© Василий Берг, 2025

© ООО Издательство АСТ, 2025

Сергей Есенин. 1920-е

Русских поэтов Серебряного века, имевших крестьянские корни, принято отличать от крестьянских поэтов XIX столетия, таких, например, как Алексей Васильевич Кольцов, сын богатого прасола. Торговец скотом – это не совсем крестьянин, но и не дворянин. Интеллигенция не считала Кольцова за своего поэта, хотя и почитывала, и даже похваливала…

Главное отличие между двумя категориями заключается в том, что крестьянские поэты XIX столетия стремились к классицизму, поминая то и дело в своих стихах Аполлона, туники, гроты да «гармонические волны». Если «старые» крестьянские поэты писали о природе, то делали это с максимально возможным изяществом, как, например, тот же Кольцов в стихотворении «Осень»:

Крестьянские поэты начала ХХ века своей крестьянской сущности нисколько не стеснялись, а, напротив, гордились ею. «Родовое древо мое замглено коренем во временах царя Алексея, закудрявлено ветвием в предивных строгановских письмах… – писал глашатай новой крестьянской поэзии Николай Алексеевич Клюев, сыгравший заметную роль в судьбе Сергея Есенина. – Отцы мои за древлее православие в книге Виноград Российский[1] навеки поминаются».

Если мы сравним кольцовскую «Осень» с клюевской «Осинушкой», то разница между старыми и новыми крестьянскими поэтами станет понятна без комментариев.

С «Осинушкой» перекликается в определенном смысле есенинская «Береза», но оба этих стихотворения весьма далеки от того, что писал Кольцов (хотя писал он очень хорошо).

Если прежде у деятелей искусства было модно просвещать простой народ, то в ХХ веке настала пора учиться у народа, искать в своих корнях то, что не могла дать западная, интеллигентская культура. «Народ – это, конечно, подлинное Слово жизни, но лишь тогда, когда к нему вплотную припадают», – писал известный в свое время литературовед и критик Иванов-Разумник.

Яркие и красочные черты деревенского быта сочетаются у новых крестьянских поэтов с элементами символистской поэзии, олицетворением которой были Валерий Брюсов, Константин Бальмонт, Андрей Белый и, конечно же, Александр Блок, которого можно считать литературно-идеологическим антагонистом Сергея Есенина. Впрочем, начиналось их знакомство вполне благостно. При знакомстве, состоявшемся в марте 1915 года, Блок нашел есенинские стихи «свежими» и «голосистыми». «Дорогой Михаил Павлович! – напишет Блок несколькими днями позже в рекомендательном письме известному литератору Мурашеву. – Направляю к вам талантливого крестьянского поэта-самородка. Вам, как крестьянскому писателю, он будет ближе, и вы лучше, чем кто-либо, поймете его».

3 июля 1916 года на квартире Мурашева, находившейся в Москве на Театральной площади, Есенин запишет в альбом свое стихотворение «Слушай, поганое сердце…».

В 1916 году это стихотворение не звучало в полную силу, не звучало тем запоздалым набатом, каким оно воспринималось после 28 декабря 1925 года… Но тем не менее в нем ощущается сильный эмоциональный посыл автора, сочетающийся с поклоном в сторону декаданса: «Если и есть что на свете – это одна пустота». Есенин не тяготел к декадентам, которые считали его стихи «неправильными», не соответствующими их канонам, однако в начале прошлого века, отторгающего все старое в искусстве, поиск нового нередко приводил к отрыву от повседневности, а в более широком смысле – к огульному отрицанию всего сущего, к любованию Пустотой, которую каждый волен наполнить тем, что ему дорого.

Идеалистический образ крестьянской Руси, созданный новокрестьянскими поэтами, ценен своей уникальностью, своей мифической патриархальностью и своей противопоставленностью Городу и всей городской культуре. «Так не бывает!» – приходит на ум первая мысль, а за ней следует вторая: «А может, и хорошо, если бы так оно и было?»

Октябрьскую революцию большинство крестьянских поэтов если не поняли до конца умом, то приняли сердцем. «Это значит, что не будет греха, – писал в одном из своих писем Клюев. – Что золотой рычаг вселенной повернет к солнцу правды, тело не будет уничижено бременем вечного труда, особенно “отдажного”, как говорят у нас, т. е. предлагаемого за плату, и душа, как в открытой книге, будет разбираться в тайнах жизни». Но дальше в этих тайнах жизни каждый разбирался по-своему – пути певцов колосящихся нив начали расходиться и со временем разошлись очень далеко…

К концу жизни Сергей Есенин уже не считал себя крестьянским поэтом: он «вырос из рубахи и порток», как говорили в народе, и шагнул в Большую Поэзию, где творцы не делятся на категории, ибо стоят вне их. Тем не менее среди всех крестьянских поэтов, которых дала миру Русская земля, Сергей Есенин занимает особое положение благодаря своей всемирной известности. Стихи Есенина переведены на двадцать один язык, причем на семнадцать из них – при жизни поэта. Это ли не слава? Это ли не успех? Это ли не честь? В ряде случаев переводчики совершили настоящий литературный подвиг, сумев сохранить не только смысл, но и дух таких сложных для перевода есенинских произведений, как, например, «Запели тесаные дроги…». Конкретно этот подвиг совершил француз Жан Шюзвиль, которому отечественные литературоведы не могут простить следующее высказывание: «Чрезмерное обилие поэтов в России не является признаком расцвета поэзии, поскольку поэтом (и даже большим поэтом) прослыть там не так уж и трудно».

О Есенине можно сказать многое, но можно выразить главное простыми словами – русскую поэзию без него представить так же невозможно, как без Пушкина, Лермонтова, Некрасова или Блока.

Любовь – это купание, нужно либо нырять с головой, либо вообще не лезть в воду. Если будешь слоняться вдоль берега по колено в воде, то тебя только обрызгает брызгами и ты будешь мёрзнуть и злиться.

Болезненно переносил одиночество, стремился всегда быть на людях.

Отличался любовью к борщу и, вообще, к простой пище.

Обладал исключительной памятью.

Страдал люофобией (боязнью заразиться сифилисом).

Любил играть в лапту, городки, шашки и в карточную игру «козел».

Не мог рационально распоряжаться деньгами и откладывать «на черный день».

Любил рыбалку.

Одно время увлекался вегетарианством.

Научился читать в пятилетнем возрасте и с тех пор много читал, самообразование играло ведущую роль в жизни поэта.

Свое последнее стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья…» Есенин написал кровью, так как под рукой не было чернил.

Бениславская, Галина Артуровна, подруга и литературный секретарь (1897–1926)

Дункан, Айседора, вторая жена (1877–1927)

Есенина, Татьяна Фёдоровна, мать (1875–1955)

Изряднова, Анна Романовна, первая фактическая жена, мать сына Юрия (1891–1946)

Клюев, Николай Алексеевич, поэт и друг (1884–1937)

Мариенгоф, Анатолий Борисович, поэт и друг (1897–1962)

Миклашевская, Августа Леонидовна, муза поэта (1891–1977)

Райх, Зинаида Николаевна, первая жена (1894–1939)

Толстая-Есенина, Софья Андреевна, третья жена (1900–1957)

Шершеневич, Вадим Габриэлевич, поэт и друг (1893–1942)

1895, 21 сентября (3 октября) – родился в селе Константиново Кузьминской волости Рязанского уезда.

1904 – поступил на учебу в Константиновское четырехгодичное земское училище.

1909 – заканчивает Константиновское четырехгодичное земское училище и поступает в Спас-Клепиковскую второклассную учительскую школу.

1910 – начало систематического поэтического творчества.

1912 – заканчивает Спас-Клепиковскую второклассную учительскую школу и приезжает в Москву.

1913 – работает в типографии Товарищества И. Д. Сытина, поступает вольнослушателем на историко-философское отделение Московского городского народного университета имени А. Л. Шанявского.

1914, январь – в московском детском журнале «Мирок» под псевдонимом «Аристон» напечатано стихотворение «Береза», это первая из известных есенинских публикаций.

1914, декабрь – рождение сына Юрия (мать – Анна Изряднова).

1915, март – приезжает в Петроград, встречается с А. А. Блоком на его квартире.

1916, январь – отпечатан тираж первой книги «Радуница».

1916, апрель – призывается на военную службу в Царскосельский полевой военно-санитарный поезд № 143.

1916, июль – читает свои произведения на концерте для раненых воинов, устроенном в царскосельском лазарете № 17, в присутствии императрицы Александры Феодоровны и ее дочерей.

1917, май – в газете «Дело народа» публикуется поэма «Товарищ».

1917, июль – выходит в свет первый сборник «Скифы», содержащий несколько есенинских стихотворений; женитьба на Зинаиде Райх.

1918, июнь – рождение дочери Татьяны (мать – Зинаида Райх).

1919, январь – воронежский журнал «Сирена» публикует «Декларацию имажинизма».

1919, февраль – организация кооперативного издательства «Имажинисты».

1919, декабрь – выходит альманах имажинистов «Конница бурь» [№ 1] с поэмой «Небесный барабанщик».

1920, февраль – рождение сына Константина (мать – Зинаида Райх).

1920, июль – сентябрь – поездка на Кавказ.

1920, ноябрь – знакомство с Галиной Бениславской.

1920, декабрь – в издательстве «Имажинисты» выходит книга «Радуница».

1921, январь – в издательстве «Имажинисты» выходит книга «Исповедь хулигана».

1921, апрель – июнь – поездка в Туркестан.

1921, октябрь – знакомство с Айседорой Дункан, приехавшей в Россию по приглашению советского правительства.

1922, май – 1923, август – заграничное турне с Айседорой Дункан.

1923, сентябрь – пишет первые стихотворения цикла «Любовь хулигана», посвященного Августе Миклашевской.

1923, октябрь – окончательный разрыв отношений с Айседорой Дункан.

1924, май – рождение сына Александра (мать – Надежда Вольпин).

1924, август – в газете «Правда» опубликовано письмо С. А. Есенина и И. В. Грузинова о роспуске группы имажинистов.

1924, сентябрь – 1925, март – поездка на Кавказ.

1925, июнь – подписание договора с Госиздатом на издание «Собрания стихотворений» в трех томах.

1925, сентябрь – окончательный разрыв с Галиной Бениславской, женитьба на Софье Толстой.

1925, ночь с 27 на 28 декабря – покончил с собой в номере ленинградской гостиницы «Англетер».

Родители Есенина – Александр Никитич и Татьяна Федоровна. 1905

Сергей Есенин в детстве. 1898

Сергей Есенин с сёстрами Катей и Шурой. 1912

Сергей Александрович Есенин родился 21 сентября (или 3 октября по григорианскому календарю) 1895 года в селе Константинове Рязанского уезда Рязанской губернии. Жил Есенин не так уж давно и популярность имел огромную, так что воспоминаний о нем сохранилось много, но…

Но к воспоминаниям современников, лично знакомых со знаменитостью, всегда следует относиться критично. Вот простой пример. Младшая сестра поэта Екатерина Александровна пишет в своих воспоминаниях: «Наш дедушка, Никита Осипович Есенин, женился очень поздно, в 28 лет, за что получил на селе прозвище “Монах”. Женился он на 16-летней девушке Аграфене Панкратьевне Артюшиной, которая потом, по дедушке, прозывалась Монашка. Я до школы даже не слышала, что мы Есенины. Сергей прозывался Монах, я и Шура [Александра Александровна Есенина (Ильина)] – Монашки».

А вот что сообщает Николай Алексеевич Сардановский, знавший Сергея Есенина по Константинову: «Приходилось мне во время каникул жить в доме дальнего моего родственника – священника села Константинова, Ивана Смирнова… Необычайная приветливость его хозяев очаровывала всякого, кто туда попадал. Вот в такой-то обстановке впервые я увидел приятного и опрятного одиннадцатилетнего мальчика – Сережу, который был на два с половиной года моложе меня. Тихий был мальчик, застенчивый, кличка ему была – Серега-монах».

Последняя фраза прямо наводит на мысль о том, что Сережа получил прозвище «монах», потому что был тихим и застенчивым.

«Он верховодил среди ребятишек и в неучебное время, – вспоминает односельчанин и друг детства Сергея Есенина Клавдий Петрович Воронцов. – Без него ни одна драка не обойдется, хотя и ему попадало, но и от него вдвое. Его слова в стихах: “средь мальчишек всегда герой”, “И навстречу испуганной маме я цедил сквозь кровавый рот”, “забияки и сорванца” – это быль, которую отрицать никто не может. Помню, как однажды он зашел с ребятами в тину и начал приплясывать, приговаривая: “Тина-мясина, тина-мясина”. Чуть не потонули в ней».

Тихий застенчивый мальчик, без которого ни одна драка не обойдется и от которого противникам «попадало вдвое» – это парадокс… Нет, скорее даже оксюморон.

Но если принять во внимание, что знакомство Николая Сардановского с Есениным произошло в доме сельского священника отца Ивана, где Сережа вел себя не так, как на улице с друзьями, то несоответствие во впечатлениях о характере нашего героя становится понятным. А Сардановскому можно поставить в вину его оплошность – приняли уличное прозвище за личное, Николай Алексеевич, глубже, глубже следовало вникать в деревенскую жизнь!

Если каждое мемуарное несоответствие сопровождать аналогичным подробным разбором, то повествование сначала забуксует, а потом и вовсе увязнет в деталях, как увязли в костромских болотах поляки с литвинами, собиравшиеся захватить юного царя Михаила Федоровича Романова. Лучше сделать проще – опираться на то, что выглядит более достоверным, а прочее игнорировать, даже если это «прочее» исходит от самого поэта. Так, например, большинство вдумчивых исследователей склонны считать, что многие из стихотворений, которые сам Есенин датировал ранним периодом своего творчества, на самом деле были написаны им гораздо позже.

В 1965 году жительница Рязани Мария Дмитриевна Ильина передала сотрудникам Рязанского краеведческого музея две сшитые тетради со стихотворениями, предположительно написанными Сергеем Есениным. История тетрадей была такова. Летом 1912 года вместе со своим братом Сергеем Мария Дмитриевна была в Константинове во время праздника Казанской иконы Божьей Матери. Возвращаясь на поезде в Рязань, брат и сестра познакомились в вагоне с юношей, назвавшимся Сергеем Есениным. В Рязани Есенин переночевал у новых знакомых, а затем отправился в Москву, оставив брату Марии Дмитриевны тетради со своими стихами, которые, предположительно, пытался напечатать в местной прессе, но потерпел неудачу. Сергей Дмитриевич погиб во время Великой Отечественной войны, а тетради хранились в доме Ильиных в ожидании того часа, когда о них вспомнят. Час настал только в 1965 году… Графологическая экспертиза, проведенная в таком авторитетном учреждении, как НИИ охраны общественного порядка при МООП РСФСР[5], неопровержимо установила, что одно из содержащихся в тетрадях стихотворений (а именно – «Деревенская избенка») написано рукой Сергея Есенина, следовательно, и остальные стихотворения написаны им же. У есениноведов был двойной праздник – они обрели доселе неизвестную рукопись поэта, да вдобавок получили для исследования его ранние стихи…

И что же?

Давайте просто сравним два стихотворения из «Больных дум» (такое название дал своему первому поэтическому сборнику сам Есенин) с двумя другими, которые он датировал тем же периодом (1911–1912 годы).

В «Больных думах» читаем:

Не так уж чтобы и плохо, но не сказать, что и очень хорошо. Рифма присутствует, но запоминать эти стихи не особо и хочется, верно? Не льются никак они песней из сердца. И в то же время 1911 годом поэт датировал свое известное:

А вот это стихотворение и вовсе помечено 1910 годом:

Разница между «неотточенным» и «отточенным» настолько велика, что комментарии, пожалуй, здесь излишни.

Сергей Есенин. 1914

Мария Бальзамова и Анна Сардановская. 1914–1915

Лидия Кашина. 1915

Иллюстрации Бориса Дехтерева к поэме Есенина «Анна Снегина»

напишет Есенин в 1925 году в стихотворении «Мой путь».

Первой любовью Сергея Есенина принято считать Анну Сардановскую, внучатую племянницу константиновского священника отца Ивана. В 1906 году Анна Сардановская вместе со своей школьной подругой Марией Бальзамовой поступила в Рязанское женское епархиальное училище, которое окончила в 1912 году и стала работать учительницей в школе села Дединово Рязанской губернии. Знакомство Сергея с Анной состоялось в том же 1906 году, но чувства вспыхнули позже.

Воспоминания Екатерины Есениной созвучны с тем, что вспоминала старшая сестра Анны Сардановской Серафима, которая с 1907 года работала учительницей в школе, находившейся в Солотче под Рязанью: «Наш дедушка священник Иван Яковлевич жил в селе Константиново в отдельном доме около церкви. Там, у дедушки, я познакомилась с Сережей Есениным, который почти каждое утро прибегал к нам. Был он в особой дружбе с Анютой, дружил и со мной».

Что же касается нашего героя, то в августе 1912 года он писал Григорию Панфилову, с которым сдружился в Спас-Клепиковской учительской школе: «(Я сейчас в Москве). Перед моим отъездом недели за две – за три у нас был праздник престольный, к священнику съехалось много гостей на вечер. Был приглашен и я. Там я встретился с Сардановской Анной (которой я посвятил стих<отворение> “Зачем зовешь т. р. м.”[7]). Она познакомила меня со своей подругой (Марией Бальзамовой). Встреча эта на меня также подействовала, потому что после трех дней она уехала и в последний вечер в саду просила меня быть ее другом. Я согласился. Эта девушка тургеневская Лиза (“Двор<янское> гн<ездо>”) по своей душе. И по всем качествам, за исключением религиозных воззрений. Я простился с ней, знаю, что навсегда, но она не изгладится из моей памяти при встрече с другой такой же женщиной».

Причины разрыва отношений с Анной Сардановской Есенин излагает в письме к Марии Бальзамовой, написанном в октябре 1912 года: «Тяжело было, обидно переносить все, что сыпалось по моему адресу. Надо мной смеялись, потом и над тобой. Сима [Серафима Сардановская] открыто кричала: “Приведите сюда Сережу и Маню, где они?” Это она мстила мне за свою сестру. Она говорила раньше всем, что это моя “пассе”, а потом вдруг все открылось. Да потом сама она, Анна-то, меня тоже удивила своим изменившимся, а может быть и не бывшим, порывом. За что мне было ее любить? Разве за все ее острые насмешки, которыми она меня осыпала раньше. Пусть она делала это и бессознательно, но я все-таки помнил это, но хотя и не открывал наружу. Я написал ей стихотворение, а потом (может, ты знаешь от нее) разорвал его. Я не хотел иметь просто с ней ничего общего. Они в слепоте смеялись надо мною, я открыл им глаза, а потом у меня снова явилось сознание, что это я сделал насильно, и все опять захотел покрыть туманом; все равно это было бы напрасно. И, может быть, когда-нибудь принесло мне страдания и растравило бы более душевные раны. Сима умерла заживо передо мной, Анна умирает.

Я, огорченный всем после всего, на мгновение поддался этому и даже почти сам сознал свое ничтожество. И мне стало обидно на себя. Я не вынес того, что про меня болтали пустые языки, и… и теперь от того болит моя грудь. Я выпил, хотя не очень много, эссенции. У меня схватило дух и почему-то пошла пена. Я был в сознании, но передо мной немного все застилалось какою-то мутною дымкой. Потом, я сам не знаю, почему, вдруг начал пить молоко, и все прошло, хотя не без боли. Во рту у меня обожгло сильно, кожа отстала, но потом опять все прошло, и никто ничего-ничего не узнал. Конечно, виноват я и сам, что поддался лживому ничтожеству, и виноваты и они со своею ложью. Живу».

Об этой попытке самоубийства известно только со слов самого Есенина. Не исключено, что про эссенцию он выдумал для того, чтобы произвести впечатление на Марию. Кстати говоря, одной из возможных причин охлаждения чувств Анны к Сергею считается ревность – Анна приревновала нашего героя к Марии Бальзамовой, с которой сама его и познакомила. Согласно другой версии, Анне не пришлись по душе изменения, произошедшие с Сергеем в Москве, ей больше нравился скромный «пастушок», а не жаждущий признания гений. Тем не менее летом 1913 года старые угли разгорелись заново, и как раз к этому периоду относится эпизод, о котором рассказывал константиновский крестьянин Иван Атюнин. Однажды Анна и Сергей, взявшись за руки, обратились к некоей монахине, находившейся в доме отца Ивана: «Мы любим друг друга и в будущем даем слово жениться. Разними нас, пусть, кто первый изменит и женится или выйдет замуж, того второй будет бить хворостом»… Забегая немного вперед, скажем, что розги заслужил Сергей, менявший женщин, словно перчатки. Анна вышла замуж только в феврале 1920 года, за своего коллегу Владимира Олоновского, который тоже учительствовал в Дединово. А в апреле 1921 года она умерла в родах.

Стихотворение «За горами, за желтыми долами…», впервые напечатанное в апрельском номере «Ежемесячного журнала литературы, науки и общественной жизни» за 1916 год, было посвящено Анне Сардановской, но впоследствии Есенин это посвящение снял.

В 1920 году, уже после того, как Анна вышла замуж, Есенин навестил ее в Дединове и подарил сборник своих стихов. Поэт-имажинист Иван Грузинов, друживший с Есениным, писал в своих воспоминаниях: «1921 г. Весна. Богословский пер., д. 3. Есенин расстроен. Усталый, пожелтевший, растрепанный. Ходит по комнате взад и вперед. Переходит из одной комнаты в другую. Наконец садится за стол в углу комнаты. “У меня была настоящая любовь. К простой женщине. В деревне. Я приезжал к ней. Приходил тайно. Все рассказывал ей. Об этом никто не знает. Я давно люблю ее. Горько мне. Жалко. Она умерла. Никого я так не любил. Больше я никого не люблю”».

Анна Сардановская – это девушка в белой накидке из «Анны Снегиной».

Девушка в белом не раз упоминается в творчестве Есенина, и каждое ее упоминание принято связывать с Анной Сардановской.

Марии Бальзамовой тоже нашлось место не только в сердце поэта, но и в его творчестве. Принято считать, что свои чувства к ней Есенин выразил в стихотворении «Не бродить, не мять в кустах багряных…», написанном в 1916 году:

А тремя годами ранее наш герой посвятил Марии стихотворение «Ты плакала в вечерней тишине»:

Биография Марии была схожа с биографией Анны – она родилась в селе Дединово, а после окончания училища два года учительствовала в школе села Калетинка близ Рязани. Судя по всему, у Анны был серьезный повод для того, чтобы ревновать Сергея к подруге. Вот отрывок из письма, написанного Есениным Марии в июле 1912 года, вскоре после их расставания: «Ну, вот ты и уехала… Тяжелая грусть облегла мою душу, и мне кажется, ты все мое сокровище души увезла с собою. Я недолго стоял на дороге, как только вы своротили, я ушел… И мной какое-то тоскливое-тоскливое овладело чувство. Что было мне делать, я не мог и придумать. Почему-то мешала одна дума о тебе всему рою других. Жаль мне тебя всею душой, и мне кажется, что ты мне не только друг, но и выше даже. Мне хочется, чтобы у нас были одни чувства, стремления и всякие высшие качества. Но больше всего одна душа – к благородным стремлениям. Что мне скажешь, Маня, на это? Теперь я один со своими черными думами! Скверное мое настроение от тебя не зависит, я что-то сделал, чего не могу никогда-никогда тебе открыть. Пусть это будет чувствовать моя грудь, а тебя пусть это не тревожит. Я написал тебе стихотворение, которое сейчас не напишу, потому что на это нужен шаг к твоему позволению[8]. Тяжелая, безнадежная грусть! Я не знаю, что делать с собой. Подавить все чувства? Убить тоску в распутном веселии? Что-либо сделать с собой такое неприятное? Или – жить – или – не жить? И я в отчаянии ломаю руки, что делать? Как жить? Не фальшивы ли во мне чувства, можно ли их огонь погасить? И так становится больно-больно, что даже можно рискнуть на существование на земле и так презрительно сказать – самому себе: зачем тебе жить, ненужный, слабый и слепой червяк? Что твоя жизнь? “Умрешь – похоронят, сгниешь и не встанешь”».

Влюбленность скоро прошла, но приязнь сохранилась, и на протяжении двух лет Есенин переписывался с Бальзамовой, причем переписка их была довольно серьезной, полной рассуждений о смысле жизни. Взгляды нередко не совпадали, но так ведь еще интереснее – какой смысл вести диалог с тем, кто во всем с тобой соглашается? Впрочем, соглашаться с Есениным было трудно. «Жизнь – это глупая шутка, – написал он однажды. – Все в ней пошло и ничтожно. Ничего в ней нет святого, один сплошной и сгущенный хаос разврата. Все люди живут ради чувственных наслаждений…»

Из сохранившихся писем Есенина к Бальзамовой (ответные письма были уничтожены нашим героем) можно сделать вывод о том, что ее чувства были сильнее его чувств, но это всего лишь предположение, причем «однобокое», поскольку всей перепиской мы не располагаем. Дружба закончилась после сумбурного, если не сказать «инфернального» письма, написанного Есениным в конце октября 1914 года:

По прочтении этого послания так и хочется воскликнуть: «Ну что за чертовщина! Если уж тебе так хочется сообщить подруге о “продаже души за талант”, то можно сделать это и в менее резкой форме». Да и самобичевание выглядит каким-то ненатуральным, сразу чувствуется, что наш герой прибедняется и юродствует в надежде на ответные комплименты. Тот еще был истерик[9] Сергей Александрович, штучный. И среди его женщин хватало истеричек, таких как Зинаида Райх или Айседора Дункан, или Галина Бениславская, покончившая с собой в декабре 1926 года на есенинской могиле (у нее, кстати говоря, и последовательницы нашлись)… Да и кто вообще сказал, что за талант следует расплачиваться душой, то есть – человечностью?

В 1921 году Мария Бальзамова вышла замуж за рязанского инженера Сергея Бровкина и уехала с ним в Москву, где в 1925 году родила сына Пармена. «Пойдут дети, вырастите какого-нибудь подлеца и будете радоваться, какие он получает деньги, которые стоят жизни бедняков…» – писал Марии Бальзамовой в 1914 году Есенин. «Пророчество» не сбылось. Пармен Сергеевич Бровкин прожил достойную жизнь, прошел войну танкистом, а после работал медбратом в Боткинской больнице. Мария Парменовна ушла из жизни в 1950 году. Воспоминаний она не оставила, а жаль…

Некоторые исследователи есенинского творчества связывают образ «девушки в белом» не только с Анной Сардановской, но и с Лидией Кашиной, ставшей прототипом Анны Снегиной.

Знакомство Есенина с Лидией Кашиной произошло в Константинове летом 1916 года, когда нашему герою, служившему санитаром в санитарном поезде, был предоставлен отпуск после удаления аппендикса. «После Кулакова барская усадьба перешла по наследству к его дочери Кашиной Лидии Ивановне, – вспоминала Екатерина Александровна Есенина. – При молодой барыне усадьба стала гораздо интересней. Каждое лето Кашина с детьми приезжала в Константиново. Мужа с ней не было. Говорили, что муж ее очень важный генерал, но она ни за что не хочет с ним жить. Молодая красивая барыня развлекалась, чем только можно. В усадьбе появились чудные лошади и хмурый, уродливый наездник. Откуда-то приехал опытный садовник и зимой выращивал клубнику. Кучер, горничная, кухарка, прачка, экономка и много разного люда появилось в усадьбе. К молодой барыне все относились с уважением. Бабы бегали к ней с просьбой написать адрес на немецком языке в Германию пленному мужу. Каждый день после полдневной жары барыня выезжала на своей породистой лошади кататься в поле. Рядом с ней ехал наездник.

Тимоша Данилин, друг Сергея, занимался с ее детьми.

Однажды он пригласил с собой Сергея. С тех пор они стали часто бывать по вечерам в ее доме.

Матери нашей очень не нравилось, что Сергей повадился ходить к барыне. Она была довольна, когда он бывал у Поповых. Ей нравилось, когда он гулял с учительницами. Но барыня? Какая она ему пара? Она замужняя, у нее дети.

– Ты нынче опять у барыни был? – спрашивала она.

– Да, – отвечал Сергей.

– Чего же вы там делаете?

– Читаем, играем, – отвечал Сергей и вдруг заканчивал сердито: – Какое тебе дело, где я бываю!

– Мне, конечно, нет дела, а я вот что тебе скажу: брось ты эту барыню, не пара она тебе, нечего и ходить к ней. Ишь ты, – продолжала мать, – нашла с кем играть.

Сергей молчал и каждый вечер ходил в барский дом».

Усадьба («Дом с мезонином немного присел на фасад…»), доставшаяся Лидии от ее отца, Ивана Петровича Кулакова, была довольно скромной, отчего некоторые биографы называют Лидию «небогатой помещицей». Но на самом деле в средствах она вряд ли стеснялась, поскольку ее отец был одним из первых московских богачей.

Вот что пишет Александра Александровна Есенина: «Имение было очень красивое, но небогатое и небольшое, хотя владелец его был очень богатым человеком, имевшим свои ночлежные дома в Москве на Хитровом рынке и получавшим от них огромные доходы». Ночлежные дома Кулакова описывает В. А. Гиляровский в своей книге «Москва и москвичи».

Да, тот самый угловой дом на Хитровке, известный под названием «Утюг», в котором находился зловещий трактир «Каторга», принадлежал отцу Лидии Кашиной. И не только «Утюг»…

«“Кулаковкой” назывался не один дом, а ряд домов в огромном владении Кулакова между Хитровской площадью и Свиньинским переулком, – пишет Владимир Гиляровский. – Лицевой дом, выходивший узким концом на площадь, звали “Утюгом”. Мрачнейший за ним ряд трехэтажных зловонных корпусов звался “Сухой овраг”, а все вместе – “Свиной дом”… Эти дома приносили огромный барыш домовладельцам. Каждый ночлежник платил пятак за ночь, а “номера” ходили по двугривенному…»

Но не только арендой единой жили хитровские домовладельцы – они получали доходы и от скупки краденого с последующей перепродажей, и от укрытия лиц, находившихся в розыске, да и мало ли возможностей найдет предприимчивый человек, оказавшийся в хлебном месте. Крестьянский сын Иван Кулаков, начинавший свою карьеру буфетчиком в «Каторге», выбился в купцы первой гильдии и потомственные почетные граждане, а в 1897 году стал помещиком, купив имение в селе Константиново. Стать помещиком было пределом желаний и заветной мечтой любого крестьянина. Кулакову это удалось, а в 1911 году имение унаследовала Лидия, которая шестью годами ранее вышла замуж за Николая Петровича Кашина, директора Константиновского земского четырехгодичного училища, попечителем которого был Иван Петрович Кулаков. Так что насчет «очень важного генерала» Екатерина Александровна Есенина ошибается. Супруги расстались в 1916 году и впредь жили порознь.

Мог ли двадцатилетний Есенин испытывать к замужней (формально) женщине, бывшей на девять лет старше его и много выше по положению, чувства, подобные тем, которые он испытывал к Анне Сардановской? А почему бы и нет? Но можно допустить, что сначала Лидия Кашина была для поэта музой, вдохновительницей его творчества, а со временем отношения изменились – в 1918 году Есенин одно время жил в московской квартире Лидии в Скатертном переулке и между ними явно была любовная связь. Роман длился недолго. Кашина порвала с Есениным в 1919 году, поскольку не могла смириться с пристрастием нашего героя к алкоголю и не желала видеть его пьяным.

В Москву Лидия переехала после Октябрьской революции, когда ее усадьба была реквизирована новой властью. Усадьба сохранилась до наших дней, и сейчас в ней находится музей. В первые послереволюционные годы многие барские усадьбы разорялись и сжигались, но кашинскую усадьбу уберег от подобной судьбы Сергей Есенин, внушивший константиновским мужикам, что лучше будет использовать дом для нужд общества.

В свое время Лидия Кашина окончила Московский Александровский институт. Образованные люди после революции были, что называется, на вес золота, поскольку многие из них эмигрировали или попали в жернова красного террора, проводившегося большевиками против классовых врагов. Сначала Лидия служила письмоводителем в Управлении связи Красной армии, затем стала корректором и литературным редактором газеты «Труд». Параллельно она занималась переводами с немецкого. Муж Лидии Николай Петрович Кашин занимался литературоведением (профессор Кашин известен как первый серьезный исследователь творчества Александра Николаевича Островского). Короче говоря, семья, в которой росло двое детей, не бедствовала, но в 1936 году Николая Петровича арестовали по обвинению в контрреволюционной деятельности, а годом позже арестовали и Лидию, которая к тому времени была тяжело больна и в августе 1937 года скончалась. Подобно Марии Бальзамовой, Лидия Кашина не оставила воспоминаний, в нашем распоряжении есть только есенинские стихи:

Прием одухотворения природы, использованный Есениным в стихотворении «Зеленая прическа» и многих других произведениях, можно считать своеобразной «визитной карточкой» крестьянского поэта, в представлении которого природа и люди были неразрывно связаны друг с другом. Воспевая красоту природы, Есенин раскрывал внутренний мир героев своих лирических произведений. Собственно, одухотворение природы характерно для всего русского фольклора, но Есенин отшлифовал этот «инструмент» до зеркального блеска, отточил его до предела, и без одухотворения природы его лирика не была бы столь пронзительной.

Повествование о жизни Есенина невозможно вести в отрыве от его творчества, потому что одни лишь сухие факты не смогут полностью раскрыть противоречивую личность Поэта, который много играл на публику, был далеко не так прост, как могло показаться на первый взгляд, и часто позволял себе лишнее. Но в своем творчестве, которое для поэта, в первую очередь, является разговором с самим собой, а потом уже – с читателями, Есенин был предельно искренним. Он мог изменить дату создания стихотворения, мог обойти вниманием, исказить, а то и вовсе выдумать какие-то события из собственной биографии, но в творчестве своем не притворялся.

Анна Изряднова. 1910-е

Запись о рождении Георгия (Юрия) Сергеевича Есенина. Замоскворецкий сорок, церковь Воскресенская в Даниловской слободе. 1915

Анна Изряднова с сыном Георгием (Юрием). 1918

Анна Изряднова и Сергей Есенин в группе работников типографии «Товарищества И. Д. Сытина». 1914

Прошел век – и все изменилось. В наше время поэты, можно сказать, прозябают в невостребованности, а сто с небольшим лет назад дело обстояло иначе. 1912 год, в середине которого наш герой прибыл в Москву, можно назвать пиком Серебряного века русской поэзии, начавшегося на рубеже восьмидесятых и девяностых годов XIX столетия. Концом Серебряного века большинство литературоведов считает 1921 год, в котором умер Александр Блок и был расстрелян Николай Гумилев, но некоторые связывают конец прекрасной поэтической эпохи с самоубийством Сергея Есенина…

Если у кого-то из читателей возник вопрос: «Почему столь славную эпоху назвали “Серебряным”, а не “Золотым” веком?», то ответ прост: Золотой век русской поэзии был в начале XIX века, и его творцами стали Пушкин, Баратынский, Лермонтов и другие поэты той поры.

Все сказанное сейчас сказано для того, чтобы подчеркнуть привлекательность сочинительства стихов для нашего героя и обосновать его стремление к обретению высокого статуса признанного поэта. Скажем сразу – Москва не оправдала возлагаемых на нее надежд, и потому наш герой не очень-то любил вспоминать о тех временах, более приятными для него были петроградские воспоминания. Но из песни, как известно, невозможно выкинуть слова, тем более что в дореволюционной Москве у Есенина сложились первые серьезные отношения с женщиной, которую звали Анна Романовна Изряднова. До бракосочетания дело не дошло, но Есенин с Изрядновой некоторое время жили вместе, а в конце декабря 1914 года Анна родила сына, которого назвала Юрием. Есенин вроде как признавал Юрия своим сыном, во всяком случае, в воспоминаниях Изрядновой можно прочесть: «Видела его незадолго до смерти. Пришел, говорит, проститься. На мой вопрос, почему, говорит: “Смываюсь, уезжаю, чувствую себя плохо, наверно, умру”. Просил не баловать, беречь сына». Тем не менее официальное признание отцовства состоялось в судебном порядке уже после смерти нашего героя. Судьба Юрия Есенина сложилась не лучшим образом: неосторожные высказывания в дружеском кругу привели к аресту и следствию, которое закончилось расстрельным приговором. Юрия расстреляли в августе 1937 года. Впоследствии он был реабилитирован, но большой ли в том толк, ведь мертвые не воскресают после реабилитации? Анна Романовна умерла в конце октября 1946 года. Замуж она не выходила, хранила верность Есенину и оставила весьма интересные воспоминания о своих отношениях с ним.

Но что-то мы увлеклись и забежали вперед. Давайте по порядку.

В середине июля 1912 года Сергей Есенин приехал в Москву и поступил на работу конторщиком в лавку колониальных и мясных товаров купца Крылова, где его отец Александр Никитич служил старшим приказчиком. Отъезд Есенина в Москву вызвал недовольство у матери и деда, которые видели в сыне и внуке учителя и не понимали, почему эта стезя его не привлекает. Получали учителя на селе немного – в среднем около двенадцати рублей в месяц, но эти деньги попросту некуда было тратить, поскольку за продукты с уважаемых людей (священников, учителей и фельдшеров) крестьяне брали сугубо символическую плату, да вдобавок и жилье предоставлялось дармовое. Отец тоже не приветствовал переезд сына в столицу, но его удалось успокоить обещанием поступить в Московский учительский институт.

Александр Никитич жил в общежитии для крыловских приказчиков в Большом Строченовском переулке, и сын поселился там же, в отцовской комнате номер шесть. Николаю Васильевичу Крылову принадлежал комплекс из четырех домов – лавка, контора, склад, два общежития. Можно сказать, что в Большом Строченовском переулке находилась маленькая крыловская империя (кстати говоря, Николай Васильевич был из крестьян).

Сергею крупно повезло. Он приехал из деревни в Первопрестольную не «киселя хлебать», а к родному отцу и сразу же устроился на хорошее место – торговля у Крылова была большая. Казалось бы – старайся и продвигайся, а там, чем черт не шутит, и сам в купцы выйдешь. Но нашего героя манило литературное поприще. В скором времени он ушел от Крылова в контору книжного издательства «Культура» на Малой Дмитровке. «Скорое время» – это одна неделя, ровно столько наш герой прослужил у купца Крылова. Вроде как причиной увольнения стало нежелание приветствовать вставанием жену хозяина, но можно предположить, что нашему герою вообще не хотелось служить в конторщиках.

«Была великая распря! – писал Есенин Григорию Панфилову. – Отец все у меня отнял, так как я до сих пор еще с ним не примирился. Я, конечно, не стал с ним скандалить, отдал ему все, но сам остался в безвыходном положении. Особенно душило меня безденежье, но я все-таки твердо вынес удар роковой судьбы, ни к кому не обращался и ни перед кем не заискивал. Главный голод меня миновал».

В начале февраля 1913 года «Культура» закрылась по причине финансовой несостоятельности, и Есенин перешел на работу в типографию известного книгоиздателя Ивана Дмитриевича Сытина, деятельность которого простиралась от научно-популярного журнала «Вокруг света» до общероссийской газеты «Русское слово», тираж которой в середине 1917 года достиг не рекордного, а просто невероятного для того времени уровня в один миллион двести тысяч экземпляров. Сначала Есенин работал у Сытина посыльным в экспедиции, а затем стал подчитчиком. Подчитчики были начальным звеном в деле редактирования текста. В их обязанности входила проверка соответствия набранного текста авторскому оригиналу с исправлением опечаток. После подчитчиков текст передавался корректорам, которые занимались его окончательным «причесыванием» – правили грамматические и стилистические ошибки, а если было нужно, то и сокращали. Анна Изряднова была у Сытина корректором.

«Он только что приехал из деревни, но по внешнему виду на деревенского парня похож не был, – вспоминала о Есенине Изряднова. – На нем был коричневый костюм, высокий накрахмаленный воротник и зеленый галстук. С золотыми кудрями он был кукольно красив, окружающие по первому впечатлению окрестили его вербочным херувимом. Был очень заносчив, самолюбив, его невзлюбили за это. Настроение было у него угнетенное: он поэт, а никто не хочет этого понять, редакции не принимают в печать. Отец журит, что занимается не делом, надо работать, а он стишки пишет. Был у него друг, Гриша Панфилов (умер в 1914 году), писал ему хорошие письма, ободрял его, просил не бросать писать. Ко мне он очень привязался, читал стихи. Требователен был ужасно, не велел даже с женщинами разговаривать – они нехорошие. Посещали мы с ним университет Шанявского. Все свободное время читал, жалованье тратил на книги, журналы, нисколько не думая, как жить».

Осенью 1913 года Есенин поступил вольнослушателем на историко-философское отделение в Московский городской народный университет имени Альфонса Леоновича Шанявского. Это учебное заведение было учреждено по инициативе московской либеральной интеллигенции и лично генерал-майора и крупного золотопромышленника Шанявского, передавшего в 1905 году свой дом и земельный участок на улице Арбат. На доходы от них был устроен университет, основной целью которого было «служение широкому распространению высшего научного образования и привлечение симпатий народа к науке и знанию». Вступительные, текущие и выпускные экзамены в университете не проводились, но по желанию учащихся они могли быть подвергнуты испытаниям с последующей выдачей свидетельства. Стоило это «удовольствие» сорок рублей в год, причем плату можно было вносить в два этапа – двадцать пять рублей перед началом первого семестра и пятнадцать рублей в начале второго.

Обучение в народном университете давало знания и расширяло кругозор, но для Есенина оно, в первую очередь, было «билетом» в общество литераторов. Здесь наш герой познакомился с Дмитрием Семеновским, Николаем Колоколовым, Василием Наседкиным и Иваном Филипченко. Современному читателю эти имена практически неизвестны, но в свое время названные поэты были популярными. Семеновского считал одаренным поэтом Максим Горький, писавший ему: «Искра божья у Вас, чуется, есть. Раздувайте ее в хороший огонь. Русь нуждается в большом поэте. Талантливых – немало, вон даже Игорь Северянин даровит! А нужен поэт большой, как Пушкин, как Мицкевич, как Шиллер, нужен поэт-демократ и романтик, ибо мы, Русь – страна демократическая и молодая». Николая Колоколова тот же Горький называл «крупным художником, который знает всю “правду” и знает величайшую правду, которая рождается, чтоб утопить все рожденное до нее». Василий Наседкин, начавший печататься в 1919 году, отличался глубоким знанием русского фольклора и со временем занял видное место среди «новокрестьянских поэтов». К слову, 19 декабря 1925 года, буквально перед самоубийством нашего героя, Наседкин зарегистрировал брак с Екатериной Александровной Есениной. Что же касается Ивана Филипченко, которого Валерий Брюсов называл «одним из даровитейших» и «наиболее обещающих» поэтов «Кузницы», то он был воспитанником Марии Ильиничны Ульяновой, сестры Владимира Ленина, и убежденным большевиком. Поэт-символист Юргис Балтрушайтис отзывался о Филипченко как о «поэте больших построений и глубоких замыслов», певце трудового творческого подвига. В общем, компания подобралась хорошая, достойная, только на тот момент никто из пятерых ее членов не был известен. Есенин же нуждался не столько в единомышленниках (хотя они и были ценны для него), сколько в «двигателях», в людях, в чьих силах было ввести его в Большую Поэзию.

«Университет Шанявского был для того времени едва ли не самым передовым учебным заведением страны, – писал в своих мемуарах Дмитрий Семеновский. – Широкая программа преподавания, лучшие профессорские силы, свободный доступ – все это привлекало сюда жаждущих знаний со всех концов России… На одной из вечерних лекций я очутился рядом с миловидным пареньком в сером костюме… юноша держался скромно и просто. Доверчивая улыбка усиливала привлекательность его лица. Это был Сергей Есенин. Он занимался на историко-философском отделении, где слушал лекции по русской и западноевропейской литературе, истории России и Франции, истории новой философии, политической экономии, логике».

Наш герой был настроен весьма серьезно. «Благослови меня, мой друг, на благородный труд, – пишет он Григорию Панфилову из Москвы в августе 1912 года. – Хочу писать “Пророка”, в котором буду клеймить позором слепую, увязшую в пороках толпу. Если в твоей душе хранятся еще помимо какие мысли, то прошу тебя, дай мне их как для необходимого материала. Укажи, каким путем идти, чтобы не зачернить себя в этом греховном сонме. Отныне даю тебе клятву, буду следовать своему “Поэту”. Пусть меня ждут унижения, презрения и ссылки. Я буду тверд, как будет мой пророк, выпивающий бокал, полный яда, за святую правду с сознанием благородного подвига».

Текст «Пророка», о завершении которого Есенин сообщал Панфилову, остался неизвестным, но можно предположить, что его содержание перекликается с упомянутым в письме стихотворением «Поэт», которое Есенин написал на обороте своей фотографии, подаренной другу Грише при расставании после окончания учительской школы:

Тремя месяцами позже Есенин пишет Панфилову: «Извини, что так долго не отвечал. Был болен, и с отцом шла неприятность. Теперь решено. Я один. Жить теперь буду без посторонней помощи… Ну что ж! Я отвоевал свою свободу. Теперь на квартиру к нему я хожу редко. Он мне сказал, что у них “мне нечего делать?”. Черт знает, что такое: в конторе жизнь становится невыносимее. Что делать? Пишу письмо, а руки дрожат от волненья. Еще никогда я не испытывал таких угнетающих мук.

Гриша, в настоящее время я читаю Евангелие и нахожу очень много для меня нового… Христос для меня совершенство. Но я не так верую в него, как другие. Те веруют из страха: что будет после смерти? А я чисто и свято, как в человека, одаренного светлым умом и благородною душою, как в образец в последовании любви к ближнему.

Жизнь… Я не могу понять ее назначения, и ведь Христос тоже не открыл цель жизни. Он указал только, как жить, но чего этим можно достигнуть, никому не известно. Невольно почему-то лезут в голову думы Кольцова:

Да, однако, если это тайна, то пусть ей и останется. Но мы все-таки должны знать, зачем живем, ведь я знаю, ты не скажешь: для того, чтобы умереть. Ты сам когда-то говорил: “А все-таки я думаю, что после смерти есть жизнь другая”. Да, я то же думаю, но зачем она, жизнь? Зачем жить? На все ее мелочные сны и стремления положен венок заблуждения, сплетенный из шиповника…»

Есенин не кокетничает и уж тем более не «интересничает» перед задушевным другом – он в самом деле озабочен поиском смысла жизни и своего предназначения, ведь одно предполагает другое.

То ли во второй половине марта, то ли в первой половине апреля 1913 года Есенин пишет Панфилову письмо, весьма важное для понимания его тогдашних чувств, переживаний и намерений. «Я изменился во взглядах, но убеждения те же и еще глубже засели в глубине души. По личным убеждениям я бросил есть мясо и рыбу, прихотливые вещи, как-то вроде шоколада, какао, кофе не употребляю и табак не курю. Этому всему будет скоро 4 месяца. На людей я стал смотреть тоже иначе. Гений для меня – человек слова и дела, как Христос. Все остальные, кроме Будды, представляют не что иное, как блудники, попавшие в пучину разврата. Разумеется, я и имею симпатию и к таковым людям, как, напр<имер>, Белинский, Надсон, Гаршин и Златовратский и др., но как Пушкин, Лермонтов, Кольцов, Некрасов – я не признаю. Тебе, конечно, известны цинизм А. П<ушкина>, грубость и невежество М. Л<ермонтова>, ложь и хитрость А. К<ольцова>, лицемерие, азарт и карты, и притеснение дворовых Н. Н<екрасовым>. Гоголь – это настоящий апостол невежества, как и назвал его Б<елинский> в своем знаменитом письме. А про Некрасова можешь даже судить по стихотвор<ению> [Ивана] Никитина “Поэту обличителю”[10]. Когда-то ты мне писал о Бодлере и Кропоткине, этих подлецах, о которых мы с тобой поговорим после… Недавно я устраивал агитацию среди рабочих, письмом. Я распространял среди них ежемесячный журнал ”Огни” с демократическим направлением. Очень хорошая вещь… После пасхи я буду там помещать свои вещи».

Первая публикация состоялась не в «Огнях», а в январском номере детского журнала «Мирок» за 1914 год – стихотворение «Береза», написанное в 1913 году, вышло под псевдонимом «Аристон».

«У Сергея крепко сидело в голове – он большой поэт, – вспоминала Анна Изряднова. – Поэт-то поэт, а печатать нигде не печатают, тогда пришлось обратиться к редактору печатающихся у Сытина журналов “Вокруг света” и “Мирок” Влад<имиру> Алек<сеевичу> Попову».

Публиковались в «Мирке» и другие есенинские стихотворения. С одной стороны – удача, первые публикации, значимая веха, а с другой – что представлял собой «Мирок»? Ежемесячный детский журнал, совершенно не престижный с точки зрения Большой Поэзии. Но тем не менее все поклонники Сергея Есенина должны быть признательны главному редактору «Мирка» Владимиру Алексеевичу Попову, который стал первым издателем нашего героя. Лиха беда начало – сперва «Мирок», а потом и до собрания сочинений дело дойдет… Жаль только, что Есенин не увидел своего первого собрания, над составлением которого много работал – оно вышло только в 1926 году и уже в следующем году было переиздано по причине высокого спроса. Что же касается публикаций в «Мирке», то они уже не могли удовлетворить молодого поэта, который жаждал Настоящей Славы.

В марте 1913 года, вскоре после начала работы в типографии Сытина, Есенин знакомится с Анной Изрядновой. Ее впечатление было приведено выше, а есенинского описания внешности Анны у нас нет, но зато есть фотографии и словесный портрет из полицейского отчета: «Лет двадцати, среднего роста, телосложения обыкновенного, темная шатенка, лицо круглое, брови темные, нос короткий, слегка вздернутый». В том же месяце революционно настроенный Есенин подписал письмо к члену Государственной думы Роману Малиновскому от сознательных рабочих Замоскворецкого района Москвы, в котором сообщалось о солидарности московских рабочих с фракцией большевиков в их борьбе против меньшевиков-ликвидаторов, противников революционного преобразования общества. Подпись поставила Есенина под негласный надзор полиции и заложила основу благосклонности большевистских властей, которые, вне зависимости от деталей, считали Есенина «своим», стоящим на революционной платформе. Озорник, шалопут, но – свой, то есть – неприкосновенный, в отличие от многих других, хотя бы и от Николая Гумилева, расстрелянного в августе 1921 года по крайне невнятному обвинению в причастности к антисоветскому заговору. Вдобавок к подписанию письма наш герой распространял нелегально отпечатанные в сытинской типографии большевистские прокламации, о чем, в частности, вспоминала Анна Изряднова. Осенью 1913 года Есенина поставили на учет в Московском охранном отделении и установили за ним слежку. Наш герой проходил в документах охранки под кличкой Набор, соответствовавшей его профессиональному статусу работника типографии.

«Тот ураган прошел. Нас мало уцелело, – напишет Есенин в 1924 году в стихотворении “Русь советская”. – На перекличке дружбы многих нет… Но и тогда, когда на всей планете пройдет вражда племен, исчезнет ложь и грусть, – я буду воспевать всем существом в поэте шестую часть земли с названьем кратким “Русь”».

Но до 1924 года еще далеко, более десяти лет. И до славы тоже не близко. А пока что приходится вычитывать тексты ради заработка и писать стихи в надежде… В надежде на что? А черт его знает! Но перспективы в воображении рисовались увлекательные. «В своих письмах оттуда [из Москвы] Сергей писал, что имеет интересную работу в типографии Сытина, с увлечением занимается в Народном университете Шанявского, добился успехов в опубликовании стихов и что у него заманчивые перспективы, – вспоминает однокашник нашего героя по Спас-Клепиковской школе Яков Александрович Трепалин. – Описывая свою жизнь в Москве, он советует мне оставить деревню и переехать в столицу, где можно иметь ин<терес>ную работу и учиться в университете Шанявского».

Так-то оно так, но в письме к Григорию Панфилову, написанном нашим противоречивым героем в сентябре 1913 года, говорится совсем другое: «Живется мне тоже здесь незавидно. Думаю во что бы то ни стало удрать в Питер. Москва – это бездушный город, и все, кто рвется к солнцу и свету, большей частью бегут от нее. Москва не есть двигатель литературного развития, а она всем пользуется готовым из Петербурга. Здесь нет ни одного журнала. Положительно ни одного. Есть, но которые только годны на помойку, вроде “Вокруг света”, “Огонек”. Люди здесь большей частью волки из корысти. За грош они рады продать родного брата. Все здесь построено на развлечении, а это развлечение покупают ценой крови. Да, мельчает публика. Портятся нравы, а об остальном уж и говорить нельзя».

Справедливости ради заметим, что в литературной среде Есенин пока еще не освоился как следует, хотя и разыгрывал перед «дорогим Гришей» знатока. Например, журнал «Огонек», который Есенин причислял к московским, издавался в Петербурге в качестве еженедельного литературно-художественного приложения к «скучной» газете «Биржевые ведомости». Тем не менее первые шаги были сделаны – некоторое время Есенин принимал участие в работе Суриковского литературно-музыкального кружка, основанного крестьянским поэтом Иваном Захаровичем Суриковым в 1872 году. По политическим взглядам суриковцы были либеральными народниками, а происходили в основном из крестьян, так что Есенин среди них чувствовал себя комфортно – свои люди. Ввел его в кружок сам председатель, поэт Сергей Кошкаров-Заревой, к которому наш герой явился вскоре после приезда в Москву со своими стихами.

«Поэту было лет шестнадцать-семнадцать, – вспоминал о Есенине кружковец Ефим Шаров. – Он приехал из дебрей Рязанской губернии, вскоре после окончания двухклассной школы. Есенин казался почти мальчиком, затерявшимся в городе. Одет он был, если не изменяет память, в подержанную деревенскую поддевку. На ногах – аккуратные кожаные сапоги. Немного кудрявый, белый, синеглазый. Таким он запомнился по первой встрече.

Помню, собрание членов, на которое впервые пришел Сергей, происходило в одном из номеров меблированных комнат – “подворья” (нечто вроде гостиницы для приезжих), где-то на Петровке.

С. Н. Кошкаров, у которого поэт накануне был на квартире, познакомил собравшихся с гостем, назвав Есенина “молодым крестьянином Рязанской губернии, пишущим стихи”. Все очень заинтересовались юношей и сейчас же стали просить его что-либо прочитать.

Голос у подростка Есенина был очень приятный, певучий, но почти детский. И читал он совсем по-особенному, растягивая слова:

Казалось, он не читает, а поет стихи, напоминая Константина Бальмонта. Бальмонт вот так же пел свои стихи о маори, о Полинезии, когда он выступал в Политехническом музее, вскоре по возвращении из путешествия по южноокеанским островам.

Крестьянскую тематику разрабатывали и до Есенина, мы знали много “крестьянских” стихов, но здесь все показалось таким новым, таким смелым. Чтение еще долго продолжалось. Многое, что читал молодой поэт, им было значительно переработано впоследствии, а кое-что он и вовсе не помещал в своих позднейших сборниках, но в памяти на долгие годы осталось то неизгладимое впечатление от своеобразия и свежести юношеских стихов, которые он, может быть, в первый раз тогда прочитал в кругу литераторов».

Именно кружковцы помогли Есенину устроиться в типографию Сытина, огромное здание которой и в наши дни можно увидеть в конце Пятницкой улицы, у Садового кольца. Из-за внушительных размеров сытинскую типографию нередко называли «фабрикой».

«Сережа был очень ценен в своей работе на этой фабрике не только как работник экспедиции, но и как умелый и ловкий парень, способствовавший распространению нелегальной литературы, – вспоминал известный литературовед Иван Никанорович Розанов. – Заработок дал ему возможность окрепнуть и обосноваться в Москве… Фабрика с ее гигантскими размахами и бурливой живой жизнью произвела на Есенина громадное впечатление. Он был весь захвачен работой на ней и даже бросил было писать. И только настойчивое товарищеское воздействие заставляло его время от времени приходить в кружок с новыми стихами. Правда, стихи его по содержанию были далеки от общественного движения. В них было много сказочного, былинного, но не было революционного порыва. Вот, примерно, одно из неизданных его стихотворений:

и т. д.

Леонид Каннегисер и Сергей Есенин. 1915

Сергей Есенин и Сергей Городецкий. 1916

Сергей Есенин и Николай Клюев. 1916

Если стихотворение или, скажем, жизнь, складывается не так, как хотелось бы, то нужно начинать с чистого листа. Таким чистым листом для Сергея Есенина стал Петроград, в котором он впервые оказался в марте 1915 года.

«Он [Есенин] пришел ко мне с запиской Блока, – вспоминал поэт Сергей Городецкий. – И я, и Блок увлекались тогда деревней. Я, кроме того, и панславизмом… Блок тогда еще высоко ценил Клюева. Факт появления Есенина был осуществлением долгожданного чуда, а вместе с Клюевым и Ширяевцем, который тоже около этого времени появился, Есенин дал возможность говорить уже о целой группе крестьянских поэтов. Стихи он принес завязанными в деревенский платок. С первых же строк мне было ясно, какая радость пришла в русскую поэзию. Начался какой-то праздник песни. Мы целовались, и Сергунька опять читал стихи. Но не меньше, чем прочесть стихи, он торопился спеть рязанские “прибаски, канавушки и страдания”… Застенчивая, счастливая улыбка не сходила с его лица. Он был очарователен со своим звонким озорным голосом, с барашком вьющихся льняных волос, – которые он позже будет с таким остервенением заглаживать под цилиндр, – синеглазый. Таким я его нарисовал в первые же дни и повесил рядом с моим любимым тогда Аполлоном Пурталесским, а дальше над шкафом висел мной же нарисованный страшный портрет Клюева. Оба портрета пропали вместе с моим архивом… Есенин поселился у меня и прожил некоторое время. Записками во все знакомые журналы я облегчил ему хождение по мытарствам».

К Александру Блоку, самой яркой звезде русского символизма, Есенин явился по двум причинам. Во-первых, он давно уже тяготел к символизму, хотя сам этого не осознавал и не считал себя символистом. Но «Сонет», написанный в начале 1915 года, не только символистское произведение, но и явное подражание Блоку, а именно – «Стихам о прекрасной даме».

Во-вторых, Блок был одним из самых известных поэтов Серебряного века, мэтром, кумиром миллионов, и знакомство с ним могло оказаться весьма полезным (не говоря уж о том, если получится заручиться его поддержкой). В Москве, правда, имелся свой мэтр и кумир – Валерий Брюсов, председатель правления известного литературно-художественного кружка, сплошь состоявшего из знаменитостей, но по приезде в Москву Есенин в горние сферы соваться не рискнул – куда уж с суконным-то рылом в калашный ряд лезть? – и удовольствовался Суриковским кружком, который был попроще. Да и вообще Брюсов не располагал к тому, чтобы незнакомые «ходоки» являлись к нему со своими виршами, а вот ходить к Блоку у крестьянских поэтов стало привычкой, которая постепенно перерастала в традицию. Да и наш герой к весне 1915 года уже успел набраться нахальства – житье в таком бойком городе, как Москва, сильно к этому располагает. «С наскоку» получить аудиенцию не удалось, и Есенин оставил прислуге записку, которую аккуратный Блок сохранил. Вот что написал наш герой своему кумиру:

Тон немного нагловатый, и даже «с почтением» его не смягчает. Но Блок в назначенное Есениным время оказался дома, принял незваного гостя довольно тепло, а после записал на обороте есенинской записки: «Крестьянин Рязанской губ., 19 лет. Стихи свежие, чистые, голосистые, многословные. Язык. Приходил ко мне 9 марта 1915». Сам же Есенин рассказывал о первой встрече с Блоком так:

«Не помню сейчас, как мы тогда с ним разговор начали и как дело до стихов дошло. Памятно мне только, что я сижу, а пот с меня прямо градом, и я его платочком вытираю.

– Что вы? – спрашивает Александр Александрович. – Неужели так жарко?

– Нет, – отвечаю, – это я так. – Хотел было добавить, что в первый раз в жизни настоящего поэта вижу, но поперхнулся и замолчал.

Говорили мы с ним не так уж долго. И такой оказался хороший человек, что сразу меня понял. Почитал я ему кое-что, показал свою тетрадочку. Поговорили о том, о сем. Рассказал я ему о себе.

– Ну хорошо, – говорит Александр Александрович, – а чаю хотите?

Усадили меня за стол. Я к тому времени посвободнее стал себя чувствовать. Беседую с Александром Александровичем и между делом – не замечая как – всю у него белую булку съел. А Блок смеется.

– Может быть, и от яичницы не откажетесь?

– Да, не откажусь, – говорю и тоже смеюсь чему-то.

Так поговорили мы с ним еще с полчаса. Хотелось мне о многом спросить его, но я все же не смел. Ведь для Блока стихи – это вся жизнь, а как о жизни неведомому человеку, да еще в такое короткое время, расскажешь?

Прощаясь, Александр Александрович написал записочку и дает мне.

– Вот, идите с нею в редакцию (и адрес назвал), по-моему, ваши стихи надо напечатать. И вообще приходите ко мне, если что нужно будет.

Ушел я от Блока, ног под собою не чуя. С него да с Сергея Митрофановича Городецкого и началась моя литературная дорога. Так и остался я в Петрограде и не пожалел об этом. А все с легкой блоковской руки!»

Сколько правды в этом есенинском рассказе, записанном поэтом Всеволодом Рождественским, одному Богу известно. Но можно предположить, что рассказ о первой встрече нашего героя с Блоком сильно приукрашен. Для сравнения – актер и поэт Владимир Чернявский, которого Есенин называл «Русским Гамлетом», пишет в своих воспоминаниях, что «Блок принял его [Есенина] со свойственными ему немногословием и сдержанностью, но это, видимо, не смутило его: “Я уже знал, что он хороший и добрый, когда прочитал стихи о Прекрасной Даме…”». Сообщение Чернявского косвенно подтверждает текст записки, которую Блок написал Михаилу Мурашеву, журналисту, хорошо известному во многих столичных редакциях: «Дорогой Михаил Павлович! Направляю к вам талантливого крестьянского поэта-самородка. Вам, как крестьянскому писателю, он будет ближе, и вы лучше, чем кто-либо поймете его…»

«Хорошее дело сразу спорится», – говорят в народе. Можно с уверенностью предположить, что дела нашего героя пошли бы в Петрограде хорошо и без помощи Блока, ведь в Петроград приехал совсем другой Есенин, сильно отличавшийся от того, который приехал в Москву. Есенин пообтесался, заматерел, понял, что к чему и что почем, да и действовал уже не наобум, а по продуманному плану. При таких раскладах и при раскрывшемся в полную силу таланте Есенин был просто обречен на успех.

«Мы очень любили деревню, но на “тот свет” тоже поглядывали, – вспоминал Сергей Городецкий. – Многие из нас думали тогда, что поэт должен искать соприкосновения с потусторонним миром в каждом своем образе. Словом, у нас была мистическая идеология символизма. Но была еще одна сила, которая окончательно обволокла Есенина идеализмом. Это – Николай Клюев. К этому времени он был уже известен в наших кругах. Религиозно-деревенская идеалистика дала в нем благодаря его таланту самый махровый сгусток. Даже трезвый Брюсов был увлечен им. Клюев приехал в Питер осенью (уже не в первый раз). Вероятно, у меня он познакомился с Есениным. И впился в него. Другого слова я не нахожу для начала их дружбы. История их отношений с того момента и до последнего посещения Есениным Клюева перед смертью – тема целой книги. Чудесный поэт, хитрый умник, обаятельный своим коварным смирением, творчеством, вплотную примыкавший к былинам и духовным стихам севера, Клюев, конечно, овладел молодым Есениным, как овладевал каждым из нас в свое время. Он был лучшим выразителем той идеалистической системы, которую несли все мы. Но в то время как для нас эта система была литературным исканием, для него она была крепким мировоззрением, укладом жизни, формой отношения к миру. Будучи сильней всех нас, он крепче всех овладел Есениным. У всех нас после припадков дружбы с Клюевым бывали приступы ненависти к нему. Приступы ненависти бывали и у Есенина. Помню, как он говорил мне: “Ей-богу, я пырну ножом Клюева!”».

Людские пути-дорожки со временем нередко расходятся, и старые друзья начинают относиться друг к другу с неприязнью. Сергея Есенина можно назвать «мастером неровных отношений», поскольку он не отличался постоянством не только в любви, но и в дружбе. С одной стороны, Есенин называл Николая Клюева «учитель мой» и говорил, что Блок и Клюев научили его лиричности, и что «с Клюевым у нас завязалась, при всей нашей внутренней распре, большая дружба, которая продолжается и посейчас…» (по состоянию на 1923 год), а с другой…

Впрочем, вот вам фрагмент из письма Есенина литературоведу и критику Разумнику Васильевичу Иванову (Иванову-Разумнику), датированного маем 1921 года. Фрагмент приводится без комментариев, которые здесь излишни: «По-моему, Клюев совсем стал плохой поэт, так же как и Блок. Я не хочу этим Вам сказать, что они очень малы по своему внутреннему содержанию. Как раз нет. Блок, конечно, не гениальная фигура, а Клюев, как некогда пришибленный им, не сумел отойти от его голландского романтизма. Но все-таки они, конечно, значат много. Пусть Блок по недоразумению русский, а Клюев поет Россию по книжным летописям и ложной ее зарисовки всех приходимцев, в этом они, конечно, кое-что сделали. Сделали до некоторой степени даже оригинально. Я не люблю их главным образом как мастеров в нашем языке. Блок – поэт бесформенный, Клюев тоже. У них нет почти никакой фигуральности нашего языка… У Клюева они очень мелкие (“черница-темь сядет с пяльцами под окошко шить златны воздухи”, “Зой ку-ку загозье, гомон с гремью шыргунцами вешает на сучья”, “туча – ель, а солнце – белка с раззолоченным хвостом” и т. д.). А Блок исключительно чувствует только простое слово по Гоголю, что “слово есть знак, которым человек человеку передает то, что им поймано в явлении внутреннем или внешнем”».

Дальше в этом письме достается и Пушкину, и Маяковскому… «Не люблю я скифов, не умеющих владеть луком и загадками их языка», – признается Есенин. А в 1924 году он напишет в стихотворении «На Кавказе»:

Такие вот дела. Пожалуй, прав был бельгийский символист Эмиль Верхарн, сказавший, что «у каждого поэта должен быть свой персональный рай, иначе получится ад».

В наше время Николая Клюева мало кто помнит, но в начале прошлого столетия он был широко известен в литературных кругах. Александр Блок называл Клюева «провозвестником народной культуры», а Андрей Белый находил, что «сердце Клюева соединяет пастушескую правду с магической мудростью». Весьма выспренно о Клюеве, сыне урядника из Олонецкой губернии, высказался Осип Мандельштам: «Клюев пришел от величавого Олонца, где русский быт и русская мужицкая речь покоятся в эллинской важности и простоте». Да и сам Николай Алексеевич умел попиариться, рассказывая о себе различные небылицы. Представление о его творчестве может дать фрагмент стихотворения, посвященного Валентине Брихничевой, супруге давно (и вполне заслуженно) забытого поэта Ионы Брихничева:

Осенью 1907 года Клюев отправил свои стихи Блоку и удостоился благосклонного отзыва, а также помощи в публикации. Если поэтическая слава Клюева началась с Блока, то почему бы с него не начаться и поэтической славе Есенина? И почему бы не набраться у Клюева ума-разума вкупе с опытом? Есенину весьма импонировал образ бесшабашного рубахи-парня, но маску не следует путать с сутью – на деле наш герой был целеустремленным, здравомыслящим и крайне расчетливым человеком, к которому как нельзя лучше подходил принцип «семь раз отмерь – один раз отрежь». Приказчицкий сын и внук сельского богатея, пусть и разорившегося… Гены – наше всё!

И вот еще из воспоминаний Всеволода Рождественского – о знакомстве с Есениным: «Весна 1915 года была ранняя, дружная – не в пример многим петербургским веснам. Город дымился синеватым, хмельным отстоем свежести и тревожных ожиданий… В просторной комнате “толстого” журнала было уже немало народу… Я отыскал свободный стул и сел в стороне… Скрипнула дверь. Посередине комнаты остановилась странная фигура. Это был паренек лет девятнадцати, в деревенском тулупчике, в тяжелых смазных сапогах. Когда он снял высокую извозчичью шапку, его белокурые, слегка вьющиеся волосы на минуту загорелись в отсвете вечереющего солнца. Серые глаза окинули всех робко, но вместе с тем и не без некоторой дерзости. Он стоял в недоумении. Сесть было некуда. Никто из находившихся на диване не пожелал дать ему места. На него поглядывали равнодушно. Очевидно, приняли за рассыльного или полотера. Паренек заметил мою потертую студенческую тужурку и решительно направился ко мне через всю комнату.

– Не помешаю? – спросил он просто. – Может, вдвоем поместимся? А?

Я подвинулся, и мы уселись рядом на одном стуле. Мой сосед неторопливо размотал пестрый домотканый шарф и покосился на меня. Широкая, приветливая улыбка раздвинула его губы, сузила в веселые щелочки чему-то смеющиеся, чуть лукавые глаза.

– Стихи? – спросил он шепотом и ткнул пальцем в рукопись, оттопыривавшую мой карман.

– Стихи, – ответил я, тоже почему-то шепотом и не мог удержать ответной улыбки.

– Ну, и я того же поля ягода. С суконным рылом да в калашный ряд.

И он подмигнул в сторону ожидающих.

Начался разговор. Так как на моем лице, видимо, написано было удивление, сосед поторопился рассказать, что в городе он совсем недавно, что ехал на заработки куда-то на Балтийское побережье и вот застрял в Петербурге, решив попытать литературного счастья. И добавил, что зовут его Есениным, а по имени Серега, и что он пишет стихи (“Не знаю, как кому, а по мне – хорошие”). Вытащил тут же пачку листков, исписанных мелким, прямым, на редкость отчетливым почерком. И та готовность, с которой он показывал свои стихи, сразу же располагала в его пользу. Некоторая свойственная ему самоуверенность отнюдь не казалась навязчивой, а то, что он сам хвалил себя, выходило у него так естественно, что никто не мог бы заподозрить автора в излишнем самомнении. Да это и не вязалось бы с его простонародным, как сказали бы тогда, видом. Я отвечал Есенину откровенностью на откровенность. Не прошло и нескольких минут, как мы разговорились по-приятельски…»

Итак, с благословения Александра Блока, стараниями Сергея Городецкого и при поддержке Николая Клюева в 1915 году Сергей Есенин вышел на большую литературную дорогу, ведущую к известности и славе. Двадцать лет было прожито, впереди оставалось десять, но тогда Есенину, наверное, казалось, что впереди – целая жизнь…

Бытует мнение, будто Есенин сочинял свои стихи легко, в порыве вдохновения. Задумается ненадолго – и одарит своих поклонников новым стихотворением! Гений, истинный гений! Но недаром же говорят, что «гений – это один процент вдохновения и девяносто девять процентов труда»[13]. «Обычно Есенин слагал стихотворение в голове целиком и, не записывая, мог читать его без запинки, – вспоминал Михаил Мурашев. – Не раз, бывало, ходит, ходит по кабинету и скажет: “Миша, хочешь послушать новое стихотворение?” Читал, а сам чутко прислушивался к ритму. Затем садился и записывал… Прочитанное вслух стихотворение казалось вполне законченным, но когда Сергей принимался его записывать, то делал так: напишет строчку – зачеркнет, снова напишет – и опять зачеркнет. Затем напишет совершенно новую строчку. Отложит в сторону лист бумаги с начатым стихотворением, возьмет другой лист и напишет почти без помарок. Спустя некоторое время он принимался за обработку стихов; вначале осторожно. Но потом иногда изменял так, что от первого варианта ничего не оставалось. Есенин очень много внимания уделял теории стиха. Он иногда задавал себе задачи в стихотворной форме: брал лист бумаги, писал на нем конечные слова строк – рифмы – и потом, как бы по плану, заполнял их содержанием».

Далее Мурашев пишет о том, что Есенин зорко следил за журналами и газетами и вырезал каждую строчку, имевшую к нему отношение, а Бюро газетных вырезок присылало ему все рецензии на его стихи. Доводилось ли вам слышать о такой конторе? Первое в России Бюро газетных вырезок появилось в 1901 году в Петербурге. Частные лица или учреждения могли подписываться на тематические подборки статей и отечественной или зарубежной периодики, что было не только удобно, но и выгодно – стоимость тематической подписки не шла ни в какое сравнение со стоимостью газет и журналов, из которых брались сведения.

К обоснованной критике Есенин всегда прислушивался, ведь для любого творческого человека критик – все равно что лечащий врач, который помогает «выздороветь», то есть избавиться от ошибок и творить еще лучше. Но пустопорожнее критиканство, «критика ради критики», выводило Есенина из себя. Впрочем, пребывая в хорошем настроении, он мог щелкнуть пальцем по какой-нибудь злопыхательской статейке и сказать: «Завидуют… Значит, есть чему». Но порой мог разорвать газету в клочья, которые долго топтал ногами. Знаменитая противоречивость есенинского характера, которую так любят обсуждать биографы, была не столько противоречивостью как таковой, сколько привычкой идти на поводу у своего настроения. Одно и то же событие могло вызвать у Есенина бурю эмоций или же улыбку, в зависимости от того, под какую руку оно попадало – под горячую или под холодную.

Московский период словно выпал из биографии – большинство петроградских знакомых считало, что девятнадцатилетний поэт приехал в столицу с Рязанщины… Опять же, так выглядело лучше – с полей да прямо в Петроград, от сохи да в столичные салоны! Взлет должен быть стремительным, иначе он станет напоминать унылое восхождение в гору, потеряет свою искрометность…

«Каждый труд благослови, удача! – напишет Есенин в 1925 году. – Рыбаку – чтоб с рыбой невода, пахарю – чтоб плуг его и кляча доставали хлеба на года…» Так и хочется добавить: «А поэту – песенного слова…»

Термином «песенное слово» Сергей Есенин обозначал суть своего творчества, а стихи свои считал песнями. И действительно – десятки есенинских стихотворений были положены на музыку. Иногда дело доходит до курьезов – то «Пускай ты выпита другим…» окажется в сборнике русских народных романсов, то «Где ты, где ты, отчий дом…» отнесут к песням русской эмиграции…

В конце марта 1915 года поэт Рюрик Ивнев писал в Москву своему другу Сергею Боброву, возглавлявшему литературную футуристическую группу «Центрифуга»: «Здесь появился необычайно талантливый поэт Сергей Александрович Есенин, только что приехавший из деревни. Юноша 19 лет. Стихи его о деревне, о леших, о ведьмах, седых тучах, сене, лаптях, дышат подлинным поэтическим вдохновением, а не книжностью, как у С. Городецкого, А. Толстого и других поэтов, подходящих к деревне. Он уже произвел впечатление, к счастью, и на более полезных для него людей, как редакторов, авторитетных поэтов…»

Воспоминания Рюрика Ивнева о Есенине ценны своей обстоятельностью. Рассказывая о знакомстве, произошедшем на литературном вечере в петроградском Доме армии и флота, Ивнев не ограничивается одним лишь описанием внешности Есенина («скромно одетый… тонкий, хрупкий, весь светящийся и как бы пронизанный голубизной»). «Вид он имел скромный, тихий… Казалось, что он и сам еще не оценил самого себя. Но это только казалось, пока вы не видели его глаз. Стоило вам встретиться взглядом с его глазами, как “тайна” его обнаруживалась, выдавая себя: в глазах его прыгали искорки. Он был опьянен запахом славы и уже рвался вперед. Конечно, он знал себе цену. И скромность его была лишь тонкой оболочкой, под которой билось жадное, ненасытное желание победить всех своими стихами, покорить, смять. Как выяснилось на этом же вечере, Есенин был прекрасно знаком с современной литературой, особенно со стихами. Не говоря уже о Бальмонте, Городецком, Брюсове, Гумилеве, Ахматовой, он хорошо знал произведения других писателей. Многие стихи молодых поэтов знал наизусть. В этот вечер все познакомившиеся с Есениным поняли, каким талантом обладает этот на вид скромный юноша».

«Литературная летопись не отмечала более быстрого и легкого вхождения в литературу, – продолжает Ивнев. – Всеобщее признание свершилось буквально в какие-нибудь несколько недель. Я уже не говорю про литературную молодежь. Но даже такие “мэтры”, как Вячеслав Иванов и Александр Блок, были очарованы и покорены есенинской музой».

«Стихи у меня в Питере прошли успешно, – сообщает Есенин в своем первом письме Николаю Клюеву, написанном в конце апреля 1915 года, еще до их знакомства лично. – Из 60 принято 51. Взяли “Сев<ерные> зап<иски>”, “Рус<ская> мыс<ль>”, “Ежемес<ячный> жур<нал>” и др. А в “Голосе жизни” есть обо мне статья Гиппиус под псевдонимом Роман Аренский, где упоминаетесь и Вы. Я бы хотел с Вами побеседовать о многом, но ведь “через быстру реченьку, через темненький лесок не доходит голосок”… Осенью Городецкий выпускает мою книгу “Радуница”. В “Красе” я тоже буду».

Название «Краса» носила группа крестьянских поэтов, основанная Сергеем Городецким весной 1915 года. Группа планировала издать одноименный сборник «Краса», в который вошли бы произведения всех ее участников, однако эти планы так и не были осуществлены – весь «запал» ушел на организацию единственного литературного вечера, состоявшегося 25 октября (по новому стилю – 7 ноября) 1915 года, ровно за два года до события, которому было суждено изменить ход мировой истории.

«За несколько дней до вечера, когда все было готово и билеты распроданы, возник сложный вопрос – как одеть Есенина… – вспоминала литературовед Зоя Ясинская, познакомившаяся с нашим героем в доме своего отца писателя Иеронима Иеронимовича Ясинского. – Для Есенина принесли взятый напрокат фрак. Однако он совершенно не подходил ему. Тогда С. M. Городецкому пришла мысль нарядить Есенина в шелковую голубую рубашку, которая очень шла ему. Костюм дополняли плисовые шаровары и остроносые сапожки из цветной кожи, даже, кажется, на каблучках. В этом костюме Есенин и появился на эстраде зала Тенишевского училища[14]. В руках у него была балалайка, на которой он, читая стихи, очень неплохо и негромко себе аккомпанировал. Балалайка была и у Клюева, но никак не вязалась с его манерой держаться и “бабушкиной” кофтой. Волнистые волосы Есенина к этому времени сильно отросли, но из зрительного зала казалось, что по ним прошлись щипцы парикмахера. Голубая рубашка, балалайка и особенно сапожки, напоминавшие былинный стих “возле носка хоть яйцо прокати, под пятой хоть воробей пролети”, – все это изменило обычный облик Есенина. В строгий зал, предназначенный для лекций, диссонансом ворвалась струя театральности. Когда раздались с эстрады звуки балалайки, многим из публики показалось, что выступят русские песельники… Однако публика, привыкшая в то время к разным экстравагантным выходкам поэтов, скоро освоилась, поняв, что это “реклама” в современном духе и надо слушать не балалайку, а стихи поэтов. Читал Есенин на этом первом вечере великолепно. Он имел успех».

С образом, придуманным для Есенина Сергеем Городецким, «перекликался» сборник «Рязанские побаски, канавушки и страдания», который собиралась выпустить «Краса», да не выпустила. «“Краса” просуществовала недолго, – сокрушался в мемуарах Городецкий. – Клюев все больше оттягивал Есенина от меня».

В свое время (в конце 1911 – начале 1912 года) Городецкий покровительствовал Клюеву и прикладывал много сил для того, чтобы помочь ему утвердиться в кругу столичных поэтов. Но, как это часто бывает, со временем ученик превзошел своего наставника и начал конкурировать с ним. Нечто подобное произойдет и у Есенина с Клюевым – люди меняются, а правила, по которым им приходится играть, остаются прежними.

То, что кажется подходящим на первый взгляд, впоследствии может оказаться совсем неподходящим. Вроде бы Городецкий подобрал для Есенина идеальный образ, замечательно гармонировавший и с его «природно-песенным» творчеством, и с его крестьянским происхождением. Но все оказалось не так-то просто, поскольку наш герой и сам был непрост.

Сергей Есенин в военном госпитале в Царском Селе. 1916

Великая княгиня Елисавета Феодоровна в Марфо-Мариинской обители. 1916

Сергей Есенин во время Первой мировой войны. 1916

В июле 1914 года, когда началась Первая мировая война, Сергею Есенину было восемнадцать лет и, согласно Уставу о воинской повинности, до призыва ему оставалось два года. С двадцати лет призывали на службу в мирное время, но война сдвинула этот срок – в марте 1915 года император Николай II царь издал указ о проведении c 15 мая по 15 июня досрочного призыва тех, кому по старым правилам предстояло идти служить в 1916 году. В числе прочих родившихся в 1895 году получил повестку и наш герой. «В Рязани я буду 14 мая. Мне нужно на призыв…» – писал Есенин Марии Бальзамовой из Петрограда в конце апреля 1915 года. Но в середине июня Есенин пишет из Константинова «Русскому Гамлету» Владимиру Чернявскому: «От военной службы меня до осени освободили. По глазам оставили. Сперва было совсем взяли. Стихов я написал много. Принимаюсь за рассказы. Два уже готовы…»

Если вы сейчас начали припоминать, попадалась ли вам фотография Сергея Есенина в очках, то не утруждайтесь напрасно – со зрением у нашего героя все было в порядке. Если вы подумали, что Есенин дал взятку кому-то из служащих Рязанского уездного по воинской повинности присутствия, то тоже ошиблись. Причиной отсрочки стала несогласованность мнений по поводу некоторых нюансов призыва в высших эшелонах власти. Есенин, бывший единственным сыном своих родителей (незаконнорожденный Александр Иванович Разгуляев в расчет не брался, тем более что и к семье Есениных он никакого формального отношения не имел), должен был призываться не в действующую армию, а в местное ополчение в качестве «ратника второго разряда». Но реалии войны вынуждали к отправке ратников на фронт, и решение этого вопроса затянулось до осени 1915 года. Призывников в детали не посвящали, а просто предоставили им отсрочку, подобрав подходящее объяснение. Видимо, для Есенина, который был здоров и крепок телом, кроме зрения причины не нашлось. Но в конце октября 1915 года нашему герою предстояло облачиться в военную форму…

Стихотворение «Удалец» было написано в начале 1915 года. Поэт не мог игнорировать действительность, не мог не откликнуться на начавшуюся войну, но сам воевать не хотел по двум причинам. Во-первых, эта война воспринималась большей частью российского общества отрицательно. Шапкозакидательские настроения иссякли уже к концу 1914 года, доверие к императору и его министрам постепенно сходило на нет, генералы все чаще и чаще обнаруживали свою бездарность, и все больше людей задавалось вопросом: «А зачем нам это нужно?» Короче говоря, при всем патриотизме, присущем нашему герою, у него не было стимулов для того, чтобы отправляться на поле брани с риском сложить там свою буйную головушку…

Среди многочисленных знакомых Сергея Городецкого был гвардейский полковник Дмитрий Николаевич Ломан, штаб-офицер для особых поручений при дворцовом коменданте, начальник Царскосельского лазарета номер семнадцать великих княжон Марии и Анастасии и уполномоченный по Царскосельскому военно-санитарному поезду номер сто сорок три Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны. Будучи ценителем искусства, полковник Ломан оказывал безвозмездное покровительство многим творческим личностям. По просьбе Городецкого Ломан зачислил Есенина санитаром в подведомственный ему военно-санитарный поезд. Поскольку данный поезд находился под покровительством самой императрицы, всякий зачисляемый в его штат (пусть и в качестве санитара) должен был пройти проверку на благонадежность, которая в те благословенные некомпьютерные времена растягивалась на несколько месяцев.

Вот как описывал поезд, в котором предстояло служить Есенину, сын полковника Ломана Юрий: «Военно-санитарный поезд… состоял из двадцати одного пульмановского вагона. При этом всего десять вагонов оборудовали для приема раненых и больных, а остальные имели вспомогательное значение. Он был необычайно комфортабелен; синие вагоны с белыми крышами выглядели очень нарядно. Правда, после налета австрийской авиации крыши были перекрашены в защитный цвет. 12 марта [1915 года] состоялся полный смотр поезда. Во главе смотровой комиссии состоял начальник Головного эвакопункта Философов, который в своем рапорте констатировал: “Поезд оборудован по последнему слову техники и науки, содержится в безукоризненной чистоте и образцовом порядке”».

Полковник Ломан ввел Есенина и Клюева в круг общения великой княгини Елизаветы Федоровны, родной сестры императрицы Александры Федоровны и вдовы дяди государя великого князя Сергея Александровича, убитого в феврале 1905 года членом «Боевой организации партии социалистов-революционеров» Иваном Каляевым.

Выступление Сергея Есенина и Николая Клюева перед Елизаветой Федоровной и ее окружением, состоявшееся в начале января 1916 года в московской Марфо-Мариинской обители на Якиманке, с одной стороны, оказалось полезным, поскольку колоритные крестьянские поэты очень понравились великой княгине, которая удостоила их беседы. С другой стороны, на дворе стоял год, предшествовавший двум революциям – Февральской и Октябрьской. Престиж самодержавной власти упал ниже некуда, и лестное благоволение высочайших особ оборачивалось в обществе весьма нелестным образом – нашли, мол, перед кем пресмыкаться! И хорошо еще, что после Октябрьской революции никто из власть имущих не припомнил нашему герою этого «пресмыкательства» и самого факта покровительства полковника Ломана, расстрелянного большевиками в сентябре 1918 года, в самом начале пресловутого «красного террора»[15].

В том же январе 1916 года состоялось другое выступление Есенина и Клюева – в собрании московского «Общества свободной эстетики», основанного в 1906 году по инициативе Валерия Брюсова и работавшего под его опекой. Задачей Общества было объединение деятелей всех родов искусства – художников, музыкантов, поэтов, драматических и балетных артистов с целью «способствовать успеху и развитию в России искусств и литературы и содействовать общению… их между собой». «Общество свободной эстетики» имело высокий авторитет в творческих кругах, и его признание значило многое – в частности, в декабре 1912 года Общество дало путевку в жизнь молодому поэту Игорю Северянину, известность которого началась с выступления на одном из вечеров, устроенных свободными эстетами (до этого Северянина в лучшем случае не замечали, а в худшем – насмехались над ним). Для Сергея Есенина выступление в «Обществе свободной эстетики» стало своеобразным московским рестартом, попыткой покорить Первопрестольную со второго раза. Или, если выражаться точнее, – «со второго первого раза», ведь неудачный 1914 год был стерт из биографии вместе с Анной Изрядновой.

«И вот между пиджаками, визитками, дамскими декольте твердо и уверенно пробирается Николай Клюев, – вспоминал Иван Розанов. – У него прямые светлые волосы; прямые, широкие, спадающие, “моржовые” усы. Он в коричневой поддевке и высоких сапогах. Но он не один: за ним следом какой-то парень странного вида. На нем голубая шелковая рубашка, черная бархатная безрукавка и нарядные сапожки. Но особенно поражали пышные волосы. Он был совершенно белоголовый, как бывают в деревнях малые ребята. Обыкновенно позднее такие волосы более или менее темнеют, а у нашего странного и нарядного парня остались, очевидно, и до сих пор. Они были необычайно кудрявы… Костюмы их мне показались маскарадными, и я определил их для себя словами: “опереточные пейзане” и “пряничные мужички”. Тогда-то и вспомнился мне римский кинематограф и русские революционеры в кучерских кафтанах, остриженные в кружок. Конечно, не в таком костюме ходил Есенин, когда год или полтора тому назад посещал университет Шанявского, где, кажется, усердно занимался. Впоследствии к этой стилизации я отнесся более терпимо. Надо принять во внимание, каково было большинство публики, перед которой они выступали. Тут много было показного, фальшивого и искусственного…»

Впоследствии впечатление Розанова о Есенине изменилось: «Когда я в 1920 году познакомился с Есениным [речь идет о личном знакомстве], он решительно ничем не напоминал того “пряничного мужичка”, каким я увидел его впервые четырьмя годами раньше. Я стал присматриваться, и меня более всего поразили его глаза. Постоянно приходится слышать прилагаемый к нему эпитет “голубоглазый”. Мне кажется, что это слишком мало передает: надо было видеть, как иногда загорались эти глаза. В такие минуты он становился поистине прекрасным. Это была красота живая, красота выражения. Чувствовалась большая внутренняя работа, чувствовался настоящий поэт».

Наряды для Есенина и Клюева были сшиты в московской мастерской русского платья братьев Стуловых, Петра и Николая, находившейся в Малом Знаменском переулке. Портные старались, и результат их стараний устроил поэтов, но маскарадность образа вскоре оттолкнула нашего героя – будучи рожденным в деревне и выросшим там, он, тем не менее, обладал качеством, которое принято называть «чувством стиля»…

Впрочем, пока что Есенину было не до стиля – над головой дамокловым мечом висел призыв, и дело складывалось не самым лучшим образом, несмотря на покровительство полковника Ломана.

«Весна 1916 года. Империалистическая война в полном разгаре, – вспоминал Михаил Мурашев. – Весной и осенью призывали в армию молодежь. После годовой отсрочки собирался снова к призыву и Есенин. Встревоженный, пришел он ко мне и попросил помочь ему получить железнодорожный билет для поездки на родину, в деревню, а затем в Рязань призываться. Я стал его отговаривать, доказывая, что в случае призыва в Рязани он попадет в армейскую часть, а оттуда нелегко будет его вызволить. Посоветовал призываться в Петрограде, а все хлопоты взял на себя. И действительно, я устроил призыв Есенина в воинскую часть при петроградском воинском начальнике. Явка была назначена на 15 апреля. Хотя поэт немного успокоился, но предстоящий призыв его удручал. Есенин стал чаще бывать у меня. Я старался его успокоить и обещал после призыва перевести из воинской части в одно из военизированных учреждений морского министерства».

1915 год выдался для русской армии крайне тяжелым, недаром же летне-осеннее отступление из Галиции, Польши и Литвы назвали «Великим отступлением». Великое отступление сопровождалось огромными потерями в живой силе и технике. С начала войны по 1 ноября 1915 года русская армия потеряла четыре миллиона триста шестьдесят тысяч человек, из которых миллион семьсот сорок тысяч оказались в плену. Так вот, больше половины этих потерь – без малого два миллиона четыреста тысяч человек – пришлось на период с 1 мая по 1 ноября 1915 года. Профессиональные кадры были выбиты практически полностью, разве что за исключением генералов, способности которых, по большей части, оставляли желать лучшего. К началу войны в русской армии служило около сорока тысяч кадровых офицеров, число которых довели до восьмидесяти тысяч за счет призыва из запаса и ускоренного производства поручиков. Из этих восьмидесяти тысяч к началу 1916 года погибло и попало в плен свыше сорока пяти тысяч. Нехватка кадровых офицеров существенно снизила и без того не очень-то высокую боеспособность армии. Мало было своих проблем, так их добавляли союзники – британцы и французы, требовавшие от русских наносить основные удары там, где это было выгодно им. Позицию союзников можно было определить фразой: «Пока русские и немцы заняты взаимным истреблением, мы добиваемся стратегических успехов». Военный историк Антон Керсновский пишет в своей фундаментальной «Истории русской армии»: «Французский главнокомандующий навязал нам идею наступления к северу от Припяти, тогда как слабое место неприятельского расположения было на нашем Юго-Западном фронте. Отсюда – порочный план кампании 1916 года: нагромождение всех сил и средств на Западном фронте для заведомо безнадежного наступления, вдобавок и не состоявшегося, тогда как обещавшее полную победу наступление генерала Брусилова не смогло быть своевременно поддержано. Генерал Жоффр [верховный главнокомандующий французских войск] помыкал нашими главнокомандующими, как сенегальскими капралами. Позволявшие так с собой обращаться наши злополучные стратеги показали тем самым, что лучшего и не заслуживают, но за все их ошибки страдать пришлось России».

В сложившейся ситуации отправка на передовую означала верную гибель, а у полковника Ломана хватало дел и без Есенина, так что перспективы попасть на фронт были весьма велики. Все поклонники есенинского творчества должны быть благодарны друзьям поэта, которые принимали активное участие в решении проблемы призыва.

В середине апреля дело решилось – Сергей Есенин был откомандирован в Царскосельский военно-санитарный поезд номер сто сорок три и начал военную службу в качестве санитара. «В Первую мировую войну Есенина не сразу взяли на военную службу, – вспоминал искусствовед Михаил Бабенчиков, знавший нашего героя по Петербургу. – А когда дошла его очередь, он устроился… в санитарную часть в Царском Селе. Вскоре после этого мы встретились с Есениным на улице, и он, сняв фуражку с коротко остриженной головы, ткнул пальцем в кокарду и весело сказал:

– Видишь, забрили? Думаешь, пропал? Не тут-то было. – Глаза его лукаво подмигивали, и сам он напоминал школяра, тайком убежавшего от старших».

В 1916 году в Симферополе была отпечатана брошюра, посвященная Царскосельскому военно-санитарному поезду номер сто сорок три. Да – сведения обо всех воинских частях в период войны являются строго секретными, поскольку по крупицам, из, казалось бы, незначительных и неважных на первый взгляд сведений противник может составить ценную информационную картину. Да – нельзя предавать огласке подробные сведения об устройстве и работе военных учреждений, поскольку ими могут воспользоваться вражеские агенты. Но разве можно устоять перед соблазном сделать приятное Ее Императорскому Величеству, которая носилась со своим поездом как с писаной торбой? Устоять невозможно – отпечатали брошюру и торжественно преподнесли императрице экземпляр. Но зато мы можем совершить прогулку по месту службы нашего героя, это же так интересно!

Начнем с того, что штат поезда был невелик: комендант, один старший врач, два младших врача, священник, восемь сестер милосердия, шестьдесят пять санитаров и два десятка кухонной прислуги и прочего обслуживающего персонала. В небольших подразделениях порядок обычно поддерживается лучше, чем в крупных, и потому служить в них было комфортнее.

В поезд входило двадцать вагонов: два багажных; два вагона для тяжелораненых, вместимостью по двадцать человек каждый; один вагон, в котором помещались аптека и перевязочная; восемь вагонов для легкораненых и больных, вместимостью по пятьдесят три человека каждый, причем в одном из вагонов было устроено офицерское отделение на четырнадцать мест. В остальных семи вагонах находились кухня, столовая, ледник, электрическая станция и спальные места для поездного штата. В каждом вагоне имелась вентиляция, поезд освещался электричеством и бесперебойно снабжался всем необходимым – никакого сравнения с полевыми лазаретами. Представление о внутреннем устройстве может дать знакомство с оборудованием места для тяжелораненых бойцов: над каждой койкой висела отдельная электрическая лампочка, имелись электрический звонок, гигиеническая плевательница, пепельница и выдвижная доска для лежачих пациентов, которая заменяла им стол.

«Началась война. Сергея призвали в армию, – вспоминала Екатерина Александровна Есенина. – Худой, остриженный наголо, приехал он на побывку. Отпустили его после операции аппендицита… В армии он ездил на фронт с санитарным поездом, и его обязанностью было записывать имена и фамилии раненых. Много тяжелых и смешных случаев с ранеными рассказывал он. Ему приходилось бывать и в операционной. Он говорил об операции одного офицера, которому отнимали обе ноги… Через несколько дней Сергей уехал в Питер. В этот приезд Сергей написал стихотворение “Я снова здесь, в семье родной…”»

«После операции Сергей не мог ехать на фронт, – продолжает Екатерина Александровна. – Его оставили служить в лазарете в Царском Селе. Дважды он приезжал оттуда на побывку. Полковник Ломан, под начальством которого находился Сергей, позволял ему многое, что не полагалось рядовому солдату. Поездки в деревню, домой, тоже были поблажкой полковника Ломана. Отец и мать с тревогой смотрели на Сергея: “Уж больно высоко взлетел!”… В начале весны 1917 года он приехал домой на все лето. Из армии он с началом революции самовольно ретировался…»

Подведем итог. В конце апреля (по старому стилю летоисчисления) 1916 года наш герой начал службу в санитарном поезде. В середине июня ему предоставили пятнадцатидневный отпуск для поправки здоровья после удаления аппендикса, в начале июля 1916 года Есенин прибыл для продолжения службы в царскосельский лазарет, а в марте 1917 года «самовольно ретировался», попросту говоря – дезертировал, как в то время поступали очень многие. Короче говоря, военная служба не оставила значимого следа в биографии поэта. След оставило кое-что другое, и это «кое-что» впоследствии могло бы отразиться на судьбе Есенина фатальным образом…

Есенин и Мариенгоф. 1915

Сергей Есенин, Анатолий Мариенгоф, Велемир Хлебников. 1920

Сергей Есенин. 1919

Полковник Ломан не только обеспечил нашему герою «теплое» место для военной службы и часто предоставлял отпуска, но и старался помочь его литературной карьере. В июле 1916 года, вскоре после прибытия в Царское Село, Есенину было предложено выступить перед императрицей Александрой Федоровной с чтением своего стихотворения в рамках очередного увеселительного мероприятия. С одной стороны, предложение было из тех, от которых невозможно отказаться, а с другой – благосклонность императрицы могла быть весьма полезной для молодого поэта: летом 1916 года, несмотря на все происходившее вокруг, мало кто мог предположить, что очень скоро трехсотлетняя империя Романовых рухнет, словно карточный домик, а государь император будет расстрелян вместе со своей семьей в подвале дома екатеринбургского инженера Николая Ипатьева.

Это стихотворение было не только прочтено Есениным перед императрицей и ее дочерями, но и преподнесено Александре Федоровне в красиво написанном виде вместе с экземпляром есенинского сборника «Радуница», вышедшего в свет в начале 1916 года. Скажем честно, что «В багровом зареве…» – определенно не шедевр, стихотворение не по-есенински тяжеловато и слишком уж пропитано сладким сиропом, что тоже не было свойственно есенинскому творчеству.

За это выступление полковник Ломан выхлопотал Есенину «поощрительный подарок» от императрицы – золотые часы с двуглавым орлом. В сентябре 1916 года, вскоре после получения подарка, Есенин подал в комитет Литературного фонда (так в обиходе называлось петроградское «Общество для пособия нуждающимся литераторам и ученым», основанное в 1859 году) слезное прошение: «Находясь на военной службе и не имея возможности писать и печататься, прошу покорнейше литературный фонд оказать мне вспомоществование взаимообразное, в размере ста пятидесяти рублей, ибо, получив старые казенные сапоги, хожу по мокроте в дырявых, часто принужден из немоготной[16] пищи голодать и ходить оборванным, а от начальства приказ – ходи чище и имей сменную рубашку в церковь – хоть где хошь бери. А рубашку и шаровары одни без сапог справить рублей 50 стоит да сапоги почти столько».

Председателем комитета был литературный критик и редактор Семен Афанасьевич Венгеров, выкрест, не имевший привычки разбрасываться деньгами, а секретарем при нем состоял Иванов-Разумник. Во время обсуждения прошения Иванов-Разумник сообщил членам комитета о том, что Есенину причитается гонорар от журнала «Северные записки» за повесть «Яр». Выяснение вопроса о гонораре поручили Венгерову. На следующем заседании Венгеров сообщил, что гонорар Есенину выплачен почти полностью и вряд ли он в настоящее время терпит нужду. В выдаче ста пятидесяти рублей было отказано.

Что можно сказать по этому поводу? Первым делом приходит на ум банальное «наш пострел везде поспел» – и гонорар получил, и часы золотые, и еще из Литературного фонда сто пятьдесят рублей выбить пытался. Но если вспомнить о том, что Есенин никогда не отличался бережливостью и деньги утекали у него сквозь пальцы в прямом смысле, то просьба о помощи будет выглядеть вполне обоснованной. Что же касается золотых часов, полученных от императрицы, то продать или заложить их было немыслимо, во всяком случае, до весны 1917 года.

К слову будь сказано, своим родным Есенин помогал скудно и неохотно, даже если и имел такую возможность. «К отцу, к матери, к сестрам (обретавшимся тогда в селе Константинове Рязанской губернии) относился Есенин с отдышкой от самого живота, как от тяжелой клади, – вспоминал поэт Анатолий Мариенгоф, близко друживший с Есениным в послереволюционные годы. – Денег в деревню посылал мало, скупо, и всегда при этом злясь и ворча. Никогда по своему почину, а только – после настойчивых писем, жалоб и уговоров. Иногда из деревни приезжал отец. Робко говорил про нужду, про недороды, про плохую картошку, сгнившее сено. Крутил реденькую конопляную бороденку и вытирал грязной тряпицей слезящиеся красные глаза. Есенин слушал речи отца недоверчиво, напоминал про дождливое лето и жаркие солнечные дни во время сенокоса; о картошке, которая почему-то у всех уродилась, кроме его отца; об урожае Рязанской губернии не ахти плохом. Чем больше вспоминал, тем больше сердился:

– Знать вы там ничего не желаете, а я вам что мошна: сдохну – поплачете о мошне, а не по мне…

Под конец Есенин давал денег и поскорей выпроваживал старика из Москвы…»

Либеральная общественность не могла простить Есенину заигрывания с императорской семьей. «Кончился петербургский период карьеры Есенина совершенно неожиданно, – вспоминал поэт-акмеист Георгий Иванов, пользовавшийся большой известностью в столичных литературных кругах. – Поздней осенью 1916 года вдруг распространился и потом подтвердился “чудовищный” слух: “наш” Есенин, “душка” Есенин, “прелестный мальчик” Есенин – представлялся Александре Федоровне в Царскосельском дворце… Теперь даже трудно себе представить степень негодования, охватившего тогдашнюю “передовую общественность”, когда обнаружилось, что “гнусный поступок” Есенина не выдумка, не “ навет черной сотни”, а непреложный факт. Бросились к Есенину за объяснениями. Он сперва отмалчивался. Потом признался. Потом взял признание обратно. Потом куда-то исчез, не то на фронт, не то в рязанскую деревню…

Возмущение вчерашним любимцем было огромно. Оно принимало порой комические формы. Так, С. И. Чацкина, очень богатая и еще более передовая дама, всерьез называвшая издаваемый ею журнал “Северные записки” – “тараном искусства по царизму”, на пышном приеме в своей гостеприимной квартире истерически рвала рукописи и письма Есенина, визжа: “Отогрели змею! Новый Распутин! Второй Протопопов!”[17]. Тщетно ее более сдержанный супруг Я. Л. Сакер уговаривал расходившуюся меценатку не портить здоровья “из-за какого-то ренегата”».

«Шел декабрь 1916 года… – вспоминал Всеволод Рождественский. – И вот… я неожиданно столкнулся с… фигурой в серой солдатской шинели. На меня поглядели знакомые насмешливые глаза.

– Сергей!

– Я самый. Разрешите доложить: рядовой санитарной роты Есенин Сергей отпущен из части по увольнительной записке до восьми часов вечера…

Я глядел на Есенина и не узнавал его. В грубой, не по росту большой шинели с красными матерчатыми крестиками на солдатских погонах, остриженный наголо, осунувшийся и непривычно суетливый, он казался мальчиком-подростком, одетым в больничный халат. Куда девались его лихие кудри, несколько надменная улыбка?

Он рассказал мне, что ему удалось устроиться санитаром в дворцовом госпитале Царского Села.

– Место неплохое, – добавил он, – беспокойства только много. И добро бы по работе. А то начнешь что налаживать – глядь, какие-то важные особы пожаловали. То им покажи, то разъясни – ходят по палатам, путают, любопытствуют, во все вмешиваются. А слова поперек нельзя сказать. Стой навытяжку. И пуще всего донимают царские дочери – чтоб им пусто было. Приедут с утра, и весь госпиталь вверх дном идет. Врачи с ног сбились. А они ходят по палатам, умиляются, образки раздают, как орехи с елки. Играют в солдатики, одним словом. Я и “немку” [императрицу] два раза видел. Худая и злющая. Такой только попадись – рад не будешь. Доложил кто-то, что вот есть здесь санитар Есенин, патриотические стихи пишет. Заинтересовались. Велели читать. Я читаю, а они вздыхают: “Ах, это все о народе, о великом нашем мученике-страдальце…” И платочек из сумочки вынимают. Такое меня зло взяло. Думаю – что вы в этом народе понимаете?»

В есенинском рассказе о тяготах «придворной» службы в Царском Селе столько же правды, сколько и в рассказе о том, что Февральская революция застала нашего героя в дисциплинарном батальоне, куда он якобы угодил за отказ писать стихи, восхваляющие Николая II. Все это явный вымысел обласканного при дворе поэта, которому было нужно продемонстрировать свою революционность и решительно откреститься от «заигрываний» с императорским двором.

Эти строки из «Анны Снегиной» так хорошо лягут в биографию нашего героя, что начнут казаться правдой. Впрочем, крупица правды в истории с дезертирством все же была… Но давайте по порядку.

Вплоть до Февральской революции наш герой пользовался расположением императорской четы и выступал при дворе в роли народного «поэта-самородка». Достоверно известно, что в январе 1917 года Есенин несколько раз присутствовал на службах в Федоровском Государевом соборе в Царском Селе, где ктитором[18] был полковник Ломан, а 19 февраля (по старому стилю), то есть за четыре дня до начала революционных событий, поэт-самородок читал свои стихи в трапезной палате Дома для причта и служащих Федоровского Государева собора перед членами элитарного «Общества возрождения художественной Руси», о чем, в частности, писала «литературно-политическая» газета «Петроградские ведомости». Можно с уверенностью предположить, что если бы от Есенина потребовали сочинить панегирик государю императору, то он бы его охотно сочинил.

К началу 1917 года назрела необходимость сокращения чрезмерно раздувшегося штата санитарных частей, находившихся под покровительством императрицы. 22 февраля 1917 года приказом полковника Ломана Есенин был выведен из состава столичного гарнизона и направлен в Могилев, в распоряжение командира второго батальона Собственного Его Императорского Величества сводного пехотного полка. По сути, нашего героя перевели из одного элитного подразделения в другое – Сводный полк не участвовал в боевых действиях, а использовался для ближайшей охраны особы государя императора, ставка которого, с момента принятия обязанностей Верховного главнокомандующего в августе 1915 года, находилась в Могилеве. Этот перевод никак нельзя было считать «отправкой в дисциплинарный батальон».

Правду о тех событиях Есенин поведал только Разумнику Васильевичу Иванову-Разумнику, который сохранил рассказ поэта для потомков: «До Могилева я так и не добрался. В пути меня застала революция. Возвращаться в Петербург я побоялся. В Невке меня, как Распутина, не утопили бы, но под горячую руку, да на радостях, расквасить мне физиономию любители нашлись бы. Пришлось сигануть в кусты: я уехал в Константиново. Переждав там недели две, я рискнул показаться в Петербурге и в Царском Селе. Ничего, обошлось, слава богу, благополучно». То есть факт дезертирства все же имел место. Надо признать, что опасения Есенина не были беспочвенными. Несмотря на то что Февральскую революцию принято называть «бескровной», счет ее жертвам шел на тысячи, и революционно настроенные граждане нередко устраивали самосуды над теми, кто служил престолу или же просто был близок к нему. С тем, что творилось после Октябрьской революции, эти самосуды, конечно же, не шли ни в какое сравнение, но тем не менее Есенину лучше было пересидеть самое беспокойное время в родном селе, где он пользовался всеобщей любовью.

Ивнев, Чернявский, Есенин. 1915

Зинаида Райх. 1924

Сергей Есенин. 1917

«С наступлением революции он уже по свободному почину, крупными шагами шел навстречу большой интеллектуальной культуре, – пишет о Есенине Владимир Чернявский, – искал приобщающих к ней людей (тяга к Андрею Белому, Иванову-Разумнику, чтение, правда, очень беспорядочное, поиски теоретических основ, авторство некоторых рецензий и пр.). Но одновременно именно в эти дни прорастала в нем подспудная потребность распоясать в себе, поднять, укрепить в стихиях этой культуры все корявое, соленое, мужичье, что было в его дотоле невозмущенной крови, в его ласковой, казалось, не умеющей обидеть “ни зверя, ни человека” природе. Этот крепкий деготь бунтующей, нежданно вскипающей грубости, быть может, брызнул и в личную его жизнь и резко отразился на некоторых ее моментах. И причина, и оправдание этой двойственности опять-таки в том, что он и тогда – такой юный и здоровый – был до мучительности, с головы до ног поэт, а “дар поэта – ласкать и карябать”… Вся эта эпоха запомнилась мне как еще очень здоровая и сравнительно счастливая. Ни о каком глубоком разочаровании и надрыве не могло быть и речи. Только изредка вспыхивали при мне в Сергее беспокойная тоска и внезапное сомнение в своей мирной удовлетворенности. Чаще всего эти маленькие срывы, эти острые углы пробивались в наших разговорах на улице, когда мы провожали куда-нибудь друг друга. Но перелом в жизни Сергея произошел не на моих глазах: им начался предстоящий ему бурный московский период».

«Русский Гамлет» обрисовал общий фон картины «Сергей Есенин в 1917 году». Что же касается деталей, то они были следующими.

В Могилев из Петрограда отбыл обласканный двором народный поэт, который был далек от назревавшей революции, а из Константинова в Петроград прибыл рьяный сторонник революции в обличье природного бунтаря. Одних знакомых такая перемена удивляла, а других, например Рюрика Ивнева, даже пугала.

«Вновь встретился я с Есениным уже после того, как он вышел из “царскосельского плена”, – вспоминал Ивнев. – Это было недели через две после февральской революции. Был снежный и ветреный день. Вдали от центра города, на углу двух пересекающихся улиц, я неожиданно встретил Есенина с тремя, как они себя именовали, “крестьянскими поэтами”: Николаем Клюевым, Петром Орешиным и Сергеем Клычковым. Они шли вразвалку и, несмотря на густо валивший снег, в пальто нараспашку, в каком-то особенном возбуждении, размахивая руками, похожие на возвращающихся с гулянки деревенских парней.

Сначала я думал, они пьяны, но после первых же слов убедился, что возбуждение это носит иной характер. Первым ко мне подошел Орешин. Лицо его было темным и злобным. Я его никогда таким не видел.

– Что, не нравится тебе, что ли?

Клюев, с которым у нас были дружеские отношения, добавил:

– Наше времечко пришло.

Не понимая, в чем дело, я взглянул на Есенина, стоявшего в стороне. Он подошел и стал около меня. Глаза его щурились и улыбались. Однако он не останавливал ни Клюева, ни Орешина, ни злобно одобрявшего их нападки Клычкова. Он только незаметно для них просунул свою руку в карман моей шубы и крепко сжал мои пальцы, продолжая хитро улыбаться…

Через несколько дней я встретил Есенина одного и спросил, что означал тот “маскарад”, как я мысленно окрестил недавнюю встречу. Есенин махнул рукой и засмеялся.

– А ты испугался?

– Да, испугался, но только за тебя!

Есенин лукаво улыбнулся.

– Ишь как поворачиваешь дело.

– Тут нечего поворачивать, – ответил я. – Меня испугало то, что тебя как будто подменили.

– Не обращай внимания. Это все Клюев. Он внушил нам, что теперь настало “крестьянское царство” и что с дворянчиками нам не по пути. Видишь ли, это он всех городских поэтов называет дворянчиками…»

После Февральской революции главенствующую роль в политической жизни страны стала играть партия эсеров – социалистов-революционеров, численность которых к концу года возросла до одного миллиона человек. Эта партия, выросшая из народнических организаций, делала ставку на крестьянство, самый многочисленный класс России того времени. Предлагаемая эсерами «социализация земледелия» предусматривала отмену частной собственности на землю и превращение ее в общенародное достояние (без национализации, то есть без перехода в собственность государства). Распоряжение земельными ресурсами предполагалось передать органам народного самоуправления. Каждый крестьянин бесплатно получал надел согласно уравнительно-трудовому принципу… Власть эсеров привела к популяризации идей, связанных с крестьянством, так что Николай Клюев имел определенные основания для рассуждений о «крестьянском царстве».

Будучи крестьянским поэтом, Есенин в определенной степени тяготел к эсерам – большевики, делавшие ставку на пролетариат, были ему духовно чужды. Но политикой как таковой Есенин всерьез не интересовался, он стремился к другой карьере – к литературной. Революция не обнулила былые достижения, но лишь отчасти – ореола «придворного» поэта наш герой лишился, но заработанная известность осталась при нем, а происходившие в обществе перемены стимулировали творческий процесс. В качестве бонуса революция преподнесла Есенину освобождение от военной службы, которая при всей своей элитарности весьма его тяготила.

Под впечатлением от похорон жертв Февральской революции на Марсовом поле в Петрограде Есенин пишет стихотворение «Товарищ» – свое первое произведение, посвященное революционным событиям.

Отец сражается на стороне революционеров и погибает. «Исус, Исус, ты слышишь? Ты видишь? Я один…» – кричит Мартин.

«Товарища» называли и «апокрифом революции», и «образцом подлинно народной поэзии», и «образцом безвкусицы», и «звоном бубенцов под дугой» (то есть совершенно не революционным по духу), но никто не смог сразу проникнуть в глубину смысла, вложенного Есениным в это произведение. Лишь несколько лет спустя поэт и критик Вениамин Левин, которого с Есениным в 1917 году познакомил Иванов-Разумник, напишет, что «только один Есенин заметил в февральские дни, что произошла не “великая бескровная революция”, а началось время темное и трагическое, так “пал сраженный пулей младенец Иисус”. И эти трагические события, развиваясь, дошли до Октября. И в послеоктябрьский период образ Христа появляется снова у Блока в “Двенадцати”, у Андрея Белого в поэме “Христос воскресе”. Но впервые он в эту эпоху появился у Есенина в такой трактовке, к какой не привыкла наша мысль, мысль русской интеллигенции».

В целом «Товарищ» пользовался популярностью и часто читался на революционных вечерах. Помимо вечеров Есенин с Клюевым выступали на митингах (не с речами, а со своими стихами) и сотрудничали с редакцией эсеровской газеты «Дело народа», в которой уже в конце марта 1917 года было опубликовано есенинское стихотворение «Наша вера не погасла…», якобы написанное в 1915 году.

Это стихотворение выглядело программно-революционным, благодаря «казематам» и «железному звону цепей», но особого революционного посыла оно не несло, однако было принято публикой восторженно. Единственное, что вызывает сомнения, так это дата создания «Нашей веры…» – в 1915 году оно «выпадало из канвы», выглядело неуместным. Но давайте вспомним, что Есенину нужно было сгладить впечатление от своих «заигрываний» с императорским двором. В этом ракурсе полезно было показать, что обласканный императрицей самородок на самом деле держал за пазухой увесистый камень… Всякое лыко в строку, всякая строка на пользу. Теперь можно и о пребывании в Москве в 1914 году вспомнить – какая-никакая, а все же революционная деятельность. Впрочем, можно допустить, что поэт по каким-то причинам немного изменил или дополнил стихотворение, действительно написанное в 1915 году, вставив туда казематы и цепи.

Не будем строги к нашему герою и прежде чем осуждать его, вспомним «Не судите, да не судимы будете»[19] и «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень»[20]. Да и обстоятельства тоже надо принять во внимание: в 1917 году жизненный уклад дважды переворачивался вверх тормашками, и тем, кто хотел выжить, приходилось приспосабливаться к переменам. А как иначе? Пример Николая Гумилева, расстрелянного в августе 1921 года по притянутому за уши обвинению в участии в антисоветском заговоре, – для подражания отнюдь не лучший.

Созданное в ходе Февральской революции Временное правительство России, которое сначала возглавлял кадет (конституционный демократ) князь Георгий Львов, а затем – эсер Александр Керенский, выступало за продолжение войны до победного конца, который, несмотря на все неудачи русской армии, казался уже близким. Есть сведения о том, что весной 1917 года Есенина направили на учебу в школу прапорщиков. Такие школы, готовившие в ускоренном порядке, за несколько месяцев, пехотных офицеров, стали открываться с началом Первой мировой войны. Но уже летом Есенин дезертировал, на сей раз – по-настоящему. Если эта история правдива, то нельзя винить нашего героя в отсутствии патриотизма, поскольку дезертирство к тому моменту приобрело в русской армии массовый характер, и командование ничего не могло с этим поделать. С одной стороны, солдатам надоело сидеть в окопах (а их хозяйства тем временем приходили в упадок), а с другой – люди не хотели воевать за чужие интересы: нам, мол, с простыми немцами да австрийцами делить нечего, если генералам с министрами хочется воевать, то пускай они сами и воюют между собой.

В конце июля 1917 года в жизни Сергея Есенина произошло важное событие – он женился на двадцатидвухлетней Зинаиде Райх, работавшей секретарем-машинисткой в редакции газеты «Дело народа». «Знакомство состоялось в тот день, когда поэт, кого-то не застав, от нечего делать разговорился с сотрудницей редакции, – пишет дочь Сергея и Зинаиды Татьяна. – А когда человек, которого он дожидался, наконец пришел и пригласил его, Ceргей Александрович, со свойственной ему непосредственностью, отмахнулся:

– Ладно уж, я лучше здесь посижу…

Зинаиде Николаевне было двадцать два года. Она была смешлива и жизнерадостна. Есть ее снимок, датированный 9 января 1917 года. Она была женственна, классически безупречной красоты, но в семье, где она росла, было не принято говорить об этом, напротив, ей внушали, что девушки, с которыми она дружила, “в десять раз красивее”…»

На сей раз наш герой женился по-настоящему – с венчанием в старинной церкви Кирика и Иулитты деревни Толстиково Вологодского уезда, на родине поэта Алексея Ганина. В 1916 году судьба свела фельдшера Ганина и санитара Есенина в Царском Селе, где два крестьянских поэта сдружились на фоне общих интересов. Ганин тоже был влюблен в красавицу Зинаиду, и они даже собирались пожениться, для чего и отправились в Толстиково, но с ними увязался Есенин… Пока плыли на пароходе, Есенин все нашептывал-напевал Зинаиде о своей любви, а заодно угрожал прыгнуть за борт в случае отказа. Неизвестно, что подействовало сильнее – красивые слова или угрозы, но Зинаида предпочла выйти замуж за Есенина. Отвергнутому возлюбленному, который был далеко не так красив, как наш герой, осталась одна отрада – изливать свою печаль в стихах:

«Разбойник с кудрявых полей» – замечательная метафора, объединившая и есенинские кудри, и колосящиеся поля Рязанщины. И подколол удачливого в любви приятеля Ганин тонко – «сказками на сердце дышит». Не «песнями», а «сказками», обратите внимание… Ой, берегись, Зинаида, хлебнешь ты лиха с этим разбойником!

Зинаида Райх. 1920-е

Мейерхольд и Райх. 1930-е

Мейерхольд и Райх. 1920-е

Зинаида Райх и ее дети от Сергея Есенина. 1920-е

«Мои воспоминания ведут меня к дому № 33 по Литейному, – пишет Владимир Чернявский. – В этом доме провел Есенин первые месяцы своего брака с Зин. Ник. Райх (тогда вовсе не актрисой, а просто молодой редакционной работницей, красивой, спокойной, мягким движением кутавшейся в теплый платок)».

Могло показаться, что шебутному поэту была нужна именно такая женщина – спокойная, мягким движением кутавшаяся в теплый платок… «Вернувшись в Петроград, они некоторое время жили врозь, и это не получилось само собой, а было чем-то вроде дани благоразумию, – пишет в своих воспоминаниях Татьяна Сергеевна Есенина, которой мать много рассказывала о жизни с отцом. – Все-таки они стали мужем и женой, не успев опомниться и представить себе хотя бы на минуту, как сложится их совместная жизнь. Договорились поэтому друг другу “не мешать”. Но все это длилось недолго, они вскоре поселились вместе, больше того, отец пожелал, чтобы Зинаида Николаевна оставила работу… Мать всему подчинилась. Ей хотелось иметь семью, мужа, детей. Она была хозяйственна и энергична.

Душа Зинаиды Николаевны была открыта навстречу людям. Помню ее внимательные, все замечающие и все понимающие глаза, ее постоянную готовность сделать или сказать приятное, найти какие-то свои, особые слова для поощрения, а если они не находились – улыбка, голос, все ее существо договаривали то, что она хотела выразить. Но в ней дремали вспыльчивость и резкая прямота, унаследованные от своего отца…»

Отец Зинаиды, обрусевший немец Николай Андреевич Райх, в молодости отбыл три года ссылки в Вологодской губернии «по обвинению в государственном преступлении», иначе говоря – за противозаконную политическую деятельность, а после обосновался в Одессе, женился на бедной дворянке Анне Викторовой и стал работать машинистом на железной дороге. В 1894 году у супругов родилась дочь, которую назвали Зинаидой. Старых привычек Николай Райх не оставил: в 1897 году он вступил в Российскую социал-демократическую рабочую партию (РСДРП) и активно занимался нелегальной деятельностью. В 1905 году Райх стал одним из организаторов восстания в одесских железнодорожных мастерских, и то ли был вынужден переехать с семьей в Бендеры, спасаясь от преследования властей, то ли был выслан туда властями. В Бендерах Зинаида Николаевна окончила в 1913 году гимназию с присвоением «звания учительницы начальных училищ с правом заниматься обучением на дому» и в том же году вступила в партию эсеров. Да – будучи дочерью большевика, Зинаида тяготела к эсерам, программа которых была более привлекательной для молодежи. С апреля 1902 года по август 1908 года эсеры активно использовали индивидуальный террор в качестве одного из средств революционной борьбы, в то время как большевики делали ставку на стачечное движение. В глазах молодежи эсеры были благородными героями, не жалевшими ни своих, ни чужих жизней ради приближения светлого будущего, а большевики представлялись скучными говорунами, которые только и умеют вещать с трибун (впоследствии героические эсеры по всем статьям проиграют скучным большевикам, но до этого пока что было еще далеко).

Из Бендер Зинаида уехала в Киев, откуда перебралась в Петроград, где начала учиться на Высших женских историко-литературных курсах, учрежденных в декабре 1905 года действительным статским советником Николаем Раевым. В марте 1917 года она начала работать в редакции новоучрежденной газеты «Дело народа». Если попытаться кратко охарактеризовать Зинаиду Райх, то лучше всего подойдет определение «независимая женщина с передовыми взглядами». Но эта независимая женщина любила Есенина и хотела создать с ним крепкую семью, поэтому беспрекословно стала домохозяйкой. Есенин при этом семье большого внимания не уделял, обычно он приходил домой только ночевать, а то и вовсе не приходил, да вдобавок часто приходил навеселе. Отчасти Есенина тянуло к семейному очагу, ведь в бурную революционную пору семья была для него спасительным прибежищем, островком стабильности в море жизни, но тем не менее наш герой не мог пойти против своей натуры…

«Первые ссоры были навеяны поэзией, – продолжает Татьяна Сергеевна. – Однажды они выбросили в темное окно обручальные кольца (Блок – “Я бросил в ночь заветное кольцо”) и тут же помчались их искать (разумеется, мать рассказывала это с добавлением: “Какие же мы были дураки!”). Но по мере того, как они все ближе узнавали друг друга, они испытывали порой настоящие потрясения. Возможно, слово “узнавали” не все исчерпывает – в каждом время раскручивало свою спираль. Можно вспомнить, что само время все обостряло…»

Может, что-то обостряло и время, но скоропалительные браки, заключенные в порыве чувств, редко оказываются крепкими. Наваждение страсти скоро проходит, и на первое место выступает суровая правда будней. Вдобавок предельно эгоцентричный поэт был совершенно неприспособлен для семейной жизни – он привык брать, не давая ничего взамен. Мотылек…

«Слишком уж он был занят собой, – вспоминала Анна Ахматова, познакомившаяся с Есениным в 1915 году и несколько раз выступавшая вместе с ним на поэтических вечерах. – Одним собой. Даже женщины его не интересовали нисколько. Его занимало одно – как ему лучше носить чуб: на правую сторону или на левую сторону?» Возможно Ахматова, недолюбливавшая нашего героя, немного преувеличивает насчет чуба, но общий рисунок есенинской личности она подметила верно.

При всей своей ветрености Есенин был крайне ревнив. «Зинаида сказала Есенину, что он у нее первый, – пишет Анатолий Мариенгоф. – И соврала. Этого Есенин никогда не мог простить ей. Не мог по-мужицки, по темной крови, а не по мысли.

– Зачем соврала, гадина?!

И судорога сводила лицо, глаза багровели, руки сжимались в кулаки.

В стихотворении “Собаке Качалова” написано:

Я убежден, что это относится к Зинаиде Райх».

Татьяна Сергеевна Есенина тоже пишет об отцовской ревности: «Об этой первой настоящей ссоре мне было рассказано подробно. До этого дня она [Зинаида Райх] ни малейших изменений в отношении к себе своего мужа не замечала. Она пришла с работы. В комнате, где он обычно работал за обеденным столом, был полный разгром: на полу валялись раскрытые чемоданы, вещи смяты, раскиданы, повсюду листы исписанной бумаги. Топилась печь, он сидел перед нею на корточках и не сразу обернулся – продолжал засовывать в топку скомканные листы. Она успела разглядеть, что он сжигает рукопись своей пьесы. Но вот он поднялся ей навстречу. Чужое лицо – такого она еще не видела. На нее посыпались ужасные, оскорбительные слова – она не знала, что он способен их произносить. Она упала на пол – не в обморок, просто упала и разрыдалась. Он не подошел. Когда поднялась, он, держа в руках какую-то коробочку, крикнул: “Подарки от любовников принимаешь?!” Швырнул коробочку на стол. Она доплелась до стола, опустилась на стул и впала в оцепенение – не могла ни говорить, ни двигаться… Они помирились в тот же вечер. Но они перешагнули какую-то грань, и восстановить прежнюю идиллию было уже невозможно. В их бытность в Петрограде крупных ссор больше не было, но он, осерчав на что-то, уже мог ее оскорбить».

В апреле 1918 года беременная Зинаида уехала из Петрограда в Орел, где жили ее родители, – там легче было прокормиться и можно было рассчитывать на внимание и участие, которые от Есенина она получить не надеялась. В конце мая 1918 года Зинаида родила дочь Татьяну и оставалась с ней в Орле до начала октября того же года, работая сначала инспектором Народного комиссариата (по-нынешнему – министерства) просвещения, а затем заведующей театрально-кинематографической секцией Орловского окружного военного комиссариата. Угроза взятия Орла деникинскими войсками вынудила Зинаиду уехать с дочерью в Москву, где Есенин жил в Богословском переулке вместе с Анатолием Мариенгофом. В Москву наш герой вернулся в марте 1918 года, когда сюда была перенесена из Петрограда столица Советской России. Здесь, насколько можно судить, у него разгорелся роман с Лидией Кашиной. «Кашину выгнали из дома, пришли сведения, что отбирают ее дом в Москве, – писала Софья Толстая. – Она поехала в Москву, он [Есенин] поехал ее провожать. Первое время жил у нее. Очень отрицательно [отзывался о происходящем] в разговорах с ней. Отношение к Кашиной и ее кругу – другой мир, в который он уходил из своего и ни за что не хотел их соединять. Не любил, когда она ходила к ним. Рвался к другому [миру]. Крестьянской классовости в его отношении к деревне и революции она не чувствовала».

До середины лета 1919 года Зинаида Райх и Сергей Есенин жили вместе. «Танюшке тогда года еще не минуло, – пишет Анатолий Мариенгоф в своем “Романе без вранья”. – А из Пензы заявился друг наш закадычный, Михаил Молабух. Зинаида Николаевна, Танюшка, няня ее, Молабух и нас двое – шесть душ в четырех стенах! А вдобавок – Танюшка, как в старых писали книжках, “живая была живулечка, не сходила с живого стулечка” – с няниных колен к Зинаиде Николаевне, от нее к Молабуху, от того ко мне. Только отцовского “живого стулечка” ни в какую она не признавала. И на хитрость пускались, и на лесть, и на подкуп, и на строгость – все попусту. Есенин не на шутку сердился и не в шутку же считал все это “кознями Райх”. А у Зинаиды Николаевны и без того стояла в горле горошиной слеза от обиды на Таньку, не восчувствовавшую отца…»

Формально супруги жили вместе, в одной квартире, а по сути – порознь, поскольку духовно Есенин был весьма далек от своей жены. Зинаиде казалось, что на Есенина плохо влияет Анатолий Мариенгоф, которого она, по сообщению дочери Татьяны, «совершенно не переваривала». Что же касается Мариенгофа, то он вспоминал следующее:

«Нежно обняв за плечи и купая свой голубой глаз в моих зрачках, Есенин спросил:

– Любишь ли ты меня, Анатолий? Друг ты мне взаправдашний или не друг?

– Чего болтаешь!

– А вот чего… не могу я с Зинаидой жить… вот тебе слово, не могу… говорил ей – понимать не хочет… не уйдет, и все… ни за что не уйдет… вбила себе в голову: “Любишь ты меня, Сергун, это знаю и другого знать не хочу”… Скажи ты ей, Толя (уж так прошу, как просить больше нельзя!), что есть у меня другая женщина…

– Что ты, Сережа!..

– Эх, милой, из петли меня вынуть не хочешь… петля мне – ее любовь… Толюк, родной, я пойду похожу… по бульварам, к Москве-реке… а ты скажи – она непременно спросит, – что я у женщины… с весны, мол, путаюсь и влюблен накрепко… а таить того не велел… Дай тебя поцелую…

Зинаида Николаевна на другой день уехала в Орел…»

Между венчанием и «не могу я с Зинаидой жить» прошло около двух лет. Все проходит, и любовь прошла… Оставив дочь в Орле, который красные отбили у белых через неделю после сдачи, Зинаида вернулась в Москву для того, чтобы в последний раз попытаться наладить отношения с мужем, которого она, судя по всему, сильно любила, да и наличие общего ребенка подталкивало Зинаиду к примирению с мужем. Совместная жизнь так и не сложилась, однако Зинаида снова забеременела. Есенин второго ребенка не хотел. «Вот Зина хочет родить ребенка, у нас же есть Танечка, зачем нам сейчас другой ребенок, скажи ты ей, если она меня не слушает…» – говорил он двоюродной сестре жены Зинаиде Петровне Викторовой.

«Отец, как известно, не скрывал, что его семью помог разрушить Мариенгоф, – пишет Татьяна Сергеевна Есенина. – Мариенгоф с помощью какой-то выдумки спровоцировал ужасающую сцену ревности. До родов оставался месяц с днями, мать прожила их у кого-то из знакомых. Вернуться к своим родителям она не могла, военные действия в районе Орла продолжались».

Зинаида Николаевна нашла пристанище не у «кого-то из знакомых», а в Доме матери и ребенка на Остоженке, где она в начале февраля 1920 года родила сына, которого назвали Константином.

«А потом пришла полоса невзгод, – продолжает Татьяна Сергеевна. – Костя опасно заболел, его еле спасли. С путевкой в санаторий мать с грудным ребенком на руках месяц ехала в теплушке до Кисловодска. Брат выздоровел, но очень крепкое от природы здоровье матери оказалось подорванным, и на нее одна за другой посыпались тяжелые болезни. В связи с послетифозной интоксикацией она лечилась в клинике для нервнобольных…»

С большой долей уверенности можно предположить, что лечение в клинике для нервнобольных было обусловлено не только послетифозной интоксикацией, но и перипетиями семейной жизни.

А вот что писал Мариенгоф: «Случайно на платформе ростовского вокзала я столкнулся с Зинаидой Николаевной Райх. Она ехала в Кисловодск.

Зимой Зинаида Николаевна родила мальчика. У Есенина спросила по телефону:

– Как назвать?

Есенин думал, думал – выбирая нелитературное имя – и сказал:

– Константином.

После крещенья спохватился:

– Черт побери, а ведь Бальмонта Константином зовут.

На сына посмотреть не поехал.

Заметив на ростовской платформе меня, разговаривающего с Райх, Есенин описал полукруг на каблуках и, вскочив на рельсу, пошел в обратную сторону, ловя равновесие плавающими в воздухе руками.

Зинаида Николаевна попросила:

– Скажите Сереже, что я еду с Костей. Он его не видал. Пусть зайдет, взглянет. Если не хочет со мной встречаться, могу выйти из купе.

Я направился к Есенину. Передал просьбу.

Сначала он заупрямился:

– Не пойду. Не желаю. Нечего и незачем мне смотреть.

– Пойди – скоро второй звонок. Сын же ведь.

Вошел в купе, сдвинул брови. Зинаида Николаевна развязала ленточки кружевного конвертика. Маленькое розовое существо барахтало ножками…

– Фу! Черный!.. Есенины черные не бывают…

– Сережа!

Райх отвернулась к стеклу. Плечи вздрогнули…»

19 февраля 1921 года Есенин подал заявление в отдел бракорасторжений суда города Орла, где проживала с детьми Зинаида Николаевна: «Прошу не отказать в Вашем распоряжении моего развода с моей женой Зинаидой Николаевной Есениной-Райх. Наших детей Татьяну трех лет и сына Константина одного года – оставляю для воспитания у своей бывшей жены Зинаиды Николаевны Райх, беря на себя материальное обеспечение их, в чем и подписываюсь. Сергей Есенин». 5 октября 1921 года брак был расторгнут.

«Анатолий все сделал, чтобы поссорить меня с Райх, – жаловался Есенин на Мариенгофа актрисе Августе Миклашевской, с которой познакомился в августе 1923 года. – Уводил меня из дома, постоянно твердил, что поэт не должен быть женат: “Ты еще ватные наушники надень”. Развел меня с Райх, а сам женился и оставил меня одного». Но если уж говорить начистоту, то главной причиной развода стала несовместимость между супругами, а Мариенгоф мог только подталкивать к неизбежному разрыву, не более того. «Друзья Есенина поговаривали, что Райх не любила Есенина, – пишет Миклашевская. – Нет, она его любила! Только с ним было очень трудно. Да еще и Мариенгоф внушал Есенину, что женитьба и семья поэту не нужны. Зинаида была женщина гордая. Она хотела иметь мужа, как все, а не так, как было с Есениным – по году не виделись».

Осенью 1921 года Зинаида Николаевна начала учиться на актерском факультете Высших режиссерских мастерских, созданных при московском Театре РСФСР. Основателем этого театра и руководителем мастерских был Всеволод Эмильевич Мейерхольд, за которого Зинаида Николаевна вышла замуж в начале 1922 года. Разница в возрасте между супругами составляла двадцать лет, но тем не менее второй брак оказался много лучше первого. «Она еще ничего не умела, но у нее был исконный женский дар – быть на высоте любимого человека; дар, превращавший судомоек в императриц, – вспоминал об этом союзе драматург Александр Гладков. – Полюбив, он сделал ее первой актрисой своего театра с той же не знающей оглядки смелостью, с которой Петр I короновал Марту Скавронскую (будущую Екатерину I)».

Есенин откликнулся на новый брак своей бывшей жены язвительными частушками:

Во время прощания с Есениным, проходившего в Доме печати на Никитском бульваре, Зинаида Николаевна обнимала своих детей и кричала: «Ушло наше солнце», а Мейерхольд бережно обнимал их всех и тихо говорил: «Ты обещала, ты обещала…»

В январе 1938 года мейерхольдовский театр был закрыт приказом Комитета по делам искусств при Совете Народных Комиссаров СССР, а в июне 1939 года Мейерхольда арестовали по обвинению в контрреволюционной деятельности. Вскоре после этого, 15 июля 1939 года, Зинаида Николаевна была зверски убита в своей московской квартире в Брюсовом переулке. На ее теле насчитали семнадцать ножевых ранений. Из квартиры ничего не пропало. Трое мужчин, обвиненных в убийстве, были расстреляны, но, согласно общераспространенному мнению, они были подставными лицами, привлеченными к ответу для того, чтобы «закрыть дело». Тайна гибели Зинаиды Николаевны не раскрыта до сих пор и вряд ли когда-нибудь будет раскрыта.

Татьяна Сергеевна Есенина стала журналисткой. С началом Великой Отечественной войны она эвакуировалась в Ташкент, где прожила оставшуюся жизнь и умерла в 1992 году. Константин Сергеевич Есенин в ноябре 1941 года добровольцем ушел на фронт студентом четвертого курса, трижды был ранен, но выжил и после войны некоторое время работал инженером-строителем, а затем ушел в спортивную журналистику и стал одним из главных знатоков футбола в СССР. Умер он в Москве в 1986 году.

напишет Есенин в 1924 году самому себе от имени матери.

«Как-то я засиделся в “Стойле Пегаса” с Сергеем Есениным и Вадимом Шершеневичем, – воспоминал художник-авангардист Василий Комарденков, в первые послереволюционные годы служивший в Московском Камерном театре. – Сидели долго, выпито было достаточно. Выйдя поздно ночью, Сергей Александрович сказал, что он хочет повидать своих детей, особенно Костю. Уговоры и доводы Вадима, что уже поздно, не помогли. Вадим пошел домой, а мы направились на Новинский бульвар, где дети жили вместе с матерью Зинаидой Николаевной и Всеволодом Эмильевичем. Поднялись по знакомой крутой лестнице, позвонили, ответа нет. Тогда Сергей Александрович стал стучать, на стук открылась дверь, и через цепочку показался Всеволод Эмильевич. На вопрос “В чем дело?” Сергей Александрович со слезами на глазах стал просить его показать детей. Всеволод Эмильевич говорил, что они давно спят, что ведь ночь, и захлопнул дверь. Я стал уговаривать Сергея Александровича уйти, но это не помогло. И снова стук в дверь. Наконец, дверь отворили. Зинаида Николаевна и Всеволод Эмильевич держали на руках спящих детей. Сергей Александрович, плача, их расцеловал и тихо покинул квартиру. Мы до самого утра сидели на скамейке Новинского бульвара. Сергей Александрович говорил, что очень любит своих детей и задавал вопросы, как так могло случиться, что дети не с ним?»

Александр Кусиков, Анатолий Мариенгоф и Сергей Есенин. 1918

Сборник, в котором была напечатана поэма Есенина «Инония». Берлин. 1920

Сергей Есенин. 1920

Поэма «Инония», написанная в январе 1918 года и опубликованная в журнале «Наш путь» спустя четыре месяца, занимает особое место в творчестве Сергея Есенина. Знакомство с «Инонией» поможет лучше понять внутренний мир поэта и составить более полное представление о его творчестве.

провозглашает Есенин.

У читателей мог возникнуть вопрос – с какой стати понадобилось посвящать одному из произведений отдельную главу жизнеописания поэта? Дело в том, что «Инония», которую принято называть «маленькой поэмой», – сугубо личностное и своего рода «программное» произведение Есенина. Поэт выступает здесь не в качестве анонимного лирического героя, а под своим собственным именем – «Так говорит по Библии пророк Есенин Сергей…». «Инония» открывает новую грань есенинского творчества и поднимает глобальные вопросы переустройства мира, который уже не может жить по старым правилам, а новых пока еще не получил, – вот поэт и пытается восполнить этот пробел.

Посвящая свое творение ветхозаветному пророку Иеремии, поэт протягивает невидимую нить между ним и собой, пророком нового времени. Иеремия, второй из четырех великих пророков Ветхого Завета, жил в непростое время, когда пал Иерусалим и большинство его жителей оказалось в плену у вавилонян. Иеремия предсказывал падение Иерусалима и оплакивал горькую судьбу своего народа. Соплеменники Иеремии грешили столько, что Бог сказал пророку: «Ты же не проси за этот народ, и не возноси за них молитвы и прошения, и не ходатайствуй предо Мною, ибо Я не услышу тебя»[21]. Но настанет день, и «Кто рассеял Израиля, Тот и соберет его, и будет охранять его, как пастырь стадо свое»… Реальность глубоко трагична, но не беспросветна, ибо Господь милостив. «Вот, наступают дни, говорит Господь, когда Я заключу с домом Израиля и с домом Иуды новый завет, не такой завет, какой Я заключил с отцами их в тот день, когда взял их за руку, чтобы вывести их из земли Египетской; тот завет Мой они нарушили, хотя Я оставался в союзе с ними, говорит Господь. Но вот завет, который Я заключу с домом Израилевым после тех дней, говорит Господь: вложу закон Мой во внутренность их и на сердцах их напишу его, и буду им Богом, а они будут Моим народом»[22].

Истинный пророк Иеремия был осмеян ложными пророками и обвинен в вероломстве – люди никогда не любили тех, кто обличал их предрассудки, лишая их тем самым привычного душевного комфорта. Но Иеремия не просто обличитель, но и реформатор, указывающий своим соплеменникам верный путь. В каком-то смысле Иеремии было проще, чем Есенину, поскольку Господь вложил Свою Божественную мудрость в уста избранного Им пророка, а Есенин никакого откровения свыше не получал и до всего доходил своим умом и своим сердцем.

«Град Инония, где живет Божество живых» – это символ духовного обновления, символ нового прекрасного мира, который видит поэт:

Обе основные идеи «Инонии» были созвучны идеям большевиков. Большевики считали, что построить новый мир можно только после разрушения старого. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим: кто был ничем, тот станет всем», – говорится в коммунистическом гимне «Интернационал», который до 1944 года был государственным гимном Советского Союза. Есенин пишет о том же, но более красочно:

Атеисты-большевики, отрицавшие всяческий божественный промысел, считали человека единственным преобразователем мира. То же самое утверждает и Есенин, подавая эту мысль как окончательный вывод в заключительных словах своей «маленькой поэмы»: «Наша вера – в силе. Наша правда – в нас!»

В начале поэмы Есенин обращается к Богу и обещает Ему: «Я иным Тебя, Господи, сделаю», покушаясь тем самым не только на основы христианской религии, но и на весь существовавший доселе порядок. На первый взгляд может показаться, что поэт-пророк не раз богохульствует: «Тело, Христово тело, выплевываю изо рта…», «Я кричу, сняв с Христа штаны…» или «даже Богу я выщиплю бороду оскалом моих зубов…», но на самом деле мотивы его были иными. Есенин объяснял Блоку в январе 1918 года: «Я выплевываю Причастие не из кощунства, а не хочу страдания, смирения, сораспятия». В представлении Есенина Октябрьская революция стала крестом, на котором Руси предстояло оказаться распятой, и поэт не принимал подобного сораспятия, не принимал жертв, приносимых во имя «светлого революционного будущего», да и самого этого будущего не принимал, ведь «принятие» означает «оправдание».

Признаем честно, что в стремлении придать своей программе максимальную выразительность поэт немного переборщил с экспрессией. В результате подавляющее большинство верующих христиан не стало доискиваться скрытых смыслов «Инонии», поскольку было оттолкнуто явным – непозволительными словами, употреблявшимися по отношению к священным понятиям. Кроме того, основная идея «Инонии»: «наша правда – в нас!» – противоречила христианскому постулату «человек есть раб Божий». Упрекали Есенина и за кощунственные проклятия («Проклинаю я дыхание Китежа и все лощины его дорог…», «Проклинаю тебя я, Радонеж, твои пятки и все следы!..»), не понимая того, что проклятия Есенин использовал только лишь для выражения недовольства и протеста. Поэту-пророку чужда всяческая жестокость, у него нет стремления нанести вред, он жаждет свободы. Свободы, которую невозможно обрести, находясь в цепях старых догм. Так сбросим же цепи!

«В дни, когда он был так творчески переполнен, “пророк Есенин Сергей” с самой смелой органичностью переходил в его личное “я”, – пишет Владимир Чернявский о периоде рубежа 1917–1918 годов, когда создавалась “Инония”. – Нечего и говорить, что его мистика не была окрашена нездоровой экзальтацией, но это все-таки было бесконечно больше, чем литература; это было без оговорок – почвенно и кровно, без оглядки – мужественно и убежденно, как все стихи Есенина».

Эпоха требовала преобразований вселенского масштаба, и Есенин не мог не откликнуться на этот зов. Апокалипсические картины, которые рисует Есенин, по яркости могут соперничать с теми, что содержатся в Откровении Иоанна Богослова, а лаконичность вкупе с рифмованным слогом делают производимое впечатление более сильным.

Поэт не отрицает божественную силу как таковую – он выступает против старой силы и приветствует новую. «Не хочу я небес без лестницы», – говорит Есенин. Лестница в христианстве символизирует связь между небом и землей, связь между человеком и Богом, путь к спасению. Неба без лестницы поэту не нужно – ему (и всем людям) нужна новая лестница, новый путь, причем этот путь не от Бога, а к Богу. «Слава в вышних Богу и на земле мир!» – провозглашает Есенин в заключительной части «Инонии».

Следуя новой вере, отринувшей распятие и прочие муки, «кто-то» натянул в небесах радугу, которая в христианстве служит олицетворением Божественного прощения, подтверждением союза между Богом и человеком, знаком того, что всемирного потопа больше не будет. Радуга – это та самая лестница, о которой говорит поэт. Только тот, кто повернется от старого мира к новому, сможет увидеть Радугу и увидит, как «новый на кобыле едет к миру Спас»… Некоторые произведения представляют своих создателей в новом свете. Написав «Инонию», Есенин заслужил право именоваться не только поэтом, но и философом. После вдумчивого прочтения и осмысления «Инонию» можно поставить в один ряд с «Исповедью» Блаженного Августина и «Потерянным раем» Джона Мильтона, несмотря на то что маленькая есенинская поэма значительно уступает по объему названным произведениям. Но недаром же говорится – «мал золотник, да дорог».

«Не построить шляпками гвоздиными сияние далеких звезд», – заявляет Есенин, давая понять, что стремиться следует к настоящему, истинному счастью, а не тешить себя иллюзиями. «Трудна дорога, и победа придет еще не скоро, – писал Иванов-Разумник в статье “Испытание в грозе и буре”, посвященной анализу блоковской поэмы “Двенадцать”. – Она придет, вероятно, лишь тогда, когда ясно станет человеку, что нет полного освобождения ни в духовной, ни в социальной революции, а только в той и другой одновременно». Эти слова в полной мере можно отнести и к «Инонии».

Общественность восприняла «Инонию» по-разному, преимущественно – в негативном ключе. Одни обвиняли Есенина в кощунстве, другие – в измене революционным идеалам, а третьи утверждали, что «горы слов наворочены только для того, чтобы оповестить мир о “золотом яйце”, которым снесся автор». Но были и такие, кто смог понять поэта и оценить глубину его замысла. Понявшие считали «Инонию» гениальным произведением. «Он исходил песенной силой, кружась в творческом неугомоне, – вспоминал о Есенине один из видных деятелей советской литературы двадцатых годов Вячеслав Полонский (Гусинский). – В нем развязались какие-то скрепы, спадали какие-то обручи, – он уже тогда говорил о Пугачеве, из него ключом била мужицкая стихия, разбойная удаль, делавшая его похожим на древнего ушкуйника, молодца из ватаги Степана Разина. Надо было слышать его в те годы: с обезумевшим взглядом, с разметавшимся золотом волос, широко взмахивая руками, в беспамятстве восторга декламировал он свою замечательную “Инонию”, богоборческую, дерзкую, полную титанических образов, – яростный бунт против старого неба и старого бога. Он искал точку, за которую ухватиться: “Я сегодня рукой упругою Готов повернуть весь мир”. Это было в те годы самым сильным его ощущением».

Жить в эпоху перемен невероятно увлекательно, особенно если есть возможность выразить свою сопричастность происходящему. «Не стоит бояться перемен. Чаще всего они случаются именно в тот момент, когда они необходимы», – учил Конфуций.

Манифестация женщин и детей в Петрограде в дни Февральской революции. 1917

Продажа газеты «Правда» на Дворцовой площади. 1917

Сергей Есенин. 1918

Есенин выступает перед митингующими. 1922

Обложка коллективного сборника «Красный звон» с участием Сергея Есенина. 1918

Февральскую революцию большинство российских писателей и поэтов приветствовало как освобождение от давно опостылевших всем монархических оков и провозвестницу светлого будущего. Увы, будущее оказалось не столь уж и светлым, но сейчас речь не об этом. Отношение к «внезапно случившейся» Октябрьской революции было совсем иным, в лучшем случае настороженно-выжидательным, а в худшем – отрицательным. «Да, смертная казнь на фронте отменяется, но не вводится ли она в тылу? – вопрошал Иванов-Разумник. – Прежде с ужасающим фарисейством хотели казнить солдата за кражу пятнадцати яблок; могу ли я быть уверен, что теперь не будет казни за идею? Нет, я не уверен – скорее даже уверен в противном. Ибо я вижу, что смертная казнь свободного слова – уже началась. Диктатура одной партии, “железная власть”, террор – уже начались и не могут не продолжаться. Ибо нельзя управлять иными мерами, будучи изолированными от страны». «Кончился этот проклятый год, – писал в дневнике Иван Бунин. – Но что дальше? Может, нечто еще более ужасное. Даже наверное так». «Хаосом» и «ураганом сумасшествия» назвал Октябрьскую революцию Константин Бальмонт. «И так мое сердце над Рэ-сэ-фэ-сэром Скрежещет – корми-не корми! – признавалась Марина Цветаева, – Как будто сама я была офицером В Октябрьские смертные дни».

«Небо – как колокол, Месяц – язык, Мать моя – родина, Я – большевик», – провозгласил Есенин в поэме «Иорданская голубица», опубликованной 18 августа 1918 года в рязанской газете «Известия губернского совета рабочих и крестьянских депутатов». При этом Есенин не был и никогда не стал членом большевистской партии. Заявление «Я – большевик» отражало не партийную принадлежность, а мировоззрение поэта, которому было по пути с новой властью. Однако это заявление прозвучало с некоторым опозданием, что дало повод для обвинений в двурушничестве.

«“Отрок с полей коловратых” Есенин громко “возопил”: “Мать моя родина, я – большевик” – и перепорхнул в литературное приложение “Известий ЦИКа”, а оттуда и в пролетарские издания», – писал в статье с броским названием «В клюквенном море “пролетарской” поэзии», опубликованной в марте 1919 года в тамбовском журнале «Грядущая культура», критик Семен Евгенов. В статье досталось не только Есенину, но и другим поэтам, принявшим Октябрьскую революцию не сразу или не безоговорочно.

Но на самом деле наш герой, несмотря на свои крестьянские симпатии по отношению к эсерам, принял большевистскую Октябрьскую революцию сразу же и без какого-либо камня за пазухой, поскольку увидел в ней свой шанс, шанс оказаться впереди прочих и добиться Настоящей Славы. Только вот заявил он об этом не совсем внятно и не вполне четко. Первым откликом поэта на Октябрьскую революцию стало стихотворение (или очередная маленькая поэма) «Преображение», написанное в ноябре 1917 года.

«Грехопадение в левое крыло», в котором обвиняли Сергея Есенина в 1918 году, на самом деле произошло в ноябре 1917 года. Архангел Егудиил (Иегудиил), покровитель всех усердно трудящихся, сжигает новый, то есть – контрреволюционный, Содом, а из красных врат (не только «красивых», но и «коммунистических») выходит новый Лот, человек новой революционной эпохи. Но содержание «Преображения» аллегорично, а аллегории каждый волен толковать по-своему. Заявление «я – большевик» предельно ясно и никаким толкованиям не подлежит, его поняли и те, кто не вник в смысл «Преображения».

«За эти два-три часа мы переворошили всю современную литературу, основательно промыли ей кости и нахохотались до слез, – вспоминал поэт Петр Орешин, творчество которого было созвучно творчеству нашего героя.

– Вот дураки! – захлебываясь, хохотал Есенин. – Они думали, мы лыком шиты… Ведь Клюев-то, знаешь… я неграмотный, говорит! Через о… неграмотный! Это в салоне-то… А думаешь, я не чудил? А поддевка-то зачем?.. Хрестьянские, мол!.. Хотя, знаешь, я от Клюева ухожу… Вот лысый черт! Революция, а он “избяные песни”… На-ка-за-ние! Совсем старик отяжелел. А поэт огромный! Ну, только не по пути… – И вдруг весело и громко, на всю квартиру: – А знаешь… мы еще и Блоку и Белому загнем салазки! Я вот на днях написал такое стихотворение, что и сам не понимаю, что оно такое! Читал Разумнику, говорит – здорово, а я… Ну, вот хоть убей, ничего не понимаю!

– А ну-ка…

Я думал, что Есенин опять разразится полным голосом и закинет правую руку на свою золотую макушку, как он обыкновенно делал при чтении своих стихов, но Есенин только слегка отодвинулся от меня в глубину широкого кожаного дивана и наивыразительнейше прочитал одно четверостишие почти шепотом:

И вдруг громко, сверкая глазами: Ты понимаешь: господи, отелись! Да нет, ты пойми хорошенько: го-спо-ди, о-те-лись!.. Понял? Клюеву и даже Блоку так никогда не сказать… Ну?

Мне оставалось только согласиться, возражать было нечем. Все козыри были в руках Есенина… Я понял, что в творчестве Сергея Есенина наступила пора яркого и широкого расцвета. В самом деле, до сей поры Есенин писал, подражая исключительно Клюеву, изредка прорываясь своими самостоятельными строками и образами… Вот его детство, написанное уже впоследствии, в пору ясного самосознания и расцвета:

Вот где настоящий Есенин. Но этот настоящий Есенин уже сквозил и в те первые революционные дни. Выслушав целый ряд революционных стихотворений, написанных уже не по-клюевски, я увидел, что Есенин окончательно порывает всякую творческую связь и с Клюевым, и с Блоком, и с Клычковым, и с многими поэтами того времени конца семнадцатого года, когда поэты и писатели разбивались на группы и шли кто вправо, кто влево. Есенин круто повернул влево. Но это вовсе не было внезапное полевение. Есенин принял Октябрь с неописуемым восторгом, и принял его, конечно, только потому, что внутренне был уже подготовлен к нему, что весь его нечеловеческий темперамент гармонировал с Октябрем…»

Отдельный интерес представляет дата написания «Иорданской голубицы». В сборнике «Сельский часослов», куда вошли «Иорданская голубица», «Отчарь», «Товарищ» и «Певучий зов», указано 20–23 июня 1918 года, а в Литературном приложении к газете «Известия Рязанского губернского совета рабочих и крестьянских депутатов», где «Иорданская голубица» была опубликована в сокращенном виде, датой создания указан июль 1918 года. Вроде бы и невелика разница – то ли конец июня, то ли июль, но…

Но 6 июля 1918 года левые эсеры[23], бывшие до того момента политическими союзниками большевиков, подняли мятеж, который был подавлен на следующий день. Согласно одной из версий, никакого мятежа не было, просто большевикам был нужен предлог для того, чтобы разделаться с не очень-то надежными соратниками. Но, так или иначе, до 6 июля левые эсеры были своими, а затем в одночасье стали врагами. И если «Иорданская голубица», в которой поэт объявляет себя большевиком, была написана в конце июня 1918 года, то провидческий дар Есенина заслуживает всяческого восхищения, а если это произведение было создано в июле, то следует восхищаться быстротой отклика поэта на происходящие события. Торопиться следовало, ведь Есенин активно сотрудничал с левыми эсерами, печатался исключительно в их изданиях («Дело народа», «Знамя труда», «Знамя борьбы», «Голос трудового крестьянства», «Наш путь» и др.) и в конце февраля записался в эсеровскую боевую дружину. На тот момент с точки зрения большевиков ничего предосудительного в этом поступке не было, поскольку левые эсеры откликнулись на декрет-воззвание Совета народных комиссаров «Социалистическое отечество в опасности!» от 21 февраля 1918 года, изданный в связи с начавшимся германским наступлением. Но после того как из соратников левые эсеры превратились во врагов, любая причастность к их лагерю стала опасной – со своими врагами большевики расправлялись кардинально, уничтожая всех подчистую.

Выражаясь современным языком, Есенин переобулся на ходу, и в политической беспринципности его укоряли наряду с неискренностью – мол, Есенин стремится оказаться на стороне победителей во что бы то ни стало… Знаете, какое оправдание является наиболее ценным? То, которое высказывает противник, а не друг.

«Устинов [один из есенинских биографов] рассказывает, что при Временном Правительстве Есенин сблизился с эсерами, а после октября “повернулся лицом к большевицким Советам”, – пишет поэт и литературовед Владислав Ходасевич. – В действительности таким перевертнем Есенин не был. Уже пишучи патриотические стихи и читая их в Царском, он в той или иной мере был близок к эсерам… Но дело все в том, что Есенин не двурушничал, не страховал свою личную карьеру и там, и здесь, – а вполне последовательно держался клюевской тактики. Ему просто было безразлично, откуда пойдет революция, сверху или снизу. Он знал, что в последнюю минуту примкнет к тем, кто первый подожжет Россию; ждал, что из этого пламени фениксом, жаром-птицею, возлетит мужицкая Русь. После февраля он очутился в рядах эсеров. После раскола эсеров на правых и левых – в рядах левых там, где “крайнее”, с теми, у кого в руках, как ему казалось, больше горючего материала. Программные различия были ему неважны, да, вероятно, и мало известны. Революция была для него лишь прологом гораздо более значительных событий. Эсеры (безразлично, правые или левые), как позже большевики, были для него теми, кто расчищает путь мужику и кого этот мужик в свое время одинаково сметет прочь. Уже в 1918 году был он на каком-то большевицком собрании и приветливо улыбался решительно всем – кто бы и что бы ни говорил. Потом желтоволосый мальчик сам возымел желание сказать слово… и сказал:

– Революция… это ворон… ворон, которого мы выпускаем из своей головы… на разведку… Будущее больше…

В автобиографии 1922 года он написал: “В Р. К. П. я никогда не состоял, потому что чувствую себя гораздо левее”.

“Левее” значило для него – дальше, позже, за большевиками, над большевиками. Чем “левее” – тем лучше…»

Владислав Ходасевич, сын обедневшего поляка и принявшей католичество еврейки, был по рождению и воспитанию далек от крестьянской темы, иначе говоря – его взгляды изначально не совпадали со взглядами нашего героя. В то время когда Сергей Есенин делал первые шаги на литературном поприще, Ходасевич уже снискал определенную известность как поэт, переводчик, критик и фельетонист, то есть «во временном потоке» они тоже не совпадали. Февральскую революцию Ходасевич встретил с большим энтузиазмом, которого не проявил по отношению к революции Октябрьской. Тем не менее (жить на что-то ведь нужно) он поступил на службу в репертуарную секцию театрального отдела Народного комиссариата просвещения, а также заведовал московским отделением издательства «Всемирная литература», основанного Максимом Горьким. В 1920 году Ходасевич издал третий сборник своих стихов «Путем зерна», но вскоре после этого решил, что «при большевиках литературная деятельность невозможна» и в июне 1922 года уехал в Берлин, откуда впоследствии перебрался в Париж. К молодой советской литературе, частью которой было творчество Сергея Есенина, Ходасевич относился иронично-неприязненно, а советских писателей огульно критиковал за бездарность: «Советская литература в настоящее время являет собою зрелище, убогое в высшей степени. Книги в СССР пишутся и печатаются в довольно большом количестве (хотя, кажется, в меньшем, чем несколько лет тому назад). Существует критика – впрочем, имеющая растерянный вид, потому что она выращена в правилах того дубового социологизма, который ныне объявлен “вульгарным” и воспрещен, а новых правил ей не преподано. Однако истинной жизни в советской литературе нет, по-настоящему и всерьез наблюдать в ней нечего, следить не за чем. И это не потому (или не только потому), что не появляются в Советском Союзе ценные, значительные книги, а потому, что дошло уже до таких условий, при которых они там появиться не могут…»

Согласитесь, что если такой человек, как Владислав Ходасевич, по собственному почину выступает в защиту Сергея Есенина (к тому времени уже ушедшего из жизни), то это чего-то да стоит и вряд ли можно упрекать Ходасевича в неискренности, верно? Опять же, быть левее левых – это вполне по-есенински, вполне в характере нашего героя. Таким образом, есенинское «грехопадение в левое крыло» на самом деле представляло собой продолжение движения влево, никакого предательства старых идеалов Есенин не совершал и никакого двурушничества в его действиях не сквозило…

И те, кому было надо, это прекрасно понимали.

Сергей Есенин и Николай Клюев. 1917

Литературный сборник «Скифы». 1917

Мариенгоф и Есенин. 1919

«Клюев – первый народный поэт» – звучало со всех трибун. Иногда к этой характеристике добавляли слово «глубинный».

В августе 1917 года в издательстве «Революционный социализм», вышел литературный сборник «Скифы», в котором была опубликована есенинская поэма «Марфа Посадница».

История боярыни Марфы Борецкой, выступавшей за независимость Новгорода от Москвы, использована Есениным как пример борьбы народа против угнетения. Впрочем, дело не в этом, а в том, что альманах «Скифы» ознаменовал рождение идеологии «скифства», согласно которой Февральская революция рассматривалась в качестве мессианского антибуржуазного народного движения. В народности «скифы», верившие во всеобщее духовное единство русичей, видели главную движущую силу развития общества, изъеденного ржавчиной буржуазного индивидуализма. «Да, на Руси крутит огненный вихрь, – писал главный идеолог “скифства” Иванов-Разумник. – В вихре сор, в вихре пыль, в вихре смрад. Вихрь несет весенние семена. Вихрь на Запад летит. Старый Запад закрутит, завьет наш скифский вихрь. Перевернется весь мир». Историю революции Иванов-Разумник поэтично называл «борьбой бескрылых с крылатыми».

В начале следующего года вышел второй сборник, в котором был напечатан есенинский «Товарищ». «Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы. Попробуйте, сразитесь с нами! – провозгласил Александр Блок. – Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы, с раскосыми и жадными очами!»…

Наряду с Ивановым-Разумником среди идеологов «скифства» был поэт Андрей Белый, редактировавший второй альманах. Оба «вождя» считали Николая Клюева «первым народным поэтом». «Сердце Клюева соединяет пастушескую правду с магической мудростью, Запад с Востоком, соединяет воистину воздыханья четырех сторон Света… – пишет Андрей Белый. – И если народный поэт говорит от лица ему вскрывшейся Правды Народной, то прекрасен Народ, приподнявший огромную правду о Солнце над миром – в час грома…» (эти хвалебные слова так и подмывает читать стоя и с придыханием). «Клюев – первый народный поэт наш, первый, открывающий нам подлинные глубины духа народного, – утверждает Иванов-Разумник. – Он вскрывает перед нами не только удивительную глубинную поэзию крестьянского обихода, но и тайную мистику внутренних народных переживаний».

Есенина, талант которого, скажем прямо, к 1918 году уже успел раскрыться в полную силу, угнетало подчиненное положение. Наш герой рвался на первое место в сложившейся иерархии народных поэтов, и надо признать, что он имел на это полное право. Но общественное мнение было на стороне Клюева, который укрепился в своем первенстве настолько, что стал казаться непоколебимым. Есенину пришлось развязать в поэтических кругах «гражданскую войну», следуя эсеровскому лозунгу «В борьбе обретешь ты право свое».

Помните проклятия Китежу и Радонежу, звучавшие в «Инонии»? Они были выпадом против Клюева, против основных символов его творчества. Но одними лишь поэтическими намеками Есенин не ограничился – он вступил в полемику с маститыми поклонниками Клюева. «Уж очень мне понравилась, с прибавлением не, клюевская “Песнь Солнценосца” и хвалебные оды ей с бездарной “Красной песней”, – пишет Есенин Иванову-Разумнику в декабре 1917 года. – Штемпель Ваш “первый глубинный народный поэт”, который Вы приложили к Клюеву из достижений его “Песнь Солнценосца”, обязывает меня не появляться в третьих “Скифах”[24]. Ибо то, что вы сочли с Андреем Белым за верх совершенства, я счел только за мышиный писк… Клюев, за исключением “Избяных песен”, которые я ценю и признаю, за последнее время сделался моим врагом… То единство, которое Вы находите в нас, только кажущееся… “Он [Клюев] весь в резьбе молвы“, – то есть в пересказе сказанных. Только изограф, но не открыватель. А я “сшибаю камнем месяц”… Говорю Вам это не из ущемления “первенством” Солнценосца и моим “созвучно вторит”, а из истинной обиды за Слово, которое не золотится, а проклевывается из сердца самого себя птенцом…»

Иванов-Разумник приложил много стараний для того, чтобы избежать раскола в лагере «скифов» – известно же, что за одним ниспровергателем идолов сразу же подтянутся другие. Есенину до поры до времени не хотелось портить отношения с маститым Разумником Васильевичем, но после краха левых эсеров расклад изменился, и настала пора действовать.

У Есенина было два пути: остаться в среде национальной культуры и пытаться «побить» Клюева на хорошо знакомом им обоим поле или доказать свое превосходство в новых сферах. Слово в представлении нашего героя было живым, а все живое развивается и без развития не может считаться живым. В образе народного поэта Есенину уже было тесно, что называется – костюмчик жал. Но прежде чем взлететь в звездные выси, нужно было составить программу полета. Осенью 1918 года Есенин пишет объемную статью «Ключи Марии», которую многие исследователи именуют «трактатом». Но тридцать восемь с половиной тысяч печатных знаков (вместе с пробелами) – это все же статья или, если угодно, исследование, но не трактат. Впрочем, дело не в категорийности, а в содержании, в размышлениях поэта о словесном искусстве и природе русского языка. Некоторые исследователи в своем энтузиазме доходят до того, что объявляют «Ключи Марии» попыткой создания единой космической картины мироздания, но Есенин явно ставил перед собой более «приземленные» задачи. Если озаботиться подбором наиболее подходящего определения, то «Ключи Марии» можно назвать «духовным завещанием поэта Есенина Сергея».

«Из всех бесед, которые у меня были с ним в то время, из настойчивых напоминаний – “Прочитай “Ключи Марии” – у меня сложилось твердое мнение, что эту книгу он любил и считал для себя важной, – писал Сергей Городецкий. – Такой она и останется в литературном наследстве Есенина. Она далась ему не без труда. В этой книге он попытался оформить и осознать свои литературные искания и идеи. Здесь он определенно говорит, что поэт должен искать образы, которые соединяли бы его с каким-то незримым миром. Одним словом, в этой книге он подходит вплотную ко всем идеям дореволюционного Петербурга. Но в то же самое время, когда он оформил свои идеи, он создал движение, которое для него сыграло большую роль. Это движение известно под именем имажинизма…»

Об имажинизме и его «рыцарях» будет сказано в следующей главе, а пока что речь идет о «Ключах Марии». Название статьи является отсылкой к образу Богородицы и ключам как к символу раскрытия тайн. «Ключи Марии» – это ключи к пониманию сущности творческого процесса и всей русской культуры в целом. Есенин добавляет к названию: «Мария на языке хлыстов шелапутского[25] толка означает душу» – и таким образом превращает «Ключи Марии» в «Ключи души» или «Ключи к душе».

Можно соглашаться или не соглашаться с автором, но в любом случае глубина его мысли и широта его кругозора вызывают уважение. Трудно поверить, что «Ключи» написал человек, имевший в своем образовательном активе три года второклассной учительской школы и недолгое посещение занятий в народном университете. Правда, кое-что, например интерпретация элементов кириллического алфавита, может показаться наивным. «Начальная буква в алфавите а есть не что иное, как образ человека, ощупывающего на коленях землю. Опершись на руки и устремив на землю глаза, он как бы читает знаки существа ее. Буква б представляет из себя ощупывание этим человеком воздуха… Прочитав сущность земли и почувствовав над нею прикрытое синим сводом пространство, человек протянул руки и к своей сущности. Пуп есть узел человеческого существа, и поэтому, определяя себя или ощупывая, человек как-то невольно опустил свои руки на эту завязь, и получилась буква в…»

Главная идея «Ключей», как и всего есенинского творчества, заключается в неразрывном единстве человека и его творчества с миром природы – «каждый шаг словесного образа делается так же, как узловая завязь самой природы». Истоки поэтического искусства наш герой видит в народном творчестве и древнерусской литературе. «Орнамент – это музыка, – начинает свою статью Есенин. – Ряды его линий в чудеснейших и весьма тонких распределениях похожи на мелодию какой-то одной вечной песни перед мирозданием. Его образы и фигуры – какое-то одно непрерывное богослужение живущих во всякий час и на всяком месте. Но никто так прекрасно не слился с ним, вкладывая в него всю жизнь, все сердце и весь разум, как наша древняя Русь, где почти каждая вещь через каждый свой звук говорит нам знаками о том, что здесь мы только в пути, что здесь мы только “избяной обоз”, что где-то вдали, подо льдом наших мускульных ощущений, поет нам райская сирена и что за шквалом наших земных событий недалек уже берег…»

Суть творчества заключена в образах, которые Есенин разделяет на заставочные (образы от плоти), корабельные (образы от духа) и ангелические (образы от разума). Заставочный образ – это метафора, уподобление одного предмета другому. Например, колесо служит заставочным образом Солнца. «Корабельный образ есть уловление в каком-либо предмете, явлении или существе струения, где заставочный образ плывет, как ладья по воде. Давид, например, говорит, что человек словами течет, как дождь, язык во рту для него есть ключ от души, которая равняется храму вселенной. Мысли для него струны, из звуков которых он слагает песню Господу… Ангелический образ есть сотворение или пробитие из данной заставки и корабельного образа какого-нибудь окна, где струение являет из лика один или несколько новых ликов, где и зубы Суламифи без всяких как, стирая всякое сходство с зубами, становятся настоящими живыми, сбежавшими с гор Галаада козами. На этом образе построены почти все мифы…»

Трактовка образов, приводимая Есениным, весьма оригинальна, но при этом логична. Читаешь и думаешь: «Как же я раньше этого не понял?» «Все наши коньки на крышах, петухи на ставнях, голуби на князьке крыльца, цветы на постельном и тельном белье вместе с полотенцами носят не простой характер узорочья, это великая значная эпопея исходу мира и назначению человека. Конь как в греческой, египетской, римской, так и в русской мифологии есть знак устремления, но только один русский мужик догадался посадить его к себе на крышу, уподобляя свою хату под ним колеснице. Ни Запад и ни Восток, взятый вместе с Египтом, выдумать этого не могли, хоть бы тысячу раз повторили себя своей культурой обратно. Это чистая черта скифии с мистерией вечного кочевья. “Я еду к тебе, в твои лона и пастбища”, – говорит наш мужик, запрокидывая голову конька в небо. Такое отношение к вечности как к родительскому очагу проглядывает и в символе нашего петуха на ставнях…»

Есенин винит своих современников в отрыве от традиционных образов и утрате представления об их смыслах. «В русской литературе за последнее время произошло невероятнейшее отупение, – пишет он. – То, что было выжато и изъедено вплоть до корок рядом предыдущих столетий, теперь собирается по кусочкам, как открытие. Художники наши уже несколько десятков лет подряд живут совершенно без всякой внутренней грамотности. Они стали какими-то ювелирами, рисовальщиками и миниатюристами словесной мертвенности. Для Клюева, например, все сплошь стало идиллией гладко причесанных английских гравюр, где виноград стилизуется под курчавый порядок воинственных всадников. То, что было раньше для него сверлением облегающей его коры, теперь стало вставкой в эту кору. Сердце его не разгадало тайны наполняющих его образов, и вместо голоса из-под камня Оптиной пустыни он повеял на нас безжизненным кружевным ветром деревенского Обри Бердслея[26], где ночи-вставки он отливает в перстень яснее дней, а мозоль, простой мужичий мозоль, вставляет в пятку, как алтарную ладанку. Конечно, никто не будет спорить о достоинствах этой мозаики. Уайльд[27] в лаптях для нас столь же приятен, как и Уайльд с цветком в петлице и в лакированных башмаках. В данном случае мы хотим лишь указать на то, что художник пошел не по тому лугу. Он погнался за яркостью красок и “изрони женьчужну душу из храбра тела, чрез злато ожерелие”, ибо луг художника только тот, где растут цветы целителя Пантелимона… Вслед Клюеву свернул себе шею на своей дороге и подглуповатый футуризм. Очертив себя кругом Хомы Брута из сказки о Вие, он крикливо старался напечатлеть нам имена той нечести (нечистоты), которая живет за задними углами наших жилищ. Он сгруппировал в своем сердце все отбросы чувств и разума, и этот зловонный букет бросил, как “проходящий в ночи”, в наше, с масличной ветвью ноевского голубя, окно искусства».

Главной проблемой футуризма Есенин считает его бессилие – футуризм повернул условную сосну вверх корнями и даже посадил на сук ворону, но не сумел дать жизнь этой сосне, не нашел в воздухе воды, в которую можно было окунуть торчащие кверху корни. Нет, расти ввысь нужно иначе – сбрасывая с себя ставшую тесной кору, вытягивая ростки из тела руками души, словно из мешка. Проще говоря, развитие должно идти естественным, природным путем и побуждение к нему должно исходить из глубин души.

«Уходя из мышления старого капиталистического обихода, мы не должны строить наши творческие образы так, как построены они хотя бы, например, у того же Николая Клюева:

Этот образ построен на заставках стертого революцией быта. В том, что он прекрасен, мы не можем ему отказать, но он есть тело покойника в нашей горнице обновленной души и потому должен быть предан земле. Предан земле потому, что он заставляет Клюева в такие священнейшие дни обновления человеческого духа благословить убийство и сказать, что “убийца святей потира”. Это старое инквизиционное православие, которое, посадив Святого Георгия на коня, пронзило копьем вместо змия самого Христа…»

Суть разработанной Есениным теории «органического образа» заключается в том, что искусство представляет собой не мертвую догму, а систему образов, в которой нет ничего лишнего. Ценность имеют лишь истинные образы, органически сочетающие в себе свойственные народному сознанию космизм и почвенность. Все неодушевленное должно восприниматься как живое, в рамках единой системы «природа и человек». Классовые представления сдерживают развитие искусства, искажают ход творческого процесса, который должен вдохновляться только вечными общечеловеческими идеалами. «Средства напечатления образа грамотой старого обихода должны умереть вообще, – пишет Есенин. – Они должны или высидеть на яйцах своих слов птенцов, или кануть отзвеневшим потоком в море Леты. Вот потому-то нам так и противны занесенные руки марксистской опеки в идеологии сущности искусств. Она строит руками рабочих памятник Марксу, а крестьяне хотят поставить его корове. Ей непонятна грамота солнечного пространства, а душа алчущих света не хочет примириться с давно знакомым ей и изжитым начертанием жизни чрева. Перед нами встает новая символическая черная ряса, очень похожая на приемы православия, которое заслонило своей чернотой свет солнца истины. Но мы победим ее, мы так же раздерем ее, как разодрали мантию заслоняющих солнце нашего братства. Жизнь наша бежит вихревым ураганом, мы не боимся их преград, ибо вихрь, затаенный в самой природе, тоже задвигался нашим глазам…»

Важнейшие проблемы находят созвучный отклик в душах совершенно разных по своим взглядам людей. В 1919 Николай Гумилев написал стихотворение «Слово»:

Sapienti sat.

Сергей Есенин и Сергей Клычков. 1918

Лев Повицкий, Сергей Есенин и Сергей Клычков, 1918

«Была в нем большая перемена, – вспоминал “Русский Гамлет” о Есенине в 1917 году. – Он казался мужественнее, выпрямленнее, взволнованно-серьезнее. Ничто больше не вызывало его на лукавство, никто не рассматривал его в лорнет, он сам перестал смотреть людям в глаза с пытливостью и осторожностью. Хлесткий сквозняк революции и поворот в личной жизни освободили в нем новые энергии. С оживлением сообщил он мне о своем желании устроить, как можно скорее, самостоятельный вечер стихов. Ему хотелось действовать на свой страх и уже не ради простого концертного успеха: он верил в свою личную популярность и значительность голоса поэта Есенина в громах событий…» Внешний облик нашего героя тоже претерпел изменения – наряду с пейзанским образом Есенин стал использовать образ городского франта, причем уже не обыгрывал его в комическом стиле (например, утирая нос галстуком), а выступал истинным денди. В этом сочетании несовпадающих образцов крылся намек на грядущие перемены.

Заветной хрустальной мечтой любого литератора является мечта о собственном издательстве. Не надо бегать по редакциям, пристраивая свои рукописи, а потом подолгу ждать выплат. Сам написал, сам напечатал и доход в свой карман положил – это же просто праздник какой-то! В сентябре 1918 года Есенин, вместе с поэтами Сергеем Клычковым, Петром Орешиным, Андреем Белым и Львом Повицким, организует Московскую трудовую артель художников слова и устраивает при ней издательство. К сожалению, эта артель, державшаяся на одном лишь есенинском энтузиазме, очень скоро распалась, но несколько книг артельщики все же успели выпустить.

Провозгласив себя большевиком, Есенин решил сделать следующий шаг на пути сближения с советской властью. В начале октября 1918 года возглавляемая им «инициативная группа крестьянских поэтов и писателей», в которую, в частности, вошли Петр Орешин, Сергей Клычков и Александр Ширяевец, подала в московский Пролеткульт[28] заявление об образовании крестьянской секции. «Мы, поэты и писатели, вышедшие из крестьянских сел и деревень, отражающие их внешний и внутренний мир, не можем спокойно примириться с тем обстоятельством, что мы до сей поры остаемся совершенно в тех же самых условиях, что и во вчерашний буржуазный день, т. е. в полной крепостной зависимости от различных частно-издательских фирм, в руках которых и находится подчас судьба почти каждого из нас, поскольку, конечно, это касается технических путей выявления творческой личности. Такая ненормальность материальных, а в связи с этим и духовных условий жизни и творчества поэтов, вышедших из крестьянской среды, ставит перед нами неотложную задачу об организации особой крестьянской секции при московском Пролеткульте, в которую были бы влиты все, уже ныне выявленные, творческие силы крестьянства…» – говорилось в заявлении.

Идея была хороша, своевременна и перспективна – в случае положительного решения вопроса руководителем секции явно стал бы наш герой, но…

Но Центральный комитет Всероссийского Совета Пролеткульта не поддержал инициативу с уклончивой формулировкой «Вопрос оставлен открытым». Подобная секция могла бы оказаться весьма полезной, но лишь в том случае, если бы ею руководили верные и надежные товарищи, твердо проводящие в жизнь линию партии. Работе с крестьянством большевики придавали очень большое значение, особенно с учетом того, что значительная часть крестьян в свое время пошла не за большевиками, а за эсерами. Есенин же, хотя и казался своим, особого доверия не вызывал, хотя бы потому что был беспартийным. В конце 1918 года наш герой подал заявление о вступлении в РКП (б)[29], а заодно попытался напечатать в «Правде», главном партийном органе, очередное свое революционное стихотворение «Небесный барабанщик».

«Пред тем как написать “Небесного барабанщика”, Есенин несколько раз говорил о том, что он хочет войти в коммунистическую партию, – вспоминал друживший с нашим героем журналист Георгий Устинов, заведовавший в то время редакцией “Правды”. – И даже написал заявление, которое лежало у меня на столе несколько недель. Я понимал, что из Есенина, с его резкой индивидуальностью, чуждой какой бы то ни было дисциплины, никогда никакого партийца не выйдет. Да и ни к чему это было. Только немного позднее, когда Н. Л. Мещеряков написал на оригинале “Небесного барабанщика”, предназначавшегося мною для напечатания в “Правде”, “Нескладная чепуха. Не пойдет. Н. М.”, – Есенин окончательно бросил мысль о вступлении в партию. Его самолюбие было ранено…»

Надо признать, что член редакционной коллегии «Правды» Николай Мещеряков, впоследствии ставший одним из видных деятелей советской печати, отказал в публикации «Небесного барабанщика» вполне обоснованно. С точки зрения обычного читателя, не умеющего ценить игру слов, стихотворение и впрямь выглядело нескладно-бессмысленным. Вот если бы наш герой писал, как основоположник социалистического реализма в поэзии Демьян Бедный: «Еще не все сломили мы преграды, еще гадать нам рано о конце. Со всех сторон теснят нас злые гады. Товарищи, мы – в огненном кольце!», то… Впрочем, если бы наш герой писал, как Демьян Бедный, то он не стал бы тем, кем стал.

Впоследствии Есенин о попытке вступления в партию не вспоминал, предпочитая объяснять свою беспартийность крайне левыми взглядами, но потрясение было велико – организовать крестьянскую секцию не разрешили, революционное стихотворение в «Правде» не напечатали и в партию не приняли… Вдобавок ко всему у Есенина не было своего дома, даже не то чтобы дома, а просто своего угла – какой-нибудь комнатенки в коммунальной квартире. «Есенин страшно мучился, не имея постоянного пристанища… – вспоминала Анна Назарова, подруга Галины Бениславской, делившая с ней комнату в коммунальной квартире на Никитской улице. – Он то ночевал у нас, то на Богословском, то где-нибудь еще, как бездомная собака, скитаясь и не имея возможности ни спокойно работать, ни спокойно жить».

В Москве (да и в Петрограде тоже) наблюдался острый дефицит жилья, и предоставлялось оно в порядке очереди, причем – с разбором. В сентябре 1923 года сосед Бениславской Михаил Грандов, работавший заместителем ответственного редактора газеты «Беднота», попытался «выбить» Есенину жилье через высшую инстанцию Советского государства – Президиум Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК). Заявление Грандова переслали в Московский городской Совет депутатов трудящихся (Моссовет) с резолюцией: «оказать возможное содействие». Однако между словами «оказать возможное содействие» и «предоставить жилплощадь» была огромная разница. «За дело с квартирой взялась я, – рассказывает Анна Назарова. – Позвонила в Моссовет какому-то Добролюбову, который сказал мне, что они письмо переслали “по назначению”, т. е. в МУНИ [Управление недвижимым имуществом при Моссовете]. Я отправилась в МУНИ. Там была принята зав. МУНИ т. Поповым. Я не помню в точности всего нашего часового разговора с т. Поповым, но его замечания вроде: “У Есенина есть жена – Дункан, а у нее целый особняк, почему он не живет в нем?”, “Как вы наивны – знаете, сколько в Москве поэтов? Неужели всем я должен давать квартиры?.. Ведь живет же где-то сейчас Есенин, на что ж ему квартира?” – и многие другие подобные им врезались мне в память. Со злостью хотелось обругать этого сытого человека, имеющего спокойную квартиру, и, хлопнув дверью, уйти, но… Вспомнив мучения С. А., я еще любезнее начала буквально “просить” понять безвыходное положение такого таланта, как Есенин. “Все они таланты!” – буркнул Попов и, написав что-то на пачке бумаг, дал их мне: “Пойдите в Краснопресненское РУНИ” [районное управление недвижимым имуществом]. Я взяла бумаги. Два экземпляра письма Грандова (во ВЦИК и секретариат Троцкого), бумажка Моссовета с просьбой “по возможности просьбу удовлетворить”, надпись ВЦИК “направляем по назначению для исполнения” и просьба от секретариата Троцкого “дать квартиру ввиду особой нуждаемости” – вот документы, очутившиеся у меня. Поверх всего написано: “В Краснопресненское РУНИ. Из имеющейся площади – в очередь – удовлетворить просьбу Есенина. Попов”. Решила: ну, с такими “ходатайствами” через 2 часа у меня будет квартира для Есенина. И только через месяц почти ежедневного хождения в РУНИ я поняла, что эту стену никакими секретариатами не прошибешь. В РУНИ – очередь. Я нагло иду вперед и говорю: “Мне нужен заведующий”. – “Кто вы?” – “Из секретариата Tpoцкого с ходатайством от ВЦИКа о квартире для Есенина)”. Пустили. Посмотрел и сразу написал: “Зачислить в очередь на ноябрь”. Я была в сентябре. Я начала возражать и доказывать, что до ноября Есенин умрет от такой жизни. Сторговались на октябре. Заплатила 100 тысяч и ушла. Прошел октябрь, и на все мои запросы, очень частые, получала один ответ: нет площади. А в это время в этом же районе – я знала 3-х лиц, получивших прекрасные комнаты, а нуждавшихся в них в 100 раз меньше, чем Есенин. Но… они были “ответственные работники”, и для них площадь нашлась…»

Своего жилья Есенин так и не дождался… «Разговаривали, пили чай, ели гуся, опять разговаривали, – вспоминал о предпоследнем дне жизни нашего героя поэт Вольф Эрлих, состоявший в “Ордене воинствующих имажинистов”. – Разговоры были одни и те же: квартира, журнал, смерть…»

Купить квартиру напрямую в то время было невозможно – 20 августа 1918 года декретом ВЦИК в стране была национализирована вся городская недвижимость. Правда, можно было устроить комбинацию – жениться фиктивно на женщине, имевшей отдельную жилплощадь, с тем чтобы после она выписалась из комнаты или квартиры, но такая комбинация стоила дорого, и Есенину, у которого деньги долго не задерживались, она была не по карману.

Для более полного представления о скитаниях бездомного поэта можно упомянуть, что в 1919 году Есенин жил:

– у Георгия Устинова в общежитии Народного комиссариата внутренних дел на Тверской улице, дом номер десять (сейчас в этом здании находится гостиница «Центральная»);

– в комнате, которую снимал Анатолий Мариенгоф в доме номер девятнадцать по улице Петровка и вместе с ним же в снятой квартире в доме номер пять по Богословскому (ныне – Петровскому) переулку[30];

– у поэта Александра Кусикова в доме номер тридцать по Большому Афанасьевскому переулку.

Один год – четыре места жительства. Поистине кочевая жизнь…

Называя в «Ключах Марии» «все эти пролеткульты» «розгами человеческого творчества» и выступая против «занесенных рук марксистской опеки в идеологии сущности искусств», Есенин выражал свое разочарование несостоявшимся романом с советской властью, романом, на который поэт возлагал большие надежды. Глашатаем Нового Времени стать не удалось, а рядовым певцом Есенину быть не хотелось.

На пике душевного разлада поэт пишет стихотворение «Хулиган».

Лирическая грусть, которой проникнуто стихотворение, контрастирует с бунтарством героя.

Наглядной демонстрацией упадка «скифской» поэзии стал провалившийся вечер народной поэзии в литературном кафе «Домино», на котором Есенину и Клычкову предстояло читать свои стихи. Вечер был назначен на пятницу 13 декабря 1918 года. «Вчера в “Домино” поздно вечером наконец познакомился с Сергеем Есениным, своим земляком, – записал в дневнике рязанский поэт Тарас Мачтет. – Я пришел в кафе рано, в девятом часу, и, к удивлению своему, никого там не застал. Еще накануне мы знали, что на 30 [13 декабря по новому стилю] назначен вечер народной поэзии с Есениным и Клычковым, а так как этими поэтами публика особенно интересуется, то мы ожидали вчера особого наплыва ее, но кроме своего друга, поэта <неразборчиво>, и еще какого-то неизвестного, я там никого не застал. Даже из программной нашей комиссии никто не пришел, и мне, несмотря на безлюдье полнейшее, пришлось их всех заменить и ожидать Есенина с Клычковым. На дворе бушевала метель, публика не собралась к 10-и часам вечера, когда в хорошие дни случается особый наплыв ее… Я даже занавес не раздвигал… Есенин, точно предчувствуя, что кафе пустует, пришел <чуть (?)> не перед самым закрытием его и с удивлением остановился у двери. Весь запорошенный снегом, высокий, стройный, холодный с мороза, он тотчас попал в объятья товарищей, и я едва к нему протиснулся и назвал себя. “Что же, станете читать?” – спросил я на всякий случай. “Куда тут читать?” – удивился поэт, знакомясь со мной и медленно продвигаясь сквозь ряды пустующих столиков… В конце концов, мы махнули на все рукой, и я даже не объявил, что вечер с Есениным откладывается на неопределенное время…»

Раз уж ты осужден «на каторге чувств вертеть жернова поэм», так верти их! Людей деятельных и дерзких неудачи раззадоривают, побуждают к действию. Если не сложилось в одной сфере, то можно попытать успеха на новом поприще…

Московская трудовая артель художников слова. 1918

Обложка книги Василия Львова-Рогачевского «Имажинисты и его образоносцы». 1921

Рукопись Анатолия Мариенгофа стихотворения «Утихни друг…» с посвящением Сергею Есенину. 1920

Имажинисты. Вадим Шершеневич, Сергей Есенин, Фанни Шеришевская, Анатолий Мариенгоф, Иван Грузинов. 1919

Поэты Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф. 1919

В январе 1919 года поэты Сергей Есенин, Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф, Вадим Шершеневич, а также два художника – Георгий Якулов и Борис Эрдман, брат известного советского драматурга Николая Эрдмана, создали литературно-художественное объединение, которое назвали орденом имажинистов. Управлялся орден Верховным советом, в который входили названные лица.

Имажинисты считали, что цель творчества заключается в создании образа. Метафора и эпатаж были их главными орудиями. От бунтарей-футуристов имажинисты отличались тем, что ставили суть, выраженную в образах, выше формы, не стремились разрушить все старое для строительства нового на его обломках и не преклонялись перед индустриализацией, из которой футуристы сделали нечто вроде культа. Если говорить образно и предельно упрощенно, то футуристы были поклонниками Силы, а имажинисты – поклонниками Красоты.

30 декабря 1919 года в воронежском литературно-художественном журнале «Сирена» была опубликована «Декларация имажинизма», а 10 февраля ее напечатала московская газета «Советская страна», издаваемая Центральным агентством по распространению произведений печати ВЦИК («Центропечать»).

«Вы – поэты, живописцы, режиссеры, музыканты, прозаики.

Вы – ювелиры жеста, разносчики краски и линии, гранильщики слова.

Вы – наемники красоты, торгаши подлинными строфами, актами, картинами.

Нам стыдно, стыдно и радостно от сознания, что мы должны сегодня прокричать вам старую истину. Но что делать, если вы сами не закричали ее? Эта истина кратка, как любовь женщины, точна, как аптекарские весы, и ярка, как стосильная электрическая лампочка.

Скончался младенец, горластый парень десяти лет от роду (родился 1909 – умер 1919). Издох футуризм. Давайте грянем дружнее: футуризму и футурью – смерть. Академизм футуристических догматов, как вата, затыкает уши всему молодому. От футуризма тускнеет жизнь.

О, не радуйтесь, лысые символисты, и вы, трогательно наивные пассеисты. Не назад от футуризма, а через его труп вперед и вперед, левей и левей кличем мы…»

Написано сочно, ярко, образно. Сразу же становится ясно, что писали имажинисты.

«Истинно говорим вам: никогда еще искусство не было так близко к натурализму и так далеко от реализма, как теперь, в период третичного футуризма.

Поэзия: надрывная нытика Маяковского, поэтическая похабщина Крученых и Бурлюка, в живописи – кубики да переводы Пикассо на язык родных осин, в театре – кукиш, в прозе – нуль, в музыке – два нуля (00 – свободно).

Вы, кто еще смеет слушать, кто из-за привычки “чувствовать” не разучился мыслить, забудем о том, что футуризм существовал, так же как мы забыли о существовании натуралистов, декадентов, романтиков, классиков, импрессионистов и прочей дребедени. К чертовой матери всю эту галиматью…

Образ, и только образ. Образ… вот орудие производства мастера искусства… Образ – это броня строки. Это панцирь картины. Это крепостная артиллерия театрального действия…»

Вместе с «Декларацией имажинизма» в «Советской стране» было опубликовано сообщение об издательстве имажинистов: «Группа имажинистов организовала на артельных началах издательство и уже приступила к печатанию следующих книг: “ИМАЖИНИСТЫ”. Сборник – манифесты, статьи, стихи, проза, рисунки; “ПЛАВИЛЬНЯ СЛОВ”. Сборник – стихи, проза; “ДВУРЯДНИЦА”: 1. Есенин. “Пантократор” (поэма), 2. А. Мариенгоф. “Мария Магдалина” (поэма); Анатолий Мариенгоф: ВЫКИДЫШ “ОТЧАЯНИЯ”, стихи и “КОНДИТЕРСКАЯ СОЛНЦ”, стихи; С. Есенин: “СТИХИ”, “КЛЮЧИ МАРИИ” (теория имажинизма); Рюрик Ивнев “ЗОЛОТО СМЕРТИ”, стихи; Вадим Шершеневич “ВЕЧНЫЙ ЖИД”, трагедия; рисунки и обложки Георгия Якулова, Бориса Эрдмана».

Всего же в издательстве «Имажинисты» с 1919 по 1925 год (сначала в Москве, а затем в Петрограде-Ленинграде) вышло более пятидесяти изданий – довольно внушительная цифра с учетом того, что издательство существовало на основе самоокупаемости и государственной помощи не получало.

О том, насколько успешной оказалась затея, можно судить хотя бы по дневниковым записям Тараса Мачтета. 19 февраля 1919 года, вернувшись домой с вечера в клубе Всероссийского союза поэтов, находившегося на Тверской улице, Мачтет записывает: «На эстраде совершается великое событие. Сегодняшний вечер неожиданно становится вечером поэтов-имажинистов, первым их выступлением с манифестом, который они уже напечатали в “Советской стране”. Публики масса… По-видимому, происходит смотр их силам. Победители футуризма смелы, решительны и нахальны. – Сейчас поэт Киселев прочтет манифест имажинистов, – возглашает конферансье… Киселев быстро всходит на эстраду с какой-то бумажкой, садится за столик и громко читает манифест. Поэт в военной форме. С места в карьер начинается площадная ругань футуризма, при общем хохоте посылка их к чертовой матери и т. п. В заключение поэт читает подписи главарей имажинизма Ивнева, Есенина, А. Мариенгофа, В. Шершеневича. Дело сделано. В зале стоит хохот. Даже конферансье не выдерживает и, анонсируя Есенина, улыбается, смеется сам… Есенин приличен. В своей излюбленной манере, в косоворотке, с пожелтевшими кудрями, весь сливаясь с декламируемым, в такт раскачиваясь и взмахивая руками, он читает прелестные стихи, нечто вроде гимна имажинизма… Он стал частым гостем кафе и постоянно читает с эстрады. Его стихи все улучшаются… Между тем Есенин, отдохнув с нами, незаметно проходит к эстраде и опять держит речь к публике, силясь ей растолковать идею новую для нее – имажинизма. Силясь подобрать слова, он заикается, ходит по эстраде, жестикулирует, улыбается своим собственным фразам, смеется вновь с публикой над своими подчас острыми замечаниями “о пупке человеческом и т. п.”».

Анатолий Мариенгоф оставил нам своего рода «Библию имажинизма» – «Роман без вранья», название которого не должно располагать к безоговорочному принятию на веру всего, что пишет автор, но по большей части он не врет.

«Каждый день, часов около двух, приходил Есенин ко мне в издательство и, садясь около, клал на стол, заваленный рукописями, желтый тюречок [бумажный кулек] с солеными огурцами, – пишет Мариенгоф. – Из тюречка на стол бежали струйки рассола. В зубах хрустело огуречное зеленое мясо, и сочился соленый сок, расползаясь фиолетовыми пятнами по рукописным страничкам. Есенин поучал:

– Так, с бухты-барахты, не след идти в русскую литературу. Искусную надо вести игру и тончайшую политику.

И тыкал в меня пальцем:

– Трудно тебе будет, Толя, в лаковых ботиночках и с проборчиком волосок к волоску. Как можно без поэтической рассеянности? Разве витают под облаками в брючках из-под утюга! Кто этому поверит? Вот смотри – Белый. И волос уже седой, и лысина величиной с вольфовского однотомного Пушкина, а перед кухаркой своей, что исподники ему стирает, и то вдохновенным ходит. А еще очень невредно прикинуться дурачком. Шибко у нас дурачка любят… Каждому надо доставить свое удовольствие. Знаешь, как я на Парнас восходил?..

И Есенин весело, по-мальчишески захохотал. – Тут, брат, дело надо было вести хитро. Пусть, думаю, каждый считает: я его в русскую литературу ввел. Им приятно, а мне наплевать. Городецкий ввел? Ввел. Клюев ввел? Ввел. Сологуб с Чеботаревской ввели? Ввели. Одним словом: и Мережковский с Гиппиусихой, и Блок, и Рюрик Ивнев… к нему я, правда, первому из поэтов подошел – скосил он на меня, помню, лорнет, и не успел я еще стишка в двенадцать строчек прочесть, а он уже тоненьким таким голосочком: “Ах, как замечательно! Ах, как гениально! Ах…” и, ухватив меня под ручку, поволок от знаменитости к знаменитости, “ахи” свои расточая. Сам же я – скромного, можно сказать, скромнее. От каждой похвалы краснею как девушка и в глаза никому от робости не гляжу. Потеха!

Есенин улыбнулся. Посмотрел на свой шнурованный американский ботинок (к тому времени успел он навсегда расстаться с поддевкой, с рубашкой, вышитой, как полотенце, с голенищами в гармошку) и по-хорошему чистосердечно (а не с деланой чистосердечностью, на которую тоже был великий мастер) сказал:

– Знаешь, и сапог-то я никогда в жизни таких рыжих не носил, и поддевки такой задрипанной, в какой перед ними предстал. Говорил им, что еду бочки в Ригу катать. Жрать, мол, нечего. А в Петербург на денек, на два, пока партия моя грузчиков подберется. А какие там бочки – за мировой славой в Санкт-Петербург приехал, за бронзовым монументом…»

В автобиографии, составленной в 1923 году, Есенин напишет: «Назревшая потребность в проведении в жизнь силы образа натолкнула нас на необходимость опубликования манифеста имажинистов. Мы были зачинателями новой полосы в эре искусства, и нам пришлось долго воевать».

«Я прошел три школы, – писал Вадим Шершеневич. – Если из символизма, в который я вошел ребенком, я успел почерпнуть знание школ прежнего мира, осознание роли культуры и самую культуру, если из футуризма я вынес задор и готовность лить чернильную кровь за свои молодые и крепкие идеи, то в имажинизме я усвоил многие филологические принципы и самую сущность поэзии, той поэзии, которая, по выражению Есенина, должна стать “междупланетной связью”…»

Это было Настоящее Приключение или, скорее, Большая Авантюра. Шестеро дерзких смельчаков бросили вызов не только футуристам, но и всему творческому канону в целом. Они заявили, точнее – проорали о себе во весь голос, и завершили свой призыв фразой: «Музыканты, скульпторы и прочие: ау?» Но сложилось так, что к началу 1926 года имажинизм выдохся, «Орден имажинистов» распался, и летом 1927 года было официально объявлено о его ликвидации. Некрологом имажинизму стала статья Вадима Шершеневича «Существуют ли имажинисты?», опубликованная в еженедельнике «Читатель и писатель» 1 февраля 1928 года. «Наличие отдельных имажинистов отнюдь не знаменует самый факт существования имажинизма, – писал Шершеневич. – Имажинизма сейчас нет ни как течения, ни как школы… Сущность поэзии переключена: из искусства она превращена в полемику. И поэтому сейчас, конечно, сильные и ударные стихи Д. Бедного более актуальны, чем лучшие лирические стихи любого поэта. От поэзии отнята лиричность. А поэзия без лиризма – это то же, что беговая лошадь без ноги. Отсюда и вполне понятный крах имажинизма, который все время настаивал на поэтизации поэзии…»

Яркая звезда имажинизма сверкнула на небосклоне и закатилась, оставив после себя след… Но этот след не растаял в ночной космической темноте – имажинистов помнят, их творчеством продолжают интересоваться, продолжают восхищаться, а в начале девяностых годов ХХ века даже была предпринята попытка возрождения имажинизма, но у «реставраторов» не заладилось, и к 1995 году интересное начинание сошло на нет… Грустно, печально, но такова жизнь, из которой нельзя ничего вычеркнуть и ничего переиграть в ней тоже нельзя.

Но пока что жизнь бьет ключом! И будущее представляется радужным!

Галина Бениславская. 1920-е

Могила Галины Бениславской на Ваганьковском кладбище находится рядом с могилой Сергея Есенина

Галина Бениславская. 1920-е

«Если внешне Е[сенин] и будет около, то ведь после А[йседоры] – все пигмеи, и, несмотря на мою бесконечную преданность, – я ничто после нее (с его точки зрения, конечно). Я могла быть после Л[идии] К[ашиной], 3[инаиды] Н[иколаевны], но не после А[йседоры]. Здесь я теряю», – записала 22 мая 1922 года в своем дневнике Галина Артуровна Бениславская, которую знакомые часто называли «запасной женой Есенина», а сам Есенин в анкетах указывал ее в качестве своей супруги. Бениславская очень точно определила свое место в жизни нашего героя, употребив при этом верные слова. Да, действительно, она могла бы занять в жизни Есенина место, которое по очереди занимали Лидия Кашина и Зинаида Райх, могла бы, но не заняла, а соперничать с Айседорой Дункан было невозможно…

Галина родилась в декабре 1897 года в Санкт-Петербурге в семье обрусевшего француза Артура Карьера и Вассы Смирновой, грузинки по национальности. Когда девочке было пять лет, ее родители расстались. Сначала Галина воспитывалась у отцовской тетки, но спустя полтора года мать увезла ее на свою родину, в Тифлис. Вскоре у матери обнаружилось психическое расстройство, настолько тяжелое, что Галю взяла на воспитание родная тетка Нина Поликарповна, бывшая замужем за Артуром Каземировичем Бениславским. Артур Каземирович был директором больницы в городе Режице (ныне это латвийский Резекне) и владел в тех местах имением. В августе 1909 года Галина, тогда еще носившая фамилию Карьер, окончила курс обучения во второй женской гимназии города Варшавы, причем – с золотой медалью. Вскоре после этого Артур Каземирович удочерил Галину, и она стала Галиной Артуровной Бениславской.

В 1912 году Галина Бениславская поступила в четвертый класс петербургской Преображенской восьмиклассной женской гимназии, где проучилась до 1917 года, а после поступила в восьмой дополнительный класс частной женской гимназии Марии Могилянской для углубленного изучения русского языка и математики. Девушка явно готовилась стать педагогом, но Октябрьская революция внесла в ее планы коррективы. Осенью 1918 года Галина поступила в Харьковский университет, в котором надеялась завершить свое образование, но гражданская война вынудила ее оставить учебу в 1919 году. К тому времени Галина уже была членом партии большевиков. Не без приключений ей удалось добраться до Москвы, где жила с семьей Янина Козловская, с которой Галина сдружилась в Вильно (там она жила в пансионе для девочек до поступления в варшавскую гимназию). Отец Янины Мечислав Юльевич Козловский, высокопоставленный советский функционер, устроил Галину сотрудницей для поручений сельскохозяйственного отдела Особой межведомственной комиссии при недавно созданной Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК). Задачей Особой межведомственной комиссии была борьба со спекуляцией и связанными с ней преступлениями.

20 сентября 1920 года Галина побывала на вечере, устроенном Всероссийским союзом поэтов в Политехническом музее. Вечер был посвящен обсуждению проблем современной поэзии. Прения сопровождались чтением стихов. Среди прочих читал свои стихи и Сергей Есенин, в которого Галина влюбилась, что называется, с первого взгляда, но осознала это немного позже, а именно – 4 ноября того же года во время «литературного суда» над имажинистами, который проходил в Большом зале Московской консерватории.

«Вдруг выходит тот самый мальчишка, – вспоминала Бениславская. – Короткая, нараспашку оленья куртка, руки в карманах брюк и совершенно золотые волосы, как живые. Слегка откинув голову назад и стан, начинает читать:

Он весь стихия, озорная, непокорная, безудержная стихия, не только в стихах, а в каждом движении, отражающем движение стиха. Гибкий, буйный, как ветер, с которым он говорит, да нет, что ветер, ветру бы у Есенина призанять удали. Где он, где его стихи и где его буйная удаль – разве можно отделить. Все это слилось в безудержную стремительность, и захватывает, пожалуй, не так стихи, как стихийность. Думается, это порыв ветра такой с дождем, когда капли не падают на землю, и они не могут и даже не успевают упасть. Или это упавшие желтые осенние листья, которые нетерпеливой рукой треплет ветер, и они не могут остановиться и кружатся в водовороте.

Или это пламенем костра играет ветер и треплет и рвет его в лохмотья, и беспощадно треплет самые лохмотья. Или это рожь перед бурей, когда под вихрем она уже не пригибается к земле, а вот-вот, кажется, сорвется с корня и понесется неведомо куда.

Нет. Это Есенин читает “Плюйся, ветер, охапками листьев…” Но это не ураган, безобразно сокрушающий деревья, дома и все, что попадается на пути. Нет. Это именно озорной, непокорный ветер, это стихия не ужасающая, а захватывающая. И в том, кто слушает, невольно хочется за ним повторить с той же удалью: “Я такой же, как ты, хулиган…”

Потом он читал “Трубит, трубит погибельный рог!..”

Что случилось после его чтения, трудно передать. Все вдруг повскакивали с мест и бросились к эстраде, к нему. Ему не только кричали, его молили: “Прочитайте еще что-нибудь”. И через несколько минут, подойдя, уже в меховой шапке с собольей оторочкой, по-ребячески прочитал еще раз “Плюйся, ветер…”.

Опомнившись, я увидела, что я тоже у самой эстрады. Как я там очутилась, не знаю и не помню. Очевидно, этим ветром подхватило и закрутило и меня… Что случилось, я сама еще не знала. Было огромное обаяние в его стихийности, в его полубоярском, полухулиганском костюме, в его позе и манере читать, хотелось его слушать, именно слушать еще и еще.

Айседора Дункан. 1911

Есенин, Дункан и ее приемная дочь Ирма. 1992

Есенин и Дункан. 1923

«Вообще у Есенина отношение к женщине было глубоко своеобразное, – вспоминал Георгий Устинов. – Он здесь был таким же искателем, как и в поэзии. Есенин женился рано, пережил какую-то глубокую трагедию, о которой говорил только вскользь и намеками даже во время интимных разговоров вдвоем, когда он открывался настолько, насколько позволяла ему его вообще скрытная, часто двойственная натура.

У Есенина был болезненный, своеобразный взгляд на женщину и на жену. В этом взгляде было нечто крайне мучительное. Когда он сошелся с Дункан, при одной из встреч я по поводу этого брака с сомнением покачал головой.

Есенин смутился, потом с легким озлоблением сказал:

– Ничего ты не понимаешь! У нее было больше тысячи мужей, а я – последний!..»

Айседора Дункан родилась в мае 1877 года в Сан-Франциско в ирландской семье, где стала четвертым ребенком. Вскоре после появления Айседоры на свет ее отец разорился и оставил семью. Девочка росла в бедности. Вместе со старшими братьями и сестрой она пыталась помочь матери, давая уроки танцев детям. «Характер ребенка закладывается уже в материнской утробе, – писала Дункан. – Перед моим рождением моя мать переживала трагедию. Она не могла есть ничего, кроме устриц, которые запивала ледяным шампанским. Когда меня спрашивают о времени приобщения к танцу, я отвечаю, что начала танцевать, еще будучи в утробе, видимо из-за устриц и шампанского».

В школе Айседора проучилась недолго, поскольку ее увлекали только танцы. К восемнадцати годам она создала свой индивидуальный стиль танца босиком в греческом хитоне, который сначала опробовала в Чикаго, а затем отправилась на завоевание Старого Света и до Октябрьской революции дважды успела побывать в России, где ее петербургские поклонницы в 1914 году создали студию свободного танца, известную под названием «Гептахор» («пляска семерых»).

В первые послереволюционные годы советский балет столкнулся с нехваткой кадров и кризисом их подготовки, поскольку большинство артистов и балетмейстеров эмигрировали из страны. Первый нарком просвещения РСФСР Анатолий Луначарский в 1921 году пригласил Айседору Дункан в Москву на весьма соблазнительных условиях – ей предстояло открыть танцевальную школу, финансируемую государством. Перспектива свободного творчества в стране, отринувшей установки старого мира и строящей новую жизнь, да к тому же – при государственной поддержке, невероятно увлекла актрису, которая мечтала стать «товарищем среди товарищей». К сожалению, по приезде в Москву Айседора столкнулась со многими трудностями, как бытовыми, так и организационными (Луначарский имел большой вес в Советском правительстве, но у него не было волшебной палочки, одним взмахом решавшей проблемы). Но что такое трудности, если в Москве Айседора встретила любовь всей своей жизни – златоглавого русского поэта Сергея Есенина…

В 1913 году Айседора пережила трагедию – ее семилетняя дочь Дидра от театрального режиссера Эдварда Гордона Крэга и трехлетний сын Патрик от предпринимателя Париса Зингера[36] погибли в Париже в автомобиле, упавшем в Сену (а спустя четырнадцать лет в автомобиле погибнет сама Айседора, но по другой причине – длинный шелковый шарф, обмотанный вокруг ее шеи, попадет в спицы автомобильного колеса и с началом движения затянется, сломав ей шею и раздавив гортань). В августе 1914 года Айседора родила мальчика, отцом которого был случайный знакомый, но ребенок прожил всего несколько часов… Нерастраченную материнскую любовь Айседора обратила на своих учениц. Шестерых она удочерила и еще о многих заботилась, помогая им, чем было возможно.

В страну победившего социализма Дункан приехала в июле 1921 года. Для проживания в Москве и устройства школы ей выделили дом номер двадцать на улице Пречистенка, известный в наше время как «Жилой дом А. П. Ермолова». Прежде здесь жила балерина Большого театра Александра Балашова, эмигрировавшая незадолго до приезда Айседоры. Для Балашовой здесь устроили большой репетиционный зал с зеркалами, который, собственно, и обусловил переход особняка к другой танцовщице – негоже добру пропадать, особенно в тяжелую пору, когда не то чтобы зеркала, обычного стекла не всегда можно было достать.

Московская богема встретила приезд Дункан с большим воодушевлением. Все уже успели привыкнуть к тому, что знаменитости бегут за границу, а тут из Европы приехала Божественная Босоножка, основательница новой танцевальной культуры. «Она бы ишшо в лаптях плясала», – ехидничали отдельные злопыхатели, недовольные тем, что «какой-то там иностранке» достался один из красивейших особняков столицы, но большинство деятелей культуры и искусства были рады познакомиться и пообщаться, тем более что многие помнили Айседору по ее прежним визитам в Россию.

О знакомстве Есенина с Дункан, состоявшемся 3 октября 1921 года, подробно рассказывает Илья Шнейдер, секретарь и переводчик Босоножки, не владевшей русским языком: «Однажды меня остановил прямо на улице известный московский театральный художник Георгий Богданович Якулов…

– У меня в студии сегодня небольшой вечер, – сказал Якулов. – Приезжайте обязательно. И, если возможно, привезите Дункан. Было бы любопытно ввести ее в круг московских художников и поэтов.

Я пообещал. Дункан согласилась сразу.

Студия Якулова помещалась на верхотуре высокого дома где-то около “Аквариума”, на Садовой[37]. Появление Дункан вызвало мгновенную паузу, а потом – начался невообразимый шум. Явственно слышались только возгласы: “Дункан!” Якулов сиял. Он пригласил нас к столу, но Айседора ужинать не захотела, и мы проводили ее в соседнюю комнату, где она, сейчас же окруженная людьми, расположилась на кушетке.

Вдруг меня чуть не сшиб с ног какой-то человек в светло-сером костюме. Он промчался, крича: ”Где Дункан? Где Дункан?”

– Кто это? – спросил я Якулова.

– Есенин… – засмеялся он.

Я несколько раз видал Есенина, но тут я не сразу успел узнать его.

Немного позже мы с Якуловым подошли к Айседоре. Она полулежала на софе. Есенин стоял возле нее на коленях, она гладила его по волосам, скандируя по-русски:

– За-ла-тая га-ла-ва…

Трудно было поверить, что это первая их встреча, казалось, они знают друг друга давным-давно, так непосредственно вели они себя в тот вечер.

Якулов познакомил нас. Я внимательно смотрел на Есенина. Вопреки пословице: “Дурная слава бежит, а хорошая лежит”, – за ним вперегонки бежали обе славы: слава его стихов, в которых была настоящая большая поэзия, и “слава” о его эксцентрических выходках. Роста он был небольшого, при всем изяществе – фигура плотная. Запоминались глаза – синие и как будто смущающиеся. Ничего резкого – ни в чертах лица, ни в выражении глаз… Есенин, стоя на коленях и обращаясь к нам, объяснял: “Мне сказали: Дункан в “Эрмитаже”. Я полетел туда…”

Айседора вновь погрузила руку в “золото его волос”… Так они “проговорили” весь вечер на разных языках буквально… но, кажется, вполне понимая друг друга.

– Он читал мне свои стихи, – говорила мне в тот вечер Айседора, – я ничего не поняла, но я слышу, что это музыка и что стихи эти писал génie!..»[38]

Айседора Дункан заставила Есенина на время забыть о затухающем романе с Надеждой Вольпин и только что разгоревшемся в полную силу романе с Галиной Бениславской. Поначалу нашего героя не смущала восемнадцатилетняя разница в возрасте – ему незадолго до их знакомства исполнилось двадцать шесть лет, а Айседоре шел сорок пятый год.

«В четвертом часу утра Изадора Дункан и Есенин уехали… – перехватывает нить повествования Анатолий Мариенгоф. – На другой день мы отправились к Дункан. Пречистенка. Балашовский особняк. Тяжелые мраморные лестницы, комнаты в “стилях”: ампировские – похожи на залы московских ресторанов, излюбленных купечеством; мавританские – на сандуновские бани. В зимнем саду – дохлые кактусы и унылые пальмы. Кактусы и пальмы так же несчастны и грустны, как звери в железных клетках Зоологического парка. Мебель грузная, в золоте. Парча, штоф, бархат. В комнате Изадоры Дункан на креслах, диванах, столах – французские легкие ткани, венецианские платки, русский пестрый ситец. Из сундуков вытащено все, чем можно прикрыть бесстыдство, дурной вкус, дурную роскошь… На полу волосяные тюфячки, подушки, матрацы, покрытые коврами и мехом. Люстры затянуты красным шелком. Изадора не любит белого электричества. Ей больше пятидесяти лет [на самом деле – сорок четыре года]…

– А теперь, Изадора (и Есенин пригибает бровь), танцуй… понимаешь, Изадора?.. Нам танцуй!

Он чувствует себя Иродом, требующим танец у Саломеи.

– Tansoui? Bon!

Дункан надевает есенинские кепи и пиджак. Музыка чувственная, незнакомая, беспокоящая.

Апаш – Изадора Дункан. Женщина – шарф.

Страшный и прекрасный танец.

Узкое и розовое тело шарфа извивается в ее руках. Она ломает ему хребет, беспокойными пальцами сдавливает горло. Беспощадно и трагически свисает круглая шелковая голова ткани. Дункан кончила танец, распластав на ковре судорожно вытянувшийся труп своего призрачного партнера.

Есенин впоследствии стал ее господином, ее повелителем. Она, как собака, целовала руку, которую он заносил для удара, и глаза, в которых чаще, чем любовь, горела ненависть к ней.

И все-таки он был только – партнером, похожим на тот кусок розовой материи – безвольный и трагический.

Она танцевала.

Она вела танец…»

Расклад был подмечен точно – Есенин стал «русским мужем Айседоры Дункан», которая вела их семейный танец. Будучи в Нью-Йорке, Есенин увидит в газетах свою фотографию и несказанно обрадуется – «У меня даже сердце екнуло. Вот это слава! Через океан дошло». Он купит десяток экземпляров для отправки друзьям, но по дороге домой попросит кого-то перевести то, что написано под фотографией. «Сергей Есенин, русский мужик, муж знаменитой, несравненной, очаровательной танцовщицы Айседоры Дункан, бессмертный талант которой…» Есенин порвет газеты в мелкие клочки и вечером полечит расстроенные нервы привычным образом… Принято считать, что именно после знакомства с Дункан и переезда к ней на Пречистенку Есенин начал скатываться в пучину пьянства. «Живу я как-то по-бивуачному, без приюта и без пристанища, потому что домой стали ходить и беспокоить разные бездельники, вплоть до Рукавишникова, – писал наш герой Иванову-Разумнику в начале марта 1922 года. – Им, видите ли, приятно выпить со мной! Я не знаю даже, как и отделаться от такого головотяпства, а прожигать себя стало совестно и жалко. Хочется опять заработать, ибо внутри назрела снова большая вещь…»

А Мариенгоф в «Романе без вранья» пишет: «Нехорошая кутерьма захлестнула дни. Розовый полусумрак. С мягких больших плеч Изадоры стекают легкие складки красноватого шелка…

– Изадора, сигарет!

Дункан подает Есенину папиросу.

– Шампань!

И она идет за шампанским.

Есенин выпивает залпом стакан и тут же наливает до краев второй.

Дункан завязывает вокруг его шеи свои нежные слишком мягкие руки…

Она шепчет:

– Essenin krepkii!.. oschegne krepkii.

Таких ночей стало семь в неделю и тридцать в месяц.

Как-то я попросил у Изадоры Дункан воды.

– Qu'est-ce que c'est “vodi”?

– L'eau.

– L'eau?

Изадора забыла, что вода тоже может утолять жажду. Шампань, коньяк, водка…»

Что побудило нашего героя к знакомству с Айседорой Дункан? Ее слава? Надежда на то, что она поможет снискать мировую известность? Желание украсить свой личный небосвод новой яркой звездой? Или просто так сложилось?

А черт его знает! При всей своей кажущейся предсказуемости Сергей Есенин был непредсказуемым, импульсивным и эмоционально лабильным человеком. Биографы любят рассуждать о том, что он мог быть и нежным, и жестоким; и заботливым, и бессердечным; и добрым, и злым; и хорошим, и плохим… Давайте отставим все эти категории в сторону и признаем, что Сергей Александрович Есенин был человеком настроения, причем – человеком эгоистичным, все векторы души которого были направлены вовнутрь, на себя, любимого и единственного (простите автору, если он кого-то расстроил, но он не хотел никого обидеть, а просто констатировал бросающиеся в глаза факты). Осенью 1921 года Есенина привлекала мысль о знакомстве с Божественной Босоножкой, мировой знаменитостью, и он воплотил эту мысль в жизнь, чем внес в нее некоторое разнообразие… А дальше то ли чувства закрутили-заворожили, то ли того требовал расчет, но дело дошло до официального бракосочетания, состоявшегося 2 мая 1922 года.

Замысел поэмы «Черный человек», отрывок из которой вы только что прочли, возник у Есенина во время его зарубежной поездки с Айседорой Дункан, поездки, которая сначала представлялась… Впрочем, не будем торопить события, всему свое время.

Перед бракосочетанием Айседора слегка подправила свой возраст и формально стала на несколько лет моложе… «Я ее видел раньше очень давно и только издали, на эстраде, во время ее гастролей в Петербурге, – вспоминал о Дункан Михаил Бабенчиков, бывавший в особняке на Пречистенке. – Сейчас передо мной стояла довольно уже пожилая женщина, пытавшаяся, увы, без особенного успеха, все еще выглядеть молодой. Одета она была во что-то прозрачное, переливавшееся, как и халат Есенина, всеми цветами радуги и при малейшем движении обнажавшее ее вялое и от возраста дряблое тело, почему-то напомнившее мне мясистость склизкой медузы. Глаза Айседоры, круглые, как у куклы, были сильно подведены, а лицо ярко раскрашено, и вся она выглядела такой же искусственной и нелепой, как нелепа была и крикливо обставленная комната, скорее походившая на номер гостиницы, чем на жилище поэта». Подобная характеристика из уст Галины Бениславской могла бы вызвать подозрения в предвзятости, но у Бабенчикова не имелось поводов для неприязни к Дункан, он просто записал то, что увидел.

Можно предположить, что «исправление» даты рождения было вызвано не только естественным желанием казаться моложе, но и поведением Есенина, которого весьма скоро начала тяготить солидная разница в возрасте. Вот показательный отрывок из воспоминаний Вадима Шершеневича: «На Садовой в комнате Жоржа Якулова собрались гости: легко в те годы уже пьянеющий Якулов, Есенин с Айседорой, вернее, Айседора с Есениным. Она танцует. На полуноте Сергей одергивает пианиста и кричит Айседоре:

– Брось задницей вертеть! Ведь старуха! Сядь! Лучше я буду стихи читать!

Легкое смущение. Айседора послушно садится. Сергей читает одно, другое, третье стихотворение. И сразу:

– Танцуй, Айседора! Пусть все знают, какая ты у меня!

Во время танцев он тянется к стакану, и через несколько мгновений наклоняется к скатерти лучшая голова и Есенин спит.

Тому периоду Есенина был свойствен калейдоскоп настроений».

Калейдоскоп настроений – симптом тревожный. По-научному частые перепады настроения, зачастую вызванные малозначительными причинами, называются «эмоциональной лабильностью». Эмоциональная лабильность пациента заставляет врача задуматься о возможном наличии у того серьезных психических расстройств. Немного света на психическое состояние нашего героя может пролить Михаил Бабенчиков: «Весь этот период (1922 год) Есенин часто жаловался мне на физическое недомогание – болезнь почек – и угнетенное состояние, вызванное ощущением какой-то пустоты и одиночества. Прежние друзья его уже больше не удовлетворяли, а об имажинистах он прямо так и говорил, что у него нет и никогда не было ничего общего с ними. Новых друзей Есенин так и не приобрел. Поэтому все чаще и чаще он обращался к воспоминаниям о своей молодости, тревожно спрашивая меня: “А я очень изменился?” Или же с отчаянным азартом и, как казалось, подчеркнутой акцентировкой принимался читать одни и те же строки из своего “Пугачева”:

По поводу имажинистов нужно сделать уточнение. Есенин уже начал разочаровываться в ордене имажинистов и самом имажинизме, но пока еще не оборвал все связи. В целом с имажинизмом произошло то же самое, что и с крестьянской поэзией, – взлетев до определенного уровня, наш герой упирался своей златокудрой головой в потолок. А ведь так хотелось подниматься все выше, выше и выше… Хотелось стать не просто знаменитым поэтом, а самым знаменитым, новым Пушкиным, если угодно. Поездка за границу сулила мировую славу, которую нельзя было заполучить, сидя дома, – под лежачий камень, как известно, вода не течет.

Для Айседоры брак с Есениным стал знамением новой жизни, средством для исцеления душевных ран и средоточием самых радужных надежд. Красивой, яркой, умной, талантливой и умеющей показать себя с лучшей стороны женщине фатально не везло в любви, несмотря на то, что мужским вниманием она никогда не была обделена. Пожалуй, в избытке мужского внимания и заключалась суть проблемы – один соблазн сменялся другим, и постепенно Айседора стала считать любовь непостоянным, мимолетным чувством. Но годы шли, они меняли лица и обстоятельства, и в какой-то момент Айседоре захотелось настоящей любви из категории «пока смерть не разлучит нас». Опять же – она чувствовала, что «ее поезд уходит», и стремилась взять от жизни все, что только возможно… Впрочем, некоторые биографы считают, что Айседора заключила брак с Есениным только для того, чтобы не испытывать неудобств во время планируемого заграничного путешествия. Любовник – это одно, а муж – совсем другое, насколько бы свободной ни считала себя Айседора, но мнение общества она не могла сбрасывать со счетов. Вдобавок советский брак ни к чему ее не обязывал, и расторгнуть его можно было так же легко, как и заключить, без долгой и утомительной «свистопляски».

Супруги решили объединить свои фамилии. Айседора стала Дункан-Есениной, а наш герой – Есениным-Дункан. Вообще-то, Айседоре полагалось взять фамилию мужа, но она столько сил вложила в «раскрутку» своей девичьей фамилии, что не могла отказаться от нее. Что же касается Есенина, то, выйдя из Хамовнического ЗАГСа после регистрации брака, он громко и радостно оповестил всю улицу: «Теперь я – Дункан!» Двойная фамилия была более звучной, многие аристократы носили двойные фамилии, да и славу Дункан хотелось добавить к своей славе, ведь славы, как и денег, много не бывает.

«Есенина куда вознес аэроплан? – ерничали недоброжелатели, которых у нашего героя с его характером было предостаточно. – В Афины древние, к развалинам Дункан». Действительно, свой заграничный вояж Сергей Есенин-Дункан и Айседора Дункан-Есенина начали 10 мая 1922 года с перелета из Москвы в Кёнигсберг на аэроплане «Фоккер» F.III советско-германской авиалинии «Дерулюфт». «Аппарат с виду точно игрушечка, – писали о “Фоккере” газеты. – Каюта, в которую ведет дверь с каретным окном, похожа на вместилище старинных дилижансов: друг против друга два мягких дивана на шесть мест. Написано на немецком и русском языках: “Собственность Российской Республики”. Вес аппарата 92 пуда, грузоподъемность 56 пудов… Путь от Москвы до Кёнигсберга проходит 11 часов, с остановкой в Смоленске и Полоцке». «Игрушечки» взлетали с Центрального московского аэродрома имени Льва Троцкого на Ходынском поле (кстати говоря, станция метро «Аэропорт» Замоскворецкой линии Московского метрополитена и московский район Аэропорт получили свое название от этого аэродрома).

Полеты были делом новым, поэтому секретарь-переводчик Илья Шнейдер и приемная дочь Ирма убедили Айседору в необходимости составления завещания.

«Я еду на Запад, чтобы показать Западу, что такое русский поэт…» – говорил Есенин Вадиму Шершеневичу. Еще до знакомства с Дункан, в марте 1921 года, Есенин просил содействия Луначарского в получении разрешения на трехмесячную поездку в Берлин с целью издания своих произведений и произведений других имажинистов. В своем пламенном порыве борьбы со старой культурой имажинисты не задумывались о том, найдут ли их стихи своего читателя в Западной Европе. Московский успех ударял в голову, и хотелось верить, что в Берлине дела пойдут не хуже.

Луначарский помог, и вскоре разрешение было получено. Изначально Есенин собирался ехать за границу с Мариенгофом и Ивневым, но подготовка поездки затянулась и в конечном итоге он поехал с новой женой.

Есенин и Дункан. 1923

Есенин и Дункан. 1922

Есенин и Дункан в Америке. 1923

Сравните это письмо с тем, что было написано восемью месяцами ранее, в ноябре 1921 года, вскоре после переезда Есенина в особняк на Пречистенке. У этого письма два адресата – Мариенгоф и Колобов.

Об упомянутом в письме Лифшице нам ничего не известно, точно так же, как и о прижизненных переводах стихотворений Есенина и Мариенгофа на идиш, и об американском предложении, и о выпуске «сборника на немецком» в Вене. Австрийский поэт и прозаик Франц Верфель, ставший одним из основателей венского экспрессионизма, насколько известно, ничего не говорил о русских имажинистах. Впору заподозрить мистификацию, но при всей лукавости нашего героя откровенное беспардонное вранье было не в его стиле – он мог приукрасить, мог исказить отдельный факт, но нагородить на пустом месте такую кучу лжи однозначно не мог. Скорее всего, некий Лифшиц из Варшавы морочил Есенину голову с какими-то своекорыстными целями. Если три тысячи марок еще можно считать гонораром, то сахаром или консервами на Западе гонорары не выплачивались, так что можно заподозрить некую коммерческую операцию. Но дело не в деталях, а в приподнятом настроении, которым проникнуто это послание. Впрочем, на одну деталь стоит обратить внимание. «Дункан меня заездила до того, что я стал походить на изнасилованного», – сообщает приятелям наш герой, не то жалуется, не то хвастается…

12 мая 1922 года в Берлине состоялось первое зарубежное выступление Есенина, устроенное эмигрантским обществом с громким названием Дом искусств. «В Доме искусств заблаговременно предупредили, что прилетевший из Москвы в Берлин Сергей Есенин с женой Айседорой Дункан “обещали быть” на очередном собрании в пятницу, – вспоминал писатель Глеб Алексеев (Чарноцкий). – И пятница эта была едва ли не самой многолюдной и шумной. Все те же безукоризненные проборы, а под ними печать, о которой еще Гейне обмолвился: “это надолго”, необыкновенно стильные девицы, издатели – пестрая, жадно высматривающая лава в ловких пиджаках, меценаты, просто родственники – едва уместясь, все это шумело, сдержанно волновалось, пыхтело сигарами, пахло дорогими духами и человеческим потом. А лицо у всех было одно – захватывающее, жадное, молчаливое от волнения – вот в Севилье так ждут, чтобы бык пропорол брюхо неловкому тореадору. Жизнь упростилась, “тонкости”, полутень, нюанс ушли из нее – зрелище должно быть грубо и ярко, как бабий цветастый платок в июньский воскресный день под праздничным звоном. И в эту толпу для чего-то читал А. Ремизов о земной жизни святителя, читал я “Чашу Св. Девы”, гр. А. Толстой о Гумилеве, о его последних днях. Кому это было нужно? Снисходительно послушали, похлопали, позевали, встали, чтоб расходиться, когда председатель Дома искусств поэт Н. Минский объявил, что долгожданные гости, Есенин и Айседора Дункан, наконец приехали.

И тотчас оба вошли в зал. Женщина в фиолетовых волосах, в маске-лице – свидетеле отчаянной борьбы человека с жизнью. Слегка недоумевающая, чуть-чуть извиняющая – кого? – но ведь людям, так много давшим другим людям, прощается многое. И рядом мальчонка в вихорках, ловкий парнишка из московского трактира Палкина с чижами под потолком, увертливый и насторожившийся. Бабушка, отшумевшая большую жизнь, снисходительная к проказам, и внук – мальчишка-сорванец. Кто-то в прорвавшемся азарте крикнул: “Интернационал!” – пять хриплых голосов неверно ухватили напев, и тогда свистки рванулись, а робкие… будто свистали, пробуя. Склеенная жидким гуммиарабиком “любви к искусству” толпа раскололась – намотавшиеся в кровь политические комья оказались сильнее крохотных шариков этого самого искусства, а ими жонглировать не умели. Еще какой-то армянин, сгибаясь к чужому лицу, сказал “сволочь”, – потные лица дам, фиолетовые от пудры и настороженные лица мужчин сдвинулись ближе к столу, за которым сидели Дункан и Есенин, белый, напряженный до звона в голове, готовый броситься – еще мгновение. И вот я видел, как он победил.

– Не понимаю, – сказал он громко. – Чего они свистят… Вся Россия такая. А нас… – Он вскочил на стул. – Не застращаете! Сам умею свистать в четыре пальца…

И толпа подалась, еще захлопали, у вешалки столпились недовольные, но Есенин уже успокоился: оставшиеся жадно били в ладоши, засматривая ему в глаза своими рыбьими и тупыми, пытаясь приблизиться, пожать ему руку…»

От следующего выступления, уже объявленного, Есенин отказался – кураж пропал.

Эмигрантская публика была пестрой, напоминающей лоскутное одеяло. Одни видели в Есенине большевистского агента, другим его лирика служила бальзамом во время приступов тоски по родине, третьи морщили носы: «фи, крестьянский поэт!», а четвертые надеялись, что за первой «ласточкой» потянутся и другие – надо же налаживать культурные связи, в конце концов. Есенину хватило считаных дней и одного выступления для того, чтобы понять необоснованность своих былых надежд. «Из всего, что я намерен здесь сделать, это издать переводы двух книжек по 32 страницы двух несчастных авторов, о которых здесь знают весьма немного в литературных кругах, – сообщает Есенин Мариенгофу. – Издам на английском и французском… От твоих книг шарахаются. Хорошую книгу стихов удалось продать только как сборник новых стихов твоих и моих. Ну да черт с ними, ибо все они здесь прогнили за 5 лет эмиграции. Живущий в склепе всегда пахнет мертвечиной…»

Кое-что все же удалось пристроить в печать, но не за этим же ехал за границу Есенин, а за мировой славой. Наивность его может показаться удивительной, но давайте вспомним про таинственного варшавского Лившица, про традиционную склонность к идеализации Европы, а также про то, что успех не только окрыляет, но и кружит голову, и затуманивает взор… Есенинское творчество сугубо русское, национальное, народное, исконное-посконное. В переводах стихи Есенина много теряли. Ну разве без потерь можно перевести хотя бы вот это:

Но Есенин, не владевший никакими иностранными языками и никогда не занимавшийся переводами, мог считать, что его «рыхлые драчены»[39] можно без проблем переводить на иностранные языки.

«Однажды я спросила, с чем связано такое его [Есенина] желание перевести стихи на английский, – пишет в воспоминаниях полячка Лола Кинел, бывшая переводчицей у супругов.

– Неужели вы не понимаете? – возмутился он, удивленный таким вопросом. – Сколько миллионов людей узнают обо мне, если мои стихи появятся на английском! Сколько людей прочтут меня по-русски? Двадцать, ну, может быть, тридцать миллионов… У нас все крестьяне неграмотные… А на английском! – он широко расставил руки, и глаза его заблестели. – Каково население Англии?

Мы начали считать по пальцам: Англия – сорок миллионов; Соединенные Штаты – 125; Канада – 10 миллионов, видимо, так, хоть я и не была уверена. А еще Австралия, Новая Зеландия, Индия!

Лицо Есенина светилось, глаза сверкали.

– Сергей Александрович, – осторожно сказала я, ведь вопрос был весьма серьезен, на чаше весов – целые миры! – Я бы предпочла, чтобы вас читало меньше людей в оригинале, чем весь мир в переводах. Перевод никогда не будет соответствовать вашим стихам, никогда не будет так красив и звучен. Это будет новое произведение – частично ваше, частично – переводчика.

Лицо его померкло, посерело. И глаза стали тусклыми. Я почувствовала себя убийцей…»[40]

Разочарование, вызванное неудачным началом заграничного вояжа, осложнялось другим разочарованием – любовным. Увы, страстная любовь, ярко вспыхнула и быстро «перегорела». «В Берлине несколько раз я встречал его с Айседорой Дункан, – вспоминал Илья Эренбург. – Она понимала, что ему тяжело, хотела помочь и не могла. Она обладала не только большим талантом, но и человечностью, нежностью, тактом; но он был бродячим цыганом; пуще всего его пугала сердечная оседлость».

Есенину удалось произвести впечатление на Максима Горького, встреча с которым состоялась 17 мая 1922 года на квартире писателя Алексея Николаевича Толстого, пребывавшего в эмиграции с 1918 по 1923 год. Впечатление было двояким. Есенинские стихи Горькому понравились: «Взволновал он меня до спазмы в горле, рыдать хотелось. Помнится, я не мог сказать ему никаких похвал, да он – я думаю – и не нуждался в них… Невольно подумалось, что Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии, для выражения неисчерпаемой “печали полей”, любви ко всему живому в мире и милосердия, которое – более всего иного – заслужено человеком».

А поначалу внешне Есенин Горькому не понравился: «От кудрявого, игрушечного мальчика [таким Горький запомнил Есенина по их первой встрече в 1914 году] остались только очень ясные глаза, да и они как будто выгорели на каком-то слишком ярком солнце. Беспокойный взгляд их скользил по лицам людей изменчиво, то вызывающе и пренебрежительно, то, вдруг, неуверенно, смущенно и недоверчиво. Мне показалось, что в общем он настроен недружелюбно к людям. И было видно, что он – человек пьющий. Веки опухли, белки глаз воспалены, кожа на лице и шее – серая, поблекла, как у человека, который мало бывает на воздухе и плохо спит. А руки его беспокойны и в кистях размотаны, точно у барабанщика. Да и весь он встревожен, рассеян, как человек, который забыл что-то важное и даже неясно помнит, что именно забыто им?»

Что же касается Дункан, то ее Горький «припечатал» со всей присущей ему прямотой: «Дункан я видел на сцене за несколько лет до этой встречи, когда о ней писали как о чуде… Но я не люблю, не понимаю пляски от разума и не понравилось мне, как эта женщина металась по сцене. Помню – было даже грустно, казалось, что ей смертельно холодно и она, полуодетая, бегает, чтоб согреться, выскользнуть из холода. У Толстого она тоже плясала, предварительно покушав и выпив водки. Пляска изображала как будто борьбу тяжести возраста Дункан с насилием ее тела, избалованного славой и любовью. За этими словами не скрыто ничего обидного для женщины, они говорят только о проклятии старости.

Пожилая, отяжелевшая, с красным, некрасивым лицом, окутанная платьем кирпичного цвета, она кружилась, извивалась в тесной комнате, прижимая ко груди букет измятых, увядших цветов, а на толстом лице ее застыла ничего не говорящая улыбка. Эта знаменитая женщина… рядом с маленьким, как подросток, изумительным рязанским поэтом, являлась совершеннейшим олицетворением всего, что ему было не нужно… Разговаривал Есенин с Дункан жестами, толчками колен и локтей. Когда она плясала, он, сидя за столом, пил вино и краем глаза посматривал на нее, морщился. И можно было подумать, что он смотрит на свою подругу, как на кошмар, который уже привычен, не пугает, но все-таки давит. Несколько раз он встряхнул головой, как лысый человек, когда кожу его черепа щекочет муха».

Сказанное Горьким о Дункан и об отношении к ней Есенина можно дополнить словами писателя-эмигранта Александра Бахраха, который считал нашего героя «Моцартом в поэзии»: «Мне… пришлось видеть Есенина на каком-то многолюдном вечере с его Айседорой Дункан, рядом с “адъютантами”, сдерживающими его порывы. Это был… человек, намеренно подчеркивающий, что ему море по колено. Он хотел перед публикой предстать “звездой”, а между тем легко было заметить, что все и всё ему надоели и, в первую очередь, Айседора, с которой у него даже общего языка не было, и думается, что уже тогда он сознавал, что его женитьба на ней – своего рода “скверный анекдот”. Вероятно, ему было стыдно, что эта далеко не молодая женщина ни с того, ни сего, придя на эмигрантское литературное собрание, затянула “Интернационал”, стремясь продемонстрировать свою мнимую “революционность”. Дергавшему ее за руку бедному Кусикову не удалось остановить перезревшую босоножку, только вносившую разлад в выступление своего растерявшегося и едва ли не “лающего” на нее супруга».

Поэт-имажинист Александр Кусиков, живший в Берлине с начала весны 1922 года, сопровождал Есенина и Дункан сначала здесь, а после – в Париже, следуя за ними повсюду, словно тень. За открыто выражаемые симпатии к советской власти эмигранты прозвали Кусикова «чекистом», а Максим Горький отзывался о нем как о весьма развязном молодом человеке, вооруженном гитарой, но не умевшим на ней играть.

«Запад и заокеанские страны ему не понравились, – вспоминал Кусиков. – Вернее, он сам не хотел, чтобы все это, виденное им впервые, понравилось ему. Безграничная, порой слепая, есенинская любовь к России как бы запрещала ему влюбляться. “А знаешь, здесь, пожалуй, все лучше, больше, грандиознее… Впрочем, нет! – давит. Деревья подстриженные, и птахе зарыться некуда; улицы, только и знай, что моют, и плюнуть некуда…” …Любовь к России все заметнее и заметнее претворялась в заболевание. В болезнь страшную, в болезнь почти безнадежную. Берлин, Париж, Нью-Йорк – затмились. Есенин увидел “Россию зарубежную”, Россию без родины:

7 февраля 1923 года, на борту трансатлантического парохода «Париж», плывущего в Нью-Йорк, Есенин напишет Кусикову: «Тоска смертная, невыносимая, чую себя здесь чужим и ненужным, а как вспомню про Россию, вспомню, что там ждет меня, так и возвращаться не хочется. Если б я был один, если б не было сестер, то плюнул бы на все и уехал бы в Африку или еще куда-нибудь. Тошно мне, законному сыну российскому, в своем государстве пасынком быть. Надоело мне это бл…ское снисходительное отношение власть имущих, а еще тошней переносить подхалимство своей же братии к ним. Не могу! Ей-Богу не могу. Хоть караул кричи или бери нож да становись на большую дорогу. Теперь, когда от революции остались только х…й да трубка, теперь, когда там жмут руки тем и лижут жопы, кого раньше расстреливали, теперь стало очевидно, что мы и были и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать. Слушай, душа моя! Ведь и раньше еще, там в Москве, когда мы к ним приходили, они даже стула не предлагали нам присесть. А теперь – теперь злое уныние находит на меня. Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь…» На пароходе можно было позволить себе подобную откровенность, ведь здесь письма не перлюстрировали.

Поэту, который ощущал себя чужим среди своих, не удалось стать своим среди чужих, то есть среди эмигрантов. На западе он был слишком «красным», а на родине считался недостаточно «красным». Суть проблемы крылась в том, что на самом деле Есенин не принадлежал ни к какой из революций и точно так же не был сторонником монархии, несмотря на былое «заигрывание» с императрицей Александрой Федоровной. Несмотря на то что время от времени Есенин писал политизированные стихи, его творчество лежало вне политики. Но поэту выпало жить в такое время, когда находиться вне политики было невозможно, что в России, что на Западе.

Пробыв в Париже неделю, Есенин и Айседора отправились в Италию, где посетили Рим, Флоренцию и Венецию, а затем через Рим вернулись в Париж, где сели на пароход. Лола Кинел воспоминала о том, как Есенину вздумалось прогуляться по Венеции в одиночку:

«Это случилось знойным июльским днем, после обеда. В номере гостиницы было жарко и душно. Есенин объявил, что он пойдет погулять. Айседора попросила подождать, пока она переоденется.

– Но я иду один, – сказал Есенин.

Айседора странно на него посмотрела, и я была удивлена, услышав, как она довольно твердо сказала:

– Нет. Возьми с собой Жанну или мисс Кинел. У Есенина взгляд сделался сердитым.

– Я иду один. Мне хочется побыть одному. Мне просто хочется побродить в одиночестве…

Есенин в это время сидел на кровати и начал надевать ботинки. Его желание пойти на прогулку казалось таким непосредственным, а задетая гордость из-за того, что ему предписывали, как непослушному ребенку, была настолько очевидна, что я, забыв роль секретаря, повернулась к Айседоре и, переведя его слова, добавила:

– О, Айседора, пожалуйста, отпустите его. Должно быть, так ужасно постоянно находиться в одной клетке с нами, тремя женщинами. Всем хочется иногда побыть в одиночестве.

Айседора повернула ко мне лицо, полное волнения:

– Я не пущу его одного. Вы не понимаете. Вы не знаете его. Он может сбежать. Он сбегал в Москве. И потом женщины…

– Ах, Айседора! Ему надоели женщины. Ему просто хочется побыть одному, просто побродить. И как он может убежать? У него нет денег, он в пижаме, он не знает итальянского.

Вместо ответа Айседора подошла к двери и встала у нее с видом человека, заявляющего: “Только через мой труп!”

Есенин наблюдал за нашим разглагольствованием по-английски сердитыми, налитыми кровью глазами, губы его были плотно сжаты. Ему не нужен был перевод. После такого продолжительного напряженного состояния он неожиданно сел на стул и очень спокойно сказал:

– Скажите ей, что я не иду.

Айседора отошла от двери и вышла на балкон. Она плакала, плакала как ребенок, слезы текли по ее щекам. Я обняла ее – беспомощную, удрученную, упрашивала не плакать, хотя чувствовала, что она не права. Она громко всхлипывала, перед каждым вздохом бормоча что-то о своей любви. Есенин встал со стула и бросился лицом вниз на кровать. Он еще не надел носков и ботинок, и голые розовые пятки, торчащие из белых пижамных брюк, были очень круглыми и какими-то детскими. Айседора оттолкнула меня, встала на колени возле кровати и стала целовать эти круглые розовые пятки. Я посчитала это за сигнал выйти и покинула комнату»[41].

Разумеется, все свои разочарования Есенин проецировал на Айседору, отчего отношения между супругами становились все хуже и хуже. Но самое сильное потрясение ожидало Есенина в Нью-Йорке, куда наши путешественники прибыли 1 октября 1922 года. Есенин заготовил приветственную речь, Айседора предвкушала встречу с родиной, а ее менеджер Сол Юрок «зарядил» репортеров, дабы известие о возвращении Босоножки появилось во всех газетах… Но у иммиграционной службы Соединенных Штатов имелись подозрения в отношении супругов, прибывших из Советского Союза, – в них видели большевистских агентов и потому задержали для разбирательства. Сойти на берег Есенин и Дункан смогли только на следующий день, после доскональной проверки их багажа и продолжительного допроса. К счастью, изрядно перенервничавшей Айседоре удалось убедить иммиграционных чиновников в том, что она вернулась на родину для выступлений в разных городах, а не с какими-то иными целями.

Есенина поразили виды Манхэттена и порадовало обилие репортеров и фотографов, вертевшихся вокруг Айседоры. Впору было надеяться на то, что уж здесь-то, в Новом Свете, его чаяния сбудутся. Чаяния сбылись – фотографии Есенина появились во многих газетах, но подпись «русский мужик, муж знаменитой, несравненной, очаровательной танцовщицы Айседоры Дункан» испортила все впечатление. И напрасно Айседора пыталась исправить положение, представляя Есенина публике перед каждым своим выступлением как великого русского поэта, второго после Пушкина. Людям, собравшимся для того, чтобы насладиться танцем Божественной Босоножки, не было никакого дела до русской поэзии и ее творцов. Есенина продолжали воспринимать как «мужа мадам Дункан», и, пожалуй, единственной газетой, попытавшейся оценить его достоинства, стала «Нью-Йорк Уорлд», которая написала, что «муж мадам Дункан, юноша, похожий на мальчика, по своим внешним данным (рост 5 футов 10 дюймов, широкие плечи, узкие бедра и ноги, способные пробежать 100 ярдов за 10 секунд) мог бы стать отличным полузащитником в любой футбольной команде». Совсем не этого ждал наш герой от Америки…

Худа без добра, как известно, не бывает – арест Дункан и Есенина привлек внимание публики, и первые выступления Босоножки в Нью-Йорке прошли при полном аншлаге. В целом американское турне началось хорошо, если не считать очередного разочарования, обрушившегося на нашего героя, но очень скоро Айседора начнет создавать себе проблемы, что называется – на ровном месте, а Есенин последует ее примеру.

В Бостоне публика принимала Айседору прохладно, без восторженных криков и аплодисментов. Раздосадованная Айседора в завершение танца «Славянский марш» сорвала с шеи широкий красный шарф, подняла его над головой и воскликнула: «Он красный! И я тоже! Это цвет жизни и энергии!» Затем Айседора произнесла краткую речь, обличавшую «серых» людей[42].

Шарф был главной деталью сценического одеяния танцовщицы. Таким образом, к «большевистской агитации» добавилось непристойное обнажение на публике. Мэр Бостона запретил выступления Дункан. «Почему меня должно беспокоить, что какая-то часть моего тела обнажена? – говорила репортерам Айседора. – Тело и душа артиста являются инструментами, посредством которых он доносит до зрителей свой замысел! Надо отличать вульгарность от искусства и избавиться от ханжества пуританской морали…»

Солу Юроку удалось успокоить бушевавшие страсти и добиться отмены запрета на выступления, но Айседора, что называется, закусила удила. Появившись перед публикой в следующий раз, она сказала: «Мой менеджер предупредил меня, что я должна быть благоразумной, иначе моим гастролям придет конец. Очень хорошо, пусть будет так! Я вернусь в Москву, где есть водка, музыка, поэзия и танец. И, о да, там есть свобода!» Это заявление благополучно сошло Айседоре с рук, и она смогла продолжить выступления в Чикаго, где никаких эксцессов не устраивала.

Настала очередь Есенина. В январе 1923 года супруги на несколько дней вернулись в Нью-Йорк. Еврейский поэт Мани Лейб Брагинский, переводивший на идиш стихотворения Есенина (сам он был родом из Нежина), пригласил Есенина с Дункан на вечеринку, устроенную в их честь. Есенин взял с собой поэта Вениамина Левина, с которым он познакомился в Москве в 1917 году. Будучи убежденным левым эсером, Левин не пожелал уживаться с большевиками и в 1920 году эмигрировал в Соединенные Штаты.

«Все собрались поглядеть на танцовщицу Изадору и ее мужа, поэта русской революции… – вспоминал Левин. – Собрались выходцы из России, большей частью из Литвы и Польши, рабочие, как-то связанные интересами с литературой. Сам Мани-Лейб, высокий, тонкий, бледный, симпатичный, несомненно, даровитый поэт, и жена его, Рашель, тоже поэтесса, встретили гостей добродушно и радостно…»

Во время поездки Есенин соблюдал определенную умеренность по части спиртного, но к началу 1923 года, на фоне пережитых разочарований, стал пить больше. «Оказавшись на минуту в стороне от четы Есениных, – продолжает Левин, – я услышал, как стоявший у камина человек среднего роста в черном пиджаке повторил несколько раз Файнбергу, угощавшему вином из бутылки:

– Подлейте ему, подлейте еще…

Позже я узнал и имя этого человека, автора нескольких пьес и романов – ему хотелось увидеть Есенина в разгоряченном состоянии…»

Вольное обращение других мужчин с Айседорой вызвало у порядком набравшегося Есенина приступ гнева. «Вдруг он, упорно смотревший на легкое платье Изадоры, схватил ее так, что ткань затрещала, и с матерной бранью не отпускал… На это было мучительно смотреть – я стоял рядом: еще момент, и он разорвет ткань и совершится какое-то непоправимое оскорбление женщины в нашем присутствии, в моем присутствии. И кем? Любимым мною Есениным… Момент, и я бросился к нему с криком:

– Что вы делаете, Сергей Александрович, что вы делаете? – и я ухватил его за обе руки. Он крикнул мне:

– Болван, вы не знаете, кого вы защищаете!..

И он продолжал бросать в нее жуткие русские слова, гневные. А она – тихая и смиренная, покорно стояла против него, успокаивая его и повторяя те же слова, те же ужасные русские слова.

– Ну хорошо, хорошо, Сережа, – и ласково повторяла эти слова, вряд ли понимая их значение: ать, ать, ать… ать…

На Изадоре что-то оказалось порванным, и ее оттерли от Есенина, увели в соседнюю комнату…»

Вскоре Левин ушел, и о дальнейших событиях злополучной вечеринки он узнал от Мани Лейба. После того, как Есенин сделал попытку выброситься в окно пятого этажа, его связали и уложили на диван. Он стал кричать: «Жиды, жиды, жиды проклятые!» Мани Лейб попросил не употреблять оскорбительного слова, но Есенин дважды назвал его «жидом». Мани Лейб ударил Есенина ладонью по щеке, а Есенин в ответ плюнул Мани Лейбу в лицо… Спустя некоторое время Есенин успокоился, попросил развязать его и уехал.

Сведения о произошедшем утекли в прессу, объявившую Есенина «большевиком» и «антисемитом». «У меня дети от еврейки, а они обвиняют меня в антисемитизме», – с горечью сказал Есенин Левину, имея в виду Зинаиду Райх (ходили слухи, что ее отец был не силезским немцем, а евреем). Мани Лейбу Есенин написал покаянное письмо: «Сегодня лежу разбитый морально и физически. Целую ночь около меня дежурила сест<ра> милосердия. Был врач и вспрыснул морфий. Дорогой мой Монилейб! Ради Бога, простите меня и не думайте обо мне, что я хотел что-нибудь сделать плохое или оскорбить кого-нибудь… Это у меня та самая болезнь, которая была у Эдгара По, у Мюссе[43]. Эдгар По в припадках разб<ивал> целые дома. Что я могу сделать, мой милый Монилейб, дорогой мой Монилейб! Душа моя в этом невинна, а пробудившийся сегодня разум повергает меня в горькие слезы, хороший мой Монилейб! Уговорите свою жену, чтоб она не злилась на меня. Пусть постарается понять и простить. Я прошу у Вас хоть немного ко мне жалости…» Извинения были приняты. Мани Лейб продолжил переводить произведения Есенина на идиш, а после смерти нашего героя посвятил его памяти стихотворение «Строки Есенина».

Спустя три десятилетия после этого инцидента Вениамин Левин писал редактору газеты «Русская мысль» Сергею Маковскому: «Одно скажу: у Есенина не было антисемитских настроений, у него была влюбленность в народ, из которого вышел Спаситель Мира. Есенинский “жид” – ласковое слово любимому человеку. Но такова русская душа, что любит “ласкать и карябать”… Так что не нужно пугаться его горячих слов, как это многие делают».

Сам Есенин в очерке «Железный Миргород» (так поэт назвал Соединенные Штаты) напишет: «Нью-Йорк на 30 процентов еврейский город. Евреев главным образом загнала туда нужда скитальчества из-за погромов. В Нью-Йорке они осели довольно прочно и имеют свою жаргонную культуру, которая ширится все больше и больше. У них есть свои поэты, свои прозаики и свои театры. От лица их литературы мы имеем несколько имен мировой величины. В поэзии сейчас на мировой рынок выдвигается с весьма крупным талантом Мани-Лейб. Мани-Лейб – уроженец Черниговской губ. Россию он оставил лет 20 назад. Сейчас ему 38. Он тяжко пробивал себе дорогу в жизни сапожным ремеслом и лишь в последние годы получил возможность существовать на оплату за свое искусство. Переводами на жаргон он ознакомил американских евреев с русской поэзией от Пушкина до наших дней…» Слово «жаргон» и производные от него Есенин использовал для обозначения языка идиш, который нередко называли «еврейским жаргоном».

Скандал, вызванный пьяной выходкой Есенина, сделал невозможным продолжение гастролей Дункан. Ей пришлось прервать турне, не заработав того, на что она рассчитывала, и возвращаться обратно. «Я не анархистка и не большевичка, – сказала Айседора журналистам перед тем, как сесть на пароход “Джордж Вашингтон”. – Мы с мужем – революционеры, в полном смысле этого слова… Прощай, Америка! Я никогда тебя больше не увижу!»

В Париже Есенин «отличился» снова, устроив погром в номере отеля «Крийон». «Из холла раздался невероятный шум, будто туда въехал отряд казаков на лошадях, – вспоминала Мэри Дэсти, подруга Дункан. – Айседора вскочила. Я схватила ее за руку, затащила к себе в комнату и заперла дверь на ключ. А когда Сергей начал колотить в дверь, я потащила Айседору в холл, и мы помчались вниз по лестнице, как злые духи. В дверях Айседора задержалась, чтобы сказать портье, что муж ее болен, и попросила присмотреть за ним, пока мы не привезем доктора, и быть с ним “очень, очень деликатным, потому что он совсем болен”. Портье уверил, что все сделает.

Мы вскочили в такси. Айседора настояла на том, чтобы найти врача, по возможности русского. Но того, кого мы хотели пригласить, не было в городе, и Айседора поехала со мной в “Гранд Отель”… Айседора позвонила в “Крийон” и услышала от служанки, что в номер вломились шестеро полицейских и забрали месье в полицию, после того как он пригрозил убить их и переломал в комнате всю мебель, высадил туалетный столик и кушетку в окно. Он пытался выломать дверь между нашими номерами, думая, что Айседора в комнате, избил портье отеля, который пытался его утихомирить… Мы вернулись в отель “Крийон” в четыре утра почти мертвые.

Отель был взбудоражен. Рассказывали, что несколько постояльцев выбежали в ночном белье, думая, что снова началась война и что отель бомбят. Это было слишком для чувства юмора Айседоры: она начала истерически хохотать при мысли, что молодой русский большевик… до смерти перепугал мирно отдыхающих американских гостей. Ее смех, однако, покоробил управляющего отелем, который поначалу проявлял к ней большое сочувствие, а теперь разозлился, но вежливо потребовал, чтобы она уплатила за ущерб, и сказал, что был бы очень обязан, если бы она нашла другой отель. И на самом деле, в комнатах жить было нельзя: кровати сломаны, пружины валялись на полу, простыни порваны в клочья, зеркала и стекла разбиты на мелкие осколки – действительно, было похоже, что в дом попала бомба.

Я отвела управляющего в сторону и сказала: мисс Дункан смеется не над случившимся, у нее истерика. Это его немного охладило. Я обещала, что мы выедем рано утром и за все заплатим. Он согласился при условии, что Есенин в отель не вернется. Мы уверили его, что в этом отношении нет ни малейшей опасности.

Придя в номер, Айседора глотнула бренди и спросила, что же делать. Но тут же решительно заявила, что никогда не позволит засадить Сергея в сумасшедший дом, даже под страхом быть им убитой…»[44]

У Дункан не было средств для компенсации нанесенного ущерба, но в портфеле Есенина она и Мэри обнаружили около двух тысяч американских долларов мелкими купюрами и серебром. Айседору находка шокировала, но она тут же постаралась найти оправдание: «Я уверена, что он не знал, что делал, – сказала Айседора подруге. – У него никогда не было много денег, и увидев, как щедро я их трачу, он бессознательно решил сохранить часть их – в нем взяла верх его крестьянская натура». Рассчитавшись с отелем, Айседора отправила Есенина в Берлин в сопровождении служанки, а сама задержалась с Мэри Дэсти в Париже.

В Берлине Есенин дал несколько интервью, в которых рассказывал о своей неудавшейся супружеской жизни, обвинял Айседору в пьянстве и отсутствии чуткости, а однажды откровенно заявил, что женился на ней по расчету, соблазнившись деньгами и возможностью повидать мир. Кстати говоря, в письмах приятелям Есенин жаловался на то, что Дункан обманула его рассказами о своем мнимом богатстве. «Изадора прекраснейшая женщина, но врет не хуже Ваньки, – пишет Есенин Мариенгофу из Нью-Йорка в ноябре 1922 года. – Все ее банки и замки, о которых она пела нам в России, – вздор. Сидим без копеечки, ждем, когда соберем на дорогу, и обратно в Москву».

«Айседора Дункан, оставленная Есениным, – пишет Мариенгоф, – рассказывала мне со слезами на глазах:

– О, это было такое несчастье! Вы понимаете, у нас в Америке актриса должна бывать в обществе – приемы, балы. Конечно, я приезжала с Сережей. Вокруг нас много людей, много шума. Везде разговор. Тут, там называют его имя. Говорят хорошо. В Америке нравились его волосы, его походка, его глаза. Но Сережа не понимал ни одного слова, кроме “Есенин”. А ведь вы знаете, какой он мнительный. Это была настоящая трагедия! Ему всегда казалось, что над ним смеются, издеваются, что его оскорбляют. Это при его-то гордости! При его самолюбии! Он делался злой, как демон. Его даже стали называть: Белый Демон… Банкет. Нас чествуют. Речи, звон бокалов. Сережа берет мою руку. Его пальцы, как железные клещи: “Изадора, домой!” Я никогда не противоречила. Мы немедленно уезжали. Ни с того, ни с сего. А как только мы входили в свой номер – я еще в шляпе, в манто, – он хватал меня за горло, как мавр, и начинал душить: “Правду, сука!.. Правду! Что они говорили? Что говорила обо мне твоя американская сволочь?” Я хриплю. Уже хриплю: “Хорошо говорили! Хорошо! Очень хорошо”. Но он никогда не верил. Ах, это был такой ужас, такое несчастье!

Айседора Дункан любила Есенина большой любовью большой женщины.

Жизнь была к ней щедра и немилосердна. Все дала и все отняла: славу, богатство, любимого человека, детей. Детей, которых она обожала.

Есенин уехал с Пречистенки надломленным, а вернулся из своего свадебного путешествия по Европе и обеим Америкам безнадежно сломанным.

– Турне! Турне!.. Будь оно проклято, это ее турне! – говорил он, проталкивая чернильным карандашом тугую пробку вовнутрь бутылки мартелевского коньяка…»

В августе 1923 года супруги вернулись в Москву. Итоги заграничного вояжа оказались безрадостно-угнетающими – Айседора ничего не заработала, Есенин не обрел вожделенной мировой славы, и вдобавок их отношения окончательно разладились. Но Айседора, склонная бесконечно прощать своему златовласому гению все его выходки, еще продолжала на что-то надеяться… Когда после своего возвращения Есенин исчез на три дня, Айседора решила уехать в Кисловодск, чтобы прийти в себя после всех пережитых волнений. С ней поехала приемная дочь Ирма. В Кисловодске Айседора решила устроить гастрольное турне по Кавказу и Закавказью. Есенин в это время восстановил отношения с Галиной Бениславской и параллельно закрутил «роман без романа» с актрисой Августой Миклашевской. Он обещал приехать к Айседоре в Кисловодск, а после – в Ялту, куда она уплыла на пароходе из Батума по окончании своих кавказских гастролей, но не приехал, на телеграммы не отвечал и в особняке на Пречистенке более не появлялся.

Развода не оформляли, просто расстались – и всё. В 1924 году Айседора Дункан уехала из России и более не возвращалась.

«Известие о трагической смерти Есенина причинило мне глубочайшую боль, – скажет она в одном из интервью. – У него была молодость, красота, гений… Он уничтожил свое юное и прекрасное тело, но дух его вечно будет жить в душе русского народа и в душе всех, кто любит поэтов… Я оплакиваю его смерть с болью и отчаянием».

Есенин наговорил о Айседоре Дункан много разного, но завершить рассказ об их недолгом союзе хочется фрагментом стихотворения, написанного Поэтом в 1922 году, на пике романтических чувств к Босоножке:

Августа Миклашевская в спектакле «Король-Арлекин». 1920-е

Августа Миклашевская. 1920-е

Августа Миклашевская у себя дома. На стене – портреты Сергея Есенина. 1976

Поступки человека определяются его характером. «В любом самом мелком, самом незначительном, самом неприметном нашем поступке уже сказывается весь наш характер», – утверждал французский философ-моралист Жан де Лабрюйер, автор трактата «Характеры». Вы уже успели составить достаточно полное представление о характере Сергея Есенина. Как по-вашему, мог ли он удовольствоваться чисто платоническими отношениями с понравившейся ему женщиной? Можно задать вопрос иначе – могли ли платонические отношения с признанной красавицей вдохновить двадцатисемилетнего Есенина на сочинение даже не одного стихотворения, а целого цикла?

Навряд ли. Судя по тому, что нам известно о поэте, он вряд ли бы остановился на стадии платонических отношений с привлекательной женщиной. Но давайте не будем забывать, что Есенин был непредсказуем и женским вниманием никогда не обделен, так что при определенных условиях и определенных намерениях платонический роман вполне мог иметь место.

В 1976 году восьмидесятипятилетняя Августа Миклашевская сказала поэтам Борису Гучкову и Геннадию Морозову: «С Есениным у нас… была чистая и нелепая дружба… Сережа Есенин просто ухаживал за мной, писал и посвящал мне свои гениальные стихи». Можно понять Августу Леонидовну – даже на склоне лет, когда собственное прошлое становится Историей, не всегда хочется откровенничать с посторонними людьми, выставлять напоказ то, что скрыто глубоко в душе. Лучше уж сказать, что ничего «лишнего» не было, но, скорее всего, Миклашевская говорила чистую правду. У нас есть свидетельство Анатолия Мариенгофа, который, конечно же, в своих воспоминаниях мог приврать-приукрасить, но никогда не делал этого без пользы для себя. От того, был ли очередной роман Есенина платоническим или чувственно-плотским, Мариенгоф никакой пользы не получал. Вдобавок он приводит логичное объяснение происходящего. Вот что пишет Мариенгоф в третьей части своих мемуаров, известной под названием «Это вам, потомки!»:

«– Стихов-то у меня… лирики… про любовь нет… Хоть шаром покати… – сказал Есенин. – Плохо это… Влюбиться надо… Лирически бы… Только вот не знаю в кого.

Он никогда не умел писать и не писал без жизненной подкладки.

На его счастье, в тот же день Никритина вернулась домой после вечерней репетиции с приятельницей своей Гутей Миклашевской, первой красавицей Камерного театра.

Большая, статная. Мягко покачивались бедра на длинных ногах.

Не полная, не тонкая. Античная, я бы сказал. Ну, Афродита, что ли. Голова, нос, рот, уши – точеные. Волосы цвета воробьиного крыла. Впоследствии Есенин в стихах позолотил их. Глаза, поражающие в своем широком и свободном разрезе, безукоризненном по рисунку. Негромко говорила, негромко смеялась. Да нет, пожалуй, только пленительно улыбалась…

На другой же день после знакомства с Миклашевской Есенин читал мне:

Это была чистая правда.

А ночью он читал в ресторане – своей музе из Камерного театра:

Есенинский интерес к лирике выглядит вполне обоснованным. С одной стороны, во время своего неудачного заграничного вояжа поэт мог решить, что его неудачи объясняются отсутствием «полноценной» лирики, которая не только востребована, но и переводится на другие языки гораздо легче, чем «крестьянские» стихотворения, приправленные национальным колоритом. Кроме того, мы знаем, что Есенин был склонен к новаторству. В свое время он пришел к имажинизму, а теперь решил испытать себя на лирическом поприще. И ведь замечательно получилось!

Роман с Айседорой Дункан, бурно начавшийся, многое обещавший, но закончившийся сплошным разочарованием, не мог дать Есенину стимула для творчества. Ну разве что он написал свое «Пой же, пой. На проклятой гитаре…», где после «Подошла и прищуренным глазом хулигана свела с ума…» шло:

Однако для создания полноценного лирического цикла горечи разочарований было недостаточно. Поэту, желавшему написать настоящую, полноценную лирику, требовалась Муза, на роль которой идеально подошла красивая, умная и творчески-вдохновенная Августа Миклашевская.

В сборник «Москва кабацкая» входят восемнадцать стихотворений, написанных Есениным вскоре после возвращения из заграничного вояжа в 1923 году. Семь из этих восемнадцати стихотворений, составляющие цикл «Любовь хулигана», посвящены Августе Миклашевской. Не будет преувеличением сказать, что все они относятся к лучшим образцам есенинского творчества. Уже из первых строк можно составить историю любви поэта: «Заметался пожар голубой…», «Ты такая ж простая, как все…», «Пускай ты выпита другим…», «Дорогая, сядем рядом…», «Мне грустно на тебя смотреть…», «Ты прохладой меня не мучай…», «Вечер черные брови насопил…».

Августа Леонидовна Миклашевская родилась в январе 1891 года в Ростове-на-Дону. Ее отец, уроженец Тифлиса, Леон Спиро (Леонид Спиров), был наполовину греком, наполовину грузином, а мать Августа Будзинская – наполовину полячкой, наполовину русской. Леон-Леонид был из тех, кого американцы называют self-made man[45] – начав с помощника паровозного машиниста, он дослужился до начальника кузнечного цеха в железнодорожных мастерских и получил личное дворянство вместе с чином титулярного советника.

Августа-младшая окончила семь классов Екатерининской женской гимназии, а также занималась в студии при ростовском Асмоловском театре[46]. Перед выпуском из гимназии ей досталась первая настоящая роль – роль Софьи из «Горя от ума». «Получить роль Софьи, пусть даже в спектакле с ненастоящими актерами, для меня было большой радостью и массой волнений и терзаний: смогу ли я? – вспоминала Миклашевская. – Это была первая роль в моей жизни, которая многое решила. Репетировали мы очень серьезно. Работал с нами режиссер городского драматического театра Иванов. Наконец – спектакль… Для меня прошел, как в тумане. Нас все очень хвалили. Вот тогда я окончательно заболела театром. Мне предложили в театре работать. Я, конечно, испугалась и отказалась. Идти в театр, начинать с выходов, как это тогда практиковалось, зависеть от расположения кого-то вышестоящего, чтоб скорей продвинуться, я не хотела. А ехать учиться в Москву или Петербург… Я знала, что отцу нашему не под силу, имея большую семью. Я решила пойти работать. Так я поступила в Главное управление Владикавказской дороги в отдел контроля сборов».

В 1910 году Августа вышла замуж за Ивана Миклашевского, сына владельца нотариальной конторы. «Как-то в управлении ж. д. [железной дороги] я сыграла второй спектакль в своей жизни, вместе со своим мужем.

Была поставлена пьеса Артура Шницлера “Женщина и кинжал”. Этот спектакль окончательно решил мою судьбу. Но как уехать, чтоб поступить в драматическую студию? Я ходила грустная, не хотела говорить. Жить без театра я уже не могла. Мысленно я переиграла все роли из тех спектаклей, которые посмотрела в нашем театре».

В 1914 году Августе удалось уговорить мужа на переезд в Москву, где юная актриса поступила в театральную школу своего земляка-ростовчанина Александра Шора. Шор был известным пианистом и талантливым педагогом. Начал он с того, что основал «Курсы музыки, оперы, драмы и хореографии Шора», к которым впоследствии добавились курсы живописи, скульптуры и актерского мастерства. После года обучения двадцатичетырехлетняя Августа была принята в труппу Камерного театра Александра Таирова. «Началась очень интересная моя жизнь в театре. Дома я почти не бывала: репетиции, учеба. Постановка голоса, дикция, танцы, акробатика, фехтование, жонглирование. И все интересно, все радостно! А какое счастье для актера, когда он легко владеет своим телом, движением! Меня сразу заняли в “Женитьбе Фигаро” танцевать испанский [танец], в “Сакунтале” – индусский. В перерыве от репетиций и учебы я не ходила домой. Продолжала тренироваться. Для испанского добивалась гибкости тела, для индусского – гибкости рук. А какие интересные беседы были у Таирова с нами, молодежью, его работа с актерами на репетициях… Я часто огорчалась оттого, что хорошо выглядела на сцене. Как-то Таиров сказал: “Вы сегодня были очень красивой”. Я чуть не заплакала. Я готова была стать уродиной, только бы мне сказали: “Вы сегодня хорошо играли”». Можно с уверенностью сказать, что Августа играла хорошо, потому что очень скоро от танцев она перешла к «большим» ролям, а также стала сниматься в кино.

Ивану Миклашевскому, несмотря на всю его любовь к театру, не нравилось, что жена живет только сценой. В 1916 году супруги расстались, причем новой избранницей Ивана стала младшая сестра Августы Тамара. А у Августы вскоре вспыхнул роман с балетмейстером Большого театра Львом Александровичем Лащилиным, который также работал с артистами Камерного театра. Лащилин был женат, но это Августу не смутило, ведь истинная любовь выше обстоятельств. Не обошлось без осложнений – жена Лащилина стреляла в Августу, но та отделалась легким ранением руки.

В 1918 году Августа родила от Лащилина сына Игоря, которого воспитывала одна. Лащилин уговаривал ее не оставлять ребенка. «Тебе будет трудно воспитывать его, – предупреждал он. – Подумай об этом». «Меня тогда обидели эти слова, было горько их услышать от близкого человека, – пишет Миклашевская. – Но я хотела иметь ребенка и сказала: “Ребенок мой, и я сумею его вырастить сама”. Действительно, так и было. Все заботы о сыне легли на меня».

Мир тесен. В тридцатых годах Игорь Львович Миклашевский будет учиться в школе номер восемьдесят шесть на Красной Пресне вместе с Юрием Сергеевичем Есениным, правда – в разных классах. Такое вот совпадение.

В 1923 году труппа Камерного театра отправилась в турне по Западной Европе. Миклашевской не с кем было оставить пятилетнего сына, и она вынужденно осталась в Москве, где в августе познакомилась с Сергеем Есениным, которому срочно потребовалась муза.

«Помню, как первый раз он пришел ко мне, – вспоминала Миклашевская. – Я сидела в кресле, а он сидел на ковре, держал мои руки и говорил: “Красивая, красивая…” …А я ведь очень трудно жила, и ко времени встречи с Есениным была очень измученной и усталой. У меня была основная забота – прокормить себя и ребенка. Мне приходилось оставлять сына одного, когда уходила в театр. После репетиций, представлений скорей бежала домой, тревожась за малыша. Не работать нельзя было. Средств не было… Целый месяц мы встречались ежедневно. Очень много бродили по Москве, ездили за город и там подолгу гуляли. Была ранняя золотая осень. Под ногами шуршали желтые листья…

– Я с вами, как гимназист… – тихо, с удивлением говорил мне Есенин и улыбался…

Есенин трезвый был очень застенчив. На людях он почти никогда не ел. Прятал руки, они казались ему некрасивыми. Много говорилось о его грубости с женщинами. Но я ни разу не почувствовала и намека на грубость… Очень не нравились мне и многие другие “друзья”, окружавшие его. Они постоянно твердили ему, что его стихи, его лирика никому не нужны. Прекрасная поэма “Анна Снегина” вызывала у них иронические замечания: “Еще понюшку туда – и совсем Пушкин!” Они знали, что Есенину больно думать, что его стихи не нужны. И “друзья” наперебой старались усилить эту боль. “Друзей” устраивали легендарные скандалы Есенина. Эти скандалы привлекали любопытных в кафе и увеличивали доходы. Трезвый Есенин им был не нужен. Когда он пил, вокруг него все пили и ели на его деньги…

Как-то сидели в отдельном кабинете ресторана “Медведь” Мариенгоф, Никритина, Есенин и я.

Мне надо было позвонить. Есенин вошел со мной в будку, обнял меня за плечи. Я ничего не сказала, только повела плечами, освобождаясь из его рук. Когда вернулись, Есенин сидел тихий, задумчивый.

– Я буду писать Вам стихи.

Мариенгоф засмеялся:

– Такие же, как Дункан?

– Нет, ей я буду писать нежные…

Первые стихи, посвященные мне, были напечатаны в “Красной ниве”:

Кстати говоря, Миклашевской выпал случай познакомиться с Дункан. Это произошло 31 декабря 1923 года во время встречи Нового года у актрисы Камерного театра Елизаветы Александровой. «Я впервые увидела Дункан близко, – пишет Миклашевская. – Это была крупная женщина, хорошо сохранившаяся. Своим неестественным, театральным видом она поразила меня. На ней был прозрачный хитон, бледно-зеленый, с золотыми кружевами, опоясанный золотым шнуром, с золотыми кистями, и на ногах золотые сандалии и кружевные чулки. На голове – зеленая чалма с разноцветными камнями. На плечах – не то плащ, не то ротонда бархатная, зеленая, опушенная горностаем. Не женщина, а какой-то очень театральный король.

У нее был очаровательный, очень мягкий акцент. Села она рядом со мной:

– Красиф? Нет, не ошень красиф. Ну, нос красиф. У меня тоже нос красиф. Ти отнял у меня мой муш! Вся Европа знайт, что Есенин мой муш, и первый раз запел про любоф вам? Нет, это мне! Есть плохой стихотворень “Ты простая, как фсе” – это вам!

И вдруг неожиданно сорвала с головы чалму:

– Произвел впечатлень на Миклашевскую, теперь можно бросить, – и чалма, и плащ полетели в угол. И мило улыбнулась: – Приходить ко мне на чай – а я вам в чашку яд положу!»

Айседора очень тяжело «отпускала» Есенина и все никак не могла смириться с мыслью о том, что потеряла его навсегда – уж слишком хорошо и многообещающе все начиналось. Да, хорошо, только вот Есенина Айседора никогда не понимала и не пыталась понять, она создала в своем воображении иллюзорный образ и носилась с ним. А вот Августа Есенина понимала и здравомысляще оценивала их отношения, не претендуя на то, чего не могла получить. Как говорится, маленькие радости лучше крупных разочарований. Нет – не маленькие! Кому еще Есенин посвящал по семь стихотворений? Никому, только Августе Миклашевской! Все прошло, а стихи – остались.

Если Айседора Дункан ревновала Миклашевскую к Есенину, то сам Есенин по отношению к своей Музе никакой ревности не проявлял. «У Миклашевской был муж или кто-то вроде мужа – “приходящий”, как говорили тогда, – пишет Мариенгоф. – Она любила его – этого лысеющего профессионального танцора… Приезжая к Миклашевской со своими новыми стихами, Есенин раза три-четыре встретился с танцором. Безумно ревнивый, Есенин совершенно не ревновал к нему. Думается, по той причине, что роман-то у него был без романа. Странно, почти невероятно, но это так».

Отсутствие ревности ко Льву Лащилину, которого Мариенгоф называет «лысеющим профессиональным танцором», неопровержимо свидетельствует о том, что роман Есенина с Миклашевской действительно «был без романа». Мы знаем о том, насколько сильно и зачастую без какого-либо повода ревновал Есенин Айседору Дункан, насколько грозен он был, когда ревность ударяла в голову… Невозможно представить, чтобы Есенин мог несколько раз спокойно встречаться со своим соперником, не устраивая никаких эксцессов. При всей своей непредсказуемости, по части ревности Есенин был весьма предсказуемым.

«Пил он уже много и нехорошо, – продолжает Мариенгоф. – Но при своей музе из Камерного театра очень старался быть “дистенгэ”, как любил сказануть, привезя из-за границы несколько иностранных слов.

– Подайте шампань!.. – так теперь заказывал он в ресторане “Советское шампанское”.

Миклашевская была несколько старше Есенина… Стихи о любви наконец-то были написаны. И муза из Камерного театра стала Есенину ни к чему».

Не совсем «ни к чему», тут Мариенгоф ошибается. Были встречи и по завершении работы над лирическим циклом.

«В последний раз я видела Есенина в ноябре 1925 года, перед тем как он лег в больницу, – вспоминала Миклашевская. – Был болен мой сын. Я сидела возле его кроватки. Поставила ему градусник и читала вслух. Вошел Есенин и, когда увидел меня возле моего сына, прошел тихонько и зашептал:

– Я не буду мешать…

Сел в кресло и долго молча сидел, потом встал, подошел к нам.

– Вот все, что мне нужно, – сказал шепотом и пошел.

В дверях остановился:

– Я ложусь в больницу, приходите ко мне.

Я ни разу не пришла. Думала, там будет Толстая…

О смерти Есенина мне позвонили по телефону.

Всю ночь мне казалось, что он тихо сидит у меня в кресле, как в последний раз сидел.

Помню, как из вагона выносили узкий желтый гроб, как мы шли за гробом… Когда я шла за закрытым гробом, казалось, одно желание было у меня – увидеть его волосы, погладить их. И когда потом я увидела вместо его красивых, пышных, золотых волос прямые, гладко причесанные, потемневшие от глицерина волосы (смазали, снимая маску), мне стало его безгранично жалко. Есенин был похож на измученного, больного ребенка…»

Августа Леонидовна Миклашевская скончалась 30 июня 1977 года, на восемьдесят седьмом году жизни. Она завещала сжечь ее тело, а пепел «развеять по лугам и лесам», но по желанию сына покойной урну с прахом поместили в колумбарий Ваганьковского кладбища. Так Поэт и его Муза снова оказались рядом. Ну, почти рядом – могила Есенина находится в ста пятидесяти метрах от колумбария.

Есенин, Мариенгоф, Хлебников. 1920

Собрание стихов и поэм Есенина. 1922

Сергей Есенин. 1922

Сергей Есенин. 1922

Вскоре после возвращения из-за границы, но уже после знакомства с Августой Миклашевской, Есенин рассорился с Анатолием Мариенгофом, своим самым близким другом. Обстоятельства произошедшего подробно изложила в своих воспоминаниях Галина Бениславская, не любившая ни Мариенгофа, ни Екатерину Есенину, ставшую «катализатором» этого разрыва. «Сколько раз я объясняла ей [Екатерине], что она никаких прав на его [Сергея] деньги и вещи не имеет и потому должна довольствоваться минимальным, что это преступление – сорить его деньгами. Что С. А. зарабатывает деньги не горбом, а потом и кровью. И если он сам может ими сорить, то никто, кроме него, не имеет этого права. Этого Катя никак не могла понять. Потому что с детских лет, вероятно благодаря родителям, усвоила совсем другие взгляды. И по-прежнему приходила, требовала денег и денег и даже в 20 лет не задумывалась: не пора ли самой начинать зарабатывать?.. К Кате у С. А. была какая-то болезненная, тревожная любовь. Он знал, что они во многом похожи друг на друга, как близнецы, что воспринимают и чувствуют почти одинаково. Знал свои ошибки и страшно боялся повторения их Катей. Кроме того, он не раз говорил, что он имел право на многое, потому что знал себе цену, а ей этого нельзя. На мои утверждения (я тогда очень верила “в Катю”, в ее одаренность и ум), что Катя умная, не раз говорил: “Нет, хитрая она. Все в ней – хитрость, а не ум. Я не такой – я все-таки хороший, а она все хитрит, хитрит”. Разговорами о деньгах он хотел заставить ее задуматься о будущем и испытать ее гордость. Однажды после такого разговора с Катей, повторявшегося последние месяцы изо дня в день, он сказал мне: “Нет, нет, она не такая, как я, как вы, как Шурка. Она – паразит”. Вообще Катя в жизни С. А. совершенно невольно была злым гением, постоянно нарушая и без того неустойчивое душевное равновесие его и, кроме того, опять-таки невольно, являясь камнем преткновения с окружающими. Трудно представить, но я хорошо знаю, что в разрыве С. А. с Мариенгофом (которого С. А. очень любил) она сыграла главную роль, хотя С. А. почти не говорил об этом. А корни были вот в чем. Когда С. А. был за границей, денежные дела у Мариенгофа были очень плохи. “Стойло” закрылось, магазин ничего не давал, и Мариенгоф с Мартышкой [Анной Никритиной], ждавшей тогда ребенка, форменным образом голодали. Я это знаю от лиц, живших в одной квартире с ними. Катя, по ее словам, не знавшая нужды при С. А., неоднократно обращалась к Мариенгофу, зная, что часть денег из магазина принадлежит С. А., но денег не получала. Не зная, а может быть по легкомыслию не желая вникнуть в положение Мариенгофа, она возмущалась и, кажется, даже писала С. А. о том, что Мариенгоф не дает денег. Во всяком случае, по возвращении <Есенина> из-за границы она говорила об этом С. А., который, как и следовало ожидать, страшно обозлился на Мариенгофа. Как оказалось, Сахаров, во время пребывания С. А. за границей, купил у Мариенгофа их книжный магазин, кстати сказать, уплатив только небольшую часть денег. Вскоре после возвращения С. А., за что-то ругая Мариенгофа, добавил: “А вы не знаете, как его не любит моя сестра, терпеть его не может”. Тогда я еще не видела и не знала Катю. Позже эта фраза многое мне уяснила в резкой перемене отношения С. А. к Мариенгофу. Навело на эти размышления письмо Мариенгофа к Старцеву. С. А. как-то раз, возмущенный, показывал мне фразу из письма Мариенгофа: “Из-за границы Сергей пишет о сестре. Придется и ей уделять кое-что”. Вот это “придется” С. А. не мог переварить, понимая его как нежелание, а не как невозможность “уделять”».

С Александром Сахаровым, которого упоминает Бениславская, Есенин познакомился в 1919 году, когда тот был секретарем секции полиграфических производств Высшего совета народного хозяйства РСФСР. Сахарову посвящены два стихотворения Есенина, написанные летом 1924 года, когда поэт жил в его ленинградской квартире, – «Возвращение на родину» и «Русь советская». Некоторое время казалось, что Сахаров заменил Есенину Мариенгофа. Надежда Вольпин, хорошо знавшая Сахарова и его жену Анну Ивановну, писала в своих воспоминаниях о том, что «в Сахарове Есенин всегда… страстно признавал большого друга». Однако к концу 1924 года отношения между Есениным и Сахаровым охладели, хотя до полного разрыва дело не дошло.

Иван Старцев, которому Мариенгоф написал письмо, столь возмутившее Есенина, был одним из активных членов ордена имажинистов. Осенью 1921 года Мариенгоф и Есенин поручили Старцеву заведовать «Стойлом Пегаса». После разрыва с Мариенгофом Есенин съехал от него к Старцеву в Оружейный переулок и жил там до тех пор, пока не перебрался к Бениславской. «Выглядел скверно, – вспоминал Старцев о вернувшемся из заграничного вояжа Есенине. – Производил какое-то рассеянное впечатление. Внешне был европейски вылощен, меняя по нескольку костюмов в день. Вскоре после приезда читал “Москву кабацкую”. Присутствовавший при чтении Я. Блюмкин начал протестовать, обвиняя Есенина в упадочности. Есенин стал ожесточенно говорить, что он внутренне пережил “Москву кабацкую” и не может отказаться от этих стихов. К этому его обязывает звание поэта. Думается, что в большей своей части “Москва кабацкая” была отзвуком “Стойла Пегаса”, тем более что в некоторых из стихотворений проскальзывают мысли, которые он тогда же высказывал и топил их в вине. За границей было переведено несколько его сборников – и это немало его радовало».

Яков Блюмкин, левый эсер, сумевший выслужиться перед большевиками и ставший одним из создателей советской внешней разведки, был человеком Льва Троцкого, и потому в конце 1929 года его расстреляли как контрреволюционера. Но в 1923 году Блюмкин был «на взлете» – его приняли на службу в Иностранный отдел Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) и готовили к работе резидентом на Ближнем Востоке. Есенин приятельствовал с Блюмкиным, который был своим человеком в литературных кругах (говорили, что ему было поручено присматривать за богемой). Согласно одной из версий гибели Есенина, поэт был убит Блюмкиным по приказу Троцкого, который узнал себя в образе кoмиccaрa Чeкиcтoвa есенинской «Cтрaны нeгoдяeв».

Чекистов обрисован в поэме ярко и хлестко. Взять хотя бы этот пассаж:

Троцкий, как известно, был обидчив и злопамятен, но достоверных свидетельств о его причастности к гибели Есенина нет, есть только предположения.

Но вернемся к ссоре Есенина с Мариенгофом. Некоторые исследователи считают ее причиной назревавший разрыв Есенина с имажинистами, а другие склонны винить во всем изменения в характере нашего героя, вызванные крушением надежд на мировую славу, бытовой неустроенностью и усугубляющимся пьянством. Возможно, что против Мариенгофа Есенина настраивала Галина Бениславская, у которой к Мясорубке[47] были свои счеты. Но, так или иначе, ссора получила продолжение весной 1924 года, когда Есенин, в пику «мариенгофскому» журналу «Гостиница для путешествующих в прекрасное» решил издавать журнал «Вольнодумец». 7 апреля 1924 Есенин подал в правление «Ассоциации вольнодумцев» заявление, в котором говорилось: «Совершенно не расходясь с группой и работая над журналом “Вольнодумец”, в который и приглашаю всю группу, в журнале же “Гостиница” из эстетических чувств и чувств личной обиды отказываюсь участвовать окончательно, тем более что он мариенгофский. Я капризно заявляю, почему Мар<иенгоф> напечатал себя на первой странице, а не меня».

«Вольнодумец» остался нереализованной задумкой, нужда в которой вскоре отпала, поскольку в августе того же года Есенин решил покончить с имажинизмом как с явлением. 31 августа в разделе «Письма в редакцию» газеты «Правда» было опубликовано письмо Сергея Есенина и Ивана Грузинова: «Мы, создатели имажинизма, доводим до всеобщего сведения, что группа “имажинисты” в доселе известном составе объявляется нами распущенной. Сергей Есенин. Иван Грузинов».

Скажем прямо – то была бесподобная и беспардонная наглость. Два человека взяли на себя смелость одним махом ликвидировать целое направление в поэзии, пусть даже и хиреющее.

Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф, Матвей Ройзман, Вадим Шершеневич и Николай Эрдман ответили Есенину 9 сентября в журнале «Новый зритель», издаваемом Московским отделом народного образования:

«В “Правде” письмом в редакцию Сергей Есенин заявил, что он распускает группу имажинистов.

Развязность и безответственность этого заявления вынуждает нас опровергнуть это заявление. Хотя С. Есенин и был одним из подписавших первую декларацию имажинизма, но он никогда не являлся идеологом имажинизма, свидетельством чему является отсутствие у Есенина хотя бы одной теоретической статьи.

Есенин примыкал к нашей идеологии, поскольку она ему была удобна, и мы никогда в нем, вечно отказывавшемся от своего слова, не были уверены, как в своем соратнике.

После известного всем инцидента, завершившегося судом ЦБ журналистов над Есениным и К°, у группы наметилось внутреннее расхождение с Есениным, и она принуждена была отмежеваться от него, что и сделала, передав письмо заведующему лит. отделом “Известий” Б. В. Гиммельфарбу 15 мая с/г. Есенин в нашем представлении безнадежно болен психически и физически, и это единственное оправдание его поступков.

Детальное изложение взаимоотношений Есенина с имажинистами будет напечатано в № 5 “Гостиницы для путешествующих в прекрасном”, официальном органе имажинистов, где, кстати, Есенин давно исключен из числа сотрудников.

Таким образом, “роспуск” имажинизма является лишь лишним доказательством собственной распущенности Есенина».

«Известный всем инцидент», о котором упоминается в письме, произошел вечером 20 ноября 1923 года в пивной на углу Мясницкой улицы и Чистопрудного бульвара, где Сергей Есенин, Алексей Ганин, Сергей Клычков и Петр Орешин за ужином обсуждали проблемы, касавшиеся издания задуманного ими журнала «Россияне», предназначенного для публикации произведений крестьянских поэтов (Есенина потянуло из «Стойла Пегаса» в старое «крестьянское» стойло). Поэты говорили громко, в частности – рассуждали о засилье лиц еврейской национальности в русской литературе. Кто-то из посетителей привел с улицы постового милиционера, который доставил поэтов в сорок седьмое отделение милиции.

В сохранившемся протоколе допроса Есенина сказано: «Сидел в пивной с приятелями, говорили о русской литературе. Я увидел типа, который прислушивался к нашему разговору. Я сказал приятелю, чтобы он ему плеснул в ухо пивом, после этого тип встал и пошел, позвал милицию. Это вызвало в нас недоразумение и иронию. Я сказал: “Вот таких мы понимаем”, – и начали спорить, во время разговоров про литературу упоминали частично т. т. Троцкого и Каменева и говорили относительно их только с хорошей стороны, то, что они-то нас и поддерживают. О евреях в разговоре поминали только, что они в русской литературе не хозяева и понимают в таковой в тысячу раз хуже, чем в черной бирже, где большой процент евреев обитает как специалистов. Когда милиционер по предложению неизвестного гражданина предложил нам идти, и мы, расплатившись, последовали за милиционером в отделение милиции. Идя в отделен<ие> милиц<ии>, неизвестный гр-н назвал нас “мужичье”, “русские хамы”. И вот, когда была нарушена интернациональная черта национальности словами этого гражданина, мы, некоторые из товарищей, назвали его жидовской мордой. Больше ничего показать не имею».

«Тип», который прислушивался к разговору, оказался комендантом и ответственным контролером Московского совета производственных объединений Марком Родкиным, уроженцем города Дусны Виленской губернии.

Было заведено уголовное дело, вошедшее в историю как «Дело четырех поэтов». Инцидент привел к ожесточенной травле Есенина и его приятелей в советской прессе. Самые рьяные критиканы требовали полного запрета на издание произведений всех фигурантов дела и осуждения их как «врагов революции» (с учетом количества лиц еврейской национальности в руководящих органах советской власти той поры, любое антисемитское замечание и впрямь можно было рассматривать как контрреволюционное).

30 ноября Есенин, Ганин, Клычков и Орешин опубликовали в «Правде» «Открытое письмо четырех поэтов», суть которого сводилась к следующему заявлению: «Всякие возражения и оправдания, впредь до разбора дела третейским судом, считаем бесполезными и преждевременными». Дело было передано для рассмотрения в Центральное бюро секции работников печати.

Товарищеский суд под председательством известного искусствоведа Павла Новицкого, состоявшийся 10 декабря в Доме печати, не подтвердил обвинения в антисемитизме и констатировал провокацию со стороны Родкина и фельетониста Льва Сосновского, руководившего травлей четырех поэтов в прессе. Есенину, Клычкову, Орешину и Ганину было объявлено общественное порицание.

Постановление суда огласили 13 декабря. Утром этого дня Есенин лег на лечение в профилакторий профессиональных заболеваний имени Шумской на Большой Полянке, который, по существу, был психиатрической клиникой – так начался «больничный период», о котором упоминалось выше в главе, посвященной Галине Бениславской.

В постановлении было сказано: «Суд считает, что инцидент с четырьмя поэтами ликвидируется настоящим постановлением и не должен служить в дальнейшем поводом или аргументом для сведения литературных счетов, и что поэты Есенин, Клычков, Орешин и Ганин, ставшие в советские ряды в тяжелый период революции, должны иметь полную возможность по-прежнему продолжать свою литературную работу». Однако, несмотря на это, травля поэтов в прессе продолжалась, хотя и без былого накала. Отзвуки этих событий Есенин отразит в «Стране негодяев»:

Последние два года стали самыми тяжелыми в жизни нашего героя, который метался в поисках своего места в жизни и пытался лечить душевные раны древним способом, от которого вреда гораздо больше, чем пользы. Рюрик Ивнев считал, что Есенин «сжигал свою жизнь для того, чтобы видеть себя в огне самосожжения и петь певучее и убедительнее… что он сознательно приносил себя в жертву своему творчеству… сжигал себя для того, чтобы ярче гореть». Объяснение красивое, но не очень-то убедительное, явно навеянное есенинскими словами: «И похабничал я и скандалил для того, чтобы ярче гореть…» Но здесь Есенин явно художественно преувеличивает, а следом за ним преувеличивает Ивнев. На самом деле терзания Есенина были вызваны не стремлением к «самосожжению», а неприкаянностью, ощущением уходящей из-под ног почвы, крушением былых надежд и отсутствием новых, пересмотром отношений со старыми друзьями и т. д. Образно говоря, Есенин впал в состояние некоей «ломки», и некому было его поддержать, кроме безмерно преданной, но нелюбимой и потому раздражавшей своей преданностью Галины Бениславской. Враги травили поэта и норовили укусить его побольнее, «друзья» (в данном контексте это слово хочется взять в тройные кавычки) всячески эксплуатировали его расположение к ним, с родственниками хорошего контакта не имелось, да вдобавок ко всему еще и Черный Человек досаждал по ночам.

Поэма «Черный человек», написанная после возвращения из заграничной поездки и переработанная в конце 1925 года, – это сгусток боли, крик израненной души, просьба о помощи, которая при жизни поэта не была никем услышана.

О том, как «поддерживали» Есенина его друзья-приятели, можно судить хотя бы по воспоминаниям Анны Назаровой: «Помню историю с уходом (деликатно выражаясь) Есенина из санатории. Аксельрод и Сахаров пришли навестить Есенина и уговорили его с ними прогуляться. У Есенина не было шубы. Аксельрод привез бекешу чью-то, одели Есенина и, не сказав ничего врачам, увезли его прямо в кабак. Есенин напился, поскандалил, и на следующий день с трудом удалось отвезти его снова в санаторию… Как было работать Есенину, живя в такой обстановке? Без комнаты, без денег, больной, у него сил не было послать всех к черту, и доброта его (ему) мешала. Даже не доброта, а было в нем что-то, что обидеть человека он мог только в пьяном виде. Зато и не любил он, чтоб видели его пьяным некоторые. Я помню, как после скандала, о котором я пишу выше, в день моего рождения, и который видела Катя, Есенин мучился, что: “Катерина была тут. Не надо ей этого видеть”. Не любил он показываться “в черновом виде”, как он говорил, и долго стеснялся даже нас. И уже только потом – спокойно шел домой, какой бы ни был».

В феврале 1924 года, вскоре после выписки из профилактория, Есенин, будучи в нетрезвом виде, поранил стеклом левую руку так глубоко, что понадобилась госпитализация в Шереметевскую больницу (ныне известную как Институт скорой помощи им. Склифосовского). Галина Бениславская вспоминала о том, как упросила лечащего врача задержать Есенина в клинике на две лишние недели. «Вообще в Шереметевской больнице было исключительно хорошо, несмотря на сравнительную убогость обстановки… – писала Бениславская. – С. А., как всегда в трезвом состоянии, всеми интересовался, был спокойным, прояснившимся, как небо после слякотной серой погоды. Иногда появлялись на горизонте тучи, после посещения С. А. его собутыльниками, кажется, умудрявшимися приносить ему вино даже в больницу. Тогда он становился опять взбудораженным, говорил злым низким голосом, требовал, чтобы его скорей выписывали».

«В ноябре месяце [1924 года] я встретил Есенина в столовой Союза писателей на Тверском бульваре… – вспоминал крестьянский поэт Владимир Кириллов. – Он увлек меня в один мало освещенный и безлюдный уголок столовой и тихим охрипшим голосом стал говорить о себе: “Я устал, я очень устал, я конченый человек… Милый мой, я душой устал, понимаешь, душой… У меня в душе пусто…”»

Пустота в душе или же поселившееся в ней беспокойство побуждали нашего героя к частой перемене мест. Есенин буквально не мог усидеть на одном месте. То он уезжал из Москвы в Ленинград, то в Константиново, и трижды за последние два года жизни побывал в Закавказье. С сентября 1924 года до конца февраля 1925 Есенин жил в Баку, Тифлисе и Батуме, затем ненадолго вернулся в Москву, чтобы в конце марта снова уехать в Баку на два месяца. Последняя кавказская поездка по маршруту Ростов-на-Дону – Грозный – Баку продлилась с конца июля до начала сентября 1925 года. Работалось на юге хорошо – здесь Есенин написал цикл «Персидские мотивы», «Анну Снегину», «Балладу о 26-ти», «Цветы», «Капитан земли», «Батум», «Метель», «Весну», «Письмо к матери», «Собаке Качалова»… Пройдя через стадии крестьянского поэта, поэта-имажиниста и романтического лирика, Сергей Есенин стал тем Есениным, которого мы знаем – одним из лучших русских поэтов.

Лев Толстой рассказывает сказку внукам Софье и Илье. 1910-е

Есенин и Софья Толстая. 1925

Сергей Есенин и Софья Толстая-Есенина. 1925

Последняя жена нашего героя Софья Андреевна Толстая была дочерью младшего сына Льва Николаевича Толстого Андрея. Девочку назвали в честь бабушки, Софьи Андреевны – старшей, которая стала ее крестной матерью. Мать Софьи, Ольга Константиновна, была дочерью героя Кавказской войны генерала-артиллериста Константина Александровича Дитерихса и родной сестрой Михаила Константиновича Дитерихса, видного деятеля Белого движения в Сибири и на Дальнем Востоке. К счастью, родство с Львом Толстым перевесило в глазах большевистской власти родство с белым генералом, и потому Софья Андреевна в 1925 году смогла благополучно окончить литературное отделение петроградского Государственного института живого слова. В октябре 1921 года она вышла замуж за бывшего гвардейского поручика и участника убийства Григория Распутина Сергея Сухотина, отец которого вторым браком был женат на Татьяне Львовне Толстой, старшей дочери Льва Николаевича. Семейная жизнь не сложилась – в 1922 году Сухотин перенес инсульт, для лечения последствий которого в марте 1925 был отправлен во Францию. Сразу же после отъезда Сергея двадцатипятилетняя Софья, успевшая к тому времени познакомиться с Есениным, заочно оформила с ним развод и стала готовиться к новому замужеству.

Встреча Сергея Есенина с Софьей Толстой произошла 9 марта 1925 года на вечеринке по случаю очередной годовщины крестин Галины Бениславской, которые эта атеистка-коммунистка отмечала как день рождения. Писатель Борис Пильняк привел на вечеринку свою любовницу, внучку «самого Льва Николаевича», которая «с первого взгляда» влюбилась в Есенина. «На квартире у Гали Бениславской, в Брюсовском переулке, где одно время жили Есенин и его сестра Катя, как-то собрались писатели, друзья и товарищи Сергея и Гали, – вспоминала Софья Андреевна. – Был приглашен и Борис Пильняк, вместе с ним пришла я. Нас познакомили. Пильняку куда-то надо было попасть еще в тот вечер, и он ушел раньше. Я же осталась. Засиделись мы допоздна. Чувствовала я себя весь вечер как-то особенно радостно и легко. Мы разговорились с Галей Бениславской и с сестрой Сергея Катей. Наконец я стала собираться. Было очень поздно. Решили, что Есенин пойдет меня провожать. Мы вышли с ним вместе на улицу и долго бродили по ночной Москве… Эта встреча и решила мою судьбу…»

Высокую, плечистую и несколько мужеподобную Софью нельзя было назвать красавицей. Анатолий Мариенгоф писал, что она «до немыслимости» была похожа на своего деда – только лысины да седой бороды и не хватало. Друживший с Есениным писатель Юрий Либединский описывал Софью Андреевну более комплиментарно: «В облике этой девушки, в округлости ее лица и пронзительно умном взгляде небольших, очень толстовских глаз, в медлительных манерах сказывалась кровь Льва Николаевича. В ее немногословных речах чувствовался ум, образованность, а когда она взглядывала на Сергея, нежная забота светилась в ее светлых глазах. Нетрудно догадаться, что в ее столь явной любви к Сергею присутствовало благородное намерение стать помощницей, другом и опорой писателя». Сравнение фотографий Зинаиды Райх, Айседоры Дункан, Галины Бениславской и Софьи Толстой наталкивает на вывод о том, что пленить Есенина своей красотой Софья не могла, ввиду отсутствия таковой. Но Есенина увлекла идея породниться с семьей великого мыслителя, занимавшего верхнюю строку в иерархии русских писателей, а кроме того, к 1925 году наш герой сильно изменился. «Встреча с замечательным человеком, С. А. Толстой, была для Есенина не “проходным” явлением, – пишет в своих воспоминаниях писатель Николай Никитин, друживший с Есениным в последние годы его жизни. – Любовь Софьи Андреевны к Есенину была нелегкой. Вообще это его последнее сближение было иным, чем его более ранние связи, включая и его роман с Айседорой Дункан. Однажды он сказал мне:

– Сейчас с Соней другое. Совсем не то, что прежде, когда повесничал и хулиганил…

– Но что другое?..

Он махнул рукой, промолчал.

С. А. Толстая была истинная внучка своего деда. Даже обликом своим поразительно напоминала Льва Николаевича. Она была человеком широким, вдумчивым, серьезным, иногда противоречивым, умела пошутить, всегда с толстовской меткостью и остротой разбиралась в людях. Я понимаю, что привлекло Есенина, уже уставшего от своей мятежной и бесшабашной жизни, к Софье Андреевне. Это были действительно уже иные дни, иной период его биографии. В этот период он стремился к иной жизни… Тогда же (1925 г.) было опубликовано большое “программное” стихотворение “Мой путь”. Это был взгляд в будущее и в то же время оглядка на прошлое.

Первая встреча Софьи с нашим героем произошла задолго до знакомства, в 1921 году, когда Софья с друзьями побывала в «Стойле Пегаса» и слушала, как Есенин читал свои стихи. «Меня поразило его чтение, и я очень хорошо его запомнила, – вспоминала Софья. – Но мы не познакомились тогда. Уже после его смерти в своих старых бумагах я нашла этот пропуск на тот вечер и узнала почерк Есенина».

Свое уникальное, можно сказать – исключительное, обаяние Есенин сохранил до последних дней жизни. Отталкивающе он мог выглядеть только в состоянии сильного опьянения, когда темная сторона натуры брала верх над светлой. Но на вечеринке у Бениславской Есенин был таким же, что и в «Стойле Пегаса» в 1921 году. Многие из знакомых нашего героя отмечали, что трезвый Есенин и пьяный Есенин – это два совершенно разных человека, но наиболее убедительным, пожалуй, может служить свидетельство Анны Назаровой, дополненное Галиной Бениславской, поскольку обе они знали Есенина очень хорошо. «Сосновский[48] пишет о Есенине как о скандалисте, хулигане, – начинает заочную полемику Назарова. – Мне искренне жаль вас, т. Сосновский, что вы Есенина знаете только таким – иначе говоря – совсем не знаете. Когда скандалил Есенин? Только пьяный. Никто не помнит и не знает не только скандала, но даже простой ругани у трезвого Есенина *<* Это не надо. (Приписка на полях Г. Бениславской.)>. Характерен один случай. Соня Виноградская, комната которой была рядом с комнатой Гали, устраивала свои именины. Есенин лежал больной, я была с ним целый вечер и хорошо помню его не то грустное, не то задумчивое лицо. В шуме и смехе за стеной трудно было уловить смысл разговора, но долетали отдельные фразы. Один из сотрудников “Бедноты”, Борисов, кому-то доказывал, что Есенин – это “не поэт, а хулиган”, что “его стихи нельзя читать, потому что они просто неприличны”. Я помню, как у меня внутри все похолодело от ужаса, а Есенин только грустно улыбнулся. В комнату врывались пьяные гости, знавшие Есенина (Яна и К.), и я, зная, что Есенину это тяжело, гнала их вон, не совсем деликатно, а Есенин ласково говорил: “Оставьте, Аня, пусть немного побудет она, это ничего!” Знакомый, звавший Яну (она была у нас в комнате), вдруг обозлившись, что она нейдет, закричал, умышленно громко, чтоб слышал Есенин: “Из-за этой сволочи Есенина…” – я с кулаками буквально бросилась к Яне, чтоб она выгнала А., а Яна, пулей вылетев из комнаты, – тут же выставила Ан. за дверь, и когда пришла извиняться перед Есениным, то Есенин опять мягко и спокойно говорил с ней, даже смеялся, говоря, что “все это ерунда”. Я от удивления ничего не понимала, потому что все мы знали, что у Есенина и самолюбие больное, и тронуть его нельзя, и обижался он часто, когда никто и не думал его обидеть **<** И все это было только у пьяного. (Приписка на полях Г. Бениславской.)>. Вино делало его совершенно другим. Злой, придирчивый, с какими-то полузакрытыми бесцветными глазами – он совершенно не был похож на того спокойного, всегда с ласковой улыбкой, Есенина, каким он был трезвый».

Относительно «больного самолюбия» нашего героя нужно сделать одно уточнение. Да, Есенин крайне болезненно воспринимал выпады в свой адрес, но при этом сохранял определенную объективность. Например, он мог выйти из себя, услышав критические замечания по поводу того или иного произведения или же всего собственного творчества в целом. Появляясь с Айседорой Дункан в заграничном обществе, Есенин проявлял чрезмерную мнительность, поскольку не понимал языка, на котором говорили окружающие, и очень старался произвести на них сильное впечатление. Но если какой-то пьяный дурак обозвал тебя «сволочью», то лучше пропустить бранное слово мимо ушей, особенно если сам в нетрезвом виде тоже бываешь несдержанным.

Несмотря на то что отношения с Софьей сладились сразу же, решение о новой женитьбе далось нашему герою нелегко. «Мы собрались на “мальчишник” у той нашей приятельницы, которая и познакомила меня с Есениным… – продолжает Юрий Либединский. – Сережа то веселился, то вдруг задумывался. Потом взял гитару…

Он махнул рукой и вдруг ушел.

– Ну и оставьте его, – сказала хозяйка дома.

– Что же, все как полагается на мальчишнике, – сказал кто-то, – расставаться с юностью нелегко.

Заговорили на какие-то другие темы. Хозяйка дома незаметно вышла, потом показалась в дверях и поманила меня.

– Плачет, – сказала она, – тебя просил позвать.

Сергей сидел на краю кровати. Обхватив спинку с шишечками, он действительно плакал.

– Ну чего ты? – я обнял его.

– Не выйдет у меня ничего из женитьбы! – сказал он.

– Ну почему не выйдет?

Я не помню нашего тогдашнего разговора, очень быстрого, горячечного, – бывают признания, которые даже записать нельзя и которые при всей их правдивости покажутся грубыми.

– Ну, если ты видишь, что из этого ничего не выйдет, так откажись, – сказал я.

– Нельзя, – возразил он очень серьезно. – Ведь ты подумай: его самого внучка! Ведь это так и должно быть, что Есенину жениться на внучке Льва Толстого, это так и должно быть!

В голосе его слышались гордость и какой-то по-крестьянски разумный расчет.

– Так должно быть! – повторил он».

18 сентября 1925 года в Хамовническом ЗАГСе состоялась регистрация брака Сергея Есенина и Софьи Толстой. К тому времени молодожены уже четвертый месяц жили вместе в доме номер три в Померанцевом переулке, между Пречистенкой и Остоженкой. Этот дом, построенный в 1913–1915 годах и известный как доходный дом Фокиных, сохранился до наших дней. Одну из двадцати восьми квартир, состоявшую из четырех комнат, сняла в декабре 1914 года мать Софьи Ольга Константиновна. После Октябрьской революции жильцам дома пришлось уплотняться – в их квартиры подселяли новых жильцов, – но к невестке и внучке Льва Толстого власти отнеслись благосклонно и оставили им две комнаты из четырех; а ведь случалось и так, что старым жильцам приходилось переезжать в кладовую или в подвальную каморку дворника.

Наконец-то у Есенина появился свой постоянный «угол»! Правда, прописаться к жене он так и не успел. Казалось бы – ну какие тут могут быть проблемы, ведь супругам положено жить вместе? Да никаких! Но были, причем довольно крупные. Тем, кто в наше время сетует на забюрократизированность каких-то сфер, можно сказать лишь одно: не видали вы настоящей бюрократии, которая расцвела махровым цветом в послереволюционные годы. По этой части большевики превзошли все царские ведомства и конторы. Борьба с бюрократией шла по всем фронтам, в том числе и на литературном фронте. Например, Владимир Маяковский весной 1922 года написал обличительное стихотворение «Бюрократиада».

Однако же несмотря на все старания критиков, бюрократия продолжала цвести повсюду, в том числе и в жилтовариществах, созданных согласно постановлению Центрального Исполнительного Комитета СССР и Совета Народных Комиссаров СССР «О жилищной кооперации». Это постановление было издано 19 августа 1924 года, иначе говоря – в то время, когда Есенин пытался прописаться к Софье Толстой, жилтоварищества были новой структурой, но бюрократия одинаково успешно поражала и старые, и молодые структуры.

Вот что писала Ольга Константиновна Толстая дочери 3 августа 1925 года: «До сих пор Сергея Александровича не прописали, ссылаясь на недостаток военных документов, а также сведений о том, где служит. Слова “литератор” оказывается мало. Хотели прописать “без определенных занятий”… В эту пятницу я пошла к Хургину [председателю жилтоварищества] (который был очень любезен) и напомнила ему о том, что у него есть бумажка из “Красной нови”[49]. Он при мне сделал приписку на бланке милиции. Кроме того, я попросила Илюшу еще раз и более подробную достать бумагу из “Красной нови”, что он и сделал, и теперь во вторник (завтра) можно представить ее в жилтоварищество. Там значится, что Сергей Александрович сотрудник с окладом 150 р. в месяц».

Упомянутый в письме Илюша – это Илья Иванович Есенин, двоюродный брат нашего героя (с отцовской стороны), также живший в квартире Толстых. Сергей Есенин принимал участие в судьбе Ильи, пытался пристроить его на учебу в столице и весьма тесно сблизился с ним. «Илюшка – настоящий благородный брат, – писал Есенин отцу в августе 1925 года из курортного поселка Мардакяны близ Баку. – Думаю, что он заменит мне потерянную сестру». «Потерянной сестрой» Есенин считал Екатерину, с которой он к тому времени рассорился окончательно, поскольку не мог ей доверять. В частности, Екатерина пыталась присвоить деньги, которые брат дал ей для отправки отцу. «Деньги тебе задержались не по моей вине, – пишет Есенин в том же письме. – Катька обманула Соню и меня. Она получила деньги и сказала, что послала их. Потом Илюша выяснил. Пусть она идет к черту хоть в шоколадницы. Ведь при всех возможностях никуда не попала и научилась только благодаря Т. Ф. [Татьяне Федоровне] выжимать меня. Беспокоюсь только о Шуре. Из нее что-нибудь выйдет».

Скоро, как известно, только сказки сказываются, а дела делаются не скоро, но можно с уверенностью предположить, что если бы Есенин не ушел из жизни в конце 1925 года, то в следующем году он непременно бы смог прописаться в Померанцевом переулке… Смог бы, но не успел.

«После того как Софья Андреевна вышла замуж за Есенина, я как-то был приглашен к ним, – вспоминает Юрий Либединский. – Странно было увидеть Сергея в удобной, порядливой квартире, где все словно создано для серьезного и тихого писательского труда… Мне очень хотелось, чтобы он всегда жил так – тихо, сосредоточенно. Писателю его масштаба, его величины таланта следовало бы жить именно так. Но не помню, в этот ли раз или в другой, когда я зашел к нему, он на мой вопрос, как ему живется, ответил:

– Скучно. Борода надоела…

– Какая борода?

– То есть как это какая? Раз – борода, – он показал на большой портрет Льва Николаевича, – два – борода, – он показал на групповое фото, где было снято все семейство Толстых вместе с Львом Николаевичем. – Три – борода, – он показал на копию с известного портрета Репина. – Вот там, с велосипедом, – это четыре борода, верхом – пять… А здесь сколько? – Он подвел меня к стене, где под стеклом смонтировано было несколько фотографий Льва Толстого. – Здесь не меньше десяти! Надоело мне это, и всё! – сказал он с какой-то яростью.

Я ушел в предчувствии беды. Беда вскорости и стряслась: начался страшный запой, закончившийся помещением Сергея в психиатрическую лечебницу Ганнушкина…»

До последних дней своих в глубине души Есенин оставался ребенком, капризным, как и все дети. До женитьбы его привлекало родство Софьи с великим писателем, а сразу же после женитьбы начало тяготить. Настроение меняется в одночасье. «Дорогая Екатерина! Случилось оч<ень> многое, что переменило и больше всего переменяет мою жизнь, – пишет Есенин сестре 16 июня 1925 года. – Я женюсь на Толстой и уезжаю с ней в Крым». Тему женитьбы Есенин в этом письме не развивает, но и без того ясно, что настроение у него мажорное. Да и сам факт совместной поездки в Крым свидетельствует о симпатиях к Софье (вспомним к месту, что Айседора Дункан так и не дождалась Есенина в Ялте).

Месяцем позже наш герой напишет своему приятелю Николаю Вержбицкому, работавшему в то время очеркистом в тифлисской газете «Заря Востока»:

Разумеется, в доме Толстых был культ Льва Николаевича, который порой мог действовать угнетающе на других людей, но, как говорится, назвался груздем – полезай в кузов. Нет, лучше подойдет: взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Признаем честно – Софье Андреевне нужно было тщательно подумать, прежде чем выходить замуж за Есенина. Счастья она в этом браке не обрела. Да и с третьим своим мужем, литературоведом Александром Тимротом, Софья Андреевна была не очень-то счастлива. «Мы с ней как-то быстро сошлись, – вспоминал Тимрот, назначенный в 1946 году директором музея Л. Н. Толстого в Ясной Поляне. – Софья Андреевна приезжала в Ясную Поляну, интересовалась моими делами. Она сразу поняла мои интересы, которые тогда во мне были, пробудила их и как-то не насильственно, но все же связала меня внутренне. Она была инициатором нашего брака… Она была старше меня на 15 лет, но я не чувствовал этого. Софья Андреевна – очень редкий человек. Из Толстых, я бы сказал, самая интересная. Она больше всех Толстых, так называемых бородачей, и внешне, и внутренне была похожа на своего знаменитого предка. В ней все было толстовское… Жили мы вместе с сорок седьмого по пятьдесят четвертый год. Было время, когда все складывалось очень хорошо, особенно в первые годы. Но пришел момент, когда я почувствовал, что моя жизнь тоже имеет право на самостоятельное существование, и тогда я стал осторожно, не грубо, отходить от Софьи Андреевны. Мы расстались в пятьдесят четвертом…»

Софья Андреевна Толстая-Есенина скончалась 29 июня 1957 года. В жизни Есенина она большой роли не сыграла, поскольку их отношения длились недолго, но для увековечивания памяти поэта сделала очень многое.

Софье Толстой посвящено стихотворение «Ну, целуй меня, целуй…»

Это стихотворение было написано Есениным в мае 1925 года. Получается, что поэт уже тогда предчувствовал свою скорую смерть…

Грустно все это.

Статья в «Нью-Йорк таймс» о гибели Сергея Есенина. 1925

Сергей Есенин в гробу. Прощание. 1925

Посмертное фото Есенина. 1925

28 декабря 1925 года около одиннадцати часов утра Сергей Есенин был найден мертвым в номере ленинградской гостиницы «Англетер». Поэт висел в веревочной петле, привязанной к трубе центрального отопления. В номере царил полный беспорядок – повсюду были разбросаны вещи вперемешку с обрывками разорванных рукописей и окурками. Участковый надзиратель Второго отделения Ленинградской милиции Николай Горбов в присутствии управляющего гостиницей Василия Назарова и понятых составил акт о самоубийстве, в котором говорилось: «Прибыв на место мною был обнаружен висевший на трубе центрального отопления мужчина, в следующем виде, шея затянута была не мертвой петлей, а только одной правой стороной шеи, лицо было обращено к трубе, и кистью правой руки захватился за трубу, труп висел под самым потолком, и ноги от пола были около 1½ метров, около места где обнаруже[н] был повесившийся лежала опрокинутая тумба, а канделябр стоящий на ней лежал на полу. При снятии трупа с веревки и при осмотре его было обнаружено на правой рук[е] выше локтя с ладонной стороны порез, на левой рук[е] на кисти царапины, под левым глазом синяк, одет в серые брюки, ночную белую рубашку, черные носки и черные лакированные туфли. По предъявленным документам повесившийся оказался Есенин Сергей Александрович, пис[атель], приехавший из Москвы 24 декабря 1925 г.».

29 декабря судебно-медицинский эксперт Александр Гиляревский произвел исследование тела и составил акт, в котором отметил, что на шее покойного над гортанью была обнаружена «красная борозда, идущая слева вверх и теряющаяся около ушной раковины спереди, справа борозда идет немного вверх к затылочной области, где и теряется; ширина борозды с гусиное перо…» «На основании данных вскрытия следует заключить, что смерть Есенина последовала от асфиксии, произведенной сдавлением дыхательных путей через повешение», – написал Гиляревский в заключительной части акта. Заметим к слову, что выпускник Императорской Медико-хирургической академии Александр Григорьевич Гиляревский на тот момент считался самым опытным судебно-медицинским экспертом Ленинграда, имевшим сорок шесть лет общего врачебного стажа.

В три часа дня 30 декабря тело Есенина было доставлено в Москву, где в Доме печати до девяти часов утра следующего дня проходила церемония прощания. Похороны состоялись 31 декабря 1925 года на Ваганьковском кладбище.

23 января 1926 года народный следователь Второго отделения Ленинградской милиции Давид Бродский вынес постановление о прекращении производства дознания за отсутствием состава преступления, и с этим постановлением согласилась Ленинградская губернская прокуратура. «Дело № 89 о самоубийстве поэта Сергея Александровича Есенина» было закрыто.

За шестьдесят лет своего господства версия самоубийства Есенина прочно закрепилась в сознании общества. При разговоре о смерти поэта слова «покончил с собой» употребляют гораздо чаще слова «погиб». Собственно, у человека, знакомого с обстоятельствами последних лет жизни Есенина, его самоубийство не вызывает удивления. Состояние непрекращающегося душевного разлада вполне может располагать к добровольному уходу из жизни. Творчество давало поэту лишь временное успокоение, усилия врачей оказывались напрасными, поскольку Есенин не желал или не мог отказаться от алкоголя, брак с Софьей Толстой не стал спасительным якорем в бушующем море жизни, да и общие перспективы выглядели не лучшим образом: утром, до первой выпитой рюмки, поэт писал замечательные (по большей части) стихи, которые вызывали восторг у поклонников, но не очень-то соответствовали установкам советской власти. «Новый социальный реализм», который в начале тридцатых годов переименуют в «социалистический реализм», требовал от деятелей искусства «правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в ее революционном развитии». Проще говоря, искусству полагалось быть идейным и активно участвовать в социалистическом строительстве. Есенин, как уже было сказано выше, в подобном ключе творить не умел, а если и пытался, то выходило не очень-то хорошо – или «топорно», как «Русь советская», или с подковыркой, как «Страна негодяев», в которой поэт проехался не только по адресу Троцкого:

И пусть эти слова произносит персонаж по фамилии Номах, в котором легко угадывается анархист Нестор Махно, все равно они звучат кощунственно, поскольку собеседник Номаха, «сочувствующий коммунистам доброволец» Замарашкин не дает тому правильной отповеди. Короче говоря, Есенин не вписывался в новую жизнь. Старался вписаться, но не мог и очень от этого страдал.

Сообщения современников, проливающие свет на последние дни жизни Есенина, рассматриваются биографами буквально под микроскопом. Биографы ищут ответ не только на вопрос «Почему?», но и на вопрос «Как все произошло?» Покончил ли Есенин с собой на самом деле или же был убит с последующей инсценировкой самоубийства? Сторонники версии с убийством напирают на то, что Сергей Есенин приехал в Ленинград утром 24 декабря 1925 года в хорошем расположении духа, и вдобавок вспоминают о готовившемся к изданию собрании сочинений, которого поэт ждал с большим нетерпением. Вывод напрашивается сам собой – незачем было Есенину самоубиваться, его убили. Те, кто верит в самоубийство поэта, резонно замечают, что в Ленинграде Есенин встречался со многими людьми и эти встречи сопровождались обильными возлияниями, а в нетрезвом виде Есенин становился мрачным, раздражительным, злым… Накатила спьяну черная меланхолия – вот и сотворил непоправимое. В качестве «козырного туза» сторонники версии с самоубийством любят использовать последнее есенинское стихотворение:

Это стихотворение, написанное кровью на подвернувшемся под руку обрывке бумаги, и впрямь выглядит как прощальное послание, но… Но знакомая поэта Елизавета Устинова, жившая в то время в гостинице с мужем, писателем Георгием Устиновым, вспоминала: «27-го я встретила Есенина на площадке без воротничка и без галстука, с мочалкой и с мылом в руках. Он подошел ко мне растерянно и говорит, что может взорваться ванна: там будто бы в топке много огня, а воды в колонке нет.

Я сказала, что, когда будет все исправлено, его позовут.

Я зашла к нему. Тут он мне показал левую руку: на кисти было три неглубоких пореза.

Сергей Александрович стал жаловаться, что в этой “паршивой” гостинице даже чернил нет, и ему пришлось писать сегодня утром кровью.

Скоро пришел поэт Эрлих. Сергей Александрович подошел к столу, вырвал из блокнота написанное утром кровью стихотворение и сунул Эрлиху во внутренний карман пиджака.

Эрлих потянулся рукой за листком, но Есенин его остановил:

– Потом прочтешь, не надо!»

Получается, что стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья…» было написано за день до гибели и потому не может считаться предсмертным посланием. Кстати говоря, Елизавета Устинова и обнаружила мертвого Есенина: «28-го я пошла звать Есенина завтракать, долго стучала, – вспоминала она. – Подошел Эрлих – и мы вместе стучались. Я попросила наконец коменданта открыть комнату отмычкой. Комендант открыл и ушел. Я вошла в комнату: кровать была не тронута, я к кушетке – пусто, к дивану – никого, поднимаю глаза и вижу его в петле у окна. Я быстро вышла…»

Пожалуй, нет такой детали, начиная с отсутствия повреждений хрящей гортани и заканчивая домыслами о якобы проломленном черепе[50], которую не использовали бы в качестве «окончательного и бесповоротного» подтверждения своей правоты сторонники версии убийства. Ими анализируются «абсолютно достоверные» слухи и читаются «между строк» мемуары. Пожалуй, читатели уже поняли, что автор этой книги верит в самоубийство Есенина.

Да, верит. И эта вера основывается не на домыслах и толкованиях, а на фактах, в первую очередь – на заключении комиссии Всероссийского писательского Есенинского комитета по выяснению обстоятельств смерти поэта под председательством видного литературоведа Юрия Прокушева, работавшей с 1989 по 1994 год. Материалы, касающиеся работы комиссии, вместе с обзорами различных версий гибели и архивными документами составили сборник «Смерть Сергея Есенина. Документы. Факты. Версии: материалы комиссии Всероссийского писательского Есенинского комитета по выяснению обстоятельств смерти поэта», который в 1996 году вышел в Издательском доме «Наследие», а в 2003 году был переиздан Институтом мировой литературы имени А. М. Горького Российской академии наук. Все желающие могут с этим сборником ознакомиться и составить свое мнение о полученной информации. Так будет лучше, проще и надежнее, чем вступать в полемику с каждым сторонником версии об убийстве.

События заставляют стихи звучать по-новому. В 1915 году Сергей Есенин написал стихотворение «Устал я жить в родном краю…», которое десять лет спустя обрело вторую жизнь и зазвучало громче, чем «До свиданья, друг мой, до свиданья…» или «Черный человек».

Поэт предсказал все – и друга, держащего нож за голенищем (имя назовите сами), и то, что хоронить будут под собачий лай (пардон, но из песни слова не выкинуть), но конец у печального стихотворения жизнеутверждающий – «Русь все так же будет жить, плясать и плакать у забора».

Да – жить. Плясать и плакать… Читать и помнить.

Имеется в виду популярная среди старообрядцев книга «Виноград Российский. Описание пострадавших в России за древлецерковное благочестие, написанное Симеоном Дионисиевичем (князем Мышецким)». Другое название этой книги – «Вертоград Духовный». – Здесь и далее все примечания сделаны автором.

«Я был поражен содержанием стихотворения, – вспоминал журналист и издатель Михаил Павлович Мурашев. – Мне оно казалось страшным, и тут же спросил его:

– Сергей, что это значит?

– То, что я чувствую, – ответил он с лукавой улыбкой.

Через десять дней состоялось деловое редакционное совещание, на котором присутствовал А. Блок. Был и Сергей Есенин.

Я рассказал Блоку о прошлом вечере, о наших спорах и показал стихотворение Есенина.

Блок медленно читал это стихотворение, очевидно и не раз, а затем покачал головой, подозвал к себе Сергея и спросил:

– Сергей Александрович, вы серьезно это написали или под впечатлением музыки?

– Серьезно, – чуть слышно ответил Есенин».

С. А. Есенин «Иорданская голубица».

С. А. Есенин. «Поэт».

С 30 августа 1962 года по 13 декабря 1968 года министерства внутренних дел СССР, союзных и автономных республик назывались министерствами охраны общественного порядка (МООП). 23 декабря 1966 года Верховный Совет РСФСР упразднил Министерство охраны общественного порядка РСФСР в связи с возложением его функций на МООП СССР (аналогичные министерства охраны общественного порядка других союзных республик и автономных республик продолжили существовать). НИИ охраны общественного порядка при МООП РСФСР в наше время называется Всероссийским научно-исследовательским институтом МВД России.

Символ веры – краткое изложение основ христианского вероучения.

Стихотворение «Зачем зовешь т<ы> р<ебенком> м<еня>» неизвестно. По всей вероятности, именно его разорвал Есенин, о чем он говорит в письме Бальзамовой.

Речь идет о стихотворении «Ты плакала в вечерней тишине…», с которым Есенин познакомит Марию в письме от 9 февраля 1913 года.

Испытывая глубокое уважение к своему герою, автор считает нужным подчеркнуть, что слово «истерик» употребляется в тексте не в уничижительном, а в сугубо научном смысле для характеристики человека, страдающего истерическим расстройством личности.

Газета «Правда» неоднократно закрывалась, но вскоре выходила под другим названием. Название «Путь правды» использовалось с января по май 1914 года.

Sapienti sat – умному (понимающему) достаточно (лат.).

Это высказывание принято приписывать известному американскому изобретателю Томасу Алва Эдисону.

Тенишевское коммерческое училище, названное в честь своего основателя, известного мецената князя Вячеслава Тенишева, находилось в Санкт-Петербурге на Моховой улице. В концертном зале училища часто устраивались концерты, спектакли, вечера и собрания. Ныне в здании училища располагается Учебный театр «На Моховой» Российского государственного института сценических искусств.

Красный террор представлял собой совокупность карательных мер, проводившихся большевиками в первые годы советской власти против т. н. классовых врагов, а также против лиц, обвинявшихся в контрреволюционной деятельности. Основатель и первый руководитель Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК) Феликс Дзержинский определял «красный террор» как «устрашение, аресты и уничтожение врагов революции по принципу их классовой принадлежности».

«Немогота» (диалект.) – «слабость», «изнеможение»; в данном контексте «немоготная пища» – «несытная (недостаточная) пища».

Имеется в виду действительный статский советник Александр Дмитриевич Протопопов, последний министр внутренних дел Российской империи, которого прежние думские друзья обвиняли в предательстве либеральных идеалов и пресмыкательстве перед императорской четой.

В России «ктиторами» называли избранных прихожанами церковных старост, но в церквях военного и дворцового ведомства существовала должность ктитора, на которую не избирались, а назначались.

Матф. 7:1.

Ин. 8:7.

Иер. 7–16.

Иер. 31:31–33.

Социалисты-революционеры делились на левых и правых. В октябре 1917 года левые эсеры поддержали большевистскую власть, в то время как правые выступали против нее. По сути, правые эсеры были весьма близки к конституционным демократам. Были еще и так называемые центристы, занимавшие промежуточное положение между левыми и правыми эсерами. В марте 1923 года в Москве прошел Всероссийский съезд бывших рядовых членов партии эсеров, который принял решение о роспуске партии.

Третий альманах так и не вышел.

Шалопуты (шелапуты, кадушечники, богомолы) – одно из ответвлений внецерковной религиозной секты хлыстов. Основу мировоззрения шалопутов составляла идея всеобщего братства всех людей. Шалопуты не признавали церковные таинства, отвергали священство, не верили во второе пришествие Христа, Страшный суд и воскресение мертвых. Бог, по их представлениям, наполняет собой все сущее, а также может вселяться в некоторых, достойных такой чести, людей.

Обри Винсент Бердсли (1872–1898) – английский художник и поэт, один из видных представителей эстетизма и символизма.

Оскар Фингал О'Флаэрти Уиллс Уайльд (1854–1900) – ирландский писатель, драматург и поэт, создатель знаменитого романа «Портрет Дориана Грея», один из столпов эстетизма.

«Пролеткульт» – сокращение от «Пролетарские культурно-просветительные организации». Эти организации, занимавшиеся массовой культурно-просветительской работой среди рабочих и крестьян, существовали при Народном комиссариате просвещения с конца 1917 года по апрель 1932 года.

РКП(б) – Российская коммунистическая партия (большевиков).

«В большой коммунальной квартире у них чуть ли не три комнаты, правда, одна из них – бывшая ванная, – вспоминала актриса Анна Никритина, жена Анатолия Мариенгофа. – Потом почему-то стало две. Одну, очевидно, отобрали».

Бризантность – одна из характеристик взрывчатого вещества, выражающая его способность к местному дробящему воздействию. «Бризантными» назывались артиллерийские снаряды, способные при разрыве давать большое количество осколков, разлетающихся во все стороны.

Кроме Варвары Степановой, искусствоведы называют «амазонками авангарда» Александру Экстер, Наталью Гончарову, Любовь Попову, Ольгу Розанову и Надежду Удальцову. Это прозвище художницы заслужили за смелое освоение новых стилей в сочетании с воинственным настроем.

Такое прозвище Владимир Маяковский получил во время учебы в московских Высших художественно-технических мастерских (ВХУТЕМАС) за свой высокий рост и ношение желтой кофты.

Государственное политическое управление (ГПУ) при Народном комиссариате внутренних дел РСФСР было преемником Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем при Совете народных комиссаров РСФСР.

Государственное издательство Народного комиссариата просвещения РСФСР.

Парис Зингер был двадцать вторым по счету из двадцати четырех детей изобретателя Исаака Зингера, усовершенствовавшего конструкцию швейной машинки и основавшего Singer Sewing Machine Company.

Речь идет о доме номер десять по Большой Садовой улице, выведенном Михаилом Булгаковым в романе «Мастер и Маргарита» как дом номер 302-бис.

Гений (франц.).

Драчены готовятся в печи из смеси молока, яиц и основы, в роли которой может выступать крупа, мука или тертый картофель. Это не запеканка, а толстые рыхлые блины или лепешки. В «Старинной русской хозяйке, ключнице и стряпухе» (1790) приведен вот такой рецепт: «ДРАЧОНА. Разбить в чашку нѣсколько яицъ и сбивши ихъ прибавить туда молока, и масла и опять сбивать, подбавляя по немногу пшеничной или крупичатой муки до тѣхъ поръ, покамѣстъ здѣлается на подобіе блиннаго тѣста. Послѣ чего не много осоля поставить въ печь въ вольной духъ».

Перевод с английского Л. А. Девель.

Перевод с английского Л. А. Девель.

Максим Горький, «О Сером»: «На земле спорят Красный и Черный. Неутомимая жажда власти над людьми – вот сила Черного. Жестокий, жадный, злой, он распростер над миром свои тяжелые крылья и опутал всю землю холодными тенями страха пред ним. Он хочет, чтобы все люди служили только ему, и, порабощая мир железом, золотом и ложью, он даже бога призывает только затем, чтобы бог утвердил его черную власть над людьми. Сила Красного – его горячее желание видеть жизнь свободной, разумной, красивой. Его мысль всегда горит трепетно и неустанно, освещая тьму жизни яркими огнями красоты, грозным сиянием правды, тихим светом любви. Его мысль зажгла повсюду могучее пламя свободы, и этот огонь радостно и жарко обнимает нашу темную, слепую землю великой мечтой о счастье для всех.

Между Черным и Красным суетливо и робко мечется однообразный маленький Серый. Он любит только жизнь теплую, жизнь сытую, жизнь уютную. Он готов рабски служить всякой силе, только бы она охраняла его сытость и покой… Его душа – трон скользкой жабы; его сердце – вместилище трусливой осторожности».

Левину Есенин сказал, что унаследовал от своего деда эпилепсию, приступы которой лишали его самоконтроля. Намек на эпилепсию содержится в есенинском стихотворении «Ты прохладой меня не мучай…», написанном в 1923 году:

Однако же наличие у Есенина эпилепсии не имеет достоверных подтверждений. А Рюрик Ивнев, хорошо знавший Есенина, утверждал, что никакой эпилепсии у него не было: «То, что американские газеты писали о Есенине, полная чушь. Есенин никогда не был эпилептиком, и у него не было и намека на эту болезнь. Я не знаю, почему этим газетам (я думаю, что не всем, а только некоторым) понадобился такой миф, тем более что это никак не умаляло человеческое достоинство. Достаточно вспомнить Достоевского».

Следует принять во внимание одно важное обстоятельство. Есенин находился в США в период действия «сухого закона», когда основную часть нелегально реализуемых спиртных напитков составляло низкосортное самогонное виски, содержавшее большое количество сивушных масел, неблагоприятно действующих на головной мозг и всю нервную систему в целом.

Перевод З. В. Рахлиной.

Человек, сделавший себя сам (англ.).

Театр, открывшийся в октябре 1883 года, получил название в честь своего основателя, известного табачного фабриканта Владимира Асмолова.

Коллеги-имажинисты дали Мариенгофу прозвище «Мясорубка», поскольку он рассматривал революцию как Вселенскую Мясорубку, упоминал мясорубку в своих стихах. «Из Москвы, в Берлин, в Будапешт, в Рим мясорубку. В Африке крылья зари, В Америке пламени юбка…» («Кондитерская солнц»).

К слову будь сказано, в 1923 году Лев Сосновский заведовал редакцией газеты «Беднота», когда туда при содействии Анны Назаровой устроилась на работу Галина Бениславская. Это к тому, что Назарова и Бениславская хорошо знали Сосновского. Жизнь Сосновского закончилась плохо – 3 июля 1937 года он был приговорен к расстрелу Военной коллегией Верховного Суда СССР по обвинению во вредительстве и участии в антисоветской троцкистско-террористической организации; в тот же день приговор привели в исполнение.

«Красная новь» – литературный журнал, издававшийся с 1921 по 1941 год и ставший первым советским толстым литературным журналом, в котором, помимо художественных произведений публиковались статьи партийных и государственных деятелей. В 1923–1925 годах Сергей Есенин был одним из ведущих авторов журнала.

В судебно-медицинском акте указано, что кости черепа целы и нет кровоизлияний в головной мозг и мозговые оболочки.