Ирвин Уэлш

ДЛИННЫЕ НОЖИ

Перевод и примечания Е. Сидоренко

Эта книга посвящается бессмертной памяти Брэдли Джона Уэлша.

Каждый день скорбим о тебе, всегда наполнявшем нашу жизнь вдохновением.

Противник – это тот, кого вы хотите победить. Враг – это тот, кого вы хотите уничтожить. С противником бывает полезно пойти на компромисс: в конце концов, сегодняшний противник завтра может стать союзником. Но с врагом компромисс – лишь слабовольное соглашательство.

В наше время мы часто не можем различить, кто для нас враг, а кто – противник.

Пролог

Раздетый, в одних трусах, он сидит на пластиковом стуле, привязанный за запястья и лодыжки. Холодно, он дрожит, покрываясь гусиной кожей. Кроме полосатых трусов, на нем еще только коричневый кожаный капюшон, который мы натянули ему на голову. Я смотрю на него с другого конца огромного, пустого склада. Ни звука. Я молча сажусь напротив на такой же стул, разглядывая его поближе.

Всегда нужно чему-то учиться. В этой игре, как и вообще в жизни, абсолютного знания достичь невозможно. Все, что у нас есть, – это личный опыт, то, что мы наблюдаем и познаем с помощью органов чувств, подпитываемых, в лучшем случае, небольшим количеством воображения. И, конечно, тем качеством, которого так не хватает людям вроде него: состраданием. Большую часть времени нехватка этого чувства, в каком-то смысле, им помогает, пока они бездумно гонятся за достижением "амбициозных целей" и "максимальных прибылей", не осознавая, что сами тоже являются частью мира, который так целенаправленно губят.

Мне сложно представить себя на месте этого дрожащего человека. Ладно, попробую: я внезапно оказался в каком-то незнакомом, совершенно ужасном месте. Сквозь удушающий капюшон, закрывающий голову и лицо, я ничего не вижу, кроме части своего собственного тела и деревянного пола. (Эта одежда странным образом придает этому пленнику зловещий вид, как будто он здесь злодей. Но нет, он полностью в нашей власти.)

Не знаю, как у меня получается, но очевидно, что ничего хорошего его в этом месте не ждет. Честно говоря, мне даже самому тут не по себе, а уж каково ему приходится, сложно представить. Меня охватывает легкое чувство тошноты. Интересно, если я подойду, оно усилится? Я встаю и подхожу к нему, ступая почти на цыпочках, чтобы не нарушать тишину. Думаю о том, что с каждым шагом смогу больше узнать о его эмоциональном состоянии.

Да... он еще раз пытается избавиться от пут. Бесполезно. Его запястья и лодыжки намертво прикручены к стулу. Годы лени и порока сделали его руки дряблыми и слабыми. Жилы на его нелепых, как-то странно сложенных плечах напрягаются, а мужские сиськи дрожат.

Полагаю, под этим капюшоном сейчас его разум мечется в панике. Тонкая кожа капюшона прогибается внутрь, и, вдыхая, он, видимо, языком периодически выталкивает его наружу и пробует на вкус кожу мертвого животного, из которой он сделан. Может быть, он прищуривается, смутно различая какой-то источник света у себя под подбородком, где его лучи проникают через прорезь в маске, сделанную, чтобы он мог дышать. Теперь он явно пытается собраться с силами – вот это восхитительно, – еще больше напрягая все тело, глубоко дыша, а затем рычит:

– КАКОГО ХЕРА...

Это не первый его крик с тех пор, как он пришел в себя, но он снова слышит только свой приглушенный голос, разносящийся по огромному, похожему на холодную пещеру пространству. Он, наверное, думает о том, как он сюда попал и что так внезапно нарушило его безмятежное существование. Его верная Саманта, как он ее подвел. Но эта стерва была просто создана для разочарований, приучена, как и многие подобные ей женщины, терпеливо переносить душевную боль и тихо плакать по ночам в подушку или, может, в объятиях любовника, на людях оставаясь преданной и стойкой подругой. А их дорогие дети, Джеймс и Матильда; для них это, наверное, было тяжелее. Ну, их в жизни ждет еще много проблем. Из-за работы у него не было времени обсудить с ними эссе, заданное в колледже, и посетить матч по регби или школьную постановку; но сейчас это его заботит меньше всего. Этому уроду надо было раньше думать обо всем этом, прежде чем делать несчастными других людей. Его сестра, Мойра, адвокат – а как же она? Полагаю, ей будет тяжелее всех потерять его. Вся эта скучная домашняя жизнь, которой у него на самом деле никогда не было – коррупция и обогащение уже и без того богатых отнимали все его время – как же он, должно быть, теперь жалеет о ней. Что же стало причиной его несчастья?

Теперь моя очередь: пора вернуть его обратно – в тот мир, с которым он вроде бы покончил, если не считать визитов к сестре, чтобы повидаться с детьми.

Вот он снова затих. Я отступаю, сохраняя молчание, в угол просторного склада и опускаюсь обратно на стул. Ему, должно быть, очень холодно – он весь дрожит в сыром, промозглом воздухе. Я знаю из собственного опыта, что даже в море крайнего ужаса все еще замечаешь эти мелкие неприятности. Я бы хотел это с ним обсудить, но не хочу опускаться до злорадного наслаждения, которое палач испытывает, видя мучения жертвы. Мы тут не в игры играем. Кроме того, это только добавит еще одну ложь к тому морю обмана, которое его окружает. Не он автор этой истории, и никогда им не будет. А это не последняя глава. Это он сам в этой главе появится в последний раз.

Такие, как он, обычно сами рассказывают истории – в бизнесе, политике, СМИ.

Но не в этот раз. Повторюсь: это не его история. И он сам, не зная об этом, отказался от права быть ее автором.

И уж о ней он бы сейчас подумал в самую последнюю очередь. Даже меньше, чем я о своем личном заклятом враге, которого нам, к сожалению, удалось только изуродовать: с возрастом зверства, пережитые в детстве, кажутся еще более яркими, чем те, которые случились с нами в подростковом и взрослом возрасте, когда гормоны притупляют впечатления. Но для таких людей мы всегда останемся просто неизвестными лицами, сопутствующим ущербом, который они причиняют многочисленным душам, разрушая и обесценивая их для эгоистичного удовлетворения своих собственных сиюминутных, низменных потребностей.

Эту историю пишет точно не он.

Тут входит она – в клетчатых брюках, кроссовках и короткой куртке. Выглядит просто великолепно. Куртку она тут же снимает и остается в удобной для работы майке. Руки у нее стройные и мускулистые, волосы под плоской шапочкой аккуратно заколоты. В руке у нее сумка с инструментами, которая говорит о том, что добром дело для него не кончится. О да, мы учли ошибки, сделанные в прошлый раз. Стук пластикового уплотнителя на двери, должно быть, был слышен даже под этим душным капюшоном.

Она улыбается, тронув меня за плечо. Я встаю со стула. Мы медленно подходим к нему. Одна из досок пола скрипит. Его тело снова напрягается, когда он откидывается назад на стуле. Теперь ему слышны звуки шагов: кто-то все ближе. Думает ли он: может, их там несколько человек?

– Кто там? Кто это? – Теперь голос у него более мягкий и неуверенный.

Мы неспеша обходим его кругом. Так близко, что он, должно быть, физически ощущает наше присутствие. Даже не тепло, а какую-то ауру других людей, находящихся рядом с ним. Он чувствует какой-то запах, его ноздри саднит под маской, когда он пытается определить, что это. Может, старые книги. Он что, в библиотеке? Это ее духи. Очень редкие, парфюм называется "Мертвые писатели". Его создание якобы вдохновили такие авторы, как Хемингуэй и По. Нотки черного чая, ванили и гелиотропа действительно создают аромат, напоминающий запах старой гостиной, набитой антикварными книгами. Немногие женщины осмелились бы использовать такие духи.

Но что там женщины – у нее яйца покрепче, чем у многих мужиков, включая и его, хотя скоро он с ними расстанется.

– Что вам нужно? Послушайте, у меня есть деньги... – Его приглушенный голос становится умоляющим.

Ответом ему служит такое молчание, что кажется, от него даже воздух становится плотнее. Ему становится трудно дышать.

Но он сам во всем виноват. Опять за свое: Саманта, дети.

А все, что он когда-либо делал, – это потакал своим слабостям, оставляя их разгребать последствия. Проверял на прочность их преданность. И он ведь почти исправил свой последний косяк, почти убедил ее приехать к нему в Лондон, где снова хотел попробовать себя на более серьезном уровне, ведь появился новый шанс проявить себя.

Да, нам все о нем известно. Мы оба не привыкли полагаться на случай. Чем больше узнаешь, тем увереннее себя чувствуешь. Изучаешь их слабости и уязвимые места. Поражаешь врага его же оружием. По большому счету, это то, чего они действительно жаждут, – этой драмы, полной позора и унижения. Это самая захватывающая глава в биографии нарцисса – то, к чему они всегда стремятся, несмотря на любую чушь, которой они предпочитают обманывать сами себя.

Как он должен сейчас себя ненавидеть, презирать ту слабость, которая привела его сюда. Это наказание, постигшее его от какой-то силы, которую он не может понять – сколько ненависти к себе оно должно вызвать?

Но скоро все для него закончится. Пора.

Она резко поворачивается ко мне, в глазах внезапно вспыхивает свирепый огонь. Двигаясь с грацией дикой кошки, она хватает его трусы и резким рывком стягивает их. Он беспомощно извивается, чувствуя, как его пенис и яйца бессильно повисают между ног. По вздрагиваниям его тела и нервным всхлипам понятно, что он напуган, но, возможно, еще не потерял надежды. Хотя его дела действительно плохи, ситуация все же чем-то похожа на безобидную, хотя и потенциально унизительную шутку, которую так любят некоторые полукриминальные элементы из его круга.

Мне это чувство знакомо.

Может ли этот лепет все же перерасти в нервный смешок? Эвансы, Элесдеры, Мердо, Роддисы. Все эти партнеры по карточному клубу...

Ну, это еще можно перенести.

Но тут что-то его заставляет замереть. Может, ее запах: он говорит, что это совсем не шутка.

– Стойте, – умоляет он, его голос ломается – может, он вспоминает, как был подростком. Может, он шел домой в своей форме и наткнулся на группу парней из соседней муниципальной школы – или, как их еще называли, "обычной школоты"? А они развлекались, хлопая его по толстым рукам, танцуя вокруг него с безумным весельем и зная, что у него останутся синяки? Думаю, так и было.

Но это в далеком прошлом. Он стал совсем другим человеком. Занятия в спортзале помогли избавиться от юношеской пухлости, а с лишним весом ушел и комплекс жертвы. Конечно, с возрастом и карьерным ростом пришла лень: путешествия бизнес-классом, роскошь и комфорт, нездоровый режим дня, и он вернулся к той непривлекательной версии себя, которую мы видим сейчас. Растущая полнота, о которой свидетельствует выпуклый белый живот, мясистые, начинающие провисать щеки, и сиськи, которые были бы под стать молодой мамочке. Но это уже не имело значения. Теперь он был победителем. Мог покупать красивых женщин.

Ну да, кое-кому он насолил... Думаю, он сейчас ломает голову на тем, кому именно. Головняк с этим кадром Грэмом, то темное желание, которое он должен был удовлетворить. Та история его чуть не похоронила.

Теперь она.

Теперь я.

Точно нет: столько времени прошло, она бы не появилась сейчас.

Может, это было связано с бизнесом.

И он действительно спросил со внезапным озарением:

– Это из-за контракта "Samuels"? Вам совсем не обязательно... НЕТ!

Он вскрикивает, почувствовав прикосновение ее рук, затянутых в латексные перчатки: чувствует липкую, тонкую, как паутина, резину, и кожа его члена втягивается под ее прикосновениями.

– НЕТ!

А я играю свою роль, просто положив ему руку на плечо. Он отдергивается – уверен, он никогда не ощущал более холодного прикосновения.

Судорога ужаса так сильно пронзает его тело, что я на мгновение беспокоюсь, что путы разорвутся – такая, кажется, сила вдруг проходит через него.

Но тут без вариантов: стяжки только глубже вонзаются в его запястья и лодыжки.

Я отнимаю руку, и теперь его тело обжигает только холодный воздух. Она оценивающе, даже деликатно касается его вялого члена и яиц, но это длится всего мгновение. Остается только пустота, от которой ему еще страшнее.

Но осталось недолго. Мы два раза не повторим одну и ту же ошибку. Я снова чуть касаюсь его плеча. Ни у кого нет более леденящего, нечеловеческого, неуловимого прикосновения, чем у меня. Его член буквально на глазах сжимается еще на пару сантиметров.

Ее прикосновение наверняка теплее, но ему от этого не легче, когда она начинает обматывать вокруг его гениталий кожаный ремешок, этот ужасающий жгут, который она затягивает деревянной ручкой.

– ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО!

Он чувствует, как петля затягивается все туже.

– Прошу, не надо... – просит он тихо, вздрагивая от резкой боли. И да, тут возникает и кратковременное чувство возбуждения; он знаком с такими сексуальными играми и сам причинял боль другим, хотя в этих случаях он всегда все контролировал. Но не в этот раз. Теперь он чувствует, как ему не хватает воздуха, пот и слезы катятся по его щекам, капая на грудь из-под капюшона, а пенис разбухает от наполняющей его крови... а затем ...

... я открываю ящик, и она достает здоровенный нож...

... режет ... изящным движением, и начинает хлестать кровь. Она тянет за его член и делает рубящее движение, но этого недостаточно! Он громко визжит, как свинья на бойне... Мы не рассчитывали на такое, нож ведь был острым, как бритва, но был и запасной вариант. Отложив в сторону клинок с прямым лезвием, я достаю из сумки другой, зазубренный, и протягиваю ей. Несмотря на его крики и брызги крови, я чувствую себя слегка недовольным – отцовские ножи снова оказались недостаточными, чтобы довести план мести до конца – но это длится недолго, так как она, как сумасшедшая, водит ножом-пилой, напрягая все силы, и вот его гениталии, наконец, отрываются и остаются в ее руке. Готово!

Интересно, испытывает ли он странное облегчение, головокружительную легкость в голове и теле, будто он избавился от какой-то тяжелой ноши... возможно, как раз перед тем, как почувствует, что он потерял это навсегда?

Вот она высоко поднимает этот нелепый, но по-своему прекрасный трофей, и он понимает, что это не обуза, от которой его избавили, а нечто очень близкое к самой сути того, кем он является...

– ААУУУУУУУОООУУУ...

...Животный визг, подобного которому я никогда не слышал, вырывается из-под маски... от него наши уши разрываются, когда он падает вперед, возможно, надеясь, что потеря сознания избавит его от боли. Может, он молится о смерти как о милосердном освобождении, о чем угодно, лишь бы скрыться от кошмарной реальности. И он наверняка понимает, что это произойдет, но только после еще многих, бесконечно долгих и мучительных ударов сердца, бьющегося в агонии.

Она держит его гениталии на расстоянии вытянутой руки, разглядывая их, затем смотрит на него, а потом опускает их в пластиковую коробку.

Слышит ли он запах ее духов? Даже если и так, то вскоре он об этом забывает, когда сквозь пылающий ад боли, разрушающий его душу, выкрикивает знакомое имя:

– ЛЕННОКС...

День первый

ВТОРНИК

Рэй Леннокс делает глубокий вдох, который скорее раздувает, чем гасит пламя, горящее в его груди и икрах. Преодолевая боль, он заставляет себя бежать в ровном темпе. Сначала это тяжело, но затем легкие и ноги начинают работать вместе, как опытные любовники, а не парочка на первом свидании. Воздух наполнен свежим запахом озона. В Эдинбурге часто кажется, что осень – настройка по умолчанию, и до нее всего пара выпусков прогноза погоды. Но высокие деревья еще не начали облетать, и слабый солнечный свет пробивается сквозь листву у него над головой, когда он мчится по тропинке вдоль реки.

Пытаясь попасть в Холируд-парк через лабиринт закоулков, он натыкается на него: въезд на автостоянку ничем не примечательного многоквартирного жилого комплекса. Увидев его, Леннокс останавливается в изумлении. Он глазам своим не верит.

Это же не тот хренов туннель...

Это железнодорожный туннель Инносент, построенный в 1831 году. Он расположен прямо под общежитием Эдинбургского университета, но большинство проживающих там студентов о нем не знают. Он спец по туннелям Эдинбурга, но через этот никогда не проходил. Он останавливается у входа. Рэй Леннокс знает, что это не тот туннель в Колинтон-Мейнс, где в детстве на него напали, ныне украшенный безвкусными граффити, по которому он с тех пор ходил десятки раз.

Ты меня не испугаешь.

Но от его вида ему почему-то не по себе. Этот темный, узкий проход вызывает те ужасные воспоминания больше, чем тот, в Колинтоне, где все случилось на самом деле. Он знает, что, несмотря на название¹, в этом туннеле погибло множество людей, в том числе двое детей в 1890-х годах.

Леннокс не в силах больше бежать. Он чувствует, что ноги его подводят.

Это всего лишь гребаная велосипедная дорожка – думает он, замечая стойки и сетчатое ограждение, сложенные сбоку от входа в туннель. Тут собираются делать какие-то работы. Он читал, что запланирован ремонт туннеля.

И все же взрослый мужчина не может заставить себя войти в тускло освещенный туннель, где свет – и освобождение – в конце кажутся далекими, как звезды. Он ведет к забвению, которое, как знает Леннокс, поглотит его целиком. Этот его уже не отпустит. В сгущающемся, студенистом воздухе у него возникает жуткое ощущение, будто вокруг какое-то силовое поле, которое он не может преодолеть. В ушах у него звенит. Он поворачивается и возвращается на главную дорогу. Снова начинает ускоряться, будто пытаясь убежать от стыда, и направляется сначала в парк Медоуз, в сторону Толкросса, удивляясь, почему человек, который может, не отрываясь, смотреть на мертвые тела, в глаза убийц и убитых горем членов семьи их жертв, не в силах пробежать по какому-то туннелю. Он что-то выкрикивает, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Наматывая круги без определенной цели, он оказывается у Юнион-канала и пробегает по ведущей вдоль него дорожке, мимо местного заведения, которым владеет Джейк Спайерс, самый несносный хозяин паба в Эдинбурге, а затем, запыхавшись, возвращается в свою квартиру на втором этаже дома в Вьюфорте. Здесь викторианские многоквартирные дома с высокими потолками и эркерными окнами презрительно смотрят на эффектные новостройки и офисные здания на набережной, которые никогда их не переживут.

Опустившись на встроенное кресло у окна, Леннокс переводит дыхание. Он думал, что смог побороть свои страхи. А ведь туннель Инносент даже не был тем самым. И все же он, пытаясь ободрить себя, смотрит на бейсбольную биту с логотипом "Майами Марлинз", которая стоит в углу у двери.

Почему это дерьмо до сих пор не отпускает его?

Он поворачивается и смотрит на аккуратную зелень на заднем дворе, за которой ухаживают соседи с нижнего этажа. Эта часть города ему всегда казалась каким-то отдельным маленьким государством. Сюда он переехал из своей старой квартиры в Лите всего несколько месяцев назад. Они вместе с его невестой Труди Лоу планировали жить вместе, но потом решили этого не делать.

Труди утверждала, что согласна на такой вариант, хотя после продажи его квартиры в Лите не могла понять, почему он не стал снимать жилье, а купил. Он ей объяснил, что рынок недвижимости находился на подъеме и что это было хорошим вложением денег. Прожив пару лет в его или ее квартире, они могли бы сдавать другую и подкопить денег, чтобы в будущем приобрести что-нибудь побольше. С этой идеей она согласилась. Однако Леннокс не хотел жить в отдельном доме, по крайней мере, первое время. Его и квартира устраивала. Их уже запланированная свадьба была отложена после поездки в Майами, которая должна была стать отпуском, но оказалась очень стрессовой, хотя в конечном итоге все закончилось благополучно. Он просто притягивал к себе неприятности.

Это было его призванием.

В кухне, на стойке с мраморным покрытием, вибрирует телефон. Он встает и направляется к нему, ускоряясь, когда видит, что на дисплее мигает: ТОУЛ. Успевает как раз вовремя.

– Боб, – судорожно выдыхает он, садясь обратно к окну.

Ничто не говорит о том, что произошло что-то ужасное, красноречивее, чем молчание Тоула.

Пауза затягивается, и Леннокс поясняет:

– Я был на пробежке. Как раз успел вернуться к твоему звонку.

– Ты дома? – В голосе Тоула звучит то доверительное спокойствие, которое он так хорошо знает.

– Да, – Сидя у окна, Леннокс оглядывает гостиную-кухню своей квартиры с двумя спальнями. Обои с рисунком сегодня выглядят особенно дерьмово. Точно такие же украшают стены местного паба, и Леннокс подозревает, что без Джейка Спайерса здесь не обошлось. Зрелище малоприятное, но сдирать их – слишком сложное дело, сделать которое он так и не смог себя заставить. Он подумывает о том, чтобы попросить своего почти всегда свободного брата-актера Стюарта, который воображает себя мастером на все руки, взяться за эту работу, хотя это сопряжено с потенциальными опасностями.

– Буду через пять минут. Чтоб был готов, – предупреждает Тоул.

– Понял, – Леннокс отключается и направляется в душ. Теперь он серьезно обеспокоен. Тоул – кабинетный полицейский, который без острой необходимости старается не покидать штаб-квартиру полиции в Феттсе. Леннокс как раз сушит доходящие до воротника волосы, когда его босс появляется в дверях.

Когда Леннокс предлагает чай или кофе, Тоул только качает своей похожей на картофелину головой, украшенной редеющими седыми волосами и глубокими морщинами от постоянных стрессов.

– Поедем на один склад в порту Лита. Там нашли кое-что не самое красивое.

– И что там?

Боб Тоул делает недовольную гримасу, прищуривая глаза и надувая губы.

– Убийство.

Леннокс подавляет смешок. Департамент полиции стал использовать американский термин "homicide" для обозначения убийства, поскольку оригинальное слово "murder” с шотландским акцентом сочли звучащим слишком близко по тону к избитой фразе телевизионного полицейского, которого сыграл Марк Макманус в бесконечно повторяющемся популярном шоу "Таггарт"².

Но ему становится не до шуток, когда Тоул уточняет:

– Бедного ублюдка связали и кастрировали.

– Твою же мать... – Леннокс накидывает куртку и выходит вслед за начальником.

– Что еще хуже, этот парень – член парламента от партии тори, – добавляет Тоул, обернувшись к Ленноксу, когда тот спускается по выложенной плиткой лестнице.

Леннокс язвит в ответ:

– Тогда большая часть Шотландии нам будет помогать в расследовании.

– Ты его знаешь. Ричи Галливер, – Тоул сверлит его оценивающим взглядом. Леннокс потрясен, но виду не подает, едва заметно приподнимая бровь.

– Ну да.

Тоул с мрачным видом рассказывает, что произошло.

– Сегодня утром Галливер приехал на ночном экспрессе; он пользуется им довольно регулярно, и персонал поезда его опознал. Это было примерно в 7 утра. Он зарегистрировался в бутик-отеле "Олбани", которым пользовался на протяжении многих лет. Как известно, там уважают частную жизнь; он вошел через служебный вход с автостоянки. Ночной портье как раз заканчивал свою смену и оставил ключ под ковриком у входа в номер 216. В 7.45 ему подали два завтрака, но второго гостя никто не видел. Подносы оставили у дверей в номер, официант постучал и удалился, – Тоул распахивает дверь на лестницу и жадно глотает воздух.

– Второй завтрак для любовницы?

– Думаю, так, – говорит Тоул, открывая дверцу машины, но не садится и смотрит на Леннокса.

– Так тебя интересует, где я был сегодня утром?

– Послушай, Рэй, ты же знаешь, как все устроено.

– Я встал в 7 утра и отправился на пробежку. Свидетелей или спутников не было, может, где-то на камерах засветился...

– Ладно, не продолжай, – Тоул машет руками и садится в машину. Они отъезжают, направляясь к докам в Лите. – Все, кто участвовал в допросе Галливера по подозрению Грэма Корнелла в деле Бритни Хэмил, – бормочет Тоул. – Аманда Драммонд, Дуги Гиллман, я сам – мы все должны отчитаться за свои передвижения.

Леннокс молчит. Боссы явно встревожены. Он смотрит на часы на телефоне – начало одиннадцатого. Они едут по Коммершиал-стрит.

– Кто сообщил в полицию, что он на складе?

– Был звонок в 9.17 утра, – и Тоул включает на телефоне запись голоса робота:

“Вы найдете тело члена парламента Ричи Галливера на складе под номером 623 недалеко от Имперского дока в Лите. Уберите его поскорее, а то крысы сожрут своего родственника.”

– Голос сильно изменен, а записано на профессиональном оборудовании. Наши ИТ-спецы пытаются удалить фильтры, но они говорят, что сделано на совесть, и маловероятно, что они смогут восстановить голос.

– Итак... – Леннокс размышляет вслух. – если он позавтракал в гостинице примерно в 7.45, как он, уже голый и мертвый, оказался на складе в порту, если прошло не больше часа?

– У нас нет записи того, как он покинул отель. Камеры там только у центрального входа, а в задней части здания их нет.

Предполагалось, что разоблачение Ленноксом гомосексуальной связи Галливера с человеком, который бы сел в тюрьму, если бы эта история не всплыла наружу, должно было положить конец карьере тогдашнего члена шотландского парламента. Однако этого не случилось. Хотя тогда они жили в сотнях километров друг от друга, жена Галливера публично поддержала его, когда он возобновил свою карьеру в Вестминстере, получив надежное место в парламенте от Оксфордшира. Это было впечатляющее возвращение, и его политика расизма, специализирующегося на травле цыган и бродяг, оказалась популярной на местном уровне платформой для перезагрузки парламентской карьеры.

Хоть Ленноксу и не нравятся консерваторы в целом и Ричи Галливер в частности, ему становится не по себе, когда он видит связанное и обнаженное тело. Он немало повидал ужасных сцен, но это море крови, которое растекается по бетонному полу и стекает в темную лужу, застывающую у ног Галливера, придает месту убийства по-настоящему жуткий вид. Он наклоняется, чтобы рассмотреть лицо бывшего парламентария.

Искаженные черты его лица застыли в немому ужасе, как будто он смотрит на окровавленный обрубок там, где когда-то были его гениталии, все еще не веря, что их больше нет.

Его что, заставили смотреть? Вероятно, нет – Леннокс замечает отметины на его шее, недостаточно глубокие, чтобы указывать на удушение, но, возможно, просто плотно затянули капюшон. Член парламента явно умер в муках, истекая кровью и при этом, возможно, медленно задыхаясь. Леннокс не может отвести глаз от ужасного обрубка, чувствуя, как по телу пробегает судорога. Только через какое-то время он понимает, что не один в помещении.

Эксперт-криминалист Иэн Мартин, мужчина с птичьим лицом и редеющими каштаново-седыми волосами, осматривает лужи крови на бетонном полу и отрешенно делает фотографии. Стройная Аманда Драммонд, и так довольно бледная, выглядит еще более изможденной, чем обычно. Он тоже снимает на свой новый телефон "с камерой высокого разрешения". Коротко стриженный Брайан Харкнесс подавляет рвоту и потирает горло, обливаясь потом. Со слезящимися глазами он машет рукой, извиняясь, и пробегает мимо Леннокса и Тоула в уборную. Туалет мужской, и на двери рядом со соответствующим символом нарисованы гениталии. Под звуки рвоты они с Тоулом осматривают рисунок.

– Это уже давно здесь было? – Он подходит, принюхивается и чувствует слабый запах маркера. – Нарисовали недавно. Ну и черный юмор и у этого парня.

Тоул с отвращением надувает губы, глядя на Иэна Мартина.

– Пусть кто-нибудь проверит здесь на наличие отпечатков.

– Уже проверяли, – отвечает Мартин, присаживаясь на корточки и не поднимая глаз, поглощенный кровавыми узорами, источником которых стал изуродованный пах Галливера. – Ничего. Этот преступник явно развлекался, но при этом действовал осторожно. Заманили ли его сюда силой или обманом, но судя по консистенции и температуре крови, его привезли сюда и убили около 9 часов утра. Они закончили к 9.45, именно тогда нам и на "Radio Forth" была отправлена запись. Мартин смотрит на часы. – Мы были на месте к 10.05.

Затем Леннокс слышит знакомое рычание:

– Бедняжку сделали девчонкой, – Он понимает, что на место преступления только что прибыл невозмутимый Дуги Гиллман.

За этим замечанием слышен пронзительный, гнусавый голос:

– Что ж, дядя Дуги, такие девчонки скорее всего в твоем вкусе, точно тебе говорю... ебать-копать... – Увидев тело, его новый напарник, коротышка Норри Эрскин, внезапно погружается в нехарактерное для него молчание.

Эти двое давно работают вместе. Когда-то известные как дядя Дуги и дядя Норри, Гиллман и Эрскин были полицейскими из службы безопасности дорожного движения, которые, напоминая дуэт комиков, гастролировали по школам Эдинбурга. На фоне своего тогдашнего напарника, остряка с западного побережья, Гиллман выглядел особенно неудачно, хотя Леннокс и так себе с трудом представлял своего давнего противника в роли дорожного инспектора. В то время, как Гиллман снял форму и занялся тяжкими преступлениями, карьера "дяди Норри" Эрскина развивалась совсем в другом направлении. Отточив свои артистические таланты в любительских постановках, он поступил в колледж и стал актером второго плана. В его резюме были роли брутального полицейского в "Таггарте" и извращенца в "Ривер Сити".

Со временем роли стало получать все труднее, и к тому же понадобились деньги на развод, поэтому Эрскин поступил обратно в полицию. Когда его из Глазго перевели в отдел тяжких преступлений полиции Эдинбурга, его новый босс Боб Тоул проявил свой доселе скрываемый юмор, решив воссоединить дядю Дуги и дядю Норри в качестве напарников-детективов. По этому поводу немало коллег только пожали плечами в недоумении, а кое-кто не смог сдержать усмешки.

Леннокс слышал, что Эрскин старался возродить прославивший их комический дуэт, часто в самых неподходящих ситуациях.

– Ну да, пиздец кто-то этому чуваку устроил, – произносит Гиллман, глядя на Леннокса.

– О нет, совсем не так, – говорит Эрскин, явно шокированный, но устремляя карикатурно дикий взгляд на бесстрастного Гиллмана в ожидании ответа. Когда повисает молчание, он поворачивается к Ленноксу, будто извиняясь. – Тут либо смеяться, либо плакать, – оправдывается он, поднимая вверх ладони.

Леннокс выдавливает натянутую улыбку. Он видит, что Эрскин действительно в шоке – бледный, как бумага, руки дрожат. Для опытного офицера отдела тяжких преступлений такая реакция кажется странной, хотя ситуация по-настоящему жуткая. С другой стороны, рассуждает Леннокс, бояться пробежать по железнодорожному туннелю из-за того, что произошло почти тридцать лет назад, – тоже необычно острое проявление чрезмерной чувствительности.

Мы все тут по-своему ненормальные.

Драммонд, которая убрала телефон и совещается с Иэном Мартином, выглядит невозмутимой, в то время как Харкнесс возвращается из туалета, отводя взгляд от связанного тела Галливера. Тоул, который пока старательно игнорировал выходки своих подопечных, грустно заявляет:

– Это будет во всех газетах, потому что местные выборы уже в следующем месяце.

Внезапно Гиллман решает вмешаться, изображая китайский акцент:

– Что зе, похози, у этого беднязи все зи была эрекзия.

Драммонд вздрагивает, Тоул недовольно надувает губы, а Леннокс видит, что Гиллман провоцирует Эрскина, чтобы еще как-то их подколоть.

Как по команде, все еще дрожащий Эрскин произносит с восточным акцентом:

– Дуглис думаит, это была крастрасия?

Драммонд, подходя к Ленноксу, бросает на Эрскина испепеляющий взгляд, но Тоул снова делает вид, что не расслышал. Леннокс считает, что с учетом скорой и неминуемой отставки его босс, возможно, уже забросил попытки обучить Гиллмана, а заодно и Эрскина, нормам политкорректности. Затем его начальник, кажется, замечает взгляд Драммонд и вмешивается:

– Хватит, – Леннокс отмечает, что старый пес все еще может огрызнуться.

Гиллман улыбается, затем кивает, как будто его поймали на жульничестве в какой-то игре. Леннокс знает, что стоит за этим черным юмором. Конечно, под напускной бравадой Эрскин и даже невозмутимый Гиллман потрясены тем, что они увидели.

– Этот склад пустовал много лет, – сообщает им Драммонд, прижимая к груди свой "iPad". – Он все еще принадлежит управляющей компании порта. Дверь была заперта на два висячих замка. Их сняли, вероятно, с помощью промышленного болтореза... – Она бросает взгляд на прикрытое тело. – По периметру делает обход охранник, но он не видел ничего подозрительного. На складе воровать нечего, поэтому камер наружного наблюдения тут нет. Со стороны Сифилд-роуд есть камера, на которой видно движение транспортных средств и пешеходов, записи сейчас проверяют Скотт Маккоркелл и Джилл Гловер.

Леннокс кивает и подходит к Иэну Мартину, который светит фонариком на жуткую красноту в области гениталий. Пара перерезанных сухожилий свисает, как ниточки спагетти. Леннокс чувствует, как внутри него что-то обрывается.

– Странная какая-то рана. Они будто использовали два отдельных инструмента, один с прямым лезвием, а другой с зазубренным, – Мартин делает движение, вроде как пилит что-то, поворачиваясь к Ленноксу. – Возможно, первый нож не справился со своей задачей, или, может быть, они хотели, чтобы он все чувствовал. Чтобы страдал, – рассуждает он и протягивает Ленноксу пластиковый пакет для улик. Внутри какие-то красные волокна. – Это все улики, полученные нами на данный момент.

Леннокс начинает реально беспокоиться. Любителям редко так везет. Он снова останавливается, чтобы рассмотреть Ричи Галливера – лицо застыло от ужаса, на шее следы. Мартин соглашается, что, скорее всего, на него накинули капюшон и плотно затянули.

– Его вырубили каким-то наркотиком?

– Сначала я так и подумал. Не удивлюсь, если Гордон Берт обнаружит какие-то следы, – Он подносит пластиковый пакет к свету. – когда мы доставим его в патологоанатомическую лабораторию для вскрытия. Но видишь эту ссадину у него на лбу? – Мартин указывает на почти квадратное красное пятно. – Похоже, что Галливера чем-то ударили так сильно, что он потерял сознание.

– Это странно.

Леннокс думает о том, как в боксе случаются нокауты: часто при сильном ударе мозг бьется о заднюю стенку черепа. Здесь могло случиться что-то подобное. Внезапно он вспоминает почерк Рэба Даджена, прозванного "Безумным Плотником". Но тот надежно упрятан в тюрьму Сатон. Он снова смотрит на восковое лицо Галливера, пытаясь вспомнить того, кто был готов позволить невиновному человеку, с которым у него был роман, отправиться в тюрьму, только чтобы защитить свою собственную карьеру. Но в этом теле он его не узнает. Несмотря на то, что он так много говорил о том деле со своим психотерапевтом Салли Харт, для него сейчас это просто еще одно мертвое лицо.

Один важный вопрос так и повис в воздухе, и Леннокс решает его задать.

– Есть какие-нибудь признаки, где может быть его хозяйство?

– Нет, – отвечает Мартин звенящим голосом. – Вообще ничего. Следов тоже крови нет, так что, вероятно, их почти сразу упаковали.

– Значит, преступник забрал с собой причиндалы этого парня, – кричит Гиллман, затем смотрит на Драммонд. – Или преступница забрала с собой – пожалуйста, пардоньте мой сексизм.

– Трофей? Поищите в кабинете президента "Хартс", – смеется Эрскин. Больше никому почему-то не смешно.

– Пора выбираться из этого цирка, – Леннокс слышит, как Боб Тоул с нехарактерной неосторожностью бурчит себе под нос, и замечает, что Драммонд тоже слышала.

Она осторожно подходит к Ленноксу.

– Что думаешь, Рэй?

Рэй Леннокс думает о случае, который произошел три недели назад в Лондоне.

Находиться в машине Боба Тоула для Леннокса всегда было немного непривычно. Его босс больше всего ценит тишину, но сейчас из радио доносится "The Lebanon" группы "Human League". Леннокс понимает, что если бы не присутствие его начальника, он бы подпевал – даже пробки на улицах Эдинбурга не смогли испортить его настрой. Единственное, что его беспокоит, – так это его собственное хорошее настроение; в конце концов, он расследует ужасное преступление. Но его личное крайнее безразличие к жертве, возникшее после их предыдущего конфликта, трудно поколебать.

Он считал Галливера наглым, напыщенным ханжой, который цинично использовал расизм и сексизм, чтобы завоевать себе политическую популярность. И если жертвы в конце концов начинают мстить жестоким представителям власти, то это, возможно, и благородное побуждение для гражданина, но бесполезное для полицейского. Эта мысль лишь подтверждает, насколько неверным был его выбор профессии. Теперь он, сам того не желая, стал кандидатом на место уходящего в отставку Боба Тоула. Леннокс искоса бросает взгляд на выдающийся профиль своего босса.

Ты не сможешь стать Тоулом.

Не сможешь играть в политику со всеми этими уродами.

В реальность его возвращает вид штаб-квартиры полиции в Феттсе, безликого здания семидесятых годов, получившего свое название от большой частной школы рядом с ним.

Ну кто бы сомневался, кому мы на самом деле служим.

– Давай за работу, Рэй, – говорит Тоул, взглянув на часы. – Организуй временный штаб расследования, встречаемся там через пятнадцать минут.

Он только усаживается за свой стол в большом офисе открытой планировки, как входит Аманда Драммонд. В ее глазах – тревожная напряженность, тонкие губы сжаты. Он впервые замечает, что она стала короче стричься. Леннокс считает, что, в отличие от большинства женщин, ей это идет, и замечает:

– Новый образ.

– Да, – На его неуверенный комплимент она отвечает холодным одобрением.

Они находят свободную комнату и прикрепляют к доске фотографию Галливера. Едва скрытая ухмылка на его лице всегда грозила вырваться наружу. Помещая туда же данные о его передвижениях и окружении, они начинают создавать схему его жизни. Потом начинают смотреть видео его публичных речей. Их содержание повергает в депрессию. Галливер завоевал поддержку некоторых представителей из тех социально-экономических групп общества, на которых он не стал бы мочиться, даже если бы они были охвачены огнем.

Леннокс резко выдыхает и закатывает глаза, убавляя звук на компьютере. В конце концов, они ищут совсем не этих людей. Он останавливает видео и переводит курсор на изображение толстяка в коричневом костюме, который стоит за кулисами, пока Галливер говорит.

– А этот чувак кто такой?

У Драммонд есть список делегатов ключевых конференций с фотографиями.

– Крис Анструтер, член шотландского парламента, который был его коллегой до того, как тот перешел в Вестминстер... Похоже, он... – Она указывает на изображение низкого качества, и они пытаются сравнить его с видео.

Вот это реальная работа полиции, думает Леннокс. Скучная, тяжелая работа.

Пока они дальше смотрят видео, Леннокс понимает, что Драммонд беспокоится. Слышно, как неровно она дышит. Она явно хочет что-то сказать. И действительно, когда заканчивается очередной ролик, Аманда смотрит на него и произносит, спокойно и размеренно:

– Ты же знаешь, что я тоже подала заявление на должность начальника отдела?

– Да, я слышал.

Его напарница, Аманда Драммонд, лишь недавно получившая повышение, теперь выступает в роли амбициозного аутсайдера. Леннокс знает, что это не понравится многим офицерам со стажем, и с удовлетворением думает, что Дуги Гиллману это будет особенно не по душе.

– Я знаю, что меня только что назначили инспектором, так что не ожидаю, что смогу получить эту должность.

– Ну, никогда не знаешь.

– Но, по крайней мере, хочу обозначиться, чтобы они были в курсе.

Леннокс кивает, улыбаясь самому себе. Он молчит, в мыслях возвращаясь к разговору, который состоялся у него много лет назад с его печально известным наставником Брюсом Робертсоном. Во время кокаиновых посиделок Леннокс говорил почти то же самое своему старшему напарнику, известному расисту и женоненавистнику. Потом Леннокса повысили, а Робертсон повесился. Он кивает Драммонд, когда нарастающее гудение безостановочной болтовни с гнусавым акцентом западного побережья предвещает появление Норри Эрскина, за которым, выставив квадратную челюсть, следует угрожающе молчаливый Дуги Гиллман. За ними следуют нервный Брайан Харкнесс, маленькая, приземистая Джиллиан Гловер, тощий Элли Нотман и несколько старых, плохо слепленных памятников сомнительному образу жизни: Дуг Арнотт, Том Маккейг и Джим Хэрроуэр. Последними входят рыжеволосый Скотт Маккоркел и женоподобный метросексуал Питер Инглис, глубоко погруженные в обсуждение каких-то технических подробностей.

По сигналу Леннокса они усаживаются на вызывающе красные пластиковые стулья, разглядывая портрет Галливера. Входит Тоул и обращается к подчиненным.

– Первое: отставить школьные шуточки, – Его пристальный взгляд ненадолго останавливается на Эрскине и Гиллмане. – Второе: как всегда, соблюдать полную конфиденциальность. На этот раз работаем предельно внимательно. Ричи Галливер был когда-то членом нашего комитета по делам полиции. Рэй, – поворачивается он к Ленноксу. – ты возглавишь расследование.

Леннокс согласно кивает. Он понимает, что его босс открыто дает ему возможность заработать продвижение по службе, и решает не обращать внимание на реакцию коллег. Но уже не в первый раз Рэй думает, что он не самый лучший кандидат на должность своего начальника.

Он указывает на прикрепленную на доске фотографию самодовольного Галливера. Депутат парламента, которого выдвинули на младший пост в правительстве по вопросам здравоохранения, выглядит так, будто он только что выступил за массовую стерилизацию женщин из рабочего класса или что-то еще из своего "спорного" репертуара.

– Нам нужно расследовать прошлое Ричи Галливера, – говорит Леннокс. – Жизнь этого парня, похоже, была образцом культа личной выгоды и своекорыстия, так что я предполагаю, что у нас не будет недостатка в людях, имеющих к нему какие-то претензии: деловые компаньоны, политические соперники, проститутки, подруги, бойфренды, а также их ревнивые партнеры. – Он делает паузу, заметив поднятые брови Гиллмана. – Что бы вы о нем ни думали лично, это отвратительное преступление и ужасная вещь, которая не должна ни с кем случаться. Вы знаете, что делать. Давайте поймаем гребаного ублюдка, который это сделал, – заканчивает он, сознавая, что его голосу не хватает обычной убежденности.

На доске помещают дополнительную информацию от других членов команды: фотографии, документы, заметки и наблюдения. Они пытаются найти для всего этого место в повествовании о последних днях и часах Галливера. Джиллиан Гловер подтверждает, что член парламента от Оксфордшира все еще жил отдельно от жены, которая осталась в Пертшире с детьми. Когда Ричи Галливер приезжал из Лондона навестить своих отпрысков, он всегда останавливался у своей сестры Мойры, которая живет недалеко от дома его бывшей жены.

Когда совещание заканчивается, Леннокс направляется к столу, размышляя о своем экзистенциальном кризисе. Он поступил в полицию, чтобы ловить сексуальных маньяков, охотящихся на уязвимых членов общества, а именно на детей. Поимка тех, кто совершил этот, по общему признанию, невыразимо жестокий и бесчеловечный поступок с коррумпированным чиновником, который, служа своим богатым хозяевам, всячески угнетал наиболее маргинализированных членов общества, никогда не входила в его список дел.

Он решает пока свалить из офиса. Поиск и сортировка данных, возможно, и являются настоящей работой полиции, но он все же принадлежит ушедшей эпохе, а эти вещи лучше удаются компьютерным ботаникам из миллениалов.

Ну вот я и начал рассуждать, как Гиллман! Не так давно Роббо и Джинджер считали меня самого одним из таких ботаников...

Сев в свою "Альфа-Ромео", Леннокс едет на запад, в сторону Форт-Бриджес, направляясь в Файф и далее на север. Когда он покидает город и пересекает Ферт, это всегда почему-то вызывает у него легкую эйфорию. Это будто напоминает о возможности свободы или, по крайней мере, временного бегства от его теперешней жизни.

Выезжая на главную дорогу, ведущую в Перт, он восхищается тем, как Шотландия начинает раскрывать перед ним свою красоту, сначала медленно, а затем со все нарастающей интенсивностью. Съезжая с двухполосной трассы на преимущественно одноколейную дорогу, он проезжает через маленькую деревушку у подножия гряды холмов, высматривая отворотку на коттедж, принадлежащий его сестре Джеки и шурину Ангусу. Продолжая подниматься по узкой дороге, он пересекает широкий каменный мост и видит, как сквозь редеющие серебристые березы и дубы пробиваются очертания гораздо более солидного здания. Этот особняк – родовое гнездо Галливеров. Подъехав, он обнаруживает, что дом закрыт. Он обходит здание сзади, пробуя заглянуть внутрь, и натыкается на тучную женщину с неправдоподобно тонкими ногами. Сортируя мусор в несколько бачков, она смотрит на него с подозрением, пока он не показывает свое полицейское удостоверение. Женщина со слезами на глазах вздыхает.

– Да, слава Богу, она сейчас у сестры, – подтверждает женщина, представившаяся Хильдой Мактавиш. – Это ужасно.

– Вы с ней говорили?

– Одна из ваших...

– Джиллиан ...

– Да, Джиллиан Гловер, – говорит Хильда. – Она сообщила миссис Галливер ужасные новости. Я поговорила с бедной женщиной всего минутку, но не знаю, какие у нее планы. Что она собирается сказать бедным деткам?

Что им будет лучше без своего папаши-урода?

Леннокс расспрашивает Хильду о каком-либо подозрительном поведении самого Ричи или о ком-либо необычном, кто мог бывать в семейном доме.

– Нет... он сам редко тут бывал. По-моему, он никогда не уделял детям достаточно внимания, – Хильда прикрывает один глаз. – Но женатому вести себя подобным образом с другими мужиками – не одобряю, мистер Леннокс, совсем не одобряю, – Хильда поджимает губы и качает головой.

На какую-то секунду Леннокс вспоминает старые британские криминальные сериалы, действие которых разворачивается в подобных богатых домах, и убийца... вы были таким гомофобом, что чувствовали отвращение к действиям Ричи Галливера... настолько, что отрезали мужику его достоинство... затем в кадре появляется психопатка Хильда, держащая в руках окровавленный секатор: Не одобряю!

Борясь с этими фантазиями и мрачной мыслью о том, что "я неизбежно сам буду главным подозреваемым, учитывая мою историю с Галливером", Леннокс благодарит женщину и прощается. Он возвращается к машине, когда звонит Драммонд. Она сообщает, что в лондонской квартире Галливера в Ноттинг-Хилле пусто.

– Сотрудники местной полиции проникли туда, но не нашли ничего компрометирующего. Несмотря на то, что Галливер был когда-то депутатом шотландского парламента и имел здесь семейные и деловые связи, это не объясняет, почему он вернулся домой именно в это время. В Вестминстере сейчас нет парламентских каникул, – произносит Драммонд в своей обычной запыхавшейся, слегка встревоженной манере. Она как будто боится, что ее что-нибудь сейчас собьет с мысли.

Леннокс думает о том же. Почему член британского парламента от избирательного округа Оксфордшира в середине недели вдруг оказался в Эдинбурге, где его пытали и убили? Когда-то политическая карьера Галливера была почти погублена после скандала с его гомосексуальной связью с мужчиной, подозреваемым в убийстве ребенка. Теперь он в Лондоне заседает в парламенте от партии тори. Это был маловероятный поворот событий, даже учитывая влиятельность тайного ордена бывших выпускников лучших частных школ Британии. Какой компромат у него был на этих пидорасов из правительства, что он получил такую поддержку? Об этом могла что-то знать сестра Ричи Галливера.

Мойра Галливер и ее брат были близки, и по иронии судьбы у Леннокса была с ней слабая связь через его собственную сестру. Если дом Ричи уже достаточно респектабельный, то дом Мойры, традиционная усадьба Галливеров, расположенная в двадцати минутах езды, где ее брат чаще всего останавливался, когда приезжал в Шотландию, – настоящий замок. Он включает средневековую башню с пристройками в георгианском и викторианском стилях. Когда он звонит в колокольчик у впечатляющей деревянной двери, расположенной в огромной арке, воздух наполняется беспокойным собачим лаем. Открывает женщина с длинными темными волосами и тонкими, резкими чертами лица. Губы и грудь настолько выступают на фоне худощавого тела и неправдоподобно тонкой талии, что Леннокс сразу же подозревает, что без силикона и ботокса тут не обошлось.

Мойра Галливер – адвокат и коллега его сестры Джеки. Когда она приветствует его, в ее голосе нет враждебности.

– Вы, должно быть, инспектор Леннокс, – Ее аристократический тон остается высокопарным, но в нем чувствуется усталость, в ее глазах следы борьбы, которую явно облегчают успокоительные. – Это все так ужасно, – говорит она, сдерживая рыдания, и ее горе кажется подлинным. Леннокс пытается отогнать мысль о том, что Галливер, возможно, был не только тем эгоистичным уродом и манипулятором, которым он представлялся большинству людей.

– Да. Примите мои соболезнования.

Мойра напрягается, и Ленноксу на мгновение становится стыдно. Они оба знают, что он не очень-то и расстроен.

– Джеки – очень хороший юрист, – быстро переводит она разговор на его сестру.

– Меня ей в этом, конечно, удается убедить, – улыбается Леннокс, не успев понять, что для шуток, наверное, сейчас не самое подходящее время.

Он понимает, что так оно и есть, когда Мойра проводит его в большую гостиную.

– Я бы хотела, чтобы Ричи был здесь и я могла сказать то же самое своему брату, – и она подавляет очередной всхлип, указывая ему на огромное кресло. И снова ее явная боль заставляет его чувствовать вину. – Конечно, – К ней возвращается самообладание. – вы знаете, что у Джеки и Ангуса есть коттедж неподалеку. Они часто приезжали сюда все вместе, когда мальчишки были помладше. А у вас есть дети?

– Нет, – отвечает Леннокс. Труди хочет детей, но это не для него. Уже достаточно тех, кого надо спасать. – А у вас?

– К сожалению, нет. Мне в раннем возрасте из-за раковой опухоли удалили матку, – говорит она, как о чем-то совершенно обыденном. Ленноксу кажется, что в этом доме больше никто не живет. Для одного человека тут слишком много места.

Затем к нему подходит гигантский мастиф, и Леннокс замирает.

– Не беспокойтесь насчет Орландо. Он на самом деле очень добрый, – объясняет она. По сигналу хозяйки собака обнюхивает его руку и уходит. – У Джеки все еще есть та собака...

– Да, – кивает Леннокс, думая о странном псе своей сестры. Не может даже вспомнить ее кличку. Он вообще в домашних животных не особо разбирается.

Мойра наливает себе большой бокал белого вина.

– Могу я вам что-нибудь предложить, инспектор Леннокс? Немного странно вас так называть, хотя ваша сестра – мой друг и коллега.

– Зовите меня Рэй, и спасибо, ничего не нужно, – отвечает Леннокс, чувствуя, как на самом деле хочется выпить. Он думает, что надо бы позвонить своему наставнику по группе анонимных алкоголиков, пожарному Киту Гудвину.

Мойра Галливер, заправив блестящие черные волосы за ухо, садится со своим бокалом. Взглянув на бутылку, Леннокс понимает, что это неплохое "Sancerre".

Да, у нее действительно горе, и тебе ее жалко. Но на ее братца тебе насрать. Ты даже рад, что кто-то наконец уделал этого ублюдка.

– Он не был плохим человеком, Рэй, – произносит Мойра. – Ричи, – поясняет она, глядя в его непроницаемое лицо. – На самом деле он просто относился к политике, как к игре и чему-то вроде шутки.

Леннокс далек от сочувствия. Политика для рабочего класса – это попытки прокормить семью и выплатить ипотеку или наскрести на квартплату. Несмотря на то, что средства массовой информации постоянно пичкают их фальшивыми мечтами и идеалами, большинство людей не узнают ничего, кроме жизни, полной нищеты и борьбы за существование. Политика не должна быть тем, чем она стала теперь: времяпрепровождением для скучающих, богатых, самовлюбленных социопатов, бесполезных для любого другого вида занятий и умеющих только перекачивать ресурсы общества в карманы элиты.

Мойра приглашает его в офис. Он светлый и просторный, с большими окнами в пол, выходящими на пастбища, поднимающиеся к коричневым холмам, поросшим кустарником, на которых пасутся овцы.

– Ричи работал здесь, когда приезжал к нам повидаться.

– Он часто здесь бывал?

– Да, навещал детей. Ему не очень-то были рады в семейном гнезде. Конечно, вам все это известно, – прямо говорит она, а затем указывает на настольный ежедневник. – Я все тут просмотрела, конечно. Ничего примечательного.

– Значит, никаких идей, что он мог делать на складе в Лите?

– Конечно, нет, – Она зло прищуривается.

– Извините, – спешно добавляет Леннокс, – ляпнул, не подумав. Но он вам не говорил, что вернулся в Шотландию? Разве это не странно, учитывая, что он обычно останавливался у вас, когда навещал детей?

– Нет, не говорил, и да, это очень странно, – признает она. Делает глоток вина и морщится, будто это уксус.

Леннокс надеется, что Драммонд повезет больше, когда она будет опрашивать коллег Ричи Галливера по партии. У богачей очень хорошо получается сохранять хорошую мину при плохой игре, а эта, даже в своем горе и бессильной ярости, в этом одна из лучших.

– Интрижки вне брака?

Она смотрит на него со снова вспыхнувшей злостью.

– Вы бы знали.

– Да, мне, безусловно известно о гомосексуальной связи с Грэмом Корнеллом. Что-то еще? С лицами своего или противоположного пола?

Мойра усмехается с горькой иронией:

– Ну, он же был мужчиной...

Такие обобщения всегда крайне неинформативны. Мужчины бывают с самыми разными привычками, сексуальными влечениями и моральными устоями. И, как ему, к сожалению, известно из личного опыта, все это может со временем меняться.

– А поконкретнее?

– Мне об этом неизвестно, – И она вдруг смотрит на него в упор. – Но ведь у мужчин полно секретов, не так ли?

Ленноксу в ее тоне слышится неприятный вызов. Интересно, обсуждали ли они с Джеки когда-нибудь своих братьев? Он отворачивается и начинает листать ежедневник; видит, что в записях Ричи Галливера регулярно фигурирует буква "В". Леннокс думает, может ли это быть проститутка, с которой он занимался сексом.

Но ведь он вдруг оказался на заброшенном складе в порту в Лите, связанный и кастрированный. Как он туда попал?

– Ничего, если я его заберу? Потом верну.

– Конечно, берите.

Леннокс берет ежедневник подмышку.

– Спасибо.

– Вы ведь найдете того, кто это сделал?

– А почему вы думаете, что это мужчина?

Она смотрит на него, как на идиота.

– Ну, я не уверена, но я адвокат по уголовным делам, – говорит она, загадочно поднимая бровь. – а вы полицейский детектив.

А она соображает, думает Леннокс. Вероятность этого действительно очень высока. Женщины просто не совершают таких преступлений. Он задается вопросом, что заставило его намекнуть, что это могла бы сделать и женщина.

– Я сделаю все, что в моих силах.

– Учитывая вашу историю с Ричи, вам должно быть понятно мое беспокойство, – говорит она. – Но я вам верю. Джек мне говорила, что вы всегда целиком себя отдаете любому делу.

Странно слышать, как кто-то еще называет его сестру "Джеком". Даже его родители и брат никогда не называли так успешного адвоката по уголовным делам Жаклин Эйприл Леннокс. Он использовал его только потому, что изначально оно очень раздражало его властную, успешную сестру. Но когда в ее сознании это прозвище превратилось из пролетарского в феминистское, Джеки вполне с ним смирилась.

– Я не часто соглашаюсь со своей сестрой, – признается Леннокс. – но в этом она права, Мойра. Ваш брат погиб от рук очень злых, готовых на все людей, – И он чувствует, как в его голосе появляется необходимая убежденность. – Возможно, они делали это и раньше.

– "Савой"?

Бля, а она-то откуда знает?

– Мы, само собой, проверяем этот случай на предмет сходства с недавним преступлением в Лондоне, но если их не задержат, велика вероятность, что они сделают это снова.

– Они? Почему во множественном числе? Есть причины подозревать, что преступников несколько?

– Я пытался избежать использования слов "он" или "она", – говорит Леннокс неубедительно, и вид Мойры подтверждает, что она ему не верит.

– Я пересматриваю все дела, над которыми работала, – говорит она подавленно. – Почему? Почему они это делают?

– Власть всегда неумолима в преследовании своих целей и устранении неугодных. Мы построили экономическую систему, которая только усиливает эту власть. По мере того, как она укрепляется, сопротивление будет принимать все более экстремальные формы. Мы лишь пожинаем то, что посеяли, – говорит он и оставляет ее размышлять над этими словами. Отъезжая от этого огромного дома, он размышляет о том, сможет ли она понять, как ее богатство, образование и связи защитили ее от самых негативных проявлений этой системы. Так же, как они защищали ее брата.

До недавнего времени.

Приходит сообщение от Гиллмана:

Они нашли причиндалы того чувака на монументе Скотта. Они там висели и шлепнулись прямо в морду какому-то туристу.

Если бы об этом сообщил кто-то другой, он подумал бы, что это розыгрыш. Гиллману, однако, всегда доставляет удовольствие откровенно и невозмутимо сообщать крайне неприятные новости.

Рэй Леннокс едет обратно в город, лениво фантазируя о сексе с Мойрой Галливер. Он достаточно часто так делает в отношении некоторых женщин, с которыми общается. Но в этом есть и тревожный звоночек – он понимает, что раньше никогда не позволял себе отвлекаться, работая над таким важным делом. Мысли о ее стройном теле помогают стереть из памяти вид растерзанных гениталий ее брата.

Лучше сидеть с эрекцией, чем с головной болью.

Монумент Скотта...

Взглянув на часы на приборной панели, он решает не ехать на север по кольцевой развязке Мэйбери, через которую можно было вернуться в управление. Вместо этого он направляется в противоположную сторону, к тюрьме Сатон, вспоминая встречу, которая была у него в Бирмингеме на прошлой неделе.

Подбородок Фредерика Гоуда утонул в массивной шее. Такая внешность у Леннокса – возможно, несправедливо – всегда ассоциировалась с каким-то экзистенциальным отчаянием. Мрачный, утомительный тон Гоуда только поддерживал это впечатление.

– Он был очень трудолюбивым, сделал себя сам. Путешествовал по стране, руководя различными проектами и внося ценный вклад в работу различных многопрофильных групп, – говорил он об одном из своих сотрудников.

Глотая обжигающий кофе, Леннокс молча кивнул, а в его голове промелькнули тела мертвых девочек с остекленевшими глазами, чьи души были так жестоко вырваны из тел. А Гоуд продолжал, не обращая внимания на его растущую злость.

– Ему приходилось разрабатывать новые правила в быстро меняющейся среде, взаимодействуя со всеми уровнями компании и эффективно управляя многочисленными проектами... он разъезжал между Лондоном, Бирмингемом и Лидсом, – продолжал Гоуд, повторяя все давно известные скучные и неуместные подробности, и Леннокс видел, как ему все это надоело.

Ясное дело, его ведь уже столько раз спрашивали об этом конкретном сотруднике. Полиция, журналисты, его собственное начальство, да и сам Леннокс. Однако ему теперь до конца жизни придется говорить об этом "менеджере по стратегическим операциям в группе проектов по высокоскоростным железнодорожным дорогам Великобритании". Ответ Гоуда звучал как подготовленное отделом кадров описание преимуществ работы на позиции Гарета Хорсбурга.

– На государственной службе Хорсбург имел доступ к большому числу льгот: длинный ежегодный отпуск, привлекательные варианты пенсионных программ, гибкие и инклюзивные условия труда и многое другое для поддержания здорового баланса между работой и личной жизнью, – продолжал Гоуд, очевидно обеспокоенный мыслью о том, что человек с такими преимуществами мог слететь с катушек.

Вот тут-то Леннокс и потерял терпение.

– К сожалению, его личная жизнь была связана с похищениями, изнасилованиями и убийствами маленьких девочек.

– Его тщательно проверяла служба безопасности и ничего не нашла, – выпалил Гоуд почти умоляюще.

Леннокс посмотрел ему в глаза.

– Мне нужно, чтобы ты что-нибудь рассказал о Хорсбурге... что-нибудь, чего я не знаю.

– Я знаю, что он монстр, но он чертовски хороший инженер и сотрудник, – заявил Гоуд, а затем, осознав свою оплошность, приложил руку к груди и спросил Леннокса извиняющимся тоном: – Что может заставить человека совершить такое?

– Когда он был совсем маленьким, его отчим и его приятели, возвращаясь из паба, использовали его для удовлетворения своих потребностей. Это продолжалось годами.

Шокированный Гоуд замолчал. Леннокс вышел из комнаты и поехал домой, на север.

Сейчас он находится рядом с тюрьмой Сатон, думает об этом разговоре с начальником мистера Кондитера и о беседе с его бывшей женой и матерью и понимает, что он уже выжал из них все, что мог. Но расследование Леннокс все равно продолжает, уже в свое личное время. Это дело для него не закончено. Если он хочет принести хоть какое-то облегчение родителям давно пропавших девочек и молодых девушек, он должен найти печально известные "блокноты Кондитера" – дневники с подробным описанием его преступлений, которые он прятал в разных местах. Для этого ему снова придется встретиться с этим чудовищем.

"Звериный загон", та часть тюрьмы, где содержатся совершившие сексуальные преступления, всегда угнетает его. Он чувствует, как они, одетые в темно-бордовые робы, украдкой поглядывают на него, пока он идет через зону для прогулок. Бывший директор тюрьмы был фанатом ФК "Хиберниан" со специфическим чувством юмора, и именно он инициировал введение такой одежды, обозначив педофилов цветами "Хартс оф Мидлотиан", местных соперников своего любимого клуба. По иронии судьбы, это изменение было введено незадолго до того, как любимый клуб Леннокса нанял на должность спортивного директора человека с судимостью за преступление на сексуальной почве. Он смотрит в эти хитрые глазки, в которых страх смешивается с наглостью. Многих из них он сам сюда упрятал.

Огнемет бы и пропуск, всего на час. Вот это была бы веселуха.

А самым отвратительным ублюдком здесь является Гарет Хорсбург, известный как мистер Кондитер. Убийца детей развлекался, задавая головоломки Ленноксу, который тщетно пытался получить от Кондитера его записные книжки.

Гиллман выбил из этого маньяка признание в убийстве девочки из Эдинбурга Бритни Хэмил. Затем они смогли доказать причастность Кондитера к убийствами Нулы Эндрюс и Стейси Эрншоу в Уэлвин Гарден Сити и Манчестере. Высшее руководство полиции было далеко не в восторге от такого результата, поскольку пришлось освободить Роберта Эллиса, ошибочно осужденного за эти убийства и многократно распятого прессой. Но затем убийца обзавелся адвокатом и отказался сотрудничать в отношении многих других девочек, которые пропали за эти годы. Он намекал на свою причастность, но из-за отсутствия каких-либо вещественных доказательств продолжать эти расследования было невозможно. Но Рэй Леннокс на этом не мог упокоиться, и в смерти Ричи Галливера он чувствует новую возможность.

Это первый раз за многие годы, когда Гарет Хорсбург соизволил с ним заговорить, с тех пор как Леннокс сделал то, что, по мнению этого детоубийцы, было предательством: натравил на него своего злобного коллегу Гиллмана. Сейчас детектив ненавидит себя за тот прилив возбуждения и предвкушения, который испытывает. На стойке регистрации посетителей он встречается с специалистом тюрьмы по социальной работе Джейн Мелвилл. Подвергая себя большому риску, она помогла организовать эту встречу с помощью своих коллег Ронни Макартура и Нила Мюррея.

Джейн Мелвилл – невысокая, полная женщина с короткой стрижкой и в больших очках. Она старается выяснить, что случилось с ее сестрой Ребеккой, которая исчезла двенадцать лет назад. Леннокс поддерживал ее в этой навязчивой идее, хотя и говорил, что обстоятельства исчезновения ее сестры указывают на то, что Ребекка вряд ли стала жертвой Кондитера.

Когда надзиратель Мюррей впускает его в камеру, ему кажется, что Кондитер немного прибавил в весе. У него заметный живот и пополневшие щеки. Тюремная еда – как, должно быть, она противна бывшему напыщенному чиновнику британских железных дорог.

– Инспектор Леннокс, – улыбается Кондитер, откидываясь на спинку кровати и заложив руки за спину.

– Здравствуй, Гарет, – Леннокс решает перейти сразу к пропавшим записным книжкам, которые спрятал Кондитер. – "Желтые блокноты"...

– А не пошел бы ты...

Второе, что замечает Леннокс, – это то, что к Хорсбургу вернулось высокомерие, которое Гиллман когда-то выбил из него.

– Мне нужно хоть что-нибудь, Гарет.

– Или ты пришлешь сюда этого зверя Гиллмана? – усмехается Кондитер, привстав на кровати. – Мой адвокат обо всем проинформирован. Если на мне будет хоть царапина...

Пододвигая стул, Леннокс перебивает его. Он четко и медленно произносит:

– Я пришел сюда не для того, чтобы угрожать или запугивать. Я просто прошу, дай мне хоть что-нибудь, пожалуйста. Хэйзел Ллойд, – Он спокойно смотрит на убийцу. – Ее семья страдает. Каждый день они молятся о возможности узнать, что с ней случилось. Они хорошие люди, Гарет. Как бы ты ни относился к государству и его грехам, их это не касается. Твое наследие, каким бы оно ни было, не в том, чтобы так мучить людей, – И он протягивает Кондитеру список.

Убийца берет его, не глядя.

– Ты натравил на меня этого головореза Гиллмана. Ты предал меня. А теперь снова хочешь дружить?

Конечно, хренов педофил-убийца!

– Мне нужно, чтобы ты просмотрел этот список. Сколько из них твои и где они похоронены. Желтые блокноты... Дай мне еще один. Хотя бы один. Хэйзел Ллойд.

– А с какой стати?

– Я тебе говорю: это не твое наследие.

– Ты ничего не знаешь о моем наследии, Леннокс. Это их выбор. Оставаться в стороне, сознательно жить в невежестве – значит принимать чью-либо сторону.

Леннокс решает сыграть на самолюбии Кондитера. Тот всегда неубедительно заявлял, что его мотивы более возвышенны, чем простое удовлетворение желаний жестокого и извращенного сексуального маньяка. Возможно, он сам хочет в это верить, чтобы совершать такие чудовищные преступления. Леннокс видит в этом потенциальную уязвимость, которую он не смог использовать. Пока.

– Ты же играл по-крупному, Гарет. Пытался добиться какой-то реакции от коррумпированного, умирающего государства и пассивного общества. Я думаю, что сеять черный ужас в сердцах незнакомцев, людей, просто пытающихся наладить свою жизнь, для тебя не самый большой кайф.

– А ты меня хорошо знаешь, – саркастически усмехается тот.

– Не знаю, но я предполагаю, что часть того, что ты говоришь, правда, – И он снова смотрит в каменные, мертвые глаза Кондитера. – И есть еще одна причина.

– Какая?

Леннокс показывает ему на телефоне фотографии Галливера, которые сделала Драммонд. В дополнение он демонстрирует более свежий снимок засохших гениталий, свисающих с готической арки.

Кондитер разглядывает фотографии. Его лицо остается бесстрастным, а глаза – такими же неподвижными, как и всегда.

– Снято сегодня утром. Отрезанный прибор – ближе к обеду. Если это как-то связано с похожим нападением в Лондоне, то ты уже не главная звезда новостей. Этот новичок охотится на людей у власти, а не беззащитных детей, – заявляет он с наигранной грустью. – Это гораздо более интересно для журналистов и общественности.

Он наблюдает за Кондитером, который поднимает на него глаза и неохотно возвращает телефон обратно.

– Мне бы не помешал такой, Леннокс – я имею в виду мобильник. Сможешь достать?

– Хранение мобильного телефона в тюрьме является серьезным преступлением, – невозмутимо говорит Леннокс, который знает, что Кондитер отбывает три пожизненных срока. – Максимальное наказание при осуждении за хранение мобильника составляет два года тюремного заключения или штраф, или и то, и другое.

– Я бы выбрал штраф, – ухмыляется Кондитер.

Леннокс возвращается к сути дела.

– Я хочу сказать, что все твое планирование, все эти годы усилий по созданию наследия – все это может быть перечеркнуто и забыто. Если бы ты дал мне хотя бы один желтый блокнот и указал местоположение, ты бы снова был в игре. Для всего нужно подходящее время, – И он холодно смотрит на Кондитера. – Я ведь не вечно буду работать в полиции, Гарет. Меня тоже заботит наследие. Я хочу быть человеком, который задержал самого опасного серийного убийцу в Британии, а не тем, кто упрятал за решетку обычного педофила, терроризировавшего беззащитных жертв. Подумай об этом, – заканчивает он, вставая и собираясь покинуть камеру, чтобы дать собеседнику возможность поразмыслить. – Где-то там чувак, который кастрирует влиятельных мужчин. Сейчас полиции и журналистам интересен только он. Их не заботят девочки и молодые женщины из рабочего класса, которых ты похищал и убивал. А нам с тобой, каждому по-своему, они не безразличны.

Кондитер молчит.

Леннокс зло смотрит на него, а затем грозит пальцем.

– Не засри нам все это.

– Я подумаю, – отвечает Кондитер раздраженно. – А ты подумай про мой телефон.

Отправляясь на встречу со своей невестой, Рэй Леннокс оставляет человека, которого ненавидит больше всего на свете, чувствуя, что только что нырнул в дерьмо глубже, чем когда-либо.

На столе, покрытом клетчатой скатертью, горит свеча, окутывая сидящих за ним романтическим светом. Леннокс наблюдает, как мужчина средних лет в костюме, сидящий недалеко от них, отрезает большой кусок оленины, напоминающий ему окровавленный обрубок мужского достоинства Галливера. Пытаясь избавиться от неприятных ассоциаций, он смотрит на свою невесту Труди Лоу, сидящую напротив. На Труди очаровательное синее платье, волосы заколоты в высокой прическе. Он жалеет, что выбрал более повседневную одежду: черную куртку "Harrington" и легкий джемпер "Hugo Boss" василькового цвета с круглым воротником. На ногах у него удобные мокасины. Леннокс чувствует себя немного неловко, зная, что его брат Стюарт, поддерживающий "Хиберниан", склонен отвергать обувь без шнурков, "которую носят только фанаты "Хартс".

Перед Труди стоит бокал вина. Леннокс, заказавший газированную воду и двойной эспрессо, жалеет, что они ужинают не здесь, а у его сестры: в этом ресторане французской кухни и винном баре, в котором они регулярно бывают, еда отличная. Здесь подают простые блюда с использованием местных ингредиентов, а у Джеки будет все слишком изысканно. К тому же он боится снова встретиться с матерью.

Труди радуется, что ее жених в хорошем настроении. Заказать вино было не самой лучшей идеей, но вообще она редко пьет в его присутствии. Только один бокал не слишком сладкого шардоне. Она бросает неодобрительный взгляд на его двойной эспрессо. Она читала, что из-за эффекта кофеина крепкий кофе – это наркотик, ведущий к кокаину. Он понимает, о чем она думает, и они обмениваются печальными взглядами. Разговор идет о том, приведет ли повышение Леннокса в связи с предстоящей реорганизацией к большему или меньшему стрессу.

– Меньше, – заявляет Труди, – потому что тебе не придется напрямую разбираться со всеми этими шокирующими делами, но больше, потому что тебе придется нести ответственность за ошибки других.

– Короче, то на то и выйдет.

Труди проводит рукой по своим светлым волосам, заправляет прядь за ухо, поправляет сережку.

– Но какой вариант был бы для тебя более стрессовым, Рэй?

– Не знаю, – признается Леннокс, снова бросая взгляд на бизнесмена в костюме за соседним столиком. Как и у Леннокса, девушка этого мужика намного моложе, и он одаривает его противной заговорщической улыбкой. Леннокс думает о жертве из Лондона: его тоже описывали как "бизнесмена", а его личность не разглашалась. Этот случай, когда, как сообщается, обнаженный мужчина выбежал, прикрывая ладонью кровоточащие гениталии, в вестибюль отеля "Савой", получил очень скудное освещение в СМИ и мог заинтересовать только копов и адвокатов типа Мойры Галливер. Это означает, что жертва была кем-то известным, возможно, высокопоставленным политиком или знаменитостью. Определенно кем-то, в ком власть предержащие были по-настоящему заинтересованы.

Труди не терпится обсудить собственные амбиции Леннокса в продвижении по службе, а именно собеседования на должность Боба Тоула, которые состоятся в следующий понедельник в рамках полномасштабной реорганизации департамента полиции Эдинбурга в целом и отдела тяжких преступлений в частности.

– Они для начала, так сказать, будут вырубать сухостой, начиная с Боба Тоула.

– А ему разве и так не пора на пенсию?

– Ну, он немного до нее не доработает как раз из-за этой реорганизации, – Леннокс делает глоток воды. – Думаю, если бы у него был выбор, он бы отработал весь срок. Но теперь, когда он знает, что такой возможности нет, он, похоже, хочет поскорее свалить, – продолжает он, наблюдая за змеиной улыбкой того бизнесмена, который тянется через стол к руке своей спутницы.

– Ну вот и хорошо, – Труди делает глоток вина, с удовлетворением отмечая, что ее жених не проявляет никаких признаков тяги к алкоголю.

– И вот теперь, – Леннокс прикусывает нижнюю губу, – меня продвигают на его пост, а я и сам не знаю, нужно ли это мне.

Труди, которую уже дважды продвигали в ее компании "Caledonian Gas", заявляет:

– Нет ничего плохого в здоровых амбициях, Рэй, – Огонек в ее глазах говорит, что ее восхищает мысль о том, что они – будущая влиятельная пара высокого полета. Это шанс как для продвижения в обществе, так и для того, чтобы покончить с его опасной работой.

Леннокс потирает щетину на подбородке. Он думает о своей встрече с Кондитером – о том, что было бы не так и плохо, если бы кто-то другой вместо него занимался такими делами. Иногда это все так утомляет.

Труди подается вперед на стуле. Наклоняется вперед, и глубокий вырез, открывающий округлую грудь, словно бросает ему вызов.

– Но чего ты на самом деле хочешь, Рэй?

– Я хочу... – задумчиво произносит Леннокс, окидывая взглядом ее обтягивающее платье. – отвезти тебя домой и отодрать хорошенько.

– Я бы совсем не возражала, – мурлычет его подруга, наслаждаясь возвращением прежнего Леннокса. Теперь он, кажется, наконец-то не та развалина, почти разрушенная делом мистера Кондитера. То безумное приключение в Майами странным образом оживило его.

– Не надо было бы ехать на этот помпезный ужин. Ну, еще весь вечер впереди. Так что там задерживаться не планируем!

– К тебе или ко мне?

– Ко мне, – отвечает Леннокс. – Я даже постельное белье сменил.

– Умеешь ты побаловать девушку, – Труди допивает вино и смотрит на телефон. – Такси уже ждет.

Леннокс залпом выпивает свою воду и встает. В последний раз он виделся с матерью на похоронах отца. Тогда он психанул и устроил сцену. Теперь она рассталась со своим давним любовником Джоком Эллардайсом. Труди видит, что Леннокс хмурит брови – он явно в замешательстве.

Пока они едут на такси по серым улицам Эдинбурга, с которых отступает лето, она убеждает его:

– Жизнь слишком коротка, Рэй. Будь добрее к людям и не вмешивайся в чужие дела.

– Отличный совет.

Кто-то сам лезет в чужое дерьмо. А другим его суют под нос.

На извилистых, мощеных второстепенных улицах, которые выбирает водитель, машин немного, и, хотя трясет их изрядно, на место они приезжают вовремя. Труди одобрительно оглядывается, когда они ступают на гравий перед огромным особняком из красного песчаника в фешенебельном пригороде Грейндж, где их встречает Кондор, золотистый лабрадор, который стал еще толще. Дом принадлежит Джеки и ее мужу Ангусу. Они оба юристы, она по уголовному праву, а он – по корпоративному. Леннокс замечает задумчивые морщинки на лбу своей невесты. Наверное, сейчас она оценивает стоимость их квартир и складывает зарплаты, чтобы рассчитать сумму ипотечного платежа, необходимую для покупки такого жилья, как это.

Когда лай собаки становится более угрожающим, Джеки открывает дверь. Леннокс застигнут врасплох: его сестра выглядит лет на десять лет моложе, чем когда он видел ее в последний раз. Сбросив добрых несколько килограммов, она изменила прическу, подкрасив волосы у корней, и стала одеваться в более молодежном стиле.

– Вы двое чертовски худые, – говорит она, оглядывая гостей.

– Ты сама отлично выглядишь, сестричка, – улыбается Леннокс.

– Точно, выглядишь потрясно, – добавляет Труди.

– Новый режим питания, – отвечает Джеки. – Можно есть все, что нравится, но только с десяти до четырех.

И все же, когда они входят в прихожую, где снимают куртки, Леннокс замечает, что его сестра напряженно хмурит брови. Он и сам нервничает. Повод для встречи действительно особенный: их мать, Аврил, рассталась с Джоком Эллардайсом. Леннокс, который не общался с ней после скандала на похоронах отца, входит в комнату с трепетом.

Ты тогда был на взводе после дела Кондитера и поэтому сорвался.

Извинись.

Нет. Не извиняйся. Никогда.

Заметив блуждающий взгляд и плотно сжатые губы своего жениха, Труди сжимает его руку, в то время как Леннокс мысленно возвращается к похоронам, где он оскорбил и Аврил, и ее любовника Джока, а потом в слепой ярости покинул церемонию. Что же произошло между матерью и Джоком?

Он был лучшим другом отца и трахал его жену.

Вот урод.

Вот потаскуха.

Именно Труди настояла на том, чтобы он принял предложение Джеки и Ангуса о семейном ужине и помирился с Аврил.

– Помни, – шепчет она, когда Джеки ведет их в гостиную, где Ангус сидит со его матерью, показывая ей веселых, но каких-то безумных матрешек, которых он привез из недавней поездки в Москву. – жизнь коротка.

Ангус здоровается с Труди и, кроме матрешек, начинает показывать ей фотографии в рамках. Ленноксу очевидно, что в отличие от его жены, глаза у него не блестят.

Ее кто-то пялит, но это явно не Ангус.

Поняв намек, Леннокс сдержанно кивает и неохотно подходит поздороваться с матерью, крепко чмокнув ее в щеку.

– Сынок, – произносит Аврил, и в ее пустых глазах появляются слезы.

Похоже, она хорошенько закинулась валиумом...

Если Джеки помолодела, то Аврил сильно состарилась с тех пор, как Леннокс в последний раз ее видел. Ее когда-то гладкая кожа покрыта морщинами, что особенно заметно на обнаженных руках. Виляя хвостом, Кондор обнюхивает Леннокса. Затем пес направляется к камину и плюхается на коврик перед ним.

Ангус предлагает им выпить, но появляется Джеки и перебивает его, сообщая, что еда готова. Они заказали готовый ужин из какого-то ресторана. Труди в восторге от некоторых фотографий, особенно сделанных в их коттедже.

– Разве это не потрясающе, Рэй?

– Ага, – соглашается Леннокс, думая о Мойре Галливер и ее жестоко убитом брате.

– Вам, ребята, стоит провести там время, – говорит Ангус. – Можете в любое время взять ключи. Пока погода окончательно не испортилась.

Труди вскрикивает в восторге:

– Это было бы чудесно! Рэй?

– Звучит неплохо, – соглашается Леннокс.

– Стюарт, как обычно, опаздывает, – напряженно говорит Джеки, размахивая телефоном. – Но он уже в пути. Давайте пока есть гаспачо.

– Своевременное предложение, – соглашается Ангус, размахивая рукой перед носом, чтобы разогнать внезапно появившуюся вонь, и выпроваживает их из гостиной, осуждающе глядя на пса. – Этот Кондор такой невоспитанный...

Они быстро переходят в столовую и занимают места за столом. Там к ним присоединяются сыновья-подростки Джеки, Фрейзер и Мердо. Ленноксу и остальной компании трудно скрыть удивление при виде Фрейзера, одетого в женское платье и накрашенного. Только Ангус, кажется, ничего не замечает, а Джеки и Аврил явно нервничают. Труди украдкой бросает нервный взгляд на Леннокса, в то время как Мердо хитро улыбается, пока они обмениваются натянутыми любезностями.

Когда подан и быстро съеден холодный суп, наконец появляется Стюарт, младший брат Рэя и Джеки, которого Леннокс и его мать встречают довольно хмуро. Актер меньше ростом, но шире в плечах, чем его брат, с диковатыми глазами и чересчур энергичный.

– Что ж, выпьем за вайс, миссис Эллардайс, – говорит он Аврил, целуя ее и вручая Джеки бутылку красного вина. – Смотрю, вы решили от гаспачо избавиться без меня, – ухмыляется он.

– Ну, ты же опоздал. – Аврил демонстративно смотрит на тонкие золотые часики, которые болтаются на ее загорелом запястье.

– А, что мой суп остыл? – хихикает Стюарт, берет ближайшую к нему бутылку красного вина и наполняет свой бокал. Леннокс бросает на него завистливый взгляд. – Не смотри на меня так, Раймондо! Я праздную! У нас с актерами и съемочной группой был пробный показ моего нового сериала, и я думаю, что "BBC Scotland", возможно, уже готова приступить к съемке второго выпуска!

– Это какой именно сериал, Стюарт? – Джеки поднимает бровь. – О какой именно жемчужине из этой бесконечной череды прослушиваний, кастингов, первых и последних съемок, вечеринок в связи с началом и окончанием, показов и премьер, которые требуют постоянного празднования, мы говорим в данный конкретный момент времени?

– Сегодня с языка моей сестры слетают особенно презрительные словеса. Ангус, – Он поворачивается к своему шурину. – Заставь свою прекрасную принцессу замолчать долгим и глубоким поцелуем!

Ангус закатывает глаза и отводит взгляд.

– Лучше не встревать.

– Истину глаголешь, – Стюарт снова поднимает свой бокал, подчеркнуто подмигивая Джеки. – Это, конечно же, новая комедия для "BBC Scotland", которая называется "Типичное Глазго!" – с восклицательным знаком в конце – где я играю сноба из центра Эдинбурга, который покупает задрипанный паб прямо на границе Ист-Энда и Мерчант-Сити и пытается превратить его в винный бар, чтобы привлечь более респектабельных клиентов. Понятно, что у местных другие...

– Мы помним, – нетерпеливо обрывает его Джеки, что удивляет Леннокса, поскольку его сестра склонна потакать Стюарту в той же степени, в какой и критикует его. Но он замечает, что она не сводит глаз с Фрейзера и собирается что-то сказать.

Однако первой разговор заводит их мать, которая спрашивает своего внука:

– А где та красивая куртка, которую я тебе купила?

Парень вызывающе смотрит на бабушку. Леннокс знает этот взгляд и одобряет его.

– Я буду носить, что хочу.

– Нет, не будешь, – Джеки отрицательно качает головой. Не сводя глаз с пустой супницы, она указывает на дверь. – Пожалуйста, выйди из-за стола и переоденься.

– Джеки... – просит Ангус.

– Просто прими меня, мама, – спокойно заявляет Фрейзер. – Я транс-женщина. Смирись с этим.

– Нет. Ничего подобного, – Джеки смотрит на него в ярости. – Когда ты родился, мне сказали: у вас мальчик. И знаешь, что? Они были правы. Иногда мне хочется, чтобы они ошиблись, но все же это правда.

– Опять трансфобские штучки, – вздыхает Фрейзер.

Джеки в ярости скрипит зубами.

– Я феминистка, – Она с вызовом оглядывает стол, выпятив подбородок. – и такие, как он, ведущие себя подобным образом, являются опасными марионетками патриархального строя, который посягает на с таким трудом завоеванные права женщин. – Она поворачивается к сыну, с отвращением качая головой. – Они сами не понимают, какой вред они наносят!

– Но я себя считаю транс-женщиной! Что в этом плохого?

– Никакая ты не женщина!

Ангус смотрит на них.

– Джеки, оставь его в покое, с Боуи у нас было то же самое.

– Глупые заносчивые маленькие дурачки с членами, претендующие на женское пространство! Я не позволю!

Уже пьяный Стюарт снова наполняет бокал, который Леннокс еще не видел пустым, и поворачивается к Джеки.

– Скажи на милость, майне кляйне швестер, почему для тебя так важно, как Фрици предпочитает одеваться?

– Потому что его обманывают, заставляя молчаливо поддерживать токсичное главенство мужчин и вдобавок выставлять себя полным идиотом, – Ложка в ее руке теперь указывает на Стюарта. – Даже не начинай, черт возьми!

Фрейзер резко встает и выходит из-за стола.

– Конечно! Давай, иди! – кричит Джеки. – Беги, как только запахло жареным. Упивайся комплексом жертвы!

– Ну, Джеки, – стонет Ангус, когда они слышат, как Фрейзер топает по лестнице, поднимаясь в свою комнату.

– Этот вел себя так же с другими мужиками, – хрипит Аврил, глядя на Стюарта.

– Фрейзер ни с какими мужиками не встречается, – резко отвечает Джеки.

– Пример настоящего целомудрия говорит сам за себя, – Стюарт поднимает свой бокал, глядя на мать. – Благодарю вайс, миссис Эллардайс!

За столом вспыхивают взаимные обвинения. Леннокс продолжает хранить молчание, лишь смотрит на мать.

Ты увидел ее на кухне, когда Джок Эллардайс спускался по лестнице. Ты не должен был так рано вернуться после своего долгого субботнего велопробега с Лесом Броуди. Но ты вернулся. Ты упал с велика и содрал колени.

Леннокс понимает, что не только он сам пялится на мать, но и она, разинув рот, смотрит прямо на него. Он переводит взгляд на брата и сестру, которые продолжают ругаться.

– Лучше бы Фрейзер был геем, тогда в этом был бы какой-то смысл, – продолжает спорить Джеки. – Но у него были подружки – Анжелика, а потом эта чокнутая Леонора. Это все, только чтобы привлечь внимание!

– Точно, прямо как у Боуи, – говорит Ангус.

Когда он чувствует, что Труди сжимает его бедро под столом, мысли Леннокса переключаются на другое. Он думает о старом коллеге из полиции, жестком выпивохе по имени Джим Маквитти. Именно Джим привел его в группу анонимных алкоголиков, где ему не понравилось. Но на тех собраниях он узнал про группу анонимных наркоманов, которая больше пришлась ему по душе. Однажды в каком-то шумном пабе старой закалки Маквитти сказал сильно пьяному Ленноксу, что тот должен решить, что пьет в последний раз. Он спросил, что тот скрывает. Леннокс машинально ответил, что ничего не скрывает. Маквитти тогда сказал: "Все мы что-то скрываем".

Мы все что-то скрываем.

– Рэй? – вкрадчивый голос Джеки отрывает его от размышлений. – Что ты думаешь обо всей этой чепухе?

Леннокс оглядывает стол, где все уставились на него. Он произносит:

– Возможно, нам всем следует постараться быть более терпимыми друг к другу. Мы живем в трудные времена, и все так быстро меняется.

– Ловко съехал, Рэй, – Джеки явно недовольна, но ее более спокойный тон указывает на то, что она рада перемирию. Как раз подают основные блюда.

Стюарт язвительно замечает:

– Он в своем репертуаре.

Леннокс смотрит на брата. Лицо Стюарта опухло от выпитого.

– Когда-нибудь встречал актера по имени Норри Эрскин?

Глаза Стюарта загораются.

– Бывший футболист! Да, я играл с ним пару сезонов в одной комедии! "Аладдин". Он разве был не из ваших? – Голос Стюарта становится резким, как всегда, когда речь заходит о профессии Леннокса.

Стараясь не поддаваться на провокации, Леннокс говорит:

– Да, он все еще служит в полиции.

Стюарт настойчиво продолжает:

– Не удивительно. Тот еще пидорас. Сексуально озабоченный. Я тебе про него такое могу порассказать...

– Мы такое не хотим слышать за обеденным столом, спасибо, Стюарт, – говорит Джеки.

Леннокс слегка заинтересован, но знает, что все актеры-друзья Стюарта так или иначе озабоченные. Либо развратники, либо инцелы³.

Стюарт замолкает, а Аврил начинает порицать его за грубые выражения. Несмотря на то, что Стюарт энергично защищает слово "пидорас", остальная часть вечера проходит без происшествий. Когда они собираются уходить, Леннокс объявляет:

– Я зайду пожелаю Фрейзеру спокойной ночи.

Джеки пожимает плечами, но ничего не говорит, а только достает их верхнюю одежду, пока Леннокс поднимается по лестнице. Парень ему всегда нравился, он кажется умнее Мердо, и с ним легче общаться. Они вместе пару раз ходили на "Тайнкасл" посмотреть игру "Хартс". Он подавляет смешок, представляя, как Фрейзер в своем платье смотрелся бы в фанатском секторе. Стучит в дверь.

– Эй, приятель.

Фрейзер сидит за компьютерной онлайн-игрой. Судя по графике, это что-то корейское, китайское или японское. Увидев его, племянник снимает наушники.

– Я не хотел устраивать сцену, дядя Рэй. Это она.

– Я ее младший брат, друг, – говорит Леннокс. – Она всегда считала свое мнение единственно правильным.

– И не говори, – улыбается Фрейзер. – Полагаю, ты собираешься сказать, что я выставляю себя дураком и сам не знаю, чего хочу. Типа я просто запутавшийся подросток.

– Мы все запутавшиеся подростки, приятель. Просто лучше умеем это скрывать. Но мы все остаемся подростками, только кожа все время портится, – Леннокс смотрит на стену, где висит плакат "Хартс" и старый вымпел, который он купил Фрейзеру, когда тот был маленьким мальчиком, сейчас уже устаревший с учетом двух последних побед в Кубке Шотландии. Он тронут тем, что его племянник хранит его, как память о былых временах. – Поэтому нет, я не собираюсь тебе так говорить. Это твое личное дело. И если ты действительно знаешь, чего хочешь, то у тебя получается чертовски лучше, чем у большинства из нас.

Фрейзер медленно кивает дяде.

– Ты справишься, босс, – говорит Леннокс, придавая своему голосу оптимистичный тон. Его племяннику почти двадцать, он студент второго курса юридического факультета Эдинбургского университета, но во многих отношениях кажется намного моложе. – И когда во всем разберешься, просвети и меня, потому что я сам в недоумении, – продолжает он, а затем добавляет: – А лучше сначала все объясни своему дяде Стю, у него дела еще хуже. В любом случае, я оставляю тебя с легким сердцем.

– 1902⁴, – улыбается Фрейзер.

Леннокс подмигивает своему племяннику (или теперь это племянница?) и направляется обратно вниз по лестнице.

В такси по дороге домой Труди выражает свое восхищение нарядом Фрейзера и спрашивает Леннокса:

– Ты когда-нибудь переодевался женщиной?

– Нет, – решает соврать Леннокс. Однажды, в спальне матери, когда никого не было дома, он примерял полный женский наряд.

Труди, кажется, долго все это обдумывает. Они решают поехать к ней, потому что это ближе. Дома она сразу же тащит его на диван, где начинает страстно целовать. Спрашивает низким голосом:

– Как насчет того, чтобы переодеться женщиной и заняться со мной любовью?

Леннокс слегка нервно смеется.

– Я бы не хотел переодеваться женщиной, хотя вторая часть предложения мне нравится.

Но Труди не собирается отступать.

– Давай, это будет весело, ну, соглашайся – уговаривает она, подставляя ему свою грудь, выгибает спину и убирает волосы с лица.

Они оба точно знают, что он не сможет устоять. Леннокс презирает свою предсказуемость в таких ситуациях, хотя и наслаждается возбуждающим эффектом, который эта идея оказывает на них обоих.

– Ну, очевидно, это тебя заводит, – отвечает он, – так что...

Она встает, хватает его за руку и ведет в спальню. Куртка уже сброшена, за ней следуют мокасины и джинсы. Усадив его перед зеркалом на туалетном столике, Труди сосредоточенно наносит ему на лицо макияж. Затем она надевает ему парик, а потом втискивает в летнее платье в цветочек. Одежда сидит на нем в обтяжку, и она удивляется тому, насколько свободно платье на ней самой. Хлопчатобумажные трусики впиваются в его плоть. Он хотел обойтись без нижнего белья, но она настаивает, поэтому он уступает. Обувь надеть еще труднее, и они отказываются от этой идеи. Потом Труди просит его лечь, скользит руками по его платью и, к его облегчению, снимает с него трусики, отбрасывая их в сторону.

– Непослушная девчонка, – говорит она. – В этой спальне только без трусиков.

Леннокс не может поверить, насколько сильная у него эрекция, когда она медленно опускается на него.

– Я думаю о твоем члене как о своем, и я трахаю им твою киску, – выдыхает она, начиная двигаться.

Леннокс никогда не любил лежать на спине и позволять ей делать всю работу, но сейчас он будто в каком-то оцепенении, и вот уже красный туман застилает ему глаза. Его приближающийся оргазм, кажется, распространяется по всему телу, до кончиков пальцев на ногах. Он изо всех сил пытается сдерживаться, но Труди скоро тоже бурно кончает.

– Это было охренительно, – говорит она, пока они в изнеможении лежат в объятиях друг друга.

– Да, клево, – соглашается Леннокс. Его посткоитальное блаженство слегка подпорчено позывами в мочевом пузыре.

Он неохотно встает и идет отлить, с завороженным интересом глядя на себя в зеркале ванной.

Жизнь все-таки увлекательная штука.

День второй

СРЕДА

Леннокс встает рано, оставляя Труди в постели. Он смотрит на свое и ее отражения в нескольких зеркалах ванной комнаты, выходящей в спальню. Затем разглядывает свое лицо. Прошлой ночью он умылся, хотя и не смог стереть все следы макияжа. Потом он принимает душ, обдумывая все недавние события.

Справиться с Галливером мог только сильный мужчина. Или хитрая женщина. А может, это была пара.

На ум приходит только один человек, с которым знакомы и Ричи Галливер, и он сам. Здесь, по крайней мере, есть над чем поразмыслить. Сменив синий джемпер с круглым вырезом на другой, цвета красного вина, который он хранит у Труди, вместе со свежими носками и трусами Леннокс надевает ту же куртку "Harrington", джинсы и туфли. Осторожно поцеловав свою спящую возлюбленную в щеку, он выходит из дома навстречу холодному эдинбургскому утру.

Подъехав на такси к дому, Леннокс, вместо того, чтобы подняться наверх в квартиру, направляется к припаркованной на улице "Альфа-Ромео". Когда он трогается с места, в машине уже тепло и уютно. По пути на запад он останавливается только один раз на заправке, чтобы залить бак и выпить кофе.

Стерлинг – это университетский городок, простроенный в 1960-х годах недалеко от моста Аллана. Он напоминает альма-матер Леннокса, Университет Хериот-Уотта, где он был одним из первых выпускников факультета информатики по стипендии от полиции Эдинбурга. Такое же безликое здание, построенное по дешевому и практичному проекту, чтобы обеспечить представителям низших слоев среднего класса доступ к высшему образованию. Но располагается университет в красивом районе. Построенный на территории замка Эйртри, он расположен возле холмов Очилс, вокруг озера, а поблизости возвышается монумент Уоллеса. В семидесятые и восьмидесятые годы он прославился как самый радикальный кампус Шотландии. К тому времени, когда Леннокс оказывается на месте, солнце уже встает, и ему это место кажется зеленой пешеходной зоной с атмосферой бизнес-парка. Студенты устало тащатся на лекции, как заводские рабочие на раннюю смену, а воздух пропитан каким-то духом мятежности.

Лорен Фэйрчайлд, преподаватель в области гендерных исследований, встречает его в приятном, уставленном комнатными растениями кабинете с большими окнами, выходящими на кампус и прилегающий парк. Холмы, простор и зелень, кажется, разбавляют скептическую атмосферу, царящую в университете; в конце концов, это, возможно, вполне достойное место для учебы и работы. Комната заставлена книжными полками, а на стенах красуются три со вкусом подобранных плаката Каннского кинофестиваля. Леннокс знает Лорен, сменившую пол трансгендерную женщину, много лет, и большинство из них в ее предыдущей жизни в качестве сержанта полиции Джима Маквитти. Он с облегчением разглядывает плакаты, улавливая какую-то связь с прошлым: как и Джим, Лорен – любительница кино. Кроме этого, между ними мало сходства. Если целью операции было полностью физически превратиться в другого человека, то, если отбросить плакаты, Лорен это действительно удалось. Внешне она кажется женщиной в той же степени, в которой Маквитти когда-то был мужчиной. Леннокс со страхом думает о Фрейзере. А что, если им тоже предстоит пройти этот путь?

Похоже, что он единственный коллега, с которым Лорен, ныне эксперт в области "гендерной криминологии", поддерживает связь после своего перехода. И теперь она объясняет, что изменения окончательные.

– Я прошла весь путь, Рэй, – улыбается она. – Хочешь посмотреть на мою киску? –Несмотря на более мягкий голос, эта грубоватая игривость напоминает Маквитти.

– Да, – отвечает Леннокс. Он тут же думает: "Ты все еще пытаешься проявить себя после того, как обосрался в том туннеле".

Лорен встает и отходит от окна. Когда она задирает платье, под которым нет трусиков, Ленноксу внезапно приходит на ум образ окровавленного обрубка гениталй Галливера с остатками сухожилий, но все, он видит, – это выбритое, идеально выглядящее влагалище.

– Она тугая, как гребаный барабан, – хвастается она.

– Вот тут я действительно верю тебе на слово, – невозмутимо заявляет Леннокс, а Лорен хихикает. – О чем-нибудь сожалеешь?

– Что раньше этого не сделала, – Она разглаживает платье и направляется к раковине, чтобы наполнить кофеварку. Они вспоминают старые времена, и он кое-что узнает о ее новой жизни. Она рассказывает о продолжающейся борьбе с алкоголем. – Это та часть наследства Джима, с которой мне действительно надо быть начеку. Гены нельзя пересадить.

По какой-то причине Ленноксу на ум приходят слова Стюарта, и он спрашивает Лорен, помнит ли она Норри Эрскина.

– Это же тот комик? – неуверенно говорит она. – Напарник Гиллмана?

– Да, было дело, – Леннокс морщится, отхлебнув кофе. Еще одна страсть Маквитти, которую сохранила Лорен, – это любовь к крепкому кофе. Он вставляет, как дорожка кокаина.

Она смотрит на Леннокса, приподняв бровь, и спрашивает:

– Итак, если бы я могла тебе как-то услужить, Рэй, чего бы ты от меня хотел?

Леннокс смеется, хотя ему и немного не по себе. Маквитти был мастером говорить двусмысленности; Лорен все же немного грубовата. Он спрашивает ее о Ричи Галливере.

– Я совсем не удивлена, – Лорен откидывается на стуле. Берет кружку и отхлебывает кофе. – Галливер просто кусок дерьма. Он настоящий трансфоб. Он смог убедить общество, что быть чокнутым экстремистом нормально, и своими бредовыми выступлениями он нанес неизмеримый ущерб нашему движению, – И теперь она говорит очень серьезно. – Да, среди нас есть обманутые женоненавистники и нарциссы, которые примазались к нашему делу. Эти токсичные мужчины – наши враги, точно так же, как они враги всех других женщин. Такие, как они и Галливер, подпитывают друг друга. Он несет ответственность за множество несчастий, вызванных его полными ненависти речами. Я приписываю три смерти непосредственно его проповедям, пробуждающим в толпе зверя.

– Кто-то провел над ним гораздо менее деликатную операцию по смене пола, чем та, которой подверглась ты.

Лорен выглядит озадаченной и хмурит брови, что не так то легко, думается Ленноксу, учитывая вливания ботокса.

– То тело в Лите... это был он?

– Да. Его связали, кастрировали и оставили истекать кровью.

– Ни хрена себе... – ахает Лорен, в затем берет себя в руки. – Не буду врать, Рэй, часть меня думает: "Что посеешь, то и пожнешь", но нашему движению не стоит быть связанным с таким насилием...

Пока Лорен продолжает говорить, Леннокс понимает, как мало он знает. Все эти термины типа "радикальный антитранс-феминизм" и "цисгендер" для него бессмысленны и не представляют особого интереса. Он плохо понимает разницу между полом и гендером. Краткий телефонный инструктаж от Драммонд, которая в курсе таких вопросов, выставил все более упрощенно, чем оно, видимо, обстоит на самом деле. Пол является биологическим понятием, в то время как гендер – это культурная конструкция, связанная с нашими чувствами и убеждениями относительно пола, которая при этом еще и постоянно изменяется. Мир становится все более сложным. Он решает, что нужно бы узнать побольше.

По крайней мере, с извращенцами, насилующими детишек, ты всегда знаешь, на чьей стороне: с добром против зла.

– Вы с Галливером когда-нибудь общались лично?

– Он выступал в кампусе две недели назад. Это было одно из тех мероприятий, якобы посвященных "свободе слова", где оскорбления и провокации маскируются под право высказывать свое мнение. Я согласилась, потому что не хотела открыто ему отказывать. Ну, мы и поспорили, если можно это так назвать. Закончилось все не очень хорошо. Не сошлись, так сказать, во мнениях. Пришлось вызывать наших друзей в синей форме, – Взгляд Лорен становится более напряженным. – Но ты же сам знаешь, Рэй. Мы оба знаем, что тот, кто публично осуждал Галливера, будет менее всего интересен для вашего расследования.

Леннокс понимает, что это правда, и даже собирается извиниться за неискренность, уже почти готовый проявить уважение к Лорен и сказать ей, что он изо всех сил пытается связать ее с Джимом Маквитти, когда раздается громкий стук в дверь.

В комнату врывается высокий, мускулистый молодой человек, но только одетый в синее платье. Он задыхается от ярости. У него большой крючковатый нос и длинные волнистые каштановые волосы, которые, похоже, завивали старинными щипцами, модными еще в восьмидесятые годы. На его лице, несмотря на густой слой тонального крема, заметен длинный шрам. На толстой шее – шифоновый шарф, а мускулистые запястья украшены разноцветными браслетами. Он смотрит на Леннокса с агрессивным недоверием.

– О, привет, Гейл, – говорит Лорен. – Рэй, это Гейл, наш студент и опора нашей группы "Без платформы".

Гейл продолжает враждебно смотреть на Леннокса, который думает, что этому парню для успешной смены пола потребовалось бы серьезно поработать над поведением, иначе женственности ему не видать. Когда он переводит взгляд с Леннокса на Лорен, кажется, что та слегка напугана. Леннокса это настораживает: Джима Маквитти всегда сложно было испугать.

– Нужно поговорить, – заявляет Гейл, уперев руки в бока и не сводя немигающего взгляда с Лорен.

Лорен, оставаясь невозмутимой, смотрит на часы.

– Давай через полчасика, хорошо?

Коротко кивнув, Гейл молча уходит.

– В наши дни студенты довольно избалованные, – замечает Лорен. — А я склонна им потакать. У большинства из них и так ничего нет, кроме долгов и психологических проблем. В настоящее время они у меня пишут дипломы о транс-самоопределении и социальной справедливости. Это не так-то просто.

– Могу себе представить, – говорит Леннокс, вставая и благодаря Лорен за уделенное время. – Пришли мне обычное электронное письмо с описанием твоего алиби, – говорит он, а потом вспоминает о том, как сам способствовал разрыву тайных отношений между Галливером и Грэмом Корнеллом, в то время подозреваемым в убийстве Бритни Хэмил, которое совершил Кондитер. – а я над своим поработаю. Учитывая мою предысторию с покойным, в числе подозреваемых скорее окажусь я, а не ты, – Леннокс улыбается, оставляя своего бывшего и нового друга, и едет обратно в Эдинбург.

Если и есть что-то, что мы действительно умеем делать, так это сбор информации. На протяжении всей нашей совместной работы мы постоянно уделяли этому очень много внимания. Мы потратили чертовски много времени и усилий на планирование первого проекта.

Я спрятался в большом встроенном шкафу для белья в ванной комнате номера в отеле. Она выбрала это место не только из-за этого предмета мебели, но и из-за ремонтных работ, которые проводились в коридоре. Со своей обычной неловкостью я включил запись на телефоне.

Она просто гений. Эта ее идея с венецианской маской была очень удачной. Признаюсь, мне это сначала показалось слишком театральным, а потом я забеспокоился, что у нее ничего не получится, но она была невозмутима. Узнал бы он ее без маски? Кто его знает. Но она была права в том, что нельзя полагаться на случай.

И она была права, когда сказала, что в условиях высокой температуры мужские гениталии можно удалить очень легко.

Ну, или почти без проблем. Ему удалось вырваться. Мистер Голубые Глазки смог удрать. Но не полностью.

Я смотрел, как он залезает с ней в горячую ванну с пеной; очки он так и не снял, и они запотели, скрывая от меня его глаза. Он все жаловался, морщась, пока опускал свое жирное тело в воду. Оно так контрастировало с ее гладкой кожей, когда она погружалась в ванну, а пузырьки покрывали соски ее идеальных грудей, прямо как на кадре из мягкого порно. Если бы ставки не были так высоки и мне не нужно было бы все это снимать (сохранить для истории), клянусь, я бы сам там начал дрочить. Думаю, что она тоже была сильно возбуждена происходящим, хотя, может быть, это просто мое воображение.

– Я люблю погорячее, – сказала она ему, протягивая свою крепкую руку к его члену. – Нет времени мерзнуть.

Он слегка вздохнул, тыльной стороной ладони протирая запотевшие линзы, и даже сквозь щель между деревянными планками двери я увидел, как его голубые глаза закатились, а брови выгнулись дугой над оправой очков.

В другой руке у нее был длинный острый нож, которое она прятала под слоем пены. Было абсолютным наслаждением наблюдать за выражением его лица, в котором удивление и любопытство перешли в недоверие, а затем в ужас, когда вода стала красной...

Она это сделала! По крайней мере, я так думал.

Он вскочил, согнувшись, и заорал, крепко прижимая к себе член и яйца, а кровь лилась в ванну. Я понял, что она не смогла полностью их отрезать, а он выпрыгнул из ванны, все еще придерживая свое хозяйство руками, и выбежал из комнаты!

Вот на это мы не рассчитывали!

Она тоже тут же выскочила и завернулась в полотенце, рванувшись в соседнюю комнату, чтобы переодеться: короткое платье, а сверху длинное черное пальто. Пока я вылезал из шкафа, она быстро вернулась, убрав туфли на каблуках в сумку и заменив их лодочками.

– Дай мне одну минуту, – сказала она, все еще не снимая маску.

Я оцепенел, разрываясь между желанием отомстить, ринуться за ним и довести дело до конца, и страхом, что нас схватят. Я не дал ей и тридцати секунд, а потом запаниковал и последовал за ней на улицу, отодвинув пластиковую пленку, повешенную в коридоре ремонтниками. Когда я спустился по пожарной лестнице в вестибюль, там царил хаос, и ее нигде не было видно. Кровавый след тянулся от лифта к стойке регистрации, где он повалился на пол. Перепуганные гости и персонал отеля метались вокруг, а несколько человек столпились вокруг него.

Они вызвали скорую помощь, но, как мы и ожидали, он не стал звонить в полицию. Его люди быстро прибыли на место. Они были профессионалами: паника читалась только в их бегающих глазах, пока они укладывали его на носилки, а тот, кто, как я предполагал, был врачом, перевязывал его пах, чтобы предотвратить дальнейшую потерю крови. Конечно, полиция тоже приехала, но к тому времени я, как и она, уже ускользнул.

Что бы ни случилось с нами дальше, этот первый раз я никогда не забуду. Жаль только, что нам не удалось унести его хозяйство. Да, Ричи Галливер, возможно, и был первой главой, но Кристофер Пиггот-Уилкинс стал действительно хорошим прологом. Я так долго этого ждал.

Утром по пустой дороге Ленноксу не потребовалось много времени, чтобы добраться до Стерлинга. Возвращаться в час пик, да еще и на взводе от выпитого с Лорен кофе, не так-то просто, особенно когда из динамика доносится пронзительный голос Перри Мортимера по кличке "Пискун".

Нападение проститутки в венецианской маске, почти что кастрировавшей лондонского "бизнесмена", представляется Ленноксу очень интересным. Практически все, что он знает об этом, – это то, что дело было в отеле "Савой". Истории о неизвестном голом мужчине, который с криком выбежал в вестибюль, зажимая гениталии и заливая все кровью, хлещущей сквозь пальцы, попали в некоторые таблоиды. Но на следующий день продолжений не последовало, и больше об этом упоминаний не было. Только настоящее богатство и власть могут купить такую внезапную незаинтересованность прессы. В Британии существует два уровня правосудия. Деньги и связи служат для того, чтобы держать сотрудников правоохранительных органов подальше от ваших дел. Как полицейский, Леннокс знает, что на этом уровне всегда следует вести себя посдержаннее.

Его всегда интересовали лица из высших эшелонов власти, совершавшие преступления на сексуальной почве. Британия, по сути, страна педофилов: юные тела рассматриваются как желанная награда для богатых извращенцев, которых нужно защищать любой ценой. В поисках информации Леннокс позвонил Мортимеру, своему знакомому в столичной полиции.

– Кто же именно стал жертвой, этот так называемый бизнесмен?

– Мы не можем разглашать эту информацию, Рэй, – предсказуемо отвечает ему Мортимер, жизнерадостный мужик, с которым Леннокс не раз встречался на обучении. Он догадывается, что нелестное прозвище его коллеги в этот раз не стоит упоминать. Поэтому он сознательно зовет его Перри. Раньше это помогало добывать нужную информацию.

– Ну же, Перри, скажи мне хоть что-нибудь, дружище!

На пару секунд в крошечном динамике повисает тишина, прежде чем высокий голос Мортимера произносит:

– Ты знаешь, что это важная шишка, Рэй, это само собой разумеется. Даже не пытайся выведать у меня, идет ли речь о политике, корпорациях, королевской семье или шоу-бизнесе. Тут все серьезно.

– Кто возглавляет расследование?

– Они назначили парня по имени Фил Барнард, но он ушел на больничный, и дело никому не передали. Они долго тянули с назначением кого-то еще, но, по слухам, сейчас снова об этом думают; очевидно, что ваш случай вызвал новый интерес...

– Ты серьезно? Ни хрена не делали две недели, пока их уже и след простыл? Ну это ни в какие ворота!

Молчание Мортимера красноречивее любых слов.

– Ладно, – Леннокс обнаруживает, что вдавливает в пол педаль газа. – Есть какая-нибудь информация о том, кого они назначат?

– Пока нет, – отвечает Пискун. – Сообщу, как только узнаю.

– Еще что-нибудь знаешь?

– Немного, приятель, – пронзительный голос вонзается в барабанные перепонки Леннокса. – Только то, что это была она, хотя он не видел ее лица, так как на ней была маска. Это все, что удалось узнать у жертвы. Видеокамеры на первом этаже были отключены из-за техобслуживания. На пятом этаже, где все и случилось, проводились ремонтные работы, поэтому преступника не было видно из-за пластиковой ширмы, которую повесили рабочие.

– То есть у нее была внутренняя информация. А можно запись посмотреть?

– Рэй, пойми, я ее сам не могу увидеть, а не то что передать кому-то. Тебе нужно разговаривать с тем, кто ведет расследование. Как я уже сказал, я тебе сразу сообщу, как только узнаю, кто это. Я тебе уже на лишение пенсии наговорил, так что, ради Бога, прекрати, пока меня вообще не уволили!

Леннокс ухмыляется в зеркало заднего вида.

– Понял тебя, приятель. Откуда шлюха взялась?

– У этого плейбоя был день рождения, и он подумал, что кто-то из друзей заказал ее в агентстве, специализирующемся на ролевых играх. Оно называется "Коллеги", расположено в Кингс-Кросс. Но они все отрицают.

Леннокс слышал об этом агентстве во время совместных операций с лондонской полицией. Оно расположено в переулке, который избежал реновации, связанной с новым железнодорожным терминалом в Кингс-Кросс. Поблагодарив Мортимера, Леннокс просматривает дни рождения известных лиц рядом с датой нападения, а потом звонит знакомому журналисту.

Себастиан Тейлор теперь известен как беспринципный репортер "The Standard". Но в девяностые он был для Леннокса чем-то вроде второстепенного героя, когда разоблачал педофилов из высшего общества в статьях для "Guardian" и "Sunday Times".

Он сразу дозванивается, но голос у Тейлора какой-то странный, а его бессвязная речь лишена смысла. Все, что ему удается понять:

– По электронке... – и Леннокс диктует адрес.

Он подозревает, что дело в хроническом запое. Но не проходит и двадцати минут, как ему приходит письмо:

Кому: RLennox@policescot.co.uk

От: staylor125@gmail.com

Тема: Извини

Привет, Рэй,

Рад тебя слышать. Извини, что не получилось по телефону. Уверяю тебя, что в последнее время не пью ничего крепче газированной воды с лаймом – поэтому особенно обидно.

К сожалению, всему виной болезнь Паркинсона, которой я страдаю уже несколько лет и которая отрицательно сказалась на моей речи. Поэтому лучше всего общаться по переписке.

Чем я могу помочь?

С уважением,

Себастиан

Леннокс виновато печатает ответ, мало на что надеясь. Тейлор вряд ли теперь в курсе дела с этим расследованием.

Как только он отправляет письмо, на телефон приходит сообщение от Тоула:

Зайди ко мне, когда появится минутка.

Это вежливое послание от босса довольно странно, особенно во время такого серьезного расследования. Где же обычное "прямо сейчас"? Ленноксом в очередной раз овладевает беспокойство, когда он заезжает на парковку у полицейского управления, с радостью замечая, что еще нет десяти.

Когда он добирается до офиса и включает компьютер, входит Драммонд, направляется прямо к нему и придвигает стул. Она оглядывается по сторонам и понижает голос.

– Рэй...

– Что у тебя?

– Я разговаривала с некоторыми политическими соратниками Галливера.

– Блин, хуже ничего и представить нельзя. И что узнала?

– Сам знаешь тори: уклончивы или вообще в открытую врут. Но вот его связи в бизнес-кругах поинтереснее. Особенно "Samuels", фармацевтическая компания, которая пытается заключить крупный контракт на продажу успокоительного Национальной службе здравоохранения.

Леннокс поднимает брови, приглашая ее продолжать.

Драммонд снова оглядывает офис, а затем шепчет:

– Галливер был коррумпированный ублюдок. Он для них лоббировал продажу этого дерьма Национальной службе здравоохранения. Если бы сделку заключили, его бы щедро наградили и назначили заместителем министра здравоохранения. До работы в парламенте он был в "Samuels" консультантом. Он конкурировал с другим высокопоставленным тори, Марком Дугласом, который хотел продвинуть препарат, запатентованный компанией "ATF Pharmaceutical", с которой связан.

Кастрация – это, конечно, чересчур, даже для серьезных корпоративных разборок. Но кому бы еще было нужно такое? Британскую общественность по-прежнему совершенно не волнует, что тори бесстыдно разбазаривают деньги налогоплательщиков. Действительно, Руперт Мердок⁵ и "Би-би-си" за эти годы проделали такую тщательную работу, что все это воспринимается с безропотным молчанием.

– Значит, люди Дугласа могли убрать Галливера, чтобы обеспечить себе контракт?

– Мотив налицо, но это трудное расследование.

– Для него нужна тактичность в работе с этими снобами из истеблишмента, которой у меня нет, – признается Леннокс. Интуиция подсказывает ему, что в госбюджете достаточно денег, чтобы и Дуглас, и Галливер могли продолжать наживаться, так что к гибели последнего, скорее всего, привел личный мотив, а не деньги, даже если для жертвы они и были связаны. – Ну, продолжай работать по линии бизнеса, а я по разврату, что-нибудь да раскопаем.

Он рассказывает ей о своем прогрессе и, пожелав удачи, с удовольствием оставляет ее на минном поле корпоративных и политических игр. Опыт ему подсказывает, что эти люди быстро сомкнут ряды.

Если повезет, ты доработаешься до того, что повышения не видать... а, может, наоборот, добавишь себе очков.

Войдя в офис Боба Тоула, Леннокс отмечает, что босс необычно спокоен. Он думал, что энтузиазм Тоула только усилится из-за его предстоящей отставки, поскольку копы, как правило, хотят уйти на пике. Однако стол его шефа завален старыми буклетами с описанием экзотических местностей.

– Значит, СМИ еще ничего не пронюхали, – говорит Леннокс.

Обычно Тоула журналисты заботят в первую очередь. Он всегда на связи с "Record", "News", "Sun", "Express", "Radio Forth", "BBC Scotland" и "STV", уговаривая их быть рассудительными и осторожными в освещении любого дела, которое считается резонансным. Но начальник отдела тяжких преступлений едва заметно пожимает плечами.

– Они будут делать то, что и всегда. А вот что я хочу, чтобы ты сделал прямо сейчас, – И в голосе Тоула внезапно появляется прежняя настойчивость. – так это съездил на пару дней в Лондон и собрал все, что сможешь, по этому нападению в отеле "Савой". Выясни хотя бы, была ли это попытка кастрации. Если да, то это точно связано с нашим делом. Полиция Лондона не собирается ничего нам сообщать, но они просят, чтобы мы передали им все наши данные, – Он размахивает папкой из плотной бумаги. – Гребаные высокомерные английские ублюдки! Я никогда не поддерживал независимость, Рэй, но вот такое отношение и заставляет людей думать об отделении. Неудивительно, что эти мудаки из парламента Шотландии ржут во все горло над такими бесполезными уродами, которые сами помогают им развалить Британию!

Еще один сюрприз. Тоул почти никогда не говорит о политике. Кроме того, в отношении лондонских копов нет ничего нового или даже особенно предосудительного. Соперничество между отделами в разных частях страны всегда было и будет. Убийство Галливера попало в заголовки СМИ, так что все хотят немного славы.

– Итак, я отправляюсь туда, чтобы посмотреть, какой информацией я могу с ними обменяться, и понять, какие возможные связи есть между этими двумя случаями?

– Да. Именно так.

– Кто из полиции Лондона занимается делом?

Как раз в этот момент ему на телефон приходит сообщение от Пискуна Мортимера.

Расследование возглавляет Марк Холлис. Удачи!

– Марк Холлис, – подтверждает Тоул, глядя в свой "iPad". – Еще тот кадр, судя по большинству историй.

Леннокс кивает и покидает кабинет своего босса, чтобы спуститься вниз в бухгалтерию. Он просит их забронировать ему билет на рейс до Лондона, зная, что если заплатит сам, на возмещение расходов уйдут месяцы. Ожидая выдачи своего электронного билета, он звонит Пискуну.

– Что за чувак этот Марк Холлис, Перри?

– Мужик настоящей старой закалки. Конечно, многим он не нравится, – пищит Мортимер в сильном волнении. – Уже много лет они пытаются продвинуть его или уволить. Ни то, ни другое с ним так и не смогли сделать. По слухам, некоторые люди ему все же нравятся. Может, ты ему и придешься по душе! Он вряд ли в восторге, что придется участвовать в этом деле – подумает, что его хотят подставить или выставить некомпетентным.

– Понятно, – отвечает Леннокс. – Спасибо, Перри. Сбросишь мне его номер?

– Уже высылаю. Веди себя хорошо, – говорит Пискун на прощание. Тут же от него приходит сообщение с контактной информацией Холлиса.

Набрав номер, Леннокс слышит хриплый голос.

– Автоответчик Марка Холлиса. Я не люблю голосовую почту, поэтому не буду отвечать на оставленное вами сообщение. Напишите смс, и я отвечу. Или просто идите на хер.

Как раз то, что мне нужно, лондонская версия Гиллмана. Чуваку вряд ли понравится, что я приперся на его территорию.

Леннокс отправляет Холлису сообщение, получая короткий ответ с предложением встретиться вечером в одном пабе в Сохо, который ему знаком. Затем он звонит своему старому другу Джорджу Марсдену, который предлагает встретиться за послеобеденным чаем. Вернувшись в офис, Леннокс включает компьютер и просматривает записи камер видеонаблюдения в районе доков Лита в момент убийства. Большинство номерных знаков, похоже, уже проверили на подлинность.

Он понимает, что за спиной у него кто-то стоит. Это Тоул. Очень странно. Его босс, если хочет поговорить, вызывает к себе в кабинет.

– Ты билет в Лондон забронировал?

– Да, только вернулся из бухгалтерии. Собираюсь лететь в час дня.

– Уезжай немедленно, – приказывает Тоул, подходя к Ленноксу так близко, что сильный запах одеколона его босса "Blue Stratos" ударяет ему в нос. – Я слышал, к тебе едут гости из отдела внутренних расследований. Это не люди из отдела по вопросам поведения офицеров полиции, просто пара сотрудников из другого управления. Вали отсюда поскорее. Но если тебя будут допрашивать, пожалуйста, сотрудничай.

Выражение лица Леннокса говорит само за себя.

– Все это довольно странно, – мягко замечает Тоул. – Но они должны исключить тебя из списка подозреваемых. У тебя с Галливером есть предыстория.

– Да что им, нахрен, нужно?

– Это стандартная процедура, Рэй, – Тоул оглядывается по сторонам и понижает голос до шепота. – Так что, если встретишься с ними, веди себя максимально тактично. Но, как я сказал, вали из офиса. Немедленно. Лондон ждет. Не забудь, что в понедельник собеседование в связи с повышением. Тебе перед ним не нужны неприятности.

Он хлопает Леннокса по плечу и уходит. Времени в обрез.

После ухода босса Леннокс решает отлить перед дорогой. Вернувшись к столу за вещами, он обнаруживает, что его там ждут двое мужчин. Один из них, полный, быковатый тип лет сорока, спрашивает:

– Не могли бы вы пройти с нами?

Несколько человек из офиса оглядываются на них. Удивительно, но на помощь приходит Дуги Гиллман, который подходит к ним. Он ненавидит отдел внутренних расследований и чует их сотрудников за версту.

– Это что еще за херня? Ленни, может, позвать Инглиса как представителя профсоюза?

Леннокс смотрит на мужчин.

– Надеюсь, это не потребуется. Так ведь, господа?

– Нет, это всего лишь стандартная проверка... – Второй из них, худой и нервный, осекается, почувствовав укоризненный взгляд напарника.

– У меня его номер в быстром наборе, на всякий случай, – Леннокс показывает телефон Гиллману, который кивает и отходит. Он смотрит на посетителей. – Ведите, господа офицеры.

Они переходят в комнату для совещаний. Разговор не записывается. Леннокс отклоняет предложение присесть и остается стоять, прислонившись к стене и рассматривая этих двоих.

– Так я подозреваемый в смерти члена парламента Ричи Галливера?

– Почему бы вам не присесть, инспектор Леннокс?

– Потому что я предпочитаю стоять.

Раздраженно выдохнув, толстый офицер медленно поднимается на ноги.

– Очень хорошо. Ваш отец был высокопоставленным деятелем в профсоюзной организации работников железных дорог, – заявляет он. – а также членом Коммунистической партии Британии.

Леннокс, хлопнув себя по бедру, громко хохочет.

– Мой старик? Вы прикалываетесь?

– Что смешного?

– Так вы смешные, играете тут в агентов ФБР из пятидесятых!

– Мы ни во что не играем, – заявляет Толстый, в то время как Тонкий заметно смущается. – Его членство официально зарегистрировано.

– Если это действительно так, – продолжает забавляться Леннокс, качая головой. – а я в этом сильно сомневаюсь, то, честно, я этого не знал. Я его всегда считал консерватором. Но большую часть своей жизни он был импотентом, озлобленным, старым и усталым человеком, – Он смотрит прямо на Толстого. – Легко ошибиться, как я полагаю.

Тот в ответ пристально смотрит на него.

– Ричи Галливер. Вы действительно так усердно пытаетесь найти его убийцу?

– Я, мать вашу, стараюсь гораздо усерднее, чем вы. Изображают тут из себя секретных агентов. Нет, реально, чем вы, ребята, занимаетесь? – Он берется за дверную ручку. – Итак, если вы позволите, кто-то занимается настоящим уголовным делом, так что...

Толстый явно злится.

– В ваших интересах было бы сотрудничать с нами!

– Иди-ка ты на хуй, – презрительно бросает Леннокс. – Мне прямо сейчас нужно успеть на самолет, а по пути еще готовиться к командировке. Так что арестуй меня и помешай, бля, расследованию убийства бывшего члена комитета по делам полиции. Это отлично будет смотреться в твоем резюме, – И он поднимает руки. Следователи переглядываются. – Если у вас есть ордер, я не буду сопротивляться, – Он протягивает запястья. – но если нет, я буду считать, что это нападение, и вы можете получить в зубы.

Он поворачивается и направляется к выходу. Тонкий выглядит ошеломленным, а Толстый задыхается в приступе бессильной ярости.

Отличная подготовка к собеседованию... "максимально тактично", мать твою...

Оставив "Альфа-Ромео" на парковке полицейского управления, Леннокс ловит такси. Некогда даже переодеться и собраться, надо спешить в аэропорт. Там можно будет купить какие-то необходимые вещи. Проверив телефон, он узнает из электронного письма Гордона Берта, что токсикологический отчет показал наличие в крови Галливера как алкоголя, так и наркотиков. Рана на лбу была нанесена молотком после того, как его накачали наркотиками.

Почему они хотели, чтобы мы вспомнили Рэба Даджена, Безумного Плотника... чтобы показать, что они знают, как работают самые отъявленные маньяки?

Разобравшись с электронными письмами и сообщениями, он просматривает имена и фотографии в "списке зверей", реестре преступников на сексуальной почве. Оказавшись в аэропорту Лондона, Леннокс едет через весь город в отель "Дорчестер" на Парк-Лейн, чтобы встретиться со своим старым другом Джорджем Марсденом.

Чувствуя себя одетым совсем не к месту в куртке "Harrington" и синих джинсах, он, поскальзываясь на кафельному полу в своих мокасинах, подходит к большой стойке регистрации из красного дерева и спрашивает, где подают послеобеденный чай. Администратор объясняет, как ему пройти в просторный гриль-бар, где за угловым столиком он сразу же замечает Джорджа с его пышной копной седых волос, сидящего, как всегда, с идеально прямой спиной. Послеобеденный чай включает аккуратно нарезанные бутерброды, пирожные, булочки, джем и взбитые сливки, уложенные на роскошное серебряное блюдо. Его друг со скучающим видом осматривает обстановку в этом шикарном ресторане, словно каждый день тут бывает. Увидев приближающегося Леннокса, он широко улыбается. Хотя Джордж больше не был полицейским, он в свое время много работал по делу мистера Кондитера. Леннокс, который все же смог упрятать проклятого детоубийцу за решетку, тем самым и оправдал своего друга. Джордж уволился из полиции Хартфордшира, полагая, что они посадили не того человека за убийство Нулы Эндрюс и девушки из Манчестера Стейси Эрншоу. Именно Леннокс, найдя убийцу Бритни Хэмил, доказал гипотезу Джорджа Марсдена: за всеми убийствами стоял Кондитер.

– А вот и он, – гремит Джордж, завидев Леннокса. – Мой любимый полицейский!

– Рад тебя видеть, – искренне отвечает Леннокс. Ему всегда нравилось проводить время с Джорждем. Несмотря на то, что один из них вырос в бедном районе Эдинбурга, а другой закончил английскую частную школу, они, как ни странно, похожи друг на друга. Оба борцы за справедливость, неудачно выбравшие работу в правоохранительных органах.

– Шикарное место, – говорит Леннокс, усаживаясь рядом с Джорджем.

– Мне здесь нравится, – мурлычет Джордж, прихлебывая чай. – Это было одно из любимых мест Тэтчер, пока все не пошло наперекосяк, и она не начала есть обои и мочиться на ковер под наблюдением сиделок, зарплаты которым она сама в свое время урезала⁶, – Джордж удовлетворенно ухмыляется, постукивая ложкой по большому серебряному чайнику. – Ну, кто в полиции Лондона ведет это дело?

– Парень по имени Марк Холлис.

Джордж давится чаем. Он нервно оглядывается по сторонам, пытаясь вытереть стол и надеясь, что никто из официантов этого не заметил.

– Извини, Рэй... но это забавно, – Он хитро улыбается. — Я полагаю, ты с Холлисом не знаком?

– Нет. Что он за человек?

Джордж задумчиво смотрит на своего шотландского друга.

– Он чем-то тебя напоминает: мужик типа "во что бы то ни стало". Правила и процедуры не для него, – Он широко улыбается. – Я подозреваю, что он по-своему наслаждается своей работой и, вероятно, ненавидит все остальное в жизни.

– Спасибо.

– Не за что, – Джордж пристально смотрит на Леннокса. – Уже говорил и повторю еще раз: завязывай с этой фигней и приезжай в Истборн. Будешь работать в моей охранной компании. У меня работы до черта, и лишний человек был бы кстати.

– Ты действительно считаешь, что такая работа для меня?

– Я знаю, что работа в отделе тяжких преступлений точно не для тебя, Рэймонд.

Леннокс открывает на телефоне фотографию Труди и показывает Джорджу. Это один из его любимых ее снимков, сделанный в Данбаре: мягкие светло-каштановые волосы развеваются на ветру, улыбка ослепительная.

– Но она точно для меня, и ее карьера идет в гору.

Джордж одобрительно приподнимает бровь.

– У нас в Англии тоже есть газ, Рэй. Позволь мне за тобой поухаживать...

Он наливает немного горячей воды из маленького серебряного чайника в большой, помешивая в нем ложкой, и возвращает телефон Ленноксу, который протягивает за ним руку. Каким-то необъяснимым образом мобильник выскальзывает и падает в большой чайник.

– СУКА! – вскрикивает Леннокс. На них оглядываются.

Проходивший мимо официант невозмутимо подхватывает чайник и бежит на кухню. Рэй Леннокс спешит за ним. Тот выливает содержимое чайника в большую раковину, в которую падает и телефон. Официант достает его, не обращая внимания на боль ожога, и опускает его на столешницу, заворачивая в кухонное полотенце. Поверхность телефона сухая, но он не подает признаков жизни.

Обескураженный Леннокс уносит телефон обратно в зал и кладет на батарею рядом с их столиком.

Джордж изо всех сил пытается казаться удрученным таким поворотом событий, но ему плохо удается скрыть свое хорошее настроение.

– Думаю, он снова заработает, когда высохнет. Если нет, то тебе придется сходить в "Apple Store" или в один из ремонтных киосков на Тоттенхэм-Корт-роуд – они, возможно, смогут что-то сделать.

Леннокс пожимает плечами, а официант возвращается с другим чайником.

Рэй иногда поглядывает на свой телефон на радиаторе в поисках признаков жизни, пока они воздают должное огромному блюду с дорогущими закусками. Леннокс испытывает облегчение, когда Джордж настаивает на том, чтобы заплатить за угощение, хотя ему бы и хотелось увидеть реакцию Тоула, когда тот будет подписывать отчет о командировочных расходах, содержащий послеобеденный чай в "Дорчестере". Еда действительно вкусная, и он только в последний момент замечает элегантную женщину, подошедшую к столику. На ней дорогое синее кашемировое пальто, которое она снимает и собирается повесить на спинку стула, когда подбегает официант и принимает его. Когда она, поблагодарив его, садится, Леннокс любуется ее подтянутым телом в длинной обтягивающей юбке цвета "гранит" и светло-коричневой водолазке в рубчик.

– А, Моника, это Рэй.

– Привет, Моника, – говорит Леннокс, уже чувствуя себя третьим лишним. Очевидно, что у Джорджа с этой женщиной было здесь запланировано свидание. Скорее всего, у них и номер на ночь забронирован.

– Привет, Рэй, – говорит она низким, хрипловатым голосом, а Леннокс замечает, как она сжимает бедро Джорджа.

– Булочку хочешь? – предлагает Рэй.

Она с веселым интересом разглядывает их тарелки и разукрашенное серебряное блюдо.

– О нет, я подожду до ужина, – сообщает она. – но поддержу компанию и закажу чашечку кофе.

Джордж указывает на высокий серебряный кофейник, рядом с большим чайником.

– Уже заказал для тебя, дорогуша, – заявляет он, и его глаза блестят.

– Ну разве он не душка, Рэй?

– Я часто слышал это о Джордже, хотя обычно это говорил он сам. Но соглашусь, он отличный парень, – отвечает Леннокс.

– От кого-то другого такой комплимент звучал бы фальшиво. Но услышать такое от шотландца – это как хор ангелов, поющих мне серенады у врат рая, – Джордж целует свои пальцы и взмахивает рукой.

Леннокс чувствует приятную сытость и наслаждается прекрасной компанией. Следуя примеру Моники, Леннокс переключается на кофе, который помогает снять легкую усталость после перелета. Но нужно заставить себя подняться и начать заниматься делами. Взяв все еще мертвый телефон, он поворачивается к Джорджу и Монике.

– Как говорят, "Вся жизнь в этом телефоне", и это, к сожалению, правда.

Джордж печально смотрит на него.

– Все образуется.

Леннокс недоверчиво хмурится, прощается и выходит на улицу, взяв такси до района Сохо.

У его друга, конечно, хороший вкус, но Леннокс предпочитает еще уцелевшие атмосферные старые пабы в Сохо: "Френч Хаус", "Блю Постс", "Нелли Дин", "Корабль", "Карета и лошади", "Собака и утка". Как раз в последнем из них Холлис назначил ему встречу в своем коротком сообщении. Оставшись без связи, он лишь надеется, что планы Холлиса не поменялись.

Турист, поднявшийся по ступеням знаменитого монумента Скотта в Эдинбурге, получил совсем не те впечатления, на которые рассчитывал. Когда он сворачивал за угол в узком проходе внутри знаменитого готического сооружения шотландской столицы, 62-летний Том Квинси из штата Делавэр, США, неожиданно почувствовал, как что-то ударило его по лицу. Подняв глаза, он к своему ужасу увидел, что этим предметом были мужские гениталии, висевшие прямо перед его лицом. "Я несколько секунд стоял там в шоке. Просто глазам не мог поверить".

По слухам, это ужасное событие может быть связано с изуродованным телом, недавно найденным на заброшенном складе в Лите. Полиция Эдинбурга отказалась давать комментарии. Начальник отдела тяжких преступлений Роберт Тоул заявил: "Поскольку расследование по этому делу продолжается, было бы неуместно давать какие-либо комментарии на данном этапе".

Мы могли бы прибить хозяйство Галливера к дверям палаты общин, но тогда никто бы об этом и слова не услышал – так быстро и умело эти подонки и придурковатые марионетки владеющих СМИ миллиардеров смыкают ряды. Но все же нам удалось привлечь внимание!

Я рад, что мы выбрали Эдинбург, несмотря на то, что изначально он не хотел приезжать сюда. Конечно, я был в курсе, что у него с этим местом связаны плохие воспоминания. Меня оно тоже не слишком привлекает, но дело есть дело. Ну, ему надо было получше прислушиваться к своей интуиции.

Мне был нужен в первую очередь этот голубоглазый ублюдок Пиггот-Уилкинс. Но наш проект с Ричи Галливером стал еще более волнующим, поскольку удался на все сто процентов. Хотя я хорошо постарался, чтобы заманить его в Эдинбург, прямо к ней в лапы, глубочайшая ирония заключается в том, что этот дурак изначально сам пришел ко мне. Я услышал от коллег, что он хотел воспользоваться услугами не биографа, а "литературного негра". Если бы это был не он, я был бы очень оскорблен. Но в этом случае я с радостью связался с ним через посредника. Наш первый телефонный разговор подтвердил его репутацию человека, очень падкого на лесть. Было легко наговорить ему разной чуши о его интересной карьере и о том, как важно рассказать настоящую историю такого честного и бескомпромиссного человека. И снова, как и в случае с Пиггот-Уилкинсом, он настоял на том, чтобы мы держали наши телефонные звонки в секрете.

Я сказал ему, что уважаю его частную жизнь, но в политических и журналистских кругах Лондона у стен действительно есть уши. Мы знали, что к Эдинбургу он относится настороженно из-за его неудачного романа в этом городе, который разрушил его карьеру. Как и в случае с Кристофером Пиггот-Уилкинсом, она знала о Ричи Галливере абсолютно все. Но все же я смог убедить его по телефону, что Эдинбург – самое подходящее для нас место.

Я приехал на том же ночном поезде, что и Галливер, и даже незаметно наблюдал за ним в вагоне-ресторане. Я попытался соотнести его с тем горнолыжником-извращенцем, о котором она говорила – так же, как я пытался сопоставить Пиггот-Уилкинса с тем мальчиком, которого я знал в Тегеране, сыном высокопоставленного чиновника в британском посольстве. В случае с Галливером мне помог его нахальный и высокомерный взгляд, которым он смотрел на сотрудника, подававшего ему заказ.

Впервые мы встретились лицом к лицу за завтраком в его гостиничном номере, который включал яичницу по-королевски для него и копченую рыбу для меня. Я знал, что он пил только "Макаллан", и преподнес ему бутылку, в которую мы заранее кое-что подмешали. Я на мгновение забеспокоился, когда слабая усмешка заиграла на его бескровных губах и в хитрых глазах. Может, он меня вычислил, сделав выводы после нападения на Пиггот-Уилкинса? Мог ли голубоглазый урод связаться с Галливером и предупредить его о таинственных мстителях? Поддерживали ли они вообще хорошие отношения? Но, несмотря на свою вечную насмешливость, депутат ничего не заподозрил. Пока мы болтали, я заметил, что он не сводит глаз с моей руки; такие, как он, инстинктивно замечают в других то, что они считают слабостью. Скоро он поймет, как сильно ошибался, думая таким образом.

Включив диктофон, я не мог поверить своей удаче, когда он сразу же открыл "Макаллан" – я думал, мне придется целый час говорить, прежде чем предложить ему выпить. Я сказал, что для меня это немного рановато, но пригласил его продолжать, если это поможет ему расслабиться.

И он еще как расслабился. Когда он уже начал медленно терять сознание, я спросил, катается ли он на лыжах. Я думаю, он уже не слышал вопроса, откинувшись в кресле. Она оставила у двери в номер тележку для белья. Я закатил ее внутрь и погрузил его. Он себя уже подзапустил, но все же был достаточно легким для мужчины моего роста и силы. Я спустил тележку вниз на служебном лифте и закатил в задние двери фургона. Было еще рано, и я не встретил ни души, только слышно было, как на кухне готовят завтраки. Затем я привез члена британского парламента Ричи Галливера на склад.

Она нашла это идеальное место. Одним из ее клиентов был менеджер управляющей компании порта, который рассказал обо всех пустующих складских помещениях в доках Лита. Люди ей всегда все рассказывают. Потому-то мы и стали такими классными партнерами. Поэтому мы и пишем эту историю вместе.

Конечно, я в нее влюблен. А как перед ней устоять?

Труди Лоу только что вернулась с совещания, посвященного продвижению недавно разработанной программы оплаты газа для пенсионеров. Пока она болтает с новым членом команды, Дином Слэттери, у нее звонит телефон. Затрудненное, прерывистое дыхание ее матери сразу подсказывает Труди, что что-то не так.

– Это твой отец... он потерял сознание... его отвезли в Королевскую больницу... Я думаю, что-то с сердцем...

– Я уже выезжаю... – она вешает трубку и с испугом смотрит на Дина. – Это мой папа...

Красивый, но легкомысленный мужчина, Дин всегда готов отпустить какую-нибудь шутку. Но, видя, как ей плохо, он проявляет себя с другой стороны.

– Пошли, я тебя отвезу.

В машине Труди, чувствуя, как у нее внутри все сжимается, пытается дозвониться Ленноксу. Звонок сразу переключается на автоответчик. Она отправляет ему сообщение, а затем звонит Джеки.

– Нет, я не знаю, где он, он никогда мне не звонит, – объясняет сестра ее жениха. – Но ты же знаешь, как это у Рэя бывает с работой... Труди, что случилось?

Труди с трудом объясняет, в чем дело. Джеки утешает ее и обещает, что продолжит дозваниваться до брата.

Они с Дином быстро едут по улицам, а по "Radio Forth" в машине объявляют:

"Полиция продолжает расследование по делу о теле, найденном вчера на складе в доках Лита. Пока о личности жертвы не сообщается".

Машинально слушая эту новость, Труди не осознает, что она связана с Рэем Ленноксом. Все, о чем она может думать, – это о своем отце и о том, как, должно быть, расстроена ее мать.

Войдя в палату, она понимает, что ему действительно очень плохо. К нему подсоединено множество трубок, ведущих к оборудованию и капельницам. Всего лишь один приступ, а он уже выглядит намного слабее и старше. Ее мать, сидящая в слезах рядом с ним, встает и обнимает ее.

– Девочка наша, – повторяет она, гладя дочь по волосам.

Дин, нервно топчущийся у двери двухместной палаты, быстро принимает у них заказ на кофе и уходит в кафетерий.

Труди обнимает свою мать, которая сама, кажется, ослабела от перенесенного шока, и они смотрят на почти бесформенную серую фигуру в постели. Она бросает взгляд на блестящее кольцо на своем пальце.

Где же Рэй?

Что на самом деле значит эта золотая полоска на моей руке?

Где он?

Пробираясь по узким улочкам Сохо и прижимаясь к стенам зданий, чтобы избежать внезапно начавшегося ливня, Леннокс, лишенный телефона, снова молится, чтобы Марк Холлис не перенес время или место их встречи. Он также надеется, что его лондонский коллега будет выглядеть достаточно похоже на свою более молодую фотографию, которую Рэй видел в Интернете. Войдя в паб "Собака и утка", он направляется к бару. Оглядывается и сразу замечает Холлиса.

Он сидит на кожаном сиденье под большим зеркалом, одетый в толстовку "Грин Бэй Пэкерс" под расстегнутой черной курткой "Puffa". Перед ним пинта "Стеллы" – точно такая же, какую бармен протягивает Ленноксу, хотя он едва помнит, что заказывал ее. Когда Леннокс ставит свой стакан на стол, они обмениваются кивками, оценивающе глядя друг на друга.

Не то чтобы они были очень похожи. Хотя оба ростом около метра восьмидесяти, дюжий Марк Холлис весит на килограмм на десять больше Рэя Леннокса, и большая часть этого преимущества приходится на обширный живот. Густые, кустистые брови только подчеркивают залысину. Его длинное лицо украшено не раз сломанным носом и рубцами от угрей. В своей поношенной куртке, грязных фланелевых брюках и стоптанных ботинках, с запахом дешевого лосьона после бритья, выпивки и кокаина, Холлис похож на персонажа драмы из жизни полиции Лондона 1980-х годов.

Однако внимательный наблюдатель мог бы заметить определенное сходство в глазах обоих мужчин: беспокойные, оценивающие, даже немного затравленные.

Леннокс решает не упоминать о случае с телефоном, считая, что грубоватый Холлис, который в ходе разговора становится более дружелюбным, может расценить это как некомпетентность или слабость. Это оказывается верным решением, потому что вскоре лондонский полицейский, похоже, чувствует в нем своего и немного расслабляется.

– Ну что, у вас там этот мудак потерял свой прибор?

Леннокс думает, что в то время, как его коллеги называли своих боссов подобострастными, заискивающими обращениями "шеф" и "мэм", циничному Холлису явно не хватало почтительности, что вряд ли улучшало перспективы его продвижения по службе в любом английском учреждении.

– Не то чтобы он был настолько рассеянным. Разве только в отношении тех, с кем общался. Кто-то ему с этим активно помогал.

– От вашего управления толку было не добиться. Так кто он такой?

Это проверка. Леннокс решает рискнуть.

– Член британского парламента, а когда-то депутат шотландского.

Холлис выглядит озадаченным.

– У нас ведь тоже есть игрушечный парламент, созданный по милости наших хозяев на юге, – улыбается Леннокс. Холлис молчит, поэтому он продолжает. – Классический сценарий: птица высокого полета, шикарная жена и дети, потом влез в неприятности, спутался с другим парнем. Супруга была совсем не в восторге, – объясняет он, решив не упоминать свое участие в этой истории. – Местные тори тоже. Поэтому он перебрался сюда и сделал новую карьеру в Оксфордшире. Однако популистские методы остались те же: цыгане, мусульмане, беженцы, феминистки, трансгендеры и все такое прочее.

– Это что, тот гребаный педофил... как там его?

– Галливер, – подтверждает Леннокс. – Завтра его имя, наверное, будет во всех новостях. А может, и нет. Пока все, что известно, – это то, что его нашли вчера в десять утра на складе в Лите. Он был раздет, связан и кастрирован, у него были удалены гениталии; вероятно, использовали два ножа, один из которых был с зазубренным лезвием. Причиндалы унесли и поместили на Монумент Скотта, где днем их нашел какой-то турист. Проверяем по всем обычным источникам.

Холлис одобрительно кивает, выслушав этот поток информации от шотландского коллеги.

– Интересно, что помимо признаков алкоголя и, возможно, наркотиков в его организме, хотя у нас еще нет полного отчета токсикологов, его ударили по голове, вероятно, молотком, перед тем как лишить достоинства. Пока улик крайне мало, если не считать красных ниток и надписи маркером на вывеске туалета, – Леннокс оглядывается по сторонам и придвигает стул поближе к столу. Паб наполняется людьми, наслаждающимися общением после окончания рабочего дня. Он наклоняется к собеседнику. – Если преступник не знает жертв лично и не застал их врасплох с помощью уловок, например, подмешивания снотворного в алкоголь, это указывает на наличие сообщников.

Холлис переваривает эту информацию, задумчиво нахмурив брови. Выдержав приличную случаю паузу, он с хриплым, рваным кашлем прочищает горло.

– Значит, они заманили его в ночной поезд, напоили, затем вкололи ему снотворное, но оно оказалось недостаточно сильным, поэтому его вырубили молотком?

– Нет, удар был слишком точный, и не было никаких признаков борьбы.

– То есть накачали наркотиками и потом вырубили? А смысл?

– Больше похоже на то, что преступники хотели его таким образом пометить, – Леннокс делает большой глоток "Стеллы". – В Эдинбурге был такой столяр Рэб Даджен, по прозвищу Безумный Плотник, который вот так оглушал своих жертв, оставляя что-то вроде подписи. Он давно в тюрьме, так что не мог этого сделать. Как будто они его зачем-то пытались сымитировать, – Леннокс отодвигается на стуле, чтобы свет из окна не бил ему в глаза. – Персонал поезда знает Галливера как постоянного пассажира. Он много пил и часто сильно напивался, но в этот раз ни при посадке, ни при выходе из поезда не выглядел пьяным.

– Получается, он начал бухать прямо с утра? После поезда, но до того, как его тело нашли в десять часов?

– Похоже на то. Вероятно, в отеле "Олбани", где он зарегистрировался. Там не задают лишних вопросов, хотя из мини-бара ничего не пропало. Мы проверили несколько отелей и забегаловок, которые работают утром, в том числе и нелегальных, но его нигде не видели. В номер заказали два завтрака.

– Значит, кто-то встретился с ним в номере и принес ему выпивку, вероятно, уже что-то подмешав, – размышляет Холлис, делая глоток своего пива.

– В его ежедневниках нет ничего необычного, деловые совещания и встречи с избирателями. Несколько загадочных упоминаний о “В”, но мы не можем это связать ни с одним членом семьи, другом, политическим или деловым партнером.

– Постоянная шлюха или мальчик по вызову?

– Ничего определенного, но репутация у него соответствующая, – отвечает Леннокс, потягивая пиво.

– Они держат в секрете всю информацию о чуваке, который чуть не потерял свой прибор в "Савое", – уклончиво отвечает Холлис. – Но он никакой не бизнесмен.

– Не удивительно, – медленно кивает Леннокс, ожидая продолжения.

Холлис секунду колеблется, а затем мрачно улыбается.

– Ладно, Рэй, откровенность за откровенность. Ни для кого не секрет, что с этим делом меня хотят крупно подставить. Я не уверен, нужно ли им, чтобы я все это игнорировал, или чтобы стал козлом отпущения, который их выведет на чистую воду, – Он пожимает плечами. – Но в обоих случаях держать язык за зубами мне резона нет. Да, всякое бывает, но мне не нравится, когда со мной играет моя собственная организация.

Леннокс сочувственно кивает.

– Так вот... – Холлис снова напряженно улыбается. – Жертва нападения в Лондоне – высокопоставленный государственный служащий министерства внутренних дел по имени Кристофер Пиггот-Уилкинс. Он был уже почти сэром Кристофером Пиггот-Уилкинсом, а потом чуть не стал мисс Кристофер Пиггот-Уилкинс, – Холлиса явно забавляет эта мысль. – Похоже, работала профессиональная соблазнительница. Симпатичная телка звонит ему, говорит, что она из агентства, которым он пользуется, а у него сегодня день рождения, и приятель купил ему "презентик", – Холлис делает большие глаза. – Только в этом агентстве о ней почему-то не слышали. Как бы то ни было, она уговаривает его подняться в гостиничный номер, потом залезть в ванну, потом – раз, – И он делает режущий жест пальцами. – Его прибор уже висит на волоске. Быстро прибыли какие-то придурки из секретной службы: его отвезли на Харли-стрит и пришили все обратно. Я говорил с сотрудником близлежащей клиники. В конечном итоге, у него может восстановиться до пятидесяти процентов прежней эректильной функции, хотя на это и потребуется время.

– Как-то опрометчиво он себя повел, ты так не думаешь? Очень доверчиво. Не заподозрил никакой подставы?

– Нет, потому что эта телка знала его привычки. Заказывал девок из высококлассного эскорта и номер люкс в каком-нибудь отличном местечке типа "Риц" или "Савой", в данном случае это был "Савой". Упомянула несколько знакомых ему имен. У придурка не было оснований что-то заподозрить.

– Так он и раньше так делал? Он-то что говорит?

Холлис зло качает головой.

– Понятия, бля, не имею, – рычит он. – Они его покрывают, Рэй. Я был там всего через полчаса, и мой босс, старый пердун Стэн Джордж, тоже, а у этого мудака идет кровь из носа, если он хотя бы встанет из-за своего стола... и кто там появляется через пять минут, как не сам начальник полиции, с ним хренов мистер Мутный Кекс, а за ними тащатся несколько известных педофилов из Уайтхолла⁷. Нам и подойти к Пиггот-Уилкинсу не дали. Они с важным видом заявили, что "у них все под контролем", наговорили разного дерьма и отрезали меня от всей информации, – Холлис переводит дыхание.

– Никаких улик или записей видеонаблюдения? – спрашивает Леннокс, который знает от Пискуна Мортимера, что записи-то как раз были.

– Они все туда приперлись, чтобы избавиться от улик, Рэй, – хмурится Холлис. – а не собрать их.

– То есть, они отжали тебя по полной и закрыли это дело, а теперь вдруг опять забегали после случая с Галливером,. – Леннокс снова думает об этих торчащих из раны сухожилиях. – Кто бы это ни сделал, он их реально напугал. Они-то как раз поняли, что между твоим и моим делом существует связь.

– Верно подметил, Рэймонд. Богатенькие ублюдки из тори? Хотя эти уроды обычно тупые.

– Я так понимаю, ты за них не голосовал?

Холлис допивает свою пинту одним большим глотком.

– Я не коммуняка и не сраный либерал, приятель, но эти сволочи все контролируют. Привыкли, суки, все получать на халяву. Гребаные жертвы инцеста, которые наебывают нас уже несколько поколений, и среди нас все еще достаточно мазохистов, благодарных им за это.

– Твоя правда. Чует мое сердце, что здесь замешаны педофилы с с самых верхов.

– Пидоры, мать их, из самых высших эшелонов власти, – гремит Холлис, и соседняя пара на мгновение оборачивается. – Но я, бля, не собираюсь молчать и прикрывать этих ублюдков!

Ленноксу начинает нравиться Марк Холлис.

– В Эдинбурге мои ребята работают, как проклятые. Любая информация, которую они получат, в твоем распоряжении, – И он показывает на пустой стакан лондонца. – Повторить?

– Сегодня мой день, – Марк Холлис расплывается в улыбке, которая делает его лет на десять моложе. – Небеса мне тебя послали, друг. Повидал я вашего брата из Шотландии. Много хороших ребят, и много так себе. Но все любили бухнуть, – Он трясет стаканом. – Мне "Стеллу".

После четвертой пинты Холлис исчезает в туалете и возвращается сияющий. Опускается обратно на свое место.

– Я там тебе на бачке кое-то оставил взбодриться. Что скажешь?

Это еще одна проверка, и Леннокс немедленно встает. В туалете под листком бумаги он обнаруживает жирную дорожку кокаина.

Ему позарез надо подружиться с Холлисом.

Но как же Труди.

Группа анонимных наркоманов. Кит Гудвин, мой наставник.

Он втирает немного порошка в ноздри и смахивает остатки с бачка на пол. Чувства вины и потери, а также сожаление о таком явном расточительстве удручают его. Возвращаясь обратно, он чувствует себя придурком, который сам себя обманывает.

Холлиса снова несет.

– Гребаная полиция Лондона, Рэй, не мне тебе рассказывать, какой там блядский бардак. А может, ты и не знаешь. Не знаю, как там у тебя дела обстоят, но хуже этих бесполезных мудаков, с которыми нам приходится иметь дело, быть не может.

Холлис разглагольствует о своих начальниках, пока Леннокс не поднимает обычный вопрос, который он задает всем людям, которые занимаются тяжкими преступлениями. Каким бы очевидным это ни было, ответы всегда точно говорят ему, с кем он имеет дело.

– Так почему ты выбрал эту работу?

Холлис лишь на секунду задумывается. Его пронзительный взгляд упирается в Леннокса.

– Я хочу сажать подонков, приятель, ублюдков, которые творят всю эту дрянь с детишками. Гребаных убийц, которые навсегда вырывают людей из их семей, или насильников, которые разрушают жизни женщин. У них нет на это никакого права, и я, сука, до них доберусь. Мне насрать, если какие-то парни подрались на футболе, – Он трясет своей большой головой. – подростки что-то украли в супермаркете, бедный старикан подкрутил счетчик, ботаник взломал "Sky Sports" или придурочный менеджер неправильно припарковался.

Леннокс кивает в знак согласия.

– Ты хочешь сажать действительно плохих парней, а не слабых, уязвимых и угнетаемых, не тех, кто пытается просто свести концы с концами. Я тоже.

Холлис поднимает один из двух стаканов "Стеллы", появившихся в отсутствие Леннокса, заставляя его сделать то же самое.

– Пиздец всем этим ублюдкам!

– Чтоб они сдохли!

Когда Леннокс произносит тост, Холлис резко опускает свой стакан, как будто только осознав, где находится, и, похоже, понимает, что его кокаиновое возбуждение заметно намного больше, чем у Леннокса.

Он подозревает, что я не вынюхал ту дорожку. Нет, хуже: он думает, что я информатор отдела внутренних расследований.

Леннокс достаточно долго употреблял кокаин и знает, как себя вести. Он начинает говорить без умолку.

– Галливер должен был быть в своем Оксфордширском избирательном округе. Никаких данных о том, что он поедет в Шотландию. Он не сказал об этом ни своей бывшей жене, ни их отпрыскам, ни даже своей сестре – сиськи, кстати, у нее, что надо – у которой он обычно останавливается, когда приезжает повидаться с детьми. Потом он оказался на том складе в Лите... в эдинбургских доках. Нашли его, бля, в чем мать родила и связанным, от его хозяйства остались одни обрывки, работали зазубренным лезвием, – И Леннокс достает свой телефон, но, осознав, что он все еще не работает, швыряет его на стол. — Уронил, мать твою, и теперь не включается. Как бы то ни было, нам прислали запись с этим скрипучим типа голосом робота: "Остатки ублюдка Галливера на складе в доках Лита. Уберите его поскорее, а то крысы сожрут своего родственника".

Холлис, кажется, успокоился и хрипло смеется.

– А что там с этой пленкой?

– Наши спецы пока работают над ней. Ее отправили в 9.47 утра. Они обнаружили склад, где находилось тело, в 10.05. Галливер сошел с поезда в 7 утра. Яйца нашли на Монументе Скотта в 12.52.

– Преступник, скорее всего, был мужского пола и стал жертвой сексуального насилия, – внезапно заявляет Холлис. – вероятно, в детстве. А теперь он стал сильнее.

Леннокс молча раздумывает над этим.

Тот туннель. Моя постоянная одержимость им – как будто пребывание там могло вернуть их, тех троих, которые теперь стали тенями в моем сознании. Я вижу себя там, со сжатыми кулаками, бешено кричащим:

ДАВАЙТЕ, СУКИ, ПОДХОДИТЕ.

Голос Холлиса выводит его из задумчивости. Он по-прежнему грубоват, но теперь в нем сквозит сочувствие.

– Тяжело тебе, приятель?

– Что? Извини, я... – Леннокс застигнут врасплох. – Что ты имеешь в виду?

– Вижу, как тебя колбасит. Нас всех мучают кошмары, – Холлис с мрачным видом пожимает плечами. – Потому-то мы и здесь, не так ли?

Леннокс напряженно улыбается. Спорить бесполезно. Он думает о том, с какими злобными привидениями сражается Холлис. Должно быть, это на редкость страшные создания.

– Не парься. О своих я не буду рассказывать и про твои знать не хочу, – Резкий смех Холлиса сменяется мрачной серьезностью. – Но мы им должны спасибо сказать, Рэй. Они нас поддерживают. Я бы сказал, даже спасают.

Леннокс удивленно поднимает брови.

– Спасают? Ты так думаешь? – Он не может скрыть недоверия в своем голосе. – От чего?

Холлис оглядывает переполненный бар, его взгляд с презрением скользит по болтающим посетителям.

– От скуки, приятель. Иначе мы бы просто отбывали номер, чтобы получать зарплату.

– Пожалуй, можно на это и так посмотреть.

– Мы прокляты, Рэй, такие, как ты и я, – Холлис придвигается ближе, похоже, воодушевленный этой мыслью. – И мы должны забрать с собой как можно больше плохих парней, – И он встряхивает своим пустым стаканом. – А теперь марш за пивом, хренов шотландский жмот!

– Твои слова действительно вдохновляют, Холлис, – Леннокс встает и подмигивает. – Смотри, как быстро я доберусь до бара.

Подходя к стойке, он чувствует себя, как под кайфом. Находиться в компании Холлиса – это как пассивный прием наркотиков. Он оглядывается на массивную фигуру своего коллеги, который сам с собой тихо смеется над чем-то. Из выпивки и кокаина этот человек черпает ту энергию, которая ему нужна, чтобы покорять мир. Вселенная, в которой будет слишком много Холлисов, погрузится в хаос. А мир без таких людей долго не протянет. Вернувшись с напитками, Леннокс спрашивает, где сейчас Пиггот-Уилкинс.

– Наверное, забился в свой особняк в Сарри. К нему не подобраться. Под запись показаний не дает. Видимо, не хочет прославиться как чувак, потерявший половину своего прибора. Ну что, хочешь поехать на место преступления? Там, конечно, все убрали давно. Ни разу не видел, чтобы эти пидоры так быстро работали.

Пока они допивают свое пиво, свет в баре приглушают. Бармен хочет, чтобы атмосфера паба соответствовали сгустившим лондонским сумеркам. Тяжесть "Стеллы" в животе и голове заставляют Леннокса еще больше сожалеть о том, что он не нюхнул ту дорожку. Только дурь, бля, зря потратил. Они выходят на улицу и садятся в такси. Ленноксу кажется, что Холлис настолько человек старой школы, что он просто не может представить, чтобы его новый коллега ехал как-то по-другому.

Они выходят на улице Стрэнд у богато украшенного входа в роскошное здание, где бронзовый солдат возвышается над всем известными сверкающими зелеными неоновыми буквами, рекламирующими отель "Савой". Холлис объясняет, что их встретит Колин Невилл, один из швейцаров.

– В свое время приличный боксер в полусреднем весе. Обладал лучшей и худшей из возможных способностей в боксе: хорошо держал удар. Может быть, язык у него не так хорошо подвешен, но уши и глаза работают, как надо, и мимо него никто не проскользнет. Я вас обоих приглашаю на вечер бокса в Йорк-Холле в Бетнал-Грин. Тебе же нравятся единоборства, сынок? – спрашивает он. – Конечно, нравятся, – решает он, не дожидаясь ответа.

Их приветствует дородный швейцар в синей форме, седые волосы которого едва видны из-под цилиндра.

– Том, – кивает Холлис, и они обмениваются любезностями. Затем он спрашивает: – Нев внутри, да, приятель?

Швейцар отвечает утвердительно, и, когда они проходят мимо стойки регистрации, Холлис спрашивает Леннокса:

– Рэй, ты что думаешь о Пискуне?

– Я его плохо знаю, – Леннокс оглядывает вестибюль с черно-белым гранитным полом в шахматную клетку, красивыми потолками и карнизами, а также деревянными панелями на стенах, украшенными картинами в стиле классицизма. – Мы были вместе на нескольких курсах по технической и судебной экспертизе. Он всегда дает полезную информацию.

– Смотри с ним поосторожнее. – Холлис постукивает себя по носу. – Его бы правильнее называть Шептуном, если понимаешь, о чем я.

Леннокс кивает, а улыбающийся мужчина с пустыми глазами, сидящий в большом мягком кресле, поднимается, чтобы поприветствовать их.

– Здорово, Марки!

– Нев, это Рэй. Скоро поедем в Йорк-Холл, друг. Достал билеты.

– Клево.

– Покажешь нам тот номер?

– Пошли.

Леннокс понимает, что этот дружелюбный мужик в свое время слишком часто получал по голове от горячих молодых оппонентов. Боксеров часто приходится защищать от самих себя: очевидно, что о Колине Невилле некому было позаботиться.

– Энцефалопатия боксеров. Хреновые менеджеры ему попались, – подтверждает шепотом Холлис, когда Нев берет на стойке ключи и подает ему. Нев ждет, пока Леннокс и Холлис поднимутся в номер на лифте. – Пиггот-Уилкинс спустился в этом: голый, зажимал руками яйца, повсюду кровь. Конечно, ни одной, мать твою, видеозаписи, ни отсюда, – он указывает на камеру. – ни из вестибюля. Никаких подтверждений того, что это вообще случилось, если не считать нескольких очевидцев, которых сотрудники какого-то специального подразделения тут же заставили открыть свои телефоны и стереть все фотографии.

– Вот суки, быстро же они сработали.

– Давно известно, что у них есть специальная группа для защиты высокопоставленных лиц в случае непредвиденных обстоятельств, – говорит Холлис. – Я первый раз их своими глазами видел. Нас быстро отодвинули в сторону, как каких-то сраных уборщиков, – Холлис скрипит зубами, пока лифт останавливается и двери открываются. – Я думал, эти козлы попросят нас взять гребаную швабру и смыть кровищу с мраморного пола, – Они выходят в коридор, где Холлис указывает на другую камеру видеонаблюдения, размахивая телефоном. – Но у нас есть кое-что отсюда. Я позвонил паре парней из нашей команды расследования. Они уже едут.

Дальше по коридору они видят пластиковую пленку, повешенную рабочими-малярами, которая больше не закрывает номер 461. Когда они входят, утопая ногами в пышном ковре, Леннокс разглядывает кровать с балдахином, затем проходит в большую ванную комнату, выложенную черно-белой мраморной плиткой в шахматном порядке. Холлис продолжает болтать, все еще взвинченный кокаином.

– Я думаю, ты верно мыслишь, Рэй: их было двое. Пиггот-Уилкинс поднимается в номер, его стояк виден аж из космоса. Она в маске, типа венецианской, как в этом дебильном кино "С широко закрытыми глазами". Этот хрен готов кончить, едва войдя в номер. Телка, вероятно, не признается, что за друг ее послал. Нашего петушка это устраивает; он считает, что и так скоро все узнает, все эти богатенькие ублюдки хорошо друг другу известны.

– Значит, преступник или преступники знали его привычки и кто ему заказывал девок раньше, раз они так все грамотно сделали.

Холлис утвердительно кивает.

– Телка не снимает маску, а предлагает ему "принять ванну", зная, что одержимый гигиеной урод сразу согласится. Из кранов уже течет вода, и поднимается мыльная пена. Вода горячая, и ножи уже там, скрытые пеной. Он залезает, расслабляется, и тут – раз!

– Почти что клиника по смене пола на дому.

– Дело в том, что после того, как он убегает, прижимая к себе свой прибор, в панике орет в вестибюле, требует, чтобы его кто-нибудь отвез на Харли-стрит, а не вызывал скорую, она не сильно отстает, – Холлис очень оживлен и почти задыхается. – Но вот, зацени, если их было двое, – Холлис указывает на решетчатую дверь, открывает ее, и за ней обнаруживается большой встроенный шкаф с халатами и полками, полными полотенец. – то второй, я думаю, прятался здесь, наблюдая за происходящим. Само собой, нам они и здесь не дали проверить на отпечатки. Их небольшая спецгруппа, работу которой оплачивают налогоплательщики, обо всем позаботилась.

– Что думаешь о чуваке, который здесь сидел? – Леннокс распахивает двери. – Он получал удовольствие, наблюдая, и/или ждал, чтобы помочь, если бы что-то пошло не так?

– Да... но они не единственные, кому помогли. Как я уже сказал, наши "мегаспецы" тщательно зачистили место преступления, а этот тип, которого задним числом назначили следователем, – Холлис указывает на себя. – даже не смог осмотреть место преступления. Ты когда-нибудь чувствовал, что тебя хотят подставить?

Леннокс мрачно кивает.

Холлис смотрит на открывающуюся дверь номера.

– А вот и мои парни, – Леннокс поднимает взгляд и видит двух полицейских, стоящих в дверном проеме. Один – высокий чернокожий мужчина с коротко остриженной головой, в элегантном костюме, лет тридцати с небольшим. Другой – белый, с копной волос песочного цвета, ему немного за двадцать, в ужасно сидящем пиджаке. – Это Дэвид, а это Мутный Кекс, – Холлис кивает им, приглашая войти. – Спасибо, что приехали. Рэй прибыл из Шотландии, чтобы нас тут всех научить работать – верно, Рэй?

– Одному тут не справиться. Я лучше буду заниматься расследованием дел сексуальных маньяков, если ты не против.

Мутный Кекс издает легкий смешок, но Дэвид остается невозмутимым, вытаскивая из кожаного чехла "iPad" и включая его.

– Как раз хотел спросить про записи с камер наблюдения, – говорит Рэй.

– На данном этаже производились ремонтные работы, – отвечает Дэвид с акцентом выпускника Оксфорда, отчего Холлис морщится. – Они, очевидно, знали об этом, когда заказали именно этот номер, – И он указывает на экран. – Выход по задней лестнице закрыт пленкой. Это произошло в 12.45. Из вестибюля записей у нас нет. Там камеры были отключены на техобслуживание.

– Какой-то просто "идеальный шторм" – в вестибюле техобслуживание, а здесь наверху ремонт, – говорит Леннокс. – Многовато совпадений.

– Мы проверили техников и маляров вдоль и поперек. Все работы настоящие. Мы допросили руководство отеля, – объясняет Холлис. – Пока ничего. Эти работы были запланированы заранее.

– Кто-то об этом узнал, но любой, у кого есть доступ к компьютеру, смог бы получить график работ, не вызывая явных подозрений, – Дэвид вручает Ленноксу распечатанный список примерно из двухсот имен. – Хакер средней руки мог бы легко это сделать, – говорит он слегка уныло.

– Включай запись, – просит Леннокс.

– Может, не стоит? – спрашивает Дэвид, переводя взгляд с Леннокса на Холлиса.

– Давай, врубай, – подтверждает Холлис.

Голый Пиггот-Уилкинс, с бешеными глазами за стеклами очков в золотой оправе, отбрасывает пластиковую пленку в сторону, драматично забрызгивая ее кровью, и бросается по коридору. Когда временный занавес задвигается, за ним появляется какая-то фигура. Но вместо того, чтобы последовать за Пиггот-Уилкинсом за занавеску, она направляется к двери на пожарную лестницу. Изображение размыто, как будто кто-то принимает душ, но Леннокс может различить длинное черное пальто, светлые волосы и темную венецианскую маску. Затем, примерно через тридцать секунд, за ним следует второй размытый силуэт, направляющийся к тому же пожарному выходу. Невозможно толком разглядеть ничего, кроме смутной фигуры, но Леннокс видит, что вероятный сообщник в шкафу крупнее и выше, чем женщина в маске.

Дэвид останавливает запись и указывает на часть экрана.

– Как вы можете видеть, пластиковая штора была приклеена скотчем в этой части коридора, – Он предлагает им выйти из номера и посмотреть. – Она закрывает вид двух фигур, покидающих место преступления по лестнице, – Он указывает на ступеньки пожарной лестницы. – После того, как Пиггот-Уилкинс убегает...

Леннокс думает о двух силуэтах.

– Обе из них женщины? Вторая фигура крупнее, но на ней просторная одежда, может быть, платье?

– Возможно, – говорит Дэвид.

Холлис кивает Ленноксу и отводит его в сторону.

– Я тоже так думал. Но в нашу эпоху позитивной дискриминации и прочей херни они не особенно отчаянно пытаются показать, что преступник в юбке может быть таким же чокнутым, как и мужик. Я бы подумал, они за равенство полов, – усмехается он, оглядываясь по сторонам. Мутный Кекс смеется, а Леннокс и Дэвид молчат.

– Никогда не знаешь, – замечает Леннокс, – Времена меняются.

Дэвид и Мутный Кекс непонимающе смотрят на него.

– В любом случае, давай поболтаем с Невом в более неформальной обстановке, – говорит Холлис, вздыхая, а затем кивает коллегам. – Спасибо, ребята, – И они с Ленноксом направляются к лифту.

– Что с ними такое? – спрашивает Леннокс.

– Хренов карьерист и его помощник. Корпоративные задроты, Рэй. Им не понравилось, что я делюсь с тобой информацией. Не удивлюсь, если они меня сдадут руководству, – Он ухмыляется. – Вот такие придурки приходят на смену таким, как мы. И раскрываемость у них получше. Конечно, к тому времени... – Раздается звонок подъезжающего лифта, двери открываются, и они заходят внутрь. – ...все, кто в детстве подвергался насилию, получат микрочипы, и мы просто будем ждать, пока они совершат преступление. Все будут, как на ладони.

Пока лифт опускается, Леннокс спрашивает:

– Ты думаешь, что каждый ребенок, подвергшийся насилию, сам со временем становится педофилом?

– Мы знаем, что с большинством из них дело обстоит именно так. Так и передается эта зараза, Рэй. Всех чипировать, а если будут себя хорошо вести, никто их не тронет. Да, это двойное наказание для человека, который в детстве подвергся насилию, а затем был занесен в список потенциальных педофилов, но скоро гражданские свободы не будут иметь большого значения.

Нев уже уехал в Йорк-Холл, и они выходят на улицу, чтобы поймать такси, которое отвезет их в Бетнал-Грин. Затем Холлис, которого внезапно посетила новая мысль, говорит:

– Давай сначала сделаем небольшой крюк до Кингс-Кросс. Проверим это агентство и посмотрим, смогут ли они подтвердить, что Пиггот-Уилкинс их регулярный клиент. Чувак, который им управляет, хорошо известен лондонской полиции. Кстати, он из ваших,– говорит он, а потом поясняет: – из килтоносцев, – и орет в окно водителю такси: – Кингс-Кросс!

Ленноксу хочется сказать Холлису, что далеко не все шотландцы носят килты, но из уст лондонца это звучит странно успокаивающе, как что-то, напоминающее о доме.

– Ясно...

Затем на них внезапно обрушивается рев автомобильного двигателя. Они оборачиваются и видят мчащийся на них фургон.

– ЕБАНЫЙ В РОТ! – орет Холлис, толкая Леннокса в такси и повалившись сверху. Он захлопывает за ними дверь, но проезжающий фургон задевает ее.

– АХ ТЫ ПИДОРАС! – ревет таксист. – Ну ты видел?!

– СЛЕДУЙ ЗА ЭТИМ УБЛЮДКОМ!! – рявкает Холлис, доставая удостоверение полиции.

Таксиста два раза просить не нужно, и он давит на газ. Но фургон поворачивает и исчезает из виду еще до того, как они успевают запомнить номер.

– Это может попасть где-то на камеру, – говорит Холлис, который еще не отошел от кокаина. – Сейчас перехват сделаем, – Он достает телефон и кому-то звонит. – Придурки, – говорит он, отключившись. – Все, что они, мать их, могут, так это жаловаться о том, чего они, сука, не могут сделать, – Он наклоняется вперед на сиденье, прежде чем продолжить мысль. – Пиггот-Уилкинс или его ребята не стали бы напрямую вести дела на Кингс-Кросс. Думаю, что посредник, который заказывает ему шлюх, – это чувак по имени Тоби Уоллингем. Он неудавшийся олигарх, типичный мошенник с трастовыми фондами. В полиции его хорошо знают.

– Так ты считаешь, что это он свел Пиггот-Уилкинса с проституткой в маске?

– Не знаю, поэтому нужно с ним самим поговорить. Но если он это и сделал, преступники, вероятно, использовали его втемную – никто не захочет чтобы один из их постоянных клиентов потерял свое хозяйство. Свой бизнес-то зачем портить? Но тут надо поосторожнее, – Холлис поднимает свои кустистые брови. – Этот урод такой же, как и все остальные, весь в адвокатах.

– Ох уж эти козлы столичные. На прием надо записываться, чтобы их допросить по уголовному делу.

– Мне это ни хрена не нравится, Рэй, но сначала давай проверим злачные места, – говорит Холлис, и когда они выходят из такси на грязную улочку, которая явно избежала капремонта, он неловко руками сует несколько банкнот в руку водителя. Леннокс оглядывается по сторонам и понимает, что это больше похоже на Кингс-Кросс его молодости, когда еще не был построен новый железнодорожный терминал. В воздухе витают все возможные пороки и какая-то скрытая угроза. Холлис, с горящими глазами и холодной злостью в голосе, говорит ему:

– Как обычно в таких случаях, я ловлю себя на том, что хочу выместить злость на каком-нибудь ублюдке.

Леннокс пристально смотрит на него. Они только что были на волосок от смерти, и кто-то явно желает им зла.

– Как мне знакомо это чувство, – соглашается он, нащупывая в кармане все еще сыроватый и мертвый телефон.

Вполне возможно, что в офисе агентства "Коллеги" еще кто-нибудь есть. И действительно, когда такси отъезжает, из обшарпанного викторианского здания выходит женщина в деловом костюме.

– ЭЙ, ДВЕРЬ ПРИДЕРЖИ, – рычит Холлис, подбегая к ней и размахивая полицейским удостоверением у нее перед носом. – Как тебя зовут?

– Грета, – говорит она с восточноевропейским акцентом. – Но я ничего плохого не делала!

– Нет, не делала, – говорит Холлис, придерживая дверь ногой, чтобы она не захлопнулась. Леннокс видит, что он на взводе, не только из-за кокаина, но и после случая с неудавшимся наездом. – И сейчас начинать не стоит. Скажи-ка, кто сейчас в офисе агентства "Коллеги"?

– Только начальник. Его зовут Саймон.

– Ладно, пошла отсюда, – Холлис сплевывает на холодные бетонные ступени.

Грета уходит, не глядя на Леннокса. Они смотрят, как она удаляется с впечатляющей для высоких каблуков скоростью. Затем они заходят внутрь и поднимаются по узкой лестнице на верхний этаж, предвкушая сюрприз, который им предстоит преподнести "начальнику Саймону".

Саймон Дэвид Уильямсон как раз заканчивает работу в неряшливом офисе агентства "Коллеги", предоставляющего "услуги по профессиональному консультированию и административной поддержке", и выключает свой "Apple Mac". Он напрягается, увидев двух входящих в офис мужчин. Он не сразу понимает, что это копы: столь же вероятно и появление в его офисе преступников. Поскольку у него есть кое-какая "крыша", он даже хочет, чтобы это был второй вариант. Он встречает посетителей неприязненным взглядом.

– Я как раз закрываюсь, а встречи назначаю только онлайн.

Леннокс узнает не его самого, а акцент.

– Тебя как звать? – спрашивает он, показывая удостоверение.

Уильямсон прищуривается, изучая его, затем смотрит на Леннокса.

– Полиция Эдинбурга... какого хрена?

Холлис следует примеру коллеги, вытащив значок полиции Лондона.

– Ты всем интересен, приятель. Классно быть таким популярным!

– Что бы это ни было, вы пришли не по адресу, – заявляет Уильямсон, видимо, повторяя заученные наизусть фразы. – Мы предоставляем услуги по подбору респектабельным бизнесменам партнеров, которые выступают в качестве их административных помощников на встречах и ужинах. Это чисто эскортные функции. Сексуальные контакты недопустимы, и если я об этом узнаю, ответственный сотрудник будет вычеркнут из реестра, а наша репутация...

– Завязывай с этой херней, – рявкает Холлис. – Нам насрать на твоих шлюх и их клиентов. Тебя как зовут?

– Саймон Дэвид Уильямсон.

– Ты знаешь Кристофера Пиггот-Уилкинса?

Уильямсон остается невозмутимым.

– Я не могу раскрывать имена своих клиентов. Ваши коллеги приходили пару недель назад, и я отдал им список. Если нужен еще один экземпляр, принесите ордер или постановление суда. Или спросите у своего босса – может, он даст посмотреть.

Леннокс чувствует, что его комментарий задевает Холлиса – главным образом, из-за его правдивости: начальство использует его, чтобы создать видимость, что ведется полноценное расследование, которое они на самом деле закрыли по своим причинам.

– Кто-то воспользовался именем вашего агентства, чтобы свести Пиггот-Уилкинса с одной шлюхой. А потом на него напали, – повышает голос Холлис. – Может, тебе на нары захотелось?

– Понятно, – Уильямсон принимает еще более напыщенный вид, хлопнув себя по голове открытой ладонью. – Вы приходите ко мне на работу и угрожаете. Это так полиция работает? Это так у нас законы соблюдаются? – обращается он одновременно к невидимым присяжным и к присутствующим копам. – Я уже подробно все рассказал вашим людям. Я устал уже повторять. Сто. Раз. Уже. Всем. Сказал: возможно, этот мужчина и использовал название нашей компании, но женщины, напавшей на Пиггот-Уилкинса, нет в наших списках. Я повторил все очень ясно. Вашим. Уважаемым. Коллегам, – Уильямсон снова хлопает себя по лбу. – Ну что еще сделать?

Леннокс наконец-то смог сопоставить его лицо с именем в своем справочнике злодеев Эдинбурга.

– Вы же пособник Фрэнка Бегби.

Уильямсон смотрит на него, моргая глазами в искреннем недоумении, и глубоко вздыхает.

– Из-за того, что мне не посчастливилось вырасти вместе с этим психопатом, которого я не видел много лет, я каким-то образом стал его пособником? – Он качает головой. – За счет бедных налогоплательщиков они присылают сюда какого-то ехидного придурка из западного пригорода Ебурга, к тому же болеющего за "Хартс", чтобы он мог сообщить полиции Лондона это свое поразительное открытие? – Он в притворной ярости поворачивается к Холлису.

Однако у лондонского полицейского свои ассоциации.

– Грек Андреас... Лоуренс Крофт, – говорит он. – Эти связи посвежее.

Уильямсон снова с шумом выпускает воздух, но на этот раз уже спокойнее. Он признает поражение.

– Я же вам говорил, Пиггот-Уилкинс у нас никогда не заказывает.

– Нет, – говорит Холлис. – Но я полагаю, ты знаешь, кто регулярно заказывает от его имени. Случайно не Тоби Уоллингем?

– У ваших людей есть доступ ко всем моим данным и телефонным звонкам. Вы же знаете, что Уоллингем – наш клиент.

Леннокс смотрит на Холлиса и понимает, что тот, несмотря на свой невозмутимый вид, впервые слышит об этом. Холлис не сводит глаз с Уильямсона.

– Он когда-нибудь заказывал для Пиггот-Уилкинса?

Уильямсон пожимает плечами.

– Известно, что у Уоллингема... более "мужские" вкусы. Можно с уверенностью сказать, что эскортницы, которых он заказывает, всегда для кого-то другого. Но эта девка из "Савоя" у меня никогда не работала. Я бы запомнил, – И он показывает на компьютер.

– Ну вот и хорошо, – улыбается Холлис. – Немного добровольного сотрудничества никогда не помешает.

– Я не стукач, – заявляет Уильямсон, внезапно вспыхивая. – но эти богатые ублюдки мне не друзья. В прошлом они не раз неуважительно обходились с нашей компанией, – И он обводит взглядом задрипанный офис с мебелью восьмидесятых годов, будто находится во дворце египетского фараона. – За такое высокомерие когда-нибудь приходится платить.

– Кто-нибудь из них грубо обходился с девушками? Из тех, кого заказывал Уоллингем? – спрашивает Холлис, пока Леннокс с отвращением смотрит на календарь футбольного клуба "Хиберниан" на стене.

– Поговорите с Урсулой Леттингер, – Уильямсон протягивает ему визитку. – На такой работе привыкаешь не верить женщинам. Но я могу распознать настоящий страх. Что-то еще? – Он смотрит в сторону двери.

Леннокс, взглянув на Холлиса, кивает Уильямсону.

– Приятно видеть, как земляк преуспевает в большом городе.

Пока они уходят, он окидывает взглядом обшарпанный офис.

– Клевые туфли, – говорит Уильямсон, глядя на мокасины на ногах уходящего эдинбургского детектива. – Простенько, но со вкусом.

Холлис яростно стучит толстыми пальцами по телефону, громко проклиная свою неумелость. Несмотря на скептицизм Леннокса, его настойчивость все же приносит приносит плоды.

– Наконец-то, – говорит он. – Уоллингема удалось разыскать в одном из тех пидорских клубов на западе, которые он посещает.

Леннокс рад, хотя и слегка разочарован. Он надеялся провести хороший вечер на боксерском матче. Холлис читает его мысли.

– Мы поговорим с этим тормозом и зададим ему несколько вопросов, а потом еще успеем на бои в Йорк-Холле... Та сука в фургоне, которая пыталась нас прикончить, – я ни хрена не разглядел, Рэй. Ты что-нибудь успел заметить?

– Он быстро свалил. Вроде здоровый, в темных очках и кепке. Он бы нас размазал. А может, просто хотел напугать.

– Я о том же подумал, – Лицо Холлиса искажается. – Это вполне могли быть и наши люди, но об этом даже думать не хочется. Стараюсь не стать совсем уж параноиком...

– Лучше не продолжай, приятель.

– Мудрые слова, – соглашается Холлис.

Клуб, в который они заходят, никогда не получил такой широкой известности, как "Soho House", или даже уважаемое местное заведение "The Groucho". Но уже слегка поблекшее великолепие пока еще позволяет ему сохранять определенную клиентуру. Это люди, которым обычно нравится быть на виду, но сюда они предпочитают приходить в тех редких случаях, когда стараются избежать публичности. Если бы вы были опозоренной знаменитостью и просто не могли оставаться дома, скорее всего, вы бы направились сюда. Поэтому кажется, что в этих стенах всегда витает запах скандала.

У стойки регистрации Леннокс понимает, что попасть внутрь будет непросто. Молодая и красивая администраторша окидывает его и Холлиса холодным, равнодушным взглядом. Его коллега расплывается в широкой улыбке.

– Все в порядке, дорогуша?

Ее лицо выражает надменное неодобрение, но как раз в этот момент их замечает растерянного вида мужчина с зачесанными назад серо-черными волосами. Леннокс понимает, что это дежурный менеджер. Бросив испепеляющий взгляд на смутившуюся молодую женщину, он жестом приглашает детективов войти. Он тут же говорит Холлису взволнованным шепотом, в котором слышится французский акцент:

– Марк, он на третьем этаже, но, пожалуйста, не устраивай здесь сцен!

– Да что ты! Я сама сдержанность, Эрве, – Он похлопывает мужчину по плечу и поднимается по лестнице, показывая Ленноксу следовать за ним. Когда они уходят, Холлис подмигивает французу, бросив: – Все чисто, братан.

Они долго поднимаются по крутой лестнице, и Холлис хрипло объясняет Ленноксу:

– Этот баран попался с парой шлюх, которые пытались его шантажировать. А они тут этого не любят. Это для гостей, а не для сотрудников. Ну, я помог ему уладить это дело, – Холлис тяжело дышит, весь покраснев во время подъема. – С этими богатыми пидорами все средства хороши. Рабочий класс, как правило, изгоняет таких извращенцев, – Холлис останавливается на повороте лестницы, чтобы отдышаться. – А вот тайное братство богачей защищает их любой ценой, обычно потому, что они слишком много знают об остальных.

Когда они занимают свои места в слабо освещенном баре на третьем этаже, Холлис смотрит туда, где за низким столиком, близко друг к другу, сидят трое мужчин.

– Вон он, – кивает Холлис. – тот пидор в жилете.

Тоби Уоллингем действительно одет в атласный жилет цвета охры. Волнистые черные с проседью волосы ниспадают с его головы по плечам и спине.

Они наблюдают за этим лондонским денди, заказав по пинте какого-то никому не известного "крафтового" светлого пива. "Стеллы" в баре не оказалось.

– Пидорское пойло, – замечает Леннокс, и Холлис, кивнув в знак согласия, смотрит на Уоллингема, который встает и извиняется перед спутниками.

– Погнали, – Холлис вскакивает, и Леннокс следует за ним.

Они преследуют свою жертву до туалета, входя как раз в тот момент, когда Уоллингем заканчивает свои дела у писсуара.

– Малыш Тоби! Неожиданная встреча! Может, оттопыримся, сынок?

Уоллингем с отвращением смотрит на Холлиса, затем с легким любопытством – на Леннокса.

– Инспектор Холлис, – Он устало пожимает плечами. – Для лучших представителей нашей доблестной полиции – все, что угодно.

Трое мужчин заходят в тесную туалетную кабинку. Там так неудобно, что Леннокс понимает, что они в буквальном смысле давят на Уоллингема. Смех Холлиса похож на рев лодочного мотора.

– Давай нарезай, сынку.

– Тут тесновато, может, твой друг...

– Меня зовут Рэймонд, – ухмыляется Леннокс. Он уже думает о том, что тяжелые руки Холлиса могут сделать с хрупким лицом Уоллингема.

– Ну, Рэймонд, если бы ты...

– ЗАВАЛИ И ДОСТАВАЙ КОКС! – орет ему в лицо Холлис.

– Ладно, ладно, – встревоженный Уоллингем поворачивается к бачку и начинает нарезать дорожки. Потом он отступает, предоставляя первый заход Холлису.

– Пиггот-Уилкинс сказал, что это ты свел его с проституткой, которая пыталась разлучить его с его дружком, – говорит Холлис, втягивая одну из дорожек.

– Я? – фыркает Уоллингем. – Что за херня?

Леннокс смотрит на дорожку и приглашающее выражение лица Холлиса. На этот раз ему не спрятаться.

– Знаешь Ричи Галливера? – спрашивает он, наклоняясь.

Он и забыл, как это круто. Эта дурь – высшего качества...

– Нет, – Уоллингем злится, прижатый выпирающим животом Холлиса. – А теперь я хочу покинуть эту кабинку. Вы злоупотребили моим гостеприимством, и я звоню адвокату, – И он с трудом достает телефон из внутреннего кармана.

– А как же твоя дорожка? – спрашивает Холлис, кивая на бачок.

– Можешь себе оставить, – огрызается Уоллингем.

Холлис вырывает у него телефон.

– Значит, адвокату, сука, позвонишь?

– Эй, отдай...

Холлис бросает телефон в унитаз.

– Блин, какой я неуклюжий!

Леннокс, которому вдруг хочется потрогать свой отсыревший, не работающий телефон в кармане, печально замечает:

– У меня у самого недавно такая же херня случилась. Действительно, как-то тесновато тут.

– Ах ты... – когда Уоллингем присаживается на корточки, чтобы вернуть контроль над своей цифровой жизнью, Холлис хватает его за волосы...

– АА... ПУСТИ!

–... и макает головой в унитаз.

– СУКА ТЫ...

Вместо ответа Холлис заставляет его замолчать, еще сильнее вдавливая его лицо в воду. Леннокс смотрит, как пузырьки поднимаются на поверхность.

– В унитазе застрял большой кусок дерьма, Рэй. Может, ты его смоешь, друг?

– Конечно, – Леннокс тянет за цепочку. Хлещет вода, превращая когда-то пышные локоны Уоллингема в мокрые, спутанные косички.

Холлис поднимает его голову над унитазом.

– НЕТ... ТЫ... ААА... – визжит Уоллингем.

Хватка Холлиса не ослабевает.

– Пасть закрой, – Его голос понижается до зловещего шепота. – Не пытайся меня наебать, хренов придурок, или я тебе все зубы, нахуй, выбью. У нас два вопроса. Я хочу знать о Пиггот-Уилкинсе, а мой приятель хочет знать об этом пидоре Ричи Галливере. Будешь говорить?

– Я... Я не знаю никакого Ричи Галливера... – стонет тот.

– А Пиггот-Уилкинса знаешь? Давай рассказывай, – и Холлис снова нагибает ему голову.

Уоллингем умоляюще машет руками, и Холлис ослабляет давление, при этом крепко удерживая его.

– Меня не просили... выбирать шлюху... для Пиггот-Уилкинса... Я был немного сбит с толку, так как он обычно обращался ко мне... Я и раньше организовывал для него и некоторых его друзей досуг в разных отелях, но на этот раз я никого не посылал... Кто сказал, что это я сделал? Этот сраный Уильямсон из "Коллег"?

– Так ты никого не посылал?

– Нет, клянусь! Я слышал о нападении в "Савое"... что какая-то странная служба безопасности взяла расследование на себя...

– Ты разговаривал с Пиггот-Уилкинсом после нападения?

– Нет!

– Как ты думаешь, кто звонил?

– Сказал же, бля, не знаю!

– Да все ты знаешь, приятель. Даже если ты с ними не говорил, ты в курсе, как они работают. Кого еще использует шайка Пиггот-Уилкинса?

– Не знаю, Богом клянусь! Я не его ассистент...

– КОГО ОН, СУКА, ЕЩЕ ИСПОЛЬЗУЕТ? – Холлис опять хватает Уоллингема за волосы и кивает Ленноксу, который снова спускает воду.

– ЛЕЙК! – орет Уоллингем, булькая. – Билли Лейк...

Пальцы Холлиса ослабевают.

– Какого хрена... – говорит он, затем в дверь туалета кто-то стучит и спрашивает: – Эй, кто там? Там явно не один человек!

Холлис распахивает дверь.

– Инспектор Холлис, полиция Лондона. Спроси обо мне своего босса, пока можешь, а то я выйду и пасть тебе порву. Усек?

Официант коротко кивает и уходит. Тем не менее, Холлис смотрит на Леннокса, и они решают, что пора сваливать.

– Вы за это ответите, – визжит несчастный, промокший насквозь Уоллингем.

Когда они спускаются по лестнице, Леннокс спрашивает:

– Он позвонит своему адвокату?

– Не-а... он заперся в туалете с двумя мужиками. Не очень-то это будет выглядеть, – Холлис задумывается. – Но меня больше беспокоит имя, которое он назвал.

– Билли Лейк? Я о нем не слышал.

– В наше время самые успешные преступники те, о которых никто не слышал. Все это мне очень не нравится.

– И что теперь? – спрашивает Леннокс, пока они идут по улицам Сохо, на которые спускаются сумерки.

– Поехали посмотрим бокс в Йорк-Холле и выпьем хорошенько. Уверен, нас посетит вдохновение.

Они ловят такси, которое увозит их в Ист-Энд.

В Йорк-Холле Холлис и Леннокс пробираются сквозь плотную толпу зрителей. Настроение в зале приподнятое. Когда они с удовольствием заказывают по "Стелле", Леннокс разглядывает лица обычных завсегдатаев боев: боксеры-любители и официальные лица, поклонники спорта, мелкие бизнесмены-спонсоры, гангстеры и группы молодых хулиганов, надеющихся, что драка выльется за пределы ринга и получится схлестнуться с теми, кто поддерживает другого бойца. Полно и тех, кто никогда не сможет до конца определиться, к какой категории они сами принадлежат.

Холлис представляет своих братьев, Дэнни и Стива, которые пришли вместе с Невом. Они выглядят как уменьшенные версии своего брата. Ленноксу на ум почему-то приходят улыбающиеся матрешки, которых он видел у сестры. Они узнают, что пропустили очень захватывающий первый поединок. Но вместо того, чтобы проявлять интерес к происходящему на ринге, братья, кажется, чаще смотрят в сторону зрителей.

– Бывшие хулиганы из группировки "Миллуолла", – подтверждает с усмешкой Холлис. – Им всегда неуютно на территории "Вест Хэма".

Леннокс отмечает, что в этой обстановке Холлис слишком спокоен для полицейского. Его бесформенный нос выдает бывшего боксера. Это подтверждается, когда он оглядывает Леннокса.

– Ты вроде в приличной форме. Сам когда-нибудь выходил на ринг?

– Немного занимаюсь кикбоксингом. В основном, работаю на мешках и лапах, иногда спаррингую, но, бывает, участвую в турнирах полиции или благотворительных поединках с пожарными.

– Это для девчонок, – рассеянно говорит Холлис, а затем уточняет: – Без обид, Рэй, хороший спорт для офисных работников. Уж точно держит тебя в форме лучше, чем кабаки, – И он хлопает себя по животу.

– А ты был боксером?

– Да, неплохо выступал в любителях, – Холлис смотрит на бойцов, которые выходят на ринг. – Моей ошибкой было пойти в профессионалы: совсем, бля, другой вид спорта. Там надо всего себя отдавать, – И он с некоторой завистью смотрит на бойца в синих трусах. – Этот чувак в порядке, может далеко пойти. А может, и нет, – размышляет он и смеется. – Никогда не знаешь. Вот это, – И он поднимает стакан с пивом. – никуда не годится. Бухло, бабы – все это до добра не доводит, приятель. Теряешь концентрацию, – Он снова хлопает себя по животу. – Мне всегда было сложно вес сбрасывать.

Второй поединок заканчивается меньше, чем через минуту. Мощным ударом справа боксер в синем выключает свет своему оппоненту. Третьим идет поединок между двумя энергичными, но технически слабоватыми средневесами. Это делает его увлекательным для более кровожадной части зрителей, которые ценят прямой обмен ударами, а не нюансы тактики. Но и Холлису, и Ленноксу по-настоящему больно смотреть на следующий бой. Наблюдая, как старого профессионала медленно уничтожает более одаренный молодой соперник, они оба не могут удержаться, чтобы не поглядывать на Нева.

– Не самое приятное зрелище, – говорит Холлис. – но молодому парню нужна своя минута славы. У него больше шансов закончить так, как его оппонент, а как не герой с поясами.

Но Колин Невилл будто на себе чувствует, как более возрастной боксер пропускает комбинацию хуков и апперкотов в голову и в корпус и падает на настил ринга. Холлис поворачивается к Ленноксу.

– Бедняга выглядит таким же потерянным, как Уоллингем, которого опустили головой в унитаз.

Леннокс лишь надеется, что боксер-ветеран не встанет на счет "десять". Он и не встает. Рэй чувствует, как учащается пульс, а во рту пересыхает. Холлис вызывает у него уже позабытый прилив адреналина, который когда-то пробудили в нем его старые напарники Брюс Робертсон и Джинджер Роджерс. Ему это свое время доставило много проблем в личной жизни, но на такой работе всегда приходится чем-то жертвовать.

Холлис яростно что-то печатает на телефоне, пока потрясенный ветеран приходит в себя в своем углу. Колину Невиллу, похоже, все это надоело, и он направляется к выходу, качая головой и что-то бормоча.

– Может, для него было слишком смотреть на избиение того парня? – предполагает Леннокс.

– Да, наверное, для этой игры он всегда был недостаточно толстокожим, – Холлис снова утыкается в телефон.

Леннокс наблюдает, как побежденному боксеру помогают подняться на ноги. Он едва понимает, что происходит, когда веселый победитель небрежно обнимает его. Леннокс нащупывает в кармане свой нерабочий телефон, чувствуя, как где-то там накапливаются звонки и сообщения. Он думает о Труди и о том, как там продвигается расследование, когда рев толпы сообщает, что местный любимчик вот-вот выйдет на ринг.

Он сбоку смотрит на исказившееся лицо Холлиса. Через несколько секунд он понимает, что с его новым другом что-то не так. Кровь отхлынула от его белого, как мел, лица. Он смотрит на своих братьев, но они увлечены событиями на ринге. Леннокс спрашивает Холлиса о соперниках, а лондонский полицейский стискивает зубы и крепко прижимает руки к груди.

– Мне нужно идти, – заявляет Холлис. Но когда он встает, сзади на джинсах у него расплывается пятно крови.

Леннокс ошеломлен, а братья Холлисы по-прежнему полностью сосредоточены на ринге. Его первая шальная мысль: его кто-то ножом пырнул?

– Ебать, Марк, я вызову скорую...

– Не надо, Рэй, – Холлис завязывает куртку вокруг талии, прикрывая задницу. Затем он падает на пол, опрокинув несколько свободных сидений, глаза закатываются. Люди вокруг него вскакивают, а Леннокс первым нагибается к нему. Холлис лежит в луже крови между двумя рядами сидений. Его брат Стив зовет медиков, которые, к счастью, оказываются поблизости.

Пока его поднимают на носилки и уносят, Холлис что-то бормочет в бреду. На сиденьях и полу красные пятна крови. Выглядит все очень серьезно. Леннокс и братья Холлис следуют за медиками, которые выносят потерявшего сознание Марка Холлиса из зала. На автостоянке братья помогают погрузить его в скорую, а затем быстро выходят из машины, оставляя Леннокса ехать с Холлисом в больницу.

– Ты ведь не возражаешь, правда? А то там бой интересный, – Они захлопывают двери, и Леннокс остается с их старшим братом, который еще толком не пришел в себя.

Холлис стонет, пока скорая отъезжает, включает сирену и направляется в Лондонский Королевский госпиталь, который, по счастью, находится неподалеку, а машины уступают дорогу. Выглядывая из заднего окна скорой, Леннокс думает, что это все чертовски серьезно, когда немного пришедший в себя Холлис обращается к нему.

– Извини, Рэй, – стонет он. – Таких приступов еще не было.

– Что с тобой? Что такое, Марк?

Холлис отводит взгляд, глядя в крышу автомобиля. Его прошибает пот.

– Геморрой, приятель. На следующей неделе я должен был лечь в больницу, чтобы удалить его под общим наркозом. Я этого и боялся... надеюсь, теперь они все вырежут... сразу все сделают...

Леннокс не может поверить свои ушам. Он смотрит в переднюю часть машины, где сидят медики – один напряженно ведет машину, другой тоже выглядит нервным.

– Я не знал, что так бывает. Бля, у меня самого геморрой...

– Не, приятель... это не обычный гемор, – выдыхает Холлис, выпучив глаза, и поворачивает голову к Ленноксу. – от такого и помереть можно. Истечь кровью, как при гемофилии. Доктор меня предупреждал, что это может произойти в любой момент... следовало сделать операцию много лет назад...

Они добираются до больницы, и Леннокс некоторое время сидит с Холлисом после того, как ему вводят успокоительные и останавливают кровотечение. Врач подтверждает, что Холлис страдает от хронического разрыва геморроидальных узлов. Случай далеко не рядовой, в этой больнице такого еще не видели, и его нужно немедленно оперировать.

Леннокс, которому надо возвращаться в Шотландию, спрашивает Холлиса, не следует ли ему кому-нибудь позвонить.

– Не, все нормально, Рэй. Я просто хочу покончить с этим и убраться отсюда нахуй, не привлекая внимания. Некоторые придурки из полиции Лондона воспримут это, как... – Холлис качает головой. – Ну, ты сам знаешь, как бывает...

– Я твой секрет не выдам, да и пара тысяч фанатов "Миллуолла" тоже, – Леннокс с облегчением видит, что лицо Холлиса морщится в слабой улыбке. – Удачи, я тебе звякну, когда вернусь домой.

– Спасибо, Рэй, - отвечает Холлис. – Ты лучший.

Леннокс хлопает его по большому плечу и выходит из палаты, а затем на больничной парковке ловит такси.

Он направляется в отель "Премьер Инн" в Юстоне, где, все еще не отошедший от алкоголя, кокаина и безумных событий этого дня, пытается собраться с мыслями. В номере он кладет все еще мертвый телефон на батарею, а затем видит записку на прикроватном столике, вернее, несколько записок, в которых сообщается, что ему звонил Тоул и что это срочно.

Он в отчаянии стонет и глубоко вздыхает, собираясь с духом, потом набирает номер на гостиничном телефоне.

Подняв трубку, Тоул рявкает:

– Ты где шляешься, мать твою?

– У меня телефон накрылся, – решает отделаться полуправдой Леннокс. – Первая жертва покушения здесь – Кристофер Пиггот-Уилкинс, шишка в министерстве внутренних дел. Они все замяли, и дело, очевидно, не пойдет по обычным каналам. Мы следили за людьми, которые, по мнению Холлиса, могли бы пролить некоторый свет на происходящее.

Тоул сразу раскусил Леннокса, который канает под "простого парня", а резкость его реакции говорит детективу, что его боссу явно позвонили с самого верха. Очевидно, что его начальник прекрасно знает о Пиггот-Уилкинсе.

– Хватит! Не лезь в ту херню, которой занимается Холлис в свободное от работы время, ему же сказали притормозить по этому делу! Быстро дуй обратно в Эдинбург!

– Но, босс... – Леннокс ошеломлен, услышав свой собственный голос. Сейчас он похож на капризного подростка, которому говорят, что он не может гулять после десяти часов. – Я думал, что мог бы тут задержаться еще на день. Тут есть кое-какие зацепки...

– Немедленно возвращайся, Рэй. Завтра первым же рейсом чтобы был здесь.

– Понял, – отвечает Леннокс. – Что там по делу?

– Похороны Галливера завтра днем.

– Ого, быстро они.

– Еще бы! Я хочу, чтобы ты там был.

– Все понял, босс, – Леннокс вздыхает, вешает трубку, стаскивает с себя одежду и падает в черную дыру сна, которую предлагает шикарная кровать.

День третий

ЧЕТВЕРГ

Наступает утро, и небо Лондона становится синевато-серым. Рэй Леннокс просыпается в отеле "Премьер Инн" в Юстоне с таким жутким похмельем, какого давно не помнит. Только дискомфорт в животе и сильное жжение в носу отвлекают его внимание от раскалывающейся головы.

Дрожащей рукой берет бутылку воды и отпивает несколько глотков. Кокаином он вчера не увлекся, но этой единственной дорожки в клубе все равно было достаточно, чтобы вызвать раздражение в ноздрях. Кроме того, из-за нее он пил на час больше обычного, пока случай с Холлисом не прервал вечеринку. На батарее вспыхивает огонек: его охватывают одновременно надежда и страх. Его телефон наконец-то ожил, что придает сил ему самому.

У него сообщения от Тоула, Джеки, Драммонд и других, но большинство от Труди. Больше всего его беспокоит невеста. Просмотрев ее сообщения, переходящие от нарастающего отчаяния к мертвой покорности судьбе, он дрожащей рукой набирает ее номер. Звонок сразу переключается на автоответчик. Он печатает виноватое сообщение:

Детка, прости, очень жаль твоего папу. У меня телефон только что включился после одного дурацкого случая. Позвони мне. Люблю тебя х

Запрыгнув в такси до аэропорта, он звонит Драммонд, еще раз вынужденный рассказать историю с телефоном. Затем он спрашивает:

– Ну, что нового?

– Пока глухо... – устало отвечает Драммонд, и он думает, что, учитывая время, она все еще в постели. – Банки, телефоны, счета, заказы... просматриваем обычные данные, пытаемся собрать воедино все передвижения Галливера, его связи и возможных врагов. Людей, которым он не нравился, хватает, но найти кого-то, кто бы так с ним расправился, труднее. Как там в Лондоне?

Леннокс вздрагивает, вспоминая о фургоне, несущемся на него и Холлиса. Один из них или оба могли получить серьезные травмы. Попытка убийства или просто случайный отморозок за рулем? Связан ли он с делом Пиггот-Уилкинса или это давний враг Холлиса?

– Высшее руководство покрывает парня, который стал жертвой нападения, – Леннокс не называет имя. Пока. – Холлис, назначенный на расследование детектив, активно занимается делом. У него полно идей, и мы прорабатываем некоторые зацепки. Но надо действовать осторожно.

Драммонд некоторое время молчит. Леннокс догадывается, что она пытается решить, стоит ли спрашивать его, кто жертва лондонского нападения. В результате она говорит:

– Так эти два дела связаны?

Леннокс с шумом выдыхает, останавливаясь, когда понимает, что для Драммонд это будет звучать как помехи в телефоне.

– Это очевидно, но пока они не раскроют личность жертвы из "Савоя", мы не сможем связать его с Галливером.

– Вскрытие подтвердило, что Галливеру врезали по голове молотком. Нашли в месте удара частицы дерева. Так работал Рэб Даджен.

– Интересно, – говорит Леннокс, на самом деле не услышав ничего нового. – Что-нибудь еще?

– Токсикологический анализ показал наличие в крови алкоголя и "рогипнола".

– То есть перед нанесением удара он точно был без сознания?

– Да, у него треснул череп, и они выяснили, что мозговая жидкость давила на лобную долю.

– И что это значит?

– Без медицинской помощи он бы умер через несколько часов.

– Сложно представить, что его кастрировали и оставили истекать кровью из жалости.

– Я бы тоже так не подумала, Рэй.

– Конечно, нет, – отвечает Леннокс. Драммонд изменилась. Теперь она рассматривает тебя, как соперника в борьбе за должность Тоула. Ни больше и не меньше. Может, ты и сам изменился. Дружеские отношения бывших напарников в прошлом. – Мы проверяем передвижения жертвы в Лондоне, его знакомых и, само собой, любые возможные связи с Галливером, – объясняет он. – Пока ничего, явно указывающего на то, что они вообще знают друг друга.

– Никаких очевидных связей?

– Пока нет, – Он думает о Холлисе, лежащем на больничной постели, и о том, что там без него поделывают Дэвид и Мутный Кекс.

В голосе Драммонд звучит язвительность, которую она редко проявляет, когда ведет расследование:

– Эти двое во многом похожи друг на друга.

Леннокс решает воспользоваться случаем.

– Так что ты думаешь по этому поводу?

– Галливер был куском дерьма, поэтому какой-то человек или люди, которым он, вероятно, причинил большое зло, решили так жестоко отомстить. Если посмотреть на его прошлое, то было три случая предполагаемого сексуального насилия. А еще был такой Грэм Корнелл, как ты помнишь из дела Кондитера...

– Да.

– Все было урегулировано во внесудебном порядке, одна – некая Джуди Барлесс, несколько лет назад, двух других журналисты называли мисс Икс. Я поговорила с Барлесс, ей отвалили пятьдесят тысяч за молчание. Я верю ее рассказу об изнасиловании на конференции партии тори.

– Так мы теперь пытаемся выяснить, что за мисс Икс?

– Да, пока безуспешно. А что ты обо всем этом думаешь?

– Пока интересных идей нет. Очевидно, что Рэб Даджен за решеткой. Благодаря таблоидам, весь мир знает подробности совершенных им убийств, но я не уверен, зачем кому-то понадобилось имитировать его почерк, расправляясь с Галливером.

– В этом деле пока очень много непонятного, – замечает она и сменяет тему. – Ты сам как?

Раньше Леннокс бы подумал, что Драммонд действительно беспокоится. Теперь он уже ни в чем не уверен.

– Думаю, я, возможно, подцепил небольшую простуду, – отвечает он. – но пока ничего серьезного.

– Береги себя.

– Спасибо, – Он отключается, слегка озадаченный.

Драммонд что, прощупывает его? Пытается найти слабые места? Например, что он снова принимал кокаин? Или у тебя просто паранойя? На фоне приема кокса?

Он усмехается сам себе. Думает о том, как бы она пыталась его "пробить", как говаривал его бывший напарник Брюс Робертсон.

Я не на работе, не надо меня пробивать.

В аэропорту он быстро проходит регистрацию. Пассажиры в костюмах бросают неодобрительные взгляды на Леннокса, который одет в джинсы, мокасины, шарф и куртку "Harrington". Он с облегчением садится в самолет, чтобы отправиться домой.

Ты защищаешь богатство и власть этих мудаков, которые смотрят на тебя, как на гребаного бомжа.

Вернувшись в Эдинбург, он чувствует себя так, словно его не было целую неделю, а не всего одну ночь. Проверяет телефон: от Труди по-прежнему ничего. Проклинает себя за то, что до сих пор не записал номер ее матери. Пишет ей еще одно сообщение, а потом ловит такси до ее дома. По дороге он проверяет электронную почту, где пришло интересное письмо от Себастиана Тейлора.

Кому: RLennox@policescot.co.uk

От: staylor125@gmail.com

Тема: Мисс Икс

Привет, Рэй,

Может, тебе стоит взглянуть на этот случай, произошедший 15 лет назад.

Мисс Икс была изнасилована двумя мужчинами на канатной дороге на элитном курорте Валь-д'Изер во французских Альпах. Она там работала барменшей. Мужчины были с хорошей репутацией и из приличных семей. Судья Обри Хамфрис, член Королевского суда, сказал: "Боюсь, это, похоже, случай, когда молодые люди в приподнятом настроении употребили слишком большое количество алкоголя и увлеклись. Эта молодая женщина каталась на лыжах с этими двумя молодыми людьми. Предполагаю, что для нее это был очень волнующий опыт".

Ни для кого в высших кругах не было секретом, что одним из этих двоих был Пиггот-Уилкинс. Его семья постаралась, чтобы их имена не попали в газеты и не разрушили его карьеру на государственной службе. Личность мисс Икс также не раскрывалась. К сожалению, у меня на них больше нет никаких данных.

Если хочешь, можешь на меня ссылаться. Что они теперь со мной могут сделать?

О втором случае с мисс Икс у меня нет никакой информации, кроме того, что это произошло в отеле в Брайтоне восемь лет назад.

С уважением,

Себастиан

Если этот ублюдок Пиггот-Уилкинс был одним из тех, кто катался тогда на канатной дороге, то у мисс Икс вполне был мотив расправиться с ним. Кто же тот второй? Мог ли это быть Галливер?

Вспоминая, что обещал делиться информацией, он пересылает письмо Холлису.

Когда он добирается до Марчмонта и, расплатившись с таксистом, выходит из машины, он видит Труди, выходящую из подъезда. Она не одна: одетый в костюм мужик ее возраста, около тридцати, предлагает ей руку и помогает сесть в коричневый "БМВ". Вместо того, чтобы подойти к ней, Леннокс по инстинкту детектива пятится назад и заходит за автобусную остановку. "БМВ" отъезжает одновременно с его такси, оставляя его стоять на улице и размышлять, как так вышло.

Вот пиздец...

На него обрушивается отчаяние. Адреналинового возбуждения как не бывало. Он ощущает, как часто бьется сердце в его страдающем от похмелья теле, буквально пульсирует в голове. Его пробирает пот.

Этот гребаный телефон... просто случайность... тебя чуть не убила какая-то сука в том фургоне... а она тусуется – может, и трахается – с каким-то слизняком на "БМВ"...

Леннокс не понимает, что ему делать. В больницу поехать? В оцепенении, подавленный, он машинально вызывает такси и едет в полицейское управление в Феттсе.

Он направляется в офис Боба Тоула, который выглядит странно взъерошенным. Похоже, будто его босс спал в одежде, а его редкие, но обычно хорошо причесанные седые волосы сейчас торчат пучками. Эта нехарактерная неряшливость намекает на то, что он недавно начал сильно пить. Из-за помех в виде большого письменного стола и мощного аромата "Blue Stratos", Леннокс не может подойти достаточно близко, чтобы обнаружить запах алкоголя. Он собирается спросить босса, как у него дела, но Тоул заговаривает первым.

– Рад, что ты вернулся, Рэй, мне нужно, чтобы ты провел совещание с командой... Что нового по расследованию? Хотя нет, я услышу все на совещании... Послушай, я не хотел говорить тебе по телефону, – запинается Тоул. – но Джим Маквитти... Лорен... ну, ты знаешь, что он сменил пол... – Тоул кривит губы, когда перекладывает через стол папку. – Все плохо, Рэй.

Леннокс читает верхнюю страницу и не может поверить своим глазам:

Транс-активистка Лорен Фэйрчайлд была найдена жестоко избитой на одной из улиц Глазго. После того, как она посетила с друзьями несколько баров, на нее напали в переулке у станции Куин-стрит, когда она собиралась сесть на последний поезд в Стерлинг.

Казалось бы, не связанные между собой события вдруг сливаются воедино. Леннокс пытается связать избиение Лорен, убийство Галливера, нападение на Пиггот-Уилкинса, атаку фургона возле "Савоя" и группу связанных с Уоллингемом извращенцев из высшего общества, за которой следит Холлис. С одной стороны, нелепо представлять себе еще один заговор, но подобные организации, защищающие свои членов, действительно существуют. Любая преступность в какой-то степени социальна. Друзья и родственники либо поддерживают, либо, что более обычно, все как один отрицают существование сексуальных преступников в своей среде. В этом отношении группы бывших одноклассников по элитным частным школам ничем не отличаются.

– Джим... то есть Лорен в коме и вряд ли выживет, – говорит Тоул.

Гейл. Лорен не зря боялась этого здоровяка. Видно было, что добром дело не кончится. Надо его (или ее) найти. Это ведь не он был за рулем того фургона возле "Савоя"...

– Мне нужно поехать выяснить кое-что.

– После совещания, – настаивает Тоул. – Рэй, занимайся Галливером. Не лезь в лондонское дело, которое ведет Холлис.

На Тоула явно давит высшее руководство.

– Ты уверен? Дела-то явно связаны.

– Ты хочешь повышения по службе, Рэймонд?

– Мы должны сказать остальным, босс. Они все равно достаточно скоро все узнают по неофициальным каналам, и было бы несправедливо держать их в неведении, пока в лондонской полиции все в курсе. Нам нужно связать Пиггот-Уилкинса с Галливером и с преступником. Мне прислали это, – И он показывает письмо Себастиана, которое распечатал для босса.

Тоул одевает очки и читает. Он издает странный звук, нечто среднее между бормотанием и рычанием, затем закрывает один глаз, устремляя на Леннокса взгляд, напоминающий злобного циклопа.

– Итак, этот старый долбанутый журналист, у которого, вероятно, какая-то обида на Пиггот-Уилкинса, утверждает, что тот был одним из участников изнасилования в этих двух случаях. Конечно, никаких доказательств этого у него нет. И ты считаешь, что второй насильник на канатке – Галливер, а их жертва, мисс Икс, убила его и напала на Пиггот-Уилкинса?

– Ну, я ничего не утверждаю, просто это вполне вероятный вариант.

– Ладно, – Тоул издает глубокий вздох. Его лицо кривится от боли. – Проверь этот вариант. Или нет, – Он щелкает пальцами. – Пусть Драммонд и Гловер его расследуют. Они смогут не привлекать к себе внимания.

– Хорошо. – Леннокс натянуто улыбается. Глядя на своего босса, он напоминает себе, что язва вызывается определенной вирусной инфекцией или бактериями в кишечнике и не имеет ничего общего со стрессом. Однако ему трудно отделаться от впечатления, что сейчас желудок Тоула – просто завод по производству кислоты, которая разъедает ему слизистую и усиливает действие любой инфекции. Ленноксу вдруг представляется, как Тоул и Холлис соревнуются, чтобы определить, кто из них больше страдает, соответственно, от язвы и геморроя, и он нервно усмехается своему жестокому юмору.

Взглянув на часы, Тоул объявляет, что пора начинать. Леннокс решает, что надо быстро разобраться с совещанием, а затем он поедет навестить Лорен. Когда они добираются до конференц-зала с низким потолком и действующим на нервы флуоресцентным освещением, Тоул благоразумно отказывается от крепчайшего кофе, который принесли из столовой и останавливается на печенье с ванильным кремом. Леннокс же берет кофе, понимая, что он за это еще заплатит.

Высокий гнусавый голос подсказывает им, что Норри Эрскин сегодня в ударе:

– ...поэтому тот мелкий из Глазго говорит: "Да, мисс, но мой папаня уже десять лет, как в тюряге!" Ха-ха-ха... не, ну правда, смешно?

Хмурый вид Дуги указывает на то, что он уже начинает уставать от своего напарника из Глазго и его постоянных анекдотов про родной город.

Но Эрскину все нипочем.

– А я тебе рассказывал про чувака в пабе? Нет? Заходит чувак как-то в паб в Глазго... – продолжает он, уже ожидая смеха от слушателей.

Билли Конноли⁸ за это в ответе, думает Леннокс. После него каждый уроженец Глазго думает, что он охренеть какой смешной. Хотя многие из них действительно забавные парни.

Но не все.

Когда они готовятся начать совещание, Гиллман тихим шепотом признается Ленноксу:

– Я, бля, точно когда-нибудь уделаю этого жирного клоуна из Глазго. Если меня повысят, я первым делом переведу этого дебила в дорожную инспекцию!

Потягивая кофе, который вставляет сильнее, чем некоторый кокаин, который ему доводилось пробовать, Леннокc помалкивает.

– Итак, – говорит Тоул, когда к группе присоединяются последние опоздавшие, Харкнесс и Маккоркел. – Начинай, Рэй.

Делая шаг вперед, Леннокс предпочитает начинать осторожно.

– Спасибо, Боб. Ну что ж, ребята, – Он кивает собравшимся коллегам. – Нападение на Галливера было тщательно спланировано. Мы пока не знаем, почему он вообще сюда приехал. Этого не знают ни его сестра Мойра, ни его жена Саманта, ни его коллеги по бизнесу или политике здесь, в Шотландии. Есть идеи?

Первым голос подает Гиллман:

– Напали из мести. Очевидно, что этот ублюдок с девками не церемонился. Составить список всех его связей, и убийца будет среди них. Обе мисс Икс, или одна из них, или ее парень будут первыми подозреваемыми. И Грэм Корнелл, которого он тоже поимел, – И он удовлетворенно смотрит на Леннокса, вспоминая случай, который позволил тому раскрыть его отношения с Галливером.

Вмешивается Драммонд и смотрит на Гловер.

– Мы его проверяли. У него алиби. Он в то время был на работе в заповеднике. Джуди Барлесс тоже не могла участвовать сама, она была на конференции в Бельгии, хотя это не значит, что кто-то из них не мог привлечь к этому других.

– Нужно искать этих мисс Икс, – резюмирует Гиллман, глядя на Драммонд.

– Все указывает на то, что это была месть, – соглашается Леннокс. – Нападение очень жестокое, но это-то меня и беспокоит.

– Почему, Рэй? – спрашивает Питер Инглис.

Леннокс старается не смотреть на Тоула. Решает говорить напрямую.

– Мне кажется, что жестокость нападений не вяжется с тем, как тщательно их спланировали. Первое нападение позволяет предположить, что они могут хорошо все планировать, но, возможно, опыта в реальном насилии у них маловато.

– Потренировались на том чуваке в Лондоне и с Галливером уже не делали ошибок, – замечает довольный собой Гиллман.

– Ты говоришь о них во множественном числе, Рэй, – взволнованно говорит Драммонд. Он как будто рада, что Леннокс упомянул об этом. – Есть ли еще информация из Лондона, которая могла бы связать Галливера со случаем в "Савое"?

Сердитый взгляд Тоула говорит Ленноксу, что он уже слишком много сказал о нападении в "Савое", что его боссу совсем не нравится.

– Пока не могу сказать наверняка. Давайте сосредоточимся на нашем деле.

– Что ты хочешь сказать, Рэй? – настаивает Драммонд.

– Мы не можем исключить, что преступник действовал не один, – заявляет Леннокс. – Возможно, это, по крайней мере, два человека, работающие вместе.

Гиллман хитро смотрит на него.

– Очевидно, что лондонское дело подтверждает это.

Леннокс думает о двух смутных фигурах за пластиковой пленкой на камерах видеонаблюдения: первая, в маске, явно женская, вторая – неясная, но крупная.

– Я бы не поехал туда, если бы между преступлениями не было сходства, но пока у нас нет веских доказательств, прямо связывающих их.

– Как я сказала, исключать ничего нельзя, – говорит Драммонд.

– Да я ни хера не исключаю, – резко вставляет Гиллман, а потом улыбается. – Просто предлагаю версии.

– Ну, Дуги, – не собирается уступать Драммонд. – как всегда, твой тон говорит об обратном!

Начинается перепалка, а Леннокс смотрит на усталого Тоула. Обоим понятно без слов: собеседования на должность начальника отдела, запланированные на понедельник, уже начались.

– Ладно, – Леннокс повышает голос, заставляя остальных замолчать. – Вы все знаете, что делать. Продолжайте опрашивать людей и внимательно изучать видеоматериалы и другие данные. Удачи!

Когда Леннокс поспешно уходит, Гиллман, отвязавшись от Эрскина, преследует его по коридору.

– Эй, Ленни! Погоди немного.

Леннокс останавливается и оборачивается.

– Здесь явно поработали и руками, и головой, – заявляет Гиллман. – Ты на правильном пути, – Затем, понизив голос, он быстро меняет тему. – Ты поосторожней с Драммонд. Я знаю, что вы работали вместе, но она тебе не друг. Эта стерва только о себе думает: только что стала инспектором и уже хочет на должность начальника отдела? Она Тоулу прямо в жопу залезла!

Леннокс ненадолго забавляет себя мыслью о том, как при Драммонд со страпоном долбит в задний проход Тоула. Потом он думает о страдающем в больнице Холлисе.

А затем вспоминает о Лорен. Гейл... может, это Гейл был в Лондоне, вел тот фургон, который чуть не задавил вас с Холлисом... Нет, не придумывай. У тебя такие же предрассудки против транссексуалов, как и у остальных...

– Ты что, Рэй? – Гиллман озадачен его видом.

– Мне сейчас не до этого.

– Мой тебе совет, – настаивает Гиллман. – Задумайся. Она тебя кинет так же, как ты наебал Роббо. А мы оба знаем, что потом случилось с беднягой, – Он проводит пальцем по горлу. Потом задумывается. – Нет, не так. – Он наклоняет голову набок, потом подтягивает ее вверх, держась рукой за невидимую петлю, высовывает язык и выкатывает глаза.

– Ты, я, Драммонд, – говорит Леннокс, сохраняя невозмутимый вид. – мы все вносим свой вклад. Я думаю, они вообще кого-то со стороны возьмут.

– Может, и так, – отвечает Гиллман.

Леннокс пожимает плечами и, снедаемый тревогой, отправляется в Глазго проведать своего старого друга. По пути он решает сделать крюк в место работы Лорен в Стерлинге, проехав по мосту Кинкардайн, довольный, что избежал большей части пробок.

Профессор Рекс Перлман, декан факультета, на котором числится Лорен, не особенно настроен с ним общаться. Леннокс быстро понимает, что он пытается всеми силами избежать любого скандала, связанного с его факультетом. Худощавый, атлетически сложенный мужчина с копной черных с проседью волос, он говорит с акцентом, который Ленноксу кажется скорее канадским, чем американским. Хоккейная атрибутика с кленовыми листьями в его кабинете подтверждает догадку детектива. Леннокс просит у него список учеников из групп Лорен.

– Над чем она работала?

– Ее волновало то, что движение настоящих трансгендеров оказалось под угрозой из-за токсичных, психически неуравновешенных мужчин-сексистов, – рассуждает Перлман, и его тон смягчается – он явно восхищается работой Лорен. – ищущих внимания молодых нарциссов и, что еще хуже, сексуальных преступников. Она готовила доклад для выступления в защиту подлинных трансгендерных и феминистских движений от этих опасных воздействий, – И он смотрит на Леннокса, словно ожидая реакции.

Ты не знаешь, да и знать не хочешь, о чем он говорит.

– Очень интересно. Хотя, должен признаться, для меня все это ново.

– Все так быстро меняется, – подтверждает Перлман. – Я даже беспокоюсь, что мои хоккейные штучки выглядят как-то резковато, не инклюзивно для трансгендеров.

Как вы заебали...

Леннокс благодарит и прощается с деканом. Он направляется в кафе-бар кампуса, чтобы включить ноутбук и быстро просмотреть свои аккаунты в социальных сетях. Гейл, похоже, активно пишет в "Facebook" и "Twitter". Он просматривает профили Труди.

Ничего нового. На "Facebook" она все еще "состоит в отношениях". Но с кем?

Затем он видит фотографию того самого чувака, сверкающего превосходными зубами. Прослеживает фотку через ее друзей до его профиля:

Дин Слэттери из компании "Dunedin Power": Я всегда где-то поблизости, за исключением субботы с трех до пяти часов, когда я на Истер-роуд болею за могучий "Хиберниан"!

Еще один пидор, болеющий за "хибсов"... сука... пиздец, какой он весь правильный.

Он заходит в профиль того в "LinkedIn". Слэттери, после того, как его переманили из "Shell", недавно присоединился к "Dunedin Power" в качестве старшего менеджера по работе с клиентами.

Молодой, красивый, амбициозный, не заебанный – и что она в нем нашла?

Леннокс ловит себя на том, что нервно, как ненормальный, хихикает, и запрыгивает обратно в "Альфа Ромео", чтобы продолжить путь на запад, в Глазго.

А может, там и нет ничего. Ее отец, вероятно, серьезно болен. Не отчаиваться.

Он печатает:

Милая, сообщи, как у тебя дела и как твой папа. Позвони мне, пожалуйста. хх

Больница находится в районе города, который он плохо знает, на крутом холме, недалеко от Стратклайдского университета и Мерчант-Сити, на границе с более бедным Ист-Эндом.

На автостоянке стоит жутковатая тишина, пока Леннокс подходит к пожарной двери, которую удерживает открытой что-то, похожее на блины от штанги. Он заходит внутрь и ищет нужное отделение, изучая написанные от руки указатели. Внутри здания стоит та же страшноватая атмосфера, напоминающая "Марию Селесту"⁹. В какой-то момент ему кажется, что он слышит позади шаги. Леннокс останавливается и оборачивается. Вроде показалось.

Он продолжает путь и подходит к отделению. Двери заперты. Он нажимает на кнопку звонка, и голос из динамика спрашивает, кто он. Он объясняет, и в ответ его просят нажать зеленую кнопку. После этого двери открываются. Леннокс думает о Кондитере и о том, как больницы и тюрьмы, кажется, становятся все больше похожими друг на друга. Невероятно толстая медсестра, выпятив подбородок, сидит за столом, освещенным настольной лампой. Она будто не видит его.

– Я к Лорен Фэйрчайлд, – говорит он.

– Палата Б10, – отвечает она, ткнув карандашом влево от него.

Он идет по пустому коридору, заглядывая через окошки в палаты, где лежат больные, изможденные и избитые люди. Видит бумажку, прикрепленную на двери в Б10:

ЛОРЕН ФЭЙРЧАЙЛД

Он открывает дверь.

Рэй Леннокс повидал немало жертв нападений. Людей, до неузнаваемости обезображенных жестокими преступниками. Через некоторое время избитые люди становятся просто отталкивающими, неприятными на вид, как полная окурков пепельница для некурящего. Но при виде Лорен что-то вызывает у него настоящий ужас. Она выглядит так, словно после нападения превратилась обратно в Джима Маквитти, потому что ее так сильно избили, что теперь пол действительно не имеет значения.

Вся эта работа теперь насмарку.

Джим... Лорен... просто хотела жить по-своему...

Спазм в мочевом пузыре заставляет его направиться в туалет в палате. Сквозь шум своей струи он слышит, как к его другу входит кто-то из персонала. Он моет и сушит руки. Открыв дверь, он видит, что занавески вокруг кровати задернуты. Что-то заставляет его заглянуть внутрь: он видит того, кто ему кажется крупной медсестрой с мускулистыми руками, с разноцветными браслетами на запястьях, которая держит подушку над его израненным другом.

Она давит подушкой на изуродованное лицо Лорен.

Оба с секунду изучают друг друга. Несколько длинных прядей волос выбились из-под медицинской маски и шапочки, которые надел злоумышленник. Его глаза зло сверкают, когда он смотрит на Леннокса, который сбрасывает оцепенение и бросается вперед. Незнакомец хватает металлическую стойку и швыряет в него. Пакет лопается, и Леннокс чувствует, как тепловатая жидкость покрывает его плечо и половину лица: запах мгновенно подсказывает ему, что это моча...

Воспользовавшись его замешательством, преступник сотрясает ему челюсть мощным хуком справа. По силе удара он понимает, что в руке злоумышленника кастет. Ленноксу удается удержаться на ногах, схватившись за ширму вокруг кровати, которая срывается с рамы. Когда они оба поворачиваются к выходу, он подставляет противнику ногу. Тот ненадолго теряет равновесие, но с впечатляющей для своих габаритов ловкостью все же проскакивает в дверь. Все, что Леннокс успевает разглядеть, – это крупное тело, мощные икры и халат медсестры.

Гейл...

Пытаясь преследовать преступника, он поскальзывается на разлитой моче, падает на задницу, кроватные занавески обрушиваются сверху. Удар копчиком о кафельный пол очень болезненный, и он не сразу может встать. Ревя от разочарования и жестокого унижения, он заставляет себя подняться на ноги и, пошатываясь, идет к двери. В коридоре он зовет персонал, чтобы кто-то позаботился о Лорен, а преступник в это время уже скрывается за углом. В его состоянии преследование заканчивается неудачей: когда он добирается до пожарного выхода, где была открыта дверь, он лишь успевает услышать удаляющийся звук шагов. Затем слышен стук еще одной двери, и все затихает.

Он пытается позвонить, но нет сигнала. Все еще страдая от боли в ушибленном копчике, он спускается по лестнице и направляется через пожарный выход. На полу он обнаруживает молодую пару: парень судорожно натягивает брюки, девушка поправляет юбку.

– Мы тут просто... – лепечет она, указывая куда-то по улице. – Он туда побежал!

– Ага, сумасшедший какой-то, кстати, – замечает парень.

Когда Леннокс сворачивает за угол, он слышит рев двигателя – ему навстречу мчится "Тойота". Над маской та же пара безумных глаз. Он бросается на тротуар, и машина проносится мимо.

Второй раз! Ебать-копать!

Леннокс достает телефон, пытаясь сфотографировать номера, но машина уже скрылась из виду. Сразу вспоминая случай возле "Савоя", он ищет поблизости видеокамеры, но не видит ни одной. Должны же они где-то быть. Он стоит на теперь уже тихой, холодной автостоянке, слыша свое учащенное сердцебиение, чувствуя запах мочи и ощущая пульсирующую боль в челюсти. Вокруг никого, та парочка уходит, и он слышит, как девушка замечает: "Тот чувак воняет".

Он звонит Чику Галлахеру в отделе тяжких преступлений полиции Глазго. Потом направляется обратно в палату, по возможности приводит себя в порядок и узнает, что состояние Лорен стабильно. К счастью, похоже, что дальнейших ухудшений в ее состоянии нет, но оно, по словам врача, остается тяжелым. Галлахер прибывает быстро.

– Я пошлю сюда какого-нибудь дебила в форме, чтобы присмотрел, – подтверждает он.

Слишком потрясенный, чтобы заметить, что отдел тяжких преступлений в Глазго перенял от своих коллег из Эдинбурга словечко для обозначения полицейских в форме, Леннокс благодарит Галлахера и персонал больницы, а затем уходит.

Эти браслеты... это точно Гейл: мощное телосложение мужика и женские побрякушки. Какое бы местоимение вы ни выбрали, тут явная неприязнь к Лорен. Но почему ты? Думает ли Гейл, что ты подобрался к ним ближе, чем на самом деле?

Видно, ему плохую оценку за эссе поставили...

Пока он едет по трассе М8, его беспокойство нарастает. Тревожные мысли проносятся в его голове; самая настойчивая из них – о Труди, и он отправляет ей сообщение:

Позвони, прошу! Где ты?

Потом он просматривает список контактов. Под "Г" – Кит Гудвин, добрый и жизнерадостный пожарный, который все еще номинально является его наставником в группе анонимных наркоманов. Поколебавшись лишь мгновение и ощущая сильную досаду, он переходит к "Х" и своему психотерапевту Салли Харт.

Голос Салли всегда обнадеживает: нейтральный, успокаивающий тон, с акцентом эдинбургской аристократии и отстраненным профессионализмом.

– Рэй... когда я видела тебя в последний раз, ты только что вернулся из Майами.

– Мне нужно с кем-то поговорить.

– Конечно, но только сделать это по-быстрому не получится. Я не скорая психологическая помощь, – в голосе Салли звучат властные нотки. – Если я буду тебе помогать, мы должны снова начать регулярно встречаться. Ты готов на это пойти?

– Да, – говорит Леннокс, увидев открытый участок дороги и решив сменить полосу движения. Тут его подрезает "БМВ".

Что за охуевший придурок.

Ему вдруг хочется установить на крыше сирену на крыше и остановить того водителя. Вместо этого он делает глубокий вдох.

– Тогда у меня есть время на завтра, – слышит он ответ Салли.

Потом он проверяет на телефоне запись с камер видеонаблюдения, присланную Чиком Галлахером: удаляющаяся спина того мужика с браслетами. Это точно Гейл. Его будет нетрудно найти. Он звонит Скотту Маккоркелу, рыжеволосому ИТ-спецу отдела тяжких преступлений.

– Я хочу, чтобы ты выяснил все, что сможешь, о студенте отделения гендерных исследований Университета Стерлинга по имени Гейл. Хорошо известная личность, рост метр девяносто, крепкий, в платье и туфлях на высоком каблуке, с изготовленными на заказ браслетами, ремнями и сумкой.

– Ладно... Баба или мужик? – ехидно уточняет Маккоркел.

– Если ты сможешь найти удовлетворительный ответ на этот вопрос, Скотт, быть тебе мировым лидером, а не полицейским.

Вернувшись в Эдинбург, Леннокс направляется домой и приводит себя в порядок. Сейчас даже местная тошниловка Джейка Спайерса соблазняет его. Он борется с желанием выпить. Труди так и не ответила на его сообщения. Заезжает к ней: снова пусто, поэтому он направляется к ее матери. Там тоже никого. Он заглядывает в щель для почты. Зловещее чувство крайнего отчаяния овладевает им, когда он возвращается домой.

Мистер "БМВ" перевез ее к себе... вероятно, ее мать там же в комнате для гостей... бля... что за херня такая...

Пожалуйста! Позвони мне! Я с ума схожу от беспокойства!

Понимая, что выглядит жалко, он все же нажимает кнопку "Отправить". Дома он смотрит на время. Стягивает с себя одежду, надевает белую рубашку, черный галстук и темно-синий пиджак. Ему ведь надо кое-куда поехать. Он садится обратно в машину и едет на север, в Пертшир.

Похороны проходят на небольшом кладбище, расположенном в пределах семейного поместья. Скорбящих защищают от порывистого ветра огромные каменные стены и множество елей, сосен и серебристых берез, возвышающихся, как великаны на тощих ногах, наполовину погрузившихся в мягкую почву. Похороны, организованные в большой спешке, похоже, задуманы так, чтобы отвлечь внимание журналистов от чего-то еще. Вскрытие было сделано быстро, и, очевидно, было использовано немало влияния, чтобы выдать свидетельство о смерти уже на следующий день. Священник с плоским лицом и в очках, как у Джона Леннона, очевидно, является другом семьи. Тем не менее, это тебе не крематорий в Уорристоне. Дорогие темные костюмы, черные галстуки, платья и шляпы свидетельствует о достатке выстроившихся в очередь скорбящих. Если с формальным стилем одежды Леннокс на этот раз угадал, ему по-прежнему легко удается оставаться изгоем. В его сторону направлены взгляды, полные откровенного недоверия и неприкрытой враждебности.

Леннокс видит нескольких политиков, телеведущего и человека, которого СМИ обычно называют комиком, но которому никогда не удавалось вызвать у него даже смешок. Да, все же важно тут присутствовать. Статистически есть большая вероятность того, что убийца тоже будет находиться здесь. Им часто бывает трудно держаться подальше от жертвы, даже после ее смерти.

В гробу лежит Ричи Галливер.

Леннокс думает об этом человеке, который так старался, чтобы стать этим совершенно жалким, никчемным куском дерьма. Наблюдая за скорбящими у гроба и за тем, как "Джон Леннон" произносит благочестивые слова, он задается вопросом, сочтет ли Галливер каким-то извращенным образом свою кончину вполне достойной.

Гиллман, как всегда, выбирает подходящий момент, чтобы прислать сообщение:

Спроси там, приладила ли ему ритуальная контора искусственный член и яйца.

Как только служба заканчивается, скорбящие начинают подниматься к семейному особняку. Леннокс наблюдает за ними, но его взгляд неизменно возвращается к Мойре Галливер, которая задерживается поблизости. Она разговаривает с человеком, в котором он узнает Джеймса Торпа, скандального застройщика, совсем недавно выпущенного из уютной колонии-поселения после крупного мошенничества с ипотекой.

Леннокс пытается понять, как адвокат по уголовным делам может быть близким другом недавно освобожденного преступника. Но он достаточно знает о богатых людях, чтобы понимать, что они редко склонны считать свое собственное поведение действительно или даже потенциально преступным. Всю свою жизнь они отделены от остального общества: частная школа и университет, дом, поездки во время каникул. Они привыкли думать, что находятся в неких закрытых, секретных учреждениях, где то, что они делают, является их частным делом, а к обществу в целом как бы и не относится.

Внезапно он видит свою сестру Джеки, которая направляется к нему. От нее исходит устрашающая ярость, которую он помнит со времен юности.

– У тебя хватило наглости придти сюда, черт тебя возьми, – И она виновато смотрит на Мойру. – Почему не отвечаешь на звонки? Труди никакая, она...

– Я знаю про ее отца.

– Ты с ней говорил?

– Пытаюсь, – Леннокс трясет телефоном.– Она не берет трубку. У меня телефон был сломан. Она, видимо, подумала, что я ей изменяю или мне наплевать на ее старика. Короче, это всего лишь недоразумение. Телефон теперь в порядке.

После этих слов раздается звонок – это Холлис. Кажется, что он вибрирует с большей настойчивостью, когда на экране загорается его имя. Леннокс кивает Джеки и отходит к крепкому дубу, растущему рядом с каменной стеной, окружающей кладбище. Он видит, как его сестра следует за Мойрой и несколькими другими гостями по ухоженной лужайке к огромному стеклянному зимнему саду, который выделяется на фоне здания из серого камня с башенками и шпилями.

Прежде чем он успевает сказать, что он на похоронах Галливера, в трубке слышится голос Холлиса, который явно в панике:

– Они вышли на меня, Рэй. У этих богатых ублюдков есть отморозки, наемные подонки, которые за несколько тысяч прикончат любого. Я думаю, это они нас пытались задавить на Стрэнде. Они уже тут, в больнице. Мы не на тех замахнулись, сынок. Самим не справиться!

Сразу же заподозрив кокаиновый психоз, Леннокс спрашивает Холлиса, что происходит.

Из длинного, бессвязного рассказа Леннокс понимает, что Холлис считает, что в больнице за ним следят. Он думает о нападении на Лорен. Потом пытается отбросить эту мысль.

Когда скорбящие уезжают, он замечает Мойру, от которой уже одни глаза остались. Она смотрит на него издалека, а потом поднимается по ступенькам в дом. Он отворачивается к кладбищенской стене.

– Марк, послушай меня.

– Ты не понимаешь, Рэй, эти ублюдки...

– Заткнись, мать твою, хоть на секунду, – рявкает Леннокс, и праздношатающаяся парочка, любующаяся какими-то растениями, оборачивается. Он натянуто улыбается, извиняясь, и машет телефоном.

– Ладно! Хорошо, бля, слушаю!

– Теперь просто дыши, – командует Леннокс, отходя от могилы; его ноги утопают в дерне, когда он проходит мимо других семейных надгробий к зимнему саду. – Вдыхай через нос и выдыхай через рот.

– Хорошо...

На другом конце наступает долгое молчание, за исключением чего-то похожего на шум периодически проносящегося мимо транспорта. Он понимает, что это звук, которые при каждом вдохе издают истерзанные кокаином носовые пазухи Холлиса.

– А теперь слушай меня...

– Да слушаю я, – говорит Холлис резким, но уже более спокойным тоном.

– Мне самому это говорили миллион раз, так что я ничем не лучше тебя. Просто сейчас тот самый момент: завязывай с гребаным коксом. Хотя бы пока ты в больнице, мать твою.

– Да, ты прав, – соглашается Холлис. – Жопа от него еще больше болит. Прямо огнем горит, когда я нюхаю.

Холлис говорит вполне серьезно, и Леннокс с трудом сдерживает смех. Но пронзительные глаза Мойры Галливер снова обжигают его; она бродит по дворику перед зимним садом с Джеки и еще одной женщиной. Ленноксу удается вернуть в голос строгий тон. – Они дают тебе что-нибудь снотворное?

– Да, какие-то таблетки. Но я беспокоюсь, что какой-нибудь ублюдок попытается проникнуть в палату, когда я буду в отключке.

Так ведь бывает...

– Марк, никто на такое не осмелится, они же не дураки. Просто постарайся успокоиться, – просит Леннокс, оглядываясь на Мойру Галливер, которая уже заходит внутрь.

– Да, знаю... запаниковал немного, – признает Холлис, уже более спокойно осознавая происходящее. – Но послушай, я тут попросил Мутного Кекса пробить эту телку Урсулу Леттингер, которую упомянул твой землячок Уильямсон. Он думал, что она что-то мутит. Потом его вдруг вызывает наш шеф и говорит, что ее трогать нельзя. Тот урод Дэвид даже не собирался мне сказать об этом. Как можно расследовать нападение и убийство, если людей, имеющих к этому отношение, даже нельзя допрашивать?

– Трудно, согласен. Но кокс и бухло тут тебе не помогут.

– Да, согласен, приятель, я тут немного психанул...

– Нет проблем, друг. Отдыхай и поправляйся. Иногда у нас просто паранойя... Перезвоню тебе позже.

Сам уже на взводе, он снова звонит Труди. Опять попадает на автоответчик. Он поднимает глаза на огромный зимний сад, в котором установлены столы с едой и напитками. Отчаяние обрушивается на него. Он никогда еще не чувствовал себя настолько чужим. Он решает не оставаться на поминки. Вряд ли там ему будут рады, даже (или особенно) Джеки.

Вместо этого он обходит дом и возвращается на парковку, где его "Альфа Ромео", без сомнения, является самой потрепанной машиной. Он едет обратно в Эдинбург. Припарковав машину, он бродит по улицам, пытаясь собрать воедино все, что происходило с по этому делу. Но Труди не выходит из головы.

Да, ее отец болен, но тебя два раза чуть не сбила машина! Где она, черт подери? Она с этим пидором на "БМВ"...

Становится темно и холодно, и он оказывается в предательской близости от забегаловки, известной как "Ремонтная мастерская". Он заходит внутрь, наслаждаясь манящим теплом. В пабе уже сидят знакомые ему лица. Ветераны отдела тяжких преступлений похожи не на копов, а на какую-то группу поддержки бесполезных неудачников. Здесь Гиллман мрачно наблюдает, как Эрскин выступает перед Элли Нотманом, Брайаном Харкнессом и более молодыми офицерами, такими как Скотт Маккоркел, "компьютерный гений". Ему хочется избавить этого достойного молодого человека, а заодно и самого себя, от этой компании. Однако это не так просто.

– Ну, ладно, – заливается Эрскин. – выхожу я на сцену, а публика сразу начинает смеяться. Я и не подозревал, что Рикки Фултон за моей спиной корчил рожи.

Гиллман поворачивается к Харкнессу и рявкает так, что слышно и Ленноксу:

– Эта надутая крыса когда-нибудь заткнется, нахрен?

Ленноксу звонят, но это не Труди, а Аманда Драммонд.

– Как прошли похороны?

– Ужасно. Не стоило вообще туда идти. Сейчас я в гребаной "Ремонтной мастерской", – И он смотрит на Эрскина, стараясь не обращать внимания на Гиллмана, взгляд которого может убить. – Как бы я хотел бы оказаться где-нибудь еще.

– Если для тебя "Марчелло" подойдет под определение "где-то еще", присоединяйся ко мне.

– Ты не одна?

– Нет. Подруга не смогла прийти, у нее свидание. А я не хотела оставаться дома.

– Тогда ты только что спасла меня от той хрени, которую я и так слышу каждый день на работе. Уже выхожу.

И он направляется в туалет, прежде чем улизнуть через боковую дверь.

Винный бар "Марчелло" расположен всего в пятнадцати минутах ходьбы от "Ремонтной мастерской", сразу за лабиринтом многоквартирных домов в Саутсайде, возле Национального музея, но с точки зрения культурной разницы он мог бы быть и на другой планете. Мягкие диванчики, приглушенное освещение и картины на стенах делают его более привлекательным для представителей определенных слоев. Однако в нем чувствуется также и атмосфера какой-то безысходности, очевидная Ленноксу, когда он входит и оглядывается по сторонам. Кажется, здесь полно пар, которые отчаянно избегают тех людей, с которыми состоят в браке. Драммонд устроилась за угловым столиком, частично скрытым огромным растением юкки в горшке. Как всегда, скрытно ведет наблюдение, думает Леннокс. Он заказывает в баре бутылку мальбека и два бокала, а также просит двойной эспрессо.

Пошел на хуй этот Кит Гудвин. И Труди Лоу тоже.

Леннокс садится и наливает себе бокал.

– Что ты пьешь? – спрашивает он, глядя на ее почти пустой бокал.

– Риоху, – отвечает она, допивая вино.

– Мальбек подойдет?

– Давай. Как там в "Ремонтной мастерской"?

– Этим парням уже никакой ремонт не поможет, – говорит он, а затем, заметив, что она выглядит более расслабленной и оживленной, чем в последнее время, продолжает: – Мне нужна информация, Аманда.

– Нам всем она нужна, Рэй, – улыбается она.

– Я пытаюсь узнать как можно больше обо всей этой транс-фигне.

– А это срочно?

– Время есть, если ты сама свободна.

Подходит официант с его двойным эспрессо. Драммонд что-то обдумывает, а потом спрашивает:

– Ты не замечал, что Боб в последнее время какой-то странный?

Леннокс понимает, о чем она, но виду не подает.

– Например? Только не говори, что он хочет стать... полицейским.

Драммонд не разделяет его веселости.

– Ну, во-первых, его все время нет на месте.

– Думаю, он активно готовится к пенсии.

– Это очень непрофессионально, – говорит она с неподдельной досадой в голосе. – Я бы никогда так о нем не подумала.

Он хочет вернуть разговор к трансгендерам, но Драммонд напоминает ему, что собеседования на должность начальника отдела состоятся в понедельник. Видно, что ей хочется это обсудить. Леннокс неохотно соглашается. Они оба считают, что, кто бы ни получил повышение, это не повлияет на уважение, которое они испытывают друг к другу.

– Я у тебя столькому научилась, Рэй.

– Взаимно, Аманда. Я тоже от тебя узнал много нового.

Драммонд бросает на Леннокса оценивающий взгляд, пытаясь определить, издевается он или говорит серьезно. Очевидно, не в силах понять, как обстоит дело, она продолжает:

– Я не очень-то горю желанием проходить это собеседование.

– Не думаю, что к нему стоит относиться очень уж серьезно, – Леннокс потягивается и зевает, затем снова наполняет их бокалы. – Они, скорее всего, уже все решили. Не знаю, нужна ли мне вообще эта работа, – признается он и смотрит на кофе.

Драммонд делает круглые глаза.

– Но ведь это такая важная должность! Столько всего можно сделать! Нам нужно привлечь больше ресурсов на борьбу с тяжкими преступлениями! И раскрываемость у нас должна быть выше!

– Согласен, – Леннокс оглядывает картины на стенах. Похоже, это все местные художники, и не самые лучшие. – Но я сомневаюсь, что смогу эффективно продвигать все это, – резко отвечает он ей. – Возможно, Боб тоже начинал, как идеалист, а потом система его раздавила: вся эта истерия в таблоидах, политики-оппортунисты, карьеристы, прикрывающие свою задницу.

В воздухе повисает тишина – видимо, Драммонд, глубоко задумалась над его словами.

– Кстати, спасибо, что познакомила меня с Салли, – переводит Леннокс разговор на другую тему. Пришло время закинуться двойным эспрессо. Нужно взбодриться, и предпочтительно не кокаином, хотя за кофе он потом заплатит приступом изжоги. – Она мне действительно помогла в самый нужный момент, – Он трогает свой нос, как всегда делает, когда нервничает.

Зачем ты раскрываешь перед Драммонд свои уязвимые места? Она соперник, но нужна ли тебе работа, за которую вы конкурируете? Может, она скорее твой спаситель?

Получение Драммонд этой должности нанесло бы удар по множеству самолюбий, и хотя его собственное, скорее всего, тоже было бы ущемлено, возможно, стоило стерпеть этот сопутствующий ущерб, чтобы каждый день, приходя на работу, видеть лицо Дуги Гиллмана.

– Салли великолепный психолог, – подтверждает Драммонд. – Настоящий профессионал.

– Ты хорошо ее знаешь?

– Не так хорошо, как ты думаешь.

Леннокс улыбается и поднимает руки, но его тон остается язвительным.

– Да ладно, Аманда, давай рассказывай. В конце концов, я стал ее клиентом по твоей рекомендации.

– Дело в конфиденциальности.

Леннокс молчит, пожимает плечами и делает глоток кофе. Он уже холодный, но все еще щиплет язык.

Драммонд смотрит на него так, словно обдумывает, не уйти ли ей от ответа, но потом внезапно решается на откровенность.

– Я тоже была ее клиенткой, – признается она. – но тебе это известно.

– Ну, ты рассказывала мне о своей одержимости бывшим, но это твое дело, и я больше не буду совать нос в чужие дела...

– Конечно, будешь, Рэй, – громко смеется она. Это снимает напряжение между ними. – Мы ведь кто такие и кем работаем?

– Нет, просто...

– Что?

– Сложно представить тебя в этой роли. Ты всегда такая... уверенная в себе.

Она не позволяет себе даже иронично улыбнуться. Леннокс подозревает, что с момента ее последнего продвижения по службе что-то в Аманде Драммонд очень сильно изменилось. Может, она повзрослела. Или стала жестче.

– Я сходила только на пять-шесть сеансов. Этого было достаточно, – говорит она, теперь снова такая же застенчивая, как та его бывшая напарница, которую он помнит, и признается: – Ты знаешь, я немного зациклилась на Карле, моем бывшем. Салли мне очень помогла.

– Это тот парень из Данди?

– Да ... Я всем говорила, что он плохо пережил наше расставание, и это так и было... – она смотрит на него.

Леннокс ждет, что она скажет дальше.

–... но на самом деле я переживала этот разрыв еще сильнее. Мы расстались еще в Данди, перед тем, как я переехала сюда. Он не хотел меня видеть. Чтобы поскорее забыть его, я перевелась сюда. Но все никак не могла успокоиться. Как я сказала, я вела себя неразумно.

Это самая уничтожающая характеристика из лексикона Драммонд. Ну, возможно, хуже может быть только "непрофессионально". В тусклом свете бара Леннокс пытается оценить, насколько она действительно самокритична.

– Общение с Салли было очень полезным и многое мне прояснило, – утверждает она. – Оно позволило мне расставить все по местам.

– И где эти места?

– В прошлом.

Леннокс сразу же думает о Труди, о том, как они, кажется, оставляют друг друга именно там. Он наблюдает, как Драммонд выпрямляется в своем кресле, становясь еще более напряженной. Она окидывает его оценивающим взглядом. Повисает неловкое молчание.

– О чем ты думаешь? – спрашивает она.

– О том, что ты меня теперь все чаще спрашиваешь, о чем я думаю.

Это снова напоминает ему о Труди, да и вообще о каждой женщине, с которой он когда-либо встречался.

– Ладно тебе, Рэй, – Драммонд хихикает.

– Сказать честно?

– Конечно, – Ее глаза блестят.

Учитывая вероятную неверность Труди, Леннокс не видит причин не вспомнить когда-то уже испытанное взаимное притяжение между ними. Тем более что с момента ее последнего повышения они находятся в одном звании.

– Я думаю, что мне следовало как следует поцеловать тебя в тот раз в пабе во время отвальной Джинджера, когда у меня была такая возможность, – говорит он, вспоминая ту ночь. Они тогда вместе ушли из бара. Тогда они не переспали, хотя, как это часто бывает, многие предполагают, что это было именно так.

– Ну, – оглядывается Драммонд. – у тебя еще есть такой шанс.

Когда Леннокс собирается заговорить, Драммонд прижимается губами к его губам. Он чувствует ее язык у себя во рту, и они долго целуются взасос, ощущая не только физическую, но и психологическую близость. Он чувствует, как его член напрягается, и представляет, как в это время увлажняется ее влагалище.

Когда они отрываются друг от друга, она гладит его по лицу. Она пристально смотрит ему в глаза.

– Ты кажешься таким сильным и в то же время таким хрупким.

Это Леннокс тоже слышал практически от каждой женщины на протяжении всей своей взрослой жизни. Хотя мужчинам это удается редко, все они чувствуют в нем того испуганного маленького мальчика в туннеле, пока он пытается выглядеть крутым, невозмутимым полицейским. На этот случай у него есть дежурная фраза.

– Ты только что описала каждого человека в мире.

Она, кажется, не слышит его, только смотрит прямо ему в глаза.

– Мы едем ко мне или к тебе?

В голове Леннокса всплывают картины его разгромленной квартиры: раковина, полная грязной посуды, куча коробок из-под еды навынос, и, самое главное, кровать, которая, хотя и кажется ему самому нормальной, постороннему показалась бы сырым и затхлым болотом. Поэтому они едут к ней, и только там до него доходит, что на самом деле в его квартире сейчас все прибрано в рамках подготовки к возвращению Труди, и для его опасений не было оснований.

Леннокс удивлен тем, насколько функциональна квартира Драммонд: никаких декоративных панелей, растений, ковров и мягкой мебели, которые женщины используют с таким вкусом и мастерством, чтобы сделать дом по-настоящему уютным. Это безупречно чистая версия его квартиры, лишенная какого-либо стиля или чувства эстетики. Читая его мысли, она говорит:

– Я еще тут ничего не делала. Квартира съемная, и я планировала уже съехать, но пара хороших вариантов отвалилась.

– Понятно.

– Пойдем в постель, – говорит она.

Леннокс только и может, что коротко кивнуть. Он понимает, что инициатива полностью на стороне Драммонд. Хотя, возможно, в его случае с женщинами всегда так. Вроде он и не обделен женским вниманием, но сам всегда более увлечен преследованием сексуальных маньяков, чем сексуальных партнеров. Эта мысль ужасна, и она затмевает любые воспоминания о Труди, которая уже кажется фигурой из далекого прошлого.

В отличие от минимализма остальной части квартиры, кровать Драммонд представляет собой роскошное ложе королевских размеров с великолепным твердым матрасом. Когда Леннокс раздевается и залезает в постель, он потрясен ее невероятным комфортом. Он чувствует себя, как в пятизвездочном отеле.

– Крутая кровать.

– Вот на этом я никогда не экономлю, – говорит она, залезая с ним под одеяло. Она очень худая, с маленькими грудями, которые кажется, состоят из одних сосков. Плавная уверенность ее движений возбуждает его. Это даже как-то не вяжется с тем, что она часто довольно плохо одевается. – Тут проводишь треть своей жизни. Прикинь, что можно устроить тридцать три процента своей жизни всего за несколько тысяч? Это просто гроши! Если бы с остальными шестьюдесятью семью было так же просто!

– Никогда не думал об этом с такой точки зрения, – отвечает он.

Драммонд придвигается ближе к нему под одеялом, и они снова целуются, прежде чем крепко обняться, к чему их толкает не только эротическое влечение, но и холод. Когда они согреваются, Леннокс целует ее все крепче. Драммонд отвечает, возможно, также понимая, что это может помочь сделать их первый раз чем-то запоминающимся. Он начинает легонько прикасаться к ней, позволяя ее телу делать всю работу. Интенсивность ощущений нарастает медленно, но неумолимо. Сначала он думает, что они оба могли бы кончить таким образом, но внезапно Драммонд это кажется слишком интимным, и она просит

– Трахни же меня...

Он входит в нее, наблюдая, как ее кожа быстро краснеет под его движениями. Она не издает ни звука, но, кажется, кончает, потому что ее дыхание меняется, а глаза затуманиваются. Затем напряжение покидает его собственное тело, когда он достигает кульминации, и его внезапно захлестывает безумная ярость, взявшаяся ниоткуда, чего он никогда не испытывал ни с Труди, ни с какой другой женщиной.

Когда они лежат в объятиях друг друга, он чувствует, как в ее теле нарастает напряженность. Наконец, она отодвигается от него. Он надеется, что его необъяснимый гнев показался ей всего лишь страстью. Ночная тьма окутывает комнату, и он чувствует, как она засыпает. Он лежит без сна, не понимая, уйти ему или остаться. Наблюдает за ее тонкой фигурой, которая, кажется, находится где-то далеко от него в этой необъятной кровати. Ее тело кажется невесомым на твердом матрасе. Кажется, она уже спит, и хотя она отвернулась от него, он чувствует, что ее лицо напряжено. Поддавшись усталости, он позволяет себе провалиться в бездну сна.

Это тело в кровати рядом с тобой... кто это... имеет ли это хоть какое-то значение? Ты привязываешься к одному человеку, к одному городу, как корабль к причалу в порту. Но это может быть любой причал, любой порт. И ты видишь, как все они проносятся мимо, лица женщин, с которыми ты занимался любовью, и мужчин, которых ты навсегда отправил за решетку... и ты понимаешь, что все это не имеет к ним никакого отношения, все дело в тебе самом...

...слабый свет ... ты видишь ее лицо... оно вдруг оказывается большим, мужественным, небритым... оно поворачивается к тебе и произносит с акцентом жителя Уэст-Мидленда: "Клевый велик!"

Паника. Сердце бешено колотится в груди, когда он, ошарашенно моргая глазами, просыпается в незнакомой комнате и кровати. За несколько секунд реальность окружающего мира возвращается к нему. Драммонд. Вот она лежит рядом с ним, отвернувшись. Его охватывает страх. Она лежит в том же положении, будто совсем не двигалась во сне.

Он слышит прерывистые звуковые сигналы, которые издает его телефон на полу. Сквозь ставни сочится тусклый свет. Он спускает ноги с кровати. Имя "Труди" на экране сейчас кажется жутко нереальным, будто звонок с того света. Шальная мысль: а может, у нее тоже телефон сломался...

Он встает и идет через темную комнату к двери.

– Труди... – хрипит он, глядя на худую фигурку в постели, смутное шевеление под одеялом теперь кажется настоящим землетрясением.

– Я только что приехала из Королевского госпиталя, – говорит она. – Мой отец умер.

Когда же началось все это безумие? Для нее – во Французских Альпах, а для меня – еще раньше. Мое последнее счастливое воспоминание о родном Тегеране приходится на время Мухаррама, праздника в честь Имама Хусейна, внука Пророка. Он был убит Язидом, тогдашним правителем страны. Мухаррам, приходящийся на первый месяц исламского лунного календаря, является очень умиротворяющим праздником. Мы, иранские шииты, относимся к нему более созерцательно, чем большинство жителей арабского и мусульманского мира. Одетые в черную одежду скорбящие идут пешком, часто многие километры, в мечети, расположенные в других городах. Они молятся, зажигая свечи в память о Хусейне и прося Бога исполнить их желания.

В наши дни Тегеран слишком часто окутан смогом. Опасное загрязнение окружающей среды охватило многие районы города, где зловоние химикатов и разложения отходов уничтожает ароматы шафрана, шалфея и цветущих деревьев. Каждый год, когда воздух становится холоднее, в эти безветренные дни пары, выделяемые автомобилями и заводами, зависают между вершинами живописного горного хребта Альборз, который охватывает город подобно полумесяцу. Эта густая завеса смога превращает заходящее солнце в желтоватую монету. Теперь в некоторые дни с того выгоревшего места, где находился наш старый дом, вдалеке можно увидеть только размытые очертания высотных зданий и телебашню Милад.

Когда я был двенадцатилетним подростком, это было не так. Ребенком я всегда любил Мухаррам за его ощущение единения богатых и бедных, старых и молодых. Семьи, жившие в достатке, как мы, готовили еду в больших кастрюлях и раздавали ее беднякам по соседству. Когда я последний раз присутствовал на Мухарраме, меня звали Араш Ланкарани. Моя четырнадцатилетняя сестра Ройя и я были частью группы подростков на нашей улице, которые были заняты обычным для этого времени года делом, предлагая проходящим мимо скорбящим и пожилым женщинам шоле зард, сладкий рисовый пудинг с шафраном, традиционный персидский десерт, на котором корицей написаны имена нашего Пророка и имамов.

Наш дом был не самым большим, но, безусловно, одним из самых красивых в нашем районе, который в это время года был полон уличных торговцев. Перед ним росло огромное, раскидистое железное дерево, которое, казалось, танцевало на тихом ветру. В воздухе царила атмосфера волшебства и одухотворенности. Мы во многом были избавлены от дыхания смерти, которое коснулось многих прилегающих улиц. Наш райончик казался островком радости в том, что часто казалось морем страданий. Я всегда был крупным для своего возраста, а в двенадцать лет у меня уже пробивалась щетина. Несмотря на то, что война закончилась и меня больше не могли посадить в один из автобусов, чтобы отвезти на поля сражений в качестве человеческой жертвы, мой рост беспокоил моих родителей – Фарибу, преподавательницу английского языка в университете, и Маздака, журналиста, работавшего в арабском информационном агентстве. Они все еще боялись, что меня призовут в корпус стражей исламской революции, и настаивали, чтобы я всегда носил с собой копию свидетельства о рождении.

Мои родители были либеральными интеллигентами, и в репортажах отца содержалась критика режима религиозных фундаменталистов. Однажды полиция и стражи исламской революции в зеленых бейсболках пришли к нам домой и забрали несколько иранских и зарубежных книг и видеофильмов. Они открыли богато украшенный темно-красный лакированный бар отца, но не обнаружили ни виски, ни джина, которые он незаконно привозил из своих путешествий. Алкоголь был предусмотрительно спрятан в подполе. Видимо, его предупредили о возможном визите. Все, что хранилось в шкафчике, – это его набор из пяти арабских ножей с костяными рукоятками в красивой коробке, купленный на базаре в Хартуме. Они выглядели, как классические средневековые ближневосточные ятаганы: кинжалы с изогнутым лезвием, расширяющимся к кончику, длиной от десяти до тридцати сантиметров.

Я помню, как громко говорили эти незваные гости, и мать по просьбе отца вывела нас с Ройей в сад за домом. Мы были напуганы, но вскоре охранники и полиция ушли, а отец, с улыбкой на все еще напряженном лице, позвал нас обратно в дом.

К счастью, такое происходило нечасто. Мать содержала наш красивый, благоухающий дом в идеальной чистоте, постоянно полируя восхитительные деревянные панели в прихожей и гостиной, и, конечно же, бар, составлявший гордость и радость отца. Но самыми главными объектами ее усилий по наведению блеска и красоты были большой стол из красного дерева, за которым мы ели, семейный гарнитур из четырех стульев и полки в гостиной, где хранились настоящие сокровища нашей семьи. Это были врата в другие миры, которые мы называли попросту "книгами". Я, как и Ройя, много читал с самого раннего детства. Нас с сестрой всегда поощряли обсуждать вопросы, выходящие за рамки того, что, по моему мнению, было нормальным для наших лет. Я больше всего на свете любил сидеть в той прекрасной комнате и читать. В то время я только начал читать "Кузину Бетту" Бальзака, поскольку мои родители поощряли меня изучать английский. Отец предпочитал книги на этом языке.

– Эти клоуны, – сказал он, указывая на улицу, очевидно, имея в виду стражей исламской революции в зеленых рубашках. – едва понимают фарси, не говоря уже об английском.

В тот Мухаррам, когда солнце зашло, мы послушно убрали наши лотки, готовясь последовать за скорбящими, которые направлялись в мечети, где мы послушаем ноху, траурные песнопения, и попробуем традиционную еду назри. Эту часть дня я любил больше всего. Нет ничего более восхитительного, чем когда в мечети выключают свет и люди начинают молиться и произносить дуа. Я делал то, что и всегда в этот день последние несколько лет, – спокойно сидел, думая о своей жизни и о том, чего я мог бы достичь. Может быть, я напишу великие книги – такие, как в библиотеке отца. В то время я был потрясен историей кузины Бетты, мстительной старой девы, которая разрушает все вокруг себя, и подлой Валери. В тот день, сидя в мечети с сестрой, я и подумать не мог, что больше никогда не познаю такого мира и покоя.

Разумеется, я глубоко заблуждался.

По дороге домой мы услышали отдаленный, но зловещий шум толпы. Мы увидели поднимавшийся к небу дым. В тот момент казалось одновременно неизбежным и немыслимым то, что это коснется именно нас. Но так оно и было. Мы пробрались сквозь толпу со все возрастающим ужасом и обнаружили, что наш дом сгорел дотла, а родители мертвы. Я почувствовал себя физически больным, как будто меня, как болезнь, поразил ужас соседей, кричащих на улице вокруг нас. В ушах стояли насмешливые вопли стражей. Все это происходило в том самом месте, которое всего несколько часов назад было полно радости. Я посмотрел на усыпанное звездами небо. Когда-то оно приводило меня в восторг. Теперь я видел в его сверкании только предательство. Сестра крепко схватила меня за руку и закричала:

– НЕТ! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ... – так громко и пронзительно, что все вокруг ненадолго замолчали. Затем она отпустила мою руку и рухнула на тротуар.

День четвертый

ПЯТНИЦА

Он не может ее взять за руку. Эта тропинка такая узкая, что за ней можно идти только друг за другом.

Да она бы и сама, наверное, не позволила.

Погода быстро меняется, пока они идут по длинной извилистой тропе, поднимающейся вверх по крутому склону. Тропинка резко поднимается и сворачивает, поэтому можно до последнего момента не заметить приближающейся угрозы. Возможно, поэтому Рэй Леннокс и Труди Лоу не видят опасности, уже поджидающей их. Загораживая свет, надвигаются угрожающего вида черные тучи и обрушиваются на них потоками дождя. Прогноз погоды ничего такого не обещал, и у них нет непромокаемой одежды. Оба насквозь промокают к тому времени, как добираются до деревни. Труди, похоже, все равно – она в каком-то оцепенении бредет вверх по грязной тропинке, мокрые волосы прилипли к голове.

Прогулка была настолько напряженной, что натиск стихии кажется Ленноксу неизбежным ее продолжением. Слова "Дин" и "Аманда" в течение нескольких часов грозили сорваться у него с языка. Невозможно узнать знать об одном из них, не сказав о другой.

Драм–Аманда... какого хрена...

Леннокс пытается убедить себя, что его нерешительность, по крайней мере отчасти, оправдывается тем состоянием, в котором находится Труди. Если она и заговаривает, это все бессвязные речи о ее отце, сопровождаемые горькими слезами.

Впереди виднеется коттедж Джеки и Ангуса, длинный белый домик с отремонтированной шиферной крышей. Здесь они оказались по странной прихоти двух страдающих, растерянных людей. Это он в отчаянии предложил провести время где-нибудь, где они могли бы поговорить о смерти ее отца и, возможно, вернуть отношения в прежнее русло. Прервать, наконец, это долгое молчание, которое, подобно этим нависающим над головой тучам, заполняет пустоту, оставшуюся после того, как любовь ушла. Однако все пошло не совсем так. Во время этой бесцельной прогулки Леннокс внезапно осознал, что они проходят мимо поместья семьи Ричи Галливера, и взволнованно рассказал ей об этом. По его просьбе они остановились и подошли ближе, чтобы осмотреться, пока не услышали лай собак, вынудивший их отступить. Труди даже не казалась встревоженной, и он принял ее спокойствие за молчаливое согласие.

С тех пор она почти все время молчала, и он все острее чувствовал, как сильно облажался, а напряжение между ними продолжало нарастать.

Ты подводишь ее сейчас, когда ты ей особенно нужен.

Ты не можешь исправить того, что случилось.

Ты и себя самого не можешь изменить.

Промокшие, они возвращаются в коттедж, собираясь обсушиться и согреться у огня. Но когда Леннокс выходит через заднюю дверь во двор, где красуется большая деревянная конура с надписью над входом "КОНДОР", он обнаруживает, что дрова, хранящиеся в пластиковом контейнере с сорванной крышкой, тоже намокли. Растопка, конечно же, сгорает, так и не сумев зажечь их. Сквозь уныние Труди, наконец, прорывается раздражение. Обхватив себя руками и шмыгая носом, она оглядывает холодный коттедж.

– Давай вернемся, Рэй. Ничего не получится.

Леннокс не знает, имеет ли она в виду огонь или их отношения, и не может заставить себя уточнить. Он внезапно начинает как-то плохо соображать.

– Но мы же были... э, ты уверена?

– Да, – отвечает она с убийственным спокойствием. Ее глаза превратились в две узкие щелочки. Внезапно она хлопает себя по груди. – Я хочу уйти отсюда. Сейчас.

– Хорошо, вернемся в город и перекусим, – уступает Леннокс, видя, что она уже начала собираться и бросает свои вещи в сумку.

Ее отец, Дональд Лоу, всегда был сильным, подтянутым мужчиной. Он души не чаял в своем единственном ребенке. Ленноксу кажется, что Труди, должно быть, думает о том, что он никогда не увидит, как она выйдет замуж. Никогда не узнает, сколько детей у нее будет.

Понятно, что ее сердце разбито. А ты... ты все никак не решался. Всегда находились какие-то причины. А теперь уже слишком поздно.

Он наблюдает, как она швыряет в сумку одежду, которую недавно так аккуратно складывала. Он всегда чувствовал ее любовь к себе, ее "солнечному лучику"¹⁰, как она его называла. Да, ненадолго отвлекаясь от изнуряющих расследований, он может быть нежным и любящим мужчиной, но она уже давно поняла, что такие передышки мимолетны. С усилием застегнув молнию на сумке, Труди направляется на кухню. Она смотрит на Леннокса, который теперь сидит в кресле и смотрит в окно. Труди достает мандарин из пакета с продуктами, которые они купили ранее в деревенском магазине. Он кислый, и она морщится и выплевывает его в мусорное ведро. В этот момент их взгляды ненадолго встречаются, а потом оба снова быстро отводят глаза.

Когда любовь угасает, ее сменяет чувство долга и ноющая досада. В последнее время ее самой сильной эмоцией, казалось, была приторная жалость, которая раздражала его. Но теперь появилось презрение. Так как Леннокс постоянно выставлял себя эмоционально ущербным человеком, который зря тратит ее время и никогда не сможет справиться со своими психологическими проблемами, Труди поняла, что растрачивает свою жизнь впустую, ожидая, пока он изменится.

Они едут назад в Эдинбург в полном молчании. Труди, вьющиеся волосы которой уже высохли, большую часть пути смотрит в окно. Пока они едут на юг, полуденное солнце начинает пригревать. По обе стороны дороги тянутся голые и темные поля. Кое-где еще виднеется изморозь. Одинокие, тусклые облака тянутся к горизонту по низкому сереющему небу. Они видят слабые городские огни, которые все еще далеко, и обоим хочется поскорее вернуться домой. Выбраться из этой машины. Осознавая, насколько все запутано, Леннокс понимает, что она разделяет его чувства.

Разве она выглядит так, будто трахается с кем-то другим? Можно ли хоть что-то сказать, когда она в таком горе? Конечно же, нет. Какого хрена ты... кто, мать его, этот парень, который утешает ее, когда это должен был делать ты?

Какой-то говнюк пиздит что-то там про газоснабжение, а тебя чуть не сбивает гребаный маньяк, пока ты пытаешься найти того, кто отрезал яйца этому ублюдочному расисту...

Дин Слэттери, чистокровный папистский ублюдок в двух или трех поколениях из какой-то сраной дыры, крутится тут в нелепом костюме от "Армани", ездит на "БМВ", хренов член правления газоснабжающей компании, думает, что он тут звезда...

...стоп... хватит... прекратить этот бред, тебе он не к лицу. Оставь расизм и подобные шуточки почти уже вымершим неудачникам типа Гиллмана, которые думают, что мы смеемся вместе с ними, когда на самом деле мы смеемся над ними.

Сидя с кривой улыбкой, Леннокс все думает:

На самом деле ты довольно унылый, тупой придурок, не так ли? Чуть отвлекся, расследуя убийство, а папский ублюдок тут как тут, мою женщину охмуряет... отрезать этому гребаному газовщику его грязный член, они же там все крупный рогатый скот ебут... ха-ха-ха... ну и бред... я, мать твою, совсем уже съехал... МНЕ НУЖНО, СУКА, СРОЧНО ВЫПИТЬ И НЮХНУТЬ, БЛЯ, КОКАИНУ.

Когда они въезжают в город мимо одного из унылых торговых центров на окраине, он спрашивает:

– Куда ты хочешь поехать?

Труди только плечами пожимает.

Она раздавлена горем. С отцом они были очень близки. Папистская сволочь на "БМВ" воспользовался ее слабостью. Она поймет это, когда придет в себя. А ты потом навестишь это гребаного католического ублюдка. Этот самодовольный гребаный бомжара из Лохенда, за "хибсов" он болеет, сука... засунули одного паршивого урода в костюм и назвали исполнительным директором... исполнительный, мать твою, директор по испусканию газов...

Открыв приложение на телефоне, он выбирает ресторан на Виктория-стрит, который нравится им обоим, и заказывает столик. Когда они прибывают в двухэтажное заведение, подобострастный официант провожает их к столику у окна на первом этаже. Их резкий, жесткий тон и отрывистые жесты буквально стирают улыбку с его лица.

Приносят еду. Все вкусно, но они едят без удовольствия. Оба хотят уйти как можно скорее, и очевидно, что официант сожалеет о том, что усадил их на видном месте, где их вид явно не привлекает новых клиентов. Молчание между ними превращается в черную дыру. Леннокс спрашивает ее об отце.

Сейчас для нее важно о нем говорить.

– Я никак не могу с этим смириться, Рэй, – говорит она, впервые по-настоящему обращаясь к нему. – Он был самым добрым человеком, которого я знала, и он так сильно любил маму и меня. Мне так больно. Кажется, мне никогда не оправиться.

Леннокса снова охватывает желание напиться. Он вспоминает о своих непростых отношениях с собственной матерью. Как они окончательно испортились после смерти отца и ее романа с его лучшим другом Джоком Эллардайсом.

Хреновы родственники. Лучшие из них так рано умирают. А худшие все живут и живут.

Труди. Она трахается с кем-то другим. А произошло это потому, что тебя никогда нет рядом.

Леннокс может лишь сжать ее руку. Но смотреть на нее и думать о том, что она была с этим Дином на "БМВ", – слишком невыносимо. Поэтому он смотрит в окно на мокрые каменные плиты. Затем, краем глаза, замечает в этом неожиданном месте знакомую фигуру. Приглядевшись повнимательнее, на другой стороне улицы он видит Дуги Гиллмана, идущего к своей машине.

Этот чувак точно тут за кем-то следит!

–... папа любил маму всем сердцем. Однажды он сказал мне: "Когда я впервые увидел твою маму с друзьями в бальном зале, я понял, что никогда в жизни не видел ничего более прекрасного"... они были так преданы друг другу... Я так волнуюсь за маму, слава Богу, она остановилась у тети Кэти... Мне нужно туда поехать...

Но кого же он тут высматривает?

Тут из бара напротив выходит Аманда Драммонд в длинном пальто и шерстяной шляпе. Она переходит улицу с темноволосой женщиной низкого роста, которую Леннокс сначала принимает за Джилл Гловер, но, возможно, это и не она. Гиллман ждет, пока они пройдут, а затем следует за ними. Леннокс глазам своим не верит.

Гиллман, бля, что, следит за Драммонд? Быть не может! А кто та, вторая?

–... но зачем я тебе об этом говорю? Тебе же совсем неинтересно.

Он смутно понимает, что Труди все еще что-то говорит.

– Что?..

– Ты ведь даже не слушаешь меня! – И она вырывает у него руку.

– Извини... я кое-что увидел.

– Что именно, Рэй? Что ты такого увидел? Что бы это ни было, это точно была не я.

– Это... – Он смотрит на нее. – Нет, ничего.

– Нам пора, – говорит она, махнув рукой официанту, чтобы тот принес счет. – Точнее, – Она снимает обручальное кольцо и кладет его на стол, – это мне пора. А ты расплачивайся. До свиданья, Рэй, – И она встает и уходит.

– А что ты такого увидела? Случайно не "БМВ"?

Труди на секунду замирает, но потом идет дальше. Не оборачиваясь, она выходит в дверь.

Другие посетители, в основном офисные работники, и обслуживающий персонал теперь не сводят глаз с Леннокса, убежденные, что от него добра не жди.

– Труди... – Леннокс вскакивает, подавая знак официанту, который и так торопится со счетом. Он снова смотрит в окно. Гиллман и Драммонд не видно. – Бля... – Он поворачивается, чтобы выйти и догнать Труди, но жужжание телефона подсказывает ему, что он оставил его на столе.

СУКА...

Он возвращается и хватает мобильный вместе с обручальным кольцом. На экране мигает надпись: "звонит ХОЛЛИС".

Что-то заставляет Рэя Леннокса ответить. Может, это из-за того, что официант еще только распечатал счет и кладет его на серебряный поднос с терминалом для оплаты, или, возможно, тут дело в прирожденной глупости мужчин, в их крайне эгоистичной вере в то, что они, подобно богам, могут во всем разобраться, что у них есть безграничные возможности исправить любую, даже самую безнадежную ситуацию.

– Марк... – рассеянно отвечает Леннокс, наблюдая, как Труди удаляется по улице.

А он не может ее догнать.

В трубке раздается громкий голос Холлиса.

– Я выписался, но никогда еще мне не было так больно, Рэй. У меня в заднице, бля, будто граната взорвалась. Они сказали мне, что им пришлось сделать: они удалили эти гребаные варикозные вены и пересадили кожу с бедра прямо в очко...

– Ебать... – Официант направляется к нему.

– Я на обезболивающих. Это был пиздец какой-то, и я свалил оттуда нахуй!

– С тобой есть кто-нибудь? – спрашивает Леннокс, пока официант протягивает ему счет и терминал для оплаты картой.

– Да я сам справлюсь, приятель, – заявляет Холлис. – У меня есть сестра, которая любит поухаживать, но я ее к себе не подпущу, потому что она мне все мозги выебет. А бывшая... да что о ней говорить. Что касается братьев, то ты сам их видел. Они полезные ребята, если я столкнусь с фанатами "Вест Хэма" в туннеле Ротерхит или захочу послушать бесконечные шутки о моей болезни, но настоящей эмоциональной или практической поддержки от них не дождешься.

– А коллеги? – спрашивает Леннокс, вставляя карту в аппарат, и придерживает его, чтобы ввести пин-код, зажимая при этом телефон шеей и плечом.

– Их я меньше всего сейчас хочу видеть, друг, – голос Холлиса звучит приглушенно.

– Сколько тебе придется быть дома? – Он нажимает первую цифру, 1, чувствуя на себе взгляды других посетителей, которые ждут, пока он уйдет. Он натянуто улыбается официанту, лицо которого стало непроницаемым.

– Говорят, пройдет недели две, прежде чем я начну чувствовать себя более нормально.

– Ладно, приятель, – Телефон, кажется, вот-вот упадет, когда он набирает цифру 8. – Я продолжу следить за этими ублюдками и дам тебе знать, если что удастся нарыть, – Он набирает 7. – Пока новостей нет, – И он набирает 4¹¹.

Когда Леннокс снова подносит телефон к уху, на терминале появляется надпись "ПОДКЛЮЧЕНИЕ К СЕРВЕРУ", и он слышит, как Холлис говорит:

– Мне, конечно, было не до того, но я сделал несколько звонков. И знаешь, что, Рэй?

– А? – спрашивает Леннокс, почти удивленный, когда на экране терминала появляется сообщение "УСПЕШНО".

Голос Холлиса похож на рычание какого-то раненого зверя.

– Берегись этих пидоров из отдела внутренних расследований. Ублюдки здесь уже тоже что-то разнюхивали. Этим долбоебам платят как раз те, за кем мы охотимся. Я, бля, в этом просто уверен.

– Понял, друг... давай, до связи, Марк.

Рэй Леннокс выхватывает карту из автомата и, отключив телефон, выбегает из ресторана. Официант и другие посетители с облегчением наблюдают, как эта ходячая проблема исчезает за стеклянными дверями.

В погоне за Труди Леннокс выбегает из ресторана. На тихой улице, освещенной слабым светом уходящего дня, только какая-то пара, идущая под руку. Затем появляется шумная, агрессивная группа парней, с вызовом занимающая весь тротуар. Они настороженно хмурятся, проходя мимо Леннокса, неуверенные, хищник перед ними или жертва. Занятый другой целью, он оглядывает улицу и не обращает на них внимания. Труди нигде не видно.

Он набирает ее номер, но звонок снова попадает на автоответчик.

Вверх к мосту Георга IV или вниз к Грассмаркету?

Грассмаркет.

Он спускается вниз и поворачивает в старую мощеную улицу. Там у пабов стоят студенты и туристы, курят, пьют и болтают, словно чего-то ожидая.

Но Труди нигде нет.

Поймав такси, он направляется в ее квартиру в Марчмонте. Он понимает, что сделал ошибку: очевидно, что она поднялась по мосту Георга IV и направилась через парк Медоуз. Но интуиция его не подвела: когда он приезжает к ней домой, ее и там нет. Он снова звонит, но с тем же результатом.

Она у этого Дина на "БМВ"... хотя нет, у матери...

Но она ведь сказала, что ее мать остановилась у ее тети. А где, бля, ее тетка-то живет?

Он пишет сообщение:

Милая, прости меня. Я совсем замотался с этим делом.

На удивление, почти сразу приходит ответ:

Иди на хер. Ты только смотришь мимо меня и звонишь той бабе в Лондоне.

Прочитав его, он испытывает странное облегчение. По крайней мере, хоть какой-то контакт. Может, все еще удастся исправить.

Это никакая не баба, а Марк Холлис. Он мой коллега из полиции Лондона. Где ты?

Да мне похуй. Не звони мне. Никогда. Ты меня задолбал. Я не хочу за тебя выходить. Я не хочу тебя видеть. Не твое дело, где я и с кем. Иди на хер.

Что за хуйня такая...

Его охватывает ярость.

Она сама это начала!

Он зло печатает:

ВЫХОДИ ТОГДА ЗАМУЖ ЗА СВОЕГО ЕБАРЯ НА "БМВ"

Он направляется обратно домой, весь взвинченный, его колотит от напряжения. В шкафу на кухне его дрожащие пальцы нащупывают бутылку водки, затем набирают номер, который он уже много раз удалял. Стереть его из списка контактов, конечно, легко, вот только в памяти он засел крепко.

Его дилер кокаина, Алекс, приезжает минут через двадцать. Проверив, что на лестнице нет никого из соседей, Рэй Леннокс впускает его. Сразу становится понятно, что Алекс зря времени не терял. Он явно больше сам не принимает свой товар. Вместо традиционной неряшливой толстовки с капюшоном на нем элегантный клетчатый костюм-тройка с рубашкой на пуговицах. Волосы у него теперь подстрижены короче и зачесаны назад, щетина на подбородке ухожена. Но Леннокса мало заботит это удивительное превращение. Его интересуют только пять грамм кокаина, которые привез Алекс.

– Ну как, все нормально? – спрашивает Алекс, настороженно глядя на клиента.

– Да.

– Ты, по-моему, и так уже на взводе... уверен, что тебе нужен товар?

– У меня уже есть психотерапевт, – говорит Леннокс, вспоминая встречу с Салли, которую он мысленно уже отменил из-за того, что уехал с Труди. – Забавно, но она никогда мне не пытается загнать кокс.

Алекс достает пять маленьких пластиковых пакетиков и кладет их на кофейный столик.

– Намек понял, Рэй, но если когда-нибудь захочешь поговорить, то знаешь, как меня найти.

– Бля, ты что, уже другую работу нашел? Ты здесь для того, чтобы потакать порокам, а не излечивать от них!

– Я сейчас мало кого обслуживаю, только самых надежных клиентов. – Алекс мрачно кивает, а затем добавляет: – Ты в их числе. Я в прошлом году поступил в Университет Эдинбурга, где теперь изучаю историю Средних веков.

– Рад за тебя, друг, – отвечает Леннокс. – Действительно рад... но, если ты не против...

– Не уверен, что вообще стоило это делать, – И Алекс смотрит на пакетики на столе. – Я серьезно, чувак, мы все должны помогать друг другу. Но учеба такая дорогая, и если ты не получишь дурь от меня – а это, между прочим, товар высшего качества – найдутся другие...

– Это точно, – рявкает Леннокс, а Алекс поднимает руки и выскальзывает за дверь, пока хозяин созерцает свои покупки на стеклянном кофейном столике.

Он нарезает одну дорожку. Скоро у него встреча с Салли Харт, но разве что одну... он жаждет кайфа, нуждается в той иллюзии силы, которую принесет наркотик. Он сворачивает в трубоку хрустящую двадцатку. Потом откладывает ее в сторону. Он понимает, что пропустил бы встречу с Салли, если бы Труди не ушла.

Труди... какого хера...

Он вспоминает своего наставника из группы анонимных наркоманов, пожарного Кита Гудвина. На самом деле ментор из него был хреновый. Это большое, круглое улыбающееся лицо, отпускающее банальности вроде "Работайте по программе, проходите все этапы..." До встречи еще больше часа. Он звонит Драммонд, но та не отвечает. Он думает о Гиллмане: почему же он следит за ней? Что, бля, вообще происходит?

Он звонит Гловер под предлогом уточнения какой-то детали по делу, но на самом деле для того, чтобы узнать, с Драммонд ли она.

– Джилл, ты в офисе?

– Рэй... Я думала, ты взял отгул. Да, еще работаем по связям Галливера с Национальной службой здравоохранения. Он очень хорошо заметал все следы.

– Ладно, дай мне знать, если что-то появится.

– Конечно. Как там милый Пертшир?

– Сыро, как всегда, – отвечает он, отключается и смешивает себе порцию водки со льдом.

Это была не она... но это не значит, что Гиллман не следит за Драммонд... Аманда... мать твою...

Труди...

На глаза наворачиваются слезы. Он чувствует, как они просачиваются сквозь сжатые веки.

Ты, ушла, сучка... я бы все уладил... твой отец ... Аманда... ебать-копать ...

Он смотрит на свернутую трубочкой купюру, затем хватает ее, сует в ноздрю и занюхивает дорожку. Ему кажется, что слезы вдруг втягиваются обратно. Он открывает на ноутбуке реестр преступников на сексуальной почве, просматривает фотографии "зверей", надеясь на то, что один из тех трех, напавших на него в туннеле много лет назад, внезапно выпрыгнет из этой череды лиц, мелькающих в его мечущемся сознании. Его душит ярость. Переходит на какой-то порносайт и ищет кого-то, похожего на Драммонд, затем на Мойру Галливер, они обе такие худые; он бы хотел посмотреть, как Мойра, еще более худая, чем Драммонд, за исключением груди, выглядела бы обнаженной... но его внимание отвлекает девушка, которая напоминает ему кого-то, хотя он не может точно вспомнить, кого. Он вдруг в ужасе останавливается, понимая, что эта девушка – его племянник Фрейзер.

Ебаный в рот...

Он переключается на порносайт с трансгендерами... одна особа там немного похожа на Труди... затем на Драммонд... мальчик-девочка с суровым лицом, которого жестоко трахают в задницу огромным дилдо, которое одето на женщину, похожую на Салли Харт, его психотерапевта... Только когда из него вырывается оглушительный оргазм, сопровождаемый потоком спермы, он осознает, что мастурбировал, а онемевший член опадает в его руке.

Он ищет в телефоне контакт Салли и смотрит на ее фотографию. Натянутая, хотя все равно лучезарная улыбка. Пора уходить. Он на секунду останавливается и увеличивает изображение.

Женщины так неосознанно наполняют твою жизнь прекрасным.

Интересно, знают ли они сами об этом.

Они ведь так много знают.

Я пытался попасть в пылающее здание, чтобы спасти маму и папу, но меня удержала семья Сартур, жившая напротив. Они передали Ройю и меня нашей тете Лиане, которая тоже приехала. Как и у стражей, ее лицо почти ничего не выражало.

Две женщины из семьи Сартур, подруги моей матери, помогли Ройе подняться. Она все еще плакала, но уже тише, с прерывистыми, сдавленными рыданиями. Тетя, закрыв глаза, бормотала молитвы.

Соседи собрались вокруг, многие плакали. Группа стражей исламской революции отстраненно наблюдала. Никто из них не попытался помочь, и пожарные прибыли только тогда, когда бушующее пламя стало угрожать перекинуться на близлежащие дома. Потом ветер поменялся, и толпа разбежалась в стороны, спасаясь от едкого дыма, который щипал глаза и обжигал легкие. Я не двигался, воспринимая это как очередное наказание, назначенное мне небом.

Я думал о своих любимых родителях и всех тех чудесных книгах. От едкого дыма из глаз текли слезы. Снова задул порывистый ветер, и Ройя подошла ко мне и взяла за руку. Хотя мне было почти тринадцать, и я был намного выше ее, я не смог удержаться от слез и рыданий, которые сотрясали меня. Мы пошли к тете, в ее маленькую квартирку в унылом жилом комплексе в 11-м районе.

В основном, мы и наши соседи, посещавшие нас, говорили о том, кто сжег дотла наш дом и убил наших родителей. Большинство считало, что это было делом рук фракции фанатиков в рядом стражей исламской революции. Воодушевленный избранием президента Хатами, который был полон решимости создать гражданское общество, основанное на верховенстве закона, мой отец писал слишком смелые статьи для иностранных газет.

Тетя Лиана была на восемнадцать месяцев старше моей матери, своей младшей сестры, но в жизни ей повезло гораздо меньше. Она не обладала пышными формами своей сестры, потеряла своего возлюбленного на войне и так и не вышла замуж. Вся ее жизнь была построена вокруг работы в британском посольстве, где она была переводчицей. Как и мама, она в университете изучала английский язык.

После того, как она его называла, "ужасного случая", тетя Лиана не выпускала нас из виду. Она боялась, что люди, которые разрушили наш дом и убили родителей, могут прийти и за нами. Это было маловероятно, но ведь страх редко бывает рациональным и потому служит эффективным механизмом контроля. Во все времена тираны и выполняющие их приказы прислужники очень хорошо это понимали

Сначала стражи ненадолго приходили к тете, расспрашивая лишь о малозначительных деталях произошедшего. Потом к нам пришел офицер полиции. Сначала он допросил ее, затем Ройю и меня, спрашивая, видели ли мы каких-либо странных людей, приходивших в дом. Ни я, ни сестра ничего такого вспомнить не могли. Затем он спросил, уходил ли кто-нибудь из родителей из дома в необычное время.

Я видел, как встревоженно выпучила глаза тетя, когда Ройя вызывающе ответила ему:

– Мой отец был журналистом и летал по всему миру.

– А зачем он это делал?

– Для своей работы, зачем же еще?

Полицейский посмотрел на нее, а затем на меня взглядом, полным нескрываемого презрения. Уже тогда я понимал, что его расспросы были направлены не на то, чтобы найти убийц родителей, а на то, чтобы каким-то извращенным образом оправдать этот ужасный, трусливый и бесчеловечный поступок. Я всех их ненавидел и поклялся мстить. Я мечтал о том, как однажды устрою этим злодеям такой же хаос, какой они обрушили на нас. Мы с Ройей уничтожим их всех.

Полицейский ушел, и мы больше никогда его не видели

Мы похоронили родителей на местном кладбище. Мусульмане считают, что погребение нужно провести как можно скорее после смерти. Однако тела родителей так сильно обгорели, что потребовалось несколько дней, чтобы извлечь их из-под обломков. Они были в подвале, когда дом обрушился на них. Почему? Очевидно, их заперли там или сначала убили, а потом использовали горючие вещества, чтобы сделать пожар как можно более сильным. Нам не разрешили омыть их тела и завернуть в саваны, чтобы доставить в мечеть.

Похороны прошли, как во сне, и я мало что помню. Тела были повернуты в сторону Мекки, и имам прочитал заупокойную молитву. Я стоял впереди с другими мужчинами, соседями и коллегами отца по работе, а Ройя, одетая в вуаль, которая не могла скрыть ее красные, заплаканные глаза, была позади меня в группе женщин. Тетя Лиана ее утешала. Несмотря на оцепенение, внутри меня пылал гнев. Слова Корана, когда-то так вдохновлявшие меня, теперь казались банальными и бесполезными.

Мы вернулись в маленькую квартиру тети Лианы и сидели там день за днем, бесконечно играя в карты. Тетя готовила, но не так хорошо, как мама. В нашем новом жилище было очень мало света, окна были маленькие, а рядом возвышалось более высокое здание, которое загораживало солнце. Но хуже всего было то, что в доме не было книг. Никакого утешения. Не было даже Корана, и никаких книг для изучения языков. Тетя объяснила, что все хранила на рабочем месте в офисе. Мы с Ройей сходили с ума от отупляющей скуки в этом замкнутом пространстве. Однажды, когда тетя Лиана ушла по делам, мы с Ройей вышли из дома с рюкзаками и прошли несколько километров до нашего старого дома. Несмотря на то, что мы похоронили их обугленные останки, я все представлял, как мать и отец будут ждать нас там, целые и невредимые. Я думал о том, могла ли хоть одна книга избежать гибели в разрушительном пожаре – возможно, "Кузина Бетта" Бальзака, которую трагические события не дали мне дочитать.

Когда мы добрались до места, я впал в отчаяние. Я слабо улыбнулся Ройе и почувствовал, что она тоже в смятении. Там, где раньше стоял наш дом, теперь были только обгоревшие развалины. Даже прекрасное железное дерево превратилось в уродливый черный обрубок. Казалось, что ничего не уцелело, но я все рылся в развалинах с отчаянием голодного падальщика. Вскоре я увидел кусок обожженного дерева, на котором все еще была видна темно-бордовая лакированная поверхность. Это были остатки прекрасного бара отца. Этот символ западной культуры был так же ненавистен режиму, как и все книги и фильмы, которые он собирал. Когда я отодвинул его в сторону, солнечный свет вдруг заиграл на каких-то потускневших поверхностях. Это был тот самый набор арабских ножей. Коробка сгорела дотла, но лезвия и костяные рукоятки, хотя и потерявшие цвет, остались нетронутыми, и их можно было почистить. Я аккуратно убрал их в рюкзак. Уже тогда я знал, что когда-нибудь эти клинки помогут мне совершить возмездие.

Через несколько дней тетя Лиана объяснила, что ей нужно возвращаться на работу, и отвезла нас в британское посольство на Бобби Сэндс-стрит. Первоначально улица носила имя Уинстона Черчилля, но в 1981 году иранское правительство переименовало ее в честь участника "ирландской голодовки" – человека, принявшего мученическую смерть в борьбе против британского правительства. Такие решения лишний раз подтверждали напряженность между двумя странами, и посольство часто бывало закрыто. Теперь тетя была частью того небольшого штата сотрудников, которым иногда приходилось пробиваться сквозь разъяренные толпы протестующих, чтобы попасть на свое рабочее место.

В Тегеране было мало зданий, более красивых и спокойных, чем британское посольство. Чем-то похожее на храм сооружение с куполом, шпилем и арками, окруженное большими раскидистыми деревьями, ухоженными живыми изгородями и газонами и с огромным декоративным прудом перед входом. Но с улицы, если не считать статуй львов и единорогов, оно выглядело, как какое-то мрачное военное здание. Синие металлические ворота, вделанные в кирпичные стены с шипами и колючей проволокой, не производили приятного впечатления на прохожих, особенно если учесть, что по обеим сторонам постоянно дежурили вооруженные люди в форме – внутри охрана посольства, а снаружи стражи исламской революции.

Как я ненавидел каждое утро проходить через ворота мимо этих мрачных часовых. Тетя предупредила нас, что ни при каких обстоятельствах нельзя смотреть им в глаза, а если к нам кто-то обратится, то говорить будет она. Этот очень нервирующий опыт был особенно мучителен вечером, когда мы уходили из посольства, чтобы вернуться в ее квартиру, которую я никогда не мог считать своим домом. Чаще всего мой взгляд был прикован к тротуару, но иногда любопытство брало верх над страхом, и я поднимал глаза, чтобы встретить их враждебные взгляды.

У одного из стражей был холодный, но в то же время обжигающий взгляд фанатика. Он будто смотрел прямо сквозь меня: мрачная, темная душа, созданная для ненависти. Я потом не раз видел такие взгляды во время своих поездок в качестве журналиста. Это всегда были глаза тиранов. Я называл его "кузиной Беттой", в честь интриганки из романа Бальзака, а его всегдашнего приятеля – "Валери".

У тети я с особой тщательностью чистил и полировал отцовские ножи, вымачивая их в уксусе, чтобы удалить пятна от огня. Это была единственная память от родителей. Я часто задаюсь вопросом, как могла бы сложиться моя жизнь, если бы вместо ножей я смог взять с собой в 11-й район свои любимые книги. Я полировал их до блеска и постоянно затачивал, очень гордясь тем, что смог так хорошо их восстановить.

Ножи придавали мне чувство уверенности. Вскоре я стал брать самый короткий из них с собой в ежедневное посещение посольства, пряча во внутреннем кармане пальто. Он придавал мне смелости, которая служила своего рода психологической защитой от ненавистного взгляда "кузины Бетты".

Если входить в посольство и выходить из него каждый день было тяжелым испытанием, то пребывание в нем все компенсировало. Я обожал находиться в этом здании. Помимо прекрасных садов и прилегающей территории, за которыми ухаживали, даже когда посольство было закрыто, здесь была библиотека. Она напоминала мне о доме и о том, что я потерял. Но там "Кузины Бетты" там не было – остался только охранник, которому я дал это прозвище.

Избрание Хатами президентом ускорило восстановление дипломатических отношений после убийств в ресторане "Миконос" в Берлине¹². Следуя решению немецкого суда о том, что наши разведывательные службы несли ответственность за убийство четырех иранских курдов, Великобритания и другие страны ЕС отозвали своих глав миссий. Хотя статус посольства не был восстановлен в полном объеме, некоторые сотрудники вернулись. Среди них была и тетя Лиана, впервые за четыре года сидевшая в своем кабинете и работавшая с бумагами.

Мы с Ройей прекрасно проводили время в этом великолепном здании. Мне только что исполнилось тринадцать, а я целые дни проводил в особняке в колониальном стиле. Иногда я почти забывал о том, что произошло, но потом ужас и тот жгучий, едкий запах дыма снова вставали в памяти, и я задыхался от горя. Я пытался скрыть свое горе от Ройи и быть сильным ради нее, так как чувствовал, что и она пытается делать то же самое для меня.

Ключевым сотрудником посольства был Абдул Самат, высокий, угловатый мужчина с затравленным взглядом. Тетя говорила, что он является помощником посла. Абдул никогда не обращался к нам напрямую и редко смотрел нам в глаза. Но мы видели, как он шепотом давал указания тете Лиане, которая затем передавал их мне и Ройе.

И вот однажды прибыл сам посол, мужчина с прямой спиной и копной темных волос. С ним были стройная жена-блондинка и сын. Парень казался ненамного старше меня, с такими же светлыми волосами, как у матери. Они выглядели так необычно, как какие-то боги с огненно-белыми волосами. Поначалу их семья никак с нами не общалась, даже мальчик с пронзительными голубыми глазами, похожими на сапфиры, и таким же властным видом, как у отца. Абдул, через тетю, приказал нам держаться подальше от их комнат. Это было нетрудно сделать, так как места там было больше, чем достаточно, и если я не гулял в саду, то проводил время в библиотеке. Книг было не так много, многие полки пустовали. Но там было полное собрание сочинений Шекспира, которое мне очень нравилось.

Мы как раз направлялись по коридору в библиотеку, когда мальчик внезапно представился нам, пожав мне руку.

– Привет, я Кристофер, – объявил он.

Ему было уже шестнадцать – больше, чем я сначала подумал. Он был дружелюбен, предложил вкусные английские шоколадные батончики и пригласил прогуляться с ним по саду. Пока мы гуляли, я заметил, что его глаза то и дело останавливались на Ройе, оглядывая ее с ног до головы, пока он болтал с нами на английском и фарси. Она, казалось, ничего не замечала. Кристофер рассказывал анекдоты и истории о сотрудниках посольства, особенно об Абдуле. Я смеялся, но сестра только вежливо улыбалась, что, как я почувствовал, выводило его из себя. В отличие от меня, которым двигали навязчивые фантазии о мести, Ройю охватила глубокая печаль, и ее гнев обратился на саму себя.

Поскольку тетя рано начинала работу, мы часто завтракали в посольстве в большом обеденном зале, отделанном дубовыми панелями. Я с нетерпением ждал этого завтрака, особенно теперь, когда вместе с большим количеством персонала вернулся настоящий повар, поскольку посольство готовилось к восстановлению полноценных дипломатических отношений. Мне нравилась английская кухня. Хотя нам было запрещено есть так чудесно пахнущий бекон, омлеты были замечательные, а густая и сливочная овсяная каша была так непохожа на ту, к которой я привык у тети Лианы.

Однажды утром Ройи не было на завтраке. В этом ничего необычного не было, так как у нее часто не было аппетита и вместо еды она прогуливалась по саду. Проглотив яичницу с тостами, я пошел искать сестру. Идя по территории, я вдруг услышал приглушенные крики, доносившиеся из-за кустов рододендрона.

Я увидел его, сына посла: он навалился на Ройю, зажимая ей рот рукой, блузка на ней была разорвана, безжалостно обнажив ее маленькие груди. У меня не было сексуального опыта, и я мало что знал о насилии, но тут я точно понял, что происходит. Я подбежал и стащил его с нее. Ширинка у него была расстегнута, член торчал наружу. Он посмотрел на меня с каким-то странным выражением, застегнулся, а потом ударил меня по лицу. Я ответил, и мы начали драться. Он был старше, но я был необычно большим и сильным для своего возраста, и, движимый праведным гневом, быстро его одолел. В ярости я колотил его по лицу кулаками, пинал и выкрикивал безумные проклятия, и вскоре он стал отступать. Ройя, крича сквозь слезы, встала и вонзила ногти в его щеку.

Разъяренный, он ударил ее по лицу, и она упала на землю, а он снова бросился на меня. Я вытащил свой сверкающий нож и махнул им по воздуху перед ним, чтобы отпугнуть. Он не успокаивался, и тогда я два раза полоснул его по животу. Второй удар заставил его застыть на месте. Я видел, как между его пальцами выступила кровь. Он посмотрел на меня с кислым лицом, как будто я жульничал в какой-то игре.

– Ты не представляешь, в какие неприятности вляпался, тупой урод, – крикнул он, а затем отвернулся и, пошатываясь, направился к зданию посольства. Оказавшись на некотором расстоянии от нас, он начал кричать о помощи. Я продолжал повторять плачущей Ройе, что мы не сделали ничего плохого. Но мы не могли сдвинуться с места – не могли вернуться в посольство, вообще ничего не могли сделать, кроме как ждать под большими ивами, пока они нас найдут.

– Он пытался поцеловать меня, – сказала Ройя, ее губы дрожали и кривились. – Я сказала ему, что мне это не нравится, а он схватил меня за волосы, повалил на землю и начал срывать одежду. Пытался в меня вставить эту свою штуку...

Ее голос был таким отстраненным, какого я никогда раньше не слышал.

Вскоре за нами пришли. Двое сотрудников службы безопасности посольства приказали мне сдать нож, что я и сделал, а потом грубо схватили нас обоих за волосы. Эта жестокость, особенно по отношению к моей впавшей в какое-то оцепенение сестре, была для меня шоком. Я отчаянно пытался объяснить, что произошло, но с трудом подбирал слова. Они молча и решительно проводили нас в главный зал.

Там нас ждал посол вместе с тетей Лианой, которая умоляла его о пощаде. Я увидел его сына, сидящего в углу с красным от злости лицом и плачущего, пока врач обрабатывал ему раны. А было-то всего две небольших царапины, и крови совсем немного. Я вспомнил крики Ройи и возмутился собственной трусости: надо было ударить, как следует, чтобы действительно ранить, а не просто отмахиваться. И все же я упивался унижением, написанным на его лице. Все же ему было шестнадцать, а какой-то тринадцатилетний пацан его одолел.

Моя тетя продолжала говорить послу и его помощнику Абдулу, что мы пережили большую трагедию, осиротев во время пожара. Посол поднял в руке мой короткий арабский ятаган. Рука у него дрожала, а лицо исказилось в такой злобе, что я подумал, что он сейчас сам использует оружие против меня.

– Так это и есть тот чертов нож! Вот этим ты ранил моего сына! Ты мог лишить его жизни этим подлым и трусливым поступком!

Я попытался объяснить, что спасал сестру, и выражение лица Ройи, синяки на ее лице и руках и разорванная одежда, должно быть, говорили сами за себя, поскольку он бросил короткий злобный взгляд на сына. Затем он сказал, повернувшись к Абдулу:

– Вывести их отсюда! Пусть с ними свои разбираются!

Тетя упала перед послом на колени, схватила его за руку и прижала к своей груди. Он отбросил ее руку и отступил назад, на лице отражалось лишь презрение. Несмотря на ее протесты, охранники повели нас по коридору, их ботинки громко стучали по деревянному полу, а тетя Лиана рыдала и, очевидно, в своих жалобах теперь обращалась к Богу, а не к послу.

Мы вышли из здания, и нас потащили к воротам, за которыми уже собралась неизбежная толпа. Для людей тогда было обычным делом протестовать подобным образом. Часто их возглавляли стражи исламской революции, особенно такие, как "кузина Бетта". Они были явно заинтересованы очевидной суматохой, доносившейся с нашей стороны ограды, и начали скандировать.

Абдул шагнул вперед, к решетке, с мегафоном в одной руке и золотыми часами "Rolex" в другой. Он указал на меня, обращаясь к толпе на фарси.

– Эти часы принадлежат послу. Но их украл этот... мальчик... этот мелкий уличный воришка, которому мы из жалости помогали! Решите, как его следует наказать по вашим законам!

Фанатики в толпе взревели от ярости, как будто собирались штурмовать здание. После какого-то странного пения, которое я не смог разобрать, они начали в очередной раз выкрикивать "Аллах велик". Потом открылась небольшая калитка, и нас с Ройей вытолкнули к толпе. Оглянувшись, я увидел его, сына посла, с льдисто-голубыми глазами и злобно ухмыляющегося мне сквозь плотно сжатые губы. Стражи немедленно схватили меня, к счастью, не обращая внимания на Ройю, которой удалось сбежать.

Я поднял глаза и встретил полный ненависти взгляд, такой мрачный и бездушный, будто на меня смотрел сам шайтан. Я почувствовал, как слабею, ощущая зловонное дыхание этого пожирателя экскрементов. Настолько отталкивающим было это мерзкое чудовище, будто существующее на границе света и тьмы, что я взглянул на его ноги – нет ли там раздвоенных копыт, как в в сказках.

Я оказался во власти у "кузины Бетты".

В этой квартире на цокольном этаже на Олбани-стрит в Нью-Тауне есть внутренний двор, украшенный обязательными растениями в горшках, которые придают этому району Эдинбурга большую часть его очарования. Леннокс звонит в дверь, и ему открывает женщина со светлыми волосами до плеч, одетая в красную кофточку и юбку в черно-белую клетку.

Когда Леннокс, совершенно разбитый после дела мистера Кондитера, впервые пришел к ней по рекомендации Драммонд, Салли Харт показалась ему поразительно красивой. С высокими скулами и выразительными голубыми глазами, волосами, окрашенными в различные светлые оттенки, она очень хорошо одевалась, не подчеркивая, но и не пытаясь скрыть привлекательные изгибы своего тела. Большинство людей открылись бы такой женщине, пусть ее интерес и был чисто профессиональным. Дело было в подсознательном желании понравиться. И все же каждый раз, когда они садятся друг напротив друга, он думает, что такая ожидаемая реакция неуместна: Салли просто очень хорошо делает свою работу. Открытые вопросы, за которыми следуют наводящие, и интуитивное понимание того, что с ним происходит, заставляют Леннокса чувствовать себя непринужденно, но в то же время и так, как будто его ведут куда-то в странном танце.

Его обычно расслабляет эта комната с большими окнами от пола до потолка, выходящими в сад во внутреннем дворике, двумя плюшевыми креслами и шезлонгом, заменяющим традиционную кушетку психиатра. Рядом с приемной есть туалет и хорошо оборудованная кухня. Здесь много мягкой мебели и стильных плакатов.

Но сейчас ему нужен кокаин. Тот пакетик в кармане буквально обжигает его.

Одна дорожка – это слишком много.

Чтоб тебя, Холлис.

Ох уж эти копы-ветераны и их вредные привычки. Работа с ними всегда приносит это необычное возбуждение. Как легко им удается переманить его на "темную сторону силы".

Интересно, знают ли они сами об этом.

"Товар высшего качества" Алекса – все тот же эдинбургский кокаин, смешанный со стиральным порошком, кирпичной пылью и тальком, который дерет его носовые пазухи. Нужно попытаться скрыть все это от Салли.

– Погода просто зашибись, – начинает он, усаживаясь в одно из кресел. – На этой неделе уже несколько раз промокал до нитки. Простудился, так что держись подальше!

Салли неопределенно хмыкает, наливает два стакана воды из бутылки, которую она достала из маленького холодильника, ставит один перед ним, а другой берет с собой, устраиваясь поудобнее на кресле напротив.

– Как работа?

– Нормально...

– Были еще тяжелые дела?

– Они все тяжелые.

– Надеюсь, не такие, как с Кондитером? Тогда тебе пришлось совсем несладко.

В голове у него всплывает вид тела Галливера. Та зияющая красным рана. Но об этом он не хочет говорить. И Труди он пока тоже не хочет обсуждать.

А о чем ты хочешь говорить?

С Салли Харт Леннокс обычно более откровенен, чем с его предыдущими психотерапевтами. Но нет, про эту фигню с Труди он пока не может говорить. Вместо этого он начинает рассказывать о старом заброшенном железнодорожном туннеле, который так его беспокоит.

– Я определенно теперь думаю об этом меньше, – говорит он, задаваясь при этом вопросом, почему же тогда он так взволнован, упоминая об этом сейчас.

Труди. Не говорить о ней. Не думать о том, что она ушла навсегда.

Нет, она обязательно вернется. Ей просто сейчас плохо после смерти отца. Ей голову вскружил этот хитрый уебок на "БМВ", болеющий за "хибсов"... нет... прекратить это дерьмо...

Пока он хмурит лоб и покрывается потом, Салли молчит.

Леннокс продолжает:

– Это теперь уже не кажется таким страшным. А это хорошо. Я вот только думаю, почему.

– Ты можешь вспомнить подробности нападения? Я имею в виду, что тебе же, по понятным причинам, было очень трудно говорить об этом.

Леннокс чувствует, как в нем растет тревога. Она всегда таится где-то внутри, но с годами он научился в какой-то степени себя контролировать. Но сможет ли он сохранять относительное спокойствие, если начнет рассказывать об этом в мучительных подробностях? Притвориться, что это лишь рядовое событие?

Салли, кажется, понимает ход его мыслей.

– Может быть, сейчас подходящее время, чтобы ты рассказал, что они на самом деле сделали с тобой в том туннеле?

– Очевидно, что это будет сложно сделать, – И он слышит, как его голос превращается в хриплое карканье.

Салли медленно кивает.

– Это естественно при посттравматическом синдроме. Обычная реакция.

– Я хочу от этого избавиться.

Затем Леннокс замечает, что она беспокойно двигает руками, по-другому складывая их на коленях. Для женщины ее комплекции руки у нее довольно большие.

– А что, если я подвергну тебя легкому гипнозу? Это бы тебя расслабило, и, возможно, тебе было бы легче разговаривать?

– Ну, не знаю... а что для этого нужно?

– Я квалифицированный гипнотерапевт. Это будет просто как процедура легкого расслабления.

– Ладно. Я готов попробовать.

Салли просит его смотреть на стрелку метронома, который она ставит перед ним на подставку.

– Раз...

Леннокс чувствует, как руки и ноги тяжелеют, нервозность уходит. Веки начинают тяжелеть, и он закрывает глаза. Выражение его лица остается прежним.

– Два..

Его прерывистое дыхание становится более размеренным. Его больше не прошибает пот, а судороги в животе прекращаются. Он чувствует себя спокойнее и как-то отстраненно, как будто его накачали наркотиками.

– Три..

Зазубренное стекло, которое вплотную прижали к твоей щеке. В любой момент он мог с силой надавить или повернуть руку и рассечь тебе кожу. Его расстегнутая ширинка, слабый запах пота и несвежей мочи... они были пьяные.

Он слышит свой голос:

– Он заставил меня сделать ему минет, прижав к моему лицу разбитую стеклянную бутылку.

...его грязный член выскакивает наружу, как чертик из табакерки, скользкий угорь, привыкший питаться в загрязненной стоками придонной воде... он встает...

Он чувствует, что Салли Харт замирает, не говоря ни слова. Кажется, она подавляет вздох. Леннокс вдруг чувствует внутри борьбу. Дело не в том, что он не может продолжать. Часть его действительно хочет этого, он уже не может остановиться.

Он приоткрывает глаза и видит, как взгляд Салли подбадривает его. Он снова закрывает глаза. В том, что он, вопреки логике, сдается ей, есть что-то блаженное, успокаивающее. Тяжесть сваливается с его усталых плеч.

– Мужик, который напал на меня, тот, что постарше, оставил меня с парнем помоложе и пошел помогать своему другу. А педофил номер три...

– То есть третий из нападавших в туннеле? – Кажется, что голос Салли исходит уже не от нее, а из какой-то неопределенной части комнаты. Может, он даже звучит в его голове.

– Да, – подтверждает Леннокс, чувствуя, что говорит медленно и невнятно. – Он повалил моего друга Леса на землю. Но Лес боролся, отбивался...

Голос Салли теперь действительно кажется исходящим откуда-то изнутри его самого. Внутренний голос.

– Тот, более молодой, держал тебя, пока двое других насиловали твоего друга?

– Да... Я не мог смотреть, – вспоминает Леннокс, снова прокручивая в голове тот случай. – Я только слышал его крики, когда отвернулся...

Салли, кажется, придвигается немного ближе на кресле, как будто хочет лучше его слышать. Он это чувствует, хотя его глаза по-прежнему закрыты. Движение воздуха, и аромат ее духов слышен сильнее.

Он был чертовски напуган ... когда тебя удерживает какой-то пидор, который сам боится, это самое худшее... потому что они знают, что с тобой произойдет ... ты был просто пацаном... мама и папа были дома, всего в паре километров оттуда, он, возможно, мыл машину, она готовила обед ... как ты сюда попал? Почему это происходит с Лесом, который разрывается между яростными криками и мольбами о пощаде? Они набросились на него, как гребаные шакалы... твой велосипед, твой новый велик, лежит на боку ...

– ...Я чувствовал запах парня, державшего меня, эту жгучую вонь страха. Просто молодой парень, сам недавно бывший всего лишь подростком. Я теперь это понимаю.

Он чувствует, что Салли хранит молчание, как матадор, застывший с плащом перед быком.

– Я умолял его отпустить меня... – Леннокс вздрагивает, затем ненадолго замолкает, закусывая нижнюю губу. – И я не могу вспомнить, сделал ли он это... или я просто вырвался из его хватки... но я подбежал к своему велосипеду, вскочил на него и крутанул педали... икры разрывались, пока я крутил их изо всех сил... ужас придавал мне сил... ожидание того, что сейчас рука схватит за плечо и стащит меня на землю...

И Рэй Леннокс чувствует тяжесть в груди. Он чувствует, как его голос становится мягким и высоким, каким-то детским, и в то же время осознает, что она все это переживает вместе с ним. Но его уже не может остановить обычное смущение, и он продолжает говорить.

– Я оставил беднягу Леса... на растерзание тем троим. К тому времени, как я вернулся с помощью, он уже выходил из туннеля, а они исчезли.

Я уезжаю... подальше от них... подальше от Леса... его приглушенные крики в туннеле затихают – они, вероятно, заткнули ему рот каким-то кляпом...

– Они все его изнасиловали?

Леннокс чувствует, как у него стучат зубы, когда он резко переносится с той тропинки вдоль реки рядом с туннелем обратно в комнату. Понимает, что гипноз закончился. Он был нужен только для того, чтобы разговорить его. Теперь все позади, и он ощущает прилив адреналина. Ноги все еще покалывает, как в том воспоминании. Наконец, он полностью открывает глаза. Его голос снова более грубый, более взрослый. Такой, каким должен быть голос полицейского.

– Он никогда не рассказывал подробно, но по его виду я мог сказать, что все это было ужасно, кошмарно, – говорит он, чувствуя, как кровь стынет в жилах. – После этого он немного съехал с катушек.

Салли неподвижна и спокойна, как темная осенняя ночь.

– И что ты сделал?

– Я стал охотиться на таких ублюдков.

– Интересно.

– Почему это?

– Потому что ты не описываешь себя, как полицейского.

Леннокс думает о Холлисе, а затем в мыслях переносится в более теплые края. Это было после дела Кондитера, когда они с Труди поехали во Флориду, собираясь отдохнуть и спланировать свою свадьбу.

– Меня накрыло, когда я был в отпуске в Майами-Бич.

Салли слегка выгибает спину, подавшись вперед в кресле. Ее это заинтересовало. Он раньше об этом с ней почти не говорил. Он думает о том, что же он с ней обсуждал. Может, все те старые дела, которые надломили его? А, возможно, дело было совсем не в них? Все это были просто симптомы, а не причина проблемы, хотя они явно оставили свои шрамы на его психике.

– Я помогал маленькой девочке, которая стала жертвой шайки педофилов. Это вроде было и не мое дело, – И он смотрит на нее в упор. – Но я должен был ей помочь. Тогда-то я и понял, что я не коп, и никогда им не был... Один парень из Лондона, который работает со мной над текущим делом – он такой же, как я. Он мне нравится, меня притягивает его преданность тем же принципам. Многие из нас в отделе тяжких преступлений по-своему чокнутые. Мне просто необходимо ловить всех этих нелюдей. Этих насильников, маньяков.

Салли Харт глубоко вздыхает.

– И в этом тебя мотивирует чувство мести?

– Да, – подтверждает Леннокс хрипло. – Правосудия по закону недостаточно. Они как сорняки, их выдираешь, а они снова лезут. Но кто-то же должен их выдирать, – И он холодно смотрит на Салли. – Поэтому мне нравится эта работа.

Салли Харт не отводит глаз. Ленноксу кажется, что он замечает легкий румянец на ее щеках.

– Ты упрятал за решетку многих преступников.

– Да, но все еще недостаточно.

– И как ты себя при этом чувствуешь? Ну, когда удается очередного поймать?

– Всегда приятно сажать их в тюрьму, но в этом есть и определенное разочарование.

– Почему?

– Мне хотелось бы причинить им боль.

Салли Харт продолжает смотреть на него. В комнате тихо, только тикают часы.

– Мне нужно кое-то у тебя спросить. Не обижайся. Подчеркну, я сейчас говорю о чувствах, не о поступках. Я спрашиваю, потому что это действительно важно.

Леннокс слегка кивает.

– Тебе никогда не хотелось причинить боль ребенку?

Рэй Леннокс вдыхает через нос, борясь с закипающим в нем гневом. Он смотрит в ее открытое лицо и внезапно чувствует, как ярость отступает.

Она просто делает свою работу. Ей нужно задавать такие вопросы.

– Нет. Никогда, – Он качает головой с мрачной решимостью. – Мне хочется причинять боль только взрослым. Это они губят в нас все человеческое.

Кажется, что Салли Харт эти слова не приносят никакого облегчения. На ее лице не двигается ни один мускул. В этом освещении Ленноксу она кажется какой-то статуей богини из фарфора.

"Кузина Бетта" взревел, так сильно разинув рот, что я не мог разглядеть ничего, кроме огромной черной дыры под козырьком зеленой бейсболки. Затем он схватил меня, заломив руку за спину, а другой рукой дернув за волосы.

– Сейчас мы покажем этому вору правосудие Аллаха!

После революционного подъема варварские наказания шариата вновь начали возвращаться, но лишь в отдельных случаях и очень редко здесь, в Тегеране. Теперь казалось, что, чувствуя настроение общества к дальнейшей либерализации, тираны хотели сказать свое слово. Стражи были опьянены собственным безумным гневом. И все же я не мог поверить в происходящее, даже когда они принесли моток веревки и нож.

– Наши законы позволяют нам отнять кисть у того, кто ворует, – крикнул "кузина Бетта" под одобрительные возгласы толпы и так сильно вывернул мне руку, что я чуть не потерял сознание от боли.

Затем они привязали мою правую руку жгутом к тяжелому деревянному бруску, и я услышал, как кто-то что-то говорил о суде. Но его быстро заткнули. Я на самом деле смеялся во время этой ужасной процедуры – мрачным хихиканьем первого клоуна в классе, который хоть и понимает, что над ним смеются, но все же чувствует свой какой-то особенный статус.

Это просто такая шутка!

Я оглянулся на ворота посольства, но сквозь окружающую толпу больше не мог разглядеть сына посла. Однако я не мог избавиться от мысли о том, что он наблюдает, желая, чтобы они сделали то, о чем даже подумать казалось невозможным.

Но это была совсем не шутка.

"Кузина Бетта", в своей зеленой форме, продолжал крепко держать меня. Я лягнул его, услышав в ответ ругательство. Был бы у меня сейчас нож, который забрали в посольстве. Я обратился к его напарнику, "Валери", но он даже не смотрел на меня, и мои крики и мольбы не смогли вызвать у него жалость или пробудить сострадание. Какая-то часть меня была уверена, что они никогда так не поступят, уж точно не с маленьким мальчиком, да еще и так открыто. Они просто хотели меня напугать. Я скользнул взглядом по толпе – завороженной, желающей, требующей этого зрелища.

Все произошло очень быстро. Я читал, что для этого требовалось два удара топором. Я только успел увидеть блеск перед тем, как отвести взгляд: это был длинный арабский ятаган. Я не помню, какую боль я испытал или как громко я кричал. Все еще не веря, в оцепенении, ощущая, что все вокруг будто застыло, я увидел, как моя кисть отделилась от руки всего после одного удара по суставу и брызнула струя крови. Охваченный ужасом и нарастающей тошнотой, пронзившей все тело, я видел только эти глаза. Странно, но, хотя я знаю, что это были глаза "кузины Бетты", в моем искаженном воспоминании они всегда превращаются в льдисто-голубые, полные злобного интеллекта, глаза сына посла, Кристофера Пиггот-Уилкинса. Я не знаю, кто фактически нанес мне увечье, которого требовал "кузина Бетта", но у меня было ощущение, что это был не он сам. Затем послышались голоса, сначала приглушенные, и я почувствовал, что кто-то укутывает меня в одеяло. Я трясся в приступе дрожи и будто со стороны наблюдал, как меня быстро подняли и понесли в машину. Снова я услышал крик "Аллах велик", и на этот раз в нем звучал одновременно страх и вызов.

"Кузина Бетта".

Если сначала толпа захватила меня, как прилив, то теперь я чувствовал, как она отхлынула, когда стало понятно, какой страшный ущерб она нанесла. Они все так хотели присоединиться к этому злодеянию, а потом, взглянув совершенному ими злу в глаза, вдруг превратились в испуганных людей, боящихся признаться в содеянном.

Меня отвезли в большую новую больницу Торфе и сразу же прооперировали под общим наркозом. Я лежал в палате, когда пришла Ройя. Она была молчалива и печальна и со страхом смотрела на мою забинтованную культю, а я начал быстро, несвязно говорить и остановился, когда у нее за плечом появилась тетя. На ее лице была чуть ли не улыбка, когда она безмятежно произнесла:

– Тебе причинили большое зло, но виновные были пойманы и наказаны.

Я смотрел на свою культю в бинтах. Я все не мог поверить, что глаза меня не обманывают и что руки действительно нет. Боли больше не было, только странный зуд.

– Кто? – спросил я резко. – Кто был наказан?

Уж точно не Кристофер Пиггот-Уилкинс. Может, "кузина Бетта" и его подручные. Ответа я так и не получил.

В больнице я провел два дня. Когда меня выписали, тетя сказала нам с Ройей, что мы никогда не вернемся в посольство. Мы были только за. Это когда-то прекрасное место стало домом ужаса и страданий. Вернувшись в 11-й район, я в полном отчаянии не сводил глаз со своего увечья. От боли я плакал только один раз, и много раз – от бессилия и отчаяния, когда изо всех сил пытался открыть двери, почистить зубы, вытереть задницу или одеться, а завязывание шнурков на ботинках стало ежедневным унизительным испытанием.

Потом, через несколько дней после выписки, что-то вдруг изменилось. Нам сообщили, что посол приглашает нас на чашку чая. Мне было жутко возвращаться в посольство, а Ройе – еще страшнее, но тетя Лиана настояла. Она убеждала нас, что это для нашей же пользы.

Снова входить в эти ворота было очень страшно. Но теперь все было по-другому. На этот раз не было скандирующих толп, только небольшие группы зевак. Даже у стражей исламской революции, среди которых больше не было "кузины Бетты", на лицах были если не доброжелательные, то нарочито нейтральные выражения. Теперь, в ожидании следующего раунда напряженности, все функции посольства были восстановлены в полном объеме.

Нас пригласили в библиотеку, где угостили чаем с булочками. Помощник посла Абдул не мог смотреть на меня и Ройю. Интересно, наказали ли его за обман с "Ролексом"? Что вообще знал посол об этом его поступке или об изнасиловании моей сестры его сыном? Кроме Абдула и самого посла, остальные сотрудники казались новыми. В отличие от нашей предыдущей встречи, он был с нами вежлив. Он спросил меня о руке, о больнице и заявил, что я очень храбрый молодой человек.

– У вас ужасное увечье, но вы получите хорошую компенсацию.

Даже будучи всего лишь тринадцатилетним подростком, я чувствовал неуверенность и смущение, сквозившие в его тоне.

Моей семье была произведена выплата, которой распоряжалась тетя Лиана. Сумма не сообщалась – по крайней мере, нам с Ройей. Они лишь сказали, что нам обоим "предоставляется возможность поехать учиться в Англию". Тетя кивала и, казалось, была довольна таким исходом. Очевидно, именно сестра нашей матери договорилась об этой сделке. После этого ее повысили до начальника отдела переводов.

– Случай в высшей степени прискорбный... Позвольте за вами поухаживать... – Посол сам изволил разлить чай, который подали в чашках из тонкого фарфора. Он отхлебнул из чашки, отставив мизинец. – Конечно, инцидент произошел не на территории посольства и не под нашей юрисдикцией, и ваш племянник не состоит на службе у правительства Ее Величества, – обратился он к тете. – Тем не менее, мы очень сожалеем об этом... так сказать, зверстве и позаботимся о мальчике... и его сестре. Вы же понимаете, что все это неофициально, и мы настоятельно рекомендуем вам соблюдать конфиденциальность.

Выпучив глаза, тетя Лиана поблагодарила посла, говоря, какой он прекрасный и благородный человек. Я не видел ни его "Ролекса", ни его сына. Оглядывая комнату в поисках этих сапфировых глаз, я заметил, что библиотеку пополнили. На ее когда-то пустых полках теснились книги. Мое сердце екнуло, когда я вдруг увидел корешок книги Бальзака "Кузина Бетта" в мягкой обложке. Затем я услышал голос посла:

– Вы хотите что-нибудь сказать, молодой человек?

– У меня есть одна просьба.

Он недоуменно приподнял брови. В отличие от густых, спутанных волос на голове, они у него были тонкие, как у женщины. Потом он медленно кивнул.

Я поднялся и снял книгу с полки.

– Могу я взять ее?

– Разумеется, – весело ответил он, явно довольный моими скромными запросами. – Слышал, что вы любитель чтения. Мне самому нравится старик Бальзак. Отличный выбор!

Меня отправили жить к моему дяде в Англию, где я посещал частную школу. Поэтому я получил образование среди представителей класса, который меня изувечил.

Дядя Яхангир был ученым, который сбежал из Ирана после революции. Его лицо было сильно изуродовано после того, как в детстве на него напал бешеный датский дог. Потом он посвятил свою жизнь работе в косметической промышленности и, в частности, тестированию продукции на животных. Он ненавидел собак и кошек и бросал хищные взгляды, когда лаял соседский спаниель или их черный кот перелезал через стену в его сад в Ислингтоне. Яхангир был интеллектуалом, у которого было много друзей из аристократов, стремившихся показать свою космополитичность, принимая темнокожего мужчину в свою среду, хотя они сами возили своих детей на большие расстояния, только чтобы они не учились вместе с черными из жилых кварталов в центре Лондона.

Я был "одноруким азиатом", как охарактеризовал меня ехидный староста класса в мой самый первый день в школе. Но я был большим и злым парнем и даже одной рукой мог бить очень сильно. Я увлекся спортом. Моя инвалидность означала, что я не мог играть в регби или грести, но в спортзале я проводил столько времени, сколько мог. Но несмотря на это, мое увечье до сих пор иногда все равно причиняло мне страдания. Я опробовал несколько протезов рук, но все они в разной степени меня не устраивали.

Все свои интенсивные тренировки я проводил исключительно для подготовки к мести. Пока я таким образом себя развивал, у Ройи, казалось, тоже все было отлично. В Ислингтоне нам жилось очень хорошо. Яхангир был веселым собеседником, очень похожим на своего брата, моего отца, и не особенно пытался нас контролировать. Он обращался с нами как со взрослыми, позволяя мне и Ройе приходить и уходить, когда нам вздумается. Я быстро оценил вольности жизни в западном обществе. Я скоро открыл для себя алкоголь и девушек, но никогда не позволял ни опьянению, ни романтическим чувствам отвлечь меня от моей главной миссии. Поступив в Кембриджский университет, Ройя изучала вирусологию и инфекционные заболевания. Впоследствии она стала экспертом в этой области и преподавала и вела научную деятельность в Эдинбургском университете. Но все было хорошо лишь на поверхности. Ройя постоянно боролась с депрессией и тревогой. Однажды мне позвонила ее соседка по дому и сообщила, что у нее передозировка снотворного. Я немедленно поехал в Шотландию. Я сказал ей, что она не имеет права так поступать, что ей следует думать о своей блестящей карьере вирусолога.

– Те, кто жестоко обращаются с детьми – вот настоящие распространители заразы, – слабым голосом сказала она мне, лежа в кровати.

Она оправилась после того случая и продолжала жить прежней жизнью.

Я тоже поступил в университет, только в Оксфорде, где изучал журналистику. Я сменил имя с Араша Ланкарани на Викрама Равата. Иран и Запад продолжали ссориться, и теперь более модно было быть индийцем. Я вполне мог за него сойти. Работал в нескольких газетах. Я написал книгу "Привилегированный азиат: Моя жизнь в английской системе частных школ". Какое-то время жил в Париже, затем вернулся в Лондон. Выпустил продолжение: "Образцовый азиат: Моя жизнь в последние дни Флит-стрит"¹³.

В своей карьере журналиста я планировал пойти по стопам отца. Я собирался расследовать зверства коррумпированных режимов и, таким образом, привлечь к ответственности властную элиту. Но затем я понял две вещи. Во-первых, основная масса людей была подавлена, ошеломлена и напугана темпами происходивших перемен. Оболваненные раболепным пусканием слюней в телевизионных реалити-шоу, которые спонсировались властями, они терпимо относились к злоупотреблениям со стороны элиты или даже поклонялись им. В них была какая-то ярость жертвы, но они обращали ее друг на друга или на любую другую группу, к которой, по их мнению, относились лучше, чем к ним. И такое восприятие почти полностью контролировалось правящими кругами через средства массовой информации, которыми они управляли. Во-вторых, в любом случае, я не получал прямого удовлетворения от этой попытки разоблачить злоупотребления властей. Я хотел, чтобы они дрожали и корчились, чувствуя страх и беспомощность, которые они всегда пытались вселять в других. Я решил, что нужно подружиться с этими влиятельными людьми, которые считали, что у них есть данное Богом право разрушать чьи-то жизни. А потом я устрою для них настоящий ад.

Используя навыки, полученные при написании собственных мемуаров, я начал интересоваться написанием статей о жизни других людей.

Я стал "тем самым биографом".

Вся моя эмоциональная и физическая подготовка была направлена на то, чтобы завоевать доверие этих тщеславных людей. Когда придет время, я вырву испорченные души из слабой плоти их тел.

За эти годы я сменил несколько протезов, пока, наконец, не нашел тот, который мне действительно подходил. Сделанный из латунного сплава, это был весьма тяжелый инструмент, достойный той силы, которая была в моих бицепсах, плечах и всем теле.

Потом однажды мне пришлось снова ехать в Эдинбург по очень печальному поводу. Ройя умерла: на этот раз передозировка стала смертельной. Я был опустошен, хотя это и не стало большим сюрпризом. На похоронах я произнес надгробную речь и попросил всех помолиться, чтобы она хотя бы после смерти обрела покой, который эти звери отняли у нее при жизни. Теперь жажда мести жгла меня еще сильнее. У меня уже было досье на всех, кто был моей целью. Да, это блюдо следовало подавать холодным, но я слишком долго ждал. Я буквально сгорал от ненависти. Но с чего же начать?

И тут вмешалась сама судьба.

На скромных поминках сестры ко мне подошла красивая светловолосая женщина и посмотрела прямо в глаза.

– Я работала с Ройей, – сказала она, протягивая левую руку, чтобы пожать мою единственную. Обычно люди подавали мне правую руку и очень смущались, когда я отдергивал ее, вынужденный объяснять свою инвалидность.

Я сказал, что я не знаю ее и не могу вспомнить среди друзей Ройи. Такую красивую девушку я бы точно запомнил.

– Зато я знаю о тебе все, – прошептала она тихо, но настойчиво. – А особенно про твою жажду мести.

Снова задул холодный восточный ветер, и солнце скрылось за облаками. На обратном пути к машине Леннокс включает телефон, просматривая пропущенные, из которых самыми тревожными являются три звонка от специалиста тюрьмы по социальной работе, Джейн Мелвилл. Сообщения она не оставила. Он перезванивает ей и слышит слова, которые наполняют его тошнотворным и в то же время волнующим ужасом:

– Гарет Хорсбург хочет с тобой поговорить.

Опять затеял игру в кошки-мышки. Ну, давай, попробуем. Пока есть пропавшие дети и молодые девушки, родители которых обречены на мучительное незнание того, что с ними случилось, Ленноксу придется оставаться на побегушках у печально известного серийного убийцы. Пока существуют другие "желтые блокноты", те спрятанные дневники, где тонким, как паутина, почерком Хорсбург записывал тщательные планы и подробности своих преступлений, Рэй Леннокс, единственный представитель закона, которого детоубийца соглашается видеть без присутствия своего адвоката, будет продолжать участвовать в этой страшной игре.

Проезжая через Сайтхилл, он видит Мубо, тучного парня с вьющимися волосами. Это один из партнеров Алекса, еще больше разбавляющий дурь, которую получает от дилера Леннокса, и продающий плохой кокаин и бесполезные колеса. Леннокс, которого внезапно посетила удачная мысль, останавливается возле него. Было бы неплохо иметь с собой что-то для обмена с Кондитером.

– Сядь в машину, – приказывает он.

Мубо оглядывается по сторонам и подчиняется.

– Давай-как валить отсюда нахуй, не хочу, чтобы меня видели с копом!

Леннокс давит на газ и едет в промзону, где паркуется на пустыре за типографией. Мубо достает из карманов несколько упаковок кокаина.

– Это бесплатно.

– Не нужен мне твой сраный кокаин, – отвечает Леннокс, но тут же передумывает. – Похуй, дай один.

Мубо, с открытым ртом и ошеломленными глазами, молча повинуется.

Прибыв в тюрьму Сатон через полчаса, Леннокс обнаруживает Хорсбурга лежащим на кровати в его маленькой камере в отделении для преступников на сексуальной почве. Да, он определенно поправился, эта темно-бордовая роба натягивается на животе. И мистер Кондитер, похоже, чем-то расстроен. Обычно проявляющий к Ленноксу жадный интерес, на этот раз он почти не замечает присутствие детектива, едва заметно привстав на койке.

– Гарет.

Под глазами у Кондитера круги, плечи поникли.

Леннокс достает изъятый у Мубо старый телефон "Nokia", куда он подключил свой авторский тариф "Без лишних вопросов". Он сообщил Мубо, что тот отправится в тюрьму, если прекратит пополнять счет мобильника до того, как Леннокс раскроет это дело. Ему приятно думать, что за звонки Кондитера будет платить наркодилер.

Увидев телефон, Кондитер оживляется и протягивает руку.

Леннокс держит мобильник подальше.

– Сначала заслужи.

Кондитер облизывает губы, глядя на телефон, как кошак на раненую птицу.

– В Пертшире, рядом с Килликранки, недалеко от реки Гэрри, есть колодец, – И его собственные слова, кажется, заряжают его энергией. Он встречает глаза Леннокса своим фирменным мертвящим взглядом. – Считалось, что его воды обладают целебными свойствами, и в давние времена туда водили больных детей... – От натянутой улыбки Кондитера у Леннокса сводит живот.

Не подавай виду...

– Ты сам знаешь, что там найдешь. А может, даже двух зайцев, так сказать, убьешь одним выстрелом.

Леннокс смотрит в эти страшные глаза: один – хитрой свиньи, другой – бешеного козла. Душа, зеркалом которой они были, уже давно мертва.

– Неуместно так говорить, но спасибо.

В ответ на него смотрит бездна.

– Не надо мне твоих благодарностей. Мне просто нужен телефон.

Он чувствует в Кондитере скрытую тревогу. Камеру регулярно обыскивают. Оба знают, что охранники быстро найдут спрятанный телефон. Но ему нужно срочно с кем-то связаться. Леннокс знает, что все это очень неправильно, но ему уже все равно.

– Хорошо, – Он бросает "Нокию" тому на колени и поворачивается, чтобы уйти.

Кондитер улыбается.

– Норри Эрскин. Вот этот полицейский точно знает, как разыгрывать пантомиму и фарсы.

– Что? – Леннокс ошеломлен. – Что ты знаешь об Эрскине... Хочешь сказать, что он замешан в этих делах? Как это может быть?

– Предлагаю тебе проверить тот колодец.

Леннокс с угрозой смотрит на Кондитера, собирается что-то сказать, но останавливает себя.

– Увидимся, – говорит он, выходя, и благодарит надзирателя, Нила Мюррея, и Джейн Мелвилл. Он знает, что, помогая ему, они нарушают процедуры и ставят себя под угрозу.

Торопливо пересекая автостоянку, он звонит Митчу Кейси, ветерану-полицейскому из Пертшира, и договаривается встретиться с ним у колодца. Затем он отправляется в путь и, добравшись до окраины города, включает громкую связь и звонит своему брату.

Стюарт сразу же отвечает.

– Эль Мондо! Как дела?

– Хорошо, – врет Леннокс. – Слушай, – Он понижает голос. – помнишь, ты говорил, что Норри Эрскин был типа сексуально озабоченный? Что конкретно ты имел в виду?

– О, ну он известный ебарь, – смеется Стюарт. — Но мы, актеры, все такие! Наш порок – ебля, а не тот, которому предаетесь вы, ублюдки в синей форме, то есть фашизм.

– Верно... – Леннокс чувствует, как его охватывает знакомая усталость. Вот, бля, еще один остряк... – А что-нибудь поподробнее?

– О, я думаю... дай мне немного времени, сделаю пару звонков...

Леннокс знает, что Стюарт никуда звонить не будет.

– Отлично, спасибо, – он придает своему голосу искренность. – Как у тебя дела?

– Великолепно! Ходят слухи, что моя комедия на "BBC Scotland" "Типичное Глазго" – с восклицательным знаком – будет номинирована на шотландскую премию BAFTA! Победим либо мы, либо сорок восьмой сезон "Тихих игр". Показывать будут в пятницу.

– Повезло тебе, – замечает Леннокс.

– Со всего соскочил – с кокса, с бухла и тому подобного...

– С секса? – спрашивает Леннокс, вспоминая постоянно меняющуюся сексуальную ориентацию Стюарта. – Там у вас сейчас кем модно увлекаться, мужиками или бабами?

– Да ты что! Я встречаюсь с удивительной женщиной – шикарная, охуенно сексуальная и готовая на все. Однако наши отношения, в основном, платонические: разные там медитации, йога и все такое прочее.

– Прекрасные новости, Стю, поговорим позже, – Он отключается.

Он встречается с Митчем Кейси возле колодца в Килликранки. Опытный служитель закона щеголяет старомодной прической в стиле Бобби Чарльтона или Артура Скарджилла и не носит головного убора, поэтому ему постоянно приходится приглаживать развевающиеся из-за пронизывающего ветра пряди волос. Пока они идут по заросшей поляне к колодцу, он объясняет Ленноксу, что тот пересох десятки лет назад, когда реку отвели в сторону, вероятно, из-за каких-то сельскохозяйственных работ. На месте группа специалистов уже разгружает оборудование. Высокий мужчина, больше похожий на командира бойскаутов, с развевающимися рыжими локонами и бородой, выходит вперед и представляется.

– Сэнди Гилберт, менеджер по сбору улик на месте преступления.

Когда Гилберт начинает рассказывать о каких-то технических подробностях, Леннокс перебивает его вопросом:

– Где мой страховочный пояс?

– Это работа для специалистов.

– Я старший по званию офицер по этому делу. Я его расследую уже четырнадцать лет, – Глаза Леннокса горят. – Я спускаюсь.

– Я вам не советую...

– Я прошел полную подготовку по спуску на канате с поисковыми командами в школе выживания "Аутворд Баунд".

– С точки зрения безопасности я вас настоятельно прошу еще раз подумать. Это не парк Бенмор, где вы с инструкторами спускались по гладкой скале средь бела дня. Вы будете в полной темноте в узком колодце. Мы не знаем, в каком состоянии его стены. Вполне вероятно, они могут обвалиться в любой момент.

Его слова вселяют ужас в сердце Леннокса, и он вздрагивает, но не из-за того, о чем думает Гилберт. "Желтые блокноты" могут потеряться навсегда. Я могу все потерять...

– У меня есть основания полагать, что кроме, по крайней мере, двух тел, на дне этого колодца находятся важнейшие улики, имеющие отношение к нераскрытым делам. Я спускаюсь, без вариантов. Я ценю вашу обеспокоенность моей безопасностью.

Гилберт глубоко вздыхает и кивает другим членам команды. Они надевают на Леннокса страховочный пояс, подсоединяя его к электрическому подъемному механизму. Сэнди Гилберт крепит ему головной микрофон, засовывая маленький черный передатчик в карман его одежды, пока Леннокс разминается.

– Радиосигнал, вероятно, пропадет, когда вы преодолеете десять метров, а до дна около двадцати, – объясняет Гилберт, прикрепляя к снаряжению Рэя фонарик.

Он перекидывает ноги через каменный круг.

Смотри вверх, а не вниз...

Начинает спуск. Почти сразу его охватывает мрак. Он чувствует, что сердце начинает биться все чаще. Смотрит вверх на удаляющиеся лица в сужающемся круге. Веревка натягивается так туго, что он слышит слабый скрип шкива, пока где-то вверху затихает урчание двигателя. В колодце тесно и неудобно. Тесный пояс давит на пах и подмышки. Он обливается потом и чувствует, как взмокает воротник и капли ползут по спине. Его губы начинают дрожать. Он спускается в черную бездну, отталкиваясь подошвами в кроссовках "Адидас" от стенок колодца и медленно вытягивая веревку. Гилберт прав – ничего подобного ему еще не довелось испытывать.

Тот туннель...

...они держали Леса, ужасные крики твоего друга, когда насиловавший его здоровяк смотрел на тебя, говоря, что ты следующий... а ты со страхом смотрел в лицо тому молодому парню, вырываясь из его хватки? Или он сам тебя отпустил? Хуй знает... побежал к велику...

Мир где-то высоко над ним превращается в маленький голубой круг, и Леннокс чувствует, как у него кружится голова. В висках стучит кровь. Он с трудом дышит. Подземный воздух в его легких кажется одновременно разреженным и густым, как сироп. Он жалеет о каждой дорожке, которую он когда-либо занюхал, когда нос закладывает, и ему приходится ртом хватать сырой воздух.

Они оставляли здесь больных детей на ночь, веря, что вода из колодца исцеляет от болезней глаз и суставов, а также от коклюша...

Внезапно, от прикосновения его ноги к каменной стене, ее часть крошится, как будто он языком тронул уже расшатанный зуб. Леннокс отшатывается от падающих обломков, ударяясь о стенку на другой стороне, чувствуя, как за его спиной она тоже разрушается от удара, а в глазах темнеет от боли: кажется, что камни падают с самого верха. Еще несколько обломков обрушиваются в черную дыру. Пытаясь прийти в себя, он втягивает в себя разреженный, пропитанный пылью воздух и слышит, как камни ударяются о дно колодца. Он уже собирается подать сигнал, чтобы его поднимали обратно, когда грохочущий обвал стихает. Тем не менее, он включает рацию. Сигнал уже слабый.

– Не посылайте больше никого вниз: стены уже обваливаются, – хрипло говорит он.

– Я тебя сейчас достану, Леннокс, мы начинаем поднимать веревку...

– НЕТ! – ревет Леннокс. – Это приказ! Начнешь меня поднимать – я порежу нахрен эту веревку и спрыгну вниз!

– Под твою ответственность, Леннокс, идиот ты чертов, – рявкает Гилберт. – Хреновы ковбои из отдела тяжких, меня из-за них уволят...

Он спускается еще ниже, и сигнал совсем пропадает, обрывая Гилберта на полуслове. Леннокс светит фонариком на полуобвалившиеся стены. Этому колодцу недолго осталось. Он надеется, что ему самому отведено больше времени.

Сука, почему же Кондитер заговорил о Норри Эрскине? Два варианта. Первый: он всегда знал, что с Эрскином что-то не так. Но Норри либо еще работал в театре, либо был в Глазго, когда Кондитер начал свой кровавый разгул. Эрскин никогда не расследовал дело Кондитера. Если только... второй вариант: кто-то передает Кондитеру информацию о Норри Эрскине... телефон... Эрскин мог знать, как работал Рэб Даджен...

Вдруг раздается хруст, когда подошвы его ног встают на что-то твердое. Он осторожно ставит одну ногу вперед. Твердая земля. Делает еще один шаг. Достает фонарик. Свет разрезает непроглядную тьму. Он убеждается, что находится на дне колодца. Земля под его кроссовками на удивление гладкая, если не считать некоторых обломков, которые он сам обрушил. Он светит вверх, но не видит ничего, кроме темноты, может, только намек на бледно-голубой свет далеко вверху, хотя, возможно, у него просто в глазах рябит. Оглядывается в темноте. Отцепляет страховку. Чувствует приступ страха, похожий на удар кулаком в грудь, когда отстегнутая веревка болтается перед его лицом.

Может, ты их встретишь там, в темноте, тех, из туннеля? Нет. Спокойно. Они все же люди, а не призрачные монстры, какими ты их себе представляешь. Откуда им взяться в заброшенном колодце?

Все нормально... нет, ни хрена не нормально... пропавшие девочки...

...Франческа Аллен, 14 лет, Селли Оук, Бирмингем – 18 месяцев назад...

...Мэдлин Пэриш, 17 лет, Понтефракт, Западный Йоркшир – 3 года назад...

...Элисон Стербридж, 15 лет, Престон – 4 года назад...

...Джульет Роу, 12 лет, Лутон – 6 лет назад...

...Фиона Мартин, 14 лет, Шеффилд – 7 лет назад...

...Анджела Харрисон, 15 лет, Вулверхэмптон – 7 лет назад...

...Хейзел Ллойд, 14 лет, Портобелло, Эдинбург – 8 лет назад...

...Валентина Росси, 14 лет, Данфермлайн – 11 лет назад...

...Кэролайн Холмс, 16 лет, Финчли, северный Лондон – 14 лет назад...

...нет, не нормально...

– ТВОЮ ЖЕ...

В кромешной тьме Леннокс обо что-то спотыкается и падает. Протягивает руку, чувствует, как она с хрустом проходит сквозь что-то хрупкое. На секунду замирает, думая о том, чего же он коснулся, когда первобытный ужас пронзает его, подсказывая ему, что это такое на самом деле. Затем Рэй Леннокс встает на ноги и чувствует шершавый осадок на руке. Почти что роняет фонарь. Он сжимает руку сильнее, но его хватка на фонаре все еще кажется онемевшей и слабой. Как будто он схватился за лезвие ножа, и чем крепче он сжимает, тем только больше порежется.

Это...

Два тела, освещенные светом его фонарика: у одного – маленький череп, на котором все еще виднеются растрепанные соломенные волосы, вместо глаз – черные провалы. Но череп пробит; он просунул руку прямо сквозь него.

– О, сука... нет... бляя...

Это голубое клетчатое платье он тысячу раз видел на фотографиях. Как это ужасно: ребенок, превратившийся в то, что лежит у его ног.

Хейзел.

Это когда-то была Хейзел Ллойд. Он поднимает затуманенные глаза вверх, ища источник света, путь к спасению для этой самой несчастной из девочек...

НЕТ... НЕТ... Мне так жаль... Прости...

Второе тело лежит немного в стороне от изуродованных останков Хейзел. Оно тоже сильно разложилось. Раздробленные, сломанные кости, одна рука отлежит отдельно – плоть расползлась или была съедена обитателями подземелья. Их просто швырнули сюда. Убил ли их сначала Кондитер? Этот вроде бы не имеющий практического значения вопрос не дает ему покоя. Теперь Леннокс чувствует себя соучастником Кондитера в их осквернении. Он бьет себя по лбу, нагибается и пытается отдышаться.

Свет фонаря выхватывает среди костей золотую цепочку. Он поднимает ее из небольшого холмика, оставшегося от того, что когда-то было шеей Хейзел. Он снова смотрит на второе тело, но не может опознать его по одежде.

Кто? Которая из них?

Он прокручивает в уме список пропавших без вести; скорее всего, Элисон Макинтайр...

Как же я о ней не вспомнил?

Леннокс знает, как сможет подтвердить это до того, как спецы возьмут образцы ДНК. Он светит фонариком вокруг себя, луч скользит по большим каменным стенам. Видит его почти сразу – потрепанный желтый блокнот, втиснутый между двумя зазубренными камнями. Из него он узнает точно, кто вторая девушка. В блокноте рассказывается об ужасной судьбе этих двоих и, возможно, кого-то еще.

Он засовывает его в карман, поднимает глаза, чтобы найти болтающуюся веревку, ведущую к спасению, и прикрепляет ее к поясу. Он тянет за нее и чувствует, как его медленно начинают поднимать вверх, как какой-то тяжелый груз. Это будет долгий путь назад, из этого колодца и его удушающего мрака. Но ему повезло, думает он, глядя на кости, которые быстро скрываются в темноте. Он-то выберется отсюда.

У каждого из нас свои таланты. Мы все должны стремиться извлечь максимум из того, что само плывет нам в руки, или, в моем случае, в одну руку. Немногие мужчины, например, могут пробить кулаком гипсокартоновую перегородку. А мне это удается сделать без особого труда.

У нее больше способностей, чем у большинства людей.

Она, безусловно, самый опасный человек, с которым я работал. По-настоящему одаренная женщина – это как глоток свежего воздуха. Эти тщеславные серийные убийцы и бандиты из моего списка – все они движимы одним и тем же себялюбивым эго, преисполнены того чувства собственной значимости, которое даже самые тупые экземпляры сейчас воспринимают, как должное. Настоящие зануды, извергающие одну и ту же напыщенную, самодовольную чушь на потребу безнадежно заблудшим и болезненно впечатлительным душам. Это ужасный недуг нашего века: люди превратились в грубые, примитивные воплощения неолиберального и технологического отупения. Кроме того, есть те, кто родились уже в привилегированном положении, но при этом напускают на себя нелепый вид, будто они "сделали себя сами", тем самым пытаясь оправдать свой незаслуженный статус. Глупые бедняки и глупые богачи, играющие в свою нелепую, жалкую игру в фальшивое равенство, в которой всегда выигрывают только тупые и богатые. Главное – никогда не путать банковские счета и активы.

Мои-то счета в полном порядке. На такой деградации общества можно неплохо заработать. Он мне сам позвонил, это убийца и насильник молодых девушек. Я заработаю смехотворную большую сумму денег, рассказывая историю этого пустого, развратного чудовища. И эти деньги будут вложены в уничтожение других ему подобных зверей. Неплохая схема, да?

А для нее главным является месть. Потому-то она и стала для меня идеальной партнершей. Она хочет во всем разобраться, везде добраться до сути. А я хочу ей помочь. И заодно и себе самому. Все, что мне нужно сделать – это усадить ее в кресло, налить ей стакан воды, включить функцию записи на телефоне и позволить ей говорить. И я именно так и делаю... несмотря на приглушенные крики связанного человека с выпученными глазами, лежащего на полу между нами. Лучше бы он заткнулся и послушал. Это ведь все и для его пользы.

– Светлые волосы – это наживка, на которую они всегда клюют, – заявляет она, демонстративно дотронувшись рукой до прически. – Это подтверждается научными исследованиями: блондинки ослепляют мужчин. В профессиональном плане мне многое сходит с рук, я часто отвлекаюсь, пока они раболепно выкладывают мне свои секреты, все то, о чем они никогда не смогут рассказать своим возлюбленным, – И она смотрит на него, лежащего на полу, с красным и опухшим лицом. – С этим было легко.

Она сбрасывает туфли, все еще глядя на него, чтобы понять, узнал ли он кого-нибудь, в то время как его взгляд переходит с нее на меня. Странный стон доносится из-под маски. Это вызывает у меня легкое отвращение – мужчина не должен издавать таких звуков. Затем она снимает большой пышный парик, который использует, чтобы увеличить объем волос и изменить внешность.

– Я надеваю лифчик, который приподнимает грудь. Короткое, обтягивающее платье открывает ноги. На восемьдесят процентов мужчин это уже действует, как "рогипнол". И они в твоей власти...

Меня снова так и подмывает позлорадствовать. Может, спросить, нравится ли ему эта комната в арендованном нами доме? Интересно, сможет ли он понять, что это отдельный дом в довольно престижном пригороде. Это она его подыскала. После почти катастрофического случая в ванной в отеле "Савой" мы решили, что в будущем ничего не будем оставлять на волю случая.

Так оно и было с Галливером. Так оно будет и с этим.

– Необъяснимая сила мужского эго всегда завораживала меня, – говорит она, печально глядя на него. – Он не в форме, полноват, плохо одет, лысеет, но действительно верит, что ему просто повезло. И это при том, что он полицейский. Даже ничего не заподозрил.

Он все еще хнычет сквозь кляп.

– Когда до него, наконец, дошло, что что-то не так, он еще пытался побороть нарастающую сонливость.

– Да, – соглашаюсь я, думая о Галливере, который таким же образом попался в том гостиничном номере.

– Затем его голова откинулась на спинку кушетки, – И она дает мне знак включить камеру, установленную на штативе и направленную вниз на него. Он лежит в идеальном положении, и я повинуюсь, а затем достаю из сумки деревянный молоток с длинной ручкой.

Я сжимаю его в "доброй" руке, затем перекладываю в "злую", как крокетный молоток, и изо всех сил бью его по лбу. Могу поклясться, что в этот раз я слышал, как хрустнула кость.

Теперь его большие, безумные глаза закрылись.

Убийца, которого полиция назвала "Безумным Плотником", заводил дружбу с одинокими молодыми людьми, накачивал их наркотиками и таким образом оглушал их, прежде чем подвергнуть анальному изнасилованию. Только двое из его семи жертв умерли. Остальные слишком стыдились произошедшего и не заявляли о нем, пока один из них не решил все рассказать. Может, их было гораздо больше. На самом деле имитация его образа действий ничего не значит для нас. Это просто отвлекающий маневр.

Я смотрю на нашего пленника. Очевидно, что я ему врезал, как следует. Хотя я понимаю неизбежность насилия, мне оно приносит мало удовольствия. Мы надеваем полиэтиленовые халаты и запаковываем его, вытаскиваем через пристроенный гараж и грузим в багажник машины. До того укромного местечка, где мы над ним поработаем, ехать недолго. Потом мы его сбросим в назначенном месте. Я нащупываю длинный нож во внутреннем кармане куртки. С этой стороны для меня все гораздо сложнее, чем для нее.

Несмотря на всю ее гениальность, у нее есть свои недостатки. Конечно, она никогда в этом не признается, но она неравнодушна к безнадежным слабакам. Это была ее ошибка, что она втянула в наши дела этого здоровенного дурака, сначала в качестве водителя, а потом как пару дополнительных рабочих рук. Он был от нее без ума, но такое увлечение легко может измениться. Недисциплинированный и непредсказуемый, он мог все испортить. Поэтому я решил его убрать.

Мы обнаружили, что Ричи Галливер, несмотря на насмешки над трансгендерами, очень любил заниматься с ними сексом. Но она сказала об этом этому большому идиоту Гейлу, который планировал соблазнить Галливера и напасть на него перед его поездкой в Стерлинг. Затем Лорен Фэйрчайлд, транс-преподаватель в университете, наставница и доверенное лицо нашего придурка, узнала об этом и решила сообщить в полицию. Я сразу подумал: если с этим транс-профессором случится какое-то несчастье, то главным подозреваемым окажется некий идиот, по которому и так тюрьма плачет.

Рост и телосложение у меня были примерно такие же, как у Гейла. Я решил, что если смогу заставить себя пережить унизительный маскарад с этими дурацкими болтающимися браслетами и поясами, они увидят только еще одного нелепого урода, выставляющего себя напоказ. Тогда, конечно, Гейла опознают как убийцу Лорен Фэйрчайлд.

Одним выстрелом два воображаемых зайца.

Но мне все испортил человек, которого я знал, как инспектора Рэя Леннокса. Мне едва удалось скрыться. Он довольно крепкий мужик, хотя для человека моей силы не представлял проблемы. Однако я осознал, с каким упорством он нас будет преследовать. Я увидел его решимость, когда готовился закончить работу и лишить жизни этот несчастный экземпляр. К счастью, Леннокс пока пребывает в блаженном неведении относительно того, что он сам является неотъемлемой частью всего происходящего. Теперь мне надо убедить ее в том, что он стал для нас проблемой.

Такой же, как и другие.

Недостаточно просто их кастрировать. Они должны понести всю ответственность за свои преступления и понять, что являются частью репрессивной государственной машины. Раскаяние, хотя оно и приветствуется, на самом деле не является нашей целью, поскольку пользы для них от него немного. Мы просто хотим, чтобы они поняли, почему мы делаем то, что делаем. Не то, чтобы мы хотели о чем-то договориться.

Мы не ведем переговоров.

Дом чистый и уютный. Ее фотография в простой черной рамке до сих пор стоит на каминной полке, похожей на алтарь. На ней она улыбается. Команда спецов поднимет на поверхность это синее клетчатое платье, превратившееся в тряпку, обернутую вокруг груды костей на дне того мрачного заброшенного колодца. Длинные светлые волосы, обесцвеченные до цвета соломы из пугала, обрамляли некогда красивые глаза, ставшие мертвыми впадинами. Череп...

Господи, Хейзел, как мне жаль...

Во второй девушке быстро опознали Элисон Макинтайр, которая исчезла по дороге домой из клуба "Calton Studios" десять лет назад. Она была пьяна и поссорилась со своим бойфрендом. Она вышла, чтобы взять такси, и с тех пор ее никто не видел. Ее якобы "замечали" потом в Лондоне и Лидсе.

Хейзел... Элисон... он заплатит... этот зверь должен заплатить, а ты потакаешь ему – вместо того, чтобы заставить платить за все...

Пока навязчивые мысли вонзаются в него, как гвозди в крышку гроба, Леннокс чуть ли не падает на диван. Затем, внезапно осознав, где он находится, он старается не показать, как ему больно. Снова смотрит на фото улыбающейся девочки...

...он, падла, заплатит по полной...

– Садись, сынок, – говорит мужчина. Алану Ллойду, вероятно, всего на несколько лет больше, чем ему, но он выглядит и ведет себя как минимум на двадцать лет старше. Плечи Ллойда горбятся, а глаза кажутся неподвижными, будто стеклянными.

Боже, Хейзел... нет... нет...

Кондитер сотворил это. Он все это с ними сделал.

Леннокс чувствует, как дрожат пальцы. Представляет себе осколки хрупкого, покрытого пылью черепа Хейзел у себя под ногтями. Когда они вытащили его на поверхность из того колодца, он мыл руки до тех пор, пока они не начали кровоточить. Но это не помогло.

Джойс Ллойд, мать Хейзел, сидит в кресле напротив него, пополневшая, раздавленная горем, столь же неуклонным и неумолимым, как то, от которого похудел ее муж. И все же, даже через столько лет, напряжение и страдание отражаются на ее полноватом лице. Семью Макинтайров он не знает. Элисон исчезла, когда он временно уходил из отдела тяжких преступлений. Кто о ней будет скорбеть? Через какой ад пришлось пройти этим девочкам здесь, на земле?

Кто дал ему право такое творить над другими людьми? Их нужно выслеживать и уничтожать.

– Мы нашли ее тело в колодце недалеко от Килликранки, мне очень жаль, – говорит Леннокс ровным голосом, чувствуя, как нарастающее отчаяние сжигает его. – Убийцей был Гарет Хорсбург, известный как мистер Кондитер.

– Я хочу ее увидеть, – говорит Алан Ллойд.

Ты раздавил ей череп, как пакетик чипсов.

– Я бы не рекомендовал этого делать, мистер Ллойд, – старается он говорить самым профессиональным голосом. Но на самом деле Ленноксу просто хочется обнять этого мужчину и его жену. Он тяжело сглатывает и понимает, как это заметно. – Ее тело разложилось... – Рэй Леннокс сейчас изо всех сил старается держать себя в руках. Ему нужно выпить, нужен кокаин, хоть что-то, чтобы забыться. – Все, что делало ее вашей Хейзел... ничего не осталось. Кроме одной вещи, – Он вынимает цепочку с медальоном и отдает ее Джойс Ллойд. В ней – маленький портрет ее родителей, когда они были молодыми.

Пара смотрит на него, затем обнимается, тонкие руки Алана обхватывают массивное тело его жены, и они оба разражаются прерывистыми рыданиями. Сколько раз они уже так плакали, пока их тела старели и разрушались под тяжестью лет и горя?

Стали бы они такими в любом случае, из-за наследственности или нездорового образа жизни?

Нет. Это Кондитер разрушил их. Джойс находила утешение в еде, а Алан просто увядал, пока счастливые воспоминания боролись в нем с ужасным настоящим.

– Она обрела покой, Джойс... но мы... ей нужно, чтобы мы его тоже обрели, – с надеждой говорит Алан. Он смотрит на Леннокса. – Этому человеку не все равно, Джойс, он действительно старался найти ее. Он поймал этого зверя Хорсбурга...

– Простите, что не смог найти ее живой, – Леннокс чувствует, как его голос срывается, за ним вот-вот последуют его собственные слезы. Он крепко зажмуривает глаза. Все эти годы он пытался стать профессиональным полицейским, и вот все его навыки и умения ушли, утекли, как слезы, вытекающие из-под век и заставляющие его провести тыльной стороной ладони по лицу. – Я так старался. Я действительно сделал все, что мог.

Превратившийся в хриплое карканье голос Алана Ллойда все же обладает странной силой и убежденностью.

– Мы знаем, сынок. С самого начала ты вел себя не так, как остальные. Мы знали, что тебе не все равно.

Леннокс подавляет судорожный всхлип, встает и кивает.

– Да, мне не все равно, – внезапно произносит он страдальческим голосом, как несправедливо обиженный ребенок. – Я так ненавижу этих нелюдей! Просто ненавижу, – и он дрожит от страха и ярости, а потом вдруг оказывается в объятьях Ллойдов. Они оба, мать и отец, крепко обнимают его.

Это то, чего ты хотел от своих мамы и папы, когда вышел из того туннеля...

Он вдыхает слабые запахи Ллойдов: лосьона после бритья Алана, пудры Джойс. Это все так неразумно, как сказала бы Драммонд.

– Да, сынок, но теперь, благодаря тебе, мы сможем попрощаться с Хейзел. Ты помог нам обрести покой, – спокойно продолжает Алан. – Теперь он нужен тебе самому.

– Покой, – говорит Леннокс, освобождаясь от их объятий. Он снова смотрит на фотографию, и им овладевает новая мысль. Он представляет, что это Труди, более молодая версия ее матери, на такой же каминной полке. Чета Лоу и их единственный ребенок, дочь Джоанны и Дональда, которого теперь тоже не стало. – Хейзел была вашим единственным ребенком?

Алан молча кивает.

Затем Леннокс покидает дом Ллойдов. К входной двери многоквартирного дома ведет длинная лестница. Спускаясь, он все думает о Кондитере.

Ты ненавидишь ублюдка. Готов просто разорвать его голыми руками. Как бы тебе хотелось причинить ему такую же боль, чтобы он узнал, что такое страх и страдания. Просто уничтожить тварь. Изуродовать его.

Повернувшись спиной к дому Ллойдов, он направляется вниз по улице, в холодную темную ночь. Идет по подземному участку старой пригородной железной дороги Эдинбурга, этой сети пешеходных дорожек, пронизывающих город. Леннокс решает не возвращаться в штаб-квартиру полиции в Феттсе, но все еще жаждет компании самых задолбанных работой копов в отделе.

По тем подземным маршрутам, о которых знают лишь немногие туристы и приезжие, он добирается до центра города, направляясь в "Ремонтную мастерскую". Он входит в бар, как темный призрак, нарушая царящую там относительную тишину. Но того, с кем он хочет поговорить, там нет.

Норри Эрскина нигде не видно.

Трудоголик Скотт Маккоркел, примостившийся за стойкой бара, поднимает на него глаза от компьютера. Инглис смотрит в его сторону от доски для дартса, где он только что набрал приличные сто сорок очков. Только Гиллман, уплетающий рыбный ужин, принесенный из закусочной через дорогу, кажется, не замечает его появления.

Рядом с ним стоит Харкнесс, нервно прихлебывающий "Гиннесс".

– Ну, вся банда в сборе, – беззаботно говорит Леннокс.

– Привет, Рэй... да, кроме Эркскина, – отвечает Харкнесс, клюнув на наживку. Леннокс обращает внимание на то, что два других отсутствующих сотрудника отдела тяжких преступлений, Драммонд и Гловер, исключены из "банды" в силу своего пола.

Гиллман отрывается от своего рыбного ужина.

– Да, этого придурка из Глазго нигде не видать. Он вчера набухался, а потом шлялся по стрип-клубам. Может, и в сауну какую заглянул, чтобы разрядиться. У пизденыша, вероятно, жестокое похмелье, так что он скорее всего дома будет весь день дрочить на порнуху.

Что там происходит с Эрскином и следишь ли ты за Драммонд?

Не подавая вида, что он все слышал, и подавляя желание расспросить поподробнее, – Гиллман сразу почует "режим полицейского" – Леннокс, заказывает "Стеллу" и слышит, как Маккоркел вмешивается в разговор:

– Доказано, что порнография снижает чувствительность у мужчин, затрудняя им достижение и поддержание эрекции.

Гиллман недоверчиво оглядывает бар.

– Так у нас главный эксперт по стоякам, – Он указывает на Маккоркела. – это тот, у которого ни разу настоящей дырки было? Ебаный король инцелов? Иди ты на хуй, мистер компьютер, – со смехом заканчивает он.

Маккоркел краснеет почти в цвет своих рыжих волос, пока Леннокс садится рядом с ним.

– Зацени, – Дуг Арнотт, которого Леннокс считает типичным ветераном отдела по тяжким преступлениям – разведенный алкоголик, питающий неопределенную злость на весь мир, – показывает фотографию обнаженной молодой женщины на заставке своего телефона.

– Старовата уже для бритой пизды, – рычит Гиллман, опрокидывая свой стакан. Леннокс отводит взгляд, а между ними повисает слово "Таиланд". – Жена на прошлой неделе тоже так сделала. А я ей говорю: отъебись ты со своими штучками, все молодишься.

В этот момент в бар входят два хипстера, щеголяющих шикарными бородами.

Гиллман и Эрскин...

– А вот некоторым пиздюкам следовало бы побриться, – сплевывает Гиллман. – Просто закон такой должен быть.

Да, хороши парни...

Внезапно, одним резким движением, Леннокс залпом допивает свое пиво и заказывает новое.

– Мы выигрываем, – жизнерадостно заявляет он, сумасшедшими глазами оглядывая своих коллег. – Выигрываем войну.

Глядя на его лицо, полное безумной энергии, они обмениваются нервными взглядами. Даже Гиллман не находит, что ответить. Маккоркел, на лице которого застыла робкая озабоченность, спрашивает:

– Какую войну мы выигрываем, Рэй?

– Войну против жизни, – ухмыляется Леннокс и поднимает стакан за здоровье остальных. Его глаза останавливаются на двери мужского туалета, и он нащупывает потными пальцами пакетик с кокаином в кармане брюк.

День пятый

СУББОТА

В комнату проникает утренний свет, который сначала вроде бы приносит Рэю Ленноксу облегчение. Он проснулся в собственной постели. Это единственная хорошая новость, потому что в остальном он чувствует себя отвратительно: голова раскалывается, руки и ноги будто свинцом налились. Вчера он слишком много выпил. Наверное, слишком много даже для него. Перед его мысленным взором встает самодовольное лицо Кита Гудвина. Он будто слышит очередные банальности о "выздоравливающих наркоманах", которые тот несет. Но его нос, одновременно заложенный и истекающий соплями, говорит ему, что настоящий вред нанес кокаин: именно он заставляет вас ложиться спать позже обычного. Иногда на несколько дней позже.

Он проверяет телефон и видит сообщение от Труди:

Где ты, Рэй, мать твою? Мне это совсем не нравится, но нам следует поговорить, а не оставлять все, как есть.

В нем закипает ярость. Он печатает:

Говори со своим пидором на "БМВ", шлюха. А я буду и дальше стараться, чтобы меня не убили.

Но он не посылает сообщение, а вместо этого просто смотрит на него. Громко смеется, а его кожа покрывается гусиной кожей, когда он натягивает халат. Потом удаляет сообщение.

Рад, что написал его, но доволен, что не отправил.

Когда он направляется в ванную, ему приходит сообщение, которое заставляет его замереть. Оно не от Труди, а от Мойры Галливер. Не веря своим глазам, он перечитывает его три раза:

Леннокс, ты просто секси. Время признаться: я все время представляю себе, как мы вместе. Я всю ночь мастурбировала, думая о тебе. Я так сильно тебя хочу. Давай снимем номер в отеле и будем трахаться, позабыв обо всем?

Леннокс судорожно моргает, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

Вот это да! Предчувствия тебя не обманули. Несмотря на горе, она была на все готова! Может, ее даже возбуждала мысль о сексе с врагом своего брата. Ох уж эти испорченные аристократки! Ну, ладно, раз сучка хочет, то кобель сразу вскочит...

Пошла ты на хуй, Труди, вместе со своим гребаным фанатом "хибсов" на "БМВ".

И ты, Драммонд, замороченная стерва... И ты, психопат Гиллман, следящий за ней...

А затем:

Извини, пожалуйста, Рэй. Последнее сообщение я тебе отправила по ошибке. Мне очень стыдно. Прошу прощения.

Что за хуйня...

В приступе похмельной похоти Леннокс немедленно набирает ее номер.

– Мойра... эти сообщения... не надо играть со мной в игры или смущаться. Мы оба взрослые люди. Я тоже что-то почувствовал, поэтому прошу, не думай, что...

– Как я уже сказала, я прошу прощения, – резко перебивает она. – Это, наверное, выглядит странным, но это сообщение действительно предназначалось не тебе.

– "Леннокс, я так сильно тебя хочу"? По-моему, все довольно прозрачно! Не надо притворяться...

– Я и не притворяюсь. Господи... послушай, Рэй, я искренне извиняюсь за неловкость, но это сообщение действительно было не тебе. Как ты сам сказал, мы оба взрослые люди, так что прими мои извинения за эту ошибку. До свиданья.

И она отключается.

Что за херня... "Леннокс, я так сильно тебя хочу"... в смысле, бля, это не мне сообщение?!

Затем он вдруг понимает, и в груди что-то сжимается.

Стюарт! Ее пялит этот маленький засранец! Вот тебе и богатенькая сучка!

Он пишет Мойре сообщение:

Ну, удачно провести время с моим братом.

Он ждет ответа, но его нет. Он пишет Стюарту:

Классно ты замутил с Мойрой, мерзкий маленький засранец. Обломал братишку. Типичное Глазго! Кстати, звучит, как ТИПИЧНОЕ дерьмо!

Леннокс принимает душ и одевается. Решив прогуляться и проветрить голову, он выходит на улицу. Утро довольно унылое, где-то над головой кричат чайки. Мимо проносится машина, почти выезжая на тротуар и заставляя его в ужасе замереть. Но, хотя похоже, что люди в машине еще не протрезвели после вчерашнего, это никак не связано с ним лично. В конце улицы стоит Джейк Спайерс, присматривая за разгрузкой пива. Когда он проходит мимо, двое мужчин обмениваются неприветливыми взглядами. Леннокс направляется по Гилмор-плейс к Толлкроссу.

К тому времени, как он сворачивает на Лотиан-роуд, его похмелье все еще сильное, но терпеть можно. Внезапно он видит какую-то знакомую фигуру: стройная женщина в деловом костюме и на каблуках пересекает Фестивальную площадь, направляясь к отелю "Шератон". Его сердце бешено колотится, и он отворачивается, как смутившийся подросток. Второй взгляд на женщину, одновременно болезненно худую и необыкновенно привлекательную, подтверждает, что это Мойра Галливер, так неожиданно оказавшаяся любовницей Стюарта. Когда она исчезает в дверях отеля, Леннокс думает о том, зачем она туда направляется.

Возможно, она собирается в спа-салон или тренажерный зал, но у нее с собой нет спортивной сумки – более вероятно, идет на деловую встречу с клиентом. Или...

... у нее там встреча с этим пизденышем Стюартом...

Леннокс решает последовать за ней в отель. Пока он идет к стойке регистрации, в вестибюле нигде нет Стюарта, и он украдкой смотрит, как Мойра направляется к лифту. Табло лифта подсказывает, что с его братом она встречается на третьем этаже.

Хитрожопый маленький гад... еще одна кандидатка сорвалась. И нихуя тут не сделаешь.

В отеле подают завтраки: очевидно, там проходит какое-то корпоративное мероприятие. Удрученный, Леннокс решает присесть у стойки бара. Уже открыто, но у них нет лицензии на раннюю продажу алкоголя, кроме постояльцев отеля, поэтому он отказывается от "Стеллы", которой так жаждет, ради крепкого кофе.

Затем твердая рука ложится ему на плечо, и, обернувшись, он видит Джеки.

– А ты что здесь делаешь?

– Я, э-э... – Леннокс колеблется, трогая свой нос и на мгновение возвращаясь в прошлое, когда он мальчишкой противостоял своей властной старшей сестре-подростку. Он думает, что она здесь на корпоративе.

Джеки делает кислую гримасу.

– Ты тут шпионишь, Рэй? За Мойрой следишь?

– Нет, я... какого хера, причем тут Мойра? – Вдруг какое-то безумное осознание грохочет в его голове, как удар грома. – Ты... ты и Мойра Галливер...

Джеки глубоко вздыхает и поднимает брови.

– Да. Мы встречаемся. И что с того?

– Ну, ээ... мм... – Леннокс запинается, затем пытается придать своему тону немного легкомыслия и веселости. – Тебе же всегда нравились парни! Я и подумать не мог, понимаешь? Просто немного удивлен.

Джеки многозначительно смотрит на него. Затем осматривается, чтобы убедиться, что больше никто не слышит.

– Понимаю твое удивление, – говорит она, снова поворачиваясь к нему. – Я не лесбиянка, Рэй. Ну, может, и так, потому что Мойра так возбуждает меня, – И она на мгновение закрывает глаза и поджимает губы, очевидно, в предвкушении того, что должно произойти. – Но это первый раз, когда у меня отношения... такого рода.

Леннокс изо всех сил старается сохранить самообладание.

– Ты изменяла Ангусу раньше?

– Только с другими мужчинами, – говорит Джеки, морщась от его шокированного вида. – О, ради Бога, не будь таким ханжой, Рэй. Тебе же не двадцать лет. У Ангуса тоже было немало любовниц.

– У Ангуса?! Ебать-копать...

В этом гребаном городе что, трахаются все, кроме меня?

– Мы потеряли сексуальный интерес друг к другу еще лет десять лет назад, – Джеки видит, как какая-то пара в костюмах проходит мимо, и ослепительно улыбается им. – В остальном-то мы прекрасно ладим. Он мой лучший друг и отец моих детей, так что это самое разумное решение, – заявляет она, а затем продолжает: – Не смотри на меня так! Ты сначала подумал на маму, потом на Стюарта, да? Ну, может, и не безосновательно, потому что Мойра хочет, чтобы я бросила Ангуса и переехала к ней.

Леннокс не знает, что сказать. Понимает, что он вообще ничего не знает. Его сестра всегда казалось ему загадочной личностью. Но он это списывал на то, что она была девчонкой, немного заумной и старше его. Теперь, когда он смотрит на их отражение в зеркале бара, она выглядит на десять лет моложе его.

– Никогда не думал, что я самый обычный из нас троих.

– Это теперь уже стало обычным. Ты там в каком мире живешь, с этими динозаврами из отдела тяжких преступлений?

У него звонит телефон – на экране высвечивается имя "Труди". Он переводит мобильник в беззвучный режим.

Пошла ты на хер. Посмотрим, бля, как тебе такое понравится!

Джеки хмурится, глядя на телефон Леннокса. Она собирается что-то сказать, но он перехватывает инициативу.

– Как дела у мамы после ухода от Джока Эллардайса? Что там вообще произошло?

– Мы с ней об этом не говорим. Тебе бы стоило ее навестить.

– Еще чего.

– Господи, над чем бы вы ни разошлись, пора уже, блин, позабыть об этом. Ты же знаешь, как у вас с отцом вышло. Жизнь слишком коротка.

– Может, ты и права, – Голос Леннокса звучит примирительно. Затем он печально смотрит на нее. – Помнишь тот раз, когда я вернулся на велосипеде и поднялся наверх в твою комнату, а ты там красилась? Я весь дрожал... а ты меня на хуй послала?

Она непонимающе смотрит на него. Потом что-то вспоминает.

– А... точно... парень, с которым я собиралась пойти на свидание, Родди Маклеод-Стюарт ... Он мне действительно нравился, и я так нервничала ... О чем ты хотел поговорить?

– Чувак в старом железнодорожном туннеле заставил меня ему отсосать, пока моего друга насиловали.

Джеки взволнованно оглядывается по сторонам, но с облегчением понимает, что никто больше не слышал ее брата.

– Я знаю, что тебе приходится видеть много тяжелых сцен на работе, и это такой механизм преодоления, но эти шутки из отдела тяжких очень неуместны.

Тут ему звонит Холлис. На этот раз он отвечает.

Леннокс подозревает, что сейчас услышит очередной подпитанный кокаином монолог, но голос Холлиса звучит мягче, чем он ожидал. Он больше не кажется напуганным, а скорее сломленным и смирившимся, когда тихо произносит:

– Мне нужна помощь, Рэй. Здесь я не могу ни к кому обратиться. Тут какой-то полный пиздец начался.

Рэй Леннокс содрогается от ужасной тревоги. Ему кажется, что его внутренности разжижаются, и все органы сейчас вывалятся из задницы наружу.

– Что случилось, Марк?

– Не могу объяснить по телефону, не могу даже из хаты выйти. И звонить никому больше не могу. Вчера вечером случилась одна хуйня, просто жопа полная, и мне, правда, нужна помощь.

Леннокс видит, что Джеки смотрит на него с некоторым беспокойством. Он почти не колеблется.

– Прямо сейчас еду в аэропорт и вылетаю в Лондон. Жди на месте.

– Понял. Спасибо, Рэй.

На самом деле облегчение испытывает сам Леннокс. Он так рад сбежать от Труди, Драммонд, Стюарта, Джеки, Мойры Галливер, из полицейского управления и Эдинбурга – от всех и вся в его жизни, в которой он себя чувствует, как затравленный зверь. Холлис знает, каково это. Холлис поймет. И, в отличие от Эдинбурга, Лондон может оказать ту замечательную услугу, в которой он так нуждается: там никто даже притворяться не будет, что ему не все равно. Там слишком много душ, чтобы утруждаться утешением всего лишь одной из них, пусть даже и оказавшейся в беде.

– У тебя все нормально? – обеспокоенно спрашивает Джеки.

– Нет, – говорит Леннокс, внезапно воспряв духом и обнимая сестру, – но, надеюсь, скоро все наладится, – Он отстраняется, оставляя ее в замешательстве. – Желаю хорошо провести время!

Джеки смотрит, как он поворачивается и уходит. Потом ей удается принять достаточно невозмутимый вид, чтобы сказать, сжав губы и полузакрыв глаза:

– Ага, постараюсь.

В баре аэропорта Леннокс, постепенно успокаиваясь, выпивает две исцеляющие "Стеллы". Прилетев в Лондон, он запрыгивает в очередное такси и просматривает сообщения, теперь желая, чтобы хоть одно было от Труди или даже Драммонд...

Бля... Ты с ней занимался сексом и все еще думаешь о ней, как о Драммонд, а не Аманде. Неудивительно, что она тебя избегает... надеюсь, она и от Гиллмана держится подальше...

Нужно было убраться оттуда подальше..

Да, это ведь в твоем стиле, не так ли? Ты от всех убегаешь.

Ты сбежал от Леса Броуди. Своего друга. Убежал и оставил беднягу на растерзание тем трем тварям в туннеле.

Но ты же был просто пацаном, что еще ты мог сделать?

Тут приходит сообщение от Джеки. Очевидно, что Мойра рассказала ей о его проколе.

Рэй, мы с Мойрой тут поржали над тобой! Ну и эго же у вас, мужчин! Но что там у тебя с Труди происходит? Если у тебя проблемы, мы всегда можем поговорить, ты же знаешь! Люблю тебя, глупенький братишка! ххх

Хорошо им там, в перерывах между вылизываниям кисок друг другу, поржать над одним придурком...

Я это ценю, Джек. Передай М мои извинения за то недоразумение! Я тебя тоже люблю. Скоро увидимся. хх

Выйдя из такси на углу улиц Элефант и Касл, он направляется по Уолворт-роуд. Сворачивает на серую, разбитую улочку. Чувства вины и унижения будто идут рядом с ним, насмешливо нашептывая ему в ухо о его неадекватности.

Квартира Холлиса находится над офисом службы такси с мигающей желтой надписью. Здание напоминает ему опрокинутую набок бутылку "Айрн-Брю". Как это ни банально, именно таким он представлял то место, в котором живет разведенный, задолбанный работой полицейский-одиночка.

Почему ты это делаешь? Почему ты сбежал от Труди? Ты сам с ума сходил, когда твой отец умер! Ты должен быть рядом с ней? Почему ты здесь? Ты ведь Холлиса едва знаешь!

Да нет, херня все это. Ты Марка Холлиса знаешь лучше, чем большинство других людей в своей жизни. Холлис – такой, каким ты хотел видеть Леса Броуди: настоящий напарник, который будет на твоей стороне до конца в этой борьбе! А они пытаются вас обоих убить...

Недостаточно разобраться в том хаосе, который они творят. Мы всех их должны истребить. Холлис это знает. Холлис его понимает, как никто.

Он уже собирается нажать на звонок квартиры на верхнем этаже, но вдруг останавливается. Замок на двери на лестницу явно недавно взломали. На грязном коврике валяются деревянные щепки. Он заходит в здание. Поднимается по узкой лестнице. Когда он хватается за перила, ощущение чего-то липкого заставляет его инстинктивно отдернуть руку. На перилах пятна крови.

На повороте лестницы он видит заколоченную дверь. В ней, похоже, давно никто не живет. Сверху доносится низкий стон, который переходит в визг, затем обрываемый тишиной.

Он чувствует, как кровь стынет в жилах.

Сейчас было бы самое время позвонить "Пискуну" Мортимеру в полицию Лондона и вызвать подкрепление. Но Холлис тебе за это спасибо не скажет...

Он поднимается дальше. На перилах опять кровь: да что, нахуй, здесь произошло?

Добравшись до верхнего этажа, он снова видит липкие лужицы застывшей крови на ковровом покрытии. С некоторым трепетом Леннокс сильно стучит в дверь квартиры. От удара она медленно открывается.

Он входит внутрь, где царит полная темнота. Понимает, что он в узком коридоре. Вспоминает о колодце и страшных останках тех девочек. Затем он слышит негромкий звук дыхания, который мог бы издавать раненый зверь. Что-то ему подсказывает, что не надо никого звать.

Вдруг сбоку от него загорается свет настольной лампы. Леннокс чуть не подпрыгивает от неожиданности, увидев Холлиса, стоящего рядом с ним с кастетом в руке. Глава у лондонского копа безумные, он тяжело дышит, а светло-голубая футболка заляпана кровью. В другой руке он сжимает стакан с виски. Запахи перегара и свежего алкоголя исходят от Марка Холлиса, который несколько секунд смотрит на Рэя Леннокса с явной враждебностью, заставляя посетителя спешно назваться:

– Марк, это я, Рэй.

Холлис щурится, а потом вздыхает, узнав его. Леннокс подозревал, что тот носит контактные линзы, которые сейчас явно забыл надеть. Но очевидно, что алкоголь и недостаток сна затуманили его разум. Он выглядит совершенно вымотанным. Кожа на его крупном красном лице обвисла, глаза такие темные и запавшие, как будто он их подвел тушью.

– Рэй... спасибо, спасибо, спасибо, друг ... – Марк Холлис поворачивается и уходит вглубь коридора, все еще ступая неловко, почти семеня, как модель на подиуме.

Леннокс идет за ним в квартиру, охваченную хаосом. На стенах красные пятна. Окровавленные отпечатки ладоней указывают на то, что кто-то в борьбе хватался за дверной косяк.

– У меня были гости, – подтверждает Холлис, когда они входят в кухню-гостиную.

Там к батарее наручниками прикован наручниками какой-то мужчина, который дрожит, как собака, обосравшаяся в общественном парке. Его разбитое лицо в крови, и он крепко прижимает к животу подушку, похоже, прикрывая рану, из которой вытекла большая часть крови, заливающей деревянный пол.

– Что тут, бля, произошло?

– Двое ублюдков ворвались ко мне, – хрипло, задыхаясь, рассказывает Холлис. – Я вломил одному, и он сбежал, а потом я пырнул ножом этого урода, – Видя недоверчивый взгляд Леннокса, он указывает на прикованного к батарее. – Я не могу сообщить об этом, Рэй. Я не доверяю начальству. Не в этот раз, когда здесь замешаны пидоры с самого верха. Они все опять замнут. Они же нас машиной сбить пытались, Рэй.

Дважды. Леннокс думает о случае в больнице в Глазго. Затем его мысли обращаются к Майами. Как продажный полицейский, с которым он там столкнулся, оказался лидером группы педофилов. Он медленно кивает Холлису.

– Я взял этого плейбоя в плен, – подтверждает Холлис и кивает на арестованного, выводя Леннокса в коридор и понижая голос. – Я хочу знать, кто ему заплатил. Надо расколоть этого ублюдка.

Леннокс оборачивается, чтобы посмотреть на человека у батареи: коренастый, широкоплечий, коротко подстриженный, безразличные глаза сверкают на окровавленном лице. Но под пристальным взглядом Леннокса тот отводит глаза.

Когда они входят обратно, Леннокс все еще смотрит на пленника.

– Кто он такой?

– Хуй знает, документов нет. Очевидно, что чувак бывалый, удар держит прилично, и все еще молчит, но вот его напарник был сраным любителем. Заявился сюда... – Холлис смотрит на мужчину, закипая от ярости. – ... ебаная обезьяна.

Леннокс мысленно делает заметку на будущее: С Холлисом лучше не связываться. Удар боксера всегда остается с ним, и Холлис становится более разговорчивым и рассказывает, что, вероятно, сломал челюсть первому из незваных гостей. А второй, которого он смог взять в плен, бросился на него с ножом и полоснул по груди. Холлис задирает рубашку, чтобы показать лишь незначительную царапину; на нем очень мало его собственной крови.

– Я забрал у него нож и пырнул суку, – Он указывает на дрожащего мужчину, а затем на окровавленный нож на кухонной столешнице. – Он пытался свалить, но не тут-то было. Я его догнал на лестнице и притащил обратно сюда. Не думаю, что я серьезно его порезал, потому что кровь идет довольно медленно, – Он подходит к мужчине. – Жду-не дождусь, что он скажет в свое оправдание. Что, уже не смешно, падла? – Холлис сжимает кулак, нанося тому удар наотмашь с непринужденной жестокостью, от которой Леннокса охватывает одновременно тошнотворный страх и возбуждение. У него во рту появляется металлический привкус, когда он опять думает о тех, в туннеле.

Получи, сука педофильская.

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, Леннокс отодвигает в сторону Холлиса, присаживаясь на корточки рядом с пленником.

– Тебе пора начать говорить. Тебе не так много платят, чтобы ты молчал, с учетом того. что мы с тобой сделаем.

Мужчина смотрит прямо перед собой, но в его глазах появляется стеклянный блеск, и Леннокс понимает, что тот напуган. В этой ситуации легко понять – достаточно взглянуть на Холлиса. В своей окровавленной рубашке, бунтарь из полиции Лондона очень похож на какого-то мясника-психопата.

– А я вот кореша притащил, – весело говорит Холлис. – Видишь ли, у нас с ним разные подходы!

– Это точно, – говорит Леннокс, пока Холлис достает из кармана кастет и просовывает руку в отверстия.

– Погодите! – Мужчина наконец обретает дар речи. – Вы же копы! Вам так нельзя!

– В этих юридических штучках я не силен, приятель, – Холлис сжимает кулак, оценивающе рассматривая его на свету. – И, судя по всему, я думаю, ты тоже в них не сильно разбираешься.

Леннокс смеется в лицо пленнику.

– Так ты думаешь, что я полицейский? Это что-то новенькое, – говорит он с убеждением. Встав, он снимает полотенце с вешалки на кухне. – Я буду тебя душить вот этим, – И он начинает туго скручивать его. – А мой друг, ну, он будет бить тебя в живот. Чтоб у тебя рана в животе открылась, – Леннокс с силой, сосредоточенно бьет кулаком в подушку. Мужчина вскрикивает и выпучивает глаза. Потом Леннокс с левой пробивает ему по лицу. Мужчина поднимает свободную руку, пытаясь защититься. – В голову, в корпус, в голову. Это будет сущий ад, – объясняет он. – Но мы не остановимся.

Ты что, Гиллман? Ты видел, как он так делает.

Леннокс хлопает полотенцем, которое Гиллман успешно применял на Кондитере, перед лицом мужчины, а потом быстро накидывает его тому на шею. Потом начинает крутить его, и результат не заставляет себя ждать. Марк Холлис наблюдает, явно впечатленный увиденным. Чтобы не остаться в стороне, он наносит пару резких ударов, и клочья правды, наконец, начинают срываться с губ избиваемого мужчины.

– Меня зовут Дес... Я из Дагенхэма ... Нас с Томми послали, чтобы напугать тебя. Я не знал, что ты из мусоров!

– КТО ТЕБЯ ПОСЛАЛ, СУКА? – ревет Холлис.

– У моего босса можно нанять крепких мужиков для своего дела... этот чувак был надежным клиентом... так что вопросов не возникло. Он тоже не знал, что ты из полиции...

– Кто твой босс?

– Если скажу, мы все трупы...

Холлис бьет его по лицу сжатым кулаком, который кажется каменным, а Леннокс затягивает полотенце еще туже. Глаза Деса из Дагенхэма так сильно вылезают из орбит, что Леннокс опасается, как бы они совсем не выскочили.

– Это... – Когда Леннокс ослабляет хватку, Дес набирает в легкие воздуха, выдыхая: – ...Я не знаю... как зовут того чувака... язык у него хорошо подвешен... мой босс работал с ним раньше, он всегда был в порядке...

Леннокс и Холлис переглядываются, думая об одном и том же: Уоллингем.

Холлис снова подносит к свету руку с кастетом.

– Спрашиваю последний раз. Жаль, я неплохо развлекся, но пора с тобой заканчивать. Когда мы закончим, тебя и мать родная не узнает. Все телки, которых ты пялил, вдруг окажутся почему-то все время заняты, когда ты им будешь звонить. Потому что я все равно все узнаю, – Холлис улыбается, его спокойный тон не сочетается со злобой на его лице. – На кого работаешь? – спрашивает он.

Дес из Дагенхэма вздрагивает, прежде чем расплыться в вызывающей усмешке.

– Билли Лейк.

Леннокс видит, что это имя снова вызывает беспокойство у Холлиса, который медленно кивает и встает. Он манит Леннокса к себе, и они выходят в коридор.

– Как я и подозревал, хотя очень этого не хотелось услышать. Нам нужно наладить кое-какие связи, Рэй, – И он берет телефон. – Готов поспорить, что Билли Лейку скормили какую-то левую информацию.

– Это тот твой загадочный бандит? Кто бы мог его подставить? – с сомнением произносит Леннокс. – Что, если ты ошибаешься, и ему заплатили за то, чтобы он убрал тебя, если ты слишком много знал про него и стал опасен?

– Может, и так, – мрачно признает Холлис. – Достаточно сказать, что мне теперь придется пойти в логово льва, или, в моем случае, волка позорного, и поговорить с ним. Если мы больше не увидимся, значит, предчувствие меня обмануло. В любом случае, рад был познакомиться.

– Я, похоже, совсем уже краев не вижу, – И Леннокс указывает на окровавленную футболку Холлиса. – но я с тобой до конца. Вместе поедем.

Холлис смотрит на Леннокса с жалостью и благодарностью.

– Ты точно ебнулся, друг. Но я это ценю.

Избитый и растерзанный Дес Маккриди со скованными за спиной руками сидит на черных мусорных пакетах, уложенных на задних сиденьях "Форда Капри" Марка Холлиса. Рядом с ним – сам лондонский коп. Впереди за рулем Рэй Леннокс везет их в Саутенд.

– Я так кровью истеку, – жалобно стонет мужик из Дагенхэма. – Билли тебе отомстит за это...

Холлис в темно-синем пиджаке поверх окровавленной рубашки, что придает ему еще более потрепанный вид. Он бросает на Деса злой, ехидный взгляд.

– Ну, в чем-то ты, конечно, прав, – ухмыляется он. – Другое дело, что мы с Билли давно знакомы. Если он не знает, что его клиенты хотели уделать именно меня, он может и разозлиться на того придурка, который его так глупо подставил!

– Ну ладно, посмотрим! – пытается бодриться Дес, но его уверенность тает. – Если я вообще доберусь туда, – внезапно вскрикивает он, в ужасе глядя на свою рану.

– Скорость не превышаю, – замечает Леннокс с бесстрастным лицом, слегка приободренный сообщением Чика Галлахера о некотором улучшении состояния Лорен Фэйрчайлд. – Не хватало еще, чтобы нас остановил какой-нибудь дебил в форме.

– Все правильно, – говорит Холлис, усмехаясь слэнгу эдинбургских детективов, обозначающему офицеров в форме. – Дебил в форме. А что, мне нравится, – задумчиво заявляет он, а потом вдруг спохватывается и плотнее натягивает на сиденье мусорный пакет. – Слышь, бля, не заляпай мне все здесь! Ты, грязный ублюдок, дешевка гребаная, – он хмуро смотрит на Деса.

– Это ты меня пырнул, – жалко протестует Дес.

– Да неужто? Это же был твой нож, и ты, сука, пытался меня порезать! Только нихуя не вышло, и пришлось его забрать и показать тебе, как это делается!

Леннокс чувствует, как в кармане вибрирует телефон. Это Джеки. Она звонит ему очень редко, но обстоятельства сейчас из ряда вон.

Этот гребаный конфуз с Мойрой... а, может быть, Труди с ней связалась...

Он колеблется: громкую связь не включить, пока сзади сидят Холлис и Маккриди. Он смотрит на дорогу впереди и позади них. Вроде все спокойно. Он сворачивает на медленную полосу, достает из кармана наушники и отвечает.

– Джек... сейчас не самое подходящее время...

– Это Фрейзер, – полным тревоги голосом говорит она. – Он пропал, Рэй! Домой не вернулся...

Ух, а я-то думал...

– Ну, он же подросток, а ты...

– ...он вчера вечером не пришел домой, и никто из его друзей не знает, где он!

БЛЯ... Вот они меня и достали.

Он не чувствует вины, только прилив адреналина. Потому что Леннокса охватывает отчаянное предчувствие, что его племянник теперь как-то связан со всем происходящим.

– Мне нужны подробности, Джек. Где и кто его видел в последний раз? С кем он тусовался? С кем из них тебе не удалось связаться? – чеканит Леннокс, изо всех сил стараясь заставить работать натренированный адвокатский ум Джеки, уже замутненный материнской тревогой и чувством вины. К черту быть родителем, думает он, чувствуя, что в данных обстоятельствах быть дядей уже и так достаточно тяжело.

Джеки сбивчиво рассказывает Ленноксу все, что знает.

– Я сразу начну его искать. К тебе подъедет моя коллега, чтобы поговорить с более подробно – может, ты еще что-то вспомнишь.

– Да! Обязательно! У него была подружка, вроде бывшая... Леонора Слейд, – задыхаясь от волнения, говорит Джеки, – У меня есть ее данные, потому что однажды она высылала Фрейзеру посылку. Я знаю, что это было неправильно, но я сфотографировала адрес отправителя на пакете. Зачем я это сделала? – стонет она, а на телефон Ленноксу приходит фотография. – Я сильно поругалась с Ангусом, он практически обвинил меня в том, что я прогнала Фрейзера... сейчас он повсюду его ищет... сказал мне ждать дома на случай, если он вернется... Итак, что ты сделаешь, ты сказал, что поговоришь с коллегой?

– Да, я ее сразу наберу.

– Коллега... это Фрейзер, твой племянник... а ты где?

Он всегда хотел, чтобы его хладнокровная сестра, которая так рационально мыслила и отпускала свои холодные юридические банальности, была более человечной. Но теперь смотреть на ее страдания невыносимо.

– Я же тебе сказал в "Шератоне", что я в Лондоне, но я все буду держать на контроле, Джек. Моя коллега – специалист по розыску пропавших подростков, – врет Леннокс, думая о Драммонд. – Либо я, либо она будем на связи.

– Найди его, Рэй, прошу. Найди моего малыша, – плачет она.

– Я уже делаю все возможное, – говорит он.

Холлис и его бывший противник молчат на задних сиденьях, пока Леннокс набирает номер Драммонд. На этот раз, к его огромному облегчению и вечной благодарности, она отвечает.

– Хочу тебя попросить о большой услуге... – его напряженный голос почти умоляет.

Это вступление помогает свести на нет любые выражения сожаления о случившемся и фразы типа "нам нужно быть профессионалами", которые, как он ожидал, она собиралась произнести.

– Конечно. Что случилось?

Он рассказывает об исчезновении Фрейзера и передает ей номер Джеки.

– Поняла, – говорит она, как ему кажется, с умеренным энтузиазмом.

– Спасибо... и, Аманда... – Повисает молчание. – Поосторожнее с Гиллманом. Он сейчас постоянно на взводе.

– Так он такой вроде еще с середины 80-х.

– Я серьезно. Он себя ведет как-то странно.

– Мне пора, – и она отключается.

Пошла ты на хуй. Пусть за тобой этот ебанутый и дальше следит.

Он снова думает об Эрскине и своем разговоре с Кондитером.

Почему Кондитер вдруг упомянул его? Может, рановато ты сюда приехал?

Они уже преодолели половину пути, когда ему звонит Маккоркел, в голосе которого сквозит беспокойство.

– Рэй, Аманда поручила мне поискать твоего племянника...

Быстро же она делегировала...

– Да, Фрейзер Росс, – говорит Леннокс, снова одевая наушники, пока сладкая парочка за его спиной снова начинает препираться. Леннокс мрачно думает о том, что мужчина, истекающий кровью из раны в животе, и его противник, на которого он сам сначала напал в его собственном доме, где тот поправлялся после операции по удалению хронического геморроя, вряд ли подходят на звание лучших попутчиков месяца. – У тебя что-нибудь появилось?

– Отслеживаю его передвижения, Рэй, – говорит Скотт. – Замечен вчера в университете в 15:20, зашел перекусить веганским пирогом в "Eatz" на Саут-Бридж, затем прогулялся по соседним улицам, заснят камерами видеонаблюдения в Сент-Джеймс-Куортер в 17:07, затем в магазине "John Lewis" в 17:38. Вышел через нижний съезд и пересек кольцевую развязку на Пикарди-Плейс. Пока не похоже на то, что он запрыгнул в какую-то машину в том районе... Я отслеживал все те, которые проезжали кольцевую развязку в сторону Суонси. Там дорожные работы, одна полоса, и все едут медленно. Более вероятно, что он пошел пешком куда-то недалеко, где-то в районе Ист-Нью-Таун или Пилриг. Сопоставляем адреса его знакомых с почтовыми кодами EH1, EH3 и EH6. Скоро будет список, и я его тебе сразу вышлю.

– Так что, он исчез среди машин где-то в районе дорожных работ?

– Да... но незадолго до этого он остановился поговорить с девушкой, метр шестьдесят, короткие темные волосы, худощавая... Она тоже исчезла...

Леонора Слейд?

– Спасибо, Скотт, хорошо поработал.

– Кроме того, есть еще кое-то интересное для тебя. Я нашел несколько записей с камер видеонаблюдения с выступлением Галливера в университете Стерлинга – как раз там, где все началось.

– Продолжай, – Леннокс пытается придать голосу заинтересованность.

– Ну, просто Фрейзер – один из самых заметных выступающих, – Маккоркел делает паузу, и Леннокс слушает более внимательно. – Готов поспорить, ты сразу догадаешься, кто там еще рядом с Фрейзером...

Ах ты сука...

– Гейл...

– Да, ранее известный, как Гэри Николсон. Под своим настоящим именем он отсидел за изнасилование три года назад.

Тебе еще тогда показалась знакомым рожа этого здорового пидора: фотку, значит, видел. Бля... Фрейзер, Гейл... они что, замешаны во всей этой херне с Галливером? Лорен? Что за хуйня такая...

– Отличная работа, Скотт, высылай мне видео.

– Уже отправил. Интернет в Феттсе, как всегда, дерьмовый, и запись грузится целую вечность.

Когда Леннокс благодарит Маккоркела, вдруг слышится визг тормозов и запах горящей резины, сопровождаемые протяжным ревом гудка, и длинная фура съезжает на обочину, чтобы избежать столкновения. Леннокс сосредотачивается на руле, выравнивая машину. Он оглядывается назад:

– Извините, парни.

Но пассажиры не обращают на него внимания, занятые своим спором. Дес Маккриди, похоже, решил, что рана у него не смертельная, и преодолел свое постоянное отвращение к собственной крови, поэтому к нему вернулась некоторая смелость.

– Ты думаешь, что Билли Лейк встанет на сторону грязного мусора из южного Лондона против одного из своих же парней...

Холлис затыкает его сильным ударом наотмашь.

– Забавно, что те мудаки, которые не знают, когда пора уже заговорить, в то же время часто не понимают, когда нужно заткнуться нахуй, – жизнерадостно замечает детектив из полиции Лондона.

Маккоркел улавливает нездоровую атмосферу на том конце.

– У тебя там все нормально, Рэй?

– Да, Скотт, все в норме, еще раз спасибо за работу.

Леннокс отключается, сосредоточенно глядя на дорогу, пока они въезжают в Саутенд. Пока они следуют указателям на пристань для яхт, противостояние между полицейским и злодеем, которых уже трудно отличить друг от друга, стихает, поскольку оба, похоже, обдумывают тот вероятный прием, который им окажут.

– Я им уже отправил сообщение, – говорит Холлис, – так что нас ждут.

Беспокойное выражение на лице Рэя Леннокса говорит само за себя. Если карта ляжет не в их пользу, то элемент внезапности уже потерян.

Холлис понимает его озабоченность.

– Главное – вести себя уважительно, – говорит он, глядя на молчащего Маккриди и желая, чтобы тот что-нибудь сказал.

Припарковавшись, они быстро находят нужную яхту. Это нетрудно: судно Билли Лейка "Болейн" – одно из самых больших в марине. Пока они идут по пирсу к впечатляющей яхте, Леннокс чувствует, как его беспокойство растет. Вот такая роскошь как раз и говорит о том, что тут замешаны пидоры из самой элиты. Как раз такие яхты и любят покупать богатые педофилы с самых верхов. Он думает об одном бывшем высокопоставленном британском политике, который был заядлым яхтсменом и, по слухам, развлекался на своем судне с сиротами, которые потом исчезали.

Они еще даже не начали подниматься на яхту, когда появляются двое крепких мужчин, спускающихся по трапу с невероятной скоростью, чтобы перехватить их. Дес начинает им жаловаться:

– Эти ублюдки пытали меня, я, бля, тут кровью истекаю...

Молчаливые незнакомцы быстро их обыскивают и находят у Холлиса кастет, который отбирают. Их ведут вверх по шаткому трапу. Поднимаются они с трудом, особенно Дес Маккриди, все еще в наручниках, в то время как на лице Холлиса Леннокс впервые видит выражение страха. Дес орет:

– Эти гребаные...

– ЗАВАЛИ! – доносится рев над их головами, и он замолкает, а на ступеньках появляется огромный мужчина. Он спускается вниз, чтобы встретить их на палубе. От него исходит неистовая энергия.

У Билли Лейка, загорелого, одетого в бежевые фланелевые брюки, белую рубашку, с золотой цепочкой, мускулы, кажется, выпирают повсюду, даже на лице. Большинство действительно опасных злодеев, с которыми Леннокс сталкивался на протяжении своей жизни, были безжалостными людьми, обладающими пугающим умением влезать в чужие головы. Но редко он встречал того, кто был бы таким внешне устрашающим, как Лейк. Как правило, они предпочитают психологическое насилие, для силовой работы нанимая крепких мужиков, как те двое, которые их сопровождают. Затем по лестнице спускается еще один гигант, мужчина с более темной кожей, в солнцезащитных очках и отличном черном костюме, в кожаных перчатках. Волосы у него зачесаны назад.

Лейк нетерпеливо поворачивается к нему.

– Извини, Вик, есть тут небольшая проблема. На сегодня мы уже все равно почти закончили. Давай тогда в среду в то же время.

Мужчина утвердительно улыбается, надменно кивая Ленноксу и Холлису. Затем, пока он спускается с корабля по трапу, на его лице появляется слегка жалостливая ухмылка. Леннокс смотрит ему вслед.

Уверен, что я этого чувака где-то видел.

Он прокручивает в голове свою базу совершивших сексуальные преступления. Нет, никого похожего.

Холлис поднимает руки вверх, как будто он сам преступник, которому полицейский зачитывает права.

– Как я тебе написал, Билл, я тут повредил немного твоих парней. Извини, но случилось так, что либо я, либо они.

Лейк смотрит на него, затем на Леннокса, потом на молчаливого Деса, прежде чем снова перевести взгляд на Холлиса.

– Так значит, это был ты?

– Они вломились ко мне домой, Билл. Собирались мне сделать очень больно. Я знаю, что ты бы их не послал, если бы знал, что это я. Знал бы я сам, что это твои ребята, я бы с ними договорился. Но не сложилось.

Лейк презрительно разглядывает Деса, который все еще в наручниках.

– Где тот другой клоун, этот Томми?

– Не знаю, он свалил, когда стало жарко.

Неприкрытая ярость, исходящая от Лейка, заставляет Леннокса пожалеть Деса. Затем криминальный авторитет обращается к одному из помощников.

– Найди его, Лонни, как только мы разберемся с этим придурком, – Он смотрит на дрожащего Деса, затем поворачивается к Холлису. – Есть ключи от наручников?

– Ага, – говорит Холлис, поворачиваясь, чтобы расковать Деса.

– Убери этого бесполезного дебила с глаз долой, – говорит он здоровяку, махнув рукой в сторону Деса. – Приведи его в порядок и отведи к Питу Джексону, пусть решит, что там нужно делать с его ранами.

– Извини, Билл, – оправдывается Дес. – Я согласился на эту работенку и...

– ЗАВАЛИ СВОЕ ЕБАЛО! Думать надо было, сука, кого прессовать решил! Холлиса трогать нельзя. Никогда, – Он смотрит на детектива и уточняет: – Если только я не отдам прямой приказ, – И он снова поворачивается к Десу. – Понятно?

– Да, извини, прошу... я просто...

– Готовиться надо, еблан! Головой думать, на кого лезешь! – Лейк постукивает себя пальцем по лбу.

– Но я...

– СЪЕБАЛ ОТСЮДА НАХУЙ!

Когда Лонни уводит окончательно сломленного Деса, Лейк поворачивается к Холлису.

– Они не сказали, что это был ты. Сказали, что надо какого-то наркошу прессануть. И слова не было о том, что тут замешана полиция, иначе я бы все проверил. Так ты им въебал хорошенько?

– Да, – говорит Холлис. – Один из них свалил после хорошего удара правой, – Он качает головой. – Боец из него никакой, Билл. Этот чувак Дес довольно крепкий, пришлось его пырнуть... – Он видит, как расширяются глаза Лейка. – Извини, приятель, мы потом его допросили, чтобы выяснить, на кого он работал. Он сказал, что работает на тебя, но не сознавался, кто тебе дал этот заказ.

– Ладно, хоть в одном придурок поступил правильно, – И Билли Лейк смотрит на Леннокса, потом на Холлиса. – А это кто?

– Рэй Леннокс...

– Я не тебя, нахуй, спрашиваю, – Лейк тыкает пальцем в Леннокса, не отводя глаз от Холлиса.

– Это коп из Шотландии, но он в порядке, – говорит Холлис таким тоном, что Леннокс задумывается, на кого же он действительно работает.

Билли Лейк смотрит на Холлиса с прежней яростью.

– Ты сначала моих парней уделал, а потом еще сюда мусора из Шотландии притащил? На мою гребаную яхту? Не многовато на себя берешь, Холлис?

– Все не так, Билл. Мы же с тобой договаривались, что будем доставлять друг другу всяких нежелательных пидоров, с которыми надо так или иначе решить вопрос...

– Я знаю, о чем мы договаривались, – перебивает Лейк.

– Ну, дело в том, что у Рэя есть такая же схема там, на севере, – продолжает Холлис, и Леннокс думает о том, что это за договоренность такая, и что он хотел бы, чтобы это действительно было так. С предыдущими напарниками, такими как Брюс Робертсон и Джинджер Роджерс, это почти что так и было. – Поэтому нам нужно знать: кто тебе меня заказал?

– Нет. Ты мне тут еще условия ставить будешь?

– Это просьба, Билл, – мягко говорит Холлис. – и ничего больше. Это было нападение лично на меня, но да, согласен: это я должен тебе все объяснить.

Лейк хмурится в несколько притворном негодовании, и Холлис начинает рассказывать гангстеру всю историю. Он сообщает все более закипающему Лейку, что Пиггот-Уилкинсу назначил анонимное свидание в "Савое" тот, кого он принял за одного из друзей. Но это не был его обычный посредник, Уоллингем, и не какое-либо другое агентство, которым он пользовался. Там он встретил эту женщину.

Когда Холлис замолкает, Леннокс видит в глазах Лейка нечто, похожее на сомнение: мысль – или страх – что его, возможно, используют.

– Мы хотели выяснить, кто на него напал, но ублюдки быстро сомкнули ряды. А потом меня навестили твои ребята, – объясняет Холлис. – С нашей с тобой историей, я знал, ты точно не будешь пытаться меня припугнуть за то, что я расследую таких пидоров.

Лейк слушает напряженно, но терпеливо, переводя свой многозначительный взгляд с одного полицейского на другого.

– Тех козлов, которые нанимают моих парней, я всегда считал просто за богатеньких ублюдков, но никак не за педофилов. Взрослые люди, все по согласию. Я и подумать не мог, что тут речь идет об этих педофильских штучках, и мамой клянусь, я не знал, что это тебя они хотели напугать.

– Знаю, – отвечает Холлис с абсолютной убежденностью.

Билли Лейк хмурится и, указывая на дверь каюты, приглашает их внутрь. Достает несколько бутылок пива из ведерка со льдом, и они садятся за столик.

– Если кто-то отрезал член одному из этих гребаных аристократов, лично мне на это насрать, но так не надо делать, и мне не нравится, когда кто-то так себя ведет, – заявляет он. – Это неправильно, не по-пацански, и мы так не делаем.

– Да, кто-то тут явно попутал, Билл, – соглашается Холлис.

– Но из-за чего такие крайности? Мы что, в мексиканском картеле? – рассуждает Лейк. – Либо они сами стали жертвой педофилов, либо их ребенок.

– У меня такое же чувство, Билл, – соглашается Холлис. – И Рэй тоже так думает. Мы с ним всю жизнь за этими тварями охотимся. Да, убийство и нападение реально жестокие, но, как ты сказал, очень похоже на месть.

Билли Лейк медленно кивает, поднимает свою бутылку "Сан-Мигеля" и делает глоток.

– Если этот пидор Пиггот-Уилкинс баловался с детьми, он полностью заслужил то, что с ним случилось, и даже больше. Мне теперь даже интересно стало. Я с педофилами не работаю. Я их уничтожаю.

– Я знаю, Билл, – повторяет Холлис. – Потому-то мне и нужно имя.

Лейк мрачно смотрит на Холлиса, который остается, как кажется Ленноксу, впечатляюще спокойным.

– Я думаю, ты знаешь, кто это, – наконец произносит он.

– Уоллингем, – говорит Холлис. — Он не заказывал ту шлюху, но подставил тебя, чтобы ты разобрался со мной. Мне надо было убедиться, Билл. Я бы не пошел против такого ублюдка, не посоветовавшись сначала с тобой.

Билл коротко кивает.

– Если это изнасилование или насилие над детьми, порви эту суку на куски. И мне немного оставь, – Он смотрит на море. – Я ему подготовлю хорошую бочку и дырок в ней понаделаю, чтобы рыбам было удобно его жрать. Но... – Он смотрит на них обоих убийственным взглядом. – убедись, что эти чуваки не только с проститутками балуются. Усек?

– Если бы дело было только в этом, – говорит Холлис. – я бы к тебе не обратился. А если бы оно так и было, он бы не нанимал твоих парней, чтобы они нанесли мне неожиданный визит.

Леннокс слегка напрягается, думая, что Холлис уже перегибает палку, прямо намекая на то, что Уоллингем принимает Билли Лейка за дурака.

Лейк пристально смотрит на них. Убийственная ярость, кажется, на секунду охватывает его, а потом исчезает.

– Просто лишний раз все проверь, – уже спокойнее говорит он.

В машине на обратном пути в Лондон Леннокс говорит:

– Рисковый ты парень.

– Других вариантов не было. Я хотел, чтобы Лейки решил, что Уоллингем использует его, как лоха. Ему это точно не понравится.

– А что, если все не так было?

– Об этом, – и Холлис закатывает глаза. – даже и думать не хочется. Но нам надо найти Уоллингема. Если он хоть немного соображает, он должен был залечь на дно, потому что чувак, который использовал его имя, чтобы нанять людей Лейка, должно быть, и есть убийца.

Но все, о чем может думать Рэй Леннокс, постоянно проверяя телефон, – это как поскорее вернуться в Эдинбург и найти своего племянника.

Он понимает, что ему что-то запихивают в рот. Что-то маленькое и воскообразное, возможно, ему оно покажется знакомым... Открывает глаза под повязкой, чувствует, что руки и ноги связаны, но, вероятно, видит вторую голубую ромбовидную таблетку, которую перед ним держит чья-то рука. Она контрастирует с длинными красными ногтями и розовой кожей. Он напрягается, как будто чувствует, что сейчас самое время оказать хоть какое-то сопротивление, укусить эти пальцы, но мой второй удар молотком приходится ему по лбу... Видя, как откидывается назад его голова, я понимаю, что врезал от души, хотя из-за того, что мы ему дали, боли он почти не чувствует. Она открывает ему рот и светит фонариком внутрь... его отвисшая челюсть почти не двигается, когда он проглатывает вторую таблетку...

– Ну вот и все... хороший мальчик, – говорит она.

Затем его голова склоняется набок, так как им снова овладевает сонливость, и это та часть, которую меня меньше всего удовлетворяет. Так хочется узнать, что же сейчас происходит у него в голове. Он осознает, что его тело находится в каком-то неизвестном месте, ему неудобно, и терпеть можно только благодаря анестезии. Последующие сны, как мне кажется, представляют собой смесь забвения и эротики. Вероятно, мои догадки верны: у него эрекция, он начинает приходить в его сознание... он слышит в голове какие-то сексуальные звуки... и вот он...

... снова просыпается привязанным к кровати, голова подперта несколькими твердыми подушками, которые я купил в магазине "John Lewis". Поэтому он вынужден смотреть на телевизор, установленный перед ним на телескопической ножке. На экране мужчина и две женщины занимаются сексом в различных позах. Но...

...чуть ниже его эрегированный пенис, на котором уже есть легкий символический порез, нанесенный острием моего ножа, торчит сквозь лезвия мощного промышленного болтореза.

Или торчал.

Он поднимает взгляд на ее лицо с размазанной губной помадой и слегка сдвинутый набок светлый парик. Ее пальцы с накрашенными ногтями обхватывают ручку режущего устройства. Здоровой рукой я включаю музыку, неуместно веселую песню "Skiing in the Snow" группы "Northern Soul", и вот мы видим в его затуманенных глазах первую искру страшной догадки. Теперь он, наконец, понимает.

Затем она оскаливает зубы и одним яростным движением отрезает ему член почти у основания.

Падая с кровати, тот уже успевает уменьшиться вдвое, пока достигает пола. Из темной дыры над его обвисшими яйцами хлещет кровь.

Но мы не закончили: еще один штрих. Сквозь туман он, должно быть, чувствует, как мы что-то делаем с его глазами. Он, наверное, думает: они меня и зрения хотят лишить?

Нет.

Мы не заберем у него зрение. Наоборот.

Кровь бежит по глазам, которые он не может закрыть. Он будет вынужден смотреть. Он должен стать свидетелем.

Он как бы со стороны наблюдает за тем, как его уродуют.

Ревущий трек, где поют о том, что в хижине внизу тепло... он слышит голос, леденящий душу, знакомый.

– Мы самые крутые лыжники в городе...

В этих больших, глуповатых глазах появляется проблеск ума. Ну, конечно: это она. Как он раньше не понял?

Полицейский завершил свое последнее дело. Он смотрит, как кровь вытекает из его кастрированного тела, растекается между ног, заливая экран телевизора и простыни... Он знает, что конец никогда не бывает счастливым.

Он просто не думал, что все закончится так плохо. И так скоро.

Он наша третья жертва. Мы планировали, что он будет последним. Но на этом убийства не остановятся. Слишком много людей замешано в этой игре. Интересно, как все закончится для Тоби Уоллингема.

А еще интереснее, что будет с Рэем Ленноксом.

Рэй Леннокс с Марком Холлисом сидят в баре аэропорта в ожидании последнего рейса в Эдинбург. Они на взводе после с событий последнего дня и дорожек, занюханных в туалете. Хотя для лондонского копа дорожка была одна, потому что кокаин действительно бередил его пульсирующую послеоперационную рану. Леннокс, однако, закидывался с энтузиазмом, который вызывал одновременно восхищение и зависть у его английского коллеги. Холлис, которому не нравится перспектива вернуться домой, сидит в телефоне, пытаясь разыскать Уоллингема.

– Либо его предупредили и он залег на дно, либо он, возможно, играет в Жака Кусто – только без акваланга – где-то в Северном море.

Объявляют рейс, и когда он прощается с Марком Холлисом и направляется к самолету, приходит то, чего Леннокс так долго ждал: любезно предоставленная Маккоркелом, несколько размытая запись с камер видеонаблюдения, на которой запечатлен визит Галливера в университет Стерлинга.

Но, как и предупреждал его коллега из ИТ-отдела, на первом плане привлекает внимание молодая женщина с плакатом, на котором провозглашается, что "ПРАВА ТРАНСГЕНДЕРОВ – ЭТО ПРАВА ЧЕЛОВЕКА". На самом деле, это его племянник, Фрейзер. Не менее важно и то, что крупная фигура в платье, стоящая рядом с ним, – это точно Гейл, который позже одним сильным ударом сбивает с ног охранника, блеснув фирменными браслетами на руках.

Рядом с ними миниатюрная девушка, похожая на Леонору Слейд с фотографии, которую прислал Маккоркел вместе с адресами друзей Фрейзера, с которыми Джеки не смогла связаться. Плохого качества, хотя и яркое, видео режет глаза, но он может разглядеть Лорен, кричащую в мегафон. Она разрывается между высмеиванием Галливера и призывами к демонстрантам сохранять спокойствие. Несмотря на расплывчатое изображение, Леннокс замечает, что его старый заклятый враг закатывает глаза и выпячивает челюсть, что говорит о том, что он вполне доволен собой.

Неплохо было бы хорошенько оттрахать его сестру.

Хотя его силы на пределе, изучив список адресов от Маккоркела, он решает не возвращаться домой и не ложиться спать.

Чарли Гамильтон – Монтгомери-стрит

Энтони Уокер – Скотленд-стрит

Линси Каннингем – Барони-стрит

Но его первый пункт назначения – адрес Леоноры Слейд на Саут-Клерк-стрит.

Добиравшись до дома бывшей девушки Фрейзера, он нажимает на кнопку домофона и бормочет "доставка". Хотя уже почти час ночи, дверь открывается. Проклиная растянутое сухожилие на лодыжке, он поднимается по лестнице многоквартирного дома.

Сука... пора в тренажерку возвращаться...

Во скольких из этих мрачных викторианских зданий он побывал за эти годы, по работе или просто возвращаясь домой? Наверное, их было уже слишком много. Когда Рэй Леннокс был молодым человеком из бедного района новой застройки, в его воображении эти здания были пропитаны историями из прошлого. Его восхищала возможность жить в них. Теперь ни связанные с ними призраки былого, ни их обитатели уже не интересуют его, а только отвлекают внимание его уже и так перегруженного сознания.

Он стучит в массивную дверь квартиры на верхнем этаже.

Через полминуты маленькая, подвижная молодая девушка, дрожащая от беспокойства, смотрит на него из-за очков большими, похожими на совиные, глазами. Когда он объясняет, кто он такой, Леонора Слейд ахает "Боже мой, Фрейзер" и приглашает его войти.

Леннокс входит на хорошо обставленную кухню-гостиную, и к нему неторопливо подходит белая кошка. Когда он прислоняется к столешнице, она вспрыгивает на нее и трется о него головой. Леонора хватает кошку и сбрасывает на пол, пока Леннокс осматривается по сторонам. Она студентка второго курса, но ее квартира гораздо более благоустроенная, чем у него. Очевидно, ее купили богатые родители в качестве инвестиции.

– Я надеялся, что ты поможешь мне найти его, – говорит он, неуверенно наклоняясь, чтобы погладить мяукающую кошку. Вообще-то у него аллергия, но не на всех кошек.

– Даже не представляю, где он может быть. Вы были в университете?

– Мы над этим работаем, – говорит он, с облегчением думая, что Маккоркел просматривал записи камер видеонаблюдения, и, вероятно, Гловер тоже, после того, как она поговорила с Джеки. Они оба, ботаник-девственник и неразговорчивая лесбиянка, делают свою работу очень внимательно. В таких делах он доверяет молодым сотрудникам своего отдела больше, чем своим сверстникам. Цифровые технологии изменили мир, и это особенно заметно как раз в преступности и в работе полиции.

– Но где ее видели последний раз? – спрашивает Леонора. Теперь уже она задает вопросы.

– Он вышел из университета, и его видели направляющимся по Николсон-стрит в сторону Ист-Энда. Потом он был в Сент-Джеймс-Куортер. Выйдя оттуда через магазин "John Lewis", он исчез на Пикарди-Плейс после того, как поговорил с девушкой, на камерах видеонаблюдения очень похожей на тебя. Поэтому мне надо тебе задать несколько вопросов.

– Конечно! Да! – Глаза Леоноры расширяются от волнения. – Мы встретились с ней за чашкой кофе в "Human Beans" в начале Лейт-Уок. Мы провели там с полчаса, просто болтали об университетской жизни.

– И протесты за права трансгендеров обсуждали?

– Нет. Мы активисты, но мы же об этом не говорим все время.

– Куда он пошел после встречи с тобой?

– Не знаю, она не говорила. Она сказала, что лучше мне... и потом стало как-то тревожно.

Леннокс поднимает брови.

– Почему?

– Она сказала, что мне будет лучше, если я ничего не буду знать о ее местонахождении. Но я слышала, что она была у Дэнни, потом у Линси.

– Линси – это Линси Каннингем, верно? Барони-стрит. Кто такой Дэнни?

– Дэнни Хопкирк. Не уверена, где он живет, он учится в университете. Он старый друг Фрейзера по школе и шахматному клубу. Они часто ходят вместе в походы, – объясняет Леонора, пока Леннокс спешно пишет сообщение Скотту Маккоркелу, чтобы тот проверил эти зацепки.

– В последнее время у него были какие-то новые знакомые, с которыми он часто тусовался?

Леонора колеблется, затем отводит взгляд и произносит:

– Гейл...

Внезапно воспрянув духом, но изо всех сил стараясь выглядеть спокойным, Леннокс спрашивает:

– Расскажи мне, что это за Гейл.

– Мы все участники организации "Без платформы".

Леонора включает компьютер и показывает Ленноксу сайт и социальные сети этой группы. На их страницах в "Twitter" и "Facebook" он замечает, что некоторые транс-активисты, похоже, равняются на Гейла. Леонора указывает на пользователя по имени "Five-One".

– Это Фрейзер, – говорит она. – Обычно она постоянно пишет, но уже несколько дней ни одного поста. Вот их последняя переписка, – Она показывает на экране чат:

@killergayle

Не думаю, что мы кого-то должны возвеличивать.

@five-one

Не думаю, что кто-то пытается это сделать.

@killergayle

В нашем сообществе не должно быть никакой иерархии. Все вносят свой вклад. Лорен не более и не менее важна, чем любой другой.

@five-one

Ты сам с собой споришь, Гейл.

@killergayle

Не указывай, что я делаю, а что не делаю, ты, самонадеянный маленький засранец.

@five-one

Хорошо.

@killergayle

Вот именно. Посмотрим, как хорошо будет, когда мы продолжим этот разговор лицом к лицу.

Глядя на Леонору, он чувствует ее страх и понимает, кого она боится.

– Где я могу найти этого Гейла?

– Не знаю, правда. Я бы сама хотела знать, – говорит она грустно.

Затем зевок, который он не в силах подавить, чуть не отрывает Ленноксу челюсть. Ему нужен кокаин или сон. Он решает, что выбрать второе будет разумнее. Леонора бросает на него взгляд, подтверждающий, что уже действительно поздно. А ведь эта похожая на бывшую беспризорницу девушка когда-то была подружкой его племянника.

– Ты рассталась с Фрейзером, потому что он проявил себя, как трансгендер?

– Нет, конечно, нет, это было очень смело, – заявляет Леонора. – И вообще, я считаю себя пансексуальной.

Еще одно словечко, не известное Ленноксу.

– Когда вы с ним расстались?

– Месяц назад.

– Долго вы встречались?

– Два месяца.

Леннокс старается не раздражаться, помня, сколько им лет. Думает о прошлых подружках, с которыми он знакомился на катке в Мюррейфилде, на дискотеке "Clouds", в школе и колледже. В те времена два месяца действительно были долгим сроком.

Крайне уставший, он уходит от нее в 2 часа ночи и направляется домой, надеясь, что бессонница этого ботаника Маккоркела снова принесет плоды.

Входя в свою квартиру в Вьюфорте, он видит в коридоре свет и сразу понимает, что там кто-то есть. Его кулаки сжимаются, а сердце начинает бешено колотиться. В висках стучит кровь.

Он входит в гостиную. Там тоже свет, кто-то включил маленькую лампу. Смотрит на журнальный столик – там какие-то украшения, браслеты...

Гейл... он здесь... Гейл меня выследил...

Он хватает бейсбольную биту с логотипом "Майами Марлинз", стоящую в углу. Затем смотрит обратно на столик. Кто-то же там положил эти украшения.

Тут из спальни для гостей выходит Труди, неся в сумке вещи, которые она оставила у него, – кое-какую одежду, косметику и туалетные принадлежности.

– О... я не могла заснуть. Решила прокатиться и как раз проезжала мимо. Света не было, и я подумала, что ты на работе. Я зашла забрать свои вещи.

– Ясно, – говорит Леннокс, чувствуя, как внутри что-то обрывается.

– Я ухожу, Рэй. С меня хватит, – говорит она тихо, без горечи и злости. Она перекладывает украшения с кофейного столика в сумку. – Я старалась, как могла, но тебя интересует только твоя работа. Ты думаешь, она тебя спасет или как-то оправдает. Ничего подобного, – Она грустно качает головой. – Ты просто показываешь всему миру свою испорченную сущность.

– Ты права, – холодно соглашается Леннокс. – Как бы то ни было, думаю, ты сделала правильный шаг. А с моей точки зрения, мне действительно нужно, чтобы меня оставили, нахуй, в покое, чтобы я мог делать то, что должен.

Труди смотрит на него, и между ними повисает глубокое, тягостное молчание. Как будто бы он признался, что действительно обречен и что ее любовь не сможет его спасти, а им обоим нужно просто принять это. Она говорит ясным, но дрожащим голосом:

– Я дура, что думала, что ты меня любишь.

– Я действительно тебя люблю, – говорит Леннокс, а затем добавляет c оттенком презрения: – Но любовь чем-то похожа на гребаную работу, Труди: она тебя не спасет.

– Нет, Рэй, спасет – спокойно говорит Труди. – Я правильно сделала, что не стала связывать себя с тем, кто в это верит. Любовь меня спасет от жизни, в которой ее нет. Ты когда-нибудь это поймешь. Когда ты станешь, наконец, взрослым мужчиной и признаешь это, а не будешь оставаться тем испуганным маленьким мальчиком, который съежился в старом железнодорожном туннеле, – Высказавшись, она выглядит более спокойной. – Пора тебе уже повзрослеть, Рэй, – и она бросает свой ключ на журнальный столик.

Последние слова задевают его за живое, потому что во многом она права.

– Желаю тебе всего наилучшего, – удается ему хрипло произнести. Потом, уже более злым голосом, он добавляет: – Тебе и чуваку на "БМВ".

Труди лишь слегка улыбается ему. Леннокс видит, что слез у нее уже не осталось, только злое осознание того, что этот бессмысленный этап в ее жизни закончился и она может двигаться дальше. Она поворачивается, чтобы уйти.

– Нечего, значит, сказать, – И он чувствует, как жалко звучит его голос. Этот особенный тон. Голос расставаний. Таким же он был со всеми предыдущими подругами. Мстительный и невероятно жалкий.

Труди останавливается и оборачивается. Она смотрит на Леннокса, как на кусок дерьма, прилипший к ее ботинку. Какие бы чары любви раньше ни связывали их, теперь они действительно разрушены.

– В Майами, пока ты зависал с теми двумя женщинами, я переспала с одним агентом по недвижимости.

– Ну, на всякий случай, знай, – парирует Леннокс, и кровь застывает у него в жилах. – я не трахал ни одну из них.

– Я действительно надеюсь, что сейчас ты об этом не жалеешь, – говорит Труди и уходит.

Леннокс где-то читал, что женщина никогда не кажется такой красивой, как когда она уходит от тебя, особенно если она уходит навсегда. И на самом деле, воздух вокруг него, кажется, сгущается, а внутри все сжимается, пока его будущее грациозно шагает прочь от него в кроссовках "Рибок".

Она сияет, будто какая-то богиня. Горечь потери поражает его в самое сердце. Он понимает, что никогда больше к ней не прикоснется, не поцелует, не обнимет ее и не займется с ней любовью. Никогда не увидит, как у ее губ и глаз появляются морщинки, когда она смеется в ответ на какую-то его шутку. Ее запах навсегда уйдет из его памяти. Вся радость и восторг, которые они разделяли, все те такие важные мелочи, которые скрепляют чувства влюбленных: все это ушло.

Но это чувство потери уже борется с другой пробуждающейся силой, которая, как он чувствует, восторжествует: эйфорическим ощущением свободы. Теперь я смогу, бля, делать все, что захочу... множество возможностей, в основном в виде женщин и путешествий, вихрем проносятся в голове. Он знает, что, как бы плохо он себя ни чувствовал сейчас, это все к лучшему. Они просто больше не могли быть вместе.

Теперь у Рэя Леннокса остается только его мрачное настоящее – гоняться за убийцей, который ему нравится. Он подходит к холодильнику и кладет в стакан два кубика льда, заливает их холодной водкой, наслаждаясь восхитительным звяканьем, затем нарезает себе дорожку длиной в ладонь.

Сон пока подождет.

День шестой

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Поднимается измученное солнце. Сил для "бабьего лета" у него уже не осталось. Бегун по имени Энди Мостон чувствует порывы холодного ветра, которые обдувают его, пока он уверенно пересекает Гайл-парк. Он работает учителем английского языка в средней школе Крейгмаунт и, несмотря на то, что сегодня воскресенье и ему не нужно готовиться к долгому дню у доски, он все равно по привычке рано встал, чтобы отправиться на пробежку.

Впереди он вдруг видит какую-то розоватую массу, сваленную на одном из футбольных полей, прямо в центре большого спортивного комплекса. С каждым шагом, который приближает его к этой холодной и бесформенной куче, с каждым горячим вдохом, который он делает, нарастает зловещее предчувствие. Останавливаясь перед тем, что оказывается обнаженным телом мужчины средних лет, Энди чувствует, как сердце начинает колотиться. У тела нет гениталий. Точнее, отсутствует член: его будто отрубили, оставив одни яйца. И у него нет век.

Энди замирает, шокированный. Его крепкие ноги наливаются свинцом, и его охватывает непреодолимая печаль. То, что в мире так много зла, он раньше знал только из новостей. Теперь это зло пришло в его жизнь, его город. Как это может быть? Он же просто вышел побегать с утра. Он думает о тех детях, которых учит. Какое будущее их ждет?

Он отводит глаза от этого зрелища, потому что знает, что если посмотрит еще раз, то расстанется с легким завтраком. Надеется, что его жестокость со временем исчезнет из памяти. Дрожащей рукой он достает из кармана спортивного костюма телефон.

Какой-то настойчивый стук пробивается в его сознание. Сначала кажется, что он доносится откуда издалека, как будто из другого мира. Затем, когда он с трудом просыпается, звук становится более сильным и угрожающим, превращаясь в громкий стук в дверь его квартиры. Еще темно, когда Рэй Леннокс встает и берет с прикроватного столика телефон, который сообщает ему, что сейчас только 6.12 утра. На экране куча сообщений. Даже не читая их, можно понять, что случилось что-то серьезное.

Труди, Труди, Труди, ага, ну-ну...

Но среди пропущенных звонков и сообщений ничего от Труди. В основном, они от Джеки, которая с ума с ходит от беспокойства.

Его все еще нет! Пожалуйста, Рэй, позвони мне! Я с ума схожу! Прошу, сообщи, что происходит!

Фрейзер... бля, малой... или малая... похуй...

На двери спальни на крючке висит его халат. Он накидывает его под грохот еще одной серии ударов. Борясь с изнуряющими приступами паники, которые охватывают его, Леннокс топает по коридору, предчувствуя недоброе. Злясь на столь ранее вторжение и все еще ощущая влияние алкоголя и наркотиков, он в ярости распахивает входную дверь.

Перед ним, щурясь, стоит Аманда Драммонд. Краткий шок на ее лице сменяется неприязненным выражением, а затем, вспомнив цель своего визита, она становится серьезной.

Явно случилось что-то страшное.

Леннокс проводит ладонью по спутанным волосам, и по небритому подбородку и смотрит на нее затуманенными глазами.

Очевидно, что дело тут совсем не в ее сожалении о случившемся между ними.

Голос у Драммонд высокий, отстраненный, каким он бывает, когда она стремится придать своим словам серьезность, но в нем также слышится горечь, которая его настораживает.

– Они нашли третье, похожим образом изуродованное тело, Рэй. Меньше сорока минут назад, – Она смотрит на часы "Fitbit" на запястье. – Здесь, в Эдинбурге.

– Чтоб тебя... – выдыхает Леннокс. Фрейзер. Она бы не пришла ко мне, если бы я не знал, кто... Нет, сука, не может быть... – Кто?

– Похоже, что жертва – Норри Эрскин.

– О, бля... – говорит Леннокс, понимая, что он должен быть в ужасе от того, это произошло с одним из его коллег. Но это не его племянник, так что он не может не испытывать и огромного облегчения. Он поворачивается и направляется по коридору вглубь квартиры.

Драммонд осторожно следует за ним, и Леннокс внезапно понимает, что сейчас она уставится на его причиндалы для употребления наркотиков и мусор на журнальном столике. Он оборачивается и понимает, что так оно и есть.

– Хочешь кофе?

– Некогда, Рэй, – нетерпеливо говорит она. – Нам нужно быть в парке в Южном Гайле, – и она с трудом сглатывает. – Я подожду в машине, пока ты собираешься, – Ей явно некомфортно от неряшливой обстановки и затхлого воздуха, во многом исходящего от его собственного тела.

Когда Драммонд поворачивается, чтобы уйти, Леннокс решает еще подпортить атмосферу в квартире, выпуская протухлую отрыжку. Чувствует, как его в животе бурлят ядовитые газы, отравленные "Стеллой" и кокаином. Решает окончательно испортить воздух в комнате – лучше здесь, чем в машине – и направляется в душ. Даже хорошо вымывшись, он чувствует, что тело остается несвежим, когда надевает чистую одежду и тянется за своей любимой темно-бордовой кожаной курткой "Hugo Boss".

Кондитер: что он знает об Эрскине?

Выйдя из подъезда и забравшись в машину, он пытается перехватить контроль над ситуацией, бросив явно нервничающей Драммонд:

–Поехали.

Она включает зажигание и трогается с места, и легкое движение ее тонко выщипанных бровей указывает на то, что она не удостоит вниманием его неубедительную попытку восстановить утраченный авторитет. Говорят они о работе. По молчаливому соглашению они не упоминают о том, что произошло между ними. Оба знают, что сейчас не смогут об этом говорить, не говоря уже о том, чтобы что-то решить. Рэй Леннокс никогда не сожалел о сексе с ней. Будь это случайная связь на одну ночь или серьезные долгосрочные отношения, он всегда рассматривал любую романтическую встречу как что-то прекрасное, как дар наслаждаться предельной близостью с другим человеком. И вот теперь впервые он, украдкой взглянув на Драммонд в профиль, думает: наверное, это была плохая идея. Затем он ощущает прилив нежности, когда слова "Я думаю, что Гиллман следит за тобой" застывают у него на губах.

Леннокс проверяет телефон. В сообщении от Маккоркела говорится, что Фрейзер не связывался ни с Чарли, ни с Энтони, а переночевал у Линси, а потом уехал – но куда, она не знает.

Гайл-парк представляет собой комплекс футбольных полей с раздевалками со стороны Глазго-роуд, где находится жилой комплекс. С западной стороны примыкает зона развлечений, а напротив находится детская площадка, несколько магазинов и еще жилые дома. Леннокс вспоминает свои игры в воскресной лиге на этом огромном открытом пространстве, где постоянные порывы сильного ветра делали невозможными любые попытки играть в осмысленный футбол. Тогда, как он помнит, это место считалось окраиной города. Это было до того, как начался быстрый и неумолимый рост Эдинбурга на запад, в сторону Глазго.

Но парк остается таким же просторным и продуваемым всеми ветрами. Вокруг полно крикливых чаек, устроивших какое-то странное сборище на одном из полей. Но внимание Леннокса и Драммонд, пока они идут с парковки на Глазго-роуд по болотистому газону, привлекает то игровое поле, где собрались люди.

Полицейские в форме закрыли парк, оцепив все входы. На одинокой машине, большом полицейском фургоне, стоящем почти в центре этого скопления спортивных площадок, мигает синяя сигнальная лампа. Вокруг автомобиля, в зоне, дополнительно огороженной желто-черной лентой, собрались люди. Похоже, будто идет какая-то игра: небольшая группа зрителей и неподвижный фургон загораживают Ленноксу и Драммонду вид. Норри Эрскин был одним из них, но Рэй Леннокс никогда не видел на месте преступления столько полицейских, собравшихся под открытым небом вокруг тела.

– Где эта гребаная палатка? – спрашивает он.

– Они не могут ее найти, – сообщает Драммонд со смесью стыда и отвращения.

– Это что, шутка? – недоверчиво произносит Леннокс, хотя по ее тону он понимает, что это совсем не так.

Согласно полицейским процедурам, любое тело, найденное в общественном месте, немедленно накрывается большой брезентовой палаткой, чтобы скрыть его от глаз местных жителей.

Когда они с Драммонд пробираются сквозь собравшихся, их замечает Дуги Гиллман. Он бросает на него осуждающий взгляд, настолько свирепый, что Леннокс почти готов спросить, чем он сам занимался, но его коллега отводит взгляд.

Это ведь его напарник мертв. А какой-то ушлепок потерял палатку. Так, спокойно.

Сделав шаг вперед, чтобы взглянуть на тело, Леннокс сразу же понимает, что это третье убийство несет в себе все признаки первых двух и кое-что новое. Сначала он замечает не ужасное увечье половых органов, а необычно выпученные глаза Эрскина.

– Веки были срезаны хирургическими ножницами, – говорит Иэн Мартин, глядя за его реакцией, а он слышит, как рядом ахает Драммонд. Ленноксу стыдно, но он не может не думать об Эрскине как о мастере из культового американского сериала "Кунг-фу". – Возможно, они хотели, чтобы он смотрел на то, что они делают, – размышляет Мартин. – Похоже, что использовались промышленные болторезы, пенис снова отсутствует. Хотя яйца на этот раз остались на месте, – И он переводит взгляд с мертвых, сморщенных остатков достоинства убитого на Леннокса и Драммонд с каким-то вызывающим выражением, как бы говоря: "Думайте, что хотите". – Интересно, что прямо над основной раной, ближе к телу, есть глубокий надрез. Как будто они снова пытались использовать церемониальный нож и опять отказались от этой идеи. Судя по углу, под которым нанесена рана, думаю, что... – Он виновато оглядывает собравшихся офицеров, особенно Гиллмана, который задыхается от ярости. – у жертвы в тот момент была эрекция.

Коллективный вздох невозможно сдержать. Боб Тоул, который выходит из одинокой полицейской машины и украдкой подбирается к ним, истолковывает его неправильно. Не скрывая отвращения от вида Леннокса, он мрачно кивает:

– На этот раз это один из нас.

Один из нас.

Леннокс уже ожидает, что это клише он еще не раз услышит, и, возможно, чаще всего как раз от взволнованного Тоула. Его брат как-то говорил ему, что режиссер часто предлагает актеру сыграть сцену так, как будто ему хочется отлить. Это очень похоже на Тоула, который постоянно переминается с ноги на ногу и вытягивает шею. Он хочет свалить из этого парка и с этой работы как можно скорее. Он больше не воспринимает судьбу Эрскина как личный дискомфорт; теперь, когда он решил, что уходит, Тоул действительно сыт по горло всеми этими ужасами и кровью. Леннокс долгое время думал, что его босс целыми днями сидит в своем кабинете, потому что он лентяй. Но теперь становится очевидно, что у него вызывает отвращение его работа. Он просто больше не хочет ей заниматься.

– Вам двоим нужно разобраться с этим делом, – заявляет Тоул. – Перед тем, как исчезнуть, Эрскин выпивал в злачном квартале, – И он бросает взгляд на Гиллмана, Харроуэра и Нотмана, молча сбившихся в кучу. Они смотрят не на тело Эрскина, а на две машины, одна из которых – "скорая помощь", которые едут к ним через футбольные поля. – Действуйте осторожно, но выясните, с кем был Эрскин и чем они занимались.

– Что там за история с гребаной палаткой? – спрашивает Леннокс.

Рэй никогда не видел своего босса таким разгневанным – Тоул бросает на него взгляд, полный неприкрытого отвращения.

– Хуй знает! Этим дебилам ничего поручить нельзя...

Драммонд краснеет, слыша от босса так нехарактерные для него ругательства.

– Разве по этому поводу не будет внутреннего расследования?

Тоул секунду смотрит на нее, словно пытаясь понять, имеет ли Драммонд в виду пропавшую палатку или тех, с кем недавно общался Норри Эрскин. Решает, что второе, и ему не нравится ее попытка действовать по процедурам.

– Я не хочу, чтобы эти ублюдки здесь что-то разнюхивали! Разберитесь с этим, – рявкает он. – Не надо самим вычеркивать себя из списка на повышения. Засрете это дело, – Он смотрит на Драммонд, потом на Леннокса. – и они наверняка пригласят кого-нибудь со стороны, я вам говорю! – Глаза Тоула сужаются. – Я знаю, что это все не вовремя, но вам обоим и Дуги, – Он бросает взгляд на Гиллмана, который посасывает сигарету. – нужно хорошо себя проявить завтра утром на этих собеседованиях. Показать им, нахуй, что мы тут все в отделе тяжких преступлений полиции Эдинбурга не какая-то кучка неудачников, – уже более просительно заканчивает он.

Тоул, возможно, и покончил со всеми своими делами, но оставить преемника из своих – для него последний шанс оставить какое-то наследие, который он, очевидно, не хочет упускать. Он поворачивается к офицеру в форме, и Леннокс не слышит, что он говорит, но не нужно уметь читать по губам, чтобы понять, что скорее всего это что-то типа "найдите эту гребаную палатку".

Лицо Драммонд покрывается красными пятнами. Леннокс трогает себя за нос и вздрагивает. В Эдинбурге намного холоднее, чем в Лондоне. Но Драммонд тоже дрожит. Они снова подходят к телу. Его уже прикрыли наспех какой-то простыней, но голова осталась на виду. Лицо Эрскина посинело, а губы кажутся почти черными. Его безумные глаза, лишенные век, кажется, смотрят в разные стороны, а редеющие тонкие волосы развеваются на ветру. Леннокс натягивает простыню на лицо, и она теперь доходит Эрскину только до колен, но, к счастью, не обнажает рану. Затем ветер подхватывает ее, ненадолго открывая изуродованное место, прежде чем Леннокс снова закрывает его.

– О, блин... мужику болт отрезали!

Леннокс оборачивается. Два мелких пацана, лет десяти, на велосипедах каким-то образом проникли в парк и незаметно подкрались прямо к ним.

Он кричит краснолицему офицеру в форме:

– Уберите их отсюда и оцепите, бля, тут все, как следует!

Некомпетентные дебилы! Ничего, сука, сделать не могут! Детишки не должны такое видеть... гребаная палатка... ебать вас некому...

Когда парнишек уводят, мысли Леннокса возвращаются к нему и Лесу Броди, примерно того же возраста, когда они так же катались на великах.

В туннеле... эти давящие каменные стены, эти мужики, окружившие нас... не должно такое дерьмо с детьми случаться... за ними смотреть надо...

– Это определенно был болторез, – подтверждает Иэн Мартин, возвращая Леннокса из того туннеля в парк. – И да, судя по углу нанесения раны и следам крови, в это время у него была эрекция.

– Если тебе к члену болторез приложить, вряд ли ты возбудишься...

– Если только его не накачали наркотиками или как-то по другому не стимулировали. Я взял несколько образцов, но их нужно в лабораторию отвезти, там Берт проверит, – предлагает Мартин. Из-за своей холодности Иэн Мартин мало кому нравится, но в же время его профессионализм обеспечивает ему всеобщее уважение. – Он пытался освободиться, – Мартин указывает на отметины сначала на запястьях, затем на лодыжках. – Я бы рискнул предположить, что это было сделано за несколько часов до того, как тело бросили здесь, – И он смотрит на парк. – в центральном круге поля, ближайшего к павильону.

Наблюдение Мартина вполне дельное, и Ленноксу кажется, то это похоже на какой-то ритуал.

У него была эрекция. Веки отрезали. Его что, заставили смотреть что-то, например, как они его кастрируют? Детскую порнографию или запись его собственных сексуальных похождений?

Бросили в центральном круге футбольного поля.

Кто он вообще был, нахуй, такой, Норри Эрскин?

Леннокс отходит от остальных и отворачивается от хлещущего в лицо ветра с дождем, чтобы просмотреть новые сообщения от Джеки, прежде чем позвонить Холлису.

– Третье тело, примерно такое же убийство, с некоторыми изменениями. Один из своих, полицейский по имени Норри Эрскин.

– Ебать-копать! – лает Холлис, очевидно, еще не до конца проснувшийся. – У него была репутация развратника?

– Работал в отделе тяжких, – отвечает Леннокс, глядя на своих коллег. Наблюдая, как Гиллман выпячивает свою квадратную челюсть, он вспоминает столкновение с ним в Таиланде, когда его соперник ударом головой сломал ему нос. – А как у тебя дела?

– Не знаю, как и благодарить тебя за вчерашнее, Рэй... Да, я тут вынюхиваю кое-что, пытаюсь быть незаметным... но ты же знаешь, как это бывает.

Да уж, знаю я тебя, Холлис.

– Не за что, друг, рад был помочь. Береги себя и сообщай, как что выяснишь. Я тебя тоже буду в курсе держать.

– Договорились, – отвечает Холлис.

Леннокс нажимает на красную кнопку завершения вызова и направляется к коллегам. Очевидно, что даже самые закаленные ветераны отдела тяжких преступлений шокированы. Особенно Дуги Гиллман, который так и не может поверить в гибель напарника. Его взгляд остеклевший и растерянный.

– Этот пиздюк, конечно, действовал мне на нервы, – получается у него вымолвить. – но чтоб так... сука, поверить не могу...

В толпе Леннокс замечает спокойную Гловер, которая делает заметки на своем "iPad".

– Джилл, ты можешь поговорить со всеми, кто был с Норри прошлой ночью? Давай составим карту его последних передвижений.

Гловер кивает, а некоторые из полицейских мужчин поблизости выглядят встревоженными.

Лучше их всех задействовать. Особенно Гиллмана. Хер знает, что с ним происходит в последнее время. Точно ли он следил за Драммонд? Кто была та вторая женщина с ней?

Он направляется к нему.

– Что думаешь, Дуги?

Реакция обычно слишком эмоционального ветерана отдела до жути спокойна.

– Я хочу проверить тех, кто общался с Эрскином, и предыдущие преступления, которые он расследовал в Глазго, – говорит он. – Если он там был такой звездой, как всегда рассказывал... почему он перевелся сюда?

– Верно мыслишь, – соглашается Леннокс. Он видит боль на лице и в глазах Гиллмана, и они на короткий момент разделяют то, что можно было бы назвать сопереживанием.

Это длится всего секунду, прежде чем Гиллман, словно осознав, что, проявив чувства, он себя скомпрометировал, рычит:

– Ладно, бля, за работу, – И он срывается с места.

Драммонд кивает Ленноксу, и они идут через парк к ее машине. Он смотрит, как ветер откидывает ей волосы со лба. Несмотря на ее болезненную худобу, он ощущает скрытую сексуальную энергию, исходящую от нее. Они заезжают в кофейню в Корсторфайне и заказывают низкокалорийный латте для нее и двойной эспрессо для него.

Она спокойно опускается на сиденье и достает свой "iPad" и телефон, что заставляет его сделать то же самое. Оба видят, что Гловер не теряла времени даром на разговоры с офицерами-мужчинами, поскольку от нее уже пришли электронные письма. Затем Ленноксу звонят с незнакомого номера. Он встает и направляется к двери под взглядом Драммонд.

– Дядя Рэй, это я.

– Фрейзер... ты в порядке? Ты где, дружище?

– Я в норме.

– Скажи мне, где ты. Твоя мать...

– Если я тебе скажу, ты сразу ей позвонишь. Поэтому я не могу тебе сказать. Я просто хочу, чтобы ты ей передал, что со мной все в порядке.

– Фрейзер, прошу, приятель, мы тут все с ума сходим! Я знаю, что ты связался с кое-какими сомнительными людьми, пытаясь поступать правильно...

– Если ты знаешь, кто они, то ты знаешь и то, почему я не могу тебе сказать, и поэтому я прекращаю этот разговор. Передай маме и папе, что я в порядке. До свиданья, дядя Рэй, – спокойно заканчивает он.

– Фрейзер, пожалуйста... – но Леннокс уже слышит гудки. Он перезванивает, но телефон выключен. Пытается собраться с мыслями. Оглядывается и видит, что с другого конца комнаты на него вопросительно смотрит Драммонд.

Хуй я ей что скажу.

Тут снова звонит Джеки. Чтобы Драммонд не слышала, он, прежде чем ответить, выходит из кафе на серую, залитую дождем Сент-Джонс-роуд.

– РЭЙ! ТЫ...

– С ним все в порядке, Джек. Я только что с ним говорил. У него все нормально.

– Господи... мой малютка... мой прекрасный маленький мальчик... спасибо... Где он? Вези его домой!

– Он не говорит мне, где он. Он повесил трубку, и теперь телефон выключен. Я не думаю, что он в опасности или что его кто-то удерживает силой. Похоже, что он пытается кого-то защитить.

– Что? Фрейзер?

– Он влез в какие-то нехорошие дела с сомнительными людьми. Но это на самом деле не его вина. Он хороший парень, который пытался поступать правильно и помогать людям.

– Кто... кто они такие?

– Это я и пытаюсь выяснить. Я их выслежу и верну его домой.

– Что... когда? Где ты?

– Мне пора идти. Я тебе перезвоню позже, обещаю.

– Не смей отключаться, Рэй, мать твою!

– Прости, Джек, но с ним все в порядке, я пытаюсь найти его, но я работаю над раскрытием нескольких убийств, включая брата твоей подружки. Я тебе перезвоню.

– РЭЙ!

Леннокс отключает звонок и возвращается к Драммонд, в голове у него хаос.

Они потягивают кофе в тишине, прерывая ее лишь шокированными фразами об Эрскине. Леннокс начинает читать электронные письма, затем ненадолго вспоминает, что вроде бы невежливо так игнорировать Драммонд, но видно, что она занята своим телефоном.

– Похоже, Эрскин оставил Гиллмана, Харкнесса и Маккейга пить дальше в "Ремонтной мастерской", а сам направился в "лобковый треугольник", – Он замечает краткую вспышку презрения в глазах Драммонд при употреблении им этого сленгового названия злачного района. – Затем решил пропустить еще стаканчик на ночь в "CC Blooms". Официально это гей-бар, но на самом деле его посещают ночные гуляки любой сексуальной ориентации, – продолжает Леннокс, и между ними возникает какая-то напряженность, когда он ловит взгляд Драммонд. – Кажется, он недолго разговаривал с какой-то женщиной, которая затем ушла. Джилл у них запросила запись с камер. Давай проверим его маршрут.

Драммонд с готовностью кивает в знак согласия, и они допивают свои напитки. Они едут в "лобковый треугольник", как называют несколько пабов в Толлкроссе, предлагающих стриптиз и другие сомнительные развлечения. В первых двух заведениях владельцы просматривают фотографии и показывают свои записи. У обоих обвисшие, изможденные лица, как будто жизнь загнала их на самое дно и высосала из них любую мотивацию как-то менять свою судьбу. В их стеклянных глазах никаких признаков узнавания Эрскина.

В третьем баре их, наконец, ждет успех. Мэри Мандерсон, высокая угловатая женщина, больше похожая на владелицу кондитерской на Морнингсайд, чем на управляющую стриптиз-баром в Толкроссе, кивает, сразу узнав Эрскина.

– Он часто сюда заходит. Обычно с другими копами, но иногда и один.

– Он здесь был вчера ночью?

– Нет.

– Что за другие полицейские с ним бывали? – спрашивает Драммонд.

Мэри Мандерсон язвительно приподнимает бровь.

– Мужики, ясное дело.

– Но иногда он и один заходил?

– Да, бывало. Постоянно зависал тут с девчонками. Они его звали дядя Норри. Я думаю, с некоторыми он достаточно тесно общался.

– Можете дать их имена и контактные данные?

– Конечно, – Мэри направляется в офис, распечатывает список персонала с подробной информацией о восьми танцовщицах и вручает его Драммонд.

– Спасибо. Можете мне и электронный вариант выслать?

Мэри соглашается, и по просьбе Леннокса Драммонд сразу пересылает его Гловер. Они уезжают, и к тому времени, когда подъезжают к стоянке возле управления, Драммонд и Ленноксу на приходят файлы с камер наблюдения в стрип-барах.

– Гловер отлично работает, – замечает он, начиная изучать видео.

Сразу обращает внимание на одну фигуру. Высокий, крупный мужчина с длинными каштановыми волосами, одетый в платье, стоит у стойки бара, вызывающе потягивая пинту "Гиннесса". От него исходит такая агрессия, что даже завсегдатаи не только воздерживаются от оскорбительных комментариев, но и даже избегают смотреть ему в глаза.

Это Гейл.

Леннокс останавливает видео и показывает его Драммонд. Они видят, что уничтожающий взгляд Гейла остановился на толстом краснолицем мужчине, который стоит с широкой улыбкой сбоку от сцены и наблюдает за стриптизершей.

– Эрскин, – шепчет Драммонд.

Разум Леннокса занят тем, что в отделе тяжких преступлений иногда называют "соединять точки". Фрейзер. Лорен. Гейл. Эрскин... Кондитер. Проверяет время на записи из больницы. Гейлу было бы трудно напасть на Лорен во второй раз – перед его своевременным вмешательством – хотя это и возможно. Он не может точно сказать, был ли тот здоровяк, которого он застал, когда тот пытался прикончить Лорен, Гейлом, но кто бы еще это мог быть?

Браслеты, конечно, его выдавали..

Убийства Эрскина и Галливера и нападение Пиггот-Уилкинса... какая между ними связь? При чем тут Норри Эрскин? О чем же говорил этот блядский Кондитер?

– Давай поднимемся в офис и проведем совещание с командой, – говорит он, и Драммонд кивает.

Ей кто-то звонит.

– Поняла... спасибо, что сообщили, – Она отключается и смотрит на Леннокса. – Похоже, Том Маккейг позаимствовал палатку для места преступления и отправился с ней в поход. Плохо закрепил, и ее унесло с вершины утеса в Хелмсдейле в море. Он собирался достать новую. Его сразу же отстранили, будет расследование.

Они въезжают на стоянку в Феттсе под моросящим дождем. Когда они выходят из машины, Леннокс, подняв воротник своей темно-бордовой куртки "Hugo Boss", поворачивается к Драммонд.

– Слушай, насчет той ночи...

Аманда Драммонд опускает голову и поднимает руку.

– Это была ошибка, Рэй, и мы оба это знаем. Я была пьяна и скомпрометировала себя, и к сожалению, не в первый раз, – печально говорит она. – и ты тоже. У тебя есть подруга. Давай на этом и остановимся.

– Нет, между нами с Труди все кончено...

– Это твое дело. Я не ищу бойфренда, и у меня нет никакого желания быть твоим утешением после расставания.

Приходит еще одно сердитое сообщение от Джеки:

Где ты, Рэй, мать твою?

– Все не так, – умоляюще говорит он Драммонд, набирая на телефоне ответ:

Твоего сына ищу!

Драммонд смотрит ему через плечо и трогает его за руку.

– ВРЕШЬ! – Леннокс оборачивается и видит, как из черного "Рейндж-Ровера" выходит Джеки. Захлопнув за собой дверь машины, она устремляется к ним. – ВРЕШЬ, СВОЛОЧЬ!

Драммонд поднимает брови и направляется через автостоянку ко входу в полицейское управление.

Леннокс может только подойти и обнять свою сестру.

– Мне жаль ... Мне нужно время, чтобы во всем разобраться... Я его обязательно найду, но главное, что с ним все в порядке, – Он смотрит на Драммонд, которая пожимает плечами и заходит внутрь. – Знаю, это тяжело, но он жив и здоров. Ты должна мне довериться, а я сделаю свою работу.

Джеки отстраняется.

– Почему я должна тебе верить? Почему? Ты мне врешь даже о том, где, бля, находишься!

Леннокс обнимает ее за плечи. Джеки не сопротивляется, но не сводит с брата своих горящих глаз.

– Мне нужно провести короткое совещание по этим убийствам. Полицейский, один из нас, из отдела тяжких, был убит, – Он умалчивает о том, что Эрскина кастрировали и отрезали ему веки, чтобы Джеки не думала о подобном в связи с Фрейзером, чего он сам не может не делать. – Я сразу же назад и буду работать по имеющимся зацепкам. А пока – кто еще о нем знает? – Он делает предположение: – Мойра?

Джеки яростно сбрасывает с себя его руки. Она наклоняется к нему, оскалив зубы, но голос у нее спокойный, как в зале суда.

– Ну, нет, то, что ты ненавидел Ричи Галливера, не дает тебе права обвинять Мойру в исчезновении моего сына!

– Это здесь ни при чем, мне нужно...

– А что здесь при чем, Рэй? – Глаза Джеки становятся еще больше. – Раз Мойра тебе не дала, ты пытаешься втянуть ее в это? Какие же вы жалкие, мужики!

Рядом с ними, позади нее, голубь, с безумными глазами и неправдоподобно выпятив грудь, гоняется по асфальту за тощей потенциальной партнершей, словно подтверждая ее слова. Они смотрят на него, затем друг на друга. Подавляют смешок и довольствуются ухмылкой.

– Я обязательно верну его домой, – настаивает Леннокс, погладив ее по руке.

– Мне нужно его увидеть, – в отчаянии взрывается Джеки. – Мне все равно, как он одевается, он должен знать, как сильно я люблю его и хочу, чтобы он вернулся!

– Он действительно знает это, и он мне сказал, что хочет, чтобы ты знала, что с ним все в порядке, и не волновалась. Я говорил с ним, – И Леннокс смотрит на часы. – буквально полчаса назад. Я никому в офисе не сказал, что он мне звонил. Насколько им известно, он все еще числится пропавшим. Не хочу, чтобы они перестали его искать. Так что никому не говори, что он со мной связывался, иначе у меня будут большие проблемы. Приезжая сюда и устраивая сцены, ты делу не поможешь. Понимаешь?

Он оглядывает пустую парковку. Два копа в форме выходят из здания и садятся в патрульную машину. Один из них, явно борющийся с лишним весом, подал заявление о переводе в отдел тяжких преступлений. Леннокс хмуро смотрит на них, как бы предупреждая, чтобы они не приближались.

Если ты получишь повышение, жирному дебилу в форме не видать перевода в отдел тяжких.

– Да, но...

Он делает шаг вперед и снова хватает Джеки за плечи.

– Я сказал: поняла?!

– Да... но прошу, держи меня в курсе, Рэй. Как только что-то узнаешь, сообщи мне...

– Конечно... – и Леннокс испытывает легкий стыд от того, что так надавил на свою властную сестру. – Оставайся дома, чтобы быть там, когда он вернется, а это обязательно произойдет. Я люблю его, и тебя тоже. Богом клянусь, он скоро вернется домой.

– И я тоже тебя люблю, – Она морщит нос. – Хотя тебе нужно принять душ, – И оба предложения звучат для него как нечто более искреннее, чем просто дежурные фразы. Затем ее взгляд становится более жестким. – Если кто-то хоть пальцем тронет этого мальчика, я его на куски порву, суку.

– За мной очередь займешь, Джек, – Леннокс целует сестру и сжимает ее руку, потом поворачивается и направляется в полицейское управление, оставив ее на парковке, а она смотрит ему вслед странно полными надежды, но опустошенными глазами.

Переполненная детективами комната для совещаний кажется еще меньше. Когда до него доносится запах вонючих кроссовок и грязного тела, Леннокс морщит нос, пытаясь определить его источник. К своему ужасу понимает, что это воняет он сам. Машинально он проводит рукой по небритой щеке. Свет флуоресцентных ламп над головой давит на него, но многие из присутствующих выглядят ненамного лучше. Он оглядывает собравшихся: Гиллман, Арнотт, Харкнесс, Нотман, Харроуэр, Маккоркел, Инглис, Гловер и Драммонд. Отсутствует только отстраненный Маккейг. Убийство Нормана Эрскина только подчеркнуло то, насколько постарели и опустились большинство мужчин-офицеров в отделе. Аманда Драммонд прикалывает его фотографию – в неуместно слащавом, улыбающемся образе звезды пантомимы – к доске рядом с изображениями Пиггот-Уилкинса и Галливера. Леннокс видит, как Гиллман, дотрагиваясь до родинки на подбородке, смотрит на нее с выражением, похожим на ненависть.

Хотя они всегда друг друга недолюбливали. А смерть Эрскина еще больше выбила Гиллмана из колеи. Это не значит, что он следит за ней с целью нанести ей какой-то вред.

Хотя это не значит и обратное.

Рэй Леннокс снова думает о том, как он и Лес Броуди были в туннеле на великах. Как на них напали те трое бродяг. Мужики, которые, очевидно, вели себя подобным образом раньше и, скорее всего, поступят так снова. Но он так никого из них не смог найти. Все эти годы он с навязчивым постоянством просматривал реестр сексуальных преступников, который уже знает, как священник Библию. А это ничего и не дало. Как будто те трое, все как один, исчезли с лица земли.

Он до сих пор не сказал никому из коллег, что племянник ему звонил и что теперь технически Фрейзер больше не числится пропавшим без вести. Вот так он тратит время коллег-полицейских. И не в первый раз.

Но Фрейзер как-то связан с Галливером и Гейлом... а теперь еще Джеки и сестра Галливера... все это, конечно, совпадение... да, бля, а ты уверен?

В отсутствие дежурного кашля прочищающего горло Тоула, единственное, что заставляет Леннокса сосредоточиться, – это растерянные, тревожные выражения на лицах его коллег.

Поэтому Рэй Леннокс тщательно пытается разобраться в связях между тремя жертвами: двое мужчин убиты, третий подвергся жестокому нападению.

– Первые двое получили образование в частных школах: Пиггот-Уилкинс в Чартерхаусе в Сарри, Галливер в Феттсе, – Он выглядывает из окно и смотрит на здание, расположенное через дорогу. – Оба закончили колледж в Оксфорде – Пиггот-Уилкинс в Баллиоле, а Галливер в Сент-Эндрюсе. Норри Эрскин – совсем другой случай, – говорит он собравшимся, но главным образом Драммонд. – Он не из правящих кругов, простой парень из бедного района Глазго. – Он поворачивается к Гиллману. – Он из Драмчепела, да, Дуги?

Дуги Гиллман, как всегда выпячивая челюсть, рявкает в ответ:

– Из Гартемлока.

Леннокс натянуто кивает в знак благодарности.

– Некоторое время был профессиональным футболистом, выступал за "Гамильтон Академикал". Лишние килограммы пустили его карьеру под откос, и он поступил в полицию. Но он оставался яркой личностью и мечтал о сцене, хотя и слишком уж хотел походить на Билли Коннолли, – Леннокс слегка улыбается, а в его голосе проскальзывает некоторая нежность, пока Гиллман молча пялится перед собой. – Соблазн актерской карьеры оказался слишком велик. Так почему же он бросил сцену и вернулся в полицию? – спрашивает он, думая о Стюарте и жалея, что не слушал того более внимательно.

Вот еще с этим надо отношения налаживать... но если Норри был замешан в каком-то сексуальном скандале, то он просто еще один полицейский-извращенец из отдела тяжких преступлений. Очередной конченый экземпляр из их рядов, каким Драммонд теперь считает и тебя. И она недалека от истины.

Собравшиеся офицеры молчат.

– Вероятным мотивом может быть месть за прошлое преступление на сексуальной почве. Но с Норри... у нас ничего нет, – Он похлопывает по папке. – Я знаю, нам всем тяжело, и никто не хочет никого выдавать, но поведение Норри может привести нас к этому убийце. Так что... если вы хоть что-то знаете... посещения проституток, эскорт-услуги, сауны... – Он не сводит глаз с Гиллмана. – не держите эту информацию при себе. Все конфиденциально.

В комнате повисает напряженная тишина. Затем Харкнесс, слегка моргнув глазом, говорит:

– Слушай... мы все...

Гиллман бросает на него тяжелый взгляд.

Харкнесс колеблется под его обжигающими глазами, но продолжает:

– Я хочу сказать, что мы все... – Он смотрит на Драммонд и Гловер. – ...большинство из нас бывали в стрип-клубах и барах. Иногда по службе, а иногда и... ну, ты знаешь...

– Давайте кое-что проясним, – объясняет Леннокс. – Никого здесь не будут судить за то, что он делает в свободное время...

– Да неужто? – перебивает Гиллман. – А у меня почему-то другое впечатление, – И он бросает уничтожающий взгляд на Драммонд, затем на Гловер, на что обе женщины реагируют по-разному. Лицо Драммонд вспыхивает, а Гловер просто холодно смотрит на него в ответ, хотя глаза у нее какие-то стеклянные.

Леннокс пытается успокоить ситуацию.

– Споры о том, какими должны быть копы и какие они на самом деле, и что они должны делать, вряд ли помогут нам найти убийцу Норри, так что давайте не будем тратить на это время. Я спрашиваю о Норри и его конкретных привычках, давайте оставим социологический анализ полиции в целом.

К Драммонд быстро возвращается самообладание.

– Почему он в свое время ушел из полиции? – спрашивает она. — Что-то большее, чем просто желание выступать на сцене?

Навязчивая мысль терзает Леннокса: румянец у Драммонд такой же, как тогда перед оргазмом, когда он ее трахал. Он думает о ее теле – каким гибким и атлетичным оно было в постели и каким тонким и хрупким кажется сейчас, в одежде, на работе. Вспоминает о том, что Гиллман за ней следит. Вглядывается в прищуренные глазах своего коллеги, его тяжелую челюсть, огромную родинку на лице. Чувствует, как кровь отхлынула от лица.

Ты хочешь трахнуть ее и убить его... нужно сказать ей, что он следит...

Он осознает, что вокруг него разгораются споры, но ему сложно избавиться от этих жестоких, сексуальных мыслей...

– Нихуя это не значит, – рычит Гиллман. Это адресовано Драммонд, и Леннокс, наконец, возвращается в комнату совещаний.

– Слушайте! – кричит Драммонд, перебивая Гиллмана, и прикрепляет к доске фотографию женщины. Ленноксу вдруг кажется, что она – начальник. Она тут всем заправляет. – Вот случай, когда было подано заявление о сексуальном домогательстве. Дело закрыли, ничего доказать не удалось. Это было в девяностых, – И ее глаза враждебно прищуриваются. – Хотя, возможно, это ничего не значит: Норри Эрскин уволился из полиции через год после этого.

– Кто она? – спрашивает Леннокс, глядя на фотографию.

– Андреа Ковингтон, – объявляет Драммонд собравшимся, и шея у нее напрягается. Леннокс ненадолго развлекается мыслью о том, как он станет мужем Драммонд и будет сидеть дома после ее продвижения по службе, покорно вылизывая ее напряженную киску каждый вечер, когда она будет возвращаться домой после тяжелого рабочего дня. Это так нелепо, что он вынужден подавить смешок, пока она продолжает. – Она сама недолго работала в полиции. Тогда она об этом не хотела говорить. Может, сейчас она будет более разговорчивой, – говорит она, наблюдая, как Гиллман качает головой. – Я поговорю с ней, – заявляет она, затем задумывается и обращается к Ленноксу. – Может ли тот факт, что его тело было брошено на футбольном поле, что-то означать?

Леннокс, не ожидавший прямого вопроса, едва заметно пожимает плечами и поднимает брови, давая понять, что открыт любым идеям.

– Эдинбургские воскресные лиги, – говорит Харкнесс. – Что тут такого?

Драммонд пожимает плечами.

– Может быть, это сделал кто-то, кто на самом деле не очень хорошо разбирается в футболе?

Леннокс задумывается над этим, пока Гиллман бросает на нее еще один испепеляющий взгляд. Затем перед его глазами всплывает посиневшее, кастрированное, обнаженное тело Эрскина... Труди, уходящая прочь... Фрейзер, в своем платье, не желающий уступать... Вся боль мира, кажется, пронзает его тело.

– Норри был одним из нас, – он произносит эту избитую фразу без всякой иронии. – Давайте найдем этого злобного ублюдка, – И теперь его голос звучит с должной энергией. – Вы все знаете, что делать.

Все возвращаются на свои рабочие места. Леннокс садится рядом с Драммонд, включившей компьютер. До него доносится запах ее духов.

– Возможно, связь здесь не между жертвами, а между ними и каким-то другим человеком, – говорит она, просматривая личное дело Эрскина.

Леннокс старается сосредоточиться.

– Не уверен. Я все еще расследую ситуацию с Лорен и этим типом Гейлом. Они могут быть причастны к смерти Галливера и, возможно, Норри, хотя к Пиггот-Уилкинсу их вряд ли притянешь. Но они полны загадок. Сексуальная идентичность – и так достаточно темное дело, а уж с трансгендерами...

Драммонд никак на это не реагирует.

Ленноксу хочется отвести ее в сторону, сказать, что им нужно поговорить. Или обнять ее. Но он не знает, что сказать, и это будет выглядеть нелепо. Поэтому он встает и направляется к своему столу. Потом, не в силах успокоиться, встает у доски, смотрит на фотографии, заметки, связи. Ему хочется поместить Фрейзера Росса, своего племянника, в центре.

К нему подходит верный Скотт Маккоркел и спрашивает, все ли в порядке. Леннокс кивает, подмигивает ему и выходит. Этот момент краткой и тревожной близости оставляет его молодого коллегу вдохновленным. Ленноксу нужно увидеть Тоула, сказать ему, что ему необходимо найти племянника. Теперь, когда он знает, что Фрейзер жив, но напуган и скрывается, ему кажется еще более важным найти его до того, как это сделает тот, от кого он прячется. Леннокс подозревает, что этот кто-то – Гейл. Это недостойно взрослого мужчины, но он также осознает, насколько опасается навлечь на себя неодобрение сестры. Как Джеки пробуждает детскую пассивность, против которой он боролся всю свою жизнь.

Он подходит к кабинету Тоула, но того нет на месте. Набирает его номер, но ответа нет. Его начальник сейчас, похоже, общается, в основном, сообщениями. Леннокс думает, находится ли он еще в Гайл-парке или уже в морге.

Босс, надо срочно поговорить. Где ты?

Встретимся в Инверлейт-парке. У пруда.

Изменения в Роберте Тоуле для Леннокса даже более загадочны, чем любые трансгендерные штучки. Начальник отдела тяжких преступлений почти никогда не покидает свой кабинет. Продуваемый всеми ветрами парк находится в нескольких минутах ходьбы от полицейского управления. Прибыв туда, он видит, что Тоул с мальчиком лет пяти запускают в пруду кораблик. Тоул поднимает взгляд на подходящего Леннокса.

– Рэй. Как дела?

– Хорошо, босс, – решает соврать Леннокс. – А у тебя?

– Неплохо. Решил немного побыть с внуком, Берти, – Он кивает на парнишку, который смотрит на кораблик, замедляющий ход по тихому пруду. – Дочь у стоматолога, ей срочно потребовалось канал пломбировать.

Тоул в няньках в рабочее время... мир перевернулся нахуй...

Пока Берти продолжает следить за корабликом, прогуливаясь по краю пруда, Тоул доверительно говорит:

– Дурака валяю, Рэй, как большинство из нас в полиции делает годами. Все утро говорил с Маккейгом и береговой охраной, пытаясь найти эту гребаную палатку. Цирк какой-то.

– Никогда не думал, что ты так цинично будешь говорить о работе.

Закатив глаза, Тоул так артистично пожимает плечами, что сам Эрскин бы ему позавидовал.

– Сначала я хотел уйти, как в старом полицейском фильме, на пике, закрыв большое дело, – улыбается он, будто радуясь своему поражению, и оглядывается на побуревшие деревья, окружающие пруд. – Но теперь, когда я понял, что с меня хватит, мне действительно насрать. Мне жаль Норри Эрскина, но я задолбался. С меня хватит убийц, насильников, педофилов, садистов и маньяков. И я не хочу никого обидеть, Рэй, тем более беднягу Норри, упокой, Господи, его душу, но с меня хватит и тех отморозков, которые их сажают.

Леннокс чувствует себя оскорбленным, но пожимает плечами, как бы говоря: "Да я не обижаюсь".

– Слава Богу, что они есть, – Тоул хлопает его по спине. – Но пошли они на хуй, – И, скрипя зубами, он возвращается к своей теме. – И туда же пошло управление полиции с его гребаной бюрократией. Заебали эти журналюги и политики и сраная элита, которой они жопу лижут. И на хуй пусть идут жители этих островов, тупые ссыкуны, которые не заслуживают быть чем-либо, кроме добычи для всех этих ублюдков.

– Твоя правда, босс, – Леннокс с шумом выдыхает.

Заебись... неужели этот гад Холлис, как демон, вселился в тело Тоула? Когда ты начинаешь такое слышать от людей, которые никогда не высовывались, это значит, что дела действительно плохи...

– Я это не к тому, Рэй, что я не хочу, чтобы ты получил повышение, – Тоул смотрит на него с невозмутимым выражением лица. – Ты подготовился к завтрашнему утру?

– Конечно, – отвечает Леннокс.

Пиздишь, ты даже об этом ни разу не подумал!

Тоул медленно кивает в знак одобрения, пока они наблюдают, как кораблик скользит по пруду. Когда он достигает середины, ветер стихает, как будто кто-то щелкнул выключателем вентилятора. И теперь он застывает, попав в штиль. Леннокс думает о Билли Лейке, который на своем судне выкатывает дырявую бочку, из которой доносятся крики его врага или бывшего партнера, и пожирающий стероиды злодей и один из его шкафов-помощников с удовольствием швыряют ее за борт в Северное море. Потом, возможно, под хохот голосом Сида Джеймса¹⁴, на палубе открывают праздничное пиво.

Затем налетает резкий порыв ветра, и кораблик Берти начинает раскачиваться. Он ложится на бок, переворачивается и опускается на дно пруда. Пацан кричит:

– Деда!

Боб Тоул легонько ударяет Леннокса по руке.

– Главное в это детишек не вмешивать. Они не заслуживают такое дерьмо.

– Знаю, вот почему мне нужно было поговорить с вами – мой племянник, он...

– Я слышал, – перебивает Тоул, избавляя Леннокса от необходимости решать, говорить ему или нет, что Фрейзер звонил. – Найди его, Рэй. Нахуй пока Эрскина и остальную херню. Найди парня, – И он подходит к расстроенному внуку. – Такое бывает, приятель, – серьезно говорит он. – Давай, мы пойдем купим новый и зайдем за твоей мамой, – Он гладит мальчика по голове и поворачивается обратно к Ленноксу. – Увидимся, Рэй.

Леннокс смотрит, как его начальник уходит, держа за руку расстроенного парнишку. Вспоминает, как он брал Фрейзера с собой на "Тайнкасл", когда тот был ненамного старше Берти. Как ему пришлось попросить пьяного мужика, сидевшего перед ними, прекратить громко ругаться. Тот обернулся со злобной ухмылкой, словно готовый к нападению, но увидел грустного ребенка и сразу извинился и даже предложил Фрейзеру пару палочек от своего "Кит-Ката". Потом они разговорились. Хороший был случай.

Ты должен его найти.

Но сейчас у Леннокса назначена встреча.

Решив пройтись до офиса Салли Харт пешком, чтобы проветриться, Леннокс срезает по Стокбриджу к Кэнонмиллз. Направляется через парк короля Георга V, а потом пересекает Скотленд-стрит и Дублин-стрит.

Звонит Кондитеру на мобильный, который ему оставил. Ничего – похоже, телефон отключен. С кем бы ни хотел связаться серийный насильник и убийца детей, это точно был не он, и телефон, скорее всего, уже конфисковали.

Он звонит Мелвилл.

– Джейн, это Рэй. Мне нужно его увидеть. Кондитера. Там все нормально?

Тебя что, беспокоит здоровье этого ублюдка? Ну и придурок! Но если он умрет, записные книжки пропадут вместе с ним. А с ними и исчезнет и шанс сообщить семьям о судьбе погибших.

– Да, насколько мне известно. Я с ним поговорю, узнаю, в каком он настроении. Но, Рэй...

– Да?

– У нас нового начальника тюрьмы назначили. Он проводит реорганизацию, и Ронни Макартур уходит на пенсию. Новый босс будет тут гайки закручивать. Я тебе помогу, но это будет в последний раз.

– Понимаю. Спасибо за все, что ты делала, – Затем он прокашливается, прежде чем сказать: – Мне жаль, что я не смог найти Ребекку, но я тебе клянусь, что никогда не перестану пытаться.

– Спасибо, Рэй, – мягко отвечает Джейн.

Когда он, прибыв к Салли, устраивается в кресле, первое, что она замечает, – это то, что он, похоже, снова испытывает большой стресс.

Не стоит говорить о Труди... или Драммонд – бля, Аманде... Фрейзере...

– Да... – соглашается он. – Это дело, которое я расследую... какой-то человек или люди ... они кастрируют мужчин. Это влиятельные персоны, которые, возможно – даже скорее всего – сами являются крайне жестокими людьми. Они сексуальные преступники, но правящие круги их защищают. Я расследую это дело, но я...

Пока он колеблется, Салли заканчивает предложение за него:

– Сомневаешься?

– Нет, – говорит Леннокс со внезапной решимостью. – Не сомневаюсь.

Салли Харт смотрит на него, ее глаза расширяются, когда она понимает, о чем он.

– Ты на стороне нападавшего – кто бы это ни был.

Леннокс понимает, что медленно кивает в знак согласия. Хорошо поговорить с кем-то, кто понимает его.

– Для меня это никогда не было похоже на копов и преступников, на всю эту банальную чушь о противостоянии добра и зла, в которую мы привыкли верить, – Он чувствует, как презрение сквозит в его тоне. – Множество полицейских вгоняют меня в депрессию, – заявляет он и внезапно выпаливает: – Я ненавижу Дуги Гиллмана и желаю смерти этому ублюдку... Таиланд, я об этом уже рассказывал... Когда я увидел его с той девушкой, которая явно была несовершеннолетней, и напомнил о том, чем мы зарабатываем на жизнь... И этот урод ударил меня головой. Разве люди вроде него чем-то лучше тех, кого мы сажаем за решетку?

Тонкая улыбка играет на губах Салли Харт. Затем ее взгляд становится стальным.

– Очевидно, что это не мое дело – судить кого бы то ни было. Но ты мне рассказывал на сеансах, что сам ради общего блага был вынужден делать вещи, которые обычно показались бы тебе морально предосудительными.

– Да... – говорит он. – на работе есть свои трудности. Но... – и в его тоне звучит искренность, которая шокирует его самого. – нельзя переносить это в свою собственную жизнь. У меня нет времени на тех, кто так делает.

Леннокс потрясен собственным лицемерием. А как же Труди, мать твою! Разве это не стало для тебя полезным уроком? Это ведь примерно то же самое...

Салли выглядит так, словно собирается с ним поспорить, но позволяет ему разглагольствовать о разных делах, о которых, как ему кажется, он уже рассказывал ей раньше. Он также говорит о трансгендерах, о том, как он сопереживает тяжелому положению тех, кто чувствует себя стесненным своим изначальным положением, но считает это слишком сложной проблемой, чтобы свести ее к простым ответам, и приводит Лорен и Гейла в качестве примеров. Но она просто слушает его до тех пор, пока не бросает взгляд на свое запястье и не сообщает ему, что время истекло.

Он выходит с сеанса, а голова идет кругом от собственного монолога.

Найди Фрейзера...

Поговори с Труди...

Поговори с Амандой...

Найди того, кто убил Норри... Кондитер должен что-то знать...

Потом он проверяет сообщения. Одно с неизвестного номера:

Я слышал, ты хотел меня видеть. В террариуме как раз время кормежки! Приходи! Нам есть, о чем поболтать!

Похоже, телефон наркодилера Мубо все же остался у Кондитера. И правда, через несколько минут звонит Джейн Мелвилл и назначает Ленноксу время его последнего посещения.

Вспоминая слова Тоула, Леннокс решает отправиться через Саутсайд на поиски своего пропавшего родственника. В квартире Леоноры никого, хотя он слышит, как за дверью мяукает кошка. Заглядывает в щель для почты и видит, как два прищуренных глаза осуждающе смотрят на него снизу вверх. Думает, не взломать ли дверь, но вместо этого стучит к соседям напротив.

Открывает женщина с заостренным лицом, к нижней губе которой прилипла сигарета.

– Она была дома, я ее вчера видела.

– К ней часто кто-то приходит, например, эти двое? – и он на телефоне показывает ей фотографии Фрейзера и Гейла.

– Да к ней много кто шляется... – Женщина подносит телефон очень близко к лицу. – Этих двоих я тоже видела, – И она возвращает телефон Ленноксу. – Странные типы, но я в чужие дела не лезу.

– И это правильно, – соглашается Леннокс, благодарит ее и уходит. Когда он спускается по лестнице, приходит электронное письмо:

Кому: RLennox@policescot.co.uk

От: ADrummond@policescot.co.uk

Тема: Убийство Эрскина

Я поговорила с Андреа Ковингтон о деле по сексуальным домогательствам Норри Эрскина. Ничего необычного, у них была интрижка, и она порвала с ним, узнав, что он женат. Он продолжал ее домогаться, и она подала заявление. В полиции приняли его сторону. Обвинения не выдвигались. Андреа уволилась из полиции, а вскоре после этого ушел и Эрскин, чтобы продолжить карьеру в театре. Хотя она явно была обижена, гнев Андреа был направлен на их отдел или полицию в целом, а не на Эрскина. Она утверждает, что ничего не знает ни о Пиггот-Уилкинсе, ни о Галливере, и никогда с ними не встречалась. Думаю, она говорит правду.

С уважением,

Аманда

Он печатает ответ:

Кому: ADrummond@policescot.co.uk

От: RLennox@policescot.co.uk

Тема: Убийство Эрскина

Отлично. Спасибо.

Добравшись до тюрьмы, Леннокс застает Кондитера в приподнятом настроении, несмотря на то, что "Нокию" у него уже отобрали.

– Телефон оказался невероятно полезным, Леннокс. Не для того, чтобы писать тебе сообщения, а для разговоров с журналистом, который пишет мою биографию!

– Рад за тебя, – говорит Леннокс, испытывая знакомое чувство отчаяния. Это должно было случиться.

– Я уверен, что он с тобой тоже скоро захочет пообщаться, Леннокс. Это наш шанс прославиться!

Он прикусывает язык, думая о тех двух телах в колодце. Что ты, сука, натворил, сотрудничая с этим ублюдком?

– Ты какой-то подавленный, – говорит Кондитер. – Как там все прошло с колодцем?

Леннокс молчит.

– Ты же сам спускался, правда? Тебе теперь это полегче, чем мне, Леннокс, – Кондитер хлопает себя по животу. – Ты нашел мои подарки?

– Тебе что надо, Гарет?

– Я слышал, твой коллега Эрскин плохо кончил! Тоулу это не понравится, и как там твой друг Гиллман к этому отнесся?

Вы оба – жуткие ублюдки, которые преследуют женщин... и Эрскин ... какого хрена?

– А ты откуда про это знаешь? Кто тебе сказал про Эрскина? Откуда ты его знаешь? Твой биограф... кто он?

– Я люблю меняться, Леннокс. Не вижу что-то у тебя другого телефона. Или еще чего-нибудь интересного для меня.

– Я тоже, – отвечает он. Важно дать Кондитеру почувствовать, что они играют в одну игру, занимаясь, хотя и по разным причинам, убийствами и пытками невинных людей. – Эрскин никогда не был замешан в нашем деле!

– Я замолкаю, – И он застегивает рот на воображаемую молнию.

– Ты знаешь, кто его убил? В чем он был замешан? – В голове Леннокса мечутся те оскверненные тела девушек в колодце. Его рука, проходящая сквозь этот хрупкий череп... Он хватает Кондитера за горло. – РАССКАЖИ МНЕ ОБ ЭРСКИНЕ! КТО, СУКА, ЭТОТ БИОГРАФ?

Кондитер, даже когда его лицо краснеет, а глаза слезятся, откидывается назад, не поднимая руки и не сопротивляясь, будто он играет в игру с самоудушением. Он выдавливает:

– Если ты хочешь увидеть еще какие-нибудь из блокнотов... тебе придется меня отпустить.

Леннокс подчиняется, смотрит на Кондитера, затем на свои руки, пока его мучитель втягивает воздух, затем потирает горло. Он сжимает кулаки, подложив их под подбородок, как бы готовясь к молитве. Когда он заговаривает, его голос звучит мягко и жутковато, как будто он пытается заманить ребенка в лес пакетом конфет.

– Гиллманы этого мира всегда будут побеждать таких, как ты, Рэймонд Леннокс, потому что он понимает тьму. Он сделает то, что ты не осмелишься, потому что ты по сути своей трус. У тебя нет той жажды власти, которой мы с ним обладаем.

Этот ублюдок говорит таким голосом, когда хочет тебя унизить, превратить в того маленького мальчика в туннеле.

Усмешка появляется на лице Рэя Леннокса, когда он со смехом отвечает убийцу-педофилу.

– Ты хочешь, чтобы я был высокомерным, бездушным насильником, как ты, и, возможно, даже он. Не собираюсь извиняться за то, что не хочу им быть. За то, что хочу человеком остаться, – И неожиданная улыбка Леннокса озадачивает Кондитера.

– А что тебе в жизни дали твои добродетели? Как, кстати, помолвка... Похоже, не очень? О, нет! Судя по всему, свадьбы не будет, – ухмыляется он, видя, как лицо собеседника искажается. – Она, скорее всего, уже в постели с другим мужиком. Он будет лапать ее обнаженное тело, трахать ее, и она будет стонать от удовольствия, которого ты, очевидно, не мог ей дать. Как тебе такая картинка, Леннокс?

Но в ответ Леннокс лишь издает еще один злой смешок.

– Если бы только я раньше обратился за советом по сексу к насильнику и убийце детей, моя личная жизнь, возможно, была бы более успешной, – Он пожимает плечами. – Полагаю, всему свое время.

– Что-то в тебе изменилось, Леннокс, – Глаза Кондитера сужаются. – Ты какой-то беззаботный, спокойный... – Он бросает на него внимательный взгляд. – Ты уходишь из полиции!

– Нет, – Леннокс продолжает улыбаться. – Этому не бывать. Я не смогу без наших бесед. Что еще скажешь?

– Я думал, тебя обрадует новость, что у меня появился биограф. Это ведь, как ты сам говорил, наше общее наследие.

– Просто скажи мне, кто это.

– Или ты действительно сейчас чувствуешь себя ущемленным?

– Дай мне еще один блокнот, – говорит Рэй с заговорщицкой улыбкой. – Еще одно дело закрою.

– Как я уже сказал, я уже нашел того, кто расскажет мою историю.

Леннокс продолжает настаивать:

– Кто это?

– Так я тебе и сказал. Сам скоро узнаешь.

Леннокс знает, что в переговорах решающее значение имеет то, как ты можешь контролировать уровень неопределенности оппонента.

– Ты когда-нибудь думал, что этот биограф, возможно, просто разыгрывает тебя? Подумай об этом. Если бы ты мне назвал его имя, я бы мог его проверить. Смотри на это, как на услугу. Тут есть над чем подумать, – Он подмигивает и уходит, не глядя на реакцию Кондитера.

На выходе ему приходит сообщение:

Мы тут в "Ремонтной мастерской". Поминаем Норри.

Дуги Гиллман. Гиллман так редко пишет, а особенно в дружеском тоне, что Леннокс не может не расхохотаться.

Может, ты переборщил на терапии, говоря, что хочешь его убить. Ты же это не всерьез говорил... вроде. Вообще-то, Дуглас, я только что виделся с твоим приятелем, который тоже преследовал людей. Он, как всегда, хорошо о тебе отзывался.

Мы готовимся к нашему очередному мероприятию. В наше время люди привыкли все записывать, чтобы потом все, кроме человека, делающего запись, могли это игнорировать. Но наши деяния по-настоящему важные. Мы их заставим обратить внимание.

Салли Харт, моя напарница, очень хочет рассказать историю детектива Нормана Эрскина, но сначала мне нужно, чтобы она рассказала о другом человеке. Наш ненадежный союзник, которого мы наняли для помощи в этих приключениях. Когда-то он принес кое-какую пользу, но теперь становится все большей проблемой.

– Расскажи мне о Гейле.

Сделав глоток воды, она откидывается на спинку стула и начинает.

– Гейл был психически нестабильным молодым человеком по имени Гэри Николсон. Когда он впервые пришел ко мне, как и большинство моих клиентов, Гэри был растерян, сбит с толку и изо всех сил пытался найти свое место в мире. Ему нужно было признание, – Салли улыбается. – Как, собственно, и всем нам. Большинство людей, которые приходят ко мне и называют себя трансгендерами, искренне так думают. Другие, такие как Гейл, он же Гэри, – просто несчастные, беспокойные души, ищущие объяснение для своих неврозов. Найти что-то одно, что объяснит все это; что-то, что они могут назвать источником всех своих проблем. Конечно, он был таким же токсичным, как и любой из насильников, которых я часто встречала, но при этом он был податливым. Как и многим людям, ему нужно было говорить, что делать.

А для меня это все банально до тошноты: все эти наглые, болтливые сторонники свободы сражаются насмерть за свое право быть порабощенными корпорациями.

– Было очевидно, что он хочет заняться со мной сексом. Но после случая во Французских Альпах меня это больше не привлекает. Я научилась практике диссоциации, умению мысленно отстраняться от ужасного события. Это предполагает использование приема, очень похожего на то, что люди естественным образом испытывают во сне, – переход от участника в первом лице к наблюдателю в третьем лице. Хотя тогда мне это не помогло.

Она останавливается.

Я тоже молчу, и пауза затягивается.

В конце концов она продолжает.

– Один из них в том вагончике знал, что сказать: угрожающий шепот, смех; хуже того, эти ужасные ласки, на которую откликалось твое тело, возвращая тебя в то ужасное настоящее.

Она перевела разговор с беспокойного Гейла обратно на них, на тех людей, с которыми нам пришлось разобраться.

– Умные люди – самые опасные. Они точно знают, сколько элитарности породило как раз главенство белого среднего класса: империализм, разделение труда. Как они нас всех наебывают. Затем есть их слабоумные сторонники, искренне слепые в поддержке своих хозяев. Это те, кто смотрит в ошеломленном замешательстве, когда вы мстите; те, у кого на их глупых лицах написано "почему", даже когда вы лишаете их гордости, – объясняет она, набирая обороты.

Мы все это уже проходили, но ей нужно рассказать эту историю Мы оба знаем, что иногда, чтобы избавиться от всего дерьма, требуется несколько раз сходить в туалет.

– Эрскин когда-то был настоящей звездой пантомимы. Не похожим на Рикки Фултона или Алана Камминга, каждый из которых мог скорчить рожу, которая бы повергла толпу в истерику, в то время как удивленный актер на переднем плане исполнял трагическую сцену, не понимая, почему зрители недостаточно серьезно восприняли его представление. А потом он оглядывался...

Детектив Эрскин. Далеко не самый худший, но тоже пособник зла, и не только на своей летней работе, куда он устроился, когда закончился театральный сезон. Любой помощник Пиггот-Уилкинса – мой недруг. И само собой, ее заклятый враг.

– Я видела много его спектаклей, следила за его карьерой, даже когда занималась своей собственной, после того, как мы вернулись домой из того холодного места. В полиции, на сцене, снова в полиции. Я думала, может, он был невинным участником того трио. Что его обманом заставили в этом участвовать. Когда-то я пыталась отделить его от тех двоих. Я даже иногда потом смеялась его шуткам на сцене. Но потом я узнала про случай с Фредой Мирас. Она была венгерской проституткой, к которой он захаживал. Я ее бесплатно консультировала. За веселым фасадом скрывалась порочная тьма, о которую впоследствии косвенно высказывались его коллеги Аманда Драммонд и Рэй Леннокс.

Рэй Леннокс. Этот беспокойный полицейский. Даже не осознавая полностью моего существования, он, кажется, уже подбирается ко мне, ощущая мое присутствие. Он клиент Салли, ее пациент, и все же он появляется сначала с Гаретом Хорсбургом, а затем, совершенно некстати, на лодке Билли Лейка в Эссексе. И главное, во время самого потенциально опасного случая из всех – в палате больницы Глазго с Лорен Фэйрчайлд.

И это тот человек, имя которого было последними словами Галливера.

Леннокс.

Я не верю в совпадения. Но я верю в энергетические поля. Леннокс находится в центре всего этого, и до сих пор ему не удавалось соединить все точки. Но это сделает. Он, безусловно, доставляет гораздо больше хлопот, чем Уоллингем, о чьих привычках я узнал от Лейка и который, как я ожидаю, сам того не зная, выполнит грязную работу. Этот идиот Лейк, тупой, как пробка, искренне считающий себя кем-то вроде гения криминального мира и все же на нашей последней встрече с растерянной агрессией задававшийся вопросом о том, кто его сдал. Ответ был простой: он сам себя сдал, вывалив все мне, баран. Конечно, ни он, ни Уоллингем никогда об этом не узнают, но по крайней мере один из них заплатит.

– Фреда показала мне шрамы, – Салли теперь внимательно на меня смотрит. – Сказала, что ему нравилось прижигать ее сигаретой. Это его возбуждало. Но этого было недостаточно. С каждым новым визитом сигарету на коже надо было держать все дольше. Эрксин был таким же извращенцем, как и все остальные, – говорит она, и глаза ее холодно блестят.

Я позволяю ей уходить от темы, потому что это ей нравится, особенно потому, что с клиентами ей приходится быть такой последовательной. Но, чтобы написать нашу историю, мне нужно еще кое-то узнать. Все дело ведь в подробностях.

– Чем Эрскин отличался от тех двоих?

– Полагаю, после Галливера и Пиггот-Уилкинса он был легкой добычей. Но устранить жестокого приспешника патриархального режима – это ведь достойный ответ, не так ли?

Я киваю в знак согласия. Думаю о Ройе. Моя ненависть пока тлеет где-то внутри. Надо было дорезать Пиггот-Уилкинса, когда была возможность. Лишить его члена, который он пихал в мою сестру, как меня лишили руки. Вот это было бы правосудие. Салли должна это полностью понять. Если перефразировать ее саму: Леннокс, каким бы добрым или благонамеренным он ни казался, является слугой коррумпированного государства, которое существует для того, чтобы препятствовать этому правосудию.

Она с минуту молчит, потом кивает в ответ. Она знает, о чем я думаю. В этот момент я вижу суровый блеск в ее глазах, который, возможно, говорит: когда-то ты сам был частью того же государственного аппарата. Разумеется, так оно и было. В средствах массовой информации моя работа, так же как и работа полиции, заключалась в защите богатых и их собственности. Я просто был частью отдела пропаганды, работающего на правящие верхи. Но это в прошлом.

– Потом пришел Рэй Леннокс и рассказал мне о Гиллмане, – продолжает она. – и, в частности, о небольшой поездке в Таиланд. Не такой урод, как Эрскин, но его напарник, человек весьма недалекий. Он – наша следующая цель.

– Спасибо, – говорю я ей, пытаясь быстро нажать кнопку "Стоп", несмотря на мою неживую руку. Мне приятно, что удалось так быстро выполнить эту сложную задачу. Вспоминая о том, сколько телефонов сломал, я понимаю, что прогресс налицо..

Я отвинчиваю протез.

Она смотрит на культю всего несколько секунд, а потом задирает юбку и стягивает трусики.

– Сделай так, чтобы мне было не все равно, – просит она, пока я наношу гель на запястье. Когда мне удалили руку, то в больнице мне швами стянули кожу над раной. Многим женщинам это нравится: здоровенный дрын, который всегда твердый.

Начинаю медленно, но становлюсь неуклонным, когда набираю ритм. Вскоре я слышу, как учащается ее дыхание, затем она начинает тихо стонать. Глядя на нее, я вдыхаю запах ее волос. Как хочется ее поцеловать в губы. Но нельзя. Это запрещено. Я трусь о ее ногу, обрабатывая ее своим приспособленным для любви запястьем. Перед глазами встает алый туман, когда я кончаю на нее, всегда до того, как она достигнет своего собственного жестокого экстаза. Сам разрядившись, я должен продолжать пялить ее. Я чувствую, как мышцы ее влагалища сжимаются. Все, что я могу, – это слушать ее стоны, когда она умоляет меня двигаться сильнее, ее лицо искажается, пока мое предплечье входит и выходит из ее влагалища.

– Не останавливайся, – умоляет она.

– Мы никогда не остановимся, – шепчу я ей на ухо.

Когда она содрогается в оргазме, рука у меня уже болит, и я осторожно вытаскиваю ее.

Мы неподвижно лежим рядом. Она говорит мне:

– Я не уверена, что способна любить, но то, что я чувствую к тебе, настолько близко к этому, насколько это возможно, – И я чувствую, как она хватает меня за руку, а моя покрасневшая культя свисает с другой стороны.

Гиллман все ближе. Я видел, как он следит за той полицейской, Драммонд. Но Леннокс тоже недалеко. Конечно, ей я об этом не скажу. Он ей нравится. Она вроде как наш общий друг с этим детективом. Но мы с ними разберемся.

Со всеми.

Нет, мы еще далеко не закончили.

Извини, Рэймонд Леннокс. Ты далеко не худший из них. Но ты все равно один из них.

Он, конечно, не собирается принимать предложение Гиллмана и идти в "Ремонтную мастерскую". Он возвращается к квартире Леоноры, снова обнаруживая ее пустой, затем понимает, что находится как раз по соседству с тем мрачным пабом в Саутсайде. Тем не менее, ему кажется важным быть в это время рядом с его коллегами из отдела тяжких. И еще ему немного стыдно за то, что он желал смерти Гиллману.

Это уж слишком. Просто врезать ему хорошенько, и хватит. Кто у тебя еще есть, кроме них? Это же надо до такого докатиться.

Рэй Леннокс бредет по темному, негостеприимному городу. Пытается представить, каково было бы жить где-нибудь в другом месте. Эдинбург – его родина, но он думает о нем как о чужом, отсутствующем отце, который никогда по-настоящему его не любил. Которому на него наплевать. Он думает, что, наверное, все города такие. Но Эдинбург кажется ему печальным пьяницей, который на Рождество сидит в баре, мучительно исповедуясь к любви к детям, которых он никогда не увидит. Смелый только после двух граммов кокса в туалете, вещает о грандиозных планах, которые превратятся лишь в отвращение к самому себе, когда в глаза ударит жестокий свет утра. Возможно, этот город убивает все хорошее в нем. Он выедает его изнутри, оставляя лишь пустую оболочку. И вот теперь он идет в паб, который считает вторым худшим в городе, сразу после соседнего с его квартирой, которым управляет тот мутный Джейк Спайерс.

В "Ремонтной мастерской" практически пусто, за исключением одного угла, где сидят парни из отдела тяжких преступлений. Они сбились возле бара теснее, чем обычно. Цепляются за него изо всех сил, как утопающие за кусок дерева: Гиллман, Харкнесс, Норман, Арнотт, Харроуэр и даже не такие безнадежные Инглис и Маккоркел. Они все понимают серьезность сложившейся ситуации. Самый взволнованный из них – отстраненный от работы Том Маккейг, который почти буквально плачет в свое виски.

– Я правда думал, что есть еще одна палатка, – говорит он, откидывая спутанные седые волосы с морщинистого лица.

Мы все служим стране, которая нас даже не может защитить. Не должно быть так. Мы чувствуем себя слабыми и уязвимыми. Это какая-то новая сила – возможно, предвестник грядущих событий. Она не боится последствий. И она не остановится.

Леннокс смотрит на разбитого Гиллмана и думает о том, что он никогда не ладил с ним – с тех самых пор, как впервые встретил его молодым офицером. Ветераны часто недолюбливают молодых полицейских. Так уж устроен мир. Гиллман, однако, обладает открытой злобностью, не разбавленной даже притворным дружелюбием, которое проявляли другие мизантропы, с которыми он работал – Брюс Робертсон или Джинджер Роджерс. Гиллман просто излучает чистое отвращение – как скрытое, так и явное – ко всему, что ему не нравится. И с самого начала было ясно, что Рэй Леннокс ему не пришелся по душе.

Теперь, после смерти Эрскина, он, похоже, окончательно слетел с катушек. Злобные слова срываются с его губ, и это не просто пьяная ярость. Он кажется пугающе сосредоточенным. Он лелеет свою собственную ненависть, пытаясь определить ее глубину и силу.

– За это какая-то падла умрет, точно вам говорю, – Он залпом выпивает свой виски и, топнув ногой, быстро поворачивается и выходит из бара, как будто только что решил, кто именно. Маккейг заметно дрожит и, похоже, испытывает облегчение, когда Гиллман проходит мимо него.

– Эй, не отпускайте его, – говорит Элли Нотман собравшейся компании, не делая, однако, ни малейшего движения, чтобы удержать своего уходящего коллегу.

– Я его догоню, – говорит Леннокс и выходит из паба. Он уходит слишком быстро, чтобы успеть разобрать какие-либо комментарии своих коллег, но он буквально слышит, как их мысли объединяются в одну недоверчивую общую идею, которая следует за ним по мокрым улицам: Леннокс помогает Гиллману. Однако Рэй Леннокс не пытается заговорить с Дугласом Гиллманом, а вместо этого начинает следить за ним в этом темном холодном городе.

Пробираясь в центр по Николсон-стрит, Леннокс не может поверить, что изо всех сил старается не отставать от Гиллмана, идущего неумолимой раскачивающейся походкой, загадочно быстрой для человека, чей уровень физической формы столь очевидно низок. Он принимает это за еще один признак собственной деградации: надо возвращаться в спортзал.

Ночь тянется, а ядовитая энергия Гиллмана безостановочно гонит его из захудалых баров в заведения, которые они называли саунами. Преследовать его по городу – чрезвычайно неприятное и тоскливое занятие даже для такого опытного сыщика, как Леннокс. Наконец, Гиллман останавливается у многоквартирного дома в Марчмонте, который он оглядывает сверху донизу. Затем он переходит на другую сторону улицы, чтобы рассмотреть его оттуда. Леннокс знает эту квартиру, не так далеко от дома Труди: она принадлежит Аманде Драммонд.

Когда она выходит из дома, одетая в пальто до колен, джинсы и туфли на плоской подошве, и направляется в ночь, Гиллман ныряет в соседний подъезд. Потом он следует за ей по улице и дальше через парк Медоуз. Подозрения Леннокса подтверждаются. В этот раз с ней никого. Никакой напоминающей Гловер подруги.

Это тебе не привиделось. Это правда. Не важно, кто та другая женщина, которая с ней была раньше. Он следит именно за ней. Гиллман следит за Драммонд.

На центральной аллее Медоуз он догоняет Гиллмана, который сохраняет двадцатиметровую дистанцию между собой и Драммонд.

– Дуги, – говорит Леннокс резким шепотом.

Гиллман останавливается, оборачивается на Леннокса, а затем снова смотрит на удаляющуюся спину Драммонд. Снова смотрит на Леннокса.

– Тебе чего надо?

– Ты за ней следишь? За Амандой?

– Нет. Я ее выслеживаю. А ты за мной следишь?

– Нет, – говорит Леннокс, немного озадаченный аналогичным вопросом. – Я пошел за тобой, когда ты вышел из бара. Ты был не в себе.

– Так ты все это время за мной шел? Иди на хуй, Леннокс!

– Я еще раньше видел, как ты за ней следишь. Тогда я был не уверен, но теперь убедился. Ты следишь за Амандой. Почему?

– Сказал же, я ее выслеживаю.

– Почему?

– Скажем, я начал замечать кое-что, связанное с Драммонд и ее знакомыми, – Гиллман самодовольно раздувается.

– Какими еще знакомыми?

– Думай сам, Ленни.

– Послушай, Дуги. Аманда – наша коллега. Она тоже офицер полиции. Ты же понимаешь, каким ебанутым ты выглядишь?

Но Гиллман, кажется, не слышит его.

– Эти гребаные отморозки и мстительные сучки, – говорит он Ленноксу. – Они смыкают ряды. Эти гребаные дегенераты, которые сами не знают, кто они такие: они все захватывают, Ленни! Осторожно!

– Это что, связано с повышением? – спрашивает Леннокс.

– Это связано со всем, – выплевывает в ответ Гиллман, когда какое-то существо шуршит на дереве над ними, достаточно близко, чтобы оба на мгновение подняли глаза. – Если ты, бля, мужик, а считаешь себя бабой, избавься, сука, от своих гребаных яиц нахуй. Удали их и сделай себе влагалище. Не пизди с торчащим членом про девичьи попки и щелки, рассказывая при этом каждому встречному, что ты гребаная баба. А ты что думаешь про все это дерьмо? – спрашивает он.

Леннокс почти готов рассмеяться над словами Гиллмана, но потом он думает о Фрейзере.

– Мне похуй, кто там кем себя считает, Дуги. Как тут, бля, твоя слежка за Драммонд поможет?

– А ты когда хуи пинаешь в Лондоне, это как помогает найти убийцу Норри?

– А у тебя-то, бля, есть что-то по этому делу?

Гиллман вытаскивает телефон и, повозившись, показывает снимок старой статьи в газете. Это та заметка про мисс Икс, которую Ленноксу выслал Себастиан Тейлор.

Леннокс читает и смотрит на Гиллмана.

– Ну и что? Студентку изнасиловали богатенькие ублюдки на горнолыжном курорте во Франции.

– А ты знаешь, кто они были?

Леннокс вздыхает.

– Ну я, как и ты, ставлю на Галливера и Пиггот-Уилкинса, но у нас все еще нет доказательств, связывающих их с тем и каникулами в Альпах. Пиггот-Уилкинс молчит, и его защищают высокопоставленные козлы, а Галливер вообще уже ничего не скажет...

– Да. Ну и?

Леннокс пристально смотрит на Гиллмана, пытаясь понять, к чему он клонит.

– Ты хочешь сказать, что Аманда и есть мисс Икс? Что ее студенткой изнасиловали, и она потом убила Галливера и кастрировала Пиггот-Уилкинса?

– Да.

– Она же работала по делу Галливера! Допрашивала его.

– Это ни хрена не значит. Этот богатенький ублюдочный насильник, может, сотни таких девчат оприходовал. Думаешь, он бы узнал ту, которую один раз видел пятнадцать лет назад на том подъемнике?

– Не может такого быть.

– Еще как может. Она тогда как раз ездила во Францию со школьной группой. И в Альпах они тоже были.

– И ты тайно выслеживал ее из-за этой херни?

Мимо них идет пара и, почувствовав негативную энергию, жмется к краю дорожки и ускоряет шаг, чтобы быстрее удалиться. Гиллман смотрит на Леннокса, оскалив зубы.

– Это гребаная Драммонд, – заявляет он. – Она тут замешана!

– Ты с ума сошел. Просто ебанулся, – заявляет Леннокс. – Я знаю, ты был близок с Эрскином, но возьми себя в руки.

Дуглас Гиллман грозит ему толстым пальцем.

– Из-за того, что ты ее трахаешь, ты не видишь, что происходит, Ленни!

Леннокс удивленно поднимает брови. Этот безумец и за ним тоже следил? Откуда он знает, что...

– Что, не понравилось, да? – торжествующе продолжает Гиллман. – Это не очень профессионально, – И он подражает голосу школьной училки, который Драммонд обычно использует, когда произносит это слово.

– Нихуя ты не знаешь, Дуги.

– Так просвети меня, – вызывающе бросает Гиллман, увенчанный серебряным полумесяцем луны, пробивающимся сквозь темные облака. Затем, видя молчание Леннокса, он продолжает: – Одного ты не понимаешь, Ленни, – Гиллман тычет себя пальцем в грудь, почти умоляюще глядя на него. – я здесь за свою жизнь борюсь! Что таким, как я, делать после работы в отделе тяжких? – спрашивает он. – Первое, что сделает новый начальник отдела, – это проведет сокращение кадров. Устроит "ночь длинных ножей", и догадайся, кого первого порекомендует гнать в шею новый начальник отдела Аманда Драммонд? Номером один в ее списке хитов для Роджера Уотерса¹⁵ будет не кто иной, как Дуги-Динозавр, – Гиллман раздраженно кланяется.

– Ее еще никуда, бля, не назначили, параноидальный ты придурок!

– Посмотришь, кто лучше всех завтра пройдет собеседование, Ленни, – ворчит Гиллман. – Не ты и ни я, и к бабке не ходи.

Завтра...

Рэй Леннокс знает, что собеседования завтра. Но эта информация, отложившаяся где-то на задворках его сознания, как бы его вообще не касается. Он думает о том, что происходит в его личной жизни и карьере. Понимает, насколько ему все равно, получит он повышение или нет. Делает шаг вперед, приближается к Дуги Гиллману, встречается с его безумным взглядом.

– Ты гребаный псих. Предупреждаю, завязывай с этим.

Но его давний соперник не собирается уступать. Этот большой квадратный подбородок выдвигается вперед, как ящик кассового аппарата.

– Твоя сексуальная маленькая подружка тебя бросила. Поэтому ты начал трахать эту гребаную фригидную лесбиянку и не смог от нее избавиться... – Затем, внезапно вдохновленный чем-то, что он видит в глазах Леннокса, Гиллман продолжает: – Нет, подожди, она тебя отшила! Пожалела, что вообще с тобой связалась!

К очевидному изумлению Гиллмана, Леннокс громко смеется.

– Почти так и было. Надо доверять своей интуиции.

– Я именно так и делаю, – парирует Гиллман, когда Леннокс поворачивается, чтобы уйти. – Ты с ней поосторожней, – кричит он вслед, и сам уходит прочь, как призрак, исчезая в тумане, стелющемся по парку.

Через несколько минут, идя по улице в поисках такси, Рэй Леннокс, видит то, что задевает его за живое. Он отворачивается, чтобы не быть узнанным проходящей парой. Отступает с дорожки в тень и позволяет им пройти, хотя они его и так не замечают. Хочет их окрикнуть, но слова исчезают у него в горле, как капли воды на песке пустыни. Он смотрит, как они поворачивают за угол.

Труди... пусть тебе на этот раз больше повезет.

Салли прочищает горло глотком воды. Скрещивает свои длинные ноги в чулках с красными швами и туфлях на высоком каблуке. Она очаровательна; просто завораживает. Ее сила была отточена профессией, но создана была как раз для этой мести. Это делает ее еще более разрушительной.

– Мне было восемнадцать, и я работала в Валь-д'Изере в горном ресторане под названием "La Folie Douce". Персонал был классный, в основном, ребята из Британии. Я работала там барменшей с Хлоей, девушкой из Ипсвича, с которой я подружилась, и Норри, парнем из Глазго, который постоянно шутил. Он общался с местным жителем, который управлял подъемниками для горнолыжников. Однажды вечером пьяный мистер Шутник неуклюже подкатил ко мне; я сказала, что мне это неинтересно. Он вроде понял. Это был Норман Эрскин.

У группы "Wigan's Ovation" была кавер-версия "Skiing in the Snow", хита "Northern Soul". Она была популярна среди определенной группы богатых туристов. Некоторые из них были вполне приятными людьми и давали большие чаевые. Один был особенно милый; у него были красивые голубые глаза и приятные шутки. Звали его Пиггот-Уилкинс. Он все звал меня покататься на лыжах с ним и его друзьями в один из моих выходных. В конце концов, я согласилась. Оказалось, что друг у него был только один, молодой человек из Шотландии по имени Ричи Галливер, который был неплохим лыжником. После катания мы пошли на вечеринку. Это был запоминающийся день: бары, кокаин, алкоголь. Я была молода и наивна, но чувствовала растущее напряжение по мере того, как приближалось время возвращаться. Народу становилось все меньше. Все мои друзья уже уехали на лыжах обратно вниз. Галливер все говорил, что мы слишком пьяны, чтобы ехать обратно на лыжах. Это казалось разумным, но на самом деле только я была действительно пьяна. Уже потом я поняла, что они что-то мне подмешали.

Поэтому мы вызвали вагончик канатной дороги и уселись в него. Он был рассчитан на восемь человек, но нас было всего трое, потому что все остальные уже уехали вниз.

Пока мы спускались, Галливер говорил по телефону, а Пиггот-Уилкинс как-то странно на меня смотрел. Со временем я научилась распознавать такой взгляд у мужчин. Потом гондола вдруг остановилась. Галливер отложил телефон и улыбнулся: "Ох, вот незадача... Похоже нам придется как-то себя развлекать, пока они починят двигатель".

Тогда-то это и случилось.

Когда вагончик снова тронулся, они быстро оделись. А я сидела там голая. Вагончик остановился на базе курорта, и они вышли, смеясь. Было так холодно. Я вся закоченела и еле смогла одеться. Я видела, как они шутили с оператором канатки и его другом барменом Норманом Эрскином, временно безработным актером. Мне кажется, что я видела, как им передали деньги.

Когда я проходила мимо них, Эрскин злорадно ухмыльнулся мне. "Таким тупым шлюхам, как ты, нужно преподать урок".

Я пошла в свой коттедж, заперла дверь и заснула, а на следующее утро уехала с курорта.

Салли остается невозмутимой, но ее глаза, пожалуй, остекленели больше обычного.

– Спасибо, что позволил мне выговориться, Викрам. Это очень помогает.

Я киваю, думая о Ройе. О том, как она никогда не могла заставить себя говорить. Но теперь правосудие восторжествует от ее имени и от имени всех женщин, которых мы любим и которые не могут высказаться.

Рэй Леннокс не ожидал увидеть Труди Лоу, свою недавнюю невесту, прогуливающейся со своим новым мужчиной. И все же он больше не в силах пылать ненавистью к мистеру Дину на "БМВ". Замотанный, сломленный и бесполезный, он хочет поехать домой, смотреть порно и нюхать кокаин. А причина, по которым эти пороки так быстро находят его, в том, что всегда лучше отсрочить день расплаты. Он решает снова поехать к Леоноре. Понимает, что правильно сделал, поскольку на его "iPhone" появляется сообщение от Джеки:

Ты с ним еще связывался? Ты что сейчас делаешь? Перезвони мне,Рэй, прошу! Я с ума схожу, что ему может грозить опасность.

А что ты, бля, делаешь, в своей гребаной жизни? Не удивительно, что бедняга сам не знает, кто он, нахуй, такой! Отвали и иди отлижи своей подружке!

Затем приходит сообщение от Скотта Маккоркела, что Фрейзер и Леонора переписывались с Гейлом в "Твиттере". Он приложил скриншот:

@killergayle

Просто скажи мне, где ты. Я могу тебе помочь. Я за тебя беспокоюсь.

@five-one

Не сомневаюсь.

@killergayle

Прекрати, это еще что значит?

@five-one

Это значит: отвали нахуй. Не хочу иметь с тобой ничего общего.

@sladest

Я тоже. Оставь нас в покое!

Не Фрейзера тебе надо искать, а Гейла, этого здоровенного тупого ублюдка. С самого начала он был замешан! Даже в госпитале с Лорен!

На квартире его ждет очередное разочарование. Там по-прежнему никого. Леннокс чувствует, как опускаются руки. Но когда он идет по Николсон-стрит, пустынной в этот поздний час, ему навстречу попадается Леонора Слейд, разговаривающая по телефону. Когда она видит его, ее глаза расширяются от ужаса. Она отключает звонок и оглядывается, будто собирается бежать. Но все же решает этого не делать.

Леннокс серьезен, и выражение лица Леоноры становится печальным.

– Ты идешь со мной, – говорит он ей. – либо обратно к тебе домой, либо в полицейский участок в Сент-Леонарде. Решай сама.

– Идем ко мне, – говорит она еле слышно.

Когда они возвращаются в квартиру, Леонора предлагает ему кофе. Он отказывается.

– Нет времени на глупости. Ты должна заговорить. Ты. Здесь дело не в мужчинах, женщинах и трансах-хуянсах. Просто надо быть человеком, а других людей уберегать от опасности. Поняла?

Она медленно кивает.

– Я встречалась с Гейлом... с Гэри. Но перестала, потому что подумала, что он хотел навредить Лорен.

– Почему?

– Лорен готовила речь к выступлению Галливера в университете Стерлинга. Она, очевидно, хотела осудить трансфобов, но речь также шла о тех, кто использовал движение трансгендеров для своих целей. Гэри принял это близко к сердцу... – Она начинает всхлипывать. – Я думаю, что Гэри... Гейл... был в ярости и отнес это на свой счет. Он говорил о том, что Лорен надо убить.

Леннокс собирается согласиться, но что-то его останавливает. Телосложение, одежда и парик были похожи, но вот глаза... Он все еще не уверен насчет глаз. Он вспоминает человека за рулем фургона возле "Савоя".

– А как насчет моего племянника? Что насчет Фрейзера?

– Вы же знаете, что она прячется, она вам сказала. Сначала она была на квартире у друзей.

– У кого?

– У Линси, потом у Дэна, я же вам говорила.

– Мы этого Дэна Хопкинса так и не смогли найти. В университете и дома говорят, что он ушел в поход, и они не знают, куда именно.

– Дэн такой, хватает рюкзак и сваливает. Думаю, это в нем Фрейзеру нравится. Я не знаю, где сейчас Фрейзер, она не говорит. "То, чего ты не знаешь, они из тебя не смогут выбить", – вот что она сказала мне вчера, когда мы разговаривали.

– Ты думаешь, что он с Дэном?

– Они хорошие друзья, это вполне возможно.

– От чего Фрейзер прячется? Кого он боится?

– Гейла, – Нижняя губа Леоноры дрожит. – Она ему не уступала. Гейл собирался ее убить. Он знает, где живет Фрейзер. Гейл сказал, что убьет семью Фрейзера и дом сожгет.

Леннокс смотрит на нее. Контраст между этой тонкой фигуркой и здоровенным Гэри Николсоном беспокоит его.

– Ты все еще занимаешься сексом с этим гребаным психом... этим Гэри... Гейлом?

Леонора отводит взгляд.

– Он мне звонит. Он меня пугает, я вынуждена с ним встречаться, – Она начинает плакать. – Не могу больше. Умереть хочу!

– Посмотри на меня, – твердо говорит Леннокс, наблюдая, как она медленно поднимает голову. – По меньшей мере, он принуждает тебя к отношениям. Так продолжаться не может. В следующий раз, когда он тебе позвонит, ты должна...

Он замолкает, видя, что ей кто-то звонит. Они смотрят друг на друга, и она протягивает ему телефон, на экране которого высвечивается имя звонящего: ГЕЙЛ.

"А эта телка ничего", думает полицейский, увидев эту женщину у стойки бара. У нее длинные светлые волосы и челка. Что-то в ней притягивает и тревожит одновременно. Она проститутка? Да нет, это было бы слишком явно для этого бара в понтовом отеле. Акцент, с которым она заказывает у бармена коктейль "Космополитен", – местный, но образованный. Женщина такого класса предлагала бы свои эскорт-услуги онлайн, а не снималась в барах отелей. Он подходит к ней с тупой, ленивой властностью, присущей стражам закона.

– Как дела?

– Неплохо, – Она поднимает бровь. – А у тебя?

– Хорошо.

Коп оглядывается по сторонам. Продолжает пить в отчаянной надежде и ядовитом возбуждении. Он сюда часто приходит. Это популярное место встреч для тех, кто предпочитает драму и эмоции реальной жизни надоевшей безличности "Tinder".

Они завязывают небольшой спор о свиданиях и мужественности. Она утверждает, что он, кажется, консерватор.

– Консерватор, а что это значит? – спрашивает он. Прежде чем она успевает ответить, он продолжает: – Это как с футболом: каждый год они говорят, что надо развиваться и быть менее консервативными, как будто это может что-то изменить. Нихуя это не изменит. Мы останемся теми, кто мы есть.

Она пристально смотрит на него одним глазом. Другой, слегка слезящийся, кажется, смотрит на что-то позади него или, возможно, просто куда-то в пространство.

– О, мы все можем измениться, – возражает она, прежде чем предложить: – Поедем ко мне?

– Давай.

Этот коп не на дежурстве очень доволен. Да, это женщина не его уровня, но это всегда так было. И, несмотря на растущий живот и редеющие волосы, его самомнение не становится меньше. Иногда и этого достаточно.

Женщина говорит, что ее квартира всего в нескольких минутах ходьбы, в Брантсфилде. Когда они проходят мимо нависающего замка и направляются к Толлкроссу, сквозь облака мерцает луна, и в ее прерывистом свете он разглядывает ее фигуру. Она хорошенькая, но более того, она готова поразвлечься, а это главное. Романтика его меньше всего интересует.

Ее квартира находится на втором этаже многоквартирного дома в викторианском стиле. В ней доминирует большая гостиная с эркерным окном. Внутри все обставлено удобной мебелью, хотя не чувствуется никакой индивидуальности. Она подходит к бару и наливает им выпить.

Он потягивает водку с тоником, пока они сидят близко друг к другу на диване. Их колени почти соприкасаются. Они продолжают разговор, который становится более личным и провокационным. Затем она говорит что-то, что выводит его из себя:

– О да, ты именно так и сделал...

...но его самоуверенность не позволяет ему заподозрить, что эта ситуация может выйти из-под его контроля. Вдруг он понимает, что вспотел, а сердце бьется неровно. Смотрит на женщину со злым, насмешливым выражением, понимая, что здесь что-то не так и ему нужно валить отсюда... Встает и, пошатываясь, направляется к двери. Ноги у него подкашиваются, когда он берется за ручку двери. Его рука соскальзывает, и вот он уже смотрит на дверь с пола.

Внезапно в комнате раздается другой голос, приглушенный, но более низкий и грубый.

– Ну вот ты и попался.

Потом Дуги Гиллман уже ничего не слышит.

По асфальту стучат капли дождя. Улицы опустели, если не считать прохожих, застрявших в дверях магазинов. Несмотря на то, что он просто сидит в припаркованной "Альфа-Ромео", Леннокс включает дворники. Потирает уставшие глаза: еще одна ночь прошла без сна. Его машина замусорена обертками, картонными коробками и банками из-под газировки, напоминающими о плохом образе жизни, как и очередная порция еды с высоким содержанием углеводов, бурлящая в его желудке.

В такие мрачные дни в Эдинбурге он в мыслях возвращается в Майами. Яркие пастельные тона, разделенные черными линиями, прочерчивающими небо, и сочно-прохладные здания в стиле ар-деко. Бритто¹⁶ удачно воспользовался образами этого города, чтобы стать самым модным попсовым художником в мире. Какой контраст с многочисленными оттенками серого в Эдинбурге, с его угрожающим небом, которое, кажется, выплюнуло из себя эти темные многоквартирные дома под ним. Тем не менее, перед мысленным взором Леннокса они окружены сияющими белыми линиями, подобными той, что серебрится в верхней части приборной панели перед ним. Да, этот свет будет терзать и разрушать его мозг, но в то же время наполнять его ощущением непобедимости.

Приходит электронное письмо от его старого знакомого, журналиста Себастиана Тейлора:

Кому: RLennox@policescot.co.uk

От: staylor125@gmail.com

Тема: Мисс Икс

Привет, Рэй,

Извини, я так и не смог выяснить ничего о личности мисс Икс.

С уважением,

Себастиан

Это Аманда. Она мисс Икс, Гиллман прав! Хотя бы потому, что все так запуталось, что это уже будет не удивительно...

Ты всегда знал, что у вас есть что-то общее... Она тоже выслеживала их, работая в полиции. Она была твоим напарником и слушала твои рассказы о старых делах и все это дерьмо о Гиллмане и Таиланде. Потому-то Гиллман и нервничал. Какая-то часть его понимала, что она и за ним придет!

Но нет, это уже реальная паранойя. То, что она кастрировала тебя психологически, еще не значит, что она это делает и по-настоящему!

Но...

... она ведь первая тебе сообщила об Эрскине. А где она была до этого? Она сразу приехала на место, когда Галливера нашли на том складе. А где она была раньше? Она была в отпуске во время нападения на Пиггот-Уилкинса...

Тут рядом останавливается "Тойота Приус" и нарушает ход его подпитываемых кокаином размышлений. Из подъезда выходит Леонора. Садится в машину. Водителя не видно, но он и так знает, кто это. Он следует за автомобилем до промышленной зоны на осушенном берегу у доков в Нью-Хейвене.

Бывшая рыбацкая деревушка, которую поглотил город. Там всегда холодно. Но гавань осталась нетронутой, и сверху на нее смотрят возвышающиеся здания старого завода Чанселот-Милл.

"Приус" паркуется как раз возле него, и Леннокс наблюдает, как из него выходят две фигуры. Леонора и Гейл: крошечная женщина в джинсах и ботинках "Док Мартенс" и тот неуклюжий здоровяк в платье.

Это ведь был он в больнице у Лорен, он облил тебя мочой твоего бывшего коллеги, а затем нанес сокрушительный удар справа? Должен был быть он.

Когда они исчезают внутри, он давит на газ, подъезжая ближе.

Выйдя из машины, Леннокс заходит в здание и, скользя спиной к стене, идет по коридору. Он слышит, как те двое заходят в лифт. Когда двери закрываются, он подходит ближе, наблюдая за индикатором, который сообщает, что они остановились на верхнем этаже. Не вызывая лифт обратно, он находит лестницу. Подъем оказывается долгим. Пока он шагает через ступеньку, его бедра, икры и легкие пылают. Наконец, он доходит до верхнего этажа. Он предполагает, что Гейл работает охранником на заводе или у него есть там знакомый.

За дверью пожарного выхода слышатся голоса, о чем-то спорящие. Он придвигается ближе, осторожно приоткрывая ее, чтобы оценить обстановку. На полу лежит тяжелый свинцовый груз, и он использует его, чтобы придержать дверь. Леонора что-то говорит, но внезапно замолкает, когда большая рука Гейла хватает ее за горло.

– Не ты устанавливаешь правила. Убери руки.

Он ослабляет хватку. Когда она с несчастным видом смотрит на него, он улыбается.

– Я хочу трахнуть тебя у этой стены, маленькая сучка.

– Что, я не...

– Твои мелкие дружки никогда не ебут тебя так, как я.

– Фрейзер и я... мы доверяли тебе... старались на тебя равняться!

– Завали, ты, мелкая тупая шлюшка. Все, чего я когда-либо хотел от тебя, – это трахнуть. Ты и твои придурочные дружки: все вы мелкие дебилы с тугими кисками и задницами. Вас надо трахать, а потом наебывать, – И он достает пузырек с амилнитратом. – Нюхни-ка это, – Он хватает ее за волосы и сует флакон под нос. – Твоя попка станет шире, чем туннели в Мерси¹⁷!

– "Потому что эта земля – место, которое я люблю, и здесь я останусь", – гремит голос Леннокса, когда двери распахиваются. – Ну ты и урод, Гэри.

Увидев Леннокса, Гейл оглядывается и замирает, ослабляя хватку на Леоноре. Пузырек с амилнитратом разбивается об пол.

– А тебе какого хуя надо? Вали отсюда нахуй, или я...

Он замолкает, видя, как Леннокс одним броском оказывается рядом с ним. То, что происходит дальше, застает детектива врасплох. По расширившимся глазам Гейла кажется, что он сдается. Затем Рэй Леннокс, к своему ужасу, обнаруживает, что его застали врасплох, когда здоровяк в платье обрушивает на него град ударов по голове и в корпус. В них чувствуется сила и точность тренированного бойца, и в глазах копа темнеет от боли. Он отбивается, но под натиском теряет равновесие, и его ударам не хватает мощи. От одного удара его мозг, кажется, ударяется о заднюю часть черепа, и Леннокс чувствует, как у него подкашиваются колени.

Только не падать...

Силы его оставляют, но, поднимая взгляд на Гейла, он видит, что его противник тоже падает, и Леннокс делает рывок вперед, пытаясь подмять его под себя. Они вместе валятся на пол. Борясь с нарастающей тошнотой, Леннокс поднимает глаза и видит Леонору, нависшую над ними с тем самым грузом, подпиравшим дверь. Голова Гейла рассечена, кровь стекает по волосам, шее и плечам на платье. Сквозь шум в ушах он слышит возбужденный визг Леоноры:

– Я никогда раньше ничего подобного не делала!

– Удачный момент выбрала, чтобы начать, – говорит Леннокс, набирая в легкие воздуха и медленно забираясь сверху на ошеломленного Гейла, прежде чем нанести тому сильный удар правой в лицо. Потом добавляет с левой. Потом снова с правой. – Где, сука, мой племянник? ГДЕ ФРЕЙЗЕР РОСС?!

– Не знаю... я сам его искал... с ног сбился...

– Зашибись, – говорит Леннокс и встает. Поднявшись, он с силой пинает Гейла по голове. Достав наручники, он протягивает их за толстой трубой стояка, защелкивая на них запястья Гейла, глаза которого закатились. – Хреновая ты баба, но и мужиком ты тоже был не лучше... Если ты серьезно думаешь сменить пол, то лучше тебе сосредоточиться на личных качествах, а не на половых органах.

– А давайте член ему отрежем! – визжит Леонора.

Глаза Леннокса блестят.

– А что, неплохая идея...

– Нет! – умоляет Гейл.

– Тогда колись, падла, – ухмыляется Леннокс. – Имя, сука, назови!

– Не могу!

Тут у Леннокса в кармане вибрирует телефон: "Холлис звонит по видеосвязи в FaceTime". Поднимаясь на ноги, он думает, что надо бы ответить.

– Марк, – говорит он, глядя на размытое изображение коллеги на экране. – ты вот нашел тоже, бля, время звонить.

– Завали, Рэй, сраный шотландский наркоша – самодовольно рявкает Холлис. – Я только что все выяснил, – Леннокс обращается в слух. Пока Марк Холлис отрывисто рассказывает, Леннокс смотрит на Гейла в наручниках. – Викрам Рават – вот чувак, которого мы ищем.

– Я как раз тут из одного ублюдка почти выбил это имя, – Он подносит телефон к уху Гейла. – Можешь погромче повторить, друг?

– Вик Рават, – ревет Холлис. – Он писал биографию Билли Лейка, настоящий шедевр для задротов-поклонников криминальных авторитетов. Знаешь, одна из тех биографий самолюбивых ублюдков, где чувак притворяется, что он такой же жесткий, как дерьмо, застрявшее в кишечнике твоей бабушки.

И он еще и биограф Кондитера! Этот урод всех нас наебывал: копов, полицейских и серийных убийц-педофилов. Потворствовал нашему отвратительному тщеславию – мы же считали себя какими-то богоподобными существами.

– Так вся эта трансгендерная херня, которую мы расследовали...

– Просто уловка, чтобы отвлечь нас от его гребаных реальных дел, – На лице Холлиса появляется ухмылка, пока Леннокс смотрит на мужика в платье. – Не делай такую грустную рожу, Рэй, я знаю, что это же вы изобрели всю эту транс-клоунаду, расхаживая в своих дурацких килтах. Но если бы этому пидору Галливеру не нравились мужики в платьях, он бы никогда не потерял свой прибор, а мы бы никогда не нашли этих ублюдков. Так где Вик Рават?

– Я собираюсь допросить этого еблана по методу Марка Холлиса, чтобы выяснить это, – B он показывает Холлиса и перепуганного Гейла друг другу в телефоне. – Я тебе перезвоню позже, как только найду Равата, – Холлис мрачно кивает, и Леннокс отключается и поворачивается к Гейлу. – Где он?

– Не могу сказать, – хныкает Гейл.

– Боишься его? Ах ты ебаная туша! Почему?

– Он себе на уме. Мы сначала ему поверили, но потом я выяснил, что это он уделал Галливера. Мы с Лорен спорили о движении, и я просто проболтался, сказав ей, кто разобрался с Галливером. Мне пришлось ему признаться, что я проговорился. Он напал на Лорен. Сначала хотел меня на нее натравить. Я не согласился, тогда он сам это сделал. Ты же видел, что они сделали с Галливером, он и она. Они настоящие убийцы!

Леннокс чувствует, что в груди сейчас что-то разорвется: Мисс Икс.

– Она! Кто она?!

– Салли. Салли Харт.

Ебать.

Леннокс чувствует, как внутри все обрывается. Он недоверчиво смотрит на Гейла Его напуганный пленник начинает бормотать.

– Я был ее клиентом... я бы для нее все, что угодно, сделал... Я дал ей всю информацию, которая у нашей группы была о Галливере... Потом, когда Лорен обо всем узнала и начала лезть не в свое дело... – Запинающаяся речь Гейла кажется признанием важности и последствий его слов. – Они... они хотели, чтобы я ее убрал... но я бы так ни за что не сделал! Потом они сами все сделали... то есть, Викрам, без Салли. Но они оба... они оба напали на Галливера... – лепечет он, и его лицо искажается.

Когда Салли так внимательно тебя слушала, ты верил, что ее интересовала твоя мотивация. Это были подробности дел, то, что ты рассказывал о жестоких, склонных к насилию мужчинах, с которыми общался. От Галливера до Рэба, Безумного Плотника, от Кондитера до Гиллмана – ты ей все выкладывал, не только про тела, но и про методы.

Хотя об Эрскине речь не шла.

Эрскин был третьим?

Его терпение иссякло, и, охваченный яростью от унижения, Леннокс бьет Гейла с такой силой, что руку пронзает боль, и он чувствует, как зубы того расшатываются, а изо рта льется кровь.

– Еще раз спрашиваю. Где они?

Это решающий удар, подстрекаемый визгом Леоноры, наконец, окончательно ломает волю этого здоровенного мужика в платье.

– Там... я думаю... – Он указывает в окно на соседнюю башню завода Чанселот-Милл. – Я им дал ключи, чтобы они могли использовать помещение...

Леннокс смотрит на нависающее снаружи здание. Направляется к выходу, чтобы найти коридор, соединяющий две башни.

– А мне что делать? – спрашивает Леонора.

– Поезжай домой, – отвечает он. – и жди Фрейзера.

И Леннокс срывается с места, все время думая: А тебя никто не ждет. Ты сам по себе. Ты же ее видел с ним. Он моложе. Больше ей подходит по возрасту. Тебя это, конечно, сильно задело. Ты свернул в тень с дорожки в парке и увидел ее, не такую, какой она была с тобой в последнее время, а беззаботную, несмотря на смерть ее отца. Она и этот парень, поглощенные друг другом, как и большинство влюбленных. Оба даже не подозревали, что мимо проходил ее бывший жених – мужчина, с которым она еще недавно хотела провести остаток своей жизни. Как можно было потерять такую любовь? А вот так, держась от нее на расстоянии, и неважно, сознательно или нет. А когда ты ее теряешь, это обычно означает, что ты ее больше недостоин. Ты ведь ее, и даже его, уже не ненавидишь. У тебя нет времени даже себя ненавидеть. Вот какой ты на самом деле.

Не скорби о потерянной любви, а радуйся, что она у тебя была.

Ты больше никогда не полюбишь. Все кончено. Тебе конец.

Я больше никогда не потрахаюсь...

...это первая мысль Дугласа Гиллмана, когда он просыпается пристегнутым к чему-то вроде больничной каталки. Привязанный за запястья и шею ремнями, он инстинктивно пытается оттолкнуться ногами, но обнаруживает, что его лодыжки прикручены к бортам. Он смотрит на потрескавшийся потолок, так как ремень на шее не дает ему поднять голову. Вокруг него все заставлено чем-то, похожим на старое неиспользуемое заводское оборудование. Вероятно, он на какой-то старой фабрике в заброшенном промышленном районе. Гиллман знает, что с ним произойдет. Понял, как только у него закружилась голова в той квартире.

Сможет ли он, став евнухом, продолжать раскрывать сексуальные преступления? Странно это будет выглядеть. Маловато энтузиазма будет у него к такой работе. Гиллман чувствует, как непроизвольный смешок прокатывается по его телу. Затем эти мысли истощают его ограниченный запас воли к сопротивлению, и он вспоминает останки Норри Эрскина, обнаженного, посиневшего и лишенного члена, в Гайл-парке. Эта картина погружает его в такое сокрушительное отчаяние, что ему кажется, что он прямо сейчас умрет.

Подтверждающий худшие опасения голос раздается у него за спиной:

– Почему насильники, педофилы и убийцы – мужчины? – спрашивает Салли Харт, проходя мимо Гиллмана и поворачиваясь к нему лицом. Ее светлый парик сброшен, обнажая волосы чуть более серебристого оттенка длиной до воротника.

Его мозг сейчас взорвется, но Гиллману все же удается прохрипеть с саркастическим вызовом:

– Может быть, женщинам не хватает уверенности в себе... патриархат... системное угнетение...

– Раньше, может, и не хватало.

Салли наклоняется, попадая в поле его зрения. В руках у нее садовые ножницы.

Внутри Дугласа Гиллмана все сжимается. Это же будет хуже смерти. Потеряв свое мужское достоинство, он станет лишь призраком, напоминающим об упадке токсичной маскулинности.

Салли подходит к нижней части каталки, задирает Гиллману штанину и засовывает одно лезвие ему под одежду. Начинает резать вверх, к паху. Пока она продвигается все выше, он все еще продолжает вызывающе ухмыляться.

– А ты молодец. Обычно они умоляют.

Сохраняя внешнюю невозмутимость, Гиллман презрительно рычит:

– Пошла ты, шлюха тупая. Думаешь, что-то изменится, если ты пару членов отрежешь? Нихуя подобного, так что давай, режь. Я уже давно бесплатно ни с кем не трахался, так что мне похуй, слышь.

– А вот мне нет, а ты скоро не сможешь и за деньги...

– ХВАТИТ, – вдруг говорит громкий, звонкий голос. В дверях стоит Рэй Леннокс.

Салли замирает, затем делает шаг к нему с ножницами в руке.

– Рэй... я же вижу, что ты с нами.

– Тебе пришлось хлебнуть дерьма. И ты хочешь мести. Я все это понимаю, – признает Леннокс. – Ты знаешь, что я-то понимаю. Но он здесь ни при чем.

Ну хоть Драммонд тут не замешана. Гиллмана ослепила зависть в связи с возможным повышением.

– Ну же, Рэй, – И она кивает на Гиллмана. – ты же говорил, что ненавидел его, желал ему смерти. Ты ведь на нашей стороне.

Гиллман пытается повернуть голову в их сторону. Недоверчиво раскрыв рот, он изо всех сил пытается понять, что происходит.

– Что за хуйня... Ленни, бля... Эрскин... он же был извращенцем...

Леннокс бросает на Гиллмана виноватый взгляд.

– Это я образно выразился, – неубедительно говорит он, поворачиваясь обратно к Салли. – Все же кастрация и калечащие операции на половых органах – это уже чересчур, – Он продвигается вперед, пытаясь встать между ней и Гиллманом. – Где Викрам?

Салли внезапно бросается на Гиллмана с садовыми ножницами, поднимая их над головой и пытаясь вонзить в него, но Леннокс резким броском прикрывает своего коллегу. Ножницы прорезают рукав темно-бордовой куртки "Hugo Boss", оцарапав руку, но этого достаточно, чтобы отвести удар в сторону груди Дуги Гиллмана. Когда Леннокс наваливается на Гиллмана, оба вскрикивают друг другу в лицо.

Леннокс скатывается с каталки и выбивает ножницы из рук Салли. Она пытается поднять их, но он наступает на них, зажимая ей руку.

Салли взвизгивает и выдергивает руку, бросаясь к своей сумке, а Гиллман орет:

– Отвяжи меня, нахуй!

Леннокс разрывается, не зная, что делать. Видит, как Салли хватает что-то из сумки. Замирает в ужасе, думая, что это пистолет. Это какая-то бутылочка, и Салли открывает ее и пытается проглотить содержимое, но Леннокс вырывает ее у нее из рук.

– Отдай, прошу, – умоляет она.

– НЕ ОСТАНАВЛИВАЙ ЭТУ СУКУ! – ревет Гиллман с каталки.

– Нет, – заявляет Леннокс. – Тебе есть, что рассказать.

– Уже слишком поздно, – И она выбегает через двери, которые ведут на плоскую крышу.

Леннокс устремляется за ней, слыша крики Гиллмана:

– ЛЕННИ! СУКА, РАЗВЯЖИ МЕНЯ!

Но он уже на крыше. С одной стороны устремляется ввысь город, где замок наполовину скрыт облаками. С другой стороны – плоская маслянистая поверхность реки Форт. Он видит, как Салли подходит к краю. Перил нет. Вокруг завывает ветер.

– Нет, Салли, пожалуйста! Отойди оттуда!

Салли Харт закрывает глаза. Ее одежда развевается на ветру. Она раскидывает руки, как будто собирается взлететь вверх, к солнцу, а не упасть на ужасный бетон этой отвоеванной у моря земли.

– Скажи, что мне сделать, Салли, – просит Леннокс. – ты должна попытаться оправдать себя. Иначе это ничего не будет значить!

– Нет, Рэй... слишком уже все запуталось, – Салли открывает глаза и улыбается ему. – Ты просто оказываешься втянутым, – И у нее снова голос профессионального психотерапевта. – Если ты хочешь помочь мне и себе, возьми ключ из моей сумки, – И она поднимает ее. – иди в мой офис и уничтожь все нужное из моих заметок на ноутбуке... там, где есть что-то о тебе лично... а вот другие материалы могут быть интересны твоим коллегам. Власть предержащие всегда сорвутся с крючка. Они понимают только террор.

– Нет! Я циничная сволочь, ты знаешь, Салли! Но должен же быть другой путь! Где он? Где Рават?

– Нет, Рэй, биограф должен закончить историю... – Ее голос затихает, сливаясь с шумом ветра. В ее глазах на секунду мелькают страх и сомнение.

– Это не твоя биография, ты просто наткнулась на все это в своей работе... Пожалуйста, Салли, просто скажи мне, где он...

Она задумчиво говорит почти про себя:

– Это самое последнее место, куда тебе хотелось бы пойти.

– ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ? – непонимающе кричит он.

– Это значит, что у тебя добрые намерения, но ты все равно служишь государству. Это стыд нас убивает, – говорит она, делая шаг назад.

– Я УХОЖУ ИЗ ПОЛИЦИИ! ПОЖАЛУЙСТА!

– Слишком поздно, – И она бросает ему сумку. – Ключи от офиса там, – говорит она, когда Леннокс приближается еще на пару сантиметров, собираясь броситься на нее. Затем Салли Харт падает назад, и он чувствует, как кончики его пальцев касаются ее платья, пока она бесшумно исчезает за краем крыши. Леннокс, стоящий на краю, чувствует, как качается, и его спасает только изменение направления ветра, который теперь дует в грудь, помогая ему упасть на твердую поверхность под ногами, глядя на облака и задыхаясь, испуганно прижимая к груди ее сумку, как будто это Библия. Он переворачивается ничком, свешивает голову с крыши и видит ее, светлые волосы, красное платье и кровь, которая уже медленно вытекает из ее разбитого тела на бетон. Он ползет прочь от пропасти, пока не чувствует себя достаточно уверенно, чтобы устоять на пронизывающем ветру.

Трясущимися руками он роется в сумке. Там только одна связка ключей. Он кладет их в карман и стирает с сумки свои отпечатки, прежде чем выбросить ее с крыши.

Когда он возвращается внутрь, Гиллман уже лежит на полу, куда он повалился, увлекая за собой каталку и сильно ударившись при этом. Все еще крепко связанный, он умоляет, сплевывая кровь:

– ЛЕННИ! МАТЬ ТВОЮ!

Леннокс разрезает ремни и помогает тому подняться. Гиллман смотрит на него.

– Где она..? – И он выскакивает за дверь, оглядывая плоскую крышу. – Бля, она прыгнула, что ли?

– Да.

– Туда этой гребаной шлюхе и дорога, – рычит он, снова выплевывая кровь. – Она сказала, кто был ее долбаный подельник?

Леннокс решает использовать ярость Гиллмана.

– В другой башне есть парень, прикованный наручниками к трубе, с которым ты, возможно, захочешь перекинуться парой слов, прежде чем арестовать, – Он направляется к лестнице.

– А ты куда?

– Потом объясню, проводи арест.

– Спасибо, что выручил, Ленни, – И Гиллман хлопает себя между ног. – А то я к нему привык.

Леннокс кивает и идет к пустому лифту. Прыгает внутрь. Пока мимо проносятся этажи, он думает о Салли.

Эх, Салли, что они с тобой сделали... это же надо было так. Ты старалась изо всех сил, но так и не справилась с этим. Надеюсь, Салли, что ты обретешь покой.

И почему ты ей сказал, что уходишь из полиции?

Выйдя на улицу, он направляется прямо к "Альфа-Ромео". Не может видеть ее разбитое тело. Слишком много ты уже повидал изуродованных насилием тел. Пусть этим настоящие полицейские занимаются.

Может, ты и правда увольняешься.

Он пробивается сквозь поток машин, встретив завывающую скорую, – вероятно, ту самую, которая отвезет тело Салли Харт в морг. Гиллман там не задержится, такого он себе позволить не может. В левой руке, сжимающей руль, он держит ключи от кабинета Салли на Олбани-стрит. Подъезжая к Нью-Тауну, он сворачивает на параллельную Дублин-стрит-лейн и возвращается пешком. По пустынной во время дождя улице он добирается до здания и обходит его вокруг, прежде чем спуститься по ступенькам и войти внутрь. Как только он находит то, что ему нужно, в воздухе разносится завывание еще одной сирены.

Они как раз за этим. Твои же коллеги идут за тобой по пятам.

Вместо того чтобы вернуться через парадный вход, он открывает высокое окно в пол и поднимается по нескольким ступенькам на задний двор. Надеется, что проливной дождь и высокие каменные стены, обеспечивающее уединение среднему классу в одном из самых застроенных районов Великобритании, сделают свое дело. Он не смотрит на окна над головой, понимая, что этим может только создать ненужных свидетелей. Он крадется через двор, взламывает заднюю дверь многоквартирного дома, проходит через здание и выходит на мощеную Дублин-стрит-лейн.

Когда он садится в машину, его вдруг охватывает приступ паранойи. Мучительные догадки по поводу самого последнего места, куда ему хотелось бы пойти, сменяют одна другую в его мозгу, и он выбирает очевидное. Направляясь к туннелю Колинтон, он обнаруживает, что благодаря новому освещению и художественному оформлению он стал менее угрожающим.

Там никого.

Никаких призраков.

Он чувствует себя раздавленным. Смеется над своими нелепыми фантазиями.

Самое последнее место, куда бы ему хотелось пойти? В управление? Домой?

На его "iPhone" мигает напоминание: СОБЕСЕДОВАНИЕ ЗАВТРА В 11 УТРА.

Она умерла. Но Салли ушла, зная, что ее работа почти завершена: Галливер и Эрскин мертвы и кастрированы, изуродованный Пиггот-Уилкинс живет в страхе под домашним арестом, а ему подобные спорят о том, кто следующий в списке. Неплохой результат.

Но ее больше нет. Как и Ройи. Этот прекрасный ангел мести больше не с нами. Ее убили бетон и гравитация после того, как она бросилась с крыши того завода.

Леннокс за это заплатит.

Но мне нужно быть незаметным, пока не придет время нанести удар. На фоне наших успехов я потерял бдительность, когда Леннокс почти поймал меня в той больнице, когда я пытался прикончить Лорен Фэйрчайлд. Теперь я жалею, что не был более точен, когда пытался переехать его и ту жирную, коррумпированную сволочь из полиции Лондона возле "Савоя". Это все можно было бы повесить этого дебила Гейла. Я слишком себе потакал. Хотел проверить Салли, посмотреть, как она отреагирует на смерть своего любимчика-копа. Но теперь я рад, что не смог тогда их задавить. Потому что худшее, что вы можете сделать с человеком, – это не убить его, а заставить жить в страданиях, мучаясь от вины и страха. Мне не нужно его уничтожать. На этот раз он сам сделает за меня грязную работу и погубит себя.

День седьмой

ПОНЕДЕЛЬНИК

Вернувшись в свою квартиру, Леннокс снимает одну панель в ванной. Там, среди водопроводных труб, он прячет ноутбук Салли. Находка хорошо там поместилась – стояк горячей воды достаточно далеко и не сможет повредить устройству. Прикрутив панель на место, он ложится в постель и проваливается в беспокойный сон. Ему снится, что пришли люди из отдела внутренних расследований и шарят по квартире.

Когда он просыпается, разрываемый паранойей, на улице едва светает. Он отвинчивает гипсокартоновую панель, чтобы проверить припрятанный предмет, содержащий секреты, которые когда-то могли бы – а, может, и нет – вскружить кому-то голову. Никто бы не мог ночью забрать или повредить ноутбук, но он испытывает огромное облегчение, когда берет его в руки. В нем так много мрачных секретов, включая его собственные.

Там может быть и история, которую писал безумный мстительный биограф Рик Рават. Там и на Билли Лейка что-то есть. Возможно, какие-то новые секреты Кондитера.

Но хранить ноутбук дома нельзя. Если его у него найдут, он сядет в тюрьму. Леннокс напряженно размышляет: до единственного безопасного убежища, которое приходит в голову, больше часа езды.

Добравшись до дома сестры в Пертшире, ключи от которого у него все еще есть, он с удовлетворением замечает, что снаружи нет припаркованных машин. И все же он не может успокоиться, хотя видимых признаков присутствия людей там нет. Леннокс вздрагивает, его не покидает чувство того, что тут кто-то был...

Затем вдруг леденящий кровь вопль:

– Пошел ты!!...– И он видит, что молодой человек, стоящий перед ним с ножом в руках, – его племянник. Фрейзер одет в джинсы и футболку с надписью "Primal Scream". – Дядя Рэй... – Он роняет нож и начинает всхлипывать. – Они угрожали, что убьют их... сказали, если я пойду к тебе... Гейл... Я думаю, это они напали на Лорен!

Да нет, все гораздо хуже. Некий человек с темными глазами. Ты их видишь, как сейчас, сверкающие между маской и кепкой...

– Все в порядке, приятель, ты молодец, пытался защитить свою семью, держать их подальше от того, в которое ты влез с Гейлом и группой.

Понятно было, что Фрейзер не мог знать, что Гейл, который ему казался таким страшным, в свою очередь, боялся Викрама, который им манипулировал. Леннокс с облегчением обнимает парня. Он просто не может поверить. Испытывая такое отвращение к этому месту после того, как они были здесь с Труди, он и не подумал, что для его племянника было таким очевидным отправиться именно сюда.

– Я пришел сюда... питался бич-пакетами из местного магазинчика, – тихо говорит Фрейзер, указывая на упаковки. – Мама разозлилась?

– Не думай об этом. Давай-ка чайку выпьем, – Он включает чайник и вынимает ноутбук из сумки. – В компьютерах разбираешься?

– Что? Да уж получше таких динозавров, как ты!

Обрадованный тем, что к Фрейзеру вернулась его веселость, Леннокс открывает ноутбук.

– Мне нужен пароль вот от этого.

– А имя пользователя знаешь?

– Нет.

– А электронный адрес пользователя?

– Да... – Леннокс находит адрес на телефоне, показывает Фрейзеру, который его записывает.

– Попробую.

– Ладно... Поедешь со мной домой.

– Нет, – Фрейзер решительно мотает головой. – Еще рано. Мне пока и здесь хорошо. Гейл сказал, что были и другие люди, с которыми он был связан, и что они следили за мной.

– Херня это все, приятель.

– Нет, – вызывающе говорит Фрейзер. – Я не вернусь в город, потому что могу привести их к маме, папе и Мердо. Кроме того, тебе же нужно взломать этот комп?

– Хорошо, – уступает Леннокс, думая об интервью и своем будущем, каким бы оно ни было. – Мне нужно уехать. Я на несколько часов. Ты должен все время оставаться внутри.

– Да.

– Пообещай, бля, что никуда не будешь отлучаться!

Фрейзер напряженно кивает.

– Но я сфоткаю тебя, чтобы отправить снимок твоей маме. Она не сможет понять, где ты, но будет знать, что ты в порядке. Я оставлю тебя здесь только при этом условии.

– Ладно, – соглашается Фрейзер, и Леннокс делает снимок.

Леннокс возвращается в машину. Он оглядывается: вокруг никого. Едет по извилистой дорожке к маленькой улице, ведущей через пустынную деревню. Поселок кажется заброшенным, но это и хорошо. Еще очень рано, и он не встречает ни одной машины. Отправляет Джеки фото улыбающегося Фрейзера с сообщением:

Как ты видишь, все хорошо. Он скоро будет дома, обещаю.

Не читая кучу сообщений, приходящих от нее в ответ, Леннокс связывается по рации с управлением, чтобы узнать, поймали ли уже Викрама Равата. Маккоркел говорит ему, что они прочесывают местность и уже побывали в офисе Салли.

– Нашли что-нибудь?

– Ее ноутбук пропал. А там все ее записи.

Повисает пауза, и Леннокс думает, не стал ли рациональный Маккоркел настоящим копом и не пытается ли его прощупать.

– Может, его можно как-то отследить?

– Занимаемся, но это не быстро.

– Ладно, спасибо, Скотт. Дай знать, если что-то выяснишь. Я как раз возвращаюсь.

Как только он отключается и заезжает на автостоянку возле управления, звонит Драммонд. Он знает, о чем пойдет речь.

– Отличная работа, Рэй, – Ленноксу редко доставляло такое удовольствие его собственное молчание. – Я имею в виду, ты же нашел Салли... это было так неожиданно... – Драммонд запинается, затем переходит к делу. – Ты знаешь о ее ноутбуке? – Она даже не пытается скрыть панику в своем голосе: там же и о ней есть информация.

Ее беспокойство заставляет Леннокса пока вести себя максимально сдержанно.

– Ставлю на то, что его забрал Викрам Рават. Найдем его – найдем и ноутбук.

– А тебя это что, не беспокоит? – Голос Драммонд высокий, почти визгливый от отчаяния. Леннокс выходит из "Альфа-Ромео" и направляется ко входу. – Там же есть и о тебе информация.

– Само собой, приятного мало... – Он наступает в лужу и чувствует, как вода попадает в ботинок. Подавляет ругательство и входит в здание.

– Тебе надо пересмотреть отношение к повышению, Рэй, – предлагает она. – Это же ты нашел Салли. Ты теперь главный претендент!

Леннокс, идя по коридору, не может удержаться, чтобы не заметить:

– Это же ты привела меня к ней, помнишь? А я ничего не заподозрил.

– Я сама ничего не подозревала, Рэй, – расстроенным голосом признается Драммонд. – Ты же понимаешь, как это выглядит.

– Я тоже ничего подозрительного не замечал. Пока не стало слишком поздно, и Эрскину уже было не помочь.

О чем ты говорил с Салли? Что там у нее в заметках? И что ей говорила Драммонд?

Он отключается и снимает куртку на входе в офис. Сворачивает за угол и обнаруживает Драммонд, сидящую возле комнаты совещаний в длинном коридоре, украшенном низкокачественными картинами. Завидев его, она на секунду краснеет и убирает телефон, не отвечая на шуточный жест, которым он указывает на нее. К ней возвращается спокойствие. В зеленом костюме и черных туфлях на плоской подошве она снова выглядит очень "профессионально". Он думает о том, что Драммонд хорошо вписывается в корпоративные стандарты и на собеседовании проявит себя блестяще, как и подобает такому перспективному кандидату.

Леннокс, которому стыдно за свой неопрятный и небритый вид, садится рядом с ней на один из мягких стульев, а Драммонд сообщает ему:

– Дуги только что зашел, – И она набирает что-то на "iPad", как бы подтверждая, что не хочет ни о чем говорить, и меньше всего о них. Леннокс уже собирается погрузиться в свой телефон, как из зала совещаний выскакивает Гиллман. Завидев их, он останавливается, презрительно скривив губы.

Драммонд смотрит на него с волнением.

– Дуги, что случилось? Ты же три минуты назад вошел!

Леннокс с трудом сдерживает глупую ухмылку, представив Гиллмана на проститутке в одной из саун, которые он часто посещает. Но он предпочитает обойтись без неуместного юмора, когда Гиллман шипит, указывая назад на мгновенно закрывшуюся дверь, за которой сидит комиссия:

– Сказал этим пидорам, что они нихуя не правы, раз лезут с этим дерьмом про повышение, когда опытный детектив нашего отдела только что был убит и изувечен, – Он бросает злой взгляд в сторону конференц-зала. – Сомневаюсь, что ты сделаешь то же самое, – кричит он Ленноксу. – Он указывает на Драммонд. – Знаю, что ты точно так не скажешь!

– Твои три минуты – на две минуты больше, чем я там собираюсь быть, – холодно улыбается ему Леннокс. – Твои яйца, – Он кивает на пах Гиллмана, а Драммонд смотрит на него в ужасе. – надо было ей позволить их отрезать. Но, к сожалению, они все еще болтаются на этом мешке с дерьмом, – Он указывает на Гиллмана.

– Ага, ну да, еще раз спасибо, только Норри не так повезло! А пидорам в том кабинете похуй!

Глаза сияющей Драммонд блестят, когда член комиссии открывает дверь, чтобы позвать ее внутрь, с облегчением качая головой при виде Гиллмана, в ярости удаляющегося по коридору. Аманда Драммонд встает и идет в конференц-зал, ее плоские каблуки стучат по полированному полу. Леннокс понимает, что она снова сосредоточена и уже обдумывает, как использовать вспышку Гиллмана в свою пользу. Ее презентация будет посвящена равным возможностям, набору новых сотрудников женского пола и представителей других рас, чтобы разбавить ту ядовитую атмосферу, которая создается в преимущественно белом мужском коллективе отдела тяжких преступлений, а также более эффективному использованию информационных технологий и коммуникаций и развитию психологической поддержки для офицеров, страдающих стрессом, эмоциональным выгоранием и алкоголизмом.

И она во все права.

Ее время пришло.

Хотя она еще неопытна, и ей нужна помощь.

Леннокс знает, что он должен делать.

– Аманда, подожди секунду, пожалуйста, – кричит он ей вслед. Драммонд озадаченно оборачивается. У румяного, дородного мужчины, ожидающего у двери, такое же удивленное выражение лица, пока он направляется к Ленноксу. – Я Рикки Нокс, начальник отдела тяжких преступлений в Глазго.

– Я знаю, – говорит Леннокс. Он с Чиком Галлахером много лет жаловались другу другу на начальников.

– В чем проблема, детектив... – Нокс смотрит на лист бумаги, который держит в руке. – Леннокс?

– Я хотел бы зайти следующим. Я много времени у вас не отниму.

– Следующей должна быть инспектор Драммонд, – Нокс смотрит на Аманду Драммонд.

Еще один сраный бюрократ – Чик правильно о нем говорил.

Драммонд смотрит на Леннокса безумным взглядом, полным враждебности. Потом в ее глазах вдруг мелькает понимание того, что здесь появляется какая-то возможность, и она пожимает плечами:

– Не проблема.

– Ладно, раз вы не возражаете... – Нокс кивает ей. Провожая Леннокса внутрь, он внезапно становится более дружелюбным, шепчет ему на ухо: – Вы отлично поработали по убийствами Галливера и Эрскина, – и указывает на свободный стул.

За длинным столом в конференц-зале Нокс садится рядом со своими слегка озадаченными коллегами, которых он представляет как начальника полиции Джима Ниддри, Сесилию Пэриш из комитета по делам полиции и администрации Эдинбурга, Боба Тоула и Арчи Мацло из комитета по делам полиции и правительства Шотландии, который в свое время настаивал на том, чтобы значительные ресурсы полиции были брошены на раскрытие определенных типов подростковых правонарушений, что привело к возникновению фразы "Классификация гопников по Мацло", быстро проникшей из столовой полицейского управления в таблоиды.

– Инспектор Драммонд согласилась изменить порядок собеседований и пропустить инспектора Леннокса вперед, – объясняет Нокс с показным равнодушием.

Леннокс садится напротив них, поглядывая на суровые портреты прошлых начальников полиции, украшающие стены. Все они пожилые люди белой расы. Да, в полиции действительно пора что-то менять.

Разговор начинает Арчи Мацло.

– Я полагаю, самый очевидный вопрос, инспектор Леннокс, такой: почему вы хотите получить эту работу?

– Как вам сказать, – говорит Леннокс и видит, как Салли проваливается в небытие, как белокурый Икар, который подлетел слишком близко к солнцу и разбился об осушенную твердь у Чанселот-Милл. Я УХОЖУ ИЗ ПОЛИЦИИ! ПОЖАЛУЙСТА! Он делает глубокий вдох. – Я очень хорошо подумал и решил, что мне эта должность не нужна.

Члены комиссии переглядываются. В конце концов, Мацло спрашивает:

– Что? Может, поясните?

Леннокс медленно оглядывает всех присутствующих.

– Это просто не для меня.

Сесилия Пэриш поворачивается в Тоулу:

– Что происходит с мужчинами у вас в отделе?

Тоул сохраняет самообладание, но черты его лица, кажется, смягчаются, когда он смотрит на Леннокса с усталым сочувствием.

– Пожалуйста, не мог бы ты, Рэй, объяснить нам свою позицию?

– Извините, что потратил ваше время. Но полиция вообще зря тратит время многих людей. Я знаю, что вы, каждый по-своему, смогли с этим смириться. И я рад за вас. К сожалению, сам я не могу этого сделать, – И он встает со стула.

– Что ты хочешь сказать, Рэй? – Очевидные обида и разочарование Тоула глубоко огорчают Леннокса.

– Я хочу сказать... что с меня хватит. Я подаю заявление на увольнение.

Лицо Селии Пэриш искажается.

– Могу я спросить, почему? Вы сделали успешную карьеру...

– На самом деле я всегда был здесь чужим, – говорит Рэй Леннокс, поворачивается и уходит.

Пока члены комиссии удивленно переглядываются из-за его ухода, шепотом рассуждая о его уровне стресса, психическом здоровье, лекарствах, консультациях психолога, они не замечают на лице уходящего детектива широкой, как устье реки Форт, улыбки.

Он проходит мимо потрясенной Аманды Драммонд.

– Все в твоих руках.

Этот смелый и дерзкий парень оказал энергичное сопротивление. Но я на собственном горьком опыте знаю, что простому парнишке с реальной силой не справиться. В конце концов, и со взрослыми людьми дело обстоит так же. Уже в начале нашего предприятия мы понимали, что обречены. Проблема таких, как Пиггот-Уилкинс, Галливер и Эрскин, состояла в том, что их участь тоже была предрешена, просто они этого не осознавали. Да, мы хорошо поработали, но государство все равно надвигается на нас своей медленной, но неумолимой поступью. Наша террористическая кампания была успешной: благодаря своим связям я знаю, что после случаев с Галливером и Пигготом-Уилкинсом жестокие насильники из правящих кругом почувствовали страх. Они удвоили меры безопасности и наняли еще больше слуг из рабочего класса, чтобы защитить себя. И все это за счет оболваненных налогоплательщиков – несмотря на то, что они сами планируют и дальше их обворовывать.

Поэтому Леннокс, их такая успешная ищейка, должен страдать. Он познает боль, когда поймет, что сам втянул в это своего племянника. Если он достаточно умный, чтобы понять, или достаточно смелый, чтобы прийти туда, куда мы направляемся, он сам увидит, как его племяннику отрубят руку.

Спасибо, что привел меня к тому, кто тебе дорог, Леннокс.

Гловер и Маккоркел буквально съеживаются на своих местах, когда Дуги Гиллман врывается в офис, хватает куртку со спинки стула, который при этом падает, и ревет:

– Я СКАЗАЛ ЭТИМ УБЛЮДКАМ, ЧТОБЫ ОНИ ЗАСУНУЛИ ЭТО ГРЕБАНОЕ ПОВЫШЕНИЕ СЕБЕ В ЖОПУ! – Его ярость мгновенно сменяется изумлением: он никак не ожидал увидеть того, что входит следом за ним, – это Рэй Леннокс. – Что за нахуй...

– Похоже, мы с тобой по одной шпаргалке выступали, – невозмутимо говорит Леннокс, снимая свою собственную куртку "Hugo Boss" с крючка на стене возле стола. – Я сваливаю.

Таким образом, двое мужчин не столько следуют друг за другом, сколько повинуются какой-то общей энергетике, которая гонит их прочь из полицейского управления на промозглые улицы Стокбриджа.

– Я дал хорошей пизды тому ублюдку, – хрипло нарушает молчание Гиллман, которого, возможно, нервирует немного маниакальный вид Леннокса. – Здоровенный урод, скажу я тебе, пришлось из него выбить все дерьмо. Круто, что ты сначала этого придурка уделал и приковал, – говорит он, и в его тоне слышится определенная доля благодарности и восхищения, а его взгляд спрашивает: "И как тебе это удалось?"

– Просто повезло, – пожимает плечами Леннокс. – Так бывает, – И он думает о Таиланде. Он надеется, что Гиллман тоже. – Что-нибудь еще у него узнать удалось?

– Вряд ли что-то, что ты еще не знаешь. Это не он напал на Маквитти, или Лорен, или как там он себя теперь называет. Вся эта херня со сменой пола для ебанутых, но Джим был одним из нас, – рассуждает Гиллман, пока они идут по Реберн-Плейс.

Одним из кого?

Но Леннкос предпочитает промолчать. Пол других людей, если только не существует желания и возможности переспать с ними, остается для него не очень интересным. Сейчас только 11.30, и, хотя они еще не настолько сдружились, чтобы вызвать такси до "Ремонтной мастерской", они решают постучать в дверь местной гостиницы в Стокбридже, хорошо известной полицейским. Им открывает владелец.

– Неудачный денек? – спрашивает он, подавая напитки.

Оба выпивают свою "Стеллу" в несколько огромных глотков. Гиллман стучит дном стакана по стойке бара, и они заказывают еще два пива.

– Спасибо, я серьезно, – бормочет он.

Лицо Леннокса остается бесстрастным.

– Я ждал снаружи, желая, чтобы она поскорее разделалась с тобой нахуй.

Плечи Гиллмана сотрясаются от короткого сухого смешка.

– Мы с тобой никогда не ладили, Ленни, и вряд ли друзьями станем.

У этого мужика странная манера благодарить.

– Ну, все мы разные, Дуги.

– Но я тебе обязан, и долги всегда помню.

– Ну, куртку ты мне точно должен, – ворчит Леннокс, глядя на разорванный рукав "Hugo Boss".

– А... ну да... Я ее в ремонт отдам. Знаю одного парня в Кугейте, – отвечает Гиллман и кивает на музыкальный автомат. – Тихо тут, как на кладбище. Сейчас музон поставлю.

Леннокс, странным образом ставший братом по оружию со своим старым врагом, кивает, и Гиллман отходит. Рэй думает о том, где будет отмечать повышение Драммонд. Отправляет ей сообщение:

Поздравляю. Лучше они никого и не могли выбрать. х

Ревет песня "You Ain't Seen Nothing Yet" группы "Bachman–Turner Overdrive", пока Гиллман возвращается, намеренный приняться за вторую пинту пива. Леннокс впечатлен тем, как он набрасывается на стакан с такой яростью, будто производит арест педофила. Одним глотком отпив половину и поставив стакан, он с напряженным видом в сотый раз спрашивает:

– Так ты реально подал заявление об увольнении?

– Да.

– И что делать будешь?

– Хуй знает.

Гиллман недоверчиво качает головой.

– Поверить, бля, не могу, – Он снова агрессивно атакует свое пиво. – Только недавно сняла форму, в прошлом году стала инспектором и сразу начальник отдела. Эти суки просто издеваются. В управлении все прогнило нахуй. Неудивительно, что ты решил свалить, Ленни. Но я на самом деле должен перед тобой извиниться, – И он серьезно смотрит на Леннокса, заказывая еще два пива, пока заиграет песня "Here I Go Again" группы "Whitesnake". – Я, правда, думал, что Драммонд была убийцей. Вся эта гребаная история с мисс Икс; я все там перерыл. И да, бля, мои личные чувства повлияли на выводы.

– Такое случается, – соглашается Леннокс. Ты сам тоже думал, что она убийца.

Затем Гиллман придвигается ближе, понижая голос и ухмыляясь.

– Я думал, ты просто защищал ее, потому что трахал.

– А я думал, что ты до нее докопался, потому что тебе она не дала.

Гиллман насмешливо фыркает, но затем на его лице появляется суровое одобрение, когда Леннокс заказывает два виски "Макаллан".

Другие офицеры из отдела тяжких преступлений, услышав о набирающей обороты вечеринке, подтягиваются в бар. Леннокс и Гиллман узнают, что Драммонд одержала только частичную победу. Ее назначили совместным начальником отдела вместе с Робби Сейвсом, детективом-ветераном из Тейсайда. Он проработает с ней два года, прежде чем уйдет на пенсию, и тогда она вступит в должность по-настоящему. Гиллман все не успокаивается:

– Если бы она была достойна этой работы, они бы ее назначили сразу, и все. Начальник отдела по совмещению... да они ей просто красную ковровую дорожку постелили. Хуй бы кому-нибудь из мужиков они такую возможность предоставили. Гребаный детский сад!

Алкоголь течет рекой. Ясно, что смерть Эрскина сильно потрясла потрясла эту группу озлобленных, сбитый с толку и нетрезвых людей. Леннокса охватывает необыкновенное чувство свободы – он знает, что наконец-то избавился от всего этого.

Все кончено.

Навсегда.

Они разослали ориентировку на Викрама Равата, и скоро его найдут.

Он думает о Холлисе и о том, что хорошо бы сейчас закинуться кокаином. Только прибытие Маккоркела, который входит вместе с Инглисом, заставляет его отказаться от идеи занюхать хоть одну дорожку. Он не собирается знакомить молодого копа с кокаином так же, как это когда-то сделал с ним бывший старший напарник.

Теперь надо ехать в коттедж и везти Фрейзера обратно к Джеки. Нужно побороть искушение и тихо ускользнуть через боковую дверь, не попрощавшись с коллегами. Он многовато выпил, чтобы садиться за руль, но пока еще полицейский, в чем есть свои преимущества. К тому же пьяный он водит лучше. Радуясь, что удалось ускользнуть незамеченным, он по темным улицам возвращается на автостоянку в Феттсе за "Альфа-Ромео".

Пронизывающий до костей осенний холод проникает сквозь одежду и терзает его тело. К счастью, на улице сухо и безветренно, так что он понемногу согревается, пока быстро идет по Стокбриджу. Леннокс все идет, когда с моря начинает подступать сырость. В воздухе витает липкий, удушающий туман. Холод, похоже, крепко поселился в его спине, заставляя его сутулить плечи. Добравшись до машины, он звонит Драммонд. Она не отвечает.

– Поздравляю...

Он выезжает из города, направляясь к коттеджу. Приближающееся белесое здание кажется зловеще неподвижным, над ним нависают темные тучи. Зловещее, всепоглощающее чувство отчаяния охватывает его, когда он толкает незапертую дверь.

Внутри беспорядок. Фрейзера нигде нет – лишь следы, говорящие о том, что он сопротивлялся. Крови не видно. Фрейзер боролся, но его увезли.

Леннокс возвращается на улицу, и его сердце замирает, когда он видит следы шин, тянущиеся до самого края дороги.

Рават... он выследил тебя до коттеджа... он ждал на Чанселот-Милл... наблюдал за квартирой...

Ты сам все проебал. Ты должен его найти. Ему нужен был ноутбук...

Леннокс бегом возвращается в дом. Ноутбук Салли исчез вместе с Фрейзером.

Пока он собирается с мыслями, на телефон приходит сообщение: это номер Фрейзера. У Леннокса кровь стынет в жилах. Он знает, что его отправил не племянник. Это видео. На нем Фрейзер в каком-то темном помещении, освещаемом фонариком. Его рука привязана к деревянному верстаку. Доносится жужжание, и на экране появляется электропила. Голос за кадром говорит:

– Твой племянник скоро лишится руки. Приезжай, посмотришь. Но поторопись, инспектор Леннокс.

Он садится в машину и на предельной скорости возвращается в город. Звонит Драммонд, и он включает громкую связь.

– Я должна тебя поблагодарить, – говорит она без всякого выражения, а затем, после недолгого колебания, добавляет: – Ну вы с Дуги и учудили там. Мне приятно, что меня выбрали, и я рада возможности поработать с Робби Сайвзом, но мне не нравится, когда все преподносится на блюдечке.

Баран, почему ты оставил маленького засранца одного? Рават же за тобой следил. Он все время был на шаг впереди...

– Ты лучше всех подходишь на эту должность, Аманда, – машинально отвечает он. – Если отдел хочет развиваться, ему нужны такие люди, как ты.

– Но и такие, как ты, тоже нужны, Рэй. О чем ты вообще думал, когда такого там наговорил? Что ты собираешься делать?

Ты, наконец, впервые за много лет вдохнешь полной грудью... это какой-то туннель... это туннель Колинтон... но сейчас там нет ничего подобного, только яркие граффити...

– Честно, не знаю.

Фрейзер. Мы снова сходим на "Тайнкасл", дружище.

После долгого молчания она продолжает:

– Послушай, Рэй, насчет той ночи – будет лучше, если ты не будешь звонить мне по вопросам, которые не имеют отношения к работе... – Она замолкает, затем уверенно добавляет: – Ты и я... это было ошибкой.

Ошибкой? Нет, это Рэй Леннокс делает ошибки. Серьезные ошибки. А у Аманды Драммонд бывают только незначительные ошибочки. Она наилучший кандидат не только для этой должности, но и для жизни в целом.

– Как скажешь. Я прекращаю работу немедленно, так как у меня еще отпуск не отгулян.

Рават.... где же он, сука... темнота... самое последнее место, куда бы тебе захотелось пойти...

– Рэй...

– Так что мы больше не только никогда не переспим, но и вообще больше не будем работать вместе, – говорит он, сделав драматическую паузу, отчего чувствует себя до смущения похожим на Стюарта. – Это избавит нас от массы неудобств.

Джеки... ты же, мать твою, ей поклялся, что вернешь его домой... о чем ты, нахуй, думал? Он был рядом с тобой. ОН ЖЕ БЫЛ, СУКА, РЯДОМ С ТОБОЙ.

– Ну же, прекрати! Не притворяйся, что увольняешься из-за того, что произошло между нами. Ты и сам-то в это не веришь... – И она продолжает что-то говорить, но Леннокс не слышит ее, потому что его терзает навязчивая мысль:

ЭТО НЕ ТУННЕЛЬ КОЛИНТОН!

Он вспоминает пробежку несколько дней назад, как раз перед тем, как Тоул позвонил и сообщил, что тело Галливера было найдено на складе. Как он говорил Салли, что не может заставить себя пройти через длинный туннель под Артурс-Сит.

Туннель Инносент.

Он отключает звонок и ищет туннель на карте в смартфоне. Он заблокирован с обоих концов уже два дня. Какие-то ремонтные работы. Что же там внутри?

Я смотрю на этого молодого парня с некоторой жалостью. Его выпученные, полные ужаса глаза над тугим кляпом, которым я заткнул ему рот. Я включаю стоящую на треноге камеру. Делать такое можно, только имея каменное сердце. Меня беспокоит тот факт, что, за исключением религиозного фанатизма, я сейчас мало чем отличаюсь от "кузины Бетты". Но в этом и состоит чудовищная сила системы – она тебя заражает. Я вспоминаю эту нелепую фигуру, размышляя о детстве, полном побоев, унижений и издевательств, которое, вероятно, было у "Бетты", раз он стал таким.

Но этот молодой человек выживет, как и я. Кто знает, каким его сделает то, что произойдет? Это, безусловно, даст ему что-то, на что можно повесить любую проблему, которая будет возникать в его жизни. Это же настоящий дар! Может, это и странно, но я уже не жалею о своей жизни. Она была наполнена бедами и страданиями, когда моих родителей убили, а сестру изнасиловали, и потом она покончила с собой. Возможно, случится так, что и этот парень после ампутации проживет очень интересную жизнь.

А вот настоящая боль будет терзать Леннокса. Он слишком чувствительный, чтобы внедрять глупые законы этого гниющего государства. А теперь его племянник заплатит за то, то он этого никак не может понять.

А так как тут больше никого нет, то мою историю выслушает этот молодой человек.

– Извини за кляп, – объясняю я. – Но что бы ты ни сказал, это не имеет никакого значения. Вся власть и сила у меня, а тебе нужно молчать.

Зрачки парня расширяются. Похоже, он начинает что-то понимать.

– Я стал биографом и работал только с людьми, которые мне не нравились. В первую очередь, с теми, кто что-то знал о других людях, которые мне нравились еще меньше. Один гангстер по имени Лейк сказал мне, что он вел многие из своих дел, используя людей, через которых обычно нельзя было выйти на него самого. Но тем самым этот идиот выдал мне сеть своих помощников, которыми я затем мог манипулировать. Я узнал, что одна сволочь по имени Тоби Уоллингем поставлял жертв богатым насильниками, таким как Кристофер Пиггот-Уилкинс. Поэтому я решил использовать Уоллингема, чтобы посеять рознь между Пиггот-Уилкинсом и Лейком, а потом наблюдать со стороны, как Лейк уничтожит его, а затем сядет за это в тюрьму... Но извини, – Я смотрю в ошеломленные глаза этого молодого человека. – Эти имена тебе ни о чем не говорят. Так и должно быть... – Я поворачиваюсь к мигающей красной лампочке над холодным глазком камеры. – Ведь это, как я сказал, история не для тебя. Но Салли Харт... – И в груди у меня все дрожит. – Она убедила меня, что мы должны сами уничтожить Пиггот-Уилкинса. Что я действовал слишком хладнокровно, а мы должны были упиваться их страхом. И хотя первоначальный план уже был отвергнут, все его основные части остались на месте. В один из своих многочисленных неосторожных монологов Лейк похвастался своим источником в полиции Лондона, который помогал ему "избавляться от зверей". Я расследовал это и выяснил, что это был инспектор Марк Холлис. Я решил, что было бы забавно посмотреть, как он, сам того не желая, через этого несносного Уиллингема столкнется со своим же партнером. Так легко посеять хаос среди потерянных, деморализованных и тех, кто ослеплен чувством собственного превосходства. Но на самом деле все это только цветочки. Это так странно, но когда ты поближе узнаешь тех людей, которые обладают властью и случайным образом разрушают наши жизни, ты понимаешь, что они просто глупые, скучные и неудовлетворенные мужчины. Такова уж человеческая природа...

Глаза парня, кажется, выпучились еще сильнее, а лицо покраснело. Видимо, кляп его душит. Но я его сниму, когда Леннокс войдет в туннель, чтобы он мог услышать крик своего племянника.

– Ты все это сам потом поймешь. К сожалению, уже без руки.

Сейчас, в теплой машине, он почти не чувствует дрожи. Его охватывает чувство того, что в этом деле он сам по себе. Так всегда лучше, например, тогда в Майами. Без ненужных условностей. Скоро его начнет мучить похмелье. Его будет сопровождать страх, что он действует уже не от имени государства, которое всегда враждебно относится к тем, кто не признает его монополию на насилие. Но прямо сейчас Рэй Леннокс ощущает во рту металлический привкус мести. Легкие и сердце работают на пределе. Всего лишь один из миллиардов обитателей этой планеты. Как все они, в какой-то момент он встретит свой конец. Тело его будет гнить и разлагаться. Но пока он ничего лучше не может придумать, как сделать то, что должен.

"Альфа-Ромео" несет его по городу. Машина кажется его частью, какой-то силой. Двигатель работает еле слышно.

Нахуй эту полицию.

Он останавливается у "Ремонтной мастерской". Там пусто. Парни – его (бывшие) коллеги – все еще в том пабе в Стокбридже. Заказывает двойной "Макаллан", залпом выпивает, просит еще один и направляется в туалет, где закидывается коксом. Достает из кармана маркер и пишет на стене:

ВСЕ КОПЫ УБЛЮДКИ

ЛЕННИ

ФК ХИБЕРНИАН

Смеется над своей надписью, как сумасшедший.

Посмотрим, суки, как вам это понравится!

Выпив еще для храбрости, он направляется в место своих кошмаров. В мрачных сумерках идет между унылых многоквартирных домов. Вот он, впереди – темный, чуждый, угрожающий. Холодок пробегает у него по спине, и он начинает дрожать. Думает о том, что ребенку, растущему в таком районе, это место могло бы показаться порталом в какой-то темный, таинственный мир.

Но сейчас туннель закрыт стойками и сетчатым ограждением, которые он видел во время своего последнего прерванного посещения. Прямо по другую сторону барьера темноту пронзают строительные леса. Он осторожно осматривает закрытый вход в туннель, прикидывая, как можно было бы попасть внутрь. В сетчатом заборе есть дверь, запертая на висячий замок. Но между краем заграждения и стеной туннеля есть пространство там, где стойка забора втиснута в бетонное основание. В нее он, хоть и с трудом, сможет протиснуться.

Но он все еще колеблется.

Сердце стучит все сильнее. В ушах шумит кровь, а кислорода в легких будто становится все меньше. Он оглядывается на близлежащие дома. Везде тихо. Поблизости запаркована всего одна машина.

Он думает о Фрейзере и делает шаг вперед. Протискиваясь в щель, он обдирает нос и больно зажимает пах. Думает о Галливере и Эрскине, протискивая свое достоинство внутрь.

Внутри полная темнота: освещение в туннеле выключено. Ленноксу не остается ничего иного, как шагать вперед, во мрак. Всего через несколько шагов едва различимые темные контуры, окружающие его, сливаются в бесформенную массу. Воздух разрежен. Сердце бешено колотится, а по коже бегут мурашки. Перед ним непроглядная темнота. Он чувствует, что в любой момент может оступиться. Оборачивается как раз в тот момент, когда инерция уносит его еще на шаг вперед, и успевает увидеть, как скудный свет позади него меркнет, превращаясь в кромешную тьму. Можно ли увидеть полную темноту?

Леннокс чувствует, как мрак туннеля поглощает его целиком. Часть его хочет убежать, отступить, позвать на помощь, попытаться зайти с другого конца, из парка. Ни за что. Он должен быть здесь. И не только из-за Фрейзера.

Он продолжает путь во мраке. Достает из кармана телефон и включает фонарик. Ноги дрожат.

Возьми себя в руки. Нет тут никаких чудовищ. И ты уже не маленький пацан.

Он скидывает куртку "Hugo Boss" на случай, если придется драться. Когда он отбрасывает ее в сторону, в темноту, раздается какое-то шуршание, и внезапно позади него раздается голос:

– Не любишь ты туннели, да?

Леннокс мгновенно оборачивается. Ничего, кроме темноты. Голос, кажется, доносится откуда-то справа, и он орет в ту сторону:

– ГДЕ ОН?!

– С маленькими мальчиками, которые бродят по туннелям, случается кое-что плохое. Ты же знаешь, Рэй Леннокс.

– Где, сука, мой племянник?!

В ответ в слабом свете телефона Леннокс видит лишь краткий блеск металла, прежде чем что-то бьет его по лицу так сильно, что шея откидывается назад.

Он поднимает руку, чтобы отвести следующий удар, но промахивается и чувствует, как что-то врезается ему в челюсть, а его "iPhone" отлетает в сторону. Третий удар ему удается блокировать, но он такой сильный, что его отбитая рука беспомощно падает вниз. Его пронзает тошнотворная боль, и Леннокс ничего не может поделать, когда содержимое его желудка выплескивается наружу в промозглом воздухе. Странным образом это причиняет напавшему некоторое неудобство, и Рэй Леннокс чувствует, как его враг, выругавшись отскакивает назад, чтобы избежать брызг рвоты. Затем он бросается вперед, и еще один удар обрушивается на детектива, который чувствует, как пол летит ему навстречу в темноте. Затем какая-то огромная сила прижимает его к земле. В свете упавшего телефона все, что он может разглядеть в фигуре, сидящей на нем, – это белые зубы и огромная латунная рука, готовая нанести удар.

Вот и все. Ему конец. Его страдания закончатся там, где все и началось: в очередном темном туннеле этого старого города.

Потом, к его удивлению, нападавший вдруг колеблется. Кажется, что он начинает трястись... его мышцы сводит судорога, и он внезапно падает на Леннокса и крепко прижимает его к себе. Из темноты на него смотрят два больших глаза, и Рэй Леннокс в мыслях видит себя десятилетним пацаном в туннеле, тем самым, который избежал участи Леса Броуди, но которому теперь, похоже, придется ее испытать уже взрослым мужчиной, слишком слабым, чтобы бороться с этим насильником. Они сплелись, как в каком-то причудливом танце. Но с человеком, навалившемся на него сверху, явно что-то не так, как будто его тело пронзает электрический ток. Его хватка усиливается, металлическая рука впивается Ленноксу в спину, а затем давление ослабевает, поскольку его нервные окончания уже отказывают, и противник всей массой обрушивается на Рэя Леннокса.

Леннокс чувствует, как его хватает чья-то рука, вытаскивая его охваченное паникой тело из-под противника, пораженного этим внезапным ударом. Он поднимает глаза и видит Брайана Харкнесса, освещенного фонариком на телефоне, который освобождает его, прежде чем нанести оглушенному, распростертому телу еще один разряд электрошокера, который он держит в другой руке.

– Увидел, как ты выходишь из паба... вид твой мне совсем не понравился, и я шел за тобой сюда...

– Брайан... спасибо... – Это все, что способен выдавить Леннокс. Он видит, как нити электрошокера, похожие на паутину, мерцают при свете его телефона, который он поднимает с земли. Харкнесс, помня о латунной руке, надевает на лежащую рядом с ним фигуру наручники выше локтей.

Они почти сразу находят Фрейзера, лежащего на чем-то, что выглядит и воняет как матрас, испачканный мочой. Связанный пластиковыми стяжками и почти задохнувшийся от кляпа, он рукой привязан к деревянному верстаку. Леннокс светит на его руку фонариком и видит... обрубок.

СУКА... НЕТ...

У парня нет руки.

Но нет, это иллюзия – когда Леннокс с выпученными глазами подносит фонарик поближе, он видит, что это его собственная сброшенная куртка упала на верстак и накрыла руку Фрейзера. Он стягивает куртку и видит, что рука на месте. У парня сильно помята одна сторона лица. Когда Леннокс вынимает кляп, а Харкнесс разрезает стяжки, Фрейзер, задыхаясь, произносит:

– Я ему ничего не сказал, дядя Рэй...

Харкнесс читает взгляд Леннокса и отходит к поверженному Равату, оставляя Леннокса, шепчущего:

– Ты в порядке?

– Да. Он его не нашел, – И Фрейзер понижает голос, чтобы Харкнесс не мог услышать. – Ну, ты же знаешь, за чем он пришел. Он в будке Кондора. Он весь коттедж вверх дном перевернул, но будку так и не проверил. Я сказал ему, что ты его запер в свой стол в управлении.

– А он его не нашел... я его не нашел, – отвечает ошеломленный Леннокс.

Как ты столько лет проработал детективом... и как он, падла, так долго продержался в роли журналиста..?

– Я услышал, как он входит, побежал на задний двор к будке и спрятал его под ковриком. Потом я вернулся, чтобы встретить его лицом к лицу, но у него железная рука, и он здоровый парень, – говорит Фрейзер тоном ученика престижной школы Эдинбурга. – Я пытался достойно себя проявить, но он был слишком силен.

– Ах ты ж смелый маленький засранец, – Он держит Фрейзера за плечи и смотрит в глаза. – Кем ты себя ни считал, ты просто человечище. Вот как я всегда буду думать о тебе, вот кто ты есть на самом деле, – И он обнимает своего племянника. – Готов поклясться, ты продержался против него дольше, чем я.

Внезапно из темноты раздается до боли знакомый голос:

– ДАЛЬШЕ МЫ УЖЕ САМИ РАЗБЕРЕМСЯ, МАТЬ ТВОЮ!

В свете еще одного фонарика появляется большая квадратная голова Билли Лейка. Чувствуя, как его охватывает непреодолимый страх, Леннокс заслоняет собой Фрейзера. Харкнесс встает, вынимая полицейское удостоверение.

Затем за спиной Лейка возникает Холлис, тоже с фонарем. В его извиняющемся взгляде Леннокс видит что-то, похожее на раскаяние, и теперь ему становится действительно тревожно.

Билли Лейк и так постоянно находится в состоянии стероидной ярости, а сейчас, видимо, совсем сбрендил. Леннокс задается вопросом, как долго Лейк сможет прожить в таком состоянии, прежде чем он умрет от кровоизлияния в мозг. Даже при плохом освещении его лицо выглядит так, словно с него содрали несколько слоев кожи, а глаза горят, как безумные адские огни. Но его голос удивительно спокоен, когда он смотрит на Равата.

– Этот мой.

Леннокс переводит взгляд с него на Холлиса, который объясняет:

– Отследили тебя через телефон, Рэй.

Он не видит, как напрягается Брайан Харкнесс. Детектив из отдела тяжких показывает значок:

– Я из полиции...

Рэй Леннокс понимает, что ему с Фрейзером нужно срочно убираться отсюда. Что бы ни случилось дальше, он не хочет, чтобы он или даже Харкнесс были еще больше втянуты в это дело.

– Нет, Брайан, – говорит Леннокс, не глядя на коллегу. – Я с этим разберусь. Отвези Фрейзера домой к семье, прямо сейчас, – Он поворачивается к Харкнессу. – Сделаешь, ладно?

Кадык Харкнесса, кажется, вырос до такой степени, что он вот-вот задохнется.

– Ты уверен, Рэй?

– Да. Сделай, прошу.

Харкнесс колеблется всего несколько секунд, смотрит на смертоносного Лейка, затем на Холлиса, вид у которого почти такой же невменяемый. Тот показывает удостоверение полиции Лондона и говорит:

– Как он и сказал, мы с этим разберемся, сынок. Ты и так хорошо поработал.

Леннокс выдавливает из себя настолько доброжелательную улыбку, на какую только способен, и Брайан Харкнесс коротко кивает благодарному Фрейзеру и ведет его к выходу из туннеля.

– Ну и что теперь, парни? – спрашивает Леннокс Холлиса и Лейка. Он вдруг чувствует себя странно спокойным.

Лейк указывает толстым пальцем на лежащего на земле сломленного биографа.

– Этот урод издевался надо мной. И он за это заплатит. Я не позволю какому-то ублюдочному судье-пидору избавить его от тюрьмы!

Пока Леннокс обдумывает его слова, Холлис осторожно подходит к нему и настойчиво говорит:

– Я понимаю, Рэй, что это не по закону, но Билли прав: если мы его арестуем, дело никогда не дойдет до суда. Он же всех этих пидоров может сдать.

– Они этого и заслуживают.

– Да, заслуживают, – Викрам Рават с вызовом поднимает глаза с холодной пыльной земли.

– ЗАВАЛИ, СУКА – и Лейк ударом ноги по лицу заставляет его замолчать.

Леннокс думает о ноутбуке Салли. Вся твоя жизнь в файлах Салли. Рават манипулировал тобой и желал тебе смерти. Но можешь ли ты оставить его на растерзание этим двум чокнутым?

– И что будет, если я вам разрешу его забрать?

Лицо Лейка искажается.

– Давай сразу проясним, что ничего ты тут "разрешать" не будешь.

– Но, чтобы ты понимал, – вмешивается Холлис. – я выбью из него всю информацию, а затем продолжу свою войну с этими ублюдками. Какими средствами, – Он кивает на Викрама Равата. – меня не волнует. Потом я отдам его Билли, и его рыбы сожрут. Ну, кроме этой латунной руки.

– Мы можем сделать это вместе, – в отчаянии говорит Рават, кивая на Леннокса. – Все, что вам нужно, есть в файлах Салли – а ее ноутбук у него! У него вся информация. Скажи же им!

Холлис и Лейк недоверчиво смотрят на него.

– Если бы, – спокойно отвечает Леннокс. – Но думаю, что только вот этот, – Он смотрит на Викрама. – знает, где ноутбук. Я сваливаю, а вы, ребята, делайте то, что считаете нужным, – и Рэй Леннокс поворачивается и идет к выходу из туннеля, один, направляясь к свету и оставляя одного до смерти напуганного хищника двум другим. Крики быстро прекращаются, лишь недолго отдаваясь эхом в замкнутом пространстве. Заканчивать с этим они будут уже в другом месте.

Когда он проскальзывает обратно через заграждение, что на этот раз удается легче, на его телефоне всплывают сообщения, накопившиеся, пока связь глушил туннель.

Одно от Джеки:

Когда он будет дома, Рэй?

Он с облегчением отвечает:

Он уже в пути с моим коллегой, Брайаном. Подъедут в любой момент. Я сам буду минут через двадцать. Мне большой "Макаллан".

Холодный ветер швыряет ему в лицо мокрый снег, но Леннокс насвистывает, пока неспеша направляется вниз по улице. Он убирает руки в карманы. Нужно выпить, и он надеется, что Джеки разожгла камин в гостиной. Лишь на секунду он думает о биографе и последней главе его книги, которую Холлис и Лейк, уже не отличимые друг от друга полицейский и преступник, напишут от его имени. Он поражен тем, как мало его все это теперь волнует. Возможно, Тоул был прав: наверное, наступает такой момент, когда ты просто больше не можешь думать обо всем этом дерьме.

Рэй Леннокс наблюдает, как его полная благодарности сестра тискает своего сына на диване, пока Фрейзер не начинает протестовать, что ему нужно подняться наверх и переодеться. Признательность Джеки и его обычно стоически спокойного шурина Ангуса одновременно раздражает и успокаивает его. Даже лабрадор Кондор, кажется, оценил его усилия: он падает перед Ленноксом на пол и устраивается у него в ногах. Облегчение оставляет его опустошенным; больше уже не осталось никаких других чувств. Но у него еще есть дела. Только один большой "Макаллан", и Рэй Леннокс вынужден потревожить ленивого пса и выйти в ночь.

В темноте он возвращается в коттедж, чтобы забрать ноутбук. По дороге получает сообщение от Фрейзера:

HHGH1902¹⁸

Ноутбук в будке, под покрытым собачьей шерстью ковриком. Он громко смеется, пока достает его. Еще раз думает о том, как детектив Леннокс и журналист Рават, оба ставшие заложниками цифровой эры, не смогли увидеть или осмотреть простой физический объект, находящийся прямо у них под носом.

Мы сам себя теряем.

Из всех файлов на ноутбуке Леннокса, прежде всего, интересует его собственный. Затем он просматривает названия файлов других клиентов Салли. Среди них несколько местных влиятельных бизнесменов и политиков, а также пара коллег из полиции, в первую очередь Аманда Драммонд. Но больше всего его заинтересовали видеозаписи Салли Харт, беседующей с Викрамом Раватом о нападениях на Пиггот-Уилкинса, Галливера и Эрскина и их планах на разных других людей – таких, как Гиллман, Лейк, Кондитер, депутаты парламента, члены кабинета министров и три бывших премьер-министра.

Леннокс решает не задерживаться в коттедже. По дороге домой он съезжает на обочину, вводит пароль "HHGH1902" и начинает скачивать файлы Салли на флешку.

Это оказывается очень своевременным, потому что, едва он успевает вернуться на квартиру, как раздается неизбежный стук в дверь. Засунув флешку в карман, он впускает Толстого и Тонкого, двух сотрудников отдела внутренних расследований, и предлагает им кофе.

Толстый следователь отрицательно качает своей бычьей головой и четким, отрывистым тоном, который для Леннокса звучит как голос "типичного засранца из полиции", заявляет:

– Нам нужно, чтобы вы отдали ноутбук.

Как по команде, у Леннокса звонит телефон, и на экране высвечивается имя Тоула.

Толстый кивает, чтобы он ответил. Леннокс прижимает телефон к уху.

– Рэй, сотрудничай с ними, – предупреждает Тоул. – Все серьезно. Делай все, что они говорят, а потом приходи ко мне.

Леннокс отключается и смотрит на следователей.

– А что я получу взамен?

– В тюрьму не сядешь, – отвечает Тонкий.

– Маловато будет.

Следователи молчат. Но наручники они не достают, что Леннокс принимает за признак того, что у него все еще есть некоторая, хотя и ограниченная, возможность для переговоров.

– Вы можете все здесь перерыть, но ничего не найдете, – Он медленно качает головой. – Как клиент Салли Харт, я хочу стереть свои личные файлы перед передачей ноутбука. А также файлы нового начальника отдела Аманды Драммонд.

– Это приемлемое условие, – говорит Толстый после долгой паузы. – Нас они не интересуют, а на вас распространяется действие закона о защите данных...

– Херня это все. Если только я не мультимиллионер или не учился в Итоне, хуй там что на меня распространяется, так что не тратьте мое время. А вас в отделе внутренних расследований как раз все интересует. Уходите и возвращайтесь через двадцать минут.

Следователи колеблются, глядя друг на друга. Потом Толстый с кислым видом кивает. Леннокс берет сумку и ждет несколько минут, прежде чем уйти, направляясь в местный паб. Он знает, что за ним будут следить.

В заведении пусто, за исключением нескольких закоренелых алкашей. Леннокс заказывает "Гиннесс".

– "Гиннесса" нет, – сообщает ему Джейк Спайерс, ухмыляясь и показывая выбитые зубы.

– Тогда "Мерфи", – показывает Леннокс на рекламную надпись.

– Закончился, – Спайерс открывает кран, чтобы доказать свои слова, и снова скалится, и его зубы напоминают Ленноксу ряд предназначенных к сносу зданий.

– Ну "Стеллу" налей, – просит Леннокс, думая о том, сколько еще он сможет играть в эту игру.

Спайерс выглядит расстроенным, но неуклюже наливает ему пинту.

Неторопливо потягивая свое пиво, Леннокс наслаждается тем, как оно медленно прогоняет остатки ранее выпитого алкоголя через его организм. Поднимает бокал в сторону Спайерса, который в ответ бросает на него короткий злобный взгляд. Вернувшись домой, Леннокс вынимает ноутбук из тайника за панелью в туалете, рядом с трубами. Поставив его на стол, он удаляет свои собственные файлы и данные об Аманде Драммонд.

Двое сотрудников отдела внутренних расследований возвращаются, и Леннокс отдает им сумку с ноутбуком.

Этого мудака Джейка Спайерса скоро хорошенько расследуют в его сраном пабе. Отлично.

Они достают ноутбук из сумки и кладут в пакет для улик. Затем, с непроницаемым лицом, но смеющимися глазами, Толстый говорит:

– Я надеюсь, вы не скопировали ни один из этих файлов.

– Ага, оно мне надо, – говорит Леннокс, чувствуя, как флешка жгет его в кармане джинсов. – Может, я и тупой, но копу садиться в тюрьму? Спасибо, это не для меня.

Такой ответ, кажется, их удовлетворяет. Как только они уходят, он ловит такси и едет к дому Боба Тоула в Барнтоне. Босс приглашает его внутрь, и они устраиваются в тихой и роскошной гостиной. Леннокс поражен декором в стиле галереи постмодернизма: белые стены, украшенные плакатами с абстрактными полотнами, бронзовые скульптуры, со вкусом подобранная подсветка пола, большой открытый камин и окна от пола до потолка, выходящие во внутренний дворик и сад. Леннокс в жизни бы не подумал, что Тоул может жить в такой обстановке. Его босс, странно гармонирующий с окружающим интерьером, выглядит намного моложе, щеголяя в рубашке на пуговицах и джинсах. Его жена Маргарет, с седеющими светлыми волосам длиной до воротника, предусмотрительно окрашенными в платиновый оттенок, также кажется более моложавой, чем ее более официальная, безвкусно одетая версия, присутствующая на корпоративных мероприятиях. Уже не в первый раз Леннокс понимает, что явно прогадал с выбором профессии детектива. Он потягивает предложенный Тоулом односолодовый виски – не "Макаллан", но тоже потянет.

– Ну так как, этим богатеньким пидорам снова сойдет все с рук? Кроме такого возмездия, которого добивалась Салли, им ничего не угрожает?

– Кто знает, Рэй, – Тоул внимательно смотрит на него. – Сколько бессонных ночей приходится пережить людям, совершившим подобные поступки? Беззаботная юность проходит, мы стареем, и нам больше нечем заняться, кроме как размышлять о своих прегрешениях. Может, для таких людей это и есть наказание. Возможно, это и есть Божья кара, – размышляет Тоул, глядя на Леннокса, а затем ехидным тоном добавляет: – И кто знает, сколько еще копий этих файлов существует?

Леннокс улыбается, понимая, что это уже не важно. Реальность такова, что в нашем постдемократическом обществе, поклоняющемся силе и власти, любое сопротивление стало бесполезным. Премьер-министра из партии тори можно заснять на камеру насилующим кричащего ребенка-сироту, а побежденные массы, вероятно, будут продолжать им восхищаться. Обладающая властью и силой элита останется неприкасаемой. Мы либо трусим перед ней, либо, что еще хуже, защищаем ее, свирепо рыча. Для одного процента общества и их подручных наши дети являются всего лишь добычей, полученной в результате победы в классовой войне. После битвы при Оргриве¹⁹ они укрепили свою хватку, сосредоточив всю власть в своих руках. Ни одна газета или телеканал не будут публиковать такую информацию, а если эти файлы и появятся на каком-нибудь радикальном сайте, их будут игнорировать или безоговорочно отрицать, как мистификацию.

Леннокс проводит несколько предрассветных часов, попивая односолодовый виски с Бобом Тоулом, с которым за все годы совместной работы они едва ли выпили вместе по чашечке кофе.

– Мир меняется, Рэй, – говорит Тоул. – Он от нас ускользает. Наше время уже ушло. Такие, как я, ты и Гиллман, по разным причинам, не смогут приспособиться к новым условиям. Не важно, на улицах или в эшелонах власти, политика и правила игры изменились, а мы просто этого не можем понять. И знаешь, – Тоул смотрит на него с внезапной самоуверенностью. – я думаю, что меня это устраивает. Дело тут, в конце концов, не в моей карьере или профессиональном наследии. Мы занимаемся этим, чтобы искать пропавших детишек, которых похищают эти чудовища. А потом мы их сажаем. Вот и все. Мы офицеры полиции, Рэй.

– Нет, босс, извини, не соглашусь – убежденно говорит Леннокс, когда Тоул наклоняется, чтобы наполнить свой хрустальный стакан. – Чуваки, которые занимаются магазинными ворами и водителями, у которых задняя фара не горит, – это офицеры полиции. Они служат государству. А мы, засранцы из отдела тяжких, служим людям. Мы хотим общего блага. Мы несем возмездие, – И он видит, как глаза его босса на секунду загораются. В эту секунду Леннокс понимает, что Тоул когда-то был таким же, как он, обреченным духом отмщения, а потом погряз в организационной работе и реальной политике. – Наша работа – одна из самых достойных. Только я больше не могу ее выполнять, потому что самые главные пидоры засели в коридорах власти, и нам до этих ублюдков не добраться. Вместо этого мы ловим каких-то дальнобойщиков из Халла.

– Ты все тот же рыцарь в сияющих доспехах, Рэй, – ухмыляется Тоул. – Даже не знаю, как ты будешь жить без работы в полиции.

Путешествовать. Съезжу на пару фестивалей. Может, на какой-нибудь рэйв загляну. И, само собой, потрахаюсь хорошенько.

– А ты? Что ты собираешься делать?

– Садом буду заниматься, Рэй, – Тоул поднимает густые брови, которые бы не мешало подстричь. – Господи, раньше я смеялся над стариками, которые уходили на пенсию, чтобы ухаживать за садом. А теперь я жалею, что раньше не смог добраться до этого места спокойствия и душевного равновесия. Но что тебе объяснять, – смеется он. – Молод ты еще, чтобы понимать подобные вещи.

Моложавый вид Тоула, лишенного своего обычного костюма, заставляет Леннокса в этом сомневаться.

– Еще кое-что важное, – Тоул смотрит на стоящую на каминной полке фотографию Маргарет, которая уже давно ушла спать. – Найди себе женщину. Я знаю, что после Труди тебе какое-то время будет тяжело, но не опускай руки. Найди спутницу жизни. Кого-то, кто может помочь тебе стать лучшей версией самого себя.

Это последний разумный комментарий, который Леннокс помнит из той ночи, а потом все теряется в гораздо более веселом алкогольном забвении, чем то, к которому Леннокс привык за последнее время. Пьяно обняв своего бывшего босса в дверях и пошутив, что "Лучше все же по ветру ссать... Я так думаю", Леннокс берет такси до дома. По пути он размышляет о том, что Тоул не так уж плох: не на работе он совсем другой человек. Если его спутница жизни сделала его лучшей версией самого себя, то очевидно, что его работа дала обратный результат. Теперь, как и ему, Тоулу еще предстоит исправлять нанесенный себе вред.

Может, такая уж у нас судьба. Не за что, Аманда.

Эпилог

На следующий день в лучах слабого солнца Рэй Леннокс стоит возле тюрьмы Сатон, дрожа на холодном утреннем ветру. Ему пришлось постараться, чтобы Джейн Мелвилл организовала еще один последний визит. Он сказал ей, что официально числится в полиции до следующего месяца. Это его последний шанс выжать из Кондитера еще несколько имен пропавших девушек. Ему не пришлось говорить, что среди них могла быть и Ребекка: это было само собой. Встретив его на парковке, она говорит:

– Давай только без насилия в стиле Гиллмана.

– Нет, конечно, – отвечает Леннокс. – Я совсем не такой.

Он смотрит на суровое здание, гадая, посетит ли когда-нибудь снова это место. Надеется, что никогда, особенно если учесть, что в худшем случае это будет в качестве заключенного.

Когда он добирается до камеры, Кондитер читает "Нэшнл Джиографик". Он кладет журнал, увидев его.

– Леннокс...

– Мне будет не хватать наших бесед, — говорит Рэй Леннокс, упиваясь озадаченным взглядом Кондитера. – Должен сказать, я действительно немного расстроен тем, что меня вытеснил твой биограф. Хотя это теперь уже не моя проблема.

– Это еще почему?

– Я в отпуске, уже подал заявление на увольнение, – весело говорит Леннокс. – Эта игра в полицию больше не для меня. А тебе, вероятно, придется поискать другого биографа. Я вообще-то не люблю, когда меня пытаются убрать в сторону.

Кондитер выглядит обеспокоенным: что-то такое есть в голосе и взгляде его старого врага. Заключенный собирается заговорить, когда голова Рэя Леннокса врезается ему в лицо. Он не попадает Кондитеру в нос, но чувствует, как передние зубы того ломаются, царапая ему лоб, и их кровь смешивается. Затем Леннокс набрасывается на него и молча и расчетливо бьет его головой об пол.

Он останавливается только тогда, когда понимает, что сквозь панические, задыхающиеся хрипы Кондитер называет имена и места, которые, как он знает, могут спасти его жизнь. Приходя в себя, Леннокс прекращает избиение. Он встает, спокойный, даже не сбив дыхания, и наблюдает, как Кондитер корчится на холодном полу камеры, как застигнутый ливнем дождевой червяк. Достав свой "iPhone", он включает режим записи, чтобы записать жалкий монолог детоубийцы.

Убедившись, что у него есть все, что ему нужно, Леннокс смотрит на избитого Кондитера, у которого хватает наглости поднять на него глаза, в которых сквозь страх просвечивает ненависть.

– Не жалей о потере своего биографа, – говорит он близорукому бывшему государственному служащему. – Он тебя все равно наебывал, ты, тупой ублюдок. Ты только детей и можешь обижать, а в мире взрослых ты никто, – и он ногой бьет Кондитера по лицу с такой силой, что с очередными брызгами крови вылетают два зуба.

Затем он выходит из камеры, потирая содранные руки и кивая Ронни Макартуру, который заглядывает внутрь и замечает:

– Похоже, этот пидор упал.

– Стыд и раскаяние, Ронни, – говорит Леннокс. – так их мучают, что они на ногах не стоят.

Он выходит из тюрьмы и направляется на парковку, где его ждет Джейн Мелвилл. Ронни ей уже на радостях написал сообщение о том, что произошло в камере. Но она не восприняла эту новость с той радостью, которую проявил уходящий на пенсию тюремный надзиратель.

– Ты действительно думаешь, что лучше таких, как Гиллман?

– Да, – решительно говорит Леннокс, чувствуя вину за обман.

Но Джейн нелегко убедить.

– Тогда скажи, пожалуйста, как ты, бля, пришел к такому выводу.

– Потому что я постоянно терзаюсь мыслью, что, возможно, это не так. Это все, что у меня осталось. Не забирай хотя бы последнее, – просит Леннокс. Затем он проводит рукой по волосам. – Я узнал еще несколько имен... Мне жаль, но Ребекки среди них нет.

Джейн с мгновение смотрит на него и кивает, потом поворачивается и уходит.

Он садится в "Альфа-Ромео" и едет в два разных места, где забирает блокноты Кондитера. Первое находится на утесах близ Колдингема, недалеко от того места, где было найдено тело Бритни Хэмил. Ему приходится брести по щиколотку в воде к дальней части пустынной бухты, где он находит желтый блокнот в пакете на молнии, спрятанном за большим камнем. Второе место расположено на старом кладбище, к которому примыкает заброшенная железнодорожная сеть северного Эдинбурга. В стиле Кондитера, блокнот спрятан под упавшим надгробием с надписью:

ГРЕГОР ЭНДРЮ ЛЕННОКС

1922–1978

Насколько Ленноксу известно, они не родственники. Он долго возится, пока не удается отодвинуть камень и просунуть руку в образовавшееся пространство, чтобы вытащить пакет.

Со своей мрачной добычей, охватывающей пятнадцать лет его работы, Рэй Леннокс направляется в почтовое отделение в Кэнонмиллс.

Он стоит в очереди, наблюдая, как пожилые люди – "осколки доцифровой эпохи", как называет их Маккоркел, – получают свои пенсии. Он держит в руках два желтых блокнота. Настала пора отпустить. Он отправляет один блокнот Аманде Драммонд, а второй – Дуги Гиллману. Потом с телефона он отправляет электронное письмо:

Кому: ADrummond@policescot.co.uk; DGillman@policescot.co.uk

От: RLennox@policescot.co.uk

Тема: Шоколадка

Я вам обоим отправил по маленькому подарку. Если вы их сложите вместе, сможете разгадать большую тайну. Вы оба совершите такое открытие, которое сделает из вас настоящих звезд полицейской работы. Но вам придется работать вместе и вести себя прилично.

Может, это станет началом прекрасной дружбы. Не ссорьтесь.

С любовью,

Рэймонд

Ты только что лишил Драммонд возможности уволить Гиллмана. Ясное дело, что этот козел тебя даже не поблагодарит.

Выйдя на улицу, с чувством выполненного долга он смотрит в витрину магазина, разглядывая грубую щетину на лице. У него закончились лезвия, но в последний раз, когда он ходил их покупать, он вернулся с упаковкой из шести бутылок "Стеллы" и поллитровкой "Смирнофф".

За спиной у него раздается резкий гудок автомобиля.

Ну, сейчас кто-то у меня дождется...

Хуже того, он видит, что этот кто-то ездит на "БМВ". Леннокс не знает, что ему делать: гудок явно предназначался ему, так как на улице больше никого. Потом водитель прекращает его страдания, выйдя из машины.

Джордж Марсден снимает свои очки-хамелеоны.

– Конечно, ты знаешь, что иногда нужно прислушиваться к дружескому совету. Садись в машину.

– Куда мы поедем?

– На южное побережье.

Леннокс улыбается, заслоняя глаза от слабого осеннего солнца.

– Я серьезно, – говорит Джордж. – Поехали, сам все увидишь. Если понравится, будешь работать со мной. Иначе ты здесь насмерть упьешься.

– А почему ты думаешь, что я там насмерть не упьюсь?

– О, ты, безусловно, так и сделаешь, – ухмыляется Джордж, открывая переднюю пассажирскую дверь. – но, надеюсь, это будет происходить немного медленнее!

Рэй Леннокс откидывает голову назад и смеется. А что, пока отложить написание завещания – неплохая идея.

Он садится в машину.

Конец

Notes

[

←1

]

Innocent (англ.) - невинный.

[

←2

]

Полностью известная фраза из сериала звучит как “there’s been a murder” (“произошло убийство”).

[

←3

]

Инцелы – члены субкультуры, которые описывают себя как неспособных найти сексуального партнёра, несмотря на желание это сделать.

[

←4

]

1902 – год, когда любимый футбольный клуб Леннокса «Хартс оф Мидлотиан» выиграл так называемый «Кубок чемпионов Великобритании» – матч, проводившийся между победителями кубков Шотландии и Англии.

[

←5

]

Австралийский и американский предприниматель, медиамагнат, владелец СМИ.

[

←6

]

В последние годы жизни Маргарет Тэтчер страдала слабоумием.

[

←7

]

В Уайтхолле резиденция британского правительства.

[

←8

]

Британский комик.

[

←9

]

Корабль, покинутый командой при загадочных обстоятельствах в 1872 году.

[

←10

]

Ray (Рэй) также означает “луч”.

[

←11

]

1874 – год основания футбольного клуба “Хартс оф Мидлотиан”.

[

←12

]

17 сентября 1992 года восемь курдских политиков были расстреляны в берлинском ресторане "Миконос".

[

←13

]

На Флит-стрит в Лондоне историчесски располагались офисы главных газет Великобритании.

[

←14

]

Сид Джеймс - британский актер и комик.

[

←15

]

Роджер Уотерс - британский рок-музыкант, один из основателей группы “Pink Floyd”

[

←16

]

Ромеро Бритто - бразильский художник, который сотрудничал с такими брендами как Audi, Bentley, Coca-Cola, Disney, Evian, Hublot и Matte.

[

←17

]

Несколько крупных туннелей через реку Мерси в Ливерпуле. Далее Леннокс цитирует строчку из песни “Паром через Мерси” группы “Gerry and the Pacemakers”.

[

←18

]

Аббревиатура кричалки фанатов “Хартс” - “Hearts Hearts Glorious Hearts” (“Хартс, Хартс, славные Хартс”)

[

←19

]

18 июня 1984 года шахтеры организовали массовый пикет в городке Оргрив. Противостояние с полицией вылилось в жестокие столкновения, которая вошла в историю Великобритании как Оргривская битва.