биологическую саранчу (ее сегодня хорошо видно в новостях из США, Франции и Киргизии). Только военизированные этносы, на которых камуфляж вырастает автоматически, способны к контратаке. Таких на планете, собственно говоря, один. Из семи миллиардов землян остается миллионов сто шестьдесят — кусок РФ с некоторой примесью прибалтов, финнов и украинцев ради разнообразия. И теперь от спецназа, танкистов, аналитической разведки, военврачей и экстрасенсов зависит, быть дальше человечеству или нет.
То есть Аванпост — это мы.
Мир давно приучен Голливудом, что из вселенских катаклизмов выживают одни американцы. В «На последнем берегу», «Мир, плоть и дьявол», «Водном мире», «Безумном Максе» супернация остается одна-одинешенька. Иные народы настолько смирились с каноном, что, снимая свое кино про апокалипсис, позволяют себе только этнически смешанные экипажи выживших. Продюсеры Федорович и Никишов сказали: хватит. От человечества останемся мы — как самые боеспособные, живучие, мобилизуемые и борзые, и даже экстрасенсы у нас самые о-го-го. Пусть кто-то поспорит.
То, что творят с гостями на битых этажах высоток диверсанты Таманской дивизии, можно было б соотнести со «Звездным десантом», кабы Петр Федоров в роли сержанта Грубова не отсылал напрямую к более близкому аналогу — фильму «Сталинград». Боевая хореография Федорова с группой по лестничным клеткам, выпотрошенным коробкам квартир и стеклянному крошеву бывшего жилья всем хорошо известна, пару ему составит Алексей Чадов, а управление огнем возьмут на себя Константин Лавроненко и Ксения Кутепова в роли полковницы ГРУ. Лучшие девочки рускино Лукерья Ильяшенко, Ангелина Стречина и Светлана Иванова скромно просигналят, что человечество не только не прервется, но и станет со временем привлекательней. Будут процитированы «Иваново детство» (поцелуй переносимой через траншею барышни), «Крепкий орешек» (атака броневика на небоскреб), «Убей Билла» (поза снайпера на крыше), «Вторжение похитителей тел» (склад эмбрионов инопланетных бойцов) — все самое-пресамое, что останется в наихудшем случае товарищам потомкам.
Что до «Звездного десанта», который тоже несомненная классика, то с ним авторы позволят себе даже и полемику. Фильм Верхувена угодил на полку избранного из-за карнавальной философии неофашизма. Человеческий род там спасли от членистоногой дряни истые белокурые бестии — красавцы-милитаристы, являющие собой телесное и двигательное совершенство. Между тем, у войск главкома Баранова в тылу непременно остаются то свихнутая мама, то смертельно больная сестрица, то брошенный отец — все, кого герои «Десанта» сочли бы тяготящим балластом и кто только и делает выживателей достойными человеческого звания. Когда дьявол в критический момент окажется союзником и предложит избавляться от лишнего — новые нибелунги помолчат, прищурятся и спросят недобро: может, от тебя? Как говорил сверхчеловекам Гедеван в «Кин-дза-дзе»: «Девочка, вы тут самые умные? Это вам кто-нибудь сказал или вы сами решили?!»
И в этом наша сила, намекает из фильма в фильм бесогон Баранов.
Времена веселые, новости бодрят, разъезд боевых отрядов из Москвы по радиусам — кто в Киров сатану добивать, кто на север остатки финнов спасать — может оказаться не футурологической фантазией, а вполне рациональным предвидением.
И будут люди с трехцветными шевронами писать мелом на парижских, кёльнских и амстердамских руинах: «Alien-Frei».
И для своих: «Зачищено. Майор Никишов».
Давний враг, которого терпели за историческую гладкопись, смыт с книжного рынка пранком Вована и Лексуса. За полчаса общения наболтал себе не только на статус иноагента, но и на уголовное дело по провокации терроризма. Похвала глупости.
Хронологически события сериала происходили раньше, чем в «Годунове», но он сделан той же режиссерско-продюсерской командой в качестве приквела. В рецензиях от одного к другому это заметно — поэтому дилогия рассматривается как единое целое.
О полной деревянности народного артиста Черкасова зло писал Г. М. Козинцев: в «Дон Кихоте» все ключевые сцены пришлось снимать с дистанции, крупняка кумир не тянул никак.
От сана отлучен в 2020 году. К иноагентам причислен три года спустя.
Впервые текст печатался в книге «Державю».
На момент написания текста датчане активно препятствовали прокладке по своему шельфу «Северного потока-2». После подрыва газопровода сложные перипетии строительства утратили актуальность. Как и сама Дания.
Уже не выйдет.
Сделав эпохальное логоцентрическое открытие, Д. Л. Быков решил уподобиться Гоголю и придумать уже суверенную Украину (ее всегда придумывают в России). И написал с этой целью ЖЗЛ В. А. Зеленского с удачным названием «VZ». Но Родина не оценила и зачислила Быкова в иноагенты. А Украина в свои не приняла. Такова горькая судьба художника на Востоке.
Ранее текст печатался в книге «Державю».
Петров Александр Константинович — режиссер мультипликационного кино, единственный из наших аниматоров лауреат «Оскара» («Старик и море»). К артисту Петрову, кроме тождества имени и фамилии, отношения не имеет.
Ульяна Громова, если кто забыл, — Герой Советского Союза и член штаба «Молодой гвардии». Правда, Матвеевна, а не Тихоновна.
Впервые текст печатался в книге «Державю».
Версия Анджея Иконникова-Галицкого в книге «Самоубийство империи».
Прежде публиковалась в книге «Державю».
Судя по данным Чебоксарского музея В. И. Чапаева, знал. Орден за формирование дивизии вручал лично.
Подтёлковцев, между прочим, плясуны эти казнили на Пасху, преступая тем все писаные и неписаные заветы.
Шалашовками звали лагерных проституток. В целях интимного уединения с верхних нар спускались занавесками одеяла — получался шалаш.
Актер театра и кино, театральный режиссер, иноагент. Заявил в интервью, что радиоактивный пепел России не тронет его безжалостного сердца.
Катран — это не редкая порода акул, а известнейшее сленговое обозначение подпольного игорного дома, где катают по-крупному.
Никаких фашистских офицеров в фильмографии Вертинского не было в помине. Впервые после эмиграции он появился на экране в 1950 году в «Заговоре обреченных». Так что эпизод — довольно подлая авторская отсебятина: чтоб наши с фашистами пообнимались.
С марта 2024-го — иноагент.
Оба иноагенты. Макаревич поведал в интервью, что вся Россия уехала. Получил в ответ балладу Романа Шепеля «Пришла беда, откуда не просили: / Уехала Россия из России».
Режиссер первого сезона Андрей Малюков умер уже после публикации текста, 19.12.2021.
Галкин, Макаревич и Долин — иноагенты; Овсянникова — заочно приговорена.
Арестован заочно.
Алексей. Не путать с Красовским Антоном.
Ликвидировано в 2022-м как иноагентское гнездо.
Благодарность пользователю avdot1952 за полную редакцию.
Магомаев Муслим Магометович (1942–2008).
См. рецензию на сериал «Мосгаз».
Из анекдота. Приходит связник на явку, звонит в дверь и говорит кодовую фразу «Слоны идут на север». Слоны, отвечают ему, идут на. А шпион живет этажом выше.
Сообщил в интервью, что живет в фашистском государстве. Прочие обитатели государства приняли к сведению.
Речь шла о Екатеринбургском Союзе ветеранов Афганистана, его вожде Владимире Лебедеве и сложных перипетиях послевоенного быта.
Бычегор в романе был сержантом спецназа и бригадиром «коминтерновских» громил. Тарас Епифанцев в этой роли много рычал, пальцевал и изображал страшного. По-настоящему опасные люди так себя не ведут. Изредка в армии встречались тяжелые молчуны, в глазах которых читалось: «Тебя сейчас убить или чуть погодя?» Такое не сыграешь. Идеальным Бычегором был бы тяжеловес Александр Поветкин.
Дал интервью о своем безразличии к России и ее бедам и в будущем, видимо, делегирует свой голый круп и несомненные артистические таланты иным кинематографиям планеты (если только те проявят интерес).
Вполне поддается буквальному переводу «шиксы рулят».
Всего снято четыре.
Миша Козырев не позвонит уже никому и никуда. Это по нему, иноагенту, позвонили.
Родился с фамилией Майданик. С такой прямой путь в иноагенты.
Это из бессмертного постмодернистского опуса Филиппа Янковского «Меченосец»: «— Как тебя зовут? — Катя, конечно».
Беллетрист, шататель режима, иноагент.
Иноагент, арестован заочно.
«Фильм, фильм, фильм» (1968, реж. Федор Хитрук).
Михаил Ромм, «Беседы о кино», Михаил Веллер, рассказ «Идет съемка». Одно из самых веселых воспоминаний детства. Одна из самых грустных картин взрослости, когда сам стал причастен к десятой музе.
Замминистра Лошак — конечно, не иноагент. Но журналист с его именем и фамилией — матерый иноагентище. Будь бдителен, товарищ.
См. рецензию на фильм «Слуга народа».
Заочно приговорен.
Ефремов нашу первичную разборку с Украиной по Крыму осуждал («Маленьких обижать нехорошо») — но как дошло до драки full contact, встал на сторону Родины, чем возмутил до края лучшего друга детства главного редактора Коммерсантъ-daily А. В. Васильева, с которым вместе еще школьником играл в подростковом водевиле «Когда я стану великаном»: он поэта, Васильев — юного мерзавца, еще с шевелюрой.
Израильский маг, менестрель и гуру израильских же релокантов. Иноагент. В прошлой жизни — петербуржец.
Стендап-комик, президент, иноагент. Текст написан за сутки до всеукраинского голосования со сдержанной симпатией к умеренному кандидату. Автор не учел железную диалектику украинской власти: всякий кандидат юго-востока с условно лояльной программой уже за год инвеституры становится шовинистическим упырем независимо от этнической принадлежности. Долгие годы казалось, что у соседей скрыт какой-то теневой кабинет, управляющий армией и финансами и лепящий из красных директоров и шоколадных королей бандеровских оборотней. Но кто, кто эти глубоко законспирированные всесильные кукловоды? Фирташ? Ахметов? Пинчук? Самим-то не смешно? Тайну загадочных перерождений открыл Д. В. Ольшанский. «Волшебная палочка, делающая из людей чудовищ, — телефон прямой связи с Белым домом, США. По нему неофиту сообщается, кого двигать, кого попридержать, сколько можно украсть, а сколько уже не стоит, и что будет, если товарищ недопонимает». Бунты батальонов на передовой, вирусное распространение фото президента в детском бронике и касочке-тазике — это ж не само собой происходит; как и его новый имидж брутального небритого боевика в хаки не киевскими же визажистами создан. И сказки про золотой батон, и дело Гонгадзе — это все крючки для слишком борзых выскочек, которые думают, что могут послать американского гостя в жопу (как это храбро делал президент Зеленский в кино и ни разу в жизни). Так что мальчик Вова на самом деле хотел мира и выполнения Минска, только переоценил суверенитет подмандатной державы. Как и дураки, певшие майданную песню, что они теперь народ и отсюда никуда не уйдут. Редкий случай, когда детская присказка «Ума нет — считай, калека» реализовалась настолько массово и настолько буквально.
Красный снайпер Марютка Басова из рассказа Б. Лавренева, завалив очередного офицера и отщелкивая гильзу, объявляла: «Тридцать девятый, рыбья холера!», «Сороковой, рыбья холера!».
Рассказ, как многие помнят, назывался «Сорок первый».
Уехал из России за длинной совестью.
Так вышло, что Копенгаген перетекает в Мальмё и разделен с ним рекой — из-за чего перекрестные преступления и совместное расследование двух полиций не редкость. Почти на таком же расстоянии расположены Вена и Братислава, Фолкстон и Кале, Эль-Пасо и Хуарес — что стало почвой для римейков в других странах.
В. Высоцкий «Песенка киноактера».
Это явно болезненная и автобиографическая для самого В.П. тема.
Писано до 2022 года. Сегодня на жесткую реформу школы появилась надежда.
И она иноагент, ну что ты будешь делать!
Рождению посвящен фильм Крыжовникова «Лед 2» (2020), снятый через год после публикации текста.
Пьющего чечена играет Донатас Шимукаускас.
После начала СВО стал шутить про русских рабов и превратился в мутного дурака. Минюст не счел это смягчающим обстоятельством и впаял «иноагента». Теперь борется за мир из Израиля. Самое место.
«И кто же такой Хабиб?», поинтересовался в СМС лучший из питерских киноведов Михаил Трофименков. После пояснений о суперчемпионе-легковесе боев смешанного стиля г-не Нурмагомедове пришел один короткий ответ: «Вах!»
Больше не снимает. Война подарила золотой шанс без самоуничижения на гей-теме.
Разумеется, подразумевался продюсер «Года культуры» иноагент Слепаков, тогда еще не удостоенный почетного звания.
Нет, это не иноагенты, это Бондарчук и Богомолов. Шутка такая.
А вот он иноагент.
Выходит, ошибся. Сама, говорят знающие, писала. И «Актрисы» — тоже ее сочинение.
Писано во время карантина на всеобщей удаленке.
В тот год Первый просел по деньгам и затруднился выкупить у производителей снятый контент, отчего ожидаемые премьеры подвисли. Тогда же с «России» уволился главный продюсер кинопоказа Кушаев, и проблемы с эфиром нарисовались и там. Стриминговые платформы были еще в зачаточном состоянии, и год вытянула на себе пара Федорович-Никишов.
После заморских откровений артиста Смольянинова многим и многим зайдет на ура.