CАУНДТРЕК КНИГИ

 Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Вечер уже перетек в ночь, а от огня в камине остались лишь тлеющие угольки. Тепло шло только от каменной трубы печи, разогретой на первом ярусе. Молодой месяц стыдливо заглядывал в окно сквозь белые кружевные занавеси. Морозец лез в дом сквозь щели в деревянных рамах, крался по полу. А двум девицам, лежавшим поверх одеяла на большой кровати под тяжелым навесом и так и не переодевшимся в ночные сорочки, вставать совершенно не хотелось. Они тихо обсуждали прошедший вечер.

— Что было дальше? — спросила Амелия тоном ребенка, которому до ужаса любопытно, что происходит между мужчиной и женщиной, и при этом стыдно от собственного любопытства.

— А потом он подошел так близко, что перехватило дыхание, — шепнула Анастасия, и они смущенно захихикали, но тут же обе поморщились от отвращения. — Он такой некрасивый, — так же негромко продолжила она, теребя прядь шоколадных волос. — А еще я видела, что у него в бороде застряли кусочки хлеба.

— Фу-у, — протянула подруга.

— Ага. А когда он сам их заметил, то вытащил и съел.

Они скривились и разразились тихим смехом, а потом внезапно умолкли.

— Ана, так вы поженитесь? — спросила Амелия. В ее голосе отчетливо читались грусть и тоска.

Анастасию же безумно страшило осознание того, что скоро в ее маленьком прекрасном мире что-то поменяется. Они дружили с раннего детства, всегда были вместе и, как полагается подругам, иногда ссорились, дрались из-за того, о чем уже не помнят, но каждый раз мирились. Что немудрено, ведь и жили они под одной крышей.

— Не знаю, — озадаченно ответила Анастасия, внимательно разглядывая рукав льняной рубахи, надетой под изумрудный сарафан, в поисках пятен жира от запеченного тетерева. Не обнаружив их, она тихо выдохнула и глубоко зевнула. — Надеюсь, нет, от него дурно пахло потом и чем-то еще… таким неприятным.

— Гадость, — отозвалась Амелия и тоже глубоко зевнула. — А еще… Ты знаешь… Я… я видела… — начала она, но так и не договорила: скоро раздалось тихое сопение.

— Добрых снов, — пожелала Ана, хотя понимала, что ее уже не слышат.

Она никогда не умела засыпать так быстро, поэтому немного поворочалась, устраиваясь поудобнее, накрыв себя и подругу толстым одеялом. Странное ощущение не покидало ее, но все же вскоре и она отправилась в Соннаго — мир снов.

Пробираясь по некогда протоптанным тропинкам, от которых осталась лишь заметенная снегом гладь с намеком на человеческое присутствие, Амелия перебегала из лавки в лавку, оставляя там почти все выделенные деньги и набирая подарки домочадцам.

Она уже расплачивалась за изумительные ленты, расшитые бисером, когда раздавшийся позади голос вынудил ее вздрогнуть и едва не выронить из рук сумку. Амелия оглянулась — и глаза ее изумленно округлились.

— Добрый день! — улыбнулся светловолосый молодой человек. — Смею предположить, что мы уже встречались, однако я по-прежнему не знаю имени очаровательной девы, от которой прямо-таки невозможно устоять на ногах. — Говор у него был немного забавный: он четко расставлял ударения, но слегка смягчал согласные.

Лицо Амелии заиграло всеми оттенками розового, а взгляд виновато метался из стороны в сторону, не рискуя устремиться на юношу.

— Как я могу вас называть? — предпринял вторую попытку знакомый незнакомец.

— Амелия, — севшим голосом пробормотала она.

— Что ж, очень рад, Амелия. Александр, — вновь поприветствовал он Амелию, склонив голову и не сводя с нее завороженного взгляда. И после пары мгновений неловкого молчания добавил: — Тут очень оживленно. Не думал, что попаду на какой-то праздник.

— Вы не местный? — стараясь скрыть волнение, буднично полюбопытствовала Амелия, но тут же побранила себя за бестактность.

— Верно! — явно обрадовавшись продолжению беседы, спешно ответил Александр. — А вы?

— Что?

— Откуда вы?

Амелия замешкалась, обескураженная вопросом.

— Я родилась и выросла в Дивельграде…

— Простите, если оскорбил. Просто… У вас очень необычный вид. Я бы сказал, сказочный. — Он широко улыбнулся.

Под пристальным, завораживающим взглядом голубых глаз Амелия краснела все пуще.

— Не оскорбили, — пробормотала она себе под нос и потянулась за тряпичными сумками, набитыми всевозможными покупками. Кряхтя, поправила одну и едва не упала, потеряв равновесие.

— Позвольте помочь.

— Не стоит. Я сама могу. — Избегая глядеть Александру в глаза, Амелия вновь поправила сумку, бессовестно резавшую ее нежную руку.

— И все же, — тем же спокойным тоном и с обворожительной улыбкой наседал тот, — я настаиваю.

— Наверняка нам даже не по пути. Не стоит утруждаться!

— Амелия, я пытаюсь завести друзей. Прошу, не препятствуйте мне. Если я могу помочь вам хоть такой малостью, я бы действительно хотел это сделать.

Из всей речи она услышала лишь собственное имя, в устах Александра звучавшее особенно сладко. Он потянулся и забрал сумки. Амелия, словно лишившись сил и здравого смысла, совсем не сопротивлялась.

— Куда дальше? — спросил он.

— В трапезную.

— Чудно! С утра во рту ни крошки! Умираю с голода.

Но стоило выйти из теплой уютной лавки, где приветливый торговец радостно встречал каждого гостя, как они угодили во власть суровой вьюги, норовившей замести слоем плотного снега тех, кому не повезло оказаться снаружи. Ярмарочная улица опустела: все разбежались по домам или по трапезным и лавкам, где можно было переждать непогоду, попивая травяные отвары.

— А у вас всегда погода так переменчива? — перекрикивая ветер и ежась от него, спросил Александр, сильнее кутаясь в платок, укрывавший шею.

— Вообще-то нет. Я впервые вижу, чтобы спокойный день так резко сменила буря! — с трудом проговорила Амелия. Ветер был таким сильным, что она едва могла дышать.

Вдруг из пелены снегопада прямо на них с гулким ржанием вылетела изящная тройка.

— Осторожно! — закричал Александр и, грубо потянув Амелию и крепко прижав ее к себе, оттащил к лавке, откуда они только что вышли. Тройка пронеслась мимо, даже не заметив их.

Под защитой стены лавки молодые люди пытались отдышаться и прийти в себя. Александр все еще ежился, провожая повозку гневным взглядом, и не спешил отпускать Амелию, чей слух от пережитого ужаса обострился: даже несмотря на плотные одежды и завывания ветра, она слышала биение его сердца, которое, словно теплое солнце, согревало и манило ее.

Почувствовав ее дрожь, Александр шепнул Амелии почти в самое ухо:

— Вы замерзли. — Это звучало скорее как утверждение, чем вопрос.

В груди девы что-то глухо ударилось о ребра, а после на мгновение замерло, прежде чем кровь хлынула к лицу, обдавая жаром стыда.

— Далеко идти? — спросил Александр, наконец отстранившись.

— Нет, — заверила Амелия, мотнув головой, отчего платок слегка съехал.

Поправив его рукой в теплой варежке, девица собиралась пойти дальше, когда Александр удержал ее:

— Вот.

Он снял свой платок и заботливо обернул вокруг шеи Амелии, да так сильно, что та сдавленно кашлянула, но смущение не позволило сообщить о том, что новый друг что-то сделал не так.

— Простите. Клянусь, душить вас я не собирался. — Он слабо улыбнулся.

— Вы ведь замерзнете, — клацая зубами, выдавила Амелия.

— Не замерзну. Как вы говорите? Я засоленный.

— Закаленный?

— Именно! — просиял Александр. — Пойдемте, в такую погоду нечего блуждать по улице. — И взяв Амелию за руку, двинулся вперед.

Когда они, вдосталь навоевавшись с сугробами, появились в трапезной, то привлекли всеобщее внимание: выглядели они словно две снежные бабы и так же таяли на глазах под натиском жара растопленного камина.

В отблесках десятков свечей под вой ветра за окном трапезная казалась как никогда уютной. За круглым столом в углу восседала выделяющаяся из толпы девица. Ее белые, сияющие волосы отчасти были заплетены в затейливые косички, собранные на затылке, отчасти оставались распущенными. Алый бархатный сарафан, подпоясанный под грудью, с горем пополам скрывал неестественную худобу. Княжна Анастасия походила бы на сказочную царевну, не имей она болезненного вида простолюдинки.

В помещении пахло дымом сосновых и березовых поленьев, мясным жарким и травяными отварами. Под тихие разговоры заполнивших трапезную людей, желавших переждать непогоду в тепле, весело потрескивали дрова. В глубине зала расположился музыкант, он ласкал полукруглый струнный инструмент, расписанный завитушками, — ябудейку — и извлекал из него ритмичные мелодии.

Скинув с себя уличные одежды, Амелия в сопровождении нового друга прошествовала к столу и уселась напротив княжны.

— Доброго вечера! Александр, — поклонившись, представился он Ане.

— Анастасия, — откликнулась та.

— Рад знакомству!

— Взаимно.

Ана замолчала, ожидая, что гость удалится за свободный стол. Однако Александр не торопился, лишь выжидающе стоял подле них, не решаясь переступить через воспитание и присесть без приглашения.

Амелия не могла выдавить из себя ни звука, только залилась краской до самых ушей и сделала вид, что сосредоточена на изучении узора на скатерти. Впрочем, румянец остался незамеченным: щеки ее и без того были алыми от холода.

— Должно быть, я вторгся, — неловко проговорил Александр, особенно тщательно подбирая слова и останавливаясь на совсем уж неуместных и оттого забавных. — Прошу простить мне мою беспечность. Пожалуй, поищу, где присесть. — Александр натянуто улыбнулся, пытаясь скрыть смущение.

Испуганная Амелия подняла на подругу умоляющие глаза.

— Нет, это вы простите, — вздохнула Ана, однозначно истолковав этот взгляд, и постаралась спрятать раздражение и стыд за улыбкой, борясь с дурацким желанием прикрыть рукой лицо. — Прошу, присядьте с нами.

Амелия едва слышно выдохнула. На ее счастье, в это время хозяйка подала жаркое, а потому девица, спешно вытащив свою изящную ложку, принялась есть, упорно стараясь делать вид, что не замечает ничего необычного в происходящем.

— Не знала, что нас будет больше. Я просила лишь два блюда, — пододвигая к себе тарелку, бросила Ана.

— Чего подать? — У стола выросла тучная хозяйка.

— Не беспокойтесь. Я все равно не смог бы это съесть, — сообщил Александр. — Имеется ли у вас что-то овощное?

— Так это, все есть. Мясное жаркое, холодное, горячее, на огне, в тазу, травы…

— А без мяса найдется?

— Найдется. Овощную похлебку будете? Только, кроме репы и моркови, ничегой-то там нет. Обычно к мясу такое берут…

— Одну тарелку. Спасибо!

Одарив его озабоченным взглядом, хозяйка удалилась, а Александр, почувствовав необходимость объясниться, пробормотал:

— Видите ли, мне нельзя… Я от него… задыхаюсь.

— Ясно. — Ана задумчиво поводила ложкой по блюду.

В остальном ужин прошел тихо. Струнник завел какую-то печальную балладу, и княжна явно больше наслаждалась музыкой, чем жаждала светских бесед. Молчание нарушалось лишь редкими вопросами Александра о местных обычаях и ответами Анастасии как бывалого знатока. Хотя Амелия вовсе не подавала признаков жизни, Александр то и дело посматривал в ее сторону, иной раз не находя в себе сил отвести взгляд.

Ветер за окном утих, оставив за собой кромешную тьму и заметенные дороги. Стук деревянных лопат свидетельствовал о том, что метельщики уже принялись за расчистку сугробов: им предстояло отрыть дороги до постоялого двора и господских домов, а остальное местные уберут утром.

— Час уже поздний. Позволите проводить вас до дома? Я не могу бросить юных девиц на произвол ночи.

— Волноваться не о чем. — Вытерев рот льняной салфеткой, которую в трапезной подавали только знатным господам, Ана вновь одернула себя, чтобы не трогать лицо, и лишь незаметно потерла запястье — все это, как хорошо знала Амелия, подруга делала всегда, когда крепко о чем-то задумывалась. — Нас ожидает упряжка. Если позволите, извозчик не откажет довезти вас.

— Почту за честь.

Самые пышные празднества начинались под конец Светлости. В доме Ивана и Рады Дмитровых уже устраивали гулянье, на очереди был вечер в доме Аделаиды. Слуги с самого утра вовсю сновали по залам: одни чистили и драили, другие готовили украшения и яства. Хозяевам полагалось приложить не меньше усилий, чтобы привести себя в порядок. Утром необходимо было омыться или сходить в баню и намазаться маслами, чтобы приобрести отдохнувший вид и приятно пахнуть.

Анастасия уже закончила утренние приготовления и сидела у девичьего столика с большим трехстворчатым зеркалом, терпеливо наблюдая в отражении за тем, как матушка укладывает ее белые и уже бережно вычесанные служанкой волосы. В то же время княжна играла с бусами, пересыпая из руки в руку то с переливчатым звуком, так похожим на журчание ручья, то с глухими щелчками, когда камешек бился о камешек. Местами она ускорялась, местами замедлялась, извлекая настоящую музыку. Анастасию эта музыка радовала и успокаивала, а от блеска драгоценностей сердце ее билось чаще.

— Можно я не буду сегодня с ним танцевать? С Иваном? — спросила Ана. — Он мне совершенно не нравится… И он ужасно старый.

— Не дергайся, милая, — спокойно ответила матушка с непроницаемым лицом.

Аделаида была высокой и стройной, с роскошными волосами — такими же длинными и блестящими, как и у ее дочери. Почти каждый описывал ее как самую красивую женщину из ныне живущих, даже невзирая на совсем уж болезненную худобу. Из всех перстиек лишь ей да теперь еще Анастасии прощали этот существенный недостаток. Будучи еще малышкой, Амелия смотрела на Аду разинув рот и видела в ней прекрасную царевну из сказки. Анастасия считала, что не унаследовала красоту матери: те самые волосы не подчеркивали мягкие черты лица, скорее делали его несуразным, а серые глаза наводили на мысли о неизвестной болезни.

— Я не хочу за него замуж, — не унималась Ана, чем вызвала изумленный взгляд матери.

— С чего ты решила, что выйдешь за него? — спросила Аделаида, не отрываясь от прически.

— Ярослава сказала.

С самых ранних лет за девочками ухаживала няня — теперь уже пожилая женщина, чье осунувшееся и уставшее лицо все же не было лишено некоего обаяния. И хоть характер у няни был не сильно ласковый, она действительно очень любила своих воспитанниц, а они отвечали ей тем же. Похоронив мужа, Ярослава перебралась в дом Аделаиды, чтобы всегда быть рядом с девочками, которые стали смыслом ее жизни после гибели обоих ее сыновей в войне с кочевниками кукфатиха. Являясь женщиной старых взглядов, она готовила девочек к браку, а в мечтах нянчила «правнуков» — детей своих подопечных, отчего отчаянно хотела поскорее выдать их замуж. И совсем не жаловала новые веяния, которые позволяли девицам самим выбирать женихов. Откуда ж им ума столько взять, чтобы жизнь свою определить?

— Ярослава… — тихо вздохнула Аделаида. — Мы должны оказать уважение каждому, кто пришел в наш дом, — начала она, но, увидев поникшее лицо дочери, скорее добавила: — Но не во зло себе, разумеется. Ты хозяйка, и тебе решать, с кем танцевать. И уж тем более только тебе решать, за кого выходить замуж. Не хочешь за Дмитрова, значит, не будет никакого Дмитрова, — мягко сказала она и посмотрела в глаза мутного отражения Анастасии. — Тем более в великий праздник не положено грустить.

Та тут же выпрямилась и улыбнулась, уже воображая, как случайно заметит юношу — непременно красивого, высокого и статного, — а он, увидев ее, тотчас влюбится.

— Кстати, Ана… — Аделаида вставила последнюю заколку. — Где Амелия? Она придет сегодня?

— Откуда мне знать? — огрызнулась дочь, но тут же пожалела об этом, поэтому поспешила исправиться и, слегка пожав плечами, добавила: — Думаю, придет.

Аделаида одобрительно улыбнулась. Закончив с прической, она с видом вдохновленного творца оглядела результат своих трудов и, убедившись, что сделала все идеально, кивнула дочери. Та встала и благодарно обняла матушку. Ада взяла лицо Анастасии в ладони и наклонилась, чтобы поцеловать в лоб. Отстранившись, погладила ее по плечам, смахивая невидимые пылинки, после чего выпрямилась и тихо произнесла:

— Пусть обязательно приходит. Я люблю тебя, милая.

— И я тебя, матушка, — голос Анастасии грел нежностью, но вдруг она замешкалась и спросила вслед уходящей матери: — Можно я кое-кого приглашу?

— Конечно, — не без изумления ответила та, ведь прежде Ана никого в дом не приводила.

Ада уже стояла у двери, когда ее едва не сбила с ног запыхавшаяся Амелия. Княгиня чуть не вскрикнула от изумления, но тут же взяла себя в руки.

— Увидимся вечером. — Аделаида кинула взгляд, укоризненный и ласковый одновременно, на виновато потупившуюся Амелию и вышла прочь.

Когда ее шаги стихли, Амелия бесцеремонно забралась на кровать, закидывая в рот маленькие печенья. Они лежали на подносе достаточно долго и подсохли, отчего стали приятно хрустящими.

— Пойдем приоденем тебя, — предложила Анастасия. — Только помойся сначала, — добавила она без капли укора, а лишь потому, что это предписывали правила.

Амелии пришлось вернуться в свои покои, где в одной из комнат ждала наполненная водой бадья. Разумеется, она уже остыла, и потому девица не стала залезать туда, а обтерлась полотенцем, расплескивая по всей омовальной воду и оставляя большие лужи. Спасаясь от холода, Амелия накинула теплый бархатный халат, полученный от Аделаиды на свой последний день рождения.

Она босиком выскочила из своих комнат и с шумом вбежала в покои напротив, влезла в чужую постель, как в собственную, и почти с головой накрылась одеялом, клацая зубами от холода, чем вызвала недоумевающий взгляд подруги.

Анастасия уже ждала ее, выбирая наряды: к этому она всегда подходила ответственно, а потому была очень важной и сосредоточенной и напоминала матушку. Ана уговорами вытащила Амелию из-под одеяла и приступила к работе, подобно художнику, наносящему мазок за мазком на чистое полотно: рубаха, сарафан, украшения, башмачки… Ей нравилось держать все в секрете настолько, насколько это возможно, поэтому Ана запрещала Амелии смотреться в любые поверхности, которые могли отразить ее облик, пока они не завершат все приготовления. Все было ради восхищенного вздоха подруги, который всегда следовал за первым взглядом в зеркало.

Сегодня Ана подготовила светлый, почти белый сарафан, достаточно просторный, но подпоясанный широкой лентой, серебрившийся и переливавшийся то голубыми, то желтыми бликами, подобно снегу на солнце. Легкое кружево, расшитое серебристым бисером, было накинуто на атласную основу юбки, напоминая морозные узоры на заледеневшем окне, и выглядело настолько тонким, что она не солгала бы, назвав его настоящей паутиной. Лишь затейливый узор выдавал в этом чуде творение человеческих рук.

Вьющиеся пряди и тоненькие косички подруги Ана уложила в мягкий пучок. Голову увенчала серебряная заколка, украшенная бесцветными сапфирами. Пышущая здоровьем, с очаровательными пухлыми щечками Амелия походила на вылепленную из снега и ожившую красавицу.

Сама Анастасия, по обыкновению, была одета достаточно просто, но выглядела не менее величаво. На ней был бархатный наряд розового цвета, свободный сверху и перетянутый под грудью лентой, украшенной бисером. Пышные рукава, как и у Амелии, прикрывали запястья.

Ее статус выдавала лишь маленькая розовая коруна, украшенная жемчугом и рубинами. От нее же шли три нити бус из тех же камней. Они поблескивали в волосах, собранных в тугой колосок.

Последней черточкой любого образа были духи. Амелии достались хуршидские масляные, источавшие запах ванили и черного перца. Анастасия же предпочла жасмин и лилии. Благоухание, окутавшее комнату, дурманило так, что головы девушек шли кругом.

Они позволили себе еще немного покрасоваться у зеркала, после чего направились в сторону зала.

Широкая лестница вела в просторное помещение, где были расставлены столы с горячими и холодными закусками и напитками на любой вкус. На второй день празднования полагалось не баловать себя излишне обильными яствами, а поберечь силы для ужина у государя. Он должен был состояться через несколько дней и затмить все предыдущие пиршества, тем самым показывая великому Отцу, что царь более остальных благодарен и жертвенен.

Девы легко скользили по ступеням, и с каждым шагом плотный всеобъемлющий дух праздника окутывал их все больше. Они прошли к деревянному столу, отмечая изумленные взгляды, прикованные к Амелии и ее наряду. Анастасия была совершенно по-матерински горда за подругу и за результат своих трудов.

Едва добравшись до угощений, голодная Амелия набивала рот едой, будто это был последний ужин в ее жизни. Чтобы не выглядеть нелепо, она старалась скорее прожевать и проглотить закуски, не поворачиваясь к гостям. И когда уже почти справилась, услышала за спиной смутно знакомый голос:

— Добрый вечер. — Александр улыбнулся.

Амелия едва не поперхнулась. Пытаясь запить свой позор ягодным морсом, она не спеша сделала несколько глотков, оттягивая начало беседы. Неизвестно откуда рядом возникла Аделаида — с беспечным видом веселой хозяйки, в своем излюбленном голубом сарафане, с внушительным венцом. Она выдала несколько заученных вежливых фраз, развеивая неловкость. Однако Ада была напряжена донельзя, и Ана, знавшая матушку достаточно хорошо, видела это невооруженным глазом. Должно быть, появление новых лиц выбивало из колеи всех.

— Госпожа, доброго вам вечера. Меня зовут Александр, я прибыл с поручением от владыки королевства, что на западе отсюда. — Молодой человек учтиво поклонился. — Прошу прощения за вторжение, сам удивился приглашению. Госпожа, — обратился он к Анастасии, — премного благодарен.

— Ну что вы, мы всегда рады гостям и новым друзьям, — отмахнулась Ада, но, видимо, все еще просчитывала возможные сложности из-за непрошеного визита чужестранца. — Откуда вы? Признаться, Ана нечасто приглашает гостей. А иноземцы нас посещают и того реже. — Аделаида старалась вести светскую беседу и очень много усилий прилагала для того, чтобы это не было похоже на допрос. — Какими судьбами прибыли к нам?

Дружелюбная улыбка не сходила с лица Александра, и он с видом человека, которому оказана большая честь, ответил:

— До некоторых пор мы были уверены, что одни на несколько десятков миль, а наши ближайшие соседи — эйфрасы, но случайно выяснили, что это не так. — Он оглядел зал. — Мне стало ужасно интересно, кто столько лет жил рядом, а мы и не догадывались. Вот я и вызвался послом. Тем более, — он напустил на себя важный вид, — наш король ратует за налаживание дружеских отношений между странами. — Помолчав, он добавил, говоря скорее в кубок, нежели собеседникам: — Хотя многие боялись выезжать за границу. Видите ли, в лесах живут аджаха… — Александр задумчиво повернул голову в сторону гостей, запустив пятерню в волосы. Однако взгляд его был прикован к маленькой темноволосой деве, стоявшей позади Аделаиды.

Сердце Амелии подпрыгнуло, и она едва удержалась на ногах от этого, казалось бы, небольшого знака внимания.

— Аджаха? — вздрогнув, переспросила Аделаида.

— О, не берите в голову, это всего лишь наши сказки, которыми пугают деток на ночь. — Он вновь повеселел и, лукаво сощурившись, подмигнул. — Я бы хотел пригласить на танец прекрасную деву, если вы не возражаете.

— Что ж, весьма недурно. Как это говорят на западном языке? Дипломатия? Вы, стало быть, дипломат? — Иноземное слово давалось Аделаиде с трудом, но, приложив усилие, она произнесла его довольно четко.

— Вы правы, госпожа. Дипломатический визит, если позволите. — Александр слегка поклонился, но тут же вздрогнул.

Подкравшийся князь Иван Дмитров всем своим видом — запахом перегара и раскрасневшимися щеками — показывал, что уже успел отдать дань традициям и, как истинно верующий, набил желудок если не едой, то горячительным. Несмотря на глубокий проницательный взгляд темно-голубых глаз и скрытое под заросшей бородой скуластое лицо, Иван не производил впечатление человека особо приятного — напротив, словно имел намерение отвадить всякого, кому он мог прийтись по сердцу. Он закинул руку на плечи Александру и пробубнил:

— Так вот что за гарип, о котором весь город судачит… — голос болезненно хрипел, а язык предательски заплетался. Князь Дмитров оглядел гостя с головы до пят и заключил: — Смазливый какой-то.

Александр изумленно вытаращил глаза и слегка нахмурил брови, но постарался сохранить невозмутимость.

Амелия сделала глубокий вдох, жалея, что так набрасывалась на еду. От запаха, исходящего от непрошеного собеседника, тошнота подкатила к горлу, но ее удалось сдержать.

Овладев собой, Александр весело отозвался:

— Простите, вы, должно быть, ошиблись. Меня зовут Александр.

Он вывернулся из хватки Дмитрова и встал напротив него, протянув руку.

К ним подошла женщина в горчичном сарафане, голову которой венчала коруна в цвет ее наряда. На вид Раде Дмитровой было не больше тридцати, она казалась значительно младше своего брата, которому уже успело перевалить за сорок, и всегда отличалась своеобразным вкусом в одежде. Она почтительно поклонилась Аделаиде. Та ответила коротким кивком.

Иван же несколько мгновений не сводил хмельного взора с Александра, а затем очень неприятно рассмеялся.

— Эти ваши башмаки на голове такие чудные. Того и гляди начнут рассаду на головах выращивать, — съязвил князь, не обратив внимания на протянутую руку Александра, и удалился к столам на другом конце зала — в поисках то ли другой жертвы для издевок, то ли спиртного.

— Ох, прошу простить моего брата!.. — воскликнула Рада, еле слышно добавив пару недобрых слов. — Аделаида, благодарю за теплый прием: все, как всегда, великолепно. Пойду прослежу за этим чудищем в кафтане, — улыбнулась она, не оборачиваясь на брата, — чтобы он не натворил еще каких бед. — Рада снова поклонилась и спешно скрылась в толпе.

Удивленный Александр проводил ее взглядом и вопросительно посмотрел на хозяйку дома.

— Гарипом в наших краях называют иноземцев, это совершенно безобидное прозвище. — Она по-матерински взяла его руки в свои и слегка похлопала по ним. — Что касается вашего вопроса, то вы можете потанцевать, если только Анастасия будет не против. — Ада бросила на дочь многозначительный взгляд.

— Я должен просить разрешения у другой прекрасной девы, чтобы пригласить на танец ее сестру? До чего же поразительно!

Аделаида одарила его несколько обескураженной улыбкой. Этот иноземец предпочел Амелию ее дочери? Впрочем, ее это даже позабавило, так что, не подавая виду, Ада ответила:

— Ну что вы! Я лишь подумала, что вы просите у меня разрешения потанцевать с моей дочерью. Амелия — это ее лучшая подруга, почти сестра, и моя подопечная. Хоть она и предоставлена самой себе в этих щепетильных вопросах, я даю свое позволение пригласить ее, если вы найдете отклик друг в друге. — И она с выражением бесконечного счастья осмотрела молодых людей.

— Амелия… — Но не успел он договорить, как та схватила его за руку и увлекла в середину зала и гущу толпы, подальше от воцарившейся неловкости, так что закончил он чуть позже: — Что ж, как насчет того, чтобы продолжить наше знакомство?

Девица была так смущена, что избегала смотреть ему в глаза и, уставившись на его правое плечо, чтобы не опускать голову, буркнула что-то вроде «да, конечно».

— Расскажите мне побольше о себе, прошу, — произнес Александр, не отрывая взгляд от партнерши. Ему хотелось увидеть ее глаза, но та упорно продолжала смотреть ему в плечо, краснея от смущения и стараясь сосредоточиться на музыке, которую играли три струнника.

Родители Амелии были ховежа. До ее рождения они перебрались в город и через несколько лет погибли, оставив дочь круглой сиротой. Аделаида забрала ее из опустевшего дома, где не было ничего, кроме стопки потрепанных одеял. В память о помощи, которую добрые люди оказали княгине, когда та осталась совсем одна с новорожденной малышкой на руках, Ада не взяла Амелию в услужение, а окружила такой же заботой, как и собственную дочь. Даже прислуга обращалась к ней как к госпоже. Несмотря на это, Амелия никогда не чувствовала себя полноправным членом княжеской семьи и старалась жить скромно, как ей и полагалось по рождению: выделенные средства тратила редко, всю одежду занашивала до дыр и никому не признавалась, если в ее покоях что-то нуждалось в починке. Она тосковала по прежней жизни, скучала по родителям, жизни которых унесла война с кочевниками.

— Мне нечего о себе рассказывать: в моей жизни нет ничего любопытного, — Амелия неловко пожала плечами, бросив смущенный взгляд на Александра. — Но я буду рада выслушать вашу историю. — Багровея пуще прежнего, она хотела бы скорее скрыться, но путей к отступлению не наблюдалось.

Александр хмыкнул: очевидно, узнать Амелию лучше — задача не из легких, но ведь и он не робкого десятка, а сложности его никогда не пугали, наоборот, вдохновляли!

Беседу прервала Аделаида, стоявшая во главе стола, где обычно размещались хозяева дома. Она постучала по кубку ложечкой, чтобы привлечь внимание. Когда прекратилась и песнь ябудеек, она выждала еще немного, чтобы все остановились, перевели дыхание и, наконец, смолкли.

— Дорогие гости, я благодарна за то, что вы почтили мой дом своим присутствием. — Она оглядела зал: девы, женщины, юноши и мужчины почтительно поклонились как один человек. — На нашем пороге новое восшествие солнца. Я желаю, чтобы у каждого из вас этот год был наполнен благоденствием. Позвольте пригласить вас к столу и преподнести небольшие подарки.

Когда гости послушно расселись по местам, прислуга с подносами обошла всю залу, раздавая гостям маленькие деревянные ларчики. Когда очередь дошла до Александра, он одарил служанку самой лучезарной из своих улыбок и взял один. Выражение его лица стало почти смешным, застыв между восторгом и удивлением.

— Что это?

Хотя ответ и так был очевиден, ему все же хотелось получить какое-то объяснение.

— Свечки, — коротко отозвалась Амелия.

Она сидела опустив голову и разглядывала полы сарафана, теребя кружево. Это должно было успокаивать, но почти не помогало.

Недоумевающий, но не разочарованный, Александр, казалось, был искренне поражен необычным подарком: тонкая изящная свеча, украшенная резными замысловатыми символами, хрупкая на вид, но не ломкая.

— Почему вы дарите свечки?

На расписной коробочке были изображены ледяной змей и мужчина в белом одеянии на фоне рассвета. Солнечные лучи сияли сусальным золотом, а одежды человека и глаза змея украшали маленькие драгоценные камни.

— Такова традиция. Мы считаем, что огонь — это один из подарков великого создателя — Отца. А то, что он позволил нам его приручить, — это высшая благодать. Поэтому мы дарим свечки — вещь, которая поможет удержать искру и получить огонь, а он согреет и позволит приготовить священный ужин. Огонь наполняет дом теплом. Как-то так, — протараторила Амелия объяснение, выученное на уроках истории, и, пожав плечами, взглянула в лицо Александру. — Полагаю, смысла в этом немного, — продолжила она, хотя мечты унесли ее совершенно в другом направлении: она тонула в его глазах. — А еще на них можно гадать.

— Вы сказали больше двух слов! Неужто лед между нами тает? — иронично заметил он, игриво улыбнулся и подмигнул Амелии. Она одарила его изумленным взглядом: ей казалось, что они только что болтали без умолку, смеялись и танцевали. Но все это происходило только в ее голове, тогда как в жизни ничто не выдавало ее чувств, кроме пылающего на щеках румянца.

— Простите меня, я не каждый день знакомлюсь с новыми людьми, — ответила Амелия.

— А расскажите еще, прошу. Все это до помутнения разума интересно!

— Ну… Если вы посещали Канверден, могли наблюдать похожую традицию. Мы до сих пор спорим, кто у кого украл… Довольно глупо.

— Вероятно, так! Мне предстоит много узнать о вашей стране, но мне хотелось бы узнать больше и о вас, Амелия.

— Благодарю. Я тоже хотела бы, — последнее было произнесено так тихо, что едва ли Александр мог разобрать хоть что-то. — А сейчас я должна идти, простите.

— До встречи…

Едва договорив, девица подскочила, неуклюже поклонилась и поспешила удалиться. Она подошла к Ане и с шумом опустилась на свободное место подле княжны.

— Я безнадежна.

— Вовсе нет, — заявила Анастасия. Отставив стакан и наплевав на правила благопристойности, она крепко обняла подругу.

— И зачем только ты его позвала…

Кромешная ночь застилала глаза так, что без огня трудно было разглядеть что-то дальше собственного носа. Зимнее стойбище расположилось в горной долине восточнее Персти, где скалы защищали от непогоды, а вода в реках годилась для питья. Земля здесь непростая, но если задобрить хранителя лесов и гор, то он смилостивится, даст еду скоту и позволит брать все блага его царства. Эти места так и назывались в его честь — Урман Бабайның Тырнағы, что означает «Когти лесного деда». Коротко эту долину звали Тырнак — «Когти». Однако даже тут погода бывала особенно сурова: вот и сейчас ветер безжалостно теребил стены юрты, норовя снести ее вместе со всеми, кто в ней находился. К счастью, хлипкое с виду сооружение было надежно прибито к земле, а потому его обитатели не страшились проказ природы.

Стихия лишь передавала настроение правителя. Крупный и тучный седовласый каган мерил шагами юрту, сурово глядя перед собой. В каждом его движении, каждой морщине на лице читалась усталость, а черные глаза искрились нечеловеческой силой. Поджимая губы, он нервно раздувал ноздри и смотрел с такой яростью, что вселил бы страх в любого, осмелившегося к нему подойти.

Любого, кроме молодого мужчины, так похожего на него самого. В таких же раскосых, как у отца, но теплых карих глазах то и дело проглядывал холодный булатный блеск, а угольно-черные длинные волосы, собранные во множество уже успевших растрепаться кос, намекали на бессонную ночь и придавали его виду толику безумия.

— Я не стану сидеть поджав хвост! — сплюнул старик. — Раз жаждешь похода — ему быть, и я его возглавлю! Разговор окончен.

Досточтимый хан Кайту видел, как происходящее раздражало отца, однако не мог отступить. Великий хан стар и даже по меркам рода Изгелек слаб здоровьем. Младший хан был очень встревожен, но всеми силами старался держать себя в руках. От него в этом вопросе мало что зависело, однако в глубине своего руха — «души», как называли это пресловутые перстийцы, — он верил, что правильные слова могут проложить путь к свету даже из самого безнадежного положения.

— Прошу, послушай…

Сверкнув красноречивым угрожающим взглядом, Алаул направился к выходу. Кайту понимал, что если сейчас отец покинет юрту, то обратного пути не будет, поэтому решился на последний отчаянный шаг:

— Твоя смерть не вернет ее к жизни. Она мертва.

Внезапно стало тихо. Так тихо, что казалось, словно сам ветер замер в ожидании. Алаул медленно повернулся, в его глазах бушевала тьма чувств, но злости в них не было. Он посмотрел на сына так, будто впервые увидел его и они не стояли рядом все это время. Каган пересек помещение и оказался прямо напротив. Несколько мгновений вглядывался в лицо сына и коротко кивнул, позволив говорить. Кайту незаметно втянул побольше воздуха и продолжил:

— Это большая утрата, но мы воины, а не разбойники, отец. Это неверный путь. — Он внимательно следил за выражением лица отца, который крепко над чем-то задумался.

— Тогда что именно ты предлагаешь? — голос Великого хана был низким и хриплым, и говорил старик медленно, будто прожевывая каждое слово.

— Я понимаю, ты надеешься найти ее, но ее больше нет. Ты знаешь это. — Кайту помолчал. — Настоящая сила в союзах. Мы заключим надежные союзы, и нас станут поддерживать, а не убивать, — Кайту старался говорить холодно, отстраненно и в то же время уверенно, насколько это возможно. — Мы покажем им свою силу не в бою, но как друзьям.

— Сын мой, — голос Алаула дрогнул. — Знай ты все, то никогда бы не стал произносить этих слов.

— Я знаю, что следует заботиться о живых. Этого мне достаточно, — взгляд Кайту посуровел, а голос едва заметно надломился.

— Будь по-твоему, — вздохнул Алаул. Повернувшись к сыну, он вновь сократил расстояние между ними. — Договаривайся с невиновными. Ищи виновных. Но учти, — старик поднял палец, подчеркивая то, что собирался сказать, — последних приведи ко мне. Я хочу покарать их сам. Бери все что нужно и отправляйся, как будешь готов, но не позднее следующей новой луны.

С этими словами он покинул юрту. Оставшись в одиночестве, Досточтимый наконец сумел выдохнуть и расслабиться. Тело его обмякло, он откинул голову назад, потер шею, устало опустился на ближайший сундук и уставился на пламя.

Проведя рукой по лицу, хан сперва потер зудящий шрам поперек брови, а потом — глаза, отгоняя образ, навсегда отпечатавшийся в памяти. Тот день возвращался из раза в раз; ему казалось, будто он что-то упускает, но стоило приблизиться к разгадке, как правда утекала водой сквозь пальцы. Досточтимый хан был утомлен воспоминаниями и снами. С годами скорбь его сменилась пустотой, но первую любовь из души не выжечь, как и боль потери.

Сестра и жена. Их не стало так легко, словно никогда и не существовало.

Весть о предстоящем походе Досточтимого хана разлетелась быстрее ветра. Утро наступило для всех намного раньше обычного. Еще солнце не поднялось над горами, как люди приступили к подготовке большого праздника, к тому же совпадавшего с проводами. Предстояло зарезать много скота, который рисковал не пережить зиму.

В округе уже установили брусья для состязаний местных храбрецов-батыров. Чуть поодаль от стойбища развели большой костер, а рядом пылали и несколько костров поменьше. Подле них пожилые женщины и пара молодых девушек готовили ужин. Прочие сидели по юртам и тихо собирали припасы Кайту в дорогу.

Ясноликая надменная женщина, сверкая раскосыми карими глазами, быстрым шагом направлялась к одной из самых больших юрт в центре стойбища. Досточтимый никогда не звал к себе без надобности, да и в свою юрту пускал нечасто… Сделав глубокий вдох, чтобы унять волнение, она решительно ступила внутрь.

— Кайту?

— Да, Гьокче, заходи, — ответил хан, восседавший на подушках почти в самом центре юрты, подле огня, и изучавший старую, потрепанную карту. Бегло посмотрев на вошедшую, он добавил: — Присаживайся.

— Усталым выглядишь, Досточтимый. Как же ты отправишься в путь?

— Об этом я и хотел поговорить.

— Слушаю. — Гьокче напряглась и нахмурила брови, внимательно изучая лицо Кайту, отчего безупречная кожа на ее лбу тут же сморщилась.

— Гьокче, ты поедешь с нами? — Он поднял на нее сосредоточенный взгляд. — Я ставлю тебя в неудобное положение: ты не успеешь как следует подготовиться. Потому пойму, если ты откажешься…

— Я согласна, — неожиданно для самой Гьокче ее голос излучал уверенность, которую она не ощущала, но и отказать хану не могла.

— Спасибо, — Кайту благодарно кивнул. — Можешь идти, не буду тебя задерживать.

Но ей хотелось остаться, побыть здесь еще хотя бы пару мгновений. Вместо этого она лишь молча встала и двинулась к выходу. Если когда-нибудь хан Кайту станет ей понятен, то либо он перестанет быть собой, либо она потеряет себя. Каждая их встреча дарила Гьокче надежду, которую тут же отнимала. Непросто много лет любить недосягаемого, но она безропотно несла этот тяжкий груз.

— Изгиль! Изгиль! Изгиль! — кричала толпа возле деревянного столба.

По нему лез крепкий мужчина в тонких штанах без рубахи. На руках болтались тяжелые грузы. Батыру следовало добраться до стрелы на вершине, и он был уже близок. Вдруг его рука соскользнула, и показалось, что Изгиль вот-вот сорвется, но он сумел удержаться. Один. Два. Три. Он карабкался вверх, невзирая на холод и усталость. И вот она — долгожданная вершина! Держа стрелу зубами, мужчина уселся на столб и постарался отдышаться.

— Дурак, — подметила Гьокче, садясь подле ханкызы Лейлы, от которой так спешно помчалась на зов хана.

— Гьокче! Чего хотел мой брат?

— Я еду с ним.

— Как он посмел тебя принудить?

— Я сама согласилась.

— Юнус, скажи ей!

— А что я? Она сильная женщина, любой мужчина позавидует, — отмахнулся ее муж, не представлявший, как кто-то всерьез может переживать за самую злоязыкую женщину в стойбище. — Изгиль не даст ее в обиду, любимая. Да и Кайту тоже. Едва ли ей вообще что-то грозит рядом с мужчиной, который способен прорастить траву из-под снега, создать еду из воздуха и укрыть от ветра на равнине!

Лейла только вздохнула: ее раздражали эти разговоры. О тайнах Изгелек знали все кукфатиха: знали, что есть сила, есть ее правила. Вот только, страшась гнева Ижата, едва ли хоть один отпрыск славного рода пользовался силой в полной мере. Оттого никто и не догадывался о своем истинном могуществе. Изгелек правили, не опираясь на ниспосланный им дар, но полагаясь лишь на благоразумие, честность и любовь к своему народу.

Тем временем увеселения продолжались. Слева на бревне, приподнятом на балках, сидели двое полуобнаженных мужчин и ударяли друг друга мешками с зерном, стараясь сбить противника на землю. Справа установили под острым углом целое спиленное дерево. На нем девы соревновались в умении держать равновесие и сохранять спокойствие. Дойти до самого конца и вернуться могла не каждая; многие прыгали в снег на середине, боясь упасть в более высоком и шатком месте.

Кайту же, закончив приготовления, направился к отцу. Тот мирно дремал в своей юрте. Судя по всему, у него не хватило сил собраться и выйти на праздник.

— Отец, — мягко позвал Кайту.

Вздрогнув, Великий хан пробудился и растерянно огляделся по сторонам.

— Отец, — вновь позвал Досточтимый, подходя к нему ближе.

Пламя в центре юрты горело по-прежнему ярко, освещая пространство. На лице Алаула плясали тени, отчего он казался скорее добродушным дедушкой, нежели воинственным каганом. Вероятно, огонь здесь был ни при чем. Все дело было в его уставших глазах.

— Кайту, — прохрипел Алаул, — присядь. — Он похлопал рядом с собой.

Досточтимый послушно опустился рядом.

— Завтра?

Кайту коротко кивнул.

— Я верю в тебя, сын мой. Верни ее домой.

— Отец…

— Я знаю, знаю… — тот улыбнулся самому себе. — Ты скажешь, что ее больше нет. Но я знаю, что ты не веришь в ее смерть. Она жива, все Изгелек это чувствуют.

— Те, кто сделал это, поплатятся. Но убивать невинных мы больше не станем. На моих руках достаточно крови. — Кайту взглянул на свои ладони, ожидая увидеть подтверждение словам, но, обнаружив их чистыми, просто переплел пальцы и снова уставился на отца.

Алаул хотел было что-то добавить, но не успел. Неожиданно появился непрошеный гость, ворвавшийся в юрту без разрешения.

— Почему Гьокче едет, а я нет? — с ходу возмутился Багир.

— Гьокче едет? — переспросил Алаул, неоднозначно покосившись на Кайту.

— Она согласилась. Гьокче сильнее многих мужчин. Нам нужна такая. К тому же она не единственная женщина в отряде, откуда столько шума?

— Она дочь улус-хана племени акбар, — вздохнул старый хан. — Они слишком много лет доставляли нам головную боль. Лучше бы женился на ней.

— Она самостоятельная и сильная женщина. Ей не нужен брак. Не сейчас.

— Я тоже хочу поехать! — не унимался мальчишка.

Оживившись, Алаул протянул руки к младшему сыну, приглашая присесть рядом.

— А кто же будет нас защищать, Багир? Я уже стар. Вся надежда только на тебя… — Он пристроил его на колени и снисходительно улыбнулся.

Вскоре Досточтимый покинул жилище отца и впервые за долгое время вдохнул полной грудью. Издалека доносился гортанный священный напев шамана изге, отдававшего дань уважения Земле-матери и Небу-отцу под удары бубна. От этих звуков рух Кайту расцвел и задышал свободой. Этой ночью даже воздух был совершенно другой. Дело было не в запахах чудесных яств: казалось, сам мир переменился в одночасье и лег к ногам Досточтимого.

После праздника хан обнаружил Багира уже в своей юрте. Тот, сгорая от нетерпения, ждал любимого брата. Кайту совершенно не удивило присутствие еще одного маленького гостя.

— Бишак, моя любимая племянница, — улыбнулся он. — Тоже пришла послушать?

— Прости, хан, никак не могла ее остановить. Багир умеет заставлять девичье сердце пылать, — показалась Лейла из личной части юрты Досточтимого, куда входить дозволялось лишь ей одной.

— Я рад вам. Ну? Что вам рассказать?

— Про батыра Улуса!

— Нет! Про Ижата и Ойлиху!

— Мы же сто раз уже слышали! Лучше про батыра!

— Опять он будет только мечом драться. Это ты один послушаешь!

— А я и хотел один! Ты за мной пошла.

— Ну все. Хватит ругаться. Расскажу сказку и предание, а потом вы идете спать. Ясно? — тон Кайту был мягок, но отчетливо давал понять: хан возражений не потерпит.

Дети уверенно закивали, Лейла улыбнулась и присела на подушки возле огня. Когда ребятня устроилась по обе стороны от старшей ханкызы, а та крепко прижала их к себе, Кайту окинул их почти горестным взглядом. Ему не посчастливилось рассказать ни одной истории собственному потомку, ведь единственное дитя от любимой жены Айгуль так и не увидело свет, как и пять иных после. Таково было проклятие Ойлихи и ее наказание, думалось Кайту. Откинув печальные мысли, он устроился на другой подушке, внимательно оглядел слушателей, убеждаясь, что привлек их внимание, и начал рассказ:

— Некогда не было ничего: ни времени, ни дней, ни конца, ни края. Правили тогда Тьма и Холод. Было Небо свободным и вольным и бороздило оно пустоты, одну сменяло другой. И думалось ему, что одно оно во всем мире. И жизни иной знать не знало. Была Земля свободной и вольной, и скиталась она по просторам в поисках тепла и света, и таилось в ней безудержное желание создать чудо.

Повстречались однажды Небо и Земля, и полюбило Небо Землю без памяти.

— Кто ты? — спросило Небо.

— Ойлиха мое имя, — ответила Земля, смутившись. — А тебя как звать?

— Ижат, — гордо и громогласно отвечало Небо. — Прекраснейшая Ойлиха, будь моей. Нет в этом мире никого, кроме нас. Никто, кроме нас, не сотворит великого. Клянусь, буду я тебе лучшим мужем.

Согласилась Ойлиха, и захотело Небо обнять любимую, но не успело и коснуться ее, как Земля закричала от боли. А все потому, что холоден был Ижат и не было в нем тепла. Ушло тогда Небо, не желая причинять зло своей любимой. Умирало оно от любви своей тысячи раз и столько же снова оживало.

Страдала Земля от разлуки с любимым и от боли, что он причинил ей. Горько плакала Земля, и слезы ее превратились в звезды.

Решило Небо найти способ согреть свои морозные руки, чтобы тепло это и Земле передать. Долго думало Небо и, наконец, создало солнце. И осветило солнце тьму вокруг, и согревало оно своим теплом всякого, кто к нему приближался.

Отправилось тогда Небо на поиски своей возлюбленной и нашло. Подарил Ижат невесте своей Ойлихе солнце, и слились они воедино, теплом и светом согретые. Создали они жизнь. Так и стала Земля матерью сущего, а Небо — великим отцом. Стали тогда звезды озарять путь всем заблудшим, чтобы нашли они дорогу к тем, кого жаждут их сердца. А солнце до сих пор дарит тепло всем земным тварям.

Родилось у них много детей. Счастливы были супруги, да только радость скоро сменилась болью. Жили их дети долго, и у детей этих стали появляться свои дети, пока не сделалось их столько, что Земле совсем невмоготу стало их на себе носить. Старалось Небо помочь, но не получалось у него облегчить страдания любимой. Не могло оно забрать детей к себе, ведь тела их оказались слишком привязаны к матери.

Горевал Ижат, и горечь его сотворила Яйцо, что ныне Луной зовут, и родился тогда Йыл-Йанаш, что Временем прозвали. Живым Йыл-Йанашем отныне назовут время, пока тот на земле с Ойлихой, когда все цветет и живет, а Мертвым — то, что проводит он с отцом Ижатом, поэтому на земле холодно.

Сотворил затем Ижат крылатых Улеуков и стал отмерять каждому живому свой срок. В назначенный час ангелы смерти Улеуки провожают рух от Ижата на Землю, а по прошествии отведенного времени возвращают отцу — своему создателю. Но первые дети отказались подчиниться, чем вызвали гнев Ижата. Тот хотел их умертвить так, что даже права на перерождение не останется. Тогда Ойлиха спрятала их в Теневом каганате. Остальные же подчинились воле Неба.

Успокоилась Ойлиха, и страданиям ее пришел конец. Ведь отныне бессмертный рух покидает ее, вместе с ним уходят и беды его, а возвращается он чистый и невинный. Жисем же, что зовут телом, навеки остается с матерью, и вдыхает она в него другую жизнь.

— Никогда бы не подумала, что мой брат — искусный сказитель, — тихо хихикнула Лейла, чтобы не потревожить Бишак, мирно сопевшую с того мига, как начался рассказ об Йыл-Йанаше.

— Никому не говори, — нарочито сурово ответил Кайту.

Так легко ему было только в присутствии сестры, брата и племянницы. Утративший покой после исчезновения любимой жены Айгуль, Досточтимый хан искал тепло в родных.

— Хан, расскажи про Улус-батыра!

— Расскажу, Багир, расскажу. Только давай отнесем Бишак в постель, пусть спит мирно.

Багир явно не обрадовался, но перечить не стал. Кайту бережно поднял племянницу и понес в юрту Юнуса и Лейлы. Уложив малышку на застеленный сундук, Кайту позволил себе еще немного полюбоваться ею. Та была невозможно похожа на свою мать: прекрасное смуглое личико, алые губы, румяные щеки, а под плотно сжатыми веками скрывались чудесные карие глаза. Когда он вернулся к себе, Багир уже сонно тер глаза и явно боролся с желанием лечь. Кайту коварно подтолкнул к нему подушку и начал говорить медленно и напевно:

— Давным-давно, когда еще не было семи племен и тем более не было каганата, жили старые бабушка и дедушка. Они были больны и бедны, но им не повезло жить среди злых людей. Их единственный сын пал, защищая свой народ, и остались они одни. Как-то холодной ночью дедушка сильно заболел…

Хан умолк, посмотрел на сопящего брата и поднялся уже перенести его, как тот открыл сонные глаза.

— Я закончил, теперь тебе пора, — лукаво сказал Кайту.

Скорчив недовольную мину и снова зевнув, Багир поплелся к себе. Сил возражать уже не было.

— Я провожу его. — Лейла встала, за ней и Кайту. — Доброй ночи.

Она нежно поправила прядку волос, упавшую на лицо брата:

— Будь осторожен.

— И ты.

Что отличало царский род Сигурдичей от остальных перстийцев — это иноземное происхождение. Их древнейший предок был выходцем из северного народа. Несколько веков назад в Дивельграде на местном вече люди решили, что их миру не хватает жесткой северной руки, а потому они обратились с прошением к королю Канвердена дать им такого правителя, который кнутом и пряником воспитывал бы подданных и заботился об их благе, словно родной отец.

История этого древнего рода является одной из самых темных и загадочных. На протяжении всего правления Сигурдичей царям приписывали не самые благочестивые связи внутри рода. Якобы оттого их северная кровь не смешивалась с перстийской, а внешность поколениями оставалась примечательной для этих мест. Прибывший с женой и двумя дочерьми первый царь Сигурд был одержим чистотой крови.

Помимо этого, каждый член рода получил и стойкость, и твердость, и решимость. Суровый северный нрав всегда помогал правителям легче принимать тяжелые решения, а любовь к свободе не позволяла им сдаться и опустить руки.

Аделаида никогда не была в особом восторге от своего положения, навязанного с рождения, как и от окружавших ее людей. Добрая половина из них были неотесанными грубиянами, остальные же — невыносимыми спесивцами. Причем никто не отличался ни особо изысканным вкусом, ни приятным воспитанием, ни острым умом. Ей претило то обстоятельство, что она была извозчиком в этой упряжке, и Ада часто впадала в отчаяние от осознания собственной беспомощности. Принадлежность к царской семье не придавала ее жизни блеск исключительности, а лишь ограничивала, накладывала нелепые обязательства и еще более бестолковые ожидания. Так было и сегодня, и вчера, и будет завтра, и послезавтра, и всю оставшуюся жизнь. Она навсегда останется пленницей своего имени. Но сегодня был особенный день — день, когда она была хоть немного рада своему положению.

Вот уже многие годы Аделаида верно чтила традицию, начатую ее матерью Сив и родной теткой царицей Евой: каждый год накануне завершения Светлости они брали большие сани и ехали в город, навещали многодетные семьи и те, что больше остальных нуждались в помощи, и оставляли запас еды на холодные и голодные времена, кушанья для праздничного стола, теплые одежды и постельные принадлежности, дрова и все остальное, что было необходимо для жизни. Зажиточные горожане, желая приобщиться к благодеяниям, следовали примеру княгини и с самым благородным видом делились пищей со своего стола, поношенной и новой одеждой и многим другим — на что хватало воображения.

Когда Амелии и Анастасии исполнилось по десять лет, Аделаида стала брать их с собой на «благие гостины». Поначалу общение с незнакомыми людьми очень пугало девочек, но со временем это стало даваться им легче и они даже переняли навык спокойно вести светские беседы. Больше всего в этом преуспела Анастасия. Иногда Амелии казалось, что в своих покоях за закрытыми дверьми подруга учится прятать настоящие чувства за улыбкой, стеснение за раздражением или радостью.

Вот и сегодня открытые сани были набиты мешками с подарками. Изумительная белоснежная тройка переминалась с ноги на ногу, фырчала и рыла снег копытами, одновременно совершая менее изысканные дела.

— Можно я буду править? — Амелия горела нетерпением и теребила подол темно-зеленого кафтана.

— Ладимир расстроится, что у него отняли работу, — с теплой улыбкой ответила Ада, которая небезосновательно страшилась пускать подопечную к управлению упряжкой, — но он не откажет, если ты захочешь сесть рядом.

Извозчик невесело покосился на княгиню, та ответила ему сочувственным взглядом.

Аделаида была одета в коричневый кафтан с бежевой каймой и с такого же цвета застежками, белоснежный шерстяной платок и рукавички. Она оглядела сани, устланные мехом, который должен был согреть в пути.

Вскоре показалась Анастасия в таком же коричневом кафтане и темно-бордовом платке, полученном в подарок на начало Светлости от Ярославы. Амелии няня связала такой же, только рыжий. Девицы были в восторге и очень долго выпытывали у старушки способ окрашивания пряжи, но та осталась непреклонна в желании сохранить тайну.

— Едем?

Коротко кивнув, Анастасия забралась в сани. Амелия уже сидела рядом с Ладимиром и без умолку расспрашивала его обо всех тонкостях управления лошадьми, не пренебрегая возможностью поделиться советом или похвастаться практическим знанием.

Успевший проклясть целый свет извозчик хлестнул поводьями и громогласным «Но!» направил лошадей к воротам.

День стоял ясный, солнце играло бликами на снежном одеяле, но никак не желало дарить тепло, а потому проказливый морозец покусывал носы и щеки, оставляя алеющие пятна. Ежась от холода — на приличной скорости им бил в лицо ветер, — Анастасия терла плечи и жалась к матушке.

— Замерзла? — спросила Аделаида, обнимая дочь.

— Немного.

Выбор саней всегда предоставляли Анастасии и Амелии. Последняя томно вздыхала, глядя на прекрасную погоду, и усердно уговаривала подругу на открытые. И хоть Анастасия испытывала к ним трепетные чувства, мысль долго находиться на морозе ее ничуть не вдохновляла. В конечном счете вопрос пришлось решать по-взрослому: игрой в «ножки». Изрядно оттоптав ступни Анастасии, Амелия одержала верх, отчего возбудилась еще сильнее и стала почти несносной в своем воодушевлении.

— Мы почти приехали. Обойдем половину домов и погреемся в трапезной, — сказала княгиня.

Ладимир, по обыкновению, повез их в самые отдаленные и бедные части города. Первым стал дом Нарядновых. Одинокая женщина растила четверых детей, зарабатывая уборкой господских домов и искусным шитьем. Аделаида часто присылала ей старые вещи на штопку — скорее, чтобы был повод оставить немного денег, нежели потому, что одежда действительно нуждалась в починке. Гостьи одарили семью еще не остывшими булками, лекарственными травами, теплой одеждой, соленьями и вяленым мясом. Вдохновленные радостью Нарядновых, они двинулись дальше.

— А я убеждена, что она найдет хорошего мужа для старшей дочери и все у них наладится, — с полной уверенностью пророчила Амелия. — Если я ошибаюсь, быть мне свинкой до конца своих дней! — Она состроила смешную гримасу, вздернув пальцем нос, как пятачок.

— Ну посмотрим. Буду тогда звать тебя хавроньей, — ответила Ана и довольно усмехнулась.

— И пусть! Мне всяко к лицу.

— Хватит дурачиться! — упрекнула Ана. — Взрослой девице не пристало ребячиться.

— А пристало ли ей кидаться снежками? — слишком лукаво, не сумев скрыть самодовольство и выдав свои намерения с потрохами, спросила Амелия.

— Нет, — отрезала Ана и уже собиралась повернуться, дабы поглядеть, что задумала подруга, но не успела и ахнула.

В спину молодой княжны прилетел увесистый снежок, но та лишь развеселилась и поспешила ответить нападавшей. Слепив здоровенный ком, запустила его в Амелию, но, к своему разочарованию, промазала. Не теряя уверенности в успехе, повторила попытку, однако подруга уже была наготове. Любезно обменявшись снежками, они дружно расхохотались.

— Из-за тебя я вся мокрая! — возмущалась Анастасия сквозь смех.

— А я из-за тебя!

Наблюдая за перебранкой, Аделаида вспоминала лучшие годы, когда была дружна с Иваном и Радой. Слабая улыбка играла на ее лице, отдавая колючей болью в замерзших щеках.

Обойдя еще несколько домов и напевая веселые частушки, пиная снег, пытаясь скинуть друг друга в сугробы, Анастасия и Амелия следовали за Аделаидой, временами вспоминая, что они уже слишком взрослые для детских потех, — и тогда натягивали на лица самые серьезные выражения, но только для того, чтобы вновь разразиться хохотом.

Едва не засыпающий, Ладимир устало подгонял тройку за девицами и совсем не разделял их радостного буйства.

Семья Ручейкиных состояла из худощавой пожилой Радмилы, ее дочери, старшего внука и трех маленьких внучек. Жили они продажей козьего молока и сыра и заработком внука: тот был подмастерьем при искусном гончаре. Увидев Аделаиду, Радмила едва не расплакалась, уговорами и мольбами пригласила их в дом на чашку чая, не обделив и Ладимира.

— Дорогая наша княгиня, к чему же каждый год так утруждаться? — суетилась Радмила в кухне. — Мы тут и сами. Все сами. Вот наш молодец вырос, уже в женихи годится. Только на девиц-то не заглядывается, все дело осваивает. Я ему советую: «Успеется, о семье подумай», а он ни в какую. Как бы какое хитрое зло не пристало… — Радмила относилась к той разновидности людей, которые от избытка чувств начинают говорить скоро, много и громко; тут она еще и принялась судорожно щелкать себя по носу.

— Радмила, присядьте с нами, — пригласила Аделаида, по-хозяйски расположившись во главе стола. — А где же ваши девицы?

После недолгих уговоров Радмила опустилась на краешек свободного стула, словно готовая в любой миг вскочить, чтобы исполнить господское поручение. Она любовно вглядывалась в лицо Ады, а после заключила:

— Как вы на маменьку свою похожи…

Сердце Аделаиды болезненно сжалось. Переменившись в лице, княгиня посмотрела совсем детскими глазами на хозяйку и не удержалась от вопроса:

— Вы помните, какой она была?

На лице Радмилы расцвела задумчивая улыбка.

— Светлая такая. Будто всегда светилась от счастья, о-ой. Они с покойной нашей царицей совсем не похожи были на других господ. Обе прелестные, только вот все откормить их хотелось. Будь проклята эта чума, что унесла их жизни…

По щеке Аделаиды скатилась скупая слеза, которую она спешно утерла. Чума. Вот так ей и полагается себя называть.

— Девочка-то, наша молодая княжна, так на вас похожа. Один в один, — добавила Радмила.

Ана подняла на нее смущенное лицо.

— Спасибо, Радмила. Нам пора дальше, — Аделаида первая нарушила молчание.

— Вот дура старая, — встрепенулась хозяйка. — Задерживаю вас только своей пустой болтовней. У вас-то делов полные сани, а я… Вы заглядывайте, коль желание будет… Мы ж тут всегда вам рады.

— Конечно. — Крепко обняв Радмилу, Аделаида надела платок и кафтан и покинула дом.

Амелия и Ана, здорово пригревшись, еле передвигали ноги, а мысли их заволакивала пелена сонного дурмана, словно Хранитель подгонял их к постелям, требуя прилечь, но бросать дело было нельзя.

Как Аделаида и обещала, обойдя половину домов, они поехали в трапезную, где попросили травяные чаи и сытные похлебки. Усевшись возле камина, Анастасия и Амелия растирали замерзшие руки, силясь отогреться. Ана нервно ерзала на стуле: ее мучили вопросы, крутившиеся на языке, но что-то удерживало ее от разговоров. Каждый раз при упоминании бабушки и дедушки по щекам Аделаиды катились немые слезы. Она всегда называла их замечательными людьми. Рассказывала и об остальном семействе, о чудесных летних вечерах, которые они проводили вместе, чему Анастасия верила с трудом. Однако о том, что же случилось позже и что разрушило их очаг, Аделаида умалчивала, как и все прочие.

— Добрый вечер! — подкравшийся Александр порядком напугал ее.

— Александр, — поприветствовала его ласковой улыбкой Аделаида, — присаживайтесь с нами. Откуда вы?

— Харчевня при постоялом дворе не отличается приятной кухней и, если честно, дружелюбным обществом, а потому я прихожу сюда. — Не отнекиваясь, юноша пристроился рядом.

— Опять вам все без мяса, да? — спросила хозяйка, подошедшая принять заказ.

— Верно, Зарина, спасибо! — совсем по-свойски ответил Александр.

Слегка выгнув бровь, Аделаида проводила хозяйку взглядом и обернулась к собеседнику:

— Чем вы занимаетесь? Все ли здесь нравится?

— Изучаю книги, в вашем городе чудесная библиотека. Правда, посетителей мало, да и книг не слишком много, но радует ее наличие. Во многих городах такого не встретишь.

— Так вы объездили много городов? — зачерпывая похлебку, полюбопытствовала Ада.

— Не то чтобы, — стушевался Александр.

Анастасия и Амелия вели немой разговор, обмениваясь многозначительными взглядами. Амелия просила найти способ оставить ее наедине с новым другом, но Анастасию такая затея совсем не прельщала: она еще не прониклась доверием к иноземцу, а потому предпочла бы держать их в поле зрения. Подумав, что едва ли что-то сможет предпринять, если вдруг дело примет неприятный оборот, княжна закатила глаза, что Амелия расценила как знак согласия.

На счастье Амелии, скоро прибыл гонец из дома с посланием от Ярославы, содержание которого не разглашалось, но Аделаида вздохнула:

— Прошу меня простить. Вынуждена вернуться. Продолжите без меня — домов осталось не так много, до вечера управитесь.

Княгиня быстро поднялась и, повязав платок на скорую руку, двинулась к выходу. Поймав взгляд Амелии, Анастасия подскочила вслед за матерью:

— Матушка! Мне тоже нужно домой…

— В чем дело?

— Я… Кажется… У меня ноги очень замерзли, — со всей серьезностью заявила Ана.

— Хорошо. Что ж… Не можем же мы бросить все на Амелию… Вернемся завтра. Позовешь ее?

— Она останется, — слишком резво ответствовала Ана.

— Вот оно что, — понимающе улыбнулась Аделаида, но тут же слегка нахмурилась. — Ладно. Поедем на наших санях, за Амелией пришлем другие.

— Хорошо. Сообщу ей и вернусь. — Ана подошла к столу, что-то прошептала подруге и скоро уже неслась вместе с матерью домой.

Стоило Ане шепнуть, что все складывается согласно их хитрой задумке, Амелия, не сумев скрыть чувств, расплылась в улыбке, но тут же, напомнив себе о присутствии человека, от которого ее внутренности скручиваются в тугой узел, натянула маску безразличия. Вышло бы достоверно, не покрасней она до самых ушей.

— Что-то случилось? — полюбопытствовал Александр, когда княгиня с дочерью их покинули.

Амелию и вовсе охватила лихорадка, ведь она не учла одного: как объяснить, почему она предпочла остаться с ним, вместо того чтобы отправиться домой, в тепло и уют?

— Нет.

— Рад, что вы остались, — улыбнулся Александр, видимо, предусмотрительно решив не задавать лишних вопросов.

Хоть Амелия и выдохнула, потребность объясниться медленно, но верно овладевала всем ее существом.

— Я ведь еще не доела… — бросила она и поняла, какую сморозила глупость.

Уставившись в тарелку, Амелия про себя напевала частушку, чтобы отвлечься от позора.

— Это правда важно, — согласился Александр, опустив взгляд к своему блюду, и лишь искоса посматривал на собеседницу, явно стараясь сдержать смех за плотно сжатыми губами.

Некоторое время трапеза шла молча, под стук приборов о деревянную посуду.

— Чудно, что тут приносят ложки. В харчевне подают блюда — и только, — заметил Александр, чтобы разрядить возникшее вроде бы из ниоткуда напряжение.

Глаза Амелии недоуменно округлились. Ей никогда не доводилось бывать в подобных местах, а потому и их порядков она не знала. А тут она не обращала внимания на подачу, всегда пользуясь собственной ложкой.

— И что же, руками велят есть?

Александр добродушно рассмеялся, что Амелия поняла превратно — как намек на девичью глупость, но, стараясь не подавать виду, слабо улыбнулась.

— Говорят, чтобы со своими приходили, — пояснил он. — Я вообразил, как сидит полная харчевня, где каждый зачерпывает ладонью несусветное варево. Оттого и смешно стало.

Тем временем хозяин подкинул дров в камин, не переставая ворчать сначала на жену — что та, «дура старая, поставила этот дурацкий забугорный очаг», — затем на самого себя — мол, «дурак старый, это ж надо было на старости лет у бабы на поводу пойти». После он обессиленно повалился на стул, но, когда хозяйка спешно принесла ему горячую похлебку с доброй кружкой медовухи, велел ей присесть рядом и поесть первой, ведь у нее с утра во рту ни крошки.

Под ворчание, полное заботы друг о друге, они даже не заметили, что Амелия все это время наблюдала за престарелыми супругами с легкой улыбкой и мечтала о том же.

— Чудесная пара, — напомнил о себе Александр, отчего Амелия едва не подскочила.

— Да, — прокашлявшись, ответила она.

— Вот бы каждому найти свою старуху, чтобы жить в счастливых сварах. — Александр тихо рассмеялся.

Смущенно улыбнувшись, Амелия отметила, до чего же прекрасный у него смех, и впервые рискнула посмотреть ему в лицо. Ощущение чего-то нового и неизведанного тревожило девичье сердце, от близости столь красивого юноши и его внимания к ее жизни Амелию бросало то в холод, то в жар. В мечтах она часто представляла, как этот статный иноземец произносит те самые клятвы любви. Однако в каждом из воображаемых случаев сама Амелия не раскрывала своих чувств. Да и надо ли оно? К чему любить, когда можно просто быть любимой?

Словно желая развеять царящую между ними неловкость, Александр болтал без умолку, восхищаясь красотами Дивельграда.

— А ваш Бескрайний лес?! Никогда не видел, чтобы столица граничила с такими непроходимыми чащами, ведь это так опасно! Неужели никто не нападал на Дивельград из леса?

— Нападали… За последние триста лет лишь дважды. И оба раза кочевники.

— Да, они хорошо знают леса и их опасности. — Александр задумчиво покрутил в руках ложку.

— Ага. Больше никто не находит путь. Говорят, что лесом владеют духи, которые водят людей за нос, если те зайдут дальше позволенного… — Под влиянием чудодейственного дружелюбия собеседника Амелия и не заметила, как ее язык развязался.

— Вот как… Теперь понятно, почему хозяйка постоялого двора велела не сходить с тропы. Думал, она предостерегала, чтобы я не заблудился, а тут вот оно что.

— Угу, — кивнула Амелия. — Но я их не боюсь, — не упустила она возможности похвалиться. — Я много раз туда ходила, и никакие духи меня не напугали.

— Вы восхищаете меня все больше, Амелия. Я гулял по лесу, там действительно жутковато.

— Близ леса есть маленький овражек. Он совсем не страшный, но там так здорово кататься на санках!

— Когда-то и я катался на санках. До тех пор, пока не расшиб нос.

— Как это случилось? — В чужой боли забавного мало, но выражение лица Александра свидетельствовало о том, что история действительно смешная.

— Видите ли… Я поспорил с деревенскими ребятами, что скачусь с крутого склона на одних лишь лыжах. Это была совсем уж дурная затея, ведь они предназначены только для ровной поверхности… а потому, проехав не далее чем на метр, кувыркнулся, поломал лыжи и о них же расшиб нос.

— Метр?

— Хм, по-перстийски это будет… — Александр принялся сосредоточенно считать на пальцах, что искренне позабавило Амелию. Она наблюдала за его усилиями, едва сдерживая смех. — Аршин прибавить фут, то есть не фут, наверное, а локоть.

Приключения такого рода преследовали и саму Амелию. Не отличаясь особой рассудительностью, она вечно влипала в передряги, из которых зачастую вытаскивать ее приходилось Анастасии.

— А я однажды убедила Ану прыгать в сугробы с крыши. Только это был почти конец просперирина… Я пошла первая и так шмякнулась! Шишка у меня была здоровенная. До сих пор побаливает.

Не выдержав, они от души расхохотались, да так, что остальные посетители стали поглядывать на них кто с укором, а кто с любопытством. Однако Александру и Амелии было все равно. Они смахнули с глаз навернувшиеся слезы и с трудом перевели дыхание. Переменившись в лице, Александр взглянул на нее и добавил:

— Вы точно умеете забавляться. А я вот уже давно не занимался ничем интереснее чтения…

Воодушевленная похвалой, Амелия рискнула предложить безумную затею:

— Придумала!

Вымученно улыбнувшись, Александр взглянул в глаза девы:

— Не предлагаете же вы?..

Однако Амелия не обратила внимания на перемены в Александре, как это всегда бывало, когда ее целиком захватывала мысль о новом озорстве. Предвкушая катания, она едва не подпрыгивала на месте. Теперь даже присутствие Александра не казалось ей таким волнующим, ведь ей представился случай показать свое умение.

Амелия выглянула в окно, проверяя, на месте ли упряжка.

— Он уже здесь! Идемте! Скорее!

Быстро укутавшись в платок и натянув кафтан, Амелия заговорщически зашептала:

— Видите извозчика? Вот он сейчас войдет сюда, а вы тут же быстро выбегайте и садитесь в упряжку.

— Амелия, правда, я думаю, нам не…

Не успел Александр возразить, как Амелия скрылась в дверях и уже стояла подле Ладимира, невинно хлопая глазами и прося его помочь вынести из трапезной тяжелые сумки. Когда чертыхающийся извозчик показался на пороге, Александр, следуя указанию, тут же помчался на улицу и, подрагивая от пробиравшего холода, запрыгнул в сани. Успевшая взгромоздиться на место извозчика Амелия тут же дернула поводья и с заливистым «Но!» послала черного коня вперед.

— Амелия, за пару мгновений вы совершили безумств больше, чем я за всю свою жизнь! — заявил Александр, упорно стараясь устроиться на сиденье, но из-за быстрой езды и крутых поворотов то и дело путаясь в собственном кафтане и падая. — А нельзя ли немного сбавить скорость?

— Нет! — крикнула Амелия, с головы которой спал платок. Теперь волосы развевались за спиной, а ветер холодил уши. — Скоро стемнеет! Надо успеть бедного Ладимира из трапезной забрать, иначе получу от Ярославы! — Амелия зашлась заливистым хохотом, и Александру показалось, будто она впервые почувствовала себя собой со дня их знакомства.

— А далеко еще?

Смирившись со своей участью, он покорно лежал в санях, держась левой рукой за сиденье извозчика, а правой — за господское.

— Почти приехали! Главное, успеть затормозить!

Упряжка виляла и подпрыгивала. Амелия знала, как управлять лошадью, но умением явно не отличалась.

Александра совсем не порадовало последнее замечание. Не угробилась бы сумасбродная девица прямо сейчас! И пусть он желал узнать ее получше, но даже помыслить не мог, чем это обернется. Как догадаться, что под личиной скромной, вечно млеющей девы прячется настоящее безрассудство во плоти?

Амелия остановила скакуна до того резко, что сани едва не врезались в него, и провозгласила:

— Приехали! — Она обернулась на заметенного снегом спутника, ошалело смотревшего перед собой, и забеспокоилась. — Александр! Ох, я… Вы… — пыталась она подобрать слова.

— Все хорошо, — выдавил он. — Я все еще пребываю в восхищении. — Осторожно приподнявшись, словно ожидая, что упряжку снова занесет в сторону, Александр присел и перевел дыхание.

Он с неподдельным благоговением исподлобья взглянул на растрепанную Амелию, и та тут же вспыхнула, ощутив прилив жара к замерзшим вискам. Неровно выдохнув, она поспешила поправить платок, чтобы совсем не окоченеть: с приходом вечера на дворе становилось холоднее.

— Ну что? Что теперь? — несколько встревоженно спросил Александр, первым нарушая тишину.

— А. Да. Вот. — Амелия привстала и указала на горку. — Скатимся разок, — в нарочито бодром голосе все еще слышалось стеснение.

— Так не на чем, — опомнился Александр.

— Будет на чем! — заверила Амелия и спустилась с саней.

Александр последовал за ней. Тишину нарушал лишь скрип их шагов по промерзшему снегу.

— Амелия, я думаю…

— Готово!

Повозившись, Амелия отстегнула коня.

— Мы скатимся, а Огниво поднимет сани. Я уже так делала! — Недоверчиво покосившись, Александр понял, что выбор у него небольшой. — Надо толкнуть сани к оврагу.

Как только они это сделали, сразу запрыгнули внутрь и по знаку Амелии стали раскачивать сани, чтобы скорее покатиться вниз. Внезапно они стремглав понеслись вперед: пологим склон казался лишь со стороны. Под задорный смех Амелии приближался замерзший ручей, где прямо из воды торчала верба. Казалось, еще немного — и сани превратятся в щепки, а неудачливые наездники и вовсе убьются.

Однако случилось чудо: сани остановились у самого ручья, едва не врезавшись в плотный куст. Не в силах унять хохот, Амелия пристроилась рядом со спутником.

— Это было что-то невероятное, — едва подняв голову и тяжело дыша, возвестил Александр, оказавшись в пьянящей близости от лица Амелии. — Чувства, которые вы позволили мне испытать, не сравнимы ни с чем, — шепотом добавил он, имея в виду не то катания, не то что-то иное.

— Я рада, — глубоко и судорожно дыша, ответила Амелия.

Думая о том, что чем ближе находится ее друг, тем меньше эта близость пугает, она еще подалась вперед, почти вплотную, бесстыдно изучая его блестящие голубые глаза и алые губы. Александр нежно убрал прядь, прилипшую ко лбу девицы, и невесело улыбнулся:

— Нам пора.

Стоило Амелии ступить с саней, как она тут же провалилась в сугроб по колено. Растерянно глядя на увязшие ноги, она пыталась придумать, как быть. Амелия позвала Огниво, но тот, едва ступив на неутоптанный след от саней, не стал рисковать — отошел на безопасную твердую дорогу и осуждающе заржал, давая понять, что не намерен идти к ним на помощь.

Небо заволокли густые облака, отчего ночь была темнее обычного. Улицы еле освещались масляными фонарями, но Александру и Амелии было все равно. Они шли, держась за руки и делясь друг с другом самым сокровенным, напрочь позабыв и о несчастном извозчике, и о том, что чудные сани остались лежать в овраге. Огниво, стоило им добраться — к счастью, поводья остались на месте — до двора Аделаиды, вовсе скрылся в неизвестном направлении, растворившись во тьме. А снег, налипший на одежду, никак не осыпался и только больше холодил.

— Я все равно считаю, что произошло чудо!

— И ничего не чудо! — надулась Амелия. — Я же говорила, что знаю, что делаю!

Отсмеявшись, Александр запрокинул голову, изучая звездное небо.

— Почему ты живешь в доме Аделаиды? — спросил он тихо, вновь посмотрев на спутницу.

— Так ведь не всегда было, — буднично заметила Амелия. — Мы жили недалеко. — Указав на едва различимый маленький дом в стороне, она добавила: — Вон там. Моя семья, в смысле. У меня были мама и папа.

Александр молча слушал, не отпуская ее руку.

— А потом пришел кочевой народ. — Она умолкла, собираясь с силами. — Мама помогла мне вылезти из окна. Она плакала и велела бежать куда угодно, но сама не успела спастись. Я пряталась в сарае. Когда крики прекратились, я вернулась домой. Их уже не было.

— Ты говоришь о кукфатиха? Они дважды нападали?

— Да. Это произошло, когда они явились во второй раз. Первый не помню, была совсем маленькая. Ты знаешь их?

— Старые счеты… А что случилось с твоими родителями? Их… убили? — тихо спросил Александр, крепче сжав руку спутницы.

— Не знаю. Никто не знает, что с ними стало. — Амелия поджала губы. — А потом Аделаида заметила, что Ана таскает еду из дома. Все поняла и забрала меня к себе. — Она вымученно улыбнулась.

— А как ты думаешь, что с ними сейчас?

— Я думаю, они мертвы. — Теперь в горле Амелии встал ком, из-за которого было тяжело говорить, а на глаза навернулись слезы.

— Впервые за триста лет… И оба нападения на твоем веку. Как много тебе пришлось пережить…

— Что было, то прошло, — улыбнулась Амелия.

Их лица оказались в опасной близости. Так близко, что они чувствовали дыхание друг друга на своей коже. Александр, глубоко вздохнув, отстранился первый.

— Нам не стоит, — отрезал он. — Ты слишком юна.

— Да ну? — отозвалась та со смешком. — В моем возрасте уже многие выходят замуж и рожают детей.

Александр растерялся в поисках подходящего возражения, и молчание затянулось.

— А какой историей поделишься ты?

— Смотря что тебе интересно.

— Ты был влюблен?

— Однажды. Да. — Его взгляд стал отсутствующим, словно он пытался вспомнить что-то из прошлого, но что-то внутри отчаянно этому противилось.

— И что случилось?

Амелии всегда нравились любовные истории, в особенности те, которые хорошо заканчивались. И пусть она понимала, что в этом случае все будет несколько иначе, любопытство взяло верх.

— Я сделал кое-что. — Он помолчал, подбирая слова. — Я думал, что помогаю, но разрушил ее жизнь.

— Что же такого ты сделал? — с опаской спросила Амелия.

— Преподнес подарок, который разрушил ее семью. — Он не отрывал глаз от какой-то точки вдали, сжимая руку спутницы едва ли не до хруста.

— Александр, мне больно! — воскликнула она.

Ее голос мгновенно вернул его в настоящее из мира сожалений и скорби. Александр посмотрел на Амелию так, словно не ожидал ее увидеть. Спустя мгновение он вновь обрел способность моргать, чуть позднее вернулось дыхание, а уже после он сам вспомнил, где находится.

— Слушай, это очень темная история, которую я бы не хотел вспоминать. С тех пор прошло много времени. Я не тот, кем был раньше. — Юноша внимательно посмотрел ей в глаза. — Прости меня.

— Не хочешь — как хочешь, — Амелия пожала плечами. — Ты вовсе не обязан рассказывать мне все, — улыбнулась она.

В ответ Александр прижал деву к себе и крепко обнял. Они стояли так еще некоторое время, вдыхая запахи друг друга и грея своим теплом. Он вновь отстранился первым. Взглянул в глаза Амелии и, немного помедлив, поцеловал ее в щеку.

Внутри нее все перевернулось, в животе запорхали бабочки. Сердце просилось наружу, а лицо озарила блаженная улыбка.

В таком состоянии она добралась до дома и, едва войдя в коридор, бросилась к себе, пока ее никто не заметил.

Добежав до комнат, она с удивлением обнаружила в своей постели мирно посапывающую Анастасию. Не желая будить подругу, Амелия тихо скинула уличную одежду и, оставшись в одной рубахе, легла рядом. Мысленно она снова и снова разглядывала дивные глаза Александра, слышала его голос, а потому сон к ней не шел.

С тем и наступило утро, а желудок стал требовать завтрака. В надежде поживиться остатками вчерашнего ужина Амелия тихо поднялась с кровати, накинула домашнее платье, едва слышно открыла защелку на двери и выскользнула в коридор.

Ярослава, по своему обыкновению, ни свет ни заря хлопотала у печи, из которой доносился чарующий запах свежих булок. А раскрасневшаяся ножка самовара свидетельствовала о том, что чай уже закипает.

— Здрасьте, — обернувшись, няня поприветствовала раннюю пташку.

— Доброе утро, Ярослава.

— Время — утро, а она не в постели. Это как понимать? Неужто к труду решила приучиться? — Ответом ей стал многозначительный стыдливый взгляд. — Хотя о чем это я… Опять есть хочешь?

Амелия коротко кивнула, и скоро Ярослава поставила перед ней завтрак, от запаха которого заурчал живот.

— А можно мы с Аной у меня поедим?

— У вас что, обеденного стола нет? — няня смерила ее недовольным взглядом, но тут же отвернулась обратно к печи. — Иди уже.

— Спасибо, Ярослава!

Отличие солнца от луны в том, что оно не станет спрашивать дозволения и всегда найдет, как пробраться даже сквозь самые плотные занавески. Комната уже озарилась рассеянным светом, в котором плясали пылинки. Едва войдя в покои, Амелия обнаружила Ану бодрствующей, чему несказанно обрадовалась.

— Уже проснулась? Ну ты и засоня, никогда бы не подумала, — хихикнула Амелия.

Она прошла к окну, где стояли скамеечка и столик с трехстворчатым зеркалом, служивший ей и письменным столом, и иногда обеденным, куда и пристроила поднос. Амелия плюхнулась на привезенные из Эйфраса подушки, подобрала под себя ноги и налила чай в белую чашку с узорчатой золотой каемкой.

— Где ты была? — тон Анастасии оказался суровее, чем ей хотелось бы, но спросонья никто не отличается особой учтивостью.

— Гуляла, — коротко ответила Амелия, не обратив внимания на грубость подруги.

Она пребывала в прекрасном расположении духа. Схватив кусок пирога, из которого выглядывали глазки изюма, намазала на него сливочное масло, лежавшее на маленькой расписной тарелочке. От выпечки исходил дух нежного крема, покрывавшего ее. Взяв чашку, Амелия немного погрела руки, а затем сделала глоток чая, до того горячего, что он обжег язык и небо. Такая неприятность была не редкостью и уж тем более не могла испортить девице настроение. Откусив пирог, она взглянула на Анастасию, которая все это время лежала молча, ожидая рассказа о прошедшем вечере или, вернее, ночи.

— Как оказалось, в обществе красивых юношей я напрочь теряю дар речи, — говорила Амелия с набитым ртом, не отрываясь от завтрака. — Так что наше с ним общение не сразу задалось. Конечно, я была очень расстроена: он-то мне по-настоящему понравился.

Амелия отвлеклась на очередной глоток, на этот раз куда осторожнее поднося чашку к губам. Она подула на чай и шумно отхлебнула.

— Когда вы ушли, мы еще немного посидели, а после пошли кататься на санях.

— Холодно же, — бесцветно заметила Анастасия.

Ей совершенно не хотелось вдаваться в подробности и уж тем более думать о том, как хорошо Амелии рядом с этим чужаком.

— И правда… Не знаю почему, но я совсем не замерзла, — задумалась подруга и вперила взгляд в напиток, над которым еще клубился пар, вспоминая, как выбиралась из снежного плена, кряхтя и с трудом переставляя ноги, и тут же слабо улыбнулась. — Хочешь чаю?

— Я еще не умывалась, — отмахнулась Анастасия.

Она села на кровати и нащупала ногами тапочки. Истосковавшись по хозяйке, они совсем остыли и теперь немного холодили ступни. Ана потерла лицо руками, чтобы окончательно проснуться, и не спеша поднялась. Ее вид был мрачнее тучи, отчего у Амелии неприятно защемило в груди.

— Все хорошо?

— Да, — коротко ответила Анастасия и скрылась за дверью.

Утро прошло уныло. Амелия умылась, переоделась и забралась в кровать, которую всю ночь грела Ана. Она грезила о своем сердечном друге, вспоминая каждый миг их свидания: вот он берет ее за руку, целует в щеку, плотнее завязывает платок, глядя прямо в глаза. Постепенно она провалилась в Соннаго.

Студеная снежная гладь, тонким листом покрывавшая спящую землю, опаляла жгучими поцелуями босые ноги, обдавая их морозом сизого зимнего дня. Полы необычайно легкой переливчато-перламутровой белой сорочки были опорочены черной грязью. Светлая беловолосая фигура почти сливалась с заснеженным лесом, лишь алые губы свидетельствовали о живой крови в ее теле. Выбившиеся из небрежной косы волоски едва колыхались на редком ветру, а в прозрачных камнях затейливой коруны, похожих на льдинки, отражались жуткие ветви безжизненных деревьев. Мелкие хлопья снега, падавшие тошнотворно медленно, навевали самое тоскливое и тревожное настроение.

Оглушающая тишина заполняла все пространство, вынуждая слушать лишь биение собственного сердца. Анастасия огляделась: местность была ей незнакома. Тщетно пытаясь унять дрожь, уже возникшую в теле, Ана положила руку на живот, чтобы справиться с подступившей дурнотой.

Внезапный пронзительный визг разрезал ватную тишину. Со стороны густого леса показалась птица небывалых размеров. Шесть крыльев, по три с каждой стороны, так и хлестали морозный воздух унизительными пощечинами. На Анастасию в упор уставились багровые глаза, в белоснежном оперении походившие на два драгоценных граната. Сова, клацая крючковатым клювом, приближалась настолько быстро, что не было возможности спастись бегством. Длинный хвост трепетал при каждом взмахе могучих крыльев.

Однако вместо того чтобы пытаться спастись, Анастасия широко улыбнулась, подняла руку, подставляя предплечье, и птица села на него. Княжна почесала существо под клювом, а оно ласково укусило ее за палец. Птица резко повернула голову к зарослям: оттуда к ним по-хозяйски приближалось еще одно белоснежное животное, похожее на песца, но имевшее большое тело и два внушительных лосиных рога. Пушистый хвост его извивался и скручивался. Вместо когтистых лап у животного были длинные стройные ноги и копыта, скрытые под густой шерстью. Ветви раздвигались в стороны: казалось, сам лес расступается перед кем-то столь величавым.

— Рэдтхи, — прошептала Ана, узнав духа-покровителя рода Сигурдичей.

Его глаза сверкнули, будто из-за туч показались два маленьких солнца. Он ласково оглядел Анастасию с ног до головы, как родной дед смотрит на любимую внучку после долгой разлуки. Рэдтхи так же неспешно развернулся и направился в сторону леса гордой походкой. Поняв, что княжна осталась на месте, он обернулся и кивнул, приглашая следовать за ним.

Недолго думая, Анастасия переглянулась с птицей: та казалась не слишком довольной. Сочувственно улыбнувшись, княжна все же направилась за духом. Чем дальше они забирались в лес, тем гуще становились деревья и тем сильнее ветки цеплялись за волосы. Не выдержав неудобства, птица взмыла ввысь и теперь следовала за княжной по воздуху. Миновав чащу, рэдтхи вывел Анастасию на опушку.

Здесь царила ночь, озаряемая сотнями мерцающих огоньков. Десятки духов водили хороводы под доносившийся отовсюду тоненький звон колокольчиков. Ближе всего оказался круг из пары двухвостых рогатых белок и змей с птичьими лапами и крыльями. Залюбовавшись ими, Ана почти позабыла, где находится, и лишь теплое дыхание стоявшего позади рэдтхи заставило ее обернуться. Он вновь кивнул, указывая на противоположную сторону опушки, призывая идти туда.

Неизвестность темной дымкой скрывала продолжение леса; у юной княжны не было ни единой мысли о том, что ее ждет дальше. Она гордо прошествовала по тропе, проходящей через средоточие празднества духов, стараясь не потревожить танцующих. Светлячки проносились мимо нее, не обращая никакого внимания, но один, охваченный любопытством, остановился прямо перед Анастасией, и она смогла разглядеть его. Это было не насекомое, как ей думалось ранее, а маленький пузатый человечек с поросячьим пятачком. Светлячок поцеловал княжну в нос и улетел прочь.

Пробираясь дальше сквозь деревья, Анастасия ступила в ясный день. Солнце слепило глаза так, что пришлось зажмуриться и прикрыть лицо руками. Доверяясь чутью, она осторожно двигалась вперед, пока страх не обул в колючие колодки. Тогда княжна остановилась и попыталась разглядеть, что же перед ней находится. Она стояла на краю обрыва. Еще шаг — и точно сорвется. Ана отшатнулась и, судорожно осматриваясь, стала искать подсказки, пока взор не наткнулся на статную фигуру по другую сторону, на плече которой гордо восседала та самая белая птица. Она вперила холодный взгляд в Ану и словно ждала, когда та обратит на нее внимание.

Анастасия поняла, что на другом конце обрыва стоит она сама, только на месте длинной косы неровно обрезанные космы, одежды изорваны, а некогда прекрасная коруна, венчавшая голову, поломана так, что по краям отсутствуют целые куски. Другая Анастасия медленно указала на дно обрыва. Посмотрев туда, настоящая Ана зажала трясущейся рукой рот, едва сдержав крик, полный животного ужаса. Из глаз хлынули слезы, но та, другая, по-прежнему стояла как статуя, сурово глядя перед собой.

Поглотившая все тьма развеялась так же скоро, как появилась. Ана долго пыталась прийти в себя и понять, где находится, пока не почувствовала под собой скомканное одеяло, от лежания на котором разболелась спина, и мокрую от пота сорочку, неприятно прилипшую к телу. Вокруг царил покой. Комнаты княжны выглядели так же, как и всегда.

Анастасия провела рукой по лицу и по волосам и потерла глаза, стараясь отогнать остатки жуткого сна. Слабо приподнявшись на кровати, она ощутила за спиной родную косу и, чтобы точно удостовериться в ее наличии, перекинула волосы вперед и погладила. Ана встала, налила себе воды и выглянула в окно: там было еще темно. В уголках стекол вихрились морозные узоры, и Ана провела по ним ногтем, вычерчивая поверх что-то свое, замысловатое, ведомое лишь ей, но не менее прекрасное. Полосы скоро вновь затягивались наледью, но не рушили кропотливый труд княжны. На том она успокоилась, привела себя в чувство: всякое прекрасное, рукотворное и не только, действовало на нее особенно благоприятно.

Спать больше не хотелось. Хранитель счел, что уже выполнил свой долг, единожды проводив Анастасию в Соннаго; но знал ли он, что она вылетит оттуда как ошпаренная? Чтобы скоротать время, княжна принялась за книгу «Врата в иные миры. Все об Эйфрасе — стране, покорившей океан», порученную читать учителем истории и культуры Запада. Когда Ана впервые взяла ее в руки, то подумала, что она слишком мала для той, что обещает поведать все об истории и культуре целой страны, пока не выяснила, что произведение состоит по меньшей мере из шести таких томов. Сейчас княжна была на середине третьего: здесь рассказывалось о скучных орудиях труда древних людей. Бросив глупую затею, Ана вернулась в постель и накрылась одеялом, вспоминая самые прекрасные части сна и стараясь не думать о жутком конце.

Спустя всего несколько часов в дверь постучались, и только тогда Анастасия поняла, что снова задремала. Теперь за окном виднелась полоса рассвета. Глубоко зевнув, Ана недовольно поморщилась: голова гудела, засыпать повторно, еще и быть разбуженной в такую рань ей совсем не понравилось. На пороге ожидала Ярослава.

— Анастасиюшка, вы уж простите, что так рано, да вот учитель ваш уже прибыл. Говорит, занятие пораньше желает провести, к полудню отбыть изволит. Опосля маменька ваша к столу ждать изволит.

— Ладно, — хрипло выдохнула Ана и потерла глаза.

Княжна долго приводила себя в порядок, крутилась у зеркала, искала наилучшие наряды, тщательно пытаясь скрыть видимые и воображаемые недостатки. Ее страшила сама мысль о том, чтобы показаться перед посторонними в неопрятном виде, а потому на сборы у нее уходило куда больше времени, чем у Амелии или Аделаиды.

— Глядите, какую красоту мне сын привез. Это карта всего света, — вещал старый брюзгливый учитель Димитрий Репьев. — А вот тут находимся мы, — указал он трясущейся рукой.

Карта представляла собой изящную расписную картину. Нарисованный на ней материк походил на неосторожно оставленную кляксу, занимавшую половину полотна, а рядом с ним располагалась заморская земля.

— Всякие яства вкусные везут вот отсюда, — он указал на Малую землю. — Там фрукты разные, сладости любопытные.

Казалось просто немыслимым, что за океаном может быть что-то живое. И пусть размерами этот край значительно уступал Большой земле, но поставлял диковинные товары, многие из которых пришлись перстийцам по душе. Страшно представить, какой путь проделывает обычный чай, прежде чем попадает Ярославе на кухню!

— А сколько туда ехать?

— Ха! Ехать! Туда сначала лошадьми скакать, а после кораблями плыть. Всего несколько месяцев путь занимает.

— Как же тогда фрукты не погибают?

— А мне почем знать? Раствор, говорят, у них там есть какой-то. Сам думал, да в толк не возьму. Один из заморских мудрецов приметил, что ни одно живое существо не порождает гниль. Она приходит сама и всегда связана со смертью. Положи сочное яблоко рядом с его погибающим собратом — и оно тоже непременно подхватит эту чуму.

— Ладно, — недоверчиво протянула Ана. — У Персти же там нет владений?

— Она полностью принадлежит Эйфрасу, будь они неладны. «Божья земля», тоже мне, — по-старчески прохрипел он. — Корабль раньше построили, уйму своих в морях утопили, зато землю нашли. Во-о-от.

— А что хуже: если бы землю не нашли или что люди утонули?

Господин Репьев тяжело выдохнул, едва не рыкнув. Вид его сделался потерянным, а рука вновь метнулась поправлять волосы.

— Это уже вопрос, что называется, на порассужда-а-ать, — протянул он. — Вы лучше подите поглядите. Вон красота какая.

Анастасия подошла к карте вплотную. Вот их Персть — одно из самых больших государств: находится почти в сердце Большой земли, а на юге выходит к океану.

Взглянув на север, она увидела большой полуостров, который по размерам был сопоставим с Малой землей. На нем раскинулся Канверден — государство северных народов, родина Сигурдичей. Анастасию особенно привлекло изображение шестикрылой совы, почти такой же, какую она видела во сне. Сердце юной княжны пропустило удар, а виски пронзили иглы страха.

— Кто это? — севшим голосом спросила она.

— Так эти… Как их там? Об эти забугорные названия язык сломаешь. Фкьёдчи. Вот.

— Что за фкьёдчи?

— Я вам про карты рассказываю, а про тварей, будь они неладны, уже не знаю.

Учитель отличался исключительными познаниями в географии, но вот в иных областях… Ана коснулась губ кончиками пальцев, стараясь спрятать легкую улыбку, и вновь уткнулась в карту.

Вот восточнее Персти Бескрайний лес, а за ним — Великая степь. Там изображены семь маленьких палаток, обозначающие семь кочевых народов. Карта оказалась достаточно старой: она показывала их разрозненными, хотя ныне четыре племени из семи жили под правлением одного кагана. Оставшиеся три взбунтовались и отказались подчиняться Великому хану.

На карте, помимо фкьёдчи, были изображены и другие необычные существа: на границе Персти и Канвердена водилась стая рэдтхи (Анастасия узнала их по мордам песцов, увенчанных массивными рогами), а у южных берегов проплывал гигантский змей, чья чешуя была выписана особыми красками и красиво отливала, если посмотреть под нужным углом. К лесу были пририсованы маленькие, но очень пугающие черные кляксы, изображавшие жуткие оскалы злых духов, но картину скрашивали двухвостые белки рядом.

— А вот тут? Почему тут никого нет? — Ана ткнула в северный край восточной стороны Большой земли, где были изображены лишь покрытые снегом леса.

— Не доехал еще никто, видать.

Анастасии до того понравилась карта, что ей не хотелось от нее отходить. Она поймала себя на том, что готова изучать каждую точку. И хоть раньше ей уже доводилось учиться читать карты, эта была совсем другой — завораживающей, прекрасной, настоящим произведением искусства. К большому сожалению, учитель сообщил, что ему пора отбывать в село к своей дражайшей тетушке, а коли он опоздает, то по шапке получит, и им пришлось разойтись.

— Она была такая красивая! — огорченно жаловалась Анастасия Амелии, заглянув к ней после урока.

— А что там было?

— Ну… Всякие картинки, изображения духов, все города так красиво разрисованы. Я вот раньше не замечала даже, что на севере Большой земли никто не живет. А ты подумай только, сколько там места! В Дивельграде скоро яблоку будет негде упасть, знать земли делит, а там целые тысячи аршинов простаивают!

— Так, может, там и жить нельзя?

— Может… Ты права, наверное, там ведь холодно очень.

— Берестянок не было? — Амелия нарушила недолгое молчание, и Ана задумчиво покачала головой.

Когда дверь с грохотом открылась, на девушек обрушилось нечто похуже снега на голову. То была разгневанная до покрасневших ушей Ярослава.

— Как ты, окаянная, могла сани в овраге бросить? Еще и несчастному Ладимиру пришлось своим ходом домой возвращаться! Я как услышала, так и обомлела! — Казалось, ее одолела такая досада, что Ярослава была готова расплакаться на месте. — Чегой разлеглась? А чего такая красная? Заболела небось? Иди сюда! — грубо положив руку на лоб подопечной, Ярослава проверила жар. — Повезло тебе, что добром дело кончилось. Сани спасли, Ладимира откачали, дурная твоя голова! — Няня сверлила Амелию взглядом, подбирая слова, чтобы излить все негодование, открывала и закрывала рот, пока, махнув рукой, не обратилась к Ане: — А вы чегой тут? Маменьке вашей долго ждать прикажете? Пока княжна, ее доченька, не соблаговолит выйти… — И громко вздохнув, ушла прочь.

Анастасия и Амелия обменялись перепуганными взглядами. Свирепая Ярослава внушала ужас не только им, но и прислуге, и, как были уверены девицы, любому в этом городе, даже царю.

Ночью Ана лежала в своей опочивальне, глядя в незанавешенное окно, и наблюдала за тем, как заснеженные ветви яблони сияют в свете луны и звезд. На душе юной княжны было неспокойно. Анастасию приводило в замешательство вторжение какого-то иноземца в ее маленький мир, страшило, что Амелия может проникнуться к нему чувствами. Ана всегда знала, что подруга рано или поздно покинет их дом, но была уверена, что та останется в Дивельграде и они смогут видеться хоть каждый день.

И все же не только это беспокоило и вынуждало ее сердце болезненно сжиматься. Анастасия не доверяла самому Александру, чувствовала нечто такое, чего не могла объяснить. Словно уже сейчас знала: жди от него беды. Ана старалась облечь свои предчувствия в слова, но те никак не хотели собираться воедино. Каждый раз, когда размышления заходили в тупик, она отбрасывала их, занавешивая покрывалом простой заботы о подруге.

Так и в этот раз. Повернувшись на спину, Анастасия раскинула руки и задумчиво теребила распущенные и рассыпанные по льняным подушкам волосы. Вглядываясь в тьму навеса, она заметила какое-то шевеление. В животе все мгновенно скрутилось в тугой узел, Ана резко подскочила и долго щурилась, таращась на нечто похожее на змею, спускавшееся прямо к ней. Княжну сковал ужас, не оставляя ни единой возможности пошевелиться, предпринять какие-то действия. Сердце ее неистово колотилось, требуя выпустить из груди. По затылку Аны словно пробежала сотня мелких пауков, отчего волосы встали дыбом.

Нечто продолжало спускаться, извиваясь и ветвясь.

«Змеи не ветвятся», — только и подумалось ей, когда изящная лоза завершила свой путь прямо у лица Анастасии. На ней скоро распустились белоснежные цветы, наполнившие благоуханием всю комнату. Волнение Анастасии не успокаивалось. Зрелище было и притягательным, и отталкивающим в равной мере. Мягко коснувшись нежных лепестков, Анастасия почувствовала, как по ее руке пробежал рой мурашек.

Встрепенувшись, она отогнала сонный дурман и подскочила, босиком понеслась в покои матери, надеясь пристроиться рядом с ней, чтобы почувствовать человеческое тепло.

— Мам? — слегка приоткрыв дверь, Ана заглянула внутрь.

— Да, милая? Заходи, — послышался ласковый голос.

Анастасия ступила в натопленные покои матери. Аделаида отличалась любовью к жарким помещениям, хоть сама за собой такого не наблюдала, но для предпочитавшей легкую прохладу Анастасии это было очевидно.

Юная княжна прошла вглубь комнат, где близ камина на резной скамье с мягкими подушками восседала княгиня Аделаида, накрыв ноги тонким покрывалом. До вторжения гостьи она читала громоздившуюся на изящной резной подставке книгу на неизвестном Анастасии языке: вероятнее всего, то было наречие северян.

Как рассказывала матушка, бабушка Сив с самого рождения приучала единственную дочь к двум языкам, а став старше, Аделаида решила продолжить изучение самостоятельно. Без практики говорила она из ряда вон плохо, а потому сочла кощунством обучать Анастасию столь прекрасному языку в столь извращенном виде. Хотя изредка не пренебрегала чтением вслух.

Анастасия очень хотела освоить язык своих предков, но, по насмешке судьбы, Аделаида не нашла ни одного толкового учителя.

— Присядь, милая. — Ада опустила ноги, освободив место подле себя, и откинула покрывало. — Что случилось?

Ана присела рядом, прижавшись к матери и долго молча вглядывалась в пустоту, обдумывая, что же на самом деле произошло. Ступни, несмотря на теплые носки, стали неприятно влажными и холодными, как это всегда бывало при сильном страхе. Ана подобрала ноги под себя, а Аделаида заботливо накрыла их покрывалом и крепче прижала дочь к себе. Она не давила и не требовала ответа, лишь молча ждала, временами целуя Ану в макушку.

— Что такое фкьёдчи? — тихо спросила Ана, выходя из забвения.

Аделаида выгнула спину и слегка поерзала, стараясь устроиться поудобнее.

— Это волшебные существа из сказок северян. Прекрасные девы, что обитают в горах и сулят погибель каждому, кто их встретит.

— А шестикрылые совы?

— Это их воплощение. — Аделаида немного помолчала. — Я уже плохо помню эти сказки, — виновато призналась она.

В ответ Ана только прижалась теснее. В комнате слышалась лишь предсмертная трескучая песнь поленьев, поглощаемых огнем.

— Я хочу почитать про этих фкьёдчи, — заявила юная княжна.

— Хм. Это очень редкая сказка. И не самая приятная, насколько я помню. Уверена, у нас такой нет в доме. Откуда такое любопытство?

— Я видела ее во сне, — призналась Ана едва слышно. — Можно я сегодня у тебя останусь?

— Конечно. Расскажешь, что ты видела?

— Не могу. Дурные сны нельзя рассказывать.

— Он тебя напугал?

— Немного. Сначала все было хорошо… А потом страшно.

— А вдруг в том сне было предзнаменование? Однажды мне приснилась сказочная ягода, а к утру доставили такую же из Малой земли.

Недоверчиво покосившись на матушку, Анастасия внимательно изучила ее лицо в поисках подвоха или лжи, но ничего не нашла.

— Там был праздник духов. Они танцевали на поляне. А потом я ушла оттуда, напоролась на овраг… а там… много крови, повсюду человеческие руки, ноги, истерзанные, израненные люди… — не сумев выдать всей правды, Анастасия отчаянно, но беззвучно бранила себя за ложь, ощущая нервное покалывание в висках.

— Должно быть, ты просто замерзла, — легко истолковала сон Аделаида, — ночь была морозная, а в холода всегда снится несуразица.

— Наверное, так и было, — вымученно улыбнулась Ана, — но мне страшно не только от этого.

— Отчего же еще? — спросила Ада.

— Мне кажется, Амелия бросит нас и уедет.

— С чего ты так решила?

— Я так чувствую… Она сама говорит, что хотела бы полюбить этого Александра.

— Даже если так… Если ты ее любишь, тебе придется принять ее выбор, — мягко и убаюкивающе утешала Аделаида. — Нужно уметь отпускать. Не все в мире будет принадлежать тебе.

— Но ведь все так быстро! И мы его совсем не знаем!

— Милая, я понимаю твое негодование. Но, видишь ли, я не имею никакого права препятствовать. Амелия стала взрослой, а когда лишилась родителей, приняла ответственность за свою судьбу на себя. Таков закон. Да и стоит ли сейчас об этом переживать? Он ведь еще не сделал ей предложение.

— Мама! Он ей такие непристойности говорит! Что она в нем чувства пробуждает и все такое. Какая пошлость! — Анастасия сморщилась. Александр мог бы выбирать слова и поизящнее!

— Ну разве это непристойности? — улыбнулась Ада. — Как по мне, все очень невинно.

Анастасия хмыкнула. Ей не хотелось признавать правоту матери. Но разговор принес ей небольшое облегчение вместе с уколом боли, пронзившей грудь тонкой иглой. Так или иначе, поделившись грузом, лежавшим на плечах, Ана почувствовала, как на душе стало светлее. Однако чувство, что это был не просто сон, не покидало ее. Княжна забралась на материнскую постель, накрылась одеялами с головой и помолилась милостивому Хранителю, чтобы он скорее забрал ее в Соннаго и позволил забыться. Аделаида задержалась, чтобы дочитать главу, а после легла рядом.

Анастасия ощущала цепенящий холод, пока не погрузилась в беспокойный сон.

Проснувшись под вечер полной сил и бодрости и прихватив с собой ветхий томик «Гаданий на всевозможных вещицах в ночи светлые», Амелия уверенно прошла к покоям Анастасии, но постучалась нерешительно. Из приоткрытой щели выглянули серые глаза.

— Пойдем в баню? — выпалила Амелия вместо приветствия, словно опасалась, что подруга быстро захлопнет перед ней дверь.

— Ни к чему мне знать будущее, — бегло взглянув на книгу в руках Амелии, сухо заметила Ана, в свою очередь скорее опасаясь грядущего и не желая приближать его.

— Просто… Побудь со мной, пожалуйста… А то мне одной страшно. Ты обещала…

Повисло недолгое молчание, после которого Анастасия глубоко вздохнула и кивнула. Едва сдержав довольный писк, Амелия осыпала подругу словами благодарности и побежала собираться. В сумку летело все, что нужно для обряда, пока та не стала набитой, подобно мешку с репой.

И хоть Анастасия не разделяла ее воодушевления, считая, что гадания никогда не приводят ни к чему хорошему, Амелия была несказанно рада: это был первый год, когда им стало разрешено обращаться к духам. Она ждала Светлость так, как не ждала никогда, перечитала всевозможные книжки об обрядах и, не изменяя своей натуре, выбрала самый жуткий и опасный. Ей пришлось долго уговаривать подругу, прежде чем та согласилась сделать это когда-нибудь, и Амелия каждый день мучила ее вопросами, когда же это «когда-нибудь» наступит.

Спустя немного времени девица стояла с сумкой наперевес, прижимала к себе крынку с молоком, стараясь унять волнение, и ожидала княжну у ее покоев, поглядывая в щелку, которая скоро расширилась, и из-за отворившейся двери показалась Анастасия.

Девы осторожно, стараясь остаться незамеченными, тихо выскользнули из дома туда, где господствовал трескучий мороз. Даже звезды казались примерзшими к черному покрывалу неба. Прибавив шаг, они обогнули дом и прокрались к маленькому трехкомнатному строению, которое, сетуя на нерастопленную печь, неприветливо встретило подруг непроглядной темнотой и щиплющим нос холодом. А вместо теплых бликов свечей на стенах плясали жуткие тени.

— Зря мы это, — шепнула Ана, словно боясь разбудить кого-то. — Это плохо кончится. Ярослава ведь говорила, что в бане гадать опасно.

Анастасия зябко переминалась с ноги на ногу, пытаясь отогреть руки горячим дыханием.

— Я лишь разок взгляну, и мы вернемся домой.

Амелия взгромоздила на скамью в предбаннике вещи, зажгла почти отжившую свой век свечу, которую долго хранила именно для этой ночи.

— Ладно. Только правда быстро… — попросила Ана, клацая зубами. — Выбрала самую холодную ночь…

Амелия достала из сумки чернила, царапало и берестянку, расстелила на скамейке шелковый платок, на него отражающей стороной вниз легло квадратное зеркальце в деревянной раме. Казалось, Амелия перетащила сюда всю свою жизнь, потому что скоро выудила маленький кокошник и миску.

— Где ты это все взяла?

— Платок и кокошник на ярмарке купила, молоко с ужина осталось… А что? — Амелия налила молоко в миску и поставила ее на пороге, приговаривая:

Баня всегда считалась местом, куда тянутся все духи. Дом для них слишком теплый и людный, но здесь остаются частицы плоти, человеческая грязь, и почти все время никого из хозяев нет. Спасает только банный дух, которого заманивают молоком и хлебом и при каждом омовении подкармливают, а тот, в свою очередь, защищает свои владения от непрошеных гостей. Бытует поверье, что банный дух не отличается приятным нравом, а потому даже хозяевам следует с ним считаться, иначе можно беду накликать.

При мысли о том, что банный защитник ушел со своего поста, по коже Анастасии пробежали мурашки. Она огляделась, будто ожидая нашествия орды злых духов, но никто не явился, либо она их не увидела.

Тем временем Амелия продолжала обряд. Она уже успела присесть на колени перед скамейкой, окунуть царапало в чернила и теперь выводила слова:

Анастасия с любопытством наблюдала за действиями подруги, ее бросало то в ужас, то в трепет. Амелия испытывала те же чувства, но старалась держать их в узде, ведь иначе могло ничего не получиться.

— Еще немного, — отчиталась она и подула на чернила, стараясь их быстрее просушить. Немного подождав, Амелия капнула воском и тут же приклеила берестянку к задней стороне зеркала. — Подержи, — вручила она Ане свечу.

— Поспеши… Холодно, — едва не приплясывая, подгоняла княжна.

Судорожно сглотнув, Амелия внесла зеркало в баню, не открывая его стекла, и устроила на низкой скамье напротив двери, затем вернулась к Анастасии за свечой и изящным, украшенным тремя рубинами кокошником.

— Только никуда не уходи, — попросила она.

— Я за дверью, — шепнула Анастасия, и предбанник погрузился во мрак.

Амелия вновь присела на колени, но уже перед другой скамьей — той, что находилась в глубине бани, и пристроила свечу напротив накрытого зеркала, еще раз зачитала по памяти нацарапанные строки, стараясь унять дрожь. Ее разрывало волнение и сковывал страх, девушку потряхивало и колотило, не то от переживаний, не то от озноба. Амелия стянула платок, внимательно глядя на свое отражение, повязала его на голову, старательно пряча волосы, водрузила поверх кокошник, приняв образ замужней женщины, и зашептала:

Амелия глядела в зеркало, но видела лишь себя, покачивающуюся из стороны в сторону в такт биению сердца. В глазах отражался огонек, который становился все тусклее с каждым мгновением. Свеча держалась из последних сил, рискуя угаснуть в любой миг. Амелия страшилась этого больше всего, ведь это бы значило, что судьбой ей никто не уготован и суждено либо жить одинокой девой, либо коротать век с нелюбимым.

Пытаясь одолеть свои сомнения, Амелия прислушивалась к звукам за дверью. Там было тихо, а потому она решила, что подруга ее бросила и ушла, но негромкий шорох тканей разуверил в этом.

Свече оставалось совсем недолго. В последний миг позади отчаявшейся Амелии промелькнула тень. Поборов первое побуждение обернуться, Амелия присмотрелась к очертаниям за своим отражением. Из тьмы проступила светлая копна коротких блестящих волос, а за ней показалось точеное, скуластое и до безобразия прекрасное лицо.

— Александр…

Человек в зазеркалье улыбнулся и двинулся вперед. Чем ближе он подступал, тем отчетливее становилась его жуткая, похожая на оскал, сумасбродная улыбка и тем ярче сияло безумие в широко распахнутых глазах. Тень подошла вплотную к отражению Амелии, тут же резко схватила ее окровавленной рукой за шею, а другой ласково провела по лицу, оставляя на нем багряные следы.

Страх возобладал над Амелией настолько, что она не рисковала даже дышать, лишь оцепенело глядела перед собой. Своевольная рука, обретшая жизнь независимую от хозяйки, взметнулась к щекам и потерла то место, где было самое большое кровавое пятно, но оно существовало лишь в ином мире.

Когда Александр наклонился, чтобы отпечатать на щеке отражения Амелии леденящий душу поцелуй, свеча погасла, погрузив комнату во тьму, а Амелию — в отчаяние. Увиденное так сильно ее впечатлило, что она не смогла найти в себе силы мыслить, не то что двигаться. Если бы не поторапливающий голос Анастасии и стук в дверь, Амелия рисковала замерзнуть насмерть. Потому банные гадания так опасны, потому всякая здравомыслящая девица обходит их стороной…

— Ну? Увидела? — взволнованно любопытствовала Ана, когда Амелия на негнущихся ногах вышла в предбанник.

— Да.

— Что там?!

— Александр.

— Правда?! И… Что он делал? — расчувствовалась Анастасия, разрываемая любопытством вперемешку с неверием.

— Улыбался.

То была длинная и темная ночь, несмотря на ясное небо. Амелию даже под слоями одеял бил озноб. Она уснула лишь под утро.

Последующий день прошел спокойно. Девы сидели тихо-тихо, чтобы не прогневать няню еще сильнее. Она варила медово-ягодные отвары и поила ими заболевшую Амелию. Как только та немного пришла в себя, то наконец сумела рассказать Анастасии об увиденном. Подругу это несомненно повергло в смятение, но они обе предпочли списать все на жар и разыгравшееся воображение. Очевидно, что Амелия хотела видеть Александра, потому он и явился.

Оставив Амелию отдыхать, Ана села на изящный, расшитый драгоценными нитями хуршидский палас возле камина, наблюдая танец языков пламени, напоминавший праздник духов. Даже спустя пару ночей с того самого сна ее преследовали тревожные мысли, ведь увиденное ею под конец — груды окровавленных тел, над которыми возвышалась другая Анастасия, — ужасало, вынуждало поддаваться страху и чувству вины, но вновь пришедший рэдтхи развеял смущавшие ее чувства. Фкьёдча и вовсе стала верным спутником всякой ночи, ведь стоило княжне отправиться вслед за Хранителем, птица, словно прекрасный стражник, следовала за ней.

В Светлость всегда творились чудеса, и Ана знала, что не все они добрые и безобидные: много и способных свести с ума, натворить бед и побудить на неблагочестивые поступки.

Попивая травяной сбор, Анастасия размышляла о природе своих видений и чувств, боясь признаться самой себе в том, насколько те необычны. Желая разобраться, не прибегая к чьей-либо помощи, Ана отправилась в город — на ярмарку и в библиотеку. Украдкой выскользнув из дома, стараясь не потревожить сторожевых псов, юная княжна скрылась за пределами имения, не уведомив ни одну живую душу.

Перстийские сказки славились красотой слова. Записанные для первых дивельградских школ и детей ховежа, они утратили былую правдивость, а потому библиотека не дала ничего хотя бы сносного. Большая часть иноземных сказаний так и не была переведена, а потому они стояли на полках нетронутые, в первозданном виде. Отчаявшись, юная княжна понеслась к канверденским торговцам в надежде разузнать из первых уст о рэдтхи и фкьёдчах, но и тех не оказалось на месте, ведь в день Хольм ни одному достойному северянину не полагалось работать. Потому все они остались на постоялом дворе либо в своих домах.

Анастасию взяла глубочайшая досада. Ей хотелось не то топать до боли, не то плакать, не то кричать. И совсем неясно, почему каждый перстиец знал о существовании духов, но не знал их истории! Единственным исключением был рэдтхи, ведь покровителя царского рода обязан знать каждый, но Ана была уверена, что его истинная сущность так и остается за пеленой тайны.

Пиная снег, Анастасия вовсе позабыла о необходимости вести себя соответственно своему положению и теперь брела непонятно куда, задумчиво склонив голову.

— Моя княжна, — прошелестел бархатистый голос за спиной.

Обернувшись, Анастасия с удивлением увидела Фераса — второлице царя, величавого и гордого, смотревшегося совершенно неуместно в ярмарочной суматохе. Это был высокий, совсем нестарый еще мужчина с приятным лицом и спокойными лучистыми глазами. На непокрытой голове — копна русых волос с намеком на завитки на концах, тонкие губы растянуты в веселой улыбке.

— Здравствуйте, второлице, — ответила Ана, стараясь не мямлить, и коротко кивнула в ответ на поклон.

— Почему вы одна? Где ваше сопровождение?

Анастасия вспыхнула — на ее счастье, раскрасневшиеся от холода щеки не выдали стыда; ей совсем не хотелось признаваться в том, что она в очередной раз нарушила правила и покинула дом, никого не предупредив.

— Позвольте вас угостить. Должно быть, вы замерзли, — предложил Ферас, будто прочитав мысли Аны.

— Благодарю, но я уже должна вернуться. Ярослава…

— Я настаиваю. А после самолично сопровожу вас к дому. Уверяю, никто не узнает о вашем маленьком проступке.

Прикинув в голове все исходы, княжна пришла к заключению, что путешествие в сопровождении второлице значительно безопаснее в глазах домочадцев, чем прогулка в одиночестве, и решительно кивнула.

— Должно быть, вы искали нечто секретное и важное, если отважились покинуть дом в одиночку. Могу я помочь? — Ферас двинулся по направлению к трапезной, Анастасия посеменила за ним.

— Я всего лишь хотела подобрать для Амелии какой-нибудь подарок, — выпалила Ана заранее придуманную историю на тот случай, если она будет поймана с поличным.

В том не было лжи, ведь княжна совершенно искренне желала облегчить сердечные терзания подруги. Пара сахарных тростинок и каких-то еще диковинных сладостей должны были воодушевить ее.

— Успешно? — полюбопытствовал Ферас.

— Да.

— Если позволите, я возьму на себя смелость и предложу кое-что на свой вкус. К тому же мы на месте. — Они остановились у очередного прилавка сладостей, который большинство обходило стороной из-за его неприглядности и расположения на самом краю ряда. — Считая, что найдут товары ничуть не хуже по более приятным ценам, люди упускают нечто совершенно невероятное. Этот торговец прибыл из небольшого государства неподалеку от Сарзмен Хуршида. Оно настолько маленькое, что не отмечено на большинстве карт, но таких умельцев сыскать сложно. Вот, попробуйте. — Ферас протянул что-то похожее на маленькое облачко. — Мое любимое, — улыбнулся он, и Ана, поддавшись чарующей доброте в выражении лица государева поверенного, нерешительно надкусила.

Хрустящая корочка тут же растаяла на языке, оставляя воздушную теплую сливочную начинку. Не совладав с собой, Ана зажмурилась и едва слышно замычала от удовольствия:

— Как же вкусно…

— Я рад, что это пришлось вам по душе, моя княжна. Положите нам побольше, пожалуйста, — обратился второлице к торговцу и протянул монеты.

— Что вы… Я сама! — едва не крикнула Анастасия.

— Я угощаю и отказов не приемлю. А теперь пройдемте в трапезную, надо погреться.

Катая на языке умопомрачительный вкус сладости, Ана плелась за Ферасом, надеясь, что скоро ему надоест с ней нянчиться и она вернется домой. Но пока они вошли в трапезную и заняли место у окна.

— Чегой изволите? — возникла хозяйка, стоило высоким гостям опуститься за стол.

— Анастасия? — Ферас предоставил право первого слова княжне.

— Чаю, — важно велела она.

— И все? Может, что-нибудь поедите? — недоумевал второлице. — Что предложите к чаю? — обратился он к хозяйке.

— Чего захотите, того и предложим, — хмыкнула та.

— В таком случае черного чаю с мелиссой и листьями смородины, к нему сахарных булок с изюмом.

Сердце Анастасии подпрыгнуло. Второй раз поверенный царя безупречно угадывал ее вкусы и желания. Успокоив себя тем, что второлице по долгу службы обязан знать предпочтения всякого Сигурдича, Ана пыталась унять волну тепла, которое ощущала, находясь рядом с Ферасом.

— Будет сделано, — откланялась хозяйка.

— Как ваше самочувствие? — непринужденно спросил Ферас.

— Все чудесно, — коротко ответила Анастасия, не желая вдаваться в подробности.

— Что ж, я искренне рад. — Будто не зная, за что зацепиться, второлице перевел взгляд в окно и теперь изучал просторы Дивельграда, где ярко сиявшее солнце играло морозными бликами на снежной глади, а дым из печей терялся в безоблачном небе. — Смотрите, дым из труб столбом. Грядут сильные морозы.

— Да, Ярослава рассказывала о такой примете.

— Вот как! Быть может, вы знаете и другие?

— Я читала, что если рябина спеет рано, а ягод много и все алые, то просперирин будет очень суров.

— Что ж, это правда. Сто холодных восходов пережить сможет не каждый, потому люди и пытались предсказывать погоду, чтобы успеть подготовиться к трудностям. Стало быть, любите читать?

— Кто же не любит? Девицам и заняться больше нечем, кроме чтения и уроков.

— Кто-то лишен даже этого, — подметил Ферас, когда хозяйка вынесла пышные булки, а хозяин поставил на стол внушительный самовар.

Затем они поспешили скрыться из виду, предоставив высоким господам больше пространства. Второлице разлил по изящным чашкам чай и разрезал булки.

— Что последнее вы читали? — Ферас отложил приборы, закончив с приготовлениями к трапезе.

— К сожалению, только учебник по истории Эйфраса.

— Вот как… Почему же «к сожалению»? История Эйфраса поразительна.

— Да, но я хотела бы… — Ана запнулась, едва не упомянув духов.

— Хотели бы?..

— Боюсь, таких книг попросту не существует, — выкрутилась она.

— О чем речь? В дворцовой библиотеке огромное количество самых разнообразных книг.

— Я бы хотела узнать о рэдтхи и фкьёдчах, — призналась Анастасия, попутно ругая себя за излишнюю откровенность, но притом чувствуя странное доверие к второлице.

Выдохнув, Ферас бесшумно отхлебнул чаю, и Ана последовала его примеру.

— О рэдтхи есть много писаний. А вот фкьёдчи… Любопытно. Если пожелаете, я подыщу для вас что-нибудь. Приходите завтра во дворец к полудню.

— Ну что вы, не стоит… — Анастасия подняла на Фераса глаза, полные благодарности.

Оставшаяся часть трапезы прошла в бурных обсуждениях лучших прочитанных книг и излюбленных сладостей. К общему удивлению, оказалось, что оба не приемлют невероятные истории о военных походах, считая большинство из них совершенно неправдоподобными и скучными. Также сошлись во мнениях, что лучшая на свете сладость — это булки с изюмом: лишь по той простой причине, что никогда не надоедают.

— Вы прибыли пешком, моя княжна? — осведомился второлице, наблюдая, как заходящее солнце, словно отблески пожара, озарило заснеженные кроны деревьев.

— Да, — не без гордости ответила Анастасия.

— Это удивительно. Должно быть, путь до ярмарки занял много времени. Когда вы планировали вернуться?

— Не так уж я и долго шла. Дорога лишь кажется дальней, пока на нее смотришь из дома. В пути она уже не ощущается столь долгой.

— Любопытное изречение. Полагаю, в этом есть смысл, — одобрительно улыбнулся Ферас.

Обратная дорога показалась княжне еще короче.

На следующее утро Ана вскочила ни свет ни заря и не находила себе места от нетерпения, предвкушения и волнения. О царской библиотеке ходили немыслимые россказни, но юной княжне еще ни разу не довелось там побывать. Стоило домочадцам пробудиться, как она тут же помчалась к Аделаиде сообщить о своих планах. Та была не слишком довольна, но Ана этого ожидала, ведь матушка не отличалась особой любовью ни ко дворцу, ни к его обитателям, хоть никогда о том вслух не говорила. Тем не менее возражать Ада не стала. Сославшись на тяжелую ночь, лишенную сна, она быстро вернулась к себе, отчего Анастасия тут же ощутила укол вины. Старательно подавляя ее, княжна наряжалась дольше обычного, особенно тщательно подбирая наряды и прическу. Пожелав Амелии доброго дня, Анастасия покинула дом раньше, чем извозчик оповестил о готовности саней.

На негнущихся ногах девица подошла к дворцовым воротам. Дружинники тут же признали ее, а потому, поприветствовав низким поклоном, пропустили внутрь.

— Доброго дня, моя княжна. — Как и обещал, Ферас ожидал Анастасию у дверей.

— Добрый день, второлице.

— Легко добрались? Не замерзли? Я велел подать чаю прямо в библиотеку.

— Спасибо.

— Ферас! Как погляжу, ты взял под опеку еще одну Сигурдич. Похвально. А главное, как предусмотрительно… — Выросший из коридорной пустоты пузатый боярин улыбнулся во все тридцать два зуба и, неприятно сузив глаза, изучающе оглядел Анастасию. — Княжна, премного рад видеть во дворце. Признаюсь, неожиданно.

— Господин Витич, — поклонился Ферас.

— Давай без этого. Мы оба знаем, что ты кланяешься, только чтобы усыпить внимание и поудобней ухватить кинжал. Этим ховежа доверия нет, моя княжна, — добавил Разумир Витич, обращаясь к Анастасии, выражением лица давая понять, что его слова — невинная шутка, впрочем, не лишенная правды, и тут же расхохотался.

— Благодарю за высокую оценку моих стратегических навыков, господин Витич, но мы с юной княжной направляемся в библиотеку. Всех благ.

В упор глядя на Разумира полными праведного гнева глазами, Ана не без удовольствия отметила, как взбухла вена на его лбу и как судорожно ноздри втянули воздух. Что-то внутри подмывало добавить едкое словцо, но в голову так ничего и не пришло. Анастасия впервые стала свидетелем настолько дурно прикрытой неприязни. В ее мире если человек и испытывал ненависть, то показать это мог лишь кривой улыбкой, да так, чтобы сторонние, даже догадываясь об истинном положении дел, не чувствовали себя причастными.

— Твои дни во дворце сочтены. Благоразумнее было бы перестать ерничать и склонить голову перед будущим царем и его приближенными. Быть может, тогда я замолвлю за тебя словечко и возьму в личные конюхи, — прошипел Разумир.

— Вы очень щедры, — оглянувшись через плечо, обезоруживающе улыбнулся Ферас и пригласил Анастасию пройти вперед.

Второлице и княжна шли в молчании, пока неприятный боярин не остался далеко позади. Прислушиваясь к звукам собственных шагов, разносившихся по коридору, Анастасия даже не пыталась утихомирить разбушевавшиеся чувства, румянцем проступавшие на ее щеках.

— Почему он так с вами? — сквозь клокотавший гнев спросила Ана, которой была отвратительна сама мысль о том, что кто-то может обращаться с ее друзьями подобным образом.

— Считает, что ховежа недостойны быть настолько близко к царю, — простодушно ответил Ферас, будто его совсем не волновали гадкие слова Разумира Витича.

Анастасии было непонятно, почему второлице так спокоен, ведь один из непоследних мужей Персти оскорбил его и весь его род!

— Но почему?

— Видите ли, ховежа не исконные перстийцы. Наши предки были выходцами из племени лала кочевников кукфатиха и добровольно вошли в состав Персти, но когда новый царь покусился на их земли, то они взбунтовались. Многие ушли, иные разбрелись по Персти, другие остались в Дивельграде, но им позволили обосноваться лишь во Дворе ховежа.

— Я знаю. Но всё же ховежа живут в Дивельграде так долго… Я понятия не имела, что кто-то к вам может относиться… так.

— После недавних набегов гонения на ховежа усилились. Моя княжна, — Ферас резко обернулся и вперил в Анастасию строгий взор, — вы должны понимать, что не всех ховежа притесняют и не все перстийцы это делают. Здесь нет правых и виноватых, есть лишь дурные предубеждения, которые могут возникать у обеих сторон.

— К Амелии все всегда добры… В любом случае подобные мерзкие выходки надо пресекать. Почему за такие речи не наказывают?

— Как видно, Амелии несказанно повезло иметь замечательных друзей. Видите ли, нельзя заставить людей мыслить иначе через наказания. Я велю не думать о сахарных тростинках, о чем вы подумали первым делом?

— О сахарных тростинках…

— Все то же самое. Корень этого у одних кроется в непонимании, у иных же — в зависти, а потому и побороть это можно лишь просвещением.

Вновь густо покраснев, Анастасия отвела глаза, изучая стену позади второлице, ведь столь пристальный взгляд, проникавший в самую душу, казалось, читает ее как открытую книгу.

— Предков ховежа лишили земли, Персть продолжает распоряжаться их жизнями, но Великий каганат, что принял остатки исконного племени, не оставляет попыток их вернуть.

— Это кажется справедливым, но люди Великого каганата — озлобленные дикари, которые не гнушаются лить кровь невинных, — отметила Ана куда тише.

— Это правда. Насилие никогда не пресечет насилие. — Ферас не спеша двинулся дальше. — Даже если оно преследует благую цель.

— Какая благая цель может быть в богатстве?

— Разве речь о богатстве?

— К чему же им тогда земли? — вспылила Анастасия, совершенно не обращая внимания на то, что ведет политические беседы, до которых женщины допускались редко, а юные девицы — и того реже. И совсем не казалось необычным, что второлице говорит с ней на мужские темы как с равной.

— Земли не всегда свидетельствуют о богатстве. Вы знали, что Земля для них и есть мать всего сущего? Они поклоняются ей и Небу-отцу. А те места священные, там захоронены их предки. Они только хотят вернуть свои курганы.

Ошеломленная Анастасия лишилась всяких доводов. Было сложно понять, кто же теперь в этой истории злодей; на миг стало дурно оттого, что она сама может находиться на стороне негодяев. Ей подумалось, что, вероятно, Ферас прав: зачастую нет правых и виноватых. И пусть второлице того не говорил, юная княжна поняла: есть на свете лишь один мерзавец — незнание.

— Жаль, что не вы мой учитель.

— Я всегда готов обучить юную княжну всему, чему она пожелает, — с улыбкой поклонился Ферас.

— Едва ли это возможно. Я бы хотела узнать языки, историю такой, какой она была, а не как рассказана или написана…

— Историю я не смогу показать, но сумею рассказать больше, чем кто-либо. С языками еще проще.

В голове Анастасии уже пустил корни еще один вопрос, стоило лишь зайти разговору о ховежа, однако задавать его она побаивалась: пристало ли благородной девице лезть в чужие дела, да к тому же расспрашивать о столь личном? И все же она решилась — не из праздного любопытства, а из понимания важности знания: коль одному ховежа удалось, ей непременно нужно выяснить, как именно.

— Ферас, а как же вы сумели приблизиться к царю? Не подумайте дурного! Я лишь в том смысле, что, раз ваш народ так теснят, едва ли подпустили бы к государю… Хочу сказать, раз вы смогли… — Анастасия раскраснелась от неловкости. Показалось даже, что было бы не так стыдно влезть в чужую опочивальню и распотрошить сундук с ночными сорочками.

— Понимаю, о чем вы, моя княжна. Это было давно, царь Василий тяжко хворал, а отчаяние, как вам известно, сильнее всяких убеждений. Тогда перепуганная знать, прежде перебрав всех известных лекарей, с поклоном пришла ко Двору ховежа просить помощи. Так уж получилось, что моя бабушка обладала тайными знаниями твердого здравия, прожив дольше, чем всякий другой человек, и передала те знания мне.

— Вы излечили царя?

— Облегчил его боль. Есть хвори, от которых нет спасения. — Он помолчал, а после добавил: — Какой язык вы хотели бы освоить первым?

Вопросом второлице поставил точку в этом разговоре; Анастасия поняла это самим нутром и противиться не стала. Она покосилась на Фераса, будто на его лице должен быть написан верный ответ, но его там не оказалось. Так что, вспомнив о недавних попытках узнать хоть что-то о фкьёдчи, она твердо заявила:

— Язык северян.

— Старый или новый?

— А есть разница?

— Разумеется! В каждой эпохе он немного, но все же отличался.

Неторопливым шагом Анастасия и Ферас добрались до библиотеки. Повернув налево, они оказались возле крутой лестницы. Второлице помог княжне подняться, поддерживая ее. Ана попала сюда впервые, и восторгу ее не было предела. Она обвела взглядом широкую залу, вдохнула запахи истории и неторопливо двинулась вдоль полок, ведя по корешкам книг.

— Моя княжна, я подобрал для вас то, что вы просили, — Ферас рукой указал на целую кипу книг, громоздившуюся на столе и подставке. Они устроились на скамьях с резными спинками, друг напротив друга.

Разлив чай, второлице неспешно открыл самый внушительный том.

— Начнем с рэдтхи. Северный дух, имеющий тело и морду песца, рога и копыта лося, пушистый хвост, белоснежный окрас и янтарные глаза. Согласно большинству преданий, рэдтхи родился из света первого холодного солнца. Разумеется, прежде чем его одолело горячее… Когда лучи упали на темную землю там, где высокие горы Канвердена устремляются ввысь, родился рэдтхи, принеся с собой зиму, холод, снег и лед. То место до сих пор не в силах отогреться, и царствует там вечная зима.

— Чем зима отлична от просперирина?

— Это разные названия одного и того же.

— Так я и думала. Но мне кажется, что с этим преданием еще не все, — отметила Ана, завороженная голосом Фераса. Второлице оказался прекрасным рассказчиком: слушать его было до того приятно, что в тот миг не хотелось ничего другого.

— Как вы считаете, что еще? — подняв глаза, в коих читалось удовлетворение замечанием, Ферас вопросительно глядел на Ану исподлобья.

— Не знаю, но уверена, что этим дело не закончилось.

— Это правда. Легенда рождения рэдтхи умалчивает о том, что он принес не просто зиму, а саму смерть. Холодную и голодную. На несколько лет холодное солнце отвернулось от мира, наступили самые страшные времена. Без света и тепла не росли растения, потому животные умирали, а вместе с ними и люди.

— Какой ужас… Но почему? Почему такое случилось?

— Северяне считают, что таково возмездие богов. Это как раз касалось фкьёдчи. А вернее, богини Фкьёды. Богини целомудрия, любви, урожая и военной стратегии.

— Люди прогневали ее?

— Сложно сказать, что именно тогда произошло. Есть несколько поверий, и некоторые противоречат друг другу. Одни говорят, что люди погрязли в разврате, позабыв о семьях. Вместо защиты своих земель воины расправлялись друг с другом. Царило беззаконие, а что самое страшное — люди забыли о своих богах, перестали приносить им жертвы.

— Поэтому те решили напомнить о себе? Показать, что если их не будут восхвалять, то они могут уничтожить весь людской род?

— Да. Однако есть и другое предположение. Говорят, что богиня Фкьёда мечтала о людском счастье — быть матерью, но ее божественную силу никто не мог обуздать, даже другие боги. Тогда она… оплодотворила себя сама. Подробностей нет, но якобы то было омерзительное действо, породившее в мире похоть. В общем-то она стала матерью семи дочерей, которых стали звать фкьёдчами. Когда боги узнали о ее поступке, они накинули на ее крылья цепи и посадили в темницу. Сжалившись над ее невинными дочерьми, они отправили их к людям на воспитание. Когда девы достигли зрелости, то стали настолько прекрасны, что их красота начала сводить с ума. Люди бросались с обрыва, воспевая муки сердца, любящего саму красоту. Иные устраивали жестокие расправы над соперниками, преподнося их головы в подарок фкьёдчам. Третьи… Пожалуй, не будем вдаваться в оставшиеся подробности. Несмотря на ужасы, фкьёдчи принесли в мир поэзию и мастерство слова. Прекрасное часто берет исток в омерзительном…

Ферас бросил беглый взгляд на Анастасию, внимавшую каждому слову и смотревшую вдаль невидящим взором, и с удивлением отметил, что рассказ ее ничуть не смутил. А потому продолжил:

— Люди научились слушать и слышать, чувствовать мир вокруг себя и внутри себя, а после, завязав глаза, отправились на расправу с фкьёдчами. Они жестоко умертвили четверых, но три сумели сбежать и скрыться в горах. Говорят, они и поныне живут там и изобретательно и жутко мстят всякому, кто рискнет заглянуть в их владения. И будто бы создания эти могут сломить волю своим присутствием… Одних вынуждают глядеть на горячее солнце до потери зрения, иных — раздеваться догола и до изнеможения бегать по горам, третьих… Третьих морят голодом, доводя до состояния обезумевших зверей. Однако фкьёдчи падки на доброту и ласку. Если им внушить, что человек пришел с добрыми намерениями, то они помогут выжить, найти путь и еду. Больше всего фкьёдчи любят музыку и пение.

Анастасии так понравилось предание про фкьёдчей, что она на мгновение забыла, как дышать. Лишь громкий треск полена в камине вернул ей сознание, и, немного поерзав, устраиваясь поудобней, она спросила, нарушая затянувшуюся тишину:

— Что случилось с Фкьёдой?

— Ее освободили, и в мире воцарился порядок. Она единственная удерживает своих дочерей от жестоких расправ.

— Вот как… Ее простили?

— Кто?

— Люди. Боги.

— Людям не пристало судить богов. А боги… Полагаю, что да. Мы должны понимать, что их вера отличается от нашей. Они считают, что мир был создан сонмом высших существ. Да, для нас — тех, кто верит, что мир существовал всегда и в миг сотворения рода человеческого Отец осознал себя, дав начало всему живому, — тяжело принять иное. Думаю, мы можем лишь представить, но понять — никогда. Ни Огнима, ни Просперира никогда не совершали ничего подобного, потому оно может показаться странным, но уж как есть.

— Это так интересно, но не пойму все же, кого они зовут богами…

— А-а, верно. Боги — высшие создания, осознавшие себя во мраке, в самой пустоте и сотворившие наш мир и саму жизнь.

— Но ведь это неправда! Все родилось само собой и само собой жить продолжает!

— А это уже зависит от веры. Людям остается лишь выбрать, во что верить и верить ли во что-то.

— Как можно верить в то, чего не было, и не верить в то, что было? — возмутилась Анастасия и поморщилась. Но тут же резко переменилась в лице. — Все равно я думаю, что с фкьёдчами и Фкьёдой дело не ограничилось…

— Похвальное рвение узнать правду. Главное, в ее поисках не забрести в дебри лжи. Вас не напугала история фкьёдчей?

— Вовсе нет! Я потрясена и восхищена, но все-таки не понимаю, при чем здесь шестикрылые совы.

— Вы знаете о совах? — улыбнулся Ферас и отпил из белой чашки с золотой каймой. — Не стоит забывать о чае, он уже совсем остыл. — Он отставил чашку и переплел пальцы. — Совы и есть фкьёдчи. Они могут принимать их обличье. Именно так три сестры спаслись.

— Если это произошло до рождения рэдтхи, значит, его послали боги? Но зачем?

— В помощь людям.

— Хороша помощь…

— Поэтому я считаю, что рэдтхи пришел раньше фкьёдчей. Думаю, он стоял почти у самых истоков истории.

— Вы так говорите, будто это правда было, — вновь насупилась Ана.

— А разве не было?

— Не знаю.

— К сожалению, и я. Потому не могу утверждать, что вымысел, а что быль. Вопрос лишь в вере, — повторил Ферас, и на сей раз княжна начала понимать всю суть сказанных им слов.

— Это так необычно. Почему никто не рассказывает таких подробностей?

— Никто не хочет знать. Духи есть духи, мы обязаны знать своих покровителей и чтить всех. Фкьёдчи в Дивельграде не так известны, потому что здесь нет гор. Однако у нас есть холода.

— Поэтому Сигурд выбрал покровителем рэдтхи, чтобы он не наслал страшную зиму и мор?

— Верно. И пока мы чтим рэдтхи, он не подводит. Потому против Сигурдичей никто пойти не рискнет, — улыбнулся второлице.

— А как же понять, какие духи наши, какие — пришлые? Как узнать покровителя?

— Спросить тех, кто знает. Я думаю, каждый обязан знать всех духов. Даже тех, кто оберегает травинку подле лесного болота.

— Есть и такие?

— Разумеется.

Голова Анастасии шла кругом. За одну беседу с второлице она узнала намного больше, чем за годы занятий с учителями. Уже сейчас ей хотелось отказаться от них всех и слушать только Фераса. Его чарующий голос захватывал внимание и не отпускал до самого конца.

Взглянув в окно, Ана отметила, что солнце уже клонится к закату. Пора было возвращаться домой, но ей не давал покоя вопрос, который вертелся в голове с самого начала. И утвердившись в своем доверии к второлице, она отважилась задать его, стараясь сделать тон как можно более непринужденным:

— Почему духи могут приходить во сне?

— Хм… — Ферас нахмурил брови. — Говорят, это предзнаменование. Вам кто-то снился?

Анастасии совсем не хотелось признаваться в том, что ее любопытство вызвано в первую очередь этим. Она боялась разочаровать Фераса. Кажется, он поверил в ее бескорыстное стремление к знаниям и восхищался им, так что Ана лишь мотнула головой и решительно заявила:

— Нет. Просто любопытно. — Снова взглянув в окно, она удрученно пробубнила: — Мне пора, — хотя уходить не было никакого желания.

— Полагаю, да. Я провожу, — поднявшись, второлице пригладил широкие штаны и подхватил со спинки резной скамьи кафтан.

— А можно спросить, какая у вас фамилия? — робко полюбопытствовала Ана.

— Духовете, — добродушно улыбнулся второлице.

— Она другая, — задумчиво протянула княжна, заглядевшись на деревянный потолок.

— Фамилия ховежа, верно. Что вас так заинтересовало? — двинувшись к выходу, переспросил он.

— Почему все фамилии разные? То есть я — Сигурдич, Разумир — Витич, вы — Духовете, а есть Дмитровы или, скажем, Ярославцевы, — она вопросительно уставилась на Фераса.

— Дело в разном происхождении. Отсылки на какие-либо вещи указывают на низкое происхождение предка, к примеру Репьевы. Разумеется, человек может занимать высокий пост, это всего лишь фамилия. Ярославцевы и Дмитровы — фамилии, происходящие от имени и оканчивающиеся на -евы, -овы, — это молодая знать. Высокое происхождение, но род начат не так давно. О ховежа пояснять, полагаю, не стоит, здесь тяжело определить, где перстийские корни, а где корни ховежа. А вот Сигурдичи и Витичи — фамилии, произошедшие от имени предка и оканчивающиеся на -ичи, — свидетельствуют об очень высоком положении родоначальника. Как Сигурд стал первым перстийским царем в своем роде, так и первый Вита входил в Совет бояр в Темное время и был в числе тех, кто призвал северян.

— Поэтому Разумир зовет себя будущим царем? — быстро сообразила Ана, вновь и вновь прокручивающая в голове слова нахального боярина.

— Он… Должен сказать, он пользуется большим влиянием среди высоких мужей. В любом случае он должен заслужить и любовь народа. К тому же наш страх перед рэдтхи слишком силен, чтобы отпускать Сигурдичей. В общем, предлагаю оставить эту тему, сегодня она не более чем пустословие.

— Хорошо… — несколько огорченно протянула Ана. — Но какой же Разумир…

— Человек. Обычный человек.

— Нехороший, — заключила она.

— Вовсе нет. Бывают люди, чьи мысли и поведение не нравятся вам, но это не делает их плохими.

На лице Фераса читалась лишь усталость. Для Анастасии было загадкой то, как он не оскорбился и не оскорбил в ответ, ведь те слова звучали ужасно едко.

— Но ведь он проявляет ненависть! Нетерпимость!

— Простите, моя княжна, но ведь вы тоже нетерпимы, — с улыбкой покосился второлице на княжну.

— Это не одно и то же!

— Вовсе нет. Почему такие люди, как Разумир, не могут говорить так, как им хочется? Ведь пока он никому не вредит.

— А вы? Он же оскорбляет вас.

— Это всего лишь слова. Только я решаю, могут они меня ранить или нет.

— Как это?

— Представьте, если он не сказал бы ничего, а лишь подумал. Или сказал на выдуманном языке. Или на любом другом незнакомом вам.

— Я бы не поняла их смысла.

— И тогда они не смогли бы причинить зла. Но это те же слова и тот же посыл. Неважно, какой у него умысел: пока мы не позволяем словам нас ранить, ему не добиться своего.

Оставшийся путь к выходу они провели в тишине. Княжна переваривала полученные сведения, от которых голова шла кругом. Она попыталась представить, как какие-то существа создавали мир, — и ей стало не по себе. Ана вновь взглянула в окно и еще раз уверилась: этот свет до того велик, что никак не может быть рукотворным. Отец дал дыхание людскому роду, подарил защитников — вот где истина. Ведь для смены времен года не нужна помощь, как не нужна помощь и дождю, снегу, рекам. Они меняются без чьего-либо повеления. Так и мир родился и развивается подобно всякому другому живому существу.

С гудящей от мыслей головой Ана и не заметила, как они приблизились к дворцовым дверям. Прислужник почтительно помог Анастасии надеть кафтан, Ферас открыл двери.

— Знаете, — вдруг заговорил Ферас, помогая княжне устроиться в санях. — Покровитель рода снится, если ему есть от кого или чего защищать. А фкьёдча… Она может принести те самые беды или олицетворять человека, несущего вред.

— Спасибо… Но я думаю, что здесь вы неправы.

— Как я и говорил, мы можем верить или не верить. Счастливого пути, моя княжна. Дорогомил, трогай, — повелел Ферас извозчику и, отступив, отвесил Анастасии прощальный поклон.

По прибытии домой Анастасии безумно хотелось рассказать обо всем Амелии, но она слишком устала, чтобы говорить. Едва войдя в покои, княжна тут же повалилась на кровать. Ночью ей вновь снились духи. Опять привиделся прекрасный праздник в темной лесной чаще, освещаемый малюсенькими человечками с поросячьими пятачками. Только теперь другая Анастасия восседала на троне во главе этого торжества и взирала не презрительно и свысока, а по-доброму, как и настоящая Ана, будто приняла ее в свой мир.

— Кайту… — Гьокче сжала коленями конские бока и поравнялась с ханом. — Ты устал, Досточтимый. Не приведи Ижат, с коня еще свалишься. Сколько ты уже не спал?

Под тихий размеренный стук копыт по телу разливалось умиротворение. Солнце едва встало над горизонтом, стыдливо выглядывая из-за скал, стараясь подарить каплю своей любви всем, но хмурые тучи, как повелось, оказались слишком ревнивы и слишком часто прятали золотую красавицу за своими спинами.

Хан и сам не мог вспомнить, когда ему довелось в последний раз вздремнуть.

Перед взором его так же мелькали до боли родные лица. Вот Айгуль радуется новому наряду, который Кайту попросил пошить для нее, самостоятельно выбрав цвета и украшения. Вот она сообщает ему, что на сносях. А вот их свадьба… Вот и пустая юрта, нет в ней ни любимой, ни тепла — словно ничейная. Вот маленькая ханкызы: круглое личико и большие черные глаза. Ручками девочка хватала все подряд, и особенно ей нравился палец брата, ведь она то и дело пыталась его укусить или облизнуть. Вот она постарше, уже вовсю ползает по юрте и все крушит…

— Вы устали? — ответил он вопросом на вопрос, не поворачиваясь к Гьокче.

— Нет, Досточтимый, — та коротко кивнула, выражая почтение, и придержала коня, возвращаясь в строй.

Послов было немного. В опасный путь отправились лишь Досточтимый хан, представители четырех улус-ханов и несколько батыров. Много вещей брать не стали. Три малые юрты: одна для Кайту, одна для батыров — женщины ради безопасности жили в ней же, но на своей половине — и одна для послов. Из частей этих юрт можно было на скорую руку соорудить и менее надежные шатры для ночлегов.

— Опять говорит, что в отдыхе не нуждается? — простодушно бросил Изгиль.

— Угу, — буркнула Гьокче, очевидно не желая продолжать разговор.

Мгновения тишины пошли всадникам на пользу. Скалы — опасное место, здесь нельзя разговаривать слишком громко: можно и духов разгневать, и диких животных привлечь, и врагам свое положение выдать. Несмотря на то что сейчас вереница тянулась совсем неспешно, все знали: стоит спуститься к равнине — они помчатся с ветром наперегонки, ибо кони у них были лихие, выносливые, неприхотливые и до безобразия преданные хозяевам. Совсем как сам народ кукфатиха.

Скоро скалы остались позади, но до полного спуска с горы было еще несколько дней пути. Здесь дорога была уже значительно легче.

— Что? Опять не желает с тобой говорить? — насмешливо спросил Кадыр, посол племени сайфи, заметив томный взгляд друга, направленный на статную черноволосую красавицу впереди. — Сколько ты уже носишься за ней? Давно пора было идти к ее отцу.

— Не могу я так, — вздохнул Изгиль. — Ты посмотри на нее… Разве можно такую насильно замуж тянуть? Добьюсь ее — и заживем счастливо.

— И не мечтай, — вмешалась Валия, сестра Кадыра. — В ее сердце с самого детства нет места никому, кроме Кайту. А ты, вместо того чтобы советы раздавать, — обратилась она к брату, — лучше бы своей семьей занялся. Оставишь нас без наследников — сама откручу голову от твоего бездыханного тела и брошу волкам!

Последние годы для каганата выдались очень сложными. Череда нескончаемых войн, сопровождаемых объединением и разъединением племен, вечными ссорами между ними… Браки стали такой редкостью, что казались чем-то слишком устаревшим и неуместным. Ни один здравомыслящий мужчина не смел обременять женщину супружескими обязанностями, ведь в любой миг он мог отправиться на битву либо погибнуть, защищая соплеменников. И девушки не стремились выходить замуж по тем же самым причинам. Зато сейчас, когда наконец воцарился мир и они зажили в спокойствии и благодати, у каждого на уме только и была женитьба.

— Мне только она нужна. — Изгиль перевел робкий взгляд на Гьокче, которая о чем-то переговаривалась с Валией и очаровательно хихикала.

Кадыр лишь махнул рукой.

Небольшие рощи сменялись редкими кустарниками, уступавшими место почти непролазной лесной чаще. Погода сегодня была благосклонна и не препятствовала путникам. Они и сами не успели заметить, как солнце стало клониться к закату. Должно быть, Ижат решил, что его возлюбленная устала и ей пора на покой, а Ойлиха зажгла звезды, чтобы ее мужу не было так одиноко, пока она отдыхает. Ведь Небо не спит, оно всегда видит и слышит, всегда ответит на мольбы честных и всегда покарает злодеев. Так отец растит детей своих: кнутом и медом.

— Остановимся, — скомандовал Кайту. — Кадыр, Тимур, проверьте округу. Валия, Изгиль, принесите дров. Остальные помогут поставить шатры и подать ужин.

Коротко кивнув Досточтимому, послы разошлись выполнять поручения. Никому из них не потребовалось много времени, потому как эти места были всем хорошо знакомы: здесь два раза в год проходил их путь от стойбища к стойбищу.

— Никого, Досточтимый. Следов тоже нет, — отчитался Кадыр.

Кайту покачал головой, крепко над чем-то задумавшись, а после велел спутникам устраиваться на ночлег. Кочевники развели костер, приготовили сытный ужин и расселись вокруг огня, тихо переговариваясь.

— Сколько займет путь? — спросила Валия брата, закончив трапезу, и отложила пиалу.

— Месяц, — ответил вместо Кадыра Кайту. — Может, больше. Позволит Ижат, доберемся скорее.

— А я все не пойму, — впервые подал голос Тимур, сын улус-хана племени лала, — к чему нам вообще эти самодовольные ослы?

— Забываешься! — оборвал его Изгиль.

Кайту поднял суровый взгляд и посмотрел на Тимура, словно хищник на добычу. Тот не обратил на это никакого внимания и продолжил:

— Они укрывают аджаха. Как вообще можно, рискуя жизнями, идти туда и, подобно верным псам, просить прощения?

— Так что ты тут делаешь, Тимур? — Спокойствие в голосе Кайту обжигало лучше прямой угрозы. — Чего ради пошел? Тебя мог заменить любой представитель твоего отца, ты тут не нужен.

— Это не ответ на мой вопрос, Досточтимый, — сплюнул тот, приходя в ярость. — Посмотри на себя! Я знал тебя воином, яростным и беспощадным. В кого ты превратился?

— Желаешь испытать мою ярость на себе? — Кайту был по-прежнему непоколебим.

— Конечно нет, Досточтимый, — ехидно улыбнулся юноша. — Как я смею? — С тем он поднялся и направился в шатер.

Гьокче и Изгиль молчали и опасливо поглядывали на хана под шепотки прочих, обсуждавших произошедшее. В былые времена Кайту бы снес голову любому, кто осмелился бы на подобную дерзость, но теперь все было иначе. Никто из присутствующих не понимал причину таких перемен в самом свирепом батыре из всех, кого они знали.

Не желая слышать даже отголоски этого разговора, Кайту схватил лук и отправился на охоту. Кого будет он представлять вместо несчастной дичи? Тимура? Едва ли. Этот только и может языком чесать, но ему не задеть Кайту. Аджаха, похитивших ханкызы? Вероятно. Ночь раскинула свои объятия слишком рано. В такое время даже одаренному чудесными глазами Кайту никого не поймать: все спят в теплых норах.

— Что с тобой творится? — позади послышался мягкий, немного надменный голос.

— Ты о чем?

— Ты прекрасно понимаешь. Не строй из себя дурака. — Легкий ветер колыхнул хвосты шапки, отороченной мехом.

— Гьокче, сейчас не время и не место, — грубо отозвался хан.

— А где время и где место? — вспылила Гьокче, но, глубоко вздохнув, продолжила уже спокойнее: — Мы вместе с детства. Уж мне ты можешь довериться. Расскажи, самому легче станет, и я мучиться перестану. — Она подошла к нему вплотную и положила руку на предплечье Кайту.

— Гьокче, — вздохнул он и провел рукой по лицу, потерев по давней привычке шрам поперек брови. — Нечего мне тебе рассказывать. — Досточтимый посмотрел куда-то за спину спутницы. — Все это очень странно. И сестра, и Айгуль… Их нет. Я не понимаю. Неужели и я унес жизни тех, кто был кому-то так же дорог?

Гьокче молчала. В каганате было не принято считать жертвы и оплакивать врагов, ведь те украли жизни близких. Нескончаемая череда смертей оказалась порочным кругом. Именно его рух Кайту и требовал разорвать. Он горько усмехнулся, отчего сердце Гьокче сжалось.

— Ну что, стало тебе легче? — не дожидаясь ответа, хан отправился в свой шатер, но вдруг остановился. — Как умерла Айгуль?

Внезапный вопрос поверг Гьокче в оцепенение. Не зная, что сказать, она молчала, стараясь сохранить невозмутимость.

«Гроза грядет», — пронесся в ее голове голос Айгуль.

— Вот все не пойму… — резко вскинул голову Кайту. — Я ведь тела не видел, да и не предвещало ничего беды… Вернулся, а ее нет… Говорят только, что умерла. Жаль, что я ее не чувствую, как маленькую ханкызы. И откуда ты знаешь Меря? Он же ушел очень давно.

В ответ вновь молчание.

«Ей не выжить. Надо бежать…»

«Что ты видела?»

«Тени выйдут из Теневого каганата. Сотрется граница между живыми и мертвыми».

«Куда ты пойдешь?»

— Что у вас за дела, Гьокче? — Кайту резко развернулся, оказавшись вплотную к ней. Мягко схватил за подбородок, вынуждая поднять голову и посмотреть в его глаза. В ее собственных стояли слезы, а в ушах звенел шепот подруги, еле сдерживающей рыдания:

«Ее найдут…»

«Айгуль, ответь мне».

— Говори, Гьокче. — От сурового, требовательного голоса по спине девушки побежали мурашки.

«Говори, Айгуль!»

«Да примет нас Ижат…»

— Считаешь, что я причастна? — подавив всхлип, севшим голосом спросила она. — Тогда слушай, но едва ли ты мне поверишь… — Гьокче выпрямила спину и одарила хана как никогда суровым взглядом. — Она сбежала.

— Ложь, — шепнул он.

— Услышал? Стало тебе легче? — горько усмехнулась она.

— Гьокче, скажи правду. Прошу тебя.

— Она. Сбежала, — повторила Гьокче, чеканя каждое слово, пока ее саму стала пробирать мелкая дрожь.

— Почему? Ей было плохо? Она жива?

— Я не знаю, Кайту. Дела с Мерем были не у меня. У нее. — Она обессиленно вскинула руки.

— Не может быть…

— Такова твоя Айгуль, — едко заключила Гьокче и направилась к лагерю, оставляя Кайту наедине с разбитым сердцем.

Ночь выдалась спокойной, даже дурные сны не тревожили ни одного из послов. Однако, не дожидаясь рассвета, все были уже на ногах, собирая пожитки. Им предстояло провести еще много времени в пути, а отношения между членами отряда уже были накалены до предела.

От помпезности дворца по коже бегали мурашки. Предвкушение торжества захлестывало каждого жителя Дивельграда. Ко двору стекались все — от представителей местной знати до простолюдинов и гостей Персти.

Происходящее напоминало сказку. В ярком сиянии сотен свечей, озарявших просторные залы, украшения переливались подобно ручью на солнце, а их блеск слепил глаза. От холода гостей защищали меховые душегрейки, шерстяные тулупы и кафтаны. Одеяния девушек являли собой буйство красок. Особой частью наряда каждой девицы был венец, а замужние женщины носили кокошник на скрытой платком голове. Румяные щеки обрамляли свисающие с головных уборов бусы из жемчуга, малахита, рубинов и яхонтов.

Примечательнее всего выглядели маски, прикрывавшие лица: одни гости перевоплотились в животных, другие — в духов. Состоятельные украшали свои шерстью животных, самоцветами, драгоценными нитями, бедняки же сооружали из того, что имелось под рукой, убирали лентами и сухоцветами.

Во дворе перед дворцом раздавали угощения: похлебки и сладости. Гостей было до того много, что нашлось место далеко не всем: немалому числу пришлось остаться за воротами. Собравшиеся то и дело поглядывали на высокие балконы, где ежегодно появлялся царь и благословлял народ. Однако показавшийся вместо него второлице царя лишь передал слова любви государя подданным и сообщил, что в этом году хворь не позволит Василию подняться, но своим повелением он призывает всех праздновать, как полагается в Светлость.

В торжественной зале дело обстояло куда роскошнее: по обе стороны от деревянного резного трона, украшенного янтарем и частично обитого бархатом, расставили длинные столы, а в мерцании сотни свечей блестели начищенные приборы.

Аделаида в украшенном рубинами кокошнике, Анастасия в образе северной волчицы в голубом сарафане и венце с лазуритами и жемчугом и Амелия в зеленом наряде сокола и венце с малахитами прибыли в числе первых.

По залу разносилось тихое пение ябудеек, отовсюду звучали голоса, шепотки, тяжелые вздохи и приглушенный смех. Все вместе это сливалось в крайне утомляющую мешанину звуков, которые неимоверно раздражали Аду. Горячее нетерпение обуревало ее, едва не вынуждая нервно подпрыгивать и заламывать пальцы, до того ей хотелось убраться из этого места.

Анастасия, будучи тоже не в восторге от разноголосицы и думая переждать самую шумную часть вечера, направилась к расставленным вдоль стен деревянным скамьям с яркими подушками и резными спинками, на которых изображались известные сказочные сюжеты. Но тут перед ней возникла долговязая девица чуть старше Аны с волосами цвета сгущенного молока. Не прикрытое маской скуластое лицо было усеяно веснушками и множеством маленьких шрамов. Карие глаза были настолько большими, что Анастасии удалось отчетливо рассмотреть в них свое отражение.

— Прошу простить меня, не хотела мешать. — Незнакомка улыбнулась, шрамы на ее лице натянулись. Вид был несколько пугающим, даже жутковатым. — Фабиана. — Она протянула руку, растерявшаяся Ана протянула свою в ответ.

Обычно девицы в Персти не жали друг другу руки, предпочитая лишний раз вообще никого не касаться, потому вышло неловко и неестественно, и Фабиана поспешила разрядить обстановку:

— Мы с моим братом Александром недавно прибыли в Дивельград. До чего чудно оказаться на таком торжестве! Брат сказал, вы уже знакомы. Очень мило, что вы пригласили его на свой прием. — Она говорила весело и мягко, и по ее речи было понятно, что они с Александром и впрямь из одних краев. Девица казалась очень дружелюбной, и Ана немного расслабилась. — Похоже, ваша подруга увлечена им…

Анастасия проследила направление ее взгляда и обернулась. Амелия упорно выискивала в толпе одного-единственного человека и, едва пшеничного цвета волосы мелькнули у стены с окнами, не теряя времени, понеслась туда. Внезапно к Александру подошла княжна Рада, обхватила его руку и прижалась всем телом. Он обнял ее за талию и еще больше притянул к себе, а затем нежно поцеловал в щеку, отчего та залилась краской и совсем по-детски рассмеялась.

Отсюда не было слышно, о чем они говорят, но было видно, как изменилось лицо Александра, когда он обернулся. Амелия стояла спиной, но Ана понимала, что сейчас ей должно быть очень больно. Юноша открыл было рот, но не сумел произнести ни слова. Анастасия заметила движение губ Рады и ее снисходительный взгляд. Амелия неловко поклонилась и помчалась прочь из зала со слезами на глазах. В груди княжны неприятно закололо, но, переборов первый порыв броситься за подругой, она решила дать ей немного времени, чтобы привести голову в порядок. Ана повернулась к Фабиане и спросила:

— Что сейчас произошло? Разве он не ухаживал за Амелией?

— Он без ума от нее, — ответила та. — Просто он… необычный человек. Простите, мне нужно идти. — Поймав на себе взгляд виновника суматохи, Фабиана поспешила откланяться.

В поисках Амелии Ана выскользнула в темный коридор и побрела наобум, пока не вышла к теплице покойной царицы. Круглая теплица в укромном углу сада была укрыта стеклянным куполом, который отлично пропускал свет луны; здесь было холодно, но не как на улице. Каменная дорожка вела к прекрасной резной беседке, где Ана и нашла Амелию.

Княжна без разрешения присела рядом и, не произнося ни слова, обняла подругу и прижала ее к себе.

— Он… — всхлипнула та.

— Я знаю, — шепнула Ана, и Амелия разразилась горьким плачем.

Они сидели так достаточно долго. Амелия постепенно успокоилась, хотя лицо и было мокрым от слез. Временами она еще всхлипывала и громко втягивала воздух, чтобы снова не дать волю рыданиям. Анастасия гладила подругу по волосам, а та теребила край своего рукава. Обе молчали, им было спокойно в этой тишине и совершенно не хотелось возвращаться на праздник.

Вид подруги, терзаемой муками разбитого сердца, вызывал у Анастасии боль, но часть ее радовалась: Амелия потерпела поражение в любви, а значит, точно никуда не поедет! Всю жизнь Ане приходилось бороться с этой частью себя, ведь иначе она начала бы творить ужасные вещи… Поток мыслей прервал скрип открывающейся двери.

— Амелия, — позвал голос. — Амелия, вы тут?

Девы не удостоили его ответом. Амелии совсем не хотелось ни с кем говорить, тем более кого-то видеть, но Александр уже стоял на пороге, не решаясь подойти ближе. Вид у него был взъерошенный, юноша дышал глубоко и тяжело. Должно быть, пришлось обежать не одну комнату в поисках… Анастасия не могла оставить это маленькое наблюдение без внимания.

— Я покидаю вас, — произнесла она особенно мягко и поспешила прочь из оранжереи, но, проходя мимо Александра, бросила на него многозначительный взгляд и, на мгновение остановившись, прошипела: — Обидишь ее — клянусь, выдворю из Дивельграда пешком в железных колодках!

Вернувшись в залу, Ана направилась к столам: ей хотелось горячего. Она подошла к самовару и налила две чашки чаю. Отпив из своей, она подхватила приготовленную для Амелии и отправилась в оранжерею, где стала невольным свидетелем того, что для ее глаз и ушей не предназначалось.

— …Право, ерунда, — отвечала Амелия. — Вы не должны мне ничего объяснять. — Она вытерла вновь навернувшиеся слезы. — Моя боль лишь итог собственных наивных ожиданий. А теперь, если не возражаете, я предпочла бы побыть одна…

Александр медлил: было заметно, что ему не хотелось покидать ее, но и навязывать дальнейшие объяснения сейчас было глупо. Поколебавшись еще немного, он все же предпочел дать Амелии самой разобраться в собственных чувствах.

— Как вам будет угодно. — С тем он встал, коротко поклонился и направился к выходу. Услышав за спиной судорожные всхлипы, почти развернулся, но сделал глубокий вдох и покинул оранжерею.

Время шло, но царя все не было, а праздник не мог начаться без него. Погруженная в неприятные мысли, Аделаида даже не замечала отсутствия девочек. Княгиня очень нервничала: это было видно по тому, как она едва заметно теребила конец заплетенных в косу волос и покусывала нижнюю губу. Ее вновь обуревало отчаяние, как это было всегда, когда предстояла встреча с царем.

Ада начала тревожиться еще с вечера. Вчера ее не успокаивали ни запертые двери, окна и ставни, ни задернутые занавески… Комнату княгини освещали камин и свеча на девичьем поставце, кидавшая на ее лицо теплые блики. От ее дыхания огонек исполнял несуразные танцы: то наклонялся вправо, то влево, приседал и подскакивал, кланялся немому зрителю, обиженно покидал сцену, но всякий раз возвращался. Капельки воска скатывались по гладкой поверхности и застывали потеками.

Из старого зеркала смотрело лицо, которое, казалось, принадлежит совсем другому человеку. Те же голубые глаза, лунного цвета волосы, бледная кожа, но что-то было не так… Аделаида взирала на свое отражение не сводя глаз и почти не моргая. Она смотрела так долго, что воображение начало превращать лицо в морду страшного зверя: жуткий оскал с острыми зубами, зияющие пустоты вместо глаз, щеки впали, кожа натянулась…

Ада в мыслях снова и снова переживала мучительные события. Родители еще живы, она еще совсем юная и счастливая — и вдруг решение царя: выдать замуж. Решение, которое разделило жизнь на до и после. Перед внутренним взором вновь стояла она сама — молоденькая Аделаида в подвенечном наряде, вокруг щебетали служанки, доводя ее вид до совершенства. Она была похожа на куклу: такая же нежная и хрупкая, но с решимостью смотрящая в будущее. Вчера же Ада заглянула в полные гнева, злости, обиды, разочарования и осуждения глаза сидящей в зазеркалье женщины. То были ее собственные глаза…

В просторном зале тем временем сгущалось напряжение, передаваясь от одного к другому: все понимали, что царь уже немолод и тяжело болен; все осознавали, что очень скоро он уйдет в мир иной, и очень этого страшились. Втайне сейчас каждый готовился к трагическим известиям.

На тронном возвышении показался распорядитель празднеств. Он молча оглядел присутствующих. Когда многоголосие толпы начало понемногу утихать, он громко произнес:

— Царь Василий Мстиславович из рода Сигурдичей!

На несколько долгих мгновений народ затаил дыхание, и наконец царь явил свой величественный лик. Передвигался он медленно, от монаршей осанки остались лишь воспоминания. Под локоть его поддерживал второлице. Он усадил Василия на трон и, раздав несколько поручений прислужникам, удалился. Аделаида не к месту вспомнила байку об опростоволосившемся после, который решил, что второлице — наместник и правая рука государя. Несмотря на звучную должность, это был всего лишь наперсник и доверенный слуга, иметь которого царю предписывал обычай. Однако нынешний помощник умудрялся держаться с таким достоинством, да и самим Василием считался незаменимым, что чужеземцы путались неспроста. Она проводила Фераса взглядом и вновь сосредоточилась на царе.

— Рад всех вас видеть, дети мои, — слабый старческий голос государя разносился по затихшему залу. — Пейте, веселитесь, празднуйте. Позвольте мне снова стать свидетелем вашего счастья. Мой дом всегда открыт для вас. Будьте благополучны, и прошу внимание на подмостки. Князь Иван, — Аделаида не знала, как ему это удалось, но ей показалось, что царь слишком громко умолчал слово «благородный», представляя князя Дмитрова, дальнего родственника, которого она по-прежнему и невзирая на все обрушившиеся на их отношения беды считала братом, — настоял на маленьком лицедействе. Это необычно для древнейшего празднества, но, быть может, позже станет доброй традицией.

— Долгой жизни царю! — донесся голос из толпы.

— Долгой жизни царю! — подхватили все и прокричали трижды, с каждым разом все громче, и тут же обернулись туда, куда велел им государь.

Недолгое представление о царевне, чьим сердцем завладел злой дух — повелитель мертвых, — и доблестном богатыре с чистым сердцем вызвало ликование: зал захлопал, вскоре добавились и одобряющие возгласы. Участники представления дружно кланялись, упиваясь мгновением славы.

— Моя княгиня, вас требует царь, — спустившийся с помоста распорядитель подошел к Аделаиде.

— Вот как? Зачем?

— Не могу знать, моя княгиня.

Аделаида, немного выдохнувшая и даже улыбавшаяся во время чудного представления, ощутила еще более сильное беспокойство. Чаще царь благополучно делал вид, будто племянницы не существует, и ее это более чем устраивало. Их взаимная нелюбовь длилась долгие годы, но если чувство Василия подпитывалось презрением, то ее неприязнь проистекала из страха и ненависти.

— Мой царь, — Аделаида поклоном приветствовала властного дядю.

Помутившийся взгляд правителя был устремлен в никуда. Он усердно поморгал и только тогда заметил ее. Аделаиду охватило отвращение, которое она часто испытывала, находясь рядом с этим человеком.

— Моя милая племянница, — прохрипел Василий. — Как ты похорошела… Вылитая моя Ева.

— Спасибо, мой царь, — обескураженно выдавила Ада, не зная, как правильно отвечать.

— Милая моя Аделаида, лишь мы трое остались друг у друга, — царь жевал слова. — Нам стоит забыть давние обиды, согласна? — Он по-старчески тепло улыбнулся.

Княгине стоило немалых душевных сил не ответить дядюшке крепким словцом и не броситься прочь.

— Конечно, мой царь, — она склонила голову, отчего рубиновые и жемчужные бусы на ее венце весело брякнули.

— Ада, ты можешь обмануть любого, но не меня. Я стар и болен, но далеко не глуп.

По спине Аделаиды пробежал холодок. Праздничная духота вдруг сменилась ознобом. То был леденящий страх.

— И в мыслях не было, — Ада изобразила наиболее правдоподобную улыбку.

— Довольно. У меня есть подарки. Те, что для Анастасии и этой проказницы, ее подруги, уже доставили в поместье, а вот твой ждет тебя в комнатах моей Евы. — Василий расплылся в довольной улыбке.

— Вы очень щедры, мой царь. Я обязательно заберу его в конце приема. — Аделаида вновь склонилась, но не успела выпрямиться, как царь рявкнул:

— Нет! Пойди сейчас! Откроешь — поймешь, что делать.

Аделаида мысленно нервно усмехнулась: ведь знала, что от дядюшки не стоит принимать подарков, притом не ожидая подвоха.

— Как пожелаете, мой царь.

Она вновь поклонилась, ловя себя на том, что делает это не из уважения, а из страха и неловкости, и поклялась никогда впредь не склонять голову более того, чем требуют приличия. Ада медленно двинулась назад, не смея повернуться к царю спиной, и уже собиралась избавить себя от его общества, когда тот добавил без тени улыбки:

— Не подведи меня, моя милая Ада. Ты знаешь, что тогда бывает.

Вздрогнув, Аделаида молча скрылась в массивных дверях. Оказавшись в тишине, она прислонилась к стене и судорожно вздохнула. Стоило ей на миг забыть истинное лицо любимого дядюшки, как тот вновь обнажил клыки.

Отлично знает. Она прекрасно помнит, что ей не позволили даже попрощаться с мамой. Помнит резкий, отрывистый голос, помнит приказы, помнит стражу подле дверей. Помнит лицо отца, когда пришло известие о смерти Сив, его посеревшие губы, помнит, как он осел на пол… Только себя она тогда не помнит. Какими были в то время ее глаза — глаза будущей матери, овдовевшей и осиротевшей за несколько месяцев? Тогда ли стали они такими, какими она их видела в зеркале вчера?

Желая убраться от царя как можно дальше, Ада побежала по недоступным гостям коридорам, и лишь шелест ее одежд нарушал торжественную тишину. Княгиня летела вперед не разбирая дороги. Мимо проносились резные арки, затейливо украшенные окна. И вместо поворота направо, к покоям Евы, она по наитию свернула влево. В ушах стучал пульс, дыхание сбилось, когда наконец наступило опустошение. Оглянувшись, Аделаида поняла, что стоит у изящной лестницы, ведущей в библиотеку. Желая хоть отчасти ослушаться царя, княгиня поднялась по ней. В голове мелькали воспоминания о давно ушедших днях: вот отец учит ее правописанию, а теперь матушка читает сказку о царевне, обратившейся в змею, чтобы уберечь своего возлюбленного…

Большие окна просторной залы пропускали тусклый сумрачный свет, но без свечей дорогу в книжных лабиринтах найти было попросту невозможно. Здесь пахло еловыми дровами и пылью, откуда-то веяло свежими булками и горьковатым, терпким островным кофе. Умиротворяющая тишина наконец позволила Аделаиде расслабиться… Однако ненадолго — вскоре раздался звук удара.

Второлице расслабленно лежал на скамье с мягкими подушками у камина и листал тяжелую книгу, держа ее так, будто она ничего не весила, но, заметив княгиню, уронил ее прямо на лицо. В простой рубахе Ферас выглядел уязвимым, в грустных миндалевидных глазах читалась усталость.

— Только тебя здесь не хватало, — возмутилась не сразу обратившая на него внимание Ада.

— Не ожидал тебя здесь увидеть. — Он сел и посмотрел на нее настороженно и взволнованно.

Аделаида шумно выдохнула и запрокинула голову, не давая воли подступившим слезам. Она до того устала, что хотелось лечь прямо здесь, на пыльном полу, и разрыдаться и чтобы старый друг, как прежде, утешающе гладил ее по спине.

— Надоело, — выдавила она.

— Понимаю. — Ферас поднялся на ноги.

— Ни шагу больше. — Она предостерегающе выставила ладонь вперед.

Тот хотел было что-то сказать, приоткрыл рот, но тут же закусил губу и молча опустился обратно. Принял ту же хозяйскую позу и вернулся к чтению, напоследок бросив:

— Меня нет.

Запоздало скрыв внезапную для себя улыбку, Аделаида зажгла свечу, нарочно оставленную здесь, двинулась вдоль рядов полок. Не зная, с чего начать, она прошла вперед, просмотрела корешки книг, но ничего так и не зацепило ее взор. Повторив попытку, обратила внимание на книгу в ветхой обложке, выглядевшую старее остальных. Она находилась на одной из верхних полок. Несмотря на высокий рост, дотянуться не получалось. В тщетных попытках Аделаида трепала корешок кончиками пальцев, когда вдруг почувствовала странное тепло позади себя. Скосив глаза, она увидела руку, тянущуюся к той же книге, и резко обернулась. Ее дыхание участилось.

— Не стоит портить книги, — чуть хрипловато произнес второлице. — Это грубо.

Аделаида уставилась на него свирепым взглядом, хоть в тот самый миг он производил исключительно непривычное впечатление и казался как никогда притягательным и до неприличия досягаемым.

— Всегда можно попросить друга о помощи. — Он опустил взгляд на книгу, его волосы блеснули в свете свечи, которую Ада очень опасно пристроила на одной из книжных полок. — Любишь сказки о духах и хозяевах леса… — Он слабо улыбнулся, говоря скорее утвердительно, нежели вопросительно.

— Я просто хотела побыть одна, — неожиданно для себя призналась Аделаида.

— Он уже сообщил о своем подарке?

— Снова пытается управлять мной. — После недолгого молчания Ада добавила: — Ему удается. Мне пора, — спешно бросила она, словно резко осознав, кто стоит перед ней.

— Постой. Окажи мне честь принять и мой подарок, — его тонкие губы растянулись в улыбке.

— Ты всегда учил, что ничто не дается даром. Назови цену.

Ферас недолго разглядывал что-то за окном, но, снова посмотрев на подсвеченное теплым сиянием лицо княгини, тихо засмеялся. Его смех всегда очаровывал Аделаиду, но она не позволяла себе поддаться этому порочному влечению. Не желавшее сразу обнаружить себя осознание излишней близости со всей сокрушительностью захватило Аду в силки тревоги, но она не спешила отбежать на безопасное расстояние.

— Назови мое имя.

— Что? — удивленно переспросила Аделаида, только сейчас почувствовав, как предательски пылают щеки.

— Ты много лет не зовешь меня по имени. Я хочу вспомнить, каково это, — прошептал он.

Княгиня медлила, искала подвох, ждала, что сейчас он посмеется над ее растерянностью, но этого так и не произошло. Молчание затянулось. Все это время второлице изучающе разглядывал ее лицо. Смотрел так, будто ожидал увидеть на нем ответы на незаданные вопросы. Наконец тишину прервал глубокий вздох Ады:

— Что за игры?

— Такая малость, Аделаида.

— Ферас, — произнесла она тихо, стараясь не глядеть ему в лицо. В горле пересохло, потому первый слог было совершенно не слышно. — Ферас, — повторила Ада чуть громче.

Он запрокинул голову, медленно втянул воздух в легкие и так же неспешно выдохнул.

— Ты знаешь, я ждал не этого…

— Всех твоих имен не упомнишь.

Он отстранился со страдальческим видом, сунул Аде маленькую коробочку и прошептал:

— Вспомни его.

Затем коротко поклонился и, обогнув Аделаиду, вновь вернулся к чтению. Бросив на него последний взгляд, княгиня ушла.

В палатах ныне покойной царицы Евы, расположенных не так далеко от библиотеки, было чисто, будто тут кто-то жил. Вероятно, по приказу царя комнаты его любимой жены содержались в порядке. Освещаемая десятком свечей спальня навевала умиротворение. Ада прошла в середину, где стоял большой открытый сундук; на самом верху лежали изумительная маска лисы, прикрывавшая глаза и лоб, но оставлявшая обнаженной нижнюю часть лица, и небольшой, щедро украшенный янтарем и гранатами венец, а под ними — бережно сложенный жемчужно-белый сарафан, расшитый теми же камнями.

Увидев это безобразие, Аделаида поняла, что царь желает ее участия в сватовском обряде. Василий не позабыл и шелковый платок, чтобы племянница прикрыла столь примечательные волосы.

На окончание Светлости проводился особый обряд с перевоплощениями в различных зверей и духов. Он восходил к тем временам, когда люди, страшась зла, умеющего принимать самые разные обличья, переодевались в тех, кому зло не могло навредить. Теперь же каждая незамужняя девица и каждый неженатый мужчина скрывали лица под масками и искали того, кто приглянется им душой. И если в конце вечера мужчина пригласит девицу на обед, а та согласится, то быть им мужем и женою.

Обещанные друг другу пары тоже принимали участие, проверяя свою любовь на прочность. Если среди бесчисленных гостей они отыщут своего суженого, то брак их будет крепким и процветающим.

Скинув с себя одежды, Аделаида поежилась от холода и натянула совсем не согревающий царский подарок. Закрепив на голове венец, она решила не надевать маску сразу, а сделать это лишь перед входом в зал.

В глаза бросился подарок Фераса. Ада неторопливо открыла ларчик, оттуда выглянула маленькая подвеска с холодным солнцем на тонкой серебряной цепочке. Не зная, как к этому относиться, притом тронутая до глубины души, она сунула ларчик с подвеской в сундук к своей прежней одежде и двинулась к выходу. На пути к тронному залу княгиня услышала голоса, доносившиеся из другого конца коридора, — сверни за угол и непременно себя выдашь! Один из них принадлежал мужчине, а другой — женщине.

Аделаида напряглась. Она задула свечу и тихо прислонилась к стене, прислушиваясь.

— Я не могу… — прозвучал женский голос после недолгого молчания.

Ада судорожно втянула воздух и, испугавшись, что это могло выдать ее присутствие, напряглась еще больше. И прижала руку ко рту, заглушая звук собственного дыхания.

— Не сделаем — никто нас не спасет. — Шаги мужчины стали громче и отчетливее, очевидно приближаясь к Аделаиде.

Она отступила, а после, стараясь двигаться непринужденно, направилась прямиком навстречу к тем, чьи голоса узнала без труда. За поворотом, как и ожидалось, показался Иван Дмитров, а позади него семенила Рада. Во тьме коридора выражений лиц не было видно, а потому Аделаида не могла и представить, что они думали и чувствовали. Ей было страшно: то, что она услышала, явно не предназначалось для ее ушей, хоть княгиня и не понимала, о чем точно шла речь. Чтобы обезопасить себя, она привычно вошла в образ легкомысленной светской девы и произнесла нарочито пьяным голосом:

— П-простите. — Она потупила взгляд. — Днем мне казалось, что тут комната для…

— Да, вы правы, моя княгиня. — Иван, чье лицо тонуло в темноте, отошел в сторону.

Вовремя Аделаиде вспомнились сплетни, что ходили вокруг этой семьи. Она схватила Раду за руку и громким шепотом — так, чтобы услышал и Иван, — спросила:

— Дорогая, но что вы делали там одни? — Ада состроила выражение прозрения и неловкости. — А… О-о-о! Я все поняла, — хихикнула она, внутренне содрогаясь от омерзения. — Дела семейные. Я не осуждаю. — Она подмигнула и расхохоталась.

Рада казалась совершенно опустошенной, на ее лице смешались облегчение и негодование. Отпустив ее, Аделаида с заливистым смехом закрылась внутри, где обнаружила, что все ее тело пробирал озноб, а руки тряслись.

Приказ царя все еще требовалось исполнить. Аделаида надела маску, надежно закрепив ее лентами, вошла в зал и, горделиво вскинув подбородок, приблизилась к Василию. Сама она в свое величие не верила, но народ, стоящий у нее на пути, почтительно расступался. Поклонившись, Ада поблагодарила дядю за подарок.

— Ты вовремя, — просипел он. — Сейчас начнется танец духов. Тебе тоже следует принять участие.

— Да, мой царь.

С малых лет Аделаида обожала танец духов, ведь от него веяло чем-то темным, лесным и загадочным. Ей нравилась сама мысль о том, что на один вечер люди превращаются в тех, кого почитают и страшатся. Разумеется, последнюю четверть она всегда пропускала, ведь та знаменовала начало Сватьего часа. В последние годы Ада и вовсе утратила былое воодушевление, и все это ей казалось нелепым, а потому она отказывалась и от перевоплощений.

Спустившись с помоста, она пристроилась в среднем ряду с другими зверями и духами, где чередовались мужчины и женщины. Ябудейка завела свою песнь, затем пронзительным криком высокой струны заявила о начале первой четверти. Ряды замкнулись в три хоровода. Подхватив друг друга под локти, танцоры двинулись по кругу: внешний и внутренний направо, средний налево. Резко остановившись, хороводы распустились, подобно цветку.

Вскоре мужчины схватили за талии стоявших по правую руку женщин и перекинули их на левую сторону. Так продолжалось, пока музыка вновь не прервалась. Вторая четверть одних разбила на пары, других оставила не у дел: они кружились рядом, пытаясь увести себе партнера.

Аделаида осталась с черным лисом. Изящная кошка пыталась разбить их пару, но лис крепко вцепился в талию стоявшей к нему спиной огненной лисицы, перекидывая ее с одной стороны на другую, защищая от разлучницы.

Пришло время третьей четверти. Оставшиеся пары встали друг напротив друга и с громким «Ха!» сделали шаг вперед. Затем мужчины обошли женщин кругом, пока те хлопали в ладоши, повторили рисунок танца еще раз, а после поменялись местами. Движения черного лиса были настолько отточенны, что приводили Аделаиду в восторг и замешательство.

Заключительная четвертая часть стала самой бурной, ведь мужчины подхватили партнерш и закружили их в быстром танце.

— Моей еларсы ябудейка, — шепнул черный лис в ухо Аделаиды так, что у нее перехватило дыхание.

Древнее перстийское выражение дословно означало человека, волнующего душу, и имело вполне определенный смысл. Так называли лишь тех, кто покорил сердце и завладел душой.

— Ты… — Аделаида изумленно выдохнула, узнав шелестящий голос второлице царя.

— Ты найдешь меня из сотен, верно? — шептал он так, что княгиней овладевало томящее желание.

— Не обольщайся, — огрызнулась она, одергивая себя.

Ей полагалось во всем следовать за ним. Лишь полное доверие вело к единению, когда тело отзывалось на малейшие касания.

Аделаида рассматривала его теплые карие глаза, когда Ферас резко и грубовато развернул ее спиной к себе. Княгиня поймала любопытный взгляд Анастасии — и сердце екнуло. В голову закрались крамольные мысли о жизни, в которой у ее дочери был бы отец. Их пришлось быстро отбросить, ведь черный лис вновь повернул Аду лицом к себе и прижал крепче, чем предполагалось танцем. Глубоко дыша, Аделаида ловила знакомые запахи, исходящие от Фераса, которые тут же пробуждали самые тревожные воспоминания.

Завершался танец торжественным снятием масок. Тем, кто желал продолжить Сватий час, полагалось снять маски, иным же — бросить партнеров. Ферас сначала обнажил свои раскрасневшиеся щеки и улыбающиеся глаза, а затем то же самое, но в сотни раз нежнее и неторопливее проделал с Адой: медленно развязав ленты, он обратил огненную лисицу в прекрасную княгиню.

— Как ты красива, — прошелестел он.

— Ты отвратителен. — Оскорбление явно пришлось Ферасу по душе, ведь он тут же тихо рассмеялся и протянул руку, приглашая к продолжению.

Его взгляд пронизывал до самой глубины души, отчего сердце Аделаиды невольно забилось быстрее. Нехотя она приняла его приглашение.

— Приятный вечер, не находишь?

— Более чем, — Аделаида выдавила улыбку.

— Со мной ты можешь быть откровенной.

— Конечно, — съязвила она. — Если бы не… драгоценный дядюшка, мне бы пришлось коротать скучный и никчемный вечер в спокойствии. — Она равнодушно оглядела пары поблизости. — Есть надежда, что ты оставишь меня? Что ты вообще здесь делаешь? Разве таким, как ты, не положено прятаться в тенях или дурачить простаков? — в ее голосе звенел лед. — Или одной меня, введенной в заблуждение, на сегодня достаточно?

— Я не промышляю таким. Светлость — мой любимый праздник. Кстати, ты знала, что это наш праздник? — Он выделил слово «наш». — А эти глупцы веселятся, напиваются, и каждый год кто-то забредает в лес нам на растерзание. Конечно, я не жалуюсь, но меня впечатляет ваша всеобъемлющая тупость.

— Ваш?

— Ты знаешь, о чем я. — Он изучающе скользнул глазами по лицу Аделаиды и мягко рассмеялся.

Его смех был похож на шелест листьев. Аделаида могла бы назвать его приятным, если бы не питала к этому… созданию сильнейшую ненависть. По крайней мере, в его отсутствие убеждать себя в этом было куда легче. Она глядела на него и видела точеное лицо, словно вырезанное из камня умелой рукой. Даже половинки лица казались совсем одинаковыми. У других было не так. Аделаида отчетливо видела эти различия, и ей они не нравились. Впрочем, все в Ферасе было необычным; немудрено, что ее так тянуло к нему вопреки всему. Но нет, своих ошибок она повторять не станет. Вот только поймет, как правильнее себя повести, так сразу и ответит.

— Очаровательно. Но говоря о нас…

— Мне нравится говорить о нас, — усмехнулся второлице.

— Ты понял, о чем я.

Совсем по-девичьи, дивясь самой себе, Аделаида вспыхнула жарче прежнего. С ужасом она напомнила себе, что перед ней не картина и не изваяние, а самый что ни на есть настоящий мужчина. Вдруг она поняла, что совершенно не представляет, как верно говорить, как верно поступать.

— Оставь уже меня в покое! — почти прошипела она старому другу, как нередко делала, еще будучи юной взбалмошной княжной. — Чего ты хочешь?

Он взглянул на нее глазами, полными удивления. Казалось, ему было совершенно неясно, откуда такие вопросы, когда ответ лежит на поверхности. И все же, что такое особенное в Ферасе породило в ней чувство искреннего восхищения с самой первой встречи? Она заново невольно залюбовалась им — как прекрасным творением живописца, как если бы наслаждалась лучшей песней, самой ладной из всех.

— Танцевать с тобой. Провести прекрасный вечер со столь же прекрасной женщиной.

— Сжечь бы тебя…

— Милая Ада, мое сердце чище любого из тех, кого ты видишь вокруг. А теперь слушай меня внимательно. — Ферас внезапно переменился в лице. — Это очень важно. Если хочешь выжить и подарить Анастасии еще много счастливых лет, тебе придется довериться мне и делать все, как я скажу. — Он оглядел зал, словно выискивая возможную угрозу. — Кивни, если поняла.

Аделаида оцепенела, понимание происходящего напрочь покинуло ее. Несмотря на это, что-то подсказывало: сейчас на строптивость у нее просто нет права. Она коротко кивнула.

Ферас ослабил хватку, его ладонь скользнула с плеча и, огладив предплечье, коснулась кисти. Он решительно переплел их пальцы и крепко сжал руку Ады, что почти ее обездвижило.

В голове зрели тысячи вопросов, ответов на которые у нее не было.

Под конец вечера раззадоренные танцами и уставшие от веселья гости расселись за длинные столы, расставленные вдоль стен большого зала. Аделаиде с Ферасом пришлось занять места друг напротив друга по обе стороны от царя, за столом прямо возле трона, расположенного так, чтобы немощному Василию не пришлось лишний раз спускаться.

Под действием горячительного даже самые воспитанные представители самых приличных семей начинают творить то, о чем, как правило, наутро сильно жалеют. Такие вечера, как этот, помогают забыться, отгородиться от своих беспокойств и сплотиться всем миром. Все говорят, что ничто так не сближает, как общий враг. А когда каждый в этом обширном зале враг друг другу и самый злейший враг самому себе, то община крепче скалы.

— Я не сильно опоздал?

Потребовалось время, чтобы присутствующие узнали говорившего. Гладко выбритые щеки, волосы зачесаны назад, чудесный запах вместо кошмарного перегара — Ивана Дмитрова было не узнать. Он улыбался уголком рта, а его глаза цвета чистого голубого озера искрились самодовольством. Князь сел рядом с Аделаидой, а напротив него пристроилась Рада.

Ада отметила, что за страхом, одолевшим ее прежде, она совсем не обратила внимания на перемены в брате. Тусклое освещение тоже сыграло свою роль. Поругав себя за невнимательность, она улыбнулась родне.

— Милая Аделаида, как я рада снова увидеть вас, — хихикнула Рада. — Признаться, вас невозможно застать в одиночестве. Должно быть, вы такой лакомый кусочек, который хочет отведать каждый, — она рассмеялась над собственной шуткой и смахнула несуществующую слезу.

— Ну что ты, — возразила Аделаида. — Я весь вечер за тобой наблюдаю, вот у кого от поклонников нет отбоя. — Она заговорщически наклонилась и подмигнула, отчего та опять залилась смехом.

Как казалось и Аделаиде, и Анастасии, смеялась Рада очень неприятно: наигранно и неестественно. Когда было нужно, она могла развеселиться, а когда необходимо — посерьезнеть.

— Ну как вам здесь? По мне, все так же убого. Эта скоморошня кого-то впечатляет? — шепнул Иван Аделаиде в самое ухо. — Дыру во мне не прожги, — бросил он Ферасу, слишком откровенно глядящему на него.

— Простите, мой князь. Не желал доставлять вам неудобств, — второлице издевательски усмехнулся.

Ада косилась на Ивана, оценивая его новый облик. Жаль, что с зубов хмельные годы свести не так просто. Однако, вопреки этому, смотрелся он очень даже хорошо. В кои-то веки появился твердый взгляд, присущий всем Сигурдичам.

— Почему же? Все не так дурно, — отозвалась Ада на удивление самым теплым из своих голосов.

— Пришлось вложить немалую сумму, чтобы эти лодыри хоть немного постарались, — скучающе отозвался Иван, указывая на музыкантов. — Но результат виден. Возымеют успех — отправлю путешествовать.

Князь Дмитров улыбнулся уголком рта — и вид его стал до безумия очаровательным. Краем глаза Аделаида заметила, как подававшая ей блюдо служанка побагровела и едва не выронила из рук тарелку с жарким.

— Еще нас сегодня почтили присутствием несколько занимательных людей. — Иван закатил глаза, запуская пятерню в волосы.

— Вот как? Кто же?

Он покосился на молчавших девочек:

— Вы помните Гаяну Власеву и ее сына Дамира?

Глаза Амелии заискрились, а губы дрогнули в намеке на улыбку, но Анастасия не разделяла ее радости. Сердце юной княжны забилось в бешеном ритме, всплыло мерзкое чувство вины, словно требуя стянуть с себя грязную кожу, но пришло и другое, томящее ощущение. Ана желала встречи со старым другом так же сильно, как боялась ее.

— Конечно, — Ада выгнула бровь. — Неужели он вернулся?

Вместо ответа Иван лишь указал взглядом на молодого человека лет двадцати пяти в сдвинутой на затылок маске морского чудовища в сопровождении невысокой, очень полной женщины и круглолицей девицы милейшего вида.

Светлые волосы Дамира были коротко острижены. Яркие глаза цвета моря сверкали, отражая огни свечей. Квадратное лицо и пухлые губы — за ним числились сотни разбитых сердец молодых дев. И пусть Анастасию нельзя было отнести к ним, но, увидев рядом с ним другую девушку, княжна почувствовала неприятный укол в груди.

— А вот и мы! — провозгласил Дамир, подходя к столу, присаживаясь рядом с Амелией напротив Аны и улыбаясь во весь рот.

Девы не общались с другом без малого год, пока тот отсутствовал по долгу службы, а потому преодолеть смущение было непросто. В голубом атласном сарафане Анастасия казалась богиней морей и рек. Восхищенный Дамир задержал на ней взгляд чуть дольше, чем полагалось.

Царь посидел за столом недолго и, съев совсем немного, поспешил вернуться в свои покои. Ему помогли трое слуг. Ферасу он велел оставаться на месте.

— Дорогая Ада, и все же: как вам представление? — Иван налег на медовуху.

— Чудное, хоть и неправдоподобное, — честно ответила княгиня, уже не стараясь улыбаться. — Я отметила знакомые сюжеты.

Она сидела, скрестив руки на груди. Лицо ее выражало полнейшее разочарование, а поза — непомерную усталость.

— Дорогая Ада, ваши слова меня искренне расстраивают, — наигранно посетовал Иван. — Хотя восторг гостей, разумеется, перекрывает эту боль, — продолжил он откровенно насмешливым тоном.

— И почему всегда должен быть герой мужчина, который спасет беспомощную женщину? — дала волю негодованию Ада. — Мы, женщины, можем и сами справиться с любыми напастями.

— Позвольте с вами не согласиться, — возразил Дамир. — Ни одной деве не к лицу тяготы жизни. А вот нам, мужчинам, они лишь добавляют красы, — он самодовольно улыбнулся. — При всем уважении, княгиня Аделаида, взгляните на второлице как на подтверждение моим словам.

— Сомнительный вывод, — Ферас заглушил замечание в стакане.

— Дамир! — воскликнула сидевшая рядом с ним Гаяна. — Я тебя такому не учила. Помни о вежливости.

Дамир лишь поцеловал мать в щеку, отчего та ойкнула и нарочито завозмущалась. В суматохе юноша коснулся ногой ноги Анастасии.

— Ана, прошу прощения, — кажется, искренне извинился он, понизив голос и вложив в него всю теплоту мира.

Взгляд его горел от восхищения, а губы тронула слабая улыбка.

Анастасия опешила: она совершенно не понимала, что делать. Одна часть ее души жаждала сбежать подальше от друга, покуда другая требовала узнать, что будет дальше. Перед ее глазами возникла Прудья роща в разгар прошлого просперирина.

— …Ты тогда так упрямилась. Говорила, что всю жизнь быть тебе одной и так сама Огнима велела, — произнес Дамир. — Помнишь, я тогда спросил у тебя: «Что будет, если я тебя поцелую?»

— Укушу, — твердо ответила Ана и наконец отважилась взглянуть юноше в глаза.

— Вот сейчас и проверим, — опустив веки, он медленно потянулся к ней.

Анастасия увернулась, отклонившись в сторону.

— Пожалуйста, не надо, — попросила она серьезно.

— Почему?

— Почему? А зачем? К чему это? — вспылила Ана.

— Нравишься мне, — ответил Дамир тоном человека, бесконечно возмущенного таким вопросом.

— А как же твоя невеста?

— Что за невеста? Слухи! Если бы там было что-то серьезное, стал бы я?..

Доводы иссякали. Ана судорожно пыталась сочинить новые причины, но в голову лезла какая-то ерунда. Ей подумалось: а почему вообще простого «нет» недостаточно?

— Ты же мне как брат!

— У меня есть сестра, и с ней я веду себя совершенно иначе.

— Я не хочу, — пробормотала Анастасия, когда сказать было уже нечего.

— Не противься, — шепнул он и тут же накрыл ее губы своими.

Тепло и разряд молнии пронзили ее тело. Не отвечая на поцелуй, Ана пыталась отодвинуть Дамира от себя. Причинять боль не хотелось: обстоятельства казались такими глупыми, что явно не стоили страданий другого человека. Борясь с Дамиром, она боролась и с искушением.

В итоге Ана сдалась и ответила на поцелуй, вторя движениям губ друга. Он целовал ее медленно, но жадно, все увеличивая напор. Анастасия молила, чтобы это скорее закончилось, а вместе с тем хотела, чтобы это продолжалось вечность.

Насытившись, Дамир отстранился. Глаза его горели от удовольствия, и сам он производил впечатление человека, получившего то, чего жаждал больше всего на свете.

— Ну вот. И никаких укусов. Совершенно не страшно, — заключил он улыбаясь.

Ана выдавила улыбку, но от растерянности та выглядела глуповато.

— Это же не был твой первый поцелуй? — виновато спросил Дамир.

— Теперь это уже неважно, — смятенно ответила Ана.

— Прости…

Всю дорогу к дому оба старались сделать вид, что ничего не было, и удавалось, надо отметить, более чем прекрасно. Ведя непринужденную беседу, они смеялись, обменивались колкостями и много шутили. Путь до дома Сигурдичей пролетел совершенно незаметно.

— Ана, — позвал Дамир, когда она уже собиралась прощаться, и в ней затрепетала надежда. — Не говори никому. Мне бы не хотелось неприятностей.

Анастасия помрачнела, но все так же старалась сохранять достоинство, хоть ее честь и была бессовестно растоптана.

— Я и не собиралась, — сухо заверила она и поспешила к себе.

Возвратившись в свои покои, по дороге поздоровавшись с домочадцами и пожелав им доброй ночи, она заперлась на замок, скинула с себя одежды и забралась под одеяло. Плакать не хотелось совсем, внутри не было боли, лишь странная пустота, а что-то внутри скреблось и просилось вылезти из грязной кожи. Ана перекатывалась из стороны в сторону, но сон так и не шел. Только ощущение, будто под кожей зародились множество червей, стало спутником этой ночи.

«И что такого? Это ведь всего лишь поцелуй». Но дурацкое чувство вины и… душевной нечистоты, что ли… тогда так и не дало ей заснуть до утра. Поэтому Ана постаралась как можно скорее забыть о том дне в Прудьей роще. И вот сейчас…

Второлице прокашлялся, прочистив горло, что и стало спасением от неприятных дум.

— Я так понимаю, вы несли службу?.. — говорил Ферас весело и дружелюбно, однако весь его вид намекал на то, что еще одно неосторожно сказанное слово — и он непременно кому-нибудь оторвет голову.

— В этом обществе я бы предпочла выпить, и чего покрепче, — себе под нос шепнула Ада, тут же прикрывая слова кашлем.

— Да, второлице. Как приятно вновь быть дома! Я служил царю на юге — в морях. Мы седлали волны, ловили грабителей и душегубов там, куда рука обычного стражника не дотянется.

— И надолго вы вернулись?

— О, теперь получил увольнение на целый месяц.

— Мы тоже рады твоему возвращению, — вмешалась Ада, не желавшая слушать подробности о военном деле. — Что нового? Ужасно любопытно, что происходит в мире.

Потягивавшая медовуху Гаяна едва не подскочила с места.

— А вы не знали?! — воскликнула она наигранно драматично. — Ах, кто же вам мог сообщить-то, правда… А у нас-то через месяц свадьба!

Все посмотрели на Дамира и круглолицую девушку: они улыбались и с радостью принимали посыпавшиеся поздравления. Ана выдавила что-то на грани вежливости.

— Да-а? И кто выходит замуж? — князь Иван не удержался от колкости — Ада знала, как сильно его раздражала Гаяна со своей нездоровой любовью к единственному сыну, — а потом повернулся к Аделаиде: — А я вот все в толк не возьму… Ада, вот у тебя две бабы растут. — Он поймал на себе недоброжелательный взгляд Фераса, но, не придав ему значения, продолжил: — Что ж ты их не сосватаешь уже? Так и проживут без мужика. — Он сделал глоток. — Сама знаешь, каково это. — Иван снова приложился к стакану, глуша в нем тихий смех.

— Верно, — ледяным голосом ответила Аделаида. — Знаю. А потому они сами будут выбирать свою судьбу и спутника. — Она помедлила и послала ему нарочито сладкую улыбку. Сделав глоток вина, она тут же пожалела об этом. — Ну и гадость. Как это вообще пьют?

— Оставь эту дрянь мне, моя княгиня, — криво улыбнулся Иван.

Ферас поднялся и подошел к Аделаиде. Шепнув ей что-то на ухо, протянул руку. Побледневшая княгиня приняла приглашение и неторопливо, пытаясь сохранить спокойствие, двинулась за второлице.

— Кто впустил этого простолюдина за наш стол? — пожаловался Дамир, когда Ферас с Адой скрылись за тронными дверями. — Своим присутствием только оскорбляет нас.

— Да, Дамир. Какому дураку пришло в голову дать тебе княжеское звание? — едко рассмеялся Иван, оглядывая его горящими презрением глазами.

— Я урожденный князь! — обиженно вспылил тот. — А этот? Заделался второлице, теперь ходит как напыщенный осел, — фыркнул Дамир.

— Что ж, урожденный князь, вы не открыли Светлость в этом году? — Иван насмешливо скривил губы. — Полагаю, присутствием ручной зверушки юной княжны ты тоже раздосадован?

Густо покраснев, Дамир поймал погрустневший взгляд Амелии. Она привыкла к издевкам Ивана, но никак не ожидала подобного от друга. Второе предательство за вечер было бы слишком.

— Это совсем другое! — замешкался он. — В моих глазах Амелия столь же благородна, сколь и мы с вами!

Гаяна поспешила вступиться:

— Иванушка, ну что ты так разошелся? Прости Огнима, будто пес с цепи сорвался.

— Прости, дорогая Гаяна. Охмелел, видать, — оскалился князь и сосредоточился на своем кубке.

Время постепенно шло к ночи, после одного-трех-пяти-десяти пропущенных стаканов вина и меда языки развязались сильнее. Настроение царило приподнятое, и любая самая нелепая история, рассказанная Дамиром, казалась невероятно смешной.

Однако вскоре гости изрядно утомились от нескончаемой болтовни семейства Власевых. И если Амелии и Анастасии было попросту некуда деваться, ведь уехать без Аделаиды они не могли, то причины присутствия за столом Дмитровых оставались большой загадкой.

Иван налегал на медовуху, Рада то и дело бросала нетерпеливые взгляды на двери: она явно старалась не подавать виду, что испытывает некоторые неудобства, и старательно изображала на лице улыбку.

Анастасия прикладывала недюжинные усилия, чтобы сидеть спокойно: что-то внутри так и подначивало ее вытворить в пику Дамиру такое, чтобы он накрепко запомнил, каково это — иметь с ней дело. Переглядывания друга с его невестой не ранили, а лишь подогревали гнев. Она ощущала себя опозоренной.

Стараясь отвлечься от гнетущих мыслей, она злорадно выискивала в памяти все неприятности, которые случались с князем Власевым, и оттого испытывала слабое облегчение. Уловив движение в проходе, она заметила Александра. Искоса наблюдая за ним, Ана размышляла, что же в нем вызывает у нее такие подозрения. Оглядывая юношу с ног до головы, она не могла понять, как этот иноземец так лихо попал в круговерть дворцовых событий, сначала сблизившись с Амелией, а затем и с самой княжной Дмитровой (что было удивительно, хоть Рада и не отличалась особой разборчивостью в мужчинах)… И вдруг Анастасию осенило. Подав знак прислужнице, она велела ей подойти и шепотом отдала приказ. Немного погодя понурый Александр предстал перед семейством с выверенным, но несколько напряженным поклоном.

— Благородные господа, позвольте выразить свои поздравления, — поприветствовал всех он, отчего Рада тут же поперхнулась морсом, а Амелия опустила взор.

— Александр, — ехидно улыбнулась Ана, усердно стараясь не замечать горестного выражения лица подруги и убеждая себя в том, что поступает правильно в первую очередь по отношению к ней, — присядьте с нами.

— А, смазливчик… — бросив взгляд из-за плеча, заметил Иван. — Ну присядь. Наш благородный князь как раз сетовал на отсутствие достопочтенных гостей за столом.

Несмотря на нелюбовь к Ивану, Анастасия была рада каждой его подначке в сторону Дамира. Тот вновь побагровел и, казалось, с трудом удерживался от ядовитого ответа.

— Ну что вы, я не смею, — пытался отвертеться Александр.

— Я настаиваю, — дружелюбно-повелительным тоном сказала Ана.

Дивясь самой себе и своей смелости, не испытывая ни малейшего желания скрыться от людских глаз, Ана действовала расчетливо, хоть краем сознания понимала, что уже завтра пожалеет о своем маленьком представлении.

— Так откуда вы, говорите?..

— О, вряд ли вам знакомо это место. Наше государство находится к западу от Эйфраса, совсем недалеко от него, и размерами едва ли больше вашей столицы.

— Вот как? Поразительно, как же Эйфрас не покусился на ваши земли? Ведь они известные завоеватели. Хотя, полагаю, их больше увлекает мореплавание, верно? — ответила Ана на свой же вопрос, представляя, как гордился бы ею учитель истории и географии господин Репьев. И как был бы горд Ферас.

— Отчего же не покушались? Покушались, — Александр изобразил на лице улыбку, но глаза его выдавали нервозность.

— И как же вы выстояли против их армады? Они отличные воины, говорят, им благоволит их бог. Только вот его имени не припомню.

— Так и зовут. Бог, у них он един.

— Вот как…

Не было бы ложью утверждать, что в тот самый миг между Анастасией и Александром носились такие искры, что влезть в эту светскую, казалось бы, беседу было равносильно прыжку в костер. Ана, сама того не замечая, то и дело поджимала губы.

— Расскажите о себе. Мы о вас почти ничего не знаем. Чем занимаетесь, помимо дилп… дипломатических визитов?

— Пишу стихи, увлекаюсь музыкой, — смущенно отвел глаза юноша, словно не замечая, что разговор перетекает в допрос.

— Стихи! Не прочтете нам что-нибудь из своих сочинений?

— Простите, княжна. Боюсь, что в таком случае меня придется выносить из залы, ведь я умру со стыда.

— Очень жаль. Может быть, тогда сыграете нам?

— Конечно! Чего желаете?

— Как насчет «Зайца в зимнем лесу»?

— Это тот, что на ябудейке?

— Именно. — Ана взмахнула рукой — и тут же возникла прислужница с музыкальным инструментом в руках. — Окажите нам честь.

Нехотя Александр поднялся со стула, отодвинул его чуть дальше от стола, чтобы было удобнее играть, принял ябудейку из рук прислужницы и, устроив ее у себя на коленях, ласково провел пальцами по струнам, коих было семь: три одинаковые подлиннее и четыре одна короче другой. Вскоре ябудейка запела, рассказывая о светлой жизни зайца, что в огнимец, самую жаркую пору года, очень старательно готовился к холодам. С приходом сборева песня начала приобретать тревожные мотивы, пока к просперирину не завыла совсем уж скорбно: суровые морозы вынудили других лесных зверей разворовать запасы зайца, оставив его ни с чем. Последние несколько звуков сообщали о голодной смерти ушастого.

Гости захлопали, всех тронула игра Александра. Он скромно поклонился и, краснея, вернулся за стол.

— Неплохо, гарип, — оскалился Иван, будто разгадав мысли Аны.

— Верно, Александр, вы прекрасно играете. И все же, откуда вы прибыли? — не унималась Анастасия.

Александр промолчал, настроение его с каждым мгновением ухудшалось.

— Для иноземца вы поразительно хорошо говорите и пишете по-перстийски, — продолжала Ана. — И игра на ябудейке вам дается без труда. Вы утверждали, что не подозревали о существовании такого государства, как Персть?

— Княжна, я понимаю, к чему вы ведете…

— Тогда поясните же.

— Было крайне глупо с моей стороны, я знаю, но, оказавшись… среди столь высокого окружения… Простите. Я думаю, мне лучше уйти, — поднявшись из-за стола, он бросил последний, взывающий к пониманию взгляд на Амелию и поспешил удалиться. Он точно знал, где искать поддержку: кому еще, как не безродной девице, вдруг оказавшейся среди высоких лиц, понять желание быть кем-то иным?

Анастасия же устало вздохнула и теперь равнодушно рассматривала свою тарелку, пока одинокие хлопки не привлекли ее внимания. Посмотрев исподлобья, она увидела Ивана, не обронившего ни слова, лишь одобрительно улыбавшегося. Переведя взгляд на свою сестру, он осклабился еще радостнее.

Последовав его примеру, Ана заметила, что княжна Рада оперлась лбом о ладонь и непристойно разместила локти на столе. Судя по всему, чувствовала она себя крайне оскорбленной.

Лицо Амелии не выражало ничего, плечи были опущены, руки безвольно лежали на коленях. Почувствовав на себе взгляд Аны, она встретилась с ней глазами, полными скорби и разочарования, а после встала и, неуклюже поклонившись, поспешила прочь из зала.

Игла сожаления пронзила сердце княжны. Внезапно ей стало так дурно от своего поступка, что уже не хотелось ровным счетом ничего. Изнутри словно пробивалось что-то способное обернуть в кокон заботы и укрыть от позора, но почему-то Ана точно знала, что выпускать это нельзя.

Портретный зал, в отличие от тронного, очень слабо был освещен. Светильники были небольшими, поэтому комната тонула в полумраке. Из-за этого лица людей, взирающих с картин, казались жутковатыми и даже пугающими.

Прогуливаясь среди образов давно ушедших дней, посетители этого зала волей-неволей задумывались и о своем месте в истории. Однако, будучи сиротой без имени, Амелия нечасто ловила себя на таких мыслях, а когда это происходило, в ее душе не оставалось места ничему, кроме смирения.

Все правители династии Сигурдичей были похожи один на другого. Жен они также выбирали одинаковых: если присмотреться к портретам, можно было отметить общую для всех худощавость, гладкие волосы, яркие глаза и открытые лица. Конечно, каждая царица обладала своими особенностями, незаметными простому глазу, но она не должна была затмевать царя. Участь супруги правителя заключалась в том, чтобы быть безликой копией своей предшественницы, сохраняя образ вечной матери, заботящейся о своем народе.

В этом зале, во мраке и тоске, жили воспоминания об ушедших днях. Чужие воспоминания. Они пахли пылью и деревом и скрипели, как старый пол. Амелия переходила от одного портрета к другому, заглядывая каждому в глаза.

Наконец она добралась до задней стены, у которой громоздилась кипа книг. Амелия обожала книги, а потому не удержалась и схватила ту, что лежала сверху. Она была старая, судя по страницам, которые приобрели желтоватый оттенок посередине и кофейный — по краям. Несмотря на свой возраст, книга сохранилась достаточно хорошо: за исключением небольших потертостей в уголках и на переплете, все было цело. Видимо, хозяин обращался с ней очень бережно.

Амелия провела рукой по обложке и прочитала название: «Голяма мощ».

Смысл, казалось, незнакомых слов каким-то невероятным образом все равно был ясен. Она открыла книгу на месте, где была оставлена закладка — сложенный лист бумаги с записями. Амелия не смогла разобрать их. Тогда она устроилась на полу прямо под масляным светильником и оперлась спиной о стену. Сняв венец, она положила его подле себя, слабо потерла усталую голову и начала читать.

…И в день тот, что мир создан был, голяма мощ, опустившись на землю и обратившись в зверя, принялась наводить порядки. Землей той было, где Дивельград ныне нашел место, а потому земли его священны, ведь познали они первородную силу.

Лисицею она стала, и имя себе дала Огнима, и подарила она миру тепло и уют. И заботится теперь о хозяйках и урожае их.

Волком она стала, и имя себе дала Войн, и подарила миру воинственность. И заботится теперь о защитниках земли и семей своих.

Медведем она стала, и имя себе дала Просперира, и подарила миру благоденствие. И заботится теперь о каждом, кто трудом занят.

И обратилась она человеком, и имя себе дала Отец, и создала она других людей, и велела жить в том мире, как в доме собственном, и вершить судьбу его так, как заблагорассудится, и наделила силою меняться и мир менять.

Вдали послышались тихие шаги. Скрипнула дверь. Некто шел медленно, размеренно, будто охотник, подбирающийся к дичи. Амелия подняла глаза; от чтения в полумраке некоторое время все плыло и двоилось. Очертания молодого человека с каждым шагом становились все яснее, отчетливее.

Чем ближе он подходил, тем отчаяннее сердце Амелии пыталось вырваться наружу, подобно певчей птичке, заточенной в клетку, с приходом весны. Девица сидела молча и ждала, пока он окажется достаточно близко. Ей совсем не хотелось начинать разговор, поэтому она предоставила это право Александру.

В отличие от остальных участников царского торжества, он не был разодет и маски не носил. На нем были простая рубашка на пуговицах и штаны черного цвета. Темно-синий кафтан он держал в руках, словно после разговора готовился сразу бежать на улицу.

— Чудесный вечер, правда? Второй раз вы сбегаете, второй раз я вас нахожу, — попытался завязать разговор Александр.

— Следите за мной? — сухо отозвалась Амелия.

Он глубоко вздохнул и, не дожидаясь приглашения, опустился на пол рядом.

— Может быть. Я не мог… не мог оставить все так…

Их плечи слегка соприкасались, и от близости у Амелии зачастило сердце, а щеки залил румянец. Какое-то время они сидели молча, прислушиваясь к дыханию друг друга. По лицу Александра расплывалась улыбка от осознания, что он так сильно ее волнует.

Он повернул голову и пристально посмотрел на Амелию, которая упрямо смотрела в пол, борясь с желанием заговорить с Александром, обнять его. Тишину прорезал его голос, мягкий, убаюкивающий:

— Скажите мне, чего вы хотите? — Он посерьезнел. — Скажете уйти — уйду. Скажете остаться — останусь. Скажете объясниться — я лишь того и хочу.

Амелия наконец подняла голову и посмотрела ему в глаза, полные не только нежности, но и боли. Девица впервые увидела, как сильно он устал, впервые поняла, как сильно ему хочется разобраться с этим и перестать терзать себя и ее.

— Объяснитесь, — прошептала она.

Александр прижался спиной к стене, запрокинув голову, и посмотрел куда-то мимо Амелии, погружаясь в воспоминания. Он глубоко вдохнул.

— Я прибыл из западных земель. Мы чтим свою самобытность… Но действительно находимся под властью короля Эйфраса. А я… Да, я хотел хоть ненадолго забыть, что я безродный, не быть изгоем. Вы понимаете?

— Понимаю…

— Я так хотел во всем сознаться, но не нашел в себе сил…

Воцарилось гнетущее молчание, после которого Александр продолжил:

— С Радой мы познакомились в харчевне при постоялом дворе. Еще до встречи с вами, Амелия. — Он посмотрел ей в глаза, ожидая реакции. — Сказать честно, предстала она не в самом пристойном виде.

Княжна Дмитрова всегда была неоднозначной личностью. Вокруг их семьи крутились не самые лестные сплетни, однако большинство людей предпочитали считать, что это месть завистников. Потому слова Александра не вызвали у Амелии ни единого сомнения и вовсе не удивили ее.

— Ей было очень грустно. — Он немного помедлил. — Она так жаждет любви, но никто не хочет ей дарить ее. Насколько я понял, один из ее… воздыхателей пустил слух о ее связи с братом. Они очень старались опровергнуть сплетню, но не вышло.

Он вновь замолчал, ожидая какого-то отклика со стороны Амелии, но та даже не поменялась в лице. Поэтому он продолжил:

— Она попросила о помощи: притвориться ее поклонником и рассказать всем, какая она замечательная. Я согласился, и она пригласила меня на прием. Я был ужасно взволнован… Думал, она забудет и мы просто представимся друзьями. Но незадолго до того злосчастного происшествия я застал ее в слезах в одной из арок и понял, что она не шутила. — Он сделал глубокий прерывистый вздох. — Амелия, я так виноват перед вами… Я ведь должен был рассказать заранее об этой глупой затее.

— Должны, да, — погруженная в свои мысли, Амелия крепко над чем-то задумалась. — Хитрое зло.

— Что?

— Оно сидит на кончике носа и не позволяет увидеть ничего, кроме того, что принесет обиду или гнев… — Амелия, задумавшись, слабо щелкнула себя по носу, сгоняя пройдоху, которому она позволила затмить свой взгляд болью и обидой. — Вы любите ее?

— Как доброго друга — да, — честно ответил он.

— А я для вас кто? — спросила Амелия, тут же поразившись своей прямоте.

От собственной дерзости она вновь раскраснелась. Внезапно ей стало очень стыдно и страшно, что сейчас Александр ее отвергнет. В животе покалывало, голова кружилась. Казалось, здесь и сейчас вершится ее судьба.

— Пока не знаю, — так же честно ответил он. — Но назвать вас другом язык не повернется. — Он помедлил. — Мне бы очень хотелось узнать, кем бы мы могли стать друг другу в дальнейшем.

Сердце Амелии отчаянно подпрыгнуло. Стало тяжело дышать, а воздух в комнате сделался настолько обжигающим и тяжелым, будто они находились в сердце пожара. Амелия медленно потянулась к лицу Александра и, замерев в последний миг, тихо вдохнула его запах.

Ей был знаком этот пряный аромат, но она не понимала откуда. Амелия слабо улыбнулась и отпечатала поцелуй на его правой щеке. Александр расплылся в блаженной улыбке. Он нежно, едва касаясь провел пальцем по ее скуле.

— Я бы хотел, чтобы вы поехали на мою родину со мной.

— Это предложение руки и сердца?

— Можно и так сказать, — улыбнулся он и едва коснулся губами губ Амелии, вызвав в ней головокружительный вихрь чувств — от покалывания в животе до жара в щеках.

Вдох. Выдох. Потребовалась пара колючих вздохов, прежде чем Аделаиде удалось привести себя в чувство. Руки перестали трястись, но заледенели. По телу бегали мурашки, в желудке что-то неприятно крутилось.

Еще один глубокий вдох и еще один глубокий выдох. Переживать сейчас не имеет никакого смысла.

Вдох. Выдох. Наконец тепло начало разливаться по телу, озноб отступил, дыхание выровнялось.

В детстве Аделаиде часто доводилось здесь блуждать. Эта часть дворца была домом царской семьи и никому, кроме самых близких гостей и прислуги, не полагалось здесь появляться. По слухам, вход охраняет колдовство и всякий, кто рискнет нарушить запрет, тотчас обратится в бабочку. Тогда он будет порхать по этим коридорам всю оставшуюся короткую жизнь и к первому же утру погибнет.

Наконец тревога отпустила Аду, и дар речи вновь вернулся.

— Что происходит? Объясни, — прохрипела она.

— Ты же слышала Дмитровых, — ответил Ферас.

— Что это значит? О чем они говорили?

— О захвате власти.

— Они собираются свергнуть Василия? Тогда понятно, почему ты так встревожен. Теплое местечко возле трона под угрозой?

— Меня искренне оскорбляет, что ты считаешь меня негодяем, — ледяным голосом отозвался Ферас.

— Потому что ты негодяй, — так же холодно ответила Ада. — После всего, что ты сделал, тебе еще хватает совести являться ко мне и строить из себя героя! Лишь однажды я просила о помощи, и мы оба знаем, чем это обернулось…

Резко остановившись, Ферас смерил Аделаиду суровым взглядом, в коем горело и что-то похожее на сожаление.

— Я не горжусь тем, что было. Но закон моего народа нерушим: за услугой идет услуга. Тебе стоило бы быть благодарной за то, что сейчас я пытаюсь спасти тебя.

— Благодарной? Тебе? Своей помощью ты напрочь разрушил мою жизнь!

— Хотя бы просто не мешай. Хорошо? — он выгнул бровь в ожидании ответа.

— Куда мы идем? — с опаской спросила Ада.

Оставив без внимания вопросы друг друга, они двинулись дальше.

Вскоре перед ними предстала тяжелая дверь, украшенная золотой росписью и резным изображением покровителя Сигурдичей — рогатого песца рэдтхи.

Аделаиду вновь охватило смятение. С того дня, как ее семья впала в немилость, Ада старалась держаться подальше от царя. Ее до сих пор мутило от недавнего разговора, а предстать перед дядей вместе с Ферасом казалось ей чем-то из ряда вон выходящим.

— Тебе не понравится то, что услышишь. Прошу, не противься.

— Я не понимаю…

Но второлице не стал дожидаться ответа и постучал в дверь. Стражники отперли сразу, словно ждали их, но Аделаида не решалась войти. Ноги ее ослабели и совершенно отказывались слушаться.

Ферас потянул ее за собой, и ей оставалось только повиноваться. В покоях пахло лекарственными травами, а еще болезнью. В углу стояли носилки, на которых, догадалась Ада, Василия и несли до дверей торжественной залы. Царю было очень тяжело самостоятельно передвигаться, а потому даже в самых простых делах ему требовалась помощь. Мысль об этом вызвала в Аделаиде толику злорадства, за которую она тут же себя возненавидела. Княгиня невольно поморщилась и помолилась, чтобы встреча скорее закончилась.

Подойдя к ложу, Ферас и Ада поклонились.

— Ферас, — прохрипел царь, — ты долго.

— Прошу меня простить, государь. Меня задержало одно происшествие, — он многозначительно посмотрел на Аду. — Вы были правы, стервятники уже кружат над нашими головами. Скоро разразится настоящая буря.

— Кто? — коротко спросил царь.

Аделаида не особо улавливала нить беседы, но то, что царь пока не удостоил ее вниманием, немного успокаивало.

— Дмитровы, государь, — отчитался Ферас. — Судя по всему, они придут следующей ночью.

— Дмитровы, — протянул Василий. — Ошибка моего отца. — Он о чем-то задумался.

Иван Дмитров, хоть и считался отпрыском царских кровей, как и его отец, незаконнорожденный брат Василия, престол наследовать не мог. Рада же не имела вообще никакого отношения к царскому роду, будучи лишь дочерью овдовевшей матери Ивана. Дмитровы скоро остались одни, на попечении друг друга, ведь жизнь отца Рады отняли кочевники, а мать их угасла от хвори.

Пока царь молчал, Аделаида подумала: «Не хватило ли его старческое слабоумие?» Она желала ему такой участи.

— Ферас, оставь меня с племянницей наедине, — неожиданно приказал Василий.

Второлице глубоко поклонился и поспешил удалиться.

— Подойди, дитя, — велел царь.

Слово «дитя» выбило Аду из равновесия. Она никому не дитя со смерти родителей, а случилась та по милости того, кто сейчас в немощи лежит перед ней. Некогда величайший правитель, теперь не более чем едва живое тело. Однако она повиновалась. Сжав кулаки, Аделаида подошла к изголовью кровати и со всей мягкостью, на которую была способна, поприветствовала его:

— Мой царь, — она слегка поклонилась.

— Ада… — его голос становился все слабее. — Какая красивая ты выросла… — От такой любезности Аделаиду затошнило. Ей хотелось убраться отсюда как можно дальше и никогда не возвращаться. — Если бы моя Ева дожила до этих дней… — мечтательно протянул он.

В комнате воцарилось молчание. Василий вновь ушел в свои мысли.

— Я прошу у тебя прощения, Аделаида. — По его щеке скатилась скупая слеза. — Вскоре я воссоединюсь с моим любимым братом Радимом, и Сив, и моей Евой.

Как давно Аде не доводилось слышать эти имена! Имена ее родителей. Они грозовым разрядом прокатились от макушки до кончиков пальцев. Она не могла и предположить, как приятно будет услышать их снова.

— Аделаида, стойкая и сильная. Ты доказала это. — Он делал усилие над собой, чтобы произнести каждое слово. — И пусть твой поступок был ужасен, именно так должны бороться за свободу Сигурдичи. Скоро я покину этот мир, и кто-то должен занять мое место.

Княгиня стояла как вкопанная и молча слушала. Она предполагала, что такой разговор может случиться, но все же надеялась, что сумеет его избежать.

— Возьми берестянку, — он трясущимся пальцем указал на письменный стол у окна.

Ада не стала возражать и сделала так, как он просил.

— Читай.

Она пробежала глазами текст. От прочитанного брови поползли вверх, а тело охватила дрожь. В Персти со времен Сигурда существовал порядок престолонаследия, ясно дававший понять, что трон будет переходить от отца к сыну либо другому родственнику по мужской линии. Сейчас в руках Аделаиды был указ, отменяющий этот порядок. Ада до последнего была уверена, что их правителем станет Иван, но у царя на этот счет были свои соображения.

— А теперь послушай, — опять прохрипел Василий. — Ты взойдешь на престол, и очень скоро. Я не могу оставить тебя одну, а потому вверяю тому, кто долгие годы служил мне. Ферас ни разу меня не предал, ни разу не обманул.

Ада молчала. Мысленно она опять оказалась в прошлом: стояла в подвенечном наряде, местами порванном, заляпанном, с растрепанной косой… И снова приговор: замужество. История повторяется.

— Ты выйдешь за Фераса. Это последний мой приказ тебе. Нарекаю вас царевной и царевичем, окажите честь побыть детьми государя до моей кончины.

Голова шла кругом, виски сжимало. Аделаида покинула покои царя и вышла в коридор, где ее уже ждал… жених. Смерив его злобным взглядом, она едва удержалась, чтобы не ударить его, и направилась к покоям Евы, чеканя каждый шаг. Второлице поплелся за ней. Стоило двери захлопнуться, как Ферасу тут же прилетела звонкая пощечина. Изумленно уставившись на нее, он потер щеку, на которой теперь пылал алый отпечаток.

— Этого ты хотел? Власти хотел? Для того ты меня сюда привел? — воскликнула Ада, кидаясь на жениха. — Стоило мне поверить… На короткое мгновение… Поверить…

— Ада… — Он угрожающе выпрямился, отчего стал казаться больше, но ее ярость это не уменьшило.

— Что ты…

— Ада!

— Ты!.. Как ты мог вновь влезть в мою жизнь?

Ферас будто намеренно пропустил первые несколько ударов, прилетевших ему в грудь.

— Ада! — пытался он воззвать к благоразумию.

— Как ты посмел?

— Аделаида!

— Зная, на что я пошла ради свободы!

Перехватив ее запястья, он постарался умерить ее пыл, но это только больше разозлило Аделаиду, и от яростной беспомощности она разрыдалась.

— Послушай!

— С-спустя столько лет! Пос-сле всего, что ты натворил!

— Да, я сотворил ужасное. Но почему ты не видишь, что я пытаюсь все исправить?

— Как ты мог покуситься… Как… — Ее сотрясали рыдания.

— Ада, ты думаешь, я не сожалею? Очень сожалею…

— Ненавижу…

— Ты думаешь, царь по доброте душевной оставил тебя в покое?

— Что? — подавляя всхлип, она наконец заглянула в его лицо в поисках ответов.

— Прошу, приди в себя. Давай поговорим.

— О чем? — По ее щекам одна за другой катились жгучие слезы.

— Иван бы избавился от тебя. Стоило бы ему взойти на престол, ни тебя, ни Аны бы не стало.

— О чем ты говоришь?

Аделаида едва видела Фераса, пелена слез застилала ее глаза. Она почти рухнула на колени. Новоявленный жених, не выпуская тонких запястий, опустился следом. В воцарившемся молчании слышался лишь озорной треск камина, давно ожидавшего гостей.

— Ивана многие не жалуют, а потому предпочтут на престоле безвольную женщину, коей можно помыкать, как тряпичной куклой, и устанавливать свои правила, нежели мужчину, погрязшего в разврате. Его речи приводят в ужас знать, князья опасаются за свое положение. Стоило бы ему взойти на престол — и все мы лишились бы того, что имеем.

— Значит, дядюшка сам решил усадить на трон безвольную женщину. А зачем нам ты? — Аделаида скривила губы в подобии усмешки.

— Чтобы защищать твою волю. — Ферас выглядел мрачнее тучи. — Защищать тебя и Ану. Считай это моим искуплением.

Приблизившись к нему, Аделаида прошептала ему почти в самое лицо:

— Пошел вон.

Неохотно повинуясь приказу, второлице поднялся и направился к выходу.

— Я не стану царем, не беспокойся, — бросил он, уже почти стоя в дверях. — Останусь великим князем. Мне нужна не власть.

Хлопнув дверьми, он покинул покои царицы.

Этот праздник отличался от остальных хотя бы тем, что вперемешку с безудержным весельем в воздухе витал страх перед грядущим. Казалось совершенно неправильным устраивать гулянья, когда царь лежит на смертном одре. Но кто бы посмел противиться приказу? Более того, каждый должен неукоснительно следовать традициям, иначе Змей — порождение грехов человеческих, — проглотивший холодное солнце, вернется вновь из Царства теней, куда сослал его Отец.

Однако, оглядывая присутствующих, Анастасия едва ли могла сказать, что их помыслы действительно благочестивы. Не нужно уметь читать мысли, чтобы понять, что господин Салтыков охвачен желанием обратить бал в царство порока, господин Одинцов занят вопросом, сколько аршинов засадить репой, а госпожа Беликова размышляет о хозяйстве, оставленном на юную служанку. А вот что творилось в голове у господина Дмитрова, она не предполагала. Вот о ком верно сказать: «Чужая душа — потемки».

Раньше Анастасии казалось, что все более чем очевидно, но в последнее время она часто подмечала неоднозначность его поведения. То, как он смотрит, и как разговаривает с другими, и как ведет себя по отношению к ней… Ей было совершенно непонятно, почему он так переменчив и что так сильно его злит лично в ней.

Погрузившись в мысли, Ана даже не осознавала, что все это время откровенно пялилась на Ивана. Она сидела на резной скамье с мягкими бархатными подушками чуть ссутулившись. Хоть княжна и смотрела сквозь него в никуда, со стороны это выглядело так, будто она его пристально изучает.

Из мыслей ее выдернул неизвестно откуда появившийся Дамир, отчего по телу пронеслась дрожь.

— Ана… Не понимаю причин твоей настороженности, но вижу ее, — слабо улыбнулся он. — Позволь мне это исправить, ведь мы как-никак родственники.

Анастасия опешила, а услышав об их с князем Власевым родстве, повела бровью: седьмая вода и та киселю роднее. Сначала друг, а с недавних пор мерзкий человек, от которого ей хотелось бы держаться подальше, — вот как вернее. Но это не могло не тронуть ее. Ведь есть надежда, что все будет хорошо?

— Потанцуем? — предложил Дамир.

— Мне бы не хотелось, уж прости, — попыталась выкрутиться Ана. — Тем более твоя невеста едва ли будет счастлива.

Дамир посерьезнел. Он привык получать желаемое, но княжна, конечно, была не из тех девиц, что без раздумий прыгают в чьи-то объятия.

— Анастасия, я настаиваю…

Спасением стал певучий голос, прозвучавший откуда-то сбоку:

— Вот ты где, Ана! — От улыбки, озарявшей лицо Фабианы, маленькие шрамики, едва ли украшавшие ее лицо, натягивались, делая его страшным и в то же время невероятно очаровательным. — Я уже устала искать тебя.

Анастасия молча перевела взгляд на Дамира: тот выразительно посмотрел на Фабиану. Та же, продолжая беззаботно улыбаться, подошла ближе и взяла девушку за руку.

— Пойдем, — потянула она Ану. — Ты кое-что мне обещала, забыла? — Фабиана нарочито надулась.

Князь Власев от такого пренебрежения своей особой стал похож на раскаленное железо: раскраснелся так, что, казалось, от него вот-вот повалит пар.

— Точно! — Ана наконец взяла себя в руки и улыбнулась шире. — Я покажу тебе. — И потянула Фабиану прочь.

Стоило им покинуть зал и скрыться в полумраке коридора, как Анастасия привалилась спиной к стене, судорожно пытаясь продышаться. Переполнявшие ее обида, злость, вина и отчаяние вынуждали ее дрожать. Пол скрипнул, и от этого звука Ану накрыла волна тревоги. Этот вечер успел изрядно подпортить ей настроение.

— П-простите. Я очень благодарна, но не стоило мне помогать.

— Вы дрожите, так не годится. — Фабиана пододвинулась ближе и, взяв Анастасию за руки, взглянула в глаза. — Надо дышать. Медленно и ровно. Давайте со мной. — Она показательно вдохнула и выдохнула, и Ана начала повторять за ней. Вместе они делали медленные глубокие вдохи и такие же неспешные выдохи. — Ана, вы явно встревожены. Сосчитайте до десяти и на каждый счет называйте то, что видите, — это поможет вам успокоиться.

— Один. Стена… Два… два… вы. Три. Потолок. Четыре. Ковер. Пять. Свеча…

Досчитав до десяти и кое-как придя в себя, Анастасия попросила Фабиану отыскать Амелию или маму, чтобы убраться из этого дворца сумасшествия и завершить бесконечную ночь.

Тем временем музыка в зале вдруг остановилась. Мелодия, развлекавшая гостей, смолкла на заключительной высокой ноте ябудейки. Анастасия услышала гул шепотков, а после разнесся громогласный голос распорядителя, который не спутать ни с одним другим.

— Уважаемые гости! — провозгласил он. — Позвольте представить: нареченные царевна Аделаида Радимовна из рода Сигурдичей и царевич Ферас Духовете. — Он снова замолчал, чтобы дать присутствующим время осмыслить услышанное, и продолжил: — Милостью царя Василия Мстиславовича из рода Сигурдичей сии подданные вскоре будут связаны узами брака и уже принесли клятву перед самим Отцом, призвав в свидетели государя.

Все перед глазами помутилось, а горло стиснуло так сильно, что Анастасия не могла сделать даже крохотный вдох. Подступила тошнота, голову словно пронзила тысяча иголок. Но после пришло облегчение. Все погрузилось в теплую тьму и исчезло.

Однако ненадолго.

«У кого-то дурно воняет изо рта», — внезапно подумалось княжне.

Отвратительное зловоние лишь усилило тошноту. Но, наконец глотнув воздуха, Анастасия открыла глаза. Свет резал глаза до слез, и хотелось вновь опустить веки и уйти в небытие.

— Эти соли точно помогают? — послышалось откуда-то, словно из бочки.

— Очнулась…

Кто-то нес ее на руках, но последующие события напрочь стерлись из памяти. Последним Ана помнила теплое манящее чувство по ту сторону дремы, которому с радостью поддалась. В себя она пришла совсем ненадолго. Очнувшись в очередной раз, она, не открывая глаз, почувствовала, что в спальне уже светло. А может, еще светло. Череда погружений в небытие напрочь отбила у нее ощущение времени.

С опаской открыв глаза, Анастасия позволила себе еще недолго полежать в кровати. Воспоминания прошедшей ночи одно за другим наваливались на нее тяжелым грузом. Чтобы не поддаваться испугу, Ана огляделась, пытаясь припомнить, кто принес ее в покои. Отчего-то представлялся второлице, но разве такое возможно?

Каково же было удивление княжны, когда она заметила Фабиану и Амелию, дремлющих в изножье кровати. Эту пару она совершенно не ожидала увидеть.

— Здравствуйте, — прохрипела она сонным голосом.

В ответ послышались тяжелые вздохи и недовольное ерзанье. Амелия перекатилась на другой бок и засопела, в то время как Фабиана даже не шелохнулась. Глубоко вздохнув, Ана накрыла их одеялом. Мельком взглянув на свое отражение в зеркале, она пришла к выводу, что ее вид сейчас оставляет желать лучшего.

Казавшиеся ей несуразными черты прекрасно сглаживались должным уходом, красивыми нарядами и прическами. Сейчас ничего этого не было: только уставшее лицо, опухшие веки, сальные спутанные волосы и потрескавшиеся губы. Анастасия оглянулась на спящих девушек и с завистью отметила, что Амелия, даже когда видит десятый сон, блаженно пуская слюни на подушку, выглядит куда более очаровательно, чем Ана в самые лучшие свои дни.

Накинув бархатный халат, она тихо выскользнула из комнаты и двинулась к лестнице. Все покои были расположены на втором ярусе, в то время как первый занимали просторная зала, столовая, кухня и несколько рабочих помещений. Для прислуги был назначен отдельный домик, стоявший недалеко от основного строения.

В горле пересохло, хотелось выпить воды и наконец позавтракать. Произошедшее вымотало Ану, и сейчас она испытывала двоякое чувство: с одной стороны, ей страшно хотелось есть, с другой — все тело стенало и отказывалось принимать что-либо. Ко всему добавлялся тот ужасный запах, который, казалось, застрял в носу. Она обязательно узнает, кому подарить мятных конфет или чего-нибудь другого для свежего дыхания.

— Ты проснулась, — поприветствовала ее Аделаида с сияющей улыбкой. — Голодная? Будешь есть?

Все вопросы матери Ана пропустила мимо ушей. Она смотрела на нее и размышляла, кто сейчас находится перед ней. Внешне эта женщина походила на маму, но что-то тут было не так.

— Милая, садись, — пригласила Ада погрустневшим голосом. — Я все тебе объясню позже, только сначала поешь.

Анастасия поплелась к стулу по левую руку от Аделаиды и села — спиной к стене, лицом к арочному проходу. На столе уже ждал завтрак: теплое козье молоко и свежие булки с изюмом и пряностями. От румяной выпечки исходил клубящийся пар, а от потрясающего запаха в животе у Аны недовольно заурчало. Рядом стояла изящная пиала с ягодным вареньем, из которого торчала серебряная ложка, правее — блюдце с подтопленным маслом. Чуть поодаль от Ады и по левую сторону от Анастасии громоздился внушительный самовар с маленьким расписным чайником на самой вершине.

Ана смотрела на все так, будто привычные вещи оказались какими-то незнакомыми, даже чужими. Она сидела, боясь прикоснуться к еде, и просто сверлила взглядом все это великолепие.

В проходе замаячила тучная фигура в коричневой поневе до щиколоток, с платком на плечах и в белом переднике. Седые волосы были привычно стянуты в тугой низкий пучок и скрыты под ярким расшитым платком, а на шее красовались яхонтовые бусы. Облик Ярославы не менялся с годами, разве что морщин становилось больше. Казалось, будто в ее сундуках скрыт неистощимый запас одинаковых коричневых нарядов и белых, накрахмаленных до скрипа передников.

— О! Проснулась, — заметила Ярослава. — С добрым утречком, — она широко улыбнулась, наклонившись и заглядывая в лицо своей подопечной. — А чегой это мы не едим? — с явным недовольством осведомилась она.

После чего сама потянулась к самовару, налила чашку чая и поставила перед Анастасией. Затем взяла булку, разрезала ее пополам, щедро смазала маслом и полила ягодным вареньем.

— Вот, деточка моя, ты кушай-кушай, тебе силы нужны, — снисходительно ворковала она.

— Ярослава, Ана босая. Будь добра, вели принести тапки, — Ада говорила на удивление спокойно, хотя на душе у нее было тяжело.

Анастасия потянулась к булке, подготовленной для нее заботливой няней, и, слегка надкусив, сделала глоток чая. В это время к ним приблизился еще один человек.

— Доброе утро, моя княжна, — поприветствовал он с легкой улыбкой. — Счастлив иметь честь завтракать с вами, княгиня, — поклонился он Аделаиде.

— Здравствуйте, второлице, — все еще недоумевая, произнесла Анастасия и окинула его изучающим взглядом, словно видела впервые.

А затем ее скрутило, княжна ссутулилась и едва не спряталась под столом — до того ей хотелось исчезнуть, испариться, лишь бы не оставаться непричесанной в присутствии постороннего. Краснея до корней волос, она наблюдала за второлице.

Ферас подошел к столу и, не дожидаясь приглашения, сел напротив Аны.

— Что ты здесь делаешь? — грозно прошипела Аделаида.

— Как это что? Живу. — Он взял чашку и поднес ее к самовару, наполняя горячей водой, а после добавил заварки и козьего молока.

Анастасия поморщилась. Ей не нравился чай с любым молоком или сливками, как, собственно, и Аде. А вот Амелия часто не брезговала разбавить травяной напиток коровьим молоком.

— Супругам положено жить вместе и делить ложе, — улыбнулся мужчина, подмигнув Аделаиде.

От слова «супругам» неловкость Анастасии сменилась любопытством. Не могло это быть правдой. Приснилось. Тот царский указ, оглашенный на помосте, ей точно приснился.

Аделаида недовольно уставилась на стол и покачала головой. Взглянув прямо в лицо непрошеному гостю, она заявила:

— Напомню, что супруги мы лишь для царя. Наш брак ненастоящий. — Она положила ладонь на стол. — Нет обряда — нет замужества.

— Милая Аделаида, брак настоящий, когда люди в нем счастливы и остаются вместе лишь по той причине, что им легко и радостно друг с другом, но никак не из-за мнимых клятв и страха ужасного проклятия. И потом, ведь я нашел тебя под маской: сама Огнима повелела нам быть вместе!

— И то верно сказано, — пробубнила Ярослава, хлопоча у стола.

Аделаида закатила глаза и глубоко вдохнула.

— Хочешь считать себя моим мужем — пожалуйста, но жить со мной ты не будешь.

На лице Фераса возникло лукавое, на грани с ехидным, выражение.

— Буду.

— Не будешь, — терпеливо повторила Ада.

— Буду, — в той же манере ответил Ферас.

— Нет.

— Да.

— Уже и бранятся как супруги, — вмешалась Ярослава. — Неужто точно любовь? Прям как мы с моим были… — произнесла она, и губы ее задрожали.

На этих словах все смолкли, многозначительно переглянувшись. Аделаида поправила волосы и взяла чашку, избегая встречаться с кем-то глазами. Ферас был очень довольным: он тепло оглядел всех поочередно и принялся завтракать. А вот Ярослава, смутившись от внесенной ею неловкости, поспешила удалиться.

Только Анастасию этот спор привел в чувство. Жизнь становится немного понятнее, когда убеждаешься, что вчерашнее не привиделось. Вот он, будущий мамин муж, сидит перед ней, пререкается с Адой и ест. Может, от этого брака Анастасия ничего не потеряет? А может, наоборот, приобретет?

По-прежнему стараясь не привлекать внимания, она устроилась на стуле поудобнее, снова взяла булку и проглотила ее большими кусками, запивая уже остывшим чаем.

Вкус у напитка был дивный.

— У тебя просто невероятные волосы, — восхищалась Фабиана, печально глядя на свое отражение в зеркале.

— Уверена, твои тоже хороши, — невозмутимо ответила похвалой Амелия.

Вопиющее безобразие творилось под вечер в покоях юной княжны. Проспав добрую половину дня, девы теперь были полны сил: Амелия сидела на стуле напротив зеркала у поставца, а Фабиана расчесывала ее волосы. Возвращаться к себе никому не хотелось, да и уходить, не узнав, как себя чувствует Анастасия, тоже. Разве что никто не потрудился выйти из комнаты и поискать ее.

Закатное солнце окрасило стены комнаты красным и оранжевым. Это был холодный проспериринов день, о чем свидетельствовало чистое небо.

— Стоит их отрастить, — не унималась Амелия. — Будешь тогда самая красивая.

— Не могу, — призналась Фабиана.

— Глупости какие! — возмутилась Амелия. — Это почему еще?

Фабиана медлила с ответом, взвешивая все за и против. История была давняя и мрачная, и ей совсем не хотелось бы вспоминать об этом, а пугать новую подругу тем более.

— Это моя особенность. — Она подмигнула Амелии в отражении.

Дверь тихо приоткрылась, и в комнату заглянуло бледное лицо — проверить, спят ли еще гостьи. Поняв, что они уже проснулись, Анастасия вошла. Пара поражала своей несуразностью: две девы из различных миров — такие разные и такие похожие.

Она уже успела привести себя в порядок в комнатах Амелии, не желая беспокоить девиц, мирно спавших в ее собственных покоях. Там же и оставалась едва ли не до самого вечера: совершенно не хотелось попадаться на глаза домочадцам, а уж тем более второлице, перед коим она и без того показалась в омерзительно неприглядном, по ее мнению, виде.

— Что тут происходит? — спросила Ана.

Амелия, подскочив, подлетела к ней с распростертыми объятиями.

— Мы тут тебя ждали! Всю ночь караулили, а ты спала. Потом и мы уснули. Проснулись, а тебя нет. Ну давай ждать, пока ты придешь. Вот, — выложила подруга как на духу.

— Рада, что вы познакомились, — улыбнулась Ана.

— Я тоже, — губы Фабианы растянулись в ответной улыбке. — Предстоит дальняя дорога, а я невесту толком и не видела.

— Н-невесту? — Ана изумленно покосилась на Амелию: та стояла белая, словно снег.

— Да… Я не успела тебе сообщить… Алек-Александр предложил…

— Ты согласилась?

— Д-да.

— Что ж… — В груди Анастасии что-то неприятно сжалось. Она замолчала, перебирая в голове события прошедших дней и пытаясь понять, где допустила ошибку.

— Милая, — осторожно заговорила Амелия, — ты ведь сознание потеряла… Когда бы я тебе сказала?

На глаза Анастасии навернулись слезы. К такому развитию событий она не была готова.

— Ты должна была сказать… — сглотнув, тихо ответила Ана.

Ее распирали разочарование и гнев. Хотелось убежать, но княжна взяла себя в руки: высоко задрала подбородок и, смерив присутствующих презрительным взглядом, медленно направилась к выходу. Стоило открыться двери, как Анастасия налетела на стоявшего за ней мужчину. Он поднял руки, признавая свое поражение в схватке за право первым переступить порог. В ответ Ана, не удостоив его даже взглядом, понеслась прочь. Виноватые лица девушек, оставшихся в комнате, излучали раскаяние и испуг. Не задавая вопросов, Ферас последовал за новоявленной падчерицей.

Он нашел ее в кухне, грустно поедающей утренние булки. Комната была маленькая, большую ее часть занимала печь, в которой сейчас тлели угли. От нее исходили жар, гревший комнату, и дух березовых дров вперемешку с еловыми ветками — они создавали особое сочетание запахов. Вдоль стен тянулись узкие разделочные столы: на дальнем нашел пристанище остывающий самовар, а над ним нависла полка с различными травами и приправами, многие из которых были заморскими.

Возле окна напротив печи расположился небольшой обеденный стол всего с двумя стульями. Ярослава частенько тут сидела: с возрастом она стала постоянно мерзнуть, а потому ее любимым местом в доме была кухня. И пусть между Аной и ее няней не было совершенно никаких родственных уз, в чем-то они были похожи: сейчас княжна расположилась на излюбленном месте Ярославы, почти так же ссутулившись. Спинку стула покрывал шерстяной платок, приятно гревший спину.

Анастасия не плакала, ее лицо вообще ничего не выражало. Она лишь сверлила взглядом точку на полу и медленно жевала сладкую булку с изюмом. Увиденное вызвало слабую улыбку на лице Фераса. Он ожидал, что застанет ее в слезах, но княжна, подобно своей матушке, упорно держала все в себе.

Он постучал о дверной косяк, тем самым прося позволения войти. В ответ Анастасия кинула на него беглый взгляд и тут же снова опустила глаза к полу. Расценив это как приглашение, Ферас вошел и сразу направился к самовару. Коснулся его, проверяя жар, и решил, что воду следует подогреть. Засучив рукава рубахи, он взял чугунную кованую лопатку и соскреб на нее несколько пылающих угольков из печи, после чего изогнутыми щипцами принялся осторожно, не торопясь, по одному перекладывать их в кувшин самовара.

Это не могло не привлечь внимания Анастасии: было несколько чудно то, как почти незнакомый ей человек внезапно становится ее отчимом и вот уже хозяйничает в их доме. Но отчего-то увиденное ее успокоило. В который раз она ловила себя на мысли, что присутствие Фераса влияет на нее благотворно, позволяет расслабиться и даже забыть о тревогах. Княжне было очень непривычно ощущать тепло, которое растекалось внутри от мысли, что этот мужчина может заменить ей отца, которого она никогда не видела, — тот умер еще до ее рождения.

Анастасия одернула себя. Невозможно принять в семью человека, зная его совсем недолго. Другое дело — утрата кого-то по-настоящему близкого: это происходит в одночасье. Большая несправедливость, и судьба вынуждает почти каждого испытать подобное.

Тем временем Ферас уже выставил на стол три горшочка с сушеными травами. Один был с черным чаем, другой — со смородиновыми листьями, а третий — с мелиссой. Деревянной ложкой он отсыпал в чайник по горсточке из каждого горшочка и установил его на самовар. Наконец Ферас наклонился и подул в поддувало, разгоняя жар углей.

Он обернулся к Анастасии и потер руки. Ему хотелось утешить падчерицу, но слова не находились, поэтому пришлось начать с самого простого.

— Чаю?

В ответ Ана слабо кивнула, а Ферас облегченно улыбнулся. Второлице разлил напиток по белым чашкам, расписанным по бортикам синим узором, и поставил их на стол. Анастасии еще не доводилось пробовать чай из подобного сочетания трав. Она вообще плохо разбиралась в съедобных растениях и благодарно принимала то, что делала из них Ярослава.

— Очень вкусно, спасибо, — со всей вежливостью отозвалась Ана.

— Всегда пожалуйста, — Ферас широко и тепло улыбнулся. — Расскажешь, что произошло?

Анастасия не стала долго думать и, дивясь своей честности и открытости, поделилась всем, что очень долго копила в душе.

— …Амелия ведь даже не знает его. Совсем. Он вскружил ей голову, а она… Она и рада ее потерять, — закончила Ана.

— Почему ты думаешь, что она потеряла голову? Понимаю, слишком скоро, но…

— Вот именно! Это ведь не перстиец, а вообще неизвестно кто! Как можно вверить себя тому, кого совсем не знаешь?

— Это ее выбор.

— А вдруг она ошибается?

— Это ее ошибка.

Воцарилось молчание. Ферас внимательно глядел на Ану, даже забыв о своем чае. В нем боролись две сущности: та, что насмехалась над нелепостью детских тревог, и та, что искренне сопереживала. И пусть он давно вышел из возраста Аны и уже не помнил, что его терзало в ее годы, но мог с уверенностью сказать, что ни в коем случае нельзя внушать девушке, будто ее беды ничего не значат. Переведя взгляд в окно, он задумчиво подметил:

— Удивительная штука — солнце в просперирин: чем ярче оно светит и чем яснее небо, тем сильнее мороз. И с людьми бывает так же. Иногда встречаешь, казалось бы, светлейшей души человека, но нет в нем ни тепла, ни любви.

— Она всегда так поступает, — пробормотала Ана, окончательно решив, что новоявленному отчиму можно доверять. — Поступает как хочет. И ей все равно, что другие подумают.

— Вот как… И что же она такого натворила?

— Однажды она ударила Василия в коленку, потому что ей показалось, что он про нее что-то плохое сказал. А еще сбежала на ярмарку с Дамиром и совсем никого не предупредила.

— Ты беспокоишься о ней.

— Хм-м, — протянула Ана.

Ферасу хотелось защитить ее от всех, оградить от всего. Однако, понимая жестокость этого мира, он был глубоко убежден, что каждый должен сам справляться со своими неприятностями. Святой долг близких — просто оказывать поддержку, быть рядом, несмотря ни на что.

— Знаешь, остается всего один человек, с которым лично ты об этом не разговаривала, — Ферас внимательно смотрел на Ану исподлобья, нахмурив брови. — Если, ты говоришь, твоя подруга так прониклась этим мальчиком, то, может, он совсем не плохой?

— Неплохой, — ответила Анастасия и тут же твердо добавила: — Но и хорошие люди тоже лгут.

Это искренне поразило Фераса и заставило задуматься, как столь юная девица могла прийти к такому умозаключению.

— Поговори с ним. Я уверен, все разрешится. — Он присел рядом с ней на корточки и взял ее руки в свои. — Уверен, он даст ответы на твои вопросы. В конце концов, он же не хочет иметь дело с царевичем? — Ферас подмигнул, ехидно улыбнувшись.

— Поговорю, — Ана уже тоже улыбалась. — Спасибо.

— Это ведь не все, что тебя беспокоит, верно? — мягко продолжил он.

— Все…

— Я понимаю, тебе должно быть страшно. Когда жизнь так круто меняется, немудрено испугаться.

Анастасия недоверчиво покосилась на Фераса, словно не веря, что хоть кто-то способен внять ее тревогам.

— Расскажи мне. Я ни слова никому не выдам, а может, и помогу.

— Мне страшно, — прошептала она еле слышно, опустив голову.

— Что именно тебя страшит?

— Что я… я… — Анастасия помолчала. — Я останусь одна.

— Ана, одиночество не порок, но и не добродетель. Это лишь то, что живет внутри тебя, и если ты позволишь этому овладеть собой, то даже в окружении близких будешь чувствовать себя покинутой. — В глазах Анастасии сверкнули слезы, которые Ферас определил однозначно. — Тебе ведь знакомо это, правда?

Ана слабо кивнула, и по щеке ее скатилась одинокая капля.

— Все внутри тебя. И сила, и слабость.

— Я плохой человек.

— Что? С чего ты так решила?

— Я иногда очень плохо думаю. И я… я не хочу, чтобы Амелия когда-либо уходила от меня.

— Ты не плохая. Ты человек. Люди не властны над тем, что чувствуют. И не только люди…

Ферас мягко обнял Анастасию и теперь поглаживал по спине, пока та сотрясалась от рыданий. Так они просидели еще пару мгновений. В дверях вдруг появилась Аделаида.

— Что это такое вы тут делаете?! — воскликнула она.

— Мам, мы с Ферасом говорили. Он помог мне, — ответила Ана, спешно отстраняясь и утирая слезы. — Я тебе потом расскажу, — торопливо добавила она, заметив вопросительный взгляд матери.

Ана поднялась со стула и направилась к дверям. Аделаида задержала дочь и, сжав ее плечи, ласково погладила.

— Милая, Ферас нам не друг. — Она заглянула дочери в лицо, внимательно его изучая. — Он не останется с нами навсегда, и он…

— Он все слышит, — оборвал ее Ферас, не дав ей закончить.

— Тем лучше, — с нарочито нежной улыбкой ответила Аделаида.

— Ты смиришься с моим присутствием. — Второлице поравнялся с Аделаидой. — Ты уже испытываешь ко мне глубокие чувства. Дело за малым. — Он поцеловал обеих в макушки и покинул кухню.

Судорожно втянув воздух, Аделаида удержалась от едкого замечания, хоть его действие и вызвало в ней раздражение… и трепет. Обратив все внимание к дочери, княгиня поцеловала ее в лоб и с тревогой взглянула в заплаканные глаза.

— Неужто добрались? — облегченно вздохнула Валия, увидев поселение. — Я думала, что путь будет бесконечным. То по скалам, то по лесам. Хоть бы степей было больше.

— Глядишь, тебя бы украли. Было бы мне счастье.

Гьокче прислушивалась к очередной перебранке девушки с братом, но думала только о своем поручении. Кайту велел ей ехать в Сарзмен Хуршид одной и договориться о визите хана со свитой. Остальные посчитали, что он сошел с ума, доверяя такое ответственное дело девице из племени акбар, но возражать в открытую не посмели.

— Как же, жди! Мне отец рассказывал, что эти люди живут по законам совести. У них даже правил никаких нет, и никто не следит за соблюдением традиций. Они все идут лишь за светом. — Валия задумчиво покручивала дичь, жарившуюся на пруте над костром. — Думаешь, это правда? Такое возможно?

— Узнаем очень скоро. — Гьокче глубоко зевнула. — Если это так, то доброта их и погубила. Открывая дверь и впуская домой тех, кого впускать не стоило, жди ужасных последствий, — с этими словами она вперила задумчивый взгляд в пламя костра.

Днем, вступая в незнакомый город, Гьокче и сама уже сомневалась в разумности решения Кайту. Появление чужеземки не осталось незамеченным. Красивая женщина в диковинных одеждах верхом на благородном коне привлекала много внимания. Постепенно ее окружили нерешительные зеваки, к ним присоединились и некоторые жители, отложившие свои дела, прочие выглядывали из маленьких окон. Толпа молчала, обступив девушку со всех сторон: страх и смущение висели в воздухе.

Внезапно люди разошлись, открывая дорогу. По ту сторону живой стены показался старец, облаченный в белое. Седые волосы и борода превращали его в настоящее чудо — сошедшее с небес, умудренное опытом облако. Такое мог послать только Ижат, не иначе. Так Гьокче познакомилась с Абдалхакимом, местным ханом, или, как он себя называл, арефом.

Старик оказался на редкость проницательным. Он ловко уводил беседу в нужное ему русло, и Гьокче не раз ловила себя на мысли, что говорит совсем не то, что ей следовало, и вообще не имеющее отношения к делу. Что же такое он в ней увидел? Однако, как ни странно, расчет Кайту оправдался: ареф в конце концов согласился принять весь их отряд.

— Конечно, зови своих батыров. Как вы говорите? Принимай всех как друзей, пока они не покажут себя врагами, — сказал он напоследок.

Кайту только улыбнулся, когда Гьокче поведала ему о том, как прошла встреча, хотя у нее было подозрение, что хан все это время как-то наблюдал за ней и новости для него вовсе не новости.

И вот с утра все они стояли у открытых ворот.

Вчера Гьокче была слишком взволнована, чтобы как следует оглядеться, зато сегодня смотрела во все глаза. Прекрасные девушки в свободных платьях, подпоясанных на талии и расшитых удивительными замысловатыми узорами; головы их накрывали не менее изящные платки, закрепленные под подбородком. У иных руки были унизаны крупными золотыми браслетами невероятно тонкой работы, на одежде других сверкали броши. Мужчины в большинстве своем выглядели просто: они носили широкие штаны, собранные на щиколотках, легкие просторные рубахи трепетали при каждом дуновении ветра. Здесь было теплее, чем в их стойбище, и от холодов жителей защищали войлочные камзолы, походившие на их длиннополый елян, за тем исключением, что вышивка на них была совершенно иная. В этот раз послов каганата ждали, а потому приветствие вышло более радушным.

— А вот и вы, — дружелюбно обратился к ним Абдалхаким, ареф Сарзмен Хуршида, глава общины, без всяких торжественных речей.

Старик махнул рукой и пригласил следовать за собой. В этот раз он вел гостей совершенно иным путем. Дома выглядели гораздо богаче, у некоторых возле дверей даже были расстелены ковры; на них расположились простые глиняные скамейки.

Жилище арефа было немного больше остальных домов. Его устилали ковры, а дворик казался до того просторным, будто дышал светом. Стены украшала мозаика прекрасных небесных оттенков. Узор был простым, и в помещениях веяло такой же легкостью, как и на улице. Гьокче всегда были чужды и совершенно непонятны эти кирпичные сундуки. Ей доводилось бывать в таких, и всякий раз стены давили так сильно, что погружали в уныние, но внутреннее убранство дома Абдалхакима не вызывало ощущения погребения заживо, а, напротив, навевало мысли о просторе. Однако жить здесь все равно было бы неуютно. Разве камень может согреть? Она оглянулась на своих спутников: на их лицах застыло выражение восхищения и непонимания. Встретившись глазами с Валией, Гьокче поняла, что та думает о том же.

— Жасперин! — позвал старик.

Из соседней комнаты тут же показалась престарелая женщина, одетая в простые одежды, соответствующие местным традициям.

— Слушаю, ареф. — Она поклонилась сначала мужу, а затем и гостям. — Рада приветствовать вас в своем доме, — Жасперин дружелюбно улыбнулась: казалось, она была по-настоящему искренна.

— Приготовь нам стол. Гостей нужно как следует встретить.

Абдалхаким говорил мягко, а влюбленный взгляд, направленный на супругу, не мог остаться незамеченным. При виде людей, проживших долгие годы вместе и сумевших сохранить тот самый огонь в глазах, в сердце Гьокче что-то больно кольнуло. Она поспешила отвести взгляд и принялась рассматривать выдолбленные в стенах полости, где на всеобщее обозрение были выставлены расписные кувшины, вазы и шкатулки. Вероятно, это были одни из немногих вещей, выдававших статус и положение семьи самого арефа.

— При всем уважении, Абдалхаким, мы не голодны. Если позволишь, достаточно просто чего-нибудь выпить. Путь был нелегкий, — вежливо отказался Кайту.

— Конечно, — задумчиво пробормотал старик, явно несколько оскорбленный тем, что его гостеприимство было так грубо отвергнуто.

— Прошу вас, не отказывайтесь, — вмешалась Жасперин, глядя на послов тепло и снисходительно. Именно так смотрит мать на ребенка, совершившего мелкий проступок. — Я не смогу спать, если буду думать, что чем-то обидела гостей.

Чувствовать себя повинным в бессонных ночах почтенной женщины не хотелось никому, однако…

— Для нас большая честь принять ваше приглашение, — спешно вмешалась Гьокче, чтобы никто не успел отказать.

— Женщины скоро все дела вести начнут, — тихо рассмеялся Абдалхаким. — Глядишь, и править станут.

— В таком случае в мире наконец наступит покой! — Лицо Кайту озарила искренняя улыбка. Он чуть повел бровью, рассеченной шрамом, будто вдруг заволновался о доброжелательности своего вида. Гьокче прикрыла рот рукой, чтобы спрятать смешок и никого, в особенности себя, не смутить.

— Нарушаемый разве что спорами о том, чья очередь идти в гости и угощать друзей. — Ареф хлопнул хана по плечу и повел гостей в заднюю часть дома.

Обеденная зала очень напоминала их собственные: похожие подушки, украшения; только дастархан, место для трапезы, был не просто отмечен покрывалом — под тканью располагался низкий столик. Жасперин выносила блюдо за блюдом из соседней комнаты, где, очевидно, располагалась кухня. Угощений было так много, что вскоре показалось, будто их уже некуда ставить. Диковинные закуски, необычные горячие блюда с овощами, напитки из сушеных фруктов — все источало изумительные запахи. Каганат хоть и процветал, но столько внимания еде кочевники не уделяли никогда. Здесь же люди находили особое удовольствие в пище.

— Вы когда-нибудь ели плов? — обыденно поинтересовался Абдалхаким.

Послы отрицательно покачали головами.

— Это мясо с рисом и овощами. В этом большое преимущество оседлости: нам больше не нужно искать еду. Она всегда с нами, да благословит нас Бамдат. — Ареф вперил задумчивый взгляд в тарелку, но, быстро опомнившись, продолжил: — Жасперин готовит изумительный плов. Когда я его впервые попробовал, решил сразу: женюсь! — Он тихо рассмеялся.

— Мы не жалуемся. Не смеем отягощать почтенную Ойлиху и вмешиваться в мир, созданный ею и Ижатом. Дурно это, нам не пристало, — пояснил Кайту. Он поднял ладонь, но прежде, чем продолжить, спросил: — Я не оскорблю вас?

Абдалхаким по-отечески улыбнулся и чуть покачал головой. Гьокче же то и дело посматривала на мозаику: маленькие камешки своим блеском приковывали взгляд.

— Разве может меня оскорбить благодарность своему создателю?

Кайту коротко кивнул и, сжав кулак, приложил его ко лбу, а затем — раскрытую ладонь к груди. Послы повторили жест.

— Мы обязательно вернемся к этому. А пока, прошу, ешьте, — Абдалхаким указал на стол.

Трапеза прошла спокойно: погруженные в тишину, увлеченные удивительными яствами, послы едва не забыли о своих намерениях. Все оказалось таким вкусным и необычным, что сложно было понять, что именно они ели, а многие и вовсе не знали о существовании таких блюд. Закончив с горячим сытным обедом, Жасперин вынесла разлитый по пиалам травяной сбор, а к нему расставила на столе сладости и халву, которая повергла гостей в недоумение, потому что обладала дивным вкусом. Жена хозяина, искоса поглядывая на Кайту, с удивлением и улыбкой отметила, что Досточтимый хан оказался падок на сладкое.

Ареф и Досточтимый хан прогуливались по городу, говоря обо всем и ни о чем. Местные красоты не восхищали Кайту: эти каменные строения больше походили на огромные сундуки для вещей, нежели на жилища.

— Так, значит, распри не заканчиваются? Вы по-прежнему готовы убивать друг друга?

— Не готовы. Но что нам остается? Смотреть, как они возделывают землю наших курганов, топчут могилы предков? Разве можем мы это позволить?

— И чего ты хочешь? Приехал ведь не только прощения просить, — под глазами арефа залегли морщинки.

— Верно. Я считаю, что в союзах большая сила. С вашей поддержкой Персть не выступит против нас.

— Хм… Я все равно не понимаю твоих мотивов. Думаю, что и твои люди не понимают, хоть и слепо следуют за тобой.

— В Персти скоро сменится правитель. К тому же, судя по недавнему донесению, это будет женщина.

— У нее наверняка есть покровитель.

— Известен мне тот покровитель, — нахмурился Кайту и отвел взгляд. Ареф внимательно проследил за ним, но ничего не сказал. — Я сумею найти к нему подход.

— Надеюсь, Кайту, надеюсь… Политика куда сложнее войны, возможно, ты устоишь перед ней.

— Мне придется.

— Это очень благородно — простить тех, кто обманул твоих людей. Племя лала искало помощи, но царям нужны лишь земли. Однако опрометчиво вступать в состав государства, не подумав, чем это обернется. Ты не винишь их?

— Все совершают ошибки. Лала за свою уже поплатились с лихвой.

— Знаешь, Кайту, я ведь прожил много лет и слышал много историй. — Абдалхаким шел широким шагом, сложив руки за спиной. — Больше всего мне запомнилось поверье про дочь самой грозы, — Абдалхаким резко увел разговор в другую сторону; Кайту, преисполненный уважения к старому арефу, не стал противиться и только слушал, — что родилась от любви бури и света. Она обладает страшной силой. Подобно молнии, дочь грозы способна разверзнуть небеса и открыть бездну, что простирается под нами.

— Она способна открыть врата Теневого каганата?

— А-а-а, это вы его так зовете и считаете, что это место находится за пределами досягаемости глаз вашего Ижата, что туда сосланы первые его дети, отказавшиеся вести праведную жизнь и отдать души ангелам смерти. Вы считаете, что солнце — подарок вашего Ижата своей супруге, для нас же солнце и есть отец и создатель. Поразительно, правда? А знаешь, почему перстийцы чтут Отца?

— Отца? Того самозванца, что провозгласил себя создателем рода человеческого и всего сущего?

— Ты пылок, Кайту. За свои убеждения готов сворачивать горы, осушать реки, уничтожать леса… Но правда всегда сокрыта от людей. На то мы и люди, чтобы пребывать в неведении и просто верить. — Абдалхаким помолчал, разглядывая крышу одного из домов. — Может, ты и прав. Может, правда есть два бога-создателя. А может, ты ошибаешься. В любом случае я прощаю твое невежество, ведь в нем нет твоей вины. А простишь ли ты мое невежество? Простишь ли невежество всех иноверцев?

— Так почему они его так чтут? — спросил хан, не желая отвечать на вопрос старца.

— Хм-м… — Ареф медлил. — Что ж, дело в смысле. Он подарил им смысл жизни и надежду. Надежду на то, что земные тяготы останутся позади, а после смерти начнется жизнь, полная блаженства.

— И к чему приводит их вера?! — вспылил Досточтимый. — К голоду, заточению, подчинению безумцу и сумасброду!

— Все в некоторой степени безумны. А для чего ты ходишь по земле, Кайту? Ты веришь в перерождение, но едва ли ждешь, что следующая жизнь принесет тебе больше счастья.

— Нет его. Нет больше смысла. Я утратил его с женой и сестрой, — отрезал Кайту, остановившись. Ареф замер рядом с ним:

— А как же твое дитя?

— Оно так и не увидело свет…

— Что ж… Полагаю, твой смысл бытия еще не нашел тебя. Постарайся его не отталкивать, Кайту.

— Спасибо, — хан вымученно улыбнулся.

— Тебе спасибо, мальчик.

— Давно меня так не называли. Мы можем считать, что старые обиды забыты? — осторожно спросил Кайту.

— Конечно. Мы не держим зла. Пророк Азман учил: «Поступай по совести». Совесть доброго человека приведет его к добрым поступкам, а после и к благоденствию в загробном мире. Злого человека совесть накажет здесь — на земле. Но и по ту сторону жизни не сыскать ему покоя. Знаешь, что людям дается сложнее всего? — Кайту покачал головой. — Искреннее прощение. То, что идет не из головы, не на словах, а от сердца. И одно дело — простить другого, но куда сложнее простить себя. Если ты простишь себя, то можешь считать, что вас мы давно простили. Но вот одно мне непонятно… Почему вы решили, что именно у нас спрятались похитители твоей сестры?

— Наши ашины преследовали их, и все указывало на то, что она была здесь, — нахмурившись, ответил Кайту.

— Что ж, она правда была здесь, — признался ареф, но, заметив, как напрягся хан, поспешил добавить: — Однако к вашему появлению они уже ушли. Скажи, ведь дело не только в ашинах? В вашей семье есть особая связь, так?

— Откуда тебе известно?

— Те люди оказались поразительно осведомленными.

— Вас не смутило это, когда вы укрывали беглецов? — Терпение хана пошло трещинами.

— Разумеется, смутило. Потому мы дали им еду, позволили переночевать, а после попросили уйти. Выбирая между милосердием и безопасностью, я выбрал безопасность.

Они подошли к самому высокому строению — колонны поддерживали куполообразную крышу. Посреди алтаря был разожжен огонь, а возле каждой колонны стояли тазы с чистой водой.

— Что же ответила на это твоя совесть? — без тени ехидства полюбопытствовал хан.

— Мне пришлось долго просить Бамдата о прощении. И молить о знаке, что я все сделал правильно.

— И каков был ответ?

Поднявшись по трем ступенькам, Абдалхаким окунул руки в воду, подошел к огню и поднял ладони на уровне головы, вперив взгляд в пол.

— Прощение, — ответил ареф, завершив обряд. — Я простил себя, и совесть моя меня более не тревожила.

— А вдруг и она покрылась тьмой?

— Тогда на том свете мне придется отвечать перед Бамдатом. Однако пока он дарит нам тепло и до сих пор не лишил своего света, так что, возможно, мы поступили правильно. Нам дано лишь верить. Я верю в праведность своих поступков. А во что веришь ты?

— В добро и зло. В простых людей, что борются с искушениями или же поддаются им. Я поддался и несу свою ношу.

— Ты позволил тьме поглотить тебя. Но ни светлые мысли, ни поступки не помогут заслужить прощение у самого себя.

— Лишь рух решает, достоин я или нет, — заключил Кайту.

— Рух?

— Рух — душа. Часть самого Ижата, что живет в каждом из нас.

— Что ж… Раз в каждом из вас живет ваш бог, остается лишь обратиться к нему, — ареф улыбнулся.

— Ты прав. — В глазах Кайту впервые за долгое время появился огонь. — Только скажи… Ты знаешь, куда пошли те люди?

— Легче всего скрыться в лесах. Если они бежали от вас, то едва ли поселились бы где-то рядом. На востоке царствуете вы и другие племена кукфатиха. Путь их лежал либо на север, либо на северо-запад. Полагаю, леса для них — лучшее место, там бы заблудился сам лесной хозяин.

— Исключено. Они знают… знают, что лес их не спасет.

— А-а-а, значит, это не сказки. Род Изгелек действительно берет начало из теней. Что ж, либо Персть, либо Эйфрас.

— Из Эйфраса они были изгнаны очень много лет назад. — Кайту оглянулся на огонь в алтаре, а после вскинул голову к небу, прикрыв глаза.

— Верно я понимаю, что вам снова предстоит путь, но еще не домой?

— Верно.

— Тогда примите немного угощений, прошу. Жасперин собрала вам в дорогу сладостей.

— Как я могу отказаться? — улыбнулся Кайту.

В знак дружбы ареф и Досточтимый хан заключили друг друга в крепкие объятия.

Прошло уже четыре долгих дня с завершения празднования Светлости. Жизнь вернулась в привычное русло, и в ближайшее время не предвиделось ни единого торжества. Можно было наконец не думать о неприятных родственниках и побыть в кругу настоящей семьи. Однако о спокойствии пришлось забыть, ведь в доме царил настоящий раскол, а гнетущая тишина давила, рискуя размазать по полу всех и каждого.

Так и Амелия, пребывая в смешанных чувствах, не находила себе места. Ее сильно беспокоило душевное состояние Анастасии, а попытки понять причину этого состояния терпели крах, и Амелии было совершенно невдомек, отчего подругу так удручало известие о ее предстоящем замужестве.

Покуда она старалась поспеть за безудержным вихрем собственных мыслей, в комнату постучались. Сначала мягко, даже робко, а после более твердо. Амелия поспешила открыть, и каково было ее удивление, когда она увидела на пороге Аделаиду.

Что к ней, что к Анастасии Ада заходила крайне редко. Их комнаты всегда были неприкосновенным местом — островком безопасности и спокойствия. Запершись в них, всегда можно было быть уверенной, что никто не потревожит покой обитателей.

— Здравствуй, дорогая.

Аделаида держала поднос, на котором расположились тарелка овсяного печенья и два стакана молока. Взгляд ее был неловким и отчасти виноватым; и Амелии сразу подумалось, что дело серьезное. Неспроста княгиня — уже царевна! — самолично принесла угощение. Оставалось понять: на откуп или задобрить. Во всяком случае, Амелия была готова к разговору.

— Княгиня… э-э, царевна, — Амелия слегка поклонилась.

— Забудь о царевнах, для тебя я всегда была и буду тетей Адой. — Она немного помолчала, а после чуть вымученно, но доброжелательно улыбнулась. — Если только ты когда-нибудь не решишься звать меня мамой. Я войду?

Амелия не нашла что ответить, поэтому лишь молча открыла дверь пошире и отодвинулась в сторону, пропуская гостью внутрь. Аделаида огляделась. Хозяйка покоев не отличалась особой тягой к порядку, и все ее вещи были разбросаны по углам. Несмотря на то что прислуга несколько раз в неделю отмывала каждый вершок комнат и раскладывала вещи по местам, Амелия все равно успевала разбросать все обратно.

Ада примостила поднос на маленьком столике, медленно прошлась по комнатам, оттягивая начало разговора, и опустилась на край скамьи рядом со столом, тщательно подбирая слова. Амелия ждала, и пора было уже что-то сказать… Наконец царевна заговорила:

— Я знаю, вы с Аной поссорились, — Аделаида начала с очевидного.

— Верно, — вздохнула Амелия и без утайки все выложила: — Я беспокоюсь за нее, она несет какую-то чепуху. Это пугает меня.

Ада и забыла о том, какая Амелия простая и открытая девица, — из Анастасии иногда приходилось вытягивать сведения по крупице. Впрочем, с долей ревности ей вспомнилось, что с новообретенным отчимом та оказалась куда откровеннее — вот так вздор! Какое счастье, что Амелия готова была выложить все как на духу…

— Что именно говорит?

— А Ана вам не рассказала? — удивилась Амелия.

В ответ на это Аделаида только отвела взгляд, уставившись на палас и подножие кровати. От яркого витиеватого узора зарябило в глазах. Ей было обидно, что дочь доверилась Ферасу, которого знает едва-едва, а не родной матери. Но раз она ждет, что разговор будет откровенный, то и ей следует честно сказать о зазорных вещах.

— Нет, милая. Она доверилась не мне, к сожалению, — Ада слабо улыбнулась.

От такого заявления Амелии стало еще неспокойнее.

— Я же говорила, что с ней что-то не так! Она должна была все вам рассказать! — вспылила Амелия, выделив голосом «вам».

— Так что же она должна была рассказать?

— В общем, дело в Фабиане. На торжестве у царя… Александр сделал мне предложение… Ну вы знаете. Ана, похоже, расстроилась, что из-за ее обморока Фабиана узнала об этом раньше нее.

— Почему ты уверена, что с Аной что-то не так?

Аделаида отпила молока, взглядом призывая Амелию последовать ее примеру. Под трапезу разговор всегда течет приятнее.

— Ну как же?! Когда бы, она считает, я успела…

— Я уверена, Ана лишь переживает за тебя. Вам просто нужно объясниться, — посоветовала Ада.

Амелия не ответила, да и отвечать было нечего: игра в молчанку с обиженными переглядками и впрямь затянулась. Избегая смотреть на Аду, она повернулась к окну, за которым поднималась проспериринова вьюга. Ветер бешено выл, снежные хлопья врезались в стекла, словно дикие звери, пытающиеся пробиться к огню. Амелия закрыла ставни и задернула плотные занавески, приглушая бьющий по ушам звук, после чего залезла на кровать и завернулась в вязаное покрывало.

— Завтра же прикажу, чтобы тебе утеплили окна, — вздохнула Аделаида. — Стоило раньше сказать, что тут такой жуткий сквозняк.

— Ерунда, — простодушно отозвалась Амелия.

В ее старом доме капризы погоды частенько сопровождались подобной музыкой, а в помещениях становилось так холодно, что приходилось кутаться в толстые шерстяные носки и тулупы. Иногда отец утеплял окна старыми тряпками, но и те не всегда справлялись с сильными ветрами.

— Я привыкла, — продолжила Амелия. — Мне так даже спокойнее.

Аделаида смолчала. Ей казалось дикостью, что люди в своих домах могут мерзнуть, хоть об этом ей было доподлинно известно. При жизни Сив они нередко наведывались к беднякам с горячей едой и теплой одеждой не только в праздник. После ее смерти Аде было тяжело позаботиться о самой себе и своей дочери, что уж говорить о чужих людях. Однако сейчас она чувствовала себя как никогда виноватой, ведь, встав на ноги, хоть и продолжила помогать, как матушка, но могла бы делать куда больше.

В голову закралась мысль о том, что, став царицей, первым делом она займется утеплением домов бедняков, но Ада тут же поругала себя за это. Ни к чему ждать коронации, когда она может начать заниматься благими делами уже сейчас. Нельзя думать только о себе и своих бедах, пора вылезать из кокона. Но сейчас не об этом, сейчас об Амелии…

— Так, значит, Александр предложил тебе отбыть с ним? Это правда?

— Д-да.

Сердце Амелии подпрыгнуло и бешено забилось от предвкушения: у нее будет семья. Своя семья! И она сделает все, чтобы ее никто не отобрал.

— Ты намерена принять это предложение? — После очередного глотка Аделаида обхватила стакан двумя руками.

Амелия спрыгнула с кровати и подошла к столику за молоком и печеньем. На самом деле ей не хотелось ни есть, ни пить, но нужно было потянуть время, чтобы собраться с мыслями.

— Я уже согласилась, но не уверена, правильно ли это, — честно призналась она. — Я ведь еще могу отказаться. Не явиться к Огниме.

— Что заставляет тебя сомневаться?

— Тут вся моя жизнь, — без раздумий заявила Амелия.

— Верно. Но жизнь так скоротечна и переменчива. Того, что есть сегодня, завтра уже может не быть. Стоит помнить об этом.

На Амелию эти слова произвели большое впечатление. Она прекрасно знала, что перемены неизбежны, но никогда не думала о том, что именно ее ждет. И тогда в голове стали складываться картины будущего.

Аделаида старше всех, а значит, ближе всех к смерти от старости. К тому же, став царицей, она не сможет уделять время какой-то сироте, которую подобрала с улицы.

Что до Анастасии, она станет царевной. Ей подберут хорошую партию, если она сама не найдет суженого раньше. Тогда и у подруги не будет причин общаться с Амелией, а если и будет, то времени точно не останется…

Александр едва ли станет ждать ее до скончания лет земных. А даже если так, то судьба может снова раскидать их по миру, и они больше никогда не свидятся. Что, если жизнь посылает возможность, которую нельзя упускать? Ведь Амелия, сколько себя помнила, мечтала о своей семье и добром муже. А отказавшись… Вдруг останется совсем одна?

— Возможно, мне стоит попробовать, — пробормотала Амелия.

— Ты юна и порывиста. Любое твое решение обернется последствиями. Я не имею права тебе что-либо запрещать или убеждать в чем-то. Прошу лишь подумать. Любишь ли ты своего избранника?

Амелия действительно призадумалась. Любит ли она Александра? Если нет, то почему же ее так влечет к нему? Не потому ли, что он похож на принца из сказки, готового забрать несчастную девицу в свой замок и позволить править так, как ей заблагорассудится?

Аделаида слабо улыбнулась. Возможно, ее слова подтолкнут к неправильному выбору, а возможно, и наставят на верный путь. Так или иначе, Амелии предстоит принять решение, которое должно ее чему-то научить.

— Мне нужно поговорить с Александром и Аной, — рассеянно, словно мыслями она была не здесь, произнесла Амелия.

Аделаида прокашлялась. Была еще одна тема, которую обязана поднять мать. Наставлять в таком вопросе всегда непросто, но таков долг.

— Ты уже достаточно взрослая, и я должна поговорить с тобой как со взрослой.

Такое заявление мгновенно вытянуло Амелию из размышлений в этот мир. Она с опаской взглянула на Аду.

— Уедешь ты с Александром или останешься здесь, но рано или поздно в твоей жизни появится мужчина, — Аделаида говорила мягко, но очень серьезно.

Амелия сразу же уловила суть предстоящей беседы и мгновенно залилась краской. Прямо сейчас ей хотелось провалиться под землю или вовсе умереть от стыда.

— Тебе стоит понимать, что ты никому ничего не должна. Я уверена, что обо всех щекотливых вещах ты уже подслушала да вычитала достаточно, и не стану учить тебя этому. — Такое заявление заставило Амелию выдохнуть, но краснеть она не перестала и уже находилась в опасной близости к цвету переспелого помидора. — Милая, прежде чем ты станешь с кем-то близка, ты не просто должна быть уверена в своем мужчине, ты должна доверять ему. И что более важно: ты должна быть готова к этому. Огнима за тобой, всегда на твоей стороне. Но и ты сама всегда стой за себя.

В горле Амелии пересохло, ей хотелось убежать или выгнать Аду, но она лишь молча слушала. Потом сделала добрый глоток молока и вопросительно взглянула на Аделаиду, тем самым спрашивая, есть ли ей еще что сказать. Та молчала, ожидая услышать хоть какой-то ответ.

— Да, тетя Ада, — прохрипела Амелия. Лицо ее пылало не хуже огня.

Аделаида улыбнулась, поднялась и заключила подопечную в объятия.

— Я люблю тебя. Что бы ни случилось. — Ада поцеловала Амелию в макушку.

— А я тебя, — пробубнила та, запутавшись в широких рукавах халата царевны.

Ада немного отстранилась и, взглянув в глаза Амелии, погладила ее по щеке, улыбнулась и снова поцеловала — в лоб. Позволив себе еще немного насладиться этим чудным мигом, она пожелала Амелии доброй ночи и поспешила к выходу.

Уже много лет Аделаида пребывала в беспросветном одиночестве. Со смерти родителей она не видела рядом с собой ни единой души, которой бы она могла открыться. С юных лет Аде пришлось в одиночку нести свою боль и свои раны, напрочь позабыв о том, что такое поддержка ближнего, тепло родного. Уже много лет горячее корыто заменяло ей жаркие объятия, а разогретые донельзя комнаты спасали от холода сиротливых ночей. В этот раз по возвращении к себе Аделаида с удивлением обнаружила непрошеного гостя, бессовестно развалившегося на ее ложе.

— Ты что здесь делаешь? — Ада скрестила руки на груди.

— Сплю, — улыбнулся Ферас.

— Тебе пора.

— Ну нет, это ведь наше семейное ложе, — притворно возмутился он.

— Это моя кровать.

— Жестокая ты женщина, Аделаида Духовете. — Он состроил обиженное лицо, старательно пряча улыбку.

— Ты явно меня с кем-то спутал, — вздохнув, ответила Ада.

— Но я тебя прощаю. С твоего позволения, я прилягу здесь. — Он кинул подушку на пол и опустился на нее.

Закатив глаза, Ада забралась под одеяло. Глубоко в душе она надеялась найти смелость принять супруга на своем ложе, ощутить тепло и мужскую защиту.

Аделаида видела беспокойный сон, и сердце подсказывало ей, что навеян он был чужими стараниями. Она то и дело ворочалась с боку на бок, испуганно стонала, что-то жалобно бормотала. Кто-то заботливо гладил ее по голове, волосы задевало размеренное дыхание, а спину… Спину грело человеческое тепло. Только вот и правда ли человеческое или, как все в нем, ненастоящее?

— Опять ты тут, — недовольно пробормотала она, незаметно для самой себя придвигаясь ближе.

— Не переживай. Я сплю на полу. Точнее спал, пока тебе не начал сниться кошмар. Пришлось вмешаться.

— Так это твоих рук дело? Но откуда ты уз… — она не закончила, тут же одернув себя.

Вспоминая то, что ей привиделось в Соннаго, Аделаида содрогнулась. Она была благодарна Ферасу за то, что он пришел на помощь, хоть и остерегалась его доброты как огня, ведь ощутила, что кошмар был порождением чужой воли.

— Расскажи что-нибудь хорошее, — попросила Ада, судорожно сглотнув.

— Хм… Твой дядя никогда не питал к тебе ненависти. Он чувствовал себя преданным и обманутым.

— Это не то, чего я хотела услышать…

— Это все я придумал, — прошептал Ферас, — с нашей женитьбой. Помня прошлый опыт, Василий был против, но очень волновался за тебя. Он решил отправить тебя на Сватий час. Решил, если мы найдем друг друга, то это будет лучший союз.

— Если бы он знал…

— Но как хорошо, что он не знает. — Не удержавшись, он поцеловал Аду в затылок и уткнулся ей в спину.

Ощутив его дыхание, Аделаида содрогнулась и поежилась. На нее накатили воспоминания, от которых все тело скручивало.

— Отвернись, — велела Ада тихо и печально. — И… спасибо, — глубоко вздохнув, выдавила она.

— За что?

— За Ану. За все остальное.

— Я счастлив быть рядом.

Внутри что-то дернулось, появилось сосущее ощущение в самой глубине. Отчего-то уверенность в этом человеке не отпускала ее с самого первого дня их знакомства. И пусть Ада часто злилась, а порою и ненавидела, в душе теплилась надежда на лучшее будущее, в котором Ферасу непременно найдется место. И как в людях умещается столько противоречивых чувств?

— Доброй ночи, моей еларсы ябудейка. — Ферас поцеловал ее в затылок и вернулся обратно на свое уютное ложе на полу.

До чего же выматывающей и изнурительной бывает тоска по тому, кто рядом, но недосягаем! Минуло еще без малого три дня, а дом Сигурдичей по-прежнему был погружен во мрак. В обеденные часы семейство собиралось за столом и, за редким исключением, молча поглощало еду, а затем разбредалось по комнатам.

Незначительные обмены любезностями, естественно, не могли заменить настоящего живого общения. Каким же безумием казалось происходящее: поразительно, как всего за пару дней привычное течение жизни может свернуть совсем в иное русло!

Большим безумием было лишь то, что в затянувшемся безмолвии виноваты были одни только нелепые убеждения. Так, Анастасия уже давно сменила гнев на милость, но ожидала от Амелии первого шага к примирению, поскольку была уверена, что их ссора — ее вина. В свою очередь, и Амелия придерживалась того же мнения, но вот заговорить не решалась, ведь считала, что докучать Ане не стоит, и ждала особого знака, когда подруга будет готова помириться.

— Как сильно портит жизнь неумение открыто поговорить, — рассуждал Ферас за обедом, переводя взгляд с одной на другую. — А ведь, казалось бы, что может быть проще, чем взять и рассказать о том, что на сердце? Кто же даровал людям речь, но не научил ею пользоваться? Дурные слова прилипают к человеку почти с рождения, им не нужно обучаться и произносить их куда легче, нежели благие. Кто же поставил ту непреодолимую преграду, что стоит между сердцем и языком? — Удрученно опустив взор, он разрезал пареную морковь и приступил к трапезе.

В случае с этими девицами еще можно было бы списать все на юношеские причуды, но и сами взрослые особыми навыками общения тоже не блистали. Однако все же нельзя сказать, что Аделаида наотрез отказывалась вести переговоры с Ферасом, ведь вчера она все же задала не дававший покоя вопрос.

— Как ты это сделал? — спросила она ранним утром, сидя перед столом с зеркалом и расчесывая волосы.

Ферас уже стоял на пороге, готовый покинуть покои, но голос, внезапно прозвучавший за спиной, словно обездвижил его. Он медленно повернулся, вопросительно взглянув на Аделаиду. Та продолжала заниматься волосами, не отрывая глаз от своего отражения.

Однако, судя по затянувшемуся молчанию, Ферас действительно не понял, о чем идет речь. Тогда Ада, вздохнув, отложила гребень и подняла на него голубые глаза. Она медленно встала и подошла к мужу вплотную, продолжая изучающе разглядывать его лицо.

— Мой сон. — Ада помедлила. — Как ты создал мой сон?

— Не понимаю, о чем ты.

Аделаида закусила губу, подбирая слова, пытаясь задать вопрос так, чтобы хитрецу не удалось увильнуть от ответа.

— Ты можешь проникать в мои мысли?

До сего не на шутку обеспокоенный, Ферас выглядел более чем серьезно, но после вопроса Ады залился веселым смехом. Он шел из самой глубины души: так смеется ребенок, когда при игре в прятки родитель раздвигает ладони, скрывавшие лицо, и говорит ему «ку-ку». И хоть в том не было ни намека на злую насмешку, Аде это очень не понравилось.

— Считаешь это смешным? — Она нахмурила брови и скрестила руки на груди. — Ответь: да или нет?

— Прости, это правда очень смешно, — едва переведя дыхание, ответил он. — С чего ты так решила?

— Да кто же еще, как не ты! — воскликнула Ада.

— Мне очень приятно, но ты явно преувеличиваешь мои способности.

Аделаиду же это ввело в откровенный ступор. Тот сон был очень ярким и похожим на явь. А его ягодное послевкусие словно зарядило потусторонней силой. Он не мог явиться сам собой.

— Тогда что, по-твоему, произошло?

— Ночь была холодная, ты дрожала. Когда я проснулся, ты едва ли не клацала зубами. — Он посерьезнел, будто заглядывая в самую душу. — Я накрыл тебя одеялом, пледом сверху и обнял. Когда ты отогрелась, стала что-то бормотать про Стояну, маму и братьев. Я сразу понял, что тебе снится что-то из прошлого. Вот и все.

— Но тот сон был отличен от остальных, — не унималась она.

Ответ Аделаиду явно не удовлетворил: ей не хотелось верить, что такое могли сотворить обычное одеяло и, прости Отец, объятия.

— Мне нечего тебе сказать. В морозные ночи часто снятся кошмары, — пояснил Ферас.

Однако был еще очень важный вопрос, который Ада хотела задать. Снова задать, честно говоря, потому что прошлому ответу она ни на грош не поверила. Может, сейчас что-то изменилось? Аделаида глубоко вздохнула и сцепила пальцы, пытаясь унять дрожь. Память услужливо подсунула ей день, который она очень хотела бы забыть.

…В целом крыле дома сейчас они одни. А снаружи стража, много стражи. За окном уже светло, но занавеси задернуты. Свечи чадят, однако княгиня этому даже рада, ведь они хоть немного перебивают тошнотворный смрад от… от ее мужа. Да, все, что она сделала, впустую: ни ее выходка, ни мольбы матери не помогли. Царь в ярости. Маму, говорят, уже выслали… Милого друга собираются казнить сегодня. Она еще зла на него, но все же надеется, что ему удастся сбежать. И вот теперь этот гадкий лысеющий старик, воняющий кислым вином, ругающийся и обзывающий ее последними словами, требует исполнения супружеского долга. Похоже, он едва стоит на ногах, но избавления нет… Из последних сил Аделаида порывается сбежать и уже на пороге чувствует, как ее хватают грубые руки. А потом…

Что было потом, Ада так и не смогла вспомнить. Словно какая-то волна поднялась внутри и вышибла из сознания, а кто-то другой говорил ее голосом. Наверное, ей это привиделось в горячке.

— Это ты убил моего мужа?

Ферас печально покачал головой.

— То есть он сам решил броситься с лестницы? Безо всяких причин?

— Не знаю. Мне его не жаль, и даже жаль, что это был не я.

— Лекарь утверждал, что он после падения поднялся по лестнице и упал снова. Пополз наверх и упал в третий раз. Мало похоже и на несчастный случай, не находишь?

— Ада, мой ответ останется прежним.

— И почему после всего я продолжаю тебе верить? — призналась она наконец и ему, и себе.

От этого признания на душе стало легче в сотни раз, словно тяжелый булыжник улетел в глубокую пропасть. Внезапно на нее навалилась усталость вперемешку со спокойствием. Она вовсе позабыла, каково это — делить груз невзгод и ответственности с кем-то. Эти мысли вызвали трепет, а с ним и былой страх. Теперь Аделаиде предстояло принять решение: готова ли она спустя столько лет холода в сердце вновь довериться кому-то и впустить в жизнь или лучше оставить свою душу запертой навсегда?

А между тем в душе Фераса расцвел пышный сад, не уступавший прекрасным полям Царства теней. После самых холодных ночей, проведенных с этой не менее холодной к нему женщиной, надежда, что почти сгорела и теплилась на одном его упрямстве, вновь распустила крылья и готова была взметнуться ввысь.

Время уже перевалило за полночь и близилось к самому темному часу. В зале было тихо, лишь треск дров в камине и шелест страниц нарушали сонный покой. В воздухе витал легкий запах дыма и жженых трав; буран за стенами теплого дома становился все злее и злее.

Время было позднее, но молодым супругам не спалось. Ферас разлегся на скамье, опершись спиной на правый подлокотник и задрав ноги на левый. Таким образом он оказывался спиной к обдающему легким жаром огню, пляшущему над останками древних деревьев, отблески которого озаряли страницы книги, но, сказать честно, чтение нынче его занимало не больше, чем дела жука на другом конце света. Спроси его, и он бы даже не вспомнил, о чем книга, ведь взгляд его скользил не по буквам, а по очертаниям женщины, стоявшей у окна.

Бордовый платок со множеством затейливых узоров, вышитых на нем умелыми руками Ярославы, и кисточками по краям покоился на плечах Аделаиды, не позволяя ей замерзнуть, ноги грели не по размеру огромные тапки. Ада упорно пыталась что-то разглядеть в вышине, но упрямые тучи, затянувшие ночное небо, были надежными хранителями секретов небесных светил. В окно ударил сильный порыв ветра, заставив ее поежиться. Она посильнее укуталась и обняла себя обеими руками.

Когда, отложив книгу, Ферас встал и направился к Аделаиде, она сразу услышала тихие шаги и лишь судорожно и глубоко вздохнула. Он приобнял ее за плечи — и не привыкшая к чужим прикосновениям царевна вздрогнула. Но не успела опомниться, как руки Фераса скользнули ниже, обнимая ее за талию. Дыхание Ады участилось, а щеки вспыхнули. Ферас с наслаждением вдохнул чарующий запах ее волос, боясь сказать и слово, спугнуть дивный миг, но Ада его опередила:

— Отпусти.

— И не подумаю, — Ферас ответил до того быстро, будто точно знал, что скажет супруга.

От его дыхания стало щекотно и в то же время очень горячо, Аделаида даже не успела заметить, когда отторжение сменилось влечением. События давних дней стали постепенно отступать. И все же нет: ощущать мужские руки на себе было до сих пор невыносимо, пусть даже некогда она отдалась Ферасу по доброй воле. Все произошло суматошно и некрасиво, движимое не чистыми чувствами, а одним лишь страхом — страхом перед браком с эйфрасским принцем. Да, Аделаида отдалась ему по доброй воле, но лишь для того, чтобы избежать нежеланной свадьбы. Так отчего же, откуда взялось то влекущее чувство? Разве не желала она трепетно хранить обиду, винить того, кто не сумел ее спасти?

Ада повернулась, и лица их оказались так близко, что носы едва не касались друг друга.

Он блеснул коварным взглядом, поднял супругу на руки и медленно направился в сторону их покоев.

— Что ты делаешь? Поставь меня. — Она слабо толкнула его в плечо и задрыгала ногами.

— Обязательно, — согласился он. — Как только ты по-настоящему захочешь этого.

От ощущения близости дыхание ее сделалось томным, щеки запылали еще больше. До чего же стыдно, до чего же желанно! Как верно вести себя княгине — царевне! — в собственном доме, с собственным супругом? Воспитание кричало: вырвись, встань на ноги, не позволяй; чувства шептали: будь рядом, будь рядом, будь рядом…

— Для таких перемен рановато.

От терзающих душу противоречий в горле встал ком. Волнение и трепет холодили пальцы.

— Каких «таких»? — спросил Ферас, продолжая улыбаться. — К чему готова? Что за грязные мысли посещают твою голову, Аделаида Духовете?

Толкнув дверь комнаты, он вошел внутрь и ногой захлопнул ее за собой.

— Ты снова ошибся, — пробормотала Ада, накрывая ладонью пылающую щеку, чтобы скрыть растерянность.

Получалось не слишком хорошо, ведь в первую очередь ее выдавала смущенная улыбка. Ее пальцы скользнули к губам, заставив Фераса глубоко и тяжело вздохнуть.

Он уложил ее на кровать поверх покрывала и одеял и слегка наклонился, остановившись в смущающей близости от столь желанного поцелуя.

— Я готов ждать, — выдохнул он. — Но из объятий больше не выпущу.

Девы лежали на большой кровати под тяжелым навесом и тихо обсуждали прошедший день. Из-за непогоды стемнело раньше обычного. Белая пелена снега за окном не позволяла разглядеть ничего дальше собственного носа. Да и кому хочется узнавать, что там, за пределами теплой комнаты? Незадолго до этого Амелия прокралась в покои Анастасии и отказалась уходить, пока та не выслушает ее. Прояснив обстоятельства и извинившись друг перед другом, они спешно помирились, как если бы ждали того уже давно, но не находили случая сказать друг другу заветные слова.

— Расскажи, как это было? — шепотом полюбопытствовала Анастасия.

— Очень солено и немного кисло, — с ходу ответила Амелия.

— Солено? Почему? А кисло отчего?

Ночь захватила комнаты целиком. На свет не было ни намека, разве что угли в камине с каждым ударом ветра по заледеневшим окнам заливались краской, подобно девице подле Сосватаньи Огнимы — древнего идола на пороге Бескрайнего леса, около которого мечтает, но и страшится оказаться каждая перстийка.

— Солено от слез. Кисло от вина, — рассеянно ответила подруга. — Глупо, да?

— Вовсе нет. А как вы поженитесь? — спросила Ана таким же отрешенным голосом.

— Точно… Мы же поженимся, — внезапно вспомнила Амелия, отчего ее сердце ухнуло в пятки. — Ну, то есть… это же потом другого выбрать нельзя. Огнима меня проклянет. — Ее уже изрядно потряхивало. — Ана, надо все отменить! А вдруг он не тот самый? А вдруг мне там не понравится? А вдруг я найду кого-то получше, а уже не смогу быть с ним из-за дурацкого обета?.. — Амелия молниеносно нашла тысячу и одну причину, по которой следовало оставить положение вещей таким, каким оно было сейчас.

Все это время Анастасия молча глядела на темно-синюю ткань навеса, где было вышито множество маленьких звездочек, мерцавших совсем как настоящие. Она лежала и наслаждалась болтовней подруги, запахом горящих поленьев в камине, их дружбой и удовлетворением от внесенного ею вклада. Ведь Ана сумела разоблачить обман и раскрыть истину. Если Амелия по-прежнему готова отдать ему сердце, быть может, Ферас прав и Александр не такой уж плохой человек?

— Ну хватит, — попросила она наконец, когда голос Амелии начал походить на жужжание назойливого комара. — Ты уже невеста, а скоро станешь женой. Не смей говорить такие вещи. А то уже замучила меня своим Александром. — Она повернулась на бок, лицом к подруге, и подперла голову рукой. — Ты лучше поблагодари меня, — посоветовала Анастасия. — Кстати, извинения тоже принимаются.

— Когда говорят «кстати», обычно это совсем некстати, — пробубнила себе под нос Амелия. — Я понимаю, что перед свадьбой все нервничают. Кто бы знал, как сильно! — воскликнула она, но, увидев, как бровь Аны поползла наверх, поспешила добавить: — Ну да, правда, ты права. Но у меня есть оправдание!

— Да ну? — саркастично удивилась Ана.

— Ну да! — Амелия немного помолчала. — Я влюблена, и я дурочка, — хихикнула она.

— Ты не дурочка, — улыбнулась Анастасия. — Просто ты очень… — она запнулась, не придумав, что сказать. — Своеобразная.

Ветер усиливался, и лежать на холоде становилось невыносимо. Глядя, как изящно Ана укрывается одеялом, Амелия в очередной раз удивилась способности подруги делать самые обычные дела так красиво, словно она была принцессой из сказки. И тут ей вспомнилось, что Ана, может, и не сказочная, но точно принцесса. Настоящая, живая, благородная. Почему же она никогда не имела друзей, кроме нее и Дамира, думалось Амелии. Одного мимолетного взгляда хватит, чтобы забыть свое имя и только и желать следовать за ней. И надо сказать, Амелии было безумно приятно, что эта девица — воплощенное совершенство — стала ей почти что сестрой.

— Ну понятно, — хихикнула она. — Видать, и правда голова моя отправилась в долгое плавание. — Девы разразились смехом от глупой и совершенно не забавной шутки. — Кстати, о плавании. — Она перекатилась на живот и бросила на подругу веселый взгляд, хихикнув. — Смотрю, наш Дамир все еще к тебе неровно дышит!

— Ты что такое говоришь? — Слова Амелии вызвали у Анастасии вихрь чувств: ей стало лестно, обидно, приятно и неприятно одновременно. — У него же невеста есть!

Все вокруг только и делают, что женятся, и лишь Ана в свои юные годы уже приняла неотвратимость одинокого будущего. И куда спрятаться от этого вездесущего торжества любви?

Утро наступило настолько тихо и плавно, что никто его не заметил. Поднимаясь все выше, солнце нещадно разгоняло облака, позволяя полюбоваться синевой неба.

Александр оказался на пороге ни свет ни заря, собираясь получить благословение и, что немаловажно, расспросить об обычаях сватовства в местных краях. Ферас не возвращался с самого вечера, к завтраку тоже не явился, а потому задача подготовить все легла на хрупкие плечи Аделаиды.

Сидя в кухне за чашечкой духмяного чая, Ада посвящала Александра во все тонкости женитьбы в Персти.

— В день сочетания жених обязан добыть невесте венок из свежих цветов. Зимой это бывает сделать сложно, но, походив по домам, можно худо-бедно наскрести: некоторые очень увлекаются разведением диковинных растений. На венок необходимо повязать ленты правильного цвета: у каждого свое значение — согласие, благоденствие, плодородие и так далее. Какие ленты повяжешь, то и привнесешь в будущий союз. Как все выполнишь, отправь гонца с посланием о времени и месте сочетания в дом невесты. В тот день жди нас у идола Огнимы, пока невеста не явится или не настанет полночь. Если же Амелия так и не почтит присутствием, то обязан будешь смириться, венок сжечь, а ее больше никогда не тревожить. Ну, а если же все сложится, как задумано, на следующий день вновь нужно прийти к идолу, вы ему поклонитесь, девичий венок сменим на кокошник. Потом я повяжу ваши руки лентами с венка, так вы должны будете провести первую брачную ночь.

— Как сложно.

Несчастный Александр потер переносицу, пытаясь переварить все, что узнал. Детали упорно отказывались оставаться в голове более чем на полмгновения; он то и дело все переспрашивал и уточнял.

— Дорогой Александр, — Ада накрыла его руку своей и легонько сжала. — Не волнуйся, мы поможем. Ты молодец, что решил почтить наши традиции, — она мягко улыбнулась. — Давай решать все постепенно. Для начала найди цветы. Без них не выйдет. И прошу, не забудь поставить в воду, иначе они умрут, так и не став венком!

— Понял. — Рассеянно покачав головой, он поднялся с места и тут же преклонил колено. — Госпожа, спасибо вам за помощь. Не знаю, как бы справился…

Аделаида похлопала его по плечу, продолжая слабо улыбаться.

— Ярослава, пригласи Амелию.

Подопечная явилась так скоро, что не оставалось сомнений: она уже давно стояла у лестницы и внимательно слушала разговор, а ее потерянный вид лишь подтверждал это.

— Амелия, у нас гости.

Александр глубоко вздохнул и, приблизившись к будущей жене, вновь опустился на колени и, глядя на нее снизу вверх, произнес:

— Амелия… А как же верно обратиться? По батюшке? — прошептал, обернувшись к Аделаиде.

— К сироте не иначе как по имени… — пролепетала Амелия.

— Так, значит, Амелия, — вновь обернулся к ней Александр. — Ниспошли мне свое согласие сделаться мне женою, дабы провести наш век счастьем и горем едиными.

На несколько мгновений Амелия застыла, смотря на Александра круглыми от переполнявших ее чувств глазами. Ее рот открывался и закрывался, но слова так и не шли. Не бывает так просто! Явился в дом, слова произнес — неужто все? Александр успел побледнеть в ожидании ответа, глаза его влажно блестели, пока Амелия пыталась совладать с разочарованием от несбывшихся ожиданий. Нельзя вот так просто!

— Я согласна, — наконец выдавила она.

Александр сдавленно выдохнул и расслабленно обмяк.

— Я пойду. — Он встал и с жаром поцеловал Амелию в лоб. — Моей еларсы ябудейка. — Поправив ее волосы, задержал взгляд на ее румяном личике и вскоре удалился.

Самая главная особенность перстийского языка — это пословицы и поговорки. Иноземцам часто бывает тяжело освоить их просто потому, что те невероятно трудны для понимания. Едва ли многие уроженцы Персти могли бы похвастаться такими познаниями в языке: «еларсы ябудейка» — выражение, устаревшее донельзя. Чего уж говорить о гостях! Аделаиде стало страшно любопытно узнать, где Александр подхватил его, но пока она оставила эти мысли при себе.

А жених отправился к дому одной из знатнейших женщин столицы. Это был не самый простой, но самый безопасный способ получить цветы — из теплицы княжны Рады. К счастью, подобревшая от толики отличнейшей медовухи княжна оказалась не столь злопамятной, как можно было ожидать (или Александр умел убеждать?), и скоро молодой человек вышел на мороз с хорошо упакованным благоухающим свертком.

Белые одежды всегда имели особое значение. Кто-то увидит загадку в черном, чье-то сердце забьется быстрее при виде красного, но лишь белый — верный спутник перемен. При рождении ребенка кутают в белую пеленку. Выходя замуж, девица надевает белый наряд. На похоронах тело укрывают саваном. Дитя приходит в мир невинным, а потому и пеленают его в белое. В день свадьбы девица умирает вместе с прошлой жизнью и связью с корнями и перерождается женой, а потому и тут облачается она в белое. После смерти же умирает лишь тело, а душа направляется в царство Отца, где он принимает ее в свои объятия.

— Ой, не к добру, — ворчала Ярослава. — Не женются зимой. А коли и женются, то лишь с приказа государева по важной надобности.

Амелия стояла посреди комнаты, покуда вокруг нее сновал десяток портних. Одни то и дело накидывали на нее белое морозное кружево, примеряли ткани, крепили камни. Другие что-то схватывали булавками, попутно задевая кожу Амелии, отчего та каждый раз ойкала и едва ли не подпрыгивала на месте.

— Да и где это видано, чтобы свадебную телогрейку шили? — не унималась няня. — О Отец, словно мужика хоронят!

Любезности ей было не занимать. Служанки тихо хихикали, Амелия заливалась краской, зато Ана внимательно следила за каждой бусинкой и каждым камешком.

— Ну, чего уставились, княжна? Вертихвостка наша не Сигурдич, а из уважения к песцу вашему все равно в шубку белую рядиться отказалася. Вот околеет, тогда и поглядим, удалось ли уважить духа энтова. — Няня все продолжала бормотать: — Ладно ушить — дело простое, а с ничего стряпать… — Ярослава отошла чуть подальше и, уперев руки в боки, залюбовалась своим творением. Внезапно губы ее задрожали. — Ой, девочка моя, ну как же так-то?! — разрыдалась она. — Совсем недавно голышом на улице бегала, а уж невеста!..

Амелии от слез любимой няни сделалось не по себе. Покинуть возвышение, где она примеряла платье, она не могла, поэтому пришлось утешать с расстояния.

— Ярослава, не плачьте. Я же приезжать буду! Да и не бегала я голышом. — А слезы, не спрашивая разрешения, покатились и по ее щекам. — В сорочке было дело, да и то по юности невинной…

— По юности, говорит, — завыла няня. — Будто вдруг зрелой стала.

Так и стояли они, глядя одна на другую из разных концов комнаты, шмыгая носом и глуповато улыбаясь.

— Ну довольно, — поднялась Анастасия. — Не хватало еще ваши рыдания слушать.

— Все-все, деточка, больше не будем, — шмыгнула носом Ярослава. — Все, милая моя, сымай, пусть наши рукодельницы прошьют, а ты пока телогрейку примеряй. Ну, слава Огниме, и так уж в девках засиделась. Вам бы вот еще жениха найти — и хоть умереть можно спокойно, — обратилась она к Ане, бросив на нее недовольный взгляд.

Девы помогли Амелии стянуть тяжелые юбки, а потом сняли верх. Наряд получится более чем великолепным — это было видно уже сейчас.

В дверь постучали, и, не дожидаясь разрешения, в комнату вплыла Аделаида. Ферас мялся за ее спиной, разглядывая стены и потолок.

— Все хорошо, я одета, — хихикнула Амелия.

Тогда Ферас с опаской опустил глаза, определил, что сказанное — правда, и, войдя за супругой, бросил взгляд на заготовки юбок, навевающие воспоминания. Он осторожно посмотрел на Аду, чей туманный и влажный от слез взор тоже был прикован к наряду. Ладонь супруга легла ей на спину, своим теплом возвращая в действительность. Аделаида перевела взгляд на Амелию и широко улыбнулась.

— Мы получили послание, — объявила она.

Дыхание Амелии перехватило, все внутри затрепетало, а к лицу хлынула кровь.

Аделаида неспешно развернула берестянку и пробежалась глазами по записке, отметив изящный почерк. Либо Александр попросил кого-то написать за него, либо этот юноша обладал поразительными способностями к чужому языку.

— Он будет ждать завтра с полудня у Сосватаньи Огнимы, — пересказала она содержимое, помрачнев. — И почему он выбрал именно его? Есть ведь новый идол в безопасном месте, — пробормотала себе под нос.

— Ада, это всего лишь пустые страхи и домыслы, — успокаивающе проговорил Ферас. — Сосватанья Огнима — это лучшее место во всей Персти для женитьбы.

— А что там такого опасного? — спросила Анастасия.

— Ничего. Говорят, что в Бескрайнем лесу водятся злые духи и если подойти к нему слишком близко, то тут же утащат в чащу, — рассеянно пояснил Ферас. — Кто-то просто перенес туда один из старых идолов, не решившись его сжечь. Он-то действительно красивый. А народ посчитал, что это духи поставили приманку. Будто у них дел других нет, кроме как людей таскать, — усмехнулся он.

— И то верно, — отметила Амелия, задумчиво изучая палас.

Место ее совершенно не смущало. Пугало только неизведанное грядущее, но оно вызывало и не меньший трепет, и неописуемый восторг.

Свадебные хлопоты оказались весьма утомительными. После завершающей примерки требовалось найти подходящие наряды и для Анастасии с Аделаидой. К тому же закрадывались сомнения по поводу наличия достойных одежд у самого Александра. И если для первых двух нашлось что-то в их собственных сундуках, то за одеянием для последнего послали Фераса.

Тот упорно сопротивлялся, но Аделаида мягко дала понять, что все это лишь предлог ради женского праздника перед свадьбой. Тогда он смирился и отправился на поиски. Надо же было спохватиться только вечером, когда почти все лавки закрыты!

В это время Аделаида собрала овсяное печенье и наполнила два кувшина козьим молоком и сладким морсом. Расставив все на подносе, она вместе с Анастасией направилась в комнаты Амелии. Тот вечер они провели вместе, рассказывая чудесные и чудные истории, делясь сокровенным и громко смеясь. Им было весело и грустно одновременно, и, пока душа ликовала, сердце то и дело сжималось от тоски.

Поутру сказочный свадебный наряд уже дожидался своего часа. Он являл собой произведение швейного мастерства: белый сарафан из плотной ткани с широкой золотой полосой посередине с вышитыми завитками из бус и бисера. Поблескивая в дневном свете, они походили на первые снежинки на промерзшей земле. Кафтан длиной не доходил до колен и расширялся от пояса; ворот подбили мехом белого кролика, а плетеные жгуты цеплялись за золотые пуговицы.

— Красотища, — пробормотала Ана, проводя руками по платью. — Ты и правда будешь самой красивой невестой на всем белом свете.

— Пойдемте завтракать, а после нужно будет уже и одеваться. — Несмотря на спокойный и ровный голос, Аделаида не могла усмирить тревогу, жившую в ней еще с прошедшего дня: она только нарастала, грозясь разорвать сердце в клочья.

Амелия с Аделаидой почти одновременно развернулись в сторону столовой, и лишь Анастасия все стояла, глядя на наряд как завороженная.

— Не переживай, деточка моя, — успокоила ее приблизившаяся Ярослава. — Скоро и на тебя такое примерим.

— Скорее саван надену, — пробормотала Ана.

— Глупости не говори, — будучи человеком крайне суеверным, отчитала ее Ярослава. — Пойдем лучше есть. Сегодня и без того забот полон рот.

Завтрак прошел тихо и размеренно. Не спеша девы ели сахарные булки с маслом, запивая духмяным чаем с очередной заморской пряностью с Малой земли.

День выдался ясный. С самого утра теплый солнечный свет согревал едва проснувшиеся лица обитателей дома, и, куда бы кто ни шел, казалось, светило достанет везде. Впрочем, никто не возражал. В холодные дни просперирина, когда небо подолгу затянуто тучами, даже самые маленькие проблески солнца поднимали настроение и делали всех чуточку счастливее.

— Ярослава, почему Ферас не спускается к завтраку? — спросила Ада.

— Так как же он спустится, коли его нет? — ответила няня вопросом на вопрос.

— Как нет? А где же он?

— Так не приходивши вчера.

Нахмурив брови, Аделаида задумалась: «Придется снова справляться в одиночку, и все заботы о предстоящем торжестве лягут на мои плечи». Тяжело вздохнув, она принялась за завтрак в разы усерднее, ведь неизвестно, как скоро удастся поесть вновь, когда столько дел навалилось.

После трапезы начались продолжительные и очень волнительные сборы. Слой за слоем наносили пудру, чтобы высветлить лицо, на щеки — немного румян, и розовое масло с медом на губы. Волосы завили в кудри, пряди у лица сплели в легкие жгуты, часть волос на макушке закрепили изящной золотой заколкой.

— Готово, — объявила наконец Аделаида.

— Какая красивая!.. — Ана не могла оторвать взгляд от подруги, любуясь ею.

Время подошло к полудню, а значит, остался только час на все: большее опоздание выходило уже за всякие рамки приличий.

— Ах вы, красавицы мои! — пропела Ярослава, входя в комнаты с подносом, на котором стояли стаканы с бурой жидкостью.

— Тут это… — она подмигнула им, — для храбрости.

— Воздержусь, — спокойно отозвалась Аделаида, вспоминая недавние посиделки.

Анастасия мотнула головой, а вот Амелия, схватив стакан, едва ли не залпом его опустошила. Поморщившись от кислоты, она глубоко выдохнула и блаженно улыбнулась. По телу растеклось приятное тепло, в голове воцарилась пьянящая легкость.

— Ну все, пойдемте, — позвала она, набравшись решимости.

Ехали долго, до опушки Бескрайнего леса прямых путей не было, и пришлось объезжать. Извозчик высадил их чуть поодаль от назначенного места, не рискуя приближаться к логову духов. Шли молча, каждая погруженная в свои мысли, как если бы от беспокойства все прочие чувства вовсе исчезли.

Сосватанья Огнима потрясала своим видом. Огненно-рыжую лисицу некогда с большой любовью вырезали из дерева. Со временем краска почти сошла, но идол по-прежнему оставался ярким и завораживающим. Конец хвоста сохранил белизну: казалось, что его совсем недавно окунули в белила. Лисица стояла на задних лапах, а в передних держала чугунную чашу, в которой и требовалось разжечь огонь. Там уже громоздилось несколько березовых и еловых бревен. Но больше всего в лисице притягивали глаза — бусины янтаря: они выглядели до того правдоподобно, что казались живыми.

Возле идола ждали трое.

Александр, облаченный в коричневый кафтан с золотыми витыми узорами по всей ткани с высоким воротником, закрывавшим шею по самые уши. Без участия Фераса тут точно не обошлось — жених выглядел изумительно.

Второй оказалась Рада, прекрасная сегодня как никогда, разве что синяки под глазами выдавали усталость. Третьей была Фабиана: без теплой одежды она выглядела совсем необычно, даже странно.

— Амелия, — прошептал Александр.

— Александр, — пробормотала та в ответ, не решаясь подойти к жениху.

Они изучали друг друга, стараясь запомнить этот день навек, и их глаза лучились неистовым восхищением.

— Давайте начнем, — предложила Аделаида, хлопнув в ладоши. — Дорогие, становитесь ближе к Огниме.

Повинуясь, все, словно дружинники, разошлись по своим местам. Достав огниво, щепоть лучинок и кусок бересты из маленькой сумочки, Аделаида подошла к чаше и разожгла огонь.

— Александр, можете надеть на невесту венец.

Жених открыл неприметную, стоявшую на снегу возле идола деревянную шкатулку и извлек оттуда изящный венок, сплетенный из алых роз и белых лилий, украшенный зелеными листьями, сушеными гроздьями черных ягод и красными, белыми, черными, голубыми, фиолетовыми и золотыми лентами — знаками благоденствия, непорочности, верности, любви, покоя и богатства.

Не спеша опустив венок на голову Амелии, чей вид сделался донельзя нежным, Александр посмотрел на нее так, будто впервые увидел ее, и все никак не решался моргнуть. Его губы тронула слабая улыбка, которую подхватила и Амелия. Щеки ее зарозовели, а глаза засияли еще больше.

— Перед лицом Отца, под покровом Огнимы, при свидетелях с обеих сторон клянетесь ли вы быть опорою друг другу, любить друг друга до скончания времен да, забывши о себе, заботиться о семейном очаге вашем? — произнесла Аделаида заученные слова.

— Клянемся, — хором ответили Амелия и Александр, не сводя друг с друга восхищенных глаз.

— О Великая Огнима, благословляю этих детей! Даруй им много счастливых лет, — торжественно провозглашала Ада. — Да будьте вы мужем и женою, — заключила она.

Александр медленно наклонился к своей жене и робко коснулся ее губ. Амелия прижалась к нему, и ответ ее был более уверенным. Второй поцелуй. Не менее нежный, но более решительный. Наконец слились они в одно целое, и безграничная радость вместе со вселенской тоской поселились в сердцах свидетелей.

И все же думалось: не может быть так просто.

— Батюшки мои! — воскликнула Ярослава. Изможденные лица Ады, Аны и Рады походили на морды скакунов после дальней поездки, но никак не на господские. — Эк вас! А молодые где?

— Ферас дома? — прохрипела Ада, ковыляя к залу.

— Да не было еще, — в голосе Ярославы звучало волнение. — Может, вам чего надо? Вот глупая, пойду отвару наготовлю!

Троица разлеглась на подушках. Усталость — телесная, но не душевная — постепенно отступала. Воздух в доме казался совсем уж странным: вместо привычных запахов горящего камина и свежей выпечки в нем витало беспокойство. Оно щекотало нос, от него чесались ноги.

— Ой-ой, что ж ты, деточка, печальна? Неужто, едва Амелию нашу замуж выдав, уже истосковалась по ней? — Ярослава появилась в дверях как раз вовремя. Запах трав из внушительных размеров чайника наполнил залу уютом, и Ана сумела взять себя в руки. Няня расставила на маленьком столике все чайные принадлежности, а поднос все теребила в руках, будто не находя места, куда его можно красиво пристроить. — Так где оне? Когда заглянут? Так хочется на жениха посмотреть.

— Собирают вещи Александра, — тихо ответила Аделаида, глядя перед собой. — Сундуки Амелии готовы?

— А чего ж там готовить-то? — усмехнулась Ярослава. — У ней же одежды по пальцам счесть, только барахла всякого навалом. Все по двум сундукам и разложили. У выхода вон заднева стоят.

Слушать об этом Анастасии казалось невыносимо. Она старалась все пропускать мимо ушей, смотря на чарующее пламя в камине, а лицо ее не выдавало никаких чувств. Лишь пустой взгляд, устремленный в никуда. Некрасиво было. Припоминая весь обряд, думала, что вышло все не искусно, а значит, неправильно. Только так ничего и не сказала — будто кто послушал бы.

— Я тут стол наготовила, оне же хоть чаю-то попьют?

— Едва ли. Александр ясно дал понять, что намерен отправиться как можно скорее. Не нравится мне это… Да только сделать ничего не могу… — Вздохнув, Ада поднялась и подошла к дочери.

Присев рядом на деревянный подлокотник скамьи, она положила руки на плечи Анастасии и невесомо поцеловала в макушку. Неизвестно, что тяжелее: переживать мучение самой или лицезреть рану своего дитя? Сердце ее сжималось. Не зная, что предпринять, дабы утешить Ану, Ада не делала ничего — просто была рядом.

— Говорила же, не к добру это, ой-о-о-ой, — завыла Ярослава, приложив ладонь к щеке.

Красноречивый суровый взгляд Аделаиды однозначно дал понять, что сейчас не время стенать, а потому Ярославе пришлось угомонить старческое сердце и запрятать беспокойство, отложить на потом.

— Ярослава, принеси, пожалуйста, Раде покрывало.

— Да, госпожа. — И няня уковыляла.

Сделав над собой очередное усилие, Ада разлила отвар по трем белым, расписанным голубым узором чашкам. Над ними заклубился легкий пар, источающий благоухание липы, ромашки и меда. Она сделала маленький глоток — и притворное, совсем не похожее на настоящее спокойствие разлилось по телу, угрожая выйти наружу до сих пор удерживаемыми горячими слезами. Ада поднесла чашку Раде, та трясущимися руками приняла ее, рискуя разлить содержимое. Третья предназначалась Анастасии, но та и не взглянула на нее, по-прежнему наблюдая за огнем, что так напоминал хвост Огнимы. Некрасиво было. Неправильно.

— Вот, девочка моя. — Вернулась Ярослава и накрыла Раду шерстяным покрывалом. — Ты пей, пей, — няня легонько подтолкнула ее руки к губам. — Легче станет.

Не в привычках Аделаиды было горевать, думать о себе, когда другим требовалась забота; и, когда Ярослава, как сейчас, делила с ней эту ношу, Ада чувствовала невыразимую благодарность.

— Ивана нужно оповестить, — почти прошептала Аделаида. — Пусть позаботится о сестре.

Сумасшедший день приблизился к завершению, однако всех мучило недоброе предчувствие. Когда новобрачные наконец явились, Александр слишком резво перенес сундуки и сложил их в сани, тогда как Амелия с Анастасией до сих пор молча смотрели друг на друга, прощаясь. Они старались впитать образы друг друга настолько, насколько позволяла память, притом боясь раскрыть рот, ведь слова могли разрушить этот краткий миг и завершить его раньше, чем им хотелось бы.

Фабиана уже ждала их в санях.

— Пора, — заявил Александр, показавшись в дверях. — Сани в порядке, можем ехать. Нужно успеть доехать до села, пока ночь не наступила.

Будто не обращая внимания на мужа, Амелия подбежала к Анастасии, оставляя на полу снежные следы, и заключила ее в крепкие объятия.

— Прости меня, — шепнула ей в ухо.

— И ты меня, — крепко обняв, ответила Ана.

Так простояли они еще совсем недолго, но миг показался настоящей вечностью.

«Какая жалость, — подумала Амелия, — что нельзя сохранить тепло человека, как сохраняют лики на картинах или запахи цветов духами». Нехотя отстранившись от подруги, она подошла к Аделаиде, едва сдерживавшей слезы.

Царевна достала ленту и взмахом руки подозвала Александра.

— Обряд нужно завершить, — прохрипела она и, взяв руку Амелии, сделала первый узел. Александр протянул свое обнаженное запястье, вокруг которого Ада завязала второй. — Будьте благополучны. И осторожны.

— Спасибо, — отозвались супруги в один голос.

Аделаида вымученно улыбнулась и наклонилась, чтобы напоследок обнять Амелию.

— Пиши нам почаще. Я люблю тебя, что бы ни случилось, — прошептала она так, чтобы услышала только Амелия.

Та встрепенулась, холодок пробежал по затылку и проник в голову, осев мыслью о надвигающейся угрозе. Словно почувствовав волнение супруги, Александр переплел с ней пальцы и крепко сжал руку.

— Идем, — тихо сказал он. — Царевна, княжна, — поклонился. — Благодарю вас. Не могу описать словами, что для меня все это значит.

— Будьте счастливы, — выпалила Аделаида, как бы подгоняя молодых.

Еще несколько мгновений промедления оказали Ярославе большую услугу. С громогласным «Погодьте!» она примчалась с огромной котомкой.

— Стой… те вы!.. Я вот собрала в дорогу. Есть захочется, что делать будете? — возмущалась она, но одного взгляда на воспитанницу хватило, чтобы слезы хлынули из нее, как из протекшего бочонка.

— Спасибо, Ярослава, — нежно и сочувственно улыбнулась Амелия.

— Ой, деточка, девочка моя… Как прочила тебя замуж, а сама вон совсем неготовая оказалась… Дура старая, скажи, да? — Вытерев лицо, она подошла к деве, отпечатала на щеке влажный поцелуй и заключила ее в крепкие объятия.

— Ярослава… — протянула Амелия, не находя нужных слов.

— Все-все, дорогая моя. — Отстранившись, она любовно оглядела лицо подопечной и добавила: — Ты там кушай хорошо. У них там, наверное, вся еда ненашенская. Я тебе берестянки положила, записала, как готовить булки твои любимые, похлебки там… Ну разберешься. Неужто и впрямь уже жена?

— Спасибо, Ярослава, — повторяла Амелия, которая совсем потерялась в своих чувствах.

Как только молодожены покинули дом, над всеми словно нависла тяжелая, набитая горечью туча. Они молча побрели в большой зал, где по-прежнему сидела Рада и отсутствующе следила за огнем в камине. Треск поленьев напоминал о жизни и о том, что та все еще продолжается. Долгое время они провели в молчании, третий чайник остыл нетронутым, и даже суетливая Ярослава сидела в кухне в тишине, сверля взглядом окно.

— Где она? — Вслед за низким хриплым мужским голосом послышались шаги, а потом в зале появился его обладатель. Увидев спящую сестру, Иван облегченно выдохнул и позволил себе на миг расслабиться.

— Проходи, присаживайся.

Поднявшись с пола, Аделаида легко опустилась на скамью и похлопала по сиденью рядом с собой, приглашая присоединиться. Скинув верхнюю одежду, князь упал на скамью, глухо ударившись локтем о резную ручку.

— Что произошло? — прошептал он.

— Ничего, — так же тихо ответила Ада. — Все случилось так быстро… Для них это был тяжелый день. Хорошо, что уснули.

В ответ на это с уст Ивана сорвался едва уловимый смешок. Царевна глянула на него озадаченно, и ему пришлось объясниться:

— Ада, ты в который раз наступаешь на одни и те же грабли. — Часть его лица оставалась во мраке, тогда как на другую падал теплый свет почти погасшего камина. — Ты стараешься быть сильной и заботиться обо всех, не думая о себе. А потом все накапливается, и ты разрываешься, — Иван говорил с легкой улыбкой, но голос звучал очень серьезно. — Глупо это, почему бы сразу не выплакаться, когда хочется?

Аделаида молчала, обдумывая сказанное. В этом определенно был смысл, но как быть, если приучена она совсем к другому? Так и не найдя что ответить, она решила просто промолчать.

— Эта такая же, — бросил Иван, кивнув на Раду. — Вы случайно не родственники? А то так похожи… — потер он нос и громко шмыгнул.

— Меня по-прежнему что-то смущает, — произнесла Ада. — Я не стала препятствовать, не имела права, но что, если стоило вмешаться? — Она пожевала собственную губу и наконец дала волю чувствам: — Все это выглядело странно с самого начала. Может, я должна была это предотвратить?

— Всякая мать желает только лучшего своему ребенку. Даже если он не родной, — перебил ее Иван.

— А вдруг это не тревога материнского сердца? Вдруг это предчувствие?

Аделаида не плакала, но ее выдавали повлажневшие глаза и покрасневшие скулы. Иван, придвинувшись ближе, легонько приобнял ее и прижал к себе, опершись подбородком о ее макушку. Ни слова не произнес, лишь тихо был рядом.

— За что ты так с нами? — Ада первая нарушила тишину спустя несколько мгновений молчания.

— О чем ты? — устало переспросил Иван.

— Я никогда не желала власти и сейчас не желаю. Признаться, я старалась не думать о том, что будет, когда умрет Василий. Так повторю: за что?

— Я не желал вам зла, Ада, — лицо Ивана было серьезным, а голос выражал бесконечную скорбь.

— А что тогда? Я же слышала…

— Слышала, да… Я лишь говорил о… — он осекся, — ссылке. В любое место, куда пожелаешь. Ада, я не желаю вам зла…

— Хорошо, — тон ее все еще выражал сомнения.

— А нужно это все было лишь для общего спокойствия. Персть не вынесет смуты. Однако теперь это неважно. Престол твой. Народ не примет меня, ведь ты законная наследница.

— Вот уж не думала, что мой брат-пропойца будет беспокоиться о благе народа.

— Ты многого обо мне не знаешь, дорогая Ада, — шепнул он и провел рукой по ее волосам.

Возможно, ей стало бы легче от его слов, но дурное предчувствие не давало покоя.

Под скрип снега под полозьями тяжело не клевать носом. Путь обещал занять по меньшей мере несколько дней и проходил через лес. В продуваемых со всех сторон санях легко было подхватить хворь, в особенности когда сердце слабеет от боли, сопровождающей всякого, кто решил покинуть родные края. В сомнениях и муках пролетел день, а неутомимая тройка, что не просила ни еды, ни воды, как и безликий немой извозчик, не подавала никаких признаков усталости.

— Мы сменили лошадей и извозчика, пока ты спала, — объяснил Александр, когда Амелия пробудилась от тревожного сна.

Казалось, само время замедлило ход. На второй день Амелию стало обуревать отчаяние, ведь до конца пути было еще не близко. Ей чудилось, что они вот-вот встанут и никогда более не смогут выбраться из белого плена заметенного леса. Сквозь малюсенькое оконце Амелия наблюдала за звездами — над кронами многовековых великанов ярко сияли Мерь и Сихот, — вспоминая тепло оставшегося за спиной дома и словно позабыв о своем желании быть любимой и иметь нечто принадлежащее только ей.

Упряжка резко остановилась, и внезапно наступившая тишина заставила вжаться в сиденье в тревожном предчувствии.

— Что случилось? — прошептала Амелия, заглядывая в обеспокоенное лицо супруга.

Тот смотрел перед собой, сосредоточенно прислушиваясь к происходящему снаружи. Хруст снега выдавал чужое присутствие. Александр насторожился, не рискуя преждевременно показаться из саней.

— Сидите здесь и ни звука, — прошипел он, даже не взглянув на спутниц, когда шаги стали ближе.

Безоружный Александр выскочил наружу, выбив хлипкую дверь ногой. Сани окружила кучка оборванцев, одетых в старое тряпье и звериные шкуры. Они ехидно скалились, а в глазах их пылал гнев.

— Долго будешь беречь воров и убийц? — выкрикнул один. Лишь немногим погодя Амелия поняла, что сказал он это на чудном языке, совсем не походившем на перстийский, но она все равно уловила суть. — Дурная кровь, забыл, кому служить должен?

— К счастью, не тебе, — прошипел Александр.

Удивиться языковым познаниям супруга Амелия не успела. Этих слов хватило, чтобы прогневать непрошеных гостей еще сильнее. С боевым кличем они обнажили клинки и бросились вперед. Кровь шумела в ушах, заглушая все звуки вокруг.

Александр, казалось, старался уследить за каждым. Двигаясь с нечеловеческой скоростью, он хватал всякого, кто рискнул к нему приблизиться, за запястья, избавлял от оружия и отшвыривал подальше, но нападавшие не сдавались. Когда он обезоружил почти всех, позади послышался крик Фабианы:

— Слева!

Она выросла рядом с Александром неожиданно и закрыла его собой. Фабиана взмахнула руками — и неизвестно откуда взявшиеся путы связали дикаря, но тот в последнем отчаянном рывке полоснул ее по животу, окрасив платье алым. Тут Александр словно перестал сдерживаться. Он шевельнул пальцами — и такие же путы расправились со всеми остальными и уволокли их в глубь леса под истошные крики.

Фабиана сдавленно выдохнула и, прижав ладонь к животу, залезла внутрь. В глазах Александра читалась бесконечная скорбь, он подбежал к сестре и помог усесться в сани. Молча накрыл ноги шубкой, а посмотрев наружу, встретился взглядом с напуганной Амелией, которая тоже успела выбраться из повозки и теперь стояла подле нее совершенно потерянная.

— Амелия… — Александр открывал и закрывал рот, силясь объясниться.

Та же смотрела так, будто видела перед собой незнакомца.

— Как она? Что с ними? Они живы?

— Да, как только мы уедем, они смогут уйти…

Пролетевшая мимо птица вынудила Амелию вздрогнуть и отвести на миг свой напуганный взор. Воспользовавшись этим, Александр подлетел к ней и заключил в крепкие объятия.

— Прости меня, — выдохнул он ей в ухо.

— Это были кочевники?

— Да.

— Чего они хотели?

— Ограбить.

Пребывая в оцепенении, Амелия не шевелилась, почти не дышала. Из саней послышался болезненный голос Фабианы:

— Мы едем?

— Да. Еще мгновение! — ответил Александр. — Прости меня, — вновь прошептал он, прежде чем мир в глазах Амелии потух.

Сам человек выбирает, в какой из миров Соннаго отправиться, или же чужая воля его ведет — неизвестно. Очевидно, что терзаемый муками совести и во сне не найдет покоя, жаждущий свободы окажется в просторном поле, а молящий о любви ее обязательно получит. Александр снов не видел, но от дурных мыслей, лезших в голову, как муравьи в варенье, все равно спалось скверно.

— Я не хотел, — говорил он сам с собой в ночи. — Я не убивал. Я не…

— Ну хватит уже, — пробубнила разбуженная Фабиана. — Тут и без того несладко, еще и тебя утешать? Нет уж, спасибо! — Она зевнула.

— Прости меня, — тихо произнес Александр, покачав головой. — Я все думаю: может, оно и не стоило того? Ведь мог бы уберечь… Хотя бы Амелию мог бы уберечь, коль не уберег… Воспротивиться.

— Ты действительно полюбил эту девочку? — спросила Фабиана, словно внезапно осознав истинное положение вещей.

— Думаю, да. Да. — Юноша вертел в руках бусину, что еще недавно была прелестным украшением свадебного наряда.

— Сызнова жалеть тебя не стану.

— Как ты можешь такое говорить? Неужели тебе действительно все равно?

— Мне не все равно, видит Отец, я стараюсь держаться. Но ехать в одних санях с таким нытиком хуже смерти!

И воцарилась тишина.

Амелии снился дом. Большой и теплый. Она, босая, спускается по покрытым паласом деревянным ступеням, слышит знакомый запах жареных яиц и свежего хлеба. В столовой уже сидят ранние пташки: Аделаида и Анастасия. Они улыбаются ей и приглашают присоединиться. Окрыленная счастьем, Амелия летит к семье, но на полпути замечает, как их лица размываются в зеленом вихре. Он подхватывает ее, унося далеко-далеко отсюда… Перед глазами крутятся образы незнакомых людей. Яснее всего виден мужчина, бровь которого пересекает шрам. За ним возвышается черная башня. Она поглощает мужчину и погружает все во мрак. Перед глазами вновь мелькают лица Аделаиды, Анастасии и Ярославы. Сквозь те же улыбки по их щекам катятся горькие слезы.

Амелия обнаружила, что и сама задыхается от рыданий. Чувство неправильности происходящего выворачивало наизнанку, будто собственное тело было ей еще более тесной клеткой, хотелось покинуть его и найти самый темный угол, чтобы укрыться в нем.

— Амелия, — звал Александр из ниоткуда и в то же время отовсюду. — Амелия, просыпайся, прошу.

Ресницы дрогнули, но разомкнуть веки оказалось непросто. Они не поддавались. Амелия пыталась удержать тот изумрудный вихрь, тот образ неизвестного человека, то неземное чувство свободы, что захватило ее целиком.

— Александр, — едва различимо пробормотала она, наконец выходя из долгого сна.

С большим трудом открыв опухшие глаза, Амелия поморщилась от режущего, подобно острому ножу, света. Иссохшие и потрескавшиеся губы отказывались издавать звуки и превращать их в слова, глубоко вдохнуть удалось не сразу. Амелия огляделась. Они находились в дощатом строении с облезлыми стенами, окон не было совсем, а обогревалась комната одной лишь маленькой печью.

— Хвала Отцу, ты очнулась. — Александр облегченно вздохнул.

— Мы сделали остановку? Напоить лошадей?

— Нет, мы прибыли, — прошептал тот.

— Почему мы в конюшне?

— Это наш дом…

Однако Амелия уже не слышала. Небытие вновь уволокло ее в неведомые края.

То было не Соннаго, а нечто совершенно другое, более похожее на мир людей, но им не являвшееся. Все чувства действовали так, словно это происходило взаправду. Глаза видели, нос улавливал запахи, уши слышали звуки, а точнее их полное отсутствие. Кожа покрывалась мурашками, а лицо холодил легкий ветер.

Она шла по безжизненной пустоши, к босым ногам прилипал серый песок, покрывавший все вокруг, а впереди высилась черная башня, походившая на пятно, выжженное неосторожной рукою на чистом полотне. Солнца не было совсем, но пугающее строение отбрасывало не менее пугающую тень. В нерешительности Амелия остановилась, боясь шелохнуться и потревожить тишину этого места. Она дышала все чаще, а усиливающийся страх подгонял быстрее сбежать отсюда. Оглядевшись, она не обнаружила ничего, кроме недосягаемой дали, где небо и земля или то, что ими притворялось, сходились воедино. Было не по себе, казалось, что все вокруг может лишить жизни, если сделать вдох чуть глубже положенного.

Из тени вышел темноволосый мужчина с бровью, рассеченной шрамом. Он грозно надвигался на беспомощную Амелию, но резко остановился. Несмотря на устрашающий вид, он не внушал ей беспокойства, напротив, она отчего-то ощущала собственное могущество, доселе совершенно ей неизвестное. Мужчина пытался что-то сказать, его глаза обеспокоенно округлились, но звуки не долетали, а попытки подойти ближе были тщетны: его ноги оставались неподвижными.

В этот миг песок под ней начал плавиться и превращаться в стекло, горячее и тягучее. Оно дышало жаром и, подобно живому существу, норовило уползти в свою нору. Ноги Амелии увязли, она больше не могла ни шагу ступить, лишь глубже погружалась в пучину смерти. Охваченная отчаянием, она истошно завопила. Жидкое стекло обжигало ее тело, причиняя невыносимые мучения. И вдруг пропали и башня, и человек, и не осталось ничего, даже песка. Все еще поглощаемая ничем, она пыталась оглядеться, но всюду была только темень, лишь вдали показалось окошко. Амелия понеслась к нему. К свету! Скорее к свету! А свет ускользал от нее! И тут она осознала: ее нет. Нет здесь ничего, и ее самой тоже нет. Только чернота. Чернота. Верно, она есть чернота. Прикрыв глаза, Амелия сделала последний вздох и…

Испугавшись собственного крика, она ощутила невообразимый прилив сил и желание жить. Жадно хватала ртом воздух, широко распахнутые глаза искали ответы — и выход. Осознание действительности подкралось постепенно. Амелия больше не кричала, но задыхалась от слез. В голове вертелись обрывки слов, снов и мыслей, но соединить их не удавалось. От беспомощности и ничтожности, столь отличных от сна, в ней зародилось отчаяние, угрожая затопить целиком, заставить захлебнуться в собственной боли.

И тут же вспомнила. Вспомнила, как, прежде чем пробудиться, она глядела на мужчину со шрамом, и глядела сверху. Она была огромной, угрожающе нависала над ним, отбрасывая длинную тень.

Голова гудела и раскалывалась на сотни маленьких кусочков. Едва разлепив опухшие глаза, Амелия осмотрелась, но никак не могла понять, где находится.

Простой деревянный домишко не отличался богатым убранством, но выглядел сказочно: по стенам расползались лианы, в иных местах прямо из пола росли диковинные растения. Она лежала на кровати, по размерам значительно уступавшей той, что была у нее в Дивельграде, набитой чем-то слишком мягким. Из мебели в комнате были еще один стул и маленький высокий стол.

— Проснулась?

Амелия повернула голову, силясь разглядеть обладателя незнакомого голоса, отдающего свежестью горных вершин.

— Лепа, — представился молодой мужчина лет едва двадцати с виду, со взъерошенными черными волосами, едва доходящими до кончиков ушей.

Простая белая рубашка была до неприличия тонкой и будто насмехалась над всякой одеждой, ведь не скрывала ни мощную грудь, ни подтянутый живот.

— Где я? — спросила Амелия, без зазрения совести впервые изучая мужское тело.

— В моем доме. — Лепа сощурил глаза и загадочно улыбнулся.

— Почему?

— Сама ведь назвала дом Александра конюшней. Бедняга так расстроился, что теперь наспех все переделывает.

Александр. Имя, из раза в раз вызывающее новые чувства, затрагивающее темные закоулки души, побуждающее на самые странные поступки. Силясь мысленно воссоздать события последних часов, Амелия то и дело уносилась в пропасть памяти.

Подняться удалось, но стоило присесть на кровати, как голову вновь пронзила такая сильная боль, что дыхание перехватило, а живот скрутило.

— Ты это зря. — Лепа в пару шагов пересек комнату, придержал Амелию за локти и помог ей улечься на подушку.

Жар прикосновений, алеющие губы и горящие зеленые глаза вынудили Амелию густо покраснеть, позабыв о боли.

— Что тут творится? — вместо приветствия выпалил Александр.

— Она проснулась, но голова еще болит, — ответил Лепа за Амелию, пока та пыталась глядеть куда угодно, но не на него и не на мужа.

— Ты что здесь делаешь?

— Приходил к Сихот, но уже убегаю.

В сжатых кулаках, стиснутых зубах, играющих желваках и блестящих глазах этих двоих ясно отображалось чувство, что было сильнее всех других. Такой силой обладает лишь ненависть. На комнату словно обрушился пожар, мечущий искры и лишающий возможности дышать.

— Ведите себя прилично и не деритесь. — Лепа подмигнул и умчался прочь.

Александр стоял как вкопанный, злобно смотря в стену, до тех пор, пока не хлопнула входная дверь. Глубоко вздохнув, он подошел и осторожно присел на край кровати, нервно пригладив рядом с собой одеяло, а после перевел на Амелию испытующий взгляд:

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Только голова болит. Не помню, как мы прибыли. Лепа сказал, что я оскорбила твой дом. Прости, пожалуйста… Что… что вообще случилось?

— Ты ударилась, когда сани подпрыгнули на кочке. Слишком сильно ударилась. — Сглотнув, он нахмурил брови пуще прежнего и опасливо погладил руку супруги.

— Значит, мы уже добрались?

— Да.

— Когда мы переедем? Мне не очень понравился Лепа, я не хочу жить в его доме.

— Это не его дом… Но понимаю, Лепа не самый приятный человек и наврет с три короба потехи ради.

— Вот как… А где же мы?

— У меня в гостях. — В дверях показалась прекрасная девица в льняном сарафане, походившем скорее на саван. Ее светлая кожа словно мерцала, и сама она, казалось, сияет так, будто внутри нее живет яркая звезда. Медно-рыжие волосы доходили до самой поясницы. — Добро пожаловать.

— Амелия, это Сихот. Она глава нашего мира. Община процветает благодаря ей.

— Рада знакомству, — улыбнулась красавица.

— И я…

— Отдыхайте. Если что-то понадобится, зовите, а пока вот… — Сихот поставила на стол расписную пиалу. — Этот отвар придаст тебе сил.

— Спасибо, — просипела Амелия и слабо улыбнулась в ответ.

Александр облегченно выдохнул, осторожно забрался под одеяло, пристроившись рядом с Амелией, и заключил ее в крепкие бережные объятия.

Запах и тепло всколыхнули разрозненные воспоминания, собирая картинку воедино. Амелия поежилась.

— Фабиана… Как она? — спросила она.

— Что?

— Ее же ранили. Она здорова?

— Не понимаю, о чем ты. Прости…

Прости…

Объятия.

— Ты!.. — Внезапно в голове Амелии промелькнула догадка. — Ты ударил меня!

Резко высвободившись из объятий, она вскочила на ноги, невзирая на звон в ушах, и, отшатнувшись, попятилась, держась за голову и жмурясь, чтобы унять боль. Широко распахнув глаза, она вновь уставилась на Александра так, будто видела опасного незнакомца.

— Амелия, что за вздор? — Тот беспомощно присел на кровати, свесив ноги.

— Я все помню! Ты сделал что-то с теми людьми! А потом ударил меня!

— Откуда ты берешь эту нелепицу? Разве смел бы я?

Он смотрел на нее с таким искренним непониманием, что она почувствовала себя дурой.

— Амелия… — Он шагнул к ней. — Ты захворала и много спала. У тебя был жар. На неровной дороге сани подскочили, и ты ударилась. Я виноват… Должен был подхватить, но сам задремал.

— Я же помню, — всхлипнула Амелия.

— Иногда сны бывают так правдоподобны… — Он осторожно подбирался к ней, будто боясь спугнуть. Весь его вид выражал беспокойство, а честный взгляд не позволял усомниться в правдивости его слов.

— Неужели я так сильно ударилась… — Амелия потерла затылок.

— Сильно. — Снова обняв ее, Александр не желал размыкать рук даже на долю мгновения. — Ложись, вздремни. Завтра я позову Фабиану, и ты убедишься в том, что она здорова.

— Хорошо, — выдохнула она.

День за днем проносились и слишком скоро, и слишком медленно. Амелия не могла определить, много ей времени в сутках либо же, напротив, недостаточно. Один раз забежала Фабиана и сообщила, что брат выдал ей длиннющий список вещей, которые нужно купить в их с Амелией новый дом, и теперь она вся в делах и разъездах.

Амелия все это время лежала в постели, пила отвары Сихот и даже успела с ней подружиться, благо та знала невероятное количество занятных историй.

Особенно Амелии понравился сказ про простую девушку, понесшую от сына самого Неба и самой Земли. Бедняжка скончалась в родах, не сумев обуздать мощь того, кто появился на свет, отняв часть ее жизненной силы. Мальчика назвали Изгелек, он собрал вокруг себя могучих мужей и прекрасных жен и положил начало великому роду, однажды объединившему кочевников в каганат. Как ни хотел отец остаться рядом, не было ему позволено находиться долго среди людей, и потому, едва возлюбленная испустила последний вздох, слепил он сыну из глины двух защитников, а сам вернулся в Теневой каганат. Подобно прародителю, все Изгелек жили долго, но, как и праматерь рода, все же отдавали душу Небу. А верные защитники были рядом, пока не пустились искать собственный путь.

— Каждый раз, когда вижу тебя, мне хочется верить, что это дурной сон, — бормотала под нос Аделаида.

Едва проснувшись, она нежилась в кровати, позволяя себе еще немного насладиться уходящими ласками теплого сна, пока жестокая действительность не обрушится на нее с новой силой. Первые солнечные лучи играли на ее лице множеством мягких бликов.

— Но я действительно здесь. Как твой супруг и друг сердца, — ответил Ферас и пододвинулся ближе к жене.

— Неправда, — так же пробормотала она, не открывая глаз.

— Правда. — Он запечатлел поцелуй на ее лбу и с удовольствием отметил, что уголки губ царевны дернулись в скупом намеке на улыбку.

Веки ее приоткрылись и быстро заморгали, чтобы как можно скорее вернуть зрению остроту. Она потянулась и взглянула на лежащего рядом супруга. За несколько мгновений лицо Аделаиды переменилось сотню раз, пока на щеках не расцвел румянец. Она натянула одеяло, чтобы прикрыться, ощущая себя слишком обнаженной.

— Ты совсем нагой! — воскликнула она, распахнув глаза.

— Вообще-то, на мне все еще есть штаны, — возразил Ферас. — Но коли желаешь, могу избавиться и от них. — И он удостоил ее очаровательнейшей из своих улыбок.

Аделаида соскочила с постели, прикрывая глаза рукой, и отвернулась. В этот миг она чувствовала себя случайным свидетелем того, что для ее глаз не предназначалось. Бледное лицо багровело с каждым вздохом, она сгорала от стыда, окатившего ее кипятком.

— Оденься, во имя Огнимы, прошу тебя. Почему ты вообще голый?

— Было жарковато и совсем не хотелось надевать сорочку. И я не голый, — обиженно пробубнил он в ответ, медленно поднимаясь с постели.

— Теперь придется сменить белье, — прохныкала она.

Ферас залился тихим утробным смехом. Он приблизился к Аделаиде вплотную и обошел ее, представ перед ее взором. Солнце, робко заглядывавшее в окно, бросало теплые блики на белые волосы Ады. Взглянуть под нужным углом — и можно увидеть очертания настоящей звезды.

— Ты все еще не одет.

— Ты смущена?

— Нет, — отчеканила царевна.

— Тогда взгляни на меня, — посерьезнев, попросил Ферас и, едва касаясь, провел пальцами по волосам, отливающим перламутром.

Аделаида посмотрела прямо в глаза супругу. Колени ее задрожали, душа бросилась в пятки. Избегая опускать взгляд ниже подбородка, она чувствовала, как пылают ее щеки. В груди разгорелся настоящий пожар, который она отчаянно старалась затушить. Закончились попытки нежным тянущим чувством внизу живота, с которым уже совсем не хотелось бороться.

— Ты можешь оглядеть меня целиком, — шепнул Ферас, наклонившись к ее уху.

Его дыхание было подобно духам, игравшим с огнем, ведь опаляло так, что кожа в том месте продолжала тлеть еще долго. Аделаида стояла и смотрела в одну точку и в то же время в никуда.

Ферас со всей присущей ему чуткостью сжал руку Ады и медленно провел ее ладонью по своему лицу, а затем прижал к губам. Аделаида судорожно вздохнула, от удовольствия прикрыв глаза. Ферас же коснулся ее свободной руки и прижал к груди.

Она вновь подняла глаза, дабы проследить за тем, что вытворяет ее тело помимо воли хозяйки, и обнаружила себя дрожащей. В ней смешались страх и желание. И если от страха холодило руки и ноги, то желание расплавленным железом текло по венам.

Она стояла как истукан, боясь шелохнуться, лишь бы не спугнуть этот миг. Внутренний голос кричал, что нужно прекратить. А в комнате почему-то становилось слишком жарко, а потом слишком холодно, и так по кругу…

«Будь что будет», — решила Аделаида.

Все движения Фераса были все так же медлительны, словно он пробовал на вкус само положение вещей. Искрящаяся сладость дурманила голову, вынуждала отдаться страсти, но сердце требовало иного. Он наклонился к ее ключице и, сдвинув ткань ночной сорочки, проложил от плеча до основания шеи дорожку опаляющих поцелуев. На последнем он едва прикусил бархатную кожу, отчего с губ Аделаиды слетел легкий стон. Не отстраняясь, он поднял голову, обжег дыханием ухо.

— Я не трону тебя как мужчина, пока сама того не попросишь, — шепнул Ферас.

С этими словами он взглянул в ее глаза и с превеликим удовольствием заметил в них томную поволоку. Прикрыв веки, он потянулся к ее губам, но в самый последний миг сменил направление и лишь горячо поцеловал в щеку.

— Пора спускаться к завтраку, — провозгласил он и двинулся к сундукам. — Ярослава грозилась побить меня веником, если я посмею пропустить еще хоть одно семейное застолье, — с широкой улыбкой, разведя руками, сообщил он.

Ада по-прежнему стояла на том же месте, потирая щеку, все еще горящую от жгучего поцелуя, и несомненно доставляла Ферасу огромную радость своим видом. Достав рубашку, он подкрался к ней со спины и тихо произнес:

— Доселе ты питала ко мне лишь духовные чувства. — Он усмехнулся. — Приятно, что теперь ты меня жаждешь. Я увидел желание в твоих глазах.

— Ну ты и мерзавец!..

— Ну и вкус на мужчин у тебя, Аделаида Духовете, — не удержался он от издевки. — В мужья мерзавца выбрала. Настоящего негодяя!

— Си-гур-дич, — поправила Ада, чеканя каждый слог. — Что толку препираться, коль имя твое выдуманное, ненастоящее? — Фераса ядовитое замечание ничуть не обидело: он отлично уловил игривый блеск в глазах супруги и широко улыбнулся. — Иди уже… — Аделаиде хотелось куда-нибудь послать мужа, но в голову так и не пришло достаточно едкое и неприятное место. — Рубашку надень, — закончила она.

— И я люблю тебя, моей еларсы ябудейка. — Он широко самодовольно улыбнулся.

Дни шли один за другим, как им и положено. За ними всегда следовали ночи, которые в отведенный час покорно уступали место утру. Прошло слишком мало времени, чтобы душевные раны Анастасии окончательно затянулись, но дышалось уже легче.

Пустота в сердце останется навсегда, но и с ней можно жить. Глаза юной княжны Сигурдич заметно померкли, она часто ходила задумчивая, бледная, но не позволяла себе поддаться унынию. Разве что в темной омовальной давала волю горьким слезам, капающим в горячую воду. Очевидцев тому не было, а потому вся ее боль исчезала вместе с телесной грязью.

Сегодня на улице бушевал страшный ветер. В такую погоду и собак из дому не выпускают, а люди и подавно не выходят. Так что, сидя в зале после обеда и попивая душистый чай Ярославы, обитатели дома вели непринужденные беседы.

— Ферас, — позвала Ана, не отрывая глаз от камина.

— Да? — тут же ласково отозвался тот.

— Расскажите что-нибудь любопытное.

Ферас призадумался. Любопытным можно назвать многое, но выбрать что-то, что может впечатлить княжну, очень непросто. Он нахмурил брови и задумчиво хмыкнул.

— Вот, — придумал он. — Слушайте.

Ана повернулась и уставилась на него с неподдельным любопытством.

— Когда-то давным-давно жили на свете два чародея. Жили они долго. Поначалу чародеи дружили с простыми людьми. Но шли годы, и люди стали бояться их силы. В деревнях стали ходить страшные сказки о чудищах, живущих в лесу. Стоило чародею подойти к человеку — тот либо сразу пускался в бегство, либо бросался на чародея с вилами.

Однажды люди решили избавить землю от этой, как им думалось, напасти. Собрав отряд дружинников, пошли они в лес. Искали, искали и нашли. Повязали они чародеев крепко-накрепко, что не распутаться, и посадили в железные клетки, откуда не выбраться. Привезя чародеев в деревню, приковали они их к двум столбам. Три дня и три ночи морили их голодом, проходя мимо, кидались камнями или тем, что под руку подвернется.

На четвертую ночь пришли они с горящими факелами и глазами, пылающими от злости. Стоило людям поднести факел к одеждам одного чародея, как тут же они вспыхнули алым пламенем, но тот не издал ни звука. Лишь тихо плакал, глядя на людей. До того ему горько было, что они, позабыв все добро, сотворенное чародеями, отплатили злом.

Но внезапно тьма заволокла все вокруг. Она была густая, почти осязаемая. Не видно и не слышно было людям совсем ничего. А когда напасть отступила, заметили они, что чародеев след простыл, а на небе загорелись две яркие звезды. Расплакались тогда люди и лили горькие слезы еще очень долго. А звезды те и по сей день сияют, указывают путь всем заблудшим.

— А как звали тех чародеев? — спросила Ана, завороженная красотой этой сказки.

— Мерь и Сихот, — ответил Ферас.

— Так и знала, что это не простые звезды! — воскликнула она. — А как же они путь указывают?

— В наших краях, где бы ты ни находился, они всегда будут указывать на восток.

— Тьма, значит, всех заволокла? — вмешалась Ада. — Уж не хочешь ли ты сказать…

— Понятия не имею, к чему ты клонишь. — Ферас поднял руки ладонями вперед, говоря «я сдаюсь».

— Ана, милая, будь добра, скажи Ярославе, чтобы налила нам еще чаю, — попросила Ада. — И помоги ей выбрать травы на свой вкус.

— Ладно, — немного разочарованно ответила Ана. — Но мне еще есть что спросить! — заявила она и удалилась из залы.

— Да, у меня тоже есть парочка вопросов, — едва слышно пробормотала Ада, глядя в глаза Ферасу. — Мерь и Сихот, значит? — она уставилась на мужа недобрым взглядом.

— Уже и не припомнить, — беспечно ответил Ферас.

Ада открыла было рот для очередного вопроса, но ее прервал стук в дверь. Ярослава, хлопотавшая в кухне, поспешила встретить гостя, и скоро мужчина в одеждах царской стражи стоял у дверей залы.

Завидев его, Ферас подскочил. Он глядел на вошедшего как на зверя, который вот-вот нападет. И предчувствия не обманули.

— Мой царевич, приветствую. Известия из дворца.

— Слушаю, — с опаской ответил он.

— Царь Василий Мстиславович из рода Сигурдичей час назад отправился в царство Отца. Мой царевич, царь мертв.

— Что мы должны делать? — спросил Ферас, выпрямившись.

— Ожидать дальнейших известий, мой царевич. — Безымянный стражник поклонился. — Позвольте идти?

Ферас коротко кивнул, и мужчина спешно направился к выходу. Глаза Аделаиды заблестели от навернувшихся слез, но то была не скорбь, а страх.

— Ада, — шепнул Ферас. Он взял ее руки в свои и легонько сжал. — Вам нужно уходить. Немедля. — Ферас заглянул в ее глаза и потряс за кисти. — Ада, прошу, очнись, — строго добавил он, возвращая жену в мир живых. — Вы уедете отсюда. У меня есть дом в лесу, переждете в нем, а я разберусь со всеми угрозами.

— Хорошо, — выдохнула Ада, мыслями пребывая где-то очень далеко отсюда.

— Уйдете с наступлением ночи. — Он немного помолчал, с нежностью вглядываясь в лицо супруги. — Только прошу — без глупостей.

Ферас ласково провел рукой по волосам Ады. Лицо его стало хмурым, будто тело пронзила страшная боль. Сведенные брови, печальные глаза, ссутуленная спина — все кричало о муках, которые он испытывал в связи со скорой разлукой.

— Горько, — низкий голос Фераса был едва слышен.

Как часто боль других вынуждает человека забыть о собственной! Так и Аделаида, услышав страдание в голосе Фераса, нежно заглянула ему в глаза. Молча она взяла его руку, из которой выскользнула светлая прядь, и приложила ладонь к своему лицу, сладостно прикрыв глаза.

Губы Фераса приоткрылись, дыхание сделалось глубоким и неровным, взгляд преисполнился еще большим обожанием, чем прежде. Наконец, вернув себе силы, он ожил и вновь стал самим собой. Рука его опустилась ниже и задержалась на шее Аделаиды, не рискуя продолжить путь.

— Ты знаешь… — Ферас медлил. — Я люблю тебя, Аделаида Сигурдич. — Он облегченно выдохнул, будто с души его свалился камень. — Прошу, не отвечай. Мне будет горько, если ты не чувствуешь того же, но еще более горько, если чувствуешь.

Лицо Ады расплылось в блаженной улыбке, глаза ее сияли счастьем.

— Не стану. Самому все доподлинно известно.

На лице Фераса полнейшее непонимание смешалось с безудержной радостью.

Несколько мгновений они стояли друг напротив друга в темной зале, согреваемые самой близостью и мыслью о том, что наконец они снова вместе.

— Я прошу у тебя прощения, — Ферас со всей присущей ему учтивостью посмотрел в лицо Аделаиды.

— Оба хороши, — ответила Ада, без стеснения глядя в глаза супругу. — Я научилась жить со своими ошибками.

— Все, на что способен человек, — это примириться с тем, что натворил он сам, и принять решение прощать или нет своего ближнего за его проступки. Исправить прошлое нельзя, у жизни лишь одна дорога, и ведет она только вперед.

— Мне потребовалось много времени, чтобы понять это, — горестно улыбнулась Ада.

— Поверь, у меня ушло времени куда больше, — невесело усмехнулся Ферас в ответ.

Медленно, оставляя себе путь к отступлению, Аделаида потянулась к мужу. Но идти на попятную больше не намеревалась. Если это последние мгновения вместе, то она не совершит того, о чем после будет сожалеть. Аде больше не хотелось его отвергать, и больше не было в том нужды, и когда наконец их губы слились в поцелуе, то осознание верности этого решения вместе с наслаждением накрыло ее, словно волна. Тело покалывало, голова кружилась, хотелось запечатлеть этот миг и хранить его у сердца как самое ценное сокровище на свете.

Она обняла его лицо ладонями, притягивая ближе. Руки Фераса легли на ее талию, а затем скользнули дальше, вовлекая в крепкие объятия. Кожа обоих пылала, щеки налились багрянцем. Воздух сгустился так, что стало тяжело дышать. Наконец они медленно отстранились, не желая отпускать друг друга.

Позволив себе насладиться близостью еще недолго, они молча стояли, соприкасаясь лбами, прислушиваясь к дыханию друг друга, запоминая ставшие родными запахи.

— Пора собираться, — сообщил Ферас, но не шелохнулся.

— Пора. — Ада прильнула к нему всем телом.

— Я уничтожу мир и отстрою его заново ради тебя.

Аделаида прекрасно понимала: это не просто громкие слова, а чистая правда. Ферас всегда был полон секретов, и совершенно очевидно, что один из них был связан с чем-то потусторонним, неземным. Кем бы он ни являлся, с самого дня их знакомства она доверяла ему. Даже долгие годы холода в их отношениях не сумели потушить огонь. Он был злодеем, когда она нуждалась в том, кто станет повинным во всех ее бедах. Он стал для нее отважным воином, когда ей потребовалась помощь. Большего знать и не хотелось вовсе.

Остаток дня прошел совершенно бесцветно. Подготовка к отъезду велась скрытно, из всех слуг о происходящем знала лишь Ярослава. Она готовила припасы в дорогу, стараясь предусмотреть любые случайности. Никто не пытался ее остановить: неизвестно, сколько им предстоит пробыть в глуши, вдали от дома.

Анастасия восприняла новость со всем присущим ей безразличием. Откровенно говоря, ее даже радовала возможность убраться подальше от Дамира и остаться наедине со своими мыслями. Напасти обрушивались на них одна за другой, и конца им не наблюдалось. Отбиваясь от дурных предчувствий, Ана представляла их чудесную жизнь вдали от городской суеты.

— Жалко, госпожа, что приходится прощаться. — Глаза Ярославы говорили куда больше, чем слова. Сейчас ей нужно было держать в узде все, что бушевало внутри.

— Мы вернемся, — пообещала Ада и тепло обняла ее на прощание.

— Хорошо бы, — вздохнула та и вскинула голову, чтобы не расплакаться. — Лошадь запряжена, можете ехати. — Няня одарила Аделаиду взглядом любящей матери. — Будем ждать, мои родные, — сказав это, она медленно двинулась к выходу.

— Спасибо, Ярослава, — поблагодарила ее Ада.

Страшная вещь — предчувствие. Когда оно накрывает всех разом, кажется, что даже самое маленькое событие рискует обернуться сущим кошмаром. Вот и сейчас все прощались так, будто расстаются навсегда.

— Идем, любовь моя. — Ферас приобнял Аду за талию, поцеловал в висок и повел в сторону кухни.

— Надо Ану позвать.

— Она сейчас придет, — проговорил он в ее волосы.

Ферас заварил чай и поставил на стол свежие булки, недавно приготовленные Ярославой. В нее не лезла даже крошка, но, сделав над собой усилие, Аделаида откусила сколько смогла и запила булку одним крупным глотком чая, обжигая язык и горло. Волнение было столь сильно, что казалось, будто ее вот-вот стошнит.

При виде Аны материнское сердце зашлось в тревоге.

— Иди поешь. — Ферас подскочил и налил вторую чашку чая.

Княжна послушно села за стол и, надкусив пару раз несчастную булку, сообщила, что уже наелась. Ее взгляд был отсутствующим, голос звучал надломленно.

Сумерки сменились красивейшей глубокой ночью, ветер улегся. Чистое небо сияло, словно намеренно открывая путеводные звезды. Луна была измазана багрянцем, будто кровоточила, угрожающе обнажая свои раны.

Погода обещала быть морозной. Ясные ночи в зимнюю пору очень коварны: маня прекрасным видом, готовы сразить и отдать на растерзание холодным лапам суровой стужи.

Ферас вышел первым, чтобы привести жеребца к выходу для прислуги. Животное было поразительно послушно и неизвестно от чего более: от хорошего воспитания, покладистого характера или от силы того, кто держал поводья.

— Ну, вот и все, — пробормотала Ада больше себе под нос, чем кому-то. Однако на улице было так тихо, что голос ее пронесся по всему двору.

— Это скоро закончится, — пообещал Ферас. — Идем, дорогая, — обратился он к Анастасии, жавшейся к матери.

Ана неспешно устроилась в небольших открытых санях.

— Твоя очередь, — сообщил Ферас супруге.

На дрожащих ногах Ада отчего-то совсем уж неуклюже устроилась на месте извозчика. Сани чуть скользнули, а конь фыркнул и сделал пару шагов в разные стороны, как бы привыкая к упряжи.

— Ты прекрасно справляешься, — нервно съязвил царевич. — В сумке лежит лук со стрелами… Просто на всякий случай. Когда-то я учил тебя стрелять, верю, что при необходимости ты вспомнишь эти уроки.

— Я буду скучать, — шепнула Ада.

— Я навещу вас, — ответил Ферас. — Дорогая княжна, это тебе. — Он протянул Ане кинжал в изящных кожаных ножнах.

Она приняла подарок молча и прижала к себе, как много лет назад обнимала любимую игрушку.

— Спасибо, — поблагодарила Ада и, развернув коня, пустила его галопом. Словно сраженный стрелой в сердце, Ферас упал на колени.

Ада могла только догадываться, что творится у него внутри.

Изрядно подустав от единения с кроватью, Амелия упорно просилась погулять, но обеспокоенные Сихот и Александр не давали ей ступить и шагу из безопасного жилища. Однако наконец девица их переупрямила и все же добилась позволения пройтись по округе. Сихот налила ей огромную кружку целебного полынного отвара и дала слово, что выпустит из дома, если Амелия все выпьет.

Она долго стояла на крыльце и рассматривала открывшееся ей празднество, не решаясь шагнуть на свободу, словно и не этого на самом деле хотела. Звуки казались приглушенными, а запахи чувствовались острее — наверное, все дело было в снадобье Сихот. Мелодичные хоровые напевы разносились по округе, завораживали. Кожа покрывалась мурашками, а сердце билось в разы быстрее. Нет, эта ночь отличалась от всех остальных: зимний воздух стал жарче, от горящих бревен пахло свежей сосной, люди вокруг тоже оказались совсем не похожи на перстийцев.

Ночь казалась светлее обычного, вокруг горели небольшие костры. Зрелище походило на прекрасный сон, о котором она позабыла, проснувшись, но он напомнил о себе, пригласив в свой мир. Здесь, под могучими деревьями, снег лежал совсем тоненьким слоем, а вокруг самого большого костра и вовсе подтаял на несколько аршинов. Было ярко, громко, весело и легко. Словно земля уходила из-под ног, и Амелия уносилась в неизведанную высь на крыльях счастья. Ее подбрасывало к облакам любви, подгоняло ветром радости. В каких-то песнях Амелия разбирала куплеты, а где-то понимала лишь отдельные слова, но все равно каким-то чутьем угадывала смысл.

Наверное, уже давно перевалило за полночь, но Амелия утратила чувство времени. Гулянья же становились лишь шумнее. Весело и задорно все прыгали через костер, все более и более опаляя свои одежды и оголяя кожу. Удивительно, но веселящиеся оставались невредимы, будто они лишь дразнили стихию, будучи недосягаемы для ее капризов. Зрелище оказалось столь же завораживающим, сколь и смущающим: с каждым разом ткани на телах становилось меньше.

Амелия с неподдельным любопытством наблюдала за праздником, но взгляд ее никак не хотел сосредоточиваться на чем-то одном. Кругом все мерцало, расплывалось и смазывалось, будто она смотрела из-под воды. Амелия не слышала ничего, но желала следовать за каждым, кто оказывался рядом. Они приходили и уходили, то приближались, то удалялись. Ноги не слушались ее, и она сама не понимала, куда идет.

У большого костра Амелия заметила прелестное рыжеволосое создание. Босые ступни Сихот алели на отогретой пламенем земле, подобно лепесткам роз. Она что-то говорила, изящно вздымала руки к небу и опускала к земле, и все безропотно повторяли за ней, словно танцевали. Вдруг к Амелии подошла поразительной красоты девица с явной примесью кровей кочевников (кажется, она назвалась Варной) и повела ее к костру, рядом с которым стоял высокий пень. Варна стала снимать с Амелии одну одежку за другой и легкими движениями рук кидала ткань в костер — та вспыхивала, обращаясь клубами зеленого дыма и исчезая во тьме.

Амелия осталась совершенно нагая, однако, как ни странно, ничуть того не стыдилась. Варна мягко взяла ее руку и сделала на ней глубокий надрез изящным кинжалом, рассекая предплечье, а затем слизнула выступившую кровь. Боли тоже не было, только удивление и любопытство: что дальше? Подставив кровоточащую руку под кувшин, Варна стала поливать ее жидким медом. Тогда время замедлилось настолько, что мгновение показалось бесконечностью. Нос утратил обоняние, глаза — зрение, уши больше не улавливали звуков.

Внезапная ослепляющая боль пронзила голову Амелии. Варна схватила ее за длинную копну волос и резко потянула на себя так, что, не удержав равновесие, Амелия повалилась наземь. Туманное сознание никак не хотело понимать происходящее, казавшееся настоящим мракобесием. Варна поднялась на большой пень, нашептывая слова. Кажется, она держала в кулаке прядь ее волос. Ее обступили семь женщин, держащихся за руки и ритмично раскачивающихся.

Лежа на промерзшей земле, опаляемая жаром костра, Амелия тихо наблюдала за тем, как Варна проходит тот же обряд. Когда крови с медом стало достаточно, девица осушила сосуд, ее подхватили на руки и куда-то понесли. Амелии показалось, что следом так же пронесли мужчину, совершенно нагого. Последним, что она слышала, проваливаясь во тьму, были стихающие ликующие крики и набирающие силу стоны.

Голова вновь разрывалась, раскалывалась и гудела. За последние дни это случалось так часто, что уже вошло в привычку. Яркое солнце светило в незанавешенные окна и слепило глаза. Воспоминания о прошедшей ночи смазывались, как растекшиеся пятна на чистой скатерти.

Амелию сковывал страх, холодил ужас, будоражил гнев. Хотелось кричать, плакать и скорее отмыться от всего произошедшего. Она отчаянно терла предплечье, где должен был быть порез, но чувствовала лишь гладкую кожу. Подняв дрожащую руку к невидящим глазам, Амелия с трудом убедилась в отсутствии раны.

Тут же ее охватила неимоверная досада. При мысли о том, что собственный разум играет с ней злую шутку, Амелия тихо расплакалась.

— Доброе утро! — поприветствовал Александр, лучезарно улыбаясь, но тут же переменился в лице, подбежал к супруге и дрожащим от беспокойства голосом спросил: — Что случилось?

Амелия не ответила. Только, шумно всхлипывая, продолжала ронять жгучие слезы. Александр прилег рядом и подмял жену под себя, стиснув в крепких, удушающих объятиях.

— Что было этой ночью? — сквозь всхлипы выдавила Амелия.

— Ничего… Ты быстро уснула. Я еще немного поработал в доме и тоже лег. — Александр поцеловал Амелию в затылок.

Рыдания стали еще громче.

— Почему ты плачешь? — прошептал он.

— Я схожу с ума. Вижу то, чего нет. Помню то, чего не было… Мне страшно…

— Это просто сны. Они бывают очень правдоподобны.

— Не настолько, — пролепетала Амелия сквозь громкие всхлипы.

— Что я могу сделать для тебя?

— Побудь со мной сегодня.

— Хорошо, — прошептал Александр, убаюкивающе поглаживая ее по волосам. — Я никуда не уйду.

— Расскажи что-нибудь хорошее.

— Ну… Наш дом почти готов. Скоро мы сможем переехать.

— Здорово.

— Чего бы ты хотела?

— Вкусного…

— Например?

— Жаренного на огне мяса с овощами, солений, варенья, фруктов с молоком и острого печенья, — договорив, она еще раз громко всхлипнула.

— Звучит… необычно. Ладно, попробуем что-нибудь придумать. Я говорил, что тут есть чудная теплица?

— Теплица?

— Конечно! Хочешь посетить ее?

— Да!

Деревушка была совсем маленькая и состояла из небольших домиков, разбросанных по округе без всякого порядка. Некоторые жители соорудили себе землянки, чтобы быть ближе к земле, другие, напротив, взгромоздили жилища на деревья, чтобы касаться неба, иные же решили построить себе самые простые человеческие дома. Чуть поодаль протекала речка, огибавшая деревню. Ее питал подземный родник, а вода в ней имела совсем уж волшебный вкус: свежая, с едва уловимой горчинкой, которую придавали корни деревьев.

Оказалось, идти недалеко, поэтому холодный ветер ущипнул ее за нос не более дюжины раз. В теплице было тепло так, будто на дворе стоял огнимец. Амелия ожидала увидеть подобие зимнего сада в царском дворце; она была уверена, что тут достаточно прохладно и уж точно не плодоносят растения. Высоту теплица имела такую, что в середине зала запросто помещалась яблоня, на которой даже сейчас виднелись налившиеся соком яблоки, в чьих алых боках, казалось, можно было увидеть свое отражение — до того они блестели.

— Набери овощей, я возьму фрукты, — велел Александр.

Амелия в восхищенном оцепенении рассматривала удивительное место, не в силах заняться делом. Наконец, набрав овощей и фруктов, они вернулись в дом, где существенно подчистили и запасы Сихот.

— А мясо? — Амелия оглядела пищу, разложенную на кухонном столе.

— Видишь ли… Не я один не переношу его. Здесь всем становится дурно даже от запаха.

— Как это?

— Сожалею. Причины неведомы.

— Придется привыкать, — вздохнула Амелия, раздосадованная тем, что еще долго не почувствует любимого вкуса говядины — наверное, пока не приедет навестить тетю Аделаиду и Ану.

С любопытством наблюдая за тем, как супруг режет овощи и закидывает их в котелок, Амелия не упускала возможности что-нибудь стащить прямиком из-под ножа. После громко хихикала, ведь всякий раз Александр наказывал воришку щекоткой.

За несколько часов они сотворили немало блюд. Увы, чтобы расправиться с ними, потребовалось куда меньше времени! Амелия с трудом управлялась с поварешкой, но с умением бывалого обжоры запихивала в себя все, что видела. Александр оказался более сведущ в готовке, а потому почти все легло на его крепкие плечи.

Набив живот до боли, Амелия сладостно зевала и потягивалась, желая скорее вернуться в Соннаго. Жаль, ненадолго!

Рано утром некто обладающий ослепительной и невероятно доброй улыбкой ласково поглаживал ее по щеке, целовал и тихо звал по имени.

— Амелия… Амелия, просыпайся.

— М-м-м, — недовольно протянула она, блаженно причмокнула и нарочно повернулась на другой бок, накрывшись одеялом с головой.

Александр тихо рассмеялся, но не отступил.

— Извини, что так рано, но позже я снова буду занят с домом. Потом отлежишься, а сейчас вставай. — Он не скрывал задор, но, на его счастье, сквозь дрему Амелия не могла распознать его в голосе.

— Тиран…

По очереди разлепив глаза, Амелия присела на кровати и долго разглядывала пустую комнату, которую еще даже не думал озарять рассвет. Глядя на сонное лицо жены, Александр рассмеялся, отчего щеки Амелии покрылись румянцем. Его смех всегда пробуждал в ней самые искренние и светлые чувства и, вероятно, был одной из тех вещей, за которые она в него и влюбилась.

— Идем, — протянул он руку.

Амелия нерешительно вложила в нее ладонь.

— Давай я тебя научу одному эйфрасскому танцу. Он совсем не сложный. На самом деле не сильно отличается от перстийского, только более плавный.

Александр подвел Амелию к середине комнаты, где было чуть больше места. Он встал напротив нее на расстоянии двух шагов, взял ее правую руку в свою, а левую спрятал за спиной.

— Шаг вперед. Шаг назад.

Амелия кивнула, и они повторили движение.

— Круг вправо и круг влево.

Они медленно двигались по указаниям Александра, глядя друг другу в глаза и не моргая. В голове Амелии вертелись задумки, мечты, вопросы, невысказанные просьбы, мольбы, искры чувств — всего не перечесть. Они продолжали танцевать уже в третьей позиции, близко друг к другу, но все еще не разрывали зрительную связь.

Вокруг одуряюще пахло розами.

— Я письмо написала, — вдруг сообщила Амелия. Улыбка Александра заметно поблекла. — Отправишь? В дом Сигурдичей.

— Отправлю, — кивнул тот, поджав губы.

Амелия старалась не обращать внимания на перемены в супруге, но внутри остался неприятный колючий след, будто она провинилась перед ним.

Проторенная дорога петляла и бугрилась ухабами, сани то и дело натыкались на едва видневшиеся под снегом пеньки, всякий раз на них неприятно подскакивая. На счастье Аделаиды, ей даже править не пришлось: изрядно поплутав по лесу, ко второму утру беглянкам удалось добраться до маленького домишки, больше напоминавшего хлев.

В лучах рассветного солнца играли пылинки. Ада упорно пыталась разжечь печь промерзшими влажными дровами. Искра за искрой, щепка за щепкой — все было тщетно.

— Мам, возьми. — Анастасия протянула баночку с маслом.

— Какая ты у меня умница! — восхитилась Аделаида, уже начинавшая отчаиваться.

Тепло распространялось по дому медленно, но верно, отогревая его и наполняя жизнью. За уборкой пролетел весь день: нужно было отовсюду смахнуть пыль, отмыть полы, вычистить утварь. Покуда одна билась над паутиной под потолком, вторая едва успевала приносить и растапливать снег. К сумеркам, довольные проделанной работой и самими собой, они разложили на столе успевшие размякнуть булки и подогрели воду для травяного сбора. Этот вечер показался самым волшебным из всех, что им довелось пережить вместе. Тишина и единение. Усталость навалилась тяжким грузом, будто сам Хранитель Соннаго негодовал от того, что кто-то противится его чарам.

Дом оказался совсем ветхим и никак не мог сохранить тепло, хоть и очень старался. Устроились на печи вместе; Аделаида прижала к себе дочь, лежавшую к ней спиной, так они и уснули. Впервые за долгое время им удалось проспать сколько вздумается и проснуться, когда ленивое зимнее солнце уже клонилось к закату. Вот только Аделаиде пришлось раза три-четыре за это время встать, чтобы подкинуть дров. Морозило так, что она и сама бы уже не вспомнила, сколько поленьев огню скормила. Делать совершенно ничего не хотелось. Тепло одевшись, они вышли прогуляться и поискать хворост, а еще мох или старую траву: щели все же надо было заткнуть получше.

Так шли день за днем, ночь за ночью. В этом обветшалом доме не было ничего, но только здесь казалось, что им принадлежит целый мир. Кое-как они приноровились к труду, но руки все еще болели от грубой работы.

— Когда мы вернемся домой? — непринужденно спросила Ана за ужином в один из вечеров.

— Ты уже хочешь? — так же обыденно ответила вопросом на вопрос Ада.

— Не знаю. Мне хорошо здесь.

— Мне тоже, милая, — тепло улыбнулась матушка. — Почитаем сегодня?

Анастасия лишь согласно кивнула и все смаковала как никогда вкусный, хоть и недопеченный хлеб, запивая некрепким чаем. После трапезы они зажгли свечи и устроились на широкой лавке, на которой громоздилась кипа старых одеял, создавая подобие удобной лежанки. Ее придвинули ближе к печи, чтобы было теплее.

…Возжелал он тогда поймать жар-птицу и посадить ее подле себя, чтобы та никогда неба синего не видела, а лишь его собственной красотой любовалась…

— Почему он так поступил? — тонкий голосок Аны пробивался сквозь пелену сна.

— Ему грустно и одиноко. Он думает, что если им будет любоваться самое прекрасное существо и петь его красоте песни, то все вокруг в это тоже поверят, — пояснила Ада.

…Но не желала жар-птица жить в неволе, а потому расправила она свои крылья и подожгла дворец юного царевича.

— В чем смысл этой сказки?

— А как ты считаешь?

— Что все зло вернется, — задумчиво пробормотала Ана.

— Верно, — улыбнулась Ада. Она запечатлела на виске дочери нежный поцелуй.

— Почему ты так не любишь Фераса? — после недолгого молчания отважилась спросить Анастасия.

В этот миг Аделаида осознала, как мало они с дочерью знают друг о друге и как мало говорят о чувствах. Она видела, что Ана прониклась теплыми чувствами к своему отчиму.

— Милая… я не не люблю его. Просто… Видишь ли, иногда люди совершают поступки, о которых жалеют. Ферас отчасти виновен в том, что не стало твоих бабушки и дедушки.

— Что он сделал?

— Я расскажу тебе, но в другой раз.

— Значит, Ферас плохой? — Анастасии стало дурно от того, что она могла довериться негодяю.

— Нет, милая. Ферас очень хороший.

— Я совсем не понимаю…

— Мы знакомы много лет, и мои чувства к нему очень сложные. Но ты — другое дело. Я не могу тебе указывать, кого любить, а кого нет. Я знаю случай, когда такое закончилось плохо, и не желаю повторения.

— Все равно не понимаю.

Анастасия помолчала. Голова шла кругом. Разве может человек вызывать такие сложные чувства? Перед глазами вспыхнул образ Дамира. Яростно отогнав его, Ана теснее прижалась к матери.

С отъезда Амелии прошло уже немало дней, и лишь сейчас они сумели поговорить об этом. Пусть рана была еще свежа, здесь, под защитой высоких сосен, на душе наконец наступил покой. Пришло смирение.

Хранитель темной дремотой окутывал домик и его обитателей. С каждой ночью становилось только холоднее.

В эту ночь Аделаиде снились давно канувшие в небытие счастливые дни и любимые люди. Привиделись детство, невинные игры, родители, даже дядюшка Василий во сне был еще добродушным и ласковым… Но сон оставался сном. Каким бы счастливым он ни был и как бы тяжело ни было возвращаться в настоящий мир, того требовала жизнь. Ведь здесь ждали настоящие люди, живые. Они нуждались в заботе и любви больше, чем умершие. Живые должны позаботиться о живых.

По щеке Аделаиды скатилась скупая обжигающая слеза. Сердце горело от тоски. Как жаль, что ее девочка, Ана, никогда не увидит тех дней…

В лесу Ферас чувствовал себя лучше, чем всякий зверь, проживший среди душистой зелени много лет, и даже чем всякий дух, стороживший покой высоких сосен не один век. Его вела сама земля; каждый сучок, каждый шелест подсказывал верный путь. И когда вдалеке показался заветный домишко, в груди, там, где человеку положено иметь сердце, что-то замерло, подпрыгнуло, а после разогналось. Такое приятное, такое человеческое чувство овладело им целиком, что губы дрогнули, а после и вовсе расплылись в улыбке. Сбилось дыхание, Фераса охватили нетерпение и трепет, от которого вновь совсем по-человечески закололо кончики пальцев. Он приближался к дому стремительно, однако не без задней мысли. Ферас страшился нарушить чужой покой или столкнуться с тем, чего видеть не желал: холодом в глазах, полнейшей нелюбовью и безразличием.

Дверь под его руками не скрипнула, поддалась беззвучно, пропуская в избушку холод и ночного гостя. Ферас скользнул дальше, не пренебрегая одним из своих бесчисленных умений: способностью передвигаться подобно тени — бесшумно, словно и не было его здесь. Он оставил тяжелую сумку на столе.

На тесной лежанке на печи громоздилась куча тряпья, из которой выглядывала густая копна белых переливчатых волос. Ровное дыхание их обладательниц вздымало и опускало покрывало. Ферас сделал шаг, и тогда, будто почуяв присутствие чужого в доме, одна из спящих повернулась.

Он ожидал увидеть это сонное лицо. Мечтал, хотел, боялся. Оно было печальным и усталым, покрасневшим и чуть опухшим, но оттого не менее притягательным. Ферас ощутил, как кольнуло и что-то сжалось меж ребер. Он сделал еще один решительный шаг вперед, но произнес лишь:

— Не нужно грустить, прошу.

Как бы в прошлом царевна ни показывала свое пренебрежение, ее всегда выдавали глаза, взиравшие на Фераса с неподдельным любопытством, ощупывающие каждую черту его выразительного лица. Он вновь терял голову от одного этого взгляда. Ада смотрела на него как на прекрасную роспись, слушала его как лучшую музыку. Он ждал, когда она вкусит его как лучшую медовуху. Ждал, когда сумеет опьянить ее одним лишь своим присутствием.

— Ты что здесь делаешь? — недовольно пробубнила Ада, вызвав у Фераса добрую усмешку.

Он не подозревал, в каком пребывал исступлении, в каком был напряжении до сего мига, когда бездумно брошенные слова развязали тугой узел в животе.

— Заглянул вас проведать, — прошептал он, не желая спугнуть мимолетное выражение радости от встречи на лице супруги. — Вижу, вы хорошо устроились.

Аделаида прочистила горло.

— Неплохо. — Взглянув на Ану, она снова посмотрела на Фераса. — Что там в Дивельграде?

Ну вот и улетучилось чудо, согнанное сиюминутными тревогами.

— Иван пропал. Я не знаю, где он и что замышляет.

— Ты уверен, что нам есть чего опасаться? Он сказал…

— Он мог сказать что угодно, — резко прервал ее Ферас. — Тебе ли не знать, что людям свойственно лгать?

— Тебе пора, — отрезала Аделаида после короткого молчания.

Стараясь не показывать, как ранило то, что царевна вновь гнала его, он печально улыбнулся и кивнул.

— Я только хочу поздороваться с Аной.

Понимающе кивнув в ответ, Аделаида обернулась к спящей дочери, провела кончиками пальцев по ее точеному личику. Чуткий сон быстро прервался, и яркие, словно новенькие серебряные монеты, глаза уставилась на гостя.

— Ферас, — сонно и столь же удивленно пробормотала девица.

— Здравствуй, Ана. Как поживаешь?

— Хорошо. Вы теперь будете жить с нами?

— Я уже ухожу. Зашел проведать вас.

Ответа не последовало, только блеснул девичий взгляд.

— Ярослава передала съестного. Оставил все на столе.

Мягко поцеловав обеих в лоб, Ферас выскользнул в ночь.

Неумолимо текли дни, убегали ночи, а Кайту все вертел в голове разговор со старым арефом, пока остальные не понимали причин его мрачности.

— Он не забыл, что среди нас и женщины есть? — бурчала Валия. — В моих волосах уже грязи больше, чем в конском хвосте.

— Пойди да скажи ему, — со всем простодушием отозвался Кадыр.

— Вот еще. Лучше умру немытой, чем так опозорюсь, — отрезала она.

— Значит, со мной о таком говорить не позор?

— Ты мой брат. Даже за мужчину не считаешься, — усмехнулась она. — Пошел бы да помог лучше.

Кадыр закатил глаза. Поравнявшись с Кайту, замешкался, не зная, с какой стороны подступиться: не приведи Ижат, тот сочтет, что он за себя просит. Стыда не оберешься!

— Досточтимый… — Кайту лениво повернул голову и смерил отсутствующим взглядом незваного собеседника. — Мы в пути уже поболе десяти дней. Нам бы привал на пару ночей. И баню бы поставить.

— Ойлиха… — вздохнул тот. — Пора перестать идти на поводу у сестры, Кадыр.

Тот покраснел, но отвечать не стал. Уж с самого детства повелось, что за сестрой он готов был хоть со скалы броситься. В каганате подшучивали, что всякая жена будет для него только на втором месте. Кайту же оглядел округу, примечая, где можно разбить лагерь. На земле вольных кукфатиха, свирепых воинов, они могли в любой миг подвергнуться нападению. Крупные и тяжелые вещи находились в повозке, но самое ценное каждый держал при себе, поэтому в случае нападения они смогут спастись, не отягощенные собственными пожитками.

Сделав глубокий вдох, хан издал соколиный свист, в ответ послышался пронзительный крик. Над головами зашуршали могучие крылья, и птица приземлилась на протянутую руку. Пара мгновений немых переглядок, и Досточтимый угостил помощника кусочком вяленого мяса. Птица сообщила хорошие новости, так что Кайту обернулся и сказал:

— Выступаем. К вечеру встанем. Изгиль, Тимур, пойдете со мной. Поохотимся, пока солнце не село.

Путники спустились со скалы, но продолжали двигаться вдоль нее. На предгорной равнине опасно, там словно у аджаха на блюде. Оказавшись подле лихого порожистого ручья, который не остановил даже Мертвый Йыл-Йанаш, они наконец спешились.

— А тут теплее, — подметил Изгиль.

— Ну так мы же движемся к теплым землям. — Кадыр старался придать голосу как можно больше загадочности, пока копошился в дорожной сумке.

— Ты опять об этих сказках? — Валия закатила глаза. — Ты уже слишком большой, чтобы верить в земли за большой водой.

— А вдруг это не сказки? Может, и правда есть место, где всегда царит Живой Йыл-Йанаш: тепло, реки полны, трава высокая и зеленая, а на деревьях растут самые сладкие яблоки? — ввернул Кадыр.

— Точно.

— Конечно есть, друг мой, — вкрадчиво сказал внезапно возникший позади него Кайту, положив руку на плечо батыра. — Только вот нам туда не попасть. Довольствуйся тем, что имеешь, и да пошлет Ижат твой рух в травинку на тех самых землях. А сейчас разложи баню. — При этих словах Валия залилась краской.

Договорив, Досточтимый двинулся к реке. Он медленно опустился на колени, протянул руки к небу, и зазвучала гортанная песнь: так он проявлял уважение Ижату и Ойлихе, прося разрешения принять дары хозяина рек, озер и морей, властелина всех подводных жителей. Даже ветер, беззаботно гулявший меж деревьев, утих. Занимавшиеся своими делами путники тоже опустились на колени и едва слышно шептали слова благодарности, склонив головы и устремив глаза в землю. В завершение обряда Кайту вырвал из короткой бороды волос и опустил его в воду.

Наконец юрты были расставлены, сети разложены, баня затоплена. Изгиль таскал дрова, пока Кайту привычно потрошил пойманных зайцев. Тимур принес из сетей достаточно рыбы, чтобы хватило на время остановки.

— Как ты это делаешь? — Тимур уселся рядом с ханом и принялся свежевать другую тушку. Кайту непонимающе хмыкнул, и тогда Тимур добавил: — Ты их понимаешь, чувствуешь и все равно убиваешь, а теперь еще и потрошишь, кожу сдираешь. Тяжело, должно быть. — Алая кровь стекала по его рукам, отчего на снегу расцветали розы. Только не благоухали, а лишь притягивали взгляд своим багрянцем.

— Тяжело. Но ведь нам не привыкать убивать невинных, да? — Кайту нервно усмехнулся и покачал головой.

— Только не говори, что ты измучен совестью. Все мы поступали как положено: по долгу. Ни одна смерть не была напрасной. Позволит Ижат, они вернутся на землю, чтобы прожить лучшую жизнь.

— Нам нужен жир, — заявила Гьокче, без стеснения встревая в беседу.

— Этот заяц едва ли может поделиться таким богатством. — Тимур задумчиво покрутил в руках мясо в поисках белых прослоек.

— Возьми. — Кайту протянул пиалу, наполненную салом. — Первый оказался щедрее остальных.

Кивнув в знак благодарности, Гьокче понеслась в сторону юрты.

Стемнело быстро. В казане, несколько часов стоявшем на пылающих поленьях посреди общей юрты, тихо булькала вода. Гьокче приоткрыла крышку и задумчиво оглядела содержимое. Мясо уже плавало на поверхности, там же собирался навар.

— Готово. Валия, принеси посуду.

Разложив мясо по плоским тарелкам, девушки разлили бульон по пиалам и густо присыпали его солью, добавили немного сушеных приправ и раздали каждому по тарелке, а после сели и сами.

— Кайту, тебе полагается первым в баню, — вскоре напомнила Ильнара.

— Спасибо, — Кайту благодарно кивнул всем, приложившим руку к готовке, остальные последовали его примеру. — Я уже иду. Изгиль, Тимур, подготовьте еще дров.

После ужина один за другим мужчины проводили обряд очищения жисем — земного тела, наполняясь жизнью. Ощущение обновления охватывало каждого, даровало успокоение. Кожа дышала жаром, по волосам тяжелыми каплями стекали дурные мысли. Уходила вся грязь, оставляя лишь чистый рух.

— Все вышли, — сказала Гьокче.

В отличие от стеснительных — как над ними подтрунивали девушки — мужчин, они предпочитали мыться вместе, чтобы помогать друг другу. Они забежали в баню, походившую на юрту, только накрытую не войлочной тканью, а шкурами и кожей животных. Тяжелые походные одежды ополоснули, развесили возле костра и расселись вокруг огня. Отогревшись, натерли кожу жиром, отчего та стала поблескивать в свете танцующих язычков пламени. Костяным скребком, помогая друг другу, старались тщательно отчиститься, избавиться от всего, что тяготит, дабы путь был легким и скорым. Уже на чистые волосы нанесли совсем немного хвойного масла, но так, чтобы не перебить запах своего тела, иначе духи места и предки не узнают и лишат своей защиты.

— Не просохло еще, — пожаловалась Ильнара, ощупывая свои одежды. — Придется до юрты идти в этом.

— Не страшно, мы быстро забежим, ты даже замерзнуть не успеешь, — успокоила ее Валия.

Так и случилось. Очень скоро девушки уже лежали на своих сундуках, расставленных по краям юрты, укрываясь теплыми шкурами. Усталость брала свое, и все тут же провалились в сон.

Только не у каждого сон этот был спокойным. Услышав подозрительные звуки снаружи, Гьокче резко распахнула глаза, будто и не спала вовсе, схватила клинок и, стараясь ступать как можно тише, выскользнула наружу. Морозный воздух тут же пробрался под кульмяк, вынудив поежиться. Оглядываясь, она двинулась вокруг юрты, но не прошла и половины пути, как кто-то схватил ее со спины и крепко зажал рот. Ощущение собственной уязвимости вывело ее из равновесия: Гьокче упорно вырывалась, успев тысячу раз проклясть себя за то, что оказалась в таком положении. Она сумела ударить напавшего затылком по подбородку, но тот лишь глубоко выдохнул и до боли знакомо шикнул:

— Я тебя отпущу, а ты не станешь делать глупостей. Кивни, если поняла. — Гьокче судорожно закивала, и нападавший сдержал слово.

Она тут же вырвалась из хватки и отпрыгнула на безопасное расстояние, сжав клинок посильнее. Это вызвало у Меря лишь улыбку, в которой, на удивление, не было ни злобы, ни ехидства.

— Это не убьет меня, ты же знаешь.

— Будет приятно хотя бы попробовать.

— Как ты, Гьокче?

— Несмотря на ваши старания, жива, — холодно отрезала она.

— Я тут вообще ни при чем, — скучающе отозвался Мерь. — Ты сама связалась с Сихот, тебя никто не принуждал.

— Конечно, — нервно прыснула она. — Чего тебе? Что ты хочешь?

— Мне от тебя ничего не нужно. Лишь передай Кайту…

— Не буду я ничего передавать!

— Просто передай, что девочка жива.

— К чему передавать, Мерь? — Кайту возник из ниоткуда, стискивая в руках оружие. — Я здесь. Говори мне в лицо. Где она?

Гьокче застыла. Как давно хан здесь находится? Как много успел услышать?

— Не знаю. — Мерь медленно повернулся к Кайту и безразлично оглядел его с головы до пят.

— И какой же прок тебе помогать мне? — Хан угрожающе шагнул вперед.

— Не хочу, чтобы Сихот натворила ужасные вещи.

— Тогда ты опоздал, — Кайту скривился в устрашающей усмешке.

— Не делай поспешных выводов. Но все может обернуться плачевно.

— Тебе не придется плакать, если я убью тебя прямо сейчас.

Теперь Гьокче видела перед собой того безжалостного человека, который проливал реки крови, не оглядываясь на горы бездыханных тел за спиной. Такого Кайту знали и боялись. Его возвращение не сулило ничего хорошего, но уходил ли он или его просто очень хорошо прятали глубоко внутри сундука из благородства, доброты и честности?

— Моя смерть ничего не решит, но я постараюсь помочь. — С этими словами Мерь стремительно двинулся к лесу и исчез в темноте.

Кайту даже не пытался остановить его. Хан и сам не понимал почему, но новых расправ ему совсем не хотелось. Лишь спустя пару мгновений он заметил застывшую Гьокче.

— Ты замерзла. Идем. — Кайту подошел к ней. Та не могла пошевелить и пальцем, ее посиневшие губы дрожали.

— Это может быть правдой? — прохрипела Гьокче, думая о пропавшей ханкызы, напрочь забыв о том, что она впервые настолько близко к своему возлюбленному.

— Не знаю.

Чтобы не тревожить покой спящих, Досточтимый привел Гьокче в свою юрту и устроил на сундуке, накрыв кучей теплых одеял. Сам задерживаться не стал: подкинув дров в костер, направился к выходу — стеречь покой.

— Аджаха нельзя верить, — бросила Гьокче ему вслед.

— Я знаю об этом лучше всех, — едва обернувшись, ответил Кайту и тут же вышел из юрты.

— Едва ли, — шепнула Гьокче себе под нос и укуталась посильнее.

На следующий день Александр внезапно подхватил Амелию на руки и понес на улицу, широко и уверенно шагая к определенному дому. Остановившись у порога, он покосился на жену, ожидая отклика, но та лишь непонимающе оглядывала сооружение, слегка нахмурив брови.

— Что это? Где это мы? — прошептала Амелия, боясь потревожить хозяев.

— Это наш дом!

Не успели они порадоваться, как позади раздался голос Сихот:

— Александр! — И она приказала: — Иди за мной.

Сихот выглядела как обычно, но если присмотреться, то можно было увидеть, что она еле сдерживала гнев.

— Иди, я скоро вернусь, — шепнул Александр и послушно последовал за главой мира.

«Только бы ничего дурного не случилось», — подумала Амелия и прикусила губу.

Одеревеневшими не то от холода, не то от волнения руками она приоткрыла дверь и робко ступила внутрь. Она оказалась в маленьком коридоре, слева была кухня, а прямо — большая зала с эйфрасской мебелью. Пол устилали хуршидские паласы, расшитые невероятными узорами. Если долго на них смотреть, начинали слезиться глаза.

Пройдя дальше по коридору, слева она обнаружила маленькую пустую комнатушку, а справа, по соседству с залой, широкую спальню с большой кроватью. Рядом были расставлены несколько сундуков, где Амелия нашла постельные принадлежности, одежду и другие вещицы для убранства дома.

Первым делом она расставила новенькую посуду, явно купленную на ярмарке в Дивельграде — Амелия узнала характерную цветочную роспись. Узоры тронули сердце, всколыхнули душу, от тоски по любимым подступили слезы, стекая по щекам и оставляя на них блестящие дорожки. Каждый день, проведенный в этом поселении, Амелию окружали люди, а потому было проще держать любовь к тем, кого она покинула, на замке. Но стоило на миг остаться одной, как боль вырвалась наружу горьким плачем.

— Миленько. А где же твой муженек?

Лепа без приглашения вошел в дом и, опершись о дверной косяк, наблюдал за тем, как Амелия наводит красоту.

— Он с Сихот.

— Странно. А я видел его у дома Лириды. Не самое пристойное место, особенно для женатого мужчины. — И он состроил презабавное лицо человека, сболтнувшего лишнего.

— Чего ты хочешь? — вздохнула Амелия, устав от острот Лепы.

— Дружить. Общаться. Ведь это делают добрые соседи? — скрестив руки на груди, он говорил тоном, коим разъясняют очевидные вещи маленьким детишкам.

— Друзья не врываются без стука. Добрые соседи тем более.

Разгладив последнюю складку на скатерти, Амелия обернулась. Ее суровый взгляд смягчился, а глаза сверкнули так, будто она увидела нечто приятное. Сейчас вид Лепы вызывал в ней странные чувства.

— Это почему? — он прищурился и нахально оскалился.

— Я могла быть не одета!

Лицо Амелии отражало все ее чувства, а их было так много, что выражение казалось особенно потешным. Подбоченясь, она постаралась повторить самую устрашающую позу Ярославы.

— Вот именно!

— Правду говорят, что ты редкостный похабник.

Лепа двинулся на Амелию, не скрывая довольной улыбки:

— Поэтому ты так рада меня видеть?

— Я не рада. — Она судорожно сглотнула.

— Я мог бы обидеться, — томно прошептал он и без спросу убрал прилипшую к лицу Амелии прядь волос. — А ты и правда похожа… — Лепа так и не закончил.

— На кого? — спросила Амелия, когда молчание затянулось.

— Тебя Сихот ищет.

Лепа плюхнулся на стул, задев скатерть и испортив все труды хозяйки. Она посмотрела на него укоризненно, но сдержалась, чтобы не осыпать бранными словами.

— Зачем?

— Не скажу.

— Почему?

— За сведения надо платить. А такая хорошая девочка едва ли даст то, чего я хочу.

— Я не хорошая! И могу все!

Тот задорно расхохотался, вынудив Амелию упасть в объятия стыда, окрасившего ее щеки густым румянцем.

— Она в теплице, — добавил Лепа сквозь хохот.

То ли вздохнув, то ли рыкнув, Амелия хотела было что-то добавить, но так и не нашла нужных слов. Вылетев из кухни, она спешно схватила телогрейку, брошенную в большой зале, и понеслась на улицу, преследуемая задорным смехом Лепы.

У теплицы слышался шелест, коим выдают себя змеи, скользя по сухой траве. Амелия насупилась и притаилась, не рискуя войти, но приоткрыла дверь и заглянула внутрь в поисках гадкого создания. Открывшееся действо поразило настолько, что она забыла, как дышать.

Ярко-рыжая птица с громким визгом кружила над обессилевшим Александром, который сидел на земле, покорно склонив голову. Она клевала волосы и пыталась задеть лицо, в особенности ее привлекали глаза. В этот миг он походил на тот образ, что Амелия увидела во время гадания. Она дернулась защитить мужа и сама не заметила, как пересекла порог теплицы, но не успела даже моргнуть, как Александр исчез, а на его месте появился прекрасный песец.

Он рычал на птицу, клацал острыми зубами и пытался сбить ее лапой, но та вдруг попросту испарилась. Песец взвыл, словно от боли, и стал бросаться из стороны в сторону, пока не превратился в змею. Мгновение спустя из ниоткуда возникла Сихот: она безжалостно наступила на изящный хвост, вынуждая Александра отчаянно извиваться и яростно шипеть. Очень скоро змея стала расти, пока из уродливого нечто не появился человек. Покрытый грязью, он лежал на земле и отчаянно пытался перевести дух.

— Ты уже сгубил одну. Не повтори своих ошибок, — угрожающе предупредила Сихот.

— В том не было моей вины, — тяжело дыша, выдавил Александр.

— Ты меня услышал.

Сихот ногой грубо перевернула его на спину и надавила на ребра так, что послышался хруст. Он завопил, отчего сердце Амелии разлетелось на маленькие кусочки. Не понимая, что происходит и чему только что стала свидетелем, она выскочила вперед.

— Хватит! — крикнула она сквозь горячие слезы.

Сихот бросила на нее пронзительный взгляд и, казалось, была ничуть не смущена разоблачением. Многозначительно посмотрев на Александра, она вышла.

— Амелия, — прохрипел тот.

Он уже не слишком мучился и даже нашел силы сесть. Его лицо выражало высшую степень раскаяния и готовности к наказанию. Несколько мгновений словно превратились в вечность. Амелия пыталась понять, что здесь случилось, но осознала лишь одно: ей лгали. Долго. Вероломно. Она почувствовала, что растерянность сменяется гневом. Он горел ярким пламенем, полыхал в груди настоящим пожаром, сжигал все чувства, оставляя место только для обиды и злобы.

— Что это было? — спросила она суровее, чем хотела. — Это тоже сон? — Губы ее задрожали, а в голосе послышалась хрипотца.

Едва сдерживая заново подступившие слезы, Амелия кинула последний взгляд на Александра, который уже казался более чем здоровым, и тут же выбежала из теплицы. Она неслась в лес, не в силах совладать с болью. Высокие деревья встретили тишиной, а купол неба, желая скрыть Амелию от посторонних глаз, тут же покрылся темной дымкой, стремительно погрузив мир во мрак, словно кто-то затушил единственную свечу.

От страха, обиды, злости и иных чувств Амелии хотелось кричать до тех пор, пока не сорвет голос, бить кого-нибудь кулаками до ссадин на костяшках, рыдать до потери сознания. Вместо этого она лишь молча сидела на поваленном дереве и таращилась на мягкий мох на стоящей поблизости сосне. Даже хруст ветвей под чьими-то ногами и приближающаяся тень не вывели ее из этого состояния.

— Знала, что найду тебя здесь, — прошептала Сихот, присаживаясь рядом, на что Амелия ответила нарочитым молчанием. — Была уверена, что тебя потянет в лес. Что ж… Пожалуй, у тебя есть вопросы.

Не поворачивая головы, девица безжизненно покосилась на Сихот.

— Аджаха, — ответила та на незаданный вопрос. — Предвечные создания, сотворенные очень давно.

В голове Амелии промелькнули все известные ей страшилки про лесных созданий. Но сколько в них правды?

— Что вы со мной сделали? — прохрипела девица не своим голосом. — Зачем я вам?

— Вернули домой. Разве не этого ты желала?

— Откуда вам знать, чего я желала? — огрызнулась Амелия.

— Ты удивительная, я в тебе не ошиблась. Большинство людей после увиденного либо сошли бы с ума, либо от страха бежали бы так далеко, чтобы их не смогли достать. А ты сидишь здесь, вблизи поселения, и дерзишь мне. Но ты не права. Я много знаю о тебе.

— И что же?

— Например, ты старше, чем думаешь. — Амелия вновь недоверчиво покосилась, на что Сихот никак не отреагировала, а просто продолжила: — Обсчиталась на год, не меньше. В вашем роду все и растут, и стареют медленнее.

— Он ведь пытался предупредить. Пытался сказать…

— Лепа опасен, — строго прервала Сихот. — Я же не желаю тебе зла, как и Александр. Его чувства искренны. Не отворачивайся от него только из-за его натуры.

— Вы правда думаете, что дело в этом?

— Уверена, что нет. — Сихот помолчала, как если бы собиралась с мыслями. — Я расскажу тебе историю. А после ты решишь, что тебе делать дальше. — Амелия слабо кивнула. — Взгляни. — Сихот указала на две соседние звезды на ночном небе. — Это Мерь и Сихот.

— Я знаю, — не без гордости ответила Амелия, слегка выпрямив спину. — Самые яркие звезды.

— Верно. — Сихот отчего-то выглядела донельзя довольной, будто ее ученица только что покорила весь мир своим умом. — А знаешь ли ты сказку о них? — Амелия покачала головой. — Это история о любви.

Глаза Амелии округлились.

— Жили на свете двое возлюбленных. Только то были не обычные люди, а сотворенные высшей силой, с предназначением, неведомым простым смертным. Создала их голяма мощ по людскому подобию и велела жить на земле этой, как в доме собственном, и менять его так, как заблагорассудится.

— Это же Отец, да? — перебила ее Амелия.

— Верно.

— А как же так он и людей создал, и возлюбленных этих по образу людскому? Или он сначала сотворил мир вместе с людьми и потом, или… — вновь необузданное любопытство Амелии взяло верх над остальными чувствами.

— Он не создавал ни мир, ни людей, — прервала ее Сихот, получив в ответ несколько раздраженный и вместе с тем обескураженный взгляд. — Он пришел на землю, где уже была жизнь, где люди сами создали свой род и трудились на общее благо.

— Да, это я знаю… — перебила ее Амелия.

— Так он восхитился ими, что ему тоже захотелось создать человека. Тогда он нашел самую прекрасную девушку из всех, кого только встречал. Полюбили они друг друга, но дитя так и не было. Отчаялся он, что семя его так и не дало плодов. Пошел он в лес и сам сотворил человека, а затем и второго. Порадовалась тогда голяма мощ.

— Я не понимаю. Голяма мощ — девочка. Отец — мальчик. Но раз они есть одно сущее, то как такое может быть?

— Мир ведь не так прост. Чему-то столь великому не пристало обременять себя земной плотью. Как знать, быть может, и тела у нее вовсе не было, быть может, то был лишь дух. Так вот, и создала голяма мощ существ по образу людскому и нарекла их аджаха, одному имя дала Мерь, другую назвала Сихот. Научила она их человеческим чувствам и мыслям и отпустила с добром в мир, а сама исчезла. Наверное, вернулась в Теневой каганат. Так Мерь и Сихот отправились к людям, с которыми жили в любви и согласии, пока не осознали, что создатель забыл вложить в них время. Появлялись новые поколения, а аджаха продолжали жить. Год за годом они лишь крепчали и учились по заветам голямы мощ меняться и мир менять. — Сихот взмахнула рукой, и прямо из упавшего засохшего дерева, на котором они пристроились, выросли прекрасные белоснежные цветы с дурманящим сладко-горьковатым запахом. — Это жасмин, — пояснила она и вернулась к истории: — Помогали аджаха людям во всем. Благодаря им урожай был богаче, плоды — сочнее, цветы — духмянее. Так сменилось еще поколение, но следующее испугалось их силы. Пришли они к дому аджаха с вилами и повели на лобное место, дабы предать их огню. И сгорели бы несчастные влюбленные, да с их сцепленных рук вдруг поползла сама тьма. Она застила взор каждому, а как растаяла, так и след Меря и Сихот простыл. Тогда явился Отец, а рядом засияли две новые звезды, что при встрече с горячим солнцем медленно растаяли. Но каждую следующую ночь они зажигались вновь. Заплакали люди, а Отец повелел им отныне за свое злодеяние звать те звезды именами убиенных.

— Такова ваша история? Где сейчас Мерь?

— Все верно, история моя. Сихот — это я. А вот Мерь… — Сихот подняла прекрасные глаза к небу, разглядывая звезды. — С ним мы уже много лет не виделись.

Стало совершенно очевидно, что более расспрашивать о втором участнике этой истории лучше не стоит.

— Твои родители были из нашего рода. От рук кочевников пострадали не только перстийцы… Мы потеряли наших брата и сестру. Ирида и Вал…

— Мама и папа были аджаха? Значит, я тоже?..

— Это сложно. Видишь ли… — попыталась найти нужные слова Сихот, но Амелия не дала договорить.

— Так они мне не родные, — голос ее дрогнул, как и прошлое, служившее единственным оплотом того, что делало Амелию собой. Неужто вся жизнь ложью оказалась? Глаза ее защипало, но она сглотнула.

Тьма чащи совсем не пугала, как и женщина, сидевшая рядом. Сихот сочувственно посмотрела на Амелию, и глаза ее, казалось, были способны озарить целый лес, до того они были яркие.

— А все они — ваши дети? — задала Амелия невинный вопрос, вероятно, желая увести разговор от того, что причиняло ей невыносимую боль.

Сихот окинула ее странным взглядом.

— Видишь ли, аджаха не рождаются подобно людям. Они творятся только в определенное время в определенных местах. В мире существуют особенные люди. Их кровь нужна нам для творения новых детей Отца. Таких людей совсем немного, и… — она помедлила, обдумывая, стоит ли говорить. — Ты одна из них.

— Так вот что это было! Это был не сон!

— Да, — без особого раскаяния призналась Сихот. — Мне жаль.

— Как вы посмели?

Амелия подскочила от негодования. Звук дыхания Сихот стал казаться совсем невыносимым, от ее голоса хотелось укрыться, а ее присутствие было настоящей пыткой. Амелия обхватила себя за плечи.

— Прости. Другой возможности могло не представиться еще долго… Пойми, мы должны думать о том, как выжить. Все, что я предпринимаю, я делаю для моего народа. Ты можешь не понимать меня, но не судить.

— Вы воспользовались мной, как вещью, — сквозь слезы прошипела Амелия. — Уходите.

— Как скажешь, — прошептала Сихот, в чьем голосе наконец проявилась толика неудовольствия.

Немного погодя она все же встала и двинулась прочь, освещая своим сиянием тьму леса и, подобно волшебному огоньку, исчезая где-то вдали.

Амелия еще долго осмысливала все произошедшее и уверилась в одном: здесь ей не место. Ощущая зияющую пустоту внутри, она твердо решила наутро покинуть Александра, но в Дивельград возвращаться не намеревалась. Сперва ей нужно было обрести себя.

При мысли о родных тиски сжали сердце, наградив его тяжестью и болью. Отчаянно разрыдавшись, Амелия просидела у дерева еще долго, но сумела облегчить душу и сейчас не испытывала ничего. Встав, она слегка покачнулась на замерзших ногах и вернулась в поселение.

— Я не хочу возвращаться в Дивельград, — говорила Ана в пустоту, пока темным вечером под слабые завывания ветра они вновь грелись у печи.

— Нам придется, — вздохнула Аделаида.

— Расскажи что-нибудь.

— Что ты хотела бы знать?

— Мой папа… Каким он был? Я бы хотела, чтобы он походил на Фераса.

Аделаида почувствовала, как земля уходит из-под ног. События той недели… Она с трудом справилась с накатившей тошнотой, но ответила:

— Да, милая. Он был добрый и славный. — Она замолчала. — Надо набрать снега. Пусть к утру растает.

Аделаида накинула платок, а поверх надела теплую телогрейку. Даже несмотря на одежду простолюдинки, все в ней выдавало высокое происхождение: и белокурые волосы, и твердый взгляд, и походка, и изящные движения. Ада взяла ведро и вышла, плотно закрыв за собой дверь, но холод уже успел ворваться в дом и проскользнуть мурашками по мягкой коже Анастасии.

Ночь была ясной, стоял трескучий мороз, и каждый шаг Аделаиды отдавался в тишине резким хрустом. Набрав снега с лихвой, она залюбовалась звездным небом. Тогда Ада и услышала голоса, но так и не поняла, с какой стороны те доносились.

Неужели нашли?! Что же еще делать людям в такой глуши, в такую стужу, еще и в ночи? Едва ли нынче подходящее время для охоты, если только добыча не царевна с княжной…

— Одевайся, нам нужно бежать, — велела она, врываясь в дом.

Сама принялась гасить печь и тушить свечи. Сложив в сумку столько снеди, сколько влезло, помогла собраться дочери. В конюшне гнедой жеребец переминался с ноги на ногу, силясь отогреться. Морковью и сахаром убедив его не сбрасывать их сразу, Ада заседлала его, усадила Анастасию и взгромоздилась следом.

Пришлось довериться чутью коня. Казалось, что бегут они в саму ночь, в саму тьму, изрешеченную светом звезд. Скакун же явил лучшее из своих качеств: умение находить кров и тепло. Завидев, что они приближаются к маленькому лагерю, Аделаида придержала коня и, притаившись, прислушалась.

— Эр онда? — донеслось справа.

От резкого окрика души беглянок провалились в самые пятки. Говорили не по-перстийски: их окружили чужаки! Очень скоро их найдут, и что тогда? Аделаида перебирала в голове возможные исходы, не в силах остановиться, и каждый новый оказывался страшнее предыдущего.

Промедление стало большой ошибкой. У деревьев показалась тень.

— Возвращайся в дом, спрячься там и не вылезай до рассвета, — шепнула она дочери в ухо. — Пригнись.

— Мам? Куда ты? — едва слышно спросила Ана.

— Я люблю тебя, милая. — Она поцеловала дочь в щеку. Кто-то угрожающе рявкнул уже с другой стороны. — Беги. — С этими словами Ада соскочила, плюхнулась в снег и вскрикнула в надежде сойти за неумелую наездницу, которую сбросил собственный скакун. Конь, неумело пришпоренный Аной, помчался прочь.

Со всех сторон подступали тени. Сердце Аделаиды стучало резво и гулко, звучало даже в висках, наполняя дурманящим жаром голову и заслоняя взор пеленой страха и отчаяния. Одними губами моля духов за дочь, она вытащила обычный кухонный нож и спрятала руку под телогрейкой. Когда со стороны лагеря приблизился наездник, кто-то из окруживших ее дикарей обратился к нему так, будто отчитался предводителю. Высокий и плечистый мужчина, спешившись, стремительно приближался, излучая опасность. И в то же время было в нем нечто чарующее.

«Убить и бежать. Убить и бежать», — проносилось в ее голове.

— Здравствуйте, — услышала она перстийский язык. — Что с вами случилось? — гортанный голос незнакомца перетекал из басовитого в скрипучий и звучал до нелепости участливо. Мужчина верно произносил каждое слово, правильно расставлял ударения, но певучее растягивание окончаний выдавало в нем чужеземца.

Аделаида молчала, крепче сжимая рукоять ножа.

— Вы перстийка, верно? Вы понимаете меня? — он продолжал говорить доброжелательно, подступая так, будто боялся спугнуть.

Его голос убаюкивал, но Аделаида не поддалась. Она не сомневалась, что мужчина лишь пытается усыпить ее бдительность, и стоит ей расслабиться, как ее немедля схватят — и что тогда? Об этом думать не хотелось. Только бы Ана успела спастись…

— Ойлиха не простит мне, если я брошу женщину в лесу совсем одну. — Он подошел еще ближе, настолько, что стали видны очертания его лица: впалые скулы, четкая линия губ, коротко стриженная бородка, шрам, рассекающий бровь, и холодный взгляд, который он старательно пытался сделать более сердечным. — Вы напуганы, я понимаю. Позвольте помочь. — Выждав пару мгновений, он подошел ближе и протянул руку.

Стоило ему сделать еще один шаг, как непокорный дух Сигурдичей вырвался наружу: сжав нож покрепче, Ада сделала неловкий выпад и сильно полоснула незнакомца по лицу в опасной близости к глазу — то, что она попала по нему, было настоящим везением. Стараясь причинить как можно больше вреда, а лучше — убить, она замахнулась для следующего удара, но он успел перехватить ее руку и так больно стиснуть, что Ада вскрикнула, а оружие упало в сугроб. Ноги Аделаиды подкосились, и она сама едва не повалилась в снег. Мужчина удержал ее и помог твердо встать. В порыве отчаяния она попыталась вырваться, но куда там! Хватка была сильна, а от участливости незнакомца не осталось и следа.

Аделаида не сразу заметила, как подбежали остальные. Они кричали что-то на неизвестном языке, связывая ей руки. Усадив Аду на единственного коня, вереница двинулась к лагерю. Поводья держал сам предводитель. Уверенная в том, что серьезно ранила его, Ада совершенно не понимала, как он сумел сохранить спокойствие и даже не пытался ничего сделать, хотя его лицо должна была заливать кровь.

Мужчина со шрамом отдал несколько повелений — и Аделаиду, сняв с лошади, завели в одну из трех круглых высоких палаток. Внутри она была поделена на несколько частей, а посередине, под прорезью в самом куполе, тлели остатки костра. Здесь оказалось куда теплее, чем в их деревянном домике. Только когда по ее коже пробежал рой мурашек, она осознала, насколько замерзла. Аделаиду завели за одну из тканевых перегородок, где стоял сундук с кучей тряпок.

Онемевшие ноги едва двигались. Ее подтолкнули вперед, Ада упала и совсем не сопротивлялась, когда кто-то привязывал ее за щиколотку к деревянной обрешетке. Все мысли Аделаиды были лишь об Анастасии. Если ценой собственной жизни ей удалось спасти свою дочь, значит, все не зря. Остается верить, что Ферас очень скоро вернет ее домой.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем плотная ткань, накрывавшая палатку, вновь колыхнулась в проходе. Вошедшего не было видно, но она догадалась, что это хозяин жилища. Ковры приглушали звук шагов, однако было ясно, что те неумолимо приближались. Вскоре из-за перегородки показался мужчина с растрепанными волосами цвета воронова крыла длиной чуть ниже плеч и с уже знакомым лицом, от которого по спине бежал холодок. Он не спеша приблизился и так же медленно опустился на сундук, не сводя глаз с пленницы.

— Кто ты? — спросил он. От требовательности в его голосе у Ады кровь стыла в жилах. Мужчина подался вперед и глубоко вздохнул. — Очень глупо было нападать в такую погоду. Вас выдают ваши же следы. К утру мы узнаем, кому ты служишь. Облегчи свою душу, расскажи мне все.

Аделаидой окончательно овладело беспокойство. Следы действительно приведут их к домику, и лишь высшие силы знают, что тогда сделают с Аной…

— Я не знаю, кто вы. Просто заблудилась, а вы обступили меня со всех сторон. Я испугалась.

— Кто с тобой был? — смягчившись, спросил мужчина.

— Я одна. — Задрав подбородок, она смотрела ему прямо в глаза и с удивлением отметила, что уголок его губ дернулся, будто он потерял власть над собой и допустил намек на мимолетную улыбку.

— Как тебя зовут?

— Ад… — она запнулась, решив, что не стоит называть полное имя. — Ада.

— Что ты делала ночью в лесу одна, Ада?

Она выдержала паузу, придумывая правдоподобное объяснение:

— Мой пес убежал.

— Пес? И ты рассчитывала найти его? Ночью?

Аделаида кивнула и постаралась изобразить самое искреннее выражение лица.

— Что ж, Ада… Надеюсь, знакомство с тобой не принесет мне бед и ты говоришь правду. — Внезапный порыв ветра резко ударил по стене. — Так или иначе, сама природа решила уберечь нас от поиска твоего пристанища.

— К утру следы заметет, — выдохнула она.

— Тебе придется побыть здесь. Едва ли ты сумеешь далеко уйти. Ты из столицы или деревни?

— Из столицы, — выпалила она не подумав.

— Придется тебе путешествовать с нами. Я не могу просто так отпустить ашина.

— Ашина?

— Разведчика.

— Как твое имя? — с привычной горделивостью спросила Ада.

— Кайту Изгелек. — Он поднялся. — Если пожелаешь, зови меня хоть мучителем, но напомню, что не я тебя ранил. Нож ведь не был отравлен? — Аделаида покачала головой, на что мужчина лишь коротко кивнул и оставил ее одну.

Мало было недавнего разговора с Гьокче, который все никак не покидал мысли Досточтимого, как на голову хана обрушилась новая беда, обуявшая шквалом неизведанных чувств. Кайту и сам не знал, что так сильно его встревожило, ведь и волнения он не испытывал уже давно. Он раздал поручения, приказал прочесать округу и послал сокола разузнать об этой женщине. Ради безопасности малого стойбища ему пришлось прибегнуть к силе и немного усмирить буран.

Затем он поспешил вернуться в юрту и расспросить ашина поподробнее, но, едва переступив порог, почувствовал, как в шею уперлось что-то острое и холодное. Скосив глаза, он понял, что пленница приставила клинок к его горлу. Странные, дикие обстоятельства настолько выбили его из колеи, что он потерял осторожность и не заметил, как оставил собственное оружие в юрте.

— Убьешь меня? — съязвил он, отмечая дрожащие под тяжестью клинка руки.

— Нет, если позволишь уйти, — голос Ады звучал твердо, только редкие надломы выдавали страх.

— Как ты освободилась?

— Следовало крепче связывать, — не без самодовольства заявила она. — Пропусти.

— Конечно. — Кайту оскалился в подобии усмешки.

Последующее произошло в мгновение ока: Кайту резко поймал ее за запястье, сжав до вскрика, чем ослабил хватку, а после отклонился и нырнул под клинок, оказавшись перед Адой, и так же молниеносно вырос за ее спиной. Даже не удосужившись выбить оружие, он снова до боли сжал ее кисть и направил клинок к горлу пленницы.

— Никогда не смей угрожать мне, Ада, — прошипел он ей в ухо, дыханием неприятно грея кожу.

Аделаида зажмурилась и стиснула зубы, готовясь принять смерть, но Кайту резко отпустил ее и направился вглубь юрты, на ходу скидывая с себя верхние одежды. Он присел на подушку подле костра и налил травяного отвара из котелка, висевшего над слабым огнем.

— На вот, — протянул он. — Выпей. Ты замерзла.

Но пленница не шелохнулась. Так и стояла, прожигая в Кайту дыру взглядом.

— Не смотри на меня так. — Хан осушил кружку. — И я вынужден вновь тебя связать.

Прошедшие дни были для Аделаиды хуже кошмара. Сон смешался с действительностью, она уже не видела грани, не понимала, правда ли удалось Анастасии спастись или все же ее схватили и сотворили с ней ужасные вещи. После беспокойного сна она подскакивала и обнаруживала себя кричащей, ловя на себе встревоженные и сочувствующие взгляды Кайту.

Аделаиду не оставляли без внимания: по ночам она была под присмотром хана Кайту, днем — под пристальным взором кого-то другого, такого же дикого и неотесанного, под стать предводителю. Речь их казалась грубой, хоть и местами мелодичной, но сухие голоса, воображалось царевне, обсуждают способы расправы над ней. Все кочевники страшили Аду, особенно девушка по имени Гьокче. Она выглядела нежной, но суровым лицом и твердым взглядом напоминала сильнейшего духа, способного своей красотой ввести в заблуждение, а после съесть измученное тело. К самой Аделаиде никто, кроме Кайту, не обращался, отчего у царевны уже на второй день гудела голова.

— Завтра выдвигаемся, — мрачно оповестил Кайту. — Мы возвращаемся в большое стойбище.

Внутренности Аделаиды скрутило в тугой узел. Она схватилась за грудь и подняла на Кайту глаза, полные ярости и ненависти. Хан не удостоил ее взглядом.

— Твоя дочь добралась до села Пожженного. С ней все хорошо, — как бы между прочим бросил он.

Аделаида облегченно выдохнула, но тут же кипящая волна страха окатила ее с головы до пят и вылилась слезами — откуда ему может быть известно? Неужели они нашли ее? Она прикрыла рот рукой, заглушая всхлипы, порожденные отчаянием, и просидела так довольно долго.

— Никто ее не тронет, — пообещал хан, выходя из юрты.

Несколько часов уподобились мгновению и пролетели с бешеной скоростью. Когда слезы закончились, Аделаида очнулась от наваждения в полнейшей тишине сонной юрты. Она была привязана, нога ныла и саднила — веревка натерла, оставив алый след. Ада вцепилась в путы, пытаясь стянуть, но те не поддались. Отчаявшись, она выдохнула и повалилась, чтобы перевести дух, но тут же заметила, что доска, к которой привязан другой конец веревки, совсем уж шаткая, а край ее где-то обрывался, неприбитый. Какая оплошность! Потратив все силы на то, чтобы провести тугой узел по шершавому дереву, Ада все же освободилась. Ликованию ее не было предела, да только сил на него не осталось совсем. Она выглянула из отведенной ей части и, не отдавая себе отчета, прошла вглубь ханской.

Во сне хан казался уязвимым настолько, что Аделаида почувствовала прилив сил. Сжав веревку, одним концом все еще привязанную к ноге, она натянула ее посильнее, уже не обращая внимания на саднящую боль. Аделаида подобралась со всей осторожностью и приготовилась поженить горло Кайту с орудием пленения.

«До чего же нелепо. Убит своими же оковами, — подумала она. — Ради Аны».

Ада замахнулась и в тот же миг встретилась с темными глазами. Кайту перекатился и резко поднялся. Вырвав из ослабевших рук Аделаиды веревку, схватил ее за запястья и повалил туда, где мгновение назад лежал сам.

— Я предупреждал, царевна Аделаида Сигурдич. Не смей угрожать мне.

Звук собственного имени показался ей чем-то предательским и мерзким. Не намереваясь отступать, она забрыкалась, вырываясь и крича:

— Отпусти меня! Пусти-и!

— Завтра мы выдвигаемся в большое стойбище. Еще одна выходка — и я велю связать тебя и держать так до конца пути, — сообщил он.

Слова отрезвили не хуже пощечины. Хан отпустил Аделаиду, та быстро вскочила и отшатнулась как можно дальше от Кайту.

— Как ты узнал? — спросила она, сверля его яростным взглядом.

— О примечательном облике Сигурдичей ходит немало легенд, — обуваясь, беспечно ответил хан. — Глупо не скрывать волосы, если по ним может всякий узнать.

— Так вы выследили нас?

— Выследили? Царевна слишком высокого о себе мнения. Это вы прибыли к нашему стойбищу, мы лишь проявляем гостеприимство, — ехидно оскалился Кайту.

— Хорошо, тогда к чему я сейчас тебе? Позволь уйти.

— Разве разумно отпускать добычу, которая сама забралась в юрту?

— Я для тебя добыча?

— Пока не знаю. Решим, что с тобой делать, позднее, а до тех пор сиди спокойно, царевна. Чувствуй себя как дома.

Осознание пришло не сразу. Чувство вины стало медленно грызть Аделаиду, смакуя и упиваясь, как самым редким лакомством: царевна, не сумевшая защитить свою жизнь; мать, не обезопасившая свое дитя… Отличное дополнение к ее имеющимся званиям: дочери, предавшей своих родителей; княжны, опозорившей род; не жены ни одному из своих не мужей.

Еще издали завидев Амелию, плетущуюся к дому, Александр бросился к ней навстречу и остановился на безопасном расстоянии. Он встревоженно изучал заплаканное, опухшее и раскрасневшееся лицо, спутанные волосы и потерянный взгляд.

— Амелия, прости меня… Прошу. Я хотел сказать, должен был, но не смог.

Она подняла на него глаза, полные негодования и отчаяния, и некоторое время молча искала в его лице ответы, а потом, как следует размахнувшись, от души влепила звонкую пощечину.

— Как ты мог солгать мне? Как посмел так долго дурачить? — Амелия вновь зашлась слезами.

— Прости меня, прости, — взмолился Александр, желая не то обнять, не то защититься от ее нападок. — Я так боялся!.. Боялся, что ты отвернешься от меня. Бросишь. Я бы не смог… Не выдержал.

— Как ты мог подумать такое?

Амелию все сильнее распирало от досады. Перебрав в памяти все странности, замеченные за Александром, она вспомнила и Фабиану.

— Она знала!.. Все знала. Сначала вы двое водили меня за нос. Насмехались над моей наивностью! А после? А после все поселение. Вы все. Я для вас стала потехой! Надеюсь, ты вдоволь повеселился!

— Все не так, — воскликнул Александр, сам едва сдерживая слезы. — Нет. Прошу, прости… Только позволь объяснить.

— Следующим утром я покину вас. Ты меня не остановишь.

— Я сам доставлю тебя в Дивельград, только выслушай. Молю…

— Хорошо.

Зайдя в дом, супруги устроились в кухне, где печь перстийского образца отогревала промерзшую до костей Амелию, а живительная вода из ручья придавала сил.

— Я слушаю, — прохрипела Амелия.

— Тебя искала Сихот. Мы ждали, когда ты объявишься, но не было никаких сведений. Думаю, она тебе уже рассказала о твоей особенности. Я должен был… должен был… рассказать тебе правду, познакомить с нашим миром — нашим с тобой, Амелия! Но не смог. Первое же столкновение повергло меня в ступор. Я понял, что все будет не так просто. А потом… чувства, которые я испытал. Я не смог.

Глубоко вздохнув, Александр обессиленно опустил голову на ладони и сильно потер глаза.

— Я ничего не понимаю. Как ты мог подумать, что я отвернусь от тебя?

Невесело усмехнувшись, он бросил на нее беглый взгляд и перевел его на печь.

— Так уже было.

Глядя на несчастного Александра, Амелия чувствовала лишь грусть и жалость. Ей стало до того обидно за него, что буря внутри улеглась, оставив щемящее желание броситься на защиту супруга.

— Я не знаю, что сказать…

— Ничего не нужно. Просто я так боялся тебя потерять, что сделал все для того, чтобы это случилось, — вновь грустно усмехнувшись, он уставился на свои руки.

— Мне неважна твоя суть, я ведь полюбила тебя, а не твою природу.

Александр поднял глаза, полные слез. Словно не зная, что предпринять и какие действия будут правильными, он подошел к Амелии и притянул ее к себе, заключив в крепкие горячие объятия. С пару мгновений находились они в таком положении, не решаясь нарушить воцарившийся покой.

— Расскажи еще про вас, — внезапно попросила Амелия.

— Что, например? — он улыбнулся, по щеке скатилась солоноватая влага.

— Сколько тебе лет? Что вы можете… Сихот мне кое-что рассказала.

— А-а… ну, мы живем очень долго и не считаем годы. Не знаю. Я видел, как сменилось два царя Персти… А что можем? — Александр призадумался. — Мы совсем не болеем, потому что наше тело нам подвластно. Не представляю, что испытывают люди, когда не могут извлечь из себя боль… На этом, наверное, все. Наша жизнь и сила связаны с этим миром. Мы не можем нарушать его законы и не можем делать что-то во вред.

— Что значит «мы не можем нарушать его законы»?

— Хм. Ну, например, мы не можем убивать. Никого. Я, правда, сам не знаю, что будет, если аджаха покусится на чью-то жизнь… но нам строго-настрого запрещено.

— Поэтому тут не едят мясо, — сделала вывод Амелия.

— Верно. Это ведь были живые существа. А фрукты и овощи едим только те, что сами вырастили.

Александр ласково провел пальцем по костяшкам кисти руки Амелии, вырисовывая затейливые, невидимые глазу узоры.

— Ты правда хочешь уехать? — спросил он дрожащим голосом.

— Я… я не знаю…

— Тогда буду ждать твоего решения.

Поднявшись, он не спеша покинул дом, и впервые Амелия ощутила себя настолько одинокой. Подтянув к себе ноги, она долго рассматривала узоры на голом деревянном полу, пытаясь обдумать то, что произошло за последние сутки, но мысли совсем не хотели строиться хоть в каком-то порядке.

Внезапно Амелии стало очень страшно, что она может остаться одна навсегда. Провести свой век, лишь наблюдая за тем, как люди строят свое счастье… Она почти ощутила кожей, как время проносится мимо нее, а она остается там, где была, и не двигается с места. Представив свои последние дни, Амелия содрогнулась. Пытаясь убежать от жутких образов, она ушла в комнату и забралась в незастеленную кровать, накрывшись одеялом.

Очередной неспокойный сон одолел Амелию и этой ночью. Те же люди, те же тени. Они безмолвно кричали, и по губам их читалось: «Берегись!» Ворочаясь и обливаясь холодным потом, Амелия не заметила, что раннее солнце уже вовсю щекотало веки, требуя пробудиться.

Подкравшееся утро коварно выманило Амелию из-под одеяла. Не обнаружив мужа, она тихо накинула на себя теплый платок, выскользнула из спальни и почти сразу очутилась в кухне. Александр хлопотал у печи и готовил свежий хлеб, а в мисках на столе уже ожидало какое-то овощное месиво. Внутри Амелии росло беспокойство, оно клокотало в груди, кусалось и просилось наружу. Ночные кошмары еще никогда не доставляли бед днем, но сегодня все казалось чужим, неправильным, серым и угрюмым.

— Уже проснулась? — Александр обернулся и бросил на нее полный обожания взгляд. — Ты когда-нибудь пробовала такие фрукты? У аджаха есть некоторые преимущества. Мы можем прорастить что угодно и где угодно. Попробуй, — он кивнул на блюдо, в котором красовались диковинные плоды самых разных форм и цветов.

— Ты всегда рано встаешь? — спросила Амелия сиплым со сна голосом.

— Мне не требуется много сна.

— Александр… Ты ведь бессмертен?

— Да.

— А я состарюсь.

— Когда-нибудь это произойдет.

— Много у тебя жен было?

— Амелия, что за вопросы? — насупился Александр.

— Я все не пойму, почему вы все такие скрытные? — продолжила она.

— Когда живешь очень долго, усваиваешь простую истину: за все нужно платить. Если тебе не рассказывают, значит, ты не предложила достаточную плату.

— Либо кто-то предложил большую?

Александр кивнул.

— Зачем я здесь? Не верю, что лишь для сотворения.

Кажется, вопрос застал ее мужа врасплох. Между бровями пролегла складка, он хмурился, подбирая нужные слова.

— Не знаю, — вздохнул он. — Я лишь должен был приглядывать за тобой. — И невесело усмехнувшись, продолжил: — Даже с этим не справился.

— Я постоянно вижу сны. Много лиц. Они будто знали меня, а я знала их. — На глазах Амелии проступили слезы. Чтобы не расплакаться, она предпочла сменить тему: — Что произошло с Мерем?

— Как ты успела понять, Сихот и Мерь больше не вместе. Тому есть причина. — Он глубоко вздохнул. — Это было пару десятков лет назад, даже больше. Он повстречал юную девушку… — По коже Амелии пробежали мурашки, она вздрогнула и потерла плечи руками. — Не знаю, что именно произошло, но он забрал ее невинность. Это имело страшные последствия. В соитии аджаха и людей нет ничего противоестественного, но там произошло что-то необычное. Со дня, как он повстречал ее, Мерь больше не показывался здесь.

— Поэтому ты боишься меня касаться?

— Да, — выдохнул он. — Мы живем очень долго. Сильнейшие, как Мерь и Сихот, не умирают даже от насильственного убиения. Для нас люди всегда малы и юны. Я готов ждать, пока ты будешь готова…

— От Аны не было писем? — резко переводя тему, спросила Амелия.

— Нет.

— А наше они получили?

— Велимир лично вручил Ферасу. Амелия, скажи мне хоть что-нибудь. Я вижу, что ты смущена.

— Ничего. Я просто… не понимаю. Мне никто ничего не говорит, и я… я хочу вернуться в Дивельград.

Воцарившееся молчание стало почти осязаемым. Александр избегал смотреть на Амелию, пока та выжидающе разглядывала его лицо. Он сглотнул так явственно, что дернулся кадык, а полотенце в руках сжал с такой силой, будто боялся, что оно сбежит.

— Я понимаю. Ты… пожалуйста, — Александр поднял на нее глаза, в которых блеснули слезы, — не оставляй меня…

В груди Амелии защемило, а в носу защипало. Ей представился Александр, коротающий очередной век в полном одиночестве, отвергнутый всеми. Сделав глубокий вздох, она покачала головой.

— Вернемся вместе? — подскочила Амелия. Под ее руками, которые мягко легли на предплечья Александра, почувствовалось жуткое напряжение, как если бы тот готовился к прыжку, словно хищный кот.

— Тебе здесь так плохо? — неожиданно сухо спросил он.

— Нет, но…

— Тогда в чем дело? Почему ты отчаянно хочешь бросить все, что нам дорого? — с едва скрываемым раздражением процедил Александр.

— Нам дорого? Да у меня здесь ничего и никого, кроме тебя, нет. Я чувствую себя зверушкой на потеху деткам. Никто ничего не говорит, не объясняет. Я просто хочу знать.

— Что ты хочешь знать? Ты знаешь больше, чем кто-либо из ныне живущих людей, — голос Александра сорвался на крик, отчего из глаз Амелии тут же хлынули слезы, а по телу пробежал холодок.

— Я хочу знать, что происходит со мной.

— С тобой? Мир не крутится вокруг тебя, Амелия. Я поощрял твое самолюбие, но теперь этому придет конец, — угрожающе прошипел Александр.

— Почему ты так говоришь со мной?

— Потому что ты переходишь границы. Думаешь, мне не рассказывают, как ты при каждом удобном случае донимаешь всех вопросами?

— А что мне еще делать? — теперь и Амелия перешла на крик. — Вы притащили меня сюда, использовали мою кровь для какого-то обряда… и ничего не объясняете. Ни-че-го…

— Тебе оказана такая честь… а ты не можешь проявить хотя бы толику терпения.

Амелия ощутила ярость Александра почти всем телом, несмотря на то что он не тронул ее и пальцем. В груди ее пульсировало ранее неизведанное тепло: оно то нарастало, то угасало, мир перед глазами поплыл, слух помутился, а чужие голоса слышались будто из-под воды.

— Убирайся, Лепа! — рявкнул Александр. — Ты не вовремя.

Амелия ощущала лишь горячую влагу, которая текла по лицу, обжигая кожу. Все вокруг исчезло, поглощенное тьмой. Ей привиделись женщина, бегущая в лес, и некто похожий на Александра, только более неряшливый и сумасбродный. События круговертью шли одно за другим, и было тяжело уследить за их очередностью, пока те не смешались вовсе. Придя в себя, Амелия с трудом открыла глаза и обнаружила перед собой два обеспокоенных лица и одно с довольной ухмылкой. Неужто уснула?

— Хоть бы изобразил сочувствие, — проворчала Амелия, глядя на Лепу.

— О, поверь, я сочувствую. Правда, не твоему состоянию…

Многозначительный взгляд Сихот вынудил его замолчать. Она села у изголовья кровати, нежно провела рукой по волосам Амелии и тихо спросила:

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

— И все?

Амелия промолчала, но она хорошо помнила то дурманящее чувство, которое, прежде чем лишить сил, вскружило голову и напитало силой все тело. В тот миг казалось, что ей подвластен весь мир, а жизненные нити, оплетающие Александра, выглядели до того доступными и податливыми, что, протяни она руку, смогла бы управлять его действиями.

Вспомнился последний разговор, который тут же откликнулся болью в сердце. Вставший в горле ком не позволял издать ни звука. Амелия взглянула на прислонившегося к стене и скрестившего руки на груди Александра, который упорно смотрел в пол. Мысленно обругав себя за черствость, она скривилась от ненависти к себе: нехорошо обижать человека, так искренне любящего ее. Она едва не разрушила ту малость, которую приобрела.

Из раздумий ее вырвала Сихот.

— Что ж… Тебе нужен отдых. Оставим ее, — приказала она всем.

— Я задержусь, приготовлю отвар и обед, — вызвался Лепа.

Сихот бросила на него выразительный взгляд, на который Лепа ответил кивком. Такое часто происходило: аджаха были будто связаны незримыми цепями и могли обходиться совсем без слов. Или так действовали десятки и сотни лет, проведенные вместе?

Жалостливо посмотрев на Амелию, Александр удалился первым, за ним вышла и Сихот.

— Узнаю этот взгляд, — заметил Лепа. — Между вами что-то случилось.

Он присел на стул, подогнув под себя ногу.

— Отстань от меня. — Амелия повернулась на другой бок.

— А я ведь тебя понимаю. Я заметил, что люди редко ценят искренность. Ты тянешься к тем, кто поет тебе сладкие песни, но не выносишь тех, кто говорит от души. — Лепа помолчал, ожидая ответа, но того не последовало. — Я знаю, что ты обо мне думаешь. Но я был честен с тобой. Почему бы и тебе не довериться мне?

Амелия повернула голову лишь для того, чтобы выгнуть бровь, давая понять, что слова Лепы не более чем взбалмошный вздор.

— Ладно. Что бы ты ни думала, я провел среди людей больше времени, чем остальные. И я очень многое вижу. Например, что ты не выдала Сихот всю правду о твоем самочувствии.

— Ничего подобного, — заявила Амелия.

— Первое, что ты мне сказала, придя в себя, этому противоречит. Не пытайся меня обмануть. Впрочем, в остальном ты совершенно права: не говори. Никому.

Усмехнувшись своим мыслям, Лепа вскочил со стула и резво направился к выходу, пока голос за спиной его не остановил:

— Почему?

— Иногда все не так, как кажется. Бессмертные аджаха… Но ты не задумывалась, почему нас так мало?

Присевшая на кровати Амелия помотала головой.

— Отягощенные бременем памяти, спустя годы аджаха лишаются рассудка.

— При чем тут это? — с легким раздражением спросила девица.

— Исход тому один — убиение. Сихот делает это с каждым, кто поставит под угрозу ее жизнь или жизнь большинства. Подумай, что она предпримет, если узнает о том, что ты видела и ощущала.

— Ей не известно, что я на это способна?

— Она знает. Все знают. Просто ждут.

— Так вот почему я здесь, да? Чтобы следить за мной и при первой же возможности… обезвредить?

Лепа покачал головой, уставился на свои ступни, а после взглянул на Амелию исподлобья:

— Будь осторожна.

Жизнь под покровительством Досточтимого хана Кайту текла своим чередом, не спрашивая дозволения и не прося прощения. Она уносила Аделаиду все дальше от привычного и родного, вынуждала думать и говорить по-новому. Тоска по дочерям терзала, но ни единой душе здесь не было до этого дела.

Как считала Ада, именно известие о смерти царя Василия и о назревающей смуте вынудило посланников Великого каганата вернуться к большому стойбищу, а уже после предстать перед новым правителем. Выглядело это до того дико, нелепо и волнительно, что каждый раз, стоило ей услышать в разговорах слова «Персть» и «Дивельград» — единственные, которые Аделаида понимала без перевода, — сердце ее уходило в пятки.

Путь казался царевне, совершенно не привыкшей к подобному образу жизни, изнурительно долгим. Но было бы ложью говорить, что она не находила в этом особую прелесть. Доселе Ада знала о кочевых народах преступно мало. Сутки за сутками они продвигались к цели. Поразительно, как эти люди понимали путь, словно вел их сам хозяин леса! Останавливались они лишь на ночлег, разбивая не самые удобные шатры, мало ели. А самой большой дикостью стало омовение. Привыкшей к роскоши собственной комнаты с бадьей, царевне приходилось тяжко, ведь даже мыла здесь не водилось. С Аделаидой никто не разговаривал, ей даже казалось, что голос давно покинул ее за ненадобностью. В один из дней стало мерещиться, будто кто-то зовет ее по имени…

Вскоре они приблизились к реке, совершенно неясно зачем: лед еще не тронулся, а воду можно добыть из снега… Иногда Аделаиде казались глупыми собственные мысли. Все эти дни, проведенные в толпе, но все равно что наедине с собой, внутри росла пустота. Она забирала все хорошее, оставляя лишь пепел былого счастья. Всепоглощающее одиночество явило свой лик и напомнило, каково ей было до того, как в дом пришел Ферас. Лишь здесь и сейчас, глядя на прошлое с высоты жизненного опыта, она осознала, насколько была слепа. Ушедшие дни помнились ярче и красочнее, люди — теплее и приветливее, сама Ада — счастливее.

— Устала? — От внезапного вопроса она вздрогнула.

Ада сидела на берегу, покуда кукфатиха трудились над обустройством нового становища. Кайту произнес совершенно обычное слово, но Аделаида пробовала его на вкус, как каждое новое. Где-то в закоулках памяти смысл его откликнулся, но вот произношение было совсем уж чуждым.

— Мм, — невнятно пробурчала она, что было ей совсем несвойственно.

— Как только разобьем становище, Гьокче и остальные женщины приготовят ужин. — Помолчав пару мгновений, он по-хозяйски оглядел округу и добавил: — Едва ли ты захочешь помочь, но прошу: к казанам не подходи.

Ада издала что-то среднее между смешком и возмущенным возгласом, до того ей льстила осторожность Кайту в отношении нее.

— Вы таскаете меня по лесам уже столько дней, что я со счета сбилась, — прохрипела она. — Ты все еще считаешь, что я опасна?

— За несколько суток ты пыталась убить меня трижды. Да, я думаю, что доверия тебе нет, — отрезал он и отправился в сторону лагеря.

Чувствовать себя той, кого опасается сам Досточтимый, было неописуемо. Всякий раз это поднимало Аделаиде настроение. Пару раз она порывалась и впрямь вытворить что-то, от чего у этих дикарей волосы встанут дыбом. Однако, осознавая, что положение ее слишком шатко, а она по-прежнему должна вернуться домой к своим девочкам и мужу, позволить себе такого Ада не могла.

Она пробовала бежать, но ни одна попытка не увенчалась успехом. Ее сторожили лучше всякого опасного преступника, но едва ли в том была надобность: выросшая при дворе царевна с трудом управлялась даже с кухонным ножом, не говоря уже о настоящем оружии; слабые руки давно позабыли даже о том, как держать лук. А преданные хозяевам кони отказывались повиноваться и зачастую попросту не подпускали к себе. Она тешила себя мыслями о том, что хотя бы Анастасия сейчас в безопасности, а пока она находится в одном из перстийских поселений, Ферас ее найдет и вернет домой.

— Сложно понимать тех, о ком знаешь лишь то, что они убили огромное количество невинных, — едко заявила Ада за ужином.

— Нас семь племен, — пояснил Кайту.

Они сидели у костра, каждому полагалась пиала с супом. Медленно попивая густую жидкость, которая с непривычки казалась ей отвратительной, пока голод не взял свое, царевна слушала хана, который с чего-то решил, что ей захочется узнать об истории становления Великого каганата.

— Мое племя — давыл, что означает «гроза». Под нашим началом объединились племена акбар, лала и сайфи. У каждого свой улус — поселение. Мы живем в мире и согласии уже четыре поколения, — просвещал он без хвастовства, лишь сухо излагая факты.

— И что же? Никто не бунтует? — настороженно спросила Ада, не упуская возможности съязвить, отламывая кусок пышной пресной лепешки.

Ада уже успела убедиться в том, что ей ничего не угрожает, потому общество Кайту почти не пугало. Царевна нужна хану, но неведомо зачем, и ей было крайне важно разузнать об этом. Однако как это сделать в месте, где даже скот обходит ее стороной? Сидя с ханом плечом к плечу, она не могла поверить, что рядом с ней сын того человека, который когда-то отдал приказ напасть на Дивельград. Вероятно, сам Кайту и многие из тех, кто находился вокруг, участвовали в том беспощадном побоище. Ей было непросто, ведь ненависть, что взращивалась в ней с тех самых дней, никуда не делась. Странно было осознавать, что они были всего лишь людьми, а не воплощениями злых духов, как раньше представлялось Аделаиде. И ничто человеческое им не чуждо: вон, сидят, хлеб едят и запивают его бульоном…

— От каждого племени в столице и здесь доверенные улус-ханов. Мы слушаем друг друга.

Доев, Кайту отложил приборы и обратился к соплеменникам с речью: спокойно, уверенно, убедительно. Хан кивал в такт почти каждому слову, словно подтверждая сказанное.

Не выдержав, Аделаида глубоко вздохнула, чем привлекла внимание окружающих. Последовали шепотки и косые взгляды.

— Я слушаю тебя, Ада, — в голосе Кайту сквозил холод смертоносного клинка.

Аделаида раньше такого не замечала, а потому сделала вывод, что влезла во что-то крайне важное.

— Кхм, — она прочистила горло. — О чем… о чем вы говорите?

Кайту допустил слабый намек на улыбку: уголок его губ дернулся.

— О празднике. Через четырнадцать дней пройдет наш священный праздник Каркаман, устроим сабантуй. Сегодня после ужина я поблагодарю духа воды за то, что он позволил нам остановиться в его местах.

— А что такое саб… сабантой? — откинув презрение, она поддалась любопытству.

— Сабантуй? Мы устраиваем состязания для наших батыров, то есть лучших воинов, а в конце всегда пируем.

— Странные у вас традиции, — шепнула она, хотя едва ли кто-то бы ее понял.

— Вот как? А какие традиции у вас, Ада?

— Мы ставим новых идолов. Веселимся, поем и танцуем.

— Покажи, — внезапно попросил он.

Хан смотрел пристально и настолько долго, что Ада поперхнулась. Сдерживая рвущийся наружу кашель, она недоумевающе посмотрела на него и вопросительно выгнула бровь. Кайту повернулся к костру, медленно обводя взглядом всех присутствующих.

— Что?

— Покажи, как вы поете и танцуете.

— Вот еще! — воскликнула она. — К тому же женщина не танцует одна, а для песни нужна музыка. Сомневаюсь, что здесь возможно хоть что-то из этого, — она скрестила руки на груди и окинула Кайту яростным взглядом.

Со всех сторон раздался недовольный гомон, но пара была до того увлечена беседой, что вовсе не обратила на него внимания. Кочевникам очень не нравилось, что Досточтимый хан уже долго о чем-то разговаривает с ашином.

— Я составлю тебе пару, — заявил Кайту и поднялся с места. Несколькими словами объяснив соплеменникам, что происходит, повернулся к Аде и протянул руку, приглашая. — Придется меня научить.

— Но без музыки не танцуют, — шепнула она, ловя десяток недоумевающих взглядов. От теплого любопытства не осталось и следа, сейчас в ней пылало негодование.

— Я настаиваю.

Медленно и нерешительно она протянула руку и ответила на приглашение, покуда в глазах ее сверкнули злобные огоньки. Стоило ей подняться, как Кайту увел Аду в сторону от костра, где свет бился с тенью за право властвовать над землей. На них самих плясали блики, создавая завораживающее зрелище, уподобляя лунному затмению: белоголовая красавица перстийка и темноволосый хан племени давыл.

— Руку надо… — она запнулась, побагровев от ярости и неловкости. Ей претило то, что она была вынуждена танцевать с убийцей ее народа, не имея возможности отказаться. Глубоко вздохнув, продолжила: — Руку надо положить сюда. — Ада схватила ладонь Кайту и пристроила на своей талии. — Должна сказать, что благопристойные перстийцы не сжимают так сильно.

— Не имею представления о вашем благо… пристанище, — отозвался Кайту, однако хватку ослабил, чем вызвал нервный смешок царевны.

— Другую — так. — Она подняла его правую руку и вытянула в сторону. — Теперь мужчина должен вести, но раз вы… ты не умеешь, придется взять это на себя.

— Уверен, я справлюсь. Научи меня, — потребовал Кайту, не сводя с нее внимательных глаз, но в тоне его что-то переменилось: он стал мягче и даже слаще.

С трудом подбирая слова, Аделаида постаралась обучить хана перстийским танцам. И он повел. Грубо, слишком торопливо, однако уверенности ему было не занимать. Изящество его движений с лихвой восполняло неумение. Так и кружили они, увеличивая шаг.

— Вот как выглядит ваш танец… — Он нахмурился, вглядываясь в лицо царевны, но скоро отвел глаза. — Мне представлялся немного по-другому.

— Это, — выдохнула Ада, — не совсем наш. Наш народный танцуют редко, и он куда сложнее. Этот привезли из западных земель.

— Пару ночей еще проведешь в моей юрте. По прибытии к большому стойбищу решим, где тебя разместить. — Он замолчал и остановился, но Аду так и не отпустил.

— Зачем я вам?

— Ценная пленница — прекрасный трофей, не так ли? — Он растянул губы в грустной полуулыбке.

— Ну конечно. Только я не верю.

— И правильно. Сама ты не слишком здесь нужна. Я хочу видеть тех, кто придет искать тебя.

— Что это значит?

— Я надеюсь, что царевна достаточно ценна, чтобы заключить достойную сделку.

— Ты назвал меня разменной монетой?!

— Поверишь ли ты, если я скажу, что сожалею?

— Нет, — резко ответила она.

— Однако я сожалею. О многом. Но в этом нет смысла, ведь мой долг — обеспечить благо моего народа. А теперь можешь идти и дальше ненавидеть меня, — ехидно разрешил хан.

— Что ж, благодарю за позволение, — желчно выдохнула Аделаида.

Она не могла понять, что чувствует. Внутри бушевала буря, огненный вихрь ярости сталкивался с холодной ненавистью, но вот иное ощущение — что-то теплое и влекущее, отдающее золотым сиянием, почти видимое и осязаемое — все равно плескалось где-то глубоко.

— Благодарю за танец. Доброй ночи, царевна Сигурдич, — бросил Кайту вслед.

— Чтоб тебя во сне волки сгрызли! — крикнула Ада не оборачиваясь, чем вызвала слабую улыбку на лице хана.

Проснувшись ни свет ни заря, Досточтимый хан Кайту Изгелек первым делом отправился на охоту. Прошло уже немало времени, но тревожное послание, полученное спустя несколько дней после встречи с перстийской царевной, до сих пор не покидало его мысли. Рух хана был неспокоен. Юнус писал, что состояние ханкызы Лейлы резко ухудшилось: она совсем расхворалась. Для Изгелек это было необычно, ведь болезни сражали их лишь в случае серьезных потрясений.

Кайту шел дальше, пытаясь не думать о сестре и о странных чувствах, которые вызывала в нем царевна. Он не питал к ней ни любви, ни привязанности, в голову приходило лишь одно: находясь рядом с ней, он словно возвращался к чему-то родному, давно забытому, близкому сердцу. Да разве такое возможно? Как дочь злого короля, лгавшего батыру, она не должна была взывать к тому прекрасному, что теплилось в нем, но все же взывала. Будто в самой ее природе, в самом ее естестве, где-то настолько глубоко, что незримо, жило что-то близкое хану и его собственной силе — силе Изгелек.

Живой Йыл-Йанаш уже принял тамга и заявил о своей власти теплом, слякотью, прикрываемой гнилыми листьями, отсыревшими под плотным слоем снега. Каждый шаг отдавал бы хлюпаньем, но всякий кукфатиха знал секреты легкой походки.

Послышавшийся сзади хруст вынудил Кайту резко обернуться. Деревья не выдали присутствия чужака, а сокол молчал о близости дичи. Еще раз оглядевшись, Кайту двинулся вперед, когда с ближайшей сосны на него спрыгнул вооруженный мечом мужчина. Он полоснул воздух, едва не задев хана, но тот успел быстро обернуться и отскочить на безопасное расстояние.

— Ты далеко зашел, Досточтимый, — самодовольно выпалил чужак.

— Скорее, ты потерялся, — оскалился Кайту. — Чего тебе?

— Поговорить хотел.

— Мы прекрасно знаем, чем заканчиваются такие разговоры, Серин.

Серин рассмеялся, будто его от души позабавило замечание хана.

— Грядет раскол. На чьей стороне будет род Изгелек?

— На чьей стороне? — Настала очередь Кайту зайтись пугающим утробным смехом. — Изгелек всегда будут во главе, и я скажу тебе почему. — Он огляделся, отмечая, сколько примерно воинов его окружило. — Дело не в силе, нет. — Словно ничего не боясь, Кайту нарочито расслабленно прошелся так, чтобы осмотреться, оценивая возможности. — Наш рух непоколебим. Мы не бежим за богатствами.

— Ты все еще дуешься за тот поход на Дивельград? Так мы ни при чем. Мы не виноваты, что перстийцы заботятся лишь о своей земле и не знают ничего о таких, как мы с тобой, — он сделал особое ударение на «мы с тобой». — Кстати, я слышал, что ты обзавелся любопытной женщиной. Не могу не предложить отдать ее.

Кайту рассмеялся громче прежнего, но в этом звуке не было ничего веселого.

— Да? А что же я получу?

— Жизнь.

— У меня есть мысль получше. Я сохраняю и жизнь, и женщину.

— Зря ты так, Кайту Изгелек. Да примет тебя Ижат в свои объятия.

И Серин, совершенно не страшась удара в спину, спокойно отвернулся и отправился прочь. В тот же миг с деревьев посыпались люди. Разрезая воздух, они поигрывали оружием, медленно окружая Кайту, будто дикого зверя.

Досточтимый не спешил. Он все еще оценивал свои возможности. Десяток разбойников ему был нипочем, но Кайту не мог быть уверен, что рядом нет их соратников. Мысленно призвав к помощи все живое и помолившись Ижату, он обнажил клинок. Первый нападавший выдал себя боевым кличем. Кайту понял, что, несмотря на батырское сложение, умом тот не отличался. Прибегнув к нескольким хитрым приемам, он быстро разделался со смельчаком.

Остальные оказались куда смышленее и сильнее. Кайту почти выдохся, сражаясь с троими разом. Однако, когда победа была у него в руках, он почувствовал колющую боль в плече. Досточтимый видел торчащее древко стрелы, но не спешил вынимать. Он бросился на следующего врага, и вдруг мир перед глазами стал расплываться, а к горлу подступила тошнота.

— Яд… — пробормотал он, прежде чем обмяк и повалился наземь.

Повалился, но глаз не сомкнул. Разбойники бежали в лес; Кайту слышал это по шелесту листвы под их ногами. Но близ него остановилась тень, подкравшаяся до того бесшумно, что, казалось, подлетела, не касаясь земли.

— Досточтимый, — донесся обеспокоенный голос.

— Гьокче, — прокряхтел Кайту, тут же зажмурившись от боли.

— Не двигайся. Я наложу повязку. — Хан приоткрыл рот, силясь что-то ответить, но Гьокче сурово шикнула на него. — Травы кончились. Валия нужна.

— Не… гово…ри ей.

— Не считай меня глупой, Досточтимый, — бросила она, прежде чем подняться и прежде чем Кайту все же погрузился в пучину без сновидений.

В палатах Отца пахло свежей выпечкой, деревом и печью. А ощущения… Словно лежишь на пуховой перине на льняном белье под теплым одеялом.

Еле приподняв веки, Анастасия осмотрелась. Убогий дощатый сарай, в котором, слава Просперире, хотя бы не было щелей в стенах. Комнату озаряло закатное солнце, а грела печка, что выглядывала из-за стены задней стороной. Другая ее часть, с очагом, очевидно, находилась в соседней комнате. Сосредоточиться на чем-то одном казалось невозможным, все плыло и размывалось, будто неумелый художник опрокинул воду на картину. Наконец Анастасии удалось понять, что она лежит на узенькой кровати: справа стена, у изголовья окно, у изножья печь. У противоположной стены стоял маленький столик со стулом, левее находилась дверь. Словно кто-то намеренно ужал эту комнатушку вместе с убранством.

В проходе замаячила тень. Прежде Анастасия обязательно бы испугалась, напряглась и вжалась в кровать, но теперь лишь пустым взглядом смотрела на незнакомца. Показалось, что он улыбнулся.

— Очнулась! — радостно воскликнул он.

«Ну и шуму же от него», — подумалось Анастасии.

— Тетушка! — Он обернулся. — Очнулась! — Незнакомец почти подбежал к кровати, одним ловким движением схватил стул, оседлал его, положил крепкие, жилистые руки на спинку и с сияющей улыбкой оглядел гостью. — Ну ты даешь! В такую погоду в лес пойти, совсем дуреха! — ругался он, но беззлобно. — Еще и с конем угодила в охотничью яму. Твое счастье, что колы там трухлявые были… Видать, конь твой на себя удар принял. Ты-то вон совсем целехонькая. Повезло.

Говорил он много и, казалось, совсем не намеревался умолкать, напоминая комара в теплую ночь, который не давал спокойно уснуть. Перед глазами вновь замелькали воспоминания: блеск клинка, кровь, крик. По наитию ее рука метнулась к щекам, будто пыталась оттереть пятна со своего лица.

— Не три ты так, — незнакомец внезапно посерьезнел. — Чистая ты. Отмыли тебя.

Ана вскинула ошарашенные глаза, вызвав у парня заливистый смех.

— Не бойся так, я тебя не трогал. Донес только, остальное тетушка сделала. Я Есений, кстати, а тебя как звать будут? — Он примостил подбородок на сложенные руки и выжидающе взглянул на нее.

Его золотистые волосы доходили примерно до подбородка и вились на концах. Глаза были до того большие, что казалось, будто он ими может заглянуть в самую душу, а цветом обладали особенно дивным, как чистое заледеневшее озеро. На щеках уже прорезалась юношеская щетина, а губы были тонкие, изящно очерченные.

— Ну слава Отцу! — В комнату ворвалась худощавая женщина возрастом ближе к почтенному, с великолепным узорчатым платком на голове, из-под которого были видны черные с сединой волосы. Похожий платок носила Ярослава, когда хлопотала в кухне. — Тебя как звать-то, милая? Чегой молчишь? Ой-е, девка-то немая, что ль? — Она поставила поднос с глубокой тарелкой, из которой очень приятно пахло овощами. — Я-то думала, хоть выходим, невеста тебе будет! — Она отвесила племяннику подзатыльник.

С улыбкой он почесал место ушиба и тут же вскочил со стула, развернув его к кровати.

— Меня Прасковьей звать, — сообщила женщина, присаживаясь на освобожденное место.

Есений передал ей тарелку и хотел было помочь Ане подняться, но та, отстранившись от протянутых рук, села самостоятельно. Прасковья добродушно посмотрела на гостью, протягивая ей съестное. Осторожно приняв тарелку, Анастасия заглянула внутрь: в ней было чудесное рагу с картошкой, морковкой и кусочками мяса…

Кинжал.

Кровь.

Крик.

Ее заколотила мелкая дрожь, Ана выронила посудину из рук, та со стуком приземлилась на пол, едва не разбившись. Страшные воспоминания вернулись с новой силой: темный лес, дикари, побег, конь… Убитый конь. Конь, убитый ею. Анастасия вскрикнула и прижала руки к лицу и сильно надавила на глаза, стараясь стереть тот образ: окровавленное месиво, последнее болезненное ржание скакуна и темнота.

— Ну-ну, что ж ты делаешь-то? — раздосадованно воскликнула Прасковья. — Еды и так нема, а еще ронять удумала… — Однако ее негодование тут же сменилось жалостью, когда она увидела, что Ана едва ли не захлебывается слезами: — Ну-ну, деточка, ну не плачь, подумаешь, опрокинула, не разбилось же. — Прасковья погладила ее по руке.

Есений наклонился к уху тети и что-то прошептал, отчего глаза ее округлились, а рука взметнулась к лицу, прикрывая разинутый рот. Есений выскочил из комнатушки и вернулся с кружкой воды.

— Не переживай, милая. Пока с нами побудь. Мы с Сеней тебя быстро на ноги поставим, — она сочувственно улыбнулась. — Поспи пока, милая. Я еще рагу наварю. Поспи. — И она спешно покинула комнату, бросив на племянника многозначительный взгляд.

— Ты не подумай, она хорошая, — оправдывался Есений. Почесав затылок, он вздохнул. — Да-а, час от часу не легче. Откуда ж ты такая взялась-то? — Он скользнул глазами по ее лицу и вдруг смущенно улыбнулся, заливаясь краской. — Ну, отдыхай, тревожить не буду. — И тоже умчался прочь.

Пресные дни текли медленно. Словно лишенная языка, Анастасия не могла найти в себе силы ответить на расспросы, а понятливые Есений с Прасковьей старались не донимать больную. Исправно проверяли ее самочувствие несколько раз в день, приносили еду и питье. Но Ана не могла вынудить себя съесть больше пары ложек, а потому осунулась и похудела больше прежнего.

Лежа в постели, она прислушивалась к голосам снаружи. Домочадцы говорили о разном: о предстоящем посеве, о каких-то поступающих прошениях, о тревожных вестях из Дивельграда. Временами к голосам Есения и Прасковьи добавлялся еще один — как ей стало известно, это был друг Есения по имени Всемил. Он приходил каждый день и упрашивал познакомить его с загадочной безымянной гостьей, но Есений не подпускал его ближе, чем считал позволительным. Когда пререкания прекращались, хлопала входная дверь, а задорный смех звучал уже за окном. Друзья проводили много времени вместе, несмотря на то что Всемил вечно куда-то отлучался. Каждый вечер он уходил к себе домой, поняла Ана.

Слушая их, она иногда невольно улыбалась: слишком они напоминали ее саму и Амелию. Бывало, под знакомый стук Анастасия думала о том, какие прекрасные или ужасные вещи создает некто в кузне, расположенной недалеко от дома. Но все это омрачалось воспоминаниями о последней ночи в лесу. Ей была неизвестна судьба матери, и всякий раз, когда перед глазами вставал ее образ, воображение само рисовало продолжение истории, где в конце Аделаиду непременно зверски убивали. В рассказах перстийцев о жестокости кочевников было столько ужасных подробностей, что не оставалось сомнений ни в их правдивости, ни в печальной участи несостоявшейся царицы.

Анастасия представляла полные боли и разочарования глаза Фераса, как он винит ее в гибели супруги, еще не взошедшей на престол, но уже законной властительницы Персти.

Эти думы все больше и больше снедали Ану, разрушали изнутри, а силы все стремительнее покидали тело. Разгневанный Хранитель Соннаго истязал юную княжну тем, что сначала до позднего часа не забирал ее в свое царство, а после выкидывал оттуда, как вышвыривает хозяйка грязную псину из чистого дома.

Однако в эту ночь все было иначе. Уставив отсутствующий взгляд в пустой потолок, Анастасия прислушивалась к тишине и старалась унять дрожь, как вдруг зазвучал размеренный, будто бы даже веселый стук железа. Больно впившись в бедра нестрижеными ногтями, Ана почувствовала, как приходит в себя. Тюк. Приложив немало сил, она села на кровати. Тюк. Голова тут же закружилась, а дыхание перехватило. Не будь так темно, Ана могла бы отчетливо ощутить, что мир перед глазами помутился.

Тюк.

Покачнувшись на ослабевших ногах, Анастасия подошла к окошку, опираясь на стол, затем на стул и раму. Звук шел из небольшого строения неподалеку: там, под навесом, что-то происходило. Ану охватило необузданное желание узнать, что именно там творится. Кожа покрылась мурашками. Поежившись, она огляделась вокруг в поисках чего-нибудь, что можно было накинуть на плечи, ведь от долгого пребывания под одеялом тело совсем разучилось греть себя само.

Но в комнате ничего подходящего не оказалось. Под неумолкаемый звон Ана кое-как дошла до сундука в углу у двери. Там она с облегчением увидела свою потертую телогрейку, которую бережно вычистили и избавили от жутких пятен. Княжна надела ее, судорожно вздохнула и направилась к выходу.

Дом был до того маленьким, что найти этот выход не составило труда. В сенях ютилась пара старых кожаных обуток и валенок. Мысленно извинившись, она натянула их на ноги и вышла на улицу. Обувь была слишком велика и то и дело слетала с ног, замедляя и без того волочащийся шаг. Ночной мороз вынудил поежиться, сильнее закутаться в телогрейку и прибавить ходу.

Лишь подобравшись вплотную к источнику звука, Ана ощутила всю нелепость своего положения. В голову не шло ни единое разумное объяснение собственным действиям, но вместе с тем любопытство, прежде присущее только Амелии, подначивало княжну узнать, почему же в такой час молот не спит.

Она миновала ворота и заглянула за угол, откуда веяло неукротимым жаром. Под навесом за домом обнаружился Есений: он стоял над внушительным бревном, одной рукой придерживая затейливыми щипцами раскаленный кусок железа, который, казалось, был заплетен в косу, другой рукой бил молотом, творя ту же ритмичную звонкую песнь. Лицо его блестело от пота, а крупные капли скатывались со лба к подбородку, падали на будущее орудие и с резким шипением исчезали.

Завороженная Анастасия так долго наблюдала за этим, что потеряла счет времени, которое казалось самым счастливым за последние дни. Она позабыла все мрачные думы.

Овладев собой, Ана отступила к воротам и привалилась к ним. Лицо раскраснелось, капли пота стекали по вискам, а ноги казались ватными. Сейчас она постоит так немного, передохнет и сможет вернуться обратно… Но одна из створок внезапно распахнулась, повалив ее в снег.

На пороге, озаряемый теплым свечением, игравшим в его золотистых кудрях, показался Есений. Выглядел он более растерянным и ошарашенным, нежели Анастасия, которая лишь тупо пялилась в никуда, избегая его взгляда. Помедлив мгновение, Есений спохватился:

— Ты что здесь делаешь, дурная?

— Что ты делаешь? — с трудом соображая, Ана задала вопрос, мучивший ее все это время, и очень удивилась собственному сиплому голосу.

— Это я тебя спрашиваю! Ты чего шляешься тут в ночи? Погоди… — глаза Есения округлились. — Ты говорящая, что ль?

Ана слабо кивнула, пытаясь разглядеть искрящийся в его волосах снег, и тут же ощутила, как мир перед глазами плывет, а лицо Есения погружается во мрак.

— Так, это… Ох ты ж… — Он подхватил ее и помог встать, прежде чем Ана окончательно распласталась на снегу.

Есений завел ее в кузницу и усадил на грязный стул за такой же покрытый железной стружкой и копотью стол. Набрал снега и холодной влажной рукой провел по лицу Анастасии, пытаясь привести ее в чувство. Немного придя в себя, княжна закашлялась — совсем отвыкла говорить. Она медленно осмотрела помещение, затем взгляд задержался на обеспокоенном лице Есения. Анастасии показалось, что перед ней сам дух кузнечного дела, коему покровительствует Просперира, и непонятно, откуда исходит больше жара: от разогретой печи или от Есения.

— Научи меня, — просипела Ана.

— Чему? Мечи ковать? — Княжна слабо кивнула, вконец озадачив Есения. — Ну и на кой тебе это сдалось?

— Хочу быть сильной…

— На то другие способы есть. Пойдем, в дом тебя провожу. Все равно, пока не отоспишься и не поешь хорошо, ничему учить не буду. — Есений помог Анастасии подняться и, придерживая ее, направился к дому. — Как тебя звать-то?

— А-ана.

— Ладно, Ана, я Есений.

— Знаю.

— Вот как… Хорошо. Ты, это, поспи. Я скоро закончу и не буду тебе мешать.

Они вернулись в дом и, оставляя за собой дорожку белых исчезающих следов, вошли в комнатушку. Есений помог Анастасии устроиться на кровати, стянул с нее валенки и телогрейку.

— Хочешь чего?

— Воды.

Ана уже больше походила на жителя этого света. Голос ее звучал тверже, а покусанные морозом и жаром щеки заметно порозовели.

— Вот. — Есений протянул кружку. — Что с тобой случилось?

— Не знаю, — без зазрения совести солгала княжна и с трудом добавила: — Мне нужно вернуться в Дивельград.

— В столицу, что ли? Теперь уже только по весне, в такое время ходить опасно. Ну… ты, видимо… и сама уже поняла, — замешкался Есений, почесав затылок.

— Это слишком долго. Сколько я спала?

— Несколько дней.

Ана разочарованно откинулась на подушку.

— Могу я взять вашего коня? Я отправлю посланника, он вернет его в целости.

— Нет у нас никакого коня, — насупился Есений.

— У кого-нибудь другого? — она с надеждой посмотрела на него.

— Только у богачей. Но они точно не дадут.

— И что проку быть княжной, раз никто не желает доставить меня домой, — раздраженно пробурчала Анастасия.

— Правда, значит? Княжна… Тетя говорила, а я не верил. А может, ты просто прикидываешься? А сама воришка?

— Большей дурости в жизни не слышала, — огрызнулась Ана, чувствуя себя гораздо лучше. — Что с твоей водой? — спросила она, тщетно стараясь разглядеть содержимое.

— А что с ней? Вода как вода.

— Она грязная.

— Слушай, княжна, давай так: я людей поспрашиваю, а ты пока спи и набирайся сил. Но учти, я говорил, никто свою кобылу в такую погоду не отдаст. — Есений поднялся с кровати и выглянул в окно. — Железо уже остыло. Придется заново начинать.

— Спасибо, — шепнула Ана и опустила голову на подушку, натянув одеяло до самого подбородка. Есений коротко кивнул и уже выходил, когда она добавила: — Есений! Ты мечи только куешь?

— А чего еще с ними делать?

— Сражаться ты не умеешь?

— Чего это не уметь-то? Умею. Хоть в воины бери. Да не берут…

— Научи меня, — и требовательно, и с мольбой обратилась княжна.

— Я подумаю, что можно сделать. Условие то же. Добрых снов. — Сверкнув глазами, он широко улыбнулся и покинул комнату.

Когда Амелия проснулась, за окном уже стояла непроглядная ночь. Она неспешно поднялась с кровати, надела теплый кафтан и вышла на улицу. Вся деревня уже стеклась на опушку, с которой доносились смех и песни.

«Как в тот самый день…» — подумала она и, поежившись, сильнее укуталась.

Оглядывая присутствующих, она упорно искала, но так и не находила знакомой макушки. Ей было неясно, куда мог подеваться Александр и почему он не разбудил ее перед уходом.

— Дитя каганата, — послышалось позади. — Как я и говорил, мы скоро встретились. — Лепа показался из-за дерева.

— В одной деревне живем, — холодно заметила Амелия, надеясь согнать довольное выражение с его лица, но тот только заулыбался еще шире.

— А где твой благоверный?

— Не знаю, — ответила она чуть мягче. — Ты не видел?

— Может, и видел.

Лепа оперся о дерево, скрестив руки на груди, — так, что невозможно было не обратить внимания на его широкие плечи.

— Видел или нет?

— Видел.

— Где? — тоже скрестив руки на груди, спросила она.

— А что мне будет, если я скажу?

Глубоко вздохнув, она спросила:

— Чего ты хочешь?

— Маленький поцелуй, — он указал пальцем на щеку.

— До чего же ты неприятный… Сама найду. — Решив, что зря теряет время, Амелия поспешила в гущу толпы. Ее с головой накрыло неприятное вязкое чувство. Хотелось скорее отыскать Александра, убедиться, что с ним все хорошо.

— Погоди, ты не найдешь, но мы можем поторговаться. Секрет в обмен на секрет?

— Как видишь, здесь все знают обо мне больше, чем я сама.

— К сожалению, это правда. Однако меня волнуешь не ты. Не пойми неправильно — безусловно, волнуешь, но меньше, чем твоя подруга.

— Варна?

— Как быстро ты меняешь друзей! Нет, я говорю о твоей прелестной беловолосой подружке.

— Анастасии? Чего ты хоче… — Амелия резко остановилась и обернулась, сверля его пронзительным взглядом и понимая, что вновь видит золотые нити, опоясывающие теперь уже Лепу. И все как в тот раз: руку протяни — и коснешься жизненной силы. — Нет. Только попробуй!

— Нет так нет…

Лепа пожал плечами и нарочито медленно двинулся прочь. И Амелия не выдержала:

— Что ты хочешь знать?

Обернувшись, он принял задумчивый вид, словно выбирал, какую из сотни одинаковых льняных рубах ему надеть.

— Есть ли у нее поклонник? Хотя нет. Малозанятно… О невинности спрашивать не буду — больная тема, да? — подмигнул Лепа, и глаза Амелии округлились. — О! Расскажи о ее отце. Кто он?

— Откуда мне знать? Никто никогда о нем не говорит… Зачем тебе вообще?

— Понравилась она мне. Хочу знать, к кому свататься.

— Тебе никто, кроме себя, не нравится, — огрызнулась Амелия и обернулась к костру, надеясь увидеть Сихот или Александра.

— А этот… ее отчим?

— Я уже ответила на вопрос.

— Это был не ответ. Так что?

— Ферас. Не знаю о нем ничего.

— Да-а… Самая бесполезная сделка в моей жизни, — вздохнул Лепа и потер шею, но улыбка так и не сошла с его лица. — Он у поваленного дерева, под большой сосной за костром.

Бросившись в указанную сторону, Амелия наконец нашла Александра. Вот только радость встречи быстро сменилась щемящим ощущением в груди: он был не один. В том самом смысле, допускать который Амелии никогда не хватало ни неверия, ни дурного воображения. Александр поднял на нее затянутые поволокой глаза и невидящим взором уставился на девушку рядом с ним. Весь его вид свидетельствовал о безумии.

— О чем таком задумалась?

Лепа по-хозяйски ворвался в комнатушку и опустился на стул возле ее постели, словно на личный трон. Обеими руками он схватил несколько виноградин и разом закинул их в рот. Порой Амелии казалось, что ничто не способно тронуть разгульное сердце Лепы, кроме вина и винограда. Ей подумалось: а может ли аджаха влюбиться в ягоду?

— Ты издеваться надо мной пришел? — простонала Амелия, скрывая горечь за раздражением, попутно дивясь самой себе: и когда она научилась таким хитростям?

Должно быть, в тот самый день… Содрогнувшись, Амелия постаралась отогнать отвратительное видение, но давалось это с трудом. Она не помнила, как вернулась домой. Как он мог? И даже не скрываясь…

— Почему сразу — издеваться? Ты слишком дурно обо мне думаешь, — наигранно обиделся он, на что Амелия лишь выгнула бровь. — Я помочь хотел.

— Все вы так говорите.

— Ну конечно, нашему дитя каганата все всегда хотят помочь.

— Хватит меня так называть! Я даже не знаю, что это значит!

— Есть Великий каганат, а есть Теневой. Первый существует под нашим небом, а второй — как посмотреть.

Амелия насупилась и приподнялась на локтях, поразившись прямому ответу. Казалось, со дня ее прибытия сюда ей впервые хоть что-то открыли. Хитрые аджаха ловко изворачивались и увиливали как могли; Амелия даже думала, что им доставляет извращенное удовольствие сводить ее с ума односложными или двусмысленными ответами.

Лепа отличался от остальных не только прескверным характером. Кажется, он был единственным аджаха, видевшим в Амелии разумное и равное лицо. Для прочих она была безделушкой или домашней кошкой, коей умилялись, с которой хотели играть, но никак не отвечать на ее вопросы.

— Что? — поймав сомневающийся взгляд Амелии, переспросил Лепа.

— Тебе Сихот позволила говорить? — язвительно бросила та.

— Фу-у, какая ты неприятная, дитя каганата.

— Я не дитя каганата! Я не знаю ни одного кукфатиха и знать не желаю! — Озаренная внезапной догадкой, Амелия сощурила глаза. — Вы как-то связаны?

— Как-то связаны.

— Расскажешь? — с опаской продолжила она.

— А что я за это получу? — Лепа закинул в рот еще одну виноградинку и расплылся в улыбке.

— Чего еще ты хочешь?

— Все то же. Ма-а-аленький поцелуйчик. — Он ткнул в щеку. — Вот сюда. Да-да, иначе слова из меня не вытянешь. — Он изобразил, как зашивает себе губы.

Амелия со вздохом поднялась и подошла к Лепе. Уже наклонилась к его щеке, чтобы едва коснуться ее, как тот резко развернулся и впился в ее губы поцелуем, одной рукой обнял за талию, притянув к себе на колени, а другой обвил ее шею. От неожиданности Амелия растерялась и застыла на месте. От внезапно растекшегося внутри тепла тело размякло, голова закружилась. Она почти ответила ему, но вдруг опомнилась и отпрянула, отчаянно вытирая рот рукавом рубахи.

— Ты что наделал?!

Лепа лишь пожал плечами.

— Будешь слушать? — спросил он. — А то я могу передумать.

— Говори, — потребовала Амелия, прижимаясь к стене и стараясь держаться как можно дальше от Лепы, в то же время неистово краснея.

Как бы она ни старалась, сосредоточиться едва получалось, а ведь за сведения она заплатила своим спокойствием! И возможно, спокойствием Александра… если только он узнает об этом. А если не узнает, то и умиротворению его ничего не грозит.

— Все еще почитаешь Отца? Ну и дурость. — Лепа скривил рот в невеселой ухмылке. — Была когда-нибудь в Сарзмен Хуршиде? — внезапно переменив тему, спросил он.

— Что значит «дитя каганата»?

— Ладно. Ты знала, что у хана Кайту должен был быть ребенок? Он так и не родился. Его жена пропала, — словно не слыша ее, продолжил Лепа.

— О ком ты говоришь?

— О наследнике Великого хана. На самом деле ее нашел кое-кто из наших. Убитую. — Покрутив в руках виноградину, он быстро ее съел, будто опасаясь, что на ягоду кто-то покусится. — Так ты была в Сарзмен Хуршиде? Мне кажется, там живут удивительные люди. Я таких больше не встречал. А в Эйфрасе? Они строят дома из противного скользкого черного камня, представляешь?

Болтливости Лепы мог бы позавидовать каждый. Быстро перескакивая с темы на тему, он прятал правду за суетой, стремясь сбить Амелию с толку, но она уже начала что-то понимать.

— Лепа, — шепнула Амелия, все еще пребывая в растерянных чувствах, — тот ребенок так и не родился? Не хочешь ведь ты сказать, что тот ребенок — это я? Скажи…

Но он лишь улыбнулся, подошел к ней вплотную, прижимая к стене, отчего она снова вспыхнула, а тело ее обдало жаром.

— До чего же соблазнительно твое неведение… В особенности темень в познании самой себя. — Лепа заправил выбившуюся прядь Амелии за ухо, отпечатал горячий поцелуй на ее щеке и двинулся восвояси.

Амелия еще долго стояла на месте, боясь шевельнуться и спугнуть это приятное томящее чувство. Как жаль, что поблизости не оказалось никого, кто смог бы подсказать ей, что с этим делать.

Она вернулась в кровать, накрылась одеялом с головой и, долго проворочавшись, уснула.

— Милая, — позвала Сихот, проводя рукой по мягким ореховым волосам.

— М-м-м, — промычала Амелия спросонья.

— Солнце еще не село, а ты спишь, — шептала Сихот с материнской нежностью. — Хочешь огурчик?

— Хочу мяса, — поворачиваясь на другой бок, недовольно пробубнила Амелия.

Силы все больше покидали ее, и дело было совсем не в усталости: нарастающее и распирающее изнутри нечто требовало выхода, но Амелия упорно держала его в узде, порой сама не сознавая, что именно делает, словно просто гасила животный страх или подавляла голод. Но с каждым явлением Сихот это необузданное и жаждущее свободы нечто словно приобретало все большую власть над Амелией. Она едва начала это понимать и еще не разобралась, как с этим быть.

— Сама знаешь, я не могу этого дать.

— А как насчет знаний? — Слова, крутившиеся на языке Амелии, вылетали в самые неожиданные и неподходящие мгновения.

— Что ты хочешь знать? — спросила Сихот таким тоном, будто сама мысль о том, что кто-то посмел не доверять ей, была страшно оскорбительной.

— Кто я? Откуда?

— Ты — Амелия из Дивельграда. Ты осиротела, тебя взяли под опеку аджаха, но, к сожалению, и они погибли.

— Хва-атит, — застонала Амелия, которую уже изрядно тошнило от вранья.

— Что ж, — вздохнула Сихот, потерла ладонями острые колени, поднялась и двинулась к выходу. — Он приходил, — бросила она в дверях. — Александр переживает. Между вами что-то произошло. Мне непонятно, почему это вынуждает тебя страдать, но вот что скажу: не нужно верить всему, что притворяется правдой, лишь потому, что ты сама отказываешься верить в другое.

Хлопнула входная дверь, и стало совсем тихо. Не зная, чем заняться, Амелия решила выйти на улицу и прогуляться, чтобы успокоить мысли.

Несмотря на сгущающиеся сумерки, страха она не ощущала. Амелия углублялась в чащу, теплый покой окутывал ее уставшее от переживаний тело. Шурша ветвями едва пробудившихся от зимней спячки деревьев, показалось пушистое двухвостое создание — одно из тех редких существ, которых удается увидеть лишь счастливчикам.

Чем сказочнее выглядело существо и чем реже встречалось простым людям, тем увереннее облачали его в одеяние предвестника. Одни говорили, что меж двух хвостов кладезь самоцветов, другие утверждали, что появление этого зверька сулит недобрые вести.

Амелия же в любом случае была рада знакомству. Она протянула руку, и создание, как ручное, покорно приземлилось на ее ладонь.

— Здравствуй, — шепнула она и почесала зверька меж глаз. Тот отозвался довольным фырчанием.

Однако недолгий покой был разрушен жалобным предсмертным вскриком сухой ветки, сломавшейся под чьей-то небрежной ногой. Зверек встрепенулся, навострив уши, дернул розовым носиком и трусливо умчался прочь. Уже сидя на ветке, он смотрел на кого-то, кто стоял за Амелией.

Проследив за его взглядом, она обернулась и встретилась глазами с Александром, чей всегда изысканный образ оказался отброшенным за ненадобностью. Сейчас его светлые волосы торчали во все стороны, сорочка была порвана и оголяла часть торса, босые ноги заляпаны грязью, а голубые глаза сверкали ненавистью.

— Александр? — недоуменно выдавила Амелия.

— Скажи, что это ложь! — выпалил он без раздумий.

— О чем ты? — Немного помолчав, добавила: — Александр, я правда не хочу с тобой разговаривать. Оставь меня. — Амелия отвернулась к лесу, но Александр внезапно вырос прямо перед ней. Мощная хватка аджаха сомкнулась на ее запястьях.

— Скажи, что он лжет! — повторил Александр, чеканя слова, а лицо его блестело от обжигающих сердце слез.

— Я не понимаю тебя! — не выдержала Амелия. — Александр, мне больно!

— Ты не целовала его! — Звучало скорее как утверждение, нежели как вопрос.

— Что? — промямлила Амелия, не в силах переварить происходящее.

А ярость внутри нее закипала, подобно молоку: спешно, бурля, рискуя затопить все вокруг. Видя состояние Александра, она старалась держать себя в руках, а гнев в узде, но пожирающие глаза мужа действовали ничуть не успокаивающе.

— Отвечай! — Александр тряхнул Амелию за крепко сжатые запястья.

— Как ты смеешь спрашивать у меня такое? — выпалила она прежде, чем сумела обуздать чувства.

— Не увиливай, Айгу…

— Алекс! — стоявший на расстоянии двух сосен Лепа прервал гневную тираду. Вид у него был беспечный, но глаза выдавали напряжение и тень страха.

— Ты! — завопил Александр. — Ублюдок! Она обещана мне! Мне! Я буду решать…

— Алекс, ты вновь теряешь рассудок, — тихо произнес Лепа, выставив руки вперед и стараясь не делать резких движений, словно подбирался к разъяренному зверю. — Взгляни на нее. Это Амелия, это…

— Любовь моя, — разрыдался Александр и, прижав Амелию к себе, расцеловал каждые полвершка ее лица.

Не без отвращения она отметила, что от аджаха исходил странный, до боли знакомый приторно-сладкий запах, оседающий в ноздрях и на языке и не дающий возможности забыть его. Александр пах смертью.

— Я не хотел, — рыдал он, упав на колени и плача на всю округу.

В голове всплывали отголоски воспоминаний и выдуманное будущее и никак не хотели уживаться с происходящим сейчас — тем, что рушило мечты и разбивало чувства.

— Александр…

— Я не хотел… Я не предавал… Я не… Я убью его. Я освобожу тебя, свет мой.

Он поднялся и, пошатнувшись, угрожающе двинулся на Лепу. Амелию захлестнул звериный страх, колени ее подкосились, а к горлу подкатила тошнота. Пытаясь совладать с собой, она повторяла про себя, что ничего страшного произойти не может, Лепа не причинит вреда Александру и не позволит причинить вред себе…

С каждым вздохом в ее груди зарождалось греющее чувство необузданной, стремящейся наружу силы. Казалось, сердце бьется созвучно с сердцем леса. Голову окутало приятным дурманом, а вокруг не осталось ничего, кроме Александра и пульсирующей жизни внутри него. Она теплилась золотом, но дымка тьмы кружила возле нее, подобно ворону, прилетевшему поживиться мертвечиной.

Едва Александр занес руку, внезапный хруст донесся до слуха Амелии, и огонь, пылавший внутри аджаха, стал стремительно угасать.

Действительность обрушилась на Амелию с неистовой силой. Лес казался зеленее, звуки — острее, запахи — ярче. Она пыталась сосредоточиться на двух размытых пятнах, стоящих поодаль, но те замерли, будто время для них остановилось. Затем Александр обернулся, подняв растерянные глаза, а губы его окрасил багрянец крови. Не успела Амелия подбежать к нему, как тот повалился сначала на колени, а потом и вовсе распластался по земле ничком.

Припав к нему, Амелия оглядывала Александра с головы до пят. Крик застрял где-то в горле, и единственное, что ей удалось из себя выдавить:

— Что ты наделал?

Из глаз хлынули слезы, она подняла взгляд на Лепу и выжидающе смотрела ему в лицо.

— Я тут ни при чем, — дрожащим голосом ответил он. — Амелия, это, — он указал на тело, — твоих рук дело.

— Ложь, — подавляя всхлип, заявила Амелия. — Я не могла. Я не убийца.

Лепа глубоко вздохнул и огляделся вокруг.

— Они не должны знать. — Он провел ладонями по лицу, словно пытаясь отогнать дурман. — Вставай.

Но Амелия не шелохнулась. Внутри нее росла пустота, пожирая и лишая речи.

— Амелия! — Лепа схватил ее за плечи и поднял безвольное тело, в коем жизни было не больше, чем в Александре.

— Надо закрыть ему глаза, — едва слышно прошептала она, когда отголоски силы вспыхнули в ней искрой.

Лепа не задавал вопросов и сделал, как она хотела. Он отвел Амелию дальше от тела и усадил под одну из самых старых сосен.

— Сиди. Я возьму кое-что и вернусь. Нужно бежать отсюда. — В ответ она молчала. — Ты слышишь? Кивни хотя бы. — Но Амелия не обращала внимания, лишь пустым взглядом изучала точку вдали. — Так, ладно… Твоей вины тут нет, поняла? Александра бы все равно предали смерти. Помнишь, что я тебе говорил? Однажды… однажды он преодолел это, но Сихот не дает третьей попытки. А теперь взгляни на меня. — Лепа слегка потряс Амелию за плечи. — Давай же… Приходи в себя.

Она все не хотела возвращаться из мира мыслей в действительность, а потому Лепа пошел на крайние меры. От тяжелой пощечины в глазах Амелии сверкнули недобрые искорки, и она злобно покосилась на Лепу.

— Ты услышала, что я сказал?

— Да, — прохрипела она.

— Хорошо.

Вновь оглядевшись, Лепа убедился, что никого здесь нет, и подбежал к бездыханному Александру. Он поманил кого-то незримого указательным и средним пальцами — и земля поглотила то, что осталось от тела.

— Ты знал, что все так закончится, — невесело усмехнулся Лепа и умчался в сторону селения.

Тем временем Амелия, еще не успев осознать произошедшее, но едва держась на ногах от душевных мук, провалилась в неспокойный сон. Встрепенувшись, она пробудилась от страха, что кто-то ее настиг. Вокруг стояла гробовая тишина. Ночь уже успела поглотить мир, и в этом царстве мрака Амелии было непозволительно спокойно. Она едва ли смогла бы сказать, сколько уже прошло времени.

Вероятно, Лепа солгал и попросту бросил ее здесь на произвол судьбы.

«Лепа опасен», — проносились в голове слова Сихот.

«Сихот не дает третьей попытки», — говорил Лепа.

«Только прошу, узнай его лучше», — молила Ана.

Как же она оказалась права!.. Амелия ощутила себя в тисках, которые сжимались все сильнее, рискуя раздавить ее, и судорожно думала о том, что делать.

«…Придут за ней», — вязкий голос из самого далекого прошлого вернулся громом среди ясного неба.

С неровным вздохом Амелия поднялась на ноги и побрела прочь от селения. Лес казался одинаковым везде, и, хотя она замечала мельчайшие различия, это никак не помогало найти выход. Амелия брела вперед, огибая упавшие деревья, наклоняясь под низкими ветками, опускаясь в овражки и взбираясь на холмы.

Из-за высоких крон насмешливо показалась полная луна, а рядом с ней сияли Мерь и Сихот. Амелия подняла взгляд на них и зашлась тихим плачем, прерывисто дыша. Опершись о ближайшее дерево, она медленно сползла на землю, от которой теперь ощущала необычайные волны тепла, свернулась калачиком и, прикрыв лицо ладонями, сотрясаясь, рыдала что есть мочи до тех пор, пока милостивый Хранитель не унес ее в мир грез.

Прошло уже несколько часов, на горизонте, меж голых густых ветвей, показалась полоса крадущегося рассвета, но могучему аджаха усталость была неведома. Он продолжал нести погрузившуюся в беспокойный сон Амелию.

— Ну все. Пора приходить в себя, дитя каганата.

Он грубо, будто скинул мешок с репой, усадил ее на землю и от души влепил пощечину. Сработала она отрезвляюще: туманный взор стал ошалелым. Амелия посмотрела на Лепу так, будто впервые его увидела. Из самой глубины души вырвался раздирающий сердце, сотрясающий округу крик, в коем таилось столько боли, сколько была не в силах вынести юная девица.

— Замолчи! — пытаясь зажать ей рот, шикнул Лепа, пока Амелия сидела, стиснув голову руками.

— Это все неправда, — произнесли пересохшие дрожащие губы.

— Если нас найдет Сихот, начнется кошмар.

— Пусть найдет, — захлебываясь слезами, заявила Амелия. — Я заслужила наказание.

— Ты не понимаешь? — Обхватив ее лицо ладонями, он заставил ее посмотреть на себя. — Ты думаешь, что она придет мстить за Александра? Да она знала, что так будет! Она его послала на смерть.

— Ты… — Амелия вырвалась из его рук. — Ты все знал! Ты мог спасти его! Мог остановить меня! Мог убить меня!

Амелия накинулась на Лепу с кулаками, но это никак не облегчило ее страданий, а, напротив, добавило еще и чувство вины перед тем, кто так старательно спасал ее жизнь. Не сопротивляясь, тот позволял колотить себя, пока силы Амелии не иссякли. Всяко лучше, чем быть разрубленным чарами.

— Ты… Ты! Не понимаешь? Его нет больше! Я его убила… Его. Больше. Нет! — чеканя каждое слово, Амелия осыпала Лепу слабеющими ударами.

— Ну хватит, — схватил ее Лепа за запястья. — Надо двигаться дальше.

— Я никуда не пойду, — просипела Амелия.

— Не зли меня! Вставай! Пойдем! — Он поднялся первым и схватил сумку с вещами, лежавшую на холодной земле. — Потом себя пожалеешь. Когда придешь в себя, делай что хочешь. — И, не дожидаясь спутницу, зашагал вперед, но та не шелохнулась. — Ну? — Лепа оглянулся через плечо. Амелия немного успокоилась и, едва поскуливая, смотрела ему вслед. — Понял. — Вернувшись, подхватил ее на руки и понес дальше.

— Лепа… Что… что это было? — тихо спросила Амелия, когда рассудок ее немного прояснился. — С Александром…

— Ты же не думала, что можешь только создавать аджаха? Во всем должно быть противодействие. В твоих силах нас уничтожать. Уверен, это почти не больно, — попытался пошутить он.

— Ты мне расскажешь все? — Амелия жалобно сжала алеющие от плача губы.

— Позже. Да.

— Куда мы идем вообще?

— В Дивельград.

— Но разве Сихот не явится туда?

— Явится. Только там ты будешь под опекой Меря. Он тебя всему научит.

— Мерь? Он в Дивельграде?

Лепа кивнул.

— Я не знала…

— Ты много чего не знаешь.

Амелия открыла было рот, чтобы еще что-то спросить, но так и не успела выбрать один из сотен вопросов. Она снова задремала. Тревожно оглядев ее, Лепа ускорил шаг, стараясь прислушиваться к шепоту леса.

Когда день пошел на убыль, беглецы были еще далеки от заветной цели.

Когда случается слишком много событий, но ни одно из них не дает передохнуть, утро наступает беспощадно скоро, а проказница-усталость наотрез отказывается уходить. Проснувшись, Аделаида очень хотела еще хоть недолго понежиться в постели, прежде чем вновь увидеть лица убийц и столкнуться с их предводителем. Однако тихое, но настойчивое бормотание над ухом к этому не располагало.

— Уф, Ойлиха… Как можно столько спать? Может, умерла вообще? Хм, дышит… Бессовестная. Юрту хана заняла, так еще и спит долго…

Первое, что увидела Ада, едва открыв глаза, — прекрасную женщину лет двадцати пяти. Ада знала только, что ее зовут Валия. Она мало отличалась от мужчин: уж очень хорошо походная одежда скрывала прелестное сложение. Теперь же Валия была одета иначе. Обычно женщины кочевников носили что-то вроде сорочки — кажется, кульмяка — с пышными юбками, поверх надевался простой елян — длиннополая накидка с рукавами, голову покрывали меховой шапкой. Сегодня же одежды Валии были расшиты бусами и золотыми монетами. При каждом движении они мелодично позвякивали. Но красота Валии заключалась далеко не в этом: ее большие раскосые глаза имели теплейший карий цвет. На бледной коже краснел румянец, а пухлые, чувственные губы цветом и вовсе походили на благоухающую розу. Людей подобной внешности Аделаиде довелось встретить лишь здесь. Любуясь ею, она совершенно потеряла счет времени.

— Ай, чего глазками своими хитрыми смотришь? — говорила Валия сурово, но голос ее был до того мягкий и мелодичный, что нельзя было сказать, что она ругается. — Әйдә, вставай, инде. Сабантуй әзер…[2] готовить надо. Әйдә, давай, хан килсә…[3] если придет, неприлично!

Аделаида не сразу поняла, что ее смущает.

— Вы говорите на нашем языке? — ахнула она, выглядывая из-под одеяла.

— Конечно, а почему бы мне не говорить?

Аделаида медленно привстала, грустно взглянула на Валию и поплелась собираться. Та показала Аде наряд, который подготовили для нее, но умолчала, что тот был собран из частей нарядов других девушек.

В тот день, когда они с Аной вынуждены были бежать, Аделаида, не снимая сорочку, на скорую руку повязала поневу. А теперь уже устала от своих старых одежд, устала стирать их в растопленном снегу. Так что, хоть этот наряд и был для нее чужд, казался страшно неудобным и носить его не хотелось из ненависти к каждому из этих людей, царевна все же натянула предложенные одежды и покинула юрту.

Снаружи было тихо. Ожидания увидеть большой праздник явно не оправдались. Все занимались своими делами. Аделаиде впервые довелось наблюдать быт кукфатиха в полном значении этого слова.

— Тебе очень к лицу елян, — отметил Кайту, подкравшись со спины. По сравнению с Валией он говорил на чистейшем перстийском.

— Польщена, — коротко ответила Ада, даже не оборачиваясь к хану.

— Неужто царевна гневается? — усмехнулся он. — Ты помнишь войну лишь со своей стороны. Я ее знаю иначе.

— Вот как? И какая же она была на самом деле? — не выдержав, вспылила Ада. — Хотя нет. Не рассказывай.

— Думаешь, единственная пострадала? Да, мы виноваты… — прошипел он сквозь стиснутые зубы, но вдруг запнулся. — Не испытывай мое терпение. Перед тобой сын Великого хана, я не позволю так со мной разговаривать!

В порыве ярости Досточтимый дернул рукой, но его лицо исказила тень боли. Он схватился за плечо и спешно ушел в свою юрту. В тот миг Аделаида почувствовала себя особенно гадко, притом не считая себя виноватой в чем-либо. Она не понимала причин странного поведения Кайту, но очень хотела узнать.

Ада не спешила возвращаться в юрту, чтобы не столкнуться с раздраженным ханом. А потому, когда к ней наконец подошла Валия и сообщила, что она может идти в баню, Ада, не мешкая ни мгновения, направилась прямиком туда. Сменных вещей у нее не было, так что в юрту заходить смысла не было никакого.

Натопленная баня встретила полумраком и тишиной. За плотной перегородкой мерцал слабый свет огня. На скамье лежали странные вещицы, смотреть на которые не хотелось. В одной пиале было сало, в другой — зола, а в третьей — какое-то масло. Поморщившись, Аделаида вспомнила свое первое омовение в бане кочевников и вздрогнула, когда из другой части послышался судорожный вздох.

Не желая стать невольным свидетелем того, чего видеть не следовало, Аделаида прошла к проходу и прислушалась.

— Подслушивать дурно, царевна Сигурдич, — прозвучал знакомый, но слишком болезненный голос.

— Я не хотела… Валия сказала… Я лучше пойду…

— Погоди, — Кайту остановил ее. — Мне, — сдавленно вдохнул, — нужна помощь.

Аделаида молчала. Все ей казалось странным и слишком ненастоящим, даже подумалось: быть может, это сон? Ведь она желала приоткрыть завесу тайны хана из рода Изгелек, выведать его истинные намерения, а потому Хранитель решил отправить ее в тот мир, где это возможно.

— Прошу, — прозвучало гораздо тише, но заставило Аделаиду покрыться колючими мурашками.

Она отодвинула ткань, служившую перегородкой, и попала туда, где проводилось омовение. На низкой деревянной скамье боком к двери сидел Досточтимый. Несмотря на жару, на нем оставались штаны, а вот торс был оголен. Правое плечо прикрывала почти размотанная повязка.

— Я не могу ее снять, — ответил он на немой вопрос. — Она присохла, и ее… сложно отдирать самому.

Превозмогая жар стыда, от которого пересыхало в горле, Аделаида зачерпнула воды и смочила ткань, стараясь не глядеть на хана. Лишний раз не касаясь обнаженного тела, она одними пальцами попыталась снять повязку. Ничего не вышло. Глубоко вдохнув, она натянула кожу хана и почувствовала, как под рукой напряглись сильные мышцы. Сжав губы и подавляя желание отпрянуть, Ада старательно отделяла ткань от плоти, все больше и больше обнажая пугающую рану. Наконец она увидела, что та была покрыта слоем какого-то травяного месива или…

— Это яд? — сказала она скорее себе, чем хану. Робость вмиг улетучилась, оставив вместо себя любопытство и тревогу. Рана отличалась от тех, что ей доводилось видеть ранее, синеватой зеленцой подгнивающей плоти и сильным смрадом. — Причем сильный. Ты умрешь, если это быстро не вылечить. — Она нахмурилась.

— Потому нам нужно скорее вернуться в большое стойбище.

Ее щеки пылали румянцем, не имевшим ничего общего с жаром бани. Аделаида не могла оторвать глаз от обнаженной мужской спины. Встрепенувшись, царевна отогнала наваждение.

— Я промою рану и сменю повязки. Есть чистые?

— Да. Вон там. — Повернувшись к ней лицом, Кайту кивнул на угол рядом с перегородкой.

Аделаида намеревалась взять их, когда ее запястье перехватили. Взгляд Досточтимого был даже слишком теплым.

— Не говори никому. — Глаза его болезненно блеснули, и Ада поняла, что у хана жар. — И спасибо. — Он судорожно сглотнул. Ада не могла оторвать глаз от дернувшегося кадыка.

— Не скажу, — пообещала она. — Странно, что не добили, — пробормотала, вновь возвращаясь к ране.

— Они и не собирались.

— Тогда к чему это?

— Устрашить.

— Кого?

Кайту не ответил. А Аделаида так и не поняла, что могущественнее Досточтимого хана только хан Великий.

— Кайту! — улыбкой и распростертыми объятиями приветствовал седовласый старик, едва кони миновали первые юрты.

Но его лицо тут же переменилось при виде болезненно-бледного Досточтимого. Не сказав больше ни слова и не встав с места, он выжидающе наблюдал за вереницей путников, передвигавшихся слишком медленно. Алаул знал, что сын должен был вернуться намного раньше, но занемог, и, хоть старался держаться, всем послам Великого каганата приходилось останавливаться чаще положенного. Помимо прочего, Алаулу было известно, что число прибывших отличалось от числа отбывших на одну величавую голову. Чего он не знал и не мог предвидеть, так это того, что ашин находился подле Досточтимого хана. Возможно, не было бы в том ничего удивительного, если бы Кайту позволял хоть единой душе садиться на своего верного Караканатлы.

Заложив руки за спину и не обращая внимания на липнущие к лицу волосы, которые тормошил назойливый ветер, Алаул широким шагом прошествовал в свою юрту и скрылся внутри, так и не удостоив послов приветственной речью. Все слова будут сказаны позже — на сабантуе в честь возвращения.

Кайту провел Аделаиду к своей постоянной юрте. В отличие от походной, она выглядела надежнее и внушительнее: крупнее раз в десять, а прелесть обшивки, украшенной особыми узорами из драгоценных нитей, была и вовсе неописуема. Не удержавшись, Ада провела рукой по войлочной ткани, покрывавшей юрту, — и шершавая, грубая поверхность, едва оцарапав нежную кожу, тут же отдалась ощутимым теплом под окоченевшей ладонью.

— Что дальше? — спросила она, входя вслед за ханом и глядя себе под ноги. — Кайту?

Ответная тишина насторожила. Беглым взглядом Аделаида окинула убранство: настеленные в несколько слоев паласы, казалось, лежат на чем-то мягком, напоминающем сено, но определить точнее она не могла. Царевна не сомневалась, что под ними еще несколько слоев различных покровов, спасавших от холода промерзшей земли.

По краям было расставлено несколько внушительных сундуков, а в середине пылал жаркий костер, прогревающий жилище Досточтимого. Вокруг него лежало пять широких подушек, обтачанных золотой бахромой. По правую руку от входа расположился дастархан, отмеченный плотным ковром, с такими же подушками вокруг. Плотные перегородки, висевшие на балках под самым сводом, разделяли юрту на несколько помещений разных размеров.

Ощущение тепла и уюта накрыло Аделаиду приятной волной, вынудив ее вздрогнуть и поежиться от желания поскорее отогреться. Она снова окликнула Кайту и опасливо двинулась на его поиски, ступая как можно тише, боясь нарушить покой спящей юрты.

Немногословный хан имел обыкновение отвечать на вопросы хотя бы нечленораздельными звуками, подразумевающими, что внятного ответа ожидать не следует, а потому происходящее казалось совсем странным.

Идя по мокрым следам на паласах, не менее роскошных, чем обшивка, Ада оказалась у войлочной перегородки, за которой слышалось прерывистое, свистящее дыхание. Слегка отодвинув ткань, Аделаида заглянула внутрь. Не добравшись до спального места, Досточтимый хан рухнул наземь и, кое-как дотянувшись до очередной подушки и обхватив плечи руками, боролся с горячкой. Испарина на лбу, поблескивавшая на свету, который проникал из выреза в своде юрты, лишь подтверждала, что Кайту свалил сильнейший недуг.

Поддавшись волнению, Аделаида опустилась на колени и приложила руку ко лбу хана. Та тут же покрылась холодным потом.

Следовало бы позвать на помощь, но неизвестно, сколько ей придется искать хоть отчасти знакомые лица, неизвестно, сколько она будет объяснять, чего желает. Да и самому Кайту обещала никому не говорить… Впрочем, горячка хоть и страшна, но Аде уже доводилось иметь с ней дело, а потому она решила, что сначала поможет хану сама, а уж после пойдет искать Валию. Та ведь целительствовала, как помнилось Аделаиде. Поискав по юрте, она нашла шкуры животных, несколько тряпок, посуду и прочую утварь. Царевна по опыту знала, что озноб — коварный лжец, и если, доверившись ему, тепло укутать страдающего горячкой, то это чревато последствиями. В других сундуках она отыскала ткани, которые не имели ничего общего с постельными принадлежностями, но сейчас могли заменить покрывало.

Вернувшись к Кайту, она опустилась на колени и мягко вытерла его лоб и лицо от пота. Произошедшее далее не на шутку напугало царевну: ее сердце пустилось в быстрый пляс, а по голове словно ударили кувалдой — боль пронзила макушку, в глазах потемнело. Не раскрывая глаз, хан резко перехватил руку Аделаиды и сжал едва не до хруста. Перед взором царевны пронеслись искры, она сдавленно вскрикнула — и Кайту ослабил хватку.

— Подгадала случай… — пробормотал он в бреду.

— Что? — переспросила Ада, пытаясь высвободиться из железного захвата.

— Все же решила убить меня.

— Я помочь тебе пытаюсь, жук ты непробиваемый.

— Помочь? Я должен быть благодарен, царевна Сигурдич? — Все так же не открывая глаз, Кайту расплылся в ехидной усмешке и притянул руку Аделаиды к губам, оставив на ней влажный поцелуй.

— Как угодно. — Ада выглядела так, будто понюхала коровий навоз, но губы все равно дрогнули в намеке на улыбку. — Тебе нужно раздеться.

— По твоим глазам мне давно известно, что ты хочешь видеть меня обнаженным, царевна. Могла бы не доводить меня до полусмерти, а просто попросить.

Кайту с трудом сел, кое-как преодолев слабость, и путающимися пальцами попытался развязать пояс. Устав наблюдать за тщетными потугами, Аделаида со вздохом взяла дело в свои руки. Не слишком изящно, изрядно помучившись, царевна все же справилась с поясом, а после принялась стягивать елян.

— Почему помогаешь мне? Разве ты не была бы счастлива, если бы я умер? — Едва приоткрыв глаза, хан с усталым любопытством наблюдал за каждым движением Аделаиды.

— А почему же тогда сам подпустил меня к своим ранам?

— Тебе сил и знаний не хватит, чтобы убить меня, царевна Сигурдич, — самодовольно усмехнулся он.

— Считаешь меня глупой?

— Чтобы изготовить такой яд, человеку потребовалось очень долго изучать меня. Обычное оружие, может, и доставит неудобства, но точно не убьет.

— Какое бахвальство! — Аделаида отстранилась, наблюдая за действиями Кайту со стороны.

— Бах-ва?..

— Хвастовство.

— Это не бах-бах-ва…

— Бахвальство.

— Не оно. Я Изгелек, мы необычные люди, царевна Сигурдич, — вяло стягивая кульмяк через голову, пояснил Кайту.

— Хватит постоянно называть меня царевной. И лучше бы тебе помолчать и отдохнуть.

— Как скажешь, моя царевна, — нахально улыбнулся Кайту.

— Горячка окончательно ударила тебе в голову. Спи лучше.

Кайту издал самый искренний смешок. Довольно осклабившись, он забрался на сундук, Ада накрыла его тонкой тканью.

— Дай мне шкуру. Холодно.

— Нет.

— Решила меня заморозить?

— Перестань думать, что все желают тебе смерти.

— Но это правда, — особенно грустно признался хан, натянув покрывало по горло. Сердце Ады кольнуло. — Укрой, пожалуйста.

— Нет. Иначе горячка не спадет. У вас есть жохлячь?

— У нас лучше. У нас буза.

— Буза?

— На козьем молоке.

— Не пойдет. Придется тебе помучиться в холоде. Спи.

Долго Кайту уговаривать не пришлось: силы уже покидали его, а потому, приоткрыв рот, желая что-то добавить, Досточтимый скоро погрузился в беспокойный сон, подрагивая от холода и так и не успев отпустить очередную колкость. Сжалившись, Ада накрыла шкурой только его ноги и, ненадолго склонившись над спящим ханом, без стеснения наблюдала, как вздымается и опускается широкая, прикрытая тонкой тканью грудь, как подрагивают ресницы. В голове пронеслись перечившие здравому рассудку мысли, а по плечам ударил жар, что быстро перетек к груди и щекам, притом что ноги и руки дрожали от холода. Аделаида не находила хана красивым, но в его изъянах было что-то настоящее, тем и пленяющее.

Опомнившись, она встрепенулась и спешно покинула эту часть юрты.

Бой продолжался недолго. Тяжелый меч тянул к земле, но Анастасия, чьи волосы, даже собранные в тугую косу, трепетали и путались на теплом весеннем ветру, держала рукоять крепко, невзирая на резь в руках и усталость во всем теле. Занеся оружие над головой, она сделала ложный выпад, но Есений сразу же прочитал ее намерение, а потому увернулся и, напав сбоку, выбил меч. Ана от досады шумно выдохнула с тихим рыком.

— Никогда не оставляй спину и бока без защиты. Настоящий противник уже давно проткнул бы тебя, — простодушно наставлял Есений.

Разведя руки в стороны, он позволил теплому ветру пробраться под просторную рубаху и охладить разгоряченное тело.

— Да, знаю! — огрызнулась Анастасия. — Просто я… Мне кажется, у меня никогда не получится.

Она присела на землю, с которой уже сошел снег, дав проклюнуться свежей вездесущей траве. Поза вышла далеко не женственной: широко расставленные ноги, согнутые в коленях, на которых примостились изнывающие от усталости руки. Оружие пристроилось рядом.

— Как по мне, у тебя уже хорошо получается. — Есений сел рядом.

— И поэтому я всегда проигрываю?

— Ана, не стыдно быть худшей среди лучших. Стыдно оставаться лучшей среди худших. — Он подмигнул ей и размял рукой шею.

— Да ты философ, — качнувшись в сторону, Анастасия толкнула друга плечом в плечо.

— Кто?

— Ну… ученый такой.

— А. Так отец говорил, да приветит его Отец. — Подняв валявшуюся рядом веточку, Есений задумчиво выводил на земле незамысловатые узоры. — Ты много знаешь. Ты совсем не похожа на наших деревенских девиц. — Он поднял на нее полные обожания глаза и теперь внимательно всматривался в лицо княжны. — Наверняка и в городе таких, как ты, нет. — На губах заиграла полуулыбка. — И как тебя из господского дома выпустили?

Одинокая золотистая прядь упала на лицо юноши, добавляя его виду привлекательной небрежности. Таких простых, бессовестно прямых и преступно приятных слов Анастасии прежде слышать не доводилось, а потому и щеки ее выдали смущение, залившись румянцем. Не найдя что сказать, она лишь молча смотрела куда-то перед собой, не сумев даже взглянуть на льстеца. Хотя Ана точно знала, что стоит ей повернуть голову — и отвернуться она уже не сможет.

Самое страшное, что таилось в Ане, пока она жила в Дивельграде, нашло выход здесь — в селе Пожженном. Ей еще не доводилось ощущать такой свободы, и она никогда не была настолько собой. Здесь она могла поддаться порокам, и несдержанность стала ее частым спутником.

— Что? Снова поражение? — послышался смешливый возглас. К ним приближался высокий юноша с растрепанными темными волосами, точеным скуластым лицом и широчайшей улыбкой. — Я бы тоже был не в духе, каждый раз роняя меч!

Анастасия злобно фыркнула и смерила нахального Всемила недобрым взглядом, отчего тот томно вздохнул и повел бровями.

— А давай сразимся, — предложил он. — Если что, поражение спишем на твою усталость.

— Давай! — Ана поднялась, прихватив меч, и двинулась к середине поля битвы. — Только не плачь, когда будешь лежать на земле и молить о пощаде… — шепнула она в ухо сопернику, поравнявшись с ним.

Есений хмурился, не ожидая от этого боя ничего хорошего, но вмешиваться не торопился. Лишь увидев Ану в позиции, до побелевших костяшек сжимающей оружие, не сумел удержаться:

— Может, на сегодня деревянные возьмете?

— Не переживай, друг мой. Я ее не раню.

Забрав меч Есения, Всемил весело подмигнул другу и поспешил к противнице.

— Да я не за нее беспокоюсь…

Анастасия двигалась с изяществом, словно не на мечах сражалась, а кружила в танце: выпад, взмах руки, наклон, присест, словно царский поклон… В сотом танце за вечер: пот блестящими каплями стекал по ее милейшему лицу, а руки дрожали, изнывая без отдыха. Справедливости ради, и Всемилу приходилось нелегко. Ожидай он такого напора и не отвлекайся на красоту соперницы, сумел бы не пропустить несколько ударов.

Применив ту же уловку, что ранее помогла Есению одолеть ее саму, Ана выбила из рук противника меч, а после ударила его коленом в пах. Когда Всемил согнулся пополам, она добавила завершающий удар в шею — и противник тут же повалился наземь. Пытаясь отдышаться и прийти в себя, он перекатился на спину, устремив взгляд на ту, от которой только что потерпел позорное поражение.

— Я влюблен, — только и смог вымолвить бедняга.

Восторг от победы перекрыл душевную боль Анастасии, но ненадолго. Мысли о том, что сумей она овладеть навыками боя раньше, то и мама бы не погибла от рук дикарей, не позволяли ранам затянуться, и сердце болело не меньше прежнего. Ферас, оставшись совершенно один, ныне, наверное, сам стал царем. Анастасия не сомневалась, что он справился бы с этой задачей лучше любого из ее рода, но думы о Дивельграде все равно были тревожными.

Несмотря на снедавшую тоску и чувство долга, возвращаться ей по-прежнему не хотелось, но теперь по иным причинам. Взглянуть в глаза горожанам и признать, что дочь Аделаиды предала свою мать, для нее было сродни смерти. Притом ей точно было известно, что придворная жизнь вновь зажмет ее в тиски. Здесь ей дышалось легче, пусть и с грузом вины на душе.

— Я хочу пить, — заявила Ана в привычном для себя и повелительном для остальных тоне.

— Конечно, моя царица. Чего еще желаете? — с наигранной учтивостью ответил Есений, чем немедленно разгневал княжну.

— Как же вы мне надоели! — вспылила Анастасия. — Вам слова не скажи, вы сразу язвить!

Друзья залились беззлобным хохотом.

— Ну кто ж виноват-то, что ты даже дышишь по-господски…

Не удостоив парней ответом, Ана гордо задрала подбородок и ушла в дом. Чарующие запахи сытной трапезы сразу вскружили голову. Только сейчас она поняла, как проголодалась.

— О. Вернулися. Ну наконец-то! С вами ни хозяйства вести, ни помощи не дождаться. Только и делают, что своими махалками машутся, а дом на бабку оставили. Молодцы, что тут скажешь! — Уперев руки в боки, Прасковья показалась в дверях кухни. — И чегой встала? Иди мойся и кушать. Я тебя вонючкой за стол не пущу. И этим двоим передай. — Стряхнув с плеча полотенце, женщина вытерла руки и развернулась обратно к кухне. — В бане еще тепло, но водой придется холодной обмываться, — донеслось откуда-то, словно из печи. — А нечего было свиняться посреди недели. На вас дров не напасешься…

И пусть Ана уже привыкла к причудам Прасковьи, всякий раз, когда та отчитывала ее, она стояла как вкопанная, боясь пошевелиться. Всем своим видом она старалась показать, что внимает каждому ее слову, после тихо скрылась в комнатушке, прихватила банные принадлежности и чистые вещи, а потом так же тихо исчезла из дома.

Бережливо расходуя воду, Ана терла белую кожу овсяной мукой и смесью трав. Как же она скучала по своей омовальной с большой бадьей и горячей водой! Но принимала это лишение как искупление. Радостно, что муки осталось много, а потому не приходилось более заменять ее золой. По прибытии сюда это было первым, что ошеломило Ану и довело до горьких слез. Если, конечно, не брать в расчет кошмар, пережитый в лесу…

Волосы никак не хотели поддаваться. В последние дни они путались пуще обычного, стали сухими и совсем не расчесывались. Ана с завистью поглядывала на короткие кудри Есения, блестевшие в солнечных лучах, и мечтала о том же. Оставив тщетные попытки распутать колтун, она поспешила обтереться и снова нарядиться в одежды, снятые с плеча друга.

Когда Ана собирала грязное белье, желая выстирать тут же, чтобы еще больше не прогневать Прасковью, она ощутила странную тяжесть, не присущую тканям. С удивлением она обнаружила кинжал Фераса, который захватила еще утром и о котором напрочь забыла во время тренировок.

В груди неприятно сдавило. К горлу подкатил ком, а на глаза навернулись слезы. Всего на мгновение Ана дала волю чувствам: одинокая бусина скатилась по щеке, сверкнув в скудном свете уходящего солнца, проникающего сквозь маленькое оконце. Быстро сглотнув, она вытащила кинжал из ножен и взглянула в свои глаза, отразившиеся в идеально гладком лезвии.

Ярость все сделала прежде, чем Ана овладела собой. Рука сжала влажные волосы, кинжал скользнул, отрезая их. Лишь когда большая часть некогда прекрасной густой копны оказалась отделена, вернулось и осознание происходящего. Орудие перемен с глухим стуком приземлилось на деревянный пол. Ана провела ладонью по голове. Теперь жажда изменений, терзавшая душу, вышла наружу: нежные руки огрубели, а главное достоинство девицы было убито легким движением клинка.

Перед глазами пронеслись образы. Мама. Амелия. Ферас. Конь. Кинжал. Кровь.

Хотелось кричать, ведь внутри нее давно копилась боль, перенести которую не всякий сумеет. Вытерев лицо, она кинула отрезанные волосы в печь, пригладила то, что осталось на голове, вернула кинжал в ножны и лишь тогда заметила, что стены бани покрыли дивные лианы с белыми благоухающими цветами. Они искрились, лепестки сияли, притягивали взгляд, но одновременно и пугали. Ана заторопилась домой, убеждая себя в том, что это не бегство. Ведь вещи выстирать и позже успеется…

Едва она вошла в кухню, как у несчастного Есения отвисла челюсть, Всемил ошарашенно оглядывал предмет обожания с ног до головы и словно прикидывал, насколько он теперь хорош. И лишь Прасковья, мывшая посуду в тазу, увидев новое обличье, взвизгнула и выронила деревянную тарелку.

— Ты чего наделала, дуреха?! — ругалась она и плакала. — Это ж как так надо было! Тебя эти по башке огрели, да? Ты мне только скажи, девочка, я же их мигом выпорю. О Отец, о Огнима… Ну как так-то?

— Прасковья, ну не плачь. Это я так захотела, — пыталась утешить ее Ана, но подходить слишком близко не рисковала.

— Сама она!.. Вы поглядите на нее. Я теперь как соседям в глаза смотреть буду? Скажут еще, — громко всхлипнула женщина, — блохастая. Уйди с глаз моих.

Анастасия попятилась прочь из кухни, стараясь не делать резких движений. Друзья ошарашенно молчали.

— Куда пошла? — прикрикнула Прасковья. — Есть садись, дуреха. На вот. — Поставив тарелку с похлебкой на стол, снова громко всхлипнула. — Поешь хотя бы. А то такая худая, что теперь точно на каторжанку похожа. — Сама же удалилась в свою комнатушку.

На негнущихся ногах Ана шагала вперед, упорно стараясь не глядеть на друзей и делать вид, что совершенно не замечает их смятения.

— Почем косу продала? — Есений пришел в себя первым.

— Что? — достигнув успеха в деле «не слышу и не вижу», Ана опешила, когда к ней обратились.

— Да не знаю я! Кто ж мог подумать, что ты такое выкинешь? — Отчего-то друг улыбался, словно ему по-настоящему нравился новый образ княжны.

— С чего ты это? — подал голос Всемил, который только сейчас сумел совладать с чувствами.

— Захотелось, — пожала плечами Ана.

— Ну ничего… Не зубы, отрастут, — хмуро добавил он и уткнулся в свою тарелку.

— А мне нравится, — заявил Есений, и глаза Аны зажглись польщенным блеском.

Ее окутала поразительная легкость, как если бы она вдохнула свежего воздуха или ушам вернулся слух, а глазам — способность ясно видеть. Жуя мясо старой кобылы из несоленой и пресной похлебки, Анастасия могла с уверенностью сказать, что теперь чувствовала себя как никогда свободной.

— А куда ты волосы-то дела? — спросил Есений после затянувшегося молчания.

— В печь кинула.

— Ты так дни былые сжигаешь? — вмешался Всемил, и стрела правды угодила в самое сердце Аны.

— Вроде того, — потухшим голосом ответила она и опустила взгляд на тарелку.

Вернувшись в комнату, прежде принадлежавшую Есению, а ныне обжитую ею, княжна переоделась в одну из простых льняных рубах Прасковьи, висевших на Анастасии как половая тряпка на пугале и служивших ей ночными сорочками. Сев за маленький столик напротив медного, размером с ладонь, зеркала, Ана взглянула на свое отражение и тихо, но очень горько заплакала. Ей было жаль некогда прекрасную косу, да и боль, таившаяся глубоко внутри, наконец почувствовав свободу, вылилась слезами. В темноте ночи, разгоняемой светом почти догоревшей свечи, из зеркала на нее смотрела совершенно незнакомая девица. Пытаясь успокоить себя словами Всемила о том, что волосы отрастут, она вернулась мыслями в Дивельград. Осознание того, что она попусту тратит время и бессовестно пользуется добротой Прасковьи, вынудило ее заплакать пуще прежнего от чувства всепожирающей вины.

— Ана? — едва приоткрыв дверь, Есений заглянул в щелку. — Ты чего это? — Заметив, что княжна быстро вытирает лицо ладонью, не спрашивая разрешения вошел в комнату и присел на корточки у подножия новенького, сделанного специально для Аны стула.

— Ты почему врываешься? А вдруг я тут не одета? — вспылила Анастасия.

— Так это… я же проверил.

— Как бы ты такое проверил, охальник, — на глаз? Какой же ты… — Ей хотелось оскорбить его, но ни одно гадкое слово так и не нашлось, а потому Анастасия лишь обняла его за плечи и, спрятав лицо, снова зарыдала.

Растерянный Есений только поглаживал княжну по спине, нежно проводил рукой по коротким просохшим волосам, перебирая их пальцами.

— Ты это из-за косы, что ли? — шепотом спросил он.

— Да, — выдавила Ана, не желая раскрывать истинных причин своих слез.

— Да брось ты это. Отрастут, глазом моргнуть не успеешь. Я вон только подстригаться успеваю, как они снова вырастают. Замучился уже, — Есений болтал не умолкая, и это неплохо отвлекало Анастасию от грустных мыслей. — А у меня того… день рождения завтра, — смутившись, сообщил он.

— Да? А который завтра день?

— Двадцать пятый с начала месяца первого посева.

Воцарившееся молчание теплым бархатом накрыло друзей, и в головах их мелькали самые разные воспоминания.

— Пора спать, — тихо сообщила Ана, пересев со стульчика на кровать.

— Да… Это самое… Доброй ночи.

— Есений, — окликнула она, а стоило тому повернуться, раскрасневшись, замолчала.

— Да?

— Побудь со мной, пока я не усну.

Смущенный взгляд Есения подернулся поволокой, на губах заиграла искренняя улыбка, и он нерешительно опустился на самый край кровати, уставившись перед собой, в смущении боясь взглянуть на Анастасию. А та накрылась одеялом по самый подбородок и закуталась, как гусеница перед превращением в бабочку. Повернувшись на бок, «куколка» уткнулась лбом в бедро Есения. Услышав тихий вздох, Анастасия заметила красивое маленькое перышко в цвет ее волос, лежавшее на подушке. То было последним, что ей запомнилось, прежде чем княжна упала в объятия сна.

Проснулась Ана глубоко за полночь от надоедливого стука. Не сразу придя в себя, она огляделась в поисках негодяя, пока не догадалась, что тот притаился за окном. Крадучись, стараясь не выдать своего пробуждения, Ана подобралась ближе и выглянула наружу, где, широко улыбаясь, стоял Всемил и очень подозрительно озирался по сторонам, словно ожидал, что вот-вот его сцапает вооруженная стража.

— Тебе заняться нечем? — злобно прошипела Анастасия.

— Выходи. Покажу кое-что.

Дождавшись, пока Ана тихонько оденется и выйдет из дома, Всемил взял ее за руку и повел куда-то на край села, где в небольшом овраге журчал ручей. Через него был перекинут ветхий деревянный мостик, который при первом же шаге начинал кряхтеть и скулить, как старый пес. Здесь еще лежал снег. Сначала Ана не понимала, куда и зачем Всемил ее ведет, но чем дальше они шли, тем отчетливее становился тоненький писк. У Аны сердце ушло в пятки, когда от тьмы отделилось скользящее к ним пятно. К счастью, это оказался всего лишь Есений. Он отодвинул голые ветви кустарника рукой.

— Их кто-то бросил. Утопить, видать, пытался, а они возьми да уплыви. Застряли теперь там. — Он указал на очертания чего-то в кустах. — Мне туда не подобраться. Не пролезу. Всемил тоже. Поможешь?

Ана смерила его недоверчивым взглядом:

— И кто там?

— Котята, маленькие совсем. Кто знает, сколько они уже там сидят и сколько еще протянут!

— Мне что, в воду лезть?

— Нет, что ты! Я тебя за руку подержу, а ты по веткам проберешься и достанешь их, — то ли смущенно, то ли просто дружелюбно улыбнулся Есений.

— Ни за что! Я туда не полезу!

— Ана, пожалуйста! Они в любой миг умереть могут. Я тебя подстрахую, — взмолился друг и в это мгновение так напомнил Амелию, что Анастасия не смогла отказать.

Истошный душераздирающий писк становился все жалобнее.

— Ладно! — отозвалась она. — Только, если я упаду, будьте уверены, я обрушу небо на ваши головы.

От забавной угрозы друзья переглянулись и простодушно рассмеялись. Дернув подбородком, Ана решительно развернулась, но дрожь в коленях выдавала волнение и страх. Подобравшись к зарослям, она внимательно оглядела ветви, выбирая, куда наступить и за что ухватиться так, чтобы не порвать одежду и не намочить ноги. Осторожно схватившись за ветку, выглядевшую надежнее остальных, она поставила ногу на кривой ствол и ловко перепрыгнула на другой. Стараясь не думать, как она выглядит и достаточно ли хорошо и изящно у нее получается пробираться между ветвями, княжна карабкалась все ближе. Казавшийся издали совсем маленьким, теперь старый короб выглядел очень громоздким. Осмотревшись, Ана заключила:

— Я не вытащу его отсюда. Он слишком большой.

— Это не мешок? Возьми котят и выбирайся. Остальное там оставь, — предложил Есений.

— Как?

— Руками! — огрызнулся Всемил, теряя терпение.

Потянувшись к коробу, Ана не без труда откинула крышку. Писк тут же стих. Испугавшись большого хищника в меховой телогрейке, котята прижались друг к другу и спрятались где-то в самом темном и дальнем углу. Попытки достать хотя бы одного ни к чему не привели. Тогда Анастасия наступила на ветвь поближе. Хруст разнесся по всему оврагу, а последующие звуки вынудили Есения и Всемила задержать дыхание в ожидании возмущенных криков. Но княжна, валявшаяся среди кустов вербы поясницей в воде и с безбожно порванным рукавом телогрейки, лишь беспомощно глядела в небо. Отрезвляющий писк, донесшийся из короба, привел ее в чувство. Ана осторожно поднялась и пробралась ближе к котятам. Терять нечего: одежда все равно уже промокла насквозь.

— Все из-за вас! — Она вытащила одного котенка. Тот брыкался и совсем не хотел лезть в карман. — Ну хватит! Я же тебе помочь пытаюсь!

Уродливая черно-белая морда наглыми золотыми глазами воззрилась на спасительницу. Котенок словно почувствовал слабину и тут же царапнул княжну.

— Ай! Злыдень! Вот потому-то вы мне не нравитесь…

Не церемонясь, Ана грубо схватила двоих котят в одну руку, а третьего взяла другой. Она пробралась к берегу, не чувствуя ног, настолько те замерзли. Ана всучила котят друзьям, кое-как выбралась и, не говоря ни слова, двинулась домой.

— Ана! — нагнал ее Есений, державший того самого черно-белого уродца.

— Чего тебе?

— Спасибо, — благоговейно произнес он.

— Всегда пожалуйста. — Ана шла не сбавляя шаг. Внутри закипала злость, которая рисковала вылиться либо слезами, либо криком. — Ты сделаешь мне вкусный чай, — приказала она и краем глаза заметила, как Есений облегченно улыбнулся.

И ее собственные губы едва дрогнули.

Это была долгая ночь. По возвращении Есений закинул дрова в печь, постелил тряпки, поставил тарелку с молоком и пристроил туда же котят. Помня недавний кошмар, они ежились, льнули друг к другу и не притрагивались к еде в присутствии людей.

Есений вскипятил самовар и заварил самый вкусный, как подумалось Анастасии, чай. Несколько дней назад Прасковья принесла в дом пару веточек смородины и поставила их в воду. Скоро на них появились почки, а сейчас уже зеленели намеки на листья. Их и заварили, и они наполнили дом чарующим духом, а чай — целебной силой.

Сидя на простой лавке, закутавшись в одеяло, Анастасия думала о всяком и мыслями была где угодно, но не здесь.

— Может, все же разотрешь ноги жохлячью? Заболеешь ведь! — сетовал Есений, возвращая Ану обратно из мира дум.

Мотнув головой, княжна молча приложилась к своей кружке. Под нудные разговоры друзей о мечах и ином оружии сама не заметила, как за ней явился Хранитель.

Проснулась она уже днем, когда солнце вовсю воевало со снегом, но пока терпело поражение. Сладостно потянувшись, Ана повернулась на другой бок, но тут же уткнулась носом во что-то теплое и мохнатое. С перепугу резко поднявшись, она чихнула и ошарашенно уставилась на котенка.

— Брысь! Пошел вон! — На что котенок красноречиво мявкнул, давая понять, куда княжне стоит деть свои приказы. — Злыдень! — Ругаясь, она поднялась с кровати и, одевшись, вышла в кухню.

— Доброе утречко. — Недовольством от Прасковьи разило за десяток аршин. — Ну давай, рассказывай, почем эта куча-мала тут взялась. Где надыбали? — уперев руки в боки, она сердито уставилась на Анастасию.

— Нашли, — слукавила Ана.

— Ну-ну. Иди есть уже, — нисколько не смягчившись, велела Прасковья.

Княжна послушно устроилась на привычной лавке и только тогда заметила, что, помимо запахов еды, кухню пропитал еще и запах мокрой шерсти. Теперь стало ясно, почему Злыдень пришел к Анастасии: иначе его тоже ждало купание.

— Мы их из реки вытащили. Они бы умерли там, — все же призналась Ана.

Лишь когда к дрожи в плечах добавились всхлипы, Анастасия поняла, что Прасковья плачет.

— Дурак. Как и отец его дураком был…

— Прасковья…

— Сегодня ровно десять лет, как его родители померли, — ответила та на незаданный вопрос.

В проходе показался Злыдень. Он важно подошел к притихшей Ане, довольно потерся о ее ноги и воззрился на Прасковью. Женщина словно очнулась: быстро утерев слезы, она поставила перед Анастасией чай с блинами.

— Доброе утро. — Обычно сияющий Есений сегодня был понур.

— Доброе, — выдавила Ана.

На мгновение они встретились взглядами и задержали их чуть дольше положенного. Оба покраснели и поспешили отвернуться. Злыдень, почувствовав власть, запрыгнул на колени Анастасии и свернулся клубочком.

Стук в дверь вывел всех из оцепенения. Есений вскочил и побежал открывать.

— Здравствуйте! Простите за вторжение, — послышался до боли знакомый бархатистый голос. — Могу я увидеть ваших гостей?

Донеслось шуршание, а за ним и звук шагов. В дверном проеме застыл Ферас. Анастасия несколько мгновений изучала его непонимающим взглядом, но, едва осознав случившееся, бросилась ему на шею.

— Наконец-то я нашел вас, — неровно выдохнул царевич. — Где мама?

Анастасия вздрогнула, но не ответила. Голова гудела, отказываясь вспоминать события, приведшие ее сюда.

— Мы ее одну нашли, — ответила Прасковья.

— Вот как… — протянул Ферас. — Ана, собирайся, нам нужно отбыть дотемна.

Вздрогнув, та молча побежала в свою комнатушку, Есений последовал за ней.

— Госпожа?.. — обратился царевич, вопрошая имя.

— Прасковья я.

— Прасковья, как мне вас благодарить?

— Ничегой-то мне не надо.

— Так нельзя. Не обижайте нас, прошу.

— Да разве бабке много нужно? Есения бы вон обеспечить, да и помирать можно, — вздохнула она, смахнув слезу.

— Что ж, в таком случае я могу устроить его в школу, а после зачислим на службу. Вам же назначим месячное жалованье, чтобы сгладить тяготы после потери кормильца.

— Благородный господин, клянусь, не стоит… Да и Есений тот еще дурак, едва ли поедет. Вы мне скажите, что же случилось с нашей юной княжной? Мы ее нашли в охотничьей яме, конь ее подохший рядом был… Кажись, сама она ему горло и перерезала. Откуда только сила в такой хрупкой девице…

— Это моя вина. Я пытался защитить их, думал, что смогу сам все решить. Как самонадеянно… Ошибся хуже мальчишки. И в выборе средств, и в выявлении врагов.

— Не корите вы себя. Все ошибаются. На то мы и люди, чтобы ошибаться.

Ферас горестно усмехнулся, запустил пятерню в волосы и тяжко выдохнул:

— Спасибо.

— Было бы за что! Вы мне вот лучше скажите: что теперь будет-то?

— Буду расхлебывать то, что натворил. Главное, Ану я больше никуда не отпущу. Сделаю все, чтобы она была в безопасности. Полагаю, вам нужно время попрощаться?

Глаза Прасковьи заблестели от подступивших слез, которые она тут же утерла засаленной кухонной тряпкой, после чего поспешила в комнатку Аны. На сбор скромных пожитков ушло совсем немного времени, куда больше заняло прощание. Прощание, такое знакомое Анастасии, но уже не вызывающее той боли, словно сердце ее наконец научилось отпускать.

Оставив Кайту в объятиях целительного сна, Ада приступила к обыску сундуков, решив, что пора сменить одежду. Послов она еще в дороге успела напугать кошмарным смешением перстийских и кочевнических нарядов, не брезгуя облачаться и в мужское.

Аделаида невидяще смотрела на тряпки, напрочь забыв, что намеревалась сделать. Перед глазами пронеслись образы родных людей, которых ей еще долго не увидеть, если вообще доведется… Подкативший к горлу ком не давал сделать и вздоха, грозясь вылиться слезами.

— Ты что здесь делаешь? — рявкнул Алаул по-перстийски, отчего царевна ударилась головой о крышку громоздкого сундука. — Отвечай! — прогрохотал он, нахмурив брови, и тут же плотно стиснул губы.

Аделаида молчала во исполнение слова, данного хану. Если он не желал, чтобы об истинном положении вещей было известно хоть кому-либо, так тому и быть.

Что-то пробормотав себе под нос, Алаул обогнул пленницу и прошел точно туда, где находился Досточтимый. Ада прикрыла глаза, ожидая гнева Великого хана, обвинений в злодеянии по отношению к Кайту, но тот, вернувшись, лишь оглядел ее изучающе, глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и спросил:

— Давно он так плох? — Чистейший перстийский в устах Алаула звучал до того диковинно, что Аделаида на миг усомнилась в том, где находится. Она едва не поверила, что стоит ей покинуть юрту, как она тут же окажется в Дивельграде. Но наваждение быстро истаяло.

— Он просил молчать? — спокойнее, но с недовольством бросил старик.

Ада медленно кивнула. Что-то в одном лишь облике Алаула приводило ее в искренний восторг. От него исходила нечеловеческая сила — такая же, как от Кайту, но в сотню раз мощнее. Чувствовалось и еще одно различие: сила Кайту росла, а Алаула увядала.

— Травы Валии поддерживали, но последние два дня он был слишком слаб, — отчиталась Ада, когда Алаул уже стоял у двери, и только для того, чтобы он придумал, чем помочь.

— Да, царевна, нам с тобой есть о чем поговорить, но позже. Не хочу омрачать сабантуй. — Он недолго помолчал, погрузившись в какую-то думу. — С прибытием в Великий каганат. Я пришлю женщин, они быстро исцелят его, — по-старчески доброжелательно улыбнулся Великий хан.

— Все же я бы хотела поговорить сейчас, — твердо заявила Ада, прежде чем тот покинул юрту.

— Что ж, царевна Сигурдич… — протянул Алаул после недолгих размышлений. — Присаживайся, — он указал на подушки возле кострища, на которые не без труда опустился сам. — Как прошла дорога? — полюбопытствовал он, когда Ада последовала его примеру.

— Тяжело. Как ваша дочь?

— Лейла идет на поправку. Она переживала за брата, но теперь ей лучше.

— Чудесно, — натужно улыбнулась царевна.

— Я знаю, что ты о нас думаешь. — Алаул назидательно поднял указательный палец. — И знаю, что кривизну собственных дум разглядела. Вижу, мы не кажемся тебе зверенышами? Сколько тебе было? — Алаул растягивал каждое слово, позволяя Аделаиде собраться с мыслями и улыбаясь.

— Достаточно, чтобы запомнить все ужасы. Второй набег был страшнее первого.

— И совершен не нами.

— Что?

— До того удивительно?

— Да.

— Видишь ли, не все кочевые племена примкнули к каганату. Есть и те, кто пошел против своих братьев. Конечно, это против воли Ижата, но иного пути они не видят. Моя же забота — люди, вверенные мне.

— Вверенные вам люди убили много моих соотечественников.

— Жертв считают побежденные. Да и что жалеть жисем, когда вечный рух вернется к Ижату, а позже снова спустится к Ойлихе. — Он очертил рукой путь, будто проследил за кем-то, кто прямо сейчас летел ввысь. — Лишь о нем и стоит беспокоиться. Перстийцы не беспокоятся о курганах, где лежат наши предки, возделывают там землю, выращивают еду…

Аделаиде это не понравилось. Она резко прервала Великого хана, твердо заявив:

— Окраины Персти завоеваны и присоединены много лет назад.

— Они были украдены у тех, кто пришел просить защиты. Земли в обмен на безопасность. Племя лала сдержало свое слово, но Персть очень скоро об этом забыла.

— Все злодеяния были лишь ради земель? Разве ни один царь не пытался вернуть их вам? — Аделаида хмурилась и едва не сорвалась на крик, но все же смогла взять себя в руки. Алаул же, напротив, был само спокойствие.

— Дорогая царевна Сигурдич, вот потому женщин до власти не допускают. Иначе мир был бы слишком справедлив, — грустно улыбнулся Великий хан и похлопал Аду по плечу. — Аделаида, все мы потеряли близких, все живем с этой ношей. Но в тех курганах наша связь с предками, с теми, кто больше не с нами. Вернул ли Ижат их рух или тот еще находится с ним — неведомо. Никто из лала не может проститься с умершими. Кайту не может найти покой после смерти любимой жены, что вышла из племени лала. Мой век подходит к концу, скоро начнется век Кайту. И мне жаль, что ему выпало самое страшное время. Даже в нескончаемых междоусобицах было гораздо легче, вам же предстоит противостоять чему-то большему, нежели просто людям.

— Кто может быть страшнее людей?

— Их вера. Убежденные в своей правоте всегда самые опасные. Взять Кайту. Он горел тем, что должен вернуть Йолдыз, тогда в Персти полегло много людей. Думал, что нашел виновных, и, будучи уверен в этом, совершил то, о чем сейчас сожалеет.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Я вижу, что происходит между вами, царевна Сигурдич. Между тобой и Кайту. Достаточно лишь одного взгляда. Не обманывайся, но и не держи на него зла.

— Вы говорите много и ничего по существу, — насупилась Ада, теряя терпение.

— Или ты не желаешь того слышать. Я все сказал как есть, царевна, нам незачем друг другу врать. — Хан медленно поднялся и, поправив елян, двинулся к выходу. — Скоро прибудут лекари. — И он, не дожидаясь ответа, удалился.

Выждав пару мгновений, Ада схватила елян и как можно скорее покинула юрту, не желая находиться там, пока над Досточтимым ханом Кайту будут проводить обряды очищения от ядов. От одной лишь мысли, что ей предстоит наблюдать за тем, как несколько женщин будут творить с обнаженным телом хана особые, недоступные для ее понимания вещи, в горле першило пустынным ветром ревности, а внутри кипел расплавленный свинец.

Глядя вперед, но ничего не видя, она добралась до края стойбища, где запах скота был особенно резким. Топот и легкое фырчанье выдали загон. Застыв у ограды, Аделаида завороженно наблюдала за грациозными животными, так похожими на перстийских, но сильно отличавшимися размерами и мощью. Многие держали верных скакунов подле юрт, но большинство все же оставляло лошадей здесь.

Речным потоком, сменяя одно на другое, проносились в голове лица, которые не забывались ни на миг, напоминая о себе едкой, жгучей болью. Казалось, на нее одну чувств так много, что они вот-вот разорвут ее на части, четвертуют и бросят останки на съедение голодным псам.

Словно ведомая игривым духом, Аделаида отворила калитку и оказалась с лошадьми на одном поле. Оглянувшись, она заметила, что стойбище Великого каганата необъятно: другого края отсюда совсем не было видно, возможно, количество обитавших тут людей на пару сотен превосходило население Дивельграда.

Караканатлы заржал, приблизился к Аделаиде и уткнулся черной мордой в щеку царевны. Перепуганная, она еле нашла в себе силы провести рукой по гладкой шерсти, за что получила шумный довольный выдох коня.

— Раз мы теперь друзья, может, отвезешь меня домой? — хриплым от холода голосом спросила она.

Караканатлы отвел голову, глядя на горные вершины. Проверив, не наблюдает ли кто, Аделаида осторожно обошла коня и приблизилась к тому месту, где должно было располагаться седло, но конь, разумеется, был расседлан. Ее это не остановило. Неуклюже забравшись на забор, царевна обхватила Караканатлы рукой и уже почти занесла ногу, когда тот с громогласным ржанием отпрянул от нее, как от огня. Аделаида тут же упала, больно ушибившись локтем.

— Предатель, — бросила она вслед коню.

Недолго пролежав, Ада все же поднялась и, морщась от боли, поплелась к крытой части загона. Устроилась на тонком слое сена и ощупывала ушибленное место, не рискуя снять с себя одежду и взглянуть на кожу. Неожиданно для себя она всхлипнула, а затем и вовсе разразилась рыданиями, не брезгуя вытирать слезы и сопли о заимствованный у хана Кайту елян. Чувств действительно было так много, что ей никак не удавалось совладать с ними. Аделаида уже не понимала, что и кого оплакивает, слезы сами крупными градинами скатывались по щекам. Не вразумили даже шаги, раздавшиеся в тревожной близости, и донесшийся голос:

— Ты что делаешь тут? Замерзнешь ведь.

Женщина неопределенного возраста с медовым, слегка хрипловатым голосом говорила недурно, но слух Аделаиды ее речь все же немного резала. На ней был обычный костюм из теплого еляна, на голове поверх платка, полностью скрывавшего волосы, сидел ука бурек с соболиным мехом, украшенный лентами и монетками. Она подошла ближе, но царевна продолжала плакать, не имея сил что-либо ответить.

— Пойдем. Сабантуй ведь и для тебя тоже сделан.

Ада мотнула головой и громко шмыгнула носом. Женщина глубоко вздохнула и молча глядела на царевну, потерявшую самообладание. За одно мгновение Аделаида нарушила правил благопристойности больше, чем за последние лет двадцать, и, что самое главное, ее это ничуть не беспокоило, а, напротив, воодушевило и даже немного усмирило бурю внутри.

— Все? Закончилось? — спросила женщина, беспокойно хмуря брови.

— Да. Простите за это, я просто…

— Ий, бедная девочка. Тебе тяжело ведь сейчас. Только ты все равно так не сиди, а то заболеешь. Пойдем. Меня Назлы зовут, а ты Ада, так ведь?

Аделаида кивнула, но вставать не торопилась. Хоть Назлы и производила впечатление женщины очень доброй и сочувствующей, встречаться с остальными кукфатиха у царевны совсем не было желания.

— Не хочу. Мне все равно там не рады.

— Откуда ты такое нашла?! — возмущенно воскликнула Назлы.

— Я перстийская княг… царевна. С чего бы вам проявлять радушие? И по послам я уже поняла, что меня здесь не жалуют.

— Глупости не говори. Тут все хотят с тобой знакомиться. У нас не постоянно гости бывают. Пойдем уже. — Аделаида нерешительно приняла протянутую руку, и Назлы помогла ей подняться. — Руки холодные! Заболеешь!

— Ничего. — Снова тихо шмыгнув носом, Ада поплелась следом.

Пропетляв между разбросанными в неведомом порядке юртами, они пришли в самое сердце стойбища, где находилось жилище Великого хана, а перед ним оставалось достаточно пространства, чтобы развести костер и устроиться вокруг него. Рядом с хозяевами морозную землю топтали кони, отовсюду доносились разговоры, смех, а кто-то даже пел. Грустные тягучие мотивы, которые выводил женский голос, то и дело сменялись веселыми и залихватскими, когда вступал кто-то из мужчин.

— Это бию кое, — пояснила Назлы, когда заметила завороженный взгляд Аделаиды, прикованный к исполнителям, вокруг которых уже собралась толпа. — Плясовая песня.

Девы походили на изящные колоски, что колыхались на ветру, или на деревья, радовавшиеся солнцу и поклонявшиеся земле. Они двигались медленно и размеренно, позволяя всем насладиться их красотой и птичьей легкостью. Мужчины были куда быстрее и резче: они то приседали, то отбивали замысловатые ритмы на коленях или на пятках, кружили вокруг девиц, пытаясь увлечь их за собой. И вдруг все разбились на пары и переплели руки со своими партнерами. Девы усмирили горячий нрав мужчин, но и переняли от них настойчивость и твердость. Вместе они кружили, хлопали в ладоши и выписывали в воздухе затейливые узоры руками.

— Это прекрасно… — растерялась Аделаида, когда танец завершился.

— Потом и тебя научим. Пойдем сядем.

Среди людей, расположившихся на подушках, Ада увидела пару знакомых лиц и бесчисленное множество неизвестных. Заметив ее, Валия помахала рукой, приглашая сесть рядом. Царевна взглянула на Назлы, на что та ответила:

— Видишь, вот друг тебе, — и помогла усесться на подушку рядом, а сама, не сказав ни слова, спешно удалилась.

— Молодец, раз пришла, — улыбнулась Валия.

— Спасибо.

— В Персти тоже бывают праздники. Как они проходят? Когда вы танцевали с Кайту, я… как это… дышать не могла, — она приложила руку к груди, чтобы яснее донести слова.

— Почему же? — удивилась Ада.

— Вы… э-э… как звезда были.

Аделаида опустила взгляд на свой наряд, нервно теребя торчащую нитку. А когда подняла его снова, наткнулась на стоявшую в отдалении Гьокче, которая с надменным видом беседовала с неизвестным Аде мужчиной.

— Так какими бывают ваши праздники? — не унималась Валия.

— Мы накрываем столы. Много еды готовим, приглашаем много людей. Наряжаемся в красивые костюмы или в маски.

— Маски?

— Они скрывают лицо. Человек становится духом или зверем, — Ада провела рукой близ лица, показывая, как именно выглядят маски.

— Как занятно!

— На вот. Пей, — вернувшаяся Назлы протянула Аделаиде кружку. — Может быть, горький, но ты все равно пей, чтобы не заболеть, — строго наставляла она. — Багир! — слишком громко позвала она, да так, что Ада вздрогнула, едва не расплескав содержимое стакана. — Багир!

Опасливо принюхавшись, Аделаида уловила запах сосны с чем-то сладким. С первым глотком прекрасный вкус обжег горло, грея изнутри.

— Что это? — спросила она, не в силах определить состав.

— Шишка с сосны молодая и первый мед.

— Это очень вкусно, — протянула Ада, дивясь собственным словам.

Назлы покраснела и пробормотала что-то совсем неразличимое. В этот миг примчался мальчишка лет пяти с растрепанными волосами и в полурасстегнутой одежде. Назлы запричитала на языке кукфатиха, поправляя его елян, пока сам мальчишка не спускал завороженного взгляда с Аделаиды, после чего дала какое-то наставление, притом пригрозив пальцем, и отправила восвояси. Ребенок уходить не торопился, с каждым мгновением все внимательнее разглядывая Аду, но вскоре все-таки убежал.

Царевна медленно, с наслаждением смаковала напиток, изредка посматривая на Гьокче.

— Назлы, Валия, — осторожно начала Ада. — Гьокче. Кто она?

— Дочь улус-хана племени акбар. Они самые могущественные после давыл, племени хана, — пояснила Валия, хитро поглядывая на Аделаиду.

— Она невеста Кайту? — спросила царевна раньше, чем успела осознать смысл собственного вопроса.

— Эх, мы все того хотим, — погрустнела Назлы. — Но вот хан никого к себе не пускает много кочевок.

— Никого, кроме тебя, — хихикнула Валия. — Как так могло случиться? Неужели женщины каганата хану не нравятся?

Назлы упрекнула ее на своем языке — это было ясно по тону, но о содержании Аделаиде оставалось только догадываться. Воцарилось молчание, каждая глядела по сторонам, не рискуя возобновлять беседу.

Ада неотрывно наблюдала за танцующими, до того ей понравилась пляска. Попивая отвар, не сразу услышала, что к ней вновь обратилась Назлы:

— Ада… А ты... Лежала с ханом?

От внезапного вопроса Аделаида поперхнулась и закашлялась, покрываясь густым багрянцем, словно щеки натерли свекольными дольками.

— Что? — выдавила она осипшим голосом.

— Она спрашивает, были ли вы близки с ханом, — пояснила Валия, говоря притом менее разборчиво, чем обычно.

— Вы… — замялась Ада, выбитая из колеи таким вопросом. Он ее не то повеселил, не то раззадорил. Ей тут же захотелось сделать нечто такое, отчего они пожалеют о сказанном. — Да. Были, — задрав подбородок, заявила она.

Казалось, что уши заложило ватой, ведь и звуки праздника теперь слышались как из-под воды, а стук собственного сердца заглушал все остальное.

— Дикари, — возмутилась Назлы, словно забыв перейти обратно на язык кукфатиха.

— Дикари? Кто?

— Перстийцы. Нас зовете дикарями, а сами… утонули в распутстве. Разве может достойная женщина лежать с чужим мужчиной?

— Если вы достоинство определяете лишь этим, то очень вас жаль, — выпалила Аделаида, оскорбленная таким замечанием до глубины души. А все потому, что Назлы надавила на самый старый ее гнойник, вызвав боль и гадкие воспоминания.

— Разве я не права? Разве справедливо это, что вы думаете, будто мы вас догоняем, а сами давно потеряли свое? Танцы чужие танцуете, одежду чужую носите, дома чужими вещами украшаете. Что осталось в вас от вас же?

— Вера. Дух.

— Вера? К чему ведет вас эта вера? Кого она спасла? Кого защитила? — распалилась Назлы не на шутку.

— Никого. Но что плохого в том, что мы берем у других лучшее? Персть процветает, потому что мы не грыземся внутри, а смотрим шире. Ваши племена давно живут в мире?

Разозлившись, Назлы надула щеки и злобно уставилась перед собой. Но вернувшийся мальчишка ярким солнцем осветил лицо матери: на нем тут же заиграла улыбка.

— Зря ты это, — шепотом напомнила о себе Валия, все время сидевшая тихо, словно поджав хвост, пока Назлы беседовала с сыном — кажется, она назвала его Багиром. — Про Кайту особенно. Она донесет Великому, и то, что начнется, уже не остановить.

— Ада, — тихо позвала Назлы, стараясь усмирить свой гнев.

Она кивнула в сторону Багира, протягивавшего царевне летящую птичку, вырезанную из дерева.

— Он сам делал и надеется, что ты примешь подарок. Говорит, что она похожа на тебя и должна быть снежно-белая, — все же улыбнулась Назлы, чье сердце растопил поступок сына.

— Какая красота… — пробормотала Аделаида, явно не ожидавшая получить нечто подобное.

Она повертела в руках птичку и, присмотревшись, поняла, что это сова, притом не простая, а шестикрылая.

Проснулась Амелия только глубокой ночью, укрытая тремя одеялами, в шатре и была уверена, что снова видела тревожные сны, но никак не могла их припомнить. Голова раскалывалась от рыданий, глаза не желали открываться.

Невзирая на холод, Амелия выползла из своего кокона и осмотрелась: шатер освещала лишь пара масляных горелок. Убранство не отличалось роскошью: большая часть пространства оставалась свободной, по краям были расставлены сундуки, будто выдернутые из самых разных картин и не желавшие сочетаться друг с другом. На одном из них стояло зеркало в железной оправе. Амелия подошла к нему, взглянула на свое отражение и не узнала себя: красные опухшие глаза, уставший вид, сальные волосы. Выглядела она ужасно.

Перед глазами жутким пророчеством предстала ночь гадания и образ окровавленного безумного Александра. В день своей смерти он выглядел точно так же, как тогда в зеркале…

Прикрыв рот дрожащей рукой в попытке сдержать вырывающийся вопль, Амелия попятилась и снесла посуду, громоздившуюся на соседнем сундуке. Испугавшись шума, она не выдержала и вскрикнула. Тут же в палатку вбежал растрепанный Лепа — встревоженный, как никогда ранее.

— Что случилось?

Но Амелия молчала, так же прикрывая рот рукой, и снова затряслась от рыданий.

— Амелия, — вздохнул Лепа, подошел ближе и заключил ее в крепкие объятия.

Ощущение чужого тепла успокаивало. Спустя несколько мгновений Амелия вновь обмякла, и, хоть она с радостью бы выплакала из себя всю жизнь, слезы больше не шли. Лепа погладил ее по голове и отстранился, чтобы взглянуть на ее лицо.

— Идем.

Он осторожно повел ее к выходу. За пределами шатра открывался новый мир: темноволосые девы в пышных, надетых одна на другую юбках, словно пытавшиеся показать все свои наряды сразу, с накинутыми на плечи расписными платками радостно плясали у костра, кружась, вздымая руки к небу и изящно управляясь с лентами. Мужчины в широких штанах и в безрукавках, расписанных теми же узорами, сидели рядом и отбивали ритм ладонями. Пахло хвоей, дымом и лошадиным навозом.

Холодный ночной воздух прокрался под влажные от пота одежды Амелии, вынуждая ее поежиться.

— Это Блуждающие, — подсказал Лепа, предвосхищая вопрос, и, будто в подтверждение его слов, пара коней слева заржала и игриво топнула ногами. — Помолчите, — огрызнулся он, словно поняв, что те хотели сказать.

— Где мы?

— В Бескрайнем лесу. До Дивельграда двое суток пути. Выдвинемся рано утром, надо успеть до захода солнца добраться до ночлега.

— Александр говорил, что аджаха умеют перемещаться в пространстве, — заметила Амелия отстраненно.

— Сихот чует чары, придется идти пешком. Идем, нас кое-кто ждет.

Они обошли гурьбу местных, которым, на удивление Амелии, до нее не было никакого дела. Заметив ее, они даже не оторвались от своих занятий. В противоположной, самой отдаленной стороне сидела Фабиана, кутаясь в платок.

— Ну что? — спросил Лепа.

— Мы сказали, что видели, как вы пересекали реку. Ты был прав: она поверила.

Заметив Амелию, она подскочила, смерила ее уничижительным и в то же время сочувствующим взглядом и отошла в тень.

— Она скоро поймет. — Лепа провел рукой по волосам.

— Успеете добраться до Дивельграда?

Амелия старалась следить за разговором — все же сейчас на кону ее судьба и жизнь! — но мысли то и дело утекали куда-то.

— Я никуда не пойду, пока вы двое все мне не расскажете.

На лице ее читалось уже не только обычное упрямство. Глаза сделались жестокими, как у того человека со шрамом, что преследовал ее в снах. Пробудившаяся сила была призвана внушать страх и уважение. Аджаха многозначительно переглянулись: отныне с ней придется считаться.

— Присядем? — предложил Лепа.

Устроившись поудобнее на стволе упавшего дерева, он собрался с силами, будто ему пришлось переступить через себя, чтобы выдать сведения бесплатно.

— Есть поверье о некой девочке, обладающей великой силой. Ее сердце — ключ от Теневого каганата, царства Отца, нашего создателя. И Сихот… она видит в том спасение для всех нас…

— Так, может, я и правда могу помочь вам?

— Или перебить всех нас. Проверять не хочется.

— Сихот давно пора на покой, — отрезала Фабиана, и больше говорить было не о чем.

Спустя пару часов скитаний, исхлестанные проливным дождем, зарядившим с самого утра, они добрались до невзрачного домика, надежно оберегаемого соснами. Взбудораженная Амелия чихнула и, хмурясь, огляделась (и как они не заметили надвигающуюся непогоду?). Лепа успел проклясть целый свет, ведь обычно ему ничего не стоило быстро перенестись в нужное место или, на худой конец, разогнать тучи. Еще никогда он не чувствовал себя таким беспомощным. Нет, он знал, на что шел, выступая против Сихот, но это не придавало воодушевления. Лепа велел Амелии заняться печью, а сам повел одолженного (или украденного, в чем бы никогда не признался) коня в стойло, щедро угостив перезрелыми яблоками.

Огонь никак не желал подчиняться дрожащим пальцам, а сквозняки, лупившие из каждой щели, совсем не помогали. Лепа остановился у входа в кухню и с детским любопытством наблюдал за ее попытками зажечь огонь. Он никому бы не признался, но Амелия искренне его восхищала своей стойкостью. За жизнь Лепе довелось повидать самых разных девиц, попадались и те, кто превзошел бы Амелию и силой, и духом, но было в ней что-то особенное. Быть может, впервые и только рядом с ней он чувствовал неподдельную угрозу, а вместе с тем конечность жизни. Как ему недоставало такого простого человеческого ощущения собственной уязвимости!

Представив, что их ждет дальше, Лепа глубоко вздохнул и забрал огниво.

— Иди лучше поищи сухую одежду да что-нибудь теплое, что можно постелить. Ночевать будем здесь. — Он стал перекладывать дрова в другом порядке, попутно оторвав внушительный кусок коры с одного полена.

Порыскав по углам, Амелия нашла лишь изорванное каким-то зверьком тряпье, отсыревшие и отдававшие плесенью простыни — все это не внушало доверия.

— Ничего, — бесцветно отчиталась она, возвращаясь в кухню, уже озаренную теплым оранжевым светом.

— Раздевайся.

— Ч-что? — Глаза Амелии изумленно распахнулись, а руки вдруг скрестились на груди.

— Хочешь в сыром ходить? Ты крепче обычного человека, но заболеть — раз плюнуть. Так что давай. Завтра предстоит еще несколько часов пути.

Не то оскорбленная, не то униженная, Амелия зарделась, прерывисто выдохнула. Злобно взглянув на Лепу, бросила:

— Ладно. Только отвернись.

— Мне всю ночь спиной к тебе стоять? Найди чем прикрыться тогда. — И он без стеснения стянул с себя рубаху.

Раскрасневшись, Амелия побежала в спальню. Лепа избавился от остальных одежд и разложил их на боковой стороне печи. Надежно закутанная в дурно пахнущие простыни она вернулась в кухню и, едва вскрикнув, зарылась лицом в кучу грязных мокрых вещей в своих руках.

— Хорош. Согласен. — Лепа, ничуть не стесняясь своего тела, стоял, опершись о печь, и грелся.

Не обращая внимания на алевший на щеках Амелии румянец и не прикрываясь, свободно прошелся по кухне и, схватив один из стульев, переставил его ближе к печи и взмахом руки предложил деве присесть. Видимо, от усталости у нее не было сил смущаться, и она приняла немое приглашение.

— Как ты себя чувствуешь?

Лепа присел на корточки перед Амелией, дотронулся ладонью до ее лба и щеки, проверяя жар, и, заметив озадаченность и кое-что другое во взгляде с поволокой, самодовольно улыбнулся.

— Знакомый вид, дитя каганата, — томно прошептал он. — Я рассчитывал увидеть его гораздо раньше. — Он поцеловал ее в лоб и отошел. — Попробуй отдохнуть.

Амелия молча проводила его взглядом. Лепа деловито порыскал по ящикам в поисках чего-нибудь съестного и обнаружил кусок вяленого мяса.

— Будешь? — предложил он деве.

— Что это было? — спросила она, когда Лепа протянул ей тарелку с тонкими ломтиками.

— Ты о чем? — Он оперся бедром о стол и скрестил руки на груди.

— Ну… — Она закинула в рот кусок мяса и блаженно застонала, до того истосковалась по этому чудесному кушанью. — Ну, я кое-что чувствую, — повторила она, дожевав, и уткнулась в тарелку, чтобы не видеть обнаженного Лепу. — Ты что, чары наводишь какие? И ты мог бы… прикрыться? Я не могу есть.

Лепа взял такую же вонючую простыню и обвязал вокруг пояса.

— Пойдет?

Амелия снова кивнула, но голову так и не подняла.

— А теперь отдохни.

— Мне не уснуть…

— Спать я тебе и не предлагаю. Хорошо бы расслабиться… Мои способы ты отринешь, так, может… Впрочем, почему бы и нет? Рассказать сказочку? — Лепа говорил полушутливо, но была в его речи пугающая толика безумства.

Амелии подумалось, что отдохнуть на этом стуле едва ли удастся, а прилечь здесь и вовсе негде, так отчего бы не отвлечься от дурных дум?

— Расскажи, — велела она.

Лепа не выглядел довольным, но возражать не стал. Он опустился на пол и присел, прислонившись к печи.

— Давным-давно, когда еще не было семи племен и тем более не было каганата, жили старые бабушка и дедушка.

Снова каганат? Не нужны ей сказки о дикарях! Но, тут же припомнив, что кочевники, судя по скудным объяснениям аджаха, были связаны с ней самой, Амелия решила, что стоит послушать. А вдруг Лепа неспроста выбрал именно эту легенду?

— Они были больны и бедны, но им не повезло жить среди злых людей. Их единственный сын пал, защищая свой народ, и остались они одни. Как-то холодной ночью дедушка сильно заболел. Настолько сильно, что рух его уже был на полпути к Ижату. — Амелия хотела спросить, но вдруг поняла, что знает Ижата, как и его супругу Ойлиху. Видать, вычитала где-то. — В отчаянии бабушка молилась до самого утра: то стояла на коленях, целовала землю, то вскидывала руки к небу. Не смогли Ижат и Ойлиха оставить таких людей в беде и велели старухе взять горсть земли у дома, засыпать в глиняный горшочек, полить молоком и закопать там, где никто не видит. Расстроилась она, да делать было нечего. Старик мог не пережить следующую ночь. Бабушка все выполнила и вернулась к себе.

На следующее утро к ним явился крепкий мальчик и заявил, что приходится им сыном. Обрадовалась бабушка, велела ему по хозяйству помочь. Мальчик бросился в лес, принес дров, дичь, разжег огонь и состряпал ужин. А дед, когда окреп и встал на ноги, назвал мальчика Улусом.

Шли годы, срок бабушки и дедушки подошел к концу. Крылатые Улеуки пожаловали за их душами. Улус долго плакал, да делать нечего: воле Ижата не воспротивишься. Тогда и решил он, что больше не вынесет жизни в старом доме.

Собрав скромные пожитки, отправился странствовать по миру. Заходил в разные деревни, предлагал людям помощь. Со всем справлялся, все поручения выполнял безропотно и скоро осознал, что силой обладает нечеловеческой. А когда и люди в том убедились, то стали поручать ему самые трудные и опасные задания. И когда вновь удалось Улусу сотворить чудо, его призвал король одного из королевств.

Улусу это сразу не понравилось, но все же он не отказал королю. Тот встретил его очень радушно, весь вечер кормил, поил, задабривал подарками, а после горько расплакался да сообщил, что злодей похитил луну и теперь все королевство не может измерять время. Умолял он Улуса вернуть луну ему и его народу.

Улус растерялся, но согласился. Три дня и три ночи думал он, как бы поступить, как бы луну достать. Рукой пытался достать, но не дотягивался, канатом пробовал заарканить, да не получилось. Тридцать дней и ночей бился Улус, и все напрасно. И когда на тридцать первый день силы покинули его, прилег он отдохнуть, но так и не сумел подняться. И стала его спина высокими горами, а пальцы — курганами, волосы превратились в леса, а ноги — в реки.

Когда король о том узнал, разгневался, собрал огромную армию и двинулся на соседа. А все потому, что тот обещал выдать за него свою дочь, если король принесет саму луну.

— Чудная сказка…

— Еще бы.

— О каком каганате ты говоришь, Лепа?

Она обернулась к нему, глядя сверху вниз. Только Лепа собрался ее просветить в самых непристойных выражениях, как распахнулась дверь, подул холодный, пропитанный запахом влажной почвы воздух. В проеме показался мужчина.

— А-амелия… — ошарашенно позвал он.

От неожиданности та подскочила, едва не выронив мясо.

— Ферас! — воскликнула она с искренней радостью.

Они завороженно смотрели друг на друга, словно боясь, что если моргнут, то один из них исчезнет. Рот гостя открывался и закрывался, но слова не шли. Беззвучные вопросы так и не находили ответов.

— Ну наконец-то, — подал голос Лепа, наблюдавший со стороны, и глубоко выдохнул.

— Лепа? — Ферас резко развернулся и нахмурил брови.

— Здравствуй, Мерь, — улыбнулся тот.

Пришел их черед играть в гляделки. Они сверлили друг друга суровыми взглядами, словно сражались насмерть. Но улыбка, внезапно расцветшая на лице Фераса, растопила лед, он спешно подошел к Лепе и заключил его в крепкие объятия, а тот, не мешкая, ответил тем же.

— Рад, что ты здесь.

— Что тут происходит? — отстранился Ферас.

— О-о, много всего, — протянул Лепа, выругался и нервно расхохотался. — Ты не принесешь воды? Я видел на улице ведро с дождевой. Для отвара нам должно хватить.

Коротко кивнув, Ферас выполнил просьбу и вскоре залил воду в дырявый самовар без крышки и заглушки, каким-то чудом найденный Лепой в дальнем углу на печке.

— Так что здесь творится? — более сурово спросил Ферас, усаживаясь за стол. —Не объяснишь?

— Ты еще не понял? Стареешь, Мерь, — невесело усмехнулся Лепа и, проверив последний короб, яростно ударил по столу. — Кроме ромашки со зверобоем — вон там под потолком остался пучок, — тут ничего.

— Да что с тобой такое?

— Со мной? — вспылил Лепа. — Взгляни на нее. Не понимаешь?

Ферас напряженно переводил взгляд с Лепы на Амелию и обратно. Повисшее молчание нарушал лишь треск бревен в печи. Когда его глаза округлились, Лепа тяжело опустился на стул. Держался он, несмотря на показной вызов, из последних сил.

— Не может быть, — одними губами произнес Ферас.

— На ней сильные скрывающие чары. Вероятно, сама на себя наложила. Сихот искала долго…

— Как тебе удалось увести ее? — настороженно поинтересовался Ферас.

— Об этом позже. Ты должен забрать ее. Я против Сихот не выстою, и, будем откровенны, если придется выбирать между тем, чтобы остаться на всю жизнь скитальцем или быстренько стать трупом, я выберу первое.

— Я понимаю, но мне придется отлучиться, и надолго, я не могу таскать вас с собой. Придется задержаться в Дивельграде. Мы сделаем все, что возможно, для защиты, я постараюсь навещать вас каждый день, но…

— Но мне все равно придется побыть нянькой. Я понял.

— Мне не нужна нянька! — вспыхнула Амелия. — Я уже ничего не понимаю. Просто хочу домой… — протянула она, кутаясь в простыни.

— Все будет хорошо. Вам нужно отдохнуть. Впереди не только дурные вести.

И Мерь — или Ферас, как же его звали на самом деле?! — бесшумно поднялся и растворился в ночи.

Анастасия лежала в своих покоях и никак не могла поверить, что это правда. Окружавшие ее вещи казались странными и чужими, будто выдернутыми из другой жизни. А произошедшее больше напоминало сон: местами кошмарный, временами прекрасный. В ее ушах звенел голос Есения, отчаянно не желавшего расставаться с теткой. Ана видела в нем себя, свою тягу к привычному и понятному, свое стремление быть с любимыми.

Злыдень, не собиравшийся отпускать Анастасию, успел поцапаться с местными котами, и теперь его ухо было безнадежно порвано. Он лежал на второй подушке и внимательно следил за прядью волос, игриво виляя хвостом, и вдруг резко набросился на нее со всей кровожадностью хищника, царапнув нежную кожу княжны.

— Ай! Пошел вон, чудище! — отругала его Ана.

Но кот был под стать своей хозяйке: по-господски потянувшись и смачно зевнув, он перевернулся на спину и посмотрел на раззадорившую его прядь с другой стороны.

— Вот поэтому ты мне не нравишься. Все вы только и хотите, что цапнуть. — Осторожно почесав его шею, она отвернулась и задумчиво уставилась на навес над ложем.

Сон все не шел. Анастасия успела смириться с тем, что отныне у нее с Хранителем полнейший разлад. Внезапное воспоминание вынудило ее поежиться: перед глазами встала та таинственная лоза, спустившаяся с самого потолка и не менее загадочно исчезнувшая. Круговерть событий заставила позабыть о ней, а потом и вовсе списать все на сон. Но какой там сон, разве та не явилась вновь позже — в бане?

Как всякий любитель приключений ищет новых сумасбродств, как всякий любовник ищет встречи, так и Ана, вообразив, что та лоза — ее творение, повинуясь наитию, взмахнула рукой и словно потянула что-то. Увиденное заставило ее не просто присесть, а подскочить на кровати, скатиться с нее и чуть не отлететь к стене под шипение Злыдня. Цветущая ветвь прекрасного вишневого дерева свисала с потолка, а белоснежные цветы ослепляли неистовым светом.

Ана судорожно искала объяснения, подсказки, оправдания, но те не шли. Разум заволокло пеленой, сердце стучало в ушах. Она перевела взгляд на свои руки. Руки как руки — бледные и изящные, разве что стали крепче и на ладонях появились мозоли. Не придумав ничего иного, Ана метнулась к кровати, схватила недовольного кота и понеслась прочь из комнат, но не нашла лучшего места, чем покои матери. Она вбежала туда и плотно закрыла за собой дверь. Тяжело дыша, Ана сползла по двери на пол, Злыдень устроился у нее на коленях.

«Этого не может быть», — молнией пронеслось у нее в голове.

До самого утра она просидела у дверей со Злыднем в обнимку и задремала всего на пару часов. Когда первые солнечные лучи, щекоча глаза, пробились сквозь кружевные занавески, Анастасия потерла веки, потянулась и потерянно огляделась.

— Это был сон, — шепнула она коту и улыбнулась солнцу. День обещал быть чудесным. — Ничего не было. Просто мне снова приснился кошмар.

Стоило ей подняться с нагретого места и спустить с рук теплого кота, как по коже пробежала морозная дрожь. Приметив мамин теплый платок, Ана укуталась поплотнее. Ткань хранила запах Аделаиды — и в груди Анастасии что-то оборвалось, а на глазах навернулись слезы. Ей захотелось скинуть с себя злосчастную вещь, сжечь ее, чтобы больше не смела тревожить столь трепетные чувства, а миг спустя — провести в нем всю жизнь и нюхать до смерти.

Ана оглядела себя в отражении маленького зеркала: грубо остриженные волосы до плеч торчали в разные стороны и пушились на макушке, огромные круги залегли под глазами, спина ссутулилась. Юная княжна больше не выглядела величаво, как прежде, но еще никогда не чувствовала себя настолько собой и настолько вольной.

Уже собираясь уходить, Анастасия ощутила острую потребность найти самые любимые мамины наряды и забрать их себе, чтобы так же вдыхать родные запахи. Перебирая одежду, в углу сундука между двумя сарафанами она увидела приметный ларчик. Ана поразмышляла о том, стоит ли брать его, покрутила в руках и открыла. Внутри оказалась изящная подвеска — холодное солнце. Немного подумав, княжна пришла к заключению, что Аделаида не стала бы так хранить абы какую вещицу, а потому надела ее на себя как напоминание о любимой матери. Злыдень запрыгнул в сундук и вальяжно растянулся среди горы тканей.

— Из-за тебя теперь тут все будет в шерсти, — проворчала Ана.

Вернувшись в свои комнаты, она велела подготовить омовальную. Теперь Ана была готова проводить в ней по несколько часов, натираясь маслами, перебирая и сотню раз перемывая короткие волосы. И Злыдень к ней тогда даже не приближался, ведь до ужаса ненавидел воду.

Прислуги в доме стало гораздо меньше: остались всего пара девиц и Ярослава, редко покидавшая свою комнатушку. Ана заходила к ней раз или два. Няня была очень плоха.

Долго выбирая наряды и приводя себя в порядок, Анастасия чувствовала себя чудесно. Ей снова были доступны ее удобные и красивые одежды, украшения и омовальная в любой миг, как только возникнет надобность, но она никак не могла этим насытиться.

В тишине Ана перебегала из одной комнаты в другую, будоража собственную память. Как будто жизнь здесь принадлежала не ей или была столь далекой, что выглядела совсем неправдивой. Комнаты молчали, храня следы прежних хозяев, а самой Анастасии казалось, что блуждает она по чужому дому.

Надев новую теплую телогрейку, Ана вышла на улицу. Погода была ясной, снег быстро сходил, а солнце припекало, требуя скинуть лишние одежды.

Молодой мужчина как раз вылезал из кареты, когда она показалась в дверях.

— Дамир…

— Ана, — поклонился он. — Рад тебя видеть. Слышал, что случилось, это ужасно! Как ты?

Князь Власев подбежал к княжне и, не спрашивая разрешения, крепко ее обнял. Ана слегка похлопала его по спине, ощущая жар и неловкость, как и всегда в присутствии старого друга.

— Все хорошо.

— Погода сегодня чудесная, прогуляемся? — Он учтиво подставил локоть. Не успев подумать, ощущая, как борются внутри желание согласиться и отторжение, княжна приняла приглашение. — Где ты была все это время? Говорят, тебя держали в селе, писали письма второлице с угрозами и требованием выкупа, еще и отпрыска своего навязали, чтобы тот на учебу поступил.

— Что за бредни? — не то смеясь, не то гневаясь, выпалила Ана, щурясь от полуденного солнца.

— Не переживай. Я никому не скажу, ты же мне веришь? — Дамир покосился на княжну, ожидая ответа. Но та лишь задумчиво хмыкнула, и князь задал новый вопрос: — Так как было на самом деле? Я переживаю за тебя, Ана.

Не торопясь, они шли к Прудьей роще. Ана слушала трели первых птиц, пытаясь не обращать особого внимания на пылающую внутри тревогу, ставшую спутницей даже лучших мгновений, теперь же смешанную с трепетом. Глядя себе под ноги, княжна старалась реже находиться в тени, чтобы насладиться теплом солнца, тоскуя по объятиям родных.

— Меня нашли очень добрые люди. Они сделали для меня все что могли. Благодаря им я жива, — пытаясь выколупать ногой камень из промерзшей земли, тихо пояснила Ана.

— Разумеется. Наша княжна не заслуживает меньшего, — вымученно улыбнулся Дамир, явно огорченный такой скучной историей.

— Что произошло в Персти, пока меня не было?

— Особо ничего. Царевич взял Ивана под стражу, но тот улизнул. Дворец занял Разумир Витич, он временно правит от имени Сигурдичей. Мы ждали, когда вы вернетесь, чтобы возвести на трон царевну, но, по слухам, править единолично ей никто не даст. Повезло, что она замужем, иначе бы ей пришлось выйти за Разумира. Неприятный человек. Он повысил налоги и набрал больше воинов за меньшее жалование. Разумеется, все это в отдаленных землях… В Дивельграде не посмел бы такого учудить, тут все же народу легче до него дотянуться.

Казалось, каждое новое слово Дамир произносил отчаяннее и громче. И с каждым новым словом в желудке Анастасии стягивался тугой узел. Она осознала, насколько ужасно нынешнее положение дел. Будь ее мама здесь, все было бы иначе…

Когда показалась голубая гладь озера, еще покрытого льдом, отражающим ласковое светило, внутри Аны что-то екнуло. Она сделала робкий шаг назад — прочь от воспоминаний, но Дамир не придал тому значения.

— Это было здесь, — довольно шепнул он.

Обернувшись к Анастасии, князь уставился в ее лицо, изучая его так тщательно, словно оно, подобно книге, могло поведать о ее злоключениях и чувствах. Проведя рукой по коротким волосам княжны, Дамир слабо улыбнулся.

— Мне нравится, — оценил он и скользнул ниже, к шее, прикоснувшись большим пальцем к пульсирующей вене.

Ана боялась пошевелиться.

Опять.

Вновь на нее нахлынуло отвращение к себе. Вновь она поддавалась тому, чего желала и что ненавидела. Дамир наклонился ближе, и Ана отпрянула, но он только крепче сжал ее руку.

— А я думал, что в этот раз ты не станешь противиться. Не разочаровываешь, — осклабился Дамир, словно для него это было увлекательной игрой.

— Отпусти меня! — воскликнула Ана, но он, напротив, сократил расстояние между ними и вновь склонился над княжной. — Пусти!

— И почему же я должен это сделать? — почти любовно прошептал он.

— Потому что я этого хочу, — стараясь говорить строго и серьезно, ответила Анастасия.

— А я хочу другого. Уверен, ты тоже.

— Как же твоя невеста?

— Жена? Она потеряла ребенка и тронулась умом. Я не вынес этого. Но ты — другое дело…

— Нет!

Ана увидела друга во всей красе и уверилась в том, что не позволит ему в очередной раз сотворить с ней такое. Пусть он не изменился, но она — да.

— Если не отпустишь меня, я закричу, — прошипела Ана.

— Прибегут люди. И что они увидят? Желаешь, чтобы были свидетели? Нет, Ана, ты этого не сделаешь.

Улыбка Дамира стала до того отвратительной, что желудок Анастасии сжался. Судорожно вздохнув, она припомнила, чему училась в селе. Ана со всей силы наступила каблуком на ногу ублюдка, а потом, вырвав руку, залепила мощную пощечину.

— Зря ты так, Ана, — угрожающе прохрипел он.

Из оцепенения, порожденного собственным поступком, ее вырвал чей-то голос:

— Княжна, извольте пройти во дворец. — Это был один из стражников. Он поклонился и быстро выпрямился.

Она посмотрела на Дамира, чей виноватый взгляд придал сил. Без лишних слов Ана последовала за воином.

Дворец был точно таким, каким Анастасия его помнила, но чем-то все же отличался. Отсутствие Василия ощущалось настолько явно, насколько она могла видеть слои пыли, которой при покойном царе ни разу не наблюдала.

— Княжна, — с кривой улыбкой и распростертыми объятиями встретил ее боярин Витич. — Меня предупредили о вашем скором визите, а потому я взял на себя смелость накрыть для вас скромный стол.

Всем своим видом Разумир излучал угрозу. Анастасия знала, что он пользовался огромным влиянием среди дивельградской знати, но со всей свалившейся на нее суматохой даже не задумывалась о том, что происходит во дворце, какова ныне расстановка сил и что именно тут делает боярин.

— Полагаю, молчание — знак согласия. — Он мягко взял Ану под руку, и они направились к тронному залу.

Разумир держался так, будто это был не дворец, а его собственный дом. Страх выворачивал княжну наизнанку.

— Присаживайтесь.

Боярин заботливо помог Анастасии устроиться на массивном деревянном стуле с мягкой синей накладкой на сиденье. Различные соления, жаркое, печеная курица, нарезки, булки, наливки и морсы манили чарующими запахами, от них ломился стол.

— Ярослава, разлей нам для начала чаю, — повелел боярин Витич, махнув рукой. И добавил, глянув на Ану: — Ярослава любезно согласилась помочь мне.

Тут же из тени показались знакомые очертания тучной женщины в летах с пестрым платком на голове, небрежно съехавшим набок, будто она его поправляла на скорую руку. Опечаленный вид говорил сам за себя: Ярославе явно не нравилось находиться в таком положении. Ана силилась поймать ее взгляд, но няня упорно смотрела перед собой.

— Нянюшка так хотела вас увидеть, убедиться, что я зла вам не причиню, что стала образцом покорности.

Когда Ярослава нетвердой рукой поставила чашку перед княжной, Ана едва заметно коснулась ее пальцев, пытаясь привлечь внимание, но та была как заколдованная. Выпрямившись, спросила:

— Изволите еще чего? — С присущим ей говором, но с непривычно ломким голосом Ярослава мало походила на себя прежнюю. Разве что серебряные волосы все так же были собраны в безупречную тугую косу.

Ана нервно сглотнула. Происходящее пугало ее все больше и больше. В непонимании она переводила взор от одного прислужника к другому, но всякий раз возвращалась к няне.

— Ешьте, княжна.

— Зачем вы меня пригласили?

— Правду говорят, женщины Сигурдич не обделены умом, — усмехнулся Разумир, шумно отхлебнув чаю. — Как ваше здоровье? Все ли в порядке?

— Все чудесно, — холодно ответила Ана.

— Что ж, я рад. А где же ваш отчим? Давно его не видно.

— Откуда мне знать? Я сижу с вами, а не с ним.

— Вы слишком грубы, княжна. Вот Ярослава более покладиста. Хорошая баба, послушная, ценный подарок маменька ваша выкормила. Спасибо ей за это. Кстати, соления просто чудо. Урожай удался.

С каждым словом в Анастасии росло желание плюнуть наглому боярину в лицо или запустить в него тарелкой, но, краем глаза глядя на Ярославу, она понимала, что не может себе этого позволить.

— Зачем я здесь?

— Хотел отобедать с вами, моя княжна. Стрижкой кровь царей не вывести, верно? Вы мне очень нравитесь такой. Немного дикая Сигурдич во всей красе.

— Ближе к делу. — Ана скрестила руки на груди.

— Видите ли, вашего отчима многие не жалуют. Считают, что ховежа нельзя доверять власть.

— Эти многие — вы? — криво улыбнулась Ана, руки которой отнимались от леденящего ужаса, побуждающего бежать.

— Да, я, — утратив былую благосклонность и дружелюбную улыбку, ответил боярин. — Персть слаба и слабого правителя не переживет. Стервятники уже кружат у границ, желая разорвать нашу страну, отнять земли.

— Речь о кочевниках?

— Именно, княжна.

— Меня это не касается. — Она опустила взгляд, делая вид, что рассматривает чашку, до того было невыносимо смотреть на собеседника. — И стервятник здесь лишь один.

— Вы крайне неправы. Вы последняя Сигурдич, и народ пойдет за вами. Вы должны сделать правильный выбор.

— Я сделаю, — Ана злобно сверкнула глазами исподлобья.

— Я помогу. — Вновь улыбнувшись так, что стали видны все зубы, боярин добавил: — Станьте моей женой.

Ана поперхнулась собственной слюной, настолько глупым показалось ей предложение. Глупым и нелепым.

— Ярослава, подлей нам еще, — очевидно, желая показать власть, велел Разумир. — Я не прошу решать сейчас, но тянуть не стоит. Верно, Ярослава?

Та промолчала, и Ана тоже прикусила язык.

— Не стоило вам возвращаться, — с ласковой улыбкой добавил боярин Витич.

— Я все равно не понимаю…

— Тем лучше. Столь юной прелестной девице нечего понимать в управлении государством.

— Раз вам так нужен брак со мной, значит, ваша власть не так уж прочна, как вы думаете, — чувствуя, как загораются ее щеки, а ярость кружит голову, выпалила Ана.

— Да, это верно. Власть в целом штука хрупкая. Посмотрите на покойного Василия, да приветит его Отец. Жил он, жил… И вот его не стало, наследников нет, в завещании он указывает свою племянницу, и та пропала. Что делать народу? Кто-то должен взять на себя смелость. Не вашей же красивой головке править, верно? — расхохотался он, словно над самой смешной шуткой в его жизни.

— А если я откажусь?

— Дорогая Анастасия, ваш отказ может стоить жизни паре-тройке очень способных слуг. Скажем, Ярослава, хоть и стара, и слаба, но впереди у нее еще могут быть, с позволения Отца, несколько счастливых лет жизни. А что касается вас… Поверьте, я делаю щедрое предложение, исходя из глубочайшей расположенности к вам и уважения к покойному Василию. Всяко лучше быть живой главой нового рода, нежели мертвой княжной, своим последним словом передавшей право властвовать другому.

— Вы угрожаете мне? — сощурилась Ана.

— Лишь излагаю дальнейшее развитие событий. Ваш отчим не справился с единственной вверенной ему задачей: заботиться о благополучии царевны. И без моего позволения народ не впустит его в город. Но я ему признателен: он помог избавиться от Ивана и тем самым еще больше подорвал доверие к себе. Созванные им же Совет бояр и Собрание князей решительно за меня.

— Им вы так же угрожали?

— Разве я способен на угрозы? Вовсе нет. Лишь сделал столь же щедрые предложения.

— Ваше положение более хрупкое, нежели фарфоровая чаша. Вы не получите моей руки.

— И кто же тогда займет престол? Начнется смута. Война. Братоубийство! — Разумир повысил голос, теряя терпение. — Погибнут люди. Голод и разруха — вот итог вашего упрямства. И виноваты будете лишь вы. Без сильного правителя государство обречено на погибель. Ваш драгоценный Василий по старческому слабоумию испортил отношения едва ли не со всеми соседями, и сейчас Персть как никогда уязвима. Не сомневаюсь, что Эйфрас уже собирает армию! — боярин перешел на крик, что немало напугало Ану.

Вся ее напускная смелость утекла в один миг. Она вжалась в спинку стула и втянула голову в плечи, едва сдерживая подступившие слезы. Не говоря ни слова, княжна тихо поднялась со стула и поспешила к выходу.

— Даю день на раздумье, — бросил Разумир ей вслед.

Шагая в такт бешеному стуку сердца, Анастасия стремилась покинуть злосчастный дворец, стараясь не расплакаться перед прислугой. Чего ей не хотелось, так это показывать слабость. Где-то в закоулках разума кто-то нашептывал, что, возможно, боярин Витич станет хорошим царем. Вместе с тем в ней клокотала глухая ярость. Сжимая и разжимая кулаки, Анастасия сдерживала истошный крик.

— Ана! — Поджидавший у ворот дворца Дамир подбежал, едва ее лица коснулся солнечный свет. — Что случилось? — Князь выглядел так, будто совсем недавно не произошло ничего, что могло бы испортить их отношения.

— Ничего, — сипло выдавила Анастасия, не глядя на Дамира.

— Ана, ты можешь мне верить, — напомнил он, взяв ее за руку и ласково погладив по тыльной стороне ладони.

Ана раздраженно оглядела Дамира и отшатнулась, не скрывая искреннего отвращения. Да только на разбирательства с этим мерзавцем у нее не оставалось ни сил, ни времени. Пусть поможет ей, а там уж она расквитается…

— Разумир… Он хочет, чтобы я стала его женой, — с каждым сказанным словом чувства подступали к горлу и камнем преграждали дыхание, ломая голос.

— Ты же отказалась?

— Он дал на раздумье день. Ни Фераса, ни мамы нет в Дивельграде… Я совсем одна…

— Ты не одна. Я помогу тебе. Есть в Дивельграде еще кто-то, кто мог бы помочь? Подсказать?

— Я не знаю… не… — Ана схватилась за голову и уставилась на горизонт, стараясь выровнять дыхание.

— Ана, тише. Глубоко вздохни. Еще ничего не случилось.

— Он держит Ярославу в плену. Совет бояр и Собрание князей за него.

— Ты их видела? — просипел Дамир, у которого внезапно пересохло в горле.

— Нет…

— Это все ложь. Нет никаких Советов и Собраний, иначе я был бы извещен, а дворец полон знати. Они отложили созыв до лучших времен. Он играет с тобой.

— Это не значит, что его не поддержат. — Анастасия силилась унять дрожь.

— Ана, нужно найти людей, которые могут тебе помочь.

— Я не уверена, что такие есть.

— А как же Рада?

— Я более чем уверена, что она ненавидит меня не меньше, чем Иван. И она не имеет влияния.

— Она может что-то знать?

— Возможно…

— Начнем с нее?

Ана слабо кивнула, и Дамир повел ее к украшенной резными узорами с позолотой карете. Тройка гнедых дружно фыркнула и тронулась, едва извозчик дернул поводьями. Утратив связь с действительностью, Ана просто шла за Дамиром, не зная, чего ждать и на что надеяться.

— Вот уж не ожидала. Проходи.

Рада встретила их в привычном блестящем облачении. Впрочем, тени под глазами свидетельствовали о сильнейшей усталости.

Анастасия осторожно вошла, чувствуя, что вторгается куда не следовало. Дамир не отставал ни на шаг. Рада провела их в большую залу, где, видимо, обычно принимала гостей, и присела на скамью с мягкой подушкой.

— Что-то случилось? — поинтересовалась она.

— Рада… — обратилась Ана, но поняла, что не знает, с чего начать.

— Дело в Разумире? Не переживай на его счет. Он всего лишь надутый индюк, который решил, что может править. Все слишком напуганы и не знают, что делать, потому и не гонят его из дворца.

Рада разлила чай, как нельзя кстати ожидавший в большом чайнике. Пододвинув ближе к гостям их чашки, взяла свою и осторожно поднесла к губам.

— Он предложил выйти за него. Угрожал моим друзьям и… сказал, что убьет меня, если я не соглашусь… Дал всего день на раздумье. — Понурая Ана то зажмуривалась, то открывала глаза, желая скорее прийти в себя.

— Этот болван совсем из ума выжил! Но ход действенный, не поспоришь. — Рада отставила чашку и откинулась на спинку скамьи. Постукивая пальцами по подлокотнику и глядя в сторону, она крепко о чем-то задумалась. — Ты должна отказаться. Он отнимет все. Либо объявит тебя слабоумной, либо… Не хочу говорить… — На мгновение зажмурившись, она взглянула на свою поневу.

— Так или иначе, мне грозит…

Из дальнего конца коридора донеслись грохот и звон, будто кто-то опрокинул вазу.

— Простите… Я завела пса, но с его характером держу только в одной комнате. Я скоро вернусь.

Слегка покачивая бедрами, Рада скрылась за дверью. Дамир медленно поднялся, чтобы подбросить дров в камин, и огонь спешно принялся за свежее лакомство. Молодой человек долго изучал пламя, пока все же не произнес:

— Тебе не кажется, что она знает больше, чем говорит?

— Кажется, — кивнула Ана.

— И этот пес… Может, стоит уйти?

— Какой в этом смысл? Как мы узнаем, если уйдем?

Дамир недовольно хмыкнул, но промолчал. Внезапно Анастасия подскочила как ужаленная и стремглав понеслась к выходу. Князь посеменил за ней, не задавая лишних вопросов, лишь изредка оглядываясь, чтобы убедиться, что они уходят незамеченными.

— Что это было? — спросил он, когда они уже были снаружи.

Ана молча подбежала к карете и забралась внутрь. Не успел Дамир закрыть за собой дверцу и устроиться, как Анастасия одним ударом по деревянной стенке велела трогать.

— Ты скажешь уже?

— Я… мне кажется, я слышала голоса. Рада разговаривала с мужчиной.

— Знаешь его?

Ана нервно пожевала губу, хмуря брови, борясь с неимоверным испугом, и покачала головой.

— Знаю, но не помню…

— Куда мы теперь?

— Домой.

— В имение Сигурдичей! — направил Дамир извозчика. — Что будешь делать?

— Не знаю! Я ничего не знаю! — закричала она, хватаясь за голову. — Прекрати допытываться, я не знаю!

Ана запустила пятерню в волосы и сжала их до покалывающей боли, призванной успокоить мир, который почему-то стал раскачиваться из стороны в сторону и темнеть. Дыхание сперло, в носу словно осел запах гари. Постепенно Анастасия теряла всякую связь с действительностью и все глубже погружалась во мрак, слыша голос Дамира будто из-под воды.

— Что ты наделала?! — не то гневно, не то исступленно спросил Кайту, прожигая взглядом Аделаиду.

— Ничего такого…

Ада переминалась с ноги на ногу, сжимала и разжимала пальцы, внимательно наблюдая за каждым действием Кайту. Быстро он перестал прикидываться помирающим. Неужели травки да обряды так подействовали?

— Как тебе в голову пришло такое сказать? — Хан провел рукой по лицу и волосам.

— Разве так ужасно?

— О Ижат, где сыскать терпения? Ты хоть понимаешь, кто стоит перед тобой?

В истинной ярости Кайту выглядел пугающе: поджатые губы и нахмуренные брови вынудили бы любого лишиться чувств от страха, но не Аделаиду. Даже сейчас она ощущала, как нечеловеческая сила хана распространяется по юрте, не затрагивая ее одну.

Полено в костре треснуло, в воздух поднялся сноп золотистых искр. Кайту резко перевел взгляд на него. По юрте хлестнул ветер, отвлекая внимание и остужая гнев Досточтимого. Но нависшая тишина давила на плечи, сжирала воздух, не давая сделать свободный вздох.

— А ты, хан? Понимаешь, кто перед тобой? — подала голос Ада, заглушив трескучее пение костра.

— Царевна без царства. Женщина, что скоро сведет меня с ума своими выходками.

— И все же я Сигурдич. Следует быть со мной учтивее.

Скрестив руки на груди, Аделаида выставила подбородок и теперь пыталась смотреть свысока на хана, превосходившего ее ростом на голову.

— Не испытывай мое терпение, царевна Сигурдич.

— А то что? Что ты мне сделаешь? Смерть станет моим освобождением, хуже этой клетки ничего не может быть.

Несмотря на жар в юрте, Аделаиду знобило. Ударившая в голову дерзость, ощущение вседозволенности щекотали нервы.

— Осторожнее со своими желаниями, — тихо пригрозил Кайту, подняв указательный палец, чтобы подчеркнуть сказанное.

— Надоело осторожничать! Отец, как я устала! Да, может, мне и понравилось месить грязь и спать в запахе конского навоза, но лишь потому, что я устала от вечных обязательств, мнимых законов, благопристойности… Здесь я чувствую себя свободнее, — шепотом добавила она.

— Поэтому решила поднять бурю среди моего народа?

Кайту скрестил руки на груди и угрожающе приблизился к царевне.

— Да ничего я не решала. Оно… само вырвалось. Назлы спросила, а я не смогла удержаться и не ляпнуть.

— Ляпнуть, значит. Вся эта тирада о свободе и правилах… Не играй со мной, царевна Сигурдич!

— Не понимаю, о чем ты. — Аделаида отвела взгляд, пытаясь найти, за что зацепиться, только бы не смотреть на Досточтимого.

Кайту сделал три медленных шага навстречу царевне. К ее собственному удовлетворению, она не шелохнулась. Не дрогнула, даже когда Досточтимый подошел настолько близко, что Аделаида отчетливо уловила его запах, а волоски на макушке колыхнулись от дыхания хана.

— Быть может, то была не случайность, а желание?

— Вовсе нет, — сглотнув, ответила Ада.

Кайту пах кровопролитным боем, горной свободой и ночью в лесу у костра. От этого голова ее наливалась свинцом, по телу растекался горячий мед — сладкий, чуть вязкий.

— Истинная свобода заключается в честности перед собой. В принятии собственных желаний, какими бы темными они ни были, — прошептал он.

— А что касается тебя, Досточтимый Кайту? — встретив взгляд хана, Аделаида пыталась отыскать ответ в его глазах, но нашла лишь тот же холодный блеск, за которым бушевало пламя, пожирающее их обоих.

— А я не свободен, — выдохнул он, нежно коснувшись светлой пряди царевны.

Кайту мягко отвел назад волосы Аделаиды и провел большим пальцем по линии скулы, едва касаясь губ.

— Одно твое слово, царевна Сигурдич, и я отступлю, — севшим голосом прошептал Досточтимый.

Аделаида молчала. Взгляд с поволокой, устремленный в самую душу хана, говорил куда громче и красноречивее. Рваный вздох — и Кайту накрыл губами губы Аделаиды.

Начавшийся с легкого касания поцелуй становился настойчивее и требовательнее. Утратив последнюю крупицу самообладания, Аделаида обхватила шею Кайту и потянула его ближе, прижимаясь так тесно, как только могла. Отстранившись на миг, Кайту покрыл быстрыми жадными поцелуями подбородок и шею царевны, внимая каждому ее томному вздоху.

— Лишь слово, царевна Сигурдич, и я остановлюсь. — Едва оторвавшись от сливочной кожи, хан заглянул в блестящие глаза Аделаиды, чьи разгоряченные щеки и припухшие губы, пытающиеся схватить воздух, говорили слишком многое.

Кайту подхватил Аделаиду на руки и мягко уложил на широкие подушки у костра, вновь завладев ее губами. Неторопливо, наслаждаясь каждой частичкой тела царевны, хан запустил руку под ее сорочку, проделав путь от лодыжки к колену, поднялся к внутренней стороне бедра, к мягкому животу и выше.

Досточтимый быстро скинул с себя верхнюю одежду, стянул кульмяк, открывая крепкий торс. С полуулыбкой изучив полное томления лицо царевны, он приник к ключицам и поднялся к шее, покрыв ее дорожкой поцелуев.

— Ты пробуждаешь во мне самые запретные и темные чувства, царевна Сигурдич, — опалив ухо шепотом, признался Кайту и тут же прикусил мочку, срывая очередной едва уловимый стон.

— Это неправильно, — блаженно прикрыв глаза, с трудом пробормотала Аделаида.

Она даже не пыталась остановить себя; голова полнилась туманом, сквозь который никак не могло пробиться здравомыслие. Поддаваясь желаниям, Аделаида то царапала руки хана, то запрокидывала голову, открывая шею для очередных поцелуев, то стопой очерчивала его ноги.

— Одно слово, царевна, — Кайту остановился, ожидая ответа.

— Не хочу… чтобы это заканчивалось.

Едва с губ сорвалось последнее слово, Кайту вновь впился в них, целуя горячее прежнего, до боли сжимая бедро царевны и дразняще приближаясь к его внутренней стороне. Юрту захлестнул настоящий пожар: горели не только поленья, но и последние незримые преграды, глупые предрассудки. Каждым движением Аделаида мстила за свой народ, одновременно беря то, чего ждала всю жизнь, — свое право поступать так, как хочется ей. Не следуя правилам, не слушая запретов. Каждым поцелуем Кайту прощался с болью, преследовавшей его уже почти двадцать лет, отпуская гнетущие чувства, стирая ядовитые воспоминания.

Каждым своим вздохом они срывали броню, сотканную из ненависти вечных врагов.

К утру поленья совсем догорели, но под теплыми шкурами холод не ощущался. И золотистое солнце грело так, как не грело с самого начала зимы. Щекоча веки Аделаиды, оно подначивало проснуться, раскрыть глаза и порадоваться новому дню.

Ада потянулась и, повернувшись на бок, уперлась в могучее тело безмятежно спящего хана. И пусть ей уже доводилось видеть Кайту дремлющим, такого умиротворения на его лице никогда прежде не наблюдалось. Повинуясь мимолетному желанию, Аделаида мягко коснулась щеки Кайту. Густые ресницы тут же встрепенулись, грудь втянула больше воздуха, и глаза наконец раскрылись.

— Сегодня сияют два солнца, — улыбнулся он, заправляя за ухо выбившуюся прядь царевны.

— Звучит настолько же лестно, насколько и ужасно, — заявила Ада, скрывая улыбку.

— И как же называть тебя, царевна Сигурдич? — Щурясь от яркого света, падающего из отверстия в куполе юрты, Кайту с наслаждением разглядывал лицо Аделаиды. — Луной? Звездами? Помнится, северяне истинную красоту называют Фкьёдой.

— Откуда ты знаешь?

— Я прожил много кочевок, царевна Сигурдич. — Хан коснулся легким поцелуем плеча Аделаиды. — Мне положено много знать.

— Много — это сколько?

— Изгелек живут дольше, чем обычные люди. Значительно дольше. И возраст уже никто не считает.

— Старик. Мне должно быть гадко, — съязвила Ада.

— Тебе не понравилось? Говорят, умудренные опытом мужчины ценнее. Быть может, ты просто не распробовала?

Делая вид, что не обращает внимания на руки хана, по-хозяйски скользившие по ее талии и ногам, Аделаида предательски высоким, сахарным голоском произнесла:

— Ты ошибся, говоря о Фкьёде, Досточтимый.

— Что ж, Фкьёда, поведай мне об этом.

— Я плохо помню, но… — Язык подчинялся Аде с трудом. Мешали губы Кайту на ее шее.

— Хан! — прервал их голос снаружи.

Он добавил что-то еще, понятное только Кайту. Тот резко остановился и отстранился от Аделаиды, уставившись в никуда. Выражение его лица переменилось: Досточтимый побледнел, на лице заиграли желваки, мышцы напряглись так, словно обратились в камень. Он вновь походил на яростного воина.

— Оденься. Возьми любую одежду в сундуке и приходи в юрту Великого хана. Она самая большая, не заблудишься.

— Кайту…

Перепуганная и недоумевающая Аделаида хотела получить объяснения, но хан ее грубо прервал:

— Просто сделай, как я говорю. Приходи, как будешь готова, но сильно не задерживайся. — Строгим взглядом Кайту дал понять, что не приемлет возражений.

Досточтимый слишком быстро собрался и стремительно покинул юрту, оставив Аделаиду в одиночестве. Она села, кутаясь в шкуру, и растерянно оглядела жилище хана. Внезапное ощущение холода из-за всего чужого и тоски по родному обрушилось на нее лавиной. Все вокруг вмиг стало неправильным и гадким.

— Такова цена свободы? — выдавила Ада в пустоту и сглотнула подступивший ком.

Вина, отвращение к себе и ощущение несмываемой грязи на собственном теле требовали сорвать кожу, оттереть ее, спалить на костре и очистить душу. Отчетливое чувство совершенного ею предательства распирало грудь.

— Имей смелость брать на себя ответственность за собственные действия, — прошептала Ада сама себе.

Дрожащими руками утерев лицо, она поднялась. Проведя рукой по волосам, огляделась в поисках одежды, когда дверь скрипнула и влажный воздух захолодил босые ноги. Быстро подхватив с пола шкуру, Ада прикрылась и виновато и растерянно уставилась на вошедшего. Глаза Гьокче выражали не меньшее изумление. Она медленно обвела взором юрту и кошачьим шагом подошла к царевне.

— Я спрошу лишь раз. Что здесь было?

— Ничего, — выпалила Аделаида, чувствуя себя нашкодившим ребенком.

— Не лги мне! Одного взгляда на твое лицо достаточно, — презрительно прошипела Гьокче. — Ты накликала на себя беду, царевна. Молись, чтобы Ойлиха наказала тебя раньше, чем люди. Она будет милосерднее.

Казалось, что Гьокче потряхивает от злобы и негодования, но в ее глазах — под стать глазам хана — был холодный блеск, та же твердость, та же непроницаемость.

Резко развернувшись, Гьокче вздохнула и направилась к выходу.

— Не стану скрывать, царевна, я тебе завидую, — обернувшись, заявила она. — Не потому, что он предпочел тебя. Для такого бесстыдства нужна смелость. — Она помолчала. — Или глупость. Не стану скрывать и то, что всю жизнь люблю его. Больше, чем кого-либо. Во мне жила надежда, но, к счастью, мои глаза открылись.

Отчего-то слова Гьокче гремели, раскатывались по юрте оглушительным лязгом и норовили раздавить Аделаиду, как ничтожного жука. Втоптав в промерзшую землю ростки сомнений, царевна гордо подняла голову.

— Я не в ответе за твои чувства. Если ты желаешь любимого, пойди и возьми.

— А за чувства мужа ты в ответе, царевна Сигурдич? — ядовито прошипела Гьокче сквозь зубы. — Он уже здесь. Поспеши. — С тем она покинула юрту, хлопнув дверью.

Нос Аделаиды вновь защекотало, на глаза навернулись слезы. Она прикрыла веки, сосчитала до пяти и, невзирая на полыхающее сердце, нашла в себе силы одеться. Натянув на себя свой кульмяк и елян Кайту, Ада двинулась навстречу неведомому.

Пестрота стойбища, яркость солнца и синева неба резали глаза. Великоханская юрта действительно была заметна отовсюду и привлекала внимание не только размерами, но и роскошной обивкой, сверкающей на солнце. Потерев веки, Аделаида приблизилась и, поколебавшись у входа, все же вошла внутрь. Мужские голоса вмиг стихли, три пары глаз воззрились на нее настолько смущенно, будто царевна заявилась нагая.

— Пришла наконец. — Кайту взглянул на нее искоса, но внимание Аделаиды было приковано к мужчине, стоявшему в глубине юрты и смотрящему неверящими глазами.

— Ада… — произнес он одними губами, в несколько быстрых шагов пересек юрту, оказавшись возле супруги, и тут же заключил ее в крепкие объятия.

Царевна вмиг очутилась в родном доме, где живы родители, где под окнами цветут пышные цветы, где в кухне хлопочет молодая Ярослава. Вдохнув запах Фераса, Аделаида ослабевшими руками обвила его шею. Сквозь пелену слез она силилась разглядеть лицо Досточтимого хана, но видела лишь край скулы. Когда он повернулся, былая душевность была скрыта ледяной маской; и Аделаида ощутила, как земля уходит из-под ног, а воздух становится вязким.

Запретное чувство, что тянуло к хану, никуда не делось, а, напротив, лишь усилилось, превратившись в гадкую кипящую жижу. Вместе с тем хотелось навсегда остаться в горячих объятиях мужа, чьи запах, голос, тепло — все напоминало о доме. Том самом, что был отнят в далеком прошлом. Том, где живы семья и вера в лучшее.

— Неужели я нашел тебя… — шептал Ферас, жадно разглядывая лицо супруги.

— Прости… — ответила Аделаида не своим, пустым голосом.

— Скоро мы будем дома. Анастасия и Амелия ждут тебя. — Ферас ласково погладил Аду по волосам. Но это не успокаивало, а вынуждало ее чувствовать себя еще хуже.

«Предательница. Изменница, — проносилось в ее голове. — Еще пара титулов».

— Мерь, — окликнул Кайту холодным пугающим голосом. — Ты хотел что-то рассказать. Не тяни.

«Откуда они знают его другое имя?» — Ада пыталась отвлечься хоть на что-то.

— Да, Досточтимый. Ты должен знать. — Он покосился на Алаула, будто ожидая вспышки гнева или попыток заткнуть ему рот, но Великий хан молчал, внимательно глядя на него. — Кайту, твоя дочь… Она жива. Она в Дивельграде.

— Дочь? О чем ты говоришь? — хищно скривил губы Кайту.

— Вы не сказали ему? — растерялся Мерь, переводя взгляд с Алаула, который выглядел таким же потерянным, на Кайту и обратно.

Великий хан вздохнул и подошел ближе к сыну.

— Не сказали что? Отец?

— Кайту, ты должен понимать, что так было лучше для всех нас. Так было лучше для тебя. Прости, мальчик мой. Девочка, которую ты оплакивал эти годы, действительно твое дитя…

— Мое дитя не увидело свет, — убийственно глядя исподлобья, заявил Кайту.

— Ты помнишь сказание о дочери грозы, Кайту? — хрипло спросил Алаул.

— Это старая сказка. Она тут при чем?

— Нет, это не сказка, — Великий хан повысил голос. — Твоя дочь и есть дочь грозы. Айгуль… Она же видящая. Прознала про это… и просила скрыть, — в голосе Великого хана звучали пустота, поселившаяся в его душе, и боль, одолевающая сердце.

— Айгуль похитила ее. Сама забрала, а дальше… лишь духи знают. — Мерь крепче прижал Аду к себе.

— Это все он… Этот Александр, — сплюнул Кайту, теперь обращаясь скорее к Мерю. — Я знал, что он вытворит подобное. Твое отродье иначе и не могло бы поступить.

— Александр? — вмешалась Аделаида, услышав знакомое имя. — Твое отродье? — И испуганно и ошеломленно взглянула на мужа.

Вероятность того, что речь шла об одном и том же человеке, была ничтожно мала, но, цепляясь за единственную нить, она пыталась понять, о чем речь.

— Ада, клянусь, я тебе все расскажу, но позже. — Нахмурившийся Мерь выглядел очень растерянно.

— Он всегда был здесь. Я терпел ради Айгуль, хотя знал, что должен был его изгнать, — оскалился Кайту, холодно взирая на Аделаиду и ее мужа.

— Фер… Мерь. — Ада наконец стала улавливать суть. Мягко высвободившись из объятий мужа, она выступила вперед. — О ком ты говоришь? Кто она?

— Амелия.

Ноги Аделаиды подкосились. Она испуганно взглянула на Кайту, сама не зная, чего ждет от него. На мгновение прикрыв глаза, она попыталась собраться с силами, когда Великий хан что-то крикнул на языке кукфатиха.

С высокомерным видом и высоко поднятой головой в юрту вошла Гьокче.

— Говори, девочка. Что случилось с Айгуль и ханкызы? — Гьокче молчала, чем вызвала неподдельный гнев хана. — Ты была здесь в ту ночь. Ты была близка к Айгуль. Говори.

— Я сказала все, что знала, хан, — твердо заявила она, будто вовсе не боялась гнева Алаула.

— Нет, не все.

— Большего сказать не могу.

— Что это значит, Гьокче? — подошел Кайту.

— Я дала обет. Перед Ойлихой. — Она бесстрашно смотрела в глаза хана, будто соревнуясь с ним в силе воли.

— Я лично казню тебя, если не ответишь мне! — не выдержал Великий хан, срываясь на крик.

— Обет распространяется только на живых, Гьокче, — спокойно пояснил Кайту, но в голосе его сквозил гнев. — Если это позволит спасти Йолдыз…

— Я говорила. Он обезумел. Он солгал нам. Айгуль испугалась. Два года она, как сбежала, жила в тени, а после пришел он. Сказал, что Сихот идет за девочкой и знает, как выманить ее. Он был прав. — Гьокче сделала глубокий вдох. — Только мы не знали, что выманить — это воспользоваться ее чувствами и моими руками. — Окинув Аду и Меря презрительным взглядом, она подошла ближе к Кайту, будто теперь сама несла угрозу. — Если она жива, то Сихот не удалось завершить начатое.

— Для обряда может потребоваться много времени, — отрешенно заметил Мерь. — Девочка должна быть взрослой и испытавшей разные чувства.

— А если ты лжешь? — прошипел Досточтимый сквозь сжатые зубы. — Вдруг это ловушка?

— Я никогда не желал вам зла, хан, — честно признался тот. — Я лишь хотел быть свободным. И пришел сюда совершить честный обмен: я отдам тебе твою дочь, но взамен мы заключим мир. Впредь никаких гонений на аджаха.

— Ты отдашь мне и девочку, и земли, принадлежавшие племени лала.

— Я не могу этого обещать. Все решит царица. — Мерь слегка поклонился Аделаиде.

— Я согласна. Доставьте нас в Дивельград, — кивнула Ада.

Сидя в темноте спальной части юрты, Гьокче прятала свой неприглядный вид и без слез оплакивала первую и единственную любовь. Глядя перед собой, она вспоминала единицы счастливых и множество несчастных мгновений своей жизни.

«За что мне досталось такое наказание? О Ижат, почему ты забрал сына? За что ты наказываешь меня непутевой дочерью?» — ругался отец.

«Ну какой из тебя воин, доченька? Тебе замуж выйти, а ты ни готовить, ни хозяйство вести не можешь. Кто же тебя возьмет такую?» — плакала мать.

«Любимая сестра, я повергну к твоим ногам любого, кто тебя обидит», — гордо расправив плечи, обещал ныне покойный брат.

Любимая дочь в любящей семье. Гордость племени, самый бравый воин, женщина, каких поискать, — таковой ее знал Великий каганат. Но никто не догадывался, что рух ее давно сломлен, а сила заключается лишь в том, что борется она отчаяннее всех, потому что терять ей нечего.

Гьокче провела рукой по маленькому ларчику со своими сокровищами. Стоило крышке приоткрыться, как из нее выскользнул десяток темных бликов. Маленькие и большие камни, любовно сложенные в ведомом лишь ей одной порядке, своей приятной прохладной поверхностью приветствовали хозяйку.

— Гьокче! — раздался громкий шепот откуда-то у двери.

Она громко захлопнула ларец, но так и не отозвалась.

— Гьокче, я… Ты… Как ты? — Изгиль стоял в проходе на спальную половину с потерянным видом.

— Все хорошо, — ответила Гьокче, не глядя на него.

— Я разожгу огонь, а то замерзнешь совсем.

— Не надо, — остановила она его, не дав ступить и шагу. — Зачем пришел?

Изгиль помолчал, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Потом глубоко вздохнул и сел подле Гьокче, облокотившись на колени.

— Не знаю. Хотел узнать, как твои дела.

— Изгиль, — позвала Гьокче отсутствующим голосом.

— Да?

— Ты ведь меня любишь. Это правда?

Вместо ответа Изгиль раскрыл ладонь и стал вертеть маленький фиолетовый камушек. Полупрозрачный, но мутный внутри, он напоминал самый прекрасный летний закат, подернутый густой сизой дымкой.

— Я увидел его у озера возле Сарзмен Хуршида. Когда ты пошла одна, не мог найти себе места от волнения. Хотел отправиться за тобой, но Тимур и Кадыр вовремя остановили. Бросал камни в воду, пока не наткнулся на этот. Подумал, что он подобен твоему руху. Так же красив. Собирался отдать, но случая не было. — Он протянул камушек Гьокче, глаза которой округлились и блеснули. — Подойдет он к тем, что хранятся в твоем ларце?

— Откуда тебе известно о ларце?

— Уже много лет я знаю о тебе столько, сколько должен знать хороший муж, даже больше. Отец решил, что мне уже нельзя медлить, я должен выбрать себе жену. — Он опустил голову, рассматривая ноги. — Только вот не представляю кого. Сколько себя помню, на тебя одну смотрел.

— Так, значит, правда…

— Да, Гьокче.

Изгиль взглянул на нее исподлобья, темные раскосые глаза пламенели обожанием. Игравшая на губах невеселая улыбка кольнула Гьокче в самое сердце, пробудив его от тревожного сна.

— Приходи к моему отцу, — выдохнула она, не дав себе времени на раздумья.

— Что? Значит…

— Да. Я стану твоей женой.

По щеке Гьокче скатилась одинокая слеза, за которой ринулась еще одна, за ней еще и еще. Она не знала, правильное ли приняла решение.

Изгиль протянул руку и осторожно вытер слезы большим пальцем. Касался он легко и бережно, словно боясь, что возлюбленная вот-вот рассыплется.

— Поцелуй меня, — прохрипела Гьокче.

Повинуясь приказу, он с той же осторожностью и особенно сосредоточенным видом приблизился к ней и едва коснулся губами губ девушки, сорвав с них судорожный, прерывистый вздох. Не успел он отстраниться, как та упала в его объятия и тихо заплакала, едва подрагивая.

— Я люблю его. И всегда буду, — произнесла она.

— Я знаю, — шепнул он, поглаживая Гьокче по волосам.

Как только собрание закончилось, Мерь повел супругу прочь от стойбища, туда, где он мог бы с упоением провести время с любимой, которую так давно не видел. Ошеломленный вскружившим голову счастьем, он совсем не замечал смятения на лице Аделаиды, ее горящих щек и болезненно блестящих глаз. Навстречу холмам и ярко сиявшему солнцу молча шли они рука об руку.

— Ада! — из-за спины донесся голос Кайту. Несмотря на то что стоял он в отдалении, голос звучал так близко, словно любовно шептал в ухо.

Супруги обернулись и неспешно подошли ближе. Мерь обратился к нему на языке кукфатиха:

— Не думай, что я не знаю, зачем тебе это. Строишь из себя воина, но не гнушаешься пользоваться грязными способами. Продать царевну новой власти слишком низко для тебя, хан, — прошипел он.

— Полагаю, у меня был достойный учитель, — оскалился Кайту. — Пусть он, несмотря на всю свою вековую мудрость, поглупел, как мальчишка, что не в силах определить, друг перед ним или враг.

Аделаида недовольно вздохнула и прокашлялась. Ей не нравился тон беседы, но более всего ей не нравилось не иметь даже малейшего представления, о чем речь. Ей претило ощущать себя маленькой девочкой, неспособной присоединиться к разговору взрослых.

— Что ж, даже вековая мудрость не обещает знаний мира. Не забывай об этом, — переменившись в лице, Мерь простодушно улыбнулся.

— Не забуду. — Кайту помолчал. — Ты уверен, что сумеешь посадить ее на престол?

— Не уверен, но я обещал, что сделаю все ради нее.

— Действительно ли ради нее? — Хан выгнул бровь, перевел взгляд на Аделаиду и, не дав возможности Мерю ответить, обратился к ней на перстийском: — Нужно поговорить. — Голос его звучал так, что возразить ему не посмела бы даже царевна.

Но все же она мешкала. Аделаида медленно перевела взгляд на мужа и друга, обращаясь с немым вопросом, а возможно, и с мольбой.

— Иди. Я тут подожду, — ответил Мерь, поправляя слишком широкий елян, висевший на Аделаиде мешком.

Не сказав ни слова, Ада шагнула вперед, преодолевая дрожь в коленях и захлебываясь в ненависти к себе. Шаг. Омерзение подкашивало ноги, от него подступала тошнота. Шаг. Разряд молнии пробежал зудящим беспокойством по плечам к рукам и ногам, покалывая кончики пальцев. Шаг.

«Женитьба была не по моей воле. Как и все в жизни. Лишь маленький проступок… Но мой…»

Держась нарочито надменно, Аделаида старалась ступать тверже и уже стояла подле Кайту, который еще сверлил взглядом ее мужа. Подхватив царевну под локоть, хан повел ее к своей юрте. Стоило Аде вновь взглянуть ему в лицо, как сердце болезненно сжалось.

— Что с тобой такое? — спросила царевна, как только они вошли внутрь.

Юрта хранила воспоминания о прошедшей ночи: смятые подушки, шкуры, разбросанные по полу, и холодное кострище. Так все увидела Гьокче и не могла истолковать иначе.

— Твой муж объявился. Ты не выглядишь счастливой, — язвительно отметил Кайту.

— Я счастлива, — вскинув брови, заявила Ада.

— Значит, я еще счастливее, — ехидно улыбнулся хан.

— Правда?

— Конечно. Не думала же ты, что случившееся было всплеском давно копившихся чувств? — порывисто подняв шкуру, ночью служившую им одеялом, бросил Кайту.

Вся напускная смелость Аделаиды рухнула в пропасть. Она вновь нервно сжимала пальцы, больно срывала заусенцы. Взглянув в жестокие глаза хана своими печальными, Ада шагнула назад.

— Конечно, не думала, — выпрямившись, выпалила она.

Кайту устало присел на сундук, плечи его поникли, глаза устремились в пол, пятерня нервно сжала волосы у корней.

— Жаль, — тихо произнес он.

Аделаида нерешительно подошла к хану вплотную и осторожно провела рукой по его голове, опускаясь к шее и напоминая ему о жаре поцелуев, перешла к плечу и слегка его сдавила. Кайту поднял на нее опустошенный взгляд. Мягко притянув к себе царевну, он оставил на ее губах последний, прощальный поцелуй и, когда она выпрямилась, уткнулся лицом в живот Аделаиды.

На сей раз затянувшееся молчание не было давящим. Оно оказалось на редкость легким и просторным, ведь давало им возможность провести вместе еще несколько мгновений, прежде чем расстаться навсегда. Чем дольше они молчали, тем длиннее казался миг.

— Расскажи мне о ней. О Йолдыз, — внезапно сказал Кайту, нарушив затянувшийся покой.

— Об Амелии? — переспросила Ада. Тот коротко кивнул. — Теперь я вижу сходство. Не лицом, а нравом. Она очень твердая и упертая, всегда стоит на своем. Но еще и порывиста, очень чувствительна. В этом, наверное, вы не похожи.

— Ты многого не знаешь, царевна, — невесело усмехнулся Кайту. — А что она любит?

— Вкусно поесть, всякие незначительные, но любопытные вещицы. Любит наряжаться, читать.

— Она похожа на свою мать, — мечтательно протянул хан.

— Я не видела ее, но уверена, что лицом она действительно пошла в нее. Внешне вы и правда совсем не похожи.

Кайту представил, что вскоре встретится с кем-то, похожим на Айгуль, с кем-то от ее плоти и крови, — и в горле встал ком. Он встретит свою дочь. Настоящую, давно потерянную. Эта мысль вскружила голову, и хан совершенно искренне улыбнулся, едва не сгорая от нетерпения и с благодарностью отмечая, что такие чувства давно его не посещали.

Спустя почти двадцать лет он вновь чувствовал себя живым.

— Хороша…

— Досталось…

Обрывочные бестолковые слова нагружали и без того тяжелую голову. Анастасия силилась разомкнуть веки, но тонущее за горизонтом солнце словно цеплялось за дома, проникая пальцами-лучами в комнаты и царапая глаза.

Она издала невнятный мычащий звук, повернулась на другой бок и наконец увидела, что находится в своей комнате: лежит на широкой кровати и мягких подушках, плотно укрытая одеялами.

Припоминая недавние события, княжна закрыла глаза, как никогда желая вновь уйти в небытие. Страх отступил, оставив лишь леденевшие в колодках ужаса ноги и пустоту в душе.

— Ана… — мягкий родной голос пробрал до мурашек.

— Амелия, — выдохнула Анастасия и резко села на кровати.

Перед глазами пронеслись звезды, в них потемнело, дыхание сперло, но это скоро прошло. Подруга кинулась на Ану с объятиями, из которых долго не хотела выпускать.

— Княжна, — поклонился молодой человек разгульного вида, которого Ана не сразу заметила. — Прекрасно выглядите, — ухмыльнулся он.

В последнее время Ану изрядно воротило от подобных похвал: то ли из-за их приторности, то ли лукавства. Но замечание этого парня прозвучало совсем иначе, даже лестно.

Анастасия медленно отстранилась от вцепившейся в нее Амелии и внимательно взглянула в лицо подруги. Осунувшееся и побледневшее, оно свидетельствовало о давно ходившей за ней по пятам бессоннице, а тусклые глаза казались совсем безжизненными.

— Что случилось? — спросила княжна, сама не зная, что имеет в виду.

— Я… Это долго… Ферас… то есть Мерь… пошел во дворец. Он так разозлился на Разумира!

— Кто это — Мерь? Во дворец? Что он там будет делать? — забеспокоилась княжна, разглядывая лицо Амелии в попытке найти ответы.

— Не знаю…

— Амелия, это правда ты? — не веря себе, спросила Ана.

— Да… — Охваченная волнением, та будто боялась отвести от подруги взгляд. — Так что там произошло? Ты можешь мне объяснить?

— Я не понимаю. Ничего. Как ты тут?.. Откуда? А это кто? — Ана тряхнула головой и указала на парня.

— Лепа. Он… помог мне. Это правда очень долго рассказывать…

Хлопок входной двери прервал бессмысленный разговор. Шаги на лестнице, в коридоре, дверь в покои отворилась почти бесшумно… В проходе стоял Ферас, сверля взглядом княжну.

— Ана! — Стараясь совладать с собой, он присел на край кровати. — Не буду скрывать, положение шаткое. Я убедил Разумира отложить мысль о браке, но он отказался выдать Ярославу. Полагаю, этим дело не закончится. К тому же Ивана видели на границе Дивельграда…

— Он здесь. В своем доме. Я почти уверена, — устало пробормотала Ана, которую изрядно вымотали собственные чувства, и вдруг ее пронзило осознание: — Ты Мерь?

Мысли напоминали стаю бешеных птиц, шелестящих крыльями в голове княжны, мешая ей здраво соображать. Сновавший по комнате Лепа вдобавок раздражал тем, что с любопытством оглядывал вещи вокруг и испытующе изучал ее.

— Об этом позже, — строго ответил Мерь. — Я должен отбыть. Постараюсь не задерживаться и навещать вас, но что смогу… Лепа, ты должен их защитить.

— Как это «навещать»? Вы недалеко уезжаете?

— Очаровательно, — съязвил Лепа. — А если Сихот заявится?

— Сихот? — Анастасия все пыталась уловить нить разговора, но та безнадежно терялась.

— Ана, все расспросы позже, — жестко ответил Мерь, чтобы не тратить время, которого и так не хватало. — Делай что должен, — обратился он к Лепе. — С остальным разберемся. Главное, не дай ей совершить непоправимое. — Обернувшись к Ане, добавил: — Прошу, ко дворцу даже близко не подходите.

— Ферас! — Ана спрыгнула с кровати. — Мне нужны ответы! — почти выкрикнула она.

— Лепа ответит на все вопросы. Прошу прощения, я правда должен идти.

Нахальный юноша покачал головой, но спорить не стал. Мерь поцеловал Анастасию в лоб и, задержавшись в дверях и пожелав удачи, поспешил в конюшню.

— Ну что, княжна? Чем будешь удивлять? — лукаво улыбаясь, Лепа подошел к изножью кровати, закинул на нее правую ногу и облокотился на нее. — Не переживай, он быстро, — нажимая на каждое слово, добавил он.

— Что это значит?

— В мире много необъяснимого. Жизнь и смерть… Любовь и ненависть…

— Ответов от него не дождешься, — грустно заметила Амелия. — Лепа, как и Ферас, то есть Мерь, и Александр… Они аджаха. Обладают особой силой и живут очень долго… А я… Не знаю, кто я, но тоже что-то вижу, — уклончиво пояснила она.

— «Что-то вижу», — усмехнулся Лепа. — Жизненные нити аджаха — это не просто «что-то», это то, что связывает нас с этим миром. Их видят только Изгелек, но ты пошла значительно дальше.

— Я все равно не понимаю.

— И не надо. Мне бы не хотелось знать, что мой муж, извините, жена, все это время использовала мое сердце, чтобы найти в нем древнейший ключик от сказочной страны.

— Что вы несете? — возмутилась Ана. — А где Александр?

— Я бы сказал, что в царстве теней, но у аджаха нет души, а потому все, что от него осталось, лежит в земле.

— Он мертв? — судорожно вздохнула княжна и взглянула на Амелию, чей цвет лица стал болезненно-землистым.

Глаза подруги заблестели от слез, она поспешила отвернуться, прежде чем вырвался гортанный всхлип. Ана неловко огляделась, пытаясь осознать происходящее. Все это казалось сном, вымыслом, но точно не тем, что могло произойти по-настоящему.

Мама. Побег. Дикари. Село. Есений. Друзья. Амелия. Разумир. Конь. Мечи. Всемил. Все перемешалось в кашу, крупинки которой было уже не разделить.

— Мне жаль, — прошептала Ана, осторожно приобняв Амелию за плечи.

— Он стал жертвой Сихот, как и всякий аджаха. Мы много лет жили ради ее безумного стремления открыть Теневой каганат, а потому ей нужна Амелия. Но, вероятнее всего, она просто всех нас погубит.

— Что Ферас намерен делать? Куда он отправился? — тихо спросила княжна.

— Вернуть ее отцу. Единственному человеку, способному научить ее владеть силой и помочь справиться с Сихот.

— Отцу?

— Отцу, который ее родитель, а не который ваш Отец, — Лепа закатил глаза.

Голова Анастасии шла кругом. Хрупкий мир, который она отстраивала по крупицам, вновь стал рушиться, обломки падали на ее голову, раня и истязая. Она уверилась в одном: свою судьбу отныне будет вершить сама, не дожидаясь чужих указаний и подсказок.

— Нужно во дворец, — выпалила она, потерев глаза.

— Но Мерь сказал… — засуетилась Амелия.

— Значит, он не понимает всей серьезности положения! — вспылила княжна.

— Она действительно хороша, — шепнул Лепа Амелии, но так, что было слышно во всей комнате.

— Мне нужно одеться.

Намек был ясен: княжна желала остаться в одиночестве, но никто даже не пошевелился. Многозначительно выгнув бровь, Ана горделиво поднялась, всем своим видом показывая, что раз гости решили остаться, то стыдиться будут они, а не княжна. Она отворила сундук и порылась среди нарядов, но так и не нашла подходящий. Взор упал на сарафаны матери, брошенные на стуле. Особенно ей приглянулся бархатный, небесно-голубой. Не без стеснения скинув ночную сорочку и оставшись лишь в исподнем, она натянула льняную рубаху, сверху надела сарафан.

Обернувшись, она заметила, что Амелия, как и прежде, стыдливо отводила глаза, а вот ее новый друг воспитанием и кротостью не отличался. Пристально глядя на Анастасию, он медленно подошел и выхватил из ее рук пояс, который она пыталась ровно завязать на талии. Лепе это далось легко: его дыхание задевало волосы княжны, он ловко сделал красивый узел, не упустив возможности коснуться ее шеи, поправляя ворот.

— Будь у Персти такая царица, я бы пал ниц и просил подданства, — лукаво улыбнулся он, — лишь бы вечность провести у ваших ног, княжна.

— Отвратительно, — поморщилась польщенная Анастасия, чьи щеки порозовели, а глаза излучали непритворное удивление.

— Ана, что ты собираешься делать? — отсутствующим голосом спросила Амелия.

— Не знаю, — честно призналась княжна.

— Мы пойдем с тобой. — Подруга соскочила с кровати.

— Исключено.

— Вдруг с тобой что-то случится? Лепа, скажи ей!

— Моя первоочередная задача — тебя беречь. Уж прости, красавица, — подмигнул он Анастасии.

— Тем лучше.

Топот трех пар ног нарушил покой дома: они спешно спустились. Пока Анастасия застегивала телогрейку, Амелия преградила ей выход. Упершись руками в дверной косяк и особенно сурово глядя на подругу, она напоминала бунтующего осла, что никак не желал сдвинуться с места.

— Лучше уйди, — грозно потребовала княжна.

— Нет! — Амелия упрямо помотала головой.

— Прошу, не противься. — Анастасия теряла терпение. Внутри кипели отчаяние, страх и порожденный ими гнев. Она искала лучшие слова, но время нещадно утекало. — Амелия, я не только твоя подруга. Я княжна. И это приказ. Уходи!

Слова прозвучали унизительной пощечиной. Едва сдерживая слезы, Амелия тем не менее продолжала молча сверлить взглядом Анастасию, всем своим видом показывая, что отступать не намерена.

— Жестоко, моя княжна, — вмешался Лепа, которого, похоже, искренне забавляло происходящее.

— Очень ценю твое мнение.

Нервно помявшись, Ана понеслась к задней двери. Она слышала, как Амелия бросилась за ней, но что-то ее остановило.

— Пусти! Отпусти меня!

Обернувшись, княжна увидела: не что-то, а кто-то. Одними губами Ана прошептала: «Прости» — и коротко кивнула Лепе в знак благодарности.

Путь до дворца еще никогда не был таким невыносимым и долгим. Княжне хотелось поскорее решить вопрос и скинуть с плеч тяжелый груз, но правда заключалась в том, что Ана понятия не имела, что делать. Легкие покачивания кареты никак не успокаивали, а, напротив, будили тошноту. Приложив руку к животу, Ана сделала несколько шумных, тяжелых вдохов.

Упряжка остановилась у самых ворот. Стараясь не делать лишних движений, Ана вышла и, едва переставляя ноги, приблизилась к массивным дверям дворца. Два безликих стражника поклонились и отворили их для нее.

Анастасию встретил настоящий гвалт. Звучащие повсюду разгневанные голоса не внушали доверия и совсем не ободряли. На негнущихся ногах княжна добралась до тронного зала, где нашла Разумира — рассвирепевший и краснолицый, он выглядел так, будто его искупали в кипящем масле, и не сразу заметил княжну, пытаясь вдолбить что-то стражникам.

Стоявшая в отдалении знать совсем не обращала на это внимания, увлекшись медовухой и закусками. В отличие от боярина Витича, они были навеселе и хохотали над нелепыми шутками. Когда стражи один за другим стали выстраиваться в ряд, Разумир растерянно огляделся, прежде чем увидел причину таких действий.

— Анастасия, моя княжна, добро пожаловать, — пропел он почти любовно. — Моя будущая супруга пожаловала, — паскудно бросил Разумир, и остальные столь же отвратительно рассмеялись. — Подойди, душа моя.

Борясь с тошнотой, Ана двинулась навстречу Разумиру, отчаянно силясь сделать шаг тверже.

— Смелее, — улыбнулся боярин и, схватив Ану под локоть, увел за трон к высоким дверям. — Ну что? Ты приняла решение? — Княжна молчала, сверля Разумира взглядом. — Не трать мое время! — выплюнул он.

— Лучше нам всем умереть, чем жить под твоим началом, — ядовито прошипела Анастасия.

Оглушительный хлопок свалил Ану с ног. Правая щека пылала, словно к ней приложили раскаленное железо, — никогда прежде она не получала пощечин. Княжна огляделась, ища помощи, но, кажется, никто из присутствующих не видел в случившемся ничего дурного.

— На что ты надеялась? — брюзжа слюной, вопил разъяренный Разумир. — Думаешь, ты умнее? Ты женщина! Всего-навсего!

Анастасия силилась отползти. Страх перерос в слезы, которые она упорно сглатывала — не станет показывать слабость негодяю.

Упиваясь своим превосходством, боярин схватил Ану за руки и резко потянул к себе, рывком вынуждая встать, чтобы оказаться с княжной лицом к лицу.

— Выкрикивая мое имя, не забывай добавлять «царь». Будь почтительна — и будет тебе удовольствие. Стоять! — все еще сжимая запястье, он повел ее прочь из тронного зала, не пренебрегая возможностью напоказ тронуть девичье тело. — Понесешь от меня, тогда мне не нужно будет соблюдать глупые условия и обычаи вроде свадебных обетов, — прошептал он ей в ухо и ехидно улыбнулся. — Отцу Сигурдича будут открыты все двери.

Ане не хватало воздуха и сил, княжна чувствовала лишь, что более себе не принадлежит. Закрыв глаза, просто считала до пяти и начинала заново, и слезы сменяли одна другую. Желая отрешиться от происходящего, она не сразу заметила, что отвратное тепло чужого тела исчезло, а в зале воцарился настоящий кошмар. Не успела Анастасия это осознать, как между ней и Разумиром вырос плотный плющ, который стал расползаться по всему залу, связывая одних стражников и пронзая других.

— Княжна, вам нужно уходить отсюда! — послышался голос Ивана, когда слух прояснился.

Приподняв чугунную голову, дрожа, как от холода, Ана нервно провела рукой по волосам и лицу, пытаясь осознать, что творится. Стражники сражались друг с другом, знать испуганно жалась в углу, а Разумир уже лежал у ног мужчины, чей меч был направлен ему в сердце. Анастасия узнала Ивана не сразу: он отрастил густую бороду, длиннее прежней, сильно осунулся и, казалось, постарел. Но тем не менее князь Дмитров отчетливо давал понять: стоит Разумиру двинуться — и это станет последним, что он сделает в своей жизни.

Едва держась на ослабевших ногах, Анастасия растерянно глядела на кровавую бойню. Мир рябил перед глазами, как отражение в реке. Под гудение, заполнившее голову, княжна подняла меч одного из павших и зашагала вслед за Иваном. Оборот, отрезвляющий звон встречного железа. Держа в голове все, чему ее учил Есений, она управлялась мечом, хоть и местами неряшливо. Поворот, лязг. Замахнувшись, Ана ранила противника, когда услышала крик. Как захмелевшая, она обернулась, страшно уже не было. Она вновь приняла стойку, но другой, который с ненавистью в глазах наступал на Ивана, успел ранить княжну в плечо.

От боли она взвыла, тогда и загадочный плющ, выросший посреди зала, словно ожил и, подобно сотне змей, понесся во все стороны, без разбору умерщвляя едва ли не всякого, кто попался ему на пути.

Иван оставил Разумира на одного из своих воинов и подбежал к Анастасии, схватил и стал оттаскивать, но сопротивляющаяся княжна брыкалась и истошно вопила. Князь Дмитров резко встряхнул ее за плечи и, взяв лицо в ладони, пытался донести какие-то слова.

— …Ана, ты… Что сейчас… Уходить… Анастасия! — Поняв, что та его не слышит, он крепко прижал ее к себе, прикрывая ей уши.

Судорога, охватившая княжну, не желала отступать, но все же скоро превратилась в рваные дрожащие вздохи. Отстранившись от родственника, Ана презрительно оглядела Разумира, которого вздернули на ноги. Тот стоял с гордо поднятой головой, которую Анастасии тут же захотелось отсечь. Она всмотрелась в его глаза, напрасно выискивая в них следы несуществующего раскаяния, замахнулась и наградила боярина пощечиной, по силе не отличавшейся от той, которой он одарил ее.

В глазах мужчины сверкнули недобрые искорки, а губы сложились в яростную улыбку.

— Я придушу тебя собственными руками, тварь. Не то ты пойдешь той же тропой, что и твоя драгоценная мать, а так, надеюсь, сгниешь раньше, чем породишь очередного ублюдка!

Он рванулся вперед, но не успел добраться до княжны, как его остановили стражники. Лицо Аны стало багряным, глаза заалели, и на лице Разумира застыло выражение боли и непонимания. Ана издала птичий визг, а боярин утробно закашлял и, задыхаясь, согнулся пополам, пока из его рта не выпал белоснежный лепесток. Он поднял недоуменный взгляд на Анастасию, у которой не оставалось сил даже на испуг. Хмурясь и морщась, боярин едва успел прикоснуться к губам — и тут изящные побеги показались из его рта, носа и глаз, превращая тело в ствол, а ноги — в корни. Дерево разрасталось до тех пор, пока не оплело Разумира целиком, а на ветках не расцвели цветы.

Анастасия обернулась, чтобы убедиться, что все видят то же, что и она. Разинутые рты последних выживших и их испуганные глаза говорили сами за себя. Княжна посмотрела на свои руки, оглядела лианы, положившие больше людей, чем меч. Она должна была пребывать в ужасе, но ощутила только прилив сил.

— Очистить тут все, — тихо велел Иван и подошел к Ане, увлекая ее за трон. — Пойдем.

В комнатах покойного Василия все благоухало: не осталось и напоминания о старости и болезни. Иван усадил Анастасию на мягкие подушки, налил ей воды и протянул стакан.

— Ана, я понимаю, что произошедшее только что было большим потрясением, но я должен тебе все разъяснить, а времени у нас мало. — Не глядя на него, княжна слабо кивнула. — Как ты поняла, Разумир держал в страхе всю знать, но без него они начнут грызть друг друга. Каждый сможет набрать достаточно людей для битвы, но это будет стоить жизни всем. Потому мы срочно объявим тебя царицей. Трон не должен пустовать. Я помогу, но ты должна во всем меня слушаться и рассказать, что тебе известно о произошедшем.

«О произошедшем…» Говорил ли он о битве с предателями или о внезапно возникших растениях, которые неизвестно по какой и чьей воле умертвили всех ее противников? Славно, если Иван еще не догадывается о том, что это тоже дело рук Анастасии.

— Где Ярослава?

— Она с лекарями.

— Где? — говорила Ана спокойно, но лишь последний глупец не почувствовал бы в коротких расспросах угрозы. Иван вот почувствовал и не хотел рисковать собой, увиливая, даже невзирая на то, что, очевидно, у него были дела поважнее, чем забота о какой-то служанке.

— Где-то с остальной прислугой, — вздохнул он. — Думаю, заперта с другими непокорными, которых готовили к показательной казни.

— Пусть ее приведут сюда.

— Анастасия, это не то, о чем сейчас следует думать.

— Пусть. Ее. Приведут. Сюда!

Анастасия подняла на него пронзительный взгляд и не без удовлетворения отметила, как ссутулились плечи князя Ивана — едва заметно, не имей она в тот миг обостренного чутья, вовсе не увидела бы. Хорошо, что увидела. Хорошо, что князь боится. Вот заберет она Ярославу — пусть сперва только поправится — и уйдет отсюда куда подальше, и никто более не посмеет ее остановить.

— Хорошо.

— Ярославу и Амелию с Лепой нужно привести. Они в опасности.

— Будут еще приказания? — проскрипел Иван. Ана покачала головой. — Моя царица. — Встав, он поклонился. — Я велю приготовить омовальню. Приведите себя в порядок, — с этими словами он быстро удалился.

Вода поистине обладает живительной силой, способной исцелить даже душевные раны. Анастасия невидяще смотрела перед собой, пока в сотый раз натирала кожу на руке до такой степени, что она покраснела и стала болеть так, будто ее обожгли кипятком. Отмыв волосы, Ана позволила себе еще немного полежать в уже остывшей воде и подумать о произошедшем и о том, что произойдет.

Большое составное зеркало, стоявшее в углу царской омовальни, отражало пышущую здоровьем девушку с совершенно безжизненным лицом. Сила, породившая те растения, кружила Анастасии голову и быстро восстанавливала тело после всего, что ей пришлось испытать. Только разум остался ей неподвластен. И кому она пыталась лгать? Куда ей идти? Отсюда выхода нет, иначе на кого оставить дорогую сердцу Персть? Разумир был прав: смуты страна не перенесет.

Под успокаивающий плеск воды Ана выбралась из бадьи. Краем глаза заметив движение в зеркале, она остановилась, внимательно разглядывая свое отражение. Ана не узнавала саму себя. Княжна замоталась в оставленное для нее белоснежное полотенце и вернулась в комнату.

На постели лежало парадное одеяние из бело-золотого сарафана и куньей накидки. Анастасия провела по нему рукой, но тут же обернулась на грохот у входа в покои.

Запыхавшаяся Амелия глядела на подругу ошалелыми глазами, Злыдень цеплялся за нее острыми когтями и истошно орал, отчаянно пытаясь взобраться повыше, а Лепа плелся за ними, как стражник, которому совершенно безразлична судьба подопечной.

— Ана! — воскликнула Амелия. — Что случилось?

— Совершила государственный переворот, пока ходила на прогулку, — усмехнулся Лепа, явно считая ситуацию презабавной.

— Это не я, — прохрипела Ана не своим голосом. — Это Иван. Не знаю, как давно он это продумывал. — Она покачала головой. — Ярослава плоха, Разумиру не удалось напугать ее, но… Ты знаешь, она стара… Ее перевели в покои Евы, а меня заперли здесь.

— В тронном зале сущий кошмар. Повсюду кровь и цветы, — поежилась Амелия.

— Знакомые цветы, надо сказать, — подметил Лепа, вальяжно расхаживая со сложенными за спиной руками и изучая примечательные вещицы.

Ана вопросительно вскинула брови, а потом нахмурилась.

— Ответа от него не жди. Думаю, Ферас, то есть Мерь… Все никак не могу привыкнуть… Он все выяснит и объяснит тебе.

Но Анастасия не слушала. Она подбежала к Лепе, встав прямо перед ним, сурово глядя в глаза.

— Ты меня этим не напугаешь. — Он ласково провел рукой по ее волосам, на которых тут же распустились белоснежные бутоны.

Ощупав голову, Ана сорвала один и задумчиво покрутила в руке.

— Так ты тоже… — совсем не удивившись, заключила она. — Ты должен мне рассказать.

— Должен? С чего бы это?

— Я опасна. Совсем над этим не властна.

— Ерунда. В худшем случае ты снова умертвишь тех, кто угрожает тебе. Я, кстати, так не умею.

— Ана — аджаха? — привстала Амелия, рассматривая подругу так, будто увидела впервые.

Золотые ниточки, опоясывавшее всякого аджаха, присутствовали и в Анастасии, но выглядели иначе. Толще, крепче, но тусклее.

— Амелия, я боюсь, — прошептала Ана, к которой вновь подобрались кусающие глаза и щиплющие нос слезы, и опустилась на кровать.

— Я знаю… — подруга присела рядом.

— Расскажи что-нибудь хорошее.

Откинувшись на спину, Ана прислушивалась к собственному дыханию, чтобы вновь не поддаться чувствам. Она разглядывала навес и представляла, как сожжет его вместе с памятью об этом дне. Устав от всего, она уже не слишком хотела что-либо понимать и в чем-либо разбираться — душевных сил не осталось.

— Я даже не знаю… — Амелия прилегла рядом. — Хорошего оказалось так мало.

— Так что случилось с Александром? — спохватившись, Ана поднялась на локтях.

Амелия отвела взгляд в окно и пробубнила:

— Лучше об этом позже. Так чего мы ждем?

— Заявления Ивана, наверное. Глупо, да? Кажется, я почти царица, но не могу даже покинуть комнаты. Ничего не знаю о собственной судьбе.

— Я думаю, ваш Иван — молодец. Он решит все вопросы. Тебе даже править не придется. Так, наслаждаться жизнью царицы и иногда делать то, что тебе велит Иван. — Залюбовавшийся мягкой тканью занавесок Лепа искоса бросил взгляд на Ану, подмечая перемены в ее лице.

— Что ты пытаешься сказать?

— О том и речь. Он будет править за тебя. У куклы есть кукловод. Ты кукла, должен сказать, прекраснейшая из всех, а он станет дергать за ниточки. Были на эйфрасском кукольном лицедействе? Едва ли останется хоть один живой из тех, кто что-то видел.

— Он… Он убьет всех? Я не хочу быть куклой! — возмутилась Ана.

— Вероятно. Выход один. Возьми правление в свои хрупкие ручки.

— Я же не знаю как… Я не готова.

— Но ведь хочешь? — Лепа сверкнул глазами.

Губы Аны дрогнули в намеке на улыбку, которую она тут же скрыла.

— Не нравится мне это, — пробормотала Амелия, теребя шелковое покрывало.

— Тебе стоит переодеться. Хотя, уверяю, явись ты без одежды, все падут к твоим ногам. — Лепа подошел к изящному сарафану и оглядел его со всех сторон. — Помочь?

Ана мотнула головой и, забрав из его рук одежду, удалилась в омовальню, где быстро сменила наряд, и вернулась обратно.

— Красивая! — Амелия глядела исподлобья, всем своим видом давая понять, что все это ей не по душе. — Но, может, не стоит? Ты ослушалась Фераса и пошла во дворец. Сама знаешь, чем обернулось.

— Из-за него нам пришлось бежать… Из-за него мама… — Ана сглотнула подступившую боль. — Покажи мне, как это делается, — обратилась она к Лепе.

— Дышать тебя тоже учили? — самодовольно улыбнулся он.

— Ты невыносим, — вздохнула Ана, не глядя на Лепу.

— Но очарователен.

— Безусловно, — княжна закатила глаза.

Она медленно опустила веки и вдохнула так, что витающая в самом воздухе сила этого мира пронеслась по всему ее естеству: начиная с головы и перетекая в плечи, предплечья, кончики пальцев, сосредоточиваясь в животе, спускаясь по бедрам, достигая кончиков пальцев ног и отдавая приятным покалыванием.

Анастасия вообразила, как живые лианы разрастаются по царским покоям. Начиная со стен, они приближаются к дверям и с нечеловеческой силой выталкивают их. Грохот и визг Амелии стали ей ответом. Открыв глаза, Ана увидела свободный коридор.

— А ты и действительно хороша. Правда, сравнивать мне не с чем: всякий аджаха овладевает способностями ровно тогда, когда делает первый вдох.

— Как же ты много разговариваешь, — вновь закатила глаза Анастасия.

— Не стоит благодарностей, я лишь служу моей царице, — поклонился он.

Они двинулись по коридору, отмечая пугающую тишину, а багряное небо за окном казалось залитым кровью.

Голоса в голове Меря звучали давно, то ли с мгновения, как он впервые увидел небо, то ли когда единственный раз испугался за свою жизнь и жизнь Сихот.

Голоса говорили о разном: одни давали дельные советы, иные несли несуразицу. Но сейчас все согласно бормотали, что положение вещей не так очевидно, как кажется. Рваные вздохи, беглые взгляды, понурые лица ясно давали понять, что тут что-то произошло, но догадаться, что именно, пока не получалось. Или же ответ был прямо перед ним, но Мерь упорно обходил его стороной.

Впрочем, и смотреть ему хотелось лишь на Аделаиду, пробуждавшую в нем трепет, давно забытые чувства: страх, желание, жжение в груди и головокружение. Его тянуло к ней, и в этой зависимости он жил уже долгие годы, и сил сопротивляться не осталось. Казалось, все это — потустороннее наваждение, что обязательно приведет к безумию. Чего он никому никогда не откроет — Мерь уже был на грани, но смог удержаться.

От затянувшегося молчания пересохло в горле. Он прокашлялся и подъехал ближе к Аделаиде, все так же неуверенно державшейся в седле.

— Как ты себя чувствуешь? Не устала? — поджав губы, он внимательно всматривался в ее лицо. В ответ Ада помотала головой и поежилась.

Елян Кайту смотрелся на ней несуразно и даже забавно, ведь был сильно велик. Главное, что Аделаида была в тепле. Решив не докучать, Мерь погрузился в мысли, но всякий раз волей-неволей возвращался в день своего прибытия в Великий каганат. Что-то было иначе.

— Далеко еще? — не выдержала Аделаида, изнывая от усталости.

— Еще день, — сочувственно ответил Мерь. — Надо отдохнуть.

Он вопросительно взглянул на Кайту, хан коротко кивнул. Разбивать малое стойбище никто не стал. Поставив крохотные палатки, они устроились на ночлег, но уснули далеко не все.

Кайту сидел на поваленном дереве у костра, постоянно вороша ветки, крепко о чем-то задумавшись. Мерь бродил по округе, уходил чуть дальше в лес за хворостом, скоро возвращался. Он искоса наблюдал за Кайту, украдкой изучая возмужавшее лицо своего бывшего подопечного.

— Хочешь сказать — скажи, — не выдержал Досточтимый.

— Странно это все, тебе не кажется?

Потирая ладони, Мерь медленно подошел к Кайту и уселся рядом, облокотившись на колени и подперев руками подбородок.

— Что именно? Ты сам являешь собой то, что существовать не должно. Что-то еще может быть для тебя странным? — пробурчал хан.

— Твоя злоба давно перестала причинять мне боль, Кайту. Только жаль, что ты забыл. Ведь я был рядом всякий раз, когда…

— Молчи. Я помню. Как и предательство.

— Вы нас изгнали.

— Вы сами ушли, — бросил хан. — А вернувшись, принесли беды.

— Лала причинили больше бед, но их вы не изгнали.

Подняв с земли промерзшую шишку, Мерь покрутил ее в руке. Пристроив на ладони, он смотрел на нее так внимательно, словно ожидая чуда. И чудо произошло: из безжизненного подобия камня показалось несколько ростков, которые крепли; скоро на них появились иголочки.

— Почему вы решили, что они достойны оставаться с вами, а мы нет? В чем мы провинились? А что твоя тетя сделала с Фабианой?

— Вы много лет настраивали племя акбар против всего Великого каганата. Своими лживыми языками вы лили в их уши ядовитые речи.

— Была бы здесь хоть крупица правды… Акбар давно желали власти, Сихот пыталась это предотвратить, — с толикой безумия рассмеялся Мерь. Хан взглянул на него встревоженно, с немым вопросом во взгляде. — Мой рассудок цел пока.

— Все толкуют о своем. У всех своя правда, а где же она общая? Нигде. Ижат ниспослал мне еще одну возможность, и я не хочу ворошить былое. Я прощаю тебя за все, что случилось в нашем общем прошлом.

— Я прощаю тебя… — Мерь положил шишку близ дерева, она тут же исчезла, а на ее месте остались четыре маленьких деревца. — Я понимаю твои чувства, Досточтимый. Если бы вдруг Аделаида и наша дочь сгинули… Не знаю, что со мной могло случиться.

— Ваша дочь? — изумился Кайту, слишком резко обернувшись.

— Анастасия, — сказал тот так же легко, как сообщают, что ели на завтрак.

— Разве такое возможно? — Кайту изрядно напрягся от таких новостей об аджаха.

— Нет. Но Ада понесла, — улыбнулся Мерь своим мыслям.

— Вот как…

— Поспи, Досточтимый. Предстоит встреча с твоим ребенком, тебе стоит быть в надлежащем виде, — с усмешкой заметил Мерь.

— Каково это? Быть отцом дочери?

— Тяжело. И страшно. Она такая маленькая и хрупкая. Иногда мне кажется, что ее может поранить даже ветер, но всякий раз она доказывает, что такая же сильная, как и ее мать.

— Как ты выдержал? Она была рядом, но ты оставался в стороне.

— Ради нее. — Мерь обернулся на палатку, где спала Аделаида, и слабо улыбнулся. — Тяжелые были времена, и ее несостоявшийся муж… Его счастье, что он умер раньше, чем я до него добрался. — Мерь сжал кулак до побелевших костяшек и свел брови, вспоминая подробности. — Ну а дальше я делал все, чтобы быть рядом и выйти из тени. Люди должны были увидеть мужа, достойного княжны. Княгини. — Он невесело усмехнулся. — И я в том не преуспел. Многие меня возненавидели. Кто бы знал, что зависть способна застить людям глаза? Гнев, ярость — все это ничто в сравнении с холодной ненавистью, порожденной горячей завистью. Мне никогда не понять людей…

— Это достойный поступок. Ты не оставил ее. Я тебе завидую… Может, стоит не пытаться понять, а быть человеком?

— Что ты хочешь сказать?

— Люди совершают поступки, часто необдуманные, — со вздохом пояснил Кайту, опершись о свои ноги.

— Это я знаю, — нервно хихикнул Мерь.

— И нельзя сказать, что творят зло во имя зла или добро во имя добра. Не нужно искать какой-то особый порядок. Его нет. Как нет злых и нет добрых. Люди просто люди. Они совершают поступки и несут за них ответственность. Даже побег от нее — это тоже ответственность.

— Давно ты стал так умен и сведущ в чувствах, Досточтимый? — Мерь глядел на хана так, словно пытался влезть в его душу. — А что Гьокче? Она еще не стала женой?

— Нет.

— Все тебя ждет?

— Ждет.

— Что же ты несчастную девушку от себя отталкиваешь?

— Не могу я взять ее в жены. — Кайту покачал головой. — Каждая моя жена плохо кончила, я не могу обречь на это ее. И кого-либо еще.

— Это ведь не все?

— Дело в Айгуль. Она бы не хотела.

— Сколько я их помню, они соревновались друг с другом.

— Не думаешь же ты, что Гьокче?..

Кайту веткой поворошил поленья в костре. Те развалились на угли, тогда Мерь, не спрашивая, докинул еще дров.

— Нет, конечно нет, — нарушил затянувшееся молчание хан. — Она бы костьми легла за Айгуль. Полагаю, это еще одна непостижимая человеческая черта.

— Это и мне непостижимо, но лишь потому, что касается женщин. Как они могут быть созданиями Ижата и Ойлихи, такими же, как мы, но настолько другими?

Со стороны палатки послышались шорох и тихие шаги.

— Если я не понимаю вашего языка, это не значит, что я не слышу, — заявила Ада, потирая глаза и ежась от холода, словно сонная птица.

— Прости, думал, что ты уже спишь.

Мерь усадил Аделаиду на свое место. Сняв телогрейку, он накинул ее на плечи супруги и нежно поцеловал в макушку. Он отметил, как мимолетно напрягся Кайту, но вскоре расслабился и теперь задумчиво смотрел на огонь.

— Вы расскажете, что происходит? Я ничего не понимаю, и меня это пугает. — Подтянув колени к груди и обняв их, Аделаида выглядела как ребенок, пробудившийся от кошмара.

Задержав на ней взгляд и с улыбкой отметив перемены в царевне, Мерь отошел на другую сторону поляны, чтобы видеть лица своих собеседников.

— Это началось давно. Несколько столетий назад его предки, — он кивнул в сторону Кайту, — создали меня и Сихот им в услужение. И мы безропотно, — на этом слове Кайту покачал головой, — выполняли свой долг. Но как всякий сын однажды чувствует потребность покинуть отчий дом, так и мы с Сихот решили отделиться. Прошла пара веков, нас благодарили, возносили, называли богами, сжигали на кострах, насаживали на вилы… Власть и свобода дурманили, но мы решили, что так продолжаться не может. Нам хотелось… Как людям… Продолжить род. Так случается, когда приходит ощущение застоя. Ничего не менялось, потому мы… Мы изучили много писаний, ставили много опытов, но все тщетно. Только один обряд мог помочь в этом. Мысль была почти сумасшедшей и, если честно, пришла ко мне в пьяном бреду… — Усмехнувшись своим мыслям, Мерь почесал нос и продолжил: — Мы вернулись в Великий каганат. Нас приняли как животных, но мы согласились. Нужна была кровь Изгелек, и у нас все получилось. Первыми стали Фабиана и Александр. Сихот очень полюбила эти имена, когда мы были в Эйфрасе. Позже они ушли странствовать, а когда вернулись, в Каганате поднялась буря. Войны между племенами, кровопролития. Кукфатиха еще никогда не были так разрозненны, и мы… Нас изгнали как предателей, обвинив в раздоре. Тогда Великим ханом был дед Кайту. Самый жестокий человек из всех, кого я знал. Мне очень жаль, что пришлось оставить Кайту; ему было тогда всего пятнадцать, но он уже стал неплохим воином племени давыл. Великий хан гордился им… — Мерь замолчал, чтобы собраться с мыслями и перевести дыхание. — Фабиана и Александр остались в каганате, и это была ошибка. Александр лишился рассудка, но с помощью сестры все же нашел путь назад. Ты должна знать, что сумасшествие для аджаха — это смерть. С мертвым рассудком аджаха превращается в животное, которое остается лишь умертвить. А поскольку у нас нет души… Вернуться возможности нет.

Он внимательно посмотрел на Аделаиду, потерянно глядевшую в костер. Казалось, в тот миг весь ее мир перевернулся с ног на голову.

— Тогда Сихот загорелась мыслью открыть врата Теневого каганата — места, куда были изгнаны первые дети создателей. Или же просто отдельного царства, где они жили изначально. Нам это неизвестно, но Сихот уверена, что там аджаха ждет благоденствие. Я в это не верю. Думаю, единственное, что мы найдем в чужом мире, — это смерть. Мы узнали, что для обряда нужна дочь грозы. Ее чувства и горячее сердце способны поразить землю сильнейшей молнией и открыть врата.

— Я вот одного не пойму, Мерь, — подал голос Кайту. — Как вы поняли, что Йолдыз — та самая?

— Айгуль было видение, — раздался голос позади хана.

Гьокче тоже покинула палатку и теперь куталась в шкуру, стоя недалеко от костра. Обветренные губы казались зацелованными, а волосы — спутанными в порыве страсти, и Аделаида косилась на нее и восхищенно, и ревниво.

— Айгуль из рода видящих, — пояснил Мерь.

— Что значит «видящих»? — спросила Ада.

— Она знала то, что непостижимо другим. Могла заглянуть в чужие секреты, увидеть то, что только случится.

— Это правда? Так бывает?

— Она часто оказывалась права, даже когда ей не верили… — задумчиво пробормотала Гьокче.

— Она видела то, что не положено видеть другим, — продолжил Мерь. — Когда она рассказала мне, я понял, что это правда. Рух Йолдыз забирал силы из всякого, кто имел твою кровь и плоть, хан. Сыновья скончались, жены, что понесли от тебя, тоже. Смерть идет за ней по пятам, и если других она забирает, то Йолдыз, наоборот, укрепляет.

— Как такое возможно? — Кайту, упорно глядевший на заворожившее его пламя, поднял голову, чтобы видеть лицо Меря.

— Я не знаю. Среди непокорных ходит предание, что ее послала сама Ойлиха, но я не могу утверждать.

— Амелия очень добрая и светлая. Она не может питаться смертью, — выпалила Ада не то испуганно, не то разгоряченно.

— Я думаю, она не ведает, что с ней творится. Нужно ей сказать, научить управлять силой.

— Это уже моя задача, — поднялся Кайту.

— Да. Никто более не желает отдохнуть? — спросил Мерь, разведя руками и оглядев каждого поочередно. — Тогда нам пора в путь.

— Ты ему не сказала? — шепнула Гьокче так, чтобы только Аделаида могла слышать.

— Нет, но скажу. Сначала нужно добраться до Дивельграда.

— Его это уничтожит, — сухо заметила Гьокче. — Жаль, когда дети во взрослом обличье играют с людьми и не понимают последствий своих действий.

— Речь ведь не только обо мне?

— Мир не вертится вокруг тебя, царевна.

— Как я устала, что все зовут меня царевной, словно у меня имени нет! Все в чем-то винят… Может, я действительно не ведаю, что творю, но не вам меня судить. И то, что случ… — Гьокче многозначительно кивнула в сторону, откуда донеслись шаги, и Ада тут же умолкла. Она взглянула туда и увидела, что к ним приближается Мерь. Легкой походкой и с тем блеском в глазах, который всегда появлялся при виде Аделаиды. — Спасибо, — прошептала Ада, удивленно и благодарно глядя на Гьокче.

— Мы готовы, — кивнул он. — Выдвигаемся.

Мерь оглядел сосны, присмотрелся и к пустой тьме меж ними. Ничего… Вот только это «ничего» было знакомым, на языке и на пальцах ощущалось присутствие чего-то родного. Из далекого-далекого прошлого.

Дивельград казался как никогда оживленным, но было в этой суете что-то нерадостное. Это ощущалось в самом воздухе.

— Что тут творится? — хмурясь, спросила Ада.

— Не знаю. Есть какой-нибудь платок? Надо скрыть твои волосы и ваши лица.

— Напусти какой-нибудь пыли. Ты же это умеешь, — язвительно бросил Кайту.

Задумавшись, Мерь опустил веки на несколько мгновений, потом поднял — глаза полыхнули зеленым — и коротко кивнул.

— Можем идти, — заявил он.

— Что-то поменялось? — Гьокче оглядывала свои руки.

— Для вас ничего. Для всех остальных мы теперь просто купцы. Нужно поторопиться.

Вереница выехала на оживленную улицу, по которой носилась ребятня, где-то на лавках сидели женщины, обсуждая что-то обыденное. На одной из крыш устроился мужчина с молотком и гвоздями. Ветра были суровые, вероятно, они проделали там дыру.

Стараясь лишний раз не дышать, словно это могло как-то помочь, сопровождение царевны двигалось размеренно и спокойно, но любопытных взглядов избежать не удалось.

— Мать Сигурдич! — донеслось откуда-то, эхом разных голосов раздалось по всей улице, и скоро почти каждый житель провожал их поклоном.

— Тебе не кажется, что твои чары слишком часто на нее не действуют? — сведя брови, спросил Кайту так, чтобы услышать его мог только Мерь.

— Кажется…

Когда процессия добралась до ворот дворца, добрая половина Дивельграда шла за ними и славила царское имя. Аделаида скрывала полнейшее непонимание за натянутой ласковой улыбкой.

Обычно распахнутые ворота — ведь царям не пристало страшиться своего народа — на сей раз были плотно закрыты, что уже свидетельствовало о дурных событиях. Но стража без лишних вопросов впустила всадников, издали завидев приближающуюся царевну.

— Что тут творится? — нервно выдохнула Ада, оглянувшись на Меря.

— Не знаю…

Дубовая дверь с грохотом отворилась, из-за нее показался родной, но притом совершенно чужой человек.

— Мама, — сдавленно выдохнула Анастасия.

— Ана, — голос Аделаиды надломился, она бросилась навстречу дочери.

Анастасия же не верила своим глазам. По-прежнему не ощущая грани меж сном и явью, она молила Отца, чтобы эта встреча была настоящей. Едва выйдя из оцепенения, она вяло подняла руки, но все же крепко обняла матушку.

— Я так соскучилась! Так переживала! — Аделаида не могла сдержать слез, опалявших кожу.

— И я…

— Что тут случилось? Ана, что с тобой сделали?

— Мама, все хорошо. Это уже позади, и я не хочу… не хочу… Но мне надо кое-что узнать.

— Хорошо. Я все расскажу, но позже. Для начала я должна уладить все дела.

— Нет. Мне нужно знать сейчас.

— Милая, не время…

— Нет, время.

— Приказы царицы неоспоримы, сестренка. — В зал вошел Иван в сопровождении четырех стражников. — И с ее умениями я бы не стал с ней спорить. — Он опасливо покосился на Ану.

— Ц-царицы? Я н-не понимаю. Что здесь случилось? Ты не рассказывал, ты не… — обратилась Ада к Мерю.

— Его тут не было, — пояснил Иван. — Уж не знаю, чем занимался наш второлице, но здесь развернулась настоящая кровавая баня. Не без участия нашей царицы, разумеется.

— Хватит, — просипела Ана. — Я… я сделаю все, что нужно, но сначала необходимо поговорить с тобой.

— Хорошо.

— И с… Мерем, — Анастасия многозначительно посмотрела на него.

На одеревеневших ногах троица добралась до царской опочивальни. Их встретили треск огня в камине и холодный дневной свет.

— Я слушаю тебя. — Оглядывая покои, Аделаида не могла найти ни единого следа Василия, как если бы его вовсе не существовало.

Анастасия провела рукой — и по стене расползся изящный куст алых роз. Слишком безупречный, чтобы быть настоящим. Не сумев изложить вопрос, она робко взглянула на матушку, ожидая хоть какого-нибудь отклика, но та лишь застыла в ужасе и недоумении.

Вместо нее Мерь шагнул вперед и вытянул руку — на том же кусте расцвели белоснежные лилии, наполнившие покои холодным благоуханием.

Ада медленно подошла к цветам и долго всматривалась в их изящные бутоны. Не поворачиваясь, она заговорила:

— Мне было столько, сколько тебе. Я была девицей на выданье, но о свадьбе думала как о чем-то далеком или вообще не касающемся меня… Однако дядя Василий решил иначе. С Эйфрасом всегда были тяжелые отношения, и брачный союз мог положить конец войнам хотя бы на время. Свободных девиц в роду, кроме меня, не было. У царя было два сына, естественно, он не мог отправить их на чужбину, поэтому женой принца должна была стать я. Но, по насмешке судьбы, это был не прекрасный юноша, каким я его представляла, а толстый, мерзкий старик. Я… я не хотела… — Она перевела дыхание. — Просила родителей, вместе мы молили дядю, но тот был непреклонен. В день свадьбы, вместо того чтобы отправиться к идолу, я сбежала. Я знала, что для эйфрасов невинность невесты — это то, без чего брак не одобрят боги. Девица, имевшая мужчину, для них грязная и порченая. Я пришла к Мерю, которого знала с детства, от которого у меня не было тайн, с четкой просьбой. Он пытался меня отговорить, но я же Сигурдич, — ядовито выплюнула Ада собственное имя. — Я стояла на своем. И он согласился. Позже мы вместе явились к дяде. На что мы рассчитывали? Он разгневался. Да так сильно, что выслал мать прочь. Вскоре она умерла от болезни. Отец не смог перенести… Что до Меря, если бы не его силы, его бы казнили. Ему пришлось бежать, сменить имя и личину — стать Ферасом. Мой жених тоже узнал о произошедшем, но Василий принудил его жениться на мне. В первую брачную ночь он напился и… упал с лестницы. Расшибся насмерть.

Воцарилось молчание, нарушаемое лишь редкими тихими всхлипами Аделаиды. Анастасия оглядывала семью, представляя те ужасы, что пришлось им всем пережить. Перед ней стоял ее отец, но внутри не было ни радости, ни восторга, лишь греющее плаксивое счастье, свернувшееся клубочком в самом сердце и не желавшее показываться посторонним. В голове царицы прояснилось, словно картина была наконец дописана. Последний мазок покрыл белое пятно в самой сердцевине.

— Что мне с этим делать? — спросила она, боясь возвращаться к теме родства, словно оно могло оказаться лишь красивой сказкой, которую способны разрушить лишние слова.

— Ничего, — ответил Мерь.

— Я над этим совсем не властна, — вздохнула Ана, вынужденная в очередной раз разъяснять прописные истины. — Я… я не хотела, но Разумир… Дерево выросло прямо из него, я ничего не могла сделать.

— Не могла или не хотела? — вскинув брови, поинтересовался Мерь. Молчание было ему ответом. — Дело не в подчинении силы, а во власти над собственными желаниями. То, что ты творишь, связано с твоими искренними побуждениями, но, должен признать, ни один аджаха не способен лишить человека жизни. Причинение вреда уже чревато наказанием — мы становимся ближе к беспросветному сумасшествию. Но ты иное дело. Полагаю, с этим мы разберемся позже. Сейчас нужно решить еще один вопрос: где Амелия?

— С Ярославой. В покоях Евы.

— Пора представить ее Кайту, — пробормотал Мерь, глядя себе под ноги.

— Кому? Зачем?

— Будет несправедливо, скажи я сейчас. Вы узнаете вместе. Ана, тебе предстоит решить многовековое разногласие между народами, и теперь от твоего слова будет зависеть будущее Персти и земель кукфатиха.

— Вы про их курганы? — оживилась Ана. Мерь коротко кивнул. — Их нужно вернуть, — уверенно заявила девица.

— Все не так просто. Там живут и обрабатывают землю перстийцы, что для кукфатиха недопустимо.

— Тогда людям нужно переехать.

— Там их наследственные владения. Много лет переходят от родителей к детям. Переехать — все равно что лишиться связи с их корнями. Но сами поместья оскверняют священные земли. Кукфатиха считают, что их надо снести.

Ана прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Расхаживая по комнате, она ломала пальцы и пыталась найти решение, притом ощущая телесное наслаждение от такого рода умственной деятельности.

— Связь с родом не держится на поместьях. Мы можем дать им земли в других местах и помочь отстроить похожие имения.

— А что делать с захоронениями?

— Они тоже оскверняют землю?

— Полагаю, что нет.

— Пусть остаются там. Они смогут посещать их в любое время. Переселим близ границы.

— Что ж. Какое-никакое, но решение.

— Почему вы так говорите?

— У этой задачи нет решения, равно выгодного для всех.

— Значит, я неплохо справилась. — Ана выпрямила спину. — Мама, а что ты думаешь?

— Милая, я совсем не разбираюсь в этом… Но вы вместе… вы такие молодцы. — Ада изумленно, но довольно улыбнулась.

— Нам пора, — сообщил Мерь.

Ярослава пребывала в тяжелом состоянии. Сердце пожилой женщины, похоронившей всю семью, не выдержало боли. Ее и без того землистое лицо стало совсем безжизненным, седые волосы рассыпались по подушкам.

Амелия и Лепа сидели поодаль от нее, словно не в силах были смотреть на борьбу человека со смертью.

— Как Ана может быть аджаха? — спросила Амелия, нарушая молчание. — Она немного другая, чем все остальные. Ее нити другие.

— Потому что она не просто аджаха, — ответил Лепа.

— Это я поняла. Но как же так?

— Слишком много вопросов. Я не хочу на них отвечать, — фыркнул Лепа.

— Не хочешь? А что ты хочешь?

— Немного отдохнуть.

Они замолчали, но скоро двери отворились. Мерь кивком пригласил следовать за ним, и Амелия с Лепой спешно посеменили к выходу.

— Как ты мог допустить такое? — бросил Мерь Лепе.

— Не смог устоять перед очарованием княжны, — скучающе ответил тот. — Но если серьезно, то я защищал дочь грозы.

Мерь нахмурился, но промолчал. Ему претила сама мысль о том, что жизни имеют разную ценность, что одни важнее других. Но с этим никогда не удавалось что-то сделать. Пришлось отодвинуть негодование, и они без разговоров дошли до тронного зала, где их должны были ждать. Но зал был пуст, как и коридоры. Вязкое напряжение пронеслось от одного к другому, пока не охватило всех целиком. Мерь вышел вперед и опасливо двинулся к выходу, но вдруг снова застыл.

— Сихот, — прошептал он, внезапно поняв, что чувствовал ее присутствие уже давно, но по собственной неосмотрительности не придавал этому значения.

Он не представлял, далеко она или близко. Даже навострив чутье, никак не мог определить. Он пошел дальше. Под покровительством хана Амелия будет в безопасности, а остальные… В любом случае Мерь не позволит причинить им зло.

Яркое солнце клонилось к закату, оставляя на ясном небе потеки ягодного морса и медовухи с россыпью редких янтарных облаков. Во дворе, где ждали Досточтимый и Гьокче, опасливо вглядываясь вдаль, стояла все та же напряженная тишина.

— Кайту, — окликнул его Мерь.

Тот обернулся, сразу встретился глазами с Амелией и изучал ее так долго, что она успела залиться румянцем. Гьокче, по своему обыкновению, выглядела недовольной, но презрения в ее глазах не было. Она больше с девичьим любопытством рассматривала Амелию и Анастасию, находя в них черты их матерей.

— Сихот, я знаю, что ты здесь, — заговорил Мерь, прислушиваясь к шороху ветра.

Амелия дернулась, прижавшись к Лепе. Аделаида и Анастасия растерянно закрутили головами, пытаясь понять, кого заприметил Мерь.

— Тебя не проведешь, — донесся голос со стороны густых зарослей еще голых кустарников, опоясывающих дворец. — Хотя удивлена, что ты понял не так скоро. Быть может, стареешь? — Из тени показалась рыжеволосая Сихот в льняном сарафане.

— Возможно, — улыбнулся он. — А возможно, так привык к твоему присутствию, что оно перестало казаться чем-то необычным. — Мерь спустился по каменным ступеням навстречу той, кого любил и ненавидел.

— Это правда. — Она придирчиво осмотрела его с головы до пят. — Так ты передумал? Мы можем забыть все распри и жить счастливо. Создатель примет нас. — Без всякого страха она подошла к нему вплотную.

— Ты так уверена? — Мерь вскинул брови.

— Конечно. — Сихот любовно провела рукой по его щеке.

— И в том обряде?

— Мы однажды нашли обряд продолжения рода. Почему я должна ошибаться в этом?

— Это будет стоить девочке жизни, — прошептал он, проводя ладонью по медным шелковым волосам.

— Знаю. Но разве хоть кто-то пришел к благоденствию без жертв? Одна Изгелек в обмен на наше счастье.

— Нет, — наконец выдохнул он.

— Нет? — изумленно переспросила Сихот.

Вдруг она почувствовала, как натянулись и напряглись нити ее жизни. Сихот резко развернулась со взмахом руки — и Кайту тут же провалился по пояс во внезапно образовавшуюся трещину в земле. Его скрутили крепкие путы, а глаза залепило слоем щиплющего песка. Он рычал и извивался, но лианы неумолимо тянули его вниз.

— Кайту! — Гьокче бросилась к нему. Выхватив кинжал, она пыталась разрезать путы, но не могла. — Кайту…

— Сихот, остановись. Прошу тебя! Мы можем быть счастливы здесь, — взмолился Мерь.

— Ты знаешь, что нет, — грустно улыбнулась она и вдруг резко отвлеклась на стоящих на крыльце. — Анастасия, царица Персти, дочь первого аджаха и не менее примечательной матери…

Анастасия округлила глаза. Ее лицо побагровело, она пыталась сделать вдох, но не получалось.

— Ну же, Йолдыз, — издевательски продолжила Сихот. — В твоих силах ей помочь.

— Прекрати! — почти в один голос закричали Кайту и Мерь.

— Или мне стоит взяться за батюшку? — Сихот согнулась и закашлялась, но, как только путы обтянули голову Кайту, прикрывая его глаза, она вновь выпрямилась. — Неплохо. Доченька тоже так может. Верно? Александр познал это на собственном опыте.

Амелия злобно воззрилась на Сихот, ведь уже доподлинно знала, что именно та виновата в его безумии. Избегая смотреть на Ану, Аду и Меря, Амелия перевела взгляд на Кайту, который не мог даже кричать: растения утаскивали его под землю. Мерь, пытаясь разрушить чары Сихот, стремился помочь всем и сразу, но не мог спасти даже себя.

А Ана по-прежнему жадно хватала ртом воздух…

Не зная, как помочь, Амелия видела выход лишь в том, чтобы сотворить с Сихот то же самое, что та сотворила с Александром. Но стоило ей мысленно потянуться к разрушающей силе, как все тело сковало отвращение, к горлу подступила тошнота. Перед глазами всплыл образ мертвого мужа, его застывший взгляд, полный удивления и боли.

— Аделаида, дочь Сив, — обратилась Сихот к старшей Сигурдич. — Ты действительно поразительная женщина, — улыбнулась она, когда ту начал окутывать колючий шиповник, длинные шипы которого больше походили на лезвия кинжалов.

Они рвали одежду и глубоко царапали кожу, и крик Аделаиды заполнил звенящую тишину, воцарившуюся в Дивельграде. Во взгляде Кайту плескалось столько чувств и боли, что она не могла на это смотреть.

— Скажи, Мерь, кому ты хочешь помочь больше? Любимой или человеку, которому обязан служить? А ты, Йолдыз? — закричала она. — Кого выберешь ты?

Мерь посмотрел на Кайту, затем — на Ану, потом — на Аду, пытаясь прекратить их муки. В глазах его билось отчаяние. Сихот была сильна в своих убеждениях и действовала так, словно ей было нечего терять.

Гьокче медленно поднялась на ноги и злобно уставилась на Сихот. Та не придала этому никакого значения. Конечно, просто пешка. Не аджаха, не Изгелек, лишь человек.

— Кайту, а ты не считаешь забавным, что дочь грозы оказалась в одном доме с дочерью аджаха? Признаюсь, такого исхода даже я не могла предречь. Я поселила их рядом, но умница Йолдыз сделала все сама. Умертвила своих приемных родителей, а маленькая, падкая на Изгелек аджаха Анастасия никак не смогла пройти мимо. Верно? — Глаза Аны закатились так, что зрачков совершенно не было видно. Она дергала руками в попытках призвать лозы, но ничего не выходило.

Внутри Амелии что-то оборвалось. Вернее, мир рушился на глазах. Все, что она знала. Все, во что верила. Все, что любила. Все было ложью… С каждым словом Сихот в Амелии свирепела песчаная буря, грозившая вырваться наружу настоящей смертью. Амелия уже знала, чего добивается эта ведьма, и не намеревалась давать ей желаемое.

— Гьокче, хорошая моя, я не забыла о тебе. Ты так мило пытаешься помочь Кайту. Жаль, напрасно. Как вам нравится, что величайший воин, Досточтимый хан, повержен, да так глупо? Гьокче, ты знала, что именно ваша драгоценная Айгуль всегда мешала вам с Кайту быть вместе? Обходя закон, она вынуждала его держать обет, чтобы тот женился на ком угодно, но не на тебе?

Гьокче шаг за шагом на негнущихся ногах, то и дело увязавших в твердой земле, будто в болоте, приближалась к Сихот. Та заметила ее, лишь когда она поравнялась с Мерем.

— Ты правда думала, что я тебя не вижу? — презрительно бросила Сихот.

— Надеялась, что видишь, — замахнувшись кинжалом, Гьокче направила его в грудь Сихот. — Быть может, я не убью тебя… — Оружие вонзилось в мягкую плоть, послышался слабый, сдавленный выдох, по воздуху разнесся запах крови.

— Ты хотела сказать, ослабишь? — самодовольно скривилась Сихот.

Теплая и вязкая дорожка алым пятном окрашивала некогда прекрасный елян Гьокче. Она по-прежнему сжимала кинжал, чья рукоять торчала из ее груди, а затем осела наземь и пала ниц. Из глаз Меря хлынули слезы, а оттуда, где путы тянули Кайту в землю, донесся крик бешеного зверя.

Мерь готов был накинуться на Сихот, но их словно разделяла незримая стена. Он так и остался на расстоянии вытянутой руки в отчаянной попытке достичь, сделать хоть что-то, но не мог.

— Лепа, маленький предатель! Знаешь, что будет с тобой и Фабианой, когда я закончу? Ты так жаждал внимания, из кожи вон лез, чтобы быть нужным, но умрешь так нелепо, ведь предал свой род. А ты, Мерь? Счастлив ли ты был с этим отродьем? — выплюнула Сихот ему в лицо, кивая на Аду. Разгневанный Мерь дернулся сбить ее с ног, но не мог ступить и шага. — Ты ведь понятия не имеешь, кто такая твоя жена и что она сделала. Ты не имеешь представления, что породил. — Сихот сочувственно улыбнулась. — Жаль, здесь нет Александра… Он бы увидел, что значит дотянуться до ключа Теневого каганата.

Амелия не заметила, как поднялся настоящий шквал. Он гнул деревья, вынуждая их склоняться до самой земли, но совсем не задевал участников представления. Ее внимание привлек шорох позади. Лепа повалился на колени и лег наземь, извиваясь от боли.

— У аджаха тоже есть кровь. Когда она кипит, это очень неприятно, но не смертельно, — пояснила Сихот, заметив ее взгляд. — Удушение — любопытное действо, тебе так не кажется, Йолдыз? В воздухе столько влаги, как бы не захлебнуться. А иногда слишком сухо, как сейчас Ане. Бедная девочка, не меньше Лепы жаждала внимания…

— Сихот, ты уже нарушила множество наших законов! — беспомощно закричал Мерь, но та его не услышала — или сделала вид.

— …настолько, что готова была отдаться своему другу. Поистине, дочь своей матери. Йолдыз, знаю, тебе не рассказывали о твоем происхождении, да и кто мог бы? Несчастный Кайту прибыл сюда, чтобы забрать доченьку домой…

— Сихот, довольно! Ты сотворила непоправимое, но не усугубляй свое положение! — не сдавался Мерь, но по-прежнему не мог подступиться к ней. На лице его было написано отчаянное непонимание: кажется, даже он не знал, откуда Сихот черпает свои силы.

— …прибыл, кстати, рука об руку с той, что помогла тебя похитить. Забавно, да, Гьокче? А ты, Мерь? Каково быть отцом того, кто погубил свою возлюбленную, похитил ее дочь, а потом, спустя столько лет, женился уже на ней? А твоя собственная женушка? Я была удивлена, что Ада вновь ощутила зов плоти, и рада, что Кайту наконец снова познал женщину…

Словесный поток Сихот не утихал ни на миг. Амелия ощущала боль — свою и каждого, — но не могла никому помочь. Тянулась к нитям Сихот, но, словно обжегшись, каждый раз отступала. Она беспомощно оглядывалась на остальных, измученных Сихот, утопая в ненависти к себе и в чувстве вины. Невозможность помочь оказалась мучительнее всего, что ей доводилось переживать.

Зрелище было действительно ужасающим: почти заживо погребенный хан, хрипящая Гьокче, Мерь на исходе своих сил, еле державшаяся в сознании окровавленная Аделаида, мертвеющая от нехватки воздуха Анастасия, бьющийся в судорогах боли Лепа… По земле, едва разбуженной весной, разбегались лозы, шиповник, из нее то и дело вздымались корни деревьев.

— Хватит! — взмолилась Амелия, роняя слезы, когда ее уже распирало настолько, что чувства оказались вне ее власти.

— В твоих силах им помочь! — перекрикивая ветер, подсказала Сихот.

— Прошу…

С трудом выдавленное слово потонуло в вихре, завертевшемся вокруг Амелии. Расширяясь, он поглощал каждого, кто был в том дворе, вздымая ввысь пыль и растения, но по-прежнему не трогая людей и аджаха. Пронзившая небеса молния поразила Амелию в самую голову, разбив ее тело, словно ларец, из которого поползла тьма. Сгущаясь, приобретая осязаемость и затхлый запах старья, она поглощала все на своем пути, пока, наконец, не заполонила небо. Спала она слишком резко, куда быстрее, чем появилась. Амелии не было, как и чар Сихот, но их последствия испытывал на себе каждый.

Тем не менее, когда смогли оглядеться, они обнаружили себя на песчаном берегу моря, казавшегося совершенно черным. Мрачные тучи нависали над ними, грозя придавить к земле. Маленький остров посреди угольно-черной воды казался совершенно безжизненным. Здесь не росло ничего, не было ни единого зверя.

— Что это? Нет… Как… — Сихот вскочила на ноги, заметалась из стороны в сторону, лихорадочно хватаясь за голову.

— Теневой каганат пуст. Ты ошиблась, — разочарованно выдохнул Мерь.

— Этого не может быть. — Сихот вглядывалась в горизонт, кусая губы до крови.

Аделаида повалилась на холодный серый песок — и тот порозовел под ней. Мерь присел рядом с супругой и осторожно провел ладонью по ее волосам, проверил дыхание. Пытаясь отдышаться, Анастасия без раздумий положила голову на плечо отца, словно ища в нем источник сил, которых у нее не осталось.

— Ты погубила девочку! И чем теперь ты лучше людей?! — с негодованием бросил Мерь.

— Где же Создатель? Где? Что это за место? — причитала Сихот. — Я вытащу нас отсюда.

— Как? — прохрипел Кайту. — Йолдыз нет. — Хан встал и подошел к Сихот вплотную, угрожающе сжимая и разжимая кулаки.

— Не знаю…

Положение, в котором они оказались, приводило в отчаяние всех, но на разговоры ни у кого не было сил. Изнывая от боли и духовных терзаний, они расположились в разных концах маленького островка. Кто-то вглядывался вдаль, кто-то играл с песком.

— Почему Амелия? — наконец осмелилась спросить Ана.

— Предание о дочери грозы давнее, и, если честно, мы не знаем, откуда оно берет начало, — пояснил Мерь.

— Тут все кажется таким глупым. Все ссоры, обиды, распри. Если мы в царстве теней, то какой смысл в глупостях, что портят жизнь, коли все окажутся тут? — продолжила Ана.

— Смотря во что ты веришь, — добавил Кайту. — Я думаю, что это место никак не связано со смертью. Рух уходит к Ижату, а после вновь возвращается на землю. В Теневой каганат он не попадает, — голос хана потонул в тишине, и воцарилось молчание.

— Что ты имела в виду, когда говорила обо мне? — нерешительно спросила Ада, чье любопытство взяло верх. Ее голос болезненно хрипел.

— Странно, что еще никто не понял. Столько необычного в одной маленькой семье… Ты вскружила голову и аджаха, и Изгелеку. Думаешь, то искренние чувства или твое милое личико? — съязвила Сихот.

Оскорбленная Аделаида предпочла прикусить язык. Обсуждение ее чувств, а тем более связей, никак не помогало.

— Ты слишком много говоришь и слишком много вреда приносишь. Назови мне хоть одну причину сохранить тебе жизнь, — прошипел Кайту.

— Силой рода ты меня здесь не убьешь. А голыми руками… слишком кроваво для маленького островка.

— Она уже умирает. Безумие одолело и тебя? — усмехнулся Мерь.

— С чего ты так решил? — возмутилась Сихот.

— Иначе стала бы ты сорить ценными знаниями? И этот запах. Ты пахнешь смертью, Сихот.

— Даже если так… Я знаю, и ты обуздал свое безумие.

— Если бы не Александр… я бы не смог. Он показал путь назад. Он правда умер? — Мерь поднял грустные глаза на Сихот.

— Да. Наша дочь грозы оказалась слишком сильна для самой себя. — Она опустилась на песок.

— Жаль.

— Он вновь потерял связь с рассудком, — неожиданно скорбно добавила Сихот.

— Не без твоей помощи, верно? Скольких ты уже погубила? И ради чего? Этого? Все племя могло сгнить здесь, приведи ты их сюда, — Мерь указал пальцем на нее.

— Это просто ошибка. Мне надо подумать.

— Что с Амелией? — вмешалась Ана.

— Я не знаю, — ответил Мерь.

— Она жива. Просто застряла меж двумя мирами. Она есть врата, а не ключ, — быстро сказала Сихот.

— Не уверен, что можно верить тебе. — Кайту обходил берег в сотый раз, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.

— Я тоже, — вздохнула Сихот. — Но если это так, то мы можем выбраться.

Чувства разрывали Аделаиду изнутри. Разъяренная и униженная, она едва выносила общество Сихот и даже остальных. Вертя в руках сову, преподнесенную ей Багиром, Ада не могла оставить мыслей о возвращении и примириться с новым положением дел. Глядя на то, как Анастасия силится прорастить что-то из мертвой земли, она почувствовала внутри ледяной холод, какой всегда ощущала в пору слабости или потрясений, который всегда силилась победить, не дать ему власти над собой. Но на этот раз терять ей было нечего. Поддавшись мятной прохладе, Ада позволила ей растечься по телу и выбраться из кожи россыпью пота. Внезапно мир вокруг нее стал ощущаться иначе. Она взглянула под ноги и поняла, что парит. За спиной ощущались крылья, и, кажется, их было больше двух… Открыв рот, она услышала, как из него рвется птичий крик.

— Фкьёдча, — прошептала Ана с благоговением.

Сихот зашлась пугающим хохотом, эхо которого предостерегающе зашептало о грядущей угрозе. Но, даже став птицей и древним духом, Аделаида гневалась на нее, а потому бросилась, выставив вперед когтистую лапу и целясь прямиком в глаза. Послышался крик, и крылатое создание, держа Сихот, взмыло вверх, поднимаясь все выше и выше, но давящее небо внезапно оказалось далеким, будто месту этому не было конца.

Ада сама не ведала, что делала, зная лишь, что жертва ее заслужила муки больше всякого другого, кому она причиняла страдания. Впрочем, Аделаида не видела перед собой Сихот. Перед ней болезненным пятном все еще сияла Гьокче. Павшая Гьокче, чьи глаза хан закрыл совсем недавно.

— Твоя дочь такая же, как я, — шептала Сихот. — Я старалась лишь для нам подобных.

Это разъярило Аду еще сильнее. Как смеет она уподоблять Анастасию — ее Ану — себе?! Издав оглушительный визг, она отпустила Сихот — и та стремительно понеслась к земле. Но Аделаиде этого было мало: она полетела следом, стараясь ухватить клювом кусочек плоти, вцепиться лапами в волосы, — доставить той как можно больше боли.

Внезапно ей вспомнились то же самое чувство и тот же самый взгляд на суть мира. И тот же птичий визг, пронзивший дом прямо перед тем, как тянущий к ней руки омерзительный новобрачный покатился кубарем вниз по лестнице.

Сихот ударилась о воду так, будто приземлилась на твердую землю, и камнем пошла ко дну. Аделаида кружила над ней, пока не нырнула следом. Ей показалось, что она слышала голоса, но тем не менее не понимала, кто мог ее звать. Мерь? Вода оказалась не холодной, местами даже сухой. Но не было времени понять, как такое возможно, Ада лишь следовала за Сихот вглубь, пока она не затряслась и ее не оглушило жутким, пугающим звуком — словно морское чудище вдруг зашлось криком и плачем. Воздуха стало недоставать, а птичье оперение вдруг сгинуло, будто его и не было вовсе. Аделаида, оставшись совсем нагой, силилась выплыть, да только вода теперь казалась вязкой и совсем не хотела ее выпускать. Она тонула, пока сознание не стало покидать ее, и все же успела ощутить, как что-то схватило ее за шею и с силой поволокло на сушу.

Лицо Кайту — последнее, что она увидела, прежде чем земля под ними разверзлась и пучина поглотила с головой всякого, кто так или иначе находился рядом.

Отчаянный крик Меря, беспомощно наблюдавшего за борьбой Ады и Сихот, бился под небесами, словно ветер. И эхо этого вопля вернулось не его голосом. То был голос Амелии.

— Амелия… — шепнула Ана.

— Амелия! — крикнул Мерь и вновь услышал ее голос.

По спине Анастасии пробежал холодок. Было так жутко, что совладать с собой оказалось тяжело. Пока Мерь выкрикивал имя ее подруги, она лишь ежилась, слушая безжизненный голос Амелии, звучащий в ответ. С каждым выкриком песок взметался ввысь, поднимался ветер, сгущались тучи. Сквозь бурю она видела, как хан вытащил кого-то на берег. Маму? Сихот? Молния ударила из моря в небеса — и мрак вновь застлал глаза.

Тело Гьокче предали земле, не без чар выкопав яму на самой вершине возвращенного кургана. Сихот заперли в самой темной и защищенной даже от колдовства темнице. Казнь провели на четвертый день после возвращения. Впрочем, не было в том особого смысла, ведь она пребывала в сонном бреду, разрываясь между двумя мирами, едва не умерев в царстве теней и возвратившись еле живой.

Мерь глядел на ее муки, ощущая тяжесть в груди. Он винил себя, ведь больше было некого. Он не сберег ту, что была с ним со дня сотворения, что шла на жертвы ради него и общего их блага. А теперь ее жизнь оборвалась… Из тягостных дум его выдернули приближающиеся шаги.

— Ты пришла.

— Пришла, — невесело улыбнулась Ада.

— И приняла решение? — опасливо, боясь ответа, который способен растоптать его целиком, спросил Мерь.

— Да, — вздохнула Ада. — Я буду рада, если ты останешься с Анастасией. Ей нужен отец и мудрый советник. Кто-то должен держать в узде Лепу: он хоть и внушает доверие, но оставлять ему право выбора я бы не стала. И нужно, чтобы кто-то удостоверился в том, что Ярослава идет на поправку. Теперь, когда нет Сихот, а дражайшие князья за решеткой, Ане ничего не грозит, но все же, прошу: защити ее.

— Это прощание? — Мерь вымучил печальную улыбку, едва сдерживая обуявшие его чувства.

— Да.

— Куда ты пойдешь?

Аделаида вновь взглянула на открывающийся простор: блеск волн в реке, темнеющее небо.

— На север. Искать ответы.

— Не к нему? — Она мотнула головой. — Я думал, ты захочешь…

— То была вспышка. Мимолетное влечение. Я ни о чем не жалею, кроме боли, которую причинила тебе. Думала, что полюблю тебя или что уже люблю…

— Самые теплые чувства и всепоглощающую любовь к чему бы то ни было — месту, вещи, человеку — люди питают лишь тогда, когда предстоит с этим распрощаться.

— Любовь, страсть, влечение. Чувства — это так непросто, и мне лишь предстоит разобраться в этом.

— Верю, ты сможешь. — Он поцеловал Аделаиду в лоб, глубже вдыхая ее запах, стараясь запомнить его.

— Почему ты не сказал ничего? Почему просто принял?

— Как я и говорил, брак настоящий, когда люди в нем верны друг другу не из-за обетов, а просто потому, что это дарует им счастье. Ты с самого начала твердила, что наш — притворный.

— Мнимый, — поправила она его.

— В любом случае ничтожный. Полагаю, стоило к тебе прислушаться. Я все равно буду ждать тебя всю жизнь.

Воцарившееся молчание первой нарушила Аделаида:

— До сих пор слышу ее крики. Сихот… Несмотря на столь долгую жизнь, она так цеплялась за нее. И это натолкнуло меня на мысли о том, что мой век короче ее в сотни раз и скоро подойдет к концу. Я хочу быть счастливой в посюстороннем мире, пока могу.

Горячая боль прожигала все нутро Меря, вырывалась слезами, которые он не мог показать ей. Едва сдерживая свое безумие, он шепнул:

— Моей еларсы ябудейка.

Закатное зарево нависало над землей кровавым пятном. Одинокая всадница, сбежавшая от сопровождающих, неслась через лесную чащу к реке. Скорость и ветер растрепали волосы, сбили в колтуны, размотали на маленькие косички, но Аделаиде было все равно. Сверкающий своим безупречным видом лес приветственно раздвигал ветви деревьев. Тишина завораживала, лишь звук волн, бьющихся о берег, напоминал о жизни. Прибыв на место, она спешилась, отправила коня на водопой, а сама полной грудью втянула влажный, отдающий тиной воздух.

Такого исхода Досточтимый хан не ожидал. Нет, он не думал, спеша в Дивельград, что все пройдет гладко, но и что сквозь густые заросли Кайту будет возвращаться один, он не предполагал. Совершенно один.

Он остановил коня, спешился и уставился вдаль, не зная, что делать дальше, ведь последние отголоски надежды улетучились. Тишина леса давила, только плеск волн то и дело шелестел в ушах. Хан глубоко вдохнул, ощущая лишь отсутствие запахов и полнейшую пустоту. Оглядевшись по сторонам, избирая лучший путь, Кайту осознал, что верный Караканатлы исчез, рядом не ощущалось присутствия ни одного живого существа, но вдали меж плотных кустарников показался человек в лохмотьях. Чем ближе он подходил, тем бешенее стучало сердце хана, тем болезненнее оно сжималось.

— Кто там? — крикнул Кайту и осторожно пошел навстречу, обнажая клинок.

Тень двигалась с нечеловеческой скоростью и вот уже предстала перед ханом во всей красе и именно такой, какой он ее помнил.

— Айгуль, — судорожно сглотнул он.

— Кайту… — потерянно протянула она, озираясь по сторонам и тяжело дыша. Досточтимый моргнул, видение тут же растворилось. Почудилось ли? Перед ним стояла совсем другая женщина. Притягательная своей свободой, живая.

— Не могла не попрощаться, — с грустной улыбкой сказала она.

— Что ж… Ты, должно быть, счастлива. У тебя есть дом, семья, все налаживается.

Аделаида весело рассмеялась, словно Досточтимый сболтнул глупость. Но глупым было ее решение. Вернее, она думала, что таким оно кажется окружающим. Но по какой-то неведомой причине Ада знала, что Кайту поймет.

— Я уезжаю на север.

— На родину матери.

— Должна же я узнать, кто я такая.

— Ты не угроза, Ада, — заметил хан, будто прочитав ее потаенные мысли. Те самые, которые она сама боялась выпускать из клетки.

— Ты этого не знаешь, — улыбка ее стала совсем невеселой.

— Да хранит тебя Ижат, — ответил Кайту, а после, не проронив более ни слова на прощание, оседлал Караканатлы и умчался прочь.

#mifproza

#mifproza

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Арина Ерешко

Литературные редакторы Мария Ульянова, Мария Самохина

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Дарья Игнатова

Иллюстрация на обложке tomyammer

Иллюстрации на форзаце и нахзаце Percival Liebe

Иллюстрация на авантитуле Дарья Соловьева (Марципан)

Оформление блока Oskolock

Леттеринг Алена Десяткина (alen.desy)

Корректоры Лилия Семухина, Наталья Воробьева