Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Звонок раздался в девять утра. Голос в трубке дрожал и запинался, и Клим разозлился: ну зачем звонить, если не можешь сразу начать говорить связно? Десять минут назад он вернулся с дежурства и теперь как раз собирался упасть лицом в подушку и проспать минимум до пяти вечера.

— Ничего не понял, — без всяких экивоков признался Клим и широко зевнул. По собственным ощущениям, он и так уже спал на ходу, ночь выдалась беспокойная. — Кто вы? Что случилось?

— Я Р-роман В-владимирович, второй рук-ководитель п-п-практики…

С Клима мгновенно слетела вся сонливость. И он снова сел на диван, на который уже почти лег.

— В а-анкете у Ев-вгении С-савельевны ва-аш те-ел-лефон з-записан как эк-к-к-кстренный…

— Что с Женей?

В трубке испуганно замолчали. Клим все-таки выругался сквозь зубы шепотом. Не тот тон.

— Роман Владимирович, — позвал он, — говорите дальше.

В телефоне послышалось сопение, но потом звонивший собрался.

— Ев-вгения С-савельевна плох-хо чувст-т-твовала с-себя вечером, а с-сегод-дня ут-тром… о-она…

Клим почувствовал, что сейчас взвоет, но невероятным усилием сдержался. Говоривший тоже, видимо, сумел взять себя в руки, потому что все-таки закончил:

— О-она н-не п-проснулась с утр-ра. М-мне п-поз-звонила х-хоз-зяйка д-дома, г-где о-она ж-живет… М-мы не с-смог-гли ее раз-збудить. Мы в-вызвали скорую… Д-диагноза пока нет, н-но…

— Телефон! — потребовал Клим.

— Т-телеф-фон к-кого?

— Больницы.

— Д-да, к-конечно… С-сейчас…

На тумбочке за диваном лежали блокнот и ручка. Клим нашел чистую страницу и записал все, что ему продиктовали.

— Вы звоните со своего номера? — уточнил он.

— Д-да…

— Перезвоню, когда возьму билеты.

— П-подождите… В-вы п-прилет-тите?

— Да.

И положил трубку. Проверил входящие. Ничего нового. Последнее сообщение от Жени было прочитано еще вчера вечером. «День был сложный, я устала. Давай созвонимся завтра». На всякий случай все же нажал на кнопку вызова, но абонент оказался недоступен.

Созвонились, блин…

Сон отменялся. Клим встал с дивана и пошел в ванную. По пути заглянул в комнату к сыну. Тот все еще спал, скинув с себя одеяло и разметавшись по кровати. Наверняка до утра просидел за компьютером, пользуясь тем, что дома он один.

В ванной Клим умылся холодной водой, потом отправился на кухню. Сделал звонок по записанному номеру, убедился, что Залесная Евгения Савельевна действительно поступила утром в больницу и сейчас находится в реанимации. Включил кофеварку и чайник и открыл ноутбук.

Так, билеты.

Женина экспедиция базировалась в селе Оленёк в Якутии. Прямых рейсов до нужного места не существовало. Ближайшие только с пересадкой через Якутск. Времени займет — ужас. И стоит все как паровоз.

На работе придется взять несколько отгулов или отпуск, но это ладно. Вот бы зеркалом — туда-сюда в два счета. Но по личным обстоятельствам ему путь никто прокладывать не станет. Попросить Злату? А как он объянит свое появление тому же Роману Владимировичу? И местным властям, если вдруг что. Черт…

Кофе сварился. Клим налил себе полкружки, разбавил горячей водой. Сделал глоток, обжегся, проигнорировал это и взял в руки телефон. Повертел в пальцах. А потом решился на то, чего никогда бы не сделал для себя.

— Яш, — сказал он, когда брат взял трубку. — Мне деньги нужны. Срочно.

— Макс, — позвал Клим и тронул сына за плечо. — Максим, проснись.

Тот заворочался, сморщился во сне, махнул рукой и повернулся на другой бок.

— Макс, подъем! — гаркнул Клим.

Некогда ему сейчас было разводить церемонии. И по ночам нужно спать, а не играть!

Сын подлетел на кровати, словно его облили ледяной водой.

— Пап, ты чо? — сонно изумился он.

— Не «чо», а «что», — на автомате поправил Клим. — Я улечу на несколько дней, мама заболела. Деньги я тебе оставил, с голоду не помрешь. Если вдруг что, звони дяде или бабушке. Кота корми. И следи, чтобы телефон был заряжен. Все, я поехал.

— Пап, подожди…

Максим скатился с кровати, напоследок запутавшись ногами в одеяле. Клим сделал вид, что ничего не заметил. Сын управился сам и вскочил.

— Пап, я ничего не понял. Чем мама заболела? Почему ты летишь? Ты когда вернешься?

— Не знаю. Потому что она там одна и есть вероятность, что ей понадобится моя помощь. Не знаю. Как прилечу и все выясню, тебе наберу. Не волнуйся, все хорошо будет.

В прихожей Клим зашнуровал ботинки, накинул ветровку и вскинул на плечо собранный рюкзак. Сверился с приложением в телефоне: такси прибудет через шесть минут…

— Пап, — тихо позвал Макс.

— Что?

— Это из-за меня, да?

— Что из-за тебя?

— Мама заболела. Потому что я сказал, чтобы она не возвращалась?

Клим позволил себе секунду промедления и посмотрел на сына. Максим, которому в начале июня исполнилось шестнадцать, был очень похож на него. Словно природе лень стало создавать нового человека и она сняла кальку с уже имеющегося. Но если бы кто-то принялся разбирать его лицо по частям — нос, подбородок, скулы, лоб, глаза, — то вышла бы Женя. Клим понятия не имел, как такое могло получиться. Но получилось же. Он тяжело вздохнул.

— Нет, Макс. Мама заболела, потому что люди иногда болеют. И это никак не связано с тем, что ты сказал. И мы все знаем, что на самом деле ты так не думал.

— Я думал…

— И сейчас думаешь?

— Нет. Ты привезешь ее домой?

— Конечно привезу.

— Пап, я так больше никогда не скажу.

— Вот и славно. Эй, иди-ка сюда.

Максим послушно сделал шаг навстречу, и Клим обнял его. За это лето сын вытянулся и внешне повзрослел, и тем не менее еще так по-детски хотел, чтобы папа всегда был рядом и при необходимости решил все его проблемы.

— Ты тут ни при чем, — повторил Клим и похлопал Максима по спине. — И с мамой все будет хорошо. А мне правда пора. Квартиру не спали. Выход на связь два раза в день: утром и вечером. Если я не звоню, пиши мне. Все, сын, я пошел.

— Ага…

Если Клим что и не любил, то это аэропорты. Трата времени и денег. Он зарегистрировался, выпил в зале ожидания три стаканчика кофе, организовал себе отгул, ответил на десяток звонков по работе и сам сделал примерно столько же, дождался объявления посадки, погрузил свое тело в самолет и закрыл глаза. Он собирался проспать все четыре часа полета.

* * *

Двадцать один год назад

— Как ты смотришь на то, чтобы жить вместе? — спросила Женя.

— Чего? — удивился Клим.

— Не выгорело у меня с общежитием, — вздохнула она.

День выдался по-летнему погожим, и жаль было проводить его в четырех стенах. Они сидели на бетонной трубе, брошенной на берегу реки, который прикрывала высокая стена набережной, и пускали «блинчики». Камни шлепались о воду с легким всплеском, и от них разбегались круги, а иногда они тонули сразу у берега, и тогда со дна поднималась взвесь из песка и ила, делая ее мутной.

— И папа уже насторожился, чего мы так и не съехались… — продолжила Женя, а потом зло закинула камешек подальше и скороговоркой поведала: — Короче, я тут квартиру нашла, но хозяйка уперлась, одну меня пускать не хочет, вроде как мужиков начну водить, а я ей взяла и показала печать в паспорте. Так что она теперь тебя желает видеть. Но честно говоря, мне одной дорого снимать будет. Вот я и подумала: может, того, вместе? Да и наш договор мне так проще исполнять… Слушай, я вообще в быту тихая, — доверительно сообщила она. — Там дверь в комнату посередине стены. Шторку повесим и даже пересекаться не будем. Только диван еще один надо где-то раздобыть. А если станем долго думать, квартира уйдет…

— Так плохо в общаге? — понял Клим.

— Капец как! — выдохнула Женя. — Еще пару ночей, и я свихнусь. Нас трое в комнате: ни поучиться, ни поспать. Одна все время по телефону со своим парнем трещит, до трех ночи может, другая по утрам музыку врубает и безостановочно болтает и еще требует отвечать. Меня трясет уже… Сижу допоздна в библиотеке и по утрам убегаю… А готовлю по ночам, не могу под чужими взглядами… А эти две на меня косятся, мол, я странная. Хотя, может, мне просто кажется…

— Сколько квартира в месяц стоит?

Женя с надеждой взглянула на него и озвучила цену. Клим задумался. С одной стороны, он вполне нормально жил в общежитии при Конторе и его почти все устраивало. С другой… С другой было это самое «почти».

— Поехали, глянем, — решил Клим.

Хотела хозяйка узреть мужа, пусть смотрит. Будет хоть какой-то прок от того, что они до сих пор не развелись.

Признаться отцу, что замужество было всего лишь способом поступить в аспирантуру, Женя, разумеется, так и не смогла. Но, поразмыслив, они с Климом пришли к выводу, что развестись можно: Савелий Афанасьевич об этом не узнает. И даже дошли до ЗАГСа и написали заявление, однако выяснилось, что за свидетельством нужно вернуться через месяц, а через месяц у них обоих это сделать не получилось… К тому же неожиданно оказалось, что в Академии при Отделе безопасности всячески поощряются браки у студентов и таким студентам положена пусть небольшая, но все же материальная помощь. Клим не стал отказываться. Есть-то хотелось.

— А Валя твоя не против будет, что ты со мной живешь? — запоздало спохватилась Женя.

— Мы расстались, — просто ответил Клим.

А потом разом бросил в воду остававшиеся в ладони камни, и от этого она стала совсем мутной, а круги разошлись и погасили друг друга.

Дом был старенький, квартира — просторной, ремонт не то чтобы фешенебельный, но вполне аккуратный. Климу понравился вид из окон: они смотрели на детскую площадку. В песочнице под бдительными взорами мам возились малыши, чуть поодаль носились мальчишки и с ними девочка самого боевого вида. Они кричали и визжали, ловили друг друга и убегали друг от друга, карабкались на старенькие лесенки и горку, играя в игру с только им известными правилами. Их задор и энергия заставили Клима улыбнуться. Дети ему нравились. Они его вдохновляли. Достаточно отдохнув от братьев и сестер, Клим давно уже ловил себя на мысли, что скучает по ним. А так станет наблюдать по вечерам. В качестве балкона здесь была выступающая плита, огороженная кованой решеткой, и для стула места вполне хватало. Осень выдалась теплая, будет хорошо. А количество деревьев во дворе намекало, что по весне здесь очень даже зелено.

— У меня еще одни жильцы наметились, — сухо заметила хозяйка, видимо, решив, что Клим простоял у окна достаточно, чтобы разрушить его надежды с особой жестокостью. — Сегодня вечером как раз позвонить должны и сказать решение. Долго вы с женой думали…

— Это мы зря, да, — отозвался Клим, бросил последний взгляд на двор, повернулся к хозяйке и широко улыбнулся. — Каюсь. У вас замечательная квартира. Сразу чувствуется, что она принадлежит хорошим людям. А мы гарантируем чистоту, тишину и своевременную оплату.

— Там тоже хорошая пара, — отозвалась хозяйка, которой, тем не менее, слова Клима явно пришлись по душе. — Будущие врачи, между прочим.

— Я в Академии полиции учусь, а Женя — аспирант истфака.

В подтверждение Женя кивнула. Она явно тушевалась и не хотела влезать. Клим решил, что так даже лучше, все равно ему проще находить общий язык с людьми.

— Женя просто без меня принимать решение не хотела, а я никак не мог вырваться посмотреть, — продолжил Клим. — Так что это я во всем виноват. А Жене у вас очень понравилось. Три дня только о вашей квартире и говорила. А она их штук двадцать пересмотрела.

Женя вытаращила глаза, но справилась с изумлением до того, как это заметила хозяйка. Клим безбожно врал. Он понятия не имел, сколько квартир посмотрела Женя, но знал, что она хочет эту. И что он сам хочет по вечерам, выходя покурить на этот балкончик, наблюдать за детьми. Так почему нет?

— Ваша — лучшая в районе. Ну пожалуйста, Тамара Сергеевна, не злитесь на меня…

Тамара Сергеевна от такого пассажа тоже опешила. Она явно не собиралась злиться на Клима и вообще на кого-либо и меньше всего хотела, чтобы кто-то о ней такое предположил. И еще, судя по всему, Клим был первым, кто обратился к ней по имени и отчеству.

— Там тоже хорошая пара… — повторила она уже не так уверенно.

— Ни капли в этом не сомневаюсь, — вздохнул Клим. — И, конечно, я вас понимаю. Мы действительно очень долго решались. Сами виноваты…

И он принял крайне расстроенный и покаянный вид. Женя за спиной хозяйки зашлась в беззвучном смехе и уползла по стенке в коридор. Зато через полчаса у них на руках уже были и договор, и ключи.

Переезд занял сутки.

— Ух ты, — пробормотала Женя, когда они перетащили последнюю партию вещей. — Класс. Наконец-то высплюсь.

И рухнула на диван. Клим ничего не ответил. Руки, ноги и спина болели так, будто его сутки таскали по полигону. Он промычал нечто невразумительное, но Женя поняла. Она заворочалась, отодвигаясь к стене, устало зевнула и предложила сонно:

— Ложись рядом, как-нибудь уместимся. Не на полу же тебе спать. Ты же не храпишь?

Клим помычал с отрицательной интонацией.

— Ну вот и ладненько.

Второй диван они раздобыли только через неделю, и Клим был этому бесконечно рад: Женька страшно пихалась во сне, но сжалиться над ним и отпустить его на пол ей не позволяло чувство справедливости.

Клим спал, и ему снилась Женя. Во сне они сидели на кухне в их первой квартире, и Женя кормила его супом. Кухня была именно такой, как он помнил: небольшой, но светлой, чистой и очень уютной. Женька вообще умела создать уют из ничего. Наверное, научилась, пока ездила с отцом и раз за разом на новом месте с нуля обустраивала их быт. Суп, кстати, тоже был наивкуснейшим, впрочем, как и всегда. Клим ел и, прекрасно осознавая, что все это не по-настоящему, все равно сам себе завидовал. В реальности Жени не было уже три недели, и они с Максом перебивались тем, что она им обычно есть строжайше запрещала. Как и всегда, первые несколько дней было вкусно и волнительно от ощущения вседозволенности, а потом надоело. Сам Клим, конечно, готовить умел — шашлыки и уха на костре у него выходили отменные! — но в условиях работа-дом-работа разгуляться не получалось, и нынче они с Максом чередовали пельмени с лапшой, а сосиски с магазинными котлетами. До возвращения Жени было еще долго, и изменений в их рационе не предвиделось.

Во сне Женя сидела напротив, подперев ладонью щеку, и смотрела на него. И улыбалась. Она всегда улыбалась, когда наблюдала, как он ест приготовленное ею. И Клим ощутил, что наконец отдыхает. Сейчас закончит и пойдет спать.

— Нравится? — спросила Женя. Взгляд у нее при этом был нежным-нежным, но, как показалось Климу, немного печальным.

— Когда это мне твоя стряпня не нравилась? — пробурчал он, не прекращая жевать.

Женя вздохнула. Теперь в ее улыбке Клим точно различил грусть.

— Клим, — позвала она, — а ты не мог бы передать Максу: я счастлива, что он есть.

— Ты и сама можешь ему это сказать, — пожал плечами он.

— А если я не смогу?

— Не говори глупости, — поморщился Клим.

— Я не уверена, что мне следует возвращаться…

Клим перестал жевать. Удивленно воззрился на нее.

Что за…

Женя перед его глазами расплывалась, как дымка, на которую кто-то подул. Клим откинул ложку и резко встал. Дернулся к ней. Но стол между ними удлинился, будто кусок мягкого пластилина потянули в разные стороны. Женя отдалилась, и он понял: не дотянется.

— Скажи ему, ладно? — попросила Женя. — Я сначала хотела сама, но теперь начинаю думать, что так правда будет лучше.

Клим хотел ответить, но тут его тряхнуло, и он проснулся, потому что это произошло не во сне, а наяву. Шасси самолета коснулись посадочной полосы. Ан-24 ехал вперед по гравийной дороге, постепенно замедляясь. Вокруг все дребезжало, гремели двигатели. Пытаясь прийти в себя и понять, где он, Клим сосредоточился на белой салфеточке, накинутой на сиденье перед ним. Под салфеточкой сиденье было обтянуто бордовой тканью с мелким узором молочного цвета, кое-где потертым. Клим проследил взглядом пересекающиеся линии, выравнивая дыхание.

Он прилетел из Якутска в Оленёк. К Жене. Он уснул, и ему что-то приснилось. Что-то сначала приятное, а потом не очень.

Решил, что вспоминать не будет. И без того проблем хватает.

Самолет проехал последние метры и замер. Клим глянул за плечо своего соседа в иллюминатор, но ничего толкового не увидел. Пилот объявил о приземлении. Стюардесса разрешила покинуть салон. Клим снял с полки легкий рюкзак, набросил одну лямку на плечо и стал продвигаться к выходу.

Ему не верилось, что он долетел до Оленька, да еще и в этот же день. Это было даже не удачей, а настоящим чудом. Четыре часа до Якутска. Ожидание в аэропорту всего час — дикое везение, потому что вылет самолета задержали из-за погодных условий и не иначе как божественным провидением в нем оказалось свободное место, а ведь у Клима не было ни шанса на него попасть. Перелет в Оленёк — еще три часа. Страшно хотелось есть. А еще упасть где-нибудь, растянуться и проспать часов двенадцать, потому что выспаться так и не вышло. Получалось только дремать: сумбурно, поверхностно, то и дело проваливаясь в мутные, неясные сны. Но больше всего хотелось добраться до Жени. Клим глянул на часы. Они показывали домашнее время: восемь часов двадцать семь минут. Здесь было пол-одиннадцатого. Но ночь не торопилась в эти края, а солнце не спешило покинуть небосклон. Оно зависло над горизонтом, словно задумалось и забыло за него закатиться. В Оленьке царил полярный день.

Здание аэропорта представляло собой длинное синее одноэтажное строение с железной красной крышей. С правой стороны на нем надстроили мезонин, с левой — пристроили трехэтажный корпус.

Несмотря на незашедшее солнце, на улице было прохладно, но пускать прилетевших внутрь стюардесса, проводившая их от самолета, не спешила. Тихо шурша гравием, к ним неспешно шел мужчина в рабочем комбинезоне. В руке у него болталась связка ключей на шнурке.

Клим выключил на телефоне режим полета, и на него лавиной обрушился поток пропущенных входящих. Работа, работа, работа… Яков интересуется, долетел ли он и видел ли Женю. Макс тоже…

Клим подождал еще, но от самой Жени ничего не было. Что ж, этого стоило ожидать. От Романа Владимировича тоже ничего — и вот это уже хорошо.

Мужчина наконец дошаркал до них и принялся открывать дверь в здание. Клим дождался разрешения передвигаться самостоятельно и, отделившись от общей группы, набрал номер Максима. Трубку сын соизволил взять после пятого гудка второго прозвона.

«Выдеру», — в миллионный раз за последние шестнадцать лет пообещал себе Клим, точно зная, что никогда этой угрозы не исполнит.

— Прости, пап, — попросил сын почему-то запыхавшимся голосом. — Музыку слушал, не услышал. Ты долетел?

— Да.

— Маму видел?

— Еще нет.

— Я звонил ей, но телефон недоступен…

Клим прикрыл глаза. Он уже решил, что пока ничего Максу не скажет. Незачем ему это там в одиночку тащить. Да и нечего пока рассказывать. Для начала нужно самому все разузнать.

— Ее в больницу без телефона увезли.

— В больницу? — выпалил Максим. — Ты про больницу не говорил!

— Сам не знал.

— Пап, что с ней?

— Как выясню, сразу скажу.

— А поговорить-то с ней можно? Телефон ей отвези! Или свой дай!

— Я постараюсь. Но ты можешь мне сказать, я передам.

— Я извиниться хочу, — почему-то шепотом сказал Макс. — Я не должен был так говорить.

Клим вздохнул.

— Тогда это ты потом сам. Хотя я все равно передам. У тебя все хорошо?

— Ага.

— Весь день за компьютером? Ты Петьку покормил?

Пауза перед Максовым «конечно» была чуть дольше, чем нужно, и Клим все понял. К счастью, перед отъездом он насыпал коту достаточно корма, так что умереть голодной смертью и тем самым спастись из их сумасшедшего дома этому несчастному животному вряд ли было суждено.

— И когда будешь кормить, лоток сразу почисти, — напомнил он.

Подумал, что, наверное, следовало в свое время все-таки поддаться на уговоры сына и завести собаку. Тогда была бы вероятность, что Макс хоть на пять минут выйдет из дома на свежий воздух. Да и вообще…

— В духоте не сиди, форточку открой…

На заднем фоне послышался сдавленный девичий смех. Ясно. Музыку он слушал… Что ж, это лучше, чем и правда весь день перед компом, да еще и одному. Одному вариться в чувстве вины — плохая затея.

— Ладно, я сейчас попробую пробиться к маме, а ты, если что, звони.

— Угу.

— Я люблю тебя. Береги себя.

— И ты.

— Полине привет.

— И тебе от нее.

— Ну все, сын, пока.

— Пока.

Оленёк был маленьким и с той стороны, с которой Клим в него вошел, донельзя деревенским. Женя, конечно, присылала фотографии, но она также говорила, что это административный центр одноименного улуса, и Клим отчего-то думал, что поселок больше и мощнее. Путь от аэропорта до больницы занял пятнадцать минут, из которых пять Клим потратил на изучение карты. По дороге он прошел мимо главной местной достопримечательности — Оленёкского историко-этнографического музея народов Севера. Пообещал себе: когда все закончится, обязательно попросит Женю провести для него экскурсию. Она знала всех сотрудников музея, кое с кем даже была дружна, и можно было надеяться на прогулку не только по восьми залам, доступным любому желающему, но и по запаснику.

Думая об этом, Клим как гнал мысли о плохом исходе, так и пытался отвлечься от внезапно навалившегося тяжелого, давящего ощущения тоски по отчему дому. По утрамбованной земляной дороге Клим шел мимо одно- и двухэтажных деревянных домиков, маленьких огородиков, мимо кудахчущих кур, ворчливых старых псов, ловил на себе подозрительные взгляды местных и едва не задыхался: все вокруг неожиданно остро напомнило о месте, где он родился и вырос. Трое мальчишек на велосипедах обогнали его и поехали дальше, при этом вывернув головы назад, чтобы рассмотреть, и Клим опомнился. Нет, он не дома. Вон повсюду пластиковые окна, спутниковые тарелки и столбы ЛЭП. Но, наверное, нужно проведать родителей. Давно не был… Да, он им «звонит», конечно, но ведь это не то. И нужно показать повзрослевшего Макса… Вспомнил вдруг, как матушка впервые взяла на руки его сына. «А его мать мы увидим?» — тихо спросил отец.

Наверное, что-то было в местном воздухе. А может, Клим просто слишком устал и переволновался из-за Жени, но воспоминания лезли одно за другим, и каждое отзывалось, теребило до этого молчащие в груди струны, и Клим впервые за день усомнился в своем решении прилететь сюда. Что он тут делает — почти на краю земли? Как их с Женькой сюда занесло? А вдруг в этом есть какая-то тайная суть?

Перед крыльцом больницы Клим остановился, продышался. Сейчас не было смысла в этих вопросах. Сейчас нужно было решать совсем другие проблемы. Поэтому он отбросил лишние мысли и уверенно шагнул внутрь.

Время было уже позднее, и его, разумеется, не ждали. Чистые, аккуратные коридоры были пусты. В поисках кого-нибудь Клим прошел по первому этажу. Потом остановился и воззвал к чутью. «Ищи», — приказал он. И позволил себя вести. Белели свежевыкрашенные стены. Под ногами поскрипывал линолеум. Пахло лекарствами и дезинфицирующими средствами. Клим не любил больницы, а Женька так их вообще терпеть не могла. У нее была едва ли не фобия в отношении всего, что касалось болезней и врачей. Клим еще помнил, какой забрал ее из роддома. И помнил, как она приехала домой, села у себя в комнате на кровать и уставилась в точку на стене. Она не переносила любые манипуляции со своим телом и любое ограничение свободы. А в роддоме было и то и другое. Впрочем, о своем пребывании там Женя так и не рассказала и постепенно успокоилась. Во всяком случае, внешне. Вслух про роды она никогда не вспоминала.

Чутье привело Клима на второй этаж, к третьей двери слева по коридору. Табличка на ней гласила: «Палата интенсивной терапии». Клим приоткрыл дверь. Палата оказалась трехместной, но Женя в ней лежала одна. Матрасы на пустующих кроватях — сложных металлических конструкциях с поручнями и аппаратурой в изголовьях, произведших на Клима самое неприятное впечатление, — были аккуратно застелены белоснежными отутюженными простынями. Стараясь не смотреть на них, он подошел к Жене.

Она выглядела как обычно. Совсем здоровой. Будто и правда просто спала. Клим бы в это поверил, если бы в изголовье не пищал монитор с кардиограммой и не жужжали какие-то другие приборы. И если бы рядом с бортом не стояла стойка для капельницы, а на сгибе Жениного локтя не был закреплен катетер. А еще Женя никогда не спала на спине. И вечно ей было то жарко, то холодно, и она либо сбрасывала с себя одеяло, либо укутывалась с головой. А сейчас была укрыта им ровно по грудь.

— Жень, — позвал Клим, ни на что особо не надеясь и при этом надеясь на все. — Женя!

Разумеется, она не отозвалась и не проснулась.

— А если поцелую? — улыбнулся Клим.

Здесь Женя должна была сонно, но очень вразумительно объяснить, куда он может со своими угрозами идти, и отвернуться от него к стене. Но Женя и теперь ничего этого не сделала.

— Жень…

Тумбочка рядом с ее кроватью пустовала, а стула в палате не было. И Клим сел на тумбочку, понадеявшись, что она под ним не развалится.

— Вчера у тебя выдался сложный день, а сегодня утром ты не проснулась, — поведал он Жене. — Я буду признателен, если ты найдешь способ сообщить, что произошло. Макс хочет извиниться за сказанное перед твоим отъездом. Так что проснуться все же придется, даже не надейся так просто от нас отделаться. Я ему ничего про твое состояние не говорил, и мне бы хотелось, чтобы он ни о чем и не узнал. Не надо ему. А то правда станет думать, что это из-за его слов. Женька… Не пугай меня, а.

Женя молчала. Клим ощутил, как сдают нервы. Засунул подступающую истерику подальше. Потом. Все потом.

— Пойду все-таки найду кого-нибудь, пусть расскажут, что с тобой. И поесть где-то надо. Я очень надеюсь, что твоя хозяйка пустит меня переночевать, я уже глянул прогноз погоды, на улице по ночам тут так себе, есть гостиница при аэропорте, но я туда не хочу… Жень… Слышишь? Мне есть нечего. Я голоден.

Обычно это работало. Но сейчас все опять было попусту.

Тут дверь в палату отворилась и вошла медсестра. Клим поднял на нее взгляд. Медсестра хватанула ртом воздух и гневно нахмурилась.

— Вы кто? — потребовала к ответу она. — Приемные часы давно закончились! Сюда нельзя!

— Я муж, — ответил Клим.

Год за годом в экстренных ситуациях он произносил эту волшебную фразу, и она спасала их с Женей. А все остальное в итоге оказывалось пустым звуком. Может, еще поэтому они так и не развелись. Ведь он пообещал Жениному отцу заботиться о ней. И себе пообещал. И пока что не собирался брать это обещание обратно. Да и Женя так ни разу и не сказала, что ей это не нужно.

Подействовала волшебная фраза и теперь.

— Муж? — переспросила медсестра. — А нам сказали, что семья далеко…

— Я полчаса назад прилетел. Могу показать паспорт, удостоверение и билеты. Что с ней?

— Пойдемте отсюда, — едва ли не взмолилась медсестра. — А то если увидит кто, наругают. А вы даже без халата и без бахил…

Клим кивнул. Встал с тумбочки. И не удержался, посмотрел на Женю, дотянулся до ее ладони, сжал в своей и тяжело сглотнул.

— Скоро вернусь, — пообещал он.

Выпустил Женину руку — кисть безжизненно упала обратно поверх одеяла, — повернулся к медсестре и поймал ее взгляд. «Как же людям недостает любви, — в тысячный раз за жизнь подумал Клим, — что они видят ее абсолютно во всем». С другой стороны, ему самому все чаще казалось, что их с Женей отношения тоже в какой-то мере были про любовь. Просто не такую, как у других.

Ему хотелось поцеловать ее в лоб, но под взглядом медсестры он не стал этого делать. Женьке бы такое проявление чувств на людях точно не понравилось.

* * *

Двадцать с половиной лет назад

— Столица Ботсваны.

— Габороне.

— Трехмачтовый военный корабль.

— Фрегат.

— Пластинка с прорезями для воспроизведения образуемого ими рисунка на другой поверхности.

— Трафарет.

— Откуда ты все это знаешь?

— Папа тоже любит кроссворды, а вопросы повторяются.

Женя сделала глоток кофе, продвинула пальцем текст на планшете вверх, поморщилась, вернула его обратно. Она сидела на стуле, одну ногу поджав под себя, а другую подтянув к груди, и кусала губы, прорешивая тест по английскому. Клим английский знал на уровне «my name is Klim» и «Buyan is the capital of magic Tridevyatyj», поэтому помочь ей ничем не мог. А вот общей эрудированности завидовал люто. Надо было читать больше книг вне учебной программы. И не только по криминалистике и следственному делу, на которые он основательно подсел. Со следующего учебного года у его курса начиналась профориентация, и Клим, до этого метивший на оперативное отделение, неожиданно осознал, что больше не хочет подвигов и славы. Разгадывать загадки оказалось куда интереснее. Он написал заявление на следственное направление.

И, будто желая подтвердить, что он все делает правильно, боги подкинули ему соответствующий вопрос.

— Узор на пальце, — озвучил он и взглянул на Женю.

— Папиллярные линии…

— Пять букв.

— Пять? Тогда не знаю.

— Петля! — гордо оповестил Клим и вписал буквы в клеточки.

— Иди ты со своими кроссвордами! — неожиданно взорвалась Женя, и он быстро примирительно поднял руки вверх, пока она не разошлась окончательно. А это она могла. На взгляд Клима, по эффекту бури ее эмоций были схожи со взрывом сверхновой: ярко и с последствиями для их маленькой вселенной. Порой в виде летающих предметов. Впрочем, Женьке нужно было отдать должное: в него самого она ни разу ничего не кинула. — Ну серьезно, Клим! — едва ли не со слезами в голосе взмолилась она. — Не отвлекай меня! У меня через четыре часа экзамен, а я ничего не знаю!

Понятно. Еж боится, оттого и бушует.

— Все ты знаешь, — вздохнул он.

Эта песня была у Женьки чем-то вроде ритуала: поплакаться о том, что она полный неуч, чтобы боги сжалились и помогли ей с учебой. Ну, или не решили, что она слишком много о себе возомнила, и все не испортили.

— Ага…

— Ага, — поддакнул Клим. Это тоже было частью ритуала: убедить ее в обратном. — До этого ты кричала, что твои тезисы — полный провал, что из-за обзорной статьи тебя отчислят, что ты никогда не сдашь философию, а про первую главу диссертации я вообще молчу…

— Да?

— Да. Так что все ты сдашь. Лучше отдохни.

— Спасибо. Но лучше я еще позанимаюсь.

— Ну, как знаешь.

И она вернулась к тестам, а он — к кроссворду.

После пар в тот день Клим встречался с Таней. Они познакомились в интернете. Таня была старше его на три года и в своей анкете написала, что ищет партнера для приятного времяпрепровождения и не более. Никаких серьезных отношений. Она не требовала продолжительных романтических прогулок, бесконечных подарков и полной оплаты всех их совместных вылазок, а также отчетов о том, чем Клим занимался в ее отсутствие, не бомбила звонками и сообщениями. Все было добровольным и в меру. Встречались они, как правило, один-два раза в неделю. В общем, Клима все устраивало. И, как ему казалось до этого дня, Таню тоже все устраивало.

Сообщение ему пришло, когда они с Таней сидели в пиццерии. Клим глянул, быстро написал ответ и убрал телефон в карман ветровки.

— Кто это? — спросила Таня.

Никаких ревнивых или иных опасных ноток в ее интонации Клим не заметил, поэтому ответил честно. Он вообще предпочитал честность в отношениях.

— Подруга. Попросила купить хлеб, когда пойду домой.

— А ты ходишь домой через нее?

— Да нет, мы живем в одной квартире. Снимаем вместе.

— Ты снимаешь квартиру? — вскинула брови Таня. — А я думала, что с родителями живешь или в общаге, поэтому меня к себе не зовешь.

— Так ты же сама предложила у тебя встречаться, — удивился Клим.

— Ну… А теперь я хочу к тебе, — решила Таня и просяще взглянула из-под длинных ресниц.

Клим задумался.

— Вообще можно, но лучше не надо, — в конце концов решил он. — Женя нервно относится к посторонним. А сегодня у нее важный экзамен, и после него ей точно не захочется никого видеть.

— Женя, значит…

Таня поджала губы и взглянула на него с куда большим интересом, чем Климу сейчас хотелось бы.

— И давно ты с ней живешь? — поинтересовалась она.

— Той осенью съехались.

— Дорого, наверное, двушку снимать.

— Не знаю. Мы в однокомнатной живем.

Брови Тани поползли вверх.

— В смысле?

— В прямом, — пожал плечами Клим. — Это, кстати, презабавная история. Женя предложила повесить посередине комнаты шторку, чтобы не мешать друг другу, но хозяйка квартиры от идеи вбить лишний гвоздь в стену пришла в ужас, поэтому, чтобы разгородиться, нам пришлось сделать небольшую перестановку. В результате соседи снизу нажаловались Тамаре Сергеевне — это хозяйка, — что мы очень шумим, и она прибежала с нами разбираться. Но тут нам невероятно повезло: Женька в тот день напекла плюшки с сахаром, а как выяснилось, хозяйка их очень любит. Мы ее отнюдь не прозрачный намек поняли, и в результате она ушла с плюшками, а мы остались дальше жить в квартире. Так что с тех пор раз в месяц она забирает не только наши деньги, но и пакет с выпечкой. Зато с тех пор ни одной претензии и ни одного косого взгляда. Представляешь, да?

Клим рассмеялся и ждал такой же реакции от Тани, но та присоединиться к его веселью не спешила.

— Ты с ней спишь? — прямо спросила она.

— Нет, — ответил Клим, мгновенно став серьезным. Само предположение не то чтобы покоробило… но отчего-то резануло неприятно. Наверное, потому что он точно знал: Женька бы такую перспективу не одобрила. — Она мне как сестра.

— Угу. А такая… сестра не мешает личной жизни?

— Ну, нам с тобой она же не мешает.

— Спорный вопрос.

— В смысле?

— Клим. Ты хочешь, чтобы я поверила, что ты живешь в одной комнате с девушкой и ни разу не думал о ней в соответствующем ключе?

— Ну да.

Таня все-таки засмеялась. Натянуто так.

— Давай так, — предложила она. — Ты говоришь мне правду, а я спускаю эту историю на тормозах. Ты спал с ней?

— Нет.

— Хотел её?

— Нет.

— Ну Клим… Мы ведь решили говорить правду. Или что, она такая страшная? Покажи фото.

И тут Клим с некоторым удивлением понял, что не готов показать фото Жени Тане. Просто не тот человек. Вот был у него на потоке друг — Влад, тому он показал, когда тот спросил. Разница в ощущениях от двух этих просьб была настолько очевидной, что иных доказательств разницы в близости отношений Климу не понадобилось.

— Прости, — попросил он. — Но вряд ли Жене это понравится.

— Либо твоя Женя, либо я, — уверенно заявила Таня. — Либо ты показываешь мне фото, либо я ухожу. Выбирай.

Клим откинулся на спинку стула. В целом, Таня была в своем праве. Пожалуй, он даже мог ее понять. Наверняка его бы тоже насторожило, если бы девушка, с которой он встречался, жила с каким-то парнем, да еще и не хотела бы показывать его фото. Особенно если бы он сам имел на нее хоть какие-то планы.

Проблема заключалась в том, что никаких планов Клим ни на кого не имел. И меньше всего хотел, чтобы кто-то имел их на него. Потому что сегодня это такой ультиматум, а завтра другой. А Клим очень ценил свою свободу. И ведь договорились же заранее. Разве он в чем-то виноват?

— Прости, Тань, — тем не менее очень искренне попросил он. — Надо было сразу тебе про Женю сказать. Виноват.

— То есть не покажешь, — нахмурилась Таня.

Клим мотнул головой. Хотел было еще что-то добавить, но осекся под ее взглядом. Таня смотрела на него как на слизняка какого. Поджала губы. А потом резко встала из-за стола и взяла со спинки стула свою сумку.

— Не звони мне больше, — сказала она.

Развернулась и ушла.

Клим отложил надкусанный кусок пиццы. Есть расхотелось.

Надо было идти домой. Там Женя ждала хлеб. И сигарет надо было зайти купить. В пачке оставалось две, но Клим знал, что скурит их по дороге.

— Я сдала! — выпалила Женя, стоило ему переступить порог.

— Я же говорил!

— Мало ли что ты говорил! Ты хлеб купил?

— Ага.

— Мой руки и иди за стол. Я снимала стресс…

Клим решил, что не зря не стал доедать пиццу. Любой Женин стресс в результате оборачивался для него застольем. Настроение резко улучшилось.

Женька без умолку трещала, рассказывая про экзамен, и подкладывала ему еды на тарелку. Сама, как обычно, почти не ела. После ужина позвала его вместе поиграть на гитарах. Клим с удовольствием согласился.

Тот майский вечер выдался теплым и по-особому умиротворенным. Мерцающий янтарным блеском в закатном свете солнца воздух струился в комнату, будто кто-то лил мед. Они открыли нараспашку балконную дверь, взяли гитары, уселись оба на Климов диван и несколько минут потратили на то, чтобы подстроиться друг под друга — давно не играли вдвоем. Раньше Климу казалось, что Женин репертуар неисчерпаем и дотянуться до нее нереально. Но как только он научился читать ноты и извлекать их из струн, понял, что все не так сложно. Правда, Женька любила тяжелый рок, но и здесь они в результате нашли компромисс — несколько композиций, которые нравились обоим. Играть вдвоем было здорово. Клим даже как-то подумал, что порой это лучше, чем секс.

Клим перебирал струны, чувствуя, как гулко отзываются они под пальцами, и слыша, как вторит ему гитара Жени, и чувствовал себя абсолютно свободным. И свобода была прекрасна.

Дыхание самостоятельное, давление держит, рефлексы сохранены, в респираторной поддержке не нуждается.

Эти слова недовольного усталого дежурного врача, вырванного беспощадной медсестрой из теплых заботливых рук сна, Клим повторял про себя всю дорогу от больницы до места, где Женя снимала комнату. Повторял как мантру. Женя просто спит. Говорил же он ей хоть немного себя поберечь. Они уже давно не студенты, чтобы работать ночами напролет. Отоспится и проснется. И все будет хорошо.

Врач сказал, что при не самых лучших реакциях на внешние раздражители показатели слишком хороши, чтобы диагностировать кому. И что он видит такое впервые. Желудок промыли, кровь проверили — все чисто. Просто очень глубокий сон.

Просто очень сильно устала…

Или же все-таки что-то случилось? Тогда нужно выяснить — что. И если Женя не проснется сама, он сможет ей помочь. Вот и план.

С такими мыслями Клим и подошел к нужному дому, адрес которого был выдан ему Павлом Владимировичем. Завернул за угол и остановился, разглядывая представшую картину. Дома здесь стояли поодаль друг от друга и не пересекались заборами. Со стороны крыльца поджидал мужчина лет сорока в городской одежде. Клим быстро идентифицировал в нем второго руководителя практики. А вот с противоположной стороны за забором крутился очкастый молодой человек лет двадцати. Он тоже был одет слишком приметно для села, и Клим решил, что это кто-то из Жениных студентов. Парень все вытягивал шею над забором, явно пытаясь заглянуть внутрь дома через окна. Не курятник же в самом деле рассматривал. Что-то Климу в нем не понравилось, и он на всякий случай его запомнил.

Смысла прятаться дальше не было, и Клим направился к Роману Владимировичу, попутно следя за юношей. Тот, заприметив его, нырнул за забор и попытался сделать вид, что просто гуляет. Клим, готовый сейчас в каждой подозрительной личности увидеть возможную причину Жениного неестественного сна, пожалел, что не при исполнении. И в который раз подумал, что в судебной и следственной системе не зря существует отвод для заинтересованных лиц. Когда дело касается своих, самообладание и логику приходится удерживать при себе силой. Не каждый справится.

Но тут Роман Владимирович заметил его и кинулся навстречу. Запинаясь и заикаясь, он произнес очень много лишних слов о ситуации с Женей, о том, что Климу не стоило приезжать, что Женя наверняка скоро проснется, что все это какое-то огромное недоразумение, что никогда ничего подобного не случалось. Клим, давно приучивший своих подчиненных говорить исключительно коротко и по делу и не отнимать у него бесценное время, как когда-то его самого приучили к тому же, едва сдержался, чтобы не прекратить сей словесный поток одномоментно.

Роман Владимирович, видимо, отчего-то был уверен, что Клим сам не разберется, куда идти и что делать. Переживал, что тот не сообщил о времени прилета, ведь он мог его встретить. Предложил с утра проводить в больницу, а выяснив, что Клим там уже был, страшно удивился и, кажется, даже огорчился. Вызвался вести переговоры со старушкой — хозяйкой дома, — чтобы та разрешила забрать вещи Жени, потому что ему она забрать их не дала. Пояснил, где находится гостиница, в которой Клим может остановиться. Клим молча кивал. Потом отодвинул перекрывшего ему путь Романа Владимировича, шагнул за калитку, дошел до двери и постучал.

— Простите, что так поздно, — попросил он открывшую ему низенькую старушку, судя по всему, якутку. — Меня зовут Соколов Клим Светозарович, я муж Евгении.

Роман Владимирович выскочил из-за его плеча и попытался что-то сказать, но Клим ему не дал.

— Муж? — недоверчиво повторила старушка. — А документ у тебя есть?

Говорила она с сильным акцентом, слова звучали непривычно отрывисто, и усталому разуму Клима пришлось поднапрячься, чтобы разобрать их смысл.

— Да, разумеется, — кивнул Клим и достал паспорт. Показал печать. Как всегда в такие моменты, подумал, что забавно выходит: у него на Женю есть документ.

Старушка кивнула и пропустила его в дом.

— А ты иди! — строго велела она Роману Владимировичу и закрыла перед его носом дверь.

Пробурчала что-то, чего Клим не понял. Язык был гортанным, быстрым, птичьим. Но живя с Женей, Клим то и дело слышал записи с песнями и сказками на языках разных народов и особенно якутов и эвенков, которыми она занималась больше всех, находя нечто необычайное в их упорстве и одновременном жизнелюбии при том климате, в котором им приходится выживать, поэтому он показался ему знакомым.

— Как я могу к вам обращаться? — спросил он.

Старушка смерила его зорким взглядом.

— Саргылана Ивановна меня звать. Так и обращайся. Как Женья?

«Женья», — повторил про себя Клим. Ему понравилось, как это прозвучало.

— Еще спит.

— Ты ее видел?

— Да.

Старушка нахмурилась, потом кивнула на стол.

— Сядь, поешь.

Накормила она его лепешками и кровяной колбасой. «Хаан», — вспомнил Клим название. Женя как-то раз привозила ему такую и подробно рассказывала технологию приготовления. Что ж, ему вполне могли подать жареные мозги или суп с потрохами, поэтому Клим решил, что привередничать не станет. В лепешках чувствовался вкус творога. «Иэдьэгэй» — неожиданно всплыло в памяти чужое слово. Что-то из Жениных рассказов все-таки откладывалось в его сознании. Удивительно.

Старуха Климу понравилась. Говорила мало и по делу, да и вообще больше спрашивала. Было видно: хочет убедиться, что он действительно тот, за кого себя выдает. Клим подумал-подумал и, чтобы окончательно ее успокоить и расположить к себе, показал привезенное с собой свидетельство о браке. Мало ли какие документы ему могло понадобиться предъявить в больнице. Саргылана Ивановна бумагу внимательно рассмотрела, изучила дату, уважительно кивнула.

— Хороший брак, — сказала она. — Мой муж умер через двадцать лет после свадьбы. Мы столько не прожили вместе. Дети-то есть?

— Сын, — ответил Клим, уверенный, что это очередная проверка. Наверняка Женю она спрашивала о том же.

— Сын — это хорошо, — вздохнула она.

Клим не стал расспрашивать.

— Пустите переночевать в Женину комнату? — вместо этого попросил он.

— Тебя пущу, — ответила Саргылана Ивановна. — Нынче летом ночи холодные. Коли мерзнуть начнешь, топить надо. Я привыкла в прохладе спать, а Женья мерзнет. Она за дрова отдельно платит. Только мне уже тяжело вставать. Сможешь сам затопить?

— Я умею.

— И не удушишь нас? Смотри, задвижку не закрывай. Ну-ка, показывай, чего там умеешь.

Несмотря на усталость, Клим широко улыбнулся и принялся показывать. Женя рассказывала, что раньше якуты использовали камелек — открытую печь, образующую вокруг огня полукруг, с подведенным к нему дымоходом. Но камелек требовал едва ли не в три раза больше дров и был пожароопасен, и постепенно местные перешли на русские печи, тем более их можно топить углем. И несмотря на то, что нынешние дома были подключены к центральной системе отопления, никто в здравом уме в деревнях от печи никогда бы не отказался. Топить все равно приходилось, морозы зимой стояли лютые, да и лето могло выдаться не шибко теплым. Тем более якуты, верившие, что вся природа населена духами, почитали огонь и как духа домашнего очага, и как сильное божество. На взгляд Клима, для любого человека, взаимодействующего с природой, ее одухотворенность была очевидной. Поэтому рассказы Жени он воспринимал как вполне логичные, сами собой разумеющиеся вещи.

Клим продемонстрировал навык топления печи и едва сдержался от того, чтобы застонать от удовольствия. Руки все помнили. Руки хотели помнить и работать. Пламя в печи обдало-обняло его теплым дыханием, и на душе стало немного легче.

— Держи. — Старушка протянула ему лепешку и велела строго: — Покорми огонь.

Клим не увидел смысла перечить, да и не захотел. Аккуратно положил лепешку в горнило и закрыл заслонку.

— Ну и хорошо, — благосклонно покивала головой хозяйка. — Духов уважать надо, тогда защитят. А то ходят тут…

— Кто ходит? — мгновенно напрягся Клим.

— Да вот этот ваш… Который с тобой приходил… Просился к Женьиным вещам, я не пустила. И еще один. То и дело макушку вижу за забором.

— В очках?

— В очках, — подтвердила Саргылана Ивановна. — Щуплый, длинный… Я ж вышла, попросила его дров наколоть, а он и убежал.

Клим нахмурился. Парень, которого он видел до этого, весьма подходил под данное описание.

— А вам дров наколоть надо?

— Да надо бы, — призналась старушка. — Я по чуть-чуть на лето беру и обычно мальчишек местных прошу за малую денежку, но вот бы кто по доброте душевной…

И бросила на него очередной внимательный взгляд.

Клим кивнул.

— Наколю. Только посплю сначала, хорошо?

Комната, которую занимала Женя, оказалась совсем маленькой, квадратов пять, не больше. Односпальная кровать, стол, стул, небольшой шкаф с немного криво сидящей на петлях дверцей. Ничего лишнего. И все очень аккуратно, как Женя и любила. Единственное узкое окно выходило на тот самый курятник, который Клим уже видел. Получалось, что парнишка мог пытаться заглянуть во вполне конкретную комнату.

— А Женья говорила, муж ее каким-то животным величает, — задумчиво обратилась к нему Саргылана Ивановна. — Не напомнишь каким?

— Ежиком, — улыбнулся Клим. Эх, ему бы такую сотрудницу.

— Ключ в шкафу висит, только Женья никогда не запиралась, — сказала тогда старушка и после этого оставила его одного.

Клим плотно закрыл за ней дверь. Подумал и решил тоже не запираться. Чутье подсказывало, что Саргылана Ивановна к нему посреди ночи с проверкой не нагрянет, а вот если придет кто другой, то лучше дать ему шанс войти беспрепятственно. Он бросил свой рюкзак в угол. Осмотрелся. А потом мысленно поделил помещение на квадраты и за следующие сорок пять минут методично обыскал его все. Заглянуть под кровать. Под ковер. Перетрясти постель. Осмотреть шкаф. Прощупать одежду. Глянуть под столом. И за столом. Вытащить все из ящиков и перебрать. Вытащить сами ящики. Проверить их на двойное дно.

В ящике стола нашлись две желтые упаковки M&M’s с арахисом. Одна вскрытая, другая запаянная. Женька их любила. Клим взял вскрытую упаковку, заглянул внутрь, насчитал пять несъеденных орешков: один желтый и четыре коричневых — эти она всегда оставляла напоследок, — и во второй раз ощутил, что готов потерять самообладание. Эта простая, привычная в их мире вещица выбила его из колеи. Но сорваться было нельзя. Он даст волю мыслям, когда Женя проснется. А еще самолично принесет ей эту упаковку в больницу и скормит все оставшиеся орешки. С рук. И пусть она ему хоть слово скажет…

Клим положил упаковку обратно, задвинул ящик и продолжил обыск. Проверил плинтуса, шторы, карниз для штор, плитку на потолке. Тихонько простучал стены. Он понятия не имел, что надо искать, поэтому искал все. Закончив, Клим сверился с мысленным планом, так же мысленно зачеркнул все проверенные квадраты, убедился, что ничего не пропустил, и только тогда перешел к осмотру найденных вещей, выложенных им на столе в ровную шеренгу.

Обручальное кольцо. Оно лежало рядом с ноутбуком, и Климу хотелось верить, что это Женя сама сняла его перед сном, а не кто-то снял с нее, прежде чем отвезти в больницу. Подумал и на всякий случай убрал кольцо к себе в кошелек. А то еще потеряется…

Женин диктофон. Почему-то один, хотя Клим точно знал, что у нее их два. Все интервью она всегда проводила под запись, причем на два устройства одновременно после того, как однажды диктофон у нее сломался в самом начале беседы и она потеряла разговор целиком.

Клим наугад выбрал запись и включил. Женин голос наполнил комнату. Неважно было, что именно она говорит. Клим слушал ее тембр, ее интонации, ее смех. Его еж умел быть удивительно ласковым порой. Особенно со стариками. Ни к кому Женя не относилась так хорошо, как к ним. Не было ничего удивительного в том, что Саргылана Ивановна явно за нее переживала. Теперь вместо Жени заговорил кто-то другой. Клим перемотал запись, ища ее голос. Нашел почти в конце. Женя благодарила за беседу. На этом дорожка закончилась, и звук оборвался. Клим прокрутил список записей, посмотрел даты и время. Последняя была датирована позавчерашним числом. Получалось, что вчера интервью Женя не брала.

Синий кожаный блокнот — Женин полевой дневник. Клим полистал его и отметил неровность почерка. Много зачеркиваний. Какие-то черточки на полях. Вопреки давно заведенному ею же порядку, в эту поездку Женя вела записи хаотично. А ведь она была жутко педантична в отношении всего, что касалось работы.

Ноутбук. Пароль Клим знал. Здесь все было как обычно. Рабочие папки и ничего лишнего. Клим зашел в браузер, но и там ничего интересного не обнаружил. Все сугубо по работе. Отметил, правда, что запросов мало, но, может быть, Женя просто предпочитала не тратить время на интернет и сухие статьи, когда можно получить материал у первоисточника.

Телефон. Он оказался выключен, но после включения все равно потребовал пароль, и в отличие от предыдущего этот Климу известен не был. Он наугад попробовал две комбинации — дату Жениного рождения и день рождения Максима, но ничего не подошло, а смартфон предупредил, что следующая попытка — последняя. Женя была достаточно ответственной, чтобы сгенерировать набор случайных чисел, поэтому больше Клим пытаться не стал.

Тем более его ждала следующая находка.

Чек из магазина. Его Клим обнаружил под кроватью, и он заинтересовал его особенно. Печенье, колбаса, макароны, томатный сок. Томатный сок Женя терпеть не могла. Купила кому-то? Саргылане Ивановне? А все остальное? Слишком простой набор продуктов. Клим скорее готов был поверить, что Женя помогала готовить старушке. Тогда чей это чек? На нем были дата и время. Шесть часов сорок две минуты, день вчерашний. Выше располагались адрес и название магазина. Сейчас он наверняка закрыт, а завтра утром можно сходить и пообщаться с продавцом. Наверняка он или она знает в лицо всех своих клиентов. Саргылана Ивановна сказала, что Женя никогда не запиралась. Запирает ли сама хозяйка дом, когда уходит? Была ли возможность у кого-то зайти в комнату? Или, быть может, он зря переполошился и Женя сама приводила сюда кого-то… С ее-то обостренным чувством границ? Вряд ли. Хотя кто ее знает… Что он так вцепился в этот чек? Однако чутье шептало, что игнорировать находку не стоит, а за много лет работы Клим привык ему доверять.

Последним найденышем числился небольшой, туго зашитый мешочек из дубленой кожи, внутри которого на ощупь угадывалось что-то твердое и плоское. Мешочек был похож на оберег. Клим достал его из Жениного рюкзака. Он лежал на самом дне, придавленный другими вещами, и это удивило. Безделушки Женя не покупала и с собой не носила. А стоящую вещь таким образом бы не бросила. Очень хотелось заглянуть внутрь, но Климу, периодически имеющему дело с артефактами, разумеется, было известно, что попытка самостоятельно вскрыть подобные вещи может оказаться чревата серьезными последствиями.

Клим решил, что утром покажет мешочек Саргылане Ивановне. Быть может, она что-то подскажет. А если нет… У него тут целый штат этнографов с Романом Владимировичем во главе. Он же хотел быть полезным. Вот пусть и побудет.

Закончив перебирать находки, Клим сел на кровать и ощутил, как навалилась усталость. Он достал телефон, поморщился от количества входящих с рабочих номеров, написал короткое сообщение Яше, надеясь, что брат все поймет и не обидится, потом перешел в чат с Максом:

«Спишь?»

Ответ пришел почти сразу.

«Нет. Как мама?»

Клим вздохнул.

«Состояние стабильное. Угрозы для жизни нет. Телефон в палату проносить нельзя».

«Что за странная больница?»

«Такие правила».

«Ты ей передал?»

«Да».

«Спасибо».

«У тебя все хорошо?»

«Да».

«Я спать. Добрых снов. Долго не сиди».

«Хорошо. Спокойной ночи».

Клим проверил будильник, положил телефон на стол, переоделся в домашнее, попутно порадовавшись, что не забыл теплые носки, и упал на кровать. Постельное белье пахло Женей. Странно было чувствовать ее запах в этом незнакомом месте. Странно и в то же время успокаивающе.

— Спокойной ночи, Женек, — шепнул он в подушку.

И провалился в сон.

Двадцать лет назад

— Клим, — позвала Женя и присела на подлокотник дивана, чинно сложила руки на коленях.

Клим напрягся. Такое Женино поведение всегда предвещало какую-нибудь просьбу или новость. Как правило, из ряда вон выходящую. В последний раз она так пришла сообщить, что задумалась, поставила на конфорку пластмассовый электрический чайник и включила ее…

— Слушаю, — отозвался он.

— У меня через неделю день рождения.

— Я помню, — на всякий случай уточнил Клим. К своей гордости, он и правда помнил и даже подарком уже озаботился.

— Ага. Двадцать пять лет. И я тут подумала… В общем… Хм…

Клим присмотрелся к Жене внимательнее. Обычно хождение вокруг да около ей было несвойственно. Оттого напрягся еще сильнее.

— Давай, говори уже, — поторопил он. — Чего-то конкретного хочешь?

— Ну как бы да, — кивнула Женя. — Ты же сейчас ни с кем не встречаешься. Займись со мной сексом.

Сначала Клим решил, что ослышался. Не могла же Женя правда…

Хотя…

— Зачем?

— Мне надоело быть девственницей.

— Захотелось попробовать, как оно?

— И это тоже.

— Жень…

На языке вертелось «я пас» и «давай это не ко мне». Но сказать такое… «Я тебя слишком уважаю». Это было абсолютной правдой. Но для Жени это будет из того же списка. Она не поймет.

— Мне больше некого попросить, — опустила глаза Женя.

Клим приподнял брови. Ну вообще супер. А на это, выходит, ему не нужно обижаться.

— Я хочу, чтобы это был ты, — серьезно сказала она.

Клим сглотнул. Здесь возразить было нечего.

— Ты можешь хотя бы подумать? — попросила Женя.

— Я подумаю, — пообещал он больше для того, чтобы свернуть тему.

— Спасибо.

— И ты подумай, может, оно тебе все-таки так не надо.

— Да я вроде не сегодня все решила, — улыбнулась Женя, встала с подлокотника и ушла на кухню.

В день своего рождения Женя вела себя абсолютно обычно. Утром сходила на пары и отработала часы на кафедре, днем вернулась, созвонилась с отцом и долго с ним болтала, вечером накрыла стол и достала из холодильника тортик — увы, покупной. Клим вставил в крем две свечки-цифры — милая традиция, которая пришлась в этом мире ему по душе, — зажег их, Женя задула. И в какой-то момент он решил, что она передумала и что самым правильным будет ей ни о чем не напоминать, чтобы не смущать. И, честно говоря, вздохнул с облегчением. Он зачем-то слазил в интернет, там начитался, как оно у девушек в первый раз бывает, и идея лишать кого-то девственности перестала казаться соблазнительной. Особенно Женю.

Потому что это Женя. Клим не то чтобы был готов заняться сексом с кем угодно, но относился к этому вопросу довольно просто. Однако не тогда, когда речь шла о ней. Выходило, что с кем угодно можно, а с Женей — нельзя, потому что она стала ему дорога. А то, что дорого, нужно оберегать. Почему-то именно с ней срабатывало все, чему учил когда-то отец.

— Может, прогуляемся, — предложил Клим. — Погода хорошая.

— Нет, — ответила Женя. — Ты так и не сказал, что ты против. Значит, согласен, да? Тогда давай не будем тянуть. Пойдем.

Сердце ушло в пятки. Не прокатило.

А Женя между тем направилась в комнату, там принялась молча разбирать и застилать его диван. Клим, застывший в дверях, понимал, что надо что-то сказать, остановить, но слова отчего-то застряли в горле. Он смотрел, как движутся ее руки, как короткие темные пряди свешиваются ей на лицо, когда она наклоняется, и видел, как покраснела у нее шея.

Нужно было отказать. Прямо сейчас.

Женя закончила и повернулась к нему.

У нее были слегка поджаты губы, и дышала она чуть чаще, чем обычно. И так смотрела…

Клим попробовал улыбнуться ободряюще, но почувствовал, что вышло наоборот.

— Женек, — попытался он воззвать к ее разуму. — Подожди. Ты точно уверена…

— Ага. Раздеваться, да?

И она порывисто стянула с себя футболку, едва в ней не запутавшись. Почти плоская грудь, выпирающие ребра, светлая кожа с проступающими венами. Климу захотелось включить обогреватель. Замерзнет же. Окно вон открыто, а на календаре октябрь. Женя между тем расстегнула ремень, хлестко вжикнула молнией на ширинке и вылезла из джинсов. На ней было белье телесного цвета, но оно все равно выделялось на фоне ее кожи. Клим поборол желание отвести взгляд.

Надо было срочно что-то придумать…

А Женя смотрела на него. И на лице ее ясно читался страх. Страх, что он ей откажет. Ладно, раз ей так хочется… Пусть. Клим не особо верил, что она реально понимает, о чем просит. Сейчас они начнут, и она передумает. И он ее не обидит, и все хорошо сложится. Да.

Клим стянул футболку и взялся за ремень. Заметил, как Женя натужно сглотнула. «Точно передумает», — решил он и стянул джинсы. Его одежда кучей опустилась на ее — аккуратно сложенную.

Женя подошла к нему сама. Поежилась, когда Клим обнял ее, слегка прижав к себе. Она была почти одного с ним роста, и они остались стоять, глядя друг другу в глаза. А кожа у нее была нежная, бархатистая и совсем не холодная. Очень-очень приятная на ощупь кожа. А у Клима уже пару месяцев никого не было…

— Можно мы выключим свет? — неуверенно попросила Женя.

— Хорошо, — согласился Клим, начиная догадываться, что так или иначе все случится.

Он погасил люстру, и они легли на диван. Клим накрыл их одеялом. Так ей будет тепло. Мелькнула мысль предложить подремать, но Клим представил себе Женину реакцию и раздумал.

Он чувствовал, как она напряжена. Нужно было сразу отказать. Сразу! Зачем он зашел так далеко? С другой стороны, даже сейчас еще можно…

— Так, ладно, давай, — шепнула в темноте Женя.

Бери меня, я вся согласная. Чудесно. Клим зажмурился.

— Жень…

— Я тебе совсем не нравлюсь, да?

— Нравишься. Дело не в этом.

— А в чем?

— Ну…

— Клим, если я тебе противна, просто уйди. Но если нет… Я уже точно все решила. И если ты не согласишься, то я… — она запнулась почти неощутимо, но Клим заметил, — найду того, кто согласится.

Клим зарычал про себя. Он не очень верил, что Женя действительно решится на такое сумасбродство. Но неделю назад он не верил и в то, что она способна ему предложить подобное.

И он ее поцеловал. Надо же было с чего-то начинать. Женя не сразу, но ответила. Вышел спокойный тихий поцелуй, начисто лишенный страсти. Показалось, что она задышала ровнее. Успокоилась? На форуме, где Клим читал соответствующие истории, некоторые девушки писали, что в первый раз было больно, страшно, стыдно, неуютно и что они в принципе предпочитают не думать про этот опыт. Климу очень не хотелось, чтобы у Жени вышло так. Наверное, именно поэтому ее заявление, что она найдет другого, и сподвигло его начать. В этом было что-то глубоко извращенное, но он обещал о ней заботиться.

Внезапно пришло воспоминание: Женя поцеловала его, а он предложил ей прийти, если еще чего попробовать захочется. Вот она и пришла.

Он просунул руку Жене под спину и расстегнул бюстгальтер. Она приподнялась, помогая снять его, и неожиданно нервно хихикнула.

— Ты чего? — испугался Клим.

— У тебя ноги холодные, — шепнула Женя.

Ха. Ха-ха.

— Могу надеть носки.

— Нет, что ты… Продолжай.

— Жень…

Она подняла к нему лицо. Глаза уже привыкли к полумраку, и Клим ясно видел его очертания. И вдруг подумал: ну не могло же в самом деле быть так, что она ни разу не влюблялась, и никто ей не нравился, и никого ей не хотелось. И что случилось? Не решилась подойти? Или кто-то не ответил взаимностью? Да, она все детство и всю юность промоталась с отцом по городам и весям, но ведь потом училась в университете, и что — там парней не было? И если он ей сейчас тоже откажет…

— Точно?

— Да.

— Дальше сама разденешься?

— Да.

Последнюю деталь одежды она сняла быстро и очень застенчиво. Пришлось тоже разоблачаться. Возбуждение уходить не желало. И даже презервативы дома были. Радости молодости оборачивались горестями.

Пока Клим совершал необходимое, Женя разглядывала потолок. Нужно было как-то начать, и Клим потянулся ладонью вниз, но Женя резко сжала бедра.

— Давай без всего этого, — попросила она, явно напугавшись. — Давай просто.

Клим попытался осмыслить просьбу. То есть — просто? Захотелось уточнить, а как вообще Женя видит весь этот процесс. На его взгляд, он и так был не очень сложным, но вот прям так… с разбегу… А смысл?

Клим поцеловал ее еще раз, прошелся губами по шее, спускаясь вниз, накрыл ладонью грудь…

Женя под ним ощутимо напряглась и съежилась, втянула голову в плечи.

— Передумала? — быстро спросил он. Все-таки зря они все это. Как она потом с ним говорить будет?

Она замотала головой.

— Нет-нет… Клим… Правда… Тебе не надо… Совсем не надо… Давай просто…

Клим убрал руку. Женя облегченно выдохнула, как будто он ее мучить собирался. А он ведь наоборот. И как себя с ней вести? Как ее подготовить? Женя ему явно помогать не собиралась. И Клим уже окончательно решил все прекратить, но Женя вдруг взяла его за плечи и тихо попросила:

— Пожалуйста.

Так отчаянно попросила. «Ладно», — сдался Клим. Поступил же конкретный запрос. Значит, нужно оттолкнуться от него. И он начал.

— Больно! — пискнула Женя.

Клим замер. «Еще бы не больно», — малость обозленно подумал он. Ему тоже было не слишком-то приятно. Зря Женя не согласилась хоть на какую-то прелюдию. Климу всегда казалось, что лишить девушку девственности — едва ли не почетно. Однако он уже понял, что после этого вечера никогда больше не сможет так думать. И вообще вряд ли согласится повторить этот опыт.

— Жень, хватит, — все-таки решил Клим, отстраняясь.

— Нет! — Она вцепилась ему в плечи, привлекая обратно. — Нет, давай закончим. Пожалуйста.

— Так больно же…

— А с другим и в другой раз по-другому будет?

Она отвернулась, тяжело дыша, и Клим про себя чертыхнулся. Ну за что ему это все? Не отпускало ощущение насилия. Еще бы понять над кем: над ней или над ним… Надо было что-то с этим делать. Что ж, ласка тоже бывает разной.

— Жень, — позвал он, а потом подумал и добавил: — Чернава.

Женя повернула к нему лицо. И вроде бы выдохнула чуть расслабленней. Клим улыбнулся. Угадал. Он прижался лбом к ее лбу и заглянул ей в глаза.

— Эй…

Она все-таки улыбнулась в ответ и кивнула.

— Если ты правда хочешь, то придется немного потерпеть. И постараться расслабиться. Так что решай.

Женя мелко закивала.

— Я постараюсь, — пообещала она.

Клим погладил ее по щеке. По волосам. Поцеловал в лоб. На все это Женя прореагировала спокойно. Ну хоть что-то можно.

Ладно…

Еще раз. Мягче, аккуратнее, обняв.

Клим уткнулся носом ей в шею, коснулся губами натянутой жилки. Женя зажмурилась и сморщилась, но дышала уже не так напуганно.

— Скоро все закончится, — пообещал он.

— Стой! — приглушенно воскликнула Женя, когда все наконец получилось. Клим остановился. Она лежала под ним и мелко вздрагивала. Очень хотелось верить, что все-таки от возбуждения. Но…

— Жень, мне закончить?

— Н-нет…

— Ладно. Тогда я аккуратно, да?

— Да…

И Клим продолжил. Он очень старался быть как можно аккуратнее и все надеялся получить от Жени в ответ хоть что-то: если и не отдачу, то хотя бы подтверждение того, что ей как минимум не плохо. Но не получил. Меньше чем через полминуты этого странного действа Клим осознал всю бесполезность их занятия. Женя хотела лишиться девственности — она лишилась. Что же касается остального, то, на взгляд Клима, сексом здесь и не пахло. Ощущение насилия так никуда и не пропало. А это уж точно никуда не годилось. Он остановился и отстранился.

— Ты уже все? — едва ли не испуганно спросила Женя.

— Нет.

— А почему ты…

Клим сел и тяжело вздохнул.

— Потому что то, что мы делаем, — ненормально.

Женя натянула на грудь одеяло и тоже села. Зашипела.

— Ты лежи, — спохватился Клим. — Ну-ка…

Он засуетился вокруг нее, помог устроиться обратно, накрыл, приобнял.

— Совсем никак было, да? — спросил он.

Женя подтянула колени к груди.

— А ты не обидишься?

— Нет.

А на что тут было обижаться? Она же не дала ему ничего сделать.

— Не то чтобы совсем противно, но… Что люди находят в этом приятного?

— В том, что сейчас было, — точно ничего приятного не было, — согласился Клим.

— Странное ощущение, — призналась Женя. — Будто в тебя влезли по самое не могу. Честно говоря, я думала, как-то по-другому будет.

— Обычно и бывает.

Женя кивнула. Клим вздохнул.

— Дело не в тебе. Просто так все же не надо было. Какая-то фигня вышла. Эй, Жень, ты чего? Плачешь, что ли?

Ну вот! Говорил же: не надо! Сам виноват! Повелся на ее уговоры!

— Жень… Женек… Ежики не ревут. Ручьи в лесах должны оставаться пресными!

Женя засмеялась сквозь слезы, и у Клима от сердца отлегло. Раз смеется, значит, не все потеряно.

— Хочешь чего-нибудь? — спросил он. — Сводить тебя в душ? Или, может, сладкого чаю покрепче? С тортом, а? Женя! Я ж тебе подарок не вручил!

Он вскочил с дивана, включил свет и ринулся к шкафу, открыл его, пошарил рукой по верхней полке, нашел там искомое и вернулся обратно. Женя лежала, уткнувшись лицом в подушку. Когда он сел рядом, повернулась и уставилась ему в глаза.

— Чего? — не понял Клим.

— Ты голый, — шепнула она.

— А. Это да. А это твой подарок.

Все так же избегая смотреть на него, Женя села, прижав одеяло к груди, взяла подарочный пакет и достала из него книгу. Подарок придумал Яша, а Злата помогла найти и купить нужное. И сейчас, глядя на лицо Жени, Клим радовался, что решил посоветоваться с ними.

— Ух ты, — выдохнула она, и глаза ее восхищенно загорелись. — Такая красота. Ты где это нашел?

— Неважно. Нравится?

— Очень.

Она листала шершавые страницы и водила пальцами по старинным фотографиям, сделанным каким-то неизвестным Климу исследователем-этнографом за много лет до ее рождения. Клим не мог до конца понять Женину страсть, но мог ее поддержать.

Женя пролистала альбом до конца, вернула его в пакет, пакет поставила на пол и снова посмотрела на него.

— Спасибо, — очень серьезно сказала она.

Клим кивнул.

Чуть позже они сели вдвоем смотреть комедию. Диван собирать не стали, только постельное белье убрали. Женя принесла торт, и они ели его ложками прямо из коробки. Было вкусно. Она сидела, оперевшись спиной на его бок, а потом и вовсе позволила себя обнять, чему втайне Клим очень обрадовался: раз не брезгует его прикосновениями, значит, он ее не отвернул от себя.

Клим смотрел, как Женя облизывает ложку, держа ее донцем вверх, и смеется над очередной шуткой, и пытался понять, зря сегодня все было или нет. И в конце концов решил, что нет смысла сейчас судить об этом. Время покажет. А пока можно и фильмом насладиться.

Климу снова снилась Женя. В этом его сне ей было двадцать восемь, и она была беременна. Дверь в ее комнату стояла открытой, поэтому он постучал о косяк и вошел. Женя сидела на самом краешке хорошо знакомой ему узкой односпальной кровати, уставившись на свой огромный живот. Стоило Климу переступить порог, как она подняла на него глаза. Ее взгляд его напугал.

— Это ты… — прошептала она.

— Что?

— Это ты во всем виноват! — закричала она. — Ты! Ничего бы не было, если бы не ты!

— Женя…

— Я не хочу! Не могу! Верни все как было!

— Жень…

— Я не хочу! Я не готова! Почему я должна через это проходить?! Забери своего ребенка и уходи!

И она принялась жать руками на живот, словно решила выдавить из себя их сына до срока. Клим ужаснулся, кинулся к ней, чтобы остановить… и проснулся.

Под окном орал петух. Ему вторил соседский. В комнате было холодно. Перед глазами все еще стояло бледное перекошенное лицо Жени, в котором страха было куда больше, чем ненависти, но реальность постепенно возвращала его себе. Клим вспомнил, кто он и где он, а главное — почему он здесь. Чертыхнулся. Одновременно пришло две мысли: о том, что надо позвонить в больницу и что вчерашняя тоска по деревенской жизни была преждевременной.

Закутавшись в одеяло, Клим сел на кровать и дотянулся до телефона. Дисплей безжалостно показал местное время: шесть часов семь минут. Врач сказал звонить после утреннего обхода, а до этого еще было далеко. Клим бездумно поводил взглядом по комнате и остановился на предметах, разложенных на столе. Прикрыл глаза. Профдеформация налицо. С чего он вообще решил, что Женин сон вызван чем-то извне? Кажется, устроенный им вчера обыск — результат сдавших нервов и недосыпа. Потому что иначе выходило, что ему остается только ждать. А этого Клим совсем не умел. И мысль о том, что он ничего не может сделать, доводила до зубного скрежета.

Клим снова посмотрел на предметы. На чек. Нет, с чеком определенно что-то не так. И еще этот студент…

Или ему все же нужно выключить в себе следователя и просто сидеть рядом с Женей и держать ее за руку, если позволят? Может быть, это поможет ей вернее, чем его попытки увидеть и раскрыть несуществующий заговор?

Но ведь до конца утреннего обхода еще есть время, а приемные часы начинаются в обед…

Позвонить Максу? Рано, у него всего четыре утра.

Поспать еще? Ведь не выспался же…

И чтобы снова мучили кошмары?

Нет, хватит с него, у него тут наяву их вполне хватает.

Клим отбросил одеяло и тут же проклял все.

И как Женька в таком дубаке живет? Она же терпеть не может холод. Это зимой, пока жарили батареи, она задыхалась и открывала окна нараспашку, а вот осенью, когда ртутный столбик на термометре устремлялся к нулевой отметке, но отопление еще не успевали дать, у них в квартире всегда работали обогреватели. На кухне, в коридоре и в ее комнате. Женя ходила по дому в шерстяных носках и куталась в шаль. Кидала нервные взгляды на вечно босого Макса. В первую Максову осень Женя все пыталась одеть его потеплее и даже сама купила сыну что-то из одежды — кажется, теплый слипик и комбинезончик с шапочкой. А он, Клим, отмахивался, говорил, что ребенка надо закалять, а то будет хилым. И в какой-то момент Женя сдалась и больше к этой теме не возвращалась, а потом постепенно вообще перестала участвовать в решении каких-либо вопросов, касающихся Макса, просто молча соглашаясь со всем. Может быть, стоило дать ей тогда хоть немного проявить инициативу? Но ее предложения и бесконечные опасения казались ему бредом. Кипятить воду для ванночки, ежедневно перемывать все игрушки, надевать на ребенка теплые носочки дома… Клим искренне не понимал, зачем все это? И проще было все сделать по-своему. А может, позволь он ей, и все пошло бы не так. Ну, вскипятила бы Женя за вечер двадцать кастрюль для купания, сошла бы с ума и в следующий раз уже так не заморачивалась. Зато искупала бы пару раз Макса и, быть может, прониклась любовью к этому занятию. А так только ворчала, что после них вся ванная в воде.

И может, тогда не случилась бы та ужасная сцена перед Жениным отъездом и Макс не сказал бы всего, что сказал и им обоим, и ей отдельно. Клим до сих пор не верил, что сын мог так думать. Наверное, поэтому избранное наказание почти нельзя было назвать таковым.

Клим помотал головой и встал с постели. Умыться, затопить печь, наколоть дров. Позавтракать. А там, глядишь, и магазин откроется, и можно будет узнать, кто тут любитель томатного сока.

Завтрак Клим приготовил себе сам. Рассудив, что коли есть курицы и петух, то и яйца должны быть, он с разрешения довольной наполнившейся дровами поленницей Саргыланы Ивановны слазил в курятник и из найденного там соорудил себе омлет, сел поближе к прогревшейся печи и принялся есть. Домашние яйца были не чета покупным, и ностальгия по деревенской жизни нахлынула вновь. Вот выйдет Женька из больницы, они с ней сядут и обсудят покупку домика в деревне. Нужен двухэтажный. Первый этаж займет он, второй пусть достается Жене — там ей никто не будет мешать работать. Хорошо! А потом, глядишь, Макс женится, внуки появятся, будут ползать по травке. Вообще красота.

Доев, Клим помыл посуду, под одобрительный взгляд Саргыланы Ивановны снова покормил огонь — в их с Женей ситуации помощь высших сил точно не помешает, — и подсел к старушке.

— Саргылана Ивановна, а вы мне случайно не подскажете, что это такое я у Жени нашел?

И протянул ей зашитый кожаный мешочек. Старушка взяла мешочек в руку, прощупала, а потом неожиданно резко сунула его ему обратно.

— Убери-ка, — отрывисто велела она. — Нельзя такое чужим трогать и в дом приносить.

— Что это? — нахмурился Клим.

— Внутри подвеска с духом-помощником шамана. Никому нельзя трогать. Навлечет беду. Откуда она у Женьи?

— Не знаю.

— Ежели подарок, то только ей и можно прикасаться.

Клим повертел мешочек в пальцах. Подарок от шамана, который Женя небрежно бросила на дно рюкзака, чтобы потом и вовсе о нем забыть? Верилось слабо. Скорее, вообще не верилось.

— Саргылана Ивановна, а Женя вам томатный сок не покупала?

— С чего бы это?

— Да так, просто спросил. А во сколько местный магазин открывается?

Магазин открывался в девять тридцать. К этому времени Клим обошел почти весь поселок и на всякий случай запомнил, что где находится. Поселок ему понравился. И вид на реку с отвесного берега открывался потрясающий. Клим решил, что обязательно придет сюда с Женей. Он был уверен, что ей есть что рассказать об этих местах. Женька умела фантастически интересно преподносить информацию, когда ловила волну. Ему всегда казалось, что студенты должны ее очень любить. Впрочем, на семинарах и экзаменах она спрашивала жестко, славилась своей принципиальностью и дотошностью, и в университете среди учащихся за ней закрепилась кличка Ведьма.

Магазин, который Клим нашел по указанному в чеке адресу, неожиданно порадовал ассортиментом. А вот цены оказались кусачими. Клим приобрел печенье, упаковку чая, бутылку воды, пакет лапши и три коробки конфет. В столь ранний час он был единственным покупателем, и ничто не мешало ему пообщаться с продавщицей. И пока он пытался сообразить, как лучше начать разговор, чтобы не накликать на себя ненужные подозрения, боги решили ему помочь, и женщина за прилавком заговорила первой.

— Путешествуете? — поинтересовалась она.

Клим расплылся в самой что ни на есть искренней улыбке. Тут главным было установить контакт, а дальше он знал что делать. Когда-то давно Клим умел производить впечатление на женщин. После рождения Макса, правда, перестал использовать этот свой навык по прямому назначению — очаровать участкового врача в детском отделении поликлиники, чтобы им дали справку вне очереди, ведь не считается. Ему стало просто не до того, да и, честно говоря, к этому моменту Клим уже успел нагуляться, но порой ему начинало казаться, что навык заложен у него в базовой прошивке. Просто есть, и все. И при необходимости включается сам по себе.

Клим заглянул женщине в глаза. Обычно люди не любят, когда им смотрят в глаза, но на самом деле весь секрет в том, как именно смотреть.

— Я тут по работе, но надеюсь как-нибудь просто так вернуться. У вас очень хорошо.

— Да что у нас тут есть?

— Природа.

Женщина широко улыбнулась.

— Природа хороша, да, — согласилась она. — На берег уже ходили? Оленёк наш — одна из самых длинных рек в России, между прочим. А что за работа привела?

— Я к местной группе этнографов приехал. Может, знаете их?

— Как не знать. Ходят, покупают. Есть-то всем хочется.

— Это да, — согласился Клим. — А у вас хороший магазин. И выбор большой, даже неожиданно, что так.

— А то! — Женщина оперлась локтями на прилавок и наклонилась вперед. — Нам продукты самолетами доставляют. И все у нас есть. Было как-то раз: самолет упал, так добровольцев собирали, чтобы в лес за грузом идти. На себе несли. А там шесть тонн было. Все донесли. Ни одного яйца не разбили.

— Ого! — искренне восхитился Клим. — Слушайте, совсем забыл, а томатный сок у вас в продаже есть?

Продавщица поникла.

— Позавчера последнюю банку забрали. Я в список уже внесла.

— Вот повезло человеку, — задумчиво изрек Клим.

— Да вряд ли, — вздохнула продавщица. — Так заикается, бедолага. Ни одного слова нормально сказать не может. И студенты его такие же бедняги. Как же он им в их университете лекции-то читает?

Клим замер, точно волк, почуявший дичь. Потом взял себя в руки.

— Возьмите, — улыбнулся он и протянул продавщице одну из купленных коробок конфет, — чай попьете.

— Ой, да что вы…

— Берите-берите. Сделайте мне приятно.

Продавщица зарделась и взяла.

До дома Саргыланы Ивановны Клим едва ли не бежал.

Сама хозяйка нашлась за домом. Она кормила кур, рассыпая зерно из передника.

— Саргылана Ивановна, — позвал Клим. — А скажите мне, Женя сюда кого-нибудь приводила? В дом, в свою комнату.

— Ты что такое удумал? — нахмурилась старушка. — Никого она сюда не водила.

— А без вас могла привести?

— Да я все время дома.

— А когда ее врачи забирали, кто еще в ее комнате был?

— Да только я и была. Я ж скорую и вызвала. А когда этот ее второй прибежал, Женью уже аккурат на носилках с крыльца спускали.

— Понял… Саргылана Ивановна, а я продукты в дом занесу, можно? Как дверь открыть?

— Так открыто же. Иди.

Клим ринулся в дом. Дверь действительно была открыта. И располагалась она с другой стороны от курятника и огорода. Кто угодно мог дождаться, когда старушка уйдет туда, и незамеченным войти внутрь. Клим занес продукты в комнату Жени, схватил одну из двух оставшихся коробок конфет и побежал в больницу. Обход заканчивался в час дня, но у него не было сил ждать.

Однако у больницы его ждал очередной сюрприз.

Там кружил, пытаясь заглянуть в окна на первом этаже, вчерашний студент.

— Эй, ты! — гаркнул Клим, подлетая к нему.

Студент подскочил, заметался и, кажется, собрался бежать, но размышлял слишком долго, Клим оказался проворнее, поэтому настиг его быстрее, чем тот успел осуществить задуманное.

— Ты чего тут высматриваешь?

Студент задохнулся от возмущения, поправил очки на носу и принял вид весьма воинственный. Клим подумал, что, будь они в дикой природе, вот прямо сейчас и сцепились бы. О звериных повадках он знал много еще с детства, да и в свое время они с Максом не одну энциклопедию прочли от корки до корки, а на память Клим никогда не жаловался.

— А вы кто такой? — с вызовом пискнул студент.

— Я тот, кто задает вопросы, — хмуро ответил Клим. — Я тебя второй день наблюдаю. Ты кого-то потерял?

Парень поджал губы и побагровел. Взгляд его приобрел выражение самого что ни на есть праведного негодования. Клим поднял бровь. Что за детский сад?

— Я хочу знать, что с Евгенией Савельевной, — выпалил юноша. — Почему нам не сообщают о ее состоянии? Чем она больна? Как долго пробудет в больнице? Это вы ей конфеты несете?

Вторая бровь догнала первую.

О, как интересно. Это то, о чем он подумал, или ему сейчас показалось? В любом случае не зря этот обалдуй ему сразу не понравился.

— Тебя как зовут?

— Антон.

— Послушай, Антон. Иди-ка ты обратно к своим и займись тем, чем вы обычно тут занимаетесь. Твой второй руководитель абсолютно здоров, и все вопросы ты можешь адресовать ему. А здоровье Евгении Савельевны — ее личное дело. Слышал о медицинской тайне? Ну вот.

Клим говорил и наблюдал, как студент все плотнее сжимает губы. Но вместо того, чтобы взорваться злобой и негодованием, он вдруг заскулил:

— Вы же из-за нее приехали! Ей так плохо? Просто скажите мне, что с ней!

И перед Климом неожиданно так ясно встал погожий июньский день шестнадцать лет назад, когда он сам, едва дыша, звонил на пост и просил сказать, как прошла операция, потому что Женя не брала телефон, а роддом был закрыт на карантин и внутрь не пускали…

— Она жива, — ответил он. — Стабильна. А теперь иди отсюда.

— Спасибо, — шепнул парень, развернулся и впрямь пошел вниз по улице.

Клим ругнулся сквозь зубы. Да ну тебя, Женька! Он летел сюда черт знает сколько не для того, чтобы успокаивать влюбленных по уши студентов! Она хоть знает? О, с Жени станется не замечать…

Вторую коробку конфет Клим вручил медсестре, которая еще не успела смениться. Медсестра в ответ взглянула на него виновато, и Клим ощутил, как зашевелились волосы на затылке.

Нет…

— Под утро давление упало, — шепотом поведала медсестра, предварительно оглядевшись, — сердцебиение подскочило… Но вы не пугайтесь, не сильно… Вы приходите, как обход закончится, я вас тихонечко пущу. Пока ведь в палате никого больше нет.

Чувствуя, как у него у самого подскочило сердцебиение, Клим пообещал вернуться после обхода, вышел из больницы, оперся на перила лестницы.

Что с Женей? А вдруг все-таки отравление? Что у них тут за лаборатория? Что они могли проверить? Женю нужно немедленно доставить в Якутск, пусть там разбираются. Как это организовать? Сейчас бессмысленно ругаться с врачом. Нужно дождаться окончания обхода, иначе только разозлит. Ладно… У него еще есть другое дело…

И Клим направился к школе, где разместились студенты и Роман Владимирович. Он шел, а перед глазами плясали черные точки.

Второй руководитель группы был в Жениной комнате. Саргылана Ивановна уверяла, что Женя никого не приводила, и Клим был склонен ей верить. Еще она говорила, что Роман Владимирович порывался забрать Женины вещи, но она его не пустила. Значит, он решил сделать это, оставшись незамеченным. Только вот не вышло. Что на самом деле он хотел найти? Или скрыть?

В школу Клим ворвался в совершенно взвинченном состоянии. Широким шагом прошел по коридору, отловил какую-то студентку и таким тоном поинтересовался, где искать ее руководителя, что бедная девушка едва сама не принялась заикаться, когда называла номер кабинета. Клим взлетел на второй этаж, промчался по коридору и, чувствуя, как вскипает кровь, и прекрасно понимая, что надо дать себе время остыть, шарахнул кулаком по двери, а потом, не дожидаясь, когда ему откроют, распахнул ее сам.

Видимо, до этого момента Роман Владимирович преспокойно пил чай и работал. Но столь внезапный приход незваного гостя привел его в состояние крайнего волнения. Он подскочил на месте и, тяжело дыша, попытался что-то сказать, но не смог выговорить даже первую букву.

— Что ты там делал? — прорычал Клим.

— Ч-ч-ч-ч…

— Я спрашиваю, что ты делал в доме, где живет Женя. Что ты забыл в ее комнате?

— Я… я… я… я…

Нужно было остановиться. Немедленно. Клим почувствовал, как закололо пальцы, и сила жаром прокатилась по венам. Создать пульсар. Напугать до полусмерти. Он расскажет все.

— Отвечай.

— Я… я… я… В-вы…

«Стоп, — внезапно прозвучал в голове холодный твердый голос Жени. — Он и так напуган до полусмерти. Клим, ты что творишь?»

Клим с трудом разжал кулак, в котором уже ощущал зарождавшееся зерно пульсара. И правда, что он творит… Гражданский же…

Он сделал шаг назад. Ощутил свое тяжелое дыхание. Постарался выровнять его.

— Давайте успокоимся, — предложил он скорее себе, чем Роману Владимировичу, хотя тому это тоже явно бы не помешало. Несчастный от страха аж побелел. — Я знаю, что вы были у Жени после того, как ее забрали в больницу. Что вы искали?

— Я-я-я н-н-не…

— Не врите мне, — устало попросил Клим.

Успокоиться у него получилось, но теперь изнутри поднималось нечто более страшное, чем слепая ярость, продиктованная страхом. Это была мрачная решимость, и Клим знал, что это чувство он сдержать не сможет. И Женин голос в голове уже не отрезвит.

Роман Владимирович сглотнул. Клим наконец огляделся. Судя по всему, это был учительский кабинет. Здесь были диван, шкаф, стол, маленький холодильник, микроволновая печь и тумбы. На тумбах стояли плитка и чайник, лежали какие-то продукты, среди которых обнаружилась початая пятилитровая банка томатного сока. Клим остановил взгляд на ней, затем снова повернулся к столу. Ему почудилось, что он увидел там что-то знакомое. Ноутбук, какие-то бумаги. Диктофон.

Диктофон.

Узкий, черный, один в один как его серебристый брат, которого он вчера разглядывал у Жени в комнате.

— Хорошая модель, — сказал Клим, кивнув на диктофон.

— Д-да, — наконец выговорил Роман Владимирович, то ли обрадовавшись, то ли окончательно испугавшись такой резкой смены направления их диалога.

— Подзарядки хватает на четырнадцать часов работы.

— Д-да.

— На самом деле на двадцать два. Включите любую запись.

— Ч-ч-что?

— Запись. Любую. Включите.

Роман Владимирович шумно выдохнул. Скривился.

— Д-да к-как в-вы с-смеете? В-врывает-тесь и т-требуете…

— Это ведь Женин, — перебил Клим. — Так?

— Д-да к-как…

— Так докажите мне обратное. Включите его.

Роман Владимирович кинул быстрый взгляд на диктофон. На лбу его выступила испарина. Клим понял, что нужного действия не дождется, в два шага преодолел расстояние до стола, схватил диктофон и нажал на Play.

Диктофон был хороший. Дорогой. Когда-то они с Женей договорились, как именно будут складываться на ведение хозяйства, а потом и по поводу содержания Макса, но в целом бюджет у них был раздельным. Однако иногда, когда кому-то требовалась какая-то дорогая вещь, они помогали друг другу, и этот диктофон был как раз одной из таких вещей. Женин голос, профильтрованный от помех умной техникой, разнесся по кабинету, внезапно причинив боль. Клим вспомнил свой утренний сон. А ведь это был не первый сон про Женю. До этого ему снилось что-то еще с ее участием… Медсестра сказала, что показатели ухудшились под утро. Могло ли это быть взаимосвязано? Будь Клим простым обывателем, сказал бы, что нет. Но он им не был.

Он нажал на Stop.

Роман Владимирович тяжело выдохнул и опустился на стул. Клим прошел дальше и сел на диван. Ноги плохо держали.

— Вы причастны к произошедшему с Женей? — спросил он.

— Н-нет, — выдохнул Роман Владимирович.

И Клим ему поверил. Роман Владимирович не был убийцей и отравителем. Он был просто жалким воришкой.

— Зачем? — спросил Клим и кивнул на диктофон, который до сих пор сжимал в руке.

Роман Владимирович опустил голову.

— У Евг-гении д-дар, — прошептал он. — Она ум-меет разг-говорить л-людей. Он-ни рассказы-зывают ей т-то, что б-больше никому не г-говор-рят. Мне нуж-жно защититься. А я н-не м-могу нап-пасть хоть н-на что-то. Вы рас-скажете в ун-ниверситете?

— Я расскажу Жене, — ответил Клим. — Пусть она решает. А пока она спит, это будет на вашей совести. Вы ведь не собирались его возвращать. Правда думали, что она не проснется и никто не узнает?

— Я ув-верен, Евг-гения с-скоро…

— Скоро, — кивнул Клим. — Очень скоро. Разумеется, она проснется.

— Клим С-с-с…

— Светозарович, — подсказал Клим. — Не надо меня утешать. Вы знаете, где Женя была позавчера и что она там делала?

— Н-нет…

Клим открыл список записей на диктофоне. Но и на нем не было ничего за позавчерашний день. Потом запустил руку в карман и вынул из него зашитый кожаный мешочек, который забрал с собой.

— Вы знаете, что это? — спросил он и протянул мешочек Роману Владимировичу.

Роман Владимирович взял мешочек в руки. Осмотрел. Прощупал.

— Нап-поминает шам-манский ам-мулет. Ж-животное.

— Какое животное?

— Ш-шаманы в-верят в д-духов-по-помощников. П-проводников. И к-крепят на свои од-дежды ам-мулеты, их сим-мволизирующие.

— А вы не верите в шаманов и духов?

— Я з-здравом-мыслящий ч-человек!

«Вот поэтому Жене и удается говорить с местными, — подумал Клим. — Она не считает их рассказы сказками. Не мнит себя умнее них. Не смеется над ними».

— Кто мог дать это Жене?

— Н-не з-знаю.

— Кто может знать?

— Н-не з-знаю.

Клим устало потер глаза. Снова клонило в сон. За последние двое с половиной суток он в общей сложности нормально спал шесть часов. Мало. Глянул на часы. Обход должен закончиться не раньше полудня. Пойти вздремнуть немного?

— Как поговорить со студентами?

— З-зачем?

— Они могут знать что-то о том, где позавчера была Женя.

— Я м-могу с-собрать…

— Соберите. К половине четвертого сможете?

— Д-да.

— Я приду.

Клим встал. Опустил диктофон в карман ветровки. Проследил за тем, как Роман Владимирович отвел взгляд. Уже много лет как Женя перестала ругаться на царящие в научной среде порядки. Вздыхала тяжело и бросала устало: «Бог им судья». И Клим решил: пусть оно так и будет. В конце концов, он был следователем, и его задачей было докопаться до правды, а не выносить приговор.

* * *

Семнадцать лет назад

Тем летом Женя уехала сначала в экспедицию, затем сразу на какой-то этнический фестиваль, а потом на неделю к отцу. А у Клима выдался аврал на работе, и они почти не общались. Иногда по вечерам, ужиная в пустой квартире чем-нибудь очень простым, Клим начинал ощущать, как не хватает взгляда напротив и возможности рассказать Жене про царящий вокруг дурдом. В самых общих чертах, разумеется, и только забавное, ужасы он предпочитал оставлять при себе, да и забавного хватало. В ответ Женя поведала бы, что происходит у них в университете, как мало в науке осталось самой науки, а потом бы махнула рукой и тоже рассказала пару забавных историй что про преподавателей, что про студентов…

Но сила недосыпа перебивала тоску, Клим падал на не заправленный с утра диван — если уж совсем по чести, то он и не помнил, чтобы собирал и вообще заправлял его тем своим первым рабочим летом, — и мгновенно засыпал. И ему ничего не снилось… А утром вставал часов в шесть, завтракал бутербродами и бежал на работу. Он мечтал о декабрьском отпуске. Никуда не поедет. Будет спать с утра до вечера, а потом с вечера до утра, и так все две недели…

По пятницам с мужиками с работы выбирались то в баню, то в бар, то в бильярд. Как-то раз играли в футбол — защищали честь своего отдела. Клим забил гол и подумал, что обязательно найдет у кого-нибудь видео и сбросит Женьке. Пусть гордится. Яков со Златой наконец поженились, чем его очень даже успокоили: несмотря на все, что успело к этому моменту произойти между ними, Клим продолжал переживать, что рыжая чертовка все-таки бросит его брата.

Сама Женя почти не писала и не звонила, на его звонки отвечала рассеянно, но ни на что не жаловалась, и Клим, в какой-то момент задумавшись, решил, что у нее там происходит что-то поинтереснее, чем он. Кольнуло, конечно, но жизнь вокруг кипела и требовала его деятельного участия, и ощутить себя выкинутым на обочину у Клима не вышло. Тем более Женя ему ничего не обещала и ничего не была должна. Он хотел свободы для себя и не мог при этом требовать от нее сидеть подле. Да и понимал: это будет уже не она.

Женя вернулась за неделю до начала учебного года. Перемену Клим увидел сразу. Ее природная худоба приняла совсем нездоровый вид, Женя в основном молчала и не бросилась демонстрировать свои находки, как это было всегда. Над кроватью у нее была развешана коллекция из вещиц, которые она привозила с практики и из экспедиций: какие-то маски, амулеты, украшения, даже небольшой бубен. В этот раз Женя не стала ничего вывешивать. Вручила ему костяной кулон на кожаном шнурке, и на этом все закончилось. А еще она не кинулась готовить, радуясь, что наконец-то оказалась на своей кухне. Клим подождал сутки — ну, устал человек с дороги, — подождал вторые… А потом принялся кормить их обоих всем тем же, чем питался в ее отсутствие сам: полуфабрикаты и что-то уже готовое, что надо было просто разогреть, перехваченный по дороге домой фастфуд, пельмени бесконечные… Каждый раз, когда он ставил перед Женей тарелку, она благодарила, но почти всегда возвращала ее едва тронутой. На прямой вопрос, что происходит, Женя ответила, что поездка выдалась сложной и ей просто нужно немного отдохнуть. Больше Клим расспрашивать не стал, хотела бы — рассказала сама.

Вопреки своему обыкновению работать по ночам, нынче Женя стала много спать. Пару раз Клим заходил в ее комнату, когда она вроде как работала, — они сняли двухкомнатную квартиру, как только оба начали зарабатывать, — но Женя резко опускала крышку ноутбука, а потом и вовсе стала держать дверь комнаты закрытой.

Клим, у которого уже успел сформироваться какой-никакой послужной опыт, мысленно составил список того, что с ней могло произойти. Пункты были один другого хуже. Он старался себя не накручивать. Выходило плохо.

Так прошло три недели.

А потом вечером он вернулся домой и обнаружил, что в квартире пахнет едой. Настоящей, а не всем тем, что пыталось себя за нее выдавать. Не удержавшись, ринулся на кухню. Женя стояла у плиты и ворочала лопаткой плов на сковороде.

— Привет, — кивнула она, увидев его. — Будешь есть?

Клим голодно сглотнул и немедленно подтвердил, что будет. Кинулся переодеваться и мыть руки: по-другому Женя его за стол не пускала.

Женя поставила перед ним полную тарелку плова и миску с винегретом (он почувствовал, что сейчас прослезится) и села напротив. Стала смотреть.

Клим ел и пытался угадать, что произошло. С чего такая перемена. Женя подсказок давать не спешила. Когда он закончил, она налила ему свежезаваренного чая и достала из духовки горячий яблочный пирог.

— Мы можем поговорить? — спросила она.

Клим, уже успевший откусить изрядный кусок пирога, перестал жевать. Поднял на нее взгляд. Женя выглядела все такой же разбитой. И почему-то виноватой. И его пронзило. Боги, да он идиот. Женя же с кем-то там сошлась и страдает, потому что она здесь, а он там. И сейчас скажет, что им нужно разъехаться. Потому что она отправляется к тому… Где он хоть живет? В каком городе? Или это он переедет сюда? Надо узнать имя и пробить по базам… А еще, выходит, все-таки пришло время разводиться… Они ведь так больше и не дошли до ЗАГСа. Женя даже порой радовалась: в универе кто-то попытался напугать ее отсутствием личной жизни у женщин-ученых, и она ткнула этому кому-то под нос паспортом. Больше вопросов не поступало. Да и Климу уже было так привычно. Вроде как пока есть печать, Женя так или иначе рядом. За пять прошедших лет Женька стала совсем родной.

А теперь он ее лишится. И не будет больше вечерних разговоров на кухне, совместной игры на гитарах, прогулок в час ночи, потому что ей вдруг стало душно дома и захотелось вырваться за пределы четырех стен… А кто позаботится о том, чтобы он не голодал? А кто позаботится о самой Жене? Он же обещал… А она ведь еще даже докторскую не защитила! После защиты кандидатской Клим уже представлял, во что все это выльется. Примерно такой же конец света, только раз в пять хуже. И как ему объяснить этому неизвестному мужику, как именно разыгрывать перед Женей их спасительный ритуал?

Женька! Подожди!

Чернава…

— Плохо получилось? — нахмурилась Женя.

Клим понял, что так и сидит с куском пирога во рту.

— Очень хорошо, — ответил он, с трудом проглотив недожеванный кусок. По правде, вкуса Клим не почувствовал, но иначе как вкусно Женя готовить все равно не умела.

— Ладно, забудь, — внезапно пошла на попятную Женя. — Ты доедай, а я пойду. Посуду помоешь?

И она встала из-за стола, но тут Клим не выдержал.

— Сядь! — рявкнул он, тут же спохватился и исправился: — Извини… Говори, о чем хотела.

Женя села, опустила глаза, глубоко вздохнула, потерла лоб ладонью… Клим терпеливо ждал.

— Я хочу тебе кое-что рассказать. Личное. Можно? — наконец произнесла она.

Клим отодвинул от себя тарелку с пирогом. Кажется, насладиться им сегодня была не судьба. Что ж, больше останется на утро. И на работу взять немного можно.

— Конечно, — ответил он. Решил, что сориентируется по ходу дела. Тут ведь как со свидетелем: коли начал доверять и пошел на откровенный разговор, то главное — не спугнуть. — Что ты хотела рассказать?

Но Женя опять замялась и замолчала.

Клим глянул в окно. Там царствовал сентябрь, солнце уходило за горизонт все раньше и раньше, вот и сейчас над соседней крышей уже разгорался закат, и скоро должно было стать темно, хотя часы показывали всего восемь вечера.

— Хочешь прогуляться? — спросил Клим. — По дороге и поговорим.

Женя закивала. Как ему показалось — с облегчением и благодарностью.

Выйдя из дома, они принялись бесцельно шататься по улицам и дворам, выбирая места, где будет поменьше народа. Женька шла молча, опустив голову в капюшоне и засунув руки в карманы своих шаровар: она все еще предпочитала одежду, висящую на ней мешком, полностью скрывающую фигуру, и жутко переживала, что в универ так ходить нельзя — она ведь теперь преподавала. Поверх воротника ее худи был накинут обод массивных наушников. Без них она из дома вообще не выходила. Со стороны Женя сильно смахивала на парня. Клим давно привык, что, когда они вместе, к ним обращаются не иначе как «молодые люди».

— Говори, — наконец предложил Клим, почувствовав, что ей не хватает решимости.

Они как раз дошли до какой-то детской площадки. Площадка была пустой. Женя села на качели и принялась раскачиваться, отталкиваясь от земли носками кроссовок. Клим опустился на соседние.

Женя еще немного помолчала, а потом, все так же не поднимая головы, все ему рассказала.

Во время экспедиции она познакомилась с мужчиной. Он был внуком одной из старушек, у которой она брала интервью. Они встретились в ее доме, и Женя не собиралась продолжать знакомство. Но мужчина оказался настойчив. И в конце концов она неожиданно для себя сдалась.

— Я не знаю, что на меня нашло, — морщась от стыда, призналась Женя Климу. — Это вышло как-то само собой. Раз — и мы уже гуляем по вечерам. Словно наваждение какое-то. Терпеть не могу состояние влюбленности. Ходишь как дура… Но вот, снова словила…

Гуляли по вечерам они почти три недели, до самого Жениного отъезда, и на исходе последней он позвал Женю к себе.

— Я согласилась, — без всяких эмоций поведала она и замолчала.

Клим подождал, пока его кольнет, но кольнуло вовсе не там, где он ожидал. Этот дебил о ней позаботился? Или именно из-за этого она сама на себя не похожа и ему — Климу — уже можно собираться в путь-дорогу, чтобы учинить расправу?

— У него дома никого не было, — тихо продолжила Женя. — Он поцеловал меня. Потом попытался раздеть, и я… я… Я не смогла… Я сказала ему прекратить… Сказала, что не хочу… Пока мы шли к нему, я думала… надеялась… что захочу, но не захотела…

Клим ощутил, как похолодело внутри…

— И он…

— Он прекратил.

Клим выдохнул. Такого облегчения он не испытывал уже очень давно.

— А потом заявил, что я фригидная, как и вся наша научная братия, — выпалила Женя, и вот теперь в ее голосе наконец зазвучали настоящие эмоции. Гнев. И что-то еще, чего Клим не разобрал. — Он сказал, что я занимаюсь всякой чушью. Сказал, что такие как я приезжают каждый год, берут интервью у его бабушки, но это абсолютно бесполезное занятие, которое никому не нужно, а нам за это платят деньги. Что мне уже двадцать восемь скоро, а у меня ни семьи, никого. Что я никому не нужна, и это немудрено. Что так и помру старой девой в окружении котов. Не понимаю, с чего он взял про котов… Я говорила, что не держу домашних животных…

К концу у Жени задрожал голос. Клим протянул к ней руку и осторожно коснулся рукава кофты.

— Ты в порядке?

— Как думаешь, то, что я делаю, правда никому не нужно? — спросила Женя, повернувшись к нему. Глаза у нее блестели.

— В смысле?

— Иногда мне начинает казаться, что этнографы варятся в каком-то собственном котле и если не станет небольшого круга лиц, который заинтересован в нашем деле, то никто о нас не вспомнит. Есть хоть какой-то смысл во всех этих интервью, статьях, конференциях, докладах, книгах? Мир так быстро меняется, еще немного, и то, что мы изучаем, вообще никого не будет волновать! Может быть, мне и впрямь стоит обзавестись мужем и детьми и засесть дома? Может, от этого будет больше пользы?

Ох. Клим обвел взглядом двор. Все стало на свои места. Женя усомнилась в смысле своей жизни. А проходить через такое и впрямь очень сложно и болезненно. Чего она сразу к нему не пришла?

— Вот именно, — кивнул он. — Мир меняется. И твоя задача — напомнить людям, что таким, какой есть сейчас, он был не всегда. Что было хорошее и было плохое. И что мы все всегда были разными. Что есть корни. И что их нужно знать. Твоя задача — сохранить память о том, что было, потому что однажды кто-то может захотеть узнать об ушедшем.

Женя хмыкнула.

— Иногда я пытаюсь представить, что бы со мной сталось, если бы папа все-таки уговорил мою мать оставить меня при себе, — тихо сказала она, глядя в никуда.

Клим тоже попытался. Вышло не очень хорошо.

Женя усмехнулась совсем мрачно.

— Хотя, думаю, меня бы уже не было в живых. Первые роды бы меня и убили. Мне как-то врач сказал, что самостоятельно у меня никогда не выйдет разродиться. Вот и все. И конец всем сомнениям и желаниям.

То ли на улице стало холоднее, то ли еще что, но Клим поежился. Хотелось подойти и обнять Женьку. Но он не решился.

— Я какая-то неправильная, — вздохнула Женя. — Когда мне было двенадцать, папа купил для меня энциклопедию для девочек. Я ее очень внимательно изучила. Мне все было интересно ровно до последней главы. Последняя была про секс. Я хорошо помню, как подумала: зачем люди такое друг с другом делают? Потом пришла к выводу, что это, наверное, только ради детей. И успокоилась. Я уже тогда решила, что детей у меня не будет.

— Тебе было двенадцать…

— Да, но на самом деле с тех пор мое отношение к сексу мало изменилось. Я тут почитала кое-что. Есть такие люди, которым секс не нужен. Думаю, я из них.

Что ж, теперь стало понятно, чему были посвящены хлопки крышкой ноутбука.

— Я не понимаю, почему людям это нравится. — Женя повернулась к нему. — Вот тебе почему нравится?

Неожиданный вопрос. Клим пожал плечами.

— Это приятно. Возбуждение, удовольствие, разрядка. Но вообще, знаешь, это как вариант общения. Возможность почувствовать человека рядом. Неужели совсем не хочется?

Женя покачала головой.

— Может быть, тебе просто еще не попался правильный мужчина?

— Не думаю.

— Зачем тогда ты попросила меня с тобой переспать? — осторожно спросил Клим.

Прошло уже почти три года, как это случилось, и они ни разу не поднимали эту тему, предпочитая делать вид, что ничего не было. На их отношения, к величайшей радости Клима, произошедшее никак не повлияло, и в конце концов он успокоился. Но вот теперь…

— Потому что сглупила, — поморщилась Женя. — Мне отчего-то захотелось привести себя к какой-то общей норме. Я вообще была уверена, что хотеть тут не обязательно. Все же занимаются этим, но не могут же все хотеть… И мне с какого-то перепугу тогда начало казаться, что это билет в другой мир, который закрыт для меня, пока я остаюсь девственницей, и что так я что-то узнаю или открою для себя, что-то пойму, что это меня изменит.

— Открыла?

— Нет, — вздохнула Женя. — Ничего там такого нет. И ничего не меняется. Это просто совокупность телодвижений, изначальным назначением которых является деторождение. В двенадцать лет я была куда умнее! — И вдруг спросила: — Слушай, а ты не знаешь какого-нибудь нормального места, где можно выпить?

— Знаю, — ответил Клим, почувствовав, что тоже бы не отказался немного разбавить их разговор алкоголем, уж больно откровенным и непривычным он выходил. — Сходим?

— Сходим, — уверенно отозвалась Женя и спрыгнула с качелей.

В баре, который тем вечером выбрал для них Клим, царила легкая непринужденная атмосфера всеобщей расслабленности: приветливо улыбался бармен, играла музыка, общались люди, и свет был приглушен ровно настолько, насколько это нужно, чтобы позволить себе приотпустить контроль. И неожиданно для Клима Женя этой атмосфере поддалась. Первый коктейль, второй, третий… Они все говорили и говорили, правда, уже о другом, да вообще обо всем на свете, и Климу было так хорошо оттого, что они снова вместе, снова рядом, и пилось как-то само собой, и в результате он очнулся, лишь когда понял, что уже не очень-то твердо стоит на ногах. Он вроде как еще связно мыслил, но тут же осознал, что последний бокал и впрямь стоит сделать совсем последним. Женька рядом смеялась над шуткой их соседа по барной стойке. Прям заливалась.

— Жень, пошли домой, — позвал Клим.

Решил: пока идут, оно и выветрится. А они за это время еще что-нибудь обсудят. А потом надо хоть чуть-чуть поспать. Утром же на работу.

Женя послушно со всеми попрощалась — Клим подивился внезапно нахлынувшей на нее общительности — и пошла за ним, не переставая похихикивать.

Уже через несколько шагов на улице Клим понял, что опьянел куда сильнее, чем предполагал.

— Давай такси, — предложил он.

Женька замотала головой и сморщила нос, как обиженный ребенок.

— Хочу гулять!

— Поздно уже.

— Ну, ты и езжай. А я пойду…

И правда пошла. Не в ту сторону.

Клим засмеялся и ринулся за ней.

К своему дому они все же вышли. Была уже глубокая ночь, похолодало, и они брели в обнимку, чтобы хоть чуть-чуть согреться. Настроение было прекрасным.

— Клим, а как думаешь, я ненормальная? — спросила Женя, когда он пытался попасть ключом по кнопке на панели домофона.

— Ничего ты не ненормальная…

— Тогда почему у нас с тобой ничего не вышло?

— Потому что ты не дала мне ничего сделать…

— А если бы дала?

— Жень, давай не будем…

— Почему?

Да потому что он не железный, черт возьми. Боги, все-таки в постоянных отношениях есть один плюс. Не нужно каждый раз думать, где найти женщину, согласную на секс…

— Я тебе не нравлюсь…

— Что за чушь…

— Клим…

Домофон наконец пиликнул и пустил их внутрь подъезда. В подъезде было тепло. Клима тут же разморило.

— Клим… — продолжила Женя неожиданно грустно, — я совсем страшная, да?

— Красивая ты…

— Я умру в одиночестве и даже без кошек?

— А я? Я же с тобой…

— Правда?

Лифт, судя по всему, шел с последнего этажа. Когда двери наконец разъехались, Клим шагнул в них и тут же ощутил, как Женька прильнула, обняв. Ее дыхание обдало его шею.

— Я правда тебе нужна? — спросила она.

— Ты — будущее светило отечественной этнографии, — пробормотал он, с трудом соединяя звуки в слова. — Ты всем нужна.

— А тебе?

— И мне…

«Я ж без тебя с голоду помру, — хотел пошутить он, но на это сил уже не хватило, тем более пришла вдруг другая, совсем не смешная мысль. — Вообще помру. От тоски…»

И Клим обнял ее в ответ. Женя прижалась еще ближе, Клим погладил ее по плечу, а потом обнаружил ее лицо совсем рядом. Женька смотрела на него с мольбой. И глаза у нее опять блестели.

— Жень…

Он снова ее погладил — в этот раз по спине: по надежно скрытым черным худи худым лопаткам, тонкой шее и выступающим позвонкам.

Лифт дрогнул и остановился. Открылись двери. Клим попытался отстраниться от Жени, но та неожиданно крепко вцепилась в него. Пришлось выходить вместе.

С третьего раза Клим сумел открыть дверь. Они то ли зашли, то ли ввалились в квартиру. Женя все еще обнимала его и не дала включить свет.

— Не бросай меня, — выдохнула она.

— Куда я от тебя денусь…

— Найдешь кого-нибудь, кто будет тебе не только готовить, но и в постели…

— Женя…

Она казалась очень тяжелой. Размякший организм отказывался нести такой вес.

— Спать надо, — решил Клим. — Давай я тебя уложу.

— Не бросай меня, — со всхлипом повторила она. — Я для тебя смогу…

И она его поцеловала. Клим ответил больше от неожиданности, а потом так же неожиданно для себя втянулся. В Женьке было то, чего не было в других его женщинах, — она ощущалась своей от макушки до пят, и целовать ее было так спокойно. Очень по-домашнему. Просто поцелуй, о смысле и последствиях которого не нужно задумываться.

Женя же творила что-то странное: судорожно гладила его по плечам, потом забралась руками под кофту, явно перепутав ее край с краем футболки. В первое мгновение мысль показалась абсурдной, но уже во второе затуманенный разум преисполнился гордостью: с ним она сможет! Ведь он же говорил, что ей просто нужно встретить правильного мужчину. Это в прошлый раз у них черт знает что получилось, а сейчас все хорошо будет. Он очень-очень постарается…

Будь Клим трезв, он бы, конечно же, быстро нашел аргументы против того, чтобы здесь и сейчас снова оказаться с Женей в одной постели. Будь он трезв, он бы все понял. Но он был пьян.

— Ко мне или к тебе? — спросил Клим.

Женя оторвалась от него и уверенно кивнула:

— К тебе.

В этот раз она и правда позволила ему куда больше. И каждый раз, когда он пытался оторваться от нее, тянула обратно. В какой-то момент Клим вспомнил про презервативы. Дома их не было. А остановиться казалось уже невозможным. Он решил, что будет аккуратен и закончит все заранее. Но в нужный момент Женя снова прижалась к нему, и Клим дал себе еще немного времени, прежде чем окончательно отстраниться.

Он искренне верил, что успел.

Клим уснул, стоило голове коснуться подушки на Жениной кровати в доме Саргыланы Ивановны, и почти тут же открыл глаза в очередном сне. В этот раз он очутился в их последней квартире. Трешка в спальном районе, рядом садик и школа. После рождения Максима Клим решил, что пришло время обзавестись собственным жильем. Не дело это, когда в доме ребенок, а тебе гвоздь вбить нельзя. Женя согласилась. Ужались в тратах, взяли ипотеку, с трудом, но нашли отличный вариант. Самую маленькую комнату тут же забрала Женя. Клим занял вторую. Большую отдали Максу. Кухню объявили местом встреч. В этой квартире они жили по сей день.

В этом сне тоже была Женя. Она стояла в дверях комнаты Максима и смотрела внутрь. Клим подошел ближе и тоже заглянул. Увидел себя. Он лежал на ковре и вместе с семилетним сыном собирал что-то из конструктора.

— У тебя здорово получилось, — сказала Женя, явно обращаясь к нему.

От неожиданности Клим вздрогнул. Женин голос прозвучал совсем как наяву.

— Что получилось? — не понял он.

— Быть родителем. Все это: садик, школа, кружки, болезни, игры, походы, разговоры… Тебе и правда было интересно.

— Ну да, — согласился Клим.

Жизнь Макса интересовала его от и до. И сложно было принять тот факт, что сын вырос и вот-вот ступит на свой собственный, независимый от него путь. Иногда Клим думал, что не отказался бы от второго ребенка. Потом вспоминал, что ему сорок пять. Он уже не был уверен, что потянет все это еще раз. Лучше уж пусть Макс принесет ему внуков.

— А мне нет, — вздохнула Женя. — Никогда не было. Вообще не понимала, как ты все это терпишь. Даже какое-то время думала, что ты просто притворяешься. Но ведь нельзя терпеть и притворяться так долго… Или можно?

— Наверное, нельзя.

— Вот и я так решила. Помнишь, Максу было полтора года, и он заболел, а ты его выходил, а потом сам свалился?

— Помню. Ты взяла больничный, ухаживала за мной и сидела с ним.

— Да. И это было ужасно. Я думала, что сойду с ума. Он к тебе рвался, я не пускала, в результате — сплошные истерики. Потом успокоился и уже не слезал с моих рук. Меня колотить начинало к обеду. Ощущение было, будто меня нет, словно меня поставили на стоп, он же вообще мне ничего делать не давал. А это длилось всего полторы недели. А ты с ним — все детство…

— Это было не так сложно. Мне нравилось.

— Да, потому что ты его правда любишь.

— Ты тоже его любишь.

Женя повернулась к нему.

— Может быть, — ответила она. — Но это не отменяет всего, что я должна была сделать и не сделала. Для вас обоих. Независимо от того, чего бы мне это стоило. Максим все правильно сказал.

— Нет! — возмутился Клим. — И он жалеет!

— Зря жалеет. Передай ему, что он прав. Что в вашей жизни я действительно лишняя. Я неправильная. Природа не зря распорядилась так, что я не могу родить сама. Мне нельзя было иметь детей. И надо было сразу уйти. Ты бы нашел нормальную женщину. Она бы стала Максу матерью.

— Ты его мать.

— Разве?

Женя шагнула в комнату, и Клим подался было следом, но наткнулся на невидимую стену и не смог преодолеть порог. Женя повернулась к нему.

— Знаешь, чем я тут занималась? — спросила она. — Пыталась понять, как было бы, если бы я не пустила тебя в свою жизнь. Если бы вас не было.

За ее спиной один за другим исчезли сначала Макс, потом и Клим, а затем начали пропадать игрушки и мебель, пока вокруг не остались лишь голые стены, с которых тут же принялись сами по себе сползать обои с изображенными на них разноцветными машинками. Теперь Женя стояла одна посреди бетонной коробки и выглядела донельзя одинокой.

— Мне раньше часто казалось: это именно то, что мне нужно. Но я больше не уверена в этом. Кажется, мне все-таки нужно было наступить себе на горло. Сделать это ради Макса. А я даже не попыталась. А теперь поздно.

— Что поздно?

— Быть с вами. Это право, которое нужно было заслужить. Скажи Максу, что он прав. Я виновата.

— Женя…

Клим моргнул и вдруг обнаружил перед собой девочку лет пяти. Взлохмаченные волосы, чумазое лицо и рубаха до пят в пятнах по всему подолу.

Девочка смотрела на него огромными карими глазами.

— Чернава… — выдохнул он, поняв, кого видит перед собой.

Она вскинула вверх ручки, как это делают маленькие дети, когда желают, чтобы их взяли на руки.

Клим снова подался вперед, но невидимый барьер вновь не пустил.

— Чернава!

Она все тянула руки, а потом заплакала.

— Иди ко мне, — позвал Клим. — Иди сюда.

Но Чернава осталась на месте. Опустила руки.

— Иди же ко мне! — испугался Клим. Он испытал то самое чувство, когда хочешь помочь своему ребенку, но отчего-то не можешь к нему добраться, и страх за ребенка перемежается с ужасом от того, что ты совсем потерял контроль над ситуацией. — Иди!

Она всхлипнула нервно, а потом опустила голову и сжала махонькие кулачки.

— Чернава… Женя… — И закричал, внезапно все поняв: — Ты нужна ему! Вспомни, как умер твой отец! Вспомни, что ты чувствовала! Максу будет так же больно!

Но в этот момент его выбросило из сна.

Звонил телефон. Тревожно так. Спросонья Клим не сразу смог найти его и разглядеть дисплей, и когда наконец принял вызов, в динамике без всякого приветствия раздался голос врача.

— Клим Светозарович? Показатели вашей жены резко ухудшились. Мы вызвали борт из Якутска. Он прибудет через три часа.

— Я могу к ней…

— Нет.

«Нет».

Слово выстрелило и пробило брешь в броне. Клим вздрогнул.

— Понял, — ответил он и сбросил вызов.

Огляделся. На том месте, откуда он только что взял телефон, лежал маленький кожаный мешочек.

Какой это по счету сон с ее участием? Как он мог не понять сразу?

Дурак.

Надо собраться…

Что у него есть? Подкинутый кем-то Жене талисман духа-проводника. И тот факт, что Женя во сне умудрялась по собственному желанию менять места их встреч и общаться с ним. Там она приняла решение. В корне неверное и явно сделанное под чьим-то внушением. Или даже просто пожелала. В таких местах желание имеет порой куда больший вес, чем осознанное решение.

Что он может сделать? Найти того, кто все это начал, и узнать, как все это закончить. И времени у него совсем немного. Явно куда меньше, чем до прибытия борта.

Телефон снова зазвонил. Клим отрешенно взглянул на экран. Макс. Помедлил, прежде чем ответить.

— Пап, привет. Что не звонишь? Как у вас там дела? Как мама?

Если Женя умрет, Максим никогда не простит ему, что он его ни о чем не предупредил.

Но Женя не умрет.

— Все нормально. Я немного занят… У тебя все хорошо?

— Да. Я сегодня смогу с мамой поговорить?

Клим сжал переносицу до боли.

— Не знаю.

В трубке послышалось недовольное сопение. Макс знал, что спорить с отцом бесполезно. Но ему было шестнадцать, и порой он все еще пытался проверять его на прочность. Однако в этот раз не стал настаивать, за что Клим был ему жутко благодарен.

— Пап, скажи маме, что я соскучился, — неожиданно попросил Максим.

Клим вскинул бровь. Ни разу за все эти годы сын не сказал, что скучает по ней. Даже когда Женя уехала от них на бесконечные семь месяцев.

— Я передам, — выдавил Клим.

— Хорошо. Ладно, отбой тогда.

— Да. Береги себя.

— И ты.

Клим посидел еще какое-то время, бездумно уставившись на телефон. Потом набрал Романа Владимировича.

— Соберите всех прямо сейчас, — сказал он. — Я буду у вас через двадцать минут.

Студентов Роман Владимирович собрал в одной из классных комнат. Их было немного. Шесть девушек и четыре парня, включая того, что выслеживал Женю и назвался Антоном. Они сидели за школьными партами и выглядели подавленными, будто малые дети, неожиданно лишившиеся заботящегося о них взрослого. Роман Владимирович начал было что-то говорить, но, во-первых, его никто не слушал, а во-вторых, Клим понял, что будет долго, и перехватил инициативу.

— Спасибо, что собрались здесь, — сказал он. — Я бы сказал всем «доброго дня», но он не добрый. Как вы наверняка уже знаете, Евгения Савельевна находится в больнице в бессознательном состоянии, и мне нужно понять, что с ней случилось. Я буду рад любой помощи, любой информации. Где она была два дня назад, с кем общалась, что делала, какой выглядела? Все, что вы можете мне рассказать, независимо от того, кажется вам это важным или нет.

— Траванул кто-то Ведьму, что ли? — раздался голос справа, и Клим не удержался и дернулся.

— Ни-ни-никитин! — возмутился было Роман Владимирович, но Клим снова не дал ему слова.

— А к этому были предпосылки? — спросил он.

— Еще бы! У всех нормальных людей практика месяц, а у нас — два! Да еще и в этой Тмутаракани!

— Так ведь преддипломная! — подала голос девушка, сидящая в самом уголке. — Евгения Савельевна специально деньги выбивала, чтобы в интересное место…

— Это здесь, что ли, интересное?!

— Конечно! А то поехали бы в местную деревню фольклор записывать!

— И там явно было бы веселее!

— Так зачем ты вообще подписался? С археологами бы поехал…

— А вот это не твое дело, Сорокина!

— Ну так и ты помолчи! Евгении Савельевне плохо, а ты…

— Чего я?

— Ни-ни-ни… — снова начал было Роман Владимирович.

— Стоп, — сам остановил их Клим, и все повернулись к нему. — Кто что может сообщить по существу?

Студенты стали припоминать. С их слов выходило, что все было как обычно. Евгения Савельевна с утра раздала задания, проверила маршрутные листы, ответила на вопросы. Подтвердила, что на следующей неделе практику они будут проходить в соседней деревне — Харыялахе, потому что ей наконец удалось уладить вопрос с переправой через реку.

— Мы очень ждали эту поездку. Там живет белый шаман. Это крайне интересно! — пояснила девушка в уголке, но Клим отметил, что половина студентов закатила глаза. Видимо, желанием отправиться в деревню горели далеко не все.

— Что еще помните?

— Да вечером Ведьма уже пристукнутая была, — снова подал голос Никитин.

— Ни-ни-ни…

— В чем это выражалось?

— За весь ужин ни одного поучения, да и потом тоже.

— А обычно она много говорит?

— Что-нибудь да скажет. Только она и есть не стала.

— Да она вообще почти не ест, — с завистью вздохнула какая-то студентка, которой, по мнению Клима, и так не стоило волноваться об излишнем весе.

— Не, — мотнул головой Никитин, — она вообще не стала. Даже вилку в руки не взяла.

Клим глубоко вдохнул и длинно выдохнул. Посмотрел на девушку в уголке. Та нервно кусала губу.

— Еще кто-то может что-то добавить? — спросил он.

Студенты вразнобой помотали головой. Девушка замерла.

— Если кто-то что-то вспомнит, сразу обратитесь ко мне. Я живу в том же месте, где и Евгения Савельевна.

— А вы вообще кто? — спохватился Никитин.

— Полковник юстиции, начальник следственного отдела Соколов Клим Светозарович.

— Светозарович? — прыснула девушка в первом ряду.

— Это ее муж, — вдруг сразил всех своей осведомленностью Женин сталкер, который до этого отмалчивался. Клим перевел на него взгляд. Парень выглядел нездорово бледным, и только глаза горели.

Все затихли и уставились на Клима.

— Да, я муж, — подтвердил Клим. — И я пытаюсь понять, что случилось с моей женой и как ей помочь, потому что ее состояние вызывает у медиков опасения.

— У Ведьмы муж есть, офигеть! — присвистнул Никитин.

— Да, у вашей преподавательницы есть жизнь помимо стен университета. А еще есть сын, который ее ждет. Давайте вместе поможем ей к нему вернуться. И если кто-то что-то вспомнит… Любую деталь… Придите ко мне.

Студенты стали расходиться. В конце концов остались только Антон и девушка из уголка. Она все копалась у себя в рюкзаке, потом топталась на выходе…

Клим подошел к ней сам.

— Спасибо, что попытались защитить ее, — поблагодарил он. — Как вас зовут?

— Арина, — тихо ответила девушка.

— Арина, вы ведь можете рассказать что-то еще? Пожалуйста, не молчите. То, что вы знаете, может спасти Евгении жизнь.

Арина еще немного помялась, покосилась на Антона. Потом поведала неуверенно полушепотом:

— Я видела, как Евгения Савельевна плакала. Она пила чай с сотрудником местного музея, а потом вышла от него и на улице заплакала. Я не подглядывала! Я только хотела вопрос задать… А потом увидела… И вернулась обратно в музей…

— Что за глупость! — Антон вырос у Арины за спиной, и она втянула голову в плечи. — Евгения Савельевна никогда бы не стала плакать. Это кремень, а не женщина!

«Еще как стала бы, — мрачно подумал Клим. — Ты даже не представляешь, как она может рыдать».

— Послушайте, Антон, — обратился он к парню. — Пожалуйста, не мешайте мне.

— Я только хочу внести ясность!

Клим подумал, что, наверное, должен что-то почувствовать. Ревность. Раздражение. Но пришла лишь усталость.

— И какая она, по-вашему? — спросил он.

Антон набрал в грудь воздуха. И стало очевидно, что поток эпитетов, который сейчас собирался прорваться наружу, он готовил давно.

— Умная! Целеустремленная! Трезвомыслящая!

Женька, свернувшаяся в клубок под одеялом. Ее опухшее за ночь от слез лицо. И протяжные нервные всхлипы, потому что сил плакать уже нет.

— Интеллигентная!

Однажды у Жени вырвало наушники из порта, и тяжелый рок, что она слушала на полной громкости, рванул из динамиков. Игравший в этот момент в соседней комнате годовалый Макс надул в штаны.

— Собранная! Хладнокровная!

Месяц до защиты ее докторской, когда они с Максом старались не выходить из своих комнат, потому что Женя рвала и метала и больше всего напомнила героиню одного древнегреческого мифа. И ночь перед защитой, которую Женя провела с ним: сказала, что не может заснуть и, кажется, сойдет с ума быстрее, чем станет доктором наук. Женя сама себе задавала вопросы и сама же на них отвечала, а он поддакивал, периодически проваливаясь в сон. Они проговорили почти до двух ночи, а потом он буквально насильно уложил ее в постель и проследил, чтобы она заснула.

— Храбрая!

Женька, трясущимися руками собирающая сумку в роддом.

— Сильная! Уверенная в себе!

Женя, открывающая и закрывающая рот, чтобы сообщить ему, что ее внесли в списки ВАК. «Ты доктор наук», — сказал он ей сам, потому что она так и не смогла этого выговорить. Всего несколько раз в жизни они обнимались так долго. «Благодаря тебе», — прошептала она в конце.

— Такие, как она, всего добиваются сами и никого не просят о помощи!

Женя, в полуобморочном состоянии повисшая на его плече на поминках отца. «Здесь душно, выведи меня…»

Все, что говорил Антон про Женю, было правдой. Просто были нюансы, и впервые за их долгую совместную жизнь Клим отчетливо осознал, что об этих нюансах известно только ему.

— Евгения Савельевна — удивительная женщина!

— Это да, — согласился Клим, потому что с этим точно спорить бы не стал. — Откуда вы знаете, что я ее муж?

Антон смутился.

— Видел фотографии с ее защиты. Вы были там. Сидели на заднем ряду. И видел, как вы несколько раз забирали ее с работы. Я поискал, кто вы.

— Антон, а вы в курсе, что сбор и хранение информации о частной жизни лица является уголовно наказуемым деянием?

Антон сглотнул.

— Я же… — начал было он, но остановился.

— Из самых благих побуждений, — закончил за него Клим. — И тем не менее. Вы правда надеетесь на взаимность?

Юноша покраснел. Арина, которая все это время наблюдала за ними широко распахнутыми глазами, приоткрыла рот.

— Я… я…

— Вот и подумайте, чего вы от нее хотите. И если она вам правда так глубоко симпатична и дорога, не усложняйте ей жизнь. А теперь, с вашего позволения…

— Но вы ведь сообщите мне о ее состоянии? — заступил ему дорогу Антон. — Вы обещали!

Клим подумал и кивнул.

— Сообщу.

Антон понурился и вышел из класса.

Клим снова повернулся к Арине.

— Вы знаете, с кем она пила чай?

— Да, — кивнула девушка. — С Александром Юрьевичем — научным сотрудником. Я делала описание предметов одежды, когда они ушли в подсобку. Но я сидела за витриной, наверное, они меня не заметили.

— Вы сможете показать мне его?

— Да, конечно.

— Идемте.

Оленёкский историко-этнографический музей народов Севера был посвящен истории, творчеству и быту эвенков и считался одной из главных достопримечательностей Оленька. Он располагался в длинном одноэтажном деревянном здании, стены которого снаружи были увешаны стендами и фотографиями. По бетонной дорожке, ведущей мимо наружной экспозиции, Клим с Ариной прошли к крыльцу. Приветственно заскрипели ступеньки, на которых был гостеприимно постелен коврик, а за ними заговорили и половицы. Клим подумал о том, сколько раз Женя входила и выходила через эту дверь. Из одной из зал выглянул мужчина преклонного возраста и поспешил к ним.

— Александр Юрьевич, — шепнула Арина. — Это он.

— Рад видеть, — улыбнулся Александр Юрьевич. — Вы на экскурсию?

— Добрый день, — кивнул Клим. — Меня зовут Соколов Клим Светозарович, я муж Залесной Евгении Савельевны. Евгения в больнице в тяжелом состоянии. Я знаю, что два дня назад вы разговаривали с ней и она вышла от вас в расстроенных чувствах. О чем вы беседовали?

Александр Юрьевич нахмурился.

— Муж, — повторил он. — Ну, идемте.

— Спасибо, Арина, — повернулся к студентке Клим. — Дальше я сам.

Александр Юрьевич провел Клима мимо залов и экспонатов, открыл дверь в конце коридора и пропустил в подсобное помещение за ней.

— Присаживайтесь, — предложил он Климу.

— У меня не так много времени…

— Сядьте, — повторил мужчина. — Всем вечно не хватает времени. А потом оказывается, что вы просто не умели им верно распорядиться. Чаю?

— Спасибо, нет, — мотнул головой Клим.

— Что ж… Жаль, — вздохнул Александр Юрьевич. — Мы с Евгенией говорили о вашем сыне.

— О Максиме?

— Да. И о том, что он сказал Евгении перед ее отъездом.

Клим нахмурился. Женя поделилась этим с кем-то… Почему? Потому что Климу только казалось, что он единственный поверенный ее тайн, или потому что она не смогла об этом поговорить с ним?

— И что конкретно сказала Женя?

— Что чувствует свою вину по отношению к сыну, но даже если бы ей дано было все изменить, она бы, скорее всего, пошла тем же путем.

— И что ответили на это вы?

— Что за такие слова она должна понести наказание! — с неожиданной неприязнью отозвался Александр Евгеньевич.

— Что?

— Евгения рассказала мне, что вы не планировали ребенка, что он был зачат случайно. Что она вообще не собиралась иметь детей. Я объяснил, что ей был ниспослан дар, подарен сын, а она пошла против воли высших сил, отказалась от него и теперь пришло время ответить за свое предательство!

— Что за бред, — выдохнул Клим. — Во-первых, Женя ни от кого не отказывалась…

— О, это не мои слова, а ее. И ведь ваш сын считает так же.

— И вы действительно сказали ей, что она предала Макса?

— Я сказал правду, пусть она и не была приятна. Но, кажется, Евгения меня не услышала… А я должен был открыть ей глаза…

— И как именно вы решили это сделать?

— Я дал ей возможность заглянуть в себя. В глубине души мы всегда знаем, где ошиблись.

— Женя в больнице в коме, ее состояние ухудшается, — процедил сквозь зубы Клим. — Это вы ей дали?

И он вытащил из кармана и положил на стол зашитый кожаный мешочек. Александр Юрьевич улыбнулся ему как родному.

— Что это? — потребовал Клим.

— Волк — тотем учителя. Он поможет Евгении понять, что действительно ценно, а что — преходяще.

— Вы сошли с ума…

— Да, — неожиданно легко подтвердил мужчина. — Много лет назад, когда по трагической случайности погиб мой единственный ребенок. Я тоже не ценил. Не понимал. Я жалею, что никто меня не направил…

— Как мне ее вернуть?

— О. Теперь это может сделать только сама Евгения. Вернуться, чтобы все сделать правильно. А если она так ничего и не поймет… Что ж…

Клим вскочил со стула. Схватил мешочек. И, не прощаясь, кинулся из музея. Побежал назад той дорогой, что вела его Арина, и довольно быстро ее нагнал.

— Арина! — закричал он. — Вы сказали, что в соседнем селе живет шаман! Как его найти?

* * *

Семнадцать лет назад

К жизни Клима вернул звон будильника. Порой ему казалось, что если он умрет, кому-нибудь достаточно будет просто дать ему прослушать ненавистную мелодию и сообщить, что пора на работу. И он встанет и пойдет. Потому что иное не получалось даже представить.

Клим перевернулся со спины на бок. Привкус во рту стоял препоганый. И голова была тяжелой. Но вроде бы иных проявлений похмелья не наблюдалось, и это не могло не радовать. Интересно, как там Женька?

Женька…

Черт!

Женя!

Клим подскочил — его голове это не понравилось, но он не дал себе отвлечься на ощущения — и огляделся. Жени нигде не было. Черт, черт, черт…

Игнорируя пульсирующую боль, Клим наскоро оделся и кинулся ее искать. Нашел быстро, на кухне. Женя сидела за столом и мелкими глотками пила воду из стакана. Выглядела она так себе.

— Женя… — начал было Клим, но она перебила.

— Хотела приготовить завтрак, но меня тошнит от запахов, — сообщила она, не поднимая глаз. — У нас есть что-нибудь от похмелья?

— Огуречный рассол в холодильнике. Соленое хорошо помогает.

— Понятно.

— Женя…

— Давай просто забудем, — попросила Женя.

Клим сглотнул. Это было бы обидно, если бы сейчас он не чувствовал себя таким виноватым. Она же была пьяна… Она же вообще не отдавала себе отчет в том, что делает… Она же ему до этого сказала, что ей противно… Правда, было что-то еще, уже когда зашли домой…

— Ты…

— Клим. Пожалуйста. — Женя прикрыла глаза ладонью. — Я тебя ни в чем не виню. Но это была ошибка. Просто забудем. Прошу тебя. Как будто бы ничего не было…

— Ладно, — нехотя согласился Клим.

Ладно. Может быть, это и правда единственный правильный для них вариант. В очередной раз сделать вид, что ничего не случилось. Как ей было ночью? А каково сейчас? Но как же страшно услышать, что он воспользовался ситуацией…

— Кофе приготовить? — вместо этого спросил он.

— Не знаю, — мотнула головой Женя. — Наверное, можно попробовать. Мне в универ надо прибыть нормальной.

В течение следующих двух недель Клим еще несколько раз думал о том, чтобы завести с Женей разговор о произошедшем, более того, несколько раз мелькнула мысль предложить ей встречаться — он помнил, как хорошо было целовать ее в коридоре, и вдруг бы что и получилось, — но как только видел Женю вживую, решимость отступала. В первые дни Клим очень боялся, что вернется домой, а ее вещей там нет. Но к его удивлению, всё снова стало как раньше: Женя не избегала его и, более того, внезапно повеселела. А еще прикупила себе одежду, да не как обычно, а цветную и по фигуре. А как-то вечером вообще пришла домой и продемонстрировала новую прическу: она постриглась еще короче и уложила волосы вверх, открыв лицо. Ей очень шло.

Клим так и не понял причин этих метаморфоз, а Женя не спешила их обсуждать. Но его радовала перемена в ее настроении, и после трех недель тишины и закрытой двери возможность снова видеть Женю и говорить с ней оказалась важнее необходимости разобраться в одной-единственной ночи, и той на нетрезвую голову. Тем более, обдумав все как следует и припомнив подробности произошедшего, Клим пришел к выводу, что виноваты были они оба. А еще они оба были взрослыми людьми и действительно вполне могли просто обо всем забыть. Случается.

А потом грянул гром.

Грянул он утром, когда Клим собирался на работу и преспокойно ел свой завтрак. Женя зашла на кухню и остановилась рядом с ним. В руках она держала тонкую белую полоску с двумя пересекающими ее малиновыми чертами.

— Что это? — спросил Клим.

— Я беременна… — со свистом выдохнула Женя.

— От кого? — удивился он, еще не до конца осознав смысл ее слов.

Женя сжала полоску в кулаке и порывистым шагом ушла.

Клим помедитировал над бутербродом. Потом понял, что именно сейчас произошло. И от кого Женя беременна. Подскочил и метнулся за ней. Постучался в закрытую дверь.

— Жень! Открой!

Она открыла. Обдала таким взглядом, что ему поплохело.

— Ты уверена? — задал Клим еще один глупый вопрос.

— У меня задержка — неделя, — не своим голосом произнесла Женя. — Я просто не сразу сообразила. Все, иди, мне нужно собираться.

— Жень, подожди. Давай обсудим.

— Тут нечего обсуждать.

— Как это нечего?

— Клим. Отойди от двери, — попросила она.

Клим отошел. Женя закрыла дверь. Щелкнул затвор шпингалета.

Он решил, что успокоится на работе и составит план разговора. Потому что лезть к Жене без плана явно было нельзя. Требовалось придумать, как объяснить ей, что все будет хорошо. Что ей не нужно бояться и переживать. Что он, разумеется, ее не бросит. Что они найдут самого лучшего врача. Что медицина в этом мире развита и ее жизни ничего не угрожает.

Все будет просто отлично! Это же такое счастье! У них будет ребенок! В последние пару лет Клим иногда думал о том, что все-таки хотел бы иметь детей. И что, возможно, ради этого придется по-настоящему жениться. И оставить Женю. И то и другое заставляло морщиться. А тут все так чудесно сложилось! И прекрасно, что ребенок будет от Жени, пожалуй, от единственной женщины, которую он действительно готов был видеть матерью своих детей.

И раз уж все произошло так, то, может, есть смысл углядеть в этом маленькое чудо?

Да, у них ненастоящая семья, но ведь это можно исправить. Разве плохо им жилось вдвоем столько лет? А теперь их будет трое.

Весь день Клим пребывал то в состоянии эйфории, то легкого мандража. Все валилось из рук. Даже сигареты и те получалось поджигать не с первого раза. Домой он буквально летел. Ворвался в квартиру и наткнулся на тишину. Тишина показалась зловещей, а ведь Женя уже должна была вернуться.

— Женя! — позвал он, на ходу сбрасывая ботинки. — Жень!

Она вышла из своей комнаты. Бледное, осунувшееся лицо. Неуложенные, безжизненно висящие волосы. И старая одежда. Любимая линялая футболка с логотипом рок-группы да штаны.

— Что?

— Я все обдумал…

— Да, я тоже. Я уже записалась. Аборт через неделю. На таком сроке еще можно медикаментозный. Это ничего.

И вся та чудесная картина, что Клим успел нарисовать себе за день, рухнула и разбилась. Судя по ощущениям, прямо о его голову.

— В каком смысле — аборт? — переспросил он, похолодев. — Жень…

— В прямом, — ответила Женя. — Ты же не думал, что я оставлю ребенка. Прости, не стоило к тебе с этим идти. Я просто испугалась. Но сейчас уже все нормально.

В смысле — не стоило? И он бы даже не узнал…

— Жень, подожди! Давай обсудим…

— Что обсудим?

— Зачем ты так? Я же тебя не брошу. И врача найдем… Все хорошо будет…

Придуманная за день стройная цепочка доказательств того, что их ждет прекрасное светлое будущее, отчего-то перестала казаться такой уж логичной. Клим пытался выхватить из памяти хоть что-нибудь, но доводы ускользали.

Надо было записывать на бумагу и читать с нее!

— Клим, ты что, серьезно? — изумилась Женя, и в голосе ее промелькнул страх.

— Как никогда. Ты родишь! Все будет хорошо!

— Что будет хорошо?

— Всё! Мы его воспитаем! И прокормить сможем! Один — это несложно!

— Клим, это ребенок. Дети требуют времени и внимания.

— Конечно. Но это тоже несложно.

— Нет.

— Почему?

— К следующему лету я планирую получить первый грант на исследования. Два месяца в поле. Ты предлагаешь мне лететь с ребенком на Крайний Север?

— Жень…

— Если я сейчас уйду с кафедры в декрет, то уже не вернусь. Я знаю, как это бывает. Я видела. И тех, кто вернулся, я тоже видела. Нет, Клим. Нет.

— Но…

— Дети должны появляться на свет как плод любви и желания. Поверь мне, так им появляться не стоит.

Она развернулась, чтобы уйти к себе, и Клим выпалил:

— Скажешь, не рада, что живешь?

Женя замерла. Потом оглянулась.

— Скажу, что мне бесконечно повезло с отцом.

— Женя, пожалуйста. Давай еще подумаем…

— Не о чем думать. Я все решила.

— Он и мой ребенок! Ты не можешь решить за нас обоих.

— Могу!

— Пожалуйста! — взмолился Клим.

— Ты с ума сошел, — выдохнула Женя. — Когда все закончится, мы разведемся и разъедемся. Все.

И она закрыла перед ним дверь. Клим постоял еще немного, созерцая деревянную поверхность. Потом пошел к себе. Посчитал сроки. Выходило, что рожать Жене выпадает аккурат на конец мая — начало июня. Что ж…

Кажется, о декабрьском отпуске можно было забыть.

Именно об этом он и сообщил кадровику на следующий день, не преминув предварительно одарить ее коробочкой конфет. Подарком Ольга Тимофеевна осталась довольна и обещала подумать, что тут можно сделать.

— Хочешь деньгами получить? — спросила она.

— Нет, мне нужно присовокупить эти две недели к летнему отпуску, а потом еще взять месяц за свой счет.

— Ишь, хитрый! — усмехнулась она. — Все летом отдыхать хотят. Нет, так не пойдет.

— Ольга Тимофеевна, мне очень нужно.

— И что там у тебя такое важное?

— У меня там жена рожает. А потом она уедет. И с малышом буду сидеть я. Так что вы мне заодно расскажите сразу, как отпуск по уходу за ребенком оформить.

Новость разлетелась по Отделу, будто кто выпустил из клетки стаю почтовых птиц. Кто-то посмеялся, кто-то взглянул уважительно, кто-то зашел поздравить. Клим слушал посетителей, и постепенно в душу закрадывался ужас. А если Женя не поддержит его затею, откажется… У него было не так много времени, чтобы убедить ее. Не ходить же ему за ней по пятам, чтобы не дать совершить задуманное! Он же не может запереть ее дома! Нет, она должна сама решить оставить.

Клим нервничал и курил, пока в очередной раз не поднес зажигалку к очередной сигарете и вдруг не ощутил, как тянет от него табачным дымом. Медленно отложил и то и другое, так и не прикурив. Кажется, пришло время попрощаться с пагубной привычкой. Что ж, не самая высокая цена.

В этот раз Клим действительно подготовился. И шел к Жене не просто со словами поддержки, а с конкретным планом. По дороге купил фруктов, овощей и уже приготовленный минтай. Женский коллектив на работе успел просветить его, что беременным нужно хорошо питаться. И побольше отдыхать. Все это, по мнению Клима, он вполне мог обеспечить.

Женя снова нашлась у себя в комнате. Он постучал, она открыла. Выглядела она еще мрачнее, чем вчера. И явно снова плакала.

— Ты как? — спросил Клим.

Она ответила «нормально», но при этом отрицательно мотнула головой. Клим выводы сделал: считывать язык тела его тоже учили.

— Я тебе фруктов принес. И рыбу. Она полезная. И ее только разогреть…

Женя нахмурилась.

— Ты издеваешься, что ли?

— Нет. Нам надо поговорить. Очень серьезно. Можно я к тебе зайду?

Она оглянулась через плечо. Потом неуверенно кивнула. Клим шагнул внутрь ее комнаты, и здесь, в едва ли не аскетичной обстановке, Женя вдруг показалась ему очень уязвимой. И где-то внутри нее — такой напуганной — жил их ребенок, который сейчас тоже нуждался в защите. И единственным, кто мог им обоим эту защиту обеспечить, был он — Клим. Удивительно, что это не пугало. Клим чувствовал, что готов.

— Ты ведь не хочешь этого делать, — вздохнул он.

— Если ты пришел… — начала было Женя, но Клим не дал ей договорить.

— Я пришел предложить решение. Которое устроит всех. Просто выслушай меня. Ты выносишь и родишь ребенка. И отдашь его мне. Я воспитаю его сам.

Какое-то время Женя молча смотрела на него. Потом начала смеяться.

— Ты точно сошел с ума!

— Я уже все спланировал, — не дал сбить себя с мысли Клим. — Ты родишь в конце мая или в начале июня. С первого июня я уйду в отпуск на два месяца. После этого сразу же возьму отпуск по уходу за ребенком. Я все узнал. Так можно. А ты продолжишь работать.

Женя села на кровать. Она смотрела на него широко распахнутыми глазами, и было неясно, чего в них больше: надежды или ужаса.

— Все будет нормально. Мы со всем справимся. Найдем самого лучшего врача. Тебе ничего не будет угрожать.

— Клим…

— И я все время буду рядом. Все будет отлично.

— Ты что, серьезно?

— Серьезнее некуда. Я сегодня бросил курить. Так что, договорились? Жень, ответь.

Но вместо того, чтобы ответить, Женя легла на кровать, подтянула колени к груди, уткнулась в них лицом и тихонько завыла.

— Аборт — плохой выход, — прикусил губу Клим.

Она замотала головой так яростно, что собрала под собой покрывало. А потом вытолкнула из себя:

— Я должна.

— Кому должна?

— Себе! Я не создана быть матерью! Мне не нужен этот ребенок! Я испорчу ему жизнь! А он — мне!

— Но он нужен мне, — возразил Клим.

— Ты не представляешь…

— Я очень хорошо представляю. Нас у родителей одиннадцать. Я старший. Они все прошли через меня. Когда я уходил, Любава только родилась. Я знаю, что такое ребенок. И со всей ответственностью заявляю: я хочу этого. И я справлюсь.

— А если ты меня обманешь…

— Как я могу тебя обмануть?

— Не заберешь его…

— Прекрати. Зачем мне тебя обманывать?

— Не знаю…

— Жень. Я тебя когда-нибудь обманывал?

Она покачала головой. Всхлипнула.

— Всего девять месяцев, — попросил Клим. — Пожалуйста. Хочешь, я буду умолять… Хочешь, встану на колени…

— Я хочу все отмотать назад!

И разревелась. Клим помог ей перелечь и уложил под одеяло, где она снова свернулась клубочком. Подумал, лег поверх одеяла и обнял, не встретив сопротивления. Потом до поздней ночи лежал рядом и гладил Женю по спине. Ему казалось, это ее успокаивает.

А на следующее утро, после еще одного разговора, Женя согласилась оставить ребенка.

О переправе через реку Климу удалось договориться быстро. Затребованную сумму отсчитал не задумываясь: сейчас он был готов отдать любые деньги и куда больше волновался о том, согласится ли местный шаман помочь.

Незаходящее полярное солнце на воде обожгло руки, шею и лицо. Этого Клим тоже не заметил. Он смотрел, как моторная лодка разрезает носом воду, и пытался подобрать правильные слова для предстоящего разговора. Но в голову лезло совсем другое.

Семнадцать лет назад, прося Женю не прерывать беременность, он думал только о ребенке. Предложенный им вариант казался ему безупречным. Но чем это все в итоге обернулось для Жени? А ведь, по правде говоря, тогда он был уверен, что рано или поздно материнский инстинкт в ней проснется: когда беременность станет заметной, когда ребенок в первый раз пошевелится, когда возьмет на руки, когда приложит к груди, когда он протянет к ней руки, когда назовет мамой… Но шло время, шли годы, а Женя сохраняла по отношению к их сыну холодную отчужденность, не пыталась наладить с ним контакт и между Максимом и работой всегда выбирала работу. Будто боялась, что сын станет непреодолимой помехой на пути к ее целям. Что любое промедление, любая растрата сил и времени на стороне остановят ее. Или, быть может, опасалась, что, один раз позволив себе чувства и интерес к сыну, уже не сможет не замечать его. Из истинной любви к нему или из того же чувства ответственности, что не позволило ей когда-то рассказать отцу правду что об их браке, что о ее материнстве. А Женя никогда не умела делать что-то вполсилы, делить пополам. Либо все, либо ничего.

Но ведь она никогда ни на что не жаловалась. Они жили как жили, как привыкли жить. Клима все устраивало, и ему казалось, что всех вокруг все устраивает так же, как и его. Казалось ему так ровно до последнего отъезда Жени, когда Максим неожиданно закатил им скандал. Успокоившись, Клим списал все на переходный возраст: гормоны шкалят, во всем, конечно же, виноваты родители. По его мнению, Максим действительно не понимал, что говорит, просто хотел задеть, и не стоило обращать на его слова особого внимания. Он, конечно, с сыном потом еще раз побеседовал, предложил вернуться к этой теме позже, лет через двадцать, когда тот сам попробует жизнь на вкус, велел извиниться перед матерью и на том успокоился, но Женя, видимо, восприняла всю эту историю куда хуже. Ее хаотичные записи в блокноте, отказ от еды и то, что она открылась перед чужим человеком. Быть может, Александр Юрьевич в какой-то момент напомнил ей ее отца, и все же…

Почему за все эти годы Женя ни разу не пришла к нему? Если ее действительно так волновала ситуация с Максом? Если ей было не все равно? Они бы что-нибудь придумали. Или он переоценил степень их доверия друг к другу? Сам Клим, не задумываясь, мог рассказать ей обо всем, что тревожило, и делал это периодически, если чувствовал, что в одиночку уже не справляется. И Женя ни разу не отказала ему в поддержке. А сама, выходит, все это время молчала. Копила. И, судя по всему, в итоге не справилась.

А ведь он обещал о ней заботиться. Так где же недоследил? И была ли в этом действительно его вина?

Когда-то давно Клим пришел к мнению, что подобные рассуждения и измышления приносят лишь вред, не заключая в себе никакой пользы. За его спиной тоже были вещи, которые он не мог себе простить: уродство брата, пара серьезных нераскрытых дел, человек, который невинно просидел у него в подозреваемых полгода… Однако практика показывала, что постоянный возврат к прошлому и попыткам придумать способ его переиграть ведет лишь к новым ошибкам. Уж лучше думать о том, как правильнее распорядиться настоящим.

Но вот сейчас, на середине медленной величественной реки, когда вокруг была только вода, и некуда было бежать, и не на что было отвлечься, и так или иначе все заставляло замедлиться, остановиться, заглянуть в себя, прошлое захватило его целиком. Вспомнилось, как на втором месяце Жениной беременности, перед тем, как она пошла вставать на учет, он купил обручальные кольца и принес ей.

— У нас будет ребенок, — сказал он. — Я подумал, что так правильно. Мы могли бы попробовать стать семьей по-настоящему. Что скажешь?

Женя молча протянула руку и взяла маленькое колечко.

— И что от меня потребуется? — спросила она.

Женя вообще в течение первого триместра была отстраненной и, видимо, потому очень покладистой. Клима это пугало.

— Ничего, — пообещал он. — Все будет как прежде.

— Тогда зачем что-то менять?

Кольцо она тогда надевать не стала, но и ему не вернула. На первый прием к врачу они ходили вместе, и Женя надела его, прежде чем зайти в кабинет.

Клим был уверен, что девять месяцев пройдут быстро, но отчего-то они тянулись бесконечно. И страшно подумать, каким долгим этот срок показался Жене. В начале второго триместра она рассказала о беременности отцу. Тот обрадовался невероятно. Климу тогда показалось, что Женю это подбодрило. Так ли это было? Или она всего лишь почувствовала себя еще больше обязанной?

На последних месяцах у Жени страшно болели кости таза, но она почти до самых родов продолжала ходить на работу. Клим увозил ее и забирал, потому что передвигалась она с трудом. Они нашли очень хорошего врача, договорились о дате операции. Но в больницу Женя ложилась с таким видом, словно шла на смерть. И тем не менее не сказала ни одного слова в упрек. После той ночи, когда она прорыдала чуть ли не до утра, решаясь оставить ребенка, Женя больше ни разу ни заговорила о своих чувствах. Но прошло шестнадцать лет, а Клим помнил, как ее спина скрылась за захлопнувшейся дверью приемника и как за секунду до она оглянулась на него. По позвоночнику пробежал холодок. Он вышел на улицу. Было начало лета, все зеленело и цвело, и так ярко и тепло светило солнце. И Клим вдруг отчетливо осознал, насколько Жене должно сейчас быть одиноко и страшно. Но задавил в себе ту мысль. Через это просто нужно пройти. Все будет хорошо…

Женю он забирал через неделю. Она вышла не улыбаясь, неся сумку с вещами, а впереди нее гордо вышагивала медсестра. Медсестра несла Максима, как это почему-то было принято в местном роддоме. Но подобные формальности перестали волновать Клима, как только ему отдали ребенка. С того момента, как он взял на руки своего сына, мир для него перестал быть прежним и многое из того, что раньше казалось важным, потеряло значение.

А каким этот мир стал для Жени? Почему он ни разу не спросил? Не потому ли, что через три недели, после утомительной подготовки, Женя улетела на Крайний Север, а у него совсем не осталось времени, чтобы думать о ком-то, кроме Макса?

После беременности и родов Женя изменилась. Стала жестче и требовательнее. Мужчины у нее так и не появилось. Казалось, у нее вообще ничего не было, кроме них с Максом и работы. Кроме науки. Кроме дела, которому она отдавала себя всю. Как и мечтала когда-то. Летом Женя летала на Север, зимой — на конференции и круглые столы, вела пары по вечерам, руководила аспирантами, писала бесконечные статьи, пыталась выбить грант на долгосрочную экспедицию, о которой мечтала, и сделала это, и они не видели ее долгих семь месяцев. А Макс рос. Из младенца превратился в смышленого любознательного малыша. Пошел в детский сад, и Клим вернулся на службу. Наступило время школы, и Максу пришлось повзрослеть: Клим хотел работать, а работа тоже требовала времени и сил. Но любую свободную минуту он готов был отдать сыну и всегда был рядом, если это требовалось. А Максим тем временем успешно занимался в секции самбо, сам научился играть на гитаре отца, брал места на олимпиадах по истории, математике и литературе. Клим гордился сыном. В пятнадцать лет Макс серьезно влюбился, пришел к нему и поинтересовался, как правильно ухаживать за девушкой, чтобы получить хоть один шанс добиться взаимности. Тогда впервые и прозвучал этот вопрос: а как вы познакомились с мамой? Клим рассказал правду. Макс посмеялся. Спросил, как они начали встречаться.

Наверное, здесь тоже нужно было быть честным. Но Клим вдруг понял, что не может сказать как есть. Не может поведать сыну, что тот стал результатом однократного секса на нетрезвую голову обоих родителей и его — Клима — чрезмерной веры в себя. Он ответил нечто крайне расплывчатое. Дал Максу пару общих советов и немного денег: купить цветы и сводить Полину на свидание, если она согласится. А потом повторил их старый разговор о контрацепции. Макс жутко смутился, буркнул, что разберется сам. Климу этот ответ не понравился, и с тех пор он при каждом удобном случае напоминал сыну, как важно предохраняться, и если что, презервативы он сможет найти в нижнем ящике его стола. Собственно, для него Клим их там и держал. Сам он как-то в последнее время почти перестал встречаться с женщинами. Сначала Макс был маленький и было не до того, а потом просто стало меньше сил на все эти одноразовые отношения: знакомиться, узнавать, подстраиваться, выкраивать время… И все ради чего? Да и пропала острая, сжигающая его по юности потребность в сексе. После очередного тяжелого рабочего дня хотелось покоя и домашнего уюта. А уют ему обеспечивала Женя, когда не была в отъезде. Он приходил домой, вкусно ужинал, они обсуждали текущие дела, иногда гуляли вдвоем.

Климу нравилась его жизнь. Его работа, его друзья, его семья. И он не хотел ничего в ней менять. А то, что, возможно, хотел бы… Ему казалось, если бы Женя задумалась о том, чтобы быть с ним, то за семнадцать лет хотя бы намекнула на это. Но никакого намека так и не последовало.

А теперь она сказала: «Быть с вами — это право, которое нужно было заслужить».

А вдруг он чего-то не разглядел, не понял?

Женька, Женька…

Ну зачем же все так усложнять?

Дверь в его комнату всегда была по соседству и открыта. А свое кольцо он исправно носил.

Дно лодки шаркнуло о песок. Клима качнуло.

— Приплыли, — сказал лодочник.

«И правда, — подумал Клим, — приплыли».

До поселка Харыялах пришлось пройтись, но немного: он находился всего в трех километрах от Оленька. И был совсем маленьким. Клим подошел к первому встречному и спросил, где найти шамана. Тот на чужака покосился, но ответил. Клим пошел дальше.

Должно быть, студентка Арина решила, что он сошел с ума, раз пытается найти решение проблемы у высших сил. А может быть, и нет. Иногда Клим брал у Жени журналы, что она выписывала. Часть исследователей признавали тот факт, что шаманы способны влиять на процессы, происходящие в жизни и в природе, и описывая, например, обряд призыва дождя, предлагали использовать подобные способности на благо обществу: тушить пожары, спасать посевы.

А еще все как один писали, что шаманы не могут отказать в обращенной к ним просьбе. На это Клим и надеялся. Он слишком хорошо знал Женю: если она что-то решила, то доведет дело до конца, несмотря ни на что. Прогрызет себе путь. И если она захотела умереть…

То она просто дура.

И он не лучше.

Почему-то Клим был уверен, что шаманом окажется мужчина, поэтому когда дверь, в которую он постучался, открыла женщина, не сразу сообразил, кто перед ним.

— Мне нужен шаман, — сказал он. И добавил, не сдержавшись: — Мне нужна помощь.

Женщина окинула его взглядом и кивнула:

— Проходи.

Дом был самый обычный. Женщина провела его на кухню, посадила за стол. На стене висела фотография: она, мужчина и трое детей. Клим прислушался, но в доме было тихо.

— А шаман?..

— Я шаман, — спокойно пояснила женщина. — Меня зовут Сааскыйя. Как зовут тебя?

— Клим, — просто ответил он, вопреки давно сформировавшейся привычке представляться полным именем.

— И чего ты хочешь от меня?

— Моя жена умирает. Она заблудилась в своих снах. Ей нужна помощь. Нужно показать ей путь назад.

— Заблудилась в своих снах?

— Ей подбросили вот это.

Клим вытащил из кармана и положил на стол кожаный мешочек. Шаманка взяла его в руки. Оглядела. Потом вскрыла кухонным ножом. Из мешочка на свет показалась плоская железная фигура волка.

— Вы можете попасть в ее сны? — спросил Клим.

Женщина кивнула.

— Могу.

— Вы пойдете туда?

— Нет, — мотнула головой она. — Ты пойдешь. Ведь ты уже был там. А я провожу. Мне понадобится вещь, которая тесно связана с твоей женой. У тебя такая есть?

Клим обмер и выругался про себя. Черт… Не подумал… Бежать обратно, искать того, кто переправит его через реку, взять что-то Женино, потом назад…

Слишком долго. У него нет столько времени…

Пытаясь придумать хоть что-то, глянул на печь в углу кухни. Ну же, дух огня, я кормил тебя, помоги мне в этом деле, оно стоит того, и я не для себя прошу…

И тут он вспомнил. Поклялся положить сегодня в горнило самую пышную лепешку. А потом достал из кармана ветровки кошелек, открыл его, расстегнул маленький кармашек на замочке и вынул оттуда обручальное кольцо.

* * *

Три недели назад

— Клим! Ты не видел мой блокнот?

— Рабочий?

— Да. Я оставляла его на кухонном столе.

— Нет.

— Максим! А ты не видел?

Ответа не последовало.

— Макс?! — Женя вздохнула и прошла в комнату сына.

Тот сидел в наушниках за компьютером и был поглощен игрой. Женя дотронулась до его плеча. Он дернулся, скидывая ее руку.

— Макс, — снова позвала Женя. — Ты не видел мой блокнот?

— Нет, — буркнул он, не отрываясь от экрана.

— Рабочий. Синий. Я оставляла на кухне…

— Я же сказал — нет.

— Ладно…

Женя уже развернулась к двери, и этот разговор вполне мог остаться без последствий, если бы его не услышал Клим.

— Максим! — гаркнул он, заходя в комнату. — Что за неуважение к матери! Повернись и ответь нормально!

Максим послушно нажал на Escape. Снял наушники, крутанулся на стуле. И, глядя Жене прямо в глаза, процедил сквозь зубы:

— Я не видел твой блокнот. Если не разбрасывать вещи — не придется их потом искать. Еще вопросы? Нет? Отлично.

И снова вернулся к компьютеру. Женя застыла. А Клим метнулся к Максу, развернул к себе и дернул вверх, заставляя встать.

— Это что такое? — приглушенно поинтересовался он. — Немедленно извинись.

— Не буду, — поджал губы Макс.

Женя набрала было в грудь воздуха, чтобы что-то сказать, но лишь выдохнула растерянно.

— Клим… — неуверенно позвала она.

— Что значит «не буду»?

— То и значит.

— Кто дал тебе право так разговаривать с матерью?

— Она мне не мать.

Повисло молчание.

— В каком смысле? — наконец отмер Клим.

— В прямом. И тебе она тоже никто. Просто живет тут с нами в квартире. Как в коммуналке, слышал про такие? Так с какой стати я должен с ней разговаривать?

— Максим! Она…

— Да-да. Выносила и родила. Спасибо. Премного благодарен. Это неоценимый вклад в мою жизнь.

Клим побледнел. Женя тоже. Она шагнула вперед и встала между ними.

— Давайте успокоимся, — попросила она прерывающимся голосом. — Макс, у тебя что-то случилось?

— Оп-ля. Спасибо, что поинтересовалась. Впервые за шестнадцать лет. Да нет, все нормально. Ничего нового.

— Максим, — прорычал Клим и отодвинул Женю, но та неожиданно крепко вцепилась в его руку, словно испугалась, что он может что-то сделать сыну. — Ты что себе позволяешь?

Максим усмехнулся и оперся о спинку своего кресла.

— А что вы так переполошились? — поинтересовался он. — У меня тоже есть вопросы. Вы вообще зачем вместе живете? Пап, тебе никогда не хотелось нормальную женщину рядом? Чтобы любила тебя? Чтобы спать с ней в одной кровати, а не в соседних комнатах? М? Вы тут ради меня, что ли, стараетесь? Так мне это не надо. Мам, ты можешь уехать на свой Север и вообще не возвращаться. Никто даже не заметит, не переживай. И мешать мы тебе там не будем. Только вы мне скажите, я у вас вообще как получился? Это было случайно, да? Вы хоть встречались в тот момент? Мам, а ты зачем меня оставила?

Женя снова хватанула ртом воздух. Но промолчала.

— Понятно, — вздохнул Макс. — Можно я теперь доиграю?

— Неделя без компьютера, — просипел сквозь зубы Клим. — Нет. Две.

— Понял, — просто согласился Максим. — Тогда я пойду погуляю?

И он прошел мимо них в коридор. Обулся. Хлопнула дверь. Женя отпустила руку Клима. Выглядела она так, будто ее огрели по голове мешком.

— Дурацкий возраст, — выдавил наконец Клим. — Жень, он это сгоряча. Понятия не имею, что на него нашло, но он несерьезно.

— Конечно, — кивнула Женя. — Конечно… Я пойду собираться дальше? Надо найти блокнот…

— Жень, он извинится. Он вернется, я с ним поговорю и…

— Не надо, — попросила Женя.

А потом ушла к себе в комнату и заперлась там. Клим не решился постучаться.

На следующий день она улетела.

Подробности обряда Клим не запомнил. Сааскыйя облачилась в шаманский костюм, без которого не могло свершаться камлание, подожгла благовония, развела огонь в чаше, запела и забила в бубен. Дальнейшее Клим воспринимал нечетко, в какой-то момент ему показалось, что он засыпает, и усилием воли он заставил себя проснуться и раскрыть глаза пошире.

Вокруг клубился молочно-белый туман, и за ним скрылось все, что должно было его окружать. Одновременно Клим понял две вещи: он теперь стоит, а не сидит, а песня шаманки доносится до него приглушенно, зато стук барабана он слышал отчетливо. Клим огляделся, и ему показалось, что где-то впереди, в тумане мелькнула большая птица. Он пошел за ней.

Идти пришлось долго. Видимо, потому что так далеко ушла Женя. Как далеко вообще может завести человека излишняя рефлексия? А ведь времени у него не так много, и нужно еще придумать, что сказать. Но слова, даже найденные, быстро забывались. Птица то мелькала впереди, то снова пропадала. Потом закричала резко, гортанно и взмыла вверх, вспоров крыльями белесую дымку. Клим сделал еще несколько шагов, вынырнул из тумана и узнал место, в котором очутился.

Это была набережная, по которой они с Женей, еще будучи студентами, любили гулять и с которой часто спускались к реке, чтобы покидать камни в воду. Потом набережную реконструировали, все изменилось. Клим помнил ее немного иначе, но, видимо, в этом мире всё решали воспоминания Жени. Здесь набережная была безлюдна, вокруг стояла неприятная, густая тишина, трава, деревья и цветы выглядели потускневшими и неживыми, воздух застыл, словно и не было реки рядом, и всё вместе это напоминало страшный сон. Начало и конец прогулочной дорожки тонули в тумане. И вода в паре десятков метров от берега — тоже.

Клим подошел к перилам, огляделся и наконец увидел Женю. Она сидела внизу на ушедшей наполовину в песок бетонной трубе и смотрела на мутную воду. И здесь ей было, как когда-то давным-давно, не больше двадцати четырех лет. Кожа да кости, короткое каре вкруг, закрывающее лицо, безразмерная черная футболка с логотипом рок-группы и широкие штаны. А он уже почти забыл ее такой…

Клим сбежал вниз по ступенькам и ступил на песок. Женя повернула голову в его сторону.

— Привет, — спокойно поздоровалась она.

Не узнала? Или не поняла, что он реален, а не просто порождение ее сна?

— Привет, — ответил Клим. — Я присоединюсь?

— Конечно, — кивнула Женя и подвинулась, освобождая ему место на трубе, хотя его и так хватало.

Клим сел рядом и по старой привычке, почти машинально, зачерпнул ладонью камешки, потряс их в кулаке, просеивая от песка, и кинул один в воду. Камешек погрузился в нее без всплеска, не потревожив поверхность реки, и это лишь усилило ощущение кошмара. Клим сглотнул. Это место не нравилось ему все больше и больше.

— Тебе не хочется порой все вернуть? — вдруг спросила Женя.

— Что все? — перехватил вопрос он.

— Время. Пройти этот путь заново. Без ошибок.

— И что бы ты поменяла?

Женя помолчала, вглядываясь в реку. Потом опустила глаза.

— Возможно, не пошла бы к тебе мириться после нашего неудачного знакомства. Не попросила бы жениться на мне. И жить со мной, и…

— И не было бы Макса.

— И не было бы Макса, — совсем тихо повторила Женя. — И меня бы не грызло ощущение, будто мне все дали, а я просто отвернулась… Я так виновата перед ним…

Клим не удержался и кинул в воду еще один камень. Тот повторил судьбу собрата.

— Ничего не хочу менять, — ответил он чуть резче, чем собирался. — Все мои ошибки меня чему-то научили. Все, что смог, я исправил. Мне нравится моя жизнь. Я ее сам построил.

— И мое присутствие в ней нравится?

— О, обожаю эту ее часть!

Женя скептически взглянула на него. Клим в тысячный раз за последние двадцать лет отметил, до чего у нее красивые глаза. Усмехнулся и сполз по трубе вниз, на песок. Тот был не теплым, но и не холодным. Что ж, уже неплохо.

— Давай откровенно, Жень, — предложил он. — Ты появилась в моей жизни, когда мне это, на самом деле, было очень нужно. Ты стала моим первым настоящим другом. Со временем ты стала мне даже ближе, чем брат. Ты дала мне мощный толчок к развитию. Без тебя я так и сидел бы неучем, уверенным, что моя главная сила… ну, в силе. Ты меня во всем поддерживала. Родила мне сына. И еще ты меня кормила все эти годы. Я отказываюсь вычеркивать тебя из своей жизни. Нет!

Клим надеялся, что она улыбнется, но этого не произошло. Женя снова вернулась к созерцанию реки.

— Тем летом, вернувшись из экспедиции, я зашла в квартиру и поняла, что надо бежать, — прошептала она. — Прямо сейчас, пока чемодан еще не разобран. Ты встретил меня на пороге с Максом на руках, ему было три месяца. Ты был обросший, с настоящей бородой, на вид потерял килограммов десять, футболка вся в каких-то пятнах… И так радовался мне. Я испугалась. Подумала, что такси отъехало совсем недалеко, я еще успею уехать…

Клим снова сглотнул. Потом с силой бросил в воду еще один камень в неясной надежде, что хоть этот разрушит оцепенение реки. Не вышло.

— И что тебя остановило?

— У тебя в животе заурчало. И везде был такой бардак… Даже в коридоре. И в холодильнике, как потом выяснилось, шаром покати. Ты нуждался в помощи. Хотя бы с уборкой и готовкой. И я осталась.

— И все эти годы ты была с нами только ради этого?

Женя опустила голову. Прикрыла глаза рукой. Вздохнула. Волосы закрыли лицо. Клим поборол желание отвести их в сторону.

— Нет. Я захотела помочь не потому, что чувствовала себя обязанной это сделать, хотя, конечно, чувствовала… Но мне было важно, чтобы о вас было кому позаботиться. Я не могла уйти, зная, что ты голоден и прямо сейчас не можешь сам себя накормить. И я хотела знать, что с Максом все в порядке. Но я говорила тебе: нельзя рожать детей, не желая их, — прошептала Женя. — Я так много лет злилась на тебя. За то, что все это вообще случилось. Беременность, роды, ребенок… В роддоме Максима принесли, а я не испытала к нему ничего. Взяла на руки словно чужого. Будто не его в себе носила целых девять месяцев, не о нем думала каждую секунду. Я смотрела на него, и все, что чувствовала, — дикую смесь из ответственности, раздражения и вины. Шов болел, от обезболивающего мутило, еще молоко пришло, казалось, грудь разорвет, а Макс так больно хватал за соски…

— Ты не рассказывала…

— А зачем? Я знала, что через месяц сяду в самолет. И знала, что если начну жаловаться, не прощу себе этого: ведь я все равно собиралась отдать его тебе, мне нужно было потерпеть совсем чуть-чуть. А еще я так боялась, что ты обманешь и не заберешь его. Или накажешь меня так за слезы. До последнего боялась. Я бы не справилась, я понимала это уже тогда, а сейчас знаю это точно. Я с таким облегчением выдохнула, когда вышла с чемоданом из дома. Не могу себе простить того вздоха… Ты присылал фото, а мне хотелось написать, чтобы ты прекратил. Мне казалось, ты делаешь это специально: чтобы я устыдилась и вернулась.

— Я не…

— Я знаю. Знаю. Но тогда это ощущалось так. Родила и бросила. Я тебя ненавидела за это. И себя заодно. Но я вернулась домой, а ты не сказал мне ни слова в упрек. Будто все правда нормально. А Макс плакал при виде меня. А мне нужно было успеть обработать данные, чтобы предъявить результаты экспедиции. И я подумала, что все правильно. И что лучше, чтобы так и оставалось. Чтобы у Макса был только отец, но зато готовый впустить его в свою жизнь, стать ему настоящим родителем.

— Жень…

— Ради Макса нужно было перекроить всю свою жизнь. Нужно было взять на себя ответственность за него. Перестроиться, терпеть капризы, обсуждать все эти детские темы, строить куличики в песочнице, сидеть с ним во время болезней, и все это тогда, когда мне нужно было работать, чтобы на меня начали смотреть как на профессионала, а не как на мельтешащую под ногами бабу… И я хотела работать. И была готова нести ответственность только за себя. И дома мне нужны были тишина и покой. А потом Макс вырос. И все стало еще сложнее. Он вдруг превратился в настоящего взрослого человека, которого я совсем не знаю, и как подойти к нему теперь, я тоже не знаю… Но я была уверена, что не нужна ему. А выходит, все это время он ждал меня… Все повторяется. Мать бросила меня, и я ее винила за это, а сама поступила так же с собственным ребенком… Я должна была находиться с ним с самого начала, как бы тяжело ни было… И то, что он сказал мне перед отъездом… Он все правильно сказал: я ему не мать. Родить мало. И еще… он сказал, что я лишила тебя возможности жить с нормальной женщиной…

— Боги… — протянул Клим. — Все эти годы я жил с прекрасной женщиной. И не понимаю, какое право кто-то имеет судить, нужна ли мне другая. Включая тебя, Жень. Я уж сам разберусь, ладно?

— Но ведь…

— Что «но»?

— Какая из меня жена?

— Чудесная, — улыбнулся Клим. — Знаешь, я по молодости был дурак дураком. И однажды в сердцах сказал Яшке, что хочу, чтобы моя женщина только на меня смотрела. Встречала меня после работы, выстроив в шеренгу детей, чтобы тоже поздоровались. Жила бы только мною. Сейчас думаю, что сбежал бы от такой жизни уже через неделю. Боги всегда были ко мне милостивы. Пожалели дурака и послали тебя. И я им чертовски благодарен. Лучше тебя я бы никого не встретил.

— Прекрати… Я ведь…

— Что? Сама посуди: моя жена — моя гордость. Доктор наук, профессор, печатается в ведущих изданиях, издала две монографии, широко цитируемых, между прочим. Ее наработки активно воруют…

— Что?

— Ага. Этот ваш… Роман Владимирович… стащил твой диктофон.

— Что?

— Диктофон я вернул, — поспешил досказать Клим. — А теперь давай серьезно. Чем ты мне была не женой все эти годы? И я никогда не считал, что ты мне чего-то недодала. Наоборот, всегда восхищался тем, что ты выбрала путь и идешь им. Сама выбрала. Сама идешь. Я не нужен тебе как несущая конструкция твоего существования. Знала бы ты, как это освобождает…

Последние слова оформились как-то сами собой. Клим сглотнул. Это было очень личным, потаенным, тем, что он даже от себя скрывал долгие годы. Женя уставилась на него, а потом тоже сползла на песок и прислонилась к его плечу. Клим ощутил это прикосновение и ее тепло и обнял поскорее, боясь снова потерять. Она прижалась плотнее.

— Ты настоящий? — спросила Женя.

— Самый что ни на есть.

— Я умираю, да?

— Да, — подтвердил Клим, не сумев сдержать дрожь в голосе. — Но ты сможешь вернуться, если захочешь.

— Я не уверена, что в этом есть смысл.

Клим нахмурился.

— Что за чушь?

— Макс сказал, что я могу не возвращаться, ничего не изменится…

— Это не ему решать.

— Но он прав. Я должна была найти в себе силы и уделять ему время. Хотя бы по чуть-чуть. Понемногу. А я так боялась, что он затормозит меня на пути к цели… Но Макс ни в чем не виноват. Зачав его, родив его, я должна была взять на себя ответственность за него. Просто по факту его возникновения. Я так виновата перед ним… И как я могу теперь…

— Знаешь что, Женя? — вскинулся Клим. — Ты просто трусиха! Правда полагаешь, что твоя смерть решит проблему? Да ты просто бежишь от проблемы, не желая ничего решать!

— Клим… — Она подняла на него лицо. — Не надо так…

— А я буду так! Потому что это — правда! — Клим рубанул воздух ладонью, скрестил взгляд с ее.

Женя отстранилась, спрятала лицо в колени и обхватила голову руками. Клим огляделся и подметил, как сереет туман вокруг. Словно легкие кучевые облака задумали переродиться в тучи.

— Ты не понимаешь… Отношения… Это так сложно… Ничего не понятно… Отнимает столько сил… Их нужно постоянно поддерживать… И никогда не знаешь, чем они обернутся… Я пыталась… Правда пыталась! Но получилось только один раз, только с тобой… И тогда я решила… Ведь если бы папа не забрал меня тогда… У меня был бы один путь… И я пообещала, что проложу себе другую дорогу, не отвлекаясь ни на что… А я все равно не создана для семьи… И было бы еще хуже, если бы я попробовала быть для Макса матерью, а потом не справилась… И то же самое, начни мы тогда встречаться, — все закончилось бы одним! — всхлипнула Женя. — Ты бы либо бросил меня, потому что я ничего не смогла бы тебе дать, либо стал давить на меня, и тогда я сама бы со всем покончила… И нам бы точно пришлось разъехаться… И я бы потеряла возможность видеть вас…

— То есть ты все же думала об этом, — неверяще выдохнул Клим и ощутил, как по позвоночнику прокатилась дрожь. Да быть не может…

— Разумеется, думала. — Женя шептала так тихо, что пришлось напрячь слух, чтобы услышать ее. — Я была в тебя влюблена… Но если любишь, нужно быть готовым поступиться чем-то. Принести что-то в жертву… Однажды бы настал момент, когда вам понадобилось бы куда больше меня, чем я готова предложить. И я уже не смогла бы вам отказать. И я выбрала не вас. И не заслужила вашей любви, потому что до сих пор считаю, что поступила правильно. Ты не знаешь, но перед операцией я попросила перевязать мне трубы, чтобы больше никогда… У меня была мечта! Почему я должна была ее предать?! Но так я предала собственного сына, и неважно, хотела я его или нет! И это замкнутый круг, и я не вижу выхода! Ведь нельзя получить все и сразу!

Клим вздрогнул. Женя сейчас, сама того не зная, озвучила все, что мучило его так долго…

— Да, получить все сразу нельзя, — согласился он. — И я знаю, почему ты решила не пытаться… По той же причине, что и я…

Замолчал и уставился на воду, чувствуя, как ускорилось дыхание. Он вдруг понял то, чего и впрямь не видел до этого. Как он мог не понять раньше?.. И облечь в слова все, что открылось сейчас, было очень страшно, но времени на раздумья не было, да и выбора тоже. Туман стал плотным, грифельного цвета, показалось, что в паре мест в нем блеснули молнии и что он приблизился.

— Потому что я увидел, как это бывает, и испугался… — выдавил он. — Отец… он никогда не говорил об этом прямо, но как старший сын я должен был занять его место, это подразумевалось… А я не хотел… не хотел как он. Отец женился по большой любви, но… Мама, она… С ней бывает сложно. Дядька как-то рассказал… Мама не хотела за отца замуж, но отец узнал об этом после брака. И, видимо, решил, что должен ей за это. А потом родились все мы… Все детство я слушал, что нет ничего важнее ответственности за тех, кто зависит от тебя. А от отца зависели мы все, и мама больше всех нас. И я… Да что там, мы вместе с Яшкой… просто сбежали при первой же возможности. Но Яша всегда был умнее меня. Он быстрее понял, что… что можно просто сделать все иначе, по-своему. И все эти годы… все эти годы, Женя, разве мы не были семьей с собственным сводом правил? А если так можно, то зачем отказываться сыграть в открытую?

Женя молчала. Клим глубоко вздохнул и продолжил:

— Я знаю, насколько для тебя важна работа. И никогда не попрошу тебя отказаться от нее. Но я уверен, мы вместе сможем придумать, как тебе совместить работу и Макса. Просто вам с ним тоже нужны свои правила. Я помогу тебе, Жень. Когда-то ты осталась с нами и помогла мне, и брала на себя Макса, когда этого не мог сделать я. И благодаря тебе я тоже многого добился. И мне очень страшно подумать, что вас у меня бы не было. Я слишком люблю вас. И счастлив вас любить. И эта любовь дает мне силы, а не отнимает их. А значит, так бывает, видишь?

— Ты никогда не говорил… — судорожно выдохнула Женя.

— Потому что тоже дурак. И здесь мне тоже нечем гордиться. Но какой смысл теперь пытаться что-то вернуть и думать об этом? Это все равно невозможно. Давай начнем все заново сейчас. Вернись к нам. Макс говорит, что скучает по тебе. Он хочет извиниться перед тобой лично.

— Правда? Он правда сказал, что скучает? — Женя отняла лицо от колен, посмотрела на него, явно желая убедиться, что он не врет. И в ее взгляде отразилась робкая надежда. Ну наконец-то, хоть какие-то эмоции, а не одна лишь глухая безнадега, которая была до этого. Да! Вот он: верный путь! Главное, не потерять его в этом тумане.

— Правда. И просил передать это тебе. Он очень волнуется за тебя. И хочет, чтобы ты вернулась домой.

— Он увидит меня, все вспомнит и расхочет… Нельзя изменить прошлое, нельзя заставить Макса обо всем забыть… — прошептала Женя, и Клим с трудом ее расслышал, потому что где-то поблизости в тумане вдруг громыхнуло.

— Так вернись и исправь все! — взорвался Клим, и Женя вздрогнула, но он не стал извиняться и понижать голос, хотя в восстановившейся тишине пустынной набережной тот и звучал пугающе. — Еще все можно поправить, но только в том случае, если ты проснешься!

— Как исправить?

— Вот проснешься, и мы обязательно придумаем как! Сядем втроем на кухне и решим. Раз уж Макс полагает, что он такой умный, что может судить о жизни, пусть и внесет предложения первым.

— Я уже попыталась однажды и не смогла…

— Значит, мы попробуем еще раз. Вместе!

Он повернулся к Жене и тряхнул за плечи.

— Ты слышишь меня? — позвал Клим, уже не пытаясь заставить себя сохранять хотя бы подобие хладнокровия. — Из любой ситуации есть выход. Из любой, кроме смерти. И если ты пойдешь со мной, мы его найдем. Идем со мной! Прошу тебя! Да, изменить прошлое действительно нельзя. Но ведь есть будущее. Женя, если ты не вернешься, Макс никогда себя не простит. И если сейчас ты умрешь, значит, тебе действительно на него наплевать.

— Мне не за что даже зацепиться…

Клим выдохнул. Она все же пыталась. Пыталась найти хоть что-то, что свидетельствовало бы: у нее есть шанс. Он огляделся. Туман вокруг приблизился еще на полметра. По идеально ровной до этого воде прокатилась дрожь, и она ему очень-очень не понравилась.

— Ты все еще хочешь, чтобы нас не было в твоей жизни? — спросил он, не отрывая взгляд от воды.

Женя снова всхлипнула, резко помотала головой.

— Скажи, что совсем его не любишь. Скажи, что не поэтому ты сейчас в коме. Скажи, что выбираешь жизнь без нас.

Она сдавленно замычала.

— Чего ты хочешь, Женя?

— Чтобы он простил меня… И дал мне еще один шанс… Но мне так страшно, что он не простит… Так страшно и стыдно…

— Он уже простил. И ты еще можешь стать для него настоящей матерью. И по-настоящему стыдно тебе будет, если ты даже не попытаешься. Вместе мы все исправим. Все будет хорошо…

— А если я снова не смогу…

— А помнишь, как мы сплавлялись по реке на байдарке, — вспомнил вдруг Клим. — И жгли вечером костер. Пекли картошку и жарили хлеб и зефир… Смотрели на звезды, помнишь? Ведь было хорошо!

— Один раз, Клим. Это было всего один раз! А потом я снова ушла в работу…

— Но это было. И мы можем это повторить. И теперь я все понял и помогу тебе. Тебе бы хотелось этого?

Он замер, боясь ответа, но Женя кивнула. Потом закивала головой быстро-быстро. Клим вскочил на ноги и протянул ей ладонь. Где-то высоко в небе закричала птица. Клим снова расслышал стук барабана и далекую песню шаманки.

— Пойдем со мной, — позвал он. — Я пришел за тобой, Чернава. Я тебя не брошу. Идем домой. У тебя есть дом, и мы оба — и я, и Макс — хотим, чтобы ты вернулась в него. У тебя есть семья.

Женя оторвала мокрое от слез лицо от колен и посмотрела на него. А потом подняла руку и вложила в его ладонь свою.

Шесть лет назад

Первым вступил ударник. Короткое соло на барабанах — и взвизгнули, прежде чем запеть, гитары. К ним последними присоединились клавишные. Зазвучал хриплый мужской голос. Женя до конца прослушала вступление, которое очень любила, и снизила громкость в наушниках с максимума до средней величины. Вынула один из уха. Скоро должен был вернуться с работы Клим. А она его ждала и не хотела пропустить щелчок дверного замка.

День выдался препоганый. Мало того, что в деканате внезапно поменяли расписание экзаменов и воткнули их Жене один за другим пять дней подряд, так еще и выяснилось, что защита дипломов у ее студентов приходится аккурат на день рождения Макса. Женя планировала в этом году обязательно отпраздновать вместе с ними, куда бы они с Климом ни пошли. Клим всегда брал на эту дату выходной и продумывал им программу с утра до позднего вечера.

Пока Женя пыталась пережить эти новости, к ней полезла их младшая ассистентка из аспирантов, и, видимо, она как-то не так ей ответила, в результате чего ассистентку вскоре обнаружили рыдающей в туалете, а сама Женя получила выговор от главы кафедры с требованием немедленно извиниться. Женя бы с удовольствием сказала всем, куда они могут идти, но тогда уже рисковала нарваться на нечто более неприятное. А за прошедшие годы она научилась держать себя в руках, когда это необходимо. Расслабиться можно потом. Дома. Подушку, например, поколотить, а потом в нее же поорать. Всегда отлично помогает. Так что она старательно пропустила мимо ушей все, что говорил глава кафедры, попутно представляя, как бы эту ситуацию прокомментировал ее научрук — Павел Владимирович. Вот он бы как раз сказал, что ассистентка сама виновата — наука не место для особо впечатлительных. Как же Жене его не хватало… Павел Владимирович за словом в карман не лез и, может быть, не зря брал к себе только парней, у них с душевной организацией было получше, чем у нежных дев, но зато он всегда говорил прямо и четко, а не рассыпался в намеках. И однажды сказал Жене, что она украшение их кафедры, и точно не имел в виду ее пол. Как же ужасно, что он умер. Надо бы съездить на могилу. Давно не была. Но кладбища Женю пугали. Невыносимо было думать, что происходит с телом в деревянной коробке…

Всю жизнь Женя считала, что старики — лучшие из людей. Прямолинейные, честные, сильные, местами жесткие, зато без подвоха. Если что не нравится, говорят сразу. С ними было интересно и понятно. И оттого столь невыносима мысль, что именно им отмерено так немного времени. Когда Женя была совсем маленькой и они с отцом приезжали в очередную деревню, он шел в ближайший дом и там просил приглядеть за дочерью, пока его не будет. С собой на работу Савелий Афанасьевич ее никогда не брал. Сердобольные старушки начинали задавать Жене вопросы. Это ей не нравилось, и она быстро смекнула, как развернуть ситуацию. Начала задавать вопросы им. А они неожиданно стали отвечать не по годам смышленому и необычно спокойному ребенку, который слушал с неподдельным интересом. А как можно было не слушать, если перед Женей через их истории открывался огромный мир — мир других людей, мир за пределами ее мира. Оказалось, что все эти старушки не всегда были такими, что и они были молоды и прожили огромную, наполненную событиями жизнь. Ни одна сказка не могла сравниться с их историями.

Позже, когда Женя подросла, отец решил, что она вполне может оставаться одна. Времени у нее было — вагон и тележка. Она наводила порядок, готовила ужин, а потом сама бежала выискивать старушек. Правильно знакомиться к этому моменту с ними Женя уже научилась. А ее причуды казались им забавными, а не отталкивающими.

Старики и их истории стали для Жени первой школой, в которой она училась разбираться в жизни и в людях.

А потом выяснилось, что истории, которые она так любила слушать, существуют не сами по себе. Что они — порождение и продолжение того времени, в котором всем этим людям довелось жить, более того, что все эти истории можно собрать словно пазл и получить одну большую, и какая картина тогда развернется! И Женя провалилась в этот мир окончательно и больше не пожелала из него выбираться.

Папа говорит, что гордится ею. Значит ли это, что у нее все получилось?

Больше всего на свете Женя боялась подвести отца. Она заботилась о нем столько, сколько себя помнила, и все равно ей всегда казалось, что этого недостаточно, что она могла бы справляться лучше. Особенно в те моменты, когда у отца снова прихватывало сердце или он в очередной раз попадал в больницу. Тогда Женя корила себя и пыталась понять: что сделала не так, где недоследила, чем заставила волноваться?

Как-то раз, сидя в очередной больнице в ожидании врача, Женя осознала, что еще немного — и сойдет с ума. Она не могла больше нести груз ответственности за здоровье отца в одиночестве. Стоял поздний вечер, вокруг не было ни души, да и даже если бы кто и нашелся, она все равно не смогла бы подойти и заговорить. В закрытом магазинчике на витрине были выставлены иконы. Ей было нечего терять. И заговорить с ними оказалось куда проще, чем обратиться к настоящему человеку.

Голос в наушнике перешел в хрип, Женя довольно улыбнулась. Это место в композиции ей тоже нравилось. Она помешала лопаточкой гуляш, убедилась, что он почти готов, накрыла сковороду крышкой, выключила плиту и оставила томиться. Вот так. Клим вернется, они сядут вместе за стол, и все наладится.

Поворот ключа в замке Женя все-таки пропустила, и о том, что Клим дома, догадалась по топоту в коридоре: Максим бросился в прихожую.

Женя вытерла руки о кухонное полотенце, вытащила из уха второй наушник и тоже вышла в коридор. Стало интересно, чему так радуется Макс: обычно на приход отца он реагировал менее бурно.

— Без троек! — закричал Максим, стоило Климу появиться в дверном проеме, и запрыгал, подняв высоко над головой дневник, раскрытый на страницах с годовым табелем. Женя про себя отметила, что ей он сообщил обо всем этом вполне буднично и после прямого вопроса. Впрочем, все прояснилось довольно быстро. — Ты обещал! Обещал! Обещал! — кричал Макс, продолжая прыгать вокруг отца.

— Макс, дай хоть разуться, — взмолился Клим.

— Но мы же поедем?! Да?! Ты же не передумаешь?!

— Куда поедете? — нахмурилась Женя.

— Папа обещал, что если я закончу без троек, он возьмет меня на Алтай на сплав на байдарках!

— Что?! — изумилась Женя.

— А обещания надо держать! Папа! Мы поедем?!

Клим расплылся в улыбке и потрепал сына по волосам.

— Ну, раз ты свое обещание сдержал, значит, и я свое должен.

— Ура!!! — Максим замахал руками и едва не снес Женю.

— Клим, — позвала она, — мы можем поговорить?

Макс немедленно притих. Перевел взгляд с отца на нее. Потом обратно на отца. Поджал губы.

— Я сказал, что поедем, значит, поедем, — решительно сказал Клим. — Отпуск у меня с пятого июня. Так что гуляй пока и не вздумай заболеть.

Макс еще раз издал победный клич и скрылся в своей комнате, потом выбежал из нее уже в уличных футболке и шортах, запрыгнул в кроссовки и приготовился было вылететь из квартиры, но Клим поймал его за ворот и вернул обратно.

— Кепку надень, — потребовал он. — Телефон с собой возьми, и если ушел со двора, отвечай на звонок сразу.

— Понял, пап! — воскликнул Макс и был таков.

— Клим, какие байдарки? — выдохнула Женя, когда дверь в квартиру закрылась, отрезав их от сына. — Ты с ума сошел? На Катуни то и дело кто-то переворачивается! Это горная река! Она ледяная! И там сплошные пороги! А ему девять!

— Во-первых, через две недели ему десять. Во-вторых, это прекрасный возраст, чтобы понять, на что ты способен.

— Но…

— Жень… — Клим вздохнул и из доброго папы превратился в усталого сотрудника органов правопорядка. — Давай не будем, а. Он готов. Я за него отвечаю. Слушай, я очень устал… Пожалуйста…

Устал. Это состояние Женя знала хорошо. Поэтому сдержала следующую реплику и кивнула. Клим подошел ближе и ткнулся лбом ей в плечо. Она приобняла его за спину и подождала, пока он сам отстранится.

— Лучше? — спросила она.

— Лучше, — улыбнулся он и глянул так тепло и родно, что екнуло сердце и окончательно перехотелось с ним спорить. — Ты меня накормишь?

— Руки мой и приходи.

— Вот теперь совсем хорошо.

Клим ушел переодеваться, а Женя снова вставила наушники в уши. Музыка привычно ударила басами по перепонкам. Стало легче.

Что ж, хочет он тащить ребенка непонятно куда, пусть тащит. В конце концов, она сама когда-то сказала, что он может воспитывать Макса как считает нужным. И вообще, Клим должен понимать, что делает, в благоразумии ему никогда нельзя было отказать.

Но перед глазами упорно встала картина: байдарка переворачивается, Клим с Максом оказываются под водой, Макс ударяется головой о камень, теряет сознание…

Стоп, стоп, стоп…

Клим зашел на кухню, сел за стол.

— А ты чего такая смурная? — поинтересовался он. — Случилось что-то?

Женя разложила по тарелкам картофельное пюре и гуляш, поставила на стол блюдо с рулетиками из баклажанов с чесноком и сыром, щелкнула кнопку на чайнике, достала из духовки пирог…

Привычные действия дарили ощущения контроля над ситуацией. Клим с аппетитом принялся есть, периодически принимаясь нахваливать и благодарить — он всегда хвалил и благодарил ее за каждый завтрак, обед и ужин, — и это подействовало умиротворяюще. С самого раннего детства Женя усвоила: еда — это акт любви. Трапеза приносит с собой отдых и ощущение уюта. Наевшийся человек становится добрее и радостнее. Хочешь сделать кому-то хорошо, продемонстрировать свою любовь — накорми его повкуснее и посытнее. И много лет подряд она кормила отца, а затем Клима. Мысль о том, что кормить станет некого, пугала до чертиков. С Максом в этом плане было очень сложно: попробуй в него что-нибудь запихай. И когда он убегал с кухни, едва тронув лежащее на тарелке, Женя чувствовала себя обманутой и неуместной. Вот, попыталась же позаботиться… Ну, если по-другому она не умеет…

— Все нормально, — соврала Женя. Она смотрела, как Клим уминает вилку за вилкой, и чувствовала, что уже не хочет говорить о плохом, утомлять этим и его, и себя. Тем более раз уж Клим собрался пятого числа увезти Максима в горы, то и вопрос с ее присутствием на его дне рождении решился сам собой. — Тоже устала. Давай поедим, а там и этот день закончится. Расскажи мне про эти ваши байдарки.

— Жень, пора что-то делать с твоей тревожностью, — вздохнул Клим. — Неужели ты правда думаешь, что я готов рискнуть Максом? Там простейшая трасса, почти нет порогов, зато будет сопровождающий, обмундирование и прочее необходимое…

Несмотря на то, что после подробного отчета о предполагаемом сплаве Женя почти успокоилась, ее мечтам о безмятежном окончании дня все равно не суждено было сбыться.

— Клим!

Она влетела в его комнату, закрыла за собой дверь на защелку и рывком приблизилась. Женя подозревала, что смотрится дико. Наверное, волосы до сих пор стояли торчком — она их не расчесала и даже толком не вытерла полотенцем и теперь чувствовала, как холодные капли скользят по затылку и вискам. Но сейчас было не до этого.

— Что случилось? — подскочил Клим. — Макс?

— Нет, — мотнула головой Женя и заставила себя собраться. — Послушай, посмотри, пожалуйста…

Потому что ей наверняка показалось. Клим прав, нужно что-то делать с ее тревожностью. Наверняка в интернете есть информация о том, как с этим бороться. Должны же быть какие-то методики. И как только у нее появится время… Если у нее теперь вообще еще есть время…

Стоп.

Стоп.

— Что посмотреть? — нахмурился Клим.

Женя набрала в грудь воздуха. Надо успокоиться.

Успокоиться не получалось.

— Я что-то нащупала… В груди…

Отче наш, иже еси на небеси…

Нет, ей просто показалось. И сейчас Клим тоже это скажет.

— Так ты посмотришь?

— Конечно, — кивнул он. — А ты покажешь?

— Не смешно, — нахмурилась Женя, а потом отвела в сторону полу халата, обнажив правую грудь. — Вот здесь, — указала она на нужное место.

Клим замялся, отчего-то не решаясь до нее дотронуться. Ну же. Это ж практически медицинская процедура.

— Я потрогаю? — утонил он.

— Ну, если вам на работе ещё не вставили рентген в глаза, то, конечно, потрогаешь! — разозлилась Женя и тут же укорила себя. Но за много лет совместной жизни Клим привык к ее выпадам, что, впрочем, тоже не было хорошо.

Он наконец решился, неуверенно приложил пальцы к ее груди, слегка надавил, и Женя поверила, что вот сейчас он и скажет ей, что все в порядке и она опять придумала себе лишний повод поволноваться, и тогда уже придет время смущаться и извиняться за всю эту сцену, но тут его лицо изменилось, и Женя поняла: он нащупал то же, что и она. Круглый шарик под кожей.

— Больно? — спросил Клим.

— Немного… Да… — не стала врать им обоим Женя. — Есть?

— Есть, — вынес приговор Клим.

Женя отстранилась и задернула халат. Обняла себя.

Ей всего тридцать восемь. И что — это конец? Она еще столько не сделала, не увидела, не попробовала. Зачем откладывала? Почему была уверена, что у нее в запасе полно времени?

— Блин, да как же так? — не удержавшись, спросила она сама не зная кого и закрыла глаза.

А потом заплакала.

Как давно она не плакала при Климе? В ту страшную ночь, решая, оставить Макса или пойти на аборт, она дала себе слово: больше не выставит себя перед ним слабой. Ни перед кем не выставит. И нарушила его всего один раз. Ведь плакать можно и в подушку. Можно много лет прожить рядом с человеком, а он понятия иметь не будет, что творится у тебя внутри. Тут все зависит только от тебя. Но вот опять.

Слезы катились градом.

— Так, отставить панику! — скомандовал Клим. — До похода к врачу даже не думай сама себе диагнозы ставить! Поняла меня?!

Женя кивнула, попыталась вытереть щеки.

— Иди-ка сюда, — позвал Клим, взял за руку и усадил на диван. Сел рядом и обнял. — Жень, все, успокаивайся.

Клим надежный. Климу можно верить. Той ночью она поставила на него все. Если бы он не сдержал слово и не взял на себя заботу о Максе, ее жизнь пошла бы коту под хвост. Сколько раз она прокручивала в голове этот сценарий во время беременности? Не сосчитать. Сколько раз останавливала себя. Сейчас, разобравшись в жизни чуть получше и повидав чуть побольше, она бы уже не пошла на такой риск, ибо точно знала: так, как повезло ей, везет одной из тысячи.

— Сама запишешься? — спросил Клим.

Женя нашла в себе силы кивнуть.

— И не смей ее бесконечно трогать, ясно?

Еще кивок.

Клим вздохнул и погладил ее по плечу. Женя прижалась к нему ближе.

— Я не хочу умирать… — прошептала она. — И через все это… Не смогу…

Точно не сможет. В этом у нее не было никаких сомнений.

— Никто не умрет, — недовольно нахмурился Клим. — Так, все, что ты как маленькая, мне хватает походов к стоматологу с Максом. Давай сначала все же сходим на консультацию, а потом будем делать выводы. Давай?

— Сходим? — переспросила она.

— Да. Я с тобой съезжу. С работы отпрошусь, если надо. Провожу до кабинета. Хочешь, с тобой зайду. Могу даже первым пройти осмотр.

— Клим!

Она улыбнулась сквозь слезы. Стало чуть-чуть легче.

— Все, ежик, никаких слез раньше времени, а там глядишь — и не понадобятся.

— Да, — согласилась Женя.

Немного успокоившись, она пошла в ванную и умылась, потом вернулась к себе в комнату, закрыла дверь на защелку, позвонила в больницу и договорилась о встрече с доктором.

Убрала телефон. Огляделась.

Ей никогда не нужно было много вещей. Когда ей исполнилось семь лет, папа с ней договорился: она может иметь при себе ровно столько, сколько сама может унести. Женя обзавелась рюкзаком побольше, но в целом никогда не испытывала с этим проблем. Проблемы у нее были совсем другие.

У Жени никак не выходило подружиться со сверстниками. Она честно попыталась несколько раз, но это ни к чему не привело. Даже если ее брали в игру, то либо быстро забывали о ней, либо вскоре находили повод посмеяться. Поначалу Женя старалась вписаться, а потом сказала себе, что не так уж ей это и нужно. Разумеется, это не было правдой. Но она понимала, что завести друзей все равно не выйдет, слишком быстро они с отцом перемещались с места на место. Да и все ее попытки свидетельствовали об одном: люди странные и хотят непонятного. Лучше держаться от них подальше. Не привлекать к себе внимания. Увы, чаще всего ее нежелание подпускать к себе кого-либо принимало агрессивный характер, и сама она с этим поделать ничего не могла. Это почти не было проблемой, пока они с отцом оставались вдвоем. Но стало таковой, когда она поступила в университет.

Женя дошла до рабочего стола, с верхней полки сняла статуэтку медведя, достала из-под нее маленький ключик, села за стол и открыла нижний ящик. Там лежали небольшой фотоальбом, маленький фиолетовый плюшевый ежик и стопка детских рисунков. Женя взяла ежика и прижала к груди. Уткнулась в него лицом.

Без Клима в ее жизни все было бы намного проще.

Только вот на самом деле это была бы очень одинокая жизнь. А правда, в которой Женя никогда бы себе не призналась, заключалась в том, что она до ужаса боялась одиночества.

И все же было чудом то, что она подпустила его к себе. И чудом, что он остался с ней.

За свою жизнь Женя влюблялась трижды. В первый раз в преподавателя в вузе. Он был старше ее лет на двадцать, и сердце екнуло еще на первой паре, как только он начал говорить. Женя очень боялась, что кто-нибудь об этом узнает. И очень старалась ничем себя не выдать. По ночам, в темноте, позволяла себе помечтать, каково бы это было — встречаться с ним. Прокручивала в голове многочасовые разговоры и картинки того, как он помогает ей с учебой. Они бы ездили вдвоем в экспедиции и открыли бы что-нибудь грандиозное. Она бы его кормила.

Преподаватель был женат, и в своих мечтах Женя пыталась разрешить этот конфликт полюбовно. Например, его жена могла бы уйти от него сама. Потом решила, что, пожалуй, это вовсе не обязательно. Ревность к сей неведомой женщине не приходила, а значит, она ничем ей не мешала. В конце концов Женя и вовсе поняла, что совсем не хочет этого мужчину в свое единоличное пользование. Пусть кто-то разделит это бремя с ней. Тем более единоличное пользование, судя по всему, подразумевало секс. Один раз Женя попыталась это представить. Передернуло, она завернулась в одеяло поплотнее и больше таких мыслей не допускала. Женя решила, что ей было бы достаточно просто быть с объектом ее влюбленности на равных, коллегами например.

Под руководством этого преподавателя Женя три года подряд писала курсовые и мечтала, как однажды займет рядом с ним место на кафедре. Потом он неодобрительно отозвался о ее внешнем виде, и этого она простить ему не смогла, сочтя за страшное оскорбление. Любовь закончилась. Сейчас Женя понимала: он сделал это крайне корректно, и на ту студенческую конференцию действительно стоило одеться поприличнее. Вот Павел Владимирович ей без обиняков сказал: кафедру мне не позорь. И был прав.

Пока Павел Владимирович был жив, его не слишком любили за острый язык и точные характеристики. А после его смерти было произнесено столько красивых слов. Женя словно в ступор впала. Она так и не смогла вспомнить, что тогда говорила. Казалось важным сказать что-то искреннее, что-то, что понравилось бы Павлу Владимировичу. Он ценил хорошие шутки, а она никогда не умела шутить. Кажется, смотрели на нее неодобрительно. А потом она полночи прорыдала на плече у Клима. Интересно, сколько человек из тех, кто был на панихиде, хоть раз посетили могилу ее научного руководителя?

Да и она не лучше…

В последний раз была в сентябре…

Вот за это и расплатится…

Женя судорожно втянула носом воздух и достала фотоальбом. На первой странице они с папой. Здесь она уже совсем взрослая — лет пятнадцать. А папа совсем старый.

Она не сможет ему сказать. Как не смогла сказать правду про их с Климом брак и про то, как получился у них Максим. Папа души не чает во внуке. Разве могла она прийти к нему с этим? Папу нельзя волновать. Она со всем справится самостоятельно. Так было и так будет.

На следующей странице фото с выпускного в вузе. Женя была только на торжественной части, на праздничную не пошла. Друзей на потоке за годы обучения она не завела, и делать там ей было нечего. Она и здесь-то стояла с краю.

Третье фото — с выписки. Клим отобрал у нее сумку, вручил ей букет, взял Максима и попросил медсестру их сфотографировать. Женя мужественно выдержала эту пытку, хотя мечтала как можно быстрее сбежать из стен роддома и попасть домой. Нет. Она мечтала пережить следующий месяц и наконец-то уехать в свою первую самостоятельную экспедицию. Считала дни и часы. Ей казалось, только это ее и спасет.

Знала бы она тогда, что два месяца подряд будет слышать детский плач…

Нет. Хорошо, что не знала.

Дальше было много фотографий, и почти на всех — Максим. Женя перелистнула альбом в самый конец. На последнем фото Клим и Макс у костра в лесу. Клим то и дело устраивал сыну какие-то вылазки: походы в лес, рыбалка, пикники… Женя провела пальцем по его щеке. Когда-то она надеялась, что влюбленность в него рассосется сама собой, но та все тлела, тлела, тлела… Казалось бы, едва горящие угольки, в которые она не спешила подкладывать поленья, но ничто не сумело их затушить. Эта влюбленность переросла вовсе не в то, что люди вокруг описывали как любовь и что самой Жене больше напоминало симптомы невроза. Нет, она обратилась в прочную, нерушимую привязанность.

Она еще немного посмотрела на фото, потом убрала альбом в ящик, закрыла его на ключ, а ключ спрятала обратно под статуэтку на верхней полке. Клим постоянно присылал ей фотографии Макса, а Женя зачем-то их распечатывала, бережно раскладывала по вкладышам в альбоме, но сам альбом хранила в тайне, словно что-то постыдное. Она и сама не могла объяснить, почему так боится, что кто-нибудь узнает о ее секрете.

А теперь, возможно, она умрет. Так и не защитив докторскую, не рискнув признаться Климу и не побывав толком на дне рождения сына.

Насколько Максиму повезло с отцом, настолько не повезло с матерью.

Женя опустила глаза и с трудом подавила желание вновь прощупать грудь. Погасила свет и легла в постель, завернулась с головой в одеяло, прижала к себе фиолетового ежика.

Все будет хорошо.

Ничего не будет хорошо.

Это ей наказание за то, что бросила сына. Неважно, была она готова к нему или нет. Да, Клим спас ее: она бы никогда не простила себе аборт. Но потом у нее был тысяча и один шанс дать Максу хоть что-то. Она проигнорировала все.

Женя закрыла глаза.

И рухнула в омут воспоминаний, даже не пытаясь бороться с волной, что поглотила ее.

У Клима ночное дежурство. Она забирает пятилетнего Макса из детского сада и ведет домой. Она устала, а еще нужно доделать тезисы и послать их организаторам конференции, дедлайн — завтра. На кафедре бардак. Какие-то внутренние разборки, и непонятно, почему она обязательно должна иметь к этому отношение. Деканат снова пытается навязать кураторство у первого курса и не забывает напоминать, что у нее учебная программа на следующий год не подана. Один из студентов-дипломников никак не может сдать черновик своей работы. На что он рассчитывает? И когда она потом будет его вычитывать? Завтра семинар у пятьдесят третьей группы. С ними всегда тяжело. Это с пятьдесят пятой она отдыхает. Там можно и от темы отойти, и что-то интересное рассказать, большинство готовится, и материал будет усвоен. А вот тридцать вторая отстает на две темы. Дома лежит книга о шаманизме. Ограниченный тираж. Сколько труда стоило ее добыть, а теперь никак не получается выкроить время и дочитать. Ах, почему ей не двадцать, тогда ее ночные бдения проходили бесследно.

Максим то и дело останавливается, а то и вовсе норовит повернуть назад, или уйти не туда, или залезть в очередную лужу. Женя злится на него: ну почему он такой непослушный, она всегда ходила за отцом шаг в шаг! И на Клима злится — разбаловал!

После дождя на улице сыро и холодно. Хочется поскорее попасть домой и перевести дух. А вокруг собаки, лужи и машины, и, кажется, сын поставил себе целью собрать все препятствия на их пути.

— Максим! — гаркает она и ненавидит себя в этот момент. — Дома встанешь в угол!

Максим смотрит на нее ее же глазами.

У Жени дыхание перехватывает.

— В угол, — повторяет она. — Либо иди спокойно.

Дома Женя включает Максу телевизор. Ей нужна передышка. Чуть-чуть тишины. Одиночества, потому что в нем безопасно. Нужно успокоиться. А потом еще немного поработать. Завтра две лекции. Голос снова сипит. Опять пить таблетки… Как не хочется на кафедру… Дожить до лета и уехать в очередную глухую деревню. Чудесный план.

Она замешивает тесто: три яйца, подогретое молоко, немного соды и растительного масла, сахар и соль по вкусу… Творог взбить со сметаной, добавить чуточку ванильного сахара и изюм — его она подготовила еще с утра. Тесто льется на раскаленную сковороду: помочь растечься, подождать, перевернуть, переложить блинчик на тарелку. Пока он горячий — завернуть в него творог. Все быстро, понятно и приятно. Простые повторяющиеся действия, которые всегда дают предсказуемый результат. Женя чувствует, как понемногу ее отпускает. Расслабляются плечи и затылок, которые к концу дня сводит намертво.

— Макс, мой руки, иди есть, — зовет она.

Едят они в тишине. Наверное, нужно с ним о чем-то поговорить, Клим всегда говорит с Максом, когда приводит из сада, но у Жени нет сил придумывать темы и нет желания слушать.

— У тебя все хорошо? — спрашивает она, с огорчением глядя, как он вытряхивает из блинчика творог. Да что же это такое? Ведь в прошлый раз ел. Ему нужны витамины… Придумать другую начинку?

— Да, — отвечает Максим.

Вот и пообщались.

Тезисы выходят корявые и никак не желают укладываться в разрешенное количество знаков. Макс что-то сует ей под руку. Женя переводит взгляд. Рисунок. Она, Клим, сам Максим и их кот. Кот… Кто-нибудь чистил лоток? Она так и не поняла, зачем Клим притащил это недоразумение в их дом. Сказал: ребенку полезно… Глупость.

— Здорово, — говорит Женя и забирает рисунок. — Ты молодец, иди еще поиграй. Мне надо поработать.

Макс уходит расстроенным. Надо пойти и успокоить. У Жени глаза слипаются. Тезисы нужно доделать до того, как она окончательно перестанет понимать, что читает и пишет.

— Ты почитаешь мне? — спрашивает Максим, когда она приходит сообщить, что пора спать.

Женя бросает взгляд на книгу. Золотой фонд сказок.

— Одну, — вздыхает Женя. — Иди умывайся и не забудь почистить зубы.

— А когда папа придет?

— Завтра.

Максим послушно уходит. Женя оглядывает комнату сына. Игрушки разбросаны. Как Климу не скучно каждый вечер строить железную дорогу и в тысячный раз играть в каких-то роботов… Вместо верхнего света включен ночник: сын не дотянулся до выключателя. Кажется, он звал ее…

Максим возвращается, Женя выбирает самую короткую сказку и старается расправиться с ней как можно быстрее. Откладывает книгу.

— Все, — говорит она. — Теперь спи.

— Я боюсь темноты, посиди со мной.

— Я оставлю тебе ночник.

— Когда папа придет?

— Ты уже спрашивал. Завтра.

— Мама, ты меня любишь?

Что-то обрывается внутри.

Любит ли? Да, любит. Это пришло не сразу. Намного позже того момента, как она впервые взяла его на руки. Но пришло. И сделало все слишком сложным.

— Да, — отвечает она и наклоняется, чтобы поцеловать его лоб. От волос Макса пахнет чем-то очень детским и почему-то песком. Наверное, нужно было помыть ему голову. — Да, — повторяет Женя. — Я тебя люблю. А теперь спи.

И выходит из комнаты.

Тезисы она отправляет во втором часу ночи.

Утром Женя проснулась раньше будильника, заботливо припрятала в нижний ящик стола ежика, которого всю ночь прижимала к груди, и пошла умываться и готовить завтрак. Клим присоединился к ней минут через десять. Наверное, его разбудило бренчание чашек.

— Напоишь кофе? — спросил он.

Она кивнула. Молча приготовила все и поставила перед ним кружку. Ощущения были странными. Словно вчера разразилась буря, а сегодня она проснулась и обнаружила вокруг себя руины.

— Я у себя попью, — сказала она.

— Жень…

Она тряхнула головой.

— Молчи. Не хочу об этом. У меня сегодня лекция и семинар, и я должна быть спокойна, так что дай мне просто дожить до вечера.

— Ты записалась?

— Да.

— Во сколько?

— В шесть.

— Я заеду за тобой?

— Как хочешь.

— Жень!

— Тебе не нужно со мной идти.

— Ты сама только что сказала: как хочешь. А я хочу. Все, закончили обсуждение.

Вот так. Взял и решил. Как у него это получается? Ей для каждого шага нужно столько решимости, сколько в ней отродясь не водилось.

Она поморщилась и дотронулась до груди.

— Болит? — спросил Клим.

— Поднывает, — призналась Женя. — Хотя, может, мне просто кажется. Мне вообще уже кажется, что начинает болеть все… Так! Я же попросила…

— Я заеду, — подытожил Клим.

— Ладно, — не стала спорить в этот раз она.

И скрылась в своей комнате.

Пока они ехали в медицинский центр, Клим то и дело кидал на нее взгляды. В конце концов Женя не выдержала и огрызнулась:

— Что такое?

— Ты белая, — просто ответил он. — Жень, не бойся, ведь это не обязательно…

Он не договорил. Женя прикрыла глаза.

Девушка на стойке регистрации попросила ее заполнить бумаги, она начала, но рука дрожала, и Клим отобрал у нее ручку.

— Нужно указать человека, которому можно передать информацию в случае чего, — сказал он, дойдя до конца формы.

— Впиши себя, если не против, — прошелестела Женя.

Она всегда вписывала его. Не отца же. Нельзя волновать…

Клим закончил писать, девушка забрала бумаги и объяснила им, куда идти. Клим довел Женю до нужного кабинета и сел с ней на диванчик. Нашел ее ладонь и сжал. Она не ответила, но и руку не выдернула.

Ее мутило. Сейчас она зайдет в кабинет, и ее жизнь уже никогда не будет прежней. Может, если сбежать отсюда, если притвориться, что она ничего не находила… Это болезнь съест ее не сразу. Она выиграет время…

— Хочешь, пойду с тобой? — спросил Клим.

— Тебя не пустят…

— Пустят. Я же муж.

«Муж», — повторила про себя Женя.

Огляделась. В коридоре сидели еще женщины. Многие были с мужьями, кое-кто с детьми. И невозможно догадаться, кто почему здесь оказался.

— Жень…

— Не надо, — шепнула она.

Она не настолько трусиха. В кабинет зайдет одна. Потому что заслужила. И потому что не сможет не заплакать, если Клим будет рядом.

Отче наш…

Есть ли у нее еще право молиться за себя?

— Евгения Савельевна? — Доктор вышел из кабинета и приглашающе раскрыл перед ней дверь.

Женя рывком встала с диванчика. И пошла вперед. Дверь за ней закрылась.

— Все нормально, — сказала Женя, выйдя из кабинета.

В руке она сжимала заключение. Клим не стал просить показать его сразу же, и она была ему за это благодарна: у нее пальцы свело.

Она оплатила прием, они вышли из здания и дошли до машины. В салоне Женя откинула голову назад и прикрыла глаза.

— Узловая мастопатия, — сказала она.

Клим все-таки забрал заключение, вчитался. Диагноз… Список препаратов… Все лечится медикаментозно. И впрямь ничего страшного!

— Ну так хорошо же! — едва не рассмеялся от облегчения он. — Жень, все, выдыхаем.

Выдыхаем. Вместе.

— Ага.

И она правда выдохнула. Получилось напряженно.

— Жень, ты там себя уже похоронила, да? — вздохнул Клим.

— Кремировала, — поправила Женя. — Обещай, что когда я умру, ты меня кремируешь. Не хочу под землю.

— Так! — рявкнул Клим. — А ну прекрати! Что за разговоры?! И вообще, ты еще не профессор!

— А я им стану?

— Обязательно.

— С нашей-то кафедрой…

— Ты их всех уделаешь и однажды станешь главой кафедры.

Женя улыбнулась. Все еще напряженно, но уже слегка мечтательно. Да, она будет жить. А пока жива, есть шанс все исправить, переиграть, стать смелее и добиться своего…

Стать хорошей матерью для Максима. Не для этого ли Бог сохранил ей жизнь?

— Как прошел прием? — спросил Клим.

Она пожала плечами.

— Нормально. Сбор анамнеза, пальпация, УЗИ… Врач поругал, что грудью всего две недели кормила, говорит, а что вы хотели, естественное вскармливание снижает риск рака молочных желез на двадцать два процента… Теперь либо еще одного рожать, либо бояться…

— Чего? — потрясенно воззрился на Женю Клим. — Так, к этому врачу больше не ходим.

— Но он же прав.

Разумеется, врач прав. Более того, кормление грудью в разы повышает иммунитет ребенка. Но у них с Максимом что-то не задалось с самого начала. Он никак не мог ухватить сосок. А если хватал, то разжевывал до трещин, плохо набирал вес и все время плакал, пока его не перевели на смесь. Можно и нужно было начать сцеживать молоко, но она улетела…

— Ну, знаешь ли… Я вот тоже очень переживаю, что не кормил Макса грудью, но если мне кто-нибудь скажет…

— Что? — вынырнула из воспоминаний Женя.

— Ага! А ты не знала? В интернете пишут, что если мужчина должным образом настроится, то молоко обязательно придет, потому что вроде как даже какие-то зачатки молочных желез у нас есть. А если мужчина не смог, то это его вина, значит, подсознательно он на самом деле этого не хотел.

— Ты же не серьезно, да? — ошеломленно сглотнула Женя.

— Очень даже серьезно! Серьезнее некуда. До сих пор свое подсознание простить не могу.

Женя засмеялась. Отчего-то она очень живо представила эту картину: Клим кормит грудью Макса. Она была уверена: если бы природа дала ему такой шанс, он бы это делал. Клим был сумасшедшим отцом.

— Домой? — спросил он.

Женя покачала головой.

— Поехали куда-нибудь, прогуляемся, — попросила она. — Жутко хочется съесть какую-нибудь гадость. Буррито…

— Шаурму…

— Бургер…

— Двойной.

— О, да… И в аптеку потом надо заехать. Мне тут прописали… — И призналась неожиданно для самой себя: — Господи, как же страшно было.

— Никогда с тобой не разведусь, — засмеялся Клим.

— Что? Почему?

— А вдруг в следующий раз мне придется вносить тебя в кабинет, а меня не пустят.

— О да, это стоящая причина, чтобы сохранять брак, — буркнула Женя.

Ей не нравилось, когда он шутил на эту тему. Так Клим напоминал ей, что все у них понарошку. И давал понять: он сам об этом никогда не забывает.

— Еще бы, — усмехнулся Клим. — Так, предлагаю на набережную.

— Давай.

— И Максу что-нибудь возьмем. Он будет счастлив.

— Ты издеваешься? — возмутилась Женя. — Я вам вчера на неделю наготовила!

Вечно он пытался накормить их сына какой-то гадостью! Макс растет. Ему нужно сбалансированное питание, а не вот это все!

— Все твое тоже съедим.

— Ладно, — вздохнула Женя, прекрасно зная, что Клим все равно поступит по-своему. — Но смотри, ты обещал! Хоть ложку придется выкинуть — перестану готовить вам обоим!

— Заметано, — кивнул Клим, заводя машину. — Только чур выкидывай все в меня. Вообще кидай в меня все, что приготовишь. Я буду счастлив умереть от твоей руки.

Женя снова засмеялась. Клим вырулил с парковки.

А поздно вечером Женя пробралась в комнату Макса и опустилась на пол рядом с его кроватью. Сын уже спал, и она, побоявшись разбудить, дотронувшись, принялась гладить пальцами простынь в нескольких сантиметрах от его руки.

У них была ненастоящая семья. Они с Климом никогда не пытались изобразить для Макса любящих супругов. Женя понятия не имела, был ли кто-то у Клима после того, как родился сын. А если и да… Что такое верность и в чем она измеряется? Женя никогда не понимала, почему должна ревновать его к другим женщинам, почему так важен секс, почему ему придают такое большое значение. Клим ведь раз за разом возвращался в этот дом, садился к ней за стол. Она смутно помнила ту их единственную ночь, когда алкоголь что-то то ли включил, то ли выключил в ней, и то, чтобы Клим остался с ней, стало важнее всего, и так важно стало доказать ему: она может дать то, чего он хочет, может быть такой, какой ему нужно. Кажется, тогда вышло вполне терпимо. Но утром на трезвую голову Женя испугалась. А вдруг Клим захочет повторить? Идея заставлять себя, чтобы привязать его, явно была плохой. Ни Клим, ни она такого не заслужили. Да и кажется, она могла заниматься сексом только в состоянии тотального опьянения. Так себе перспектива. А потом она забеременела. Цена за попытку оказалась слишком высока. Это ли не знак? И она правильно поступила, предложив Климу обо всем забыть. Не справилась бы с ролью жены, как не справилась с ролью матери.

Нет. Продолжи она это все, и вот тогда Клима бы давно не было в этом доме.

А вместе с ним и Максима.

Во сне Макс выглядел таким трогательным и беззащитным. Бог дает человеку только ту ношу, что он может вынести. Бог дал ей ребенка. И раз уж сегодня он дал ей второй шанс, она обязана взять себя в руки и стать хорошей матерью. Хочется ей этого или нет.

— Ты чего? — позвал сзади Клим.

Женя резко повернулась к нему и, прервав свое занятие, поднялась на ноги.

— Я помешал? — нахмурился он. — Прости. Если хочешь, я уйду.

— Нет-нет, — покачала головой она.

Бросила на Макса еще один взгляд и вышла из детской. Они дошли до кухни, Женя щелкнула кнопкой чайника и глубоко вздохнула.

— Что такое? — нахмурился Клим. — Тебе доктор еще что-то сказал?

— Тьфу на тебя, — поморщилась Женя. — Слушай, а вы можете взять меня с собой на байдарки?

— У тебя же защита у студентов, — не понял он. — И экзамены…

— У меня между ними с выходными четыре свободных дня. На день рождения Макса я все равно не попадаю, но мы могли бы уехать вместе, я побуду с вами два дня из них и вернусь на автобусе. Что скажешь?

— Да пожалуйста, — пожал плечами Клим. — Давай. Я уверен, Макс рад будет. И я тоже.

Женя кивнула. Ну вот. Она встала на путь исправления. Она молодец.

Клим улыбнулся ей. Женя любила его улыбку. Она смотрела на нее уже четырнадцать лет и была готова смотреть еще раза четыре по столько же.

Нет, она все сделала правильно, когда решила ничего ему не говорить и не пытаться дать своим чувствам волю. В их случае это все бы разрушило.

А так его улыбка все равно предназначена ей.

— Представляешь, что мне тут в деканате учудили… — начала она.

Вскипел чайник. Женя налила чай, достала ватрушки из духовки. И, как это довольно часто бывало, разошлись они уже за полночь.

Что Женя очнулась, Климу сообщили по телефону, когда он был на середине реки, и едва лодка причалила, он со всех ног бросился в больницу. Но, пробегая мимо знакомого магазина, остановился и заставил себя продышаться. Надо было успокоиться и не наделать дел. И не стоило еще больше пугать Женю, она, должно быть, и без того сейчас напугана.

Давая себе время усмирить эмоции, Клим заскочил в магазин, сделал покупку и пусть быстрым, но уже шагом дошел до больницы. Как выяснилось, успокаивался и возвращал себе способность здраво мыслить Клим не зря. В реанимацию его, разумеется, не пустили. Заявили, что его жена — медицинский феномен и требует особо пристального наблюдения. Тогда Клим послушно сделал расстроенный вид и даже вышел из здания, а потом накинул на себя взороотводящий заговор и вернулся обратно.

К его удаче, Женя все так же находилась в палате одна. Она была в сознании, лежала на этой ужасной железной конструкции, притворяющейся кроватью, и угрюмо разглядывала катетер на сгибе локтя. Когда Клим вошел, она скользнула по нему невидящим взглядом и вернулась к созерцанию руки. Он зачаровал дверь — простенький заговор, которому его когда-то среди прочего научила Злата, признавшаяся, что это изобретение ее брата. Клим порой использовал его на двери кабинета, если уж совсем горел на работе. Теперь любой подошедший к палате должен был немедленно вспомнить о чем-то важном или, наоборот, забыть, зачем сюда пришел. Сделав это, Клим на всякий случай поставил купол и только затем снял с себя чары. Женя сдавленно охнула от неожиданности, а потом взглянула на него с таким облегчением, будто ее тут пытали, а он пришел спасти.

«Кремень, а не женщина!» — вспомнил Клим слова влюбленного в нее студента. Да, конечно…

Он подошел ближе, честно собираясь сесть на тумбочку, но почти тут же передумал и лег рядом на кровать, рассудив, что они оба не такие уж и толстые и поместятся, а койка должна быть рассчитана на куда больший вес, чем их общий. Тем более жизни Жени теперь ничего не угрожало, а значит, гигиеной можно было пренебречь.

Женя не стала возражать. И в ответ на его объятия обняла его сама.

— Здравствуй, — выдохнула она. — Скажи, что ты мне не снишься…

С годами от бесконечных лекций в голосе у Жени появилась легкая хрипотца, и Клим только сейчас понял, что во снах ее не было. Интересно, а как он сам там выглядел? Ни разу не подумал взглянуть на себя.

— Нет, все наяву, — ответил он и поцеловал ее в макушку.

Женя в очередной раз проявила чудеса покладистости и не стала сопротивляться.

— Как ты здесь оказался?

— Прилетел.

— С ума сошел… Но ты мне и правда снился, — призналась она. — Это были странные сны.

— Это были не совсем сны, — вздохнул Клим. — И я в них действительно был. Тебе подкинули шаманский амулет. Дух-проводник увел тебя не туда.

— Ты шутишь… — Женя подняла к нему лицо и оказалась совсем близко.

Глаза у нее были такие же, как и в двадцать три. Громадные, темно-карие, очень красивые. Клим всегда считал, что Макс унаследовал лучшие черты их обоих, и радовался, что глаза сыну достались от матери.

— Ты была в коме два дня. Что ты помнишь?

Женя опустила лицо. И Клим приготовился услышать от нее, что ничего. Но вместо этого она ответила еле слышно:

— Все помню. Я мучилась из-за Макса и почти решила умереть, а ты пришел за мной. Как ты меня нашел?

— Воспользовался услугами шамана из соседнего села. Спасибо тебе за наводку.

— Мне?

— Да. Твоя студентка рассказала, где его найти. Потому что до этого ты рассказала об этом ей. Я шел по твоим следам.

Женя помолчала, видимо, что-то вспоминая.

— Ты сказал, Роман украл мой диктофон.

— Да.

— Вот же…

И она выругалась так, как это не стоит делать уважаемому профессору.

«Интеллигентная!» — прозвучало в мыслях очередное восклицание студента.

— Натравишь на него дисциплинарную комиссию? — поинтересовался он.

Женя поморщилась.

— Не дорос. Придумаю что-нибудь повеселее. У Ромы есть тайна: он до смерти боится студентов. А есть вероятность, что врачи пропишут мне постельный режим на некоторое время.

— Постельный режим? — удивился Клим.

С каких это пор Женя следует рекомендациям врачей? Она даже с температурой за тридцать восемь умудрялась работать. А тут ведь и вовсе все хорошо теперь.

— Конечно, — кивнула Женя. — Вообще-то я была в коме. Мне нужен отдых. А группе здесь быть еще месяц.

Клим осмыслил сказанное. Понял. Рассмеялся.

— Да ты опасная женщина.

— Это лучше, чем если я убью его собственными руками. Пусть за меня это сделает кто-нибудь другой.

«Удивительная»…

Черт, кажется, он все-таки приревновал. И к кому?

— Ты в курсе, что в тебя влюблен один из студентов?

Женя вздохнула так тяжело, будто это было самой большой проблемой в ее жизни.

— Антон Рыжов? Да.

— Давно?

— Последние два года точно. Он приходил ко мне проситься в аспирантуру.

— И что ты сделала?

— Объяснила, что преподавательская этика в данной ситуации не позволяет мне удовлетворить его просьбу.

— Какая у тебя, однако, веселая жизнь. Запретная любовь, коварные коллеги… А я и не в курсе. Почему ты мне не рассказала?

Женя снова вздохнула, спрятала лицо у него на груди и ничего не ответила.

Упс.

— Ты что, тоже в него влюбилась? — ужаснулся Клим.

Вообще-то он заговорил про Антона только затем, чтобы услышать обратное.

— Точно с ума сошел! — рыкнула Женя.

— Ты сказала, что была влюблена в меня!

Она промолчала.

— Жень, поговори со мной. Это не так страшно. Я просто хочу знать…

— Зачем?

— Потому что если у меня есть шанс, я хочу его использовать, пока это не сделал какой-нибудь Антон. Антон… Что за имя такое дурацкое?!

— Клим…

— Нет, серьезно! Ан-тон. Ассоциация с яблоками. А нежно как? Тошенька?

— Кли-им…

— Ты уверена, что готова произносить это имя каждый день?

— Клим! Ты что, ревнуешь?

— Да.

— Боже, — простонала Женя. — Этого я и боялась.

— Чего?

— Что как только дам тебе хоть один намек, сразу же начнется…

— Ничего не начинается. Просто… Ну… Знаешь, я столько всего передумал, пока ты спала. В том числе о том, что мы упускаем. А тут еще этот Ан-тон… Ведь так всегда и бывает: пока ты ждешь у моря погоды, приходит тот, кто не боится бури. Мне надоело бояться бури. Потопишь меня — так тому и быть.

Клим пронаблюдал, как стремительно розовеет Женин лоб, и довольно улыбнулся. Вот так, Тошенька. Выкуси и отвали. Здесь уже занято.

— Женька, — позвал он. — Давай встречаться.

— Нам по сорок пять…

— Вот именно. Всего сорок пять, наш ребенок уже взрослый, карьера есть, жизнь только начинается! Зачем отказывать себе в удовольствиях?

— Клим…

— Сорок пять лет! А смущаешься, как девчонка! — поддел Клим.

Женя немедленно нахохлилась.

— Да ну тебя! — фыркнула она.

Клим счастливо улыбнулся. Вот он — его ежик. Хорошо-то как.

— Будешь моей девушкой? Обещаю, что не позволю себе ничего лишнего.

— Вот это правильно. Одного ребенка мне хватило.

— Это правда, что ты попросила перевязать трубы?

Женя тяжело вздохнула.

— Да, но для этого нужно двое детей и разрешение мужа. Мне отказали. И я решила, что просто больше никогда не подпущу к себе мужчину.

— Жень…

Климу вдруг стало ее очень жаль. Что он наделал? А не наделал бы, и не было бы Макса… Что же все так сложно? Он снова поцеловал ее в макушку и погладил по спине. Женя внезапно слабо улыбнулась.

— Помню, одна бабушка мне в детстве сказала, что от поцелуев бывают дети…

— Только не говори, что ты поверила.

— Поверила. Была в ужасе. Дала себе зарок ни с кем не целоваться…

— Подожди. Так ты же со мной в первый раз…

— А я о чем!

Клим не удержался и расхохотался. Он чувствовал, как постепенно его отпускает. Женя лежала рядом — живая и бодрствующая, и ей больше ничего не угрожало, и это было все, что ему в этот момент требовалось. И хотелось то ли смеяться, то ли плакать, то ли творить безумства. Клим уверенно выбрал последнее.

— Я серьезно, Жень. И в качестве доказательства своих намерений я принес тебе подарок. — И он достал из кармана пакетик с M&M’s. При виде его Женя засмеялась тоже.

— Примешь ли ты мой дар?

— Заберу силой, — пообещала Женя, вырвала из его рук пакетик, вскрыла и высыпала разноцветные шарики себе на ладонь. Принялась отправлять в рот один за другим, постанывая от удовольствия. Довольный Клим тоже взял несколько конфет и закинул в рот разом.

— Вот и уговорились, — решил он.

— Как там Макс? — спросила Женя, явно не желая развивать тему.

— Нормально Макс, — ответил Клим и усмехнулся. — Полагаю, пока мы тут с тобой сражались с древними силами и твоими тараканами, наш мальчик стал мужчиной.

— Что?!

— То. Два дня наедине с Полиной.

— И?

— Жень, ты шутишь?

Женя пожала плечами.

— Ему всего шестнадцать. И ей тоже.

— Уже шестнадцать.

— Ну не знаю, я в шестнадцать стеснялась смотреть, как люди обнимаются.

— Ага, и зареклась целоваться. Это мы уже выяснили. А вот я в шестнадцать уже на стенку лез.

— Прям вот так?

— Прям вот так.

— О… И как справлялся?

— Плохо. Мне девушка нравилась одна страшно. Я ее замуж позвал.

— Правда?

— Ага. Сейчас думаю, какое счастье, что она мне отказала. Наверное, она тогда уже лучше меня самого понимала, чего мне от нее нужно.

— И что потом?

— А потом нашел ту, с кем у меня желания совпали.

— Как интересно, — произнесла Женя с самым что ни на есть подлинным исследовательским интересом. — И ты полагаешь, что Макс пошел в тебя?

— А вот вернемся домой и узнаем.

— Но ты же говорил с ним… Ну…

— Конечно говорил! И учитывая, что он сын доктора исторических наук и начальника следственного отдела, думаю, он подойдет к вопросу ответственно.

— Клим. Он наш сын.

Клим задумался. Хмыкнул. Потом достал из кармана телефон и набрал номер Макса.

— Привет, сын, — мрачно сказал он в трубку. — Ты конкретно сейчас чем занимаешься?

— Мы с Полей кормим кота, — явно с перепугу выдал правду Макс, забыв поздороваться.

— И как успехи?

— Он почему-то не хочет есть.

— Тогда перестаньте кормить.

— А. Точно. Поль, папа говорит, кота можно отпустить. Просто у Полины же болонка, а они едят по часам, вот ее и смутило, что Петька отказывается…

— В тебя пошел, да? — шепотом спросила Женя.

Клим прикрыл глаза. Он и сам сейчас не знал, какого ответа на этот вопрос желает больше.

— Ты сам-то там ешь?

— Ага, меня Поля тоже кормит.

— Тоже по часам?

— Ну пап…

— Точно в тебя… — прошептала Женя.

— Пап, а как мама? — спросил Макс.

— Нормально мама. Сейчас дам. А ты помнишь, да, что все, что тебе может понадобиться, в нижнем ящике моего стола…

— Папа!

— Вот именно. И пока не желаю становиться дедушкой. Все, хватит сопеть. Даю маму.

Женька напряглась так, будто он ей не трубку передал, а как минимум гранату с выдернутой чекой.

— Привет, Макс, — выдохнула она.

— Привет, мам, — услышал Клим. Голос у Макса был виноватый. — Ты там как? Папа так сорвался, что я решил: с тобой что-то серьезное.

— Нет, все уже хорошо. Не волнуйся.

— Ага… Мам, я это… Я извиниться хотел… Прости, что наговорил всякого… Я так не думаю…

Женькины пальцы, лежащие у Клима на груди, явно машинально смяли ткань его футболки.

— Все хорошо, — сказала Женя и тяжело сглотнула. — Это я перед тобой виновата. И ты многое сказал правильно.

— Злишься?

— Нет.

— Ты вернешься домой или останешься там?

Клим приподнялся, заглядывая Жене в лицо. Ну же, ежик, вот и первый шанс.

Что ты выберешь?

Женины пальцы выпустили его футболку.

— Максим, — начала она…

Следующий день выдался пасмурным. Клим стоял рядом с обрывом и смотрел на реку. Та была широкой и неспешной, и глаз на ней отдыхал. Климу нравились реки, они казались ему метафорой жизни. Что бы ни происходило вокруг, река текла дальше: неторопливо, но верно, и никому еще не удалось повернуть ее воды вспять.

— Привет, — сказала Женя, вставая рядом с ним.

— Он жив? — спросил Клим, имея в виду Романа Владимировича.

— Увы, — нахмурилась она. — Слушай, а если он заранее умрет от ужаса или его доведут студенты, это можно будет вменить мне в вину?

— Я тебя прикрою, — серьезно пообещал Клим. — А что ты решила насчет Александра Юрьевича?

— Бог ему судья, — тяжело вздохнула Женя. — У него свое горе, и я его отчасти понимаю. Не будем о нем. Давай лучше прогуляемся.

— Давай.

Молча они прошли по улице до спуска к реке и направились вдоль нее, медленно удаляясь от поселка. Миновали пришвартованные лодки и группу детей, что с визгом бросались в воду, поднимая столбы брызг.

Женя выписалась из больницы с утра, написав отказ от госпитализации. Она хотела сделать это еще вчера, но врачи встали насмерть. Борт из Якутии прилетел и улетел ни с чем. Саргылана Ивановна была счастлива. Вместе с ней Клим скормил огню самые пышные лепешки, а потом еще несколько конфет и чуть-чуть молока. Приходил Антон, выслушал новости и, кратко поблагодарив, ушел. Клим посмеялся над собой: приревновал к мальчишке… Но с другой стороны, был ему благодарен: если бы не студент, он бы, может, так и не понял своих чувств. Потом попытался разгрести лавину из сообщений, присланных с работы, плюнул на это гиблое дело и позвонил Яше. И едва не заплакал, когда услышал его обеспокоенный голос.

Ночь Клим провел без снов. А утром пришел в больницу и застал Женю ругающейся с медсестрой.

— За вами присмотр нужен! — восклицала медсестра.

— За ней есть кому присмотреть, — пообещал Клим, возникая за Жениным плечом, и лучезарно улыбнулся. — Мы вам так благодарны, вы не представляете! Это вам!

И протянул медсестре пакет со сладостями и фруктами.

— Да вы что удумали? — всплеснула руками медсестра. — Уберите немедленно!

— От чистого сердца, — поклялся Клим. — Спасибо, что позаботились о Жене.

— Ей нужно наблюдаться!

— Обещаю не отходить от нее ни на шаг.

— Ну, знаете ли, если что потом случится, мы в этом виноваты не будем!

— Разумеется, — подтвердил он, — но я клянусь: с ней ничего не случится. Я о ней позабочусь.

Женя взглянула на него. «А что, — подумал Клим, — двадцать два года прошло, самое время обновить клятву».

Медсестра в сердцах хмыкнула, но уступила: выдала Жене бланк и ручку.

— Свобода, — выдохнула Женя, выйдя за порог больницы.

— Я ускользнул от Эскулапа, худой, обритый — но живой[1], — засмеявшись, процитировал Клим.

— Вообще не смешно.

— Согласен. Извини. Что дальше?

— Душ. А потом я сообщу Роме радостную новость.

Пойти с ней к Роману Владимировичу Женя Климу не разрешила. Сказала, что он не даст ей разгуляться, и предложила побродить по Оленьку — скрасить ожидание. Для человека после комы Женя действовала на удивление бодро. Но Клим видел: она зла и напугана, это-то и есть топливо.

И вот теперь, разобравшись с делами и более не имея возможности вложить свой ужас во что-то продуктивное, Женя покрылась иголками и приготовилась отбиваться. Поскольку, если не считать детей, чьи крики уже стихали вдали, на пустынном берегу Оленька они были вдвоем, видимо, от него.

Какое-то время они продолжали идти молча. Женька кусала губы, Клим созерцал пейзажи. За долгие годы он уяснил, что нет смысла тратить время на подготовку к ее взрывам, лучше использовать его на что-то более полезное.

— Про Оленёк существует две легенды, — наконец подала голос Женя. — Первая гласит: жил человек, и сделал он столько зла, что был сослан богами в тундровую глушь, обратился в реку и теперь обречен на вечное одиночество.

Она замолчала.

— А вторая? — спросил Клим.

— Она похожа, — после небольшой паузы вздохнула Женя. — Скитался по земле человек, и был он так одинок, что превратился в реку…

В ее словах Климу послышалось скрытое сравнение.

— Ты не одинока, — качнул головой он.

Женя не ответила.

— Знаешь, что я понял? Часто мы сами делаем себя одинокими. Возводим стены и не отвечаем тем, кто просит пустить за них. Порой кажется, что так будет лучше. Но это неправда.

Женя остановилась и повернулась к реке.

— Первым же рейсом отсюда улетим в Якутск, а оттуда вернемся домой. Я поговорю с Максимом. Если верить моему выписному эпикризу, я до сих пор при смерти, так что вряд ли кто-то скажет что-то против, если я не выйду на работу. Весь август я буду его. Разумеется, если он захочет.

Клим вздохнул. Когда она уже научится делить свои решения пополам?

— Разумеется, Макс захочет. Но совсем весь август — это плохой вариант, не нужно таких жертв, так ты снова сбежишь от нас, если Макс не сделает это первым. Жень, не надо себя ломать. Тебе все равно не стать матерью-наседкой, да и поверь мне, Максу это не нужно. Вам надо искать свой способ быть рядом. Слушай, а давай куда-нибудь рванем втроем. У меня же тоже в августе отпуск. И поверь, вне четырех стен с ребенком проще.

— Ты серьезно?

— Да.

— Надо подумать…

— Надо не думать, а делать, а то так еще двадцать лет потеряем. А как вернемся, я свожу тебя к своим родителям.

Женя резко обернулась.

— Что?

— Я хочу представить им тебя. Они давно об этом просили.

— Клим… Я…

— Что ты?

— Мы ни о чем не договорились, — тихо, но уверенно произнесла Женя.

— Эй, ты съела M&M’s!

— Клим!

— Ты не хочешь быть со мной? — серьезно спросил Клим.

На мгновение ему показалось, что сейчас она скажет «нет». Но Женя ничего не ответила. Вновь отвернулась к реке.

— Жень, поговори со мной, — потребовал Клим. — Давай же. Сейчас мы одни, и спешить нам некуда. Ты давно разлюбила меня, да?

— Нет… Но это слишком серьезный шаг. Я не могу принять решение так быстро.

— Почему? Ради этого нам потребовалось прождать двадцать два года, забраться на край света, а тебе — едва не умереть. Что тебе еще нужно, чтобы принять это решение?

— Ты не понимаешь…

— Да. Не понимаю.

— А если все пойдет не так?

— До этого все шло так. И знаешь, я начинаю думать, что ты не этого боишься.

— А чего?

— Ты боишься позволить это себе, а это разные вещи. Женя, что случится, если ты подпустишь меня ближе?

Маленькая девочка в пустой комнате, протягивающая к нему руки. И барьер, который он не смог преодолеть. Потому что как бы сильно Женя ни хотела к нему, она себе этого не разрешила.

Клим развернул ее к себе за плечо. Женя старательно не смотрела ему в глаза.

— Если ты разрешишь себе? Что будет? — повторил он.

Она закрыла глаза. Из-под сомкнутых век скользнула слеза.

— Просто скажи мне.

— А вдруг все поломается? — выдохнула Женя.

— Что поломается?

— Мы. Наша жизнь. То, чего удалось достичь… Вдруг все выйдет из-под контроля? И в этом буду виновата я… Мне страшно…

Клим не удержался и прижал ее к себе.

— Да, ты можешь ни к кому не привязываться, — вздохнул он. — И обратиться в реку. Но знаешь, почему с тем человеком такое случилось? Потому что это была не жизнь. Держись он хоть за кого-то, остался бы самим собой. Ты хочешь стать рекой?

Женя заплакала.

Клим смотрел на воду и ждал, когда она успокоится. И жалел того неведомого ему человека, что однажды ощутил себя настолько одиноким.

Наконец Женя затихла и подняла к нему лицо. Оно блестело от слез. Смотрела она насупившись и явно снова приготовившись к обороне. Клим вытер ее щеки. Она насупилась еще сильнее. Смешной ежик.

— Не бойся, — улыбнулся Клим. — Все будет хорошо. Тебе понравится. Какой вариант ухаживаний ты предпочитаешь?

Он думал, его последние слова ее насмешат, но глаза у Жени стали большими, и она попыталась отстраниться.

— Ты чего? — удивился Клим. — Что я опять сказал не так?

— Клим…

— Ты правда думаешь, что если примешь от меня заботу, случится конец света?

— Я…

Она будто хотела сказать что-то еще, но не смогла, сжала губы. Но Клим понял. Ежику нужны иголки, чтобы защищаться. Но это значит, что никто не может его погладить. Если ежик хочет, чтобы его погладили, он должен подставить животик. А это уже опасно.

— Ты просто не умеешь, — заключил Клим. — Принимать заботу. И просить.

— Я не знаю, как потом это все возвращать, — еле слышно сказала Женя. — И что из этого в итоге получится, тоже большой вопрос. Проще самой.

— Когда заботишься о том, кого любишь, — это в удовольствие. Неужели ты кормила меня столько лет только для того, чтобы потом стребовать долг?

Она возмущенно помотала головой.

— Ну вот. А что касается второго… Кто не рискует, тот не пьет шампанское. И сразу: если ты переживаешь, что я потащу тебя в постель, можешь успокоиться. Я не сделаю этого, если ты сама не предложишь, причем находясь в здравом уме и твердой памяти.

— А если я никогда не предложу?

— Значит — никогда. А в августе нам и без этого будет чем заняться.

— Чем это?

— Будем учить тебя принимать заботу.

— Ха-ха, — ответила Женя, высвободилась из его объятий и быстро пошла дальше по пляжу. Клим кинулся за ней.

— Что я опять сказал?

— Ничего. Это все не смешно.

— Я не смеюсь. Я серьезно.

— Я знаю, это и пугает. Если ты что-то решил, то доводишь до конца, а я не сказала, что согласна…

— Тогда скажи, что не согласна! — воскликнул он.

Женя снова остановилась. Клим рывком обогнул ее. Она стояла, зажмурившись и закусив губу.

Что ж, это будет сложно. Но легко никто и не обещал. Значит, он отвезет ее в какое-нибудь глухое место и там будет планомерно за ней ухаживать. Нежно. Со вкусом. Начиная с массажа головы по утрам и заканчивая массажем плеч по вечерам. Что-то много массажа… Нет, массажа много не бывает. Пусть привыкнет к его рукам. И вот когда она расслабится… Он тоже стребует с нее массаж!

О, да он, оказывается, не столь бескорыстен, как уверяет в этом.

Осталось куда-то сбыть Макса на время их рандеву.

Стоит предложить сыну съездить на деревню к бабушке. После этого он согласится на любой другой план.

— Ты не говоришь «нет», — резюмировал Клим. — Просто не можешь сказать «да». Хочешь, я скажу это за тебя?

Женя покачала головой.

— Я сама, — прошептала она. — Просто не торопи.

И Клим возликовал. Все! Они вместе! Боги… Двадцать два года и одного общего ребенка спустя они вместе. Настроение взлетело до небес. Захотелось смеяться. И он не удержался: подхватил Женю за талию и закружил. Она взвизгнула.

— Клим!

Спина предательски заныла. Жалея, что ему не двадцать три, Клим поставил Женю обратно на каменистый берег.

— Когда ты влюбилась в меня?

— Прекрати…

— Нет, я хочу знать! Давай же, здесь никого нет!

— Клим…

— Ну же, Женя!

— Ты помогал мне ухаживать за отцом… — еле слышно произнесла она и опустила лицо, явно вновь смутившись.

Клим на секунду замер. Что? Да это же было едва ли не в самом начале… Женя!

— И как ты себе нас представляла? Ведь представляла же! Чего тебе хотелось? Давай, говори! Все сделаем!

Не будь Клим в такой эйфории, он бы ее пожалел. Женя смотрела на него едва ли не в отчаянии. Но Климу надоели эти прятки. Слишком долго они оба ходили вокруг до около. Пришло время действовать.

— Ну же, — потребовал он.

Женя протяжно выдохнула, сдаваясь. Воровато огляделась. И Клим уверился, что сейчас она его поцелует.

Но вместо этого Женя запустила ладони в карманы его ветровки и положила голову ему на плечо. Это было настолько неожиданно, что Клим на мгновение опешил.

Ну нет… Не может быть…

Им очень много предстояло наверстать. А ему, видимо, многое принять.

— Давно так хотела, — смущенно призналась Женя.

Клим снова обнял ее за спину. Пробежался взглядом по противоположному берегу. А потом закрыл глаза. Тихо плескалась вода. Где-то кричала парящая в воздухе птица. Они были совсем одни. И он понял, что тоже давно хотел этого — именно так! — и хотел даже больше, чем поцелуя.

Подумалось: а что, если все эти годы, сами того не зная, они шли к этому берегу, чтобы вот так обняться, и все это было предопределено еще в тот момент, когда Женя, забравшись в его комнату через окно, упала на него, и ее локоть врезался ему в грудь. Судя по всему, он попал прямо в сердце.

Дед говорил, Соколовы выбирают раз и навсегда. Много лет назад Клим выбрал Женю и сам этого не понял. Но всегда оставался верным своему выбору. Просто у них это вот так странно получилось. Но разве странно — это обязательно плохо?

И Клим вдруг снова ощутил себя молодым. До одури захотелось сотворить какое-нибудь сумасбродство. Вот прямо сейчас, пока еще в нем не заговорил старик, который периодически уже начал давать советы.

Ему всего сорок пять!

Жизнь только начинается!

И он отстранил Женю и принялся раздеваться.

— Ты чего? — изумилась она.

— Хочу искупаться. Пошли со мной.

— Рехнулся? Мы на Севере! То, что сейчас лето, еще ничего не значит!

— Я закаленный.

— Я в этом безумстве не участвую.

— Как хочешь.

— Сумасшедший!

— Еще скажи, что тебе это не нравится!

— Нравится, — выдохнула Женя, глядя на него с обожанием.

И тогда Клим и вовсе преисполнился решимости, скинул штаны, оставшись в трусах, и ринулся в реку. Вода была ледяная. Дыхание перебило, но он справился с собой и окунулся. Показалось, что заново родился.

Тяжело дыша и обтекая, Клим вышел на берег, где, скептически глядя, ждала Женя.

— А теперь греться, — сказал он.

— Разведешь костер? Или сотворишь заговор?

Клим широко улыбнулся и сделал шаг к ней.

— Нет! — тут же догадалось о его намерениях Женя. — Не смей. Клим, не смей, ты мокрый и холодный… А-а-а!

Будь в этот момент кто-то на берегу, смог бы пронаблюдать чудесную картину: доктор исторических наук убегает от почти голого начальника следственного отдела. Хвала богам, никого там не было.

— Дом, милый дом…

— О да, цивилизация!

— Чем тебе Алтай не цивилизация?

— Душ, интернет, холодильник…

— Мя-а-а-а-а-ау!

— Здравствуй, животное, и мы тебе рады.

— Мя-а-а-а-а-ау!

— Кто-нибудь, покормите Петьку.

— Черт, паучей не осталось, надо в магазин идти.

— Мя-а-а-а-а-ау!

— В магазин по-любому надо.

— Мя-а-а-а-а-ау!

— Ну, иди сюда, я тебя поглажу.

— Мя-а-а-а-а-ау!

— Я в душ!

— Но я же…

— Что? Я забил поход в душ, еще когда мы в машину садились…

— Мя-а-а-а-а-ау!

— Кто-нибудь, сходите в магазин, пока этот кот не сожрал нас.

— Черт, тетя Наташа вообще Петькин лоток чистила?

— Не придирайся, она и так согласилась его кормить и гладить.

— Мя-а-а-а-а-ау!

— Что ты орешь? Это я последние пятнадцать часов провел в машине… Больше не соглашусь на такой подвиг.

— Ты просто на Ан-24 не летал.

— И уже не уверен, что хочу.

— А кто кричал, что в следующем году мы полетим на Камчатку?

— Мя-а-а-а-а-ау!

— Это будет в следующем году, я успею все позабыть… Полина звонит. Алло? Привет! Ага, я дома. Через полчаса? Пап, мам, а можно я через полчаса…

— Мя-а-а-а-а-ау!

— Иди. Можешь взять мою банковскую карту, своди Полину на свидание.

— Спасибо, пап! Да, Поль, да!

— Сколько вещей… В машине мне казалось, что их меньше. Как все это перестирать?

— Так я пошел в душ?

— Иди, Макс.

— Мя-а-а-а-а-ау!

— Но я же просила…

— Пусть идет, Жень. Ему к Полине. А мы с тобой быстрее останемся вдвоем.

— Вдвоем?

— Ты обещала, что позволишь сделать тебе полноценный массаж… Ну же, Жень. Пятнадцать часов в машине… Я обещаю: только массаж…

— Давай-ка лучше я тебе сделаю массаж…

На Горный Алтай они уехали безо всякого плана. Добрались почти до границы с Монголией, ночевали в палатке и в машине, и даже один раз в юрте, где их приютили гостеприимные кочевники. Рассматривали петроглифы, посещали курганы, отдыхали у гейзеров и на берегах Катуни, купались в соленых озерах, покупали мед прямо на пасеке, а молоко и кумыс — у деревенских жителей, ездили на лошадях к водопадам, взбирались на горы, готовили на костре и на газовой печке, кипятили воду из ручьев для чая и супа, лежали по ночам на надувных матрасах, кинутых на траву, и смотрели на звезды…

Но все это Максим с отцом делал и раньше, а этот раз был необычен тем, что с ними была мама. И более того: мама сама захотела поехать, сама помогла проложить маршрут, а потом в каждом новом месте сама звала его — Макса — прогуляться с ней. Он соглашался. Поначалу выходило странно и неловко, разговоры не клеились, потом оба втянулись, нащупали нить беседы. Макс получал необычайное удовольствие от этих прогулок. Он бы никогда никому не признался, даже отцу, но матери ему страшно не хватало. И вот — чудо свершилось. Объяснил бы еще кто — как и почему? Максу было жутко интересно, что же произошло, но никто не спешил посвящать его в подробности. Однако новая реальность ему однозначно нравилась, и очень страшно было, что все это лишь на время и что после поездки все вновь станет как прежде.

Впрочем, все началось не с поездки, все началось раньше. Вернувшись с Севера, мама пришла к нему в комнату, закрыла дверь и долго с ним говорила. Макс думал, она потребует извинений, но вместо этого мама вдруг принялась рассказывать, как он впервые толкнулся, будучи в ней, и пришлось это ровно на тот момент, когда она вела лекцию. Рассказала ему то, о чем он никогда не слышал раньше: о беременности и родах и как впервые увидела его, несколько историй из его раннего детства, о том, как гордилась, когда смотрела на видео его выступления на утренниках в детском саду и когда он получил свою первую медаль на соревнованиях… Мама показала его детские рисунки — Макс понятия не имел, что она их хранит, — и небольшой фотоальбом с его фотографиями. Она сказала, что всегда его любила, просто не была готова к тому, что он у нее появится. Что она не может исправить то, что было, но хочет исправить то, что будет, если он, конечно, позволит.

В какой-то момент Максиму захотелось побыть жестоким и заявить, что он не может ее простить. Но желание дать маме шанс оказалось сильнее желания наказать. Ведь это был шанс не только для нее, но для них обоих.

К тому же Макс детально мог воспроизвести все, что чувствовал с момента, как отец сорвался и улетел, до момента, когда в динамике телефона наконец раздался мамин голос. Это были очень страшные два дня. И они многое ему открыли. Разумеется, Макс не поверил отцу, когда тот сказал, что ничего особенного не происходит. Когда ничего не происходит, вот так не улетают. И он все думал: насколько все серьезно? А если отец обманывает? А если мама умирает? А если умрет? Это он будет виноват… Это он сказал… А как папа без нее? А он сам? Неужели он действительно готов к тому, что она здесь больше не появится?.. Хорошо, что Поля была рядом, а то он, наверное, совсем бы с ума сошел.

Однако примечательным было то, что не только мама вернулась другой, но и папа тоже. В конце концов, не зря же Максим был сыном следователя и ученой. Он и сам умел подмечать детали. И быстро заметил, что папа от мамы не отходит, а мама пусть порой и делает вид, что сердится, но чаще улыбается, чем хмурится. Если бы Макс мог в это поверить, решил бы, что они влюблены. Но разве люди в возрасте его родителей влюбляются, да еще и в собственных супругов? Что за бред…

Но родители и правда вели себя как придурки, даже неудобно порой становилось. А однажды Максим и вовсе стал свидетелем удивительного. Они остановились на обед возле реки, и он пошел искать место, где появится связь и можно будет скинуть сообщение Полине. Вернулся незамеченным и увидел, как мама подошла к папе и обняла его со спины.

— Ты в курсе, что некрасиво домогаться женатого мужчины? — со смешком поинтересовался отец.

Мама вспыхнула и отстранилась, попыталась уйти. Папа засмеялся, поймал ее за руку и принялся извиняться. А потом и вовсе притянул к себе и поцеловал в лоб. Максим смотрел на них из-за машины и не мог поверить своим глазам. Он впервые видел, как целуются его родители! Пусть так, но все же! И отцовскую фразу он запомнил. Как оно хорошо прозвучало! Решил, что однажды тоже ввернет ее в разговоре с Полей. Ну, как только можно будет…

В этот момент Полина выпорхнула из своего подъезда и кинулась к нему. Макс радостно подскочил с лавочки, на которой ее дожидался. Он соскучился. Очень-очень.

— Рассказывай, — потребовала Поля, поцеловав его.

— Что? — не понял Макс. Если уж совсем честно, он бы предпочел продолжить целоваться. — Я же тебе и фото, и видео слал.

— А я еще хочу послушать.

— Тогда я еще раз тебе показывать буду, — решил Макс и полез в карман за телефоном.

Телефона там не оказалось. И во втором кармане тоже. И вообще.

Он забыл телефон дома…

А что же голову не забыл?!

Пришлось возвращаться. Рассудив, что родители только приехали, устали и вряд ли захотят кого-то видеть, он попросил Полину подождать у подъезда, а сам рванул наверх.

Хотелось поскорее вернуться обратно. И найти бы где-нибудь место побезлюднее. Эх, как здорово им с Полей было на третий день родительского отсутствия, когда уже стало понятно, что маме ничего не угрожает и можно выдыхать. Зато по возвращении отец обнаружил, что до его стола Макс так и не добрался, и принялся допытываться почему. Кошмар какой-то… Как будто то, что они с Полей встречаются, обязывает их… Мама правильно тогда сказала: только двое могут решить, как им жить! И за что друг друга любить, и что друг другу прощать. И вообще.

Максим поморщился. Это была та самая история, из-за которой он потом сорвался на мать. В начале мая зашел на кухню, а она готовила и смотрела фильм. Макс сразу понял, что фильм про любовь, особенно по тому, как мама смутилась. Ее реакция его неожиданно обрадовала, и он остался, чтобы смутить ее еще больше. В фильме происходило нечто странное: в первой сцене женщина рассказывала подруге, что больше не любит мужа, а во второй муж узнал, что она ему изменила. И вместо того, чтобы ругаться, просто смотрел на нее и молчал. А жена вдруг подбежала к нему, стала плакать, целовать его лицо и руки и умолять не думать об этом и поклялась, что если он только скажет, она будет только его и больше никогда…

— Ничего не понимаю, — шокированно признался Макс. — Почему она это делает?

— Ему очень больно, — ответила мама, грустно глядя на творящееся на экране. — А ей больно от этого.

— Но она же его не любит!

Вон у них в классе: Лиза встречалась с Димой, а потом бросила его и стала встречаться с Андреем, и ничто не мешало ей демонстративно целоваться с ним на глазах у бывшего парня…

— Они прожили вместе двадцать лет, — вздохнула мама так, будто все происходило по-настоящему. — Ей важно, чтобы ее муж был счастлив. Ей показалось, что она не любит.

— А почему он не злится на нее?

— Потому что по-настоящему любит. Он ее уже простил.

— Как можно простить измену? — в лоб спросил Максим, сам поражаясь своей смелости: с мамой… о таком…

Мама снова тяжело вздохнула.

— Просто есть вещи, которые важнее. И он-то простил, только вот из-за этого ей теперь будет гораздо сложнее простить себя. Это жестоко…

— Чего? — изумился Макс. — Он поступил с ней жестоко, потому что простил?

— Да. Так бы она просто ушла. — И перевела тему: — Есть будешь?

И Максим разозлился. В кои-то веки кто-то заговорил с ним о чем-то по-настоящему взрослом и сложном, без всяких «вырастешь — поймешь», и тут же — есть будешь?

— По-моему, — сказал Макс, — если тебя предали, прощать нельзя. Пусть гонит ее. Она заслужила.

Он не то чтобы совсем так думал, просто захотелось возразить. А мама ответила:

— Знаешь, есть народы, у которых измена — вовсе не повод для развода, но там, правда, община решает. И как решит, так и будет.

— Община решает за супругов? Но это же… ну… неправильно!

— Это залог ее выживания… Но я тоже так думаю, — вдруг согласилась мама. — Только двое могут решить, как им жить, за что друг друга любить и что друг другу прощать. — А потом смутилась окончательно, отложила полотенце, которое до сих пор комкала в руках. — Все готово, накладывай себе, если хочешь.

И ушла с кухни.

Максим досмотрел фильм до конца. Женщина так и не рассталась с мужем, и у них даже все стало хорошо. А в конце она встретила бывшего любовника, уже с другой женщиной, горько усмехнулась и поскорее ушла, чтобы он ее не заметил. Максу было интересно, что мама сказала бы об этом. Он попытался представить, что это Поля ему изменила, а теперь просит прощения и обещает остаться с ним до конца, и испытал такой сложный набор эмоций, что сам испугался. У папы все всегда было просто. Ни разу у них с ним не было таких разговоров, хотя вообще-то они много о чем разговаривали. А маме, оказывается, была ведома та сторона жизни, о которой папа то ли не задумывался, то ли не хотел с ним говорить. И если бы мама не ушла, что еще они могли бы обсудить? А если…

Но пойти за ней, постучаться в дверь ее комнаты и продолжить разговор казалось немыслимым. Они никогда так не поступали. Кажется, они вообще впервые говорили так откровенно.

Максим ощутил, как поднимается в нем ярость. Он же ее сын! Почему она с ним так?!

С тех пор он только об этом и думал. У Поли, вон, нормальные родители, и спальня у них одна, а третья комната в квартире отведена под гостиную. Макс и раньше порой злился на маму, но никогда так остро. Так сильно. За что она так с ними обоими? И с ним, и с папой? Почему у них все шиворот-навыворот, а не как у всех?!

Он все думал и думал об этом, пока не сорвался. И только сорвавшись понял, что, наверное, все-таки не все учел. У Поли с родителями тоже случались проблемы. А мама у нее была не доктором наук, а домохозяйкой. Но готовила не так вкусно. И куда чаще лезла в дела дочери, чем сильно ту возмущала. Поля всегда говорила, что ему повезло, раз его не опекают и не звонят каждые десять минут. А потом, когда отец улетел к маме, и вовсе вздыхала, восхищаясь тем, как его родители любят друг друга. Так как же — правильно?

И, наверное, поэтому Максим маму и простил. Он и мама — их ведь тоже двое, а значит, решать только им… Простил бы он ее, если бы того кухонного разговора не было?

Максим повернул ключ в двери, вошел в квартиру и прислушался. Отчего-то стояла тишина. Дверь в мамину комнату, как всегда, была закрыта. Всего за полчаса его отсутствия родители успели разбрестись по своим углам? Выходит, все? Отпуск закончился?..

Настроение немедленно испортилось. И с чего он решил, что теперь что-то будет по-другому?

И в этот момент из маминой комнаты донесся длинный протяжный стон. Причем, кажется, отцовский. Макс вспыхнул до корней волос и подался назад. Это чего такое?..

Стон повторился, оборвавшись почему-то громким возмущенным «Ауч!».

Максим пулей вылетел из квартиры, в последний момент придержав дверь, чтобы не хлопнула. Закрыл на ключ, словно старался отгородиться от услышанного, и бросился вниз по лестнице. Черт с телефоном! Если что, папа наберет номер Поли…

Родители что, вообще спятили?! Зато стало понятно, чего это папа расщедрился и отдал ему банковскую карту!

И Максим уверенно добавил произошедшее в список того, о чем обязательно расскажет своему психотерапевту, как только тот у него появится. Психотерапевт поможет проработать все его травмы, и тогда он превратится в адекватного человека и все сделает правильно. И точно не будет маяться той дурью, что его родители… И вообще любой дурью.

Много поколений предков Максима смотрели на него сверху и покатывались со смеху.

#mifproza 

#mifproza