Татьяна Ивановна подумала, достала еще лист и дописала: «Мне все это время было с ним хорошо и надежно, я ни о чем не жалею. Он был настоящий русский хозяин, у нас был крепкий дом, родилось двое сыновей, теперь вот у меня внучки и правнук. Юры уже нет с нами, но в семье память об отце и деде свято чтут. Именно поэтому я так долго не хотела говорить про Рубцова. Юрию Сергеевичу это бы не понравилось. Хочу сказать и про Колю Переляева. Он ехал ко мне со службы, но по дороге узнал, что я уже живу с Решетовым, обиделся и повернул с полпути, мне потом это знакомая рассказывала, которая, собственно, ему все и передала. Жаль Колю, я перед ним, наверное, виновата, но любви у меня к нему не было».

Письмо запечатано и отправлено, Татьяна Ивановна ждет звонка из Вологды. Научный руководитель должен позвонить, что-то, наверное, уточнить.

Через пару дней, вечером, звонок телефона, Вологда. «Здравствуйте, Татьяна Ивановна!» Но разговор, к ее удивлению, пошел о другом:

– Некоторые исследователи сомневаются в достоверности воспоминаний вашей сестры Ольги о приездах в Космово Рубцова после демобилизации. Я бы хотел уточнить несколько фактов.

– Ольга Ивановна сама точно дат не помнит, – заступилась за среднюю сестру Татьяна Ивановна, – мы с ней обсуждали этот момент и решили, что в книгах врут, когда пишут, что Рубцов приезжал осенью 1959 года, сразу же после демобилизации. Ольга хорошо помнит, что было лето, она в отпуске гостила у матери. Вот что она рассказывает: «Играли в лапту, вдруг на дороге останавливается грузовик. Из него выглянул молодой человек и спрашивает: „Есть ли кто из Агафоновых?“ Я подошла. Конечно, ни о чем этот парень мне не напомнил, наша мимолетная встреча в общежитии в августе 1954 года была забыта. Я пригласила его в дом. Мама, конечно, узнала Рубцова, принялась хлопотать, угощать его чаем из самовара, о чем-то с ним говорила. Придя после дойки, я помогала матери, заменяла ее на работе; его уже не застала». Из рассказа сестры следует, что это случилось в 1960 году. На следующее лето она в деревне не была, жила в Москве. Мама долго скрывала от меня этот приезд, она чувствовала сердцем, что допустить нашей встречи нельзя, и уговорила Рубцова уехать немедленно. Мама берегла мою семью. Может быть, Николай узнал, что моим мужем стал его мимолетный знакомый – шофер Юрий, когда-то подвозивший Рубцова до Вологды, и решил, что он будет помехой в наших отношениях. Точно я не не знаю. Думаю, что он очень хотел меня увидеть, и только авторитет мамы уберег от этой встречи.

– Да, – отвечал научный руководитель, – теперь все становится на свои места. Другой приезд в Космово сомнений не вызывает, было это, судя по всему, в июле 1962 года. Известно, что с 20 июля Николай Рубцов находился в Николе, где встречался в друзьями юности по детдому и школе. В те же дни он возобновляет знакомство с Генриеттой Меньшиковой. Они гуляют, вспоминают детдом, голодные военные годы, завязывают отношения. В ту поездку у Николая была с собой первая книжка стихов «Волны и скалы». Он читал из нее произведения, пел песни на свои стихи, играл на гармошке. 28 июля он на пароходе уехал из Усть-Толшмы и через несколько часов неожиданно сошел на пристани Шуйское.

– Он шел огородами, – подхватила Татьяна Ивановна, – мне потом мать рассказывала, она его еще спрашивала, зачем, а он отвечал: чтобы разговоров меньше было. Меня в Шуйском не было, в деревне опять гостила сестра Ольга. Этот приезд Рубцова она помнит лучше и по моей просьбе написала воспоминания. Но все дело в том, что он приезжал не 28, а 18 июля.

– Подождите, – ответил собеседник, – я читал и про день рождения, и о том, как ходили искать продавца, чтобы купить бутылку вина и конфет, и о том, как восхищался Николай ромашковым полем, а Ольга смеялась над ним, не понимая, как можно в ромашках находить красоту. Но почему 18 июля?

– Ольга до 1962 года не знала точную дату своего рождения. Ее записали по выходу из роддома 28 числом, а на самом деле – на 10 дней раньше.

– Вы понимаете, ведь это принципиально меняет ситуацию. Рубцов едет в Николу и завязывает отношения не до, а после визита в Космово, когда ему стало понятно, что надежды на возврат отношений с вами нет!

– Между прочим, – перебила Татьяна Ивановна, он дарил Ольге книжку «Волны и скалы», но она не взяла, не увлекалась поэзией, да и одна у Рубцова всего книжка была: пожалела – вдруг потребуется ему самому.

– Как же она оказалась права, ведь именно благодаря наличию этой книжки Николая Рубцова признают как поэта и принимают, несмотря на скромные результаты экзаменов, в Литературный институт. А если бы книжка была подарена, что бы тогда Рубцов предъявил на собеседовании в начале августа 1962 года? Получается, что Ольга Ивановна из-за своей нелюбви к поэзии поучаствовала в судьбе великого поэта. Трудно представить, как бы сложилось поэтическое будущее Рубцова, если бы он тогда не поступил в Литературный институт. Но что об этом гадать, поступил же!

– Послушайте, – вспомнила Татьяна Ивановна, – я точно и не помню, но почему вы утверждаете, что дело было в 1962 году? В книгах о Рубцове написано, что он приезжал в 1963-м. Да и сестра помнит, что он рассказывал об учебе, которая идет «со скрипом», о том, что перевелся из Ленинграда в Москву и учится в Литературном институте.

– Давайте разберемся! Лето 1963 года Рубцов провел в Николе. В это время он уже сожительствует с Гетой Меньшиковой и имеет от нее девочку Лену, которую признает своей дочерью. Он не работает физически и не имеет денег даже на то, чтобы выехать осенью на учебу в Москву. Но это был великий период в жизни поэта: написаны некоторые из его лучших стихов, поэт искренне хочет наладить совместную с Генриеттой жизнь. С трудом верится, чтобы он, уже почувствовавший вкус богемной жизни в Москве и понимающий свое значение в мире поэзии, вдруг согласился стать Колькой Рубцовым, как называет его Ольга, предлагал ей дружбу и соглашался на переписку с младшей сестрой. Нет, это могло быть только в июле 1962 года, когда он еще не был уверен в изменении своей жизни, его еще многое связывало со старым. Знакомство с Гетой произошло через день после отъезда из Шуйского, 20 июля, на деревенском празднике. Нетрудно подсчитать, что тогда же произошла и связь. Как известно, Лена родилась 20 апреля 1963 года. Почувствовав, что беременна, Генриетта в августе приезжает к Николаю в Ленинград; она хочет быть рядом, но Рубцов отсылает ее назад в Николу, ведь его ждет переезд и учеба в Москве.

– Почему же тогда в июле он говорил сестре, что перевелся из Ленинграда в Москву и про учебу говорил? Она это помнит отчетливо.

– Ну прихвастнул малость, выдал желаемое за действительное. К июлю он только творческий конкурс прошел, хотя это для Литературного института – главное. Может быть, он был уверен в своем поступлении, преждевременно, конечно, и самоуверенно похвастал, но все, к счастью, так и вышло. Кстати, до этого приезда в июле 1962-го Рубцов все еще думает о вас, Татьяна Ивановна. Может быть, на что-то надеется. Об этом говорят стихи поэта из архива Н. В. Попова, автографы которых подарены были им в московский музей Рубцова. Попов увидел эти рукописи и получил их на хранение осенью 1962-го, когда Николай уже учился в Литературном. Следовательно, они написаны раньше, где-то в период после лета 1960-го до лета 1962-го. Поэт мечтает вернуться в Вологду и найти свою Татьяну. Он живет в Ленинграде, знает, что такое холодный ветер, о нем он писал еще в 1958 году, когда встретился с юной Ритулей Власовой. Кстати, она его тоже отвергла, добавив очередную ложку дегтя в бочку рубцовского женопонимания. Но Таня – это совсем не то! Для Николая это по-прежнему светлый образ, несмотря ни на какие обиды. Ведь он все ей простил еще в 1960 году, когда приезжал, втайне надеясь на встречу, и был отправлен назад вашей матерью Анной Алексеевной. Именно желанием новой встречи навеяны строки, оказавшиеся в архиве Попова:

В июле 1962 года Рубцов осуществил свою мечту и приехал, но вас снова не оказалось в Космове. Он хочет завязать отношения хотя бы с сестрой, ведь вы немного похожи, но Ольга на это не идет, написав в утешение Николаю адрес младшей сестры Нины. Он понимает, что больше в семью Агафоновых не приедет никогда. С этого момента у Рубцова новая стезя, в Космове в 1962 году он попрощался с юностью, и, как ему казалось, навсегда.

Татьяна Ивановна молчит: видимо, воспоминания снова довлеют над ней. И эта строчка: «Я уезжаю…» – он все-таки закончил это стихотворение и посвятил его ей.

Собеседники скажут друг другу еще несколько слов, и разговор закончится. Вечером поднимется давление, Татьяна Ивановна будет глотать таблетки. Зачем эти воспоминания? Они будят только болезни…

Середина лета всегда была для Рубцова особенным временем. В 1954 году – счастливые дни поездки к любимой девушке в Космово, в 1957 – литературные бои в «ЛИТО» при газете «На страже Заполярья», когда он впервые почувствовал себя поэтом, 1962 год – последняя, как выяснилось – прощальная поездка в Шуйское и знакомство с Гетой Меньшиковой. Каждый год почти в одно и то же время в жизни Рубцова происходят важные события. Впрочем, он не задумывается об этом, его жизнь год от года набирает темп, несется, как локомотив. Он даже стихотворение написал о чем-то таком: «Поезд мчится с грохотом и воем…», правда, редакторы-негодяи правят поэта. Зачем писать в прошедшем, «мчался» – это неправильно, исчезает нерв повествования, а когда повествование в «настоящем», то звучит совсем по-другому, живо, динамично. На встречах с читателями и семинарах он всегда читает это стихотворение только в «настоящем времени». Он и живет настоящим временем, оглядывается назад только для того, чтобы понять, как много сделано.

Десять лет тому назад он – всего-то начинающий флотский поэт, каких было много на том знаменитом «ЛИТО»; некоторые стали настоящими поэтами и прозаиками, и Николай в их числе. Всего-то 10 лет прошло, а он уже все в жизни сделал: окончил Литературный институт, выпустил и почти каждый год выпускает новые книги стихов, принят в Союз писателей – несбыточную мечту многих, но не его. Ведь стать членом Союза, еще не закончив Литературный институт, – это сильно! Толстые журналы регулярно публикуют подборки стихов – это тоже успех: не каждому дано увидеть свою фамилию рядом с признанными корифеями литературы.

А почему, собственно, рядом? Это они рядом – рядом с поэтом Николаем Рубцовым, который во многом выше их, хоть и выглядит не так респектабельно, как некоторые сибариты. Да, все эти десять лет борьбы не прошли бесследно. Он как Есенин: проказничает, скандалит, эпатирует публику своими выходками. Почему нет – поэты не такие, как все, они имеют право на многое то, что обычному человеку делать непозволительно. Поэты пьют, это необходимо для творческого процесса: когда пишешь стихи, мозг так устает, что просто невмоготу, а нальешь стаканчик-другой – и наступает расслабление, и через какое-то время снова стихи рождаются. Но пьянство – это худшее из зол, говорят ему. Смеется Рубцов, даже стих по этому поводу сочинил, и он до начальства в Литературном дошел. Ругали страшно, но простили. Простили, потому что он – гений. Николай не раз уже думал об этом, говорил окружающим, вызывая бурный хохот.

Некоторые, впрочем, не смеются – это которые понимают. Но понимать – не значит уважать и ценить, понимать можно и завидуя, и тогда делать все, чтобы талант угас. Рубцов знает, как это делается: сейчас поэтов не убивают на дуэли, поэтов убивают словом и делом. Для этого надо совсем немного – знать, что любит человек, что ему дорого, и начинать над этим глумиться. Ответ не заставит себя ждать – вот тебе и скандал. А еще лучше – протокол с бумагой на штраф, у поэта ведь нет денег, и это очень чувствительно. Или еще: стать «другом» поэта и поить его до умопомрачения, потом бросать на улице, авось замерзнет, или оставлять с нетрезвыми хулиганами, которые поэзию не понимают, зато понимают, что за слово нетрезвое надо бить по морде. Вот и бьют, и все по голове. Вино, дебоши, скандалы, как и у других; вот только ему многое из того, что не замечают за иными, – не прощают.

Рубцов как личность живет сразу в двух мирах. В первом, поэтическом, он безусловный авторитет, желанный гость на страницах изданий, во втором мире, бытовом, он – «Коля-шарфик», пьяница, почти алкаш. И «друзья» соответствующие, поэтому в некоторые дома в Вологде его просто не пускают. Не выдерживают двойственной натуры и близкие друзья, разрывают с Рубцовым отношения, не в силах переносить его дебоши и пьяные выходки. Они потом напишут мемуары и будут обвинены позднейшими поколениями почитателей таланта поэта в необъективности и предвзятости. Обвинять легко, понять мотив отторжения трудно, а такие мотивы поэт Николай Рубцов, к сожалению, давал во множестве сам. В воспоминаниях читаем: поэт жалуется, что у него уже и сердце болит, что таблетки надо принимать; но лечиться не торопится.

Правда, рядом есть и верные друзья, они помогают при любых обстоятельствах: Василий Белов, Витька «Борода», Боря Чулков – ребята свои в корень, никогда не откажут. После долгих лет скитаний по знакомым Николаю Рубцову дают сначала комнату, а вскоре и однокомнатную квартиру. Теперь у поэта свой дом; пустой, правда, и необиходный, все чаще для застолий пристанище, потому что в доме хозяйки нет.

Николай после получения в 1969 году квартиры на улице Яшина все чаще задумывается над этим вопросом. Раньше, когда жилья не было, о женитьбе не помышлял: женщины были, разные и «простые», вроде Геты Меньшиковой, с которой прижил дочку Лену, и «заковыристые» – поэтессы и просто дамочки; всякие попадаются, и сейчас есть из кого выбирать.

«Вот Неля Старичкова, например, всегда готова помочь, настоящий друг, но как женщина… Нет, это совсем не то, мне нужна другая – такая, за которой бы я послушно пошел вперед, которая вдохновляла бы меня своей необычностью, знала, что я гений, и прощала бы мне все проделки, – Николай качает головой. – Да-да, именно чтобы прощала». Он привык за эти десять лет жить так, как хочется, и ничего менять не намерен, женщина это должна понимать.

Неля Старичкова, кстати, понимает, но это не вариант: в ней нет никакой чертовщинки, она правильная, и ему с ней скучно. Они просто общаются, Неля и деньгами поможет, и, если что, пол помоет, постирает. Ей можно командовать, а ему нужно, чтобы командовали им. Нужна королева, за которой бы следовали восхищенные взгляды товарищей, а он бы ее обожал и ревновал к ним. Ревность для Рубцова не просто чувство – это гроза, буря, когда из души вырываются самые тайные мысли и гневно обрушиваются на виноватых. В минуты ревности он, Рубцов, страшен! А потом наступают, как и после бури, тишина, благостность, и он молит о прощении. Странное такое чувство покаяние – ты унижаешься, просишь, чтобы простили, и получаешь от этого унижения радость.

Когда прощение получено, наступает кульминация – фейерверк чувств, счастье и любовь. Потом – тишина и спокойствие, а потом снова нужна буря, и так по кругу!

В июне 1969 года такая женщина появилась в окружении Рубцова. Смешно сказать – пришла сама, пришла, как ученица к мэтру, полная восхищения и обожания. Никто из знакомых женщин ранее так не ценил его стихи, не понимал их. Неля не в счет, она вообще мало что понимает в поэзии, хотя и сама пишет, но робко как-то, несмело. Эта, наоборот, – высокая, яркая, и стихи у нее такие же. Николай почувствовал к ней интерес. Они ездили в Тотьму, ходили там по городу, в музей, посещали знакомых. Были и на том самом месте, где он, Николай, прощался с Татьяной Агафоновой. Да и как его миновать – пристань, ворота города! Мало что изменилось за 15 лет, вот только березы на берегу постарели, засохли некоторые ветви, а так все по-прежнему. Ничего не сказал Николай новой знакомой про Татьяну, сообщил ей только, что дороги у них разные, вечером крепко выпил, грустил, будто вспоминал что-то. Потом начал читать стихи:

– Подождите, Николай! В книге же не так: «В былой любви, в былом хмелю…»

– Это вариант, не худший, между прочим, у меня много вариантов, варианты всегда есть.

К чему это он сказал, к стихам или еще что-то имел в виду? Они расстались без слез и сожаления. Может быть, навсегда, так бывает, но Николай запомнил ее: высокую, рыжую, сильную…

Снова стала заходить Неля, простила, видимо, за тотемскую поездку, ругала за беспорядок в квартире, пыталась помочь с приборкой. Бывало, они вместе бродили по городу, шли и разговаривали – она чуть впереди, он сзади, или наоборот, но редко рядом. Во время одной из таких прогулок мистически, снова в конце июля, Николая окликнули. Неля, зная его вспыльчивость, которая могла возникнуть по любому поводу и вдруг, не останавливаясь, пошла дальше, Рубцов задержался. Дело было на березовой аллее, что на проспекте Победы, метрах в пятидесяти от памятника Ленину, где вход на базар. Дойдя до угла, Неля обернулась. Рубцов присел на краешек скамейки рядом с молодой женщиной в красном костюме и что-то говорил ей. Она ждала его минут пять-семь, не более. Женщина куда-то торопилась, и они быстро попрощались.

– Кто это? – спросила Неля.

– Знакомая учительница.

И все, больше ничего не сказал. Была ли важна для него эта встреча, она не знала. Николай, как всегда, пошел к друзьям, она заторопилась домой. Спустя годы эти женщины встретятся на рубцовском празднике и не вспомнят друг друга. Для одной эта встреча ничего не значила, и она, дотошная в мелочах, даже не упомянула о ней в своих мемуарах. Для другой – значила очень многое и, как оказалось, была одним из главных моментов в жизни.

Т. Решетова (Агафонова), фото конца 60-х годов

Николай Рубцов, фото конца 60-х годов.

* * *

Начало августа 1969 года. Дипломированный педагог с высшим образованием, учитель русского языка и литературы Татьяна Ивановна Решетова едет из Вологды в Шуйское. Позади вручение дипломов и выпускной вечер, впереди работа, теперь уже в качестве педагога старших классов. Дома в Шуйском у нее муж, Юрий Сергеевич, и двое сыновей. Не успела подойти к крыльцу – навстречу почтальонка.

– Татьяна Ивановна, вам бандероль из Вологды.

– От кого? – удивилась она.

– От какого-то Рубцова, – почтальонка заинтересованно глянула на Татьяну, – кажется, книжка.

– Это однокурсник бывший прислал для работы, – зачем-то соврала Татьяна. Забрала бандероль и сунула в сумку.

Подумалось: хорошо, что муж не видел, мало ли что решит. В тот же день, оставшись одна, Татьяна открыла бандероль. Там действительно была книга, Николая Рубцова – «Звезда полей». Открыла красивую суперобложку, за ней на чистом листе была надпись: «Вечно любимой Танечке Агафоновой». Закрыла книжку, покраснела, снова открыла, еще раз прочитала надпись и сунула издание в угол под газеты. «Надо убрать, – пронеслось в голове, – муж увидит – не похвалит, а то, чего доброго, может поехать в Вологду разбираться, характер такой у Юры. Куда же спрятать?» Положила в детское белье, туда точно никто не заглянет.

Кто, кроме нее, знает, что передумала Татьяна после их встречи у базара! Она вспоминала все их свидания – не так уж много их было, – вспоминала Колин взгляд и постоянную улыбку на лице. Он тогда весь светился от счастья и от любви. А она? Не заметила, не разглядела настоящей любви! Как же так? Вспомнила, как вырывалась из Колиных объятий тогда в чуланчике, как испугалась его молодой яри. Он тоже это не забыл, на аллее у базара успел ей сказать, что она по-прежнему красива и что если б тогда не оттолкнула, была бы его и никуда бы не делась. Ну а если бы так и вышло? Получился бы из Рубцова поэт? – это большой вопрос. «Заставила бы его работать, в деревне некогда стихи писать, он бы не выдержал; нет, поэтам нужна свобода, семья ему в обузу,» – думала Татьяна. Чем больше она размышляла о Николае Рубцове, тем яснее видела, что должна поговорить с этим человеком. Вспомнить юность, может быть, объясниться, ведь он не знает ничего ни об Азербайджане, ни о первом муже Владимире Алексенко, и даже историю ее отношений с Юрием Решетовым не знает.

И тогда она написала ему письмо. Хорошее, доброе, рассказывала о себе, о детях, приглашала в гости. Писала, что встретиться и поговорить можно у мамы в Космове, что она будет ждать. Отправила, прошло время – нет ответа. Уезжала в Вологду, думала, чтобы не разминуться, – и вот на тебе, ответ. Счастье, что мужу не попала книжица. Дни проходили, приближался сентябрь. Рубцов так и не появился. Как же так, негодовала Татьяна, я ему… все скажу, и книгу эту мне не надо, как он посмел не приехать!!! Она не отдавала себе отчета, что действует безрассудно: как же мог Рубцов приехать к замужней женщине в гости? Исключено. Тем более тайно на свидание в доме у мамы! К тому же он обещал Анне Алексеевне не искать встреч с Татьяной, вот и не приехал, но весточку, что любит, прислал!

«Ну если так, – решила Татьяна, – съезжу сама, не далеко». В те годы из Шуйского в Вологду летал самолет АН-2. Рейс продолжался всего 20 минут, аэродром рядом, у деревни, уселась на боковое сиденье, взлетела – и через час уже на улице Яшина. Звонится в дверь: Коля сказал, сколько раз надо нажать кнопку, а то он не откроет. Тишина. «Дома нет или спит, а может, открыть не захотел?» Татьяна достала из сумки листок бумаги и написала: «Коля! Сегодня вечером зайду около 7 часов. Таня». Затем приписала внизу бумажки: «Звонила тебе 2 звонка, или открыть не хотел, или дома нет». Поставила дату «12. VIII». В ту минуту она, конечно, не задумалась над магией чисел, но 12 августа 1954 года в Москве, т. е. ровно 15 лет назад, Рубцов, провожая ее на работу в Азербайджан, мечтал, что случится чудо – Татьяна не поедет в Закавказье, а останется с ним. Не случилось.

Она пришла снова ровно в семь вечера, как и обещала. Позвонила два звонка, послышался шорох, шаги, дверь отворилась…

«Как, как он посмел!» – Татьяна в первую секунду почти оцепенела. В дверях, держась за косяк, едва стоял на ногах пьяный Рубцов. Конечно, она знала, что он выпивает, еще там на Набережной в комнате – пенале он устраивал пьяные сцены. Сестра Ольга жила неподалеку, кое-что видела. Татьяна только что от нее, слышала, что видели Николая в развеселом виде многие и неоднократно, что выкидывал он деньги из форточки, дебоширил. Но одно дело слышать – совсем другое видеть! В одно мгновение она поняла свою ошибку. Рубцов еще и слова не успел сказать – выскочила на улицу.

Отдышалась, проревелась и пошла снова к сестре. На другой день вылетела самолетом домой.

Как он мог, так унизить ее, так растоптать ее чувства, ведь она хотела сказать ему спасибо за стихи, за те встречи, которые у них были, и за воспоминания о юности, запечатленные в рифмованных строках. Она же видела, какой он трезвый: стеснительный и очень добрый. А тут такая метаморфоза: страшный, безумный, пустой взгляд. Нет, она не заслужила к себе такого отношения. По крайней мере она сама так считает.

Татьяна все обдумала и села за письмо. Она просила Рубцова порвать ее первое послание и никогда больше не писать ей: ради Бога, просила, ради нашей бывшей дружбы. Вырвала из книги стихов посвящение, вложила вовнутрь и вернула брошюру тем же письмом обратно.

Через две недели в газете «Вологодский комсомолец» Рубцов подал ей знак в стихах. Это были знаменитые ныне «Письмо» и «Ответ на письмо». Столько лет пронеслось, а стихи были все так же злободневны. И опять Николай не хочет уходить, хочет снова встретить Татьяну и готов изменить с ней всем свои женщинам.

Эта записка наделала много шуму в кругах исследователей творчества поэта

Больше они не виделись никогда. В конце января 1971 года она узнала, что Николая убили. Все говорили, что убила женщина, которую он хотел назвать своей женой. Теперь вот она утверждает, что не убивала, а поэт умер от сердечного приступа. Жалела ли Татьяна Рубцова? Наверное, да, как и всякая женщина. Больше всего жалела Колю Анна Алексеевна Агафонова, по-матерински, за неустроенность быта, трудное детство и годы лишений. Вот только добился человек всего – и жизни конец, как же не жалеть…

* * *

Татьяна Ивановна в своем репертуаре: ее очень интересует мнение научного руководителя о стихах Николая Рубцова, посвященных их юности и любви. Она просит разложить их по полочкам, чтобы стало ясно, откуда какой образ. Приготовила на зеленом тетрадном листочке список уже из 22 произведений-претендентов. Ждет резолюции. Вот и звонок.

– Вы знаете, Татьяна Ивановна, что образ лирического героя и прототип – не всегда одно и то же. Автор волен наделить своего героя какими угодно чертами, если это не историческое лицо, конечно; приписать ему на свое усмотрение любые действия. Поэтому правильнее говорить о мотивах, тех событиях, которые повлияли на написание произведения. Ясно, что ваше свидание в Тотьме в июле 1954 года так или иначе преломилось в таких стихотворениях, как «В минуты музыки…», «Тот город зеленый», «У церковных берез», «Отплытие».

Т. А. Решетова (Агафонова) у памятника Н. Рубцову, г. Тотьма, современное фото

– Вы так полагаете? – довольно переспрашивает Татьяна Ивановна. – Но многие так не считают, вот говорят, что в стихотворении «В минуты музыки» речь идет о женщине, хотя он меня знал только юной девушкой.

– Это как раз не беда, мотив воспоминания о давнем событии перекликается с конкретным сюжетом, прощанием у реки, а что касается «женщины» – это нужно было для поэтики. Сочетание «желтый» и «женщины» куда выигрышнее по звучанию, чем слово «девушки». Это стихотворение, кстати, могла бы отнести к себе и Гета Меньшикова, но мешает фраза: «слишком призраки люблю». Это уже прямой намек на вас, Татьяна Ивановна, только вы были для Рубцова призраком любви, остальные дамы более конкретны, каждая в своем образе.

Четыре стихотворения посвящены теме жизни любимой на чужбине. Это известные «Письмо», «Ответ на письмо»; мотив пребывания любимой на чужбине есть и в стихотворениях «По дороге к морю» и «Уж сколько лет слоняюсь по планете»: «Ты не одна томишься на чужбине и одинокой быть обречена». Стихи написаны в 1954-55 годах, и адресат совершенно ясен – это Татьяна Агафонова. Ну и, конечно, «Я уезжаю…» – это только к вам.

Следующую группу мотивов в стихах я бы назвал «эпизоды». Их направленность очень сложно доказывается, ведь предположить что-то легко, а подтвердить – нет. Взять хотя бы «Вечерние стихи». Вы в них видите себя в образе: «кою-то уходящую в плаще». И вспоминаете встречу с пьяным Рубцовым в «Поплавке». Но это, увы, недоказуемо.

Или знаменитый «Букет», я вам про него уже давал комментарии. Но вот появляется еще один свидетель и говорит, что это про Таю Смирнову, что Рубцов лично рассказывал, как катался с ней вдвоем на велосипеде по Приютину, упал в речку, а Тайка смеялась; на этом основании, говорит свидетель, – стих про нее, и больше слышать ничего не хочет. Хотя, конечно, это не доказательство.

Характерный мотив поведения героини из целой группы стихотворений также не персонифицирован:

А ты по-прежнему горда?Или из праздничного залаНа крыльях в прошлые годаТвоя душа летать устала?(«Цветок и Нива»)Слишком сильно любил другую,Слишком верил ей много дней.И когда я тебя целую,Вспоминаю всегда о ней.(«Ты хорошая очень…»)Красота не у всех одинакова.Одинакова юность у всех!Только мне кто любил, тот не встретился,Я не знаю, куда повернуть…(«Гололедица»)

Я думаю, что это обращения к вам, но это только на уровне чувств.

Научный руководитель замолчал.

– А что, остальные стихи из списка вы не считаете посвященными мне?

– Нет, это обобщенный материал, который с одинаковой легкостью можно отнести и к другим рубцовским девушкам. Кстати, многие сюжеты, особенно «грусть расставания», «замужество любимой», «тоска по ушедшей юности», могут быть с тем же успехом адресованы Тае Смирновой. Я уже не говорю про «Повесть о первой любви» – это, конечно, посвящено ей.

– Вы знаете, а я так не считаю, – пробовала возразить Татьяна Ивановна, – первой все-таки была я. Значит, и стихотворение посвящено мне.

– Это не обязательно, поэзия – не документальное повествование. Зато, обратите внимание, какое количество новых стихов о вашем с Рубцовым общении нам удалось выявить в процессе этой работы! Они с лихвой перекрывают все обобщенные образы и даже посвящения Тае Смирновой. Вы действительно по количеству обращений – главная муза поэта Рубцова. Вы же – его боль и трагедия. Хотя не будь этой боли – мир не узнал бы великих стихов. Так что все относительно.

– Вы меня смутили и расстроили окончательно, – говорит Татьяна Ивановна, – может быть, не стоит эти материалы публиковать, ведь начнется такое…

– Пусть начнется, ведь мы сможем доказать про любой из обозначенных сюжетов, и в конце концов мировая наука скажет нам с вами спасибо за то, что нашли и уточнили кучу фактов из биографии великого поэта.

– Еще хочу спросить, – Татьяна Ивановна мнется, – как ваше мнение по поводу передачи на Первом канале о Рубцове?

– Плохое мое мнение, нельзя к такой деликатной теме подходить, размахивая палицей. Всех порешить не удалось ни той, ни другой стороне, и обе группировки остались недовольны. Если по существу, я не могу – как человек науки – не верить данным питерских профессоров. К ним надо по крайней мере прислушаться. А Людмиле Александровне, вне всяких обстоятельств, надо было бы упасть прямо в студии на колени и прокричать: «Простите меня, люди русские, за то, что вольно или невольно стала участником этой драмы; наказание свое я понесла сполна, простите теперь по-христиански, как Иисус простил врагов и мучителей своих!» И, я думаю, страна бы ее поняла и простила. А всем остальным я бы сказал: в трагедии Рубцова виновата не только Дербина, существует и еще один виновник – он был, есть и остается неподсудным, ибо многолик и многоранен. Имя ему – писательское сообщество. Собратья по перу не только не смогли остановить Рубцова в его запойной жизни последних лет, но и всячески помогали ему спиваться. Нет сомнений: не случись эта трагическая ночь, жизнь поэта все равно бы оборвала какая-нибудь нелепая случайность – так было потом со многими, сгинувшими в пучине писательского пьянства. Их имена были не последними в списке вологодских талантов, и все они трагически ушли в расцвете сил: Сергей Чухин, Олег Кванин, Николай Дружининский, Владимир Кунов. Это далеко не полный перечень имен.

– Какой страшный список, – прошептала Татьяна Ивановна…

– А теперь о приятном, – перевел разговор научный руководитель. – Методическая разработка туристического маршрута из дипломной работы бывшей студентки Кати заинтересовала вологодские турфирмы. На будущий год ждите первых туристов по рубцовским местам Междуреченского района.

Татьяна Ивановна молчала. Неужели то, о чем она мечтала столько лет, начинает сбываться? Значит, не зря все эти волнения и бессонные ночи. Память о великом поэте Николае Рубцове будет приумножена и ее скромными воспоминаниями. А это означает, что благое дело – сделано.

Послесловие

Все, книга о первой любви поэта Николая Рубцова завершена. Знакомые научного руководителя, прочитав текст еще в рукописи, разошлись во мнениях. Кто-то порицал героиню за то, что не смогла разглядеть в мальчишке будущего поэта, кому-то все понравилось, а были и такие, кто не принял саму форму повествования. Сыпались вопросы, но на некоторые из них ответа не было. Один из таких – встречи героев в 1969 году. Это правда или нет? – сомневались специалисты, ведь нет ни одного доказательства, только слова героини. Научный руководитель, выясняя ситуацию, звонил по «запретному» телефону в Санкт-Петербург. Его интересовало, знает ли Л. А. Дербина что-то о Татьяне Агафоновой. «Ничего никогда не слышала, он мне об этом не говорил, говорил только про Таю Смирнову. Я все подробно в книге написала, можете доверять, так и было».

Научный руководитель еще раз перечитал мемуары основных действующих лиц. Даже у Старичковой ничего про встречу у рынка найти не удалось, доказательства повисали в воздухе. Но тут произошло событие, которое иначе как божьим промыслом назвать нельзя. Руководитель Рубцовского центра Ю. П. Малоземов обнаружил в бумагах покойной Н. А. Старичковой некий текст, датированный 2003 годом. В заголовке значилось: НИНЕЛЬ СТАРИЧКОВА. «РОКОВОЕ ИМЯ ТАНЯ». Научный руководитель стал читать рукопись. Это было то, что он так безуспешно искал все эти месяцы. «Можно, я вставлю фрагменты работы в книгу?» – спросил он у руководства Рубцовского центра. «Конечно, – был получен ответ, – одно дело делаем».

И вот они, архиважные для дела страницы – черновик с многочисленными правками, написанный рукой Нинель Александровны. В нем ее чувства, раздумия, сомнения. Но главное – доказательства, что встречи поэта с первой любовью в 1969 году действительно состоялись. И еще, важное – об этом он никому не говорил, считал своей тайной.

«Летом 1969 года я увидела Рубцова в своей квартире в смятенном состоянии. Он ходил по комнате с опущенным взглядом, останавливался, задумываясь, и снова ходил, не замечая моего присутствия. Потом, вроде бы опомнившись, взглянул на меня и, поймав мой вопросительный взгляд, высказал: „Она не может со мной. У неё – дети“.

Кто такая „она“, я не расспрашивала. Вообще не задавала лишних вопросов. Но сама подумала: „У Геты – Лена, у Дербиной тоже одна девочка. А тут – дети. Захочет, сам расскажет“. Но… жизнь Коли оборвалась. Любопытных мыслей у меня не появлялось. И только через двадцать лет из публикаций В. Белкова узнаю, что юный Рубцов был влюблён в девочку, которую звали Таней. В изложении Вячеслава Сергеевича говорилось, что при взаимной влюблённости могла образоваться семья, по-другому сложилась бы жизнь Рубцова.

За несколько лет знакомства с поэтом я понимала ранимую душу поэта, его увлечённость, доверчивость, честолюбство. Что случилось? Почему юным сердцам не суждено было соединиться?

В 2001 году, листая сборник материалов Всероссийских детских Рубцовских чтений, я обратила внимание на работу Валентины Криштониной, ученицы 9 класса Шуйской средней школы „Первая юношеская любовь Николая Рубцова (О Татьяне Агафоновой)“. Я, ещё не читая текста, обратила внимание на фотографию. С неё смотрела черноволосая девушка в расцвете лет, похожая на испанку. Чувствуется, что красавица знает себе цену, гордая, уверенная. Но это на фотографии. А какой была дивчина, в которую был влюблён (Рубцов)? Видимо, такой фотографии не сохранилось. Почему? А главное: почему они расстались?

Углубилась в чтение текста. Я не ошиблась: такую девушку, как Таня, надо было завоёвывать…»

Они встретились через много лет. Т. Решетова и Н. Старичкова. 2003 г.

Далее Нинель Александровна цитирует интервью Татьяны Ивановны разных лет, вошедшие в работы о поэте. Нет нужды пересказывать эти уже давно опубликованные строки, тем более что сейчас мы знаем об этих событиях существенно больше и, что называется, детальнее. И фотографии, оказывается, сохранились, и много других свидетельств.

«Так и не получилось семьи с любимой девушкой, о которой мечтал влюблённый юноша.

Разрыв за разрывом – это могло бы сломить слабосильного человека, но Рубцов не такой. Морская стихия закалила его. Пишет глубокие стихи, пронизанные искренним чувством. В 1962 году с уже сложившейся книгой „Волны и скалы“ Николай Рубцов поступил в Литинститут.

А что Таня? Как сложилась её судьба? Посмотри он на неё сейчас с высоты прожитых лет!..

И вот, как говорят, что пожелаешь, то и получишь.

В 2003 году желание моё исполнилось в Николе во время Рубцовских чтений. Когда выступления подошли к концу, из зала раздался женский голос, неизвестно к кому обращаясь:

– Что же вы близким друзьям слова не даёте?

– Слово предоставляется Татьяне Агафоновой-Решетовой, – отозвался на реплику В. С. Белков.

– Я вас долго не задержу, – на ходу бросила женщина.

„Да, сильная, – подумала я, сравнивая ее с фотографией, – знает себе цену“. Вся её фигура – коренастая, плотная, с короткой стрижкой, чёрными волосами, строгими чертами лица – говорила о сильной, мужественной натуре.

Остановившись около президиума, она громко выкрикнула: „Это я его поэтом сделала!“

Из зала задали вопрос: „Почему же вы не были вместе?“

– Он любил свободу, а я бы ему такой воли не дала!

Эти слова в зале встретили аплодисментами».

Научный руководитель отодвинул клавиатуру. Так это было или не совсем так, мемуары ушедших героев не правят. Татьяна Ивановна наверняка будет иметь по поводу этих строк свое мнение. И, вероятно, упрекнет Старичкову в искажении ее слов. Найдутся и еще свидетели, что-то уточнят. Но это уже история не про Рубцова. Книга о первой любви поэта окончена, и так получилось – финальную точку в повествовании поставил не автор, а тот, кто в последний момент подкинул для работы эти важные листочки.

Во всем, что касается Рубцова, существует некая мистика. Автору осталось только сохранить текст и выключить компьютер. Дело сделано.