Вудс, Иви

Собиратель историй / Иви Вудс; пер. с англ. Д. Воронковой. — Москва: МИФ, 2025. — (Романы МИФ. Прекрасные мгновения жизни).

ISBN 978-5-00250-556-2

Если бы не эта безвкусная керамическая овечка в сувенирной лавке, Сара никогда бы не услышала про Торнвуд. Не говоря уже о том, чтобы лететь в Ирландию и встречать там Рождество.

— У тебя есть все, что нужно? — наконец спросил Джек (после того, как целый час молча наблюдал за ее сборами).

— Эм… думаю, да, это все, — проговорила Сара, оглядывая пустоту, которую оставляла после себя. Большая часть вещей уже была запакована и дожидалась ее в камере хранения в Массачусетсе. — Что ж, по крайней мере, теперь можешь поставить здесь бильярдный стол, о котором всегда мечтал, — делано весело добавила она и в ту же секунду пожалела о своих словах. — Прости, я не хотела…

— Все нормально, — сказал Джек, слегка коснувшись ее руки и криво улыбаясь. — Я тоже не знаю, что сказать. Тебе не надо притворяться, Сара.

Проще всего было бы упасть в его объятия и там, где никто бы не отыскал ее, спрятаться ото всех проблем. Вот только она уже пыталась, два года назад, и это не сработало. Между ними так и остались невысказанные претензии и не нашедшие выражения чувства.

— Ты уверена, что хочешь ехать сегодня? Все-таки Рождество… — Он кивнул на невзрачную елочку, оптимистично мерцающую в углу. — Могла бы остаться до Нового года…

— Да какая разница? Что толку оттягивать неизбежное? Нет, я должна ехать сейчас, а то никогда не решусь. К тому же твоя семья ждет тебя. Большое шоу имени Натале Запарелли! Тебе стоит поторопиться.

Он устало вздохнул, сунув руки в карманы. У Сары мелькнула горькая мысль, что, возможно, не меньше, чем ее отсутствие на рождественском семейном ужине Запарелли, Джека беспокоит необходимость объяснять его причину.

— Хотел бы я, чтоб все было иначе.

Джек переминался с ноги на ногу, не зная, куда себя деть. В конце концов он прислонился к стене и стал похож на ненужный экспонат из его собственной галереи.

— Ну же, Джек, мне и без того тяжело! Пожалуйста, если ты расклеишься, то и я не выдержу. — Сара уже тянулась за сумочкой и пальто.

— Ладно, что ж, проваливайте, леди, и осторожнее на поворотах! Так лучше? — Он едва заметно улыбнулся.

— Намного лучше. — Она обняла его, быстро, но очень крепко, и повернулась на каблуках, таща за собой чемодан. — Я позвоню тебе, как приземлюсь, чтобы ты знал, что все в порядке! — крикнула она напоследок.

— Можешь просто написать, — откликнулся он и добавил шепотом: — Не уверен, что мне хватит сил не умолять тебя вернуться.

В аэропорте Ньюарка царила обычная суета, но все же ощущалось приближение праздников. Похожее чувство Сара испытала в детстве, когда ей удаляли аппендицит и пришлось остаться в больнице на Рождество: потрепанные украшения — не более чем напоминание о том, где она хотела, но не могла быть. Аэропорт выглядел таким же, как и в любой другой день. Куда летят все эти люди? Они все сегодня побросали своих мужей и жен? Многие, наверное, даже не отмечают Рождество. Неужели тут всегда все было так, каждый год, пока Сара уплетала индейку за праздничным столом, наивно полагая, что и остальные делают то же самое?

Наверное, как раз сейчас ее сестра Меган подает к столу свой знаменитый рождественский пудинг. Сара не хотела никому навязываться на праздники, но редко удается выбрать удачный момент, чтобы окончательно развалился твой брак. Три года замужем, а похвастаться нечем. Пожалуй, с тех пор, как она встретила Джека, ее круг общения стал даже меньше. Вот и оставалось только вернуться в родительский дом или же занять свободную комнату у сестры. Какую роль выбрать — дочь-разочарование или сестра-неудачница? В общем, Меган казалась меньшим из двух зол.

Сара рассеянно бродила по сувенирным лавкам, надеясь отвлечься от навязчивых мыслей о том, чем сейчас занят Джек. Да, при расставании он, как и Сара, держался, но наверняка ощущал ту же потерянность. По крайней мере, она могла вернуться в Бостон, вырваться из привычной обстановки, где все напоминало об их совместной жизни. Мысль о том, что в родном городе она придет в себя, придавала уверенности, и Сара, с настроем почтового голубя, что всегда возвращается домой, забронировала билет.

Очнувшись, она осознала, что стоит перед витриной с керамическими овечками разных форм и размеров. Должно быть, она уже довольно долго торчала здесь, потому что к ней подошла продавщица, почуявшая возможность сбыть товар.

— Миленькие, не правда ли? — заметила девушка. Молодая, ярко накрашенная и с кольцом в носу.

— Ну, наверное, если вам нравятся овцы, — откликнулась Сара, не желая обидеть ее. — А что это за магазин?

— Сувенирный. «Изумрудный остров». У вас посадочный талон Aer Lingus, так что будет скидка десять процентов, — добавила продавщица с таким видом, будто это могло повлиять на решение Сары что-то купить. — Куда именно вы летите в Ирландию?

— О, не в Ирландию. Я лечу домой, в Бостон, — заверила ее Сара, разрушая идеально выстроенную схему продажи. Она с детства знала, что в их семье есть ирландские корни (а у кого их нет в Бостоне-то?), и все обещала себе, что если когда-нибудь будут деньги, то обязательно съездит туда. Медовый месяц казался идеальной возможностью, но Джек заявил, что куда романтичнее провести две недели на Мальдивах, чем трястись от холода в сырой и унылой ирландской деревушке. Может, он и был прав, а все-таки мистическое очарование сказочных замков (фото которых Сара насохраняла у себя в телефоне) манило ее сильнее, чем аквамариновые воды.

Девушка ушла за прилавок и сосредоточенно жевала жвачку. Вспомнив, что сегодня Рождество, Сара сжалилась над ней и купила овечку с испуганной мордочкой, а для ровного счета еще какую-то ирландскую газету. Кроме того, она почти машинально сунула под мышку маленькую бутылочку ирландского виски.

— Спасибо, мэм, и счастливых вам праздников! — Девушка улыбнулась вслед Саре, которая, подхватив пакет с покупками, направилась к выходам на посадку.

Взяв еще чашку кофе, Сара устроилась в стороне от других пассажиров, у окна, откуда было хорошо видно, как самолеты заправляют топливом. Начался легкий снежок, и в свете огней аэропорта снежинки казались пляшущими золотистыми искорками. Бросив взгляд на экран, она увидела, что ее рейс задерживают на два часа. Сара открыла крышку стаканчика и небрежно плеснула в кофе изрядную порцию виски. То, что доктор прописал. Кофе горчил, но, смешавшись с алкоголем, он успокаивающе согревал кровь. Все казалось нереальным. Знать, что собираешься уйти от мужа, и в самом деле уйти от него — отнюдь не одно и то же. Она только-только начинала осознавать, что это действительно произошло. Сара снова открыла крышку и подлила в кофе еще виски.

Сара не высыпалась с тех пор, как случился Тот Большой Кошмар, — почему-то было легче называть это именно так: помогало сдерживать чувства. Она ложилась спать с ощущением, что тянет лотерейный билет. Порой удавалось урвать несколько часов сна. Однако чаще она просыпалась в панике, задыхаясь.

— У вас тревожное расстройство, — заявила докторша с идеально уложенными волосами и в весьма неуместных туфлях на высоком каблуке. А что, если ей нужно будет бежать на срочный вызов? Сара все гадала, как врач справится на таких-то каблуках, пока та углублялась в объяснения. Но это совсем не помогло. Саре прописали таблетки — она отказалась. Разумеется, у Джека нашлось что сказать по этому поводу: он по всем вопросам имел свое мнение, и часто казалось, будто оно важнее мыслей Сары. Ей также посоветовали сократить употребление алкоголя. Об этом она в разговоре с Джеком не упомянула и каким-то образом ухитрилась убедить себя саму, что это не более чем стандартная рекомендация, которая не имеет отношения к ней лично. Сара знала, что если ей удастся хоть немного побыть в одиночестве, то она сможет разобраться в себе. Хотя в Бостоне одиночества ей не видать… Только сейчас до нее дошло, что «семейная поддержка» означает еще и тонну непрошеных советов. Очередные благонамеренные банальности от тех, кто желает «исправить» ее.

— Еще кофе, пожалуйста, — попросила Сара, подойдя к прилавку Dunkin Donuts. Она старалась не смотреть в глаза кассиру, хотя он наверняка учуял запах алкоголя. Не то чтобы это имело значение — она уже давно не ребенок, — но в глубине души Сара ощущала вину, объяснить которую не могла. Она пила не для развлечения и не оттого, что боялась летать. Просто хотела забыться. Сара залезла в сумку и наткнулась на ирландскую газету. Достала ее, желая просто полистать и отвлечься, но взгляд остановился на фотографии на последней полосе: красивый боярышник, весь в маленьких белых цветочках, одиноко стоящий подле оживленного шоссе где-то в графстве Клэр в Ирландии. Заголовок гласил: «ДЕРЕВО ФЕЙ, КОТОРОЕ ПОДВИНУЛО АВТОСТРАДУ».

— Ха! — с любопытством воскликнула Сара и склонилась над газетой, сосредоточившись на статье.

Совет графства Клэр наконец уступил требованию местных жителей изменить маршрут строящейся автомагистрали, чтобы защитить особенно ценный экземпляр боярышника. Нед Дилейни, краевед и собиратель местного фольклора, заявил, что боярышник является «важным местом встреч фейри Коннахта и Манстера». Дилейни (которого в округе называют Заклинателем Фейри) настаивает: если срубить дерево, это «раздразнит» сказочный народец и принесет неисчислимые несчастья всем, кто будет проезжать по магистрали.

Сара внезапно вспомнила, как девчонкой ездила с отцом в грузовике по сельским окрестностям и собирала в лесах сухие ветки. Отец был немного хиппи, или «любитель обниматься с деревьями», как называли его соседи, и привил ей большое уважение к природе. На пустынных дорогах он пускал ее за руль, и она чувствовала себя свободной — только они вдвоем, дорога впереди и деревья, растущие вдоль трассы. Они часами проводили время в его мастерской, делали невероятно кривые скворечники, органайзеры для ручек и карандашей и всякое другое, что можно смастерить из грубой древесины и пары ржавых гвоздей. Отец всегда хвалил ее старания, даже побуждал делать на бумаге более сложные наброски — вешалки для одежды или стеллажи. Именно детство, проведенное в мастерской, подтолкнуло ее поступить в колледж, чтобы изучать искусство. У Сары были большие планы на жизнь после окончания учебы, но в Нью-Йорке все сложилось совсем по-другому. Она происходила из рабочего класса, а потому в галереях Нью-Йорка чувствовала себя чужестранкой. Но и дом перестал ощущаться домом. Желудок сжался от одной мысли, что ей придется поселиться в комнате у сестры. Сара снова уткнулась носом в газету.

Местные жители не могут утверждать, что безусловно верят в существование фейри, и все же одна женщина выразила общее мнение такими словами: «Лучше перестраховаться, чем потом жалеть».

Сара моргнула и покачала головой. Возможно ли такое в наше время? Она повертела газету в руках, проверяя, что это настоящее печатное издание, а не какая-то шутка. Улыбнувшись про себя, она снова подумала об отце: наверняка ему бы это понравилось. А вот матери — нет. Как и Меган, она была практична и разумна, в то время как Сара и отец принадлежали к породе мечтателей. Когда-то Сара верила в чудеса, но вся магия, казалось, испарилась из ее жизни, когда пришел Тот Большой Кошмар. Возможно, в Ирландии она снова обретет потерянное?

Глянув поверх своего столика возле Dunkin Donuts, Сара осознала, что довольно далеко ушла от нужного выхода на посадку. Неожиданно для себя самой она оказалась перед залом вылета авиакомпании Aer Lingus. На экране мигал номер рейса: EI401, до Шаннона. На стене висел рекламный плакат с изображением утесов Мохер, величественно возвышающихся над Атлантическим океаном, и слоганом: «Ирландия — страна тысячи приветствий».

Что-то внутри Сары дрогнуло, а потом мысли уложились в голове. Решение было принято даже раньше. В тот самый момент, когда она увидела глупую фигурку овцы в витрине.

Зимняя луна не дает уснуть, но я не против — ведь теперь я могу доверить свои мысли бумаге. Рождество доставило мне много радости (как и подарок — этот дневник), и, хотя оно было только вчера, кажется, будто с тех пор минули недели. Но я забегаю вперед!

Утро началось, как всегда, со встречи с Бетси. Не уверена, что ей есть дело до человеческих праздников, и все-таки я пожелала ей веселого Рождества, согревая ладони, прежде чем хорошенько подоить ее. Вот уже много лет нас с ней связывает неизменный утренний ритуал, и, хотя в это утро я ощущала волнение и невольно напевала рождественский гимн, тепло тела Бетси и ее ровное дыхание вселяли покой в мое сердце. Я прислонилась лбом к ее упругому толстому животу и, наверное, заснула бы прямо так, если бы она не переступала с места на место, стуча копытами по полу.

Прошлой ночью я почти не спала — так хотелось скорее украшать дом остролистом и плющом и зажигать рождественскую свечу. Кто-то наверняка скажет, что в восемнадцать лет уже неприлично с таким предвкушением ждать праздника, но мама и папа всегда готовят для нас что-нибудь особенное. Это мое любимое время года: еда, гости и веселье. Все в приподнятом настроении, в воздухе разлито волшебство.

Я легонько похлопала Бетси по заду, давая понять, что она отлично поработала, и подняла ведро. Молоко плеснуло за края, и на земле осталось несколько капель. «Это для Доброго Народца», — повторила я вечную присказку и поторопилась пересечь двор, чтобы вернуться в тепло.

Наш дом гармонично вписывается в окружающую обстановку; отец любит говорить, что дом будто вырос из-под земли. За ним начинается небольшой подъем, и этот холм защищает нас от северного ветра, а живая изгородь вдоль подъездной дорожки (которая переходит в главную дорогу) почти скрывает дом из виду. Домашние уже вовсю готовились к предстоящему празднику. Огонь в камине разгорался, наполняя комнаты ароматом сосновых шишек, которые мы небольшой кучкой сложили возле очага. Мама забрала у меня ведро, сняла черпаком сливки, чтобы каша получилась повкуснее, а я села за стол со своими братьями — Патриком, Томасом и маленьким Билли. Мы тут же принялись показывать друг другу, какие подарки нам принес Отец Рождество, и я с гордостью продемонстрировала всем свой новый дневник.

Для церкви мы надели самые лучшие наряды и вышли в темноту за окном: трехмильная прогулка, как раз придем к восьмичасовой мессе. Стояла полная луна, так что мы хорошо видели дорогу. Билли, мой самый младший брат, поднял нам всем настроение, начав распевать одну за другой все рождественские песни, какие только знал. Порой он путался в словах, но мы все присоединились к пению — получилась веселая компания прихожан. Родители шли поодаль, держась за руки и тихо радуясь счастливой семейной картине.

— Джо, — услышала я мамин шепот, — ты понимаешь, что в этом году слишком много потратил на подарки для них?

— Тсс, Китти, — хмыкнул он. — Вот увидишь свой подарок и порадуешься: за него я отдал сущие гроши!

Мама ткнула его локтем в бок, невольно улыбнувшись, и они снова замолчали.

Наша маленькая группа пробиралась через долину, и в темноте начали понемногу появляться огни: деревенские просыпались рождественским утром и зажигали свечи в окнах. Словно ожерелье из мерцающих на горизонте жемчужин, дома наших соседей освещали дорогу, и несколько запоздавших жителей присоединились к нам по пути к церкви.

Соседи, друзья и родственники толпились в проходах. Мы хвалили наряды друг друга, восхищались убранством церкви, украшенной ярко-зеленым остролистом и гроздьями ягод, свисавшими чуть ли не с каждой балки. Возбужденный говор — мы все здесь, собрались в такой особенный день! — грозил заглушить мессу отца Питера, но потом зазвонили колокола, и те, кто постарше, зашаркали к своим местам, а мы запели хором «Слушайте! Ангелы-вестники поют!», и гул голосов затих.

Когда мы вышли из церкви, солнце уже поднималось над Холмом Фейри, но иней все еще виднелся на траве, будто кто-то рассыпал кругом волшебную пыльцу. На улице разговоры возобновились: по одной стороне дороги вышагивали мужчины (они обсуждали цены на молоко и то, какая корова у кого отелилась); женщины держались другой стороны. Я отделилась от толпы и посмотрела на дорогу, ведущую к Торнвуд-хаусу. Конечно, Хоули посещали другую церковь, так что у меня не было надежды встретить сегодня близнецов или их отца. Я могла различить только остроконечную крышу дома и большие дымоходы — в лучах утреннего солнца они казались темными и неприветливыми. Мне стало интересно, как отмечают Рождество в таком величественном особняке, поэтому, когда мы проходили мимо, я вытянула шею, силясь рассмотреть длинную подъездную аллею и высокие тополя, заслонившие вход, — но никаких признаков жизни не углядела. Два больших венка из плюща, перевязанные красными лентами, торжественно свисали с чугунных ворот, но при этом смотрелись унылыми, совсем не праздничными. И тут внезапно тишину зимнего воздуха рассек топот копыт лошадей и скрип колес. По подъездной дорожке пронеслась повозка. Она была уже почти совсем рядом, когда я разглядела в экипаже Джорджа Хоули: он восседал как лорд, в дорогом пальто, кожаных перчатках и фетровой шляпе. Сердце у меня при виде него бешено забилось; впрочем, все наши соседи тоже переменились, когда он приблизился.

— С наступающими праздниками! — громко и очень ясно проговорил он, пока слуга открывал чугунные ворота.

— И вам доброго дня, сэр! — последовал уважительный ответ.

Местные не питают особой симпатии к семье Хоули, но, поскольку они крупнейшие землевладельцы в округе, все же выказывают им некоторое почтение. И несмотря на англо-ирландское происхождение, которое делает Хоули недосягаемыми для нас, простых смертных, всякая девушка, если только у нее есть глаза, тает при виде Джорджа. Его густые светлые волосы, ровной волной ниспадающие вдоль висков, и волевые черты лица привлекут внимание любой, будь она из протестантов или католиков. Я задержалась, пытаясь поймать его взгляд, уверенная, что он помнит меня с прошлого лета. Большую часть года он провел в университете в Англии и, вероятно, вовсе не вспоминал про Торнвуд.

Увы, карета промчалась дальше по дороге. Он так и не увидел меня. Я постаралась скрыть разочарование, потому что нет смысла тосковать по тому, чего тебе никогда не видать.

Вернувшись домой, мы с мамой продолжили приготовления к празднику. Мы запекали гуся, и аромат его наполнил весь дом. Мы ели, пили, пели и играли, и день кончился так же, как и начинался, — доением Бетси: моя рука на ее животе, ее теплое дыхание убаюкивает меня.

Сегодня же меня разбудили грохот барабанов и нестройный хор голосов. До этого я, как обычно, подоила Бетси, забралась обратно в неприбранную постель — что у нас дома позволяется только по особым случаям — и провалилась в глубокий сон без сновидений. Поначалу звуки не имели никакого смысла, но по мере того, как я вырывалась из объятий Морфея, приходило осознание.

— Ставьте-ка чайник да бросьте сковороду! Дайте нам пенни, чтоб схоронить крапивника!

— Охотники на крапивника![6] — закричала я, изо всех сил стуча пятками по половицам, чтобы разбудить мальчишек, которые спали в комнате внизу. Я вскочила, натянула шерстяную юбку поверх ночной рубашки, накинула на плечи шаль и в спешке даже ударилась об ножку кровати. Отец, конечно, уже был на ногах и ставил чайник на огонь. В доме, увитом остролистом и плющом, пахло теплым уютным лесом, а на обед нас ждали остатки гусятины.

— Придется дать им денег, Анна, пока мы все не оглохли, — проворчал отец, но недовольный тон никак не вязался с лукавством в его глазах.

Я открыла дверь. Снаружи стояла шумная ватага деревенских ребят, наряженных самым немыслимым образом. Я с трудом узнала их, хотя с половиной мы учимся в одном классе: у нас в школе всего одна классная комната и один учитель, поэтому все делят одну комнату, независимо от возраста. Они раскрасили лица черной краской и водрузили на голову давно вышедшие из моды шляпы, украшенные перьями и лентами. Костюмы, наспех сшитые из разноцветных кусков ситца, делали их похожими на второсортных шутов. Двое ребят колотили палками в барабаны, а у одного даже имелась старая скрипка (хотя он не утруждал себя гармоничной игрой на ней). Эта ватага была воплощением буйства, шума, красок, и мы не могли вообразить утро Дня святого Стефана без них.

— А где же сам крапивник? — крикнул у меня из-под руки мой младший братишка, Билли. Мягкие, еще мальчишеские волосы постоянно лезли ему в глаза, и это давало мне повод ворошить их кончиками пальцев, зачесывая назад.

— Да вон же! — ответил один из ребят, указывая на своего соседа, который вертикально держал палку. С ее верхнего конца свисала привязанная коробка.

— А откуда нам знать, что он правда там? — Как всегда, любопытство Билли не знало границ.

— В точку, Билли! — раздался позади нас голос отца. — Откуда нам знать, что вы на самом деле поймали птицу?

— Да она правда там, мистер Батлер! — заявил парень, державший в руках палку.

— Ты ведь не стал бы мне врать, верно, Шейми Галлахер? — усмехнулся отец. Шейми посильнее натянул шляпу на голову, утопая в ней, и мы все рассмеялись.

Мне стало жаль мальчишек: я точно знала, что в коробке только мох и немного листьев. Но это не имело значения, важна была традиция, так что я подошла к мальчику, который держал в руках коробку для денег, и бросила в нее шестипенсовик.

— Спасибо, Анна, — он подмигнул, и я мгновенно узнала в нем Иэна, сына Нелли, которая работает на почте.

— Давайте-давайте, и не вздумайте тратить эти деньги с умом! — напутствовал им вслед отец. Мальчишки вновь завели свою песню.

Не успела я закрыть дверь, как мимо пронеслись, чуть не сбив меня с ног, двое моих старших братьев, Патрик и Томас.

— Постойте, народ! Мы с вами! — вопили они, натягивая на себя старые мешки с прорезями для рук. На талии они повязали ремни, а лица густо намазали гуталином. Я едва могла их узнать. Братья в несколько прыжков пересекли двор и присоединились к остальным «шутам». Я внутренне посмеивалась, глядя, как они вышагивают по переулку в надежде собрать достаточно денег на бал ряженых — как по мне, это довольно претенциозное название для обычной гулянки в деревенском пабе.

Именно тогда я впервые увидела его. Американца. Даже по походке было видно, что он не из местных. Высокий, худощавый, в твидовом костюме, концы брюк заправлены в носки. Через плечо у него висела сумка, а гордый вид и задранный подбородок говорили о готовности к приключениям. Почему-то я подумала, что он похож на ловца бабочек, — не хватает только сачка. Он катил перед собой велосипед и, столкнувшись с охотниками на крапивника, остановился. Они о чем-то переговорили, но я не могла расслышать слова. Затем мой старший брат, Падди, указал на дом, и молодой человек кивнул, пожав ему руку. К моему великому удивлению, незнакомец свернул на нашу подъездную дорожку и увидел меня. Застигнутая в дверях, я бестолково помахала ему рукой. Мне бы надо было вернуться в дом, поправить прическу, надеть туфли — но я застыла как вкопанная.

— Доброе утро, мисс! — окликнул он, с трудом провозя по выбоинам на дорожке свой велосипед, у которого явно была проколота шина.

— Доброе утро, — ответила я, — с Днем святого Стефана!

— О, да, в самом деле. Мне посчастливилось наткнуться на тех ряженых ребят, — он указал на дорогу вслед удаляющимся охотникам на крапивника. — Какая удивительная традиция!

Он говорил с заметным американским акцентом: гласные, казалось, давались ему с трудом, а в каждой фразе звучало восхищение. Прислонив велосипед к фасаду, он снял перчатку и вежливо представился:

— Как поживаете, мисс? Меня зовут Гарольд. Гарольд Гриффин-Краусс.

Я никогда не слышала столь вычурного имени, но могла догадаться, что фамилия не американская.

— Вы немец? — спросила я, собираясь пожать ему руку.

— Нет! Ну, то есть в некотором смысле да. Мой отец родился в Германии, но я американец. Я из Калифорнии… не знаю, случалось ли вам слышать это название…

— Разумеется, случалось! — я немного оскорбилась. Я любила географию, а еще жила в доме, полном мальчишек, так что была вынуждена вечно отстаивать право считаться умной.

Он все так же стоял, протянув руку, и я наконец осознала, что веду себя грубо.

— Анна Батлер, — выпалила я, с жаром пожимая его ладонь.

— Рад познакомиться, мисс Батлер. — Он посмотрел мне в глаза, но не высокомерно, а с интересом. Он не походил на местных мальчишек. Начнем с того, что он уже не мог считаться мальчиком, хотя не достиг еще возраста, в котором молодые люди зовутся мужчинами. Он явно был хорошо образован — об этом говорила его манера выражаться и легкость в общении с незнакомыми людьми. Улыбка, когда ей случалось проявиться, сразу же расползалась на все лицо, но в эти моменты он опускал взгляд. За улыбкой пряталась застенчивость, и эта тайная внутренняя робость побуждала невольно улыбаться меня саму.

— Отсюда открывается чудесный вид, — сказал он, отвернувшись и окинув взглядом поля и холмы вдалеке.

Я с трудом удержалась от смеха. У нас в деревне ни у кого не было ни времени, ни желания болтать о чудесных видах, но я все-таки вежливо кивнула в ответ. Глаза у него были задумчивые, какого-то необычного цвета — не то голубые, не то серые. В них сквозило легкое любопытство, и это сильно отличалось от того взгляда, которым окидывал долину школьный учитель, когда, весь такой важный и манерный, приходил свысока осмотреть окрестности.

Какое-то время мы стояли, любуясь горизонтом, и я тайком рассматривала незнакомца. Молчание нарушил голос моего отца, донесшийся с кухни:

— Кто там пришел?

Я не нашлась что ответить, поэтому сказала просто:

— Американец!

Мистер Краусс от моих слов заулыбался, и я тоже хихикнула. Мы так и остались стоять на пороге, дожидаясь, когда отец выйдет на улицу.

— Янки.

— Что? — раздраженно спросил Оран, не отрываясь от газеты и не глядя на отца.

— Домик снимает янки, — сказал Брайан Суини, наливая себе в кружку чай с молоком.

Старая кухня в задней части дома почти не изменилась с тех пор, как Оран был ребенком, — как и распорядок дня его отца. Большая кружка чая, два толстых тоста, намазанных маслом, и два сваренных вкрутую яйца. Старая плита неизменно работала и радостно гудела от жара.

— Надеюсь, в этот раз ты взял с него задаток, — сказал Оран и немедленно, как только слова слетели с его губ, пожалел о них. Он вовсе не хотел уколоть отца, но жить с ним под одной крышей было, мягко говоря, нелегко.

— Конечно попросил, не буду же я так ошибаться во второй раз, — ответил отец, с кряхтением садясь за стол. — К тому же это не парень, а молодая женщина.

Последнюю фразу несколько заглушил стук ложечки по яйцу. Через пару секунд Оран оторвал взгляд от газеты.

— Женщина?

— Точно так, — ответил Брайан.

— Одна?

— Ну, разве только она не прячет кого у себя в чемодане — хотя в наши дни и такое вполне возможно.

— Боже, ворчите тут, ну прямо два старых фермера! — воскликнула появившаяся в дверях Хейзел. На ней все еще была пижама.

— Так я и есть фермер! — с жаром откликнулся Брайан.

— Это вовсе не оправдание, дедуля, — ответила Хейзел, оставляя легкий поцелуй у него на щеке. — Ты говоришь как сексист.

Последнее замечание заставило отца и сына обменяться привычными взглядами — обоим было явно не по себе.

Оран не мог отделаться от мысли, что Хейзел чересчур похожа на мать. Тот же сонный утренний взгляд, те же золотисто-рыжие волосы, собранные на затылке в небольшой пучок. Порой ему требовалось усилие воли, чтобы отвести взгляд и подумать о чем-нибудь другом.

— Что тебе приготовить на завтрак? — спросил Оран, вставая и роясь в шкафчике над плитой в поисках хлопьев.

— Спасибо, я могу и сама, папа, — последовал язвительный ответ.

— Что бы ты ни думала, это не был сексизм, — Оран сдался и вернулся к своей газете. — Просто странно, что человек едет в такую даль и ему негде остановиться под Рождество. Неважно, мужчина это или женщина.

— А может, она из гуманистов[7]. Они Рождество не празднуют, — предположила Хейзел, умело перемешивая лопаткой яйца на сковороде.

— Ладно-ладно, твоя взяла, — отмахнулся он, чувствуя одновременно досаду на себя и гордость за нее.

Вскоре все трое почувствовали кислый запах, наполняющий кухню, и дружно заорали на маленькую собачку, мирно спавшую на лежанке у задней двери.

— Ох, Макс!

Бело-коричневый сеттер сонно поднял голову и огляделся, недоумевая, с чего вдруг хозяева устроили переполох.

— Ты что, опять давал ему тунца? — накинулся на отца Оран, бросившись открывать дверь. — Ты же знаешь, у него от этого… ветры!

Хейзел расхохоталась, а мужчины покачали головами. Да, представители трех поколений семейства с трудом находили общий язык, но в некоторые моменты это все же случалось.

В доме завелись мыши. По крайней мере, Сара надеялась, что это мыши, а не их более крупные сородичи. Она проснулась от звука коготков, царапающих плинтус, и решила не тратить время на поиск улик, а сразу отправиться в деревенский магазин, чтобы решить проблему. Схватив сумку и ключи, она заметила на комоде дневник Анны и, почти не думая, взяла с собой и его. Она до странности привязалась к блокноту, будто это был какой-то талисман.

Это было так странно: запереть двери своего коттеджа и отправиться в путь по проселочной дороге в разгар зимы в Ирландии. Был всего час или два пополудни, но казалось, что уже очень поздно, потому что облака низко нависали над землей и лишали картинку каких-либо красок. Просто поразительно, как погода может превратить восхитительный сельский пейзаж в нечто, с чем приходится мириться.

На въезде в деревню, возле церкви, Саре встретились несколько человек: болтая между собой, они дружелюбно помахали ей, как будто она была одной из местных. Сара поймала себя на том, что машет в ответ и кричит что-то приветственно-рождественское. Табличка «Закрыто» на двери магазина нарушила ее планы — не в последнюю очередь потому, что Сара рассчитывала прикупить к мышеловкам бутылочку вина. Она снова посмотрела на дорогу, увидела огни, мерцающие в окнах дома мистера Суини, и, не успев толком подумать, уже стучала в его дверь.

— Извините, что опять побеспокоила вас… — начала было Сара, но закончить фразу не удалось, потому что мистер Суини пригласил ее в дом.

— Да я только на минутку! — пыталась убедить она хозяина, но он ее не слушал. Мистер Суини провел ее на кухню, где царили уют и тепло. Дом сочетал в себе старое и новое: модная современная отделка соседствовала с потрепанной мебелью. Вдоль стены вытянулся обшарпанный древний стол, за которым сидела девочка.

— Налей-ка леди чашку чая, Хейзел, — сказал хозяин, заработав в ответ мрачный взгляд.

— Слушайте, я правда… — снова начала было Сара, но Брайан велел ей одновременно с радушием и упреком:

— А вы садитесь и не мешайте мне своей бестолковой вежливостью!

— Просто я… дело в том, что в домике, кажется, завелись мыши.

— Так нечего ходить и хвастаться, а то все остальные тоже захотят, — невозмутимо ответил мистер Суини.

— Дедуля! — простонала Хейзел.

— Да шучу я, шучу. У меня где-то тут завалялись мышеловки. — Он поднялся и принялся шарить в ящике.

— Сахар, молоко? — спросили у Сары с другого конца комнаты.

— Да, пожалуйста.

Девочка была высокой и красивой, как и сама Сара в ее годы: в каждом движении ощущался норовистый характер.

— Кстати, я Сара, — она приняла ярко-желтую кружку с чаем из рук Хейзел.

— А это моя внучка Хейзел, — представил девочку мистер Суини, садясь рядом и выкладывая на стол две мышеловки. — Только не кладите сыр, им больше по вкусу шоколад.

— Хорошо, — кивнула Сара.

— Вот, возьмите немного «Кэдбери», они не могут устоять перед ним.

— Это негуманно, — перебила Хейзел. Ответом ей было тяжелое молчание, которое Сара инстинктивно поторопилась заполнить.

— Кстати, еще я нашла вот этот дневник, — сообщила она, доставая блокнот из сумки. Мистер Суини взялся за край и потянул книжицу на себя, но по какой-то причине пальцы у Сары не разжались. Он снова потянул, и на этот раз она отпустила.

— Выглядит очень старым, — заметил Брайан.

— Да, ему сто лет. Я подумала, может, вы знаете что-нибудь о семье Батлеров?

Мистер Суини принялся довольно небрежно перелистывать страницы, и Сара заставила себя отвлечься, чтобы не выхватить дневник у него из рук.

— Наслаждаешься рождественскими каникулами? — спросила она у Хейзел, дуя на чай, чтобы остудить.

— Ага, типа того.

— Я не знаю, как устроена система образования у вас в стране, но ты, наверное, уже в старших классах?

— В средней школе. Только в сентябре начала. — Хейзел поджала под себя длинные ноги.

Кажется, разговор зашел в тупик. Девочка не выказывала никакого интереса к болтовне о школе, так что вместо этого Сара решила рассказать им о том, как повстречала осла.

— Тебе смешно, да, — добавила она, когда Хейзел захихикала. — А вот я была просто в ужасе!

— Надо бы сказать Кристи, чтобы она запирала свою животину на ночь — этот осел вечно бродит по улицам, — проворчал мистер Суини. — А какого лешего вы потащились гулять в такой поздний час?

— Ну, знаете, джетлаг, — придумала отговорку Сара. — А еще я позабыла, как темно может быть в деревне ночью.

— И далеко вы ушли по такой темени? — спросила Хейзел, наматывая локон волос на палец.

— Не очень. По пути сюда я проходила мимо какого-то особняка — так вот до него я ночью не добралась.

— А, дом с привидениями?

Сара непонимающе посмотрела на мистера Суини, и тот кивнул.

— Торнвуд-хаус. Сейчас он заброшен, но когда-то этот особняк принадлежал местному лорду. А ты не забивай человеку голову глупыми россказнями, — добавил он, обращаясь к Хейзел.

— Да все так говорят, дедушка! Брат Кэти Флинн с друзьями залез туда на Хеллоуин…

— Мне все равно, что там было с братом Кэти Флинн, — оборвал ее Брайан.

— Ну ладно, мне пора, придется оставить вас двоих, — сказала Сара, допивая чай. — Спасибо за мышеловки и еще раз прошу прощения за вторжение. — Она поднялась и замерла над плечом мистера Суини, ожидая, что он вернет дневник.

— Первая запись датирована тысяча девятьсот десятым годом.

— Да, хозяйка дневника пишет про таинственного американца, который однажды постучался в дверь дома Батлеров. Гарольд что-то-там-Краусс. Думаю, он ей нравится. Ну, или нравился поначалу, — пробормотала Сара. Ей казалось, будто она предает доверие Анны, раскрывая ее секреты.

— Звучит как начало любовного романа, — усмехнулся мистер Суини. — И как забавно совпало, а?

— Что совпало?

— Ну, не знаю уж, насколько таинственная, но вы точно американка, живете сейчас в том же доме, и это было ровно сто лет назад!

Вот это сюрприз! Сара почувствовала себя очень глупо, потому что до этой секунды вообще не замечала сходства. Осознание происходящих с ней событий по-прежнему ускользало от нее. Наконец мистер Суини вернул ей блокнот, а вместе с блокнотом вернулось и душевное спокойствие.

— Эй, да там снег! — Хейзел взвизгнула от радости, и в эту секунду в ней проглянула характерная для ее возраста детская непосредственность. — Я пройдусь с вами до церкви, — сказала она, натягивая пальто и перчатки.

Они шли по улице, в воздухе кружились снежинки, и Хейзел устроила Саре настоящую экскурсию по Торнвуду.

— А вон там газетный киоск, — сказала она, завершая рассказ о маленькой улочке, на которой находились также паб, отделение почты и церковь. — Так все-таки почему вы сюда приехали?

Она смотрела прямо и бесхитростно, открыв рот и ловя языком снежинки. Сара не знала, как объяснить свои мотивы подростку. Да и себе самой, если уж на то пошло.

— Знаешь, бывает, что иногда тебе нужно просто уехать.

— Чтобы найти себя? — не по годам мудро предположила Хейзел.

— Вроде того. — Понимание в глазах девочки заставило Сару улыбнуться. Да, в этом возрасте кажется, что ты уже все познал: и глубину отчаяния, и радость жизни. Хотя на деле лишь смотрел со стороны, будто в кино. Нет, подростку сложно даже представить, как это страшно — быть взрослым.

— Тебе бы понравилось в Бостоне. У нас часто идет снег, иногда даже бывают сугробы по колено.

— Ого, круто! А здесь снегопад недолгий — все из-за сильного ветра… Так вы интересуетесь сверхъестественным? — Хейзел спросила с таким видом, будто эта реплика логично вытекала из предыдущего разговора.

— Э, я не уверена. Полагаю, я верю, что в жизни есть нечто большее, чем просто «здесь и сейчас».

— Хм. А в загробную жизнь верите?

— Ого, Хейзел, а ты не ходишь вокруг да около! — Девочка только пожала плечами, будто не видела смысла вести себя иначе. — Мне бы хотелось верить, что там есть что-то. Какой-то смысл, — продолжила Сара. — Но хотеть верить и верить на самом деле — разные вещи.

— Да, наверное. Мой отец считает, что сверхъестественные явления — это просто глупости и сказки. — Хейзел сунула руки в карманы.

— Однако многие верили, что здесь поблизости растет волшебное дерево, и этой веры оказалось достаточно, чтобы переместить будущую автостраду, верно? Я читала в газете.

Казалось, этот ответ удовлетворил Хейзел.

— Но ты не волнуйся, — добавила Сара, примирительно поднимая руки, — я здесь не для того, чтобы искать лепреконов!

Они дошли до церкви, и Хейзел собралась идти обратно.

— А можно мне как-нибудь заглянуть к вам? — неожиданно спросила она.

— Я… я буду очень рада, — растерялась Сара. — В любое время, когда захочешь.

К тому времени, как Сара вернулась домой, снег уже засыпал поросшую травой обочину, на дороге было скользко и мокро. Зайдя внутрь, она скинула туфли и затопила камин. Небо отливало темно-лиловым, и казалось, ночь уже близко, хотя было только четыре часа дня. Сара вскипятила чайник, наполнила грелку и заварила себе маленькую чашку чая, чтобы согреться. Идеальный момент, чтобы посидеть в тишине, поразмыслить, «побыть наедине со своей болью», как сказала бы ее психотерапевт. Однако все, о чем мечтала Сара, — завернуться в шерстяной плед, открыть красную тетрадь и погрузиться в жизнь девушки, которая ходила по этому дому сто лет назад.

— Излишним будет говорить это, Анна, но мы ожидаем, что ты наилучшим образом проявишь себя в работе с мистером Крауссом, — сказала мама. Я сидела, согреваясь теплом от камина, а она расчесывала мои влажные волосы. Весь вечер я намывалась, приводила себя в порядок и отглаживала свой лучший наряд. Отца и братьев дома не было: они помогали семейству Лениханов, у которых отелилась корова.

— Не думай, что я легкомысленно дала согласие. Да, многие скажут, что это не вполне прилично, но я знаю свою дочь, а еще навела справки о мистере Крауссе. Мы получили прекрасные рекомендации в отношении него от доктора Дугласа Хайда, уважаемого жителя Роскоммона[8] и президента Гэльской лиги. Его слова убедили меня и твоего отца, что намерения этого молодого человека благородны.

— Мама, право слово, я же не замуж за него собираюсь! — воскликнула я, но она стукнула меня щеткой для волос.

— Ты умная девочка, Анна, — строго сказала она, — и я хочу, чтобы ты извлекла из этой ситуации всю возможную выгоду.

— Из болтовни с соседями? Да я каждый день это делаю. — Я пожала плечами.

— А я не о них тебе говорю. Мистер Краусс — очень умный человек, и ты можешь многому у него научиться. Никогда не знаешь, что ждет впереди. — Она снова принялась расчесывать мои волосы, напевая что-то под нос.

Я не была уверена, что мне понравилось то, как это прозвучало, — будто мама хочет, чтобы я уехала из Торнвуда в большой ужасный мир. Я чувствовала себя птенцом, которого выталкивает из гнезда мать, — и не могла сказать, нравится ли мне это, знаю ли я, как летать.

Торнвуд — мое королевство, наш маленький дом — мой замок, а пейзаж напоминает о моем детстве. Я живу так близко к природе и ощущаю себя ее частью, как река или облака, проплывающие над головой. Каждый сезон мы меняемся вместе, преображаемся, оставаясь верными себе. Я могу предсказывать погоду в наших краях так же легко, как перепады собственного настроения. Покинуть Торнвуд для меня все равно что расстаться с частью себя.

Мы начали наше исследование в первый день нового года. Мистер Краусс пробудет у нас всего несколько недель, поэтому нельзя терять времени. Я, конечно, встала до рассвета, чтобы подоить Бетси, выпустить гусей, а еще организовала свежий пирог из содового хлеба, добавив в него фруктов. В этом прелесть Рождества: даже после праздника всегда остается что-нибудь для сладкоежек. На улице было морозно, так что я надела две пары шерстяных носков и взяла перчатки, которые тетя прислала мне из Дублина. А еще теплую модную шапку — я связала ее сама из темно-зеленой пряжи цвета мха, что растет на берегу озера. Сидя за кухонным столом и допивая чай в тишине (родители и братья еще не проснулись), я пыталась успокоить бабочек, порхавших у меня в животе. Само собой, я была в восторге от мысли о работе с мистером Крауссом, но возможность увидеть Милли — вот от чего мое сердце билось как сумасшедшее. Я ни словом не обмолвилась о моих надеждах маме или отцу. Не хотела ворошить прошлое.

Когда в дверь постучали, я вздрогнула, глубоко вдохнула, чтобы успокоиться, и отправилась открывать.

— Надеюсь, я не слишком рано, — поприветствовал меня мистер Краусс, как всегда выговаривая слова с этим своим удивительно выразительным акцентом.

— Конечно нет, мистер Краусс, я уже пару часов как встала, — бодро ответила я, закрывая дверь, а потом выкатила из-за угла мамин велосипед. Он блестел, будто совсем новый.

— Рождественский подарок? — поинтересовался мистер Краусс.

— О нет, велосипед принадлежит маме. Она редко на нем ездит, потому что не очень умеет.

— Понятно. То есть она только учится?

— Ей больше нравится катить его рядом по пути в магазин, — ответила я, и мы оба неловко заулыбались.

Наш пес Джет, в последнее время предпочитающий отлынивать от своих прямых обязанностей, залаял, когда мы с мистером Крауссом прошли по дорожке мимо него.

— Джет! Что за дела! Лаять на незнакомца, когда он уже и без того уходит? — крикнула я, и пес завилял хвостом. По виду он походит на большой комок жесткой шерсти, и хоть он не идеален, но все равно важный член нашей семьи.

— Итак, как мы будем обращаться друг к другу? Когда я слышу «мистер Краусс», мне кажется, что за спиной у меня стоит отец, а «мистер Гриффин-Краусс» совсем уж невозможно выговорить… Как насчет «Гарольд»?

— Не уверена, что это прилично, — возразила я, залезая на велосипед. — Вы ведь старше меня.

— Вы говорите так, будто я старик, хотя мне всего двадцать четыре, — добродушно заметил мистер Краусс.

— Ох! Я думала, вам куда больше лет… то есть я хотела сказать…

— Что ж, решено — Гарольд и Анна, — весело заключил он и надавил на педали. Мы покатили в сторону деревни.

День обещал быть пасмурным, от тяжелых капель тумана и росы паутина тут и там поблескивала, как бриллиантовое колье. Мы ехали и немного разговаривали, чтобы сгладить неловкость, — в основном о погоде. Еще мистер Краусс — то есть Гарольд — задавал много вопросов об истории этих мест. Я подумала, что будет логично сперва показать ему деревню, познакомить с важными членами нашего сообщества: с Нелли О’Халлоран, которая работает на почте, с отцом Питером, со школьным учителем мистером Финнеганом. Однако мы не успели даже въехать в деревню, потому что внимание Гарольда привлек Торнвуд-хаус, и он, заскрипев тормозами, остановил велосипед.

— По пути сюда в поезде мне рассказывали про это место, — сказал он. Глаза у него блестели от нетерпения услышать нечто новое или, правильнее сказать, нечто очень древнее. — Здесь была крепость фейри?

— Не крепость, нет. Дерево. На самом деле это довольно печальная история, — начала я, достав платок и утерев нос. — Мама мне не рассказывала, но как-то раз я подслушала ее разговор с нашей соседкой Грейси. Взрослые вечно думают, что если будут шептаться, то дети не услышат, но именно в этот момент их слушают внимательнее всего! — Я рассмеялась.

— Похоже, я верно выбрал помощника, — поощрительно отозвался Гарольд.

— Здесь жила леди Хоули. После родов она сильно заболела, да так, что ее даже не подпускали к детям. Что случилось наверняка, я не знаю, есть две версии.

— Так всегда и бывает. — Гарольд с серьезным видом покивал.

— Некоторые говорят, что она выбросилась из верхнего окна, вон оттуда. — Я указала пальцем. — Никто не ходит здесь в канун Хеллоуина — боятся увидеть в окне ее призрак.

— Она покончила с собой?

Я машинально перекрестилась, не отрицая его слов, но и не желая произносить подобное вслух.

— Есть и другая история, местные жители в нее верят, — я почему-то начала шептать, хотя мы были одни. — Говорят, когда лорд Хоули приехал в Торнвуд, он приказал срубить древний боярышник, который рос на его землях. Люди считают, что после этого на его семью легло проклятие, — хотя, глядя на них, так и не скажешь: они самые богатые землевладельцы на много миль вокруг, у них есть все, чего можно пожелать.

— Так, значит, местные полагают, будто смерть леди Хоули была результатом мести фейри? — уточнил Гарольд, достав из сумки блокнот и облизав кончик карандаша. Он так и стоял, зажав велосипед ногами, и меня это поразило: наверное, он мог бы делать заметки, балансируя на шаре на одной ноге, — вот насколько он был сосредоточен.

— Не знаю, что там случилось, но провидица утверждала: никто из обитателей этого поместья никогда не будет счастлив, — я старалась рассказывать все, что могла только припомнить.

— Провидица? — повторил Гарольд, и я прокляла свой длинный язык. Еще не время рассказывать ему о ней. Слава богу, нас прервало цоканье копыт: по аллее к нам рысью приближалась лошадь, и, прикрыв глаза рукой от солнца, я увидела фигуру Джорджа Хоули, сына лорда. Я мгновенно покраснела, устыдившись, что позволила себе сплетничать о его бедной матери. Это было неожиданно — повстречать кого-то из обитателей особняка в столь ранний час, ведь празднование Нового года у них нередко затягивается и продолжается на следующий день. Мастер Джордж в самом деле выглядел так, будто провел всю ночь без сна: раскрасневшийся и с диким выражением лица.

— Чем могу помочь? — осведомился он, посматривая на нас сверху вниз. Темно-русые волосы идеально ниспадали ему на глаза, а мастерство, с которым он управлялся с лошадью, придавало мастеру Джорджу поистине властный вид. Он был ослепителен, и я не решалась посмотреть ему в глаза. Наконец я смогла заговорить, хотя голос звучал немного хрипло.

— Прошу прощения, мастер Хоули, я показывала мистеру Крауссу нашу деревню, — неуверенно пробормотала я.

— Рад познакомиться! — сказал Гарольд, протягивая ладонь для рукопожатия.

— Взаимно, мистер Краусс. Что привело вас в нашу скромную деревушку? — поинтересовался мастер Хоули. Лошадь помахивала хвостом и пощипывала живую изгородь.

— Он проводит антропологическое исследование, — влезла я, с трудом выговаривая непривычное слово. Оба мужчины явно были удивлены моим вмешательством, но я не могла допустить, чтоб мастер Хоули решил, будто мы ищем фейри. Он бы потерял всякое уважение к Гарольду еще до того, как узнал его ближе. Хотя меня, признаться, больше волновало, что мастер Хоули подумает обо мне.

— Ты… я встречал тебя раньше. Эмма, не так ли? — спросил мастер Хоули, указав на меня хлыстом.

Он почти верно припомнил мое имя, и я с трудом удержалась, чтобы не поправить его. Стыдно сознаться, но я покраснела от одной только мысли, что мастер Хоули узнал меня.

— Это Анна, — представил меня Гарольд. — Мисс Батлер любезно согласилась стать моей ассистенткой на время изучения этих мест. — Он улыбнулся мне, и от этой улыбки я почувствовала себя уверенней.

— Вот как, — откликнулся мистер Хоули, прищурившись. — Что ж, надеюсь, она окажется вам полезной. — Тут слуги открыли ворота, и он пришпорил лошадь. — Без сомнения, мы еще встретимся! — крикнул он напоследок и, не оборачиваясь, отсалютовал.

Гарольд что-то пробормотал себе под нос, но я не стала переспрашивать.

Мы молча поехали на велосипедах в сторону города, мимо церкви и по маленькому мосту. Внизу плескалась коричневая река. Я погрузилась в мысли о прошлом лете, о том восхитительном дне, который мы провели в Торнвуде.

Это замечательная торнвудская традиция: каждый год в мае, когда зацветают живые изгороди из белого терна, семья Хоули устраивает спортивные состязания на реке. Для посетителей тоже хватает развлечений, и состоятельные аристократы в красивых одеждах, прячущиеся от солнца под зонтиками, мешаются в толпе с деревенскими жителями. Вдоль берега стоят палатки, продавцы предлагают леденцы и карамельные трости, фрукты и напитки, и всюду звучит музыка.

Там можно потанцевать, попеть песни или попробовать себя в какой-нибудь игре на силу или ловкость — побросать кольца или залезть на скользкий шест. В прошлом году команда гребцов из Торнвуда выиграла в состязании восьмерок, и мой брат, Падди, был среди них. Тесс, моя лучшая подруга, чуть не охрипла, болея за него. Все знали, что она неровно дышит к нему, но было неясно, взаимны ли ее чувства. Падди очень милый, но как, ради бога, человек узнает, что нравится тебе, если ты не скажешь об этом прямо или хотя бы не подашь ему какой-то знак? И вот, когда лодка Джорджа Хоули причалила к берегу, я набралась смелости и бросила ему свой носовой платок. Хотя он был расстроен, что их команда проиграла, он все же поднял его и, сжав в ладони, широко улыбнулся мне и даже подмигнул. Возможно, он ничего и не имел в виду, но я была совершенно счастлива в тот момент.

— Ваш отец выразился ясно: никаких трактиров, — напомнил Гарольд, когда я прислонила велосипед к стене паба О’Мэлли. Мы побывали на почте и в бакалейных лавках, со всеми раскланивались, и люди были очень приветливы и серьезно относились к расспросам Гарольда — однако предстояло еще познакомить его с мужской частью деревни. Джорджа можно в расчет не брать: вряд ли у него найдутся истории, которые заинтересуют Гарольда. В этот час большинство мужчин работали на маслобойне или у себя на фермах. Я понимала, что это и есть моя работа — знакомить американского гостя с местными, но, чтобы поймать самых говорливых, требовалось тщательно все распланировать. На окраине деревни есть кузница, где мы подковываем осла и Энгуса, нашего коня, а еще заказываем железные крепления для колес телеги. Но кузнец глухонемой, и, хотя большинство просьб можно выразить с помощью жестов, я сомневалась, что он будет полезен в исследовании Гарольда. Нет, все самые разговорчивые жители деревни собираются в одном определенном месте.

— Вам нужны школьный учитель, доктор и священник, а встретить всех троих можно только в пабе О’Мэлли, — пояснила я. — Они предпочитают ужинать здесь, запивая еду пинтой портера.

— Что ж, тогда я сам поговорю с ними, — кивнул Гарольд, прислоняя велосипед к стене. — О, не расстраивайтесь, — добавил он, увидев мое разочарование, — в пабах не принято делиться историями о фейри, так что вы наверняка ничего не упустите.

Не самое лучшее начало. Первая стоящая беседа — а я не могла присоединиться к ней. Стоя у дверей, я слышала, как доктор Линч называет свое имя, а потом представляет нашего школьного учителя. Оба старались понравиться гостю и были приятно удивлены тем, что Гарольд завоевал уважение основателя Гэльской лиги Дугласа Хайда. Мэтр Финнеган, конечно, пришел в восторг, узнав, что интерес к миру фейри в Гарольде пробудил Уильям Батлер Йейтс. Однако и доктор, и учитель открестились от «суеверий», которые изучал Гарольд. По их тону стало понятно, что они посмеиваются над ним: еще бы, американец, к тому же ученый, — и вдруг занимается тем, что коллекционирует сказки! С таким же успехом он мог сказать, что собирает одуванчики.

Наверное, Гарольд не ошибся, и я не так уж много пропускала. Я пошла к церкви, где разговаривали несколько женщин, увидела мою хорошую подругу, Тесс, и ее мать и решила поделиться своими новостями.

Мы с Тесс знаем друг друга с пеленок, вместе ездили в Килраш учиться плести кружева. Нам повезло: большинство девушек вынуждены покидать дом, чтобы поступить на службу и зарабатывать. Однако на ирландское кружево спрос так велик, что мы можем получать весьма приличные суммы, оставаясь в Торнвуде. Мне не терпелось рассказать ей о госте из Америки и о моем новом, пусть и временном, положении при нем.

— И почему же он выбрал тебя?

Я постаралась не истолковать ее тон как ревнивый.

— На самом деле это вышло случайно, — призналась я. — Он проколол колесо велосипеда, и отец помог ему с починкой. Мальчиков как раз не было дома, они ушли с ряжеными, так что я рискнула предложить свои услуги — и мама согласилась.

— Удачно сложилось, — неохотно признала Тесс. — Наверное, есть польза от твоего дара предвидения.

— Тише! Я тебе по секрету рассказала, Тесс! И вообще, это было всего один раз. — Я оглянулась по сторонам, надеясь, что наш разговор никто не подслушивает.

Это случилось так давно, что я начала сомневаться, а было ли оно на самом деле. Память о тех событиях как будто играет со мной, и какие-то вещи ускользают от меня.

— А янки ты расскажешь? — спросила Тесс, возвращая меня в настоящее.

— О чем?

— О Милли, конечно, — вполголоса отозвалась она.

Теперь люди только так говорят ее имя, почти шепотом, как будто боятся, что накликают на себя беду. Большинство вообще старается ее не упоминать.

— Я… я скажу, когда придет время.

— Он красивый? — Тесс снова говорила шепотом, чтобы не услышали ее мать и другие женщины.

— Тесс! — Я шлепнула ее по руке, но тем самым, кажется, только поощрила дальнейшие расспросы.

— Он тебе нравится, а?

— Вовсе нет! Прежде всего, он слишком взрослый! — с жаром возразила я, но это была неправда. Гарольд меня восхищает, однако от его присутствия у меня не бегут мурашки по коже и дыхание не становится частым. Не то что при виде мастера Хоули. Конечно, я не могла сказать об этом Тесс, она бы измучила меня вопросами и насмешками.

— Мы к вам сегодня зайдем, — сообщила Тесс, быстро теряя интерес к моим мелким переживаниям. Она заметно изменилась, когда выросла: ее тело будто бы расцвело, пышная грудь теснила лиф, а еще Тесс осознала, что может выбирать себе парней по вкусу. — Янки там будет? — это она добавила как бы между делом, словно ответ не имел значения.

— Вряд ли, — честно ответила я. Я не знала, где Гарольд остановился и захочет ли он провести вечер у нас дома. В деревне нет такого понятия, как приглашение: люди свободно ходят по домам, будто летние ласточки перелетают с ветки на ветку. Мы часто проводим вечера в гостях у соседей, не ленимся даже пройти через поле или болото, чтобы поиграть в карты, послушать музыку, а то и потанцевать.

— Ах, смотри! Это он, вон там, разговаривает с мисс Хоули? — Тесс указала пальцем мне за спину, в сторону паба О’Мэлли. Разумеется, это был Гарольд: он вышел на улицу в компании доктора Линча, который немедленно представил гостя укутанной в меха Оливии Хоули. Как и у брата, у нее пронзительно-голубые глаза, а смеется она так звонко, что, наверное, может стекло расколоть. Я застыла как вкопанная, не зная, стоит ли присоединиться к разговору или же лучше понаблюдать со стороны.

— А ты слышала про переполох в Торнвуд-хаусе прошлой ночью? — спросила Тесс. — Одну из горничных — кажется, ту, что из Корка, — обнаружили на улице в полуголом виде.

— Что за глупости? — Я остолбенела от изумления.

— Вовсе не глупости! Двоюродная сестра моей тети слышала об этом сегодня утром от их садовника. Судя по всему, горничная попыталась обвинить мастера Джорджа. Сказала, он обесчестил ее.

— Быть такого не может! Мастер Джордж — джентльмен!

— Ну, люди считают, что она понесла от кого-то на стороне и решила воспользоваться ситуацией, заработать денег, обвинив во всем мастера Джорджа.

— Это ужасно! — воскликнула я. — Ты наверняка знаешь, что это правда?

— Да чтоб с места мне не сойти! — заявила Тесс.

Это не укладывалось в голове: с чего вдруг девушке, у которой была хорошая работа в поместье, заявлять такое, очернять и семью Хоули, и себя саму? Нет, никакого смысла.

— Вы обязательно должны прийти к нам на обед в воскресенье, — услышала я громкий голос мисс Оливии (а со мной, наверное, и вся улица). В отличие от любого другого дома в деревне, в Торнвуд-хаус нельзя прийти просто так: надо, чтобы тебя пригласили.

Гарольд повернулся и заметил меня, покорно ожидающую возле церкви. Он махнул рукой, приглашая присоединиться к разговору, и, честно скажу, я чувствовала себя неприлично гордой, пока шла к ним. Все женщины смотрели на меня, и даже Оливия Хоули была вынуждена снизойти и признать, что я существую.

— Мисс Хоули, позвольте представить вам Анну Батлер, мою ассистентку. Она помогает мне в исследованиях, пока я в Торнвуде, — сообщил Гарольд, совершенно игнорируя правила, принятые в нашем обществе.

— Мисс Батлер, — кивнула Оливия. Я с трудом усмирила порыв присесть в реверансе и вместо этого ответила ей таким же приветственным кивком.

— Да, мы с удовольствием пообедаем с вами в воскресенье, — продолжил Гарольд, и это заявление застало врасплох нас обеих.

— Мы? — переспросила Оливия.

— Да, мисс Батлер и я.

Ее замешательство длилось секунду, не более.

— Мисс Батлер, нестрашно, если вы не сможете к нам присоединиться. Я уверена, у вас уже имеются планы.

Она не могла выразиться более определенно: Хоули принадлежат к другому социальному слою, я им не ровня и не могу просто так заявиться на обед или нанести им визит.

— Напротив, воскресенье у меня совершенно свободно, — с самым надменным видом заявила я.

— Очень хорошо, тогда ждем вас обоих. — Оливия смогла сохранить невозмутимое выражение лица и протянула руку Гарольду.

Когда Сара проснулась, за окном уже занимался красноватый зимний рассвет. На коленях у нее лежала раскрытая книга. Только через пару секунд она осознала, что спала всю ночь. Она ощущала себя отлично выспавшейся и очень голодной. На самом деле впервые с тех пор, как приехала сюда, Сара почувствовала, что она в отпуске. Она нырнула обратно под теплое одеяло, а потом вдруг ощутила вину перед Джеком и желание проверить, все ли у него в порядке. У них ушел год на то, чтобы смириться, что их отношения кончены, но даже тогда их связывала работа и нежелание затевать развод. Им удалось сохранить дружеские отношения, и ни один не хотел ранить другого больше, чем уже пришлось.

Еще она знала, что не сможет вечно откладывать звонок родителям. Меган наверняка уже изложила им краткую версию: Сара напилась и улетела в Ирландию. Таковы факты, с ними не поспоришь, но это была лишь часть истории, к тому же вырванная из контекста. Родители очень любили Джека и думали, что Сара наконец обрела почву под ногами, когда познакомилась с владельцем галереи в Нью-Йорке. Казалось, Джек — человек не ее уровня, и от этого Сара испытывала одновременно неуместную гордость и крайнюю неуверенность в себе. Вскоре стало ясно, что Джек из тех парней, которые быстро увлекаются кем-то, но столь же быстро остывают. Это сбивало с толку: она все еще наслаждалась влюбленностью, а он уже перешел на следующую стадию. Нет, он говорил правильные слова, но как будто был уже не рядом с ней, не давал сблизиться. Может, просто разлюбил? Сара вспоминала те дни, когда все, что ее волновало, — это утраченная искра в отношениях. Как глупо и смешно. Она тогда так наивно верила, что беды случаются с другими людьми, но не с ней.

С момента ее приезда в доме немного потеплело, и, когда Сара вылезла из кровати, закутавшись в шерстяной кардиган, перепад температуры уже не ощущался так резко. Она перешла в гостиную и самодовольно улыбнулась, все так же находя коттедж очаровательным. Вспомнив про мышей, она заставила себя проверить ловушки, которые расставила в крошечном чердачном пространстве над мезонином. Зажмурив один глаз, она посветила туда фонариком и увидела, что мышеловка пуста: ни мыши, ни шоколада… Сара очень долго рассматривала механизм, но все равно не поняла, как это возможно. В конце концов не осталось ничего другого, кроме как снова настроить ловушку.

Вскоре Сара осознала, что в доме нет еды (кроме пресловутого шоколада, которым мыши наслаждались так безнаказанно), а значит, пришло время прогуляться. Среди немногих вещей, привезенных ею из Нью-Йорка, были ее скетчбуки и карандаши. Она давненько не рисовала, но, попав сюда, подумала, что это отличный момент. Фотографировать Сара не любила, зато ей нравилось, оказавшись в новом месте, запечатлеть его на бумаге. Она сложила художественные принадлежности в сумку, надела ботинки и пальто и отправилась в путь.

Вокруг царила тишина и покой, если не считать крошечных птичек, которые, видимо, обитали в живой изгороди, вытянувшейся вдоль дорожки. Они пересвистывались, взлетали над зеленью, а потом снова исчезали в ней, будто проверяли, как поживает их новая соседка. Зелени было столько, что пейзаж выглядел как с открытки с видами Ирландии — такие продаются в аэропорте Ньюарка. Сара прошла мимо весело журчащей реки и возле поворота увидела вход в лес. Даже не вход — величественный въезд с двумя каменными столбами по обе стороны грунтовой дороги. «Должно быть, когда-то здесь были ворота», — подумала Сара. Под ногами стелился ковер разнообразной листвы, иногда почти свежей, а где-то — порядком подгнившей. Земля была мягкой и липкой и скрадывала шаги. Саре казалось, что она может бесследно затеряться в этом лесу и никто никогда ее не найдет. Но на душе при этом было удивительно спокойно. Она вытащила скетчбук и карандаши и, словно войдя в транс, принялась вырисовывать на бумаге замысловатые линии фрагмента древесной коры. В деревьях было нечто возвышенное, дарующее внутренний покой.

По мере того как Сара углублялась в лесную чащу, ветви над ее головой смыкались все плотнее, образуя естественное укрытие. Среди деревьев встречались ясень, бук и дуб. Куда бы ни упал взгляд, все просилось на бумагу. Сара забрела в небольшую рощу орешников и увидела скопление подснежников, которые покачивали маленькими головками на ветру. Решив, что они замечательно будут смотреться дома, в вазе, она наклонилась, чтобы сорвать парочку, и так увлеклась, что не заметила, как к ней подошел мужчина в одежде защитного цвета. Только когда его собака залаяла, Сара подняла глаза.

— О, привет! — воскликнула она, застигнутая врасплох чужим присутствием. Сама того не желая, она вдруг ощутила себя очень уязвимой: в чаще леса, наедине с незнакомцем… Любая мало-мальски приличная сказка предостерегала от подобных встреч.

— Макс, назад! — скомандовал мужчина, и собака послушно замолчала. Это был маленький бело-коричневый пес, очень настороженный, будто наученный выискивать трюфели.

— Что это вы делаете? — спросил мужчина, указывая на цветы, которые сорвала Сара.

— Я, э-э-э… извините, а кто вы?

— Офицер охраны природы Западного Клэра, — с апломбом ответил мужчина, и его слова звучали весьма солидно, особенно в сочетании с его ростом и телосложением.

— Ах, офицер! А я просто цветы собирала!

Саре казалось, немного флирта и шутливый тон помогут сгладить ситуацию. Не сработало.

— Я бы предпочел, чтобы вы этого не делали, — незнакомец говорил так, будто с трудом проталкивал слова через глотку.

— А что, они под охраной… редкий вид или вроде того? — серьезно поинтересовалась Сара, но по лицу офицера было понятно, что он принял ее вопрос за насмешку. — Просто я нездешняя, приехала на отдых из Штатов.

— Ни за что бы не догадался, — пробормотал он.

В его глазах — необычное сочетание зеленого и карего — отражался рассеянный свет, проникавший сквозь кроны деревьев, а смотрел он так пристально, что хотелось отвести взгляд. Волосы были коротко острижены, щетина на подбородке добавляла облику суровости. Все это, да еще форма цвета хаки представляли его жестким военным, вот только тявкающий пес выдавал правду о его характере. Сара знала: только очень добрый человек способен завести такую собаку.

— Ну, в общем, ущерб уже нанесен, — сказала она, пожав плечами. — Но, если вам будет легче, обещаю больше не рвать подснежники.

— Только не эти подснежники.

Оба неловко замолчали и посмотрели в сторону пса, будто ожидая от него помощи. Макс сразу же откликнулся — оглушительно гавкнул и сел на задние лапы, весьма довольный собой.

— Послушайте, я не хотел… Это, наверное, звучит так, будто… — начал мужчина, но тут у него зазвонил телефон, и он, извинившись, снял трубку. Сара перехватила подснежники другой рукой, жалея, что не может вернуть их в землю. Офицер разговаривал с кем-то о тонкостях работы двигателя лендровера, и ей показалось, что это отличная возможность улизнуть. Он увлекся разговором, отвернулся от Сары, и она сразу же двинула прочь из леса, как можно тише и быстрее. Даже пес не заметил ее исчезновения, потому что с большим интересом вынюхивал кроличьи норы.

Сара отправилась в деревенский магазин, чтобы купить какой-нибудь еды и большую бутылку вина. Ей было не по себе. Как там говорится: кто-то прошелся по твоей могиле… или ты прошелся по чьей-то могиле? В общем, у нее по спине бежали мурашки. Она снова и снова прогоняла в голове эту встречу и не могла понять: почему офицер отреагировал так остро — или она упустила нечто важное? Глупо было сбегать вот так, но она больше не встретится с ним, так что какая разница?

Прогулка быстрым шагом заняла минут пятнадцать, и она ощутила прилив сил. Местный магазин был похож на длинную кишку, заставленную товарами столь разными, что его можно было счесть бакалейной лавкой, аптекой и зоомагазином одновременно. Вопреки обыкновению, американский акцент Сары не вызвал у девушки за стойкой никаких вопросов.

— Холодно на улице, да? — заметила Сара, грея руки своим дыханием.

— Это из-за сырости, — спокойно ответила девушка. — Вы привыкнете.

Однако тон у нее был такой, как будто она ничуть не сомневалась, что Саре не по плечу эта задача.

Забрав покупки, Сара столкнулась на выходе с Маркусом.

— Привет, как вы? Как вам дом Батлера, все хорошо? — Он пожал ей руку.

— Привет! Спасибо, все в порядке, очень… самобытный дом. Кстати, не хотите завтра заглянуть ко мне? — Сара сама удивилась своей внезапной непосредственности.

— Я бы рад, но нужно еще так много сделать в отеле. Новогодняя вечеринка, понимаете?

— Боже, скоро ведь Новый год! Я почти забыла.

— Мы не планируем ничего глобального, не сравнить с гуляньями на Таймс-сквер, и все-таки я буду рад, если вы присоединитесь к нам, — сказал Маркус.

— Ох, я даже не знаю.

Сара не могла похвастаться праздничным настроением.

— Сможете познакомиться с местными, — подмигнул Маркус.

— Я вот только что кое-кого повстречала, и ничем хорошим это не обернулось.

— Вот как?

— Смотритель местного леса отчитал меня за то, что я собирала цветы, — Сара продемонстрировала смятый букетик, который прятала в кармане.

— А, Оран. — Маркус понимающе кивнул.

— Мне казалось, это я произвожу впечатление зажатого человека, но до него мне далеко. — Сара все еще ощущала раздражение после предыдущей встречи, а еще гадала, может ли Маркус через пакет углядеть две бутылки вина.

— Первое впечатление обманчиво. Оран хороший парень, хоть и щепетильный в некоторых вопросах. Но его можно понять, верно?

У Сары возникла кошмарная мысль, что Маркус сватает ей парня из местных, поэтому она постаралась как можно вежливее отделаться от него и заторопилась домой.

Никогда прежде, сколько Сара себя помнила, ей не случалось встречать Новый год в полном одиночестве. Она прибегла к снотворному в количестве двух бутылок дешевого вина, от которого наутро раскалывалась голова, поэтому, когда в дверь постучали, она не могла сказать наверняка, происходит это взаправду или только у нее в воображении.

— Уходите прочь! — пробурчала она в подушку. Но стук не стихал, и Саре пришлось медленно сесть, подождать, пока комната перестанет вращаться, и только потом подняться на ноги.

Сара потянула на себя входную дверь, отчего щеколда, соединявшая две половинки, ослабла, и в итоге распахнулась только нижняя часть.

— Извините, — проговорила Сара, наклоняясь, чтобы опознать гостя. — Никак не управлюсь с этой щеколдой.

За дверью обнаружились две худые ноги, обутые в блестящие кроссовки.

— Хейзел, это ты?

В ответ из сада донесся лай, оповестивший, что гостей как минимум двое.

— Привет, Сара, — поздоровалась девочка. Голос звучал весело. — Тебе надо закрыть нижнюю половину, а потом резко дернуть на себя.

Применив грубую силу, Сара со второго раза смогла открыть дверь целиком.

— Какой… сюрприз, — она попыталась изобразить воодушевление, которого на деле не испытывала. Впрочем, если ее приветствию и недоставало теплоты, гости не обратили на это внимания. Пес стрелой забежал в дом и деловито направился в сторону коврика у плиты.

— Макс! — окрикнула его Хейзел, но песик, казалось, был настроен продемонстрировать свое умение избирательно слышать команды.

— Погоди, ты сказала, его зовут Макс?.. — переспросила Сара.

— Это вам от папы, — сказала Хейзел, проигнорировав вопрос и протянув ей маленький букетик из гвоздик и гипсофил.

— Что?

— Он сказал: «Отнеси их янки и передай ей, что мне жаль насчет подснежников».

— Ох. — Сара взяла цветы и направилась к раковине. — Так твой отец — тот парень из охраны природы?

— Ага. — Хейзел огляделась и пошла вдоль стен, касаясь мебели и предметов с ностальгией, которая обычно несвойственна людям ее возраста. — Сержант-майор, сэр. Он малость… щепетилен, когда дело доходит до некоторых вещей. — В ее голосе прорезался странный американский акцент.

— Понимаю, — хмыкнула Сара, набирая воды в вазу, а потом осеклась: — Извини, не надо было мне так говорить про твоего отца. Он просто выполнял свою работу. — Она поставила вазу с цветами на стол. — Я как раз собиралась заварить чай, не хочешь присоединиться?

Хейзел кивнула и расстегнула пальто. Привычным движением она выдвинула себе стул из-под стола, присела и начала выводить пальцем завитушки по столешнице. Обе молчали, слушая, как свистит и булькает чайник.

— Он посадил их для мамы, — неожиданно брякнула Хейзел.

— А?

— Подснежники. Это были мамины любимые цветы. Он посадил клумбу после ее смерти.

Сара застыла, прижав к себе кружки.

Все слова куда-то исчезли.

— Он говорил, будет здорово иметь такое место, где можно вспоминать ее. В роще орешника. Там мама сказала ему, что беременна мной, оттого они меня так назвали[12].

— О, конечно. У тебя замечательное имя.

Сара усилием воли заставила себя двинуться, поставила чашки на стол, а потом села напротив Хейзел и посмотрела ей прямо в глаза.

— Мне очень жаль.

— Ничего. Это давно было, так что…

Сара знала, что означают эти слова и этот тон. Пожалуйста, не вынуждайте меня говорить об этом.

Словно уловив неловкое молчание между ними, засвистел чайник, и Сара поднялась с места.

— Клянусь, ты управляешься тут со всем куда уверенней моего. Я все еще осваиваюсь, — пошутила она, заливая чай кипятком.

— Я привыкла. Раньше это был наш дом, до… ну, ты поняла. А потом мы переехали к дедушке.

— Ясно. А я и не знала! Что ж, если захочешь еще прийти, не стесняйся заглянуть на огонек, в любое время. — Сара присела рядом с девочкой. — Конечно, если твой отец не будет против, — добавила она, подумав, что так бы наверняка сказала Меган.

— Ой, а откуда у тебя гнездо крапивника?

Сара снова окаменела. Наверное, не надо было брать его домой. От стыда у нее даже уши покраснели, и внезапно она ощутила себя как школьница, застигнутая врасплох.

— Я не знала, что это за гнездо, — отозвалась она.

— Меня папа научил различать их. Гнезда крапивника похожи на чайные чашки, такие крошечные. — Хейзел наморщила носик.

— Я раньше такие не видела.

— Некоторые считают, что это дурной знак. Что крапивник своей песней выдал святого Стефана, и поэтому именно в день его памяти устраивают охоту на крапивника и хоронят его тушку.

«А, теперь многое обрело смысл!» — сказала себе Сара, припомнив, как читала об этом в дневнике Анны.

— Правда, другие люди верят, что крапивник — символ приходящей весны и грядущих перемен.

— Вот это мне нравится, — сказала Сара, открывая упаковку печенья и выкладывая его на тарелку. — Тебе все это рассказал отец?

— Э-э-э, нет. Он не верит… в такие вещи.

Сара надеялась, что в ее случае найденное гнездо — хороший знак. В конце концов, благодаря ему она нашла дневник.

— Можно мне посмотреть? — спросила Хейзел. В одной руке она держала печенье, а в другой — дневник Анны, который Сара накануне вечером оставила на столе. Раскрытым.

— Конечно. На самом деле довольно интересная история: вообрази, она помогает парню из Америки в поисках фейри! — воскликнула Сара, и в ее голосе почему-то прозвучали слегка истерические нотки.

— Здесь, в Торнвуде? — спросила Хейзел, откладывая печенье и обеими руками хватаясь за дневник.

— Ну, в общем, да. Хотя, по-моему, этот парень объездил всю Ирландию и Британию.

Сару охватила странная паника, как будто она вернулась в детский сад и другая девочка отняла у нее любимую игрушку. Хейзел неторопливо перелистывала страницы, а Сара нависала над ней, проверяя, не осталось ли у девочки шоколада на кончиках пальцев.

— Знаете, мы вышли на марш протеста против вырубки того боярышника, — сообщила Хейзел. Она обхватила чашку руками с двух сторон, и Сара воспользовалась этим, чтобы убрать дневник от греха подальше.

— Я умоляла папу отпустить меня, и он сказал, что в таком случае пойдет вместе со мной. Я тогда нарисовала большой плакат: «Спасите наших фейри!» — и это сработало!

Хейзел была очаровательна и юна. Сара подивилась тому, что, хотя Хейзел уже превращалась из девочки в девушку, в ней еще сохранялась детская непосредственность.

— В общем, мой отец не так уж плох, — заключила девочка.

— Я в этом уверена, — согласилась Сара.

Они еще немного посидели, поговорили о любимых книгах Хейзел (преимущественно о сверхъестественных вещах) и о том, каково жить с двумя мужчинами, которые вечно забывают опускать сиденье унитаза.

Когда пачка печенья и чай в кружках закончились, Сара хотела предложить проводить Хейзел и Макса до дома, но тут девочка полезла в рюкзак и достала какую-то старую книгу.

— Я подумала, вам будет интересно, — сказала она. Ее вид, одновременно торжественный и выжидательный, тронул Сару до глубины души и подстегнул ее любопытство. Книга выглядела старинной, во многом из-за тканевого переплета насыщенно-зеленого цвета. На обложке и корешке золотом были выведены узоры, но, чтобы разобрать имя автора, Саре пришлось хорошенько присмотреться.

— Гарольд Гриффин-Краусс?! — ахнула она. — У тебя его книга? Как это вообще возможно?!

Хейзел склонила голову набок, лицо ее осветила довольная улыбка.

— Я знала, что вы с ума сойдете от восторга. В тот раз вы упомянули американца и дневник, и я сразу поняла, что речь про него.

— Можно? — спросила Сара, потянувшись к книге.

— Конечно!

Было так странно — читать дневник Анны, где она немногословно описывала молодого человека, — и вот теперь держать в руках его опубликованную работу. Сара сомневалась, не был ли американский студент, отправившийся в Ирландию изучать фейри, выдумкой. Но, открыв увесистый том и увидев штамп издательства Оксфордского университета, она осознала, что описываемые в дневнике события происходили на самом деле.

— Еще чаю? — спросила Хейзел, вырывая Сару из ее мыслей.

— Эм, нет. То есть да, небольшую чашку. Ложку сахара.

Хейзел довольно улыбалась, ставя на стол чай. Она была рада, что отыскала родственную душу.

— Откуда у тебя эта книга? — спросила Сара.

— Заказала в интернете.

Сара была немного разочарована столь тривиальным объяснением. Ей хотелось услышать историю о том, как Хейзел случайно наткнулась на маленький симпатичный букинистический магазинчик и эта книга лежала в корзине уцененных товаров, поджидая своего читателя. Фраза «Я нашел эту книгу на “Амазоне”» казалась слишком обычной.

— А ты знала, когда покупала ее, что автор бывал в этих краях?

— Там не очень много про Торнвуд, только пара рассказов, которые он записал со слов местных жителей. Если не считать их, то про деревню почти ничего не говорится.

У Сары не укладывалось это в голове. Очевидно, Гарольд довольно много времени провел здесь, был со многими знаком… Возможно, его диссертация носила строго научный характер, и он не хотел разбавлять ее фактами из своей личной биографии? Хейзел громко прихлебывала чай и подолгу держала в нем печенья, вытаскивая их за мгновение до того, как они потеряют форму и утонут на дне чашки. Сара тем временем гладила книгу кончиками пальцев, будто считывала шрифт Брайля. На обложке золотом был оттиснут замысловатый рисунок: круг внутри пятиугольника, разделенный на шесть частей. В каждой секции — герб, из которых Сара опознала только один.

— Это трилистник, верно?

Хейзел кивнула, радуясь возможности поиграть в угадайку.

— Ладно, все остальное я не знаю. Хотя вот этот дракон… вертится на языке. — Сара задумчиво наморщила лоб.

— Уэльс, — не сдержавшись, подсказала Хейзел.

— Валлийский дракон, ну конечно! А это что, три ноги? — Сара перевернула книгу вверх ногами, будто это могло помочь.

— Трискелион, символ острова Мэн. А это чертополох, с герба Шотландии.

— Ох, ну это я должна была знать! Кажется, я видела его в «Храбром сердце»!

— А вот этот рисунок, похожий на крест, — с флага Бретани, — продолжала Хейзел.

— А виноград — какое-то место во Франции, да?

— Это не виноград, — терпеливо объяснила Хейзел, сдержав смех. — Это золотые монеты, они символизируют герцогство Корнуолл.

— Я под впечатлением, Хейзел! Ты серьезно изучила вопрос.

— Ну, эта книга у меня уже много лет, мы с ней почти как родные, — Хейзел слегка пожала плечами.

На корешке красовалось название: «Справочник фейри», а под ним — изображение чего-то похожего на Стоунхендж (но Хейзел сказала, что это Карнакские камни, и находятся они во Франции).

— Значит, это символы шести кельтских регионов? — догадалась Сара, и Хейзел с умным видом кивнула.

— А ты не могла бы на время оставить мне эту книгу? Я с удовольствием почитаю. — Сара вдруг поняла, что Хейзел не сразу показала ей книгу. Должно быть, сначала она хотела убедиться, что может доверять гостье.

— Э, да, хорошо.

— Обещаю, что буду аккуратно с ней обращаться.

Хейзел уже собралась идти, когда Сара спросила, как там ее дедушка.

— Все классно, — отозвалась девочка и добавила, дерзко ухмыляясь: — И папа у меня тоже классный!

Сара попыталась сделать вид, что пропустила последнее замечание мимо ушей, но Хейзел не купилась на это. Тогда Сара сказала:

— Просто передай ему, что я благодарна за цветы.

— Передам. А вам спасибо за чай и печенье! — Хейзел в два счета управилась со щеколдой, и Макс, услышав знакомый звук, неохотно поднял голову. Как только пес понял, что хозяйка уходит, он тут же вскочил и со всех лап бросился к двери.

— Не за что. Как я уже сказала — заходи в любое время.

— Только не упоминайте фейри при папе. — Хейзел нахмурила светлые брови. — Ему не нравится, когда я болтаю о таких вещах с посторонними. Наслаждайтесь книгой!

Она помахала рукой и вприпрыжку зашагала по подъездной дорожке. Макс следовал за ней по пятам.

Закрывая обе половинки двери (что все еще давалось непросто), Сара силилась перестать чувствовать себя как школьница перед выпускным балом. Оран был привлекателен, хоть поначалу и повел себя с ней грубо. Но теперь, когда Хейзел рассказала о подснежниках и матери, его поведение стало понятным: тщетная попытка ухватиться за то, что давно исчезло из этого мира. И все же с той встречи в лесу прошло несколько дней, и Оран не пытался встретиться с Сарой — значит, наверняка не заинтересовался ею. К тому же она не в том положении, чтоб заводить роман, особенно с мужчиной, который все еще скорбит по покойной жене.

Послеобеденное солнце согревало комнату, и пылинки плавали в его лучах, будто в замедленной съемке. Визит Хейзел прогнал похмелье, но усталость никуда не делась, поэтому Сара решила затопить камин и устроиться подле огня с книгой Гарольда. Старинный переплет с золотым тиснением, обложка, не слишком вычурная, не отвлекающая внимание от содержания, — все было выполнено с большим мастерством. Внешне «Справочник фейри» Гарольда Гриффин-Краусса воспринимался как серьезная работа, вопреки распространенному мнению о предмете его исследования. На первой странице стоял год публикации — 1912.

— Как раз перед войной, — прошептала Сара, припоминая историю Европы.

Заковыристое предисловие свидетельствовало, что автор был красноречив, даже многословен, и с глубоким уважением относился к кельтскому народу. Он изучал кельтский фольклор в Европе, а потом взялся за антропологическое исследование веры в фейри на территории Ирландии — и на основе выводов написал книгу. Весьма нетипичный выбор стези для выпускника Стэнфордского университета. Полистав книгу, можно было убедиться, что при изучении свидетельств автор руководствовался академическими методами и что его исследование поддерживали другие уважаемые люди — поэт Уильям Батлер Йейтс и бывший президент Ирландии Дуглас Хайд.

Сначала дневник, потом эта книга — Сара уже не сомневалась, что это не просто череда совпадений. Газетная статья стала первым звеном в цепочке событий, тесно связанных между собой, хотя Сара не могла взять в толк, какое отношение они имеют к ней самой. Вряд ли что-либо убедит ее в существовании фейри, но неслучайность происходящего — да, в это она верила. Если ты человек творческий, то не можешь не верить в знаки судьбы, в то, что вселенная намекает тебе на что-то, подталкивает в направлении, которое органично приведет к единственно возможному исходу. Сара никогда не ставила под сомнение это знание, живущее у нее внутри, но и не делилась им с окружающими, будто боялась сглазить. И все это было очень давно. Сегодняшняя Сара не была уверена, что творчество все еще ей подвластно. Горе заполонило ее разум и сердце, лишило желания созидать.

Книга оказалась куда интереснее, чем можно было предположить из названия и неброской обложки, и Сара с головой ушла в чтение. Авторский слог был близок к поэтическому.

Эрин[13] окутан ореолом романтики, мистики, сверхъестественного. Почувствуйте уединение, отдохните от привычного, побродите по лесам, прислушайтесь к океанскому ветру, затеряйтесь в тумане. Когда на двор опустится темная ненастная ночь, укройтесь в крестьянском доме под соломенной крышей и сядьте подле пылающего камина, из которого доносится аромат торфа. Погрузитесь в истории о золотом веке Ирландии, о богах, героях, привидениях и Добром Народце. Только тогда вы узнаете Ирландию по-настоящему и поймете, почему ее жители до сих пор верят в фейри.

Я пишу при свечах, потому что еще многое нужно рассказать о том, что произошло накануне, во время визита мистера Краусса.

Мальчики были дома, когда мы зашли, все суетились. Блюдо с печеной картошкой уже выставили в центр стола, кожура на ней лопнула, обнажая белую, как мука, начинку. Я была так голодна, что почти ощущала во рту вкус подтаявшей картошки с маслом. Мама нарезала ломтиками бекон: мой дядя отдал нам кусок, когда они забили свинью. Так уж принято: ты делишься мясом с соседями, и тогда в любом доме, куда бы ты ни пришел в гости, всегда будут бекон или сосиски. Не стесняясь присутствия Гарольда, мальчишки набросились на еду. Падди двадцать, он самый старший и ест за десятерых. Единственное различие между ним и Томми в том, что у Падди вся еда уходит в ноги (оттого они такие длинные), а вот у Томми скапливается в районе живота. Отец посадил Гарольда на почетное место за столом, а Билли предложил свои услуги по уничтожению еды на тарелке гостя, если у того нет аппетита.

После ужина я помогала маме убирать со стола, а мужчины засели играть в карты. Я слышала, как мальчики расспрашивали Гарольда об Америке, о том, что есть там, чего нет у нас, — и разговор неизбежно скатился к обсуждению ситуации в Ирландии. Из всех членов семьи Падди больше всего интересуется политикой и пристально следит за тем, как продвигается в парламенте билль о гомруле[14].

— У нас есть право самостоятельно принимать решения о том, что творится на нашей земле! — с жаром говорил Падди, пока Билли раздавал карты (они играли в понтун[15]). — Взять хотя бы Земельную лигу: в Ирландии так много арендаторов, с которыми землевладельцы обращаются просто ужасно! Вы состоите в Clan na nGael?[16] — спросил он мистера Краусса.

— Не могу сказать, что слышал о них, но я ведь жил на западном побережье, а там немного ирландцев, — дипломатично отозвался Гарольд. — А чем они занимаются?

— Собирают деньги для Ирландского республиканского братства, — ответил Томми, и в этот момент отец что есть сил треснул кулаком по столу.

— Никаких разговоров о политике под моей крышей! — рыкнул он, как делал всякий раз, когда кто-нибудь поднимал вопрос о независимости. Мы богаты — в том смысле, что владеем землей и она переходит от отца к сыну, — и папа не любит, когда его втягивают в непростые разговоры о том, что он бессилен изменить. Он посвятил свою жизнь работе на ферме и сторонится политики. Моя мать, напротив, весьма симпатизирует делу братства, но за годы в браке привыкла прибегать к уловкам, так что у нее всегда находится повод куда-нибудь уйти, когда начинаются разговоры на политические темы.

Деревню окутала вечерняя тьма, и я постаралась зажечь все лампы, какие нашлись в доме, а у очага поставила с запасом торфа на растопку. Соседи прибывали, поодиночке или парами, и вот уже полдеревни собралось погреться у нашего огня.

Галлахеры — наши ближайшие соседи. Джерард Галлахер возглавил семью после смерти отца и женился на молодой красивой женщине из Лисдунварны с такой копной длинных темных волос, что ей все завидуют. Принято считать, что она слишком хороша, чтобы быть женой Джерарду и невесткой его капризной матери Айлин, живущей с ними в одном доме, — однако Рози, похоже, весьма довольна своим выбором. С тех пор как весной у них родился мальчик с такими же прекрасными, черными как смоль волосами, она ведет себя как мать-наседка.

Фоксы живут напротив нас, по другую сторону болота, и это самая большая семья во всем приходе. Тропинка от нас до них протоптана столькими ногами, что можно ходить по ней без фонаря даже ночью. У Фоксов четверо мальчиков и пять девочек, младшая из которых — Тесс, моя лучшая подруга.

Старая Нора Дули также частенько заглядывает к нам по вечерам, чтобы погреться и сэкономить на торфе.

Парни за столом продолжили играть в карты, а женщины уселись рядком на скамье и ритмично застучали вязальными спицами, как маленькие заводные игрушки. Я заварила большой чайник чая и раздала всем по куску из остатков рождественского пирога.

Потом я, как обычно, села рядом с Тесс, и мы шептались и хихикали за вязанием, обмениваясь глупыми сплетнями о том, кто за кем ухаживает. Бедный Гарольд, наверное, чувствовал себя как на витрине: мужчины расматривали его фигуру, а женщины украдкой бросали взгляды на его шикарную одежду. Когда он все-таки решился заговорить, приветствуя остальных, акцент мгновенно выдал его и еще сильнее увеличил дистанцию между ним и остальными. Положение спас Падди, который с присущим ему обаянием непринужденно заявил, приобняв Гарольда за плечи:

— Познакомьтесь с нашим другом Гарри, он собирает деньги для Ирландских добровольцев в Америке!

В комнате на мгновение воцарилась тишина, отец одарил Падди свирепым взглядом, но тут миссис Галлахер подскочила, чтобы пожать руку Гарольду. Следом за ней выстроилась целая очередь из желающих поприветствовать янки, все говорили: «Да благословит вас Бог!» и «Мы знали, что Америка не забудет своих». Гарольд бросил на меня беспомощный взгляд, будто жених, который ошибся в выборе невесты, но я только пожала плечами и кивнула, чтобы он не спорил. Всегда лучше, если люди считают тебя своим, особенно у нас в деревне.

После чашки-другой чая собравшиеся немного расслабились и расселись кто где, по табуреткам и деревянным ящикам. Гарольда, как почетного гостя, усадили в отцовское кресло и, несмотря на его бурные протесты, всучили стакан с потином[17]. Греясь у огня, люди заговорили о прошлом, принялись вспоминать древние легенды о банши и петь старые песни. Спокойную атмосферу нарушил громкий стук в дверь. Томми вскочил со своего места и впустил припозднившегося гостя.

— Да благословит Господь всех в этом доме! — услышали мы голос школьного учителя, мистера Финнегана.

— Добро пожаловать, мистер Финнеган! — Отец энергично пожал ему руку.

Мэтр нечасто ходит в гости, так что при виде него все невольно выпрямились. Волос на макушке у него уже не было, но те, что остались по бокам, отросли настолько, что он зачесывал их, скрывая лысину. Мама говорит, мистер Финнеган из породы тех людей, что могут затеять спор с ногтями у себя на ногах, но он совсем не плохой человек, просто очень горделивый.

— Мистер Краусс, как хорошо, что вы здесь. Сегодня после нашей встречи я узнал новость, боюсь, крайне тревожную.

Мужчины пожали друг другу руки и снова наполнили стаканы.

— Сегодня вечером в тюрьму посадили человека, у него темная душа и извращенный ум, — начал мистер Финнеган, и мы все затаили дыхание. — Верите ли, защитник утверждает, что его прискорбное преступление — дело рук Доброго Народца!

Учитель был очень взволнован. Он любил поговорить и получал удовольствие от звука собственного голоса и от пристального внимания слушателей. Однако в этот раз казалось, что он чувствует угрызения совести оттого, что рассказывает эту историю вслух.

— Уложи ребенка спать, — велела мне мама, занятая штопкой носков.

Я отвела Билли в комнату, где спали мальчики, сказала переодеваться и пообещала, что скоро приду, чтобы уложить его. Затем вернулась в гостиную, но заходить не стала, только тихо замерла в дверях.

— Может, и не стоит мне рассказывать вам об этом, но уже завтра все будет в газетах, а потом пересуды пойдут по улицам.

— Выкладывай уже, мужик! — воскликнул Тайг Фокс, отец Тесс.

Мистер Финнеган одним быстрым глотком осушил свой бокал и жестом попросил отца налить еще.

— Я получил известия из Энниса: сегодня арестовали мужчину, и завтра он предстанет перед судом. Директор тамошней школы сообщил мне… — Мистер Финнеган сделал паузу, чтобы наполнить бокал. — Сообщил, что лично встречался с этим мужчиной, и выглядел тот совершенно диким. Все началось с того, что у него заболела жена. Судя по всему, она разносила яйца и случайно оказалась поблизости от кольца фейри. С того дня она была прикована к постели. Посылали за священником и доктором, но никто не мог сказать, что с ней. Шли недели, она увядала. Муж был в отчаянии, а потому обратился к bean leighis.

Я видела, как Падди тихо объясняет Гарольду, что так называют знахарку. В тот момент я была очень рада, что сижу у себя дома. Кого угодно испугала бы перспектива шагать домой по темноте после историй о кольцах фейри и таинственных болезнях.

— Когда священник в очередной раз зашел к ним, чтобы узнать, как себя чувствует бедная женщина, он увидел, что муж прижал ее всем весом к постели и вливает ей в глотку молоко с травами. При этом он кричал: «Именем Господа заклинаю тебя ответить: ты моя жена? Ты Мэри?»

— Что на него нашло?! — воскликнула миссис Галлахер, нервно запахивая шаль на груди.

— Похоже, внезапная болезнь жены понемногу начала сводить его с ума. Он уже сомневался, а была ли это в самом деле его жена или же они похитили ее и обратили в ведьму.

— Добрый Народец, — пробормотала старая Нора Дули, крестясь.

— Он испытывал ее, чтобы понять, его ли это жена или же… кто-то другой. Если она трижды не подтвердит ему это вслух, то значит, все решено. Все кончилось печально, потому что на третий раз женщина не ответила мужу. Сосед видел, как он повалил ее наземь, прижал коленом поперек груди, а руками сжал горло. Она молчала, и тогда ее муж выхватил из очага пылающую головню и поднес к ее рту. Так и не получив от нее ответа, он раздел ее до нижнего белья, окатил маслом из лампады — и поджег.

Я зажала рот руками, сдерживая крик, потому что знала, что это испугает Билли. Кто-то в комнате вскрикнул, кто-то судорожно втянул воздух, а мистер Финнеган продолжал:

— «Не будет у меня под крышей старой ведьмы заместо жены, мне нужна моя жена! Я сжигаю не Мэри, не мою жену!» — вот что он говорил, глядя, как она горит.

— Господи, спаси и сохрани! — воскликнула мать Тесс. — Да он с ума сошел!

— Он убедил себя, что она ведьма и что теперь она улетит через дымоход, а его настоящая жена вернется.

— И что случилось? — взволнованно спросила Нора. — Ведьма в самом деле воссоединилась со своим народом?

Кто-то из гостей крестился, другие качали головой.

— Нет, ради бога, глупая ты женщина! — яростно выплюнул мистер Финнеган. — Он убил свою жену, вот и все!

Редко случается такое, чтобы наши гости утратили дар речи. Хотя о чем тут было говорить? Да, все мы не чужды суеверий, но сжечь из-за них человека живьем — это совсем другое дело. И все же казалось, будто через комнату пробежала невидимая трещина. Я видела по лицам собравшихся, молодых и пожилых, как внутри у них сердце борется с разумом, а древние верования — с современными взглядами. Да, не стоит шутить с Добрым Народцем, но кто в здравом уме сможет оправдать то, что сделал этот человек?

— Его повесят? — спросила мама.

Мистер Финнеган печально покачал головой, но не ответил. Все снова начали переговариваться, спрашивали, почему никто не пришел на помощь бедной женщине, а я выскользнула из гостиной, чтобы пожелать Билли спокойной ночи. Уложив его в мягкую постель, я слегка погладила его по волосам, а он закутался в одеяло. В такие моменты лицо Билли теряло черты, присущие молодым людям, он становился похож на младенца, которому нужна ласка и нежный голос. Я тихо запела его любимую колыбельную.

Глаза у брата стали слипаться. Я тихонько поднялась на ноги, на цыпочках двинулась к двери, не переставая петь, — и наткнулась прямо на Гарольда, застывшего на пороге.

— Иисус, Мария и Иосиф! — испуганно зашипела я. Он поддержал меня под руку и извинился за то, что невольно напугал.

— Я ухожу, — шепнул он. — Хотел попрощаться и поблагодарить вас за помощь сегодня.

Я отмахнулась, потому что совсем не привыкла, чтобы меня хвалили просто за то, что я делаю ровно столько, сколько от меня ожидают. Его глаза блестели от потина, и от этого он уже не казался отстраненным ученым.

— Могу я спросить, что это была за песня, которую вы пели для Билли?

— О, просто старая колыбельная, ее когда-то пела мне моя мама, а ей — ее мама.

— Жаль, что я не понимаю вашего языка. — В улыбке Гарольда промелькнула обычная для него жадность до новых знаний. — Можете рассказать, о чем она?

Я заколебалась. Из-за истории, которую поведал мистер Финнеган, Гарольд мог счесть меня деревенской дурочкой. И все же это лишь колыбельная, что тут такого?

— Это песня про фейри, которые поджидают на крыше, чтобы украсть ребенка, — сказала я.

— И такой колыбельной успокаивают детей? — недоверчиво уточнил Гарольд.

— Нет, вы меня неправильно поняли, — я терпеливо улыбалась, — вот о чем там поется:

Гарольд так и стоял, прислонившись к дверному косяку, будто я загипнотизировала его этой песней.

— Я был бы рад, если бы вы записали ее для меня… в переводе, конечно, — наконец сказал он. — С удовольствием включу вашу колыбельную в мою работу.

Я подумала, как легко с ним общаться. Для человека, который так сильно отличается от нас умом и положением в обществе, он держится непринужденно и, кажется, изо всех сил старается влиться в окружающую обстановку.

— А историю про человека, который убил свою жену, вы внесете в ваш список свидетельств? — спросила я.

— Несомненно. К несчастью, я не впервые слышу о подобном.

Он постоял еще какое-то время, повертел в руках шляпу, держа ее кончиками пальцев. Я не знала, что сказать. От этой истории у меня все внутри сжималось.

— Знаете, если вы передумали насчет помощи мне…

— Разумеется, нет! — перебила я. — Я вовсе не боюсь, если вы об этом!

— Подобной ошибки я не совершу. — Гарольд запустил пальцы в волосы и явно пытался скрыть улыбку. — Ладно, пожалуй, я пойду, пока остатки храбрости не покинули меня. На улице такая темень, а мое зрение — вообразите себе! — не улучшилось даже после половины бутылки самогона!

Мы неловко улыбнулись друг другу, и я проводила его до дверей, а потом помахала на прощание, пока он катил по дорожке свой велосипед. Крошечный свет фонаря заплясал в темноте, и я шепотом благословила Гарольда, чтобы он добрался домой целым и невредимым.

Сегодня утром на улице стоял сильный мороз, деревья и кусты вокруг дома сияли инеем. Я поплотнее закуталась в шаль и, безуспешно пытаясь спрятаться от холода, перебежала через двор к Бетси. Я повесила фонарь на крючок в стене и погладила коричневый бок в знак приветствия. Бетси привыкла, что все происходит в одно и то же время определенным образом. Любое отклонение от обычного порядка могло вывести ее из себя; она частенько брыкалась, если кто-то пытался сделать что-нибудь иначе. Я поставила подле нее маленький трехногий табурет, и тишину наполнил успокаивающий размеренный плеск, с которым молоко льется в подставленное жестяное ведро.

Раз в две недели мы сбиваем сливочное масло из молока. На ночь разливаем его по формам, чтобы сливки отделились от пахты, потом снимаем их и отправляем в маслобойку. Мы с мамой по очереди сбиваем сливки, и если кто-то в это время окажется дома, ему тоже приходится поучаствовать. Говорят, что от долгого сбивания масло теряет вкус, так что чем быстрее мы управимся, тем лучше.

Когда пришел Гарольд, я как раз скармливала пахту нашей старой дворовой свинье. Вообще-то это свинья Падди, обычно он за ней ухаживает, но сегодня Падди отправился к Фоксам (что наверняка порадовало Тесс).

— Доброе утро, Анна! — поздоровался Гарольд и немедленно поскользнулся на обледеневшей дорожке.

— Доброе утро, мистер… то есть Гарольд, — вовремя спохватилась я. — Погодите, я только надену пальто и шапку.

Я торопливо забежала в дом, подумав, что все время бегаю взад-вперед и размышляю о том, что буду делать дальше. А вот Гарольд ведет себя так, будто у него в запасе все время мира. Может, все американцы такие, но у Гарольда всегда есть минутка, чтобы поразмыслить над какой-нибудь тайной или полюбоваться цветком на обочине. Для него все в новинку и любое открытие ценно.

— Итак, куда вы поведете меня сегодня? — спросил он, когда мы оседлали велосипеды и поехали вниз по дороге.

— В дом Джона О’Конгейла. Он целитель, — отозвалась я, довольная собой.

— В самом деле? — в голосе Гарольда слышалось сомнение.

— Джон — седьмой сын седьмого сына, — пояснила я, — и поэтому у него есть некоторые способности. Когда я была маленькая, на руке у меня появился стригущий лишай. Отец сразу отвел меня к Джону, и…

— Простите, Анна, хотите сказать, ваш отец даже не попытался показать вас доктору Линчу? — перебил меня Гарольд.

— Боже, конечно, нет, доктор нам не по карману! К тому же Джон посмотрел на мою руку и сразу понял, что со мной. Он взял маленькую соломинку и принялся выводить ею какие-то символы у меня на ладони, потом произнес пару слов (которые я, конечно, не запомнила) — и все. Мы сходили так к нему еще два раза, лишай прошел, а в оплату мы отнесли Джону корзинку яиц и сливочное масло.

— Невероятно, — произнес Гарольд. — В Калифорнии такого точно не увидишь!

— Но это правда. Мы все обращаемся к Джону, когда болеем, а если он не в силах помочь, то так и скажет. Моя тетя Брид никак не могла зачать ребенка и пришла с этим к Джону. Он положил руки ей на живот и сказал, что, к сожалению, она никогда не сможет подержать на руках собственное дитя.

— Ну, так чего же мы ждем? — поинтересовался Гарольд и затянул шарф на шее. — Показывайте дорогу, Анна!

Пока мы ехали, я старалась затолкать поглубже ощущение собственной значимости. Все знают, что гордыня — грех, и все-таки мне было приятно, что Гарольд, такой серьезный ученый, согласился с моей идеей.

Обогнув поворот, мы проехали мимо фермы Фоксов: к их сеновалу выстроилась очередь из мужчин. Они напоминали стадо быков, поджидающее, когда фермер распахнет ворота.

— Что происходит? — растерянно спросил Гарольд.

— Парикмахер приехал, — пояснила я и помахала братьям, стоявшим в середине очереди.

— Прошу прощения?

— Парикмахер Деклан. Раз в месяц он приезжает из соседней деревни, чтобы обслужить местных.

Гарольд покачал головой и едва заметно улыбнулся.

— Он устраивается в амбаре, ставит там стул и стрижет всех мужчин из деревни, одного за другим, как овец! — Я рассмеялась.

— Не уверен, что когда-нибудь привыкну к вашим порядкам, — заметил Гарольд, — но определенно буду скучать по этим… особенностям.

— Хотите сказать, что мы кажемся вам странными? — спросила я.

— Не странными, совсем нет, Анна! Удивительно самодостаточными. — Взгляд Гарольда затуманился, будто он видел нечто большее, чем амбар Фоксов. — Я завидую вам, — добавил он, и я подумала, что, даже если поклянусь Богом, мама с папой ни за что не поверят, что он произнес нечто подобное.

Дом Джона О’Конгейла похож на маленькую лавку аптекаря. С балок на потолке свисают пучки сушеных трав и цветов, и пахнет так, будто саму природу закупорили в банку. Очень опрятно и чисто, хотя обстановка совсем простая. Когда мы с Гарольдом вошли, Джон как раз подметал пыль. Оказалось, что рассказывать о тех, кого лечил, он не хочет, потому что придерживается строгого правила — хранить их тайны. А вот о фейри историй у Джона оказалось предостаточно — почти для каждой категории Гарольда!

Я была рада, что эти двое сразу поладили. Джон говорил на смеси английского с ирландским, поэтому я подключалась в качестве переводчика по необходимости. Как и Гарольда, его интересовал вопрос происхождения фейри, и оказалось, что он смотрит на это весьма философски. По большей части люди верили, что фейри произошли от туатов, четвертого из племен богини Дану, но Джон считал иначе.

— Я думаю, они пали с небес, но так и не попали в ад. Видите ли, внутри них нет истинной злобы, — Джон аккуратно сворачивал табачные листья в самокрутку.

— Падшие ангелы? — Гарольд вытащил блокнот и тут же принялся записывать.

— Можно и так сказать. Если послушать, что о них говорят, то становится ясно, что они творят добро в отношении добрых людей, а злым отплачивают злом. Они во всем прекрасны, только в них нет ни совести, ни постоянства. Безобидные, но такие обидчивые, что лучше вообще поменьше говорить о них, а если хочешь упомянуть в разговоре, безопаснее сказать «джентри» или na Daoine Maithe.

Гарольд поднял руку, прося Джона остановиться, и сказал, что ему нужно записать это ирландское выражение «фонетически». Я улыбнулась и постаралась сделать вид, будто понимаю, что это значит.

— А с другой стороны, порадовать их тоже легко. Если оставишь на ночь на подоконнике немного молока, то они сделают все возможное, чтобы уберечь тебя от несчастья, — добавил Джон.

— Вы когда-нибудь видели фейри, Джон? Как бы вы их описали? — спросил Гарольд.

— Видел, да только это не то, что можно рассказать, — Джон качнул головой. — В них все переменчиво, даже рост. Я думаю, они могут быть высокими или низкими, принимать любую форму — как пожелают. Им повезло: в отличие от нас, простых смертных, они не проводят дни в тяжелом труде, а напропалую пируют, дерутся да ухаживают за девицами. — И он подмигнул мне, отчего я немедленно покраснела. — Предки моего отца были из Белклера, что в Голуэе, и он рассказывал мне про большой холм под названием Нокма. Говорят, что там похоронен Финварра, король всех фейри Коннахта, а еще — что под холмом есть вход в подземный мир. Как бы там ни было, именно в тех местах произошла жестокая битва между фейри Коннахта и Манстера. Если кто проходит мимо, он, бывает, ощущает слабый ветерок или слышит жужжание пчел. Это и есть знак. Коли ветер поднимает листья с земли или сам воздух колышется, значит, где-то рядом фейри. Тогда нелишне приподнять шляпу и сказать им: «Благослови вас Бог!»

Гарольд только и успевал записывать. Я же, хоть рассказ Джона увлек меня не меньше, позволила себе полюбоваться Гарольдом из-под опущенных ресниц. Я смотрела на его руки, гладкие и без мозолей, с длинными тонкими пальцами. А ногти чище моих! Короткие темные волоски на запястьях становятся длиннее и гуще у края манжет пиджака. На секунду я представила, как бы выглядели руки Гарольда, если б он закатал рукава рубашки. Щеки тут же запылали, и оба мужчины наверняка заметили это, потому что, подняв глаза, я увидела, что они выжидающе смотрят на меня.

— Чаю? — как ни в чем не бывало спросила я, и оба, к счастью, кивнули. Я повесила чайник на перекладину над огнем и кочергой поворошила угли. Пока я гремела чашками, Джон продолжал:

— Мать моей невестки была местной повитухой. Как-то к ней обратился незнакомый мужчина: он был верхом на лошади и попросил помочь принять роды. Они поехали в большой особняк, где она не бывала никогда прежде. Когда ребенок родился, каждая из присутствующих женщин окунула палец в таз с водой и протерла глаза, и мать моей невестки сделала то же самое — только она потерла один глаз. А потом вернулась домой и думать забыла про эту историю. И вот однажды на ярмарке она встретила тех женщин из особняка. «Как поживает малыш?» — спросила она. «Хорошо, — ответила одна леди. — А скажи, каким глазом ты видишь нас?» «Левым», — призналась повитуха. Тогда эта леди подула ей в левый глаз и сказала: «Теперь не будешь». И повитуха ослепла на левый глаз навсегда.

Я разливала чай, а по коже у меня бежали мурашки. Кто бы мог подумать, что я живу рядом с людьми, которые так близко сталкивались с потусторонним! Неужели мы все носим эти истории в себе, но боимся рассказывать вслух, потому что это может разгневать Добрый Народец? А Гарольд? Вызовет ли его исследование невообразимый хаос, который обрушится на наши земли?

Мы еще долго по-дружески общались с Джоном, а потом попрощались, и Гарольд поблагодарил его за уделенное нам время. Однако когда мы вышли на улицу, то не увидели свои велосипеды.

— Я уверен, мы оставляли их у ворот! — Гарольд, оглядывающийся кругом, стал немного похож на пса, который гоняется за собственным хвостом.

— Верно, — согласилась я.

— Вы ведь не думаете, что кто-то украл их?

— Украл? Боже, нет, только не в наших краях.

— Может, это проделки джентри, — ухмыльнулся Гарольд. Я тоже улыбнулась. А потом мы оба резко перестали улыбаться, как будто одновременно подумали об одном и том же.

Я оглянулась и увидела, что велосипеды прислонены к стене сарая Джона.

— Вот же они! — я показала пальцем, но как-то неуверенно. Меня охватило сомнение, наши ли это велосипеды.

— Ах, в самом деле! — воскликнул Гарольд и выкатил оба на дорожку. — Теперь я вспомнил! Право, в мои преклонные годы память становится как швейцарский сыр.

Я не помнила, как выглядит швейцарский сыр, но точно знала, каково это — сомневаться в своих воспоминаниях.

В глубине души Сара понимала, что ее проблемы не решатся по мановению волшебной палочки, поэтому не удивилась, когда снова проснулась посреди ночи с бешено бьющимся сердцем и на мокрой от пота простыне. На улице зарядил проливной дождь. Соломенная крыша скрадывала перестук капель, но по тому, как были залиты окна, было ясно, что в эту ночь она не сможет выбраться на прогулку. Сара накинула на плечи кардиган, включила свет. Она вдруг почувствовала себя ужасно одинокой. Домик, который в мягком свете казался милым и романтичным, сейчас выглядел мрачным, пустым. Что она вообще здесь забыла?

Она прошла в гостиную, но лучше не стало: здесь пахло вчерашним пеплом, остывшим и немного влажным. Январь вступил в свои права, и впервые с тех пор, как прилетела в Ирландию, Сара ощутила страстное желание вновь оказаться дома. Бутылка вина, о которой она изо всех сил старалась не думать, звала из кухонного шкафчика. Вялая попытка проигнорировать знакомое влечение и убедить себя, что ей это совсем не нужно, не увенчалась успехом: Сара налила большой бокал вина и, не отходя от стола, выпила половину. Сердце все еще колотилось; сделав очередной глоток, она долила бокал доверху. Погладила кончиками пальцев «Справочник фейри», лежавший на кухонном столе, но брать не стала: сейчас ей не хватило бы терпения просто сидеть и читать. Поэтому Сара отыскала скетчбук и карандаш.

— Ну что ж, — сказала она, усаживаясь за стол, и добавила голосом своей старой учительницы рисования из Бостона: — Никто не выйдет отсюда, пока не перенесет эту комнату на бумагу.

Скользя кончиком карандаша по листу, она изучала гостиную, вырисовывала дверную раму, фиксировала изгибы плинтусов под потолком. Мягким карандашом она обозначила контуры и формы, а более твердым — тени и границы. Ей вспомнилось, что им рассказывали на уроках рисования: правое полушарие мозга работает как взгляд художника. В отличие от левого полушария, оно не сковано логикой, необходимостью облекать мысли в слова, только интерпретирует формы, перспективы, пространственное восприятие. Благодаря вину Сара чувствовала себя легко и раскрепощенно. Постепенно она все больше и больше отдавалась творчеству, а это было дано далеко не каждому. Отец был таким же. Он забывался на целые часы, и матери приходилось сердито звать его домой на ужин, как ребенка. Но в этом-то и была прелесть погружения в творчество: ты возвращался к тому детскому состоянию ума, в котором тебя интересовало лишь то, что есть здесь и сейчас. Где эта линия пересекается с этой кривой? Как одна форма перетекает в другую? Сейчас Сара могла ответить лишь на эти вопросы.

Она даже не заметила, как догорела свеча и взошло солнце. Казалось, пока она рисовала, сменилось время года и в Торнвуд пришла весна. Тревога осталась в прошлом, и она поняла, что так и не допила вино. Сара не могла припомнить, когда в последний раз настолько отдавалась творчеству. Она прислонила рисунок к вазе на столе и отступила на шаг, чтобы окинуть взглядом работу. Она почувствовала что-то вроде удовлетворения собой. Над головой загудели трубы с горячей водой. После двух сеансов холодного душа, разбавленных одним обжигающим, Сара в полной мере ощутила, как сильно ушла в себя, вспомнила, как важно не только погружаться в это состояние, но и выплывать из него.

Прежде чем выйти из дома, она с новыми силами, как обычно, проверила мышеловки. Пора было признать: она просто подкармливает мышь — кусочек шоколада снова исчез. Сара улыбнулась, сунула блокнот в рюкзак и решила выжать максимум из посетившего ее желания творить.

Она отыскала идеальное место, откуда открывался вид на деревню. Церковный шпиль, красивые уличные фонари, а позади — деревья, небо, облака. Справа из-за кромки леса выглядывала темная крыша Торнвуд-хауса, и даже в этот солнечный день особняк казался заброшенным. Сара принесла из дома плед и уселась на траве. Пожалела, что не взяла с собой акварельные краски, — пейзаж располагал. Придется обойтись углем. Сара только начала набрасывать линии, обозначая границы, как ее отвлек чей-то голос.

— Здорово, — сказал Оран, склоняясь над ее плечом. — Извини, ты, наверное, не любишь, когда люди смотрят на твои неоконченные рисунки.

— Все в порядке, я не против, — соврала Сара. — Что ты здесь делаешь?

— О, да просто… проверял кое-что.

Она склонила голову, показывая, что ни на секунду ему не поверила. Оран явно пришел сюда загладить вину.

— Отсюда открывается отличный вид на деревню, — сказал он, окинув взглядом горизонт.

Сара убрала карандаши и уголь в сумку, и Оран снова принялся извиняться за вторжение.

— Ничего страшного, я все равно собиралась уходить. Может, на улице и солнечно, но все равно чертовски холодно, и никакая одежда не спасает!

У нее вошло в привычку, собираясь на пленэр, надевать как минимум два слоя всего — от носков до перчаток.

— Слушай, я не должен был наезжать на тебя тогда в лесу. Откуда тебе было знать…

— Все в порядке, Хейзел объяснила. Я сожалею о твоей утрате. — Сара посмотрела ему прямо в глаза.

— В следующем месяце будет семь лет, — с трудом проговорил Оран, глядя в никуда.

Сара думала, что уж она-то должна знать, что говорить в таких случаях, но слова не шли на ум.

— Как бы там ни было, я хотел сказать — извини. — Оран потер затылок. — Ладно, мне пора идти.

На этой ноте им полагалось расстаться, но Сара почему-то не хотела, чтобы он уходил.

— Вообще-то я надеялась, что ты сможешь оказать мне одну услугу.

— Что ж, я тебе задолжал. — Оран широко улыбнулся. Прежде он прятал эту улыбку, и Саре было приятно ее увидеть.

— Э-э-э, ну, в каком-то смысле. Я надеялась поближе посмотреть тот старый особняк, Торнвуд-хаус. Конечно, это закрытая территория, но я подумала, что для парня с твоими связями… — Сара оборвала себя. Почему-то она принялась чуть ли не в открытую флиртовать с Ораном и теперь изо всех сил пыталась прекратить это.

— Это частная территория, знаешь ли. — Он поскреб щетину на подбородке и печально покачал головой. — Далеко за пределами моей юрисдикции.

Сара закатила глаза, встряхнула плед и, сложив его, убрала в рюкзак.

— Но раз просишь ты, я думаю, я могу… — продолжил Оран.

— Ой, хватит отговорок! Вот, возьми! — перебила Сара, впихивая ему рюкзак.

Они неторопливо зашагали по дороге и вскоре добрались до ворот Торнвуд-хауса. Сейчас Оран казался совсем другим, не таким печальным, каким выглядел в первый раз. Он цеплялся за болезненные воспоминания о прошлом или просто не допускал в свою жизнь счастья? Сара задумалась, не производит ли она подобное впечатление на окружающих, но тут же отогнала эту мысль.

Огромный висячий замок скреплял старую ржавую цепь, обвивавшую ворота, как змея. Оран взялся за него и приподнял, словно оценивая вес, а потом повернулся к Саре и совершенно бессмысленно сообщил:

— Заперто.

— Я вижу, — ответила она, чуть улыбаясь.

— Ты хорошо лазаешь по стенам?

— Забавно, что ты спросил! Я ведь три года подряд становилась чемпионкой Массачусетса по скалолазанию!

— Между прочим, сарказм — низшая форма остроумия, — Оран одарил ее очередной обезоруживающей улыбкой.

Он повел ее прочь от ворот, по узкой тропинке, огибающей лес, которая привела их к стене, тянущейся по всему периметру поместья. Семь футов в высоту.

— Либо так, либо переплывать реку на лодке, — сказал Оран и сложил ладони, предлагая подсадить Сару.

Та с сомнением посмотрела на подошвы своих ботинок.

— У меня обувь грязная, — сообщила она.

— Ищешь повод соскочить? Если тебе слабо…

Она заставила его умолкнуть, с размаху поставив ногу в грязном ботинке ему на ладонь.

— Кстати, а сколько ты весишь? — поинтересовался Оран, когда Сара уже приготовилась перенести вес на правую ногу. Обернувшись, она увидела дьявольскую ухмылку на его лице. Да, сегодня он действительно казался совсем другим человеком.

Наверху стена заканчивалась чем-то вроде парапета, на который Сара смогла удобно усесться. Она протянула руку Орану, но тот разбежался и запрыгнул на стену. С первого раза не удалось, зато вторая попытка оказалась успешной и позволила ему сохранить лицо.

— Итак, мы наверху. У тебя есть план, как спуститься? — спросила Сара, оценивая весьма приличное расстояние до земли. Можно подумать, они двое подростков, сбежавшие, чтобы укрыться от посторонних глаз.

— Я пойду первым.

Оран спрыгнул и перекувырнулся, как солдат на тренировке. Сара прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Оран выглядел как довольный мальчишка, который только что разучил новый трюк и торопится продемонстрировать его.

— Просто сползай вниз, я тебя поймаю, — предложил он и подошел к стене настолько близко, насколько позволяли разросшиеся кусты фуксии. Оран вытянул вверх руки, и Сару охватило давно забытое чувство. Счастье. Она была счастлива и позабыла, что надо аккуратно спускаться, а не спрыгивать в его объятия. В следующую секунду Сара осознала, что повисла на плече Орана, прижимаясь задом к его щеке, а он обхватил ее за ноги.

— Ох, извини, пожалуйста, извини! — взволнованно проговорила она. Оран попытался перехватить ее поудобнее, его рука случайно скользнула по ее бедру, и он извинился таким напряженно-официальным голосом, что Сара бросила все попытки удержаться и расхохоталась. Они рухнули на землю, Оран все еще держал ее колени, будто тачку. На Сару напал такой приступ смеха, что она не могла остановиться, он тоже откинулся на спину и позволил себе рассмеяться. Они валялись в траве, как два подростка, и наслаждались этим моментом.

— Извини, — проговорил он, — я думал, что поймаю тебя.

Он сел, сложив руки на коленях.

— О нет, ты поймал, совершенно точно. Отлично поймал, — откликнулась Сара. — Уф-ф, дай отдышаться, я много лет так не смеялась.

Какое-то время тишину нарушало лишь их тяжелое дыхание и пение птиц. Сара огляделась, чтобы посмотреть, куда попала, и от вида у нее закружилась голова. Хотя за садом не ухаживали уже несколько десятилетий, он все еще сохранил первозданное устройство. Длинная извилистая подъездная дорожка была обсажена вековыми деревьями, которые когда-то обстригали так, что ветви образовывали форму идеального шара. Вдали виднелась темная линия реки, солнечные блики на воде перемежались тенями. И все-таки природа брала свое: хищный плющ обвивал статуи и более слабые растения. Траву густо рассекали заросли крапивы, и Сара возблагодарила богов, что они не угодили в нее. Живая изгородь местами потеряла форму, но по-прежнему тянулась вдоль границы участка до самого дома.

— Удивительное место, — сказала она.

Оран поднялся, весьма галантно предложил ей руку, и Сара позволила себе на мгновение ухватиться за нее, чтобы удержать равновесие.

— Идем? — Он сделал приглашающий жест, и они двинулись по подъездной дорожке, присыпанной гравием.

— И часто ты здесь бываешь?

— Хочешь спросить, используют ли подростки это место для тайных свиданий? Что ж, возможно, я приводил сюда пару юных леди на экскурсию. Вон там я впервые целовался, — он указал на каменный портик с колоннами и куполообразной крышей.

— Очень романтично, — кивнула Сара. — А мой первый поцелуй был на задворках «Макдональдса».

Разговор о поцелуях неожиданно смутил ее. Не хотелось, чтобы Оран подумал, что она задумала втянуть его в нечто вроде курортной интрижки. Это ведь неправда, верно? Нет, вовсе нет, он нравится ей просто как человек, и только. И неважно, что она ловит на себе его заинтересованный взгляд и что глаза у него поблескивают, — не стоит делать поспешные выводы. Все равно у него наверняка уже кто-то есть, подумала Сара, размышляя, как бы перевести разговор в другую плоскость. Не в горизонтальную!

— Весьма необычный архитектурный стиль, верно? Совсем не похоже на типичную Ирландию. — Сара постаралась сосредоточиться на доме, на великолепной башне, возвышающейся над лоскутными крышами различных пристроек с дымоходами и маленькими окошками. Приблизившись, она поняла, что окна заколочены кошмарного вида фанерой. Из-за этого весь особняк навевал жуть: казалось, здесь произошло нечто настолько ужасное, что пришлось заколотить окна. Неудивительно, что все верят, будто дом населен привидениями.

— Мой дед рассказывал мне немного об истории этого особняка, — отозвался Оран. — После войны он работал здесь на конюшне. Он говорил, что всегда ощущал себя странно в Торнвуд-хаусе: при всей красоте тебе почему-то становится тут грустно.

Сара прекрасно понимала, о чем речь. Хотя стоило принять во внимание, что она видит особняк не в лучшие его годы.

— Дом построили примерно в 1880 году по проекту английского архитектора. По-видимому, в процессе строительства постоянно возникали какие-то сложности. В конце концов пришлось нанять команду сторонних рабочих, чтобы все-таки закончить его. Кажется, это называется «стиль шотландских баронов». — Оран махнул рукой на особняк. — Думаю, вдохновлен архитектурой французских замков.

— Ты прав, в этом стиле есть что-то от готики и от средневековой архитектуры, — согласилась Сара. Они подошли к фасаду дома. — Он даже сейчас выглядит внушительным, а тогда, наверное, был и вовсе прекрасен.

— Да, даже сохранились черно-белые фотографии. Я видел в газете, когда особняк выставили на продажу.

— Думаешь, кто-нибудь его купит? Ведь на реставрацию нужна уйма денег. — Сара заглянула в щель между досками, загораживающими дверной проход.

— Полагаю, они просто подождут, пока он окончательно не развалится, — Оран вздохнул, и стало ясно, что он не одобряет такой подход хозяев.

— Это кажется неправильным, да? Что одна семья владела всеми этими землями, что они были так богаты, в то время как остальные жители деревни бедствовали?

— Конечно, это неправильно, но такие были времена. Если подумать, то и сейчас почти ничего не поменялось.

— Эй, я могу заглянуть внутрь! Иди сюда, посмотри!

Сквозь щель между досками Сара увидела большой холл и величественную деревянную лестницу. Внутри было темно, но она все-таки могла разглядеть резьбу на перилах и деревянные панели на стенах. Старые выцветшие обои отслаивались и скручивались. Пол был выложен мозаичными плитами, но толстый слой пыли мешал различить, какого они цвета.

— Подумать только, что это за место! — Она отодвинулась, пропуская Орана к щели.

— Я никогда раньше не заглядывал внутрь. Немного жутковато… О, что это там в углу, возле лестницы?

— Где? — Сара вытянула шею.

— Вон, смотри. — Он пропустил ее вперед, а сам склонился над ее плечом, почти касаясь ее уха губами. — Гляди, там как будто что-то движется!

— Не вижу, — пробормотала Сара, слыша только бешеный стук сердца, отдающийся в ушах.

— Да вон же, прямо возле… Бу! — Оран неожиданно схватил ее за плечи, и Сара дернулась, до ужаса перепуганная.

— Ах ты засранец! — завопила она. Когда первый шок прошел, она рассмеялась вместе с Ораном. — Я тебе отомщу!

— Не сомневаюсь, — ответил он, все еще ухмыляясь.

Гарольд сказал, что на один день должен уехать в Роскоммон: доктор Хайд испросил разрешения побеседовать с ним о «делах фейри» (на этом месте Гарольд заговорщически подмигнул мне). Утром солнце светило ярко, и воздух прогрелся до почти что весеннего тепла. Животные были накормлены, мужчины отправились через поле чинить стены и копать канавы, а я пошла дальше по дороге под предлогом, что нужно отнести молока Галлахерам. У их коровы молоко пропало, и так уж заведено у нас в деревне, что все помогают друг другу: если кто-то на мели, соседи всегда поделятся избытком. Однако задерживаться в гостях я не стала и даже вопреки обыкновению отказалась от чая и черного хлеба с маслом. Я торопилась на Холм Фейри, а до него было полчаса пешком через лес.

Тропинка, ведущая из леса, уходила в сторону прямо перед воротами Торнвуд-хауса. Она пролегала вдоль границы владений Хоули, поднимаясь в гору, и моим глазам открывался вид на безупречные земли, за которыми ухаживали согласно предпочтениям хозяев. Что до нас, то мы используем каждый клочок земли, выращиваем что-то или содержим на нем животных. Мы трудимся в гармонии с природой, а не пытаемся приручить ее, скругляя острые углы и разбивая цветочные клумбы. Торнвуд очень красив, но в нем есть что-то искусственное.

Я не осмелилась рассказать маме о том, что меня пригласили на ланч вместе с Гарольдом. Ее отношение к Хоули мне хорошо известно. Да и в городе о мастере Джордже отзываются нелестно. Tá grádh gach cailín i mbrollach a léine — вот как о нем говорят люди, имея в виду, что если Джордж захочет какую-то девушку, она будет его. Он одаривает женщин поцелуями и получает то же взамен, потому что очень красив. Он азартный игрок: если где-то на десять миль в округе развернулась ярмарка или устраивают скачки — он наверняка будет там. Никто из семьи Хоули, похоже, не работает, но деньги у них не кончаются. У них в штате прислуги по меньшей мере десять человек, и, по словам Падди, только благодаря усилиям этих людей в доме можно жить. И все же изысканные одежды и утонченный облик аристократов Хоули не могут не впечатлять.

Листва на земле была мокрой, пришлось смотреть под ноги, поднимаясь на вершину холма. Я много лет прихожу сюда, но сколько бы ни прошло времени, надежда увидеть Милли не угасает во мне. По другую сторону холма в обветшалой лачуге живет старуха Мэгги Уолш, которую все считают ведьмой. Она сказала мне, что пару раз наблюдала, как Милли танцует с ними под светом луны. Потом добавила, что она провидица и что видела джентри так же ясно, как меня в ту секунду. Я никогда и никому не рассказывала об откровениях Мэгги: она не из тех, кому привыкли верить на слово. Все знают, что она наполовину сумасшедшая, хотя никто не помнит, когда она такой стала. Я сомневаюсь, стоит ли знакомить с ней Гарольда, ведь Мэгги наверняка упомянет Милли, а я хочу рассказать ему о ней сама и в свое время. Я должна быть уверена в нем, а пока — буду ждать своего часа и внимательно слушать. Наверняка среди историй, которые он собрал и еще собирает, найдется та, что подскажет мне, как нужно действовать. Я никогда не сдамся.

Когда я вышла из-под пестрой кроны деревьев, раскинувших ветви над моей головой, в глаза ударило солнце. В Cnoc na Sí есть какая-то необыкновенная красота, которая не перестает поражать меня, независимо от времени года. Отсюда открывается вид на всю деревню, от церковного шпиля до серых каменных стен, из-за которых фермы становятся похожи на лоскутные одеяла. Пение птиц здесь звучит красивее, а жухлая трава и сорняки даже в самый разгар зимы при определенном свете складываются в причудливые формы и кажутся миниатюрными мирами, где прячется волшебство.

Я много раз приходила на Холм Фейри, но никогда не встречала ничего необычного. Существует поверье, что если лунной ночью семь раз обойти холм, то тебе откроется тайный вход. Однако мне не случалось бывать здесь ночью, так что не могу сказать, правда ли это. Летом я набираю фруктов, расстилаю одеяло и устраиваюсь на пикник, надеясь, что если просижу достаточно долго, то мне наверняка явится что-нибудь волшебное или хотя бы какая-то подсказка. Порой шевельнется какая-то ветка, и сердце на секунду замирает — но тут же понимаешь, что это просто любопытная малиновка. Но как бы разочарована я ни была, я не перестаю приходить сюда. Сидя на холме, я ощущаю близость Милли, а это само по себе уже благословение.

Я шла обычным маршрутом, огибая скалу, в направлении расщелины в холме, как вдруг откуда ни возьмись на моем пути взвилась серая лошадь. Я жутко перепугалась: это было так внезапно, что на мгновение я подумала, будто наконец столкнулась с джентри. Я отшатнулась и упала навзничь, неловко подвернув лодыжку, а когда подняла глаза, то успела разглядеть точеный профиль мисс Оливии Хоули, которая вонзила шпоры в бока лошади и скрылась за деревьями. «Она наверняка меня заметила», — подумала я и еще не успела встать с земли, как чьи-то сильные руки подняли меня.

— С тобой все в порядке? — вежливо спросил мой спаситель, легко усаживая меня на один из плоских камней. — Ты ведь Анна, верно?

Джордж Хоули.

— Я… э… — услышав, как его губы произносят мое имя, я на мгновение лишилась дара речи. Солнце светило ему в спину, превращая волосы в чистое золото. Он все еще держал меня под руку, чтобы я не упала.

— Оливия, должно быть, не заметила тебя, — сказал Джордж, оглядываясь на свою лошадь, которая, склонив голову, нюхала мои руки. — Тебе повезло, что она не вскинулась на дыбы, — добавил он.

Я засомневалась, точно ли он говорит о кобыле, а не о своей сестре.

— Лошади любят меня, — пробормотала я, и это прозвучало слишком невнятным ответом на все его слова.

— О, я вижу. — Он сунул руку в карман и достал фляжку. — На вот, глотни, это тебя успокоит.

Во фляжке был виски, и мне показалось, что это немного чересчур — хватило бы и чашки крепкого чая с сахаром. Я вежливо отказалась и попыталась взять себя в руки.

— Что ты вообще здесь делаешь… Анна?

Он произнес это так, будто примерялся к моему имени. Синие глаза казались почти бирюзовыми и такими живыми, что я едва могла сосредоточиться, чтобы ответить на простой вопрос.

— Ничего, просто гуляю.

— Одна? — Мастер Джордж наконец отпустил мою руку, видимо убедившись, что я пришла в себя. — А где же твой американский друг?

— Гарольд навещает коллегу в Роскоммоне, — пояснила я. Гарольд наверняка употребил бы именно это слово. Оно звучало так важно и весомо, что можно было бы подумать, что у меня самой где-то поблизости были коллеги.

— Понятно. Что ж, тогда ты позволишь проводить тебя до дома? — это прозвучало как самый обыкновенный вопрос на свете.

— Ну что вы, мастер Хоули, у меня и в мыслях не было вам навязываться! — выпалила я, но когда попыталась встать, ощутила такую боль, что чуть снова не рухнула на камень. Он вновь подхватил меня, и, хотя я изо всех сил старалась не обращать внимания на это чувство, сердце у меня затрепетало, как маленькая птичка в ладонях. Мастер Джордж смотрел на меня так пронзительно, что хотелось одновременно замереть и бежать, вот только бежать я не могла.

— Ты явно поранилась, Анна, я отвезу тебя домой и вызову доктора, чтобы он осмотрел твою ногу.

Я была не в том положении, чтобы спорить. Уйти я не могла, поэтому просто кивнула в знак согласия. Мастер Джордж ловко поднял меня и боком усадил на лошадь. Я прекрасно ездила верхом по-мужски, даже обходилась без уздечки, но сейчас, из-за позы, ощутила себя очень женственной.

— Я уверена, что врач мне ни к чему, — все-таки пыталась возразить ему я. — Скорее всего, это просто растяжение.

— Пусть лучше доктор ставит диагнозы, — с усмешкой ответил мастер Джордж. — Ты, моя дорогая, попала в беду, и я не был бы джентльменом, если б не помог тебе в столь затруднительной ситуации. — Он щелкнул языком и под уздцы повел лошадь к тропинке.

Все, о чем я могла думать, — какое лицо будет у мамы, когда она увидит, как я возвращаюсь домой на лошади, в сопровождении мастера Хоули. Я не могла говорить, мысли путались. Я не имела никакого права судить о поступках мужчины его положения, это было верхом неприличия.

— И перестань звать меня «мастер Хоули». Прошу, просто Джордж. — С его ирландско-английским акцентом это звучало восхитительно. — И как же ты рискнула забрести так далеко в одиночку, когда взрослые мужчины из деревни не решаются ходить по этим местам из страха рассердить фейри?

Ответа не последовало. У меня пересохло во рту, а слова не шли на ум.

— Могу лишь предположить, что тебе чужды эти… суеверия, — он будто выплюнул это слово.

— Да, конечно, — ответила я и тут же вспыхнула, ощущая стыд и вину. Я убедила себя, что будет безопаснее, если мастер Джордж не узнает о моих пикниках на Холме Фейри, но, по правде говоря, его презрение к этой теме смущало меня. Я и он, мы живем в разных мирах. Но мне проще принять его взгляды, чем рассказать о своих.

— Полагаю, у столь привлекательной девушки, как ты, имеется кавалер? — небрежно, будто бы между делом, бросил Джордж. Он говорил удивительные вещи, и за каждым словом прятались сотни возможных толкований. Мое сердце снова забилось чаще, и я подумала, что ни с одним из парней в деревне я не чувствовала себя так.

Лошадь повернула направо, и мы выехали на главную дорогу, мне пришлось заговорить в полный голос.

— Мой дом в другой стороне, мастер… то есть Джордж.

— Да, но Торнвуд ближе, — он в очередной раз одной фразой отмел все мои возражения.

Мы подъехали ко входу в Торнвуд: все было как в диковинном сне. Я бывала здесь только во время майских гуляний, как и половина графства, а теперь вот въезжала на территорию поместья как гостья молодого хозяина. От этого дух захватывало. Лошадь, учуяв близость теплой конюшни и свежего сена, перешла на легкую рысь.

— Ну-ну, тише! — Джордж похлопал ее по боку и что-то негромко добавил. Подняв глаза и убедившись, что я все еще сижу ровно, он одарил меня обворожительной улыбкой. — Мы почти на месте.

Я начала задаваться вопросом, действительно ли Джордж так уж сильно отличается от нас. Да, он красиво говорит и хорошо одевается, но, возможно, для него не имеет значения, состоятельна ли девушка (в отличие от его сестры Оливии, которая общается только с себе подобными). Он производит впечатление джентльмена, и, хотя его уверенность в себе легко спутать с высокомерием, проявления искренней заботы не могут не восхищать. Я немного нервничала от мысли, что меня, хромую дочку фермера с листвой в волосах и грязью на ботинках, везут в Торнвуд-хаус, но все-таки любопытство и тщеславие пересиливали страх. Много ли девушек из деревни видели особняк изнутри (если, конечно, не считать прислуги, работающей в доме)? Тесс Фокс, когда я расскажу ей, будет локти кусать от зависти!

Конюх подошел, собираясь отвести лошадь за дом, и я предположила, что и меня попросят зайти там же, с черного хода. К моему изумлению (и радости), Джордж протянул руки, собираясь спустить меня на землю, и рассмеялся в ответ на мой непонимающий взгляд.

— Мне нравится считать себя человеком гостеприимным, но даже я не могу позволить тебе заехать в дом на старушке Сиборн, — он указал на лошадь. — В какой-то момент придется спешиться, а забраться по ступенькам ты не сможешь.

Мои попытки придерживаться этикета явно забавляли его.

— Значит, остается только одно: я занесу тебя внутрь. — И Джордж снова терпеливо протянул ко мне руки. Я смотрела сверху вниз на его белокурую голову и один за другим перебирала в голове варианты, отыскивая тот, при котором мне не придется спрыгивать с лошади прямиком в объятия местного лорда.

— Боюсь, другого выхода у нас нет. — Он откашлялся. — Но мы можем стоять здесь на холоде так долго, как тебе будет угодно.

Я оттолкнулась от седла и соскользнула к нему на руки. Уверена, звуки никуда не исчезли: копыта Сиборн застучали, когда она, повинуясь руке конюха, двинулась в сторону конюшни, а птицы все еще насвистывали свои песни, — но я будто оглохла. Я обхватила Джорджа за плечи, а он понес меня, будто я была новорожденным ягненком, вверх по каменным ступеням, в сторону огромных деревянных дверей, которые, казалось, распахивались сами по себе, стоило ему оказаться рядом.

— Добро пожаловать в Торнвуд-хаус, — шепнул Джордж так близко, что я ощутила, как уха коснулось его горячее дыхание. Он пах кожей и сандаловым деревом — в отличие от моих братьев, которые пахли свежей травой и потом. Никогда я не чувствовала себя одновременно такой счастливой и взволнованной. Счастье и смятение зарождались у кончика уха, там, где я ощущала дыхание Джорджа, и растекались по всему телу.

— Доброе утро, мастер Джордж! — поприветствовал его дворецкий, одетый в роскошную ливрею. — Могу я помочь вам с вашей… гостьей?

— Нет, спасибо, Малачи, — отмахнулся Джордж. Он нес меня по большому коридору, стены которого были обшиты панелями темного дерева. Арочные проемы украшала тончайшая резьба. На стенах висели большие картины: мужчины в военной форме, дамы в изысканных платьях. — Пожалуйста, подайте в библиотеку чай и что-нибудь сладкое для леди.

Мы прошли мимо парадной лестницы в другую роскошную комнату, заставленную мебелью: похоже, использовали ее нечасто. Вдоль стен тянулись полки из темно-красного дерева, заставленные книгами, — вся библиотека Ирландии, не меньше. Все это было так не похоже на мой собственный дом, где единственными атрибутами богатства могли считаться комод и фигурка китайской пагоды.

Джордж осторожно опустил меня на длинную кушетку с подлокотниками, обтянутую бледно-желтой тканью. Я никогда раньше не бывала в домашних библиотеках и не представляла, что такие места вообще существуют. На то, чтобы прочитать все эти книги, у меня бы ушло три жизни. Джордж был здесь как рыба в воде, в то время как я чувствовала себя самозванкой.

Принесли чай, и как только дворецкий разлил его по чашкам, Джордж велел вызвать доктора, чтобы тот осмотрел мою лодыжку. Я боялась к чему-либо прикасаться, но он уговорил меня попить чаю и попробовать божественные сконы со сливками. Я подумать не могла, что когда-нибудь окажусь в окружении такого великолепия. Джордж принес подушку, собираясь подложить ее под мою ногу, но тут я резко вскинулась.

— Нет-нет, я не хочу запачкать вашу прекрасную подушку, у меня грязные ботинки! — воскликнула я.

— Что ж, тогда придется их снять. — Джордж присел на корточки рядом со мной и потянулся к ноге, и в этот же момент я наклонилась вперед, чтобы расшнуровать ботинки. Мы столкнулись лбами и рассмеялись, как два глупых ребенка.

Резкий голос, донесшийся от дверей, разрушил чары.

— Ну что за милая картина! — проговорила Оливия, выплевывая слова, будто кидала острые кинжалы. Она снимала перчатки для верховой езды, освобождая палец за пальцем. — И кто это тут у нас? — спросила она, глядя на меня так, словно брат принес в дом раненую лису.

Я открыла рот, но Джордж опередил меня.

— Это, моя дорогая сестра, Анна из деревни.

Мою фамилию он явно позабыл.

— Анна из деревни, — повторила Оливия, словно это была какая-то шутка. — И что Анна из деревни делает в нашей библиотеке?

— Она подвернула лодыжку, когда была на холме, и я привез ее к нам, чтобы показать доктору. — Джордж поднялся, а я продолжила расшнуровывать ботинки.

— Как… великодушно с твоей стороны, — пробормотала Оливия и тихо добавила: — Постарайся, чтобы отец ее не увидел.

— Это самое малое, что я мог сделать для нее, учитывая, что твоя лошадь стала причиной ее травмы. Каким негодяем я бы был, если бы бросил юную леди на произвол судьбы?

— Моя лошадь? — Оливия в притворном удивлении прижала пальцы к груди, и я осознала, что она видела меня в тот момент и нарочно сбила с ног. — Господи, в следующий раз, когда буду ездить верхом, обещаю внимательно высматривать маленьких девочек, прячущихся по кустам!

Она пронзительно рассмеялась, и я снова ощутила, что бессильна дать ей отпор. Оливия так и стояла в дверях, и от ее лица молоко бы скисло. Джордж подошел к ней и, положив руку на талию, зашептал что-то на ухо. Я остро ощутила себя незваной гостьей, которая нарушала странную, неестественную близость брата и сестры, поэтому отвела взгляд, а когда снова посмотрела — Оливии в дверях уже не было.

— Не обращай внимания на мою сестру, — попросил Джордж, доставая из буфета хрустальный бокал и наливая себе выпить. И добавил, будто это что-то объясняло: — Она не очень хорошо ладит с незнакомыми людьми.

— Вы, должно быть, очень близки, — ляпнула я, хотя вовсе не собиралась говорить ничего подобного.

— Близнецы, — ответил он, и я улыбнулась, как будто поняла все, что он хотел выразить одним этим словом.

— Кстати, меня зовут Анна Батлер. — Я поморщилась, пытаясь водрузить ногу на подушку.

— Конечно. О, позволь мне, пожалуйста… — Он бросился ко мне и осторожно поднял мою ногу, подкладывая под нее подушку. — Кстати, я знал это. — Он одарил меня озорной улыбкой, от которой сердце снова бросилось вскачь. — А еще у тебя очень красивая улыбка.

Естественно, от этого замечания мои губы расплылись в еще более широкой улыбке, и я густо покраснела. К моему облегчению, в библиотеку зашел дворецкий и объявил, что приехал доктор Линч. Слава богу, потому что я больше ни минуты не могла вытерпеть наедине с Джорджем. Из-за его непринужденной манеры общения я словно превращалась в глупую девчонку.

— Вам повезло, что я был поблизости, — крикнул доктор Линч из коридора. — Где пациент?

Джордж поднялся, чтобы привести его. Быстрый осмотр подтвердил то, что я уже и так знала: кость цела, но я определенно потянула лодыжку.

— Нужно держать ногу приподнятой в течение недели и прикладывать холодные компрессы, — сообщил доктор Линч, а потом предложил отвезти меня домой в своей карете.

В суматохе я совершенно позабыла, что доктору нужно будет заплатить за визит. Отец, конечно, будет сильно удивлен.

Я покинула дом куда менее романтично, чем попала в него, потому что доктор настоял, чтобы они с Джорджем с двух сторон взяли меня под руки, а я оперлась на них, как на костыли. Без особых церемоний они усадили меня в карету, но, когда доктор пошел в дом за саквояжем, Джордж взял меня за руку.

— Надеюсь, ты простишь мою семью за те неприятности, что мы тебе причинили, — мягко проговорил он.

— Тут нечего прощать, — ответила я.

— Ты очень добра. Я рад, что ты не держишь зла, потому что, если бы не лошадь моей сестры, мы с тобой не встретились бы сегодня. Это было бы непростительно.

Щеки у меня вспыхнули, и это свело на нет все попытки выглядеть невозмутимой. Я услышала, как дворецкий желает всего доброго доктору Линчу: наше с Джорджем время подходило к концу. Он так и держал меня за руку, а потом поднес ее к губам и поцеловал запястье прямо над перчаткой. Жест был исполнен такой нежности, что мне показалось, будто я сейчас упаду в обморок.

Доктор залез в карету, и его появление грубо вернуло нас к реальности. Когда мы выезжали из Торнвуда, мне потребовалась вся сила воли, чтобы не оглядываться. Улыбаясь про себя, я думала о том, что план Оливии провалился: может, она и сбила меня нарочно, но в итоге я сблизилась с Джорджем. Только это имело значение.

Хотя наш маленький домик был всего в четверти часа езды от Торнвуд-хауса, я чувствовала себя так, словно побывала в другом мире. И все-таки, покидая его, я не могла не вспомнить ту горничную из Корка, про которую рассказывала Тесс. Слухи улеглись довольно скоро для такой маленькой деревушки, как наша, но, скорее всего, потому, что горничная уехала из Торнвуда буквально в тот же день. Я провела полдня с мастером Джорджем и с уверенностью могла сказать, что он не дурной человек. Наверное, бедняжка совсем отчаялась, раз решила обвинить его в столь ужасных вещах, да поможет ей Бог.

Когда карета доктора подъехала к ферме, я вдруг увидела наш дом другими глазами. Хотя стены побелены к Рождеству, да и зимой у нас довольно чисто, он все равно выглядел серым, лишенным элегантности Торнвуд-хауса. От стыда за такие мысли мне стало дурно.

Мама выбежала нам навстречу, встревоженная появлением кареты доктора.

— Что случилось? — с трудом спросила она, поджав губы.

— Все в порядке, мама, — пробормотала я, но доктор Линч на весь двор объявил, что я потянула лодыжку. Он помог мне выйти из экипажа, и я с грустью вспомнила, как мастер Джордж носил меня на руках.

Меня усадили на скамеечку подле камина, и Билли принес табурет, чтобы я могла поставить на него ногу. Мама открыла старую жестянку, стоявшую на комоде, и спросила у доктора, может ли она заплатить частями.

— Не нужно, миссис Батлер, все уже оплатил мастер Джордж из Торнвуд-хауса.

Я смотрела в окно, пока мама взглядом прожигала дыру у меня в спине.

— В следующие несколько дней нужно поберечься, не переносить вес на ногу. Еще я посоветовал юной Анне холодные компрессы — они уменьшат отек, — и с этими словами доктор уехал к следующему пациенту.

Когда улеглась пыль за каретой доктора и стих шум колес, мама достала корзину с чистым бельем и поставила утюг разогреваться. Она спокойно работала, гладя одежду, но я знала, что она просто выжидает момент. Когда молчание стало совсем невыносимым, мама подняла глаза и заговорила.

— Итак, может, ты расскажешь, что делала в Торнвуд-хаусе? — спокойно поинтересовалась она.

— Я не была в Торнвуде… ну, по крайней мере, поначалу нет. Я ходила на Холм Фейри. — Ее лицо немного смягчилось. Мама знала, как часто я бродила в тех местах, и знала почему. — Близнецы Хоули катались верхом в лесу, лошадь мисс Оливии выпрыгнула на меня, и я поскользнулась.

Я защищалась и, чтобы отвлечься, наматывала вокруг ног нить, выбившуюся из пледа.

— Мастер Джордж посадил меня на лошадь, потому что идти я не могла, и отвез в Торнвуд. Это он послал за доктором, хотя я говорила, что со мной все в порядке.

Теперь, в стенах нашего дома, мое приключение представлялось бесцветным и жалким, и я мысленно ругала себя за то, что лопалась от гордости, проведя в поместье каких-то полчаса.

— Понятно, — произнесла мама и проверила, достаточно ли нагрелся утюг, брызнув на его подошву воды. Капли тут же зашипели, обращаясь в пар.

Никогда прежде мы с мамой не общались по-взрослому, как женщина с женщиной. На ферме не много свободного времени, уединиться получается редко: всегда нужно что-то делать или за кем-то присматривать. Приватные беседы — настоящая роскошь.

— Анна, ты ведь знаешь, что Хоули очень отличаются от нас, — наконец сказала мама, принимаясь гладить рубашку.

— Я понимаю, — с досадой отозвалась я. — Англичане, протестанты, да к тому же богаты.

— Я не это имею в виду, — отмахнулась мама. — Не только это… Хоули принадлежат к другому миру. Люди их круга, владеющие землями, обязаны жениться на выгодной партии. Их дети отправляются учиться в частные пансионы Англии не только ради образования, но и чтобы исполнить свой долг — отыскать достойную партию и приумножить семейный капитал.

Я никогда не слышала, чтобы мама говорила нечто подобное. Как правило, ее мало интересует происходящее в Торнвуд-хаусе (в отличие от остальных жителей деревни).

— О, мама, прошу! Он предложил мне чашку чая, а не руку и сердце, — пошутила я.

— Не дерзи матери, — осадила она, и этот резкий тон застиг меня врасплох. — Ты относишься к этому несерьезно, Анна, но я знаю таких мужчин. У них имеется исключительный талант разбивать сердца.

Это прозвучало так странно, будто мама говорила вовсе не о мастере Джордже — или, по меньшей мере, не только о нем.

— Он обаятелен и красноречив, но в конечном итоге всегда будет выбирать людей своего круга. Предупреждаю тебя: лучше и думать забудь об этом молодом человеке!

Я ничего не ответила. Неудивительно, что мама так легко догадалась, что у меня на уме, однако точность выводов поразила меня. Хуже всего, что ее слова, как острые иглы, пронзили тот кокон счастья и радости, в котором я пребывала. Прежде я не влюблялась так сильно ни в одного мальчика, и вот наконец это случилось — и моя мама рушила все мои надежды.

— Я говорю тебе это, Анна, для твоего же блага, — добавила мама и ушла в комнату сортировать одежду.

— Я ведь и сам немного занимался рисованием, когда учился в школе, — сообщил Оран. Он обошел дом по периметру и теперь через плечо Сары наблюдал за тем, как она набрасывает особняк на листе бумаги.

Утро перетекло в день, и бескрайнее голубое небо растянулось вдаль до самого горизонта.

— Хочешь?.. — Сара протянула ему блокнот и карандаш.

— Ну… я бы не решился затмить тебя, — пробормотал Оран, но все же взял блокнот.

«Полная противоположность Джека», — подумала Сара, глядя, как он, щурясь от солнца и держа карандаш на вытянутой руке, замеряет им стены. Оран напоминал тех парней, которых она когда-то, еще в Бостоне, приводила домой, чтобы познакомить с родителями. Добродушные шутники, они, казалось, очень нравились ее отцу, но никогда — матери. Фрэнк Харпер любил честных ребят, которые всегда помогут разгрузить прицеп с дровами и легко починят бойлер, а в конце дня с ними можно выпить пива и посмотреть бейсбол по телевизору.

Когда Сара привела домой Джека, мать была вне себя от радости.

«Держись за него крепче, Сара», — сказала мама и даже испекла лазанью, чтобы отпраздновать появление Джека в их жизни. Одна преподавательница из колледжа Сары выставляла свои работы в галерее Джека в Ист-Виллидже — там они и познакомились. На самом деле это получилось весьма романтично. В тот вечер в галерее было абсолютно темно, если не считать редких прожекторов, выхватывающих из темноты бирюзовые керамические диски. Они выглядели как маленькие сполохи моря. Сару целиком захватила таинственная атмосфера, и, пробираясь сквозь тьму, она наткнулась на чью-то широкую грудь и расплескала напиток, который держала в руке. Тут же извинилась и шагнула вбок, но мужчина сделал то же самое — и они снова невольно сблизились.

— Надеюсь, вы симпатичная, — соблазнительным тоном заявил он, и Сара рассмеялась. — Обычно девушка угощает меня ужином, прежде чем начнет зажимать по темным углам. — От его слов она хихикала, как школьница. В конце концов Сара ушла в противоположном направлении и попала на прием, который, к счастью, проходил при свете. Она взяла себе еще один бокал дешевого вина и, заметив наставницу, подошла, чтобы поздравить ее.

— Сара, хочу познакомить тебя с Джеком Запарелли, он владелец этой галереи, — сказала преподавательница. Услышав голос, Сара сразу узнала его, и винное пятно на его рубашке подтверждало ее догадку.

— Привет! Извините, кажется, это я налетела на вас там, в галерее, — сказала Сара, пожимая ему руку. Он был высоким, темноволосым и прямо давал понять, чего хочет. Классический итальянский парень с кожей оливкового цвета и улыбкой, от которой слабеют колени.

Он взял ее руку и, оставив на внутренней стороне запястья поцелуй, просто сказал:

— Я знал, что вы красивая.

А дальше все сложилось само собой. Сара не могла поверить, что на нее запал такой красивый, харизматичный мужчина. Он был успешен, проницателен и в совершенстве владел искусством общения с клиентами. Пусть Джек хвалил ее работы и любил порассуждать, как она могла бы изменить стиль, сделать его коммерчески привлекательным, Сара понимала (хотя признавать это ей вовсе не хотелось), что он не считает ее серьезной художницей. Она не поднимала эту тему, чтобы не начинать разговора, который смутил бы их обоих. В итоге Сара устроилась ассистенткой в галерею Джека и понемногу забросила творчество, занялась организацией выставок для других художников, продавала их картины. Она не возражала: само то, что у нее имелась работа в сфере искусства, было большим достижением (о чем не уставала при каждом удобном случае напоминать мама). Сара переехала в квартиру Джека довольно быстро — возможно, даже слишком — и стала частью его жизни. Разумеется, Джек в ней был главным персонажем, а Саре досталась второстепенная роль. Еще до появления кольца на пальце она превратилась в «Сару, девушку Джека». Все изменилось, когда она забеременела.

— Готово, — объявил Оран, выдергивая Сару из воспоминаний. Она почти позабыла, чем они тут занимаются. Оран уже собрался было отдать ей блокнот, но передумал и что-то еще обозначил сверху — пара резких штрихов затупившимся карандашом. — Чуть не забыл подписать, — пояснил он, отводя блокнот в сторону и прищуриваясь.

Саре не терпелось увидеть его работу. Прошло очень много времени с тех пор, как она участвовала в подобных состязаниях, — наверное, в последний раз это было еще в колледже.

— Ну, что думаешь? — с надеждой спросил Оран.

Она старалась оставаться серьезной, но губы невольно разъезжались в ухмылку.

— Оран, ты трудился по меньшей мере минут двадцать…

— Знаю! У меня, наверное, уже развился кистевой туннельный синдром. — Он покрутил запястьем.

— …и нарисовал квадрат и двух человечков из палочек!

Оран был явно доволен тем, что снова смог ее рассмешить.

— Это кубизм! — Он сделал вид, что обиделся.

— О, конечно! Глупо, что я сразу не догадалась! — Она посмотрела ему прямо в глаза, прикрываясь рукой от солнца. — А ты вовсе не так прост, как кажешься!

— Не понимаю, о чем ты. — Оран тоже засмеялся. — Первое впечатление я произвел не лучшее, поэтому хотел дать тебе шанс по достоинству оценить мои таланты. — Он ткнул пальцем в сторону рисунка.

— Это, безусловно… нечто, — кивнула Сара. Следующие слова сорвались с ее губ до того, как она успела их обдумать. — Полагаю, мы заслужили кофе. Не хочешь выпить чашечку в доме Батлера? Я приглашаю.

В воздухе повисла многозначительная пауза. Оран как-то чересчур поспешно вскочил на ноги, и настроение резко переменилось.

— Хотя, знаешь, я и так отняла у тебя много времени, — быстро добавила Сара.

— Спасибо, я просто, эм…

— Все в порядке, ты не должен ничего объяснять.

Ей стало неловко, будто она пыталась поцеловать его, а он ее отшил.

— Понимаешь, я стараюсь… не бывать там, если это возможно. Да, я привожу дрова и все прочее, но с тех пор, как мы с Хейзел переехали… в общем, домом Батлера занимается мой отец.

Он отвернулся и пристально уставился в стену Торнвуд-хауса, будто проводил инспекцию.

— Прости, я не подумала…

— Все в порядке, с чего ты должна об этом думать? Я знаю, в этом нет никакой логики. Это всего лишь дом. Четыре стены — и только.

Это прозвучало как чужие слова. Слова, которые Оран, вероятно, много раз слышал из уст тех, кто искренне желал ему добра.

— Может, и так, но в этих стенах полно воспоминаний.

Призраков, чуть было не сказала Сара, но вовремя спохватилась.

— Это правда. — Оран повернулся к ней. — Хейзел родилась там.

— В доме?

— Ага, прямо на полу в гостиной. Роды в воде. Кэти хотела, чтобы все было естественно.

— Ничего себе!

— Да уж, можно и так сказать. Думаю, в какой-то момент она передумала, но было уже поздно, так что нам оставалось только следовать намеченному плану.

— Нам?

Оран улыбнулся, и от этой улыбки на левой щеке у него появилась ямочка. Вообще-то, Сара собиралась обращать внимание на подобные детали.

— Все было как во сне, но в итоге Кэти, как обычно, оказалась права. Больница, врачи — все это было лишнее.

— Да, понимаю, — сказала Сара, прочистив горло. Теперь не по себе было ей. Она не могла рассказать Орану про Тот Большой Кошмар, они ведь только недавно познакомились. К тому же он выглядел человеком, которому по горло хватает собственных проблем.

— Хейзел замечательная, — нарочито весело сообщила Сара, переводя тему. — Иногда мне кажется, она знает больше моего!

— А, ты тоже заметила, да? — Оран улыбнулся гордо, но как родитель, который не может присвоить себе все лавры. — Она пошла в мать, настоящий книжный червь. Я поначалу переживал, что она не играет с детьми ее возраста, но Кэти…

Он резко замолчал.

— Ее интересы действительно отличаются от интересов сверстников, — согласилась Сара. И, вдруг вспомнив, что Хейзел просила никому не рассказывать о «Справочнике фейри», как неумелый игрок в покер, уставилась в землю и принялась скрести ухо, которое вдруг зачесалось.

— Хейзел вечно ищет смысл там, где его нет. Пару лет назад она посмотрела фильм про фейри из Коттингли. Слышала эту историю? Две девочки сделали ряд фотографий и утверждали, что на них запечатлены фейри.

— Кажется, не слышала.

— А про Артура Конан Дойла?

— Ну, конечно, он придумал Шерлока Холмса.

Сара начала собирать вещи в сумку.

— Так вот, он был убежден, что те снимки подлинные. Впрочем, неважно, главное, что Хейзел стала одержима сверхъестественным. К тому же мы живем рядом с Cnoc na Sí.

— Ах да, Холм Фейри.

— Она часами бродила по холму, пытаясь поймать фейри в объектив цифровой камеры. Или пряталась в библиотеке и читала все подряд про Добрый Народец и прочие сказки. Поначалу я думал, что это просто девчачьи глупости.

Они шли по дорожке, оставляя особняк за спиной.

— О да, ведь все маленькие девочки верят в фейри, — сухо заметила Сара.

— Но после того как Кэти…

Сара решила, что это хороший момент, чтобы сменить тему.

— А какую территорию занимает поместье?

— Около ста акров, так что к вечеру добредешь до дома, — ухмыльнулся Оран.

Они подошли к ограде, которая в этом месте была значительно ниже. Обратно перелезли уже куда менее драматично.

— Но серьезно: если тебе что-нибудь понадобится, пока ты здесь, просто позвони. Мы позаботимся о тебе, Сара.

Когда Оран низким хрипловатым голосом произносил ее имя, у нее по коже бегали мурашки. Разумеется, Сара не собиралась придавать этому никакого значения.

Сара вернулась в дом Батлера в приподнятом настроении. Она не могла припомнить, когда в последний раз давала себе волю так веселиться. Рядом с Ораном она чувствовала себя моложе и свободнее. В последние пару лет она жила с ощущением, что состарилась раньше положенного срока. Приятно проводить время с человеком, который видел саму Сару, а не ее шрамы. Вслед за ним и у нее получалось смотреть на себя шире, не думая о той ужасной истории, которая, казалось, определила всю ее жизнь.

Сделав себе бутерброд с сыром, Сара уселась за стол и принялась рассеянно листать «Справочник фейри». В голове у нее засела мысль: похоже, никто не задавался вопросом о мотивах, побудивших Гарольда приехать в Торнвуд. Ему поверили на слово, и никого не интересовало, с чего вдруг такой образованный человек решил посвятить не только свою жизнь, но и карьеру столь сомнительному предмету, как фейри. Даже столетие назад это наверняка выходило за рамки нормы. С другой стороны, людям из рабочего класса случалось видеть, как представители высших слоев общества увлекались вещами куда более странными и легкомысленными. Почему нет? Были бы деньги и время, и гоняйся за любой мечтой, какая взбредет в голову.

Впервые с тех пор, как оказалась в Ирландии, Сара включила телефон: ей не хотелось напоминаний о том, что она оставила. На телефоне обнаружилась пара сообщений от сестры и несколько пропущенных звонков от матери — Сара решила, что разберется с этим позже. Вайфай работал нестабильно, но мощности сигнала хватало для ее целей. Оторванность от прежней жизни, онлайн-отшельничество — все это ощущалось восхитительно преступным, будто она прогуливала школу и не торопилась возвращаться домой. Сара ввела в поисковую строку «Гарольд Гриффин-Краусс» и терпеливо ждала, пока прогрузятся страницы. Личной информации нашлось немного, только даты рождения и смерти. Сара была рада узнать, что Гарольд дожил до почтенных восьмидесяти девяти лет. Всего одна опубликованная книга — «Справочник фейри». Однако Гарольд написал массу эссе о своих антропологических исследованиях, в ходе которых он путешествовал по разным экзотическим местам, от Австралии до Индии. Одна из последних работ была озаглавлена «Собиратель историй».

Когда я был маленьким, мама рассказывала мне много сказок, но я помню лишь обрывки песен, шепот, эхо. Она умерла, когда мне было восемь, и те рассказы со временем стерлись из моей памяти. Фольклор, верования, целый культурный пласт — все умерло вместе с моей матерью. Так я стал одержим идеей сохранять истории, особенно те, которые находятся на грани исчезновения. Передаваемая из уст в уста история обречена на вымирание вместе со своими носителями. В этом я видел свое призвание: помнить этих людей, записывать их знания, чтобы сохранить для потомков.

В 1930-х годах мистер Гриффин-Краусс сыграл важную роль в сохранении мифологии австралийских аборигенов, утверждал веб-сайт. Он описал концепт, который назвал «Всегда-где-угодно»: этим словом аборигены обозначали место вне времени, которое населяют героические фигуры предков и сверхъестественные сущности (позднее историки назвали его «временем сновидений»). В статье приводились слова, которые сказал Гарольду один старейшина:

«Наша история укоренена в земле… написана святостью этих мест. Мои дети будут заботиться об этих землях — таков незыблемый закон».

Сару поразило то, что старейшина аборигенов, живший на другом конце земного шара, говорил практически то же, что и люди из дневника Анны. Современные жители графства Клэр все так же оберегали свое волшебное дерево, защищали священное место, существовавшее веками. Из поколения в поколение люди передавали своим детям древнее знание и глубочайшее уважение к земле, на которой они живут. Так было сотни, тысячи лет, и оттого Сара видела в этой традиции незыблемую правду. «Возможно ли, что и сегодня мы делим эту землю с нашими предками и мифическими сущностями?» По мере развития прогресса общество отказывалось от древних верований, и все же Гарольд был полон решимости сохранить легенды. Он знал, что это важно, даже если современный мир отвергает прошлое, даже если люди чересчур умны и образованны, чтоб верить в детские сказки.

Заключительные слова статьи тронули Сару сильнее всего.

«Если мы позабудем истории наших предков, то потеряем самих себя».

Она достала скетчбук и снова рассмеялась, увидев рисунок Орана. Затем перелистнула страницу и уставилась на собственный набросок Торнвуд-хауса, пытаясь вообразить, какие жуткие истории скрывают эти стены. Даже в полуразрушенном состоянии особняк производил впечатление. Кроме дома, Сара несколькими штрихами изобразила старые деревья, окружавшие его, и сейчас кое-что привлекло ее внимание. Темное пятно у корней дерева. Наверняка просто пятно, не более. Она подошла к маленькому окошку, чтобы при свете получше рассмотреть рисунок, и поняла, что у пятна имеются глаза. На рисунке из-за ствола дерева выглядывало существо.

Существо, которое она не рисовала.

Когда Гарольд вернулся из Роскоммона, он был полон энтузиазма провести еще один день, коллекционируя истории. Мама приветствовала его как блудного сына и, судя по тому, что я расслышала, упрекала за то, что он пришел не с пустыми руками.

— Не стоило! Должно быть, это обошлось вам в целое состояние!

— Это всего лишь коробка шоколадных конфет, миссис Батлер. Я хотел отблагодарить вас за гостеприимство, за тот вечер в вашем доме, — ответил Гарольд, входя в гостиную следом за мамой.

Я попыталась приподняться на здоровой ноге, чтобы поприветствовать его, но, увидев бинты, Гарольд немедленно стащил с себя шляпу и перчатки, будто собрался провести медицинскую операцию.

— Все хорошо, всего лишь растяжение. Но, боюсь, я не смогу составить вам компанию сегодня. — Я не могла скрыть искреннее разочарование.

— Не стоит беспокоиться на этот счет. Вам нужно держать ногу приподнятой. — Гарольд пододвинул ко мне табурет и принялся объяснять, как важно, чтобы повязка на месте растяжения была тугой, но не слишком. Можно было подумать, что он разбирается в этом деле лучше, чем наш доктор Линч.

Моя мать наблюдала за этой сценой с молчаливым изумлением.

— Неужто никто не предложил бедолаге чашку чая? — поинтересовался из дверей отец. Вместе с ним в дом ворвался поток холодного воздуха.

— Благодарю, мистер Батлер, однако меня ждут к обеду в Торнвуд-хаусе. Я надеялся, что Анна составит мне компанию, но с учетом обстоятельств… — Гарольд махнул шляпой в сторону моей ноги.

— Анна не будет ездить в Торнвуд-хаус в ближайшее время, — резко ответила мама.

Я посмотрела на нее сердито.

Гарольд и мой отец недоуменно переглянулись, но решили не спрашивать о причинах нашей с мамой размолвки.

Мы не стали говорить папе о том, что я ездила с мастером Джорджем в Торнвуд-хаус. Он и без того недоволен, что из-за хромоты я упускаю возможность работать вместе с Гарольдом, — не хватало еще усугублять ситуацию тем, что виной всему день в обществе Джорджа Хоули.

— Что ж, мне, наверное, пора, — сказал Гарольд, нарушая неловкое молчание. — У меня сложилось впечатление, что мисс Оливия не любит ждать. Могу я навестить вас завтра?

Я открыла рот, чтоб ответить, но мама опередила меня.

— Это будет очень любезно с вашей стороны, мистер Краусс, — сказала она, используя свой «аристократический» выговор, и проводила его до дверей.

— Что это на тебя нашло, Китти? — поинтересовался отец, засовывая нос в большую черную кастрюлю с картофелем.

— Сядь и не болтай, если хочешь получить свой обед, — с легкой угрозой в голосе отозвалась мама, и больше они не поднимали этот вопрос.

Я злилась на Оливию Хоули, чей коварный план теперь был совершенно очевиден. Она не хотела, чтобы я приходила к ним на обед вместе с Гарольдом, и сделала для этого все возможное. Оливия добивалась своих целей любой ценой, даже если при этом другие могли пострадать. При мысли об этом у меня по спине побежали мурашки.

Мальчики тоже пришли к обеду, и некоторое время было тихо, слышалось только позвякивание столовых приборов о тарелки. Кто-то из соседей угостил отца форелью, и, хотя я любила ее, сегодня кусок не лез в горло. Меня терзали противоречивые чувства.

— Выглядишь так, будто потеряла фунт, а нашла пенни, — сказал Томми.

Я слабо улыбнулась ему, размазывая еду по тарелке.

— Нога болит? — спросил Билли.

— Немного. — Я взъерошила ему волосы.

По правде говоря, я не могла перестать думать о Джордже. Каждый раз, когда хлопала входная дверь, у меня возникала глупая мысль: что, если это он? Запертая в доме из-за больной ноги, я чувствовала себя как дикий зверь в клетке. Разумеется, будь я на свободе, я бы не могла связаться с Джорджем. Но если пойти на Холм Фейри, там наверняка можно повстречаться с ним. Я почти согласилась сопровождать Гарольда в Торнвуд-хаус, но мама вмешалась раньше.

Расправившись с обедом, Падди поднял меня и, держа за плечи, повел в сторону сарая.

— Я тут кое-что сделал для тебя, — сообщил он.

— Что? — поддерживаемая им, я прыгала рядом на одной ноге.

— Увидишь.

Он прислонил меня к задней стене дома и ушел в сарай. Вернулся с толстой веткой ясеня, которую отшлифовал и переделал в костыль, прибив сверху кусок ткани в качестве подкладки.

— Я сам его испытал, — сообщил Падди, демонстрируя, как зажимать костыль под мышкой и опираться на него всем весом. — Очень крепкий получился.

Я попробовала опираться на костыль. Поначалу выходило не очень, я ковыляла, как одноногая курица, но, освоившись, я смогла обойти дом по кругу.

— Это замечательно, Падди! — воскликнула я и бросилась обнимать его, отчего мы оба чуть не рухнули на землю.

Падди мастерски обращался с деревом, и все местные мальчишки щеголяли выточенными им клюшками для херлинга[18]. Костыль не был верхом его мастерства, но меня тронуло, что Падди нашел время сделать его. Он не просто дал мне опору — он вернул мне утраченную свободу.

Прошло немного времени, и я смогла встать на ноги и возобновить работу с Гарольдом. Выздоровление было быстрым еще и потому, что, сидя взаперти, я изнывала от скуки и страстного желания вновь увидеть мастера Джорджа. По дороге я высматривала его и одновременно расспрашивала Гарольда, как прошел обед у Хоули.

— Кто там был? — как бы невзначай спросила я, крутя педали велосипеда. Повязка все еще сковывала лодыжку, но ехать мне было проще, чем идти пешком.

— Мисс Оливия и мастер Джордж. Лорд Хоули задержался где-то и не смог присутствовать.

— А это правда, что еду им присылают вечерним поездом из отеля «Шелбурн», что в Дублине? Мама Тесс рассказывала, что блюда везут в деревянных ящиках, набитых сеном, чтобы сохранить тепло.

— Этого я не знаю, Анна.

Я наморщила лоб, раздумывая, какие еще вопросы не вызовут подозрений.

— Было вкусно?

— Весьма вкусно, спасибо, что поинтересовались. — Мы ехали мимо кладбища. Покосившиеся надгробия походили на зубы, торчащие из-под земли. — Вы когда-нибудь задумывались, в какой момент истории людей под землей стало больше, чем тех, кто ходит по земле?

Я растерянно посмотрела на Гарольда. Ей-богу, только ему пришло бы в голову задаваться такими мрачными вопросами! Он напоминал малыша Билли: того тоже посещали мимолетные мысли, цеплявшиеся за сознание, как шерстяные нити за колючий куст.

— Очень веселые у вас думы, — ответила я, не пытаясь скрыть сарказм, потому что чувствовала, что мы достаточно близки для подобных шуток. Казалось, Гарольд упорно не хочет рассказывать про обед в Торнвуд-хаусе, и это только сильнее разожгло мое любопытство.

— А беседа за столом была оживленной? Мастер Джордж спрашивал о… вашей работе?

— Если он и интересовался, то исключительно из вежливости.

Впервые за все время, что мы были знакомы, в голосе Гарольда прозвучал холод. Он поймал мой взгляд, тут же вспыхнул и попытался улыбнуться.

— Не обращайте внимания, Анна. Просто обед у Хоули, если говорить начистоту, стал для меня тяжелым испытанием.

— Испытанием? — не поверила я. — Вы обедали в самом красивом доме в мире!

— Предпочту кухню вашей матушки и огромную миску печеного картофеля с маслом. — Гарольд снова заулыбался. — Мастер Джордж и мисс Оливия живут в большом доме, они отрезаны от остального мира и общества. Я не уверен, что это благотворно сказалось на их психическом здоровье.

Гарольд говорил странные вещи, которые переворачивали с ног на голову мое представление о Хоули. Разумеется, они живут в своем мире и общаются в основном с другими состоятельными землевладельцами из округи.

— Должно быть, в детстве они были очень одиноки, — продолжал Гарольд. — Как я понял, обоих отослали учиться в частные пансионы в Англии. Оливия призналась мне, что не чувствует себя ни ирландкой, ни англичанкой, но люди презирают ее за принадлежность к обеим национальностям.

— Никогда не думала об этом, — призналась я. Дети богатых родителей, живущие в большом доме и ни в чем не нуждающиеся, — с чего кому-то жалеть их?

Мы подъехали к ферме Лениханов, и Гарольд удерживал мой велосипед на месте, пока я осторожно спускалась, перенося вес на здоровую ногу. Дом походил на наш, так же сверкал свежей побелкой в лучах зимнего солнца, но было одно отличие, деталь, которая всегда восхищала меня, — флюгер-петушок на крыше, указывающий, куда дует ветер. Отец любил говорить, что если фермеру требуется флюгер, чтобы узнать направление ветра, то ему впору проверять голову, но, по моему мнению, флюгер придавал дому благородный вид.

Гарольд прислонил велосипеды к красивой стене, увитой плющом. Я тоже оперлась на нее на секунду, чтобы перевести дыхание и разгрузить больную ногу.

— Так, значит, они вам не понравились? Я имею в виду Хоули, — спросила я, хотя сомневалась, что он ответит прямо.

— Вам все никак не дает покоя этот обед? — хмыкнул Гарольд, копаясь в своей сумке.

Я пожала плечами.

— Есть в них что-то, не поддающееся пониманию, как будто стена отделяет их от других людей, — попытался объяснить Гарольд. — Для брата и сестры отношения у них весьма… необычные. Полагаю, этого следовало ожидать, учитывая, что мать умерла, а отец, судя по всему, не утруждал себя их воспитанием.

— Кто же тогда ими занимался? — растерянно спросила я. В моем мире детство проходит без участия родителей, только если ты сирота.

— Как я понял, у них было много нянь. Надолго никто не задерживался — близнецы были сложными детьми.

— Дети часто ведут себя несносно. — Я внезапно почувствовала острую потребность защитить Джорджа. Мне вспомнился тот день, маленький зайчонок и то, как Джордж и Оливия подначивали друг друга. Хотелось верить, что Джордж не виноват, что он попал под влияние своей порочной сестры.

— Это правда. Как я и сказал, не обращайте внимания, Анна. Возможно, всему виной особняк, он производит чересчур сильное впечатление. — Гарольд махнул рукой. — Лучше расскажите мне еще раз про то волшебное дерево.

К моему огорчению, нам пришлось прерваться. Мэри Ленихан вышла поприветствовать гостей, а следом выбежали ее маленькие собачки, оглушившие всех присутствующих своим лаем.

— Ты ведь хотела увидеть дерево, верно? — повторил Маркус.

— Извини, что? — Сара чувствовала себя неловко, стоя босиком в дверях (в этот раз ей неведомым образом удалось распахнуть обе половинки). Из одежды на ней была только короткая ночная рубашка, и отсутствие лифчика сильно мешало адекватно вести разговор. — Так, дай мне десять минут. — Она умчалась в спальню и принялась натягивать одежду, которую накануне разбросала на кровати.

Было раннее утро — по крайней мере, если судить по звонкому пению птиц. Недостаток сна определенно давал о себе знать. Маркус терпеливо ждал в машине, и Сара видела его руку в перчатке, которая постукивала по рулю в такт какой-то симфонии, доносящейся из радиоприемника.

— Готова? — спросил он, когда Сара залезла на пассажирское сиденье. — До дома Фи ехать полчаса.

— Фи?

— Фиона. Моя лучшая половина.

— А я и не знала, что ты женат, — рассеянно отозвалась Сара, застегивая ремень безопасности.

— Я не женат. — Глаза Маркуса сверкнули.

— О, извини, я просто… предположила, — пробормотала Сара, внезапно почувствовав себя излишне старомодной.

— Не думай, что я не предлагал! Но Фиона Дивайн настаивает, что, пока я женат на работе в отеле, она не станет носить мое кольцо. Вот мы и живем во грехе последние лет тридцать.

Машина довольно скоро свернула налево, они выехали из деревни и углубились в дебри округа Клэр. Природа погружалась в зимнюю спячку, укрываясь темным одеялом из деревьев и примятой травы. Сара подумала, как красиво здесь должно быть летом. Вернется ли она сюда снова? «А что, если ты останешься?» — шепнул тихий голосок в голове.

Зеленый мерседес свернул с главной дороги на ухоженную тропинку, поросшую травой. Сара мысленно молилась, чтобы им навстречу не выехала другая машина или, что еще хуже, трактор. В какой-то момент они проехали мимо пожилой женщины: та стояла у ворот, плотно закутавшись в черную шаль. Пронзительный взгляд темных глаз вызвал ощущение дежавю, и Сара поежилась.

— Ты знаком с этой женщиной? — спросила она у Маркуса.

— С какой женщиной?

Сара посмотрела в боковое зеркало и с изумлением поняла, что на дороге позади никого нет.

— Эм, не обращай внимания, — замялась она, отгоняя нехорошее подозрение, что именно эти глаза она видела на своем наброске.

Довольно скоро они свернули направо и заехали во двор старого двухэтажного фермерского дома.

— Мы на месте? — Сара чувствовала волнение. Появление женщины на дороге она уже успела объяснить бликами солнца и недосыпом. В конце концов, в последний раз, когда ей чудилось привидение, им оказался осел.

— Дом, милый дом, — кивнул Маркус. — Хотя мне надлежит сказать, что это ферма Дивайнов, ведь я не более чем подсобный рабочий. Фиона управляется со всем сама, от меня, по ее словам, пользы ноль — и глаз не радую.

— Чувствуется домашний уют, — сказала Сара, разглядывая старинные подъемные окна и гигантское тележное колесо, прислоненное к фасаду здания.

Когда машина остановилась, к ним ринулся целый зверинец, желая не то поприветствовать, не то прогнать незваную гостью. Черно-белый колли яростно вилял хвостом и заливался лаем, пока Сара не вышла из машины и не погладила его по голове. В ту же минуту, словно по мановению волшебной палочки, он замер, наслаждаясь лаской. Потом откуда-то появились гуси: они сердито шипели и размахивали крыльями, из-за чего Саре хотелось юркнуть обратно в машину.

— А ну довольно! — пронзительно прикрикнула на них Фиона Дивайн. — Добро пожаловать, дорогая! Ты ведь Сара?

— Привет, Фиона! — сказала Сара, стараясь одновременно пожать протянутую руку и увернуться от щипка гусиного клюва.

— Пожалуйста, зови меня Фи.

Во внешности Фи выделялись две яркие черты: пепельные волосы, остриженные под практичное пикси, отчего она казалась моложе своих лет, и самые светлые голубые глаза, которые Сара когда-либо видела. Протянутая рука была мозолистой, рабочей — таким рукам отец Сары доверился бы. Маркус быстро чмокнул Фиону в щеку, и, держась за руки, они проводили Сару за дом.

— В Ирландии парадной дверью пользуются редко. По крайней мере, в деревнях, — пояснил Маркус.

Заднее крыльцо выполняло функцию гардероба: здесь стояли разномастные резиновые сапоги и висели куртки и пальто. Они прошли в уютную кухню, сочетавшую уют и беспорядок. Если где-то в мире существовал центр помощи брошенным стульям — это явно был его филиал. Вокруг стола выстроились два резных стула, стулья из бистро, стулья с мягкими сиденьями, табуретки и потрепанное плетеное кресло ярко-розового цвета. А еще по углам стояли два совершенно не подходящих друг другу стула в стиле королевы Анны, явно предназначенные для чтения книг и газет, в избытке разложенных на низких столиках подле них.

— Добро пожаловать! — сказал Маркус, пододвигая к Саре одно из спасенных кресел с мягкой подушкой на сиденье. На кухонном столе стояло блюдо с булочками и пузатый чайник, завернутый в нечто, смутно напоминающее свитер.

— Ох, Фи, не стоило так утруждаться, — сказала Сара, потрясенная их гостеприимством. Она ругала себя, что не догадалась купить хотя бы букетик цветов для хозяйки.

— Много ли труда — открыть упаковку готовых булочек и банку джема! Не думай, что я все утро провела у плиты, чтобы напечь их, — хмыкнула Фиона, расставляя по столу глиняные кружки и тарелки.

Услышав это, Сара немного успокоилась. Фи рассказала, что она первая женщина из клана Дивайн, унаследовавшая управление фермой. Ни один из ее братьев не проявлял интереса к сельскому хозяйству, и они с радостью уступили ей дом, а сами уехали в Дублин и стали большими шишками.

Они сидели и болтали, чайник пустел и наполнялся снова. Маркус и Фи принадлежали к тому же поколению, что и родители Сары, но относились к жизни совершенно иначе. На стенах отсутствовали семейные фотографии, и оттого Сара решила, что детей у них нет, — может, в этом и крылась причина их отношения к жизни. Бездетные пары, казалось, шли против привычных устоев и производили впечатление людей более расслабленных и спокойных.

— Ладно, мы ничего не успеем, если целый день просидим тут, набивая животы, — объявила Фи, поднимаясь. Маркус тут же машинально убрал посуду со стола и принялся натягивать желтые резиновые перчатки.

— Оставь, потом помоем, — Фи махнула рукой в сторону раковины.

— Ты когда-нибудь видела, чтобы я оставлял после себя грязную посуду? — с притворным раздражением откликнулся Маркус. — А вы двое, давайте идите.

— По-моему, у него ОКЛ, — шепнула Фи, и Сара не решилась поправить ее.

В конце концов они решили дойти до боярышника пешком, по старой тропинке, пролегающей через земли соседей. По пути им встретилось стадо коров, которые жевали траву и оттого выглядели как группка подростков на заднем дворе школы, нарывающихся на драку. Сара радовалась, что от коров их отделяет забор под напряжением. Ей выдали пару темно-зеленых резиновых сапог. Следом весело бежал колли, который встретил ее на выходе из машины. Небо хмурилось, и, по словам Фи, пахло приближающимся дождем, но в целом погода располагала к прогулкам на свежем воздухе.

— Это место за холмом, — сообщила Фи. — Боярышник в Ирландии считается священным. Выглядит как любое другое дерево в лесу, но корнями уходит в другое измерение.

— В другое измерение? — переспросила Сара.

— Туда, где обитают фейри, — из уст Фи это прозвучало как нечто само собой разумеющееся, будто было неважно, суеверие это или реальный исторический факт.

По шуму машин Сара догадалась, что автострада пролегает где-то поблизости. Они шли по пересеченной местности, но, когда начали спускаться с холма, им открылся тот самый вид с фотографии в газете, который восхитил когда-то Сару в аэропорту Ньюарка. Автострада аккуратно огибала небольшой участок земли, на котором рос боярышник.

— Выглядит меньше, чем на картинке, — чувствуя себя глупо, пробормотала Сара.

— Маленький, но могучий, — ответила Фи. С тем же успехом этими словами можно было описать и ее саму.

Они подошли ближе, и Сара ощутила нечто непередаваемое, будто дерево выделялось из всего остального мира. Длинные переплетенные ветви образовывали почти идеальный круг, и, поскольку был сезон, боярышник усыпали темно-красные ягоды.

— Из них готовят чай или вино, — пояснила Фи. — Я не фанат выпечки и вообще не люблю стоять у плиты, но чай делаю просто отменный!

Сара ощутила необъяснимое желание дотронуться до дерева и сгрести в ладонь маленькие ягодки.

— Осторожно! — воскликнула Фи. Сара сразу же отступила на шаг, готовая к тому, что откуда-нибудь выскочит фейри и набросится на нее. — Берегись колючек.

— Само собой. Полное название «боярышник колючий», верно? — Сара улыбнулась.

Поднялся сильный ветер. Все было не так, как Сара представляла себе, и все же старое дерево пленило ее, искривленное и упрямое в своей решимости расти, несмотря на смену времен года и на непогоду. Она восхищалась его стойкостью.

— Красивее всего боярышник в мае, когда расцветает. Может, тогда ты навестишь нас еще раз?

Сара кивнула, но, слабо улыбаясь Фи, вспомнила, как в последний раз давала обещание вернуться. Это случилось, когда она выписалась из больницы, и они с Джеком поехали в Италию, потому что дома обоим было невыносимо. Они стояли в толпе туристов у фонтана Треви в Риме и пытались изображать счастье, которого на самом деле не испытывали. Они немного поспорили на весьма неромантичную тему: куда отправляются деньги, которые уборщики вылавливают из фонтана каждый вечер, — и в конце концов решили не следовать традиции, не бросать в фонтан монетки, чтобы однажды снова вернуться в Рим. Сара остро ощущала нежелание Джека вести себя как турист в его родной стране, но, возможно, ей все-таки следовало пожертвовать монету водам фонтана. Может, тогда все сложилось бы иначе. Вспомнив об этом, она сунула руку в карман и достала один евро.

— Я должна что-нибудь оставить, верно?

— Было бы славно. Всегда лучше сделать небольшое подношение для фейри, — ответила Фи.

Больше Сара не стала ни о чем спрашивать: повернулась и бросила монету через левое плечо, надеясь, что та упадет где-нибудь рядом с деревом.

— Ну вот, — сказала она и кивнула сама себе.

Паломничество подошло к концу. Они повернули в сторону дома и начали восхождение на холм. По возвращении на ферму их встретила шумная стая гусей и жалобно блеющие овцы, разгуливающие по полю у дома.

— Надо бы покормить их, — сказала Фиона и направилась к старому амбару, стоящему недалеко от дома.

— Может, я смогу чем-то помочь? — спросила Сара, которой очень не хотелось возвращаться в пустой дом Батлера. Маркус так и не появился, поэтому она помогла Фи пересыпать корм в ведра.

— Ну что, ты нашла то, что искала? — спросила Фи, протягивая Саре пару рабочих перчаток. — То, за чем ты ходила смотреть на боярышник?

— Наверное, я не особо умею скрывать свои чувства, — призналась Сара. — Честно говоря, решение поехать в Ирландию было очень импульсивным. Не знаю, что я надеялась здесь отыскать.

Фи не стала больше ни о чем ее расспрашивать. Вместо этого она вручила Саре ведро овощных очистков и велела покормить гусей.

— Не переживай, они охотятся за едой, не за тобой.

— Ты уверена? — хмыкнула Сара, подавляя приступ паники.

Когда ведро опустело, Сара присоединилась к Фи, которая на соседнем поле насыпала корм для овец в длинные корыта. Распознав приход хозяйки, они набежали со всех сторон.

— Тебе, наверное, нравится жить здесь, — сказала Сара, оглядывая зеленые поля, примыкавшие друг к другу, как состроченные лоскуты на одеяле.

— Я бы не захотела жить где-либо еще, — созналась Фи, утирая пот со лба. — Порой трудно удержать все это на плаву, но да, мне нравится заниматься фермой.

Сара не могла припомнить никого, кто находился бы в такой гармонии со своей жизнью.

— Все дело в крови, — продолжала Фи. — Мои предки веками обрабатывали эту землю.

— Хотела бы я чувствовать, что принадлежу к чему-то. Иногда я задаюсь вопросом, есть ли у меня вообще хоть какая-то связь с чем-либо в этом мире… — Сара смущенно замолчала. С чего вдруг она так разоткровенничалась с совершенно незнакомым человеком?

Фи повесила ведро на локоть и подошла к ней.

— Доверяй ему, — она постучала пальцем по груди Сары, — и ты никогда не сделаешь серьезной ошибки.

Сара резко выдохнула и попыталась сдержать слезы. У некоторых людей есть такой талант — найти нужные слова в нужный момент. Фи похлопала ее по руке, как хлопала животных, успокаивая их, и это почему-то приободрило Сару.

— Маркус говорит, ты подружилась с Ораном, — сказала Фи, пока они шли к амбару с пустыми ведрами.

Сара вспыхнула, будто директор школы застиг ее врасплох за чем-то неприличным.

— У нас небольшой город, — рассмеялась Фи. — Я очень рада, что ваши пути пересеклись.

— Почему? — растерянно спросила Сара. Но тут из дома вышел Маркус и помахал в воздухе связкой ключей, показывая, что готов отвезти ее домой.

— Это ты сама поймешь со временем, — улыбнулась Фи.

Вернувшись в дом Батлера, Сара увидела свой скетчбук на столе. Она открыла его на странице, где был изображен Торнвуд-хаус. Таинственные глаза, появившиеся на карандашном рисунке, исчезли. Должно быть, просто привиделось. Сара перевернула страницу и уставилась на свой набросок дома Батлера. Да, ей удалось поймать главное: тепло домашнего очага, причудливый ракурс, простая меблировка, придающая помещению незамысловатый вид. Оран с женой, наверное, были очень счастливы здесь. Конечно, он не хотел возвращаться — эти стены хранили слишком много воспоминаний. Сара ощущала, что у них с Ораном много общего: оба скорбели, оба бежали от прошлого, которое было лишено надежды на счастливое будущее. Считается, что рано или поздно ты должен начать двигаться дальше, но как это сделать? Как можно исцелиться?

Вдруг ей в голову пришла идея. Возможно, причиной тому была поддержка Фи, но Сара решила действовать, пока не передумала. Она вырвала страницу из блокнота и, поскольку конверта не было, положила ее между двумя чистыми листами, перевязав их бечевкой. Затем вывела на бумаге несколько букв — его имя. Это действие показалось ей очень личным, и от этого было тревожно. «Волноваться бессмысленно», — упрекнула она себя. Может, написать что-то еще? Какое-то послание или цитату, что-нибудь мудрое, что передаст смысл ее подарка: «Я знаю, это был худший опыт в твоей жизни, но, может, у тебя получится снова полюбить этот дом?» Но, увы, она потому и стала художницей, что рисовать ей удавалось лучше, чем подбирать слова. Оставалось лишь надеяться, что рисунок скажет о главном.

Сразу после этого она собралась, дошла до дома Брайана Суини и, не давая себе времени изменить решение, бросила рисунок в почтовый ящик.

Лодыжка заживает хорошо, хотя я все еще немного прихрамываю. Билли говорит, я ковыляю, как утка, так что я изо всех сил пытаюсь скорее выздороветь. Падди сторонится отца, и, хотя мама просила не выносить сор из избы, я не удержалась и, не успели мы выйти со двора, рассказала Гарольду про Дэнни.

— Никто из вас не пострадал? — первое, что он спросил.

— Если не считать Падди, — хихикнула я.

— Честно говоря, я чувствую, что Ирландия на пороге… восстания? — задумчиво сказал он. — А что ты думаешь насчет билля о гомруле и самоуправления?

Я осознала, что никто прежде не интересовался моим мнением на этот счет, поэтому долго обдумывала ответ. Ответ никак не шел на ум, и я вспомнила, что в таких случаях говорила бабушка.

— Думаю, англичане злоупотребляют ирландским гостеприимством, — сказала я, немного перефразируя ее слова, — и нет ничего хуже гостя, который не знает, когда пришла пора убираться!

— Очень хорошо сказано, — подметил Гарольд. — Куда ты поведешь меня сегодня?

— На землю фейри, — просто ответила я. — Мы отправимся на Cnoc na Sí.

Мы пошли лесом. Земля казалась алой из-за опавших ягод остролиста — верный признак, что зима будет суровая. Голуби испуганно взлетали с деревьев, когда мы приближались к ним — медленно из-за моей лодыжки.

— Возьми меня под руку, — предложил Гарольд. — Болит?

— Не сильно, — ответила я, стараясь не прихрамывать.

Было приятно идти с ним вот так вот, рука об руку. Гарольд совсем немного пробыл в Торнвуде, но я уже привыкла к нему и наслаждалась его компанией. С ним я чувствовала, что мне есть что сказать и меня будут слушать.

Мы вышли на поляну на вершине холма, и Гарольд остановился полюбоваться открывшимся видом на деревню.

— Боже, как мне здесь нравится! — вздохнул он. — Я буду скучать по этим местам.

— Когда ты намерен возвратиться в старую добрую Англию? — последние слова я намеренно сказала с очень сильным английским акцентом.

— Через несколько недель, полагаю. Возможно, у меня получится задержаться подольше… Что ты об этом думаешь?

Я не знала, почему он спрашивает меня, — как будто я могу повлиять на его планы! В любом случае, сказала я, мы всегда рады ему в Торнвуде.

— Итак, Холм Фейри, — вернулась я к цели нашей прогулки.

— Верно. — Гарольд достал из сумки свои излюбленные блокнот и карандаш.

— Считается, что они обитают именно здесь, отсюда и название холма. Люди верят, что под ним есть тайные ходы, ведущие в подземный мир и дворец, — я указывала на углубления и отметины на камнях. В детстве мы не сомневались, что каждая травинка охраняется фейри. Нашим пытливым умам нетрудно было вообразить крошечные крепости и жилища.

— Некоторые верят, что люди, которые умирают от чахотки, на самом деле попадают сюда, что их можно найти в добром здравии в мире фейри. — Я внимательно наблюдала за реакцией Гарольда. Я хотела увидеть доверие на его лице, это был бы знак рассказать ему всю правду. — Они утверждают, что наше истинное тело и душа переносятся в Страну Фейри, в то время как на земле остается не более чем пустышка, которая вскоре начинает увядать, а потом умирает. Это значит, что наши близкие все еще живы и здоровы, но мы не можем их увидеть.

В горле образовался ком.

— Нечто похожее рассказывал Джон О’Конгейл про холм под названием Нокма, — сказал Гарольд, листая блокнот. Опустившись на одно колено, он сорвал длинную травинку и растер ее между пальцами. Казалось, он пытался ощутить магию этого места, понять, каким видят его люди, тесно связанные с этой землей.

— Я завидую тебе, Анна, — наконец сказал он.

— Почему? — удивилась я.

— Видишь ли, я только наблюдаю. Изучаю факты, делаю заметки, пытаюсь разобраться в вещах, недоступных моему пониманию. Но ты… ты часть этих мест, их тайны живут в тебе. Ты и я, мы оба шагаем по этой земле, но ты принадлежишь ей, как листья дереву. Тебе не нужно пытаться понять — знание уже живет в тебе.

Сердце у меня забилось часто-часто, по спине побежали мурашки — и я приняла решение. Если кто и может помочь мне найти Милли, то это Гарольд. Я еще не знала, что скажу ему, открыла рот — и тут услышала шорох позади и прикусила язычок.

— Добрый день! — громкий голос прорезал тишину. Я вздрогнула, увидев Джорджа Хоули верхом на Сиборн.

— Добрый день, мастер Джордж. — Я расплылась в такой широкой улыбке, что ей не хватало места на моем лице.

— Мистер Хоули! — произнес Гарольд, не столько приветствуя Джорджа, сколько просто отмечая его присутствие.

— Прекрасный день для прогулки, — заметил Джордж. Он был самим совершенством, и мне на миг показалось, что он ненастоящий. Начищенные ботинки блестели не хуже кожаного седла Сиборн.

— Мы заняты исследованием. Если не возражаете…

Я никогда не видела, чтобы Гарольд так неохотно отвечал кому-то. По правде сказать, я даже нашла его несколько грубым.

— Ах да, ищете фейри! — Джордж фыркнул, и мне стало стыдно за нас с Гарольдом, хотя всего минуту назад… — Что ж, не буду задерживать. Мы с сестрой устраиваем небольшой званый вечер шестнадцатого числа и хотели бы пригласить вас.

Я понятия не имела, что означает «званый вечер», но меня пригласили, и я не намерена была упускать свой шанс.

— Звучит просто замечательно, мастер Джордж!

— Наденьте праздничные наряды, мы с Оливией празднуем двадцать первый день рождения!

Он подмигнул мне и добавил, что с нетерпением ждет встречи с нами, — но я-то знала, что эти слова обращены только ко мне. Я смотрела ему вслед, пока лошадь рысцой спускалась с холма, и мне казалось, что во мне закипает кровь.

— Разве не великолепно, Гарольд? Праздник в большом доме! — взвизгнула я.

— Рад, что эта мысль тебе нравится, Анна, — ответил Гарольд, но сам при этом не выглядел ни капельки довольным. — А вот я не уверен, что приду.

— О, но ты должен! — взмолилась я. Мама ни за что не отпустит меня без сопровождения, а Гарольд в ее глазах уже стал почти членом семьи.

— Я… должен? — Он очень странно посмотрел на меня.

— Конечно! Это ведь праздник! — Мои слова не слишком его убедили, и я напрягла голову, подыскивая более состоятельные аргументы. — И мисс Оливия наверняка захочет, чтобы ты пришел.

Он выглядел очень усталым, как старик, которого мучают мысли, недоступные чужому пониманию. Однако Гарольд не из тех, кто впадает в уныние. В конце концов он снова улыбнулся, в уголках глаз появились морщинки — как будто теплый ветерок подул в погожий день.

— Если это сделает тебя счастливой, то, конечно, я пойду, — согласился он.

Не стоит и говорить, что приглашение Джорджа нарушило мои планы рассказать Гарольду о Милли. Придется подождать другого случая, потому что от мыслей о танцах и платьях голова у меня пошла кругом. Я зашла поужинать к Фоксам, чтобы обсудить все с Тесс.

— Ну вы даете, мадам! — Тесс надулась, когда я рассказала ей про Джорджа Хоули и мой короткий визит в Торнвуд-хаус. — Почему ты сразу мне не рассказала?

— Я хотела, но мама взяла с меня слово, что я сохраню это в тайне. И никто больше не в курсе, так что тебе нельзя рассказывать Падди, — предупредила я.

— С какой стати я буду говорить что-то твоему брату? — покраснела подруга.

— Ну и кто теперь «мадам»? Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на него большими грустными, как у коровы, глазами?

— Анна Батлер, немедленно возьми свои слова обратно!

Мы весело провели вечер, болтая о всяких девчачьих глупостях. После того как мы условились, что я спрошу Падди о его намерениях относительно Тесс, разговор вернулся к празднику в Торнвуд-хаусе.

— Мне нечего надеть, и мама не позволит купить новое платье ради визита к Хоули. Она вообще запретила мне туда ездить. — Я закусила губу.

— А с чего ты взяла, что она отпустит тебя на праздник? — спросила Тесс. Она играла с моими волосами, укладывая темные локоны в разные причудливые прически.

— Я надеюсь, что согласится, когда узнает, что со мной поедет Гарольд.

— Ах, Гарольд, вот оно что! — поддразнила Тесс. — Внезапно у нас имеются Гарольд и Джордж!

Я не удержалась и рассмеялась вместе с ней. Девушки нашего круга не встречались с Гарольдами и Джорджами, и уж конечно у них не имелось подходящих нарядов.

— Можешь вообразить, как все будут одеты? Не хочу выглядеть дурочкой, заявившись в старомодном платье.

— Сколько дней у нас в запасе?

— Всего два. А что?

— Да, тяжко придется, но, думаю, мы управимся, — задумчиво сказала Тесс.

— Управимся с чем? О чем ты говоришь?

— О том, что мы с тобой две лучшие кружевницы во всей округе! Кому, как не нам, по плечу сшить платье, достойное принцессы? — Она подошла к шкафу и потянулась наверх, доставая коробку для шитья. — Разве мы с тобой мало аристократок одевали? Самое время и для себя соорудить что-нибудь красивое.

— Но я не могу пойти в белом кружеве, это же не моя свадьба! А у нас есть только белые нитки, и уже слишком поздно заказывать что-то другое, — возразила я, открыв коробку.

— И правда, это не твоя свадьба. По крайней мере, пока!

Мы так смеялись, что мама Тесс шикнула на нас, сказав, что мы кудахчем хуже куриц.

— Предоставь это мне, я что-нибудь придумаю, — успокоила меня подруга. Я крепко обняла ее напоследок и вприпрыжку отправилась домой через болото, над которым висела яркая полная луна.

Сегодня рано утром мы с Тесс взялись за дело. Я убедилась, что мама ушла надолго, отец и братья тоже заняты и весь дом в нашем распоряжении. В гардеробе отыскалось белое хлопчатобумажное платье, которое бабушка с дедушкой пару лет назад купили мне по случаю свадьбы соседки. Оно оказалось немного мало, но я надеялась, что удастся его расшить.

Тесс пришла с небольшим мешочком под мышкой и с гордым видом продемонстрировала его содержимое.

— Луковая шелуха? — озадаченно спросила я.

— Мы покрасим ткань! — взволнованно объявила она, доставая горшок и наполняя его водой из бочки.

— А ты знаешь как? Ты когда-нибудь делала это раньше?

— Вообще-то нет. Но Нелли О’Халлоран с почты рассказывала Айлин Галлахер, что ее свекровь всегда красила шерсть таким образом, прежде чем начать прясть. Все получится! — уверенно сказала Тесс.

Я не разделяла ее оптимизм, но за неимением лучших идей взялась помогать, пока Тесс, как главная портниха, давала распоряжения. Мы вскипятили воду и оставили шелуху вывариваться в ней на полчаса. Замочили в горячей воде нитки и хлопчатобумажное платье. А после выудили, как смогли, шелуху из котелка и опустили туда и нитки, и платье. Затем снова начали греть, помешивая старой деревянной ложкой, чтобы цвет ровно лег на ткань. Последним этапом мы промыли все холодной водой, и я была поражена, увидев, что у нас получилось ярко-золотистое платье и нити ему в тон.

— Тесс, это просто чудесно! — изумленно воскликнула я.

— Говорила же, что сработает, — казалось, Тесс сама удивилась результату. — Теперь надо все просушить. Может, в сарае? Там никто не увидит.

— С первой частью покончено, — резюмировала я. — Теперь нужно превратить простое хлопковое платье в бальный наряд.

— Ноги твоей не будет в том доме! — заявила мама, заливая немного пахты в муку. Она никогда не пользовалась миской, когда месила тесто на хлеб, вместо этого насыпала муку горкой прямо на стол, делала в центре углубление и вливала туда жидкость. Понемногу она замешивала тесто круговыми движениями правой руки, согнув пальцы наподобие клешни. Она всегда подбрасывала дополнительную горсть изюма в тесто, чтобы ее не обвинили в жадности. «От дверей швыряла, в тесто не попала?» — журила мама, если у меня получался хлеб, в котором было не очень много сухофруктов.

— Но со мной будет Гарольд, — ныла я. — Он готов сопровождать меня!

— Мне все равно, будь с тобой хоть папа римский! Ты не пойдешь в этот дом, Анна Батлер, и точка. А теперь принеси-ка еще немного торфа на растопку и выкинь эти мысли из головы.

Я пошла в сарай и сняла с балки свое старое хлопковое платье. Оно прекрасно просохло и ждало своего часа, чтобы превратиться в наряд принцессы. Я держала его в руках и чувствовала себя самой несчастной девушкой в мире.

— Ну ладно, что толку распускать нюни, — наконец сказала я сама себе и, сложив платье и нитки, крикнула маме, что пойду к Фоксам. Ее возмутило, что я «разгуливаю по округе и флиртую направо и налево», а я заорала в ответ, что визит к Тесс не считается.

— Она тебе не разрешила, да? — с порога поняла Тесс, увидев мое мрачное лицо. Я молча кивнула и бросилась на кровать. — А платье нашла?

— Не нашла, но что толку? — мой голос из-под подушки звучал глухо и по-детски.

Она помедлила, и, подняв голову, я увидела, что Тесс чем-то смущена.

— В чем дело? — спросила я.

— Я просто хотела узнать… ты поговорила с Падди?

— Пока нет. После той истории с Дэнни он почти не бывает дома. Но обещаю, что сегодня вечером добьюсь от него ответа.

Тесс достала из моей сумки нитки и платье и восхитилась тем, как ровно лег цвет.

— А у нас неплохо получилось, верно?

— Не у нас, а у тебя, Тесс.

Когда кто-нибудь делал ей комплимент, Тесс совершенно менялась. Черты ее лица становились ангельскими, почти невинными. Однако большую часть времени она выглядела так, будто готова в любой момент затеять спор. Наверное, всему виной детство в большой семье, потому что Тесс часто приходилось отстаивать себя и свои мысли. Она частенько завидует людям, хотя имеет больше многих. Пока засматриваешься на чужое добро, не видишь собственного благословения. По крайней мере, так говорит отец Питер.

— Давай все равно закончим платье, Анна. Что мы теряем? — Она пихнула меня локтем в бок.

— Столько работы, и все напрасно.

— Не глупи. Впереди еще будут какие-нибудь танцы или праздник. К тому же моя мама говорит: никогда не знаешь, что случится завтра. Представляешь, как ты расстроишься, если тебя вдруг отпустят на вечеринку, а платья не будет? — Она протянула мне клубок ниток.

— Ты хорошая подруга, Тесс Фокс.

— Что есть, то есть, — невозмутимо ответила она. — И так вышло, что я уже набросала узор, так что доставай-ка крючок и берись за работу!

Мы работали много часов, и у меня на пальцах даже остались вмятины от игл. Тесс распустила платье по шву и нашивала тонкое кружево по краю горловины и рукавов, вывязывая крючком тонкий узор из цветов и капелек. Я не могла поверить, как много мы сделали, но, посмотрев на часы, вскрикнула: как поздно! По мокрому от росы полю я помчалась домой, уверенная, что мама дожидается меня, чтобы отчитать. Но в гостиной был только Падди: он сидел у камина и невидящими глазами смотрел на тлеющие угли.

— Все спят? — шепнула я, воровато оглядываясь по сторонам.

— Не переживай, мама заверила, что ей будет что сказать тебе с утра, — хмыкнул брат.

Мы одновременно закатили глаза. Я сняла пальто и ботинки и натянула пару шерстяных носков, которые нагрелись у очага.

— Не хочешь ли чашку горячего какао перед сном? — поинтересовалась я, ставя кастрюлю на огонь.

— Не откажусь. Чем ты так разозлила маму?

— Я не прятала у себя в диване парня, которого разыскивает полиция, если ты об этом, — фыркнула я. Когда молоко начало закипать, я сняла его с огня и насыпала какао-порошок.

— Ага, ты просто бегаешь по округе в поисках лепреконов, — парировал Падди. Он принял дымящуюся чашку из моих рук и подул на какао.

— Не смейся надо мной, Падди, ты же знаешь, я это не люблю!

Когда-то он поверил мне насчет Милли, но со временем стал менее чувствительным и теперь считал все это «детскими сказками».

— Я вовсе не смеюсь, а хочу, чтобы ты поняла. В мире происходят намного более важные вещи, Анна, нельзя же всю жизнь витать в облаках.

«А что в этом плохого?» — хотелось спросить мне. Вот Гарольд, например, ничуть не страдает. С другой стороны, он, конечно, мужчина, к тому же имеющий средства, а не дочь бедного фермера. Он может поступать, как ему заблагорассудится. Я молчала, потому что знала, что пытается сделать Падди — закалить меня перед лицом большого страшного мира. Разумеется, он делает это раздражающе-покровительственно, как и полагается старшему брату. Как будто он знает мир лучше моего. Как будто я не осознаю, как несправедлива может быть жизнь.

Я решила сменить тему.

— А ты ухаживаешь за кем-нибудь, Падди? — поинтересовалась я, дуя на какао, чтобы остудить его.

— Так я тебе и сказал! — фыркнул он, чуть не подавившись напитком.

— Ну, а вот я знаю, что кое-кому ты очень нравишься!

Я знала кое-что, чего он не знал, и потому вела себя самодовольно. Только в этом разговоре не было никакого смысла, если Падди не подыграет. Повисла пауза, потом я продолжила:

— Хочешь знать кому?

Падди отлично играл в карты, и никто никогда не мог сказать, блефует он или нет.

— Это Тесс, — наконец выложила я, не в силах больше держать язык за зубами. Он продолжал смотреть на огонь, ничем не выдавая своих эмоций. — Так что? Она тебе нравится?

— Так я тебе и сказал, — ухмыльнулся он и поднялся, собираясь идти спать.

— Джек, — сказала Сара, и его имя прозвучало как тайна, которую она долгие годы хранила в себе. Все тело сковало льдом, стоило ей увидеть на экране его номер.

— Привет. Я просто звоню узнать, все ли у тебя в порядке. Меган сказала, ты поехала в Ирландию… — Он не закончил фразу, явно ожидая объяснений.

— Да, — только и смогла выдавить Сара. Нелегко объяснить, как ее забросило на другую сторону Атлантики, да и с чего она должна это делать? Сара устала от попыток выглядеть нормальной в глазах других людей. Она решила просто говорить как можно меньше.

— Да… По правде говоря, у меня все в порядке.

— Оу.

— Ты, кажется, разочарован этим фактом. — Сара вдруг ощутила острое желание поругаться с ним, черт знает почему.

— Господи, Сара, я просто… волновался, вот и все. Я по-прежнему забочусь о тебе, и это нормально, не так ли?

Сара опустила голову, стараясь унять внезапно накатившую тоску. Забота Джека ощущалась как палка, которой она сама себя била. «Посмотри, какой он добрый и заботливый, разве этого недостаточно?» — корила она себя. Однако теперь время и расстояние открыли ей правду: его «забота» душила ее. Ей не хотелось, чтобы он свысока рассуждал о причинах ее внезапного бегства в Ирландию, — кажется, она как наяву слышала его покровительственный тон, подразумевающий, что без него она не справится.

— Я не знаю.

— Ну… ладно.

Он был измотан, это чувствовалось. Как правило, манеры мистера Славного Парня в любом споре выбивали Сару из колеи, она позволяла себя уговорить, принимала тот факт, что сама во всем виновата, что она должна измениться, стать лучше, просить прощения. Может, она слишком боялась потерять его. Но в итоге Сара понесла куда более серьезную утрату, и одобрение Джека теперь не имело для нее такого значения, как раньше.

— Поздно спрашивать, в порядке ли я, Джек. Я уже давно не в порядке. Но ты ведь не хотел слышать об этом? Ты думал, что, избегая меня, можешь забыть о том, что случилось?

— Сара, милая, я не имел в виду… — Он осекся и тяжело вздохнул. — Слушай, вали все на меня, если тебе так легче, но не забывай: ты сама отгородилась от меня.

— Я отгородилась?! Ты разве не помнишь, что сказал мне, когда я вышла из больницы? Что тебе хватает своего горя, что, если навалить сверху еще мое, будет чересчур! Кто вообще такое говорит, Джек? Своей собственной жене! Я два года не показывала тебе, как мне больно, потому что боялась, что ты расстроишься! Мы должны были пережить это вместе, но ты бросил меня, и за это я тебя никогда не прощу!

Сара не осознавала, что кричит. Ее трясло, но она чувствовала облегчение оттого, что наконец-то сказала ему правду — хоть их и разделяли тысячи миль.

Джек молчал так долго, что она уже подумала, будто он повесил трубку. А потом он проговорил хриплым, почти неузнаваемым голосом:

— Ты не единственная, кто кого-то потерял! — и отключился.

Сару все еще трясло, когда она добралась до магазина. Крепкие напитки тут не продавались, поэтому она купила две бутылки белого и пачку сигарет.

— И еще вот эту коробку шоколадных конфет, — попросила она девушку, которая, стоя за прилавком, укладывала в пакет все для Вечеринки Жалости к Себе Сары Харпер.

— Сдачи не надо? — уточнила продавщица.

— Что? Почему?

— Ну, знаете, Новый год. Большинство отказывается от сдачи в честь праздников, — она отсчитала Саре монетки.

— Ну, а я не большинство, — проворчала Сара. Она содрогнулась, на секунду увидев себя глазами этой девушки: сварливая женщина средних лет, у которой на плечах все тяготы мира. «К черту все! Почему я должна из кожи вон лезть, чтобы понравиться людям? Они не знают, через что я прошла, и, если уж начистоту, их это не касается!»

Вечерние сумерки — постоянное состояние Ирландии в январе — окутали ее по пути обратно в дом Батлера. Облака висели так низко, что казалось, будто от головы до неба каких-то жалких пять футов. Машин на дороге не было видно, и Сара, открыв бутылку, сделала большой глоток. Затем сорвала с пачки сигарет целлофан и вытащила одну губами, как лошадь, выискивающая кусочки сахара на ладони. Сара не курила со времен колледжа, но внезапно организм отчаянно потребовал никотина. Первая затяжка едва не удушила ее, горло перехватило. Как она вообще раньше наслаждалась этим процессом? Небольшой глоток вина унял пожар в глотке, и, упрямая в своем стремлении возродить дурную привычку, Сара затянулась снова — на этот раз осторожнее. «Какой смысл относиться к телу так, будто это храм, — думала она. — Стараешься быть хорошей, а ничего из этого не выходит». Она с тем же успехом могла катиться вниз по наклонной.

— А ты, наверное, янки, — словно из пустоты раздался голос.

Сара обернулась и увидела, что за ее спиной стоит та самая пожилая женщина в темной шали.

— Что… как вы…

— Любишь зелье, я посмотрю? — Женщина бросила многозначительный взгляд на бутылку в руке Сары. — Плохая это примета — не угощать соседа выпивкой.

Сара остолбенела. Непонятно почему, но эта женщина ее пугала. Жилистое тело с годами искривилось, а лицо, хоть его частично закрывала шаль, все было испещрено глубокими морщинами. На подбородке и щеках торчали седые волоски.

— Я уже видела вас раньше, — наконец выговорила она. Но старуху интересовала только бутылка.

— Я тебе погадаю, если поделишься.

Сара все равно отдала бы женщине бутылку, только чтобы избавить себя от ее присутствия. Та припала к вину губами и высосала по меньшей мере половину, а потом громко срыгнула.

— Спасибо. — Она протянула вино Саре, но та отмахнулась.

— Оставьте себе. — Ее передергивало от одной только мысли, что придется прикоснуться губами к горлышку этой бутылки. — Постойте, а как вы узнали, что я американка?

Старуха проигнорировала вопрос. Глаза у нее остекленели, она будто вошла в транс.

— От тебя несет смертью, — выплюнула она. — Я вижу кровь… нет сердцебиения.

Сара отшатнулась.

— Да как вы можете говорить такое?!

Женщина перевела на нее глаза, и ее взгляд немного прояснился.

— Глаза у меня имеются, да вот только я не выбираю, что видеть, а от чего отворачиваться.

— Просто держитесь от меня подальше, черт бы вас побрал! — выругалась Сара, отступая еще на шаг, а потом и вовсе пускаясь в позорное бегство.

Только на пороге дома она позволила себе обернуться. Дорога была пуста. Пальцы онемели и стали как неживые, когда Сара нащупывала замочную скважину. Слезы застилали глаза. Ввалившись внутрь, она захлопнула за собой дверь с твердым намерением никогда больше ее не открывать.

Кто-то постучал в дверь. На улице было темно, Сара свернулась калачиком на диване, не потрудившись даже разжечь камин, и дрожала от холода. Вторая бутылка вина ничуть не помогла согреться.

Стук повторился, на этот раз громче. Да уж, эта старуха в самом деле выбила ее из колеи. Сара встала у двери и прислушалась, надеясь, что сможет опознать гостя. И тут опять постучали, да так неожиданно, что она подпрыгнула.

— Кого там черти принесли? — зарычала она.

— Э-э-э, я не хотел беспокоить тебя… Это Оран. Я просто…

— Дьявол! — выругалась Сара и попыталась отворить дверь. В этот раз она управилась с ней гораздо быстрее.

— Привет. — Оран криво улыбался и держал в руках лист бумаги. Ее рисунок. Но, увидев Сару, он изменился в лице. — Извини, мне не следовало… вот так врываться… Я выбрал не лучшее время.

Можно представить, что за картина ему явилась: глаза у Сары красные от слез, она укутана в плед до самого носа, голову не мешало бы помыть…

— Нет, все в порядке, я…

Что она могла сказать? «Я повздорила с бывшим, меня до смерти напугала полусумасшедшая старуха, а потом я два часа напивалась в полной темноте»?

— Я просто хотел сказать спасибо. Ну, за рисунок, — Оран смутился.

— О, конечно, я…

— Это очень мило с твоей стороны. В общем, я пойду. — Он уже на пару шагов отступил от дома.

— Но… — начала было Сара и осознала, что ее охватывает отчаяние, граничащее с истерикой.

Он махнул рукой, как бы говоря: «Я все понимаю». Или, быть может: «Я рад, что смог улизнуть» — это Сара не могла определить наверняка. Она закрыла дверь и привалилась к ней спиной. Должно быть, Оран впервые после смерти жены по своей воле приблизился к дому Батлера — и она, Сара, все испортила. От отчаяния она стукнулась затылком о дверь. Он стоял на пороге — в одной руке рисунок, другая в кармане, — и ее невыносимо тянуло прикоснуться к нему. «Даже разбитое сердце может чувствовать». Сара не помнила, где вычитала эти слова, но в глубине души она наивно полагала, что, исцелив кого-то другого, она найдет покой и для себя.

— Идиотка, — пробормотала она, хлопнув себя ладонью по лбу.

Мне так много нужно написать обо всем, что случилось в тот вечер у Хоули. И о том, что произошло в последующие дни. До сих пор с трудом могу поверить в это…

В день праздника я проснулась рано утром оттого, что ветер переменился и теперь в северное окно задувал холод. Накануне я долго не могла уснуть — все думала про званый ужин в Торнвуд-хаусе и про мое платье.

Я зажгла свечу, чтобы набросать кое-что. Тесс предложила использовать ажурное кружево, чтобы прикрыть руки, а еще одолжила мне красивую атласную ленту цвета слоновой кости, которая идеально подчеркивала талию. Я думала о том, какова была вероятность встретить мастера Джорджа на Холме Фейри. Глупо ли думать, что он сам поехал туда в надежде увидеть меня? Наивно ли полагать, что такой мужчина, как Джордж, увлечется девушкой вроде меня? Он мог выбрать любую, но пригласил меня — и ведь это наверняка что-то значило.

Покончив с утренними делами, я увидела, что Гарольд ждет меня у ворот. Он хлопал себя ладонями по телу, пытаясь согреться, хотя был одет в большое шерстяное пальто, шарф и перчатки. Я невольно улыбнулась. Надо думать, янки привыкли жить в большем комфорте, а все-таки Гарольд любит наши места — хоть природа и не всегда отвечает ему взаимностью.

— Доброе утро, Анна! — крикнул он, когда я проходила мимо по дорожке, распугивая кур, клюющих землю в поисках еды.

— Сколько ты меня уже ждешь? Почему не зашел в дом и не погрелся у очага?

Его темные волосы были зачесаны назад, очки поблескивали в утреннем свете. Я почему-то ощутила неловкость, дыхание перехватило. Мне и в голову не приходило, что однажды я буду водить дружбу с ученым человеком. Разве не странно, что пути таких разных людей, как мы, живущих на противоположных концах света, пересеклись?

— Тогда я бы упустил шанс провести время в компании Норы Дули, — заявил Гарольд, поправляя шарф.

Я подумала, что улизнуть от общения с Норой Дули — это благословение, но, может, она рассказала ему какую-нибудь историю про фейри?

— Ты знакома с женщиной, которую называют провидицей? Мэгги Уолш?

Волосы у меня на затылке встали дыбом. Что ж, значит, избежать встречи с ней нам не удастся.

— Да, я ее знаю.

Больше я ничего не сказала. Гарольд взглянул на меня так, как, бывает, смотрит наш пес Джет, когда прислушивается к звукам вдали.

— Она живет за Холмом Фейри, — помолчав, добавила я.

— Ну, тогда нам лучше выдвигаться, — кивнул Гарольд и направил свой велосипед в сторону дороги.

Некоторое время мы ехали в тишине — казалось, Гарольда это никогда не беспокоило. Но, возможно, он знал, что я не умею подолгу молчать, поэтому просто дожидался момента, когда я снова заговорю.

— Она не очень… как ты однажды выразился? Заслуживает доверия.

Вот так. Я сказала, что думаю, а дальше пусть Гарольд сам решает.

— Почему ты так думаешь?

Боже, вопросы, снова вопросы! Но потом я вспомнила, что именно за ответы на вопросы он мне и платит, и невольно покраснела.

— А разве Нора Дули тебе не сказала?

Если бы я позволила себе подобный тон в разговоре с матерью, она бы заявила, что я умничаю. Ничего подобного я, конечно, не хотела, особенно в отношении Гарольда, но от мысли о визите к Мэгги Уолш мне делалось дурно.

— Не уверен. — Он нажал на тормоза. Я тоже остановилась посреди дороги. — Она сказала мне, что эта… провидица помогла ей увидеться с ее мужем. Любимым, давно почившим мужем. По-видимому, требовалось лишь подношение еды, и…

— А Нора рассказала тебе, что Мэгги Уолш была вынуждена предстать перед мировым судьей? За то, что она заставила всех поверить, будто может возвращать их любимых из Страны Фейри, будто достаточно только принести еду в качестве оплаты?

Я вдруг услышала со стороны свой резкий тон. Это были не мои слова, а мамы. Именно она не раз предостерегала меня от Мэгги Уолш.

— Эта женщина наживается на людском горе, — отрезала я.

— Да, Нора упоминала, что у Мэгги были проблемы с законом. И все-таки она настаивает, что видела своего мужа в поле во время сумерек. Она сказала, что еда, которую она отдала Мэгги, — небольшая плата за то, что муж к ней вернулся.

— Джон Дули? Держи карман шире! Она крала одежду покойников! — Я перекрестилась, отгоняя грех. — Очень легко все проворачивала. Наряжала кого-то из молодых так, что издали он был похож на покойного, а на самом деле — просто обманывала тех, кто скорбел. Она обдурила Нору Дули — и не только ее.

Я сказала намного больше, чем собиралась. Мы еще немного прошлись по дороге, а потом прислонили велосипеды к стволу старого дерева у подножия Холма Фейри.

— Остаток пути придется идти пешком, — тихо сказала я. Этой внезапной вспышкой гнева я словно предала кого-то — себя, или Гарольда, или Милли. Мэгги Уолш действительно обвиняли в том, что она наживается на порядочных людях, но я не знала, стоит ли этому верить. И по какой-то причине я не хотела, чтобы Гарольд так думал о Мэгги. Я не могла понять, чего хочу.

— Знаешь, Анна, мы не обязаны занимать чью бы то ни было сторону. Моя работа — документировать истории, предоставлять факты такими, какие они есть. Ты помогаешь мне пролить свет на многие вещи, и не нам решать, куда падут тени.

После этих слов на мое лицо вернулась улыбка. Я чувствовала себя как после исповеди — свободной от всех грехов, ни в чем не виноватой. Только в эту минуту я осознала, какой груз лежал на моих плечах с той минуты, как я согласилась помочь Гарольду с исследованием. Я беспокоилась, что то, какими он увидит местных обитателей, целиком зависит от моего представления их. Как бы Гарольд ни полагался на мое мнение, я не была уверена, что заслуживаю подобного доверия.

Теперь же пришлось отбросить опасения в сторону, потому что мы уже поднимались вверх по извилистой тропинке, которая переваливалась через холм и скрывалась в чаще. Наши лица раскраснелись, а глаза блестели от ветра, когда мы спускались вниз с дальнего склона холма. Небо над головой так потемнело, что я молилась, чтобы дождь прошел стороной.

Если не знаешь, где искать дом Мэгги Уолш, то легко пройдешь мимо и даже не заметишь. Ее дом — bothán, старая одноэтажная хижина, стены которой поросли зеленым мхом и лишайником. Крыша, вернее, то, что от нее осталось, нуждается в соломенной кровле, а единственное окно в передней части дома такое узкое и пропускает так мало света, что, находясь внутри, ты едва можешь разглядеть собственную руку.

Высоко в ветвях бука сидела галка и, каркая, наблюдала за нами. Я покосилась на Гарольда, но он выглядел скорее заинтересованным, чем испуганным. Он подошел к темному углублению в стене, где, как он думал, находилась дверь, поднял руку, чтобы постучать, — и как раз в этот момент дверь распахнулась.

Мэгги Уолш являет собою ужасное зрелище. Не могу сказать, сколько ей лет, потому что не понимаю, откуда у нее морщины на лице, — виной ли тому возраст или что-то еще. Сущая развалина, а не женщина! Кожа вокруг рта и глаз обвисла складками, волосы, напоминающие бечевку серебристого и угольного цвета, заплетены в длинную косу и спускаются по спине. Даже одеждой ей служили лохмотья, давно утратившие свой первоначальный цвет, да и прорех в них было больше, чем ткани.

Я растеряла все манеры и так и стояла с открытым ртом.

— Привела с собой американца, как я посмотрю? — спросила Мэгги по-ирландски.

Я посмотрела на Гарольда и пожала плечами.

— Да, я слышала, что вы собираете истории, — все так же по-ирландски продолжила Мэгги, а потом жестом пригласила нас внутрь. Гарольд нырнул под притолоку, я — следом за ним.

От вони, царившей в доме, я едва не выскочила наружу, только-только переступив порог. Пахло сыростью, землей, палеными волосами и чем-то гнилостным. Мэгги взяла щипцами уголек из камина и раскурила трубку.

— Итак, вы знаете, почему мы к вам пришли? — спросил Гарольд.

— Это страна шепчущих трав, мистер Краусс. Мало что происходит в Торнвуде, о чем я не знаю.

Я перевела ее ответ. Глаза все еще привыкали к темноте, и тут я заметила два зеленых огонька наверху. Я инстинктивно отшатнулась, а Мэгги рассмеялась:

— Это всего лишь кошка, девочка. Садитесь.

Я поискала взглядом, куда можно опуститься, но в темноте смогла различить лишь несколько ящиков, накрытых кусками старой ткани. Как бы ни дурачила Мэгги местных жителей, богаче это ее не сделало.

— Я хочу поговорить с вами о вере в фейри, которая существует здесь, в Торнвуде. — Гарольд достал из сумки блокнот, хотя я сомневалась, что при таком свете он сможет разглядеть даже саму страницу. — Вы, наверное, слышали: я объездил все западное побережье, встречался с местными жителями, исследовал ваши удивительные земли.

Я переводила, но Мэгги, казалось, не слушала меня. Она криво усмехалась, постукивая трубкой по губам. Слова ее не интересовали, она искала что-то между слов.

— Ага, и я вижу, что это сотворило с тобой, парень, — сказала она, внезапно переходя на английский язык и пристально глядя на Гарольда. Сильный акцент в ее речи наводил на мысли о Корке или Керри[21]. — Не задерживайся в Ирландии, собиратель историй, не то она тебя настигнет. — Мэгги изобразила руками, будто хватает кого-то, и дико захихикала. Даже в темноте я видела, какие черные у нее ногти. Оставалось надеяться, что Гарольд быстро получит от нее все, что хочет: я не собиралась проводить в этой хижине ни одной лишней минуты.

— В путешествии я встречал представителей старшего поколения, которые верили, будто фейри — это души наших умерших близких, — продолжал Гарольд, не обращая внимания на замечания Мэгги и теребя воротник рубашки.

Провидица сделала глубокую затяжку и выдохнула клубы дыма, как дымоход при слабой тяге.

— Это верно. Говорят, если ты похоронил много друзей, значит, многие фейри будут к тебе дружелюбны. Однако верно и другое: коли в земле лежит много твоих врагов, значит, много фейри захотят причинить тебе вред.

— А вы держите контакт с Добрым Народцем? — спросил Гарольд.

— Контакт? О-хо-хо, ты слышала, девочка, контакт! — Она рассмеялась.

— Нора Дули рассказывала, что вы можете возвращать умерших к жизни, призывать их с того света. Это правда?

Смех прекратился. Помолчав, Мэгги ответила:

— Люди ищут утешения, и я могу им его дать. Да, у меня есть дар: я вижу то, что сокрыто от глаз других, я стараюсь вернуть тех, кто остался в прошлом. Но не всегда получается. Решают они, не я.

Я услышала знакомый звук — скрип карандаша Гарольда по бумаге, — и он, казалось, загипнотизировал старуху.

— Есть у меня история для тебя, собиратель.

Мы оба вскинулись, как собаки, ожидающие подачки со стола.

— Но не для ушей девчонки, не для ушей кого-то из деревенских. Я поклялась, что никому из местных не расскажу об этом, и до сих пор держала свое слово.

— Я гарантирую конфиденциальность. — Гарольд поправил очки.

— Ты не будешь упоминать мое имя? — уточнила Мэгги.

— Даю слово. Меня интересует только ваша история, ничего больше.

Оба посмотрели на меня, и стало ясно, что мое присутствие больше не требуется. Я бы солгала, если бы сказала, что не испытала облегчения при мысли, что могу покинуть эту лачугу. Поднявшись на ноги, я переборола желание отряхнуться.

— Я буду ждать на вершине холма, возле камней, — сказала я, а сама подумала про кустарник у хижины. Идеальное укрытие.

Колючие кусты защищали от ветра, и я устроилась поудобнее — насколько это было возможно. До этого я довольно долго вышагивала в сторону холма, чтобы обмануть их, а потом срезала дорогу и вернулась вдоль линии ясеней, огибающих хижину. Было трудно разобрать, о чем говорят внутри, но, к счастью, солома на углу низкой крыши растрепалась, обнажая стропила. Когда стихал ветер, я наклонялась вперед и могла расслышать разговор в доме.

— Я предупреждала их, чтоб не трогали дерево, — сказала Мэгги. — Говорила, что это не к добру.

— Какое дерево? — уточнил Гарольд.

— Боярышник, что рос возле Торнвуд-хауса.

Я навострила уши. Мегги хотела рассказать что-то про Хоули?

— Но кто будет слушать старуху Мэгги Уолш! Минуло несколько лет, и однажды поздно вечером ко мне пришла гостья. Гремел гром, дождь барабанил по крыше — собаку из дому не выгонишь в такую погоду. И вот я открыла, а на пороге стояла она, вся такая разряженная. Она была в отчаянии. Да, именно так, в конце концов они всегда приходят к cailleach[22], потому что никто больше не поможет.

— Леди Хоули? Она пришла к вам просить о помощи?

В эту минуту надоедливая галка закаркала, усмотрев какую-то невидимую угрозу. Я попыталась утихомирить ее, замахала руками и показала ей язык — и это, похоже, сработало. Расправив крылья, птица полетела на юг, к реке. Я успокоила дыхание и снова прислушалась, стараясь разобрать шепот в хижине.

— «Они не настоящие», — твердила она мне. Эти близнецы сводили ее с ума. Глаза у нее были красные от слез, она вся дрожала. Она знала, что это не они.

— Что вы имеете в виду? — озадаченно переспросил Гарольд.

— Ровно так она и сказала: «Эти два беса — не те дети, которых я родила. Они визжат и сосут мое молоко, завывают день и ночь, будто в них вселился дьявол». Она больше не узнавала своих детей, говорила, что это не ее кровь.

Мое сердце забилось быстрее. Я подползла поближе к дыре, оцарапав лицо и руки колючками ежевики.

— Понятно. А почему она обратилась к вам, а не к доктору, например?

— О, можешь быть уверен, я последняя, к кому она обратилась. Доктор советовал ей отдохнуть, а она об этом могла только мечтать. Но у нее была горничная, осторожная и умная, которая привела ее ко мне. Я видела такое раньше и знала, что делать, коли мать не оберегла своих детей железом.

— Извините, я не понимаю, — остановил ее Гарольд. — Что именно должна сделать мать?

— Видишь ли, собиратель историй, если мать перестает узнавать собственное дитя, причина всегда в одном — перед ней подменыш.

Ветер донес до меня последнее слово. Я потрясла головой, пытаясь избавиться от него, но все было бесполезно.

— Знаешь, кто такие подменыши, собиратель историй? Добрый Народец крадет здорового ребенка и заменяет его своим. Это болезненное, вечно голодное, ненасытное и крикливое отродье. Местные женщины знают, что для защиты надо вешать над колыбелью чистое железо, но леди Хоули этого не сделала.

Я немного оправилась от первого шока. Я надеялась, что они не слышали меня.

— Но она сказала, что сделает все, чтоб вернуть своих детей. И я взялась изгнать отродья туда, откуда они явились.

— И, эм, вы преуспели в ваших… начинаниях?

— Ха, я пыталась! Чтобы избавиться от подменыша, надо подвергнуть его опасности. Фейри не в силах смотреть, как страдает их родная кровь, а потому они придут забрать свое дитя и вернут человеческого ребенка. Есть разные способы…

Тут Мэгги перешла на шепот, и несколько фраз ускользнули от моего слуха. Но вскоре она снова заговорила громче.

— …и наперстянка. Я видела, как отродья фейри изгоняли огнем или водой, но леди Хоули не захотела. Поэтому я велела принести близнецов на вершину Cnoc na Sí в следующее полнолуние. Один путник сделал для меня ящик, достаточно большой, чтобы вместить обоих детей, и мы вырыли яму в земле.

— Погодите, я не уверен, что правильно понимаю вас, — проговорил Гарольд. — Вы хотите сказать, что… Простите, вы имеете в виду, что вы решили каким-то образом навредить детям?

— Конечно нет! Я положила их в ящик и закрыла крышкой. Дикие животные не добрались бы до них, и мы сидели и ждали, пока na Daoine Maithe придут, чтобы забрать свое.

— Вы… похоронили их?! Заживо?!

Гарольд уже не скрывал тревогу в голосе. Я крепко зажала рот рукой, чтобы невольный вскрик не выдал меня.

— Ах, никто их не хоронил! Я слышала, как они завывают, когда мы отошли, чтобы спрятаться в кустах. Но все было напрасно. Горничная запаниковала, побежала в большой дом и рассказала обо всем лорду. Он бросился на холм и откопал подменышей до того, как фейри успели вернуть его настоящих детей. Той ночью лорд избил жену и пригрозил отправить нас всех на виселицу. Но его гордость спасла нас. Он не мог допустить, чтобы люди узнали о том, что сотворила его жена. Горничной заплатили, а я поклялась молчать, только бы спастись от виселицы, а бедную леди Хоули отволокли домой. На следующий день ее нашли под окном со сломанной шеей. Поверь мне, собиратель историй, в этом доме никогда не будет счастья. Он проклят, а вместе с ним и все его обитатели.

Я осела на траву, чувствуя, как кружится голова и тошнит. «Это не может быть правдой», — сказала я себе. Все знают, что Мэгги Уолш — безумная злобная старуха. Она просто все выдумала для Гарольда и наверняка еще попросила у него денег или еды. А леди Хоули нет в живых, чтобы опровергнуть эту историю.

И все же мне было интересно, что подумал Гарольд. Поверил ли он? Я услышала, как он прощается с провидицей, и это привело меня в чувство. Я бросилась в сторону холма, мышцы ног горели — я удирала прочь от Мэгги и ее историй.

Гарольд ни словом не обмолвился о том, что узнал от Мэгги, а я по пути обратно не умолкала, притворяясь, что не слышала их разговор. Я думала о двух малышах, наполовину людях, наполовину фейри, об их полубезумной матери, выбросившейся из окна. Это слишком чудовищно, чтобы быть правдой. Если все, о чем рассказала Мэгги, случилось на самом деле, то близнецам Хоули повезло остаться в живых — ведь всякий мог подтвердить, что они совершенно точно люди. Бедняжка леди Хоули, должно быть, сошла с ума, раз решилась на столь отчаянный поступок. Как это грустно — думать, что твоих детей похитили, что вместо них оставили жутких подменышей!

Возможно, мама была права и мне стоило держаться подальше от Мэгги Уолш.

Чем дальше мы удалялись от лачуги провидицы и ее кошмарных историй, тем больше к нам возвращалось привычное состояние духа. На одном из полей мы увидели отца: он боронил землю, готовя ее к весеннему посеву. Он запряг нашего старого коня Энгуса — его назвали в честь шотландца, который когда-то продал его нам на ярмарке. Солнце клонилось к закату, и эта картина — природа, человек, животное, работающие в едином порыве, — являла собой поразительное зрелище. Мы помахали отцу, и он ухватился за возможность прервать работу.

— ‘Bail ó Dhia ar an obair! — традиционно поприветствовала я отца, что означало «Благослови Бог твою работу!».

— Добрый день, мистер Батлер, — сказал Гарольд, и его американский акцент прозвучал не так явно.

— Как продвигается ваша работа? — спросил отец, утирая лоб носовым платком.

— Положа руку на сердце, я не могу называть наши исследования работой, когда вижу вас и Энгуса в поле, — признался Гарольд.

— Что ж, попробуй, если хочешь, — хмыкнул отец.

Я окинула взглядом безупречно чистые брюки и ботинки Гарольда и решила, что папа сошел с ума предлагать такое.

— А можно? — с восторгом спросил Гарольд.

Я поняла, что он тоже хочет позабыть о Мэгги Уолш и ее бреднях.

Прежде чем отец успел ответить, Гарольд перемахнул через ограду и принялся заправлять штанины в носки. Я облокотилась на стену, приготовившись наблюдать. Энгус повернул голову и так посмотрел на Гарольда, как будто он тоже сомневался в пригодности этого джентльмена к работе в поле. Взявшись за поводья, Гарольд крикнул: «Юху-у!» — как и полагается истинному американцу, но Энгус по-американски не понимает, вот и остался стоять истуканом. Я рассмеялась, и Гарольд удвоил усилия. Снова тряхнув поводьями, он завопил: «Н-но-о-о! Но-о-о!» Энгус, должно быть, сжалился, потому что рванул с места, да так неожиданно, что застиг Гарольда врасплох, и тот шлепнулся в грязь. Мне пришлось прижать руку ко рту, чтобы не засмеяться во весь голос. Отца приличия смущали меньше, так что он расхохотался и протянул руку Гарольду, помогая подняться. Бедняга был весь в грязи, но, верный себе, все так же добродушно улыбался.

— У нее хватает лошадиных сил, не так ли? — заметил он, отряхиваясь.

— Не вздумай сказать такое Энгусу, он все-таки мальчик! — Я изо всех сил сдерживала смех.

Гарольд перелез через ограду обратно ко мне, стараясь скрыть смущение.

— Что ж, по крайней мере, это было весело! — резюмировал он и засмеялся.

— Ох, Гарольд, придется тебе как следует надушиться одеколоном, когда поедешь сегодня вечером в Торнвуд-хаус, — сказала я и тут же осеклась. По лицу Гарольда было понятно, что он подумал о том же, о чем и я. Мои слова, будто рыбацкие сети, выудили на поверхность жуткую историю Мэгги Уолш.

— Так, значит, вечером будешь ужинать в компании аристократов? — поинтересовался отец. — Да уж, из грязи в князи, а?

— Я пока не знаю, пойду ли, но да, Джордж Хоули пригласил нас на ужин в честь их с мисс Оливией дня рождения, — кивнул Гарольд.

— Нас?

— Анну и меня.

— Анну? Мою Анну пригласили в большой дом? — переспросил отец, не веря своим ушам.

— Мама сказала, она меня не отпустит, — пробурчала я, глядя в землю.

— И почему бы тебе не пойти? — растерялся папа.

Я могла сказать ему правду, но моя хитрая натура — о существовании которой, признаюсь, я раньше не подозревала — решила промолчать.

— Ты ведь тоже там будешь, да, Гарольд? — спросил отец. — Значит, решено. Не волнуйся, Анна, я все улажу с мамой, — ласково заверил он.

Сердце стучало как сумасшедшее. Тесс была права: в эту минуту ничто не радовало меня больше, чем мысль, что мы все-таки взялись шить платье. Однако если к вечеру его нужно закончить, то стоило поторопиться: работы еще полным-полно. Я сказала отцу, что пойду к Тесс, а у него будет время поговорить с мамой в мое отсутствие. Наверняка случится жаркий спор, и я не хотела быть ему свидетельницей.

— Я собирался одолжить двуколку у священника, чтобы заехать за тобой, — сказал Гарольд.

— Буду очень ждать! — ответила я и с такой яростью закрутила педали, словно у моего велосипеда отросли крылья.

Сара подняла глаза от дневника Анны и уставилась на свое отражение в зеркале на туалетном столике. Она с трудом могла осмыслить то, что только что прочла.

— Бедная Анна, — шепнула она, касаясь страницы. Кончиками пальцев провела по буквам, будто пытаясь сквозь время дотянуться до девочки, утешить ее.

Она принесла в постель утреннюю чашку чая, надеясь унять похмелье. Судя по всему, на дворе стоял уже полдень. Весь мир Сары сузился — теперь в нем существовали только дневник Анны и необычные события, происходившие в Торнвуд-хаусе. Все было описано в таких душераздирающих подробностях, что Сара почувствовала себя — уже не впервые — незваной гостьей, влезшей в чужую жизнь.

Она припомнила промелькнувшее в рассказе Анны описание прорицательницы. Эта женщина до ужаса походила на ту старуху, которую Сара встретила накануне. Но это ведь невозможно, не так ли? Мэгги Уолш давно умерла. От одной мысли о странной женщине Сара вздрогнула. А что насчет Джорджа Хоули? Очевидно, он принадлежал к высшим слоям и пользовался своим положением, думая, что стоит выше закона. Ему полагалось предстать перед судом за свои преступления, но, может, есть какой-то другой закон — закон жизни, самой природы, которая вела счет его грехам? Сара никак не могла разобраться, откуда взялась эта армия пчел? Вопросы без ответов крутились в голове, пока наконец их не прервал громкий стук в дверь.

— Привет! — крикнули снаружи. Сара так и провела ночь, в пижаме и с немытыми волосами. Сегодня она не хотела никого видеть. В голове пульсировала боль, во рту стоял такой привкус, будто там что-то умерло. Она намеревалась сидеть и тихо ждать, пока незваные гости уйдут.

— Привет! — повторили за дверью. — Есть кто дома?

Голос казался знакомым.

— Иду! — неохотно отозвалась Сара, натягивая кардиган и собирая волосы в пучок.

В окно она увидела Хейзел, которая прыгала по дорожке в саду, повторяя какие-то па из традиционных ирландских танцев. Длину ног подчеркивали разноцветные легинсы; девочка была полна энергии и грации.

— Привет, — поздоровалась Сара, прислоняясь к приоткрытой двери. Голос звучал на октаву ниже, чем обычно. — Не хочешь зайти?

— Нет, я подумала, мы с тобой можем поехать посмотреть Неда Дилейни. Он выступает сегодня в библиотеке в Эннисе.

Сара машинально коснулась волос и опухшего лица, как будто ее вид давал ей освобождение от посещения любых незапланированных экскурсий.

— На самом деле я не собиралась… Что еще за Нед?

— Он спас боярышник, заставив власти передвинуть автостраду. Ну, знаешь, Заклинатель Фейри?

Сару восхищало, что в этой стране можно называть себя Заклинателем Фейри, и это будет звучать совершенно естественно.

— О, ну да, само собой.

— Ты сказала, что ради этого приехала в Ирландию, — прямо, как умеют только дети, заявила Хейзел. Из уст кого-то другого это наверняка прозвучало бы обвинением.

— Конечно. Именно так я и сказала.

Видимо, деваться некуда.

— А твой отец знает, что ты здесь?

— Ага. Выступление начинается в три, так что…

— Дай мне десять минут. Ну, может, двадцать… А вообще, не хочешь зайти?

Маленький городок Эннис показался Саре необычным. Несмотря на проливной дождь, приглушивший краски, он мог похвастаться открыточными видами — вероятно, из-за ярких магазинов, украшенных как будто специально для фото. Они сели в автобус возле церкви в Торнвуде, и по пути Хейзел показывала Саре местные достопримечательности — свою школу и поле для игры в гэльский футбол.

— Это как американский футбол? — уточнила Сара.

— Нет, больше похоже на регби, — терпеливо объясняла Хейзел.

— Но мяч хватают руками?

— Да, но нельзя все время держать его, надо бросать и ловить, когда он отскакивает от земли.

— То есть это как баскетбол? Только без обруча.

— Вроде того. Цель — забить гол, но ты получаешь очки, если мяч перелетит через перекладину.

— Эм…

В таком режиме они ехали минут двадцать, пока не оказались в Эннисе. Сара была рада отвлечься и перед выходом из дома даже приняла обезболивающее. Ссоры с Джеком и неумелой попытки напиться хватило бы с лихвой, но, когда на ум приходило воспоминание о неловкой ситуации с Ораном, Сару передергивало. И еще история Анны: Сара переживала из-за прочитанного куда сильнее, чем могла предположить.

— Ты слышала про женщину по имени Мэгги Уолш?

— Старая прорицательница, — не задумываясь ответила Хейзел.

— Так она известная личность?

— Можно сказать и так. Говорят, ее частенько видят в деревне, но мне не случалось. — В голосе девочки сквозило разочарование. — А что? Ты ее встретила?

Сара покачала головой, как бы говоря: разумеется, нет, что за глупости. Может, Хейзел и приходила в восторг от мысли о привидениях, разгуливающих средь бела дня, но Сара определенно придерживалась иного мнения.

Хейзел привела их в библиотеку, расположенную позади маленькой уютной церкви в центре города. Сара увидела много семей с детьми и осознала, что мероприятие куда масштабнее, чем ей представлялось. Что ж, по крайней мере, этот день она проведет в компании живых людей. Они зашли внутрь, и гул голосов наполнил воздух, как густой туман. Все предвкушали встречу с Недом Дилейни, и Сара удивилась, что эти дети готовы оторваться от экранов своих телефонов, чтобы послушать истории про фейри.

Вокруг сцены полукругом стояли стулья, а на полу были разбросаны подушки. Откуда-то появилась женщина, взошла за кафедру и попросила всех занять места, потому что seanachaí мистер Дилейни вот-вот будет здесь.

— Что значит это слово? — спросила Сара.

— Это такой человек, вроде рассказчика историй.

Все умолкли и расселись, и Сара почувствовала себя как в театре. Представление началось с того, что Заклинатель Фейри прошел мимо них и медленно поднялся на сцену. Его внешний вид и торжественность, с которой он появился, восхитили Сару. Если бы не повисшая в воздухе тишина, она бы невольно прыснула со смеху, потому что на постаменте стоял ирландский ответ Гэндальфу — только гораздо ниже. Мужчину, которому могло быть как сорок, так и сто лет, едва было видно за внушительной бородой: точно клыки моржа, усы огибали рот, переходя в бороду, что тянулась к земле. Наверное, он уже начал лысеть, но копна волос окружала его голову, словно нимб из серебристого шиповника. Пара старомодных очков снабжалась такими толстыми линзами, что было трудно сказать, есть ли у него вообще глаза.

— Как-то один старик рассказал мне — и его словам можно верить! — Нед погрозил пальцем на случай, если кто-то заподозрит обратное. — Так вот, он сказал: «Фейри выглядят точно как мы. Человек, сидящий рядом с тобой, может оказаться фейри, а ты даже не догадаешься». Разве эта мысль не пугает? Они могут принимать любую форму, какую только захотят.

Нед позволил слушателям свыкнуться с этой тревожной мыслью. Сара и Хейзел взволнованно переглянулись, как и их соседи. Нет, этот человек не собирался кормить их сказками в духе Диснея, как полагала Сара, на уме у него было нечто более поучительное. Она увидела, что маленький мальчик, сидящий рядом с ней, прижался к отцу. Отец нервно улыбнулся ему, наверняка уже сомневаясь, что приходить в библиотеку было удачной идеей.

— Как-то ранним утром один мужчина шел на ярмарку, собираясь продать коня. Он шел мимо ворот большого дома, и тут появился маленький человечек и спросил, сколько мужчина собирается выручить за продажу животного. Тот сказал — восемь фунтов, и человечек рассмеялся, заявив, что кое-кто даст за такого коня все сорок фунтов. Разумеется, мужчина подумал, что человечек, должно быть, сумасшедший, потому что на такие деньги в те времена можно было жить добрых два года. Но долго уговаривать его не пришлось, и он последовал за человечком. Однако в дом они не пошли: незнакомец повел его по какому-то туннелю вниз, под землю, все глубже и глубже. В какой-то момент мужчине стало страшно, потому что он понял, что назад дороги нет: он сбился, считая повороты и изгибы туннеля, и вряд ли смог бы выбраться самостоятельно. Так что выбора не было, ему оставалось только идти следом за человечком.

Нед был прекрасным рассказчиком. Он менял голос, активно жестикулировал, выражение его лица передавало эмоции, и это привлекало внимание не только детей, но и взрослых. Оглядевшись, Сара поняла, что зрители в восторге.

— Наконец они дошли до конюшни, и человечек велел привязать там лошадь и идти в большой зал, где мужчине дадут денег. В зале толпились сотни нарядных людей, они пировали и веселились. Некто, сидевший в самом дальнем конце зала, вручил мужчине мешочек, полный золота, и пригласил остаться на ужин. От еды исходил такой аромат, что у мужчины слюни потекли, и он согласился остаться и сел на углу длинного стола. Какая-то молодая женщина принесла ему еды, но предупредила: «Если съешь хотя бы кусочек — уже никогда отсюда не выйдешь». А потом исчезла. Мужчине это показалось очень странным, но он вспомнил, что всегда говорила его жена: лучше перестраховаться, чем потом жалеть, — и он не притронулся к еде. И тогда человек в дальнем конце зала, тот, который дал ему золото, крикнул: «Почему ты не ешь?» Мужчина ответил, что не может, ведь дома его ждет жена, и она готовит ему ужин. «Это невежливо — отказываться разделить с нами трапезу», — настаивал странный человек. Но мужчина все равно отказался. Когда он в третий раз отклонил предложение поесть, зал преобразился. Красивые люди превратились в жутких уродливых существ — и мужчина бросился бежать со всех ног.

К этому моменту Нед Дилейни пришел в возбуждение и в его голосе звучал такой неподдельный ужас, будто страшные существа гнались за ним самим.

— Очнулся мужчина утром, на траве возле входа в свой дом. Из дверей вышла жена и спросила, где его носило всю ночь. Он подумал, что, должно быть, выпил слишком много в пабе накануне, но когда нащупал золото в кармане, то догадался: он был во дворце фейри.

После окончания рассказа в комнате на некоторое время воцарилась тишина. Нед действительно был хорошим рассказчиком: Саре на миг показалось, будто главный герой его истории — она сама. Все остальные наверняка тоже попали под чары Неда.

Но тут он хлопнул в ладоши, возвращая всех в реальность, и подвел итог:

— И все это было на самом деле, чтоб мне с места не сойти!

Зал взорвался бурными аплодисментами, и Нед коротко поклонился. Истории лились из его уст одна за другой, такие же захватывающие и рассказанные с тем же жаром: о привидениях, о тропах фейри, о священных колодцах. Когда он закончил, люди как-то сами быстро выстроились в очередь: дети и взрослые хотели подписать у него книги или сфотографироваться с ним. У Хейзел имелся при себе экземпляр последней книги Неда «Добрый Народец», поэтому они присоединились к очереди, которая извивалась, огибая книжные стеллажи.

Он казался человеком из другой эпохи, и, когда они приблизились, Сара не знала, как корректно обращаться к нему.

— Здравствуйте, мистер Дилейни, — в конце концов определилась она.

— Что я слышу! Это что — американский акцент? — поинтересовался Нед.

— Да, я родом из Бостона. А прилетела из Нью-Йорка.

— Что ж, добро пожаловать в графство Клэр! — сказал он. — А тебя зовут Хейзел, не так ли?

— Да! Откуда вы знаете мое имя?

— Оно такое необычное, что я вряд ли мог забыть. И конечно, я помню, как вы с папой участвовали в марше протеста.

Сара видела, как просияла Хейзел. Очевидно, Неда Дилейни здесь уважали, даже если не верили в его рассказы про Добрый Народец.

Он подписал книгу Хейзел, и та рассказала, что Сару очень интересует боярышник, ради которого власти изменили маршрут автострады.

— Из-за этого дерева она и приехала в Ирландию, — сообщила Хейзел.

— Все немного сложнее, конечно! — Сара смущенно рассмеялась, оглядываясь на двух женщин, стоящих позади них.

— Что ж, туристы приезжают к нам со всего мира, правда, Хейзел?

— Не хочу отнимать у вас время, — сменила тему Сара, — но вы можете что-нибудь рассказать о… пчелах?

Она невольно понизила голос, будто разговор на подобную тему звучал странно в комнате, полной людей, которые только что слушали сказки про фейри.

— Я много чего могу рассказать о пчелах! — Нед лукаво подмигнул. — А что вас интересует?

— Ну, знаете, просто обычные… вещи… про пчел… что-нибудь из области фольклора?

Длинная очередь нисколько не беспокоила Неда. Он пустился в долгие объяснения, будто в запасе у него имелось все время в мире.

— Есть много легенд, в которых упоминаются пчелы, — и в ирландской культуре, и в целом в европейской. Существует обычай общения с пчелами, согласно которому им рассказывают о важных событиях в жизни хозяев: рождении детей, свадьбах, смерти кого-то из членов семьи. Считалось, что если не соблюдать этот обычай, то пчелы не оплачут умершего и за это придется поплатиться.

— Поплатиться как? — уточнила Хейзел.

— Пчелы покинут улей, перестанут приносить мед… могут даже погибнуть. В древние времена пчел считали священными, верили, что они держат связь между нашим миром и потусторонним. Еще полагали, что пчелы повинуются фейри и могут исполнять их приказания.

— Вы хотите сказать, фейри могли использовать пчел, чтобы… например, напасть на кого-то?

— Конечно, если таково было их намерение. Я должен заметить, что это весьма необычные вопросы, мисс…

— Харпер. Сара Харпер.

— Сара нашла дневник в дупле дерева… — вмешалась Хейзел, но Сара ее перебила:

— Господи, ты только посмотри, который час! Нам давно пора домой, — и подтолкнула девочку в сторону выхода. — Большое спасибо, мистер Дилейни, была рада познакомиться с вами! — крикнула она напоследок.

Через пару секунд после того, как рой пчел свалил Джорджа в реку, я открыла глаза. Вокруг было так тихо, что я засомневалась, не почудилось ли мне все это. А потом увидела ее. Она стояла передо мной, так же как в тот день, когда явилась к моей постели.

— Милли! — крикнула я. Слезы полились сами собой, будто только и ждали момента. Я всхлипывала и дрожала от пережитых потрясений.

— Все, он сгинул, его больше нет, — Милли приблизилась ко мне, но не прикоснулась. — Я не могу долго оставаться здесь, Анна, но ты в безопасности. — Она оглянулась, будто кто-то стоял у нее за спиной.

Она была одета в свое летнее желтое платье, но, когда в глазах перестало рябить, я осознала, что Милли выглядит как-то иначе. Кожа неестественно переливалась, становясь то бледно-зеленой, то желтой, то белой, как кора березы. Она неподвижно сидела рядом со мной, но я замечала какое-то мельтешение. Наконец я разглядела, что это: крошечные крылатые существа порхали вокруг моей сестры. Словно белые бабочки, они витали вокруг ее головы, путались в локонах, среди листьев и травинок, перелетали с руки на руку, трепеща крылышками, — но это, казалось, нисколько ее не беспокоило. Я поняла, что моя Милли стала теперь частью природы. Она принадлежала к другому миру, она изменилась и никогда больше не сможет вернуться. Она была недосягаемой.

— Ты спасла меня от него, — дрожащим голосом вымолвила я.

Мы посмотрели в сторону реки, но там ничего не было видно.

— Мне… мне вообще не стоило приезжать сюда сегодня, — пробормотала я, восстанавливая ход событий. — Мама говорила… и если б я осталась дома, он… Джордж…

Я замолчала, не в силах больше сказать ни слова.

— Успокойся, сестренка. Судьба Джорджа Хоули была предначертана задолго до того, как он встретил тебя. — Голос Милли звучал очень мудро, по-взрослому. — Ты ни в чем не виновата.

Мне почудилось, что я слышу чьи-то шаги, и по выражению лица Милли я поняла, что не ошиблась.

— Милли, пожалуйста, постой! — отчаянно зашептала я. — Мне так жаль… Прости, что я струсила, что не попрощалась с тобой!

— Тебе не за что просить прощения, Анна. А теперь я должна идти, а тебе нужно перестать искать меня, — и она наклонилась, закрывая мои глаза ладонью.

— Милли, я так скучаю по тебе!

По телу пробежала дрожь, и я услышала, как она шепнула:

— Помнишь, что я всегда говорила тебе?

Я больше не чувствовала ее присутствия, я осталась совсем одна. Следующее, что я помню, — Гарольд, склонившийся надо мной, спрашивающий, все ли со мной в порядке.

— Что случилось, Анна? Ты вся дрожишь! — он снял пиджак и укутал меня. — Ох, твое платье!.. Где Джордж? — Он поднял глаза, напряженно всматриваясь в темноту.

От одного упоминания его имени я разрыдалась. Откуда-то из дома вышла Оливия и окликнула Гарольда, добавив что-то еще про фокстрот, который он ей обещал. Я вся сжалась, попыталась прикрыться остатками платья. После того, что произошло, я не могла взглянуть ей в глаза.

— О! — она остановилась перед беседкой в изумлении. — Вижу, ты нашел свою маленькую фермершу.

— Она напугана, нужно отвести ее внутрь, — ответил Гарольд.

— Мой брат тебя отверг, не так ли? — безжалостно спросила Оливия. — Неужели ты в самом деле думала, что его заинтересует кто-то вроде тебя? Что за глупости! — она запрокинула голову и рассмеялась.

Гарольд взял меня на руки и понес куда-то.

— Пожалуйста, только не в этот дом! — Я стучала зубами.

— Но тебе надо в тепло, Анна, — мягко возразил он. Я поймала его взгляд, без слов умоляя прислушаться ко мне.

— Ладно, тогда в конюшню. Я попрошу подать экипаж.

В тот момент я не осознавала, что пребываю в шоке. Позднее Гарольд объяснил, что мозг не может осмыслить все в один момент. Я думала: может, мне все приснилось? С того самого момента, как я ступила на лужайку перед Торнвуд-хаусом, все казалось таким нереальным. Гарольд запрягал лошадь, а я забралась в повозку и дрожала, хотя он завернул меня в мое и свое пальто. Вдруг на ум пришла горничная из Корка. Значит, она говорила правду. Я своими глазами видела, как очаровательный мастер Джордж в одно мгновение обратился в чудовище, и теперь мне было стыдно, что я не поверила ее словам. Она в самом деле беременна от него? Меня тошнило от воспоминаний о том, как мы сплетничали, обвиняли ее во лжи и отказывались верить, что Джордж способен на насилие.

Дорогу я видела как в тумане. Когда мы добрались до дома, на глаза невольно навернулись слезы. Только недавно я уезжала отсюда юная, невинная, полная надежд и мечтаний. А теперь мне казалось, что в этом мире не осталось ничего хорошего. Как наивна я была, в этом своем собственноручно сшитом платье и маминых жемчугах!

Вспомнив о жемчуге, я прикоснулась к шее. Ох! Я потеряла ожерелье!

— Мамин жемчуг! — вскрикнула я, напугав Гарольда. — Я где-то потеряла его, мне придется вернуться!

— Ш-ш-ш, — успокоил Гарольд. — Не нужно переживать. Я поеду туда утром первым делом и разыщу ожерелье. — И он нежно погладил меня по голове.

Я знала, что он хочет утешить меня, но все равно отодвинулась. В тот момент мне меньше всего хотелось чувствовать чужие прикосновения.

— Наверное, я должен разбудить твою маму, чтобы она позаботилась о тебе.

— Боже, нет, Гарольд, пожалуйста! — взмолилась я. — Мама ничего не должна узнать! Она с самого начала была против, чтобы я ехала на этот праздник, и была права, — и на этих словах я снова разрыдалась.

— Я должен что-то сделать, Анна! Не могу же я просто оставить тебя одну! И ты должна кому-нибудь рассказать о том, что случилось.

Единственным местом, где я могла почувствовать себя в безопасности, был коровник. Я велела Гарольду оставить повозку на дороге, чтобы никого не будить. Мы прокрались за дом и зашли в сарай, где на подстилке из соломы уютно свернулась Бетси. Знакомый теплый землистый запах успокаивал меня. Я зажгла фонарь и нашла маленький табурет, на котором обычно сидела, когда доила Бетси, а еще старый деревянный ящик — для Гарольда. На крючке висело старое одеяло, и Гарольд использовал его, чтобы укрыть нас обоих.

— Этого хватит, чтоб ты согрелась?

— Думаю, да. — Я печально улыбнулась. — Сейчас я хочу быть здесь.

Гарольд окинул взглядом крошечный сарай: побеленные стены, деревянные балки, каменный пол, устланный соломой.

— Мне нравится, — сказал он. — Уверен, к запаху навоза можно привыкнуть… Не хочешь рассказать, что произошло между тобой и Джорджем?

Я глубоко вдохнула.

— Можно сначала ты послушаешь про Милли?.. Понимаешь, я хотела рассказать про свою сестру с того самого момента, как ты появился в Торнвуде, но не знала, могу ли доверять тебе. Теперь в этом нет никаких сомнений. Прежде чем пойдет речь про… остальное, ты должен узнать о Милли.

— Я не знал, что у тебя есть сестра, — озадаченно проговорил Гарольд. — Она живет в Торнвуде?

— Она живет на Холме Фейри, — ответила я. — Вместе с Добрым Народцем.

Какое-то время я молчала, давая Гарольду время осмыслить мои слова. Слышалось только дыхание Бетси. Ее нос поблескивал в свете лампы, и, казалось, наше присутствие в такой поздний час нисколько ее не смущало.

— Будет лучше, если ты расскажешь все с самого начала, — наконец вымолвил Гарольд, хлопая себя по карманам в поисках карандаша и блокнота, не осознавая, что он одет во фрак и что при нем нет его обычной сумки. Его улыбка подбодрила меня, и я снова сделала глубокий вдох, как будто собиралась нырнуть на глубину.

— Эмили — Милли — была самой старшей из нас, на год старше Падди. Она нам всем была как вторая мама, заботилась обо мне, как иные дети заботятся о своих куклах. Я боготворила ее, ходила за ней хвостиком и во всем старалась быть как она.

Мне приходилось глубоко дышать между фразами, чтобы удержаться от слез.

— Она учила меня, как залезать на большой дуб, который растет на окраине нашей фермы. Постепенно я становилась все смелее, но всякий раз, когда я пугалась и оглядывалась на нее, она говорила: «Все хорошо, я прямо за тобой!» Эта фраза стала чем-то вроде секретного послания, понятного только нам двоим. Когда я сталкивалась с чем-то страшным, Милли всегда повторяла это, и я чувствовала, что все будет в порядке… В одиннадцать лет она слегла от чахотки. Ее изолировали от всех, она лежала в комнате родителей — так велел доктор. Это было невыносимо, мы не могли зайти к ней, не могли поиграть вместе или обняться. Она ела в одиночестве, и только одна мама иногда составляла ей компанию, потому что чахотка очень заразная.

Говорить о Милли всегда было нелегко, но после того, что случилось в Торнвуд-хаусе, воспоминания о ней меня успокаивали. Я увидела ее снова после стольких лет, и казалось, мы не разлучались ни на минуту. Дома я почти никогда не упоминала ее имя, боялась расстроить или, хуже того, рассердить родителей.

— Я была очень маленькая и не думала, что человек может умереть в одиннадцать лет. Не уверена, что, когда она ушла от нас навсегда, я осознала это.

— Мне так жаль, Анна, — сказал Гарольд. Он хотел взять меня за руку, но я не позволила. — Горе — мрачный лабиринт, и даже взрослому нелегко брести по нему. Но потерять кого-то столь близкого в детстве… мне понятно твое стремление осмыслить это.

— Мама говорит, все оттого, что я не пришла на ее похороны. — Я глядела в темноту и видела картины прошлого. — В то утро я убежала из дома и забралась на старый дуб. И еще месяц после смерти Милли каждый день я ходила туда, думала, что она там, просто прячется от всех, что однажды мы вернемся домой и посмеемся и позабудем этот ужас.

Гарольд потянулся ко мне, но тут же извинился. Я знала, что он хочет утешить меня, и хотела сделать шаг ему навстречу. Я протянула руку, и он коснулся кончиков моих пальцев.

— А потом и я заболела. Мои бедные родители волновались, что со мной случится то же, что и с Милли, но с Божьей помощью я выкарабкалась. Однако пока я болела, случилось то, о чем сейчас никто не хочет вспоминать. Я была очень слаба от лихорадки, с трудом узнавала лица близких. И вот однажды, в разгар лета, когда в окно светило солнце, я услышала, как Милли зовет меня. Я была так счастлива и настолько не в себе, что не задавалась никакими вопросами. Она явилась мне, яркая и счастливая, и ее голос был как звон серебряных колокольчиков. Говорить я не могла, но это не имело значения. Она сказала, что теперь она живет с Добрым Народцем и что ей хорошо. Именно Милли рассказала мне про волшебный дворец под Холмом Фейри.

Гарольд кивнул, вспомнив тот наш разговор.

— Я так хотела поговорить с ней, попросить прощения. Все эти годы я сгорала от стыда перед ней. Перед поминками полагалось подойти к телу и попрощаться, но я просто не смогла. Мысль, что она… изменилась, была невыносимой. Я с ужасом думала, как моя сестра будет выглядеть, и не хотела, чтобы этот образ на всю оставшуюся жизнь запечатлелся в моей памяти. Думаю, я отказывалась верить, что она умерла, что это конец. Мама пыталась переубедить меня, твердила, что мне нужно увидеть, как ее хоронят, для моего же блага, — но я отказалась. Я не смогла войти в ту комнату, где она лежала, и потому не пошла на похороны… И вот, когда Милли явилась мне, я очень хотела сказать, как мне жаль, но она так же внезапно исчезла, как появилась. И вот я уже снова была одна, в своей постели. Когда я рассказала обо всем маме, она погладила меня по голове и сказала, что все хорошо, жар уже спал. Никто мне не верил. После того случая я на какое-то время замолчала, ни с кем не говорила. Правда, теперь, по словам отца, наверстываю упущенное! — Я выдавила улыбку.

— Ох, бедная девочка! Будь спокойна, я верю тебе, верю каждому слову и рад, что я заслужил в твоих глазах доверие и право знать эту историю. — Гарольд осторожно сжимал мои пальцы. — Мне так жаль, что тебе не удалось поговорить с ней.

— Но мне удалось, сегодня вечером!

— Ты видела сестру сегодня в Торнвуд-хаусе?!

Перед глазами мелькнул образ Милли, точнее, той девушки, которая когда-то была Милли, а теперь вокруг ее головы порхали темнокрылые бабочки.

— Я… да, мне кажется, что да. — Я заколебалась. — Она остановила Джорджа, понимаешь? Пчелы!

Нет, мои слова звучали совершенной бессмыслицей.

— Я знаю, что это была она, Гарольд, — уверенно добавила я, — потому что она сказала мне те самые тайные слова. «Все хорошо, я прямо за тобой!» — вот что она сказала.

Хотела бы я остановиться на этом, но знала, что если не расскажу Гарольду обо всем в тот момент, то у меня никогда не хватит смелости. Поэтому я поведала ему о том, что произошло между мной и Джорджем Хоули, как он пытался овладеть мной, хотя я умоляла его остановиться. Как я беспомощно смотрела на рой свирепых пчел, атаковавших Джорджа, и как его крики стихли за шумом реки.

— Думаешь, то, что сказала провидица, правда? Что близнецы Хоули на самом деле подменыши фейри? — спросила я, утирая слезы.

— Мэгги Уолш? Как ты… — Тень улыбки мелькнула на губах Гарольда. — Так, значит, ты подслушивала? Стоило догадаться, ты ведь ни о чем меня не спросила, хотя обычно упряма, как собака, дорвавшаяся до кости!

Я слегка улыбнулась. Это оказалось приятно — вспомнить о той девушке, которой я была до этого вечера.

— Не знаю, подменыши они или нет, но тот, кто способен сотворить подобное, в моих глазах не человек, — мрачно сказал Гарольд.

Я чувствовала невероятную усталость. От крика и рыданий у меня болело горло, и в конце концов я просто опустила голову на плечо Гарольду.

Наступило утро следующего дня. На улице было еще темно, но Бетси уже требовала, чтобы ее подоили. Она демонстративно поднялась и глухо замычала. Должно быть, я задремала, потому что в этот момент вздрогнула, пришла в себя и обнаружила, что Гарольд держит меня в объятиях, укутав в пальто и одеяло. От ночных откровений я чувствовала неловкость, но он, наверное, всю ночь напряженно думал, и теперь у него, к счастью, имелся план.

— Не переживай, Анна, я обо всем позабочусь. Тебе надо просто тихо зайти в дом и переодеться, никого не разбудив. А потом ты как обычно пойдешь доить Бетси. Я же вернусь в Торнвуд-хаус за жемчугом. — Он крепко держал меня за плечи и говорил медленно, чтобы я поняла каждое слово. — Я вернусь к себе домой, переоденусь, и через пару часов мы увидимся здесь снова, хорошо?

— Я пойду к себе и начну работать как ни в чем не бывало и никому ни слова не скажу, — кивнула я, стараясь быть такой же сильной и уверенной, как он, хоть и боялась расспросов мамы. — А что насчет Джорджа? Как ты думаешь, он…

— Об этом сейчас не стоит волноваться, — деловито сказал Гарольд и принялся бессмысленно сворачивать старое одеяло, не обращая внимания на налипшую на него солому и еще бог знает что. Я видела, что он встревожен, но изо всех сил старается скрыть это от меня.

Гарольд ушел только после того, как я пообещала, что со всем справлюсь. Я сделала все в точности как он сказал: прокралась в дом на цыпочках, разделась и спрятала под одеяло верхнюю одежду и платье. Мое прекрасное платье, теперь безнадежно испорченное и грязное. Но я не могла позволить слезам пролиться. Трясущимися руками я натянула на себя старый джемпер и юбку, и это заняло куда больше времени, чем обычно. Волосы все еще удерживали заколки, которые прикрепляла Тесс. Я попыталась причесать свободно свисающие локоны, но тут острая боль напомнила мне о том, что на затылке наверняка осталась рана. Я окунула в таз с водой, стоящий на умывальнике, фланелевую тряпку и промокнула засохшую на волосах кровь. Однако это не слишком помогло, потому что я не могла видеть себя со спины. В конце концов я просто натянула платок на голову. Спустившись вниз, я подбросила торфа в камин и поставила на огонь кастрюлю с водой. Как раз в этот момент вошла мама.

— Ну, как тебе вчерашний праздник? — поинтересовалась она, и по ее тону было ясно, что она все еще не одобряет мое поведение.

Если б только я послушалась ее! Все внутри сжималось, но я как ни в чем не бывало сказала, что вечер был просто замечательный, и извинилась за позднее возвращение.

— А мастер Джордж был там? — спросила мама, принимаясь накрывать стол к завтраку.

— Конечно, — резко ответила я. — Разве это не его дом?

Один быстрый взгляд мамы привел меня в чувство.

— Извини, пожалуйста, я просто устала, — сказала я и, стремясь избежать расспросов, пошла к задней двери.

— Гарольд проводил тебя до дома? — окликнул меня отец, выходя из спальни и надевая подтяжки.

— Да-да, — отмахнулась я, торопясь скорее вернуться туда, где чувствовала себя в безопасности, — в коровник.

Я очень медленно доила Бетси, потому что мысли то и дело возвращались к прошлому вечеру, я вспоминала руки Джорджа, рвущие мое платье. Приходилось прижимать к глазам кулаки, чтобы остановить слезы. Бедная корова была озадачена моей порывистостью и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Руки не слушались, и все это так затянулось, что родители даже прислали за мной малыша Билли.

— Мама спрашивает, удастся ли ей сегодня с утра попить чаю, — заявил он, пнув старую подкову так, что она пролетела через весь двор.

— Скажи, что я приду, как только смогу, — раздраженно откликнулась я, утирая слезы подолом юбки.

Билли какое-то время наблюдал за мной, а потом подошел и присел рядом на корточки.

— А я знаю, где есть котята, — неожиданно сказал он.

— Вот как? — Я улыбнулась. Его чудесные карие глаза светились невинностью, и мне хотелось, чтобы он всегда оставался таким.

— Угу. Могу тебе показать, если захочешь, — предложил Билли. — Они черно-белые, но один совсем белый, только ухо черное, а другой весь черный, кроме лап, — они белые, как носочки! — И он уставился на меня, ожидая реакции, потому что, по его мнению, это была самая удивительная вещь в мире.

— Ну разве не здорово! — промолвила я, сглатывая комок в горле. — Целых четыре белых носочка! А другие как выглядят?

Я расспрашивала его, и руки переставали дрожать, а ведро постепенно наполнялось молоком. Билли весело болтал, и мы договорились после завтрака пойти посмотреть на котят. План пришелся кстати, потому что за завтраком все наперебой задавали мне вопросы про Торнвуд-хаус и его обитателей. Падди проявил интерес меньше остальных, но мама, папа и Томми были в восторге от того, что их маленькая Анна попала на праздник в большом доме.

— Для девочки, которая до смерти хотела попасть на вечеринку, ты говоришь слишком мало, — хмыкнул отец.

Я слабо улыбнулась и налила себе еще чаю. Я не могла винить их: сложись ситуация по-другому, я была бы счастлива во всех деталях поведать о том, что видела и делала прошлым вечером. А теперь едва могла выдавить из себя односложные ответы. Мысль о том, чтобы дожидаться Гарольда дома, теперь казалась мучительной. Котята родились на ферме Галлахеров, и их дом стоял у границы владений Торнвуда, так что я была уверена — увижу Гарольда, когда он будет ехать из поместья.

Я посадила Билли перед собой на раму велосипеда, и по пути он все время вертел головой. Его пытливый ум находил что-нибудь новое в самых обычных вещах: заяц, мчащийся по полю, малиновка, летящая за нами вдоль живой изгороди, облако в форме лисы.

— Я очень люблю тебя, — проговорила я ему в макушку, и Билли кивнул — для него это было так очевидно, как то, что у нас обоих карие глаза.

Когда мы подъехали к дому Галлахеров, Билли соскочил с велосипеда и помчался в амбар. Я осторожно постучала в заднюю дверь, и мне открыла Рози Галлахер, которая сообщила, что, если Билли захочет, мы можем взять себе котенка.

— Их мать отлично ловит мышей, — заверила она, а я сказала, что не хочу обнадеживать Билли и что сначала нужно, чтобы наша мама согласилась.

Мы провели где-то полчаса в амбаре, играя с котятами, а потом зашли в дом выпить по чашке чая вприкуску с черным хлебом. Часы на каминной полке показывали, что уже почти полдень, а Гарольда я так и не увидела. Я сказала Рози, что мне нужно кое-что купить в деревне, и попросила ее присмотреть за Билли.

На каждом повороте я надеялась, что вот-вот повстречаю Гарольда. День был ясный и холодный, и мои покрасневшие руки судорожно сжимали руль. Чем ближе я подъезжала к Торнвуд-хаусу, тем чаще билось сердце. Перед глазами стояло лицо Джорджа, искаженное и жуткое. Я все еще помнила вес его тела на себе и как я чувствовала себя беспомощным животным, пойманным в ловушку. Пришлось нажать на тормоза и остановиться посреди дороги, потому что в груди не хватало воздуха.

Я постаралась отбросить прочь эти мысли и подумать о Гарольде, о том, как добр он был ко мне. Вспомнила, как мы танцевали до того, как вмешался Джордж. Стало немного спокойнее, дыхание выровнялось, и я улыбнулась, поняв, что очень хочу увидеть Гарольда. Внушительные ворота Торнвуд-хауса я миновала на большой скорости, но резко затормозила, услышав шум со стороны дома. На длинной аллее я увидела карету полиции. Сердце сжалось. Я поняла, что обитатели Торнвуда обнаружили пропажу Джорджа и теперь организовали поиски. Бросив велосипед в канаве, я спряталась за бетонным столбом, чтобы посмотреть на карету, когда она поедет мимо. К своему ужасу, я увидела в ней Гарольда. С обеих сторон от него сидели полицейские, поэтому он не мог меня увидеть, хотя я выскочила из укрытия и попыталась помахать ему, чтобы привлечь внимание. Обернувшись в сторону поместья, я увидела вдалеке мисс Оливию: она стояла, скрестив руки на груди, и ее лицо выражало ничем не прикрытую ненависть.

В слепой панике я помчалась на велосипеде к дому священника, который жил прямо рядом с церковью. Я ворвалась без стука и застала бедолагу за обедом.

— Простите, святой отец, но вы должны мне помочь! — взмолилась я, тяжело дыша.

— Во имя всех святых, что с тобой стряслось, Анна Батлер? — Отец Питер отложил в сторону нож и вилку.

— Гарольд! Святой отец, они арестовали его!

— Арестовали мистера Краусса? Но за что? Девочка, в твоих словах нет никакого смысла!

— Джордж пропал, и я думаю, это моя вина, — быстро ответила я. — Не знаю точно, что случилось, но я видела, как Гарольда увозили из Торнвуд-хауса в полицейской карете.

Отец Питер задумчиво потер подбородок, а потом коснулся деревянного креста, висевшего на стене возле двери.

— Это не может быть правдой. Должно быть, произошла какая-то ошибка, — решительно заявил он. — Я сам был в Торнвуд-хаусе сегодня утром. Это так ужасно! Молодого мастера Джорджа нашли мертвым. — Он перекрестился.

Я покачнулась и прислонилась к стене. В глубине души я и так знала, что Джордж мертв, но одно дело знать, а другое — услышать из уст другого. Я осознала весь ужас положения. Джордж Хоули действительно умер.

— Видит бог, они не католики, но заслуживают, чтобы мы помолились за них в такое скорбное время. Бедняга упал в реку и утонул — выпил чересчур много шампанского, я так думаю. — Отец Питер умел сплетничать не хуже рыночной торговки рыбой.

«Это все моя вина», — сказала я себе.

— Вы можете отвезти меня к Гарольду, отец? Я должна поговорить с ним.

— В тюрьму?

— Да, в тюрьму. Это далеко, на велосипеде я не доеду.

Он неохотно согласился и принялся неторопливо собираться, но я не могла спокойно усидеть на месте. Раз десять я выбегала из дома священника и возвращалась обратно, но это не возымело никакого действия на отца Питера — он привык всегда действовать неторопливо, как и подобает церковному служителю. Когда мы наконец двинулись в путь, день уже клонился к вечеру, на горизонте сгущались сумерки.

— Он ведь сказал обращаться в любое время, — пробормотала Сара, глядя на свое отражение в зеркале, которое выдавало ее сомнения. — Я просто веду себя по-соседски, — уже громче добавила она, полная решимости сгладить неловкость после их последней встречи.

Глядя в окно, она заканчивала расчесывать волосы. За это утро погода уже трижды поменялась: солнце, тучи, потом град. Как, интересно, ирландцы выбирают, что надеть? Сара привыкла, что если в Америке с утра светит солнце, то оно провисит над головой хотя бы до конца дня. Она натянула пальто поверх ярко-красного вязаного платья, повесила зонтик на руку и отправилась вниз по дороге.

Прошлой ночью у нее был очередной «кошмар», как называл их Джек, — можно подумать, она просто впечатлительный ребенок! Он никогда не проявлял особого сочувствия по поводу ее панических атак, а может — не умел успокаивать других, потому что и сам не слишком успешно справлялся со своими эмоциями. В любом случае Сара ощущала необходимость скрывать от него свое состояние. Возможно, именно поэтому она начала по ночам уходить из дома на пробежку. И еще пить. Но здесь, в Ирландии, у нее получалось пережидать приступы паники. По крайней мере, терпеть их, не изматывая себя до крайности. Это был уже прогресс, потому что Сара перестала бегать от проблемы (буквально). Впрочем, она все еще сомневалась в своих силах. Слишком много неудачных попыток за плечами: ей и раньше казалось, что она уже перешла на другую ступень, к следующей стадии. Люди любят вешать на все ярлыки, даже на собственные переживания. В разговорах с сестрой Сара шутила, что покинула Бульвар Отрицания и направляется к Перекрестку Гнева, — но, по правде говоря, не могла сказать, где она. Тогда каждый шаг казался ошибкой. Но сейчас ее не покидало странное чувство, что все происходит правильно, так, как надо. Все совпадения, найденный дневник Анны, Оран и Хейзел, Маркус и Фи и даже загадочный Нед Дилейни… Сара не смогла бы выразить словами то, что у нее на душе, но она наконец снова жила.

— О, здорово, ты избавила меня от необходимости идти до тебя, — заявил Оран вместо приветствия. Правда, тон его был мрачен.

— Привет, сосед! Я подумала, может, ты свободен и хочешь выпить кофе или…

За его спиной, на лестнице, Сара увидела Хейзел. Та помотала головой и одними губами проговорила: «Извини».

— Что-то не так? — Сару смутил тот факт, что ей не предложили войти. Неужели Оран злится на нее?

— Если честно, то да, Сара. — Он нервно провел пальцами по волосам и сунул руки в карманы. — Я просто поверить не могу, что ты вчера потащила Хейзел на встречу с этим человеком!

— Это я потащила ее! — завопила Хейзел.

— По-моему, тебе было сказано оставаться в своей комнате! — рыкнул Оран. Сара ожидала, что он закончит фразу словами «юная леди», и невольно улыбнулась, потому что именно так к ней обращались родители, когда были чем-то недовольны. Посмотрев на Орана, она быстро стерла с лица улыбку и попыталась принять серьезный вид.

— Извини, Хейзел сказала, что ты разрешил.

— Конечно, она так сказала! Она ведь ребенок!

— Я не ребенок, а подросток! — завопили сверху.

— Ладно, я лучше пойду, — проговорила Сара.

Повисла пауза, они оба молчали. Сара мысленно проклинала себя за то, что влезла в их семейные дела, что не забаррикадировалась в доме Батлера до самого возвращения в Штаты. Кстати, когда это случится? Неужели все это время она пряталась в глуши, окунувшись с головой в чужие проблемы? Она едва знала этих людей, но вторглась на их территорию, как вздорная американка, — прямо как в глупых фильмах.

— Прости. Я не виню тебя, я не должен. — Оран почесывал затылок и смотрел в пол. Вспышка гнева прошла, уступив место усталости — такой явной, что Сара почти ощущала ее сама.

— Ничего, ты прав. После всего, что ты рассказал мне про Хейзел и про все эти штуки с волшебством, мне следовало как следует подумать. Прости, Оран. Наверное, я просто обрадовалась компании, а твоя дочь такая увлеченная девочка.

— Манипулятор, ты хотела сказать?

— Уверена, ты это не всерьез. У нее сильный характер, и это хорошо, Оран.

— Только если ты не ее отец.

Дверь в спальню Хейзел захлопнулась, и Сара посмотрела ей вслед.

— Думаю, мне стоит оставить вас наедине, — пробормотала она.

— Может, все-таки выпьем кофе? Если, конечно, наша семейная драма не отпугнула тебя. — Оран отошел в сторону, пропуская ее в дом.

Сара зашла, решив про себя, что не будет задерживаться. Макс тут же запрыгал у ее ног, а Оран поставил кипятиться чайник.

— Откуда ты вообще узнал про поездку? — поинтересовалась Сара, снимая пальто. Ей показалось или Оран действительно окинул пристальным взглядом ее платье? Наконец он откашлялся и ответил:

— Одна из наших соседок увидела вас обеих, и, конечно, ей не терпелось расспросить меня, что это за новая подруга Хейзел.

«Так вот что значит — жить в маленьком городе», — подумала Сара. Она села во главе стола и с этого места не могла не пялиться на большую фотографию в рамке: Оран, маленькая Хейзел и, конечно, Кэти. Ей не хотелось давить на больное, но сложно было отвести взгляд от красивой улыбающейся женщины с игриво ниспадающими темными локонами.

— Я думал, что это ошибка, представляешь? — Оран кивнул на фотографию.

— Что? — не поняла Сара.

Он принес две большие кружки и пачку песочного печенья.

— Кэти, — пояснил он. — Когда отец сказал, что она умерла, я подумал, он впал в маразм. Наверное, тогда это был единственный способ хоть как-то объяснить происходящее. «Она умерла», — говорил отец. «Да как она может умереть?!» — отвечал я.

Сару удивила его откровенность. Она не знала, как реагировать, поэтому решила просто промолчать и дать Орану высказаться. Казалось, он долго носил эти мысли в себе и до сих пор не смел их озвучить.

— Сердечный приступ. Помню, в больнице я все твердил, что она слишком молода, ей всего тридцать пять. Я как будто со стороны слышал свой голос, повторяющий одно и то же. Думаю, такое часто случается. Родственники не понимают… не могут осознать, что спорить уже бесполезно… Она скончалась в машине скорой помощи.

— Боже, Оран, мне так жаль.

— Скорую вызвала Хейзел. Ей было тогда всего семь! Не представляю, каково ей пришлось… Понимаешь, они гуляли вдвоем на Холме Фейри. Им обеим там очень нравилось.

Воцарившуюся тишину нарушало лишь тиканье часов. На мгновение Сара задумалась, где сейчас Хейзел: у себя в комнате или же подслушивает с лестницы, как делала в детстве сама Сара? Взрослые часто ошибочно полагают, что дети их не слышат.

— Если честно, я думал, оно меня убьет. Горе. Но хуже всего то… что этого не произошло. Хочется тебе того или нет, но ты живешь дальше. А Хейзел… — У него сорвался голос.

— Она удивительная девушка, — промолвила Сара и осторожно взяла его руки в свои.

— Теперь ты понимаешь, почему я не хочу, чтобы она забивала голову всей этой волшебной чепухой? Поначалу я думал, это отвлечет ее, но когда начались эти ее видения… — Оран осекся.

— Видения? — переспросила Сара.

— Это было всего пару раз, — будто оправдываясь, сказал он. — Она говорила, что видела Кэти, что могла говорить с ней и…

Он снова закрыл лицо руками.

— Я знаю, что это не мое дело, — осторожно заговорила Сара, — и, пожалуйста, не сочти, что я вмешиваюсь. Просто предлагаю взглянуть на это немного иначе… Ты не думал, что это ее способ справиться с горем?

— Притворяться, что ей является мать? Разговаривать с призраком? Сара, это безумие, и ты не должна ее поощрять!

— Я не пытаюсь, Оран, я просто хочу услышать ее. — И как только слова слетели с губ, Сара поняла, что за ними последует.

— А я, по-твоему, не пытаюсь?!

Сара глубоко вдохнула. Любой, у кого имеется хоть капля здравого смысла, придержал бы язык, но она уже перешла черту — незачем отступать.

— Желание защитить ребенка — это естественно. Но, Оран, я не думаю, что ты в силах защитить ее от всего на свете, — наконец проговорила Сара. — Мне кажется, Хейзел пытается пережить утрату по-своему, не так, как это делаешь ты. Но вы же наверняка можете как-то помочь друг другу?

Сара видела, что Оран борется с желанием поспорить с ней, отстоять свою правоту. Кто стерпит, когда в дом приходит незнакомый человек и начинает рассказывать, как правильно воспитывать ребенка? Через некоторое время он заговорил снова:

— Я не хотел, чтобы она взрослела так рано. Хотел оградить ее от этого… Но сейчас я и сам понимаю, как нелепо это звучит. Разве можно заставить ребенка не тосковать по матери?

Конечно нет, хотелось сказать Саре. Точно так же и мать никогда не перестанет тосковать по своему ребенку.

— Отец рассказывал тебе, что я нашла старый дневник? — спросила Сара. — Он принадлежал девушке, которая жила когда-то в доме Батлера.

— Ого, вау! Я и не заметил, как ты сменила тему, — криво улыбнулся Оран.

— Прости… Я стараюсь не вторгаться в твою жизнь сильнее, чем уже позволила себе.

— Нет, я рад, что ты это сделала. — Оран кивнул и прикусил губу, глядя в пол. — В любом случае я не должен был валить все это на тебя. Будь у меня хоть капля порядочности, мне было бы стыдно.

— Не говори так. Я потратила слишком много времени, пытаясь быть учтивой. Лучше уж быть откровенным.

Сара сказала это скорее себе самой, чем Орану.

— Ладно, в следующий раз будем раскапывать скелеты в твоем шкафу, — слабо улыбнулся он.

Сердце Сары пропустило несколько ударов. Было приятно слышать от него «в следующий раз», хотя при мысли, что придется делиться своими секретами, по спине пробежал холодок.

— Давай будем держаться нейтральных тем. Я вот хотела спросить, ты знаешь что-нибудь про семью Батлеров?

— Если честно, не особо. Дом мы купили через агентство, до этого он долгое время пустовал. Я могу спросить у отца или дедушки — он сейчас в доме престарелых, совсем слаб, но память у старика ого-го.

— Я буду тебе очень признательна. — Сара поставила чашку на стол и поднялась. — А теперь мне действительно пора, нужно еще сделать пару звонков.

Это, разумеется, была ложь. По пути к выходу Сара заметила на полке над плитой свой набросок дома Батлера.

— Я и забыл, как там красиво, — сказал Оран, поймав ее взгляд. — Спасибо, что напомнила.

Когда Сара ушла, Оран тихо поднялся по ступеням лестницы, покрытым ковром, и постучал в дверь Хейзел, игнорируя табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ», на которой дочь также изобразила череп и кости. Макс, хотя ему запрещали ходить на второй этаж, забежал наверх вслед за Ораном.

— Уходи! — крикнула Хейзел.

— Да я-то что, я уйду! Это Макс хочет тебе что-то сказать, — проговорил Оран, и пес, как верный соучастник, тут же принялся скрестись в дверь. Оран даже не отругал его (но только в этот раз).

Ключ провернулся в замочной скважине, и в щели показались два больших глаза. Макс, полный решимости ворваться, настойчиво тыкался в дверь носом до тех пор, пока Хейзел не уступила.

— Только не на кровать! — в унисон завопили отец и дочь, но Макс уже зарылся в складки одеяла.

— Думаю, нам нужно поговорить, — начал Оран, и они с Хейзел устроились на кровати, стараясь не придавить случайно Макса.

— Сара ни в чем не виновата! — воскликнула Хейзел.

— Никто не виноват, в том-то все и дело. То, что случилось, — это не твоя вина и не моя. И твоя мама тоже не виновата, что так произошло.

Оран всегда хотел сказать это, а Хейзел — услышать. На этот раз слова помогли.

— Все это время я думал, что защищаю тебя. Эти видения, которые у тебя были, я решил, что это… ненормально. Но, возможно, я ошибался.

Дочь посмотрела на Орана одновременно с облегчением и надеждой.

— Знаю, это прозвучит странно, но, пап, это меня успокаивало. Мне казалось, будто мама присматривает за мной.

— Успокаивало? — Оран заметил, что Хейзел сказала об этом в прошедшем времени.

— Прошлой ночью мама приснилась мне. Сказала, что я больше не смогу видеться с ней, но что она всегда будет рядом, всего на расстоянии шага от меня. А потом я проснулась и почувствовала себя… Даже не знаю, просто все изменилось.

Оран притянул Хейзел к себе, и она заплакала. Слезы падали на его шерстяной свитер.

— Ты в порядке? — спросил он через некоторое время.

— Наверное, я просто скучаю по ней.

— Я тоже, милая. Я тоже.

Они провели в кровати остаток дня. Валялись с Максом, разговаривали о разных глупостях, какие только могли прийти в голову. Вспомнили, как на чердаке завелась мышь и Оран поставил мышеловку. Каждый день он клал в нее сыр, и тот исчезал, но мышеловка оставалась пустой. А потом оказалось, что это Хейзел и Кэти воровали лакомство, чтобы спасти бедную мышь.

— Я все не мог взять в толк, как бестолковый грызун может такое проделывать! — смеялся Оран. — Да уж, Кэти и мухи обидеть не могла.

— Сара хорошая, правда? — неожиданно спросила Хейзел.

— М-м-м…

— Хотя она кажется немного грустной.

— С чего ты взяла?

— Не знаю, просто иногда я чувствую, она о чем-то не говорит. Может, просто скучает по дому.

Оран задумался, проснулась ли в Хейзел женская интуиция или это он настолько невнимателен к чужим тревогам и волнениям.

— Я дала ей «Справочник фейри», — сообщила Хейзел.

— Серьезно? Это ведь твоя любимая книга!

— Да-да. Представляешь, оказывается, парень, который написал ее, приезжал когда-то сюда, в Торнвуд, и общался с девушкой, чей дневник нашла Сара. Эта девушка жила в доме Батлера.

— Ничего себе совпадение… Так Сара тоже верит в фейри?

Оран удивился, что смог задать этот вопрос с серьезным лицом.

— Те, кто не верит в магию, никогда ее не отыщут.

— Ух ты, это глубоко, Хейзел! Когда это ты успела стать такой мудрой?

— Пап, это Роальд Даль! Серьезно, тебе стоит попробовать прочесть хоть одну книгу!

Когда мы добрались до тюрьмы, небеса разверзлись и хлынул такой ливень, что я промокла до нитки. Высокое каменное здание серо-белого цвета обрамляли две помпезные колонны. Все казалось неприветливым — но, должно быть, так и было задумано. Я зашла через парадный вход. Волосы прилипли к лицу — наверное, я выглядела как мокрая крыса. Меня тут же остановил констебль — усатый мужчина с очень блестящими пуговицами на мундире.

— Куда это вы торопитесь, мисс? — спросил он, тесня меня к столу у входа.

— Мне нужно увидеть мистера Краусса, — сказала я. Вода с моих волос капала прямо на бумаги у него на столе. Констебль смотрел на меня с отвращением и, наверное, выставил бы вон, если бы не отец Питер, который зашел следом.

— Один из моих прихожан содержится здесь, и он попросил аудиенции со священником, — произнес отец Питер. Его ровный мелодичный голос всегда вызывал в других уважение.

— Аудиенции? — повторил констебль. — Да вы никак папа римский? — И расхохотался, а за ним и другой офицер.

После недолгого спора констебль уступил, пропустив отца Питера. Я сунулась было следом, но огромная рука преградила мне путь.

— Нет уж, юная мисс, если только вы не собираетесь заявить, что вы монашка! — И он снова засмеялся собственной шутке.

— Пожалуйста, сэр, вы не понимаете, я должна поговорить с ним!

Я сходила с ума от нетерпения и беспокойства. От слез глаза покраснели и болели, но от одной мысли, что Гарольд заперт где-то там, за решеткой, в одиночестве, я была готова расплакаться снова.

— Не волнуйся, девочка моя, — успокоил меня отец Питер. — Гарольд знает, что я сохраню любой секрет, и, если захочет, передаст тебе весточку через меня. — Он смотрел ласково, взгляд его нежно-голубых глаз обещал, что все обойдется.

Я села на жесткую деревянную скамью у двери и приготовилась ждать. Одежда промокла насквозь, и я дрожала; один из полицейских даже принес мне горячего чая. Правда, руки тряслись так сильно, что я с трудом могла поднести чашку к губам. Мысли в голове путались, я пыталась сопоставить произошедшее вчера с событиями сегодняшнего дня.

Ожидание казалось бесконечным; меня мучило чувство вины. Когда дверь распахнулась и отец Питер вышел, я вздрогнула от неожиданности. По его посеревшему лицу было ясно, что новости не из приятных, но он отказался говорить о чем-либо, пока мы не вышли на улицу.

— Я должен связаться с руководством мистера Краусса в Оксфорде, — наконец сказал он, забираясь в экипаж и натягивая поводья. На смену дождю пришел слабый туман, но ни один из нас не обратил на это внимания.

— Что случилось, святой отец? Почему Гарольда арестовали?

— Он просил не обременять тебя подробностями, Анна, но хотел, чтобы я заверил тебя, что все будет хорошо. Незачем беспокоиться. — И все же за его легкой улыбкой скрывалась тревога.

— Я понимаю, что вы священник, я признаю тайну исповеди, но и вы должны понять: это из-за меня Гарольд поехал в Торнвуд-хаус сегодня утром, — торопливо объясняла я. — Понимаете, я потеряла там мамин жемчуг, и он предложил вернуться и поискать ожерелье. Его вообще не должно было там быть!

Отец Питер резко натянул поводья, останавливая экипаж.

— Я знаю, как именно ты потеряла жемчуг, Анна.

Я умолкла, гадая, как много Гарольд рассказал отцу Питеру про Джорджа. Я бы никогда не смогла никому поведать о событиях прошлой ночи, во многом потому, что речь шла про сына лорда Хоули. Кто поверит мне? А если и поверит — вряд ли отнесется благосклонно. Если бы Гарольд не нашел меня так скоро, я бы унесла эту тайну в могилу.

— Но почему они арестовали Гарольда? Он ведь не сделал ничего дурного.

— Прости, Анна, но я обещал, что прежде всего свяжусь с его профессорами в Оксфорде. Ему сейчас пригодится любая помощь. — Судя по виду, отец Питер тут же пожалел, что сказал это. — Мы будем молиться о его освобождении, — добавил он, убежденный, что молитва работает как бальзам для любых тревог.

Отец Питер прикрикнул на лошадь, и экипаж рванул вперед. Я зажмурилась и принялась горячо молиться Деве Марии, но успокоения это не принесло.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что ему пригодится любая помощь? Полиция думает, он имеет какое-то отношение к смерти мастера Хоули? Пожалуйста, святой отец, я должна знать!

Отец Питер снова дернул поводья, из-за чего лошадь нетерпеливо заржала.

— In ainm Dé![23] — не выдержал он. — Мисс Оливия видела, как вчера вечером ты покинула праздник вместе с ее братом, и сегодня утром она рассказала это полиции. Когда на берегу нашли рассыпавшиеся жемчужины, то подумали, что виновник найден.

— Я?! — Мои глаза широко распахнулись от изумления.

— Но когда приехал Гарольд и узнал о расследовании, он признался, что подрался с мастером Джорджем, и тот случайно упал в реку.

Мое тело охватила дрожь, и пришлось высунуться наружу, пока меня не начало тошнить желчью прямо в карете. Я слышала, как отец Питер упрекает себя за то, что проговорился.

— Я не делала этого, святой отец. Это был несчастный случай, он… он просто упал, — запинаясь, объяснила я.

— Я знаю-знаю, Гарольд постарался мне все объяснить. Послушай, Анна, тебе нельзя никому рассказывать об этом. Да, ты волнуешься, но Гарольду не поможет, если люди будут сплетничать. Ты поняла меня, девочка?

— Да, отец Питер. — Я попыталась успокоиться. — Со мной все в порядке.

— Я хочу как можно скорее вернуться в деревню и отправить телеграмму. Ты доберешься оттуда домой?

— Конечно, святой отец, не беспокойтесь обо мне.

Остаток пути я провела, размышляя, что буду делать дальше. Гарольд попал в тюрьму из-за меня, а значит, я обязана вернуть ему доброе имя. Проблема заключалась в том, что сказать правду я не могла. Кто поверит, что армия фейри напала на мастера Хоули и загнала его в реку? Я не могла открыться даже родным: стоит упомянуть Милли, как они начнут всерьез переживать за мой рассудок. Не говоря уже о том, какой невообразимый позор навлечет эта история на мою семью, если люди узнают, что произошло между мной и мастером Хоули. Не имело значения, что это он пытался принудить меня: в глазах любого, у кого есть хоть немного принципов, я уже опозорена. Достаточно только припомнить, что говорили о той бедной горничной из Корка. Гарольд сознавал это и пожертвовал собой, чтобы спасти мою честь. Еще он знал, что отец Питер никому не расскажет нашу тайну, и я не собиралась перечеркивать все принесенные им жертвы, выдав его.

Только один человек мог мне помочь, но, шагая по аллее, я понимала, что она последняя, кто захочет это сделать. Я поднялась по мокрым холодным ступенькам и сунула руки в карманы, чтобы скрыть дрожь. Торнвуд-хаус выглядел теперь совсем по-другому. Гостеприимным он никогда не был, но очарование и блеск исчезли, будто волшебные чары развеялись.

— Мисс Оливия не принимает, — высокомерно заявил дворецкий.

— Я просто хотела… принести соболезнования, — пробормотала я, с трудом подбирая слова.

— Я передам, что вы заходили, — ответил он, загораживая дверь, будто часовой.

Я не собиралась так легко сдаваться и твердо сказала, что буду стоять на крыльце, пока не увижусь с мисс Оливией. Дворецкий намеревался было захлопнуть дверь перед моим носом, но тут из глубины дома донесся резкий голос:

— Передайте мисс Батлер, что я приму ее в библиотеке.

Дворецкий покраснел от гнева, но все же подчинился.

Было неловко возвращаться в дом, в который я заходила вчера, волнуясь, как дебютантка перед первым балом. Я не поднимала головы, не смотрела в сторону большого зала — словом, старалась сохранять самообладание. В конце концов, я здесь ради Гарольда.

Оливия, в черном платье, подчеркивающем бледность лица, казалась воплощением величайшей скорби. Стройная и тонкая, она передвигалась по комнате с непринужденной грацией и пила виски из хрустального бокала. Когда я вошла, она даже не повернулась.

— Извините за беспокойство, мисс Оливия, — нерешительно заговорила я.

Вместо ответа она глухо рассмеялась, а потом развернулась ко мне. Глаза горели диким огнем.

— О, тебе жаль, не так ли? Ну, тогда мне гораздо легче!

Я не знала, что ответить на это, но начала сомневаться, что приезжать сюда было разумно.

— Мисс Оливия, мне действительно очень жаль. Я пришла просить вас поговорить с полицейскими, чтобы они поняли, что ошиблись, когда арестовали Гарольда. Он не причинил вреда вашему брату; вы же знаете, он и мухи не обидит. Это был несчастный случай. Мастер Джордж много выпил и…

— Замолчи, глупая девчонка! — яростно закричала Оливия. — Я отлично знаю, кто виноват в смерти моего брата, — и этот человек стоит сейчас прямо передо мной! Сколько же в тебе наглости, раз ты явилась сюда!

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова не шли на ум. Внезапно я снова почувствовала себя той маленькой девочкой, которая пряталась на дереве и не могла постоять за себя.

— Ты хотела заполучить их обоих, не так ли?

Я растерянно покачала головой.

— Ох, бедная Анна, невинная деревенская девчушка! Меня ты не проведешь своей коварной ложью! — кипела Оливия. — Мало того что ты соблазнила моего брата, так еще и Гарольда погубила!

— Ч-что вы такое говорите? Это н-неправда, я думала, что Джордж… я думала, что нравлюсь ему, н-но он попытался…

— Не строй из себя невинную овечку, Анна! — презрительно фыркнула Оливия. — Мы обе знаем, что ты этого хотела!

Меня всю трясло от ярости, но я по-прежнему не могла подобрать слов.

— Но одного мужчины тебе было мало! Нет, ты натравила их друг на друга!

— Это нелепо, я бы ни за что так не поступила! — взорвалась я. — Гарольд лишь пытался защитить меня, как вы не понимаете?!

— О, а вот и буйный нрав, который погубил моего брата! Теперь-то ты явила свое истинное лицо! — злобно прошипела Оливия. — Но для бедного Гарольда все кончено. Он дурак, раз влюбился в тебя. Ты разрушила его жизнь и забрала жизнь у моего брата!

В ее словах звучала неприкрытая горечь.

— Думай обо мне что хочешь, Оливия, но ты знаешь, что Гарольд невиновен. — Она отвернулась, но я не унималась: — Пожалуйста, не наказывай его за то, что он не ответил тебе взаимностью.

— Да как ты смеешь! Кем ты себя возомнила! Пришла в мой дом, когда тело моего брата еще даже не остыло! — Оливия тяжело дышала. — Ты должна гнить в тюрьме за то, что натворила, но, если Гарольду угодно занять твое место, это его дело. Я тут ни при чем. А теперь убирайся прочь, пока я не велела арестовать тебя за то, что ты незаконно сюда пробралась!

Мы так кричали, что в библиотеку ворвался дворецкий. Услышав последние слова мисс Оливии, он схватил меня за руку и потащил к выходу.

— Это был несчастный случай, клянусь! Гарольд не убивал Джорджа, и я тоже! — кричала я. — Из-за тебя повесят невинного человека!

Именно в этот момент я увидела лорда Хью Хоули: он стоял на самом верху, облокотившись на перила, и выглядел абсолютно сломленным.

— Уберите крестьянскую девку прочь из моего дома! — рыкнул он. — Она недостойна произносить имя моего сына!

— Лорд Хоули! — умоляла я, пока дворецкий тащил меня к дверям. — Пожалуйста, сэр, выслушайте меня!

Но он даже не посмотрел в мою сторону. Еще один толчок — и меня выбросили из дома, а потом захлопнули тяжелые двери перед моим носом.

Сара полдня провела, разгуливая возле Холма Фейри. Она с волнением дочитывала историю Гарольда и Анны, и, осознавав, что осталось всего несколько страниц, старалась растянуть их на подольше. Она не хотела дочитывать прямо сейчас. Возможно, просто стремилась уйти от правды: что все кончится не так, как она надеется. Что ж, похоже, такова природа вещей. Ты строишь планы, но потом жизнь вносит коррективы, и тебе приходится мириться с этим. Найди смысл в том, что происходит, и попробуй изменить себя. Единственная сложность — это отчаянное внутреннее желание остаться прежним. Казалось, все вокруг нее мечтали вернуть прежнюю Сару. Черт, да она сама хотела того же! Но та Сара умерла вместе с Эммой, никогда больше она не будет прежней. И, в общем-то, это нормально.

После вчерашнего разговора с Фи она чувствовала спокойствие, которого не испытывала уже очень-очень давно. День выдался ясный и свежий, на траве кое-где виднелся иней. Сара улыбалась, думая, что поездка в Ирландию оказалась верным решением, как вдруг в кармане зазвонил телефон.

— Меган, я как раз собиралась тебе звонить. — Сара поморщилась оттого, что солгала.

— Надеюсь, родителям ты тоже позвонишь? Потому что они не перестают донимать меня вопросами: «Когда Сара вернется домой, Мэг?», «Что она забыла в Ирландии, Мэг?»…

— Я им позвоню, обещаю. Просто… я тут разбиралась кое с чем. — Сара присела на старое бревно, покрытое мхом.

— И когда ты планируешь вернуться домой?

— Эм… не знаю. Скоро. Может быть.

Она ясно представила, как сестра закатывает глаза, осуждая ее бестолковые решения. И все-таки Сара была полна решимости двигаться вперед только на собственных условиях.

— Не пойми меня неправильно, я сама с удовольствием слетала бы на Изумрудный остров, но сейчас середина января! — воскликнула Меган. — Мне на ум приходят места потеплее, например Барбадос.

Сара улыбнулась. Сестра была права. Бирюзовая вода и теплые песчаные пляжи — далекое, неземное блаженство, но она бы не променяла на них Торнвуд.

— У этих мест есть свое очарование, — заметила она.

Меган немного помолчала, о чем-то догадываясь.

— Дело в парне, так?

— Что? Нет! — рассмеялась Сара и, немного поразмыслив, добавила: — То есть тут кое-кто есть, но…

— Я так и знала! — радостно закричала Меган — она всегда так делала, когда оказывалась права. — Хочу услышать о нем все с самого начала, и смотри ничего не упускай!

Было приятно слышать восторг в голосе сестры. В последнее время у них было не так-то много поводов для радости.

— Меган, ты не поверишь, но я прямо сейчас заметила его.

Оран, одетый в форму офицера охраны природы, шагал ей навстречу, а Макс лавировал между деревьями.

— Что? Где? Как он выглядит? — сыпала вопросами Меган.

— На тропинке прямо передо мной, — почти не разжимая губ, отозвалась Сара, на случай если Оран умеет читать по губам.

— Мне нужно фото, Сара! Ты слышишь? Не вешай трубку… — Голос Меган стих, когда Сара нажала на красную кнопку и спрятала телефон в карман.

— Привет! — поздоровался Оран.

— И тебе привет. — Она поднялась на ноги, чтобы поприветствовать его, смущенная тем, что Оран застал ее прямо во время разговора о нем.

— Как ты?

— Все хорошо. А ты?

— Хорошо, — ответил он, широко улыбаясь.

— Это хорошо.

Оран кивнул, а потом они оба расхохотались.

— Боже, ну что с нами не так? — хмыкнула Сара, пряча лицо в ладонях. Она будто снова была подростком. Взаимное влечение было так велико, что не имело смысла отрицать его, и это создавало неловкость — ведь ни один из них до сих пор не сделал первого шага навстречу. Оба отказывались признаваться себе, что между ними что-то происходит. Если бы восемнадцатилетняя Сара увидела себя сейчас, ей было бы стыдно.

— Работаешь? — спросила она, кивнув на устройство в руках Орана — нечто среднее между GPS и камерой.

— Просто собираю кое-какие данные для проекта по сохранению биоразнообразия. Мы надеемся запустить его в ближайшее время.

Макс встал на задние лапы, ожидая, что Оран бросит палку — и тот послушно сделал это.

— Рад тебя видеть, — сказал он, глядя Саре прямо в глаза, отчего у нее перехватило дыхание.

— И я тебя, — ответила она, улыбаясь, как безумная. Напряжение между ними стало невыносимо приятным.

— Куда направляешься?

— Туда же, куда и ты.

Щеки Сары вспыхнули. Кому нужен Барбадос?!

Оран совершенно неожиданно протянул ей руку, и Сара тут же приняла ее. Бок о бок, в молчании, они начали подниматься на холм. Обоим было довольно легко идти вместе, держась за руки. Это было так естественно, и Саре хотелось, чтобы их прогулка не заканчивалась. Макс умчался в подлесок, неизвестно что углядев там, а они подошли к арке из деревьев, за которой открывался вид на деревню. Они остановились полюбоваться видом.

— Люблю это место, — просто сказала Сара.

— Здесь весьма неплохо, а? — согласился Оран, и их пальцы сплелись.

Его прикосновение было таким теплым и приятным, что хотелось раствориться в нем. Но дело было не только в физическом притяжении. Оран будто светился изнутри, он был таким искренним, что Сара не сомневалась: с ним она может быть самой собой, ей не надо притворяться или пытаться произвести впечатление — как она теперь понимала, это было главной проблемой в ее отношениях с Джеком. Ей вечно казалось, что она недотягивает до его уровня, и потеря Эммы убедила ее в этом еще больше.

Оран повернулся посмотреть на нее, медленно поднес свободную руку к ее лицу и прикоснулся, очертив линию вдоль подбородка.

— Не думал, что когда-нибудь захочу этого снова, — пока не встретил тебя, — сказал он.

Только сейчас Сара смогла признаться себе, что уже долго гадала, какими окажутся прикосновения его губ, его рук, его объятия, как он запустит пальцы в ее волосы. Должна ли она что-то сказать в ответ? Можно ли словами испортить момент или же, наоборот, молчание длится слишком долго и становится неловко?

Его теплые губы коснулись ее губ, и это было немного неожиданно и приятно. Должно быть, все это время он думал о том же. Все ощущалось новым: то, как он обнимал ее, его мягкие губы и их вкус, щетина, царапающая кожу. Но через несколько минут Саре стало казаться, что ничего в жизни она больше не знала. Был только он, Оран.

Наконец поцелуи стихли, и они посмотрели друг на друга, улыбаясь. Неужели это происходит на самом деле?

— Оран, мне нужно кое-что сказать тебе. Нет, не так. Я хочу сказать тебе кое-что.

— Я слушаю. — Он перебирал пряди ее волос и даже не думал отстраняться.

— Я всем говорю, что приехала в Торнвуд, чтобы посмотреть на боярышник, но это неправда. Я приехала, чтобы пережить горе. Я потеряла мою дочь, Эмму, она умерла в утробе.

Впервые Сара говорила обо всем так прямо. Она призналась, и теперь больше не нужно было притворяться и прятаться за туманом слов.

— Боже мой, Сара, мне так жаль! — Оран крепко прижал ее к себе. Он ни о чем не спрашивал — не было необходимости.

— Может, в этих местах в самом деле живет какая-то невидимая магия. — Сара отыскала в кармане салфетку и вытерла нос. — Я нашла дневник Анны… Я не осознавала, но ее мучило чувство вины перед ее сестрой Милли — и эта же вина преследовала меня. Я винила себя в случившемся. Я должна была защитить Эмму, ведь я ее мама… Но Анна помогла мне понять, что чувство вины — не более чем уловка, чтобы избежать горя. Потому что если начнешь оплакивать умерших, то придется признать, что их в самом деле больше нет.

Оран порывисто вздохнул и кивнул:

— Горе — мрачный лабиринт.

— Как ты сказал? Это что, чья-то цитата?

— Не знаю, — озадаченно проговорил Оран.

— Ладно, неважно. — Сара улыбнулась и снова обняла его. Воистину, это была невидимая магия.

Ждать новостей — особый вид пытки. Часы тикали, но казалось, что время остановилось. Я не могла ничем заниматься, но мама, благослови ее Господь, не давала мне ни минуты покоя: мы стирали одежду, чистили овощи, пекли хлеб, мыли полы. Уже темнело, когда в дом ворвался Падди. Он казался измученным, но счастливым, а еще — хотя это я не могла сказать наверняка — от него пахло алкоголем.

— Где тебя черти носили! — напустилась на него мама. — Отец ужасно волновался!

— Я только что встретил его на верхнем поле и все ему рассказал. — Падди опустился на скамью, пытаясь перевести дух.

— Ну, выкладывай, скорее же! — Я бросилась к нему. — Как все прошло?

Томми и Билли уселись на полу, скрестив ноги, как будто Падди намеревался поведать им какую-то сказку.

— Дэнни привел с собой еще троих парней, — начал Падди. — Когда я сказал, что невинного человека обвиняют в убийстве англо-ирландского лорда, они были только рады помочь, — фыркнул он.

Мама отвесила ему затрещину, раздраженная тем, что он не понимает серьезности ситуации.

— Боже, идиот, ты мог сам попасть в тюрьму! — простонала она.

— Я ничего не делал, мама, это все Дэнни. Я только стоял в стороне, посматривая, как бы чего не пошло против плана, — хотя не то чтоб я мог много разглядеть.

Каждый раз, когда брат останавливался, чтобы глотнуть воздуха, мне хотелось схватить его за плечи и вытрясти из него всю историю целиком. Тем временем прибежал котенок Билли и стал обнюхивать незнакомого для себя человека.

— А это еще кто? — спросил Падди, но, когда Билли принялся объяснять, откуда взялась Сюзи, наша новая кошка, мы заставили его умолкнуть.

— Вы его освободили? — спросила я.

— Мы ждали на станции. Приехала полицейская карета, двое сидели спереди, а Гарольд — позади. Мы еще не знали точно, что будем делать, но у двух парней Дэнни были ружья, и…

— Ружья! — в ужасе воскликнула мама, прижимая ладонь ко рту. — Боже, тебя могли убить! — и она перекрестилась и воздала хвалу Деве Марии.

— Мама, да погоди ты, дослушай! Нам вообще не понадобилось оружие. Мы спрятались за насыпью на противоположной стороне платформы, и оттуда хорошо было видно, как вели Гарольда. Дэнни велел мне посматривать, не появятся ли откуда-нибудь другие полицейские, у которых могло быть оружие и которых мы не заметили, а сами они спустились вниз по склону, поросшему травой, и спрятались за складами. И только они добрались туда, как на станции поднялся ужасный переполох, потому что приехал Хиггинс, свиновод, — ты знаешь его?

— Да-да, знаю, — кивнула мама, все еще сжимая четки.

— Ну вот, он пытался загнать своих животных по запасному пути к погрузочной платформе, и, конечно, они разбежались кто куда. По платформе носились свиньи и поросята, стоял истошный визг, женщины с криками бросились в стороны. И тогда я увидел, что парни посматривают из-за складов, выгадывая момент.

— Боже, вы такие храбрые! — сказала я, качая головой. Мама протянула Падди полную тарелку еды.

— Полицейские отвлеклись, — продолжил он, кусая хлеб и прихлебывая молоко из чашки. — А еще повезло: паровоз пустил такое облако белого дыма, что все заволокло, как туманом. Я уже ничего не видел, а потом откуда-то мне в голову прилетел комок торфа, и я разглядел, что парни уводят Гарольда в наручниках через поле. Ну и побежал со всех ног следом за ними.

Мы с мамой помолчали, переваривая услышанное. Она поднялась и так крепко обняла моего брата, что он почти не мог дышать. Затем она поцеловала его в макушку и, в довершение всего, отвесила добротную затрещину.

— А это еще за что? — ошеломленно спросил Падди.

— За ружья, — отрезала мама и, достав из комода бутылку потина, наполнила стакан. — А это за то, что помог другу.

Они оба улыбнулись. По крайней мере, между ними теперь установился мир.

— Значит, Гарольд в безопасности? — спросила я, недовольная тем, как закончилась история.

— Уже на пути в Корк. Утром он сядет на паром и из Кова отправится в Америку. — Падди отхлебнул потина.

— В Америку? Не в Лондон?

— Нет, слишком рискованно, он решил ехать прямиком домой. Не волнуйся, Анна, теперь он в безопасности.

— Да. В безопасности, — повторила я.

Я никогда больше не увижу Гарольда. От этой мысли мне вдруг стало нечем дышать. Я даже не попрощалась с ним, и это было невыносимо.

— Но я так и не успела поблагодарить его, — почти шепотом промолвила я.

— Брата ты тоже до сих пор не поблагодарила, — заметила мама. — Я пойду позову отца к чаю.

Возвращение к привычной жизни явно ее радовало.

— Ох, конечно! Прости, Падди! — Я подскочила и крепко обняла его. — Как я могу выразить… Спасибо тебе за все, что ты сделал! И Дэнни… Вы так рисковали!

— Я должен был сделать хоть что-нибудь! Нельзя же, чтобы невиновного человека упекли за решетку. Только не после того, что ты рассказала мне.

— Но я ничего не помню, — пробормотала я. — Что я тебе рассказала?

— Все, что должна была рассказать сразу, как только это случилось, — хрипло ответил брат. — Я бы сам утопил этого ублюдка, если бы узнал, что он хоть пальцем к тебе притронулся!

Я отвернулась, потому что мне было стыдно.

— Люди вроде него рано или поздно получают по заслугам, — заверил меня Падди. — И эта его сестрица, уверен, тоже плохо кончит. Она готова была сунуть шею Гарольда в петлю только потому, что ей так хотелось.

— Лучше бы я никогда не встречала их, Падди. Я была такой дурой. — И я снова закрыла лицо руками.

— Не вини себя, Анна, он был ужасным человеком.

Падди неловко погладил меня по спине.

— Я не понимала, пока не стало слишком поздно…

— Я знаю, знаю, это не твоя вина.

— Ты не понял. — Я шмыгнула носом. — Я не про Джорджа говорю, а про Гарольда. Я не понимала… то есть я не знала, как сильно я…

Падди похлопал себя по карманам и после долгих поисков нашел то, что искал.

— Вот. — Он протянул мне лист бумаги. — Он передал это для тебя.

Я схватила измятый листок и увидела свое имя, выведенное на лицевой стороне аккуратным почерком. Бросив взгляд на брата, который понимающе улыбнулся мне, я побежала к себе в комнату, потому что хотела прочесть письмо в уединении.

Вот и все, записи в дневнике кончились. Остальные страницы были пусты. Письмо Гарольда, затертое от многократного прочтения, в сложенном виде пряталось под задней стороной обложки. Сара видела все как в тумане, в глазах стояли слезы. Разве может эта история закончиться так? Но сколько бы она ни вертела дневник, сколько бы ни рылась в коробке, где его прятали, больше ничего отыскать не удалось. Только неиспользованный билет на пассажирский лайнер до Америки. Может, Гарольд все-таки вернулся в Ирландию? Сара не готова была смириться с тем, что люди, которые так сильно любили друг друга, больше никогда не увиделись. К сожалению, в «Справочнике фейри» не было ни слова о личной жизни автора, только дата публикации — 1912 год.

В дверь тихо постучали. Был поздний вечер, она уже никого не ждала. Открыв верхнюю половину, Сара увидела Орана. Промокший до нитки, он стоял под дождем.

— Что ты здесь делаешь? — удивленно спросила она.

— Собираюсь тонуть, если только ты не впустишь меня!

— Ах да, конечно! — Сара принялась возиться с замком.

Оказавшись внутри, Оран первым делом поцеловал ее в щеку, а потом попытался освободиться из мокрого пальто. Сара повесила пальто на крючок на внутренней стороне двери, и стекающая с него вода немедленно образовала небольшую лужицу у входа.

— Льет как из ведра, — заметил Оран, грея руки у огня и стряхивая капли дождя с волос. Он был так красив, что Сара с трудом могла сосредоточиться и вести себя рядом не как сумасшедшая.

— Может, хочешь кофе или еще чего-нибудь?

— А покрепче нету? — лукаво усмехнулся он.

— Алкоголя нет, но у меня тут имеется волшебное зелье иного рода. Если, конечно, тебя такое интересует.

— Почему бы и нет. — Оран оседлал табурет возле камина. Он вел себя естественно, как дома, но в то же время немного напряженно.

— Ты уверен, что хочешь быть здесь? Я имею в виду…

— Я понял, о чем ты, — чуть резче, чем следовало, ответил Оран. — Да. Пора.

Сара залила кипятком смесь Фи из боярышника и лепестков роз и поставила чайник на поднос.

— Я много думал о том, что ты сказала тогда на Холме Фейри. О том, что, когда я забросил этот дом, — Оран огляделся, — когда вернулся к отцу… Полагаю, я в каком-то смысле наказывал себя с тех самых пор, как Кэти не стало. Иногда мне кажется, что я не имею права на счастливую жизнь, раз ей в этой жизни было отказано.

Саре до боли хотелось обнять его, но она чувствовала, что он хочет высказаться, и решила не перебивать.

— Я не позволял двигаться дальше ни Хейзел, ни себе самому. Удерживал нас, застывших во времени, не давал скорбеть. Как и ты, я просто бегал от собственного горя.

Сара не могла больше сдерживаться — она протянула руку, и Оран нежно обхватил ее ладонь, поднеся к губам.

— Только когда ты приехала, я смог осознать все это.

— Что ж, несчастье любит компанию, — с иронией отозвалась Сара.

— Ладно, хватит об этом, — кивнул Оран. — Давай-ка попробуем твое волшебное зелье.

Сара отпустила его руку и пододвинула поближе чашку.

— Как продвигается изучение дневника? — спросил Оран, глядя, как она разливает по чашкам напиток странного розового цвета.

— Я как раз закончила читать, — с разочарованием отозвалась Сара. — После записи о том, что Краусс вернулся в Америку, — пусто. Если только Анна не начала вести какой-то другой дневник.

Она решила не упоминать, что перерыла весь дом, осмотрела чердак, поднимала расшатанные половицы и даже обшарила углубления и дупла на других деревьях.

— Я пообщался с дедушкой. Его мать была почтальоном в Торнвуде, так что они знали обо всем, что происходит в деревне. — Оран сделал осторожный глоток и поцокал языком, пытаясь определить вкус.

— Так, значит, ты расскажешь мне, чем закончилась эта история?

— А я смотрю, ты здорово привязалась к Анне и Гарольду.

— Они… как торнвудские Ромео и Джульетта, — запнувшись, сказала Сара.

— Уф-ф, ты ведь знаешь, чем закончилась пьеса?

Вместо ответа Сара нахмурилась. Оран подбросил в камин еще одно полено, и вверх по трубе устремились маленькие искорки.

— Уверена, что хочешь знать? — с сомнением в голосе спросил он.

— А что, их конец не был счастливым?

Сара вдруг осознала, как сильно увлеклась. Вот только это была не просто история, а реальная жизнь, у которой часто случались проблемы с сюжетом.

— Скорее, не таким, как ты надеешься.

Сара вздохнула и сделала большой глоток. Ей представилась ее собственная жизнь, о которой кто-нибудь, возможно, прочтет однажды, лет через сто, и подумает, как невероятно печально жила Сара. Но реальность не поддавалась однозначному толкованию. Жизнь похожа на удивительную картину: сосредоточившись на одной ее части, упускаешь суть.

— Полагаю, нет ни одного человека, у которого жизнь сложилась бы так, как он планировал, — наконец сказала Сара. Какое-то мгновение — возможно, дольше, чем это было необходимо, — они смотрели друг другу в глаза и молчали.

— В то время мой дедушка был еще ребенком, но он знал все про американца и его удивительную книгу сказок, — начал Оран. — В каком-то смысле Гарольд был знаменитостью в Торнвуде, хотя после истории с Джорджем Хоули его имя обрело дурную славу.

— Да, я прочитала, что брат Анны и несколько парней из Ирландского республиканского братства помогли ему удрать, избежав суда.

— Вскоре после того, как Гарольд уехал, скончалась мать Анны.

Сара в ужасе прижала руку к груди.

— Но она была так молода! Что случилось?

— Дед не сказал. Анна осталась единственной женщиной в семье, поэтому никуда не поехала и продолжила заботиться об отце и братьях. Двое старших, Падди и Томми, участвовали в Первой мировой войне. Кое-кто верил, что участие в боевых действиях поможет добиться независимости в стране, но, конечно, этого не случилось. Тех, кто воевал бок о бок с англичанами, по возвращении домой заклеймили предателями.

— Черт, возможно, я не хотела этого знать, — согласилась Сара, но кивнула Орану, чтобы он продолжал. — Я зашла уже слишком далеко, так что хочу узнать конец истории, — добавила она.

— Что касается Торнвуд-хауса, лорд Хоули погиб в годы войны, и поместье унаследовал дальний родственник из англичан, который не удосужился даже приехать и осмотреть его. Оливия Хоули жила там — таково было ее желание, но за неимением дохода была вынуждена распустить персонал. Долги росли, многие арендаторы после загадочной смерти Джорджа разъехались. Ходили слухи, что земля проклята. Оливия жила отшельницей, большинство считало ее сумасшедшей. Ее тело нашли где-то в сороковых, когда сюда приехал семейный агент, чтобы выставить дом на продажу. Никто не знал, как долго она пролежала мертвая на лестнице в компании крыс.

— Боже мой, какой ужас! Конечно, я бы не назвала себя ее фанаткой, но никто не заслуживает такой смерти.

— С той поры дом в запустении. В шестидесятых его передали Управлению по делам общественных работ, но, как видишь, планы реставрации и ныне пребывают в зачаточном состоянии. Дедушка утверждает, что дом полон призраков. Как знать, может, он и прав.

— Значит, Анна так и не поехала в Америку? Она когда-нибудь потом виделась с Гарольдом? — удрученно поинтересовалась Сара.

— По словам деда, билеты на пароход приходили каждый год вплоть до войны, но Анна так и не воспользовалась ими.

— Это так печально, — сказала Сара, не пытаясь скрыть, что переживает за двух людей, которых никогда не знала. — Она поставила свою семью превыше себя.

— Как я уже сказал — это не тот финал, на который ты надеялась, — согласился Оран. — И конечно, Гарольд не мог вернуться, ведь в Ирландии был выписан ордер на его арест. А после войны Анна все-таки вышла замуж. За одного парня из Дублина, который воевал бок о бок с Падди Батлером. Дед не смог вспомнить фамилию, сказал, что все звали его Дэнни.

Сара недоверчиво покачала головой. Дэнни — тот парень из фениев, который помог Гарольду бежать! Анна вышла замуж за человека, рисковавшего жизнью, чтобы спасти того, кого она по-настоящему любила.

— «Дум и судеб столь разнствуют пути», — сказала она.

— Великолепно сказано, — заметил Оран.

— Это Шекспир, — улыбнулась Сара.

— Вряд ли он мог выразиться столь же удачно. — Оран на мгновение отвел взгляд, почему-то смутившись. — В любом случае так обычно и происходит. Только подумаешь, что знаешь, какое место тебе уготовано в жизни, а она… — он запнулся, — бросает тебе крученый.

— Вижу, ты совершенствуешь свое знание американских реалий. — Сара одобрительно покивала.

Оран допил чай, и они оба долго молчали, глядя, как в камине играет пламя.

— В общем, больше мне нечего тебе рассказать. После замужества Анна переехала в Дублин. — И он поставил чашку на стол.

— Бедный Гарольд! Наверное, разлука с любимой разбила ему сердце. Подумать только, они больше так и не увиделись… Может, хотя бы обменивались письмами? Не могу представить, что их история вот так вот закончилась!

— Хм. Думаю, в те времена люди не строили отношения на расстоянии. Не то что сейчас.

Сара надеялась, что это было сказано не просто так.

— Я чувствую, что Гарольд в некотором смысле спас Анну. Все это время она ждала, что кто-нибудь поможет ей пережить психологическую травму, которую она получила, когда умерла ее сестра.

— Я бы сказал, что они спасли друг друга. Она научила его видеть красоту в обыденности. — И Оран окинул взглядом дом, как будто видел его впервые.

Сара почему-то почувствовала себя уязвимой, словно Оран видел ее насквозь.

— А что насчет Билли? — пришлось прокашляться, прежде чем Сара смогла заговорить снова.

— Когда Анна вышла замуж, к Билли перешло управление фермой. Он так и не женился, а в конце жизни, переехав в дом престарелых, продал родовое гнездо.

Орану показалось, что Сара расстроена, будто она все еще ждала чего-то большего. Вспомнив слова Хейзел, он подошел к Саре и сел рядом, надеясь, что это выглядит естественно.

— А что насчет Сары? — спросил он. — Чем закончится ее история?

— Ты имеешь в виду, вернусь ли я в Бостон? Или в Нью-Йорк?

— Или еще задержишься в Ирландии? — с неотразимой улыбкой предложил он.

— Честно говоря, я не знаю, чего хочу, Оран. Я вообще не планировала приезжать сюда.

— Что ж, немного спонтанности еще никому не повредило.

— Ты говоришь прямо как Фи! — Сара засмеялась. — Наверное, этот чай дает ответы на все вопросы.

Ей хотелось быть искренней с ним, даже если это означало, что придется рискнуть всем.

— Я ничего не могу обещать тебе, — сообщила она. — Мне нужно твердо встать на ноги, понять заново, что делало меня… ну, мной.

Он ободряюще кивнул. Что ж, может, искренность того стоила.

— Я не могу просить тебя ждать меня, Оран…

— Неважно, попросишь ты или нет… Я все равно буду ждать, — сказал он и нежно поцеловал ее.

Внезапно все стало легко, борьба осталась в прошлом. Сара могла расслабиться и позволить себе быть любимой.

Магия чая сделала свое дело.

Лучи вечернего солнца проникали сквозь высокие, как в соборе, окна галереи, наполняя пространство золотистым светом. Сара больше всего любила это время дня — незадолго до того, как двери откроются, впуская гостей. Она медленно прошлась по комнате, поправляя рамы, слыша только стук собственных каблуков по каменному полу. Когда появился Джек, несущий поднос со стаканами, она уже знала, что приняла правильное решение.

С тех пор как она покинула Нью-Йорк и улетела в сторону аэропорта города Шаннон, многое изменилось. Сара улыбнулась, предаваясь воспоминаниям. В те времена она только и делала, что бежала: от Джека, в поисках себя — неважно. Она нашла в Торнвуде то, что даже и не думала искать. Цель. В течение нескольких недель после той неожиданной ночи с Ораном Сара гуляла по лесам и полям вокруг дома. Может, провидица была права: если задержишься в Ирландии, она поймает тебя и уже не отпустит.

Ответ с самого начала был у нее под носом, если бы она только знала, куда смотреть. Сара была убеждена, что истинной причиной паломничества Гарольда в Ирландию была попытка возродить дух его матери. Он потерял ее еще ребенком, и эта утрата, несомненно, во многом определила его жизнь, нарисовала перед ним довольно необычный путь. Было странно думать, что чьи-то невидимые руки направляли всех их, чтобы каждый обрел свой смысл в потере.

Гарольд верил, что Добрый Народец — это ушедшие души близких, что их голоса звучат в шелесте ветра или в мелодичном журчании ручья. Он не просто собирал истории о волшебстве — он сохранял память о предках. Возможно, именно поэтому некоторые люди с такой охотой были готовы поверить в фейри: они пытались зацепиться за что-то, поверить, что в конце жизни нас ждет нечто большее, чем смерть. Это Сара понимала, даже слишком хорошо.

Повинуясь порыву, она решила продолжать его работу — единственным известным ей способом: наточила карандаши, открыла чистую страницу и позволила описаниям из книги Гарольда превратиться в живых персонажей всех форм и размеров. Она снова посетила библиотеку в Эннисе и узнала о существовании Национальной комиссии по фольклору, учрежденной ирландским правительством еще в 1930-е годы с целью изучения и сбора устного фольклора по всей стране. Может, их вдохновила работа Гарольда? Вполне вероятно. Не хватало лишь наглядного воплощения описанных им верований. Идея лежала на поверхности, и Сара удивилась, как это не пришло ей в голову раньше.

Ощущение шероховатой бумаги под пальцами, движения карандаша — ее тело и разум вернулись в состояние спокойствия и сосредоточенности. Впервые за долгое время она чувствовала, что находится именно там, где должна. Помогал ли ей Добрый Народец или, напротив, это она ему помогала? Не стоило слишком углубляться в эти рассуждения. В Торнвуде физический и духовный миры были так тесно связаны, что это не могло не повлиять на нее.

Сара несколько раз вдохнула-выдохнула и вернулась мыслями в настоящее.

— Счастлива? — спросил Джек, протягивая ей бокал с шипучим напитком. Сара вежливо отказалась.

— Буду счастлива, когда все доберутся сюда. — Она покосилась на часы, а потом взяла бутылку воды.

— Я рад, что ты вернулась. Я уж думал, ты навсегда затеряешься в ирландской глуши, — сказал Джек и чокнулся бокалом с ее пластиковой бутылкой.

— Не надумай там себе лишнего, я здесь только ради бесплатного места в галерее!

Оба рассмеялись. Это было облегчением — что они смогли вернуться к хорошим отношениям.

— Когда приезжают твои родители?

— Должно быть, очень скоро. Меган везет их на машине, ты же помнишь, у папы пунктик насчет самолетов.

И снова эта неловкая пауза, прочертившая границу между ними тогда и сегодня.

— Твой стиль изменился, — заметил Джек, переводя разговор на нейтральную тему.

Саре хотелось сказать: «Я сама изменилась» — но это прозвучало бы чересчур вызывающе.

— Я нашла то, что меня по-настоящему увлекает, — наконец ответила она, оглядывая зал с изображениями Доброго Народца.

— Они не очень похожи на то, как обычно изображают волшебных существ. — Джек приблизился к одной из картин, на которой была изображена водяная нимфа. — Некоторые даже жутковаты!

Сара торжествующе улыбалась. Она прекрасно знала, что все в ее стране собаку съели на том, как превращать ирландский фольклор в предмет насмешек. «Дарби О’Гилл и маленький народ», «Радуга Финиана»…[25] Нет, ни за что. Сара решила, что ее картины будут показывать Добрый Народец в истинном свете. Не милые маленькие феи, похожие на Динь-Динь, а сморщенные старческие лица, острые зубы, веточки вместо волос. Капризные создания, трикстеры, способные как на добрые поступки, так и на дурные.

— Они воплощение невидимой силы, Джек, а не супермодели!

— Извини, а я сразу и не понял. — Он поднял руки, сдаваясь.

— А если серьезно, спасибо, что организовал выставку. Я боялась, что это будет немного… странно.

— Честно? Да, странновато, но лучше уж странно, чем вообще никак.

Она на мгновение сжала его руку, надеясь этим простым жестом выразить, как много он когда-то для нее значил. Когда Сара вернулась в Нью-Йорк, они вместе съездили на могилу Эммы. Заглянули в шкатулку с памятными вещами, посмотрели на фотографии и отпечатки крошечных ножек, которые никогда не побегут по земле. Того, что было между ними, не вернуть, но признать правду оказалось лучше, чем жить во лжи.

Звякнул звонок у ресепшена, и Сара вздрогнула, как от дурного предчувствия.

— Я открою. Можешь посмотреть, ровно ли висит эта картина? Я себе уже не доверяю! — И она направилась ко входу в галерею.

Сара поспешно спустилась по лестнице, надеясь, что это ее родные, что они приехали раньше остальных гостей. Ей не терпелось показать им свои работы, особенно отцу. Они так давно не виделись, и последние несколько недель, проведенных в Нью-Йорке, заставили ее еще сильнее жаждать семейного примирения.

Это был он. Оран Суини, прямо в центре Манхэттена. Стоял по другую сторону стеклянной двери, улыбался и слегка пожимал плечами. Саре потребовалось немного времени, чтобы отпереть дверь, — со временем эта причуда превращалась в ее недуг.

— Ты приехал, — просто сказала она, справившись с дверью и приоткрыв ее.

— Ты ведь прислала билет, — ответил Оран.

Сара покачала головой:

— Я… я поверить не могу, что ты здесь!

Она шагнула на улицу и бросилась в его объятия, в их совместную жизнь. Да, все было правильно. Она ощущала, что наконец-то оказалась дома. Они стояли на улице, обнимаясь, и Сара улыбалась, потому что никакого билета она ему не присылала.

#mifproza

#mifproza

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru