– Знамо дело, где же еще?

– Я крест теперь не снимаю, нечистый креста боится.

– Видел я, как он боится, мало креста, надо слово Божие против него…

– Страшно мне!

– Зато потом, когда беса прогоним, будет хорошо, а то, смотри, не согласна, так посажу в сани и к матери, на позор.

– Я согласна, – прошептала Аленка, – только бы душу не погубить.

– Бог даст – справимся….

Cкучно зимой в деревне. Летом хоть и работы невпроворот, а все радостнее, солнышко светит, лес полон грибов и ягод, речка Царева журчит на перекатах. Она хоть не велика, не как Сухона, но все-таки лучше, чем одни лесные чащобы.

Замуж Аленку отдали хоть и в соседнюю волость, недалече, но все равно – чужбина. Она выросла в большом селе Устье-Печенгском, привыкла, когда много народу, особенно летом. По Сухоне идут струги и барки. Кого только не повидаешь в этих местах: купцов русских и иноземных с товарами, стрельцов государевых, кои посланы на Сухону искать разбойных людей.

Сама Аленка разбойников не видала, но соседские парни говаривали, будто стан у них был на том, на диком берегу, в устье малой речки. Там жили и хоронились под ветлами, а как завидят стружок купеческий – на весла и давай грабить. Атаман у них был из войска самого пана Лисовского, а помощник у него – местный одноглазый Семка по прозвищу Кривой. Когда шайку окружили, атаман обернулся соколом и улетел, Семка бросился в воду, превратился в налима. Стрельцы его ловить, а он скользкий, извернулся и ушел на глубину. Остальных разбойников повязали и увели в острог. Больше о речных татях в округе не слыхивали. Весело было в родной деревне, не то, что на новом месте. Аленка сильно скучала в Павлецове. Девичество давно позади, она – мужняя жена, и место ее в доме мужа.

Если по правде, никакого дома у них нет, большая изба с зимовкой принадлежит свекру Дружине Шихову. Федины хоромы остались в деревне Криволаповской. Летом там еще ничего, жить можно, но на зиму надо перебираться ближе к теплу. Федя ремеслу не обучен, все время с землей и скотиной. Старый дом, долгие годы не видевший плотницких умелых рук, на зиму превращался в холодный сарай. В прошлом году поздней осенью перебрались они к родителям в Павлецово. Федор обещал летом избу поправить и утеплить. Где там, как началось лето, даже не вспомнил, а тут еще этот «нечистый» со своими снами.

– Скорее бы снова тепло, отъехать назад в Криволаповскую, может, тогда и нечистый отвяжется, – думала молодая жена. – За лето Федя расстарается, починит избу, и заживут они по-людски.

Она боялась, что недовольный муж вернет ее домой, это же вечный позор на весь род. Но как же перетерпеть эту напасть с нечистым?

Аленке было страшно от одной мысли, что сам князь тьмы позарился на ее грешное тело. Но, с другой стороны, она внутренне противилась тому, что говорила родня. Ничего плохого ночной пришелец ей не делал, наоборот, столько приятных грез, неги и ласки.

От Федора она ничего подобного не видала. С мужем все было буднично. Он задирал ей исподку, недолго кряхтел, раскачивая кровать, быстро утолив похоть, поворачивался спиной и усыпал. Ей хотелось еще ласки, но муж понятия не имел, как это хорошо просто погладить перси любимой жены, ощутить как кровушка вскипает в каждой частичке тела, а сердце учащенно бьется.

Ночной гость, напротив, хорошо понимал ее тайные чаяния и всегда потакал им, как бы лаская тонкими пальцами кожу в тайных удах ее молодого тела.

Конечно, она грешница, и Федор прав, когда перестал спать с ней на одном ложе, но разве ж она виновата в своих снах? Теперь муж еще что-то задумал. Матери своей, Маринке, зачем-то все рассказал. Свекровь никогда невестку не поймет, тем более, в таком деле. Что же будет?

В горницу вошла Маринка Шихова, скомандовала:

– Пошли!

– Куда, матушка? – спросила Аленка.

– В чулан, куда же еще.

– Зачем?

– Каяться!

Они спустились по лестнице, и в подклете дома, где хранились разные припасы, свекровь отворила дверь небольшой комнатушки.

– Заходи!

Аленка зашла, перекрестилась, увидев в углу справа икону на поставце и лампадку.

– Становись на колени, будешь поклоны бить перед образом, не вздумай отлынивать, Бог, он все видит, и молитву читай беспрестанно: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй мя!»

Аленка не помнила, сколько времени провела в чулане, молясь темневшему в углу образу, огонь в лампадке потух, а она все продолжала шептать слова молитвы. Ей казалось, что теперь, когда ее просьбы так искренни, молитва непременно дойдет до Бога, и тот волею своей отгонит от нее нечистого. Недаром же Господа называют Всевышним.

Уже затемно свекровь отворила дверь и приказала невестке идти к себе в горенку. Там уже ждал Федор.

– Разоблачайся, – приказал он ей, – и ложись голой на лавку.

Аленка безропотно выполнила приказ мужа. Он достал пеньковую веревку, привязал ее руки и ноги к лавке и с силой начал пороть жену конской плетью. Аленка от ужаса потеряла было голос, какие-то мгновенья молча терпела боль, но потом из нее вырвался жуткий крик отчаяния.

Федор аж вздрогнул от неожиданности. Так страшно могла кричать раненая медведица, самка рыси, угодившая в капкан, или волчица, на глазах которой убили ее потомство. В этом крике было отчаяние и злость, но не было покорности.

Исполосовав жену плетью, Федор развязал ее, приказал встать на колени и благодарить за урок. Она повиновалась.

– Чтобы я тебя больше на перине не видывал, – строго сказал муж, – твое место в углу на лавке, руку под голову положишь, дерюжкой прикроешься. Никакой на тебя нечистый не позарится.

– Воля твоя, – покорно произнесла Аленка, – жена да убоится мужа своя.

Маринка Шихова никак не могла успокоиться. «Слыхано ли дело, что сноха учинила! Ладно бы с мужиком каким спуталась, дело понятное, с кем не бывает, а тут такое!»

Ей и в голову не могло прийти, что можно видеть плотские сны. Она вообще снов не помнила, летом чуть свет, как петух голос подаст, надо вскакивать и бежать по хозяйству. Зимой, конечно, дело другое, можно и поваляться, только вот никакие сны все равно на память не шли.

Глава семейства Дружина Шихов сначала ничего знал о сновидениях снохи. По-своему, по-отцовски он любил свою невестку и был бы против того, чтобы ее наказывать за какие-то сны. Но жена Маринка желала, чтобы сын выпорол молодуху так, чтобы из той дурь вся вышла. Федор волю матери исполнил. Сначала страшился жонку бить, а потом даже понравилось, как она связанная кричит от боли.

Той же ночью пришел к ней на лавку и с большим удовольствием, какого никогда раньше не испытывал, овладел покорной женой.

«То-то же, – думал Федор, – плеть, она завсегда против бабьей дури первейшее средство».

С утра Маринка наряжала для невестки работу: стирать, еду варить, одежду чинить, мало ли что по хозяйству делать придется, хоть на дворе и зима, а дел всегда найдется, главное, чтобы в голову дурь не лезла. К тому же на дворе Рождественский пост, надо в церковь съездить и родню проведать.

Собрались к церкви в волостное селение всем семейством. Погост был недалече от Павлецова, всего две версты. После службы Маринка вместе с Аленкой подошли к батюшке, отвесили поклоны, положили перед ним рогожку с подарком и стали просить выслушать.

– Ну, грешные души, просите у Господа нашего прощения? – добродушно сказал деревенский батюшка. Он был и сам из простых, такой же крестьянин, выбранный по мирскому согласию[9] в попы.

– Прости, Господи! – дружно заголосили бабы.

– Бог милостив, он прощает рабов своих, кои с кротостию к нему молитвы возносят и церковь Божию почитают.

– Скажи, батюшка, – начала после поклонов Маринка, – а коли во сне кто привидится, грех ли это?

– Это смотря кто, – ответил поп, – вот, к примеру, если воевода с Тотьмы приснился или игумен Суморина монастыря Галактион, так это к добру. А вот если служка от епископа, который на архиерея деньги с приходов собирает, то это к худу.

– Шутите, батюшка, – с обидой в голосе сказала Маринка, – нам не до смеху, вот этой, – она толкнула вперед Аленку, – во сне нечистый приходит.

– Да ну? – удивился поп, – и каков собой, ликом черен, рогат и хвостат?

– Вовсе нет, пригож и кудряв, – негромко ответила Аленка.

– И что, соблазнял супостат? – заинтересованно спросил иерей.

– Да, батюшка, лобызал меня, гладил и щекотал.

– Ишь, какой озорник, – улыбнулся в бороду священник.

– Что ты лыбишься, – сурово произнесла Маринка, – лучше совет какой дай!

– Я так думаю, – подумав, ответил поп, – вестимо, дело бабье, мужика хочет, аж сил нет.

– Она же мужья жена, что ты такое несешь, пошто духовный сан такими словесами порочишь? – рассердилась Маринка.

– Ты, баба, рот закрой и слушай, я в этом деле поболе тебя понимаю, – священник сделался важным, – ясно, что муж дела свои плохо исполняет, вот баба и заскучала, а со скуки мало ли что привидится. Мое тебе пастырское научение: всяк день, когда дозволяется Господом, пусть он к ней ходит и все, что надлежит, делает с превеликим тщанием. Дозволяю озорничать, только без крови и содому, сие есть грех великий.

– Спасибо тебе, – поклонилась Аленка, – а ты, матушка, – произнесла, обернувшись к Маринке, – скажи Федору, чтобы на меня больше руку не поднимал и плеть свою упрятал подальше, и чтобы ласков со мной был.

– Вот-вот, тогда нечистый и уберется, что ж ему делать, если у вас мир и любовь, он же только на смуту и раззор горазд, – подвел итог деревенский батюшка.

– Ну, что вам сказал поп? – спросил Дружина Шихов.

– Велел Федору со мной быть поласковее, – весело ответила Аленка.

– Так ли это, жена? – снова спросил Дружина.

– Так да не так, не дело говорил поп, надо ехать в Тотьму в Суморин монастырь, там отец настоятель Галактион всю правду скажет, заодно и у гроба преподобного Феодосия помолимся, слышала я, чудеса творятся у гроба, исцеляет преподобный от недугов, может и нашу беду исцелит?

– На Крещение, может, и соберемся, – деловито сказал Дружина, – у меня в Тотьме дела, а вы в монастырь по своим, зараз вместе и управимся.

В ту же ночь на супружеском ложе Федор не смог, будто кто подменил мужика. Тайные уды опали в самом начале дела, стоило ему прикоснуться к Аленке. Что за напасть?

– Ах, если бы плетью ее, тогда силища, откуда ни возьмись, и нахлынула бы. А так, ничегошеньки, – подумал про себя муж.

– Мало каши поел, что ли? – съязвила жена.

– Поговори мне, – буркнул Федор и отправился спать на лавку.

Аленка осталась на кровати одна, закрыла глаза и провалилась в царство сна. А там – снова он, кудрявый.

– Ну что, сплоховал муженек? Никудышный совсем, зачем тебе такой, когда есть я?

– А чем ты его лучше? – Аленка впервые заговорила во сне. Нет, конечно, не заговорила, просто подумала. Но кудрявому это и надо.

Он сгреб жонку в охапку и устроил такое, что высказать слов не подобрать.

Наутро она проснулась веселая и с румянцем на щеках. Злой на весь мир Федор скукожился на лавке, делая вид, что спит.

Аленка встала с постели, расправила руки, потянулась.

– Вставай, муженек, матушка спросит, скажешь, что все хорошо у нас. Про слабость свою не сказывай никому, скоро мать моя приедет в гости, спрошу у нее, как беде твоей помочь.

– Запорю, – зло огрызнулся Федор и выскочил из горницы.

Аленка подошла к окошку: все в инее, ни улицы не видать, ни ближней березы на углу дома. Вот только она не знала, что делать дальше? Женское нутро чувствовало: с Федором ничего путного не выходит. К тому же у мужа порча учинилась: «скок-поскок, а как до дела – не смог».

Она гнала прочь эти мысли, надеясь, что все образуется, а Федина слабость это так, случайность, приболел мужик. Пройдет немного времени, отдохнет. Поправится, и снова все будет хорошо.

«Пришла Коляда накануне Рождества!» – распевали ряженые, приехавшие в санях в Павлецово колядовать. На них тулупы навыворот, вместо лиц надеты срамные берестяные маски. Весело, святки!

Аленка всегда любила эти зимние дни. Еще девчонкой она вместе с соседями обходила дома в Устье-Печенгском, пела вместе со всеми духовные стихи и короткие припевки, просила подарки.

Отказать ряженым было нельзя, отомстят: обольют водой двери, которые быстро встанут на морозе ледяным панцирем и замуруют хозяев внутри избы так, что ни в какую без помощи извне не открыть. Могут ряженые и порчу напустить на скотину или малых детей, не случайно крестьяне верили, что в это время в колядовщиков вселяется бес, а с ним лучше не спорить.

В Павлецово приехали двое саней, в каждой повозке по несколько ряженых. Одни направились в дом к Оське Андрееву, другие постучались к Шиховым и начали петь на разные голоса:

– Пожалуйте, гости дорогие, – открыла калитку хозяйка дома, – не побрезгуйте угощением, – подала рыбный пирог.

– Что вы такое говорите, соколики, берите, берите, мне для вас ничего не жалко!

– Где мужики твои? – спросили Маринку Шихову колядовщики.

– Скоро тут будут, в селение уехали.

Селением крестьяне про меж себя называли центр волости – Воскресенский погост.

– Так ты одна?

– А вам-то что?

– Как что, в сей день никому ни в чем отказу нет, ты что, одним пирогом захотела откупиться, не получится!

– У меня нет денег, – замотала головой Маринка.

– Раз денег нет, задирай подол!

– Ой, охульники, я вас сейчас метлой поганой, – возмущенно закричала Шихова.

Она схватила стоявший в углу голик, которым чистили курятник, и замахнулась на колядовщиков.

Те ударили в бубны и зурны, один толкнул Маринку прямо в сугроб, другой кинул ей в лицо снегом.

Те, кто не участвовал в забаве, запели:

Аленка из окна увидела, как ряженые смеются над свекровью, выскочила на крыльцо и громко запела, почти закричала:

– Эй, хозяйка, да ты не одна! – закричал главный заводила, – ну что же, кто что пожелает, тому тем и воздастся. Поехали, робя, дальше, пирог не забудьте, эх, – махнул рукой, – погнали по снежному полю гулять на просторе!

Ватага вывалилась со двора, села в сани и с улюлюканьем, словно дикая охота, понеслась прочь из Павлецова.

– Ты пошто имя нечистого поминала? – строго спросила Маринка сноху, отряхивая с подола снег, – или не знаешь, сегодня вся нечисть озорует?

– Отчего же, знаю, я и сама до замужества немало колядовать ходила. У нас на Усть-Печеньге нахалов с такой прибауткой выпроваживали, чтобы неповадно было хозяев срамить.

– Что-то нехорошо мне после твоих слов, – грустно сказала Маринка, – а вдруг нечистый услышал, что колядовщик пожелал, и возвернется нам все это.

– Ну что ты, мат ушка, это же присказка такая.

– Худая присказка, кол да могила знаешь когда бывают?

– Не думала.

– Когда умрет кто не своей смертью и хоронить его под крестом нельзя.

– Да ладно тебе, вон наши мужики возвращаются!

На дороге и вправду показались сани Шиховых. Дружина с Федором везли подарки к Рождеству: Маринке плат узорный, Аленке – серьги червчаты[10], одинцы[11] серебряные.

Молодая, сияя от радости, тут же забыла про все мужнины обиды и после ужина уединилась с ним в горенке.

Казалось, мир и покой вернулись в дом Шиховых вместе с рождественским весельем. В горенке Аленка достала из сундука новую вышитую рубаху и протянула ее мужу.

– Носи на здоровье, не жалуйся, узорочье дивное, старопропрежнее, мне бабка узоры показала. Смотри, Федор, всадник – это солнце небесное, крестики вокруг – земля наша, а птицы по сторонам, это павы, они счастье приносят. Мне бабка еще когда говаривала: «Пока паву не вышьешь, замуж не выйдешь». Меня и сосватали, видать, раньше времени. А теперь я для тебя паву вышила, и все у нас будет с добром.

– Верно ли говоришь? – озадаченно спросил Федор.

– Святая правда, птицы-павы, они счастье приносят. Ребеночка хочу скорее тебе зачать.

Федор положил подарок на стол и обнял жену.

– Лучинку туши скорее, – шепнула она.

– Сам знаю, – негромко ответил Федор.

– Пришла коляда, отворяй ворота, свистящим хриплым взволнованным шепотом пробормотал он, раздвигая жене колени.

Зря надеялась Аленка Шихова, что неприятности минутся. Ничего-то. Все осталось как есть. С мужем по-прежнему ни то ни сё. С вечера вроде они как люди возлежат на супружеском ложе, а как до дела дойдет – одни напасти. Начинает Федор протягивать руки, касается тела Аленки, и вдруг, как подменяют мужа, ослабнет весь, отвернется и сразу спать. Утром чуть свет разбудит ее, приладится, только бы да давай, и снова никак! Напасть, одним словом.

Никогда такого с Федором не было. Мужик день ото дня становился все мрачнее, переживал. Аленка льнет к нему, и все напрасно. Не кричит петух ни на вечерней, ни на утреней заре, едва-едва кокочет да чуть подскакивает. Что в этом толку?

– Может, тебе, Федюша, к знахарке сходить? – сказала как-то поутру мужу Аленка.

– Из-за тебя это, блядища! – заорал в ответ муж, – что я скажу, что бес меня сглазил, потому как ему моя жонка по нраву пришлась?

– Не шуми, Федюша, нет его больше, с Рождества не бывал, а теперь уж Крещение наступило.

– Что с того, что не бывал, тут он, я его нутром чую, как приступлюсь к тебе, он словно бы рядом, будто глядит из-за спины и подзуживает: «Ну-ка, Федя, не оплошай». И как раз в самую ту пору, когда весь напор. Ну у меня от этих его советов дух вон, все падает, как у старца древнего.

– Значит, он в тебя вселился тепереча? – всплеснула руками Аленка.

– Уймись, сучья порода, пока не запорол ненароком.

– Я что, Феденька, я только спросила.

В конце января отправился Федор в Тотьму. Там, в ближней деревне, на Усолье знахарка жила, лечила все недуги солью и травами, сказывали, мертвых подымала. Слава о ней шла далеко за пределы уезда, с Устьянских волостей приезжали и с Кокшеньги.

Федор вошел в избу, перекрестился.

– Что скажешь, молодец – красавец? – спросила знахарка.

– Я вот, – Федор замялся, – приятель просил узнать, не можно ли как беде помочь.

– А что с ним?

– С жонкой сладу дать не может.

– И впрямь что ли? Ни с одной?

– Не знаю, со своей законной так точно.

– Эх, паря, поди назад, скажи своему приятелю, что в Тотьме у моста через овраг девка стоит, вся из себя, белым бела, ланиты румянами изукрашены, и телом изобильна. Все при ней. Подойдешь, скажешь, что, мол, знахарка послала. Она знает, что делать надо.

– А коли я ее не застану?

– А ты подожди, она придет, она там ежедень бывает.

Сломя голову Федор погнал в город, добежал до моста через овраг, огляделся. На той стороне, ближе к пристани, стоят две бабы, смеются. Федор подошел, спросил робко: Я от знахарки.

Бабы в ответ захохотали:

– Тебе, парень, Глашка нужна, так ее тут сейчас нетути, с утра бывала, с кем-то сговорилась поди. Ты не тушуйся, приходи позжее. Часа через два, вдруг угадаешь!

И вправду, через два часа на том самом месте Федор увидел дородную девицу с ярко накрашенными щеками.

– Я от знахарки.

– Два алтына[12] с тебя.

– За что?

– За то… Иди следом.

Девка, покачивая бедрами, пошла вниз к реке, где теснились одна к одной бани тотемских жителей. Остановилась у одной избушки, завлекательно моргнула Федору:

– Заходи.

Он вошел в предбанник, было тепло.

– Раздевайся, показывай, что у тебя.

– Да, собственно, ничего, как у всех.

– Скидывай порты.

Федор развязал веревку у гашника, спустил штаны, остался в одном исподнем.

– Чего медлишь, баня выстынет, и мне недосуг, сказала, обнажайся и побыстрее.

Федор снял исподнее, крест.

– Иди в парную, ложись на полок.

Федор переступил порог парной, телу стало жарко, выступил пот. Он присел на лавку у полка. Глашка появилась очень скоро: большая, дебелая, безо всякой одежды. Федя охнул от нахлынувших чувств, тут же захотел видеть себя прежним сильным мужиком.

Глашка схватила его за причинное место, сжала в ладони. Федор ощутил огромный прилив силы.

– Полезай на полок. Ноги нараскорячку держи, громко не ори, соседников напугаешь.

Она еще раз взяла Федьку за тайные уды, сжала, отпустила и, ухватив кончик своими пухлыми губами, принялась с удовольствием щекотать его языком.

Не прошло и получаса, как Федор на вершине блаженства закончил свой путь воздержания.

Ни слова не говоря, Глашка первая вышла из парной, оделась и, заглянув назад, позвала Федора:

– Иди одевайся, вертайся назад к знахарке, скажи, что наладила тебя, как надо. Она дальше скажет, что делать.

Федор приехал в Усолье уже под вечер.

– Вижу, что лучше тебе. Глашка, она до этого дела мастерица, – с порога сказала знахарка.

– Так то – Глашка, а Аленка – совсем другое, вдруг да у меня с ней снова не того? Нечистый-то, небось, там, а не тут!

– Ты ей вели пить вот это, – знахарка подала растолченную в порошок смесь цветков и кореньев. По щепотке клади в каждое блюдо. Нечистый этого запаха на дух не переносит, глядишь, и отвадишь супостата.

Федор понюхал порошок.

– Фу, дурно пахнет, как будто мышь сдохла.

– Зато помогает хорошо, надобно потерпеть. Давай гривну[13] и ступай восвояси.

– А если не поможет?

– Тогда есть еще способ, но не знаю, сдюжишь ли его?

– Так назови.

– Глашка тебя чем сегодни излечила?

– Понятное дело чем.

– Вот и жонку свою этим лечи.

– А если не выходит?

– Дурень, не сам, друзья-товарищи имеются, пусть подсобят, надобно человека три, никак не меньше.

– Пошто?

– По то, что баба твоя распутница, ей все равно пропадать, прощения нет и не будет. Но ежели три мужика смогут ее поять, то ни один черт это не выдержит, отступится, кому ж такая пропасть нужна.

– А мне потом что делать?

– А что хочешь, захочешь – простишь, а нет, так гони со двора исчадие бесово.

– Нет у меня товарищей, чтобы грех такой учинить.

– Эх, паря, не научи да по миру пусти, дак хрен, а не милостыня… В городе в кабаке найдешь Семку Кривого, не перепутаешь. Он глаз на разбойном деле потерял, теперь не грабит, но в блудном подсобить всегда горазд. Он и товарищей приведет. Главное, привезти жонку в Тотьму, хучь как, хучь обманом. А уж тут они все изладят, не сомневайся.

– Спасибо тебе за добрый совет.

– Спасибо в карман не положишь, добавь еще грош.

Федор полез в кошель, достал две монеты по копейке и протянул знахарке.

Несмотря на большие траты, он был доволен. Перво-наперво снова чувствовал себя мужиком, зловредная хворь, прилепившаяся к нему, излечена была без следа. Во– вторых, знахарка дала надежду на избавление Аленки от козней нечистого. О третьем совете он пока не думал, целебный порошок должен был помочь обязательно.

Дружина Шихов в семейные склоки не вникал, не мужицкое это дело, бабы сами разберутся: какая же свекровь невестку будет любить, ей родной сын завсегда дороже. Сам он дома бывал нечасто, мужицкий хлеб тяжел: летом земельные работы, зимой – в лес. Дрова ежегодь надобны, и строевой лес тоже. Рубить сподручнее зимой, вывозить легче. Сани не телега, везде пройдут.

Возвратясь в очередной раз домой, он застал невестку в глубокой печали.

– Что, Аленушка, грустишь, ежели обидел кто, скажи, не молчи?

– Да нет, батюшка, все хорошо, никто меня не обижает.

– Так с чего же печаль такая?

– Да с Федей у нас все не так как-то.

– А что такое, не люб он тебе?

– Не знаю уже теперь, он ведь бьет меня и мучает, как будто я не жена законная, а раба подневольная.

– Ишь ты? – удивился Дружина, – а что говорит-то?

– Говорит, что я с бесом живу помимо него, и ему это в большую обиду, вот и глумится.

– С бесом?

– Мне во сне приходил некто кудрявый, гладил меня и ласкал, вот они и думают, что бес.

– Кто они?

– Матушка с Федей.

– Глупость какая, мало ли что во сне привидится. Мне вот недавно снилось, что я не крестьянин убогой, а государев человек-писец, и все наши земли волостные переписываю. А ведь я грамоту не разумею. Тоже наваждение?

– Наверное.

– И не думай даже, я тебе вот что скажу: видел я этих писцов, смотрел, как они землицу меряют и угодья. По-разному, знаешь ли, не по правде. Кто даст посул, могут окладное и убавить, а если не сноровишь, так и наоборот, худую землю середней запишут, и плати с нее больше. Вот ведь какая заковыка. А был бы я писец, я бы все по правде делал, отсюда и сны вижу.

– Ты, батюшка, все по справедливости норовишь делать, все тебя за это уважают.

– Скажи-ка, Аленка, а этот кудрявый тебя спрошал о чем– то или так, молчком?

– Нет, не спрошал, но Федьку подначивал насчет мужеской силы.

– Федьку! Он что, с ним тоже говорит?

– Я не знаю, мне говорил: «Зачем-де тебе такой ледащий мужичок».

– А что ты?

– Ничего, это же все во сне.

– Может, тебе почудилось, может, Федька того, сплоховал, и сон отсюдова происходит?

– Не знаю я, сплоховал-то он не тепереча, еще летом, когда стал на лавке ночевать, и с тех пор нет у нас с ним любви никакой, и совокупления тоже чередного нет.

– Мда… – Дружина почесал за ухом, – молод еще Федька такие болезни иметь.

Не иначе тут действительно нечисто. Ты кому молишься, грешная?

– Господу нашему молюсь, Богородице, Николаю угоднику.

– Это хорошо, но я тебе так скажу: знаешь сколько народу на Руси? Большие тыщи, и все молятся, пока-то до тебя очередь дойдет – состаришься. Надо обратиться к тутошним угодникам Божьим, они скорее помогут.

– Где ж их взять-то угодников?

– Есть святые люди в Тотьме. Феодосий Суморин, инок, что монастырь основал. Слыхивал я, у гроба его чудеса происходят, вот бы кому молиться.

– А как?

– Попросту: «Отче Феодосие, прости мне грехи тяжкие и помилуй мя», и так много раз, он и услышит.

– Помолюсь, прямо сейчас пойду и помолюсь. Жаль только, образа нет Феодосия.

– Есть образ, писан по памяти одним старцем столетним, он преподобного живьем видел, и Господь ему передал, чтобы образ его он написал. Я поеду в Тотьму, привезу тебе, если есть в монастыре список.

– Тогда я пока обожду, перед иконой молиться сподручнее.

– Феодосий-то не один такой в нашем уезде, я в молодые годы знавал еще одного святого человека.

– Расскажи, батюшка, – обрадовалась Аленка.

– Давно это было, еще до Смуты, видел я в Суморине монастыре старца в веригах. Изнурял себя тот старец постом и муками тяжкими в железах.

Я его и спрошал, пошто, отче, плоть свою мучишь? А он отвечает: «Великое искушение идет от нечистого. Все есть соблазн, прелесть и диавольское наваждение. Только через железа от него и спасаюсь».

Чудно мне тогда стало, смирять тело железами. А один монастырский служка и говорит, это есть духовный подвиг, сотона искушал его, вот он и велел себя заковать от соблазна.

– А где сейчас этот старец? – спросила Аленка.

– Преставился годов восемь тому назад. Но прежде того многие славные дела совершил.

– Какие же?

– Затворник он, ушел из Тотьмы на речку на Тиксну, построил себе келейку малую и за всех нас, грешных, молился. Кто бы ни видел его, всяк имел совет по делам своим, старец был прозорлив и про всех ведал.

– Как же звали-величали его? – удивленно спросила Аленка. – Я родом с Устья Печенгского, оттуда до Тиксны гораздо ближе, чем из Павлецова, и то ничего про старца не слыхала.

– В миру звали его Василием, в постриге Вассияном. Народ прозвал еще Тиксненским.

– А где покоится Вассиян?

– Там, где и жил, гроб, сказывают, стоит в пещерке, где пребывал преподобный, а над нею часовня воздвигнута.

– Может, мне ему помолиться? Вассиян-то, видать, из простых, лучше меня поймет, чем игумен Феодосий.

– Молись обоим, оно вернее будет, – сказал Дружина, – кто-нибудь поможет обязательно.

Хорошую беседу прервала Маринка Шихова.

– Слыхано ли дело, снохе так себя вести?

– Чем я опять провинилась, матушка?

– Ты пошто хозяину отдохнуть не даешь, он из лесу приехал, устал. Не накормила с дороги Дружину свет Игнатьича.

– Я сейчас, матушка, все по-быстрому излажу, щи готовы, только из печи достать, а шаньги я скоренько испеку.

– Не елозь под ногами, сама все сделаю, ступай к себе.

– Слушаюсь, матушка.

Супруги остались одни.

– Жалко мне ее, – сказал Дружина, – Федька твой сживет бабу со свету.

– Почему сразу мой? И твой тоже, – взвилась Маринка.

– Я не к тому, надобно ее отвести в монастырь к отцу Галактиону на исповедь, может, действительно что откроется, может это хворь такая?

– Может, и хворь, но мнится мне, что здесь более соблазна, чем хвори, – ответила мужу Маринка, – плотских утех хочет дрянная баба, довела Федюшу, тот сам не свой.

На глазах у Маринки выступили слезы.

– Ну да ладно, – досадно махнул рукой Дружина Шихов, – срастется как– нибудь. Но на исповедь её свозить в Суморин монастырь все-таки надо.

В начале февраля зимнее небо стало чаще голубеть. Облака расходились, и солнце обогревало лучами все, что тянулось к нему, от малой веточки до вершин больших корабельных сосен. С крыш днем иногда капало, но к вечеру толстые сосульки, словно по волшебству, каменели на пути к земной тверди. Это была их последняя остановка. Застывшую красоту уничтожали суровые северные ветры, сдувавшие февральскими ночами прозрачные снизи[14], утром сосульки с упоением сбивали люди, а днем, если позволяла погода, солнце довершало работу, превращая льдинки в обычную воду. Но стоило ветру перемениться на холод, и снова с крыш свисают ледяные столбы, и так до самого конца марта, когда снега на крышах совсем не останется… Ничего в феврале не меняется, зима она и есть зима.

Аленка Шихова часто сравнивала свою жизнь с такими вот сосульками. Как сосульки рушились ее надежды стать матерью. Очередной месяц вместе с кровавыми пятнами приносил новое разочарование. Все оставалось как есть. Муж Федор превратился в настоящего деспота. Поил ее каким-то зельем, от которого у Аленки кружилась голова и пропадала всяческая возможность сопротивляться.

Напоив жену отваром, Федор склонял ее к содомскому греху. Вдоволь натешившись, загонял спать на лавку. Утром, коли была ему охота, снова куражился над бедной Аленкой, потом одевался и уходил по делам.

Она оставалась одна в горенке обливаться слезами и смотреть за окно на сосульки.

Свекровь одобрительно кивала: «Молодец какой, учит нерадивую бабу».

Однажды после очередной ночи издевательств Аленка оделась и пошла куда глаза глядят. Никто не спросил ее, куда и зачем.

Она шла навстречу солнцу, сначала на юг, потом повернула на запад. К вечеру, когда длинные тени от деревьев стали сливаться с окружающей равниной, Аленка поняла, что вот – вот стемнает и она останется одна посреди зимней дороги. Куда ведет дорога, она не знала, все равно куда, лишь бы подальше от постылого мужа-изверга и его дома.

– Эй, поберегись! – откуда-то сзади показались дровни. Аленка отпрянула. Лошадь пронеслась мимо, но всадник осадил ее и, дождавшись, когда беглянка подойдет, спросил:

– Куда путь держишь?

– Куда глаза глядят.

– Могу подвезти, если хочешь, тут деревня недалече большая, Устье– Печенгское, там и заночуешь, может кто пустит тебя, горемычную, на постой.

– Пустят, – обрадовалась Аленка, – в Усть-Печеньге меня каждый кустик знает, это моя деревня.

Она села в сани, лошадь пошла вперед хорошей рысью.

– Бредешь-то откуда? – спросил возница.

– Из Павлецова.

– Неблизко, и крюка какого дала!

– Я по солнышку шла, куда оно, туда и я, – сказала Аленка.

– Заблудилась что ли?

– Нет, просто шла куда подальше.

– Выходит, плохо тебе было в Павлецове.

– Выходит, что так.

– От мужа сбегла?

– От него, супостата.

Мужик-возница повернул голову.

– Отчего же, али не мил?

– Мил не мил, а только плетью бил, – произнесла Аленка.

– Может, заслужила?

– Не спрашивай меня, добрый человек, я сей день только свободно дышу, а до того как в остроге была.

– Может, учинила чего?

– Я и сама не знаю.

Аленка вдруг прониклась доверием к этому незнакомому мужику, даже не подумав, что полностью находится в его власти, и стала рассказывать ему про свои сны и постылого мужа-изверга.

Возница слушал, качал головой.

– Так говоришь, во сне к тебе приходил нечистый?

– Да я и сама не знаю, кто это, свекровушка сказала, что он и есть, а кто уж на самом деле, мне не ведомо.

– А давно не бывал?

– С Рождества, как муж принялся меня зельем поить и муками смертными мучить, так и все, исчез кудрявый молодец.

– Так, может, и к лучшему?

– Да где уж, впору руки на себя наложить.

– Это смертный грех!

– Потому и страшуся, гореть в геенне страшно.

– И черти там хвостатые пляшут и жарят грешников на сковородах. Может, и твой кудреватый там же. Вот и встретитесь.

– Смеешься, дядя, а мне не до смеху.

– Смотри, Устье-Печенгское! – Возница привстал в санях, – тебя где высадить?

– У первой избы, я тихо пройду, чтобы никто не видел.

– Скажи напоследок, чья будешь, не признаю я тебя, темно, чай.

– И не надо, ни к чему это, в тягость тебе будет, а так ничего, высадил и все.

Аленка сошла с дровней и тихонько, стараясь попасть ногой на узкую тропку пошла к домам. Возница укатил дальше.

Вот и родительский дом. В зимовке свет. Аленка вдруг поняла, что хочет в тепло и очень голодна. Она дернула за щеколду и вошла в двери.

– Аленушка, деточка! – мать всплеснула руками, увидев на пороге дочь, – откуда ты?

– Из Павлецова.

– В гости? А Федор где, коней распрягает? Не слышно что-то.

– Я одна, матушка.

– Как одна, далече же? Сколько до Павлецова, смекаю, верст пятнадцать будет, не меньше.

– Шла целый день, устала, хорошо возница подвез, а то бы замерзла на дороге.

– Что ж ты так, милая?

– Сбежала я, матушка, от мужа-супостата.

Аленка вытерла слезы и стала рассказывать матери про свои беды-несчастья. Та верила и не верила. В жизни случалось всякое, мужики поколачивали своих жен в сердцах, бывало, и кнутом потчевали, но чтобы так, и для блудного дела! Такого она не помнила.

– Живи пока дома, доченька! – Мать Аленки не знала, что еще сказать несчастной молодухе. – Не объявится Федор, останешься тут, объявится – будем рядить, как дальше быть делу.

* * *

Федор появился на третий день, приехал в красивых расписных санях, ради такого дела запряг лучшего воронка. На нем была камчатая рубаха, широкий пояс. Чтобы вся басота была видна, он нарочно расстегнул тулуп.

– Собирайся, – по-хозяйски сказал жене, – погостевала и хватит.

– Ты, зятек, в моем доме, тут я сама знаю, что делать, и всем управляю, – ответила ему мать Аленки.

– Да я, матушка, это так, к слову сказал, я за женой приехал, соскучился.

– Приехал – заходи, ответ держать будешь, почему Аленку не бережешь? Я ее выдавала, добра желала и легкой жизни. А ты, супостат, бьешь ее, сильничаешь и позоришь.

– Она сама себя позорит со своими снами.

– А что такое?

– Ты расскажи матушке, – обратился Федор к Аленке, – кто к тебе во сне приходит, может, тогда и поймет она, пошто я тебя плетью потчую.

Мать посмотрела на дочь:

– Говори все без утайки!

Аленка испуганно огляделась по сторонам, села на лавку в угол и поведала матери о том, кто являлся к ней во сне.

– Ну и что такого, – сказала та подбоченившись, – этот, который являлся, что – с хвостом был или с рогами?

– Нет, справный молодец.

– Так с чего вдруг решили, что это нечистый? Может, это архангел Михаил приходил? Он, гляди, тоже кудреват, не веришь, поди к нам в церкву, найди образ святой, он это, и думать нечего. А уж поскольку он архангел, то и пусть ходит, он от нечистой силы как раз и оборонить может.

Федор, потрясенный, молчал.

– Поехали, Аленка, до дому, – просяще сказал он, – тятя гневается, велел тебя вернуть, а чтобы забыть все, прислал подарки.

Федор вышел из избы, достал из саней куль, в котором оказалась баранья нога, и подал его матери Аленки.

– Не побрезгуй, прими гостинец.

– Ну разве потому что от свата, – добродушно – ворчливо сказала Аленкина мать.

Зимой мясо всегда в радость, можно есть потихоньку, хранить в леднике. Овец держали далеко не в каждом дворе, и мясо баранины ценилось выше говядины или свинины.

После обеда, немного передохнув, молодые отправились восвояси. Мать Аленки велела Федору побожиться перед образами, что он больше не станет жену бить и никакого содому не допустит, иначе грозила пожаловаться архиерею. Федор с легким сердцем перекрестил лоб и клятвенно обещал больше не безобразничать.

– Я вскорости приеду проведаю дщерь свою, как живется ей у тебя, и коли будет поруха какая – заберу ее взад.

Той же ночью Федор хотел было обнять жену, но Аленка оттолкнула его.

– Изыди, постылый, не хочу с тобой спать рядом.

– Так ты жена мужняя, должна слушать хозяина!

– Не хозяин ты мне больше, противно видеть тебя, чувствовать дух твой, голос твой слышать не могу.

– Что же раньше могла?

– Теперича не то, что давеча.

– Ты что, сильна учинилась, против законного мужа идешь? Ах ты!

Федор замахнулся на Аленку. Та увернулась из-под удара и бегом к двери.

– Батюшка, матушка, убивают!

На крик сбежались Шиховы старшие. Федор стоял, опустив голову.

– Не с ума ли ты спятила, – завела разговор Маринка Шихова, – среди ночи народ пужать!

– Он меня бить хотел, обещал же не трогать.

– Федька, сукин сын, опять за старое, сейчас я тебе угощу, – взорвался Дружина Шихов, – юшкой харкать станешь!

– Не трожь Федю, – повисла у мужа на руке Маринка, – она, змеюга, виновата во всем, ложа законного с ним имать не хочет, все об этом, о своем нечистом поди думает.

– Это архангел, – с вызовом ответила свекрови Аленка.

– Много ты понимаешь, дурочка маломожная[15], с чего бы это архангел и к тебе?

– Матушка так сказала, в Усть-Печеньге в храме образ есть архангела Михаила, ликом прекрасен и власами кудряв, он и есть, больше некому.

– Ишь ты, как повернула, – покачала головой Маринка, подумала и вдруг произнесла, как отрубила:

– Не может архангел без божьего соизволения так делать, а бес может, значит, он и есть, думать нечего.

С той ночи Федор опять стал спать на лавке. Аленку он не трогал, но по всему было видно, что затаил против нее недоброе. Свекровь тоже не разговаривала с невесткой, только если по нужде, и то с надрывом. И только Дружина Шихов обращался со снохой, как с родной дочерью, и иногда даже называл ее Аленушкой.

Однажды он спросил Аленку, не хочет ли она съездить в Усолье-Тотемское посмотреть, как соль варят. Невестка, не раздумывая, согласилась.

На другой день, заложив возок и наполнив сани товаром, Дружина отправился в Тотьму, прихватив с собой и Аленку. Маринка Шихова возражала, но кто ж ее будет слушать, глупую деревенскую бабу?

Соль-Тотемская была большой пригородной деревней, стоявшей на соляных скважинах. Местные и пришлые мужики трудились на добыче рассола, поднимали его на поверхность, переливали бадьями в огромные железные црены[16] и выпаривали на огне соль.

Труд тяжкий, к тому же все скважины хозяйские: которые купцов тотемских, которые монастырские. Работные люди за свой труд в день получали кто копейку, кто две, некоторые, особо сильные и ловкие, зарабатывали алтын. С алтыном в кармане жизнь в Тотьме не худа. Без еды и вина не останешься. Если вести степенную жизнь, то и скопить денег можно.

Дружина выменял свой товар на соль, подвел Аленку к црену, рассказал как её добывают. Они уже хотели было вертаться назад, как вдруг услышали, как народ стал шептаться:

– Максимушко идет!

– Блаженный!

– Пойдемте следом, вдруг заговорит, откроет нам, сирым, всю правду.

Народ стал стекаться куда-то в сторону церкви.

– Хочешь юродивого поглядеть? – спросил Аленку Дружина.

– Страшно поди?

– Да нет, божий человек, в веригах ходит, плоть смиряет.

– В веригах, как Вассиян Тиксненский?

– Запомнила! – удовлетворенно улыбнулся в бороду Дружина, – но Вассиян-то уже успокоился, а этот жив– здоров. Народ его почитает, слова его толкует. А Максим любит туману – то напустить, иной раз так скажет, что и не поймешь, смеется или нет.

– Пойдем, батюшка, дюже мне любопытно, может, мне что скажет. Может, поможет в скорбях моих?

* * *

На Старом Посаде, на Хоробардине-горе у варниц, около храма Воскресения Христова было полно народу. Люди толкались, стараясь оттеснить друг дружку, словно боялись пропустить что-то очень важное. Прямо на снегу у входа на паперть сидел юродивый. Вместо одежды – рваная рубаха на голое тело. Сквозь нее видны тяжелые вериги, охватившие щуплое тело. Тяжелые кресты спереди и сзади соединены по оплечьям и на поясе массивными коваными пластинами. Запястья рук и ног тоже скованы. Юродивый гремел цепями, словно это был его последний час, и старался донести до окружавших слова правды.

– Бойтесь антихриста, православные, он среди нас, – нараспев кричал блаженный.

Где, же он, Максимушко? слышалось из толпы.

– Слышите? – юродивый замирал на мгновение, и вместе с ним замирала толпа. Ничего такого, только ветер подвывает из-под стрехи у церковной стены.

– Ветер, – слышалось из толпы.

– Воет, – страшным голосом завопил Максимка, – воет нечистый, худо ему, вот и воет, Господь судил ему муки кромешные за дела его черные.

– Конец света будет? – снова прокричали откуда-то сзади.

– Будет, ибо в каждом деле есть начало и конец. И только у Господа и святых угодников жизнь бесконечная. Они и будут судить нас, грешных.

– Скажи, Максимушко, спасется кто от неминучей гибели?

– Спасутся немногие, праведники, и то не все.

– Сам-то спасешься?

– Да разве ж обо мне речь?

– Так как же, гореть в аду поди страшно?

– Мне ничего не страшно, я за дело Божье страдаю, кровью цепи мои омыты, язвы на мне, как у Господа на Голгофе.

– Свят, свят! – крестились жители и пятились в сторону, уступая место другим любопытным.

Дружина с Аленкой не сразу, но приблизились к юродивому. Их поразил внешний вид божьего человека, черные пятки ног, коросты и язвы на теле. При всем этом дурно от Максимки не пахло, никакого духа смердящего.

Вот что значит истинная святость!

– Скажи, Максимушко, а может нечистый по ночам являться? – крикнула юродивому Аленка.

Максим повернул голову, разглядел молодуху.

– Поди сюда, грешная баба!

Аленка приблизилась, стояла в двух шагах от блаженного.

– Вижу, черно у тебя на душе, от горя черно, – вдруг сказал Максим, – вся ты в грехе своем, с головы до пят.

Стоящие вокруг отшатнулись от Аленки.

– Спасусь ли, провидец, скажи, не томи?

– Нет тебе спасения, кроме как идти в монастырь.

– В монастырь? – Аленка от неожиданности оробела.

– Туда тебе прямая дорога, вон она, – крикнул Максим, махнув рукой в сторону Суморина монастыря, отвернулся от Аленки, словно судьба ее уже состоялась.

Молодуха заплакала, Дружина отвел ее в сторону.

– Недоброе напророчил тебе Максимка.

– Почему же? – Аленка вытерла слезы, – в обители тоже люди живут, отдам и я жизнь свою Господу, раз уж мне так на роду написано.

– Передумай, куда тебе в твои годы в монастырь?

– Нет, мне блаженный глаза открыл, туда мне дорога, там мужа супостата нет и не будет, и святым я смогу ежедень молиться. Может быть, откроется мне тогда, кто это приходил во сне.

Обратной дорогой до Павлецова они сначала молчали, потом Дружина, будто что-то вспомнив, стал рассказывать Аленке, что сначала Максимка служил при церкви, рукоположен был в священство. Звали его тогда Максим Попов Макарьев сын. Потом по прошествии лет вдруг впал в юродство, надел рубище, вериги и стал кликушествовать.

Сначала люди его сторонились: что такое, сумасшедший поп-расстрига, а потом стали прислушиваться, и многое из того, что говорил Максимка, сбылось. «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное».

На Руси человек, презревший богатство ради веры, рано или поздно признавался окружающими «божьим». Юродство было в чести. А если юродивый к тому же и прозорливец, то к нему не грех и за советом прийти и просто речи послушать. Юродивых не гнали с паперти, хотя те частенько говорили не то, что хотелось бы священству. Но именно за это их и любили простые прихожане.

– Батюшка, а давно Максимка юродствует?

– Давно, слышал я, что неспроста он рубище надел, а по причине.

– Расскажи?

– Когда-то, лет поди пятнадцать назад, а может, и поболее, проходили тут черкасы с воровскими казаками. Грабежом брали деревни, никого не щадили. Сказывают, в то разорение сгинула семья и у Максима Попова, с тех пор он и стал юродствовать.

– Он вправду Божий человек?

– Все мы божьи.

– Не все, батюшка, Федька мой хуже сотоны, не мочно мне с ним дальше жить. Ты уж не замай, отвези меня в монастырь, я и вправду постригчись хочу.

– Нельзя тебе при живом-то муже.

– Так ведь нет мне с ним жизни.

Дружина оглянулся на Аленку, в глазах его была жалость.

За разговором время прошло незаметно, вот уже и речка Царева, а там рядом и Павлецово. В доме у Шиховых были гости. Приехала мать Аленки с родичами, проведать, как дела у молодухи.

Аленка, не долго думая, сразу же и заявила ей, что хочет постричься в монастырь.

– Чего это ты удумала? – всплеснула руками мать, – я жду не дождусь внуков, а она в монастырь!

– Мне юродивый Максим присоветовал.

– Вот еще, не дело какое, Максимка-то чай, безумен.

– Он, Божий человек, его устами Господь волю свою вершит.

– Ох-ти, мне да тошнешенько, – в голос зарыдала мать Аленки, – что вы, недруги с дочерью моей учинили, я вам ее отдавала веселой и румяной, а теперь что?

– Ведомо мне учинилось, что завтра к Воскресенской церкви приедет игумен Спасо-Суморина монастыря Галактион, – сказал Дружина Шихов. Погост отсюда недалече, две версты всего, надобно к нему, он все и решит.

– Вот-вот, – встряла в разговор Маринка Шихова, – вразумит дщерь твою непутевую, как против мужа законного бунтовать.

– Сам-то Федор где? – спросила мать Аленки.

– Третий день в Тотьме на братчине у кого-то гуляет.

– Ну и ну, – покачала головой гостья, – видать, и вправду непутёвый попался.

– По себе не суди, – закричала на сватью Маринка Шихова, – к моему сыну ведьмы по ночам не ходят, а к твоей – сам нечистый зачастил.

– Да тьфу, какой нечистый, это архангел Михаил ее охраняет от твоего супостата. Знаем ведь, слаб твой Федька по мужицкой-то части, только волю рукам давать и горазд да содом учинять.

– Хватит орать, – поднялся с лавки Дружина Шихов, сказано – сделано. Завтра все вместе поедем к церкве на Погост, там и решим.

* * *

Федор Шихов третий день проживал в тотемском кабаке. Выпьет, закусит, снова выпьет, знакомцев встретит, кто с реки с Сухоны, кто с деревень, с ними пить веселее. Как силы оставят, на лавку в дальней горенке и спать, а с утра снова за хмельное. Он сразу по приходу сюда отдал целовальнику «через»[17], чтобы по пьяному делу не потерять. Кабацкий голова божился, что сохранит. Все, что не будет пропито и проедено, потом даст хозяину и в тратах полный отчет сделает.

На третий день в кабак пришел тот, кого Федька так долго ждал.

Семка Кривой был в Тотьме известен, многие боялись бывшего разбойника, но было много и таких, кто нуждался в Семкиных услугах, особенно по части дел, про которые громко говорить не следовало. Семка все понимал, назначал цену и, если сходились, брал половину вперед, и уж будьте уверены, все делал по уговору.

Федор в последней надежде решил обратиться к Кривому.

Целовальник что-то сказал разбойнику, тот покосился на хмельного мужичка, сел рядом за стол, выпил кружку браги и спросил:

– Ты что ли ждешь меня третий день?

– Я.

– Что за надобность такая?

– Знахарка с Усолья на тебя указала, что помочь можешь.

– А что, Глашка не помогла?

– Да я не про то.

– Так про что же?

– С жонкой моей Аленкой разлад у меня приключился. Скоро полгода, как толком вместе не живали.

– Что так?

– Не знаю как и сказать тебе, сон ей был, что будто бы нечистый приходил для блудного дела.

– Хорошенькое дело, а она что же?

– Говорила, что не знает, было чего или нет, потому как во сне.

– Надо выпороть ее, и все дела.

– Порол, только хуже стало, баба она у меня с характером, не хочет теперь никакой близости.

– Ты что, ее спрашиваешь? За уздцы и в стойло, и нечего с ними разговаривать.

– Так и делал.

– И что же?

– Терпит, слезы льет.

– Так это дело обычное.

– Я не про то сейчас говорю. Не может она понести от меня, а без ребятёнка это не жизнь, матушка гневается, тятя серчает.

– Может, не тебе к знахарке надо идти, а ей?

– Не пойдет ни за что. Совсем последнее время без ума. К матери своей убегала на Печеньгское Устье.

– Из самой Тотьмы?

– Из Павлецова.

– По зиме? Так не близко, как и не замерзла по дороге? А если бы волки или лихие люди? Мне бы на пути одинокая жонка повстречалась, я бы не пропустил.

– Подвезли ее в санях, обошлось.

– Ну так что от меня хочешь?

– Знахарка сказала, что ты по бабской части большой ходок.

– И что?

– Я бы тебе ее привел для хорошего дела, ты бы ее оприходовал, как умеешь, глядишь, и понесет баба. Никто ни о чем не догадается, она же мужняя жена. А как родит, так, думаю, все у нас переменится. Я тебе заплачу.

– Рубля не пожалеешь?

– Нет.

– Ну тогда бьем по рукам. Вези ее в Тотьму на неделе. Я буду тут. Ничего ей не говори. Придешь к знахарке, она все устроит, а там уж я знаю, что делать. Не пужайся, верну тебе бабу тихой и послушной и, думаю, что с приплодом. Знахарка зелье такое готовит, пьешь и молодеешь. И бабам это зелье пользительное для того, чтобы очреватеть.

– Я ей давал какую-то травку толченую, не помогло.

– Значит, не в ней дело, а в тебе. Зелье проверенное. Ну тогда тем более вези свою жонку. Как, говоришь, звать её?

– Аленка Шихова.

– Собою лепа?

– Красота при ней.

Они ударили по рукам, целовальник принес еще хмельного, и очнулся Федор только следующим утром.

Кабацкий голова оказался человеком слова. Все расписал до полушки, что с Федора получить следовало, прибавил за постой коня с возком, за сено. Вышла полтина[18] денег. Немало, половина годового оброка с середнего двора. Но дело дороже.

Федор запряг лошадь и погнал домой.

Изба была на засове и приперта батогом. Значит, нет в доме никого. Соседи крикнули через тын:

– Ваши на Погост уехали к церкви.

Там сей день игумен из Суморина монастыря приехал, потащились всей гурьбой туда.

– Что еще за гурьба? – не понял Федор.

– Да теща твоя с родичами приехала с Усть-Печеньги. Вчера рядили, крик стоял, что в лесу летней ночью.

– Про что кричали, не знаешь?

– Как не знать, жонка твоя в монастырь собралась от живого мужа. Видать, Федор, плохо ты ее обихаживаешь.

– Сейчас плети за такие слова отведаешь, – огрызнулся Федор.

– Не замай, оглоблей прилетит поперек хребта, сразу поймешь, когда можно лаять, когда нет.

– Ладно вам, я вгорячах, – примирительно буркнул Федор, – давно уехали?

– С утра самого, того гляди скоро вернутся.

Федор поворотил сани и, хлестнув коня, помчался в сторону Воскресенского погоста. Мысли наперегонки бежали вместе с санями:

«А ну как игумен постриг разрешит? Что тогда? Что, если она ему скажет, что муж сплоховал, не может дитя зачать? Кто ей поверит? А если вдруг поверят?

Скажет, что бил я ее, содомским грехом искушал, что убегала она. Мать ее и родичи с Усть-Печеньги подтвердят хоть под присягой, хоть на Евангелии. Выходит, добьется она развода, и ему, Федору Шихову, до конца дней насмешки слушать!

Нельзя этого допустить ни в коем разе!»

На Погосте он остановил первого встречного и спросил, где игумен?

– У батюшки они, паужна[19] сейчас.

– А Шиховы не там?

– Дружина-то? Тоже там, дело у них до игумена, дожидаются в очередь. Не одни они с делами, всем игумен Галактион надобен.

«Ну ладно, значит, успел», – подумал Федор и направил сани к поповскому дому.

* * *

Игумен Спасо-Суморина монастыря Галактион после литургии и обеда принимал просителей. Нечасто церковный начальник бывал в деревенском приходе, и желающих челом бить было немало, понаехали со всей округи. Шиховы среди этой толпы были самой многочисленной группой. Дружина держался особняком, смотрел свысока, соблюдал достоинство. Аленка с матерью и родней, наоборот, выглядели понуро и подавлено. Зато Маринка Шихова, казалось, не скрывала радости. Она уже все обдумала. Если разрешит игумен постриг, надо будет Феде давать развод блудливой жонке. А то, что она блудит с нечистым, Маринка не сомневалась.

«Разведеной мужик все равно, что холостой, жених. Конечно, вдовец было бы лучше, но разве возьмет какая хворь эту Аленку, вон сидит, по сторонам озирается, такую палкой не перешибешь».

Монастырский служка выглянул из дверей, махнул Дружине рукой, дескать, заходите. Шиховы и родня ввалились в горницу толпой, поклонились игумену.

– Сказывай, что привело вас сюда, все без утайки.

– Да вот, дело какое, – Дружина мял в руках шапку, – сноха моя Аленка надумала в монастырь постричься, хочет дозволения спросить.

– А что так, увечна что ли, хворь какая, али еще что?

– Да она сама скажет.

Дружина жестом приказал Аленке выйти вперед и говорить. Она подошла к игумену, приложилась к руке и, не поднимая головы, начала:

– Мочи моей нету больше жить с этим Федькой. Не люб он мне, противен, видеть его не могу.

– Отчего же? Жена должна уважать мужа своего, ибо венчана во-первых она ему, а уж потом он ей.

– Бил он ее, – поклонившись игумену, начала говорить мать Аленки, – смертным боем и содомским грехом сильничал.

– Правду говорит? – нахмурился Галактион.

– Истинную правду, – Аленкина мать перекрестилась.

– Лжа это, напраслина, – заорала со своей стороны Маринка Шихова, – ты, батюшка, спроси ее, пошто Федюша осерчал, не вдруг же?

– Говори, грешная, чем мужа обидела? – спросил Аленку Галактион.

– Сон рассказала, батюшка.

– Какой еще сон?

– Про кудрявого молодца.

– Так тебе что, молодец приснился?

– Да, батюшка.

– Единожды?

– Нет, приходил он ко мне во сне многажды, целовал меня, ласками разными ласкал, и было мне с ним хорошо очень.

– Э, – пригладив бороду, заметил игумен, – тут, знать, дело мирское, плох, видать, муж, коли такие сны жена видит.

– Так она, батюшка, тебе главное не сказала! – завопила Маринка Шихова, – ночной-от гость – сам нечистый.

– Да ну? – перекрестился Галактион.

– Истинно говорю, как на исповеди, готова крест целовать!

– Так тут и есть исповедь, только не тайная, – громогласно провозгласил игумен, – что скажешь, грешная?

Аленка подняла глаза на монаха, тот поневоле залюбовался красотой молодой, еще не рожавшей бабы.

– Скажу, что не знаю я, кто это был, только ничего плохого он мне не сделал. Люди бают, что, может, это архангел Михаил?

– На слушай ты ее, батюшка, – снова заголосила Маринка Шихова, – все ложь, нечистый это, все знают, что он.

Игумен был явно смущен таким поворотом дела.

– А муж твой где?

– Четвертой день дома не ночует, не знамо где, – ответила Аленка.

– Ложно, – замотала головой Маринка, – в Тотьме он, по делам уехал.

В это время дверь в горницу отворилась, и туда бочком протиснулся Федор.

– Да вот же он, сынок, – обрадовалась Маринка, – вернулся.

– Правду ли говорит твоя жонка насчет нечистого? – спросил игумен.

Федор хотел было сказать, что она возводит на себя напраслину, что он по-прежнему любит ее. Хотел сказать, что сглазила нечистая сила его, а не Аленку, и потому ничего у него с женой не выходит по-людски, только лихостью и содомом, какие уж от этого дети. Но вместо этого язык словно в другую сторону повернулся.

– Истинно говорит, клянусь крестом православным, – ответил Федор и широко перекрестился, – хворая она, блажная, я в Тотьме был у знающих людей, сказали, плоть смирять ее надлежит, другого средства нет.

– Кто ж тебе это сказал? – поинтересовался игумен?

– Максимка-юродивый, что на Усолье-Тотемском живет, – соврал Федор.

– Максимка в смирении знает толк, – покачав головой, сказал Галактион, – ежели так, то дозволяю тебе смирять твою жену железами. От них все черти врассыпную бегут, неспроста Максимка с себя железа не снимает.

Игумен повернулся к Аленке:

– В пострижении тебе отказ даю, молода ты еще, детей должна рожать, мужа почитать, а дабы нечистый к тебе больше не заглядывал, накладываю на тебя епитимию молиться десять ден Господу о прощении, закованной в железа, а на ночь держать тебя в чулане на шейной цепи. Это против нечистого верное средство.

– Батюшка, смилуйся, не погуби, – зарыдала Аленка.

Шиховы пораженно молчали.

– Ну что же, благодарим покорно, – первая нарушила тишину Маринка, – пора и честь знать, до дому ехать, вон народу еще сколько охочего до батюшки сидит.

На другой день Федор самолично съездил к кузнецу, приобрел кандальный наряд. Кузнец оковал Аленке руки. В чулане к столбу прикрутили кованый штырь, к нему прикрепили цепь с ошейником. Вечером Федор лично надевал его на шею несчастной Аленке и запирал на тяжелый замок. Спать она могла только сидя, да и спала ли вообще, неизвестно.

Ее мать с родичами отправились восвояси, епитимия – дело Божье, никому мешаться не след. Те повиновались и уехали назад в Усть-Печеньгу.

Через неделю молодуху стало жалко даже Маринке Шиховой.

– Ты, Федор, с бабой-то не крутенько ли завернул? Совсем худо ей, с лица спала, не ест ничего, как бы какого лиха не учинилось?

– Дело, конечно, твое, – как бы между прочим сказал Федору за столом Дружина, – я против епитимии не властен, но на ночь к столбу приковывать, словно татя-душегубца, ей богу, не надо. Плохо ей и так.

– Ужо умнее будет, – довольно отвечал Федор, – епитимию отбудет от срока до срока, потом в Тотьму повезу ее к знахарке, есть верное средство, чтобы понесла. Дурь-то сразу пройдет!

* * *

По прошествии десяти дней кузнец из соседней деревни снова приехал в Павлецово, освободил Аленку от цепей. Что пережила она за это время, никто знать не мог, но даже Маринка Шихова заметила, что сноха стала нелюдимой, все время что-то шептала и крестилась на иконы.

«Помогает, – решила Маринка, – Господь не оставил грешную душу»!

– Матушка, завтра повезу жену в Тотьму к знахарке, – сказал на третий день после снятия епитимии Федор.

– Поезжай с Богом, сынку, пущай она расстарается, по всему видать, отступился нечистый от Аленки, самое бы время ей забеременеть.

– Для того и едем, знахарка обещала верное средство.

Аленка не противилась этой поездке, ей было все равно. Скажут пить зелье – станет пить, и мужу будет покорна, лишь бы не бил и снова на цепь не сажал.

К знахарке приехали в полдень.

– Вот она, Аленка, жонка моя грешная, – представил жену Федор.

– Вижу, что грешна, покорность ее вижу, но это снаружи, внутри у нее против тебя огонь, – так и знай, – оглядев Аленку, заметила знахарка.

– Оставляю ее на три дня, как уговор был, ты уж тут порадей, – сказал Федор, – а я в долгу не останусь.

Знахарка проводила его до ворот и, вернувшись, приказала Аленке:

– Раздевайся.

– Совсем? – взглянула на нее несчастная молодуха, она подумала, что ее снова станут бить.

– Рубашку исподнюю оставь, – приказала знахарка.

Аленка покорно сняла с себя все остальное.

– Подвяжи исподку пояском, да покрепче, – сказала знахарка.

Аленка исполнила.

– А теперь руки заложи за голову.

Молодуха послушно выполнила приказание.

– Встань рядом с лавкой и стой спокойнешенько, пока я буду тебя изобихаживать.

Знахарка залезла на лавку, задрала стан рубахи и стянула его над головой Аленки веревкой. Пояс удержал исподку на талии, и молодуха оказалась по пояс голая, только голова с руками-словно в мешке. Она попробовала вырваться, но знахарка пригрозила выходить плетью.

Через некоторое время двери отворились, и в горнице появился Семка Кривой.

– Ну что, я пришел, коли звала, – сказал он, увидел обнаженную снизу молодуху, довольно ухмыльнулся, – вижу, что не зря. Ты, иди, старая, мы тут дальше без тебя.

Знахарка удалилась. Кривой схватил беспомощную Аленку и учинил с ней блуд прямо посереди избы. Он брал ее и сзади и спереди, не обращая внимания на крики. Впрочем, крики быстро превратились в тихий отчаянный стон. Но кому до этого было дело?

Закончив с Аленкой, Кривой оделся, крикнул знахарке:

– Завтра сызнова приду, коли надо.

– Надо, соколик, надо и завтра, и третьего дня.

Через час после ухода Кривого в дверь снова постучали.

– Заходи, мил человек, не побрезгуй, – сказала знахарка, провожая в горницу здорового молодого парня-молотобойца.

История повторилась и еще раз, уже вечером, с каким-то купцом. Со всех, кроме Кривого знахарка брала деньги.

– Развяжи ее, – сказал после дела купец, – на лик глянуть охота.

– Непошто глядеть, получил свое, побегай восвояси, – отрезала знахарка.

На ночь она отвела Аленку в чулан и, чтобы та не наложила на себя руки, привязала ее к кровати. Утром знахарка выпоила молодухе кружку зелья, отчего Аленка впала в слабость, снова завязала ее в мешок и принялась ждать Кривого.

– Первой-то мужик крепкий, – говорила она притихшей Аленке, – он, знаешь, скольких уже обрюхатил, не сосчитать. Он, когда на Сухоне струги купеческие грабил, ни одной девки не пропускал. Остальные тоже неплохи, так, на всякий случай, для надежности. И отвар, хоть и вонюч, но тоже надобен, он чресла расслабляет, и через это дело все скорее получится. Я ведь тебя жалею, – говорила она Аленке, – потому и в мешок определила. Незачем тебе на их смотреть, ты думай, что это муж твой, Федька. И тебе легче будет, и на душе спокойнее. Про то, что тут делала, никому не сказывай, говори только, что взварами лечилась.

Скрипнула калитка.

– Ну, давай, милушка, потерпи еще, для дела надо, не для забавы.

В горницу снова вошел Кривой.

Аленка, почуяв его запах, застонала от страха.

– Понравилось? – у хмыльнулся Семка, – ну а раз так, то не грех и повторить.

Через три дня Федор приехал к знахарке забирать жену.

– Ну что там?

– Все, как уговаривались, трое в первый день и по двое потом. От кого понесет, непонятно, Семка был первый, с ним поруха редко случается, но если ничего не выйдет в этот раз, то в следующем месяце, через неделю, как кровить перестанет, снова привезешь.

– И долго ли маяться будем?

– Пока не очреватеет. Знаешь же сам: делу время.

– Так ведь и для потехи час нужен, – съязвил Федор.

– Тебя с потехой никто не унимает, только руки не распускай, коли ребеночка хочешь, ей тепереча беречь себя надо.

Аленка вернулась в Павлецово от знахарки сама не своя. Она больше не была мужней женой. Какие-то неведомые ей люди алкали[20] ее существо без всякого спросу, будто и не живой человек, Аленка Шихова, а так, для утехи. Конечно, она понимала, что все это ради одной цели, чтобы понести ребенка. Раз Федор не может зачать, значит выбора нет. Она ведь действительно не знала, кто входил в нее, лиц их не видела, только запах. У первого крепкий, аж в нос шибает, у другого – терпкий, даже приятный, а третий без запаха вообще, ну разве что баней от него веет и веником березовым.

Старшие Шиховы ей плохого не говорили, делали вид, что нечего и не было. Два, а то и три раза в неделю по хотению Федора она ублажала его, щекотала уды языком, доводя их до состояния крайнего возбуждения. Без этого муж не мог ни войти в нее, ни выйти, как положено здоровому мужику.

Подходило время месячных. Аленка напряженно ждала, когда же начнется.

Живот у нее перед самым этим обычно сводило, а тут-ничего. Прошла неделя – чисто, другая и третья. Неужели она беременна? От кого из троих? А может, все-таки от Федора?

Сомнения стали одолевать Аленку, и чем больше она размышляла, тем хуже было у нее на душе. «Не по-христиански все это, ребенок зачат в блуде, от кого – неизвестно. Что ему потом говорить, как станет явно, что на Федора не похож, Федор-то чернявый, с острым носом, ликом узкий. А вдруг как родится курносый крепыш с русыми волосами, не оберешься позора, соседи будут пальцем тыкать и выблядком обзывать». От этих мыслей Аленка тихо сходила с ума.

* * *

– Что печалишься, душечка? – спросил невестку Дружина Шихов, посмотри, весна на дворе, капель, скоро ручейки в Цареву побегут, оттуда в Сухону, потом ледоход будет и все, зиме конец. А к следующей зиме будем ждать приплод.

– Скажи, батюшка, – спросила невестка свекра, – я вот все думаю насчет греха, молюсь ежедень святым образам, а в груди у меня тяжесть не проходит, тошно.

– Это хорошо, что тошно, так и бывает, когда молодуха ребеночка ждет.

– Я ведь не знаю, жду я его ли нет. Они же все сделали против моей воли, надругались. И ребеночек будет не от Федора, а от какого-то разбойника с реки, он три раза приходил, больше остальных.

– Так тут уж ничего не поделаешь, кому Господь судил быть отцом, тому и крест нести.

– Не поняла я, батюшка, насчет отца?

– Что непонятного, ты жена законная Федора, он твой муж перед Богом и будет тятя ребеночку долгожданному.

– Так ведь не он?

– А Господу виднее, может быть, в этом и есть Божий промысел.

Дружина помолчал, словно бы размышляя, сказать невестке что-то важное или нет.

– Ты не знаешь, но Федька мне не природный сын, а названный.

– Как же так? – всплеснула руками Аленка.

– После литовского разорения многие бабы в округе понесли от казацкого самоуправства. Мужа первого Маринки супостаты убили, осталась она с мальчишкой одна.

– С Федей?

– Нет, с Русей, Федя еще не народился. А когда стало ясно, что ее обрюхатили, и отец ребенка – казак черкасский, что сильничал ее при погроме, делать было нечего, родила, назвали Федором.

– Так вот почему Федя ни на кого из вас не похож! Как говориться, ни в мать, ни в отца, а в заезжего молодца!

– Я когда сватался к ней, Федька уже по горнице бегал. Вырастил я его, как родного, и ты вырастишь, тебе-то что, твоего чрева дитя, а уж кто отец, про то один Господь ведает.

– Значит, Федя – разбойничий сын?

– Нет, мой! Хотя характер, конечно, не наш, не Шиховых, но куда же деваться!

– А старший мальчик, Руся, что с ним?

– Он уже большенький был, когда я Маринку, свекровь твою брал, жил сначала с нами, потом, как подрос, отдельно в Криволаповской, где вы прошлым летом проживали. Руся охотником рос, все время в лесу. Если бы медведь его не задрал зимой у берлоги, было бы у меня два названных сына.

– Ах, вот оно как? – выдохнула Аленка.

– Федя к крестьянству не сподобился: ни землю пахать, ни дома строить не хочет, – продолжил сетовать Дружина Шихов. Говорить ему об этом было горько.

– Это я знаю, летом, когда еще в Криволаповской жили, сколько ни просила, почини избу, Федюша, чтобы зимовать можно было, так ничего и не сделал, – пожалилась Аленка.

Они помолчали, говорить больше было не о чем.

– Пойду-ка я, батюшка, посижу. В головушке все мысли смешались, надобно их обдумать хорошенько, – закончила разговор невестка и удалилась к себе.

Ночью, когда Федор стал приступаться к Аленке, она спросила мужа:

– А вправду, что ты разбойничий сын?

Федор не ожидал такого поворота, остолбенел.

– С чего ты взяла?

– Батюшка свекор сказал.

– Пошто?

– Как пошто, я же тоже ношу разбойничье дитя. Мне знахарка сказала, что тот, который три раза бывал, разбойник с Сухоны, думаю, от него я и понесла.

– Семка Кривой давно уже не разбойник, он у пристаней живет, говорят, присматривает за работными людишками у какого-то купца.

– Так его Семеном кличут значит! Нет, на купца он не похож, на купца третий похож, от которого баней пахнет и веником березовым, а от Семки – портянками!

– Да ты, гляжу, принюхивалась?

– А что мне было еще делать, коли меня в мешок завязали, я их в глаза не видела.

– В какой-такой мешок? – удивился Федор.

Аленка рассказала ему, как все было, как она, по пояс голая, отдавалась всем, кого приводила знахарка. Федор слушал, и вдруг она поняла, что это ему нравится. Безо всяких ласканий муж воспрял и, не дав договорить, повалил ее на кровать.

В ту ночь он долго не давал ей уснуть, все выспрашивал, как дело было у знахарки. Она отвечала без утайки, и всякий раз Федор вскипал и бросался в битву.

Утром, чуть открыв глаза, он снова стал приступаться к жене.

– Говори, потаскуха, сызнова, как тебя Семка поял?

– Не стану я больше рассказывать, срамно это, забыть хочу.

– Говори, блудница!

– Я не блудница, я невольная, меня силой брали, по твоему же наущению.

– Говори, как брали, хочу знать!

– Не скажу больше ни слова.

– Скажешь! – Федька с размаху ударил жену кулаком, она охнула и упала на постель.

– Скажешь? – зло повторил муж.

Аленка молчала.

– Ну так получай!

Он ударил ее еще раз, потом другой, третий и, чем больше бил, тем больше расходился. Она не кричала, терпела молча, защищалась руками.

– Все, хватит с тебя, – бросил Федор, оделся и вышел из горницы. Она слышала, как он вскочил на коня и куда – то ускакал. Отец что-то кричал ему вслед.

Аленка лежала на кровати, и из глаз ее лились слезы. «Сколько же можно терпеть это, нет мучениям конца и краю! Что остается: в прорубь или в петлю? Страшно! А терпеть побои и постылого мужа не страшно?»

На какое-то мгновенье она забылась. В кратком мятежном сне снова увидела его, того кудрявого молодца, который приходил к ней, и с которого начались все эти страдания.

«Плохо тебе с этим дураком? – вопрошал кудрявый, – а ты возьми нож, разрежь путы, и будешь свободна».

Она проснулась от скрипа ворот. Дружина Шихов с Маринкой поехали куда-то по делам. Она выглянула из полутемной избы на свет. Было солнечно и тепло, с крыш снова свисали сосульки, но теперь они уже не замерзали на холодном ветру, как в феврале, а весело роняли капли воды на землю, приближая весну.

Она, простоволосая, в одной исподней рубахе вышла на двор, хотела порадоваться солнцу, подняла голову к небу, но ничего не увидела, кроме слепящего света. Опустила глаза вниз на свои синие в кровавых подтеках руки, пришла в ужас и тихо побрела назад, влачить свою горькую бабью долю.

Неожиданно ей вспомнились слова кудрявого соблазнителя из последнего сна. «Возьми нож и разрежь путы». Она осмотрелась по сторонам, увидела воткнутый Дружиной в угол дома большой нож. Хозяин с его помощью чинил конскую сбрую. Недолго думая, она схватила клинок и что было силы полоснула себе по горлу.

Весенний сугроб на дворе Дружины Шихова окрасился кровью. Аленка, распластавшись, лежала на снегу, неловко повернув голову, и смотрела куда– то вдаль безжизненными голубыми глазами…

Старшие Шиховы вернулись домой после полудня. Пока Дружина возился у саней, Маринка вошла в дом и принялась по привычке громко кликать невестку.

– Есть кто-нибудь живой? Куда подевалась, ленивое отродье? Стол не собран, хлеб не нарезан. Что за баба такая, непутевая!

А в избе тихо, как будто никого нет.

– Аленка, где ты, бесстыжая душа? Никого. Странно.

Маринка заглянула в малую горенку, где жили молодые, кругом беспорядок, постель смята так, как будто прошел погром. Аленки нет.

Маринка вышла на двор, крикнула мужу:

– Посмотри, не ушла ли к соседям, нет ее нигде дома.

– Сейчас гляну, – неторопливо сказал Дружина, зашел за угол дома и в ужасе повернул обратно.

– Маринка, беги сюда скорее, тут она!

– На сеновале что ли с кем? – игриво спросила жена.

– Погоди глумиться, беда у нас однако.

Они подошли к телу молодухи.

– Жива? – осторожно спросила Маринка.

– Не ведаю, крови-то смотри сколько!

– Чем это она?

– Как чем, вот и нож.

– Твой?

– Чей же еще?

– Тебя же и обвинят. Надо ее схоронить потихоньку, скажем всем: убёгла и, наверное, утопилась.

– Что ты несешь, дура-баба! – Дружина в сердцах замахнулся на жену конской плетью, – надобно на Погост ехать, сообщать волостному судейке о мертвом теле.

– Федя-то узнает, расстроится! – пустила слезу Маринка.

– Моя бы воля, убил бы я твоего Федю, – сказал Дружина и погнал коня докладывать волостному начальству. Он второй раз за короткий срок сказал жене «твоего», как бы отстраняясь от дел, которые натворил его названный сын.

Под вечер приехали представители власти, провели осмотр тела, забрали Аленку в Тотьму.

На следующий день к расследованию подключился сам воевода Иван Францбеков. Он лично осмотрел тело и приказал задержать Дружину Шихова, а всех родственников допросить. Федя, который в то утро сидел в кабаке, был вне подозрений. Маринку Шихову много народу видело в рядах на рынке. Ее, громкоголосую бабу, легко было заметить. А вот Дружина, который дремал в санях более трех часов, поначалу никак оправдаться не мог.

«Может, он жонку свою оставил на рынке, а сам назад, порезал сноху и обратно, как будто бы ничего и не было,» – сомневался подьячий из Тотемской съезжей избы.

Дружину заперли в темницу вместе с татями. Тотчас прошел слушок, что мужик-то душегубец, махнет ножом – и нет человека, с таким надобно поосторожнее, и кулаки у Дружины крестьянские, не воровским тонким пальчикам чета, ударит – убьет насмерть.

Воевода отписал в Москву грамоту насчет этого дела. А сам распорядился допросить накрепко крестьянишек окрестных деревень верст на десять в округе и больше, не слышал ли кто чего, не знает ли про смертоубийство? Отдельно было велено выспрашивать, не учинялись ли Аленке какие-либо притеснения от мужа или родичей.

Мертвое тело выдали матери покойной.

«Куда Аленку везти хоронить? Везде откажут в отпевании, нельзя, самоубийство – великий грех».

И тут убитая горем женщина вспомнила про попа на Воскресенском погосте, у которого в дому игумен просителей принимал, Аленка говорила ей, что батюшка хороший.

«Может, сжалится, похоронит горемычную у церкви Божией и отпоет, как заведено, ведь никто не знает, откуда ей смерть приключилась, была ли корысть в смертоубийстве или нет».

Деревенский поп положенный в таком случае посул не принял, отпел бедную молодуху бесплатно, как невинно убиенную, и разрешил похоронить в церковной ограде с краешку. Крест поставили невысокий, неприметный. Пройдет пара лет, и забудется, что смерть Аленкина была без причастия, непонятно по чьей воле.

Кое-кто из прихожан осуждал батюшку, но большинство судило так: «Коли есть сомнение в чем-то, пусть будет указ сверху, а коли нету указу, все сделать по-тихому надлежит. Покойница зла никому не сделала. Пусть и лежит с Богом в ограде».

Несмотря на усилия сыскных людишек, следствие не смогло найти виноватого: никто ничего не видел и не слышал. Один мужик вспомнил, что шла как-то Аленка к матери в Устье-Печенгское, и он ее подвозил до деревни. Так что это за грех? О том, что жаловалась тогда Аленка на мужа, он тоже не сказал.

Соседи по деревне Оська Андреев с сыновьями крест целовали, что никакого худа не видывали и ничего слыхом не слыхали.

Сыскные, конечно, знали, что на соседском деле головою выдачи нет, и правду узнать можно только под пыткой. Но пытать без должного повода было некого. Даже Дружина Шихов, как выяснилось, никуда не уезжал с торга, спал в санях, нашелся тому свидетель, и не один. Выходит, не виноват он.

Однако до ответа из Москвы воевода решил не выпускать старшего Шихова. Тот бил челом, что вины его нет, сетовал на то, что не сможет вспахать и засеять землю, не помогло. Взрослый сын есть, – говорили ему, – пусть он и пашет.

И тут Дружину осенило. Он объявил явку о чем-то важном.

«Ну, наконец, что-то вспомнил», – подумали на Съезжей.

– Надлежит допросить по делу игумена Галактиона, – доложил Дружина подьячему, – он знает, почему Аленка руки на себя наложила.

Послали за игуменом, дело важное!

– Правда ли, что покойная молодуха у тебя на исповеди была перед самой кончиной?

– Не так, что бы так, – загадочно произнес Галактион, – но была.

– Что-то сказать хотела, или, может, о чем спросить? – поинтересовался сыскной.

– Это тайное, – начал было игумен.

– Так дело-то государево, смертоубийство, ждем грамоту из Москвы, а вдруг запросят всех туда и тебя тоже!

– Мне не мочно ехать такую даль никак, – сразу же переменил мнение Галактион, – раз дело государево, скажу.

Хотела покойница в монастырь постригчись. Но я отказал ей.

– За младостию лет?

– Не токмо, но и не без этого.

– За что же еще?

– Смутила она меня зело.

– Чем же, батюшка, можно монаха смутить молодухе?

– Словом лукавым.

– Скажи уже, не томи.

– Скажу, раз так. Говорила Аленка эта, что жить ей с мужем нельзя никак, потому что живет она с нечистым!

Подьячий оторопел от неожиданности. Дело принимало совсем другой оборот. Кто же не слышал историй, как нечистая сила к девкам и молодым бабам льнет. Думали сказки, нет – правда.

Игумена отпустили, Дружине сделали послабление, стали разрешать выходить на двор на солнце греться, в баню сходить раз в десять ден. Ждали указа из Москвы.

* * *

В начале августа наконец-то пришла грамота из стольного града. Дружина Шихов был освобожден из-под стражи, как невиновный, смерть Аленки было приказано считать самоубийством. На том и делу конец. Про нечистого, был он, или не был – никто и не вспомнил.

Дружина вернулся домой в Павлецово и не поверил глазам. Пашни были не паханы, жито не сеяно, а двор стоял пустой.

– Где же наши, куда подевались? – спросил Дружина соседей.

– Так нет их, уже давно, съехали назад в свою деревню Криволаповскую, еще снег не сошел, так и сволочились со всем скарбом.

Шихов покачал головой. Семейство, конечно, не могло знать, что его отпустят со Съезжей после смертоубийства снохи. Он-хозяин дома, с него и спрос. Такое бывало нечасто, чтобы вот так выйти подчистую после такого страшного дела. Он никого не винил, съехали, значит, была нужда.

Дружина обошел двор. Нежилой дом выглядел уныло, все здесь как будто умерло вместе с Аленкой.

Шихов пришел на то место, где обнаружил бездыханное тело снохи, и увидел мелкие цветочки, покрывшие землю. Никогда тут цветов не росло. Дружина поёжился и вдруг заметил на коньке дома черную птицу. Ворон! А может нет? Может, это нечистый превратился в черную птицу и караулит место своего злодеяния. Ворон – птица лесная, редко, когда к людям залетает.

Дружина зашел в дом. Неуютно, какие-то звуки, запах нежилого. Сзади его хлопнула дверь, как будто ее кто-то закрыл. Шихов пнул ногой, дверь отворилась, не заперта. Больше в доме он находиться не мог. Он чувствовал чей– то взгляд, кто-то следил за ним из каждого угла, шептался за спиной и скрипел половицами.

Шихов поспешил на улицу, увидел солнце. На сердце отлегло.

Но как жить теперь в этом доме? Нечистый, который свел в могилу Аленку, скорее всего никуда не делся, он тут и теперь ищет другую жертву. Не поэтому ли Маринка с сыном бежали отсюда без оглядки?

Ворон на крыше дома издал крик, как будто бы прогонял Дружину из своих вотчин.

«Ах, вот ты как!» – Шихов схватил камень и запустил им в черную птицу. Та даже пером не пошевелила, хотя камень пролетел совсем рядом.

«Вот оно что?» – подумал Дружина, – любая птица камня страшится, а эта нет, значит, не птица это, а одно обличие! И словно бы в подтверждение его мыслей ворон спокойно спустился на двор и принялся вышагивать как раз там, где умерла Аленка.

«Ужо я тебя», – подумал Дружина. Он схватил огниво, выбил искру и подпалил пук старой соломы. Солома светилась факелом, и Шихову показалось, что в пламени огня плясали черти.

Он кинул горящую солому на повить[21], стал наблюдать, как разгорается огонь. Совсем скоро стало жарко, пламя забралось под крышу, изо всех щелей пошел дым.

Дружина, пятясь назад, отошел к забору, со стороны соседей бежали дети Оськи Андреева.

– Пожар, пожар!

Ветер был к лесу, и дом Дружины Шихова сгорел, не затронув соседников.

Хозяин долго смотрел на пепелище, потом повернулся и побрел прочь от проклятого места.

– Вернешься? – спросил его сосед.

– Нет, ни к чему.

Вскоре Дружина Шихов переселился по соседству в починок Горбенцово и стал, как прежде, заниматься крестьянским хозяйством. Жена Маринка, жившая все то время с сыном в деревне Криволаповской, вернулась к мужу и поведала, что бежали они из Павлецова без оглядки от ужаса, который внушал им дом, где случилось самоубийство.

Федька вскоре покинул родителей и с ватагой таких же, как и он, отправился вниз по Сухоне сначала к Архангельскому городу, а потом морским путем дальше в Сибирь. Больше о нем старшие Шиховы не слыхали.

Деревня Павлецово после тех событий запустела. Андреевы тоже переехали в другое место, и уже через пятьдесят лет Павлецово в писцовых книгах значилось пустошью. Потом название и вовсе затерялось. Точное место, где когда-то была деревня, теперь не найти.

Сейчас в тех местах поля и леса. Местные жители часто видят там огромного ворона, который внимательно смотрит на проезжающих и проходящих с высокой ели. Невдомек людям, что, может быть, зорким глазом птицы следит за ними сам нечистый и ждет, наверное, новую жертву…