Кухня с мокрыми от протечек стенами, с низким потолком, как во всяком английском домике, построенном на болоте. Горделивый Оксфорд воздвигли в низине, и всякий житель чихает; на простуду не обращают внимания. Мария так и не привыкла к сырости. Стены кухни покрыты черным грибком, Мария каждую неделю соскребает плесень со стен, красит стены белой краской, мальчики ей помогают. На каждый этаж приходится по комнате. Внизу — прихожая и кухня, на втором этаже спальня родителей и туалет, на верхнем, под скошенной крышей, две мансарды: одна — детская спальня, другая — кабинет Марка.

Все обитатели дома собрались вокруг стола на кухне. Лев Марк Уллис, крупный тяжелый лев с огромной гривой и внимательными глазами, сидит на том месте, где обычно сидел папа — но сегодня папы нет дома; впрочем, заметил старший мальчик, главного льва тоже зовут Марк.

— Это в честь папы?

— И в честь одного друга Иисуса. Который написал его биографию.

— Понятно.

Лев Аслан, второй лев, не менее значительный, наделенный даром прорицания, расположился на трехногом табурете, хвост свесил до полу. Мальчики сидели между львами, находясь под их защитой. Тут же были Винни Пух и Пятачок, а также три гнома: Тонте, Сигрид и Унсе; присутствовал медведь, которого звали Бьорн, он из страны Хоббитании, порой превращался в человека; подле Бьорна сидела Мария, на коленях у нее мудрая кошка Мурочка, доставшаяся Марии от ее татарской бабушки. Далее места занимали: орангутанг Дядюшка Френдли, оранжевый и косматый; затем Кролик в круглых очках и большой тигр по имени Ры. Стульев не хватило, Ры занимал один стул с Дядюшкой Френдли, Пух с Пятачком прижались друг к другу, Кролик сидел на столе, а гномы расположились прямо посреди карты, которую рисовал старший мальчик.

Лист бумаги огромный, чтобы весь мир поместился.

Мальчик рисовал и объяснял, как устроена вселенная. Слушали внимательно.

— Раньше многие думали, что карта страны Винни Пуха, карта страны Нарния и карта Хоббитании — это три разных пространства. Однако это неверное суждение, — сказал мальчик. — Там, где кончается Зачарованный Лес, страна Винни Пуха переходит в страну Хоббитанию, а затем, если двигаться к Мглистым горам и свернуть направо, то попадешь в страну Нарнию. Все эти страны соседствуют так же, как в мире людей соседствуют Англия и Франция или Испания с Португалией.

— Или Россия и Украина? — спросил младший мальчик.

— Да.

— А страны между собой не ссорятся? — спросил младший мальчик. — Скажи, мама?

— Ты должен спросить у льва Аслана или у Пуха.

— Зачем нашим странам ссориться? — удивился лев Аслан.

Старший мальчик, который хорошо знал историю, пояснил вопрос своего брата. Он сказал льву Аслану так:

— Ну, например, иногда ссорятся из-за того, что неверно проведена граница. Страна Виннипухия считает, что Зачарованное Место принадлежит ей, а Нарния считает, что это ее территория.

— Нарния так не считает, — уверил всех лев Аслан. — Земля не принадлежит никому.

— Как это — никому не принадлежит?

Сухие губы Марии почти не шевелились, когда она говорила за гнома Тонте. Гном медленно объяснял:

— Разве горы кому-то принадлежат? Мы живем в пещерах и добываем руду. То, что мы выкопаем в горах, мы меняем на хлеб. Но горы принадлежат всем.

— А как считает Хоббитания? — спросил важный Кролик, поправляя очки. — Хоббиты ценят свой край.

— Хоббиты ценят кексы и чай, — объяснил медведь Бьорн, — но никогда не думали о границах. Потому что чай и кексы должны быть везде. Мое не кончается там, где начинается твое. Твое не мешает моему. Есть общее.

— Что если у Винни Пуха иное мнение? — осведомился важный Кролик.

— Никакого мнения, — честно ответил Пух. — Как иметь мнение о том, что не нуждается в мнениях? Получится мнимое мнение. Мнимомнение.

— Не понял.

— Мнение нужно, чтобы мнение куда-то привело. Правильно? — сказал Пух. — Скажем, у меня нет меда, но есть мнение, что я хочу мед. Мнение ведет к меду, — сказал Пух. — А если мед есть, то зачем мнение?

— А когда твой мед закончится?

— Тогда я попрошу у Дядюшки Френдли. Или у Аслана.

— Но если они тебе не дадут свой мед? Если твой мед нужен льву Аслану? — спросил младший мальчик.

— Я скажу: угощайся, Аслан! И он мне скажет: на здоровье, Пух!

— Но вдруг меда на двоих не хватит? Вот Зачарованный Лес, — Мальчик обвел рукой место на карте. — Вдруг в лесу станет тесно?

— Тесно в лесу? — спросил Пух. — Так бывает?

— Один великий историк, — важно сказал Кролик, — рассказывал мне, что основное противоречие в политике состоит в том, что территории никогда не совпадают со странами, а страны не связаны с народами, их населяющими. Я знал, как зовут этого историка, только вдруг забыл.

— Вряд ли этот историк такой уж великий, — сказал Пух. — Что-то сомневаюсь.

Впервые заговорил мудрый лев Марк Уллис.

— Кролик рассуждал о людях и об их истории, — объяснил медвежонку Марк Уллис. — Мы трактуем вопрос иначе.

— Нам безразлично, к какому государству принадлежит лес, — резонно сказал лев Аслан, — потому что у нас нет государств. — Мы с Пухом оба любим лес и приходим на поляну помечтать. Нам все равно, кому это место принадлежит.

— И тебе не обидно, что ты, лев, лежишь рядом с чужим медведем?

— Как можно обижаться на Пуха? Он, конечно, громко поет. Но я в такие минуты засыпаю.

— Вот-вот! Если бы ты, лев Аслан, хотел спать, а Пух бы орал… тогда бы ты сказал: лес только мой! Не надо здесь пухов! Убрать с поляны следы пребывания Винни Пуха…

— Зачем делать такую глупость? — негодующе спросил Аслан и грозно шлепнул хвостом по табурету.

— Чтобы защитить свои права! — сказал гном Тонте.

— Разве у тебя есть права? — спросил мудрый Марк Уллис у гнома. — Какие у тебя права?

— На сокровища, которые я добыл.

— На камушки, которые ты откопал в горах?

— Тяжелым трудом!

— Откуда ты знаешь, что эти камушки — сокровища?

— Все вокруг говорят!

— Значит, тебе нужны все вокруг, чтобы понять, что камни, которые ты откопал, — это сокровища. Без них твои камушки — просто камни. Значит, без окружающих у тебя не будет сокровищ. Значит, защищать сокровища не от кого.

— Я запутался, — признался Тонте. — Получается, что своих прав у меня нет?

— Например, у меня нет прав, — рассудительно сказал Аслан. — Никаких прав, кроме права дружить с Пухом. Но это не право, а радость.

— Ты еще можешь дружить со мной, с Марком Уллисом или с кошкой Мурочкой. — Так сказал Кролик.

— Мур, — сказала Мурочка.

— Я и дружу с ними, — спокойно сказал Аслан.

— Представь, мы все тебе скажем: если хочешь дружить с нами, тогда не дружи с Пухом!

— Зачем вам так говорить?

— Ну просто так скажем, и все.

— Вы так не скажете.

— Но представь такой случай!

— Вы же не глупые.

— Можно выдвинуть такую гипотезу, — сказал Кролик. — Гипотетически можно выдвинуть ультиматум: мы или Пух.

Винни Пух переводил ошеломленные глаза с Кролика на льва Аслана, потом на гнома Тонте. Медвежонок был подавлен.

— Вы пошутили? — спросил Пух очень грустным голосом.

— У людей так бывает, — пояснил Кролик важно, — одни люди говорят другим людям: не дружите вот с теми людьми. А те люди тоже говорят этим другим: лучше с нами дружите, а на тех нападем. И тогда те другие начинают колебаться, с кем дружить и на кого нападать. И в конце концов все нападают на всех.

— А зачем они так делают? — пискнул Пятачок.

И Пух тоже спросил:

— Это зачем?

— Люди считают, что надо отнять у других людей деньги. И мед. И камни. А другие люди не хотят отдавать, — сказал мудрый Марк Уллис.

Тигр Ры зарычал, а Дядюшка Френдли заметил:

— Поэтому люди так недолго живут. И живут глупо: убивают друг друга и болеют от злости и зависти. Мы стараемся их учить, но не всегда получается. Пока люди маленькие и дружат с нами, еще все хорошо. Дети ведут себя прилично. Потом дети становятся взрослыми и глупыми.

Марк Уллис объяснил всем:

— Люди называют нас игрушками. Хотя мы ни во что не играем, мы просто живем, а играют они. В камушки и в деньги. Обманывают и убивают друг друга.

— Они становятся хуже, чем звери, — сказал лев Аслан.

— Смешно, что люди считают нас неживыми. Хотя наша жизнь, по моим расчетам, — Кролик важно поправил очки, — в пять раз длиннее их собственной жизни.

— Все так. Но надо людям помогать, — сказал лев Аслан.

— Наш долг — защитить человечность, — сказал Марк Уллис. — Человечность, которую взрослые забывают.

В разговор вмешался толстый медведь-панда, которого звали По. Это был тот самый новый медведь, которого Мария недавно встретила в магазине около школы. Оказалось, что бамбуковый медведь По сидел подле кошки Мурочки на коленях у Марии, просто его не сразу заметили.

— Человечность — это то, о чем писал Конфуций, — сказал панда По.

— И что именно он писал? — уточнил Кролик и снова поправил очки.

— Конфуций писал, что всем надо быть добрыми.

— Доброта — это мед, — сказал Пух. — Вот что такое человечность.

— Доброта — это когда ни у кого нет прав, потому что права ни к чему, — сказал Аслан.

— Доброта — это когда никого ни с кем не сравнивают, — сказал Марк Уллис. — Даже людей с нами нельзя сравнивать. Они нисколько не хуже нас. Просто другие.

— А люди нас сравнивают с собой и говорят, что мы не настоящие, — сказал дядюшка Френдли. — Верно, Ры?

Тигр Ры зарычал, но не сказал ничего. За него ответил гном Тонте.

— Про Пуха говорят, что у него опилки в голове. Про гномов рассказывают, что гномы жадные. А мы просто рудокопы.

— А еще говорят, что мы убегаем от хозяев, — сказал Пятачок. — И ссоримся с детьми.

— Мы не ссоримся, — заверил его Пух, — меда, желудей и чертополоха хватает на всех.

— А если не будет хватать, станем работать вместе с гномами, — добавил Пятачок, самый маленький, но упорный и храбрый.

Они бы еще долго беседовали, но раздался стук в дверь; электрический звонок давно не работал, в дверь стучали долго.

— Неприятный стук, — сообщил Кролик. — Кто-то барабанит в нашу дверь.

На пороге стояла соседка миссис Кингсли, ответственная по улочке Черч-роуд за соблюдение распорядка в выносе мусора, а за ее плечом — печатник Колин Хей, член добровольной дружины, и младший бурсар Камберденд-колледжа, Алекс Гормли, отставной майор со стеклянным глазом.

— Мы к вам, миссис Рихтер, — сказала Сюзен Кингсли. — Поскольку вы не ходите на наши собрания, принято решение вас навестить.

— Входите, — сказала Мария, — правда, муж в отъезде. Мы с детьми собираемся чай пить.

— Именно потому, что ваш муж Марк Рихтер в отъезде, мы и пришли, — сказала Сюзен Кингсли, неумолимо глядя в глаза эмигрантке. — Поступил сигнал, что Марк Рихтер уехал в Россию.

— Ну и решили проверить, — сказал Колин Хей. — Вдруг вы все уехали. — Колин не особенно любил допросы. Растащить драчунов на матче регби — это дело стоящее. А допросы жильцов он не любил.

— Что вам надо проверить? — спросила Мария. — Хотите поглядеть, как мы живем?

Сюзен Кингсли, настроенная на укрепление общежития во вверенной ей улице, отличалась (как многие британцы) простотой и резкостью в общении с нижестоящими и в особенности иностранцами.

— Подробностями вашего быта не интересуюсь. Но пару вопросов обязана задать. Если не ошибаюсь, вы русская?

— Да, — сказала Мария.

— Но выбрали для жизни Великобританию.

— Не выбирала.

— А как вы сюда попали?

— Мой муж здесь работает, — сказала Мария и поглядела на стеклянный глаз Гормли. Отставной майор, бурсар колледжа, распределявший жилье, кивнул.

Затем Гормли сказал:

— Ее муж больше не работает. Уехал.

— А дом, стало быть, остался за его женой, — уточнила Сюзен Кингсли. — Правильно я поняла?

— Дом выдан пожизненно, у Рихтера имеется контракт с Камберлендом.

— Что ж. Контракт — это всего лишь бумага.

— Что вы имеете в виду? Вы хотите отменить контракт?

— Именно об этом и речь, — с суровой простотой сказала миссис Кингсли, — ваш муж (вы ведь еще не в разводе?), насколько понимаю, выбрал режим Путина?

— Донос на вас написали, — сказал Колин Хей. — Ну этот, как его там, лысый такой. А мы ходим и проверяем каждый донос. Дурацкая работа, если честно.

— Наш долг, — сказала миссис Кингсли. — Итак, вы поддерживаете агрессию на Украине?

— Как я могу поддерживать? Я с детьми сижу.

— Важно, чтобы до вас дошло, в какую непростую ситуацию вы попали. Мы хотим вам добра. Я лично желаю вам разобраться в самой себе. Демократии брошен вызов. Английские законы меняются. Решено изымать имущество у преступных олигархов.

— При чем тут мы?

Сюзен Кингсли оглядела кухню и собрание игрушек.

— Допустим, вы не олигархи. Однако показательно игнорируете английское общество. Не посещаете наши собрания. Мы, знаете ли, по четвергам чай пьем все вместе. В чайной комнате Гусбери, около универмага «Маркс и Спенсер», мы пьем чай со скоунами. Весьма пристойное заведение.

— Там работает кассиром сестра моей супруги, — сообщил Гормли. — Отменные сэндвичи.

— Сэндвичи с огурцом и лососем. Мы пьем чай, обсуждаем вещи. (Discuss things.) Вы могли бы с нами обсуждать вещи. Но, судя по всему, вы не хотите обмениваться идеями. (Share ideas.) Вы желаете обсуждать вещи и обмениваться идеями с обществом?

— Обмениваться идеями? — спросила Мария.

— Да, обмениваться идеями.

— Но у меня нет идей.

— Но взгляды у вас есть? Вы должны ими поделиться.

— И взглядов нет.

— Я имею в виду мысли, — снисходительно пояснила миссис Кингсли. Надо быть терпеливой к иностранке, которая не освоила английский словарь. — Английский язык весьма трудный, понимаю. Взгляды — это мысли. Понимаете? Иметь взгляды — это значит иметь мысли; мы, англичане, имеем свое мнение и выражаем собственные взгляды. Так принято в нашей стране. Какие у вас имеются мысли?

— Я своих детей люблю. И люблю мужа. Других идей нет.

— Мужа любите? — Сюзен Кингсли осуждающе, участливо и скорбно смотрела на Марию. Да, можно наблюдать сумбурные, неосмысленные чувства; что ж, и это тоже эмигранту можно простить. Видимо, тощая женщина не лжет и действительно испытывает симпатию к своему супругу, к неверному и слабовольному человеку. Известно, что славянская женщина по натуре — рабыня. Трудно ожидать иной реакции. Сюзен Кингсли знала, что такое мужская неверность. Много лет назад у ее супруга, мистера Кингсли, была короткая связь с их дантистом, поляком Збышеком Кислевским, розовым блондином. Но мистер Кингсли сумел пройти испытание с достоинством. Семья не пострадала, мистер Кингсли раскаялся в содеянном, мистер Кислевский сменил практику; супруги Кингсли, примирившись, слетали на Майорку. Вряд ли их русский сосед Марк Рихтер способен на такое. Чтобы поступить так, необходимо внутреннее достоинство. Сомнительно, что славянам присуще бытовое благородство. Весьма маловероятно.

— Дети, понимаю. Да, дети. Наш сын уже вырос и работает в банке «Ллойд». Дети, бесспорно, занимают некое время. Но существуют иные вещи, помимо ваших детей. — О муже худой женщины Сюзен Кингсли тактично решила не упоминать. — Гражданский долг. Политика. Вы знаете, что это такое?

— Наверное, — сказала Мария.

— Вы не интересуетесь политикой?

— Нет, — сказала Мария. — Не интересуюсь.

— Вам ничего, кроме ваших детей, не интересно? — О муже опять не сказала, сдержалась. Пожалела тощую женщину.

— Нет, — сказала Мария.

— Позвольте спросить. Я обязана задать прямой вопрос. Вы любите свою родину? — миссис Кингсли отмахнулась от Колина Хея, тянувшего ее за рукав.

— Нет, — сказала Мария. — Я детей люблю.

— А мою родину вы любите? Мою родину, которая дала вам приют.

— Разве я должна любить?

— Все люди любят свою родину.

— Получается, я не как все.

— Значит, ни Великобритания, ни Россия вам не родина? Вы что же, совсем родины не имеете?

— Моя родина там, где мои дети.

— Стыдно за равнодушных. Стыдно наблюдать эгоизм. Особенно здесь, у нас, в Британии. Здесь, где права каждого человека являются первой ценностью. Вы помогаете украинским беженцам?

— Нет, — сказала Мария. — Никому не помогаем. У нас мало денег. Пусть украинские беженцы идут работать.

— Украинцы — отличные работники, — сказала миссис Кингсли сурово. — У нас на кухне плитку клали украинцы: великолепно справились и недорого взяли. Многие согласятся: взять на работу украинца — практично и выгодно. Но сейчас у украинцев беда!

— Сейчас их тоже взяли на работу. Платят хорошо. Правда, производство вредное.

— Что именно вредно? — Гормли сверкнул стекляшкой. — Осуждаете войну за демократию? Вредно воевать с Путиным?

— Воевать вредно, — сказала Мария.

— Вот как, — саркастически заметил отставной майор. — Значит, воевать с Россией — вредно? Я правильно понял?

Работа по выявлению врагов демократии шла безостановочно. В короткое время организовали штабы для слежки за гражданами. Украинская база данных под названием «Миротворец» прилежно выявляла каждого, кто хоть раз усомнился в величии Украины. Русские просочились повсюду — следовательно, надо найти и разъяснить, что за субъект проживает в свободной стране. Промолчать нельзя. Скрыться в эмиграции для человека русской национальности невозможно: искали, находили и разоблачали. Следовало публично откреститься от России, записаться в «хорошие русские», как то сделали правозащитники Плескунов и Шелепухин, Тохтамышев и Терминзабухова, Расторгуев и Шпильман — эти ярые противники режима давали интервью и клеймили былую родину. Инакомыслящим следовало громогласно отречься от государства-террориста и славить Украину в людных местах. Граждане прилежные, не желающие себе неприятностей, они заканчивали любое предложение словами «Слава Украине! Героям слава!». Те же, кто этого не делал, попадали на заметку вездесущему Шойхету, следившему за русской диаспорой. Беспощадный Шойхет (берлинский активист) вел строгий учет, выявлял скрытых путинистов, составлял проскрипционные списки, рассылал в полицейские участки. Именно с ним, с человеком принципиальным и мстительным, списался акварелист Феликс Клапан, предложил ему пакет сведений о семье Рихтеров. Шойхет изложил сведения, полученные от Клапана, в обычной своей, беспощадно обличительной манере, переслал в полицию Оксфорда, копию — в Камберленд-колледж.

Колледж, получив уведомление от полиции, обязан был разобраться.

Один из вопросов, обсуждаемых на очередном собрании fellowship, посвятили дому, где проживала Мария Рихтер с детьми.

Профессор Блекфилд с присущей ему сдержанностью не принимал участия в дебатах; он сидел на общем собрании ученых воронов, где обсуждали самые разные вопросы: от приема на работу нового тьютора античной истории до расходов на электричество; когда перешли к временному (подчеркнули: «временному») жилью семьи Рихтеров, профессор Блекфилд побледнел. Он понимал, что вопрос решен заранее, что любое громко сказанное им слово будет неуместным и скорее навредит семье Рихтеров, чем поможет. Более того, с годами Блекфилд усвоил урок, который мягко внедряют в сознание всю жизнь: все решено без тебя, силой вещей — старайся достойно встретить неизбежное. И однако мысль о том, что он не осмелится сказать, не осмелится защитить, была Блекфилду оскорбительна.

Профессор политической социологии встал, сухое бледное лицо его исказилось. Коллеги подумали, что черты Блекфилда исказил гнев, но причиной был стыд.

Кусая губы, профессор сказал так:

— Вероятно, впервые в истории Камберленд-колледжа решение совета выносится на основании доноса. Марк Рихтер наш коллега, а его семья находится под защитой колледжа. И если донос негодяя (профессор так и сказал: «негодяя») способен изменить отношение колледжа к своим обязанностям, это будет первый случай в нашей истории.

— Вы прекрасно сказали, мой друг, — мягко возразил мастер колледжа, адмирал Черч, — и я мысленно аплодировал вашему спичу. Как помните, я сам пошел навстречу Рихтеру, оформив его поездку в Россию как командировку от Камберленда. Одно обстоятельство изменило многое. Началась война. Наш бывший коллега Рихтер сегодня представляет (боюсь, по собственному выбору) сторону агрессора. Обязательства Камберленд-колледжа считаю аннулированными.

Младший бурсар Камберленд-колледжа Гормли, человек в прошлом военный, был делегирован в дом Рихтеров. Сегодня состоялся как бы предварительный разговор, неизбежное выселение семьи наметили, срок обсуждали; сегодня от Гормли требовалось четко артикулировать законные требования колледжа. И только. Никаких эмоций — справедливость и порядок.

Отставной майор Гормли, с желтым пергаментным лицом, соломенными волосами и желтым стеклянным глазом, вышел вперед. Он был похож на сказочного персонажа, и младший мальчик спросил:

— Мама, это тролль?

Потом спросил Винни Пуха и Аслана:

— Вы знаете этого тролля, он не очень злой?

Пух и лев Аслан промолчали.

Одноглазому троллю мальчик сказал так:

— Желтое одноглазое чудовище, ты пришел из леса, чтобы с нами жить?

Бурсар Гормли оскалился:

— Это ты живешь в моем доме, мальчик. Этот дом принадлежит колледжу Камберленд. Вам дом дали на время. Из милости. И мы всегда можем забрать дом обратно.

— Здесь будут жить украинские беженцы, которых бомбит твой папа, — отчеканила миссис Кингсли. — Будет жить добрая семья, которую вы обидели.

— Мы никого не обижали, — сказал маленький мальчик и собрался плакать.

— Не смей плакать, — сказала Мария. — Папа не любит, когда ты плачешь.

И мальчик не плакал.

— Дом нам дали не из милости, — сказала Мария. — Мы никогда милости не просили. Моего мужа пригласили на работу в университет и предоставили жилье. Причем стоимость этого жилья вычитали из зарплаты. Здесь нет милости.

— Милость состоит в том, что вас пустили в свободную страну, — сказал Гормли.

— Ваша страна поставила мир на грань войны. Попраны законы мирового сообщества. Такие двусмысленные персоны, как ваш муж… почему вы молчите? Возражайте, если можете!

Молчание Марии расстроило миссис Кингсли. Миссис Кингсли любила людей с позицией и презирала апатичных субъектов. Худая женщина не пробовала защищаться.

— Мне нечего сказать, — сказала Мария. — Мусор выносим аккуратно.

— Ответьте: как относитесь к Украине?

— Никак не отношусь.

— В письме, полученном нашим комитетом, сказано, что вы не одобряете борьбу украинского народа.

— Мне все равно.

— Не ходите на демонстрации на Брод-стрит?

— Плакаты видела. Не хожу.

— Остаетесь равнодушны? К борьбе, за которую миллионы платят кровью? — сказала миссис Кингсли.

Алекс Гормли, отставной майор, обличенный полномочиями в решении жилищных вопросов колледжа, расправил тощие плечи, стекляшка в глазнице блеснула.

— Потрудитесь ответить на поставленный вопрос, — сказал Гормли. — В Великобританию съехались пособники Путина. Сегодня мы желаем выяснить, кто именно пользуется гостеприимством колледжа. Что вам известно о пятой колонне?

— Ничего, — сказала Мария. — Что вам здесь нужно? Хотите, чтобы мы уехали? Мы уедем.

— Мама, почему мы должны уехать? Мы поедем за папой?

— Мама, скажи, куда мы поедем? Лев Аслан, ответь!

Но лев Аслан молчал.

— Это их игры, — сказала мама. — Они не знакомы с медведем По и с Мурочкой. Поэтому игры у них злые.

— Мама, мама, — спросил младший мальчик, — мы поедем к папе?

Мария ответила обычным твердым северным голосом:

— Конечно.

— Папа нас защитит?

— Да.

Поезд шел на восток, и с каждым километром оксфордские путешественники углублялись в земли, где нет привычного им закона и нет известных правил игры.

Тех правил, по которым играет так называемый «цивилизованный человек» Запада, в снегах и степях не существует. Но ведь в какую-то общую игру Запад, Восток и Россия играют? Значит, у этой общей игры имеются внутренние правила. Просто мы их не знаем, думал Марк Рихтер. Каждый из обывателей применяет известные ему, локальные, правила к общей игре.

В этой общей игре Путин просчитал партию на три хода вперед, американцы на шесть. А ведь Путин играет хорошо. Но ошибся на несколько ходов. Или не ошибся? Вдруг это Запад думает, что Россия попала в ловушку, а в ловушке — сам Запад?

— Скажи, пожалуйста, — обратился Марк Рихтер к Жанне Рамбуйе, — зачем так грубо говоришь с Астольфом? Ты мужа не любишь, это видно. Но зачем унижать? Или это у вас игра такая? Договорились?

— Не стесняйся, спрашивай, — ответила великолепная Сибирская королева, — вижу, мучаешься из-за семьи. Жену оставил, любовница предала, виноват перед Родиной, Родина перед тобой. Тебе, Рихтер, просто нравится мучаться. Нормальные люди проще живут.

— Объясни.

— Я на Западе с четырнадцати лет. Думаю по-французски. Когда живу в Англии — по-английски. Я — человек Запада. Якутию не помню. Ты долго на Западе жил, а главного на Западе не понял. На Западе повсюду действуют контракты. Пришел в ресторан — заключил маленький контракт. Муж и жена — контракт. Дети и родители — контракт. Человек и государство — контракт.

— Закон, — уточнил Рихтер. — Конституция. У Монтескье есть такая книга…

— Студентам будешь втирать. Юноши, может, поверят. А я объясняю, как устроено на самом деле. На всякий контракт есть другой контракт, который отменяет первый. А на второй контракт уже приготовили третий. Таких контрактов сто тысяч. Представил? Теперь умножь сумму на триллион — получишь суммы, которые сегодня на кону. Ты сидишь такой унылый и думаешь, что в мире нет правил. А русские балбесы кричат: «Двойной стандарт!» Просто правил очень много. И стандартов не два, а двести двадцать два. Теперь понял?

— Нет, — честно ответил Рихтер.

— У нас с Астольфом — контракт. Называется «открытый брак». Мне нужен муж с родословной. Ему нужна жена с Востока — красавица. Когда заключали контракт, была дружба с Россией. Астольф меня в Москву возил, сделки оформлял, я блистала. Если надо, шла в постель с министром. И не морщи лоб. Ты с Оксфордом контракт подписал? А я с Астольфом. Какое время было, Рихтер!

Жанна Рамбуйе рассказала, как жилось в девяностые годы, как заключали сделки с директорами алюминиевых комбинатов и владельцами угольных шахт.

— Столько друзей тогда было! Инесса Терминзабухова, Зульфия Тохтамышева — золотые девочки. Думаешь, им все просто далось? Контрактов надо много, Рихтер. Один контракт сгорел, а другой действует. Узнала, что у мужа родословная липовая. Но зато у него другой контракт имеется. У Астольфа — контракт с настоящими аристократами: его признали за своего. Важно, чтобы в Брюсселе был аристократ из Оксфорда: старые клячи хотят участвовать в новом переделе мира. Мой чиновник сразу на три контракта работает. Понял теперь?

— Нет.

— Хочу, чтобы понял. Тебе легче станет. Вот у тебя коллега — поляк Медный. Поляк в Оксфорде. Как думаешь: он сколько контрактов заключил? У меня любовник — американец. Астольф с моим любовником дружит, но делает вид, что жену ревнует. Фишман из брюссельских мальчиков веревки вьет. Астольф счастлив, что я с Фишманом. Американец Фишман на России сейчас триллионы делает, а я пригожусь, за русскую сойду. Оппозицию раскручу, если надо, я умею.

— Просто Мата Хари. Не запутайся.

— Вся Европа — Мата Хари. Всегда такой была. Я и с адмиралом роман кручу. Так, про запас.

— Астольф, Фишман, адмирал Черч, — сказал Рихтер. — Ты никого не любишь.

— «Ты меня любишь?» — нарочито писклявым голосом сказала Жанна Рамбуйе, передразнивая мелодрамы. — Раз играешь, надо выигрывать.

— Я не играю, — печально сказал Рихтер, — но проигрываю.

— Проиграл. Я собиралась помочь, а теперь не могу. Что хочет Фишман, что хочет Полканов, уже не знаю. Астольфик тоже выразит пожелание. Сделаю, как скажут. Ты мне нравишься, но условия изменились.

— А война — по какому контракту?

— Сразу десять контрактов. Что-то замкнуло. Контракт на контракт наехал. Хохлам говорят, что это из-за их свободы. Дурачки верят. Деточек на убой гонят. Сколько перебьют, не знаю. И есть ли такой пункт в контракте, тоже не знаю.

Поезд шел ровно, Луций Жмур, человек с нашивкой батальона «Харон» на рукаве, дремал; временами встряхивался ото сна, ощупывал кобуру и проверял, на месте ли цыгане.

— Для России выбран противник идеально, — думал Марк Рихтер. — Обида и тоска Украины, из этого материала гитлеровцы лепили Бандеру, Мельника и Шушкевича. Грузины не годятся, их не хватит на долгую войну. Жизнь любят больше мести.

— Сладкая долгожданная месть, — зевая, сказал комиссар Грищенко. Всех в вагоне клонило в сон.

— Пришла пора! — крикнула рыжеволосая Лилиана. — За все ответите! За Голодомор! За Сталина! С каждого спросим.

Покорная судьбе, кроткая Соня Куркулис склонила голову:

— Виноваты…

— Раньше думать надо было, раньше надо было плакать! Чей Крым?

— Ваш Крым, украинский… — шептала Соня Куркулис.

— А что же молчали раньше?

— Но если русские свергнут Путина… Если Россия выведет свои войска из Донбасса? Если восстание поднимем? Мы с Кларой сами хотим распада России… — У Сони Куркулис теплилась надежда на снисхождение.

Справедливые глаза Лилианы Близнюк жгли Соню Куркулис.

— Украина избрана, чтобы разрушить Российскую империю. Украина займет ее место.

Она и правда так считает, — думал Рихтер. — У нее миссия. Прямо как мой брат Роман. Бедный глупый Роман. Вот теперь ту же самую имперскую идею переместили на Украину, в дикие степи.

И здесь, как и во многих иных случаях, автор должен дистанцироваться от ситуации, им описанной. Многие видели конфликт совершенно иначе, многие не соглашались с оппонентами, и вязкие дискуссии сложно свести к однозначным определениям. Автор полагает свою задачу в том, чтобы привести полярные аргументы. Находящийся ни в том, ни в другом лагере Марк Рихтер был человеком не героическим; точнее сказать, то геройство, которое принято считать геройством, было ему не присуще. Он жил не поступком, но речью, которую зачастую трактовал как поступок.

Марк Рихтер привык задавать своим студентам самые простые и самые при этом неудобные вопросы. Войны за Неаполитанское королевство — где схлестнулись интересы французов и фантазии итальянских князей — чем эти войны интересны? Ведь всякий думал, что погиб за какое-то право. За что этому солдату выпустили кишки? У него была жена, деточки, он поехал на войну за обладание Неаполем, поскольку наследник престола точно не обозначен. И кондотьеру всадили в живот алебарду, проткнули селезенку, выворотили наружу кишки. Он ползет по земле, кишки волочатся за ним, солдат хрипит, блюет кровью и думает, что умер за правду. Интересны Неаполитанские войны не сами по себе, но тем, что завершились они противостоянием Франциска Первого и Карла Пятого, а затем — торжеством испанских Габсбургов. Большая игра. В ней и был смысл Неаполитанских войн. А кондотьер погиб, потому что дурак.

— Скажите, — спросил Рихтер у валькирии, — а почему именно Украина избрана на эту важнейшую роль? Мне как историку любопытно.

— За то, что права Украины веками попраны.

— Ах, права! Я медленно соображаю.

Целью войны не может быть усмирение Путина, потому что система, созданная Путиным, до некоторой поры всех устраивала. Все просвещенные народы уже приноровились к торговле со стабильной Россией. Что изменилось? Это не война «за Украину», это война «против России». Стравить народы легко; Шелленберг с такой задачей справился быстро, а теперь работают еще качественнее.

— Чтобы победить Россию, вам потребуется очень много оружия. Украина ничего не производит.

— Оружие даст Запад.

— Много?

— Столько, сколько потребуется, чтобы раздавить кремлевского карлика и вас, его рабов.

Жанна Рамбуйе говорит о трех контрактах, действующих одновременно. Некоторые понятны, думал Рихтер. Как он не догадался: этот газопровод разрушат, чтобы не было возможности коммуникации с Европой. Европу лишат российской энергии — вот в чем смысл. Разве англосаксы допустят союз Германии и России и сильную Европу? Деиндустриализация Европы — в третий раз за сто лет.

Неужели в такое можно поверить? И вот из-за деревни Шепетовка рухнет экономика Европы, обвалятся рынки, и деиндустриализация Европы спасет пузырь Америки. Так понятно. Но это конспирология, как мне скажут, думал Рихтер. Не исключено, что это обычная колониальная война. Но ведь такое предположение слишком упрощает дело.

— Усе буде Украина! — назидательно говорил комиссар Григорий Грищенко, и лимонные рейтузы его сияли.

И, похоже, комиссар Грищенко был прав: дело шло к тому, что все то, что прежде называлось «западной культурой», стремительно превращалось в Украину. Европа рушилась, превращаясь в окраину мира, в плохо отапливаемый санаторий для пенсионеров.

— Неужели все будет Украиной? — с горечью спрашивал Марк Рихтер. — Совсем все?

— Да! Мы защитники европейской цивилизации! — ликовали степные свободолюбивые люди: и говорили они это аккурат в то время, как западная цивилизация рассыпалась в пыль. Вольным сечевикам казалось глубоко естественным, что западный мир перестанет существовать ради того, чтобы им, вольнолюбивым обитателям степей, было комфортно. Поскольку превратиться в Европу Украина никак не могла, следовательно, все вокруг должно было стать Украиной. Требовалось низвести весь мир вокруг до состояния Украины и тем самым достичь результата.

Только реально ли низвести готическую Европу до степной Украины? Город — до села? Невозможно. Славянское племя возбудили. Зачем? По какому контракту?

— Вы понимаете, надеюсь, — басил Грищенко, — суть противостояния?

— Не вполне понимаю, — ответил Рихтер. — Скорее всего, люди Запада не видят разницы между племенами, как в Руанде: хуту убивают тутси. И только.

— Воевать русские не умеют, — сказал Жмур. — И как ворам воевать? Все генералы — взяточники и казнокрады. За Украину встанут лучшие армии мира. А вы, мародеры и карманники, побежите перед нами и забьетесь в свои вонючие норы.

Он прав, думал Марк Рихтер. Наверняка все растащили: от скрепок до ядерного топлива. Держится гнилая конструкция на том, что вор — каждый, и на каждого вора имеется досье, и на Западе отлично знают, что верховные российские командующие давно построили особняки в Майами. С такой армией легко воевать.

Воры пригласили на трон России офицера госбезопасности, чтобы хладнокровный полковник вел учет награбленного; по той же нужде некогда пригласили славянские племена варягов: мол, земля наша велика и обильна, а порядка в ней нету — все сперли. Придите, о придите к нам, варяги в голубых погонах, правьте нами, рюриковичи НКВД, заведите на нас компромат. Они позвали на трон человека, которого сами же и испугались до полусмерти. Ордынский славянин, тиран с ликом бесправного бурята, последовательно извел вокруг себя всех талантливых ворюг, и воровать стали с оглядкой, опасаясь возмездия. Деспот оставил подле себя лишь тех пришибленных страхом воров, про махинации которых он все знал в подробностях. Воры трепетали, и деспот упивался их дрожью. Свалить его теперь было немыслимо: паутина оплела всех, и, обрушив главного, они пропали бы все. Интриги-то плели, но паутины были хлипкие, поскольку даже материал на паутину разворовали, и дряненькие паутинки вплетались в большую сеть. Гигантская сеть страха накрыла всех воров разом, и лишь один, приглашенный на царство монгольский варяг, держал в руках все нити. Жулики не смогут воевать, думал Марк Рихтер, они наловчились плести комбинации с шестью нулями, и драпать, едва заслышат скрип монгольских сапог. Ах, вы не ждали, что приглашенный офицер госбезопасности воспримет роль царя всерьез? Но, позвольте, даже у моих попутчиков из батальона «Харон», даже у них есть представление о роли в истории. Почему же отказать тому, кто возглавляет шестую часть суши четверть века?

— Значит, проиграют? — спросил вслух Рихтер. А сам думал о брате, связавшем свою жизнь с воображаемой империей.

— Москали, мы погоним вас до Кремля!

Они могут, думал Рихтер, с американским оружием и с американскими деньгами. Они могут, потому что их ведет отчаяние, и они храбры. Его самого тоже вело отчаяние, но храбрым Рихтер не был. Он был — и сам это сознавал — испуганным навсегда. Своей межеумочностью, неспособностью выбрать, обычной бытовой трусостью он довел себя до сегодняшнего состояния. В нем еще сохранилась способность рассуждать — но много ли такая способность стоит без храбрости. Мельниченко был тверд, его сослуживцы были храбры и тверды, и человек в Кремле, вероятно, был спокоен и тверд. А Рихтер ощущал только растерянность.

Потом Марк Рихтер подумал, что в 1937 году Сталин обезглавил Красную армию, казнив Тухачевского, Блюхера и Якира. А далее оксфордский расстрига думал так: говорят, что процессы тридцать седьмого — крах Красной армии. Нет, наоборот! Благодаря расправам над ополоумевшими от величия командармами создали боеспособную армию. Всякий из казненных заговорщиков был ровно таким же диктатором, как Сталин, точно так же расчищал пространство вокруг себя, и, если бы их не казнили, то никогда не поднялись бы великие Конев, Ватутин, Рокоссовский и Черняховский, генералы на порядок талантливее Тухачевского. Новоявленный Наполеон, тщеславный Тухачевский провалил польское наступление, проиграл Пилсудскому, так же проиграл бы и Гудериану. Сегодняшние маршалы еще хуже Тухачевского, провалят наступление в первый день.

Сегодня все говорят про Оврагова, одноглазого бога войны.

В московских жирных гостиных, где любят обсуждать знаменитостей и делать вид, что вчера выпивали с виолончелистом Ростроповичем, позавчера с философом Мамардашвили, сегодня с дирижером Гергиевым, вдруг заговорили о полковнике Оврагове. Полковник Оврагов был одноглазым, как Кутузов, Нельсон и Моше Даян, потерял глаз в чеченской кампании; в московских гостиных его называли то Полифемом, то Одином. Неожиданно одноглазый полковник стал модным персонажем. Про Оврагова рассказывал в колледже российский оппозиционер Тохтамышев, называл полковника одиозной фигурой; мол, прочат в главнокомандующие сущего монстра. «Но обаятельный, чертяка! Остается надеяться на российскую бюрократию и клептократию, — говорил оппозиционер, — воровская щелочная среда растворит этого циклопа». — «Такой страшный? — каркали ученые вороны. — Действительно монстр?» — «Форменное чудовище».

— Победа неизбежна, — говорил, зевая, комиссар Грищенко, — мы защищаем цивилизацию, а цивилизация не может проиграть. Ты куда приперся?

Ногой, затянутой в лимонные рейтузы, комиссар подтолкнул к выходу из купе грязного цыгана, который посмел войти с мешками (неприятно пахнущими мешками) внутрь помещения.

— Оборонительная война? — спросил Рихтер. — Или война ради тотальной победы над империей?

Троянцы могли бы поспорить; впрочем, мы мало знаем об их политике. Исходя из практики новой истории, с десятого века уже не было войн, которые не являлись бы результатом сложных интриг, таких запутанных и темных, что население не имело представления, почему оно умирает за Родину. Через месяц после первого выстрела любая война становится просто войной, вне зависимости от того, кто первым напал; война — это отдельное состояние общества, противоположное миру, и гораздо более выгодное, чем мир. Собственно говоря, основная экономика мира — военная. И люди в высоких кабинетах, рассыпанных по небоскребам прогрессивных столиц, перестраивали столбцы цифр.

Украина, Россия, славяне, Евразия — все это лишь фигуры в игре; шахматная доска, о которой говорил еще Бжезинский, нуждалась в том, чтобы ее освободили от лишних фигур. Москву жалко, думал Марк Рихтер, но Москва обречена.

А поезд все шел.

Кристоф Гроб, агрессивный анархист, вызвал Рихтера в коридор. Кристоф наклонился к самому уху профессора, дохнул гнилым запахом кариеса:

— Я сейчас — в туалет. Поняли? Выходите следом.

— Зачем?

— Не задавайте вопросов!

Рихтер вышел из купе, двинулся вслед за Кристофом, перешагивая через чемоданы и баулы цыган. Немецкий анархист обернулся, ухватил Рихтера за рукав, дернул к себе.

— Быстрее!

Кристоф потащил Рихтера в тамбур, втолкнул, ввалился сам, дверь в вагон припер собственным длинным телом; они стояли, зажатые в узком гулком закуте; вагоны лязгали, и тамбур содрогался. Дистанция, отделявшая Рихтера от зубов анархиста, была ничтожна. Рихтер, и от природы не особенно храбрый, страшился того, что скажет ему анархист. День ото дня Кристоф делался все более и более агрессивен и его действия были непредсказуемы.

Кристоф оскалил желтые больные зубы, сказал:

— Понимаете, что в вагоне три шпиона? Или нет?

Анархист Кристоф был одет, как это принято у радикальных активистов, в подобие военной униформы — сапоги, черного цвета френч, стальные пуговицы. Они все так одеваются, чтобы их деятельность на митингах казалась борьбой. Выправка у Кристофа военная и, если бы тамбур не швыряло из стороны в сторону, социалист смотрелся бы убедительно.

— Сообщаю, чтобы предупредить об опасности.

— Обычные украинские авантюристы. Даже не солдаты. Золотая киевская молодежь играет в войну.

— Я не про них. Знаю эту плесень. Дамочка — дочка украинского посла на Антигуа. Дочка коррупционера и вора. Парня в желтых портках встречал в Берлине. Щеки отожрал.

— Они не стоят вашей заботы, — сказал Рихтер, отворачиваясь от тяжелого гнилого духа. — Поиграют в войну и успокоятся. Но поглядите на Мельниченко. Он не авантюрист.

Кристоф вплотную приблизил больной рот к лицу Марка Рихтера:

— Англичанин, француз и итальянец — шпионы НАТО.

— Кристоф, успокойтесь.

— Они шпионы.

— Кристоф, — сказал Рихтер, — неужели вам мало того, что происходит? Надо добавить?

— Вас пугает радикальность, — Кристоф проверил, все ли стальные пуговицы застегнуты, поправил ту, что у горла. — Не гламурен. Непримирим! Мы — дети шестьдесят восьмого!

— Нет, — ответил Рихтер, он набрался духу спорить с опасным человеком, — вы незаконнорожденные дети тысяча восемьсот сорок восьмого. Так сказать, от морганатического брака. А те, что были детьми тысяча девятьсот шестьдесят восьмого — давно сидят в банках директорами, пьют шартрез.

— Но-но! — сказал Кристоф. — Без оскорблений!

Хриплое карканье анархиста не походило не вежливое покашливание ученых воронов Оксфорда.

— Кристоф, вы опоздали на полтораста лет. Вы — брызги тысяча восемьсот сорок восьмого. Тогда был пролетариат, было о чем фантазировать. Левая идея сегодня — полная дрянь. Чьи права защищать? Арабских террористов? Нет пролетариата. От безделья фантазии. Вы не корреспондент. Так ведь?

Кристоф не стал отвечать.

Кристоф смотрел в лицо Рихтеру, но смотрел сквозь собеседника, туда, где видел площади, толпу и черные флаги анархии. Проблема пролетариата волновала мало; как всякий борец, Кристоф сражался, не вдаваясь в детали.

Кристоф и сам знал, что возбуждение его всегда подводит. Успокоился, все взвесил, сказал сдержанно:

— Вы мне не доверяете. Сказанное мной считаете конспирологией?

Рихтер развеселился. Его первоначальный испуг сменился на иронию. Кристоф не опасен, он попросту безумен.

— Я совсем не против конспирологии. Вся историческая наука — конспирология. Не надо стесняться термина. Убийство Цезаря или падение Карла Десятого Бургундского — это заговоры. Большевики — заговор. Фашизм — заговор. Тамплиеры, гибеллины, оранжевая революция, глобалисты, Бильдербергский клуб — какая разница? Все это заговоры. Вся дипломатия — искусство заговоров. Одному говорят одно, другому — другое, или так говорят, чтобы ничего не сказать.

— Гм, — сказал на это Кристофер Гроб, — я так широко вопрос не рассматривал. Исключительно с точки зрения деятельности нынешнего канцлера.

— Выбор невелик. Можно признать наличие Бога, который направляет. Можно принять Маркса, который считает, что история борьбы классов ведет к бесклассовому обществу, которое и есть свобода. Но мы рабы объективизма: изучаем, что произошло «на самом деле». А никакого «на самом деле» нет. Мы занимаемся раскопками. Расшифровываем глиняные таблички. Но ничего объективного не раскрывается. На каждую новую глиняную табличку найдется свой новый черепок. Мы сопоставляем заговоры.

— Бруно Пировалли — торговец оружием.

— Какая чепуха!

— Ваш итальяшка — посредник в приобретении тяжелого вооружения. Минами не торгует. Только ракеты среднего радиуса действия, противоспутниковые установки.

— Вы с ума сошли.

— А чем итальяшка, по-вашему, занимается?

Марк Рихтер растерялся. Он затруднялся определить род занятий коллеги. Как-то не удавалось расспросить Бруно.

— Вы все перепутали, профессор Пировалли исследует кинематограф времен Муссолини.

— И ради такой ерунды итальяшка пересекает Европу? Нет в России никаких фильмов про Муссолини!

— Бруно вообще занимается эстетикой тоталитаризма. Кажется.

— И ведь наверняка допущен в архивы Министерства обороны, да? А как же! Исследователь! — Кристоф хрипло каркал.

— Допустим, — Марк Рихтер вдруг понял, что Кристоф прав, и профессору Бруно Пировалли совершенно нечего делать в архивах Министерства обороны. — Но кому он будет продавать оружие в России? Неужели России своего оружия мало?

— Не продавать, а покупать. У русских генералов. Для украинской армии.

— Вы бредите.

— Весь Донбасс — зона контрабанды оружия. Все продают оружие всем. Украинские генералы продают оружие сепаратистам, сепаратисты продают русское оружие американским наемникам, а русские начальники продают ракеты украинским врагам.

— Вы сами верите в то, что говорите?

— Считаете, в Афганистане было иначе? Или в Сирии?

— А вы бывали в Сирии?

Гнилые зубы веером разошлись в улыбке.

— Год там прожил.

— Возможно, на Востоке оружием торговать проще. Но скажите, где тихий оксфордский дон возьмет ракету средней дальности? На Корнмаркете купит? В Бодлианской библиотеке?

— Ему брать не надо. Он посредник. Скажите лучше, часто он летает на конференции в Латинскую Америку? Исследовать диктатуры?

— В Венесуэлу ездил раз пять. Всем социологам интересна риторика Мадуро.

— Откуда у сандинистов было оружие, давно известно. Откуда у субкоманданте Маркоса оружие и зачем расшатывать Мексику, вам понятно. Это же милое дело — поддерживать современных левых. Они всю работу сделают за правых.

— Верно, — сказал Рихтер. — Понятно.

— Ну а теперь задам вопрос. Как организуется сопротивление Мадуро внутри Венесуэлы? Международный валютный фонд отклоняет просьбу о финансовой помощи во время пандемии. Странно, да? Все же просят лекарства, не бомбы. Мины тоже не просят. А вот бомбы туда идут. И мины. Поинтересуйтесь.

— Уж не Бруно Пировалли возит в Латинскую Америку мины и стингеры.

— Пировалли просто договаривается о ценах. Товар поставляет другой. Чем занимается Алистер Балтимор?

— Лондонский галерист.

— Это что значит?

— Продает богатым бездельникам квадратики, полоски и кучки экскрементов. Современное искусство.

— На таких спекуляциях можно сделать миллионы?

— Сотни миллионов.

— Как это?

— Алистер Балтимор — идеолог свободы. За идеологию платят.

— Конкретно что это значит?

— Балтимор предъявляет покупателям товар, который договорились именовать искусством.

— Поточнее, будьте добры. Мои товарищи называют все настоящими именами. То есть Балтимор продает фальшивый товар?

— Тамбур поезда, — сказал Марк Рихтер, — не лучшее место для лекций по социологии искусства.

— Не важничайте! — зубы веером изобразили улыбку. — Лекцию здесь читаю я, а не вы. Итак, за что конкретно галеристу платят?

Марк Рихтер за последние два месяца успел убедиться: обман — самая убедительная реальность. Говорил уже не для зубастого социалиста, а сам для себя.

— Слово «фальшивый» не точно. Любая идеология декларирует нечто бездоказательно. Скажем, слово «любовь» остается идеологией, пока в жертву объекту любви не отдана жизнь. На этом, в частности, строится понятие религиозной жертвы.

— Ближе к теме.

— Вы же просили объяснить. Англичанин торгует символами свободы. Современные кляксы выражают порыв к торжеству над конкурентом, это тотемы общества рынка. Поэтому у «свободы» сегодняшнего общества Запада нет определенной формы. Тотем современной свободы — это бесформенная клякса. Галерист продает идолов.

— Скажем проще: богатые знают, что платят за фикцию.

— Но платят фальшивыми ценностями. Напечатанными только что бумажками.

— Мы подошли к сути. Еще один шаг. Можете?

— Так было всегда. Золото объявлено ценным по договоренности. Алмаз — это просто уголь. Но договорились считать алмаз драгоценностью. Деньги — это раскрашенная бумага. Так и с кляксами. Договорились, что кляксы — символ свободы.

— Вы согласны с тем, что клиенты галереи — это те, кто производит мыльные пузыри: банкиры, инвесторы в финансовые махинации, торговцы наркотиками и облигациями. Теперь скажите, много через такого спекулянта проходит денег?

— Очень много.

— По всему миру?

— Кристоф, это происходит на уровне инстинкта.

— Так вот. Обычный шпионаж.

— Невероятно.

— Вас не удивляет, что за кляксы можно получить миллионы, а то, что полученные путем мошенничества миллионы можно передать правительственному чиновнику, удивляет? Скажем, генералу, отвечающему за участок фронта от Харькова до Одессы, сколько надо дать? Сколько квадратиков?

— Невероятно, — повторил Рихтер, который понял, что все именно так и есть.

— Как считаете, в какое количество полосок обойдется отрезок в двадцать километров по харьковскому направлению? Допустим, отодвинуть артиллерийскую батарею в глубину от линии фронта. Пара квадратиков?

Кристоф скалил гнилые зубы, скверное дыхание превратило тамбур в газовую камеру.

— Вы полагаете, Бруно Пировалли и Алистер Балтимор случайно в одном купе? Итальянский демократ и британский консерватор? Они о чем там целый день разговаривают? О судьбах демократии?

— Да, — согласился Марк Рихтер.

— Вы вообще как относитесь к украинским событиям? — каркал Кристоф.

Марк Рихтер ответил осторожно. Он не понимал уже, с кем разговаривает. Полувоенный человек был военным человеком.

— За билеты на провинциальный спектакль заплатили слишком большие деньги, — сказал Марк Рихтер.

— Верно, Европе дорого встало это представление. Особенно простым людям. Богатые станут богаче. А обычным людям с галерки придется раскошелиться. Билеты на галерку очень дорогие. В партер задаром пускают.

— Вы не журналист, — сказал Марк Рихтер. — В левых газетах не принято ругать богатых. Пикируются, но с реверансами. Левые правее правых. Вы кто?

Вместо ответа зубастый Кристоф спросил:

— Раз уж речь зашла о ценах на билет. Кто билетами торгует?

— Сама Европа и торгует.

— Ну, допустим, цену на билеты назначила Америка. Но торгует билетами Европа, это верно. На галерку билеты стали особенно дороги.

— Непомерно дороги, — сказал Рихтер.

— Кассир строгий. Без билета в зал не пустит. Никто, правда, не собирался на представление идти. Провинциальный цирк приехал — зачем идти? Насильно согнали народ. Теперь внимательно. Французик, Рамбуйе. Он чем занят?

Марк Рихтер неожиданно увлекся разговором. Кристоф с момента своего появления вызывал раздражение и пугал. Кристофа старались не замечать. В присутствии украинских боевиков анархист стал незаметным, забился в угол купе. Теперь же Кристоф говорил властно и разумно; в конце концов, подумал Рихтер, это здравый анализ нашей экспедиции.

— Астольф Рамбуйе?

— Аристократ?

Кристоф опять закаркал своим неприятным зловонным смехом.

— Он не настоящий граф, поддельный. Но настоящий феодал. А зачем ему притворяться аристократом? Феодализм — единственное, что реально. Это демократии нет! Скажи, Рихтер, тебе не приходило в голову, что оплот демократии, свободная Европа, вся сплошь — королевская? Везде короли и графы! В Англии народные массы совершили революцию! Прорыв! И сразу же вернули короля! В Нидерландах революция! Гезы! И вернули короля! В Испании революция! Цистерны крови пролили, чтобы вернуть короля! Демократическая Европа, ха! Бельгия, Люксембург, Норвегия, Швеция, Дания, Голландия, Испания, Англия — все монархии! Не говоря уж об этих Лихтенштейнах и Монако! Монархии! Народ следит за королевскими свадьбами, монархи принимают парады. И собрание играющих в гольф Габсбургов называется «оплот демократии»!

— Все говорят, что это декоративная монархия, — по привычке сказал Марк Рихтер. Так в Камберленд-колледже принято было говорить.

— Неужели? — язвительно сказал Кристоф. — И палата лордов — декоративная. И то, что графы и пэры во всех банках или президентами или вице-президентами — это просто совпадение. И все эти Мальтийские ордена и Бильдербергские клубы — просто скауты? Не много ли декораций? А республик-то в Европе всего три: Германия, Италия и Франция! Они же — главные экономики Европы. Почему так получилось, а?

— Легко объяснить, — сказал Марк Рихтер. — Так получилось потому, что государств Италии и Германии до девятнадцатого века не существовало, но был набор мелких княжеств, россыпь республик, иногда вольных городов. А во Франции монархия долго сопротивлялась, но республика победила. Редкий случай. Вот потому что были самостоятельные вольные города, на этих территориях возникли страны, где самая сильная экономика и самая богатая культура.

— Именно эти республики всем мешают. Не только Советская республика Бавария! А вообще любая республика мешает. Вот их, эти республики, и надо развалить. Мечтали о Соединенных Штатах Европы! Де Голля помните? А как это возможно, какие такие Соединенные Штаты Европы, скажите, при том, что вся Европа — монархическая? И почему весь двадцатый век тем только и занят, что гробит германскую экономику? Почему?

Сейчас Кристоф был уже не карикатурен. Социалист был грозен.

— Уверены, что не ошиблись? — спросил Рихтер. — То, что это третья мировая, я слышал. Но вы сказали интереснее. Третья война против Германии?

— Война против идеи республики. И ведут эту войну демократы.

— Подождите, — Рихтер медленно перемалывал мысль, — демократия против республики. Ну да, если Платон — это идея республики, а Платон ненавистен демократии…

— Неужели не понимаете?

— Зачем вы мне все это говорите? — спросил Рихтер. — Почему именно мне?

— Потому, что вы единственный в этом поезде, кто не выдает себя за другого. И еще потому, что вас хотят убить.

— Меня? Убить? Кто? Мельниченко?

— Мельниченко тоже не притворяется. Но вас он спасать не будет.

Не почувствовал ничего. Ни страха, ни удивления.

— Зачем убивать? Я даже не свидетель.

— Вас просили вступить в переговоры с правительством. Не лгите, уже знаю. Брат арестован, а вас колледж посылает на переговоры с русскими. И вы согласились. Русское правительство снимет санкции с банка, Британия снимет санкции с олигарха. Сделка, правильно?

— У колледжа деньги вложены в какой-то банк на сомнительной территории. Меня попросили… Но это уже недействительно. Война. Миллиардер Полканов убежал из России.

— Дожили до шестидесяти лет, остались дураком. В торговлю оружием деньги вложены, — каркнул ворон анархии, — и в подкуп генералов. Имейте в виду: от всякой санкции, наложенной на российскую олигархию, богатеет западный феодализм. Вас посылают посредником. Компания в вагоне не удивила? Недвижимость кремлевского чиновника освободят после того, как обрушится фронт на Донбассе. После переговоров вас уберут.

— Откуда знаете?

— Послушайте! — Кристоф взял Рихтера за отвороты пиджака, встряхнул. Рихтер освободился и отодвинулся, насколько позволяло пространство тамбура. — Кто-то верит, что новый класс феодалов создан ради борьбы с «империей»? Но воюет демократия не против империи — а против республики. Поняли? Рамбуйе не скрывает: он расшатывает русское общество. Готовит заговор олигархов. — Так дракон обдает смрадным дыханием в пещере — Кристоф гулко закаркал, гнилой воздух сгустился в тамбуре. — Депутат Европарламента! Сейчас вводят санкции против русского олигархата. Русские в ответ обрежут газ Европе. Санкции обогатят элиты и сделают население Европы беднее. Надо, чтобы народ с ликвидациями прав согласился. Тогда все согласятся с войной. Думаете, только славян к бойне готовят?

— Вы правы, — медленно сказал Марк Рихтер. — Говорят, что готовят гражданскую войну в России. А готовят мировую резню. Только зачем я Рамбуйе, если он профессионал?

— Чтобы превратить в шпиона. Вас арестуют, за вами шлейф других. И вот вам война. А санкции будут, разумеется, без ваших рекомендаций. И не ради народа Украины.

— Верно, — сказал Рихтер.

— Всем плевать на народ Украины. А если было бы иначе, то почему не заботятся о народе Конго? Почему Конго не примут в НАТО? Ты давно читал про помощь голодающим в Африке?

— В семидесятые годы.

— В шестидесятые. Хочу спросить тебя, — Кристоф давно перешел на «ты», — мир и труд — это одно и то же?

— Связанные понятия.

— Взаимосвязанные понятия, — утвердил Кристоф. — Значит, война, причем любая война, не только националистическая война, как сегодня, но и религиозная, и классовая война даже, противоречит понятию «труд». Ты с этим согласен?

— С этим поспорят дельцы. Они скажут, что военная экономика дает рабочие места.

— Как абстрактное искусство заменяет фигуративное. Как идолами заменяют иконы. Так экономика войны заменяет экономику мира. Экономика разрушения, а не труда.

— Да.

— Война — это дело государства. А мы — против государства!

— Кто — мы?

— Я представляю трудящихся Германии, — сказал Кристоф. — Никакая газета меня не посылала. Я еду для того, чтобы связать трудящихся Европы с трудящимися России и Украины.

— Зеленые? — с презрением спросил Рихтер.

— К черту продажных зеленых.

Марк Рихтер задал новый вопрос:

— Если все здесь — шпионы, то почему нет главного действующего лица, американского агента?

— Полагаю, на встречу с американцем и едем, — сказал Кристоф. — А как же?

И добавил:

— Не поручусь, что вы доживете до радостной минуты. Вас подведут к нужному чиновнику, огласите предложение, и будет на кого списать растрату. В дальнейшем не понадобитесь.

— Как считаете, если наши попутчики — шпионы, они знакомы друг с другом? Балтимор понимает про Рамбуйе?

— Здесь только один простофиля. Вы.

— Еще польская монашка.

— Монашка! — Кристоф захохотал. — Монашка! Никогда не видел монахини без молитвенника и четок.

— Вернемся в купе, — сказал Рихтер. — Не знаю, какую цель вы преследовали, рассказывая мне это. Но спасибо.

Они прошли по вагонному коридору, лавируя между спящими на полу цыганами, вошли в свое купе.

— С вашим отцом, — говорил Алистер Балтимор украинской валькирии Близнюк, — мы вместе провели упоительные часы, атрибутируя Малевича.

— Отец обожает супрематизм.

— Он знаток. Распознает подделки мгновенно!

— Мы, отец и я (тоже увлечена авангардом), в курсе того, что сейчас на рынок выброшено большое количество подделок.

— Безусловно.

— Скажите, — обратился Марк Рихтер к лондонскому галеристу, — неужели среди русских имеются подлинные ценители авангарда? Разве азиатам, разве сибирякам или бурятам, например, — нужны магические загогулины?

— Поверьте, коллекционеров хватает.

— А я думал, — сказал Рихтер, — у бурятов свои идолы. Зачем квадратики?

— Иронизируете, — сказал с укором Алистер Балтимор. — Неуместно. Вот прелестная Жанна, родом из Сибири, легко опровергнет неделикатные инсинуации.

— Авангард! — сказала Жанна Рамбуйе. — Моя страсть!

Потом он спросил у Бруно Пировалли, дремавшего у окна, но встрепенувшегося, когда дверь в купе лязгнула.

— Для тебя, Бруно, это просто очередное приключение… Нам страшно, а ты привык. Холодновато, конечно. Снег, пальмы не растут. Тебе, который бывал в Венесуэле, в Парагвае, среди партизан Мексики… Что тебе эти волнения славян?

— Я человек мирный, — ответил профессор Пировалли. — Встречался с теми, кто изучает тоталитарные режимы, до контактов с боевиками не доходило. Я противник насилия.

— Мы, в отличие от русских, не носители рабской культуры! — назидательно сказал комиссар Грищенко, обращаясь сразу ко всем (кроме цыган, разумеется). — В отличие от российских мародеров, мы — люди, ценящие духовный дискурс.

— Разве кто-то сомневается в этом?! — ахнула Соня Куркулис. Лишь от возможного подозрения в предательстве украинского интеллекта ее прозрачные пальцы дрожали.

— Вы, украинцы, несомненно, отличаетесь от русских «имперцев» еще и тем, — сказал Марк Рихтер, — что тяготеете к католицизму.

— Несомненно, — важно сказал Грищенко, — православие нам глубоко антипатично.

— И это неудивительно, — сказал Марк Рихтер, поворачиваясь к сестре Малгожате, — ведь вопрос о Боге-отце и Боге-сыне так окончательно и не разрешен, не правда ли? Вы обсудили с комиссаром «Харона» изменения, внесенные в догмат Второго Вселенского собора?

Сестра Малгожата благосклонно кивнула и перекрестилась.

— Вам, уважаемый комиссар, — сказал Рихтер, — несомненно ближе учение филиокве, изложенное на Флорентийском соборе? Или, сестра Малгожата, вы начинаете отсчет с Лионской унии? Я человек неосведомленный, поправьте меня.

— Истинный Христос, — сказала польская монахиня, — живет во всех нас, и он не допустит разногласий.

— Несомненно, — сказал Рихтер и добавил, импровизируя, упиваясь невежеством окружающих, — не об этом ли говорил на Никейском соборе Тертуллиан, споря с Августином?

— Благословенны дела его, — сказала монахиня торжественно.

Комиссар Грищенко перекрестился вслед за сестрой Малгожатой.

— Аминь, — сказал Марк Рихтер.

Рихтер отвернулся к мутному заиндевевшему стеклу.

Это и есть война, когда врут со всех сторон. Вытащу брата и сразу же бежать. Пешком, на попутках уеду. Как это и свойственно людям несмелым, Рихтер строил планы, в осуществление которых и сам не верил. Надо вернуться к Марии и к сыновьям. И брата забрать с собой. Хорошо бы вывезти отсюда и Россию, подумал он.

Он глядел в белое стекло и думал так. Россию и русское слово вывезти прочь нельзя. Это придется прожить. Придется приехать в это место, которое историк Мишле называл Бастилией, зажатой между Европой и Азией, придется приехать — и здесь умереть. В Бастилии, говорят, в камеры подсаживали шпионов. Везде так было. В Лефортово тоже. Отец рассказывал.

Не впервой, думал он. Кто ты такой, чтобы тебе досталась иная судьба? Трудящиеся, говорите. Над чем собрались трудиться? Над судьбой себе подобных? Королевич Владислав, а до него Лжедмитрий: им оброк будете собирать, иначе никак. Ну, пусть придут. И Грозного выдержали, и Путина переживем. Тем более, Речь Посполитую.

Зачем он оставил сыновей, Марк Рихтер уже не мог понять. Любовница, ее медовые крымские глаза, отельные страсти и акварелист Клапан — метель давно вымела всю дрянь прочь.

Он видел лишь белую дорогу России, суровую и ровную, как лицо его жены, тихую, как руки детей, безмолвную, как любовь.

Она приедет ко мне, вдруг понял Марк Рихтер. Если я все верно понимаю. А я теперь понимаю все верно. От этой мысли ему стало холодно — так, как было холодно за окном.

— Скажите, — спросил Марк Рихтер француза Рамбуйе, — ваш род ведь берет начало еще в Бургундском герцогстве? В хрониках Фруассара попадалась фамилия.

— А как же, — благосклонно отозвался Астольф Рамбуйе, — поместье сохранилось. Мы туда на охоту ездим.

— Вот оно что.

Белое-белое окно. Осталось немного, и они уже приедут.

Когда они засыпали, то всегда договаривались, кто кого будет обнимать. Ты сегодня меня обнимаешь, Мария, или я тебя? И она говорила: сегодня — ты. Обними меня сегодня ты, Мария, шептал Марк Рихтер. Прости и обними меня. Я справлюсь. Меня не убьют. Только ты обними меня крепче. Мы совсем одни, и я тебя предал.

Человек в лимонных рейтузах распахнул дверь в купе лондонского галериста и итальянского профессора — Грищенко заглянул к европейцам в поисках интеллектуальной беседы.

— Вы позволите? Устал от людей.

Поскольку ответа не последовало, Грищенко вошел, озарил рейтузами тесное пространство, благосклонно заметил, что общения европейского в снежной пустыне недостает. Когда увидел бутылки с вином, проявил осведомленность. Приятная улыбка раздвинула щеки, оживила полное лицо:

— Неужели бургундское?

Ладонь с короткими полными пальцами ухватила покатые женские плечи бургундской бутылки. Бруно Пировалли, впечатлительный романтик, всегда сравнивал прямые, с развернутыми плечами бутылки бордо с древними каменными куросами — с мужскими фигурами крито-микенского искусства; плавные покатые плечи бургундских бутылок напоминали ему мраморную Венеру Каллипиги. И вот пальцы украинского комиссара крепко ухватили бургундскую бутылку, и Бруно Пировалли почудилось, что Грищенко сжал в своей жмене статую Венеры.

— Боюсь, здесь уже пусто, — сказал Алистер Балтимор. И добавил с британской бессердечностью: — Мы не рассчитывали на ваш визит и уже все выпили.

— Извините, ничего не осталось, — развел руками Бруно Пировалли.

— А вот мы побачим, — комиссар Грищенко требовательно встряхнул бутылку, и то, что еще оставалось на донышке, отозвалось, встрепенулось. Грищенко немедленно переключился на другую бутылку, потом на третью, затем стремительно слил опивки в один стакан и оказалось, что стакан полон.

— Это три разных вина, — заикнулся было Бруно, но осекся, увидев презрительный холодный взгляд Алистера Балтимора. Англичанин не одобрял бесед с плебеями, он следил за действиями комиссара, никак их не комментируя, лишь скривил губы.

— И открыто неделю назад, — волновался Бруно.

Комиссар батальона «Харон» не расслышал, поднял бокал, присмотрелся к напитку, оценил цвет вина, внюхался в напиток, как и положено знатоку, затем отхлебнул, покатал уксус во рту.

— Давно не пил хорошего бургундского, — поделился с европейцами своими злоключениями комиссар Грищенко. — В Париж теперь выбираюсь редко. Война!

Европейцы выразили сдержанное сочувствие.

Григорий Грищенко, однако, был настроен оптимистически.

— Москалей разобьем, отпразднуем победу в Париже. С лучшим бургундским. Конечно, война изменила привычный ритм моей жизни. Вырываюсь на вернисажи нечасто. Вы авангардом, насколько понял, интересуетесь?

Последнее замечание адресовано галеристу. То был, в представлении Грищенко, диалог профессиональный, разговор двух европейских ценителей прекрасного. Алистер Балтимор кивком головы подтвердил предположение комиссара.

— Украинский авангард, уверен, занимает достойное место в вашей коллекции. Не удивлюсь, если первое место. Я прав?

— Сложно сказать, — равномерно бессердечный Балтимор не произносил лишнего. — Коллекция имеет несколько направлений.

Григорий Грищенко придирчиво осмотрел купе, отыскал еще три недопитые бутылки, слил содержимое в бокал.

— Украинский авангард, — комиссар смаковал напиток, слегка причмокивал, — отличается от русского авангарда безудержной свободой. Свобода — наша родовая, национальная черта. Знакомы с философией Ольгерды Харитоновой?

— Нет, — сухо сказал англичанин.

— Напрасно, — заметил Грищенко, — Ольгерда — специалист по рабскому менталитету россиян.

Комиссар выпил уксус, облизнул полные губы.

— Любопытно, — сказал англичанин.

— Мы, украинские интеллектуалы, принуждены были столетиями выносить соседство варваров. Скажу откровенно, Лилиана Близнюк, человек подлинно европейской культуры, физически не выносит соседства России. Дочь посла в Антигуа, она выращена в обстановке рафинированных ценностей западной культуры.

Поскольку Алистер Балтимор и сам прибегал к услугам офшора на Антигуа, он знал, о каких ценностях идет речь.

— Пожалуй, надо размять ноги, — сказал англичанин, — засиделись. Пройдусь по коридору. Спать мы сегодня вряд ли будем, вина у нас больше нет.

Алистер Балтимор вышел из купе, не удостоив Грищенко взглядом, но тот воспринял слова галериста как приглашение к совместной прогулке.

— Что ж, хоть и не парижский бульвар, но фонари горят всю ночь! — куратор из восточно-европейской страны ухватил лондонского галериста за локоть, интимно прижал и не отпускал. — К людям сходим, посмотрим, чем дышит народ!

Интеллектуалы направились по ярко освещенному коридору туда, где на полу спали цыгане.

Украинские боевики не позволили выключить свет в купе на ночь. Микола Мельниченко, кажется, вообще никогда не спал: прямой, несгибаемый, он сидел на откидном сиденье вагонного коридора — вечный страж. В эту и в последующие ночи — а время в пути растянулось, расписание давно забыли — свет горел. Батальонный командир Жмур объяснил, что обязан держать ситуацию под контролем: надо проверять, что происходит в вагоне. Прошло несколько ночей, бессонных ночей.

Поезд то шел, то стоял — и стоял поезд подолгу, несколько часов кряду, а возле Орши стояли целую неделю; и все это время Жмур следил за порядком, покрикивал на чумазых постояльцев литерного вагона. Микола Мельниченко же, напротив, успокаивал цыган, время от времени окликал их по именам (узнал имена и запомнил), объяснял, что едут они на волю. Ему мало кто верил.

— Время военное, — объяснил командир батальона европейцам, — требуется дисциплина. А эти дикари простых вещей не понимают.

Командир выглядывал из купе в коридор, следил за нарушениями.

— Сиди ровно! Ноги убрал из прохода!

— Не кричи, и так люди напуганы, — сказал командиру Мельниченко. И цыгана успокоил: — Сиди как сидишь, никому не мешаешь.

Старик цыган не понимал того, что ему говорил командир батальона «Харон», впрочем, довольно было повелительной интонации украинского бойца. Старик съежился, поджал ноги.

— Убрала рундук! Не поняла? Не вразумляешь?

Смуглые, невысокого роста люди вздрагивали, когда на них кричали.

И женщина тащила свои пожитки вдоль вагонного коридора, хотя приткнуть вещи ей было некуда. Требовалось показать покорность: отползти дальше по коридору и там устроиться снова. Цыгане разложили пожитки на полу, легли вповалку, детей держали на груди.

Их гортанный говор не был понятен никому, но когда грязные люди плакали, — а некоторые женщины плакали тяжело, навзрыд — их было жалко. Нежная Соня Куркулис переживала, порывалась поговорить с бойцами украинского Сопротивления, но не решалась; в результате метаний и колебаний отдала пачку овсяного печенья женщине с грудным ребенком. Женщина выхватила пачку печенья и прижала к груди рядом с ребенком, прикрыла одеялом.

— Напрасно это сделали, — сообщил Соне Куркулис полноликий комиссар Григорий Грищенко. — Эти попрошайки всегда стараются нас разжалобить.

— Чем вам не угодили цыгане? — спросил Марк Рихтер.

— Это ромы, — рыжеволосая Лилиана привыкла точно именовать проблему, называть вещи своими именами. — Все они дикари, а эти еще и воры.

— Не стоит так говорить, Лилиана, — хмуро сказал Микола Мельниченко, — мы все устали, но обижать нищих не стоит. Для кого-то и мы — дикари.

Кто такие цыгане, никто в вагоне толком не знал, даже просвещенная публика из Оксфорда не сумела договориться. Суждения высказывались разные. Православные? Какая-то у них смешанная вера. Индусы? Бруно Пировалли, специалист по тоталитарным режимам, и Астольф Рамбуйе, брюссельский чиновник, занимающийся правами человека, высказались неопределенно: в годы нацизма погибло, кажется, полтора миллиона. Или два. Что-то в этом роде. Государственности нет, анархия и воровство. Вот и все, что могли сказать эти информированные мужи. Кто-то там из цыганских баронов встречался с министрами иностранных дел Европы — будто бы им права обещали. Но даже в Брюсселе на это давно махнули рукой. Черт ногу сломит с этими референдумами, правами, претензиями. Вот, скажем, в Молдавии будто бы гагаузы хотели отделиться, а Молдавия не разрешила. А может быть, и не было никаких референдумов: гагаузов по пальцам пересчитать можно, какие уж тут референдумы. На планете гагаузов осталось несколько тысяч, едва ли намного больше, чем амурских тигров или белых медведей. Но ведь об амурских тиграх заботятся, думал Марк Рихтер.

Пусть их очень мало, думал Марк Рихтер, но даже одной семьи достаточно; любая семья — это маленькая общность людей, небольшой народ. Любая семья заслуживает того, чтобы ее интересы учитывали. Наши семьи включают в большие коллективы, а эти большие коллективы включают в еще большие общества, но кто же может сказать, какое именно количество людей считать достаточным для того, чтобы признать их право на особенность? Они осознают себя как отдельное общество, так осознавали себя отдельными от других евреи в Египте. Евреи пошли через пустыню, но куда идти цыганам? Вокруг живут другие народы, и нет на их пути горы Елеонской. И ведет их сейчас не Моисей, не Иисус Навин, а батальонный командир Жмур, который выставит нищих перед собой, когда дойдет до стрельбы. Они никому не нужны, за них не вступится ООН, за них не волнуется Брюссель, и ради них не станут финансировать военные концерны. Сколько таких никому не нужных семей бредет сейчас по России? Когда развалили Советский Союз, то разворошили народные семьи, и теперь эти чумазые люди не могут найти себе места. А ведь это тоже европейский народ, подумал Рихтер. Одновременно с тем, как в 2014 году состоялся референдум в Крыму и полуостров Крым отошел к России, — одновременно с этим событием состоялся референдум гагаузов в Молдавии; гагаузы не приняли внедрения румынского языка и пожелали автономии. Референдум в Крыму разъярил просвещенное человечество, хотя просвещенное человечество отлично понимало причины голосования в пользу России; а референдума гагаузов попросту никто не заметил. В сущности, с ними случилась история, схожая с русскими на Донбассе, думал Рихтер, но большому миру трудно брать в расчет ничтожно маленький народ. Кто будет думать о гагаузах? Референдум гагаузов сочли незаконным просто потому, что внутри комбинации «Молдавия — Транснистрия — Румыния — НАТО» интересы никчемных гагаузов были даже не пешкой на доске, а лишь претензией казаться пешкой. Никто не озаботился даже будущим многочисленных курдов (карта Востока бы изменилась), а уж думать о будущем цыган и вовсе не собирались. Нет цыган, не существует, коль скоро их интересы нельзя совместить с продажей оружия. Никто из мудрых менеджеров планеты, принимающих решения о политической карте, не взглянул в их сторону: чумазые люди не вписались в новую конфигурацию карты, их не существовало. Однако эти чумазые люди были еще живыми, они шевелились и дышали, они ползали по полу вагона, они ощущали родство друг с другом, они лежали на полу, прижимая к себе своих грязных детей, и при этом их как бы не было в природе — не существовало этих субьектов на карте мировой гуманности и мировой свободы. Они должны были покорно занять свое бесправное место на общем пиру демократии — превратиться в пыль или вовсе исчезнуть.

Но это же семья, думал Марк Рихтер, такая же в точности, как моя семья. Разве этого мало? Вот, нищие люди прижимают к себе детей, потому что боятся за малышей: таковы условия семейного договора. Но ведь мы, говоря о больших обществах, употребляем слова «социальный договор», мы чтим Руссо. И вот большой, просвещенный мир, который кипит и булькает миллиардными доходами и свободолюбивой риторикой, этот большой мир к себе маленькую семью цыган не прижимает. Их никто не обнял и согревать не спешит: в отношении них социальный договор не действует. Почему?

Идет война за передел мира, за расчленение России, и, может быть, Россия это заслужила; «тюрьма народов», как ее всегда называли демократы, должна быть разрушена. Возможно, надо Россию наказать за то, что эта непомерно длинная, огромная страна не вписалась в аккуратно поделенную мировую карту. Теперь ее называют «империей». Сегодня решено разделить мою страну на много губерний и мелких народов. Уйдет в прошлое слово «русский», сгинет русская культура, но зато появятся слова «чухлома», «мордва», «меря», «якуты», «хакасы», «карелы» — и эти народности станут такими же никому не нужными, как цыгане. Неужели, когда разделят Россию, кто-нибудь в просвещенном мире озаботится судьбой якутов? Или нуждами чухломы? Эти народности сгинут, они пропадут, как пропадают сегодня цыгане — сгорят в топке цивилизации. Найдется сильный, богатый и хорошо вооруженный субъект, он будет управлять слабыми племенами. Это будет такой же полнощекий самодовольный тип, как комиссар Грищенко; он часто будет произносить слово «свобода». Именно так, состояние полного контроля и рабства они назовут словом «свобода». Это будет свобода без равенства, и это назовут словом «историческая справедливость».

Вот сидит упитанный человек в лимонных рейтузах, комиссар Григорий Грищенко, он желает воевать с Россией за свободу. Грищенко никогда не держал в руках оружие, он обычно пьет коктейли в барах Киева и выезжает на брифинги и саммиты в приятные города мира. Здесь, в поезде, ему утомительно и крайне непривычно — ведь он создан для ресторанов с авторской кухней. Но Грищенко верит: грянет час победы над варварами, и тогда лучшие люди вернутся в ресторан. Мир должен сгореть на этом огне, на нем же поджарят сочный бифштекс для банкета. Хочу ли я принять участие в такой войне?

Что делать в Москве? Воевать на стороне путинской армии? Принять сторону тех, кто хочет разрушить Россию?

Рихтер не разрешал себе рассуждать патриотически — однажды, уже давно, он сказал себе: гуманист не имеет права быть патриотом. Требуется принять весь мир как единую семью; но что делать, если из общей семьи выгнали блудного сына? Если Россию гонят из общего дома планеты, как я должен себя вести?

Цыган сейчас гонят эти страшные ряженые люди, что их ждет, непонятно. Мельниченко не мог солгать, он прикроет любого нищего. Но поможет ли Мельниченко? Мирные жители, особенно бесправные нации, всегда попадали на передовую, между двумя армиями — это повелось со Столетней войны. Да, так было, и это повторяется снова: «справедливость» будет на стороне батальонов цивилизации. Ничего особенного сейчас не происходит, это обычная практика: слабых никто не жалеет, особенно тех слабых, которые пожелали быть сильными и не согласились ползать и лебезить. Те международные союзы, которые богаче и агрессивнее, они именуют себя «нациями, ищущими историческую справедливость», а народности, не вписавшиеся в новый порядок, они объявляют варварами. Сегодня «к украинцам относятся как к богам», так громогласно сказал украинский пропагандист Арестович; высший чин в украинской пропаганде сообщил истину всему человечеству, его суждения повторяли агитаторы мелкого разбора. Лимонно-рейтузный комиссар Грищенко густым басом многократно повторял формулу: «К украинцам сегодня относятся как к богам!» Украина заменит Россию на карте, сообщила всем Лилиана.

— А цыган заменят кем? Пока не решили? — спросил Марк Рихтер.

— Вы пожалели попрошаек? — горько сказала Лилиана. — Проявили, так сказать, гуманность. Живете в комфорте, испытываете гуманные чувства. За вас сражаются другие, — услышав эти слова, комиссар Грищенко надул щеки, а командир Жмур одернул френч, — а вы имеете возможность гуманно рассуждать.

— Разве дело в жалости? — сказал Мельниченко. — Можно никого не жалеть. Долг надо исполнить.

Лилиана встала и произнесла короткую речь, обращаясь к европейцам в вагоне, взывая к пониманию цивилизованных людей:

— Не прячьте глаза, европейцы! — яростно сказала рыжеволосая валькирия. — Наша война с Россией началась с тысяча шестьсот пятьдесят четвертого года! Мы, боги мести, носители европейской цивилизации, призваны уничтожить варварскую страну.

— Ужасно, правда? — тихо сказал Рихтер застенчивой Соне Куркулис. — Царю-то, Алексею-то Михайловичу, покойному самодержцу, что принял под крыло запорожцев, уж ему-то мстить за что?

— Мы должны их понять, — прошептала Соня Куркулис. — Обиженный исторически народ.

— Как это — «исторически обиженный народ»? — сказал Рихтер. — Вроде евреев? Да? А русские — это тогда египтяне?

— Давайте перестанем жевать жвачку из слова «мир», — сказала Лилиана, обращаясь непосредственно к оксфордским пассажирам. Кристофа она обожгла презрительным взглядом. — Довольно говорить о мире!

— Ну, конечно, мы это понимаем! — нежно пропела Соня Куркулис. — Я сама нисколько не воин, и я не умею, как это говорится… Я не могу обращаться с ружьем… Целиться… Это совсем не мое… Но я душой за свободу и цивилизацию, я стреляю вместе с вами! Вы — боги мщения!

— Вы обязаны Россию победить, — согласился Астольф Рамбуйе, — в данном пункте европейская цивилизация надеется на вас.

— Соня, — наклоняясь еще ближе к нежной девушке, еще тише сказал Марк Рихтер, — почему к украинцам надо относиться как к богам?

— Они восстали, — шепотом объяснила Соня Куркулис.

— Согласитесь, если вас поддерживает тридцать государств и все дают вам деньги и оружие, то употреблять термин «восстание» неуместно. Вот, допустим, цыгане… Им восстать трудновато. Ракет не дадут. Или гагаузы восстали против молдаван, но проиграли. Вы ведь из «Эмнести Интернешнл», да? Вас такое может заинтересовать.

— Да-да, однажды дойдет, разумеется, очередь и до гагаузов. Поверьте, Марк Кириллович, я глубоко сочувствую положению этих людей. Они ведь беженцы, не так ли? Однажды мы поднимем этот вопрос.

— Немедленно после вопроса о Хакасии и Якутии? — спросил Рихтер. Но говорил он, скорее, сам с собой, Соня его не поняла.

История описала круг, возвращается Речь Посполитая, украинцев сольют с Польшей; русское море высохло, и славянские ручьи текут в другую сторону. И кто же их права оспорит, и кто же подумает о цыганах, якутах и гагаузах? Уже и русских скоро забудут. Так захотела цивилизация: выбраковывает ненужных.

Кому нужен этот грязный ребенок? Никому.

Рихтер долго смотрел на женщину с младенцем, спящим на ее груди, вглядывался в горбоносое лицо; женщина почувствовала взгляд, проснулась, их глаза встретились.

Младенец был похож на младшего сына, когда тому было шесть месяцев от роду.

Рихтер улыбнулся матери малыша, но женщина не ответила на его улыбку.

Куда им бежать, думал Рихтер. Польша их ненавидит. На Украине их избивают. До Франции не дойти. Если в этих местах, под Оршей, к тому времени встанут украинские аванпосты, то цыгане как живой щит им пригодятся.

Поезд стоял, бессонная ночь при ярком свете выжгла былые заботы Рихтера. Теперь ему стоило труда вспомнить, что он переживал в Оксфорде; выгорело в памяти.

Он говорил сам с собой, давно усвоил: мысль надо проговорить, подбирая точные формулировки.

Христианская цивилизация сегодня настаивает на существовании свободы без равенства. Трудно поверить, что христианская доктрина, основанная на равенстве в любви к Богу, может мириться с неравенством в распределении свободы. Цивилизация согласилась, что неравенство образуется как результат свободного соревнования, в итоге получилась христианская цивилизация без христианства. Но, возможно, к этому надо относиться как к эпизоду в истории христианства?

Согласимся ради развития рынка, который обеспечивает технический прогресс, что свобода продуцирует неравенство, и взглянем на проблему с другой стороны.

Однажды я буквально физически ощутил взаимосвязь этических доктрин и эстетических принципов. Это было давно, помню комнату отеля, где меня посетила простая и оттого поразительная мысль. Проснулся и смотрел на репродукцию картины Мондриана: в дешевых отелях стены принято украшать репродукциями авангарда. Прежде украшали слащавыми неаполитанскими пейзажами, сейчас — брутальными картинками. Я смотрел на квадратики: всякое изображение несет информацию об обществе и мире. Любое, даже спонтанное произведение — это код культуры. Тогда я вдруг понял, какое именно общество строит манипулирующий первичными страстями авангард. Возникает регламентированное, квадратно-гнездовое казарменное общество, оно-то и изображено; авангардист зовет нас вперед, верно; но вовсе не обязательно, что он предлагает нечто доброе и гуманное. Квадратики разной величины и равномерно бездушны. Картина предлагала казарму и регламент неравенства. Это же самое предлагал и Малевич, подумал я. Крайне важное открытие — в дешевом отеле, перед дешевым завтраком. Вывод оказался столь прост, что я удивился: неужели элементарную связь не видят? Видят порыв к свободе — но никто не задается вопросом: какого рода свобода предложена? Это было первым шагом. Значит, думал я, если этический принцип воплощен в эстетике, то, манипулируя эстетическим, можно конструировать пригодную для управления этику. Потребовалось упростить мироустройство и вывести христианскую любовь — вон из цивилизации.

Значит, подумал я, в новом законе мироустройства (ибо что есть авангард, как не постулат новых правил, провозглашение новых законов) не будет любви. Ведь любовь может возникнуть только как выражение равенства.

Затем я сказал себе так: лишь беззаветная любовь к другому существу может стать основой социального договора. Это легко доказать логически: закон не может быть пристрастен и преследовать чью-либо выгоду, следовательно, общим принципом социального договора может стать только беззаветность. Любовь, понятая как принцип равенства, таким образом уравнивается со справедливостью, данная доктрина равенства лежит в основе законообразования Республики Платона. Соблюдение регламента равенства утомительно — как порой утомителен обет верности супругов; но этот регламент равенства есть условие взаимной свободы; ибо что и есть свобода как не возможность защитить другого.

Я сказал себе так: разница между свободным и несвободным состоит в том, что свободный имеет возможность защитить другого, а раб защитить никого не может. Рабу не разрешают защитить другого, он даже и себя защитить не может. И я не смог защитить свою семью. Я тоже раб. Как эти вот цыгане.

Затем следовало связать социальные законы с эстетическими принципами: любовь = равенство = свобода = справедливость = прекрасное. Я подозревал, что такая связь понятий существует, Платон подводил к этой мысли. Но умозрительно допускать возможность связи и ощутить единство физически, — разные вещи. Лишь собственная жизнь, опыт соединения понятий: дети, жена, родина, партия, семья, любовница, нация, искусство, даже плюшевые игрушки — мы переживаем каждое из явлений отдельно, и лишь осознание беды и потери помогает врастить одно в другое.

Стоит единство осознать, как все явления — растения, животные, люди, продукты, произведенные людьми, искусство, идеи и машины, все, что мы называем культурой, — делаются компонентами закона равенства сущностей. Мой младший сын иногда говорит о том, что животные имеют право поднять восстание против людей, так отвечая на истребление, учиненное человеком. Но равным образом я вижу права игрушек или картин, которые унижены нашим людским непониманием. Все отдельное возможно воспринять лишь внутри единой сущности, иначе мы не сможем полноценно пережить особенность отдельного, мы не сможем любить ребенка и женщину, если не осознаем, что они выражают общее для всех чувство единения с сущим. Неоплатоники это хорошо понимали. Они говорили — «эйдос».

Единую сущность всего, существующего отдельно, неоплатоники называли словом «эйдос», но я сейчас скажу: народ.

Когда я обнимаю Марию, я обнимаю весь мир, и плюшевых игрушек своих мальчиков, и картошку из подвала, которая спасла мать во время Второй мировой, и картины из Прадо. Мария согревает меня, как земля, как растения и солнце. Дети так добры ко мне, как тепло и свет. Все это вместе — растения, дети, игрушки, жена, свет — называется словом «народ», просто надо понимать народ не как «нацию», а как всех обитателей земли. Россия — это трансформатор энергии, помещенный между Востоком и Западом, Россия — вовсе не империя, но симбиоз энергетики и упорства, помогающий единству планетарной семьи; дай мне сил, Боже, проплыть между украинской Харибдой и российской Сциллой — к единой семье народов. Но что может вернуть осознание равенства лицемерному миру?

— А вам не кажется, Марк Кириллович, что самый страшный здесь человек — это совсем не Жмур с пистолетом и не госпожа Лилиана? Они агрессивные, признаю, но их можно и нужно понять. Самый неприятный здесь — это анархист Кристоф. Вот от них все беды в Европе! — говорила взволнованная Соня Куркулис.

— Вы, Соня, социалистов боитесь больше, чем капиталистов?

— Кто революции устраивает? Марк Кириллович, вы же знаток истории! Согласитесь, что все зло от идеи принудительного равенства!

— Не преувеличивайте мои знания, дорогая Соня.

— Вы сами говорили, что идея объединенной Бургундии — репетиция европейского единства! — торжествующе сказала Соня.

— Когда-то на лекциях говорил… Это так давно было. Мы и в Гражданской войне России разобраться не можем, а всего-то век прошел! Ну да, — говорил Марк Рихтер, постепенно увлекаясь, — выстроить анализ можно из любой точки. Извольте, можно начать от битвы при Пуатье…

— Гораздо интереснее! Так надоели эти названия… Макеевка, Ясиноватая, Горловка… Умоляю, расскажите о битве при Пуатье!

— Соня, важна не сама битва, но следствия битвы при Пуатье. Герцогство Бургундское — данное в апанаж младшему сыну короля, — это следствие, и несомненно важное. Но что еще важнее — на короткое время возникла республика во Франции, первый Конвент. Король в плену, Франция живет без монархии, парижский прево Этьен Марсель организовал Генеральные штаты. Представьте — первый Конвент был в монастыре. Через два года король вернулся, все отменили, но первый Конвент состоялся, и Марсель — это Дантон четырнадцатого века!

— А я думала, вы мне о Столетней войне расскажете.

— Видите, как странно. Англичане сражаются с французами — и в итоге республиканский проект. Напомню вам о Франко-прусской войне тысяча восемьсот семьдесят первого года. А в итоге — Парижская коммуна.

— Ну вот. Опять революция, снова социализм, коммуна. А я, наивная, ждала рассказа о культуре. Про революцию можем спросить зубастого Кристофа — только поглядите на урода социалиста, какой же страшный! Я хочу говорить о христианской культуре!

— Христианской культуры без революции нет.

— Вы меня разыгрываете!

Соня засмеялась тихим, чарующим смехом. Лет сорок назад, думал Рихтер, я мог бы влюбиться в такую тонкую нежную девушку. Мы встретились бы на какой-нибудь московской кухне, в тесной квартире безработного интеллигента. Мы бы передавали друг другу томики Авторханова и Солженицына. И мы бы вместе ходили на собрания диссидентов. Так мы когда-то, сорок лет назад, ходили на диссидентские вечера с юной Елизаветой. Пили бы крепкий чай, ругали большевиков, говорили бы слово «демократия». Потом бы мы поженились, вместе бы эмигрировали в Израиль… Немногим хуже отъезда в Оксфорд. Так же нелепо. Такая у нас была бы жизнь, а сегодня — что же я могу ей сказать?

Старик цыган достал из мешка черствый хлеб и разломил его на три неравные части; себе оставил меньшую, две другие отдал дочерям. Оказалось, что женщина с ребенком — его дочь. Марк Рихтер следил за движениями цыгана.

— Милая Соня, в истории мысли, в истории социальной, невозможно вычленить одно явление; всякая мысль длится во времени, переживает несколько вариантов воплощения.

Соня Куркулис кивнула.

— Первый и главный вопрос, который ставит Мишле в многотомной «Истории французской революции», звучит так: в какой мере революция есть воплощение христианства. Этот же вопрос в России поставили Маяковский и Блок. Ответ, казалось бы, прост: революция (как французская тысяча семьсот восемьдесят девятого года, так и русская тысяча девятьсот семнадцатого года) упразднила религию и даже казнила священников. И разве Вандея не действовала от имени католической церкви, подняв Бретань против революции, разве белое движение не обращалось к народу от имени православия? Следовательно, революция и религия антагонистичны. Революционер в глазах контрреволюции — безбожник, враг церкви. И, если отвечать, следуя хронике гражданских войн, то христианство противостоит революции. Но это поспешный ответ.

Марк Рихтер рассказывал не торопясь; как это всегда бывало с ним во время лекций, ему быстро делалось безразлично, слушают его или нет. К тому же лекции — даже такие, вагонные — дают возможность отвлечься, забыть о том, что ты трус, предавший семью. Едущий неизвестно зачем неизвестно куда.

— Позвольте сделать рискованное заявление. Коль скоро я не на кафедре, а в поезде, и мы едем неизвестно куда, то могу позволить себе неакадемическое обобщение. Революция, которая не вступает в диалог с религией, не спорит и не переосмысливает Завет, — не вполне революция.

— Я вас не понимаю.

— Вспомните, милая Соня, что начало прошлого века в России — я говорю о революционных десятых годах — стало временем русского религиозного Ренессанса. Флоренский и Сергий Булгаков, Бердяев и Розанов — они ведь эхо Ленина и Бакунина. Вы задумывались над этим?

— Каков вывод?

— Сакральная природа революции. Добавьте сюда Первую мировую войну. Революция выпестована Первой мировой, как Парижская коммуна — Франко-прусской. Мне представляется, что Россия, когда она атакована всем миром, начинает вырабатывать в себе фермент революции. Так было в Отечественную войну тысяча восемьсот двенадцатого года, так было в Крымскую войну, так было в Первую мировую, так было в Великую Отечественную и, полагаю, так происходит сейчас. Россию выталкивают в революционное сознание. Сегодня происходит неожиданное: Запад решил убить капитализм в России, капиталисты бегут. Предположение смелое, и я не хочу ошибиться, высказывая его. Скажу иначе. Возможно, Россия — гнилой корабль, который постоянно на грани катастрофы. Но когда крысы бегут с корабля, корабль всплывает. Но ты сам — крыса, бегущая с одного корабля на другой, и оба тонут, подумал он.

— Марк Кириллович, мне трудно уловить вашу мысль. Россия — гнилой корабль, империя, идет ко дну. Согласна! Писатель Зыков это прямо говорит! И моя сестра каждый день про это пишет. Но революция и Россия — понятия несовместимые. Революционная страна — Украина!

— Мы в плену магического слова. Идея революции может возникнуть только сейчас. Надеюсь, России снова дан шанс совершить революцию.

— Вы шутите?

— Это причина моих расхождений с братом. Старший брат считает, что предназначение России — скреплять мир идеей Софии, своего рода империей Любви. Я полагаю, что миссия России — во всемирной революции.

— Неужели вы говорите эти страшные вещи всерьез?

— Я вам все объясню.

Лекция — это не книга; если не интересно, пусть не слушают. Когда-то, теперь уже давно, он намеревался написать книгу о религиозном сознании; потом передумал.

Жена Мария сказала ему так:

— Попробуй сначала объяснить детям.

— Я не смогу.

— Тогда и писать не стоит.

Мария никогда не говорила много слов подряд, но Рихтер понял.

Он все же спросил жену:

— Но ведь бывают случаи, когда надо писать?

— Да. Если война или потоп. Чтобы рассказать. Даже если не поймут.

— Спасибо, жена.

Марк Рихтер продолжал:

— Вопрос надо поставить так: насколько гуманистические ценности равенства и братства, которые революция противопоставила угнетению трудящихся и бесправию народа, соответствуют идеалам Нагорной проповеди? Разве свобода, равенство и братство противоречат заповедям первых христиан? Пролетарский поэт Маяковский называл себя «тринадцатым апостолом», а революцию считал поновлением Завета. Известно, что первоначальным планом Робеспьера было опереться на две силы: на якобинцев, но одновременно и на «низшее духовенство», на те восемьдесят тысяч священников, что испытывали гнет клира; Робеспьер выдвинул предложение разрешить низшим клирикам браки — и получил многотысячные отклики поддержки от священников. То, что Сталин вернул Православие (преследуемое в первые годы революции) во время Мировой войны, можно рассматривать как циничный расчет сатрапа; можно усмотреть в этом возвращение классической триады власти («самодержавие, православие, народность»), но можно увидеть идеал равенства — ибо христиане равны перед Богом так же, как солдаты перед долгом. Долг перед другим, он — общий, как для революции, так и для христианства.

— С этим не могу согласиться, Марк Кириллович! Христианами становятся добровольно, а в армию призывают. Люди идут служить несправедливости. Поверьте, я и люди моего круга такие базовые вещи отлично понимаем!

Соня принадлежала к той чудной московской интеллигенции, которая ощущала себя держателем нравственных акций России. Они вложили всю свою страсть в ненависть хладнокровному офицеру с азиатским лицом, хотя лично Путин им, обеспеченным столичным жуирам, не сделал ничего дурного и даже не обложил их налогами. Никому из «оппозиционеров» не приходила в голову мысль «ходить в народ», как то делали народники девятнадцатого века. «Народников» было принято презирать за то, что те проложили путь ненавистной Октябрьской революции, устранившей привилегии образованного класса и, как считалось, отбросившие Россию вспять от цивилизации. Народников ненавидели за то, что те «разбудили» злого Ленина. Самое слово «народ» было презираемо — косная, бесперспективная масса двуногих; собеседником оппозиционера стал просвещенный капиталист. Оппозиция, да! Хотя никто из бойких протестантов ни разу в жизни не держал в руках «Философию истории» Гегеля, им мнилось (нет, они были убеждены!), что все то, что совершалось на территории одной шестой суши, было сделано закономерно и справедливо, исходя из интересов высшей «прогрессивной» поступательной рыночной цивилизации. Приватизация, рынок, конкуренция — все это опровергает революцию, считали они. Революции устраивает народ, чтобы отнять честно заработанное элитой.

— Вы правы в одном, Соня, — сказал Марк Рихтер. — Революции часто становятся инструментом захвата власти и порабощения. Так было с Октябрьской революцией. Так же точно обстоит и с украинской.

— Как вы можете… — ахнула Соня Куркулис, — герои шли на ружейные дула… Героям слава!

— В религиозных войнах в атаку идут то католики, то протестанты. Я имел в виду иное. Это важно понять.

— Я вас слушаю.

— Революции — все известные мне революции — устраивали во имя социальной справедливости и во имя равенства. Революции происходят потому, что терпеть угнетение невыносимо — и тогда возникает план: как изменить жизнь общества. Идеологи революций поднимают народ ради общественного спасения. Соня, революционер — это тот, у кого есть программа спасения Отечества. Революционеры исповедовали доктрины Марата и Бабёфа, Фурье и Сен-Симона, Маркса и Томаса Мора, Ленина и Бакунина, Грамши и Либкнехта. Потом — бывало часто! — по плечам революционеров приходил диктатор: Наполеон или Сталин присваивали себе победы революции. Но сама революция от этого не меняла пафоса! Коммунистов сажали в лагеря другие коммунисты, якобинцы отправляли на гильотину жирондистов — но революционеры продолжали верить в идеалы Руссо и Маркса! Идеал на гильотину не отправишь. Идеал революции бессмертен. Только не на Майдане.

— Почему?

— Вы где-нибудь слышали о революциях, вождями которых выступают миллиардеры Сорос и Рокфеллер? Это же противоречит здравому смыслу. Вы читали о революциях, за которые борются капиталисты всех стран, в то время как они могли бы помогать голодным в Африке?

— Данная революция не социалистическая, а национально-освободительная!

— Борется с русской империей?

— Вот именно! С империей борется! — Соня привстала и руку протянула вперед, к процветанию предпринимателей и частного сектора.

— А за что борется? За присоединение феодальной элиты к гигантской капиталистической структуре? Или за права трудящихся своей страны?

— Но ведь революции бывают не только социалистические! — крикнула Соня в отчаянии. — Зачем все сводить к социализму! Существуют революции демократические! Да! Либерально-демократические революции!

— Как Февральская?

— Да! Да! Как Февральская!

— Соня, для революции нужна программа. Хотя бы черновик плана. Звучит один лозунг, только тот, что произнес Гучков, военный министр Временного правительства Февраля. «Мы должны все объединиться на одном — на продолжении войны, чтобы стать равноправными членами международной семьи». Наши конвоиры повторяют его слово в слово. И ничего больше.

— В этом отношении все ясно! Украина стала форпостом Запада! Украина желает идти путем Европы!

— Каким именно из путей? Таковых несколько.

Соня Куркулис хмурилась и не соглашалась.

— Вы не будете отрицать, Марк Кириллович, что народ предал интеллигенцию. Значит, мы не должны давать народу программу.

— У вас программы нет, — сказал Рихтер.

Что мог Рихтер сказать Соне? Интеллигенты путинской поры, думал он, тяготились тем, что косное население не понимает своего предназначения — пойти в перегной. Не за народ, отправленный нынче умирать, болела душа: мобилизованных дураков презирали. Интеллигенты русской столицы страдали за порушенный комфорт убеждений, за хорошо забаррикадированное невежество, которое было декорировано корешками нечитаных книг и общими фразами, повторяемыми в гостиных. Прогрессивное сознание не требовало ни ежедневного чтения, ни сомнений, ни знания жизни другого. Требовалось усвоить нехитрую мантру: «западная цивилизация = рынок + демократия + технологический прогресс», и эта мантра, многажды проговоренная в кружках и редколлегиях, держала интеллигентов в тонусе. Сегодня, во время войны с Украиной, интеллигенты вложили всю энергию обиды от разрушенной мечты, всю энергию, направленную на обеспечение комфортного колониального существования, — в ненависть к азиату, воплотившему бунт варварства против цивилизации.

Автор должен заметить, что сам Рихтер, несмотря на свою эмиграцию, был точно таким же интеллигентом, и такой же упрек он должен был бы адресовать прежде всего самому себе.

Не революция на повестке дня, нет! Для интеллигента подлинной революцией является истребление варварства.

— Я поняла, как вам надо ответить! — воскликнула Соня Куркулис. — Революция сегодня — это не борьба с капитализмом! Это борьба цивилизации с варварством!

— Как вы определяете варвара? Леви-Стросс однажды сказал: варварство — считать, что существуют варвары. И апостол Павел говорил о том же. Давайте начнем с того, что уравняем «цивилизацию» в правах с «варварами».

— Революция и религия? Не смешите!

И в заметенном снегом поезде, стоящем в российских снегах, Марк Рихтер подумал, что единственный достойный выход из Столетней войны — это путь Джироламо Савонаролы.

— Кристоф, — спросил Марк Рихтер у попутчика, зубастого социалиста, — вы никак не связываете свое христианское имя с вашей социальной позицией?

— На что вы намекаете? — зубы веером и подозрительный взгляд.

— Скажите, — спросил Рихтер польскую монашку, — вы готовы ради веры в Иисуса строить республику нищих?

— Как в Донецке? — спросила католичка и зло засмеялась.

— А вы, уважаемая Лилиана, как видите вы социальную структуру победившей Украины?

— Основанной на европейских идеалах!

— Петеновских или деголлевских? Согласитесь, это не одно и то же.

Лилиана не сочла нужным ответить, а лимонно-рейтузный комиссар густо рассмеялся.

— Лишь бы не путинских!

— Уважаемые попутчики, — сказал Марк Рихтер, — уж коль скоро поезд стоит и война, судя по всему, началась, у нас образовалось время выяснить, ради чего эта война идет.

— Неужели не понятно? — рявкнул Грищенко.

— В том-то и дело, что мне не очень понятно. Скажите просто: вы собираетесь строить общество социалистическое или капиталистическое? Это же простой вопрос.

— Вот-вот! — вмешался Кристоф, ему удалось подхватить нить разговора. — Пусть они нам ответят. Капиталисты вы или социалисты? А ну-ка, скажите, революционеры! Вы, Рихтер, молодец, правильный вопрос им задали. А то я было решил, что вы из этих, из попов. Крест не носите?

— Что вы, Кристоф, — сказал Марк Рихтер. — Мне до попов далеко. Но крест ношу.

Поздно, думал он, от христианства в революции ничего не осталось. Теперь это уже будет не христианская революция. Сервисный капитализм так называемой «христианской» цивилизации фактически ликвидировал пролетариат Запада, переместив производство в страны Третьего мира.

Это не означает, что пролетариат как таковой исчез. По-прежнему существует огромная масса людей, производящая продукт, прибавочная стоимость которого достается западным менеджерам, организаторам производства. Масса управляемых людей должна именоваться «пролетариатом» ровно на тех же основаниях, на каких именовался «пролетариатом» рабочий класс Англии с отчужденным характером труда. Однако «осознание права» и «революционный характер класса» оказались в современной истории привиты к культуре мусульманства (или индуизма), а не христианства, как то было во время Маркса. И это принципиальный пункт. Маркс в своей революционной теории исходил из того, что грядущая пролетарская революция и коммунистическое бесклассовое общество являются логическим выводом из христианства. Вот оно, наследие Этьена Марселя и кордельеров. Пролетариат — это своего рода «первый христианин», возвращающийся к истокам христианской морали, а «Капитал» есть поновление христианского завета любви к ближнему.

Перемещение труда (и перемещение пролетариата, революционного класса) на Восток, в мусульманские страны, лишило концепцию пролетарской революции ее христианского базиса. Маркс руководствовался ренессансной моделью свободного труда, его нравственным идеалом оставался труд христианского гуманиста — свободный труд, добровольно отданный на благо Республики. Эта христианско-гуманистическая концепция превращала европейский рабочий класс в носителей ренессансной модели общежития. Однако производство, вынесенное за рамки христианской цивилизации, перевернуло концепцию Маркса: отныне христианское общество не может представлять ренессансную модель гуманизма — а мусульманский пролетариат не связан с европейской ренессансной традицией никак.

Таким образом, капитал (в неолиберальной редакции) стал могильщиком ренессансной концепции свободы. Мутация, занявшая сто лет, стала очевидной в середине двадцатого века, а в двадцать первом веке сожалеть об утраченной ренессансной эстетике поздно. Нам не на что опереться.

Уже никогда свобода не будет равна равенству, а прекрасное не будет тождественно справедливости. Украина хочет войти в ту Европу, которой прежде не было, — в Европу менеджеров.

Все изменилось. Уравняв граждан принципом христианского гуманизма, Просвещение произвело «авансом» всех христиан в тружеников единой семьи. Но христиане перестали быть тружениками; нет единой семьи.

Примечательно в данном рассуждении было то, что думал так человек, сам предавший свою семью. Но мысль эта, столь очевидная, в голову Рихтеру не приходила.

Пролетариат, с ним и революционная идея, а вместе с ними концепция общей семьи народов ушли с Запада. Но, если нет уже более народа, то ради чего теперь бороться? И это думал человек, оставивший собственных детей.

Поезд все шел и шел, и расстояние между Рихтером и его семьей все увеличивалось.

— Мы глобальная элита! — говорил сметанный Грищенко. — Ваше дело — снабжать нас оружием! И давайте быстрее и больше! Мы же умираем за вас!

— А за нас не надо умирать, — сказал Кристоф Гроб. — Я лично вас не просил. Вы, ребята, лучше не умирайте, а поживите-поработайте. Может быть, вы лучше за нищих африканцев поработаете? Или вон для этих, для нищебродов цыганских.

Цыган отдал ребенку весь хлеб, но хлеба не хватило. Попросить у своих европейских попутчиков цыган боялся, а ребенок тяжело плакал; Рихтер присмотрелся — это была девочка.

Поезд на три недели застрял в белорусской Орше, на границе с Россией; украинские боевики сошли раньше.

В Орше русские военные остановили состав, искали командира батальона «Азов».

— Вам именно командир «Азова» нужен?

— Здесь что, всякие командиры имеются?

Но не было уже в вагоне никакого командира.

Командир батальона «Харон», юркий Луций Жмур, покинул вагон на перегоне между Минском и Оршей. Жмур изучал белорусскую степь через оконное стекло, а когда высмотрел известное ему место, дернул стоп-кран, поезд затормозил, и украинский военный, а с ним и его спутники спрыгнули на снегом припорошенное жнивье. Сперва согнали в тамбур и вытолкали из вагона цыган. Цыгане цеплялись за поручни, не хотели выходить — в поезде тепло, а в степи ледяной ветер. Цыгане прижимали к себе детей и мешки, неуклюже отпихивались, но командир и комиссар неумолимо толкали корявых людей в спины. Люди, привыкшие, что их всегда куда-то гонят, противились, но слабо, поддавались напору, сыпались вниз, в снег, роняя мешки.

Европейские интеллектуалы заглядывали в тамбур, интересовались происходящим. Соня Куркулис, заботливая, спросила у рыжеволосой валькирии, для чего плохо одетых детей гнать на мороз.

— Пожалели? — резко спросила рыжеволосая Лилиана. Жилистая и цепкая, она как раз ухватила цыганку, перевязанную платком накрест; за цыганкой волоклись ее грязные дети. Мальчики держались за подол матери, семенили за ней к вагонным дверям, в руках цыганка сжимала свертки и пакеты — ни с чем не желала расстаться. Лилиана Близнюк развернула женщину лицом к снежной равнине: — Прыгай!

— Степь кругом, — сказала Соня. — Может быть, до станции доедете?

— Основания есть, — сказал командир Жмур. — А жалеть цыган не стоит. О них позаботятся, накормят.

— Спросите лучше у себя, — резко сказала Лилиана, — кого жалеете? Зачем сожгли наши дома на Херсонщине?

— Мы увозим цыган от погромов, — сказал Мельниченко, сказал медленно и веско, как всегда. — Спрятать их можем только у себя. Больше негде.

Соня не нашлась что ответить.

— Я домов не жег, — сказал Рихтер. Он вышел вместе с прочими пассажирами в тамбур.

— Смотрели, как другие жгут?

— Не смотрел, — сказал Рихтер. — Но стыжусь.

— В самом деле, Марк Кириллович, — сказала робкая Соня Куркулис, — нам всем должно быть стыдно перед украинцами.

— Ганьба! — крикнул комиссар в лимонных панталонах. — Ганьба!

По-украински это слово обозначает «позор», но наивная Соня Куркулис решила, что комиссар назвал некоего Ганьбу, повинного в преступлениях перед многострадальной Украиной.

— Но мы не знакомы с Ганьбой, — робко сказала Куркулис, а социалист Кристоф разразился каркающим смехом.

— Знаете, зачем цыгане нужны? — прокаркал Кристоф. — Когда эти вояки больницы и школы занимают, а на первых этажах женщин с детьми держат. Тут, наверное, поселок поблизости. И школа есть. Вот они цыган впереди себя поставят, будут из-за спин стрелять.

Вопиющее это предположение возмутило европейцев.

— Не обращайте внимания на этого человека, — сказал Бруно Пировалли. — Перед вами анархист в самом худшем понимании слова. Ни стыда ни совести.

— Уверен, вы позаботитесь об этих людях, — сказал мсье Рамбуйе украинским боевикам.

И Мельниченко подтвердил это кивком кудлатой головы.

— Мы можем им предложить только то, что имеем.

Рамбуйе глядел, щурясь, на искристый белый покров степи, вспоминал фильм «Доктор Живаго» и Омара Шарифа в главной роли. Все же умели снимать кино в семидесятые. И музыка к кинофильму превосходная.

Бруно Пировалли, знаток кинематографа, угадал его мысли.

— Нино Рота? Не так ли? Помните, снега… Метель. И вот эта сквозная тема…

— Они боятся, что на станции их встретят русские солдаты, — сказал Кристоф. — Поэтому сходят сейчас. Цыгане нужны как щит.

— Вы не имеете права так думать!

— Имею! — надрывался анархист.

Микола Мельниченко не удостоил Кристофа ответом, поглядел презрительно.

Управлять пестрой толпой было трудно. Цыган проталкивали по вагонному коридору: комиссар Грищенко и командир Жмур тянули людей за рукава, тащили за шиворот, выпихивали их в тамбур, а рыжеволосая валькирия последним толчком меж лопаток сталкивала людей в снег.

Толкнула в спину женщину, перевязанную платком, и та посыпалась со ступенек тамбура вниз, просыпалась, как порванный мешок картошки. Повалились из рук пакеты с какой-то пестрой дрянью, съехал на сторону бурый платок, старший мальчик упал в снег лицом, младший повалился на брата, сел на него верхом. Женщина, падая, стараясь удержать детей, спотыкаясь на железном полу тамбура, роняя тюки, успела сунуть один из пактов в руки Соне Куркулис и уже с земли крикнула на гортанном своем языке, а потом и по-русски, коверкая слова:

— Деточку не загубите, деточку побереги.

И Соня поняла, что пакет, который у нее в руках, — это завернутый в байковое больничное одеяло младенец.

— Немедленно отдайте ей ребенка, — распорядилась Лилиана. — У вас нет никакого права забирать ребенка. А ты стой! А ну-ка, быстро подошла сюда! Тебе сказано! — это уже крикнула вслед женщине, которая, подобрав полы, отбросив платок, бежала прочь от поезда. — Не сметь убегать! Для их же блага стараемся!

— В самом деле, — заметил разумный Бруно Пировалли, наблюдавший сцену с неодобрением, но и без явного осуждения, — лучше отдайте им ребенка. Вряд ли разумно оставлять чужого младенца. Что мы с ребенком делать будем?

— Насколько могу судить, — взвешивая слова, сказал английский галерист Балтимор, — повстанцы знают, куда именно сопровождают табор. Нет оснований сомневаться, что о несчастных позаботятся.

Цыганка продолжала бежать прочь от поезда, ее мальчики, сильно отставая, бежали следом за матерью, комиссар в лимонных панталонах спрыгнул в снег и погнался за ними; желтые ляжки комиссара крутились в морозном воздухе.

Соня Куркулис, никогда прежде не державшая в руках ребенка, тяготилась новой ролью: материнство в планы Сони не входило, а если бы такое событие когда-либо и приключилось, то уж, конечно, сыскалась бы на этот случай и няня. Сверток не тяжелый, но неудобный в обращении, причем с одной из сторон мокрый; Соня вертела сверток в руках, стараясь не уронить, но прижимать к себе мокрую упаковку не хотелось. Она собралась уже отдать сверток с младенцем рыжеволосой партизанке.

— Замерзнет ребенок, — сказал Марк Рихтер.

— Я возьму ее, — сказал Микола Мельниченко, — вы можете не беспокоиться о ребенке.

Но Рихтер взял из рук Сони Куркулис ребенка, завернутого в одеяло. Девочка — это была девочка — спала и дышала ровно. Привычный к обращению с детьми, Рихтер принял девочку на ладонь, другой рукой прикрыл от ветра, свистящего из двери вагона.

— Марк сочувствует детям, — пояснил военным людям Бруно Пировалли.

— Вы бы лучше Украине так сочувствовали! — горько сказала Лилиана Близнюк.

— Русня, — сказал Жмур. — Я имперца сразу чую.

— Тримай его, Луций! — гаркнул комиссар. — Тримай гада! — Комиссар вернулся к вагону, волоча за собой пойманную женщину. Мальчики плелись подле комиссара. — Вот она, паскудина. Бери своего пащенка. Ну-ка, все вместе двинулись!

— Времени нема, — сказал командир батальона «Харон». — Выдвигаемся.

К ним бежали проводники, требуя вернуться в вагон, поезд был готов к отправке.

— Неужели не сочувствуете Украине? — ахнула Соня Куркулис. — Простите нас! — Соня Куркулис закрыла порозовевшее от смятенных чувств лицо.

— Я тебя запомнил! — крикнул снизу, с белой равнины, комиссар Грищенко. — Мы всех запомним, не простим!

Женщина-воительница спрыгнула вниз.

За ней Мельниченко.

— Присмотри за девочкой, — сказал он Рихтеру.

— Присмотрю.

— Обещаешь? — Мельниченко смотрел пристально. — Надежда на тебя невеликая. Ты детей защищать не обучен.

— Обещаю.

Последним, как положено командиру подразделения, сошел с поезда Луций Жмур.

Поезд набрал скорость, скрылись из глаз и цыгане, и рыжие кудри валькирии, и лимонные рейтузы комиссара.

На станции Орша в вагон вошли солдаты; сказали про эпидемию, забрали у европейцев паспорта: рекомендован двухнедельный карантин.

Состав отогнали на запасной путь, локомотив отцепили. Местные власти колебались: не разместить ли иностранных пассажиров по больницам — да откуда в Орше столько больниц взять? А может, и не интересовались местные власти этим вопросом — откуда подробности знать? Держали состав с европейскими гостями в Орше, вот и все. Решили: нехай в купе сидят, чтобы на улицу ни-ни! Паспорта обещали вернуть, но не возвращали долго, никто не заботился о заморских гостях. Медсестра ежедневно навещала вагон, приносила баночки и пробирки с детским питанием — после звонков в местные клиники наладились девочку кормить.

Женщины сразу устранились: Жанна Рамбуйе грациозно повела плечом; Соня Куркулис развела руками; монахиня пообещала в Москве связаться с миссией при костеле Святого Людовика, там, кажется, имеется приют. У нее опыта обращения с детьми нет — откуда у монахини дети? Равно и Алистер Балтимор, и Кристоф Гроб не сталкивались с проблемой ухода за младенцами: один был занят зарабатыванием денег, другой — классовой борьбой.

— Поможете? — спросил Рихтер у Бруно Пировалли. — Управимся вдвоем.

Многодетный итальянский отец охотно откликнулся.

— Плачет — и пусть. Поплачет — успокоится. У меня семеро. Семерых детей и на тещу, и на жену, и на всю родню хватает, — Гвидо рассмеялся злорадно. — Такая у Италии судьба, вечно страну делят, мы привыкли делить семью. Этого ребенка надо было разрезать на части — по завету Соломона. Разумно делить на три части: одну — украинским борцам, другую часть — силам НАТО (в данном случае это мы), а третью часть можно отдать цыганам.

— Возможно, так и поступят с Украиной, — ответил Рихтер и тоже рассмеялся.

— Вы не смеете так говорить! — Соня отшатнулась.

— Мы шутим, Соня.

Марк Рихтер остался с ребенком, который ему напоминал о собственных детях. Еще недавно были такими вот маленькими. Асфальтовые, еще не обретшие цвет глаза девочки, напоминали глаза жены, Марии, в те минуты, когда жена сжимала в себе обиду и ее зеленые глаза темнели. Гвидо предоставил Рихтеру право менять пеленки, сам занимался детским питанием: грел на плитке баночки, принесенные медсестрой.

А поезд все стоял. Дни шли, снег замел запасные пути, зачерствел наст на шпалах, состав заиндевел.

Приходили солдаты, переодетые в белые врачебные халаты, и врачи, одетые в пеструю рванину. Щупали пульс, проверяли багаж. Наконец, паспорта вернули.

Может быть, и впрямь дело в вирусе: липучая зараза, как известно, приходит всегда во время войны. Вот и сто лет назад накрыло Европу испанкой — и как раз во время большой бойни. На Первой мировой поубивали изрядно народу, но еще больше перемерло от никому не понятной заразы. Солдаты (или врачи?) советовали всем носить маски. Но масок не было.

— Маски у вас есть? — спрашивала попутчиков взволнованная Жанна.

— Противогазов даже нет, — отвечал злой Кристоф.

— Зачем противогазы, лучше венецианские полумаски, — говорил итальянец. Но Бруно мрачнел день ото дня.

— Вирус придумали американцы, — говорил Кристоф, скалясь. — Сварганили вирус в секретных лабораториях и выпустили в Европе. Химическое оружие, понятно? Чтобы людей превратить в роботов, понятно?

Три недели пассажиры маялись, не покидая свои купе, бранили путинский режим и американский вирус. С бургундского перешли на водку, покупали скверное пойло у алкашей на перроне. Кристоф научил итальянца пить стакан залпом. Белорусские бабки совали в окна вагона кастрюли с картошкой да картофельные пирожки, продавали пассажирам драники — картофельные блины; у белорусов кулинария сводится к вариантам картофельных блюд. Обвыклись пассажиры в Орше; а как поезд тронулся, тут и новости подоспели. Согнали российские войска к границе с Украиной, объявили по всем каналам: мол, идут учения; и — помертвели пассажиры. Поняли, что будет война.

Снег все шел. От Орши до Смоленска несколько часов пути, а под Смоленском — опять военный грузовик поперек железнодорожного полотна.

В Смоленске задержали еще на две недели. Про вирус даже не говорили. Опять отняли паспорта. Долго о чем-то расспрашивали мсье Рамбуйе; он не рассказал о чем. Потом говорили с англичанином Алистером Балтимором.

— Они вообразили, что я — шпион, — сообщил попутчикам галерист. — Кому-то в Кремле пришло в голову, что британский галерист отвечает за снабжение Украины ракетами.

— А вы не шпион? — спросила польская монахиня. — Англичане часто занимаются шпионажем; я детективные рассказы читала.

— Евангелие надо читать, — резко ответил англичанин.

— Тогда зачем детективы издаете?

— Спросите его, зачем квадратики продает! На абстрактном искусстве наживается! — Кристоф успел узнать подноготную Алистера Балтимора.

Недобрая атмосфера, пассажиры нервные. Чуть слово — и сразу спор.

— При чем тут шпионаж, — кипел социалист, — все боятся журналистов! Прослышали, что едет левый журналист, и вот результат. Правда никому не нужна.

— Православной церкви, — кротко сказала монашенка, — нестерпим дух католической веры.

— Не хватало еще религиозной войны, — заметил Рамбуйе. — Чума есть.

— Давайте «Декамерон» разыграем, — сказал Бруно Пировалли. — Сюжет похож: компания интеллектуалов прячется от чумы; сидят взаперти и рассказывают истории.

— Секреты! — Жанна оживилась. — Пикантные подробности! Предлагаю тему: как я потеряла невинность. Сестра, — это к монахине, — начнем с вас!

— Как я потерял политическую невинность, — сказал Алистер Балтимор. — Это было страшно.

— В книге Боккаччо гуманисты говорят о любви, — сказал Гвидо.

— Сегодня, — сказала Жанна Рамбуйе, — мы устали и хотим веселья! Надоело воевать! Будем говорить о внебрачных связях, супружеских изменах! Мне скучно! Рихтер, рассказывай!

— Последние двадцать лет изучаю пятнадцатый век, — сказал Марк Рихтер. — Оказывается, сегодня врут больше. Пишут конституции, а потом конституции отменяют. А женам изменяют, как раньше. Друзей предают. Объяснить ясными словами, что такое справедливость, Платон еще старался. У него не получилось.

— Какая банальность! — сказала Жанна Рамбуйе. — Сильные люди не боятся несправедливости и супружеских измен. Скажите, имеется в Смоленске шампанское?

Смоленская кухня оказалась разнообразней, нежели белорусская — в станционном буфете пассажиры разжились пельменями, сварили кастрюлю. Отважный Бруно Пировалли раздобыл несколько упаковок с детским питанием, забота о ребенке украсила общество. Жанне Рамбуйе удалось — без особого труда — очаровать коменданта вокзала; среди ночи открыли станционный ресторан, где делегация скупила шампанское.

Вечер завершился дружеским застольем.

На следующий день все поссорились.

— Всегда можно договориться, — начал Бруно. И после этих слов началось.

— Италию кто только не завоевывал. А мы зла не держим.

— А что вы вообще держите? — спросил немецкий анархист. — Правительства нет, одна мафия.

— Русские простили немцев, — сказал Рихтер, — хотя казалось, что вражда навсегда.

— Ничего вам Украина не простит!

— Нам поляки ничего не простили, — желчно заметил Кристоф, — требуют с немцев миллиард репараций.

— Урок вам, — вставил свое мнение Алистер Балтимор. — Никого из грязи вытаскивать не следует.

— Из-за поляков Вторая мировая началась. Как Чехословакию делить, тянут руки. А когда самих разделили, им не понравилось!

— Ах, вы недовольны поляками! А как вы помогали варшавскому восстанию?

— Мы так помогали варшавскому восстанию, как варшавяне помогали восстанию варшавского гетто!

— Это немец говорит?

— Что хотите от немцев? Если бы украинцы, поляки, литовцы и французы нам евреев не выдавали, так и душить было бы некого. Вы со своими евреями что сделали?

— Есть вина вашего народа! Покайтесь!

— Сами кайтесь!

— Русские пусть каются!

— Неужели? Англия за африканские колонии воевала, а на фашизм вам, британцам, было плевать.

— Во всяком случае, британцы сражались дольше всех!

— Чужими руками! Кто Украину вооружает? Сознайтесь, вам безразлично, сколько славян убьют.

— Гуманисты нашлись!

— Мы обязаны дать отпор новому Гитлеру, — сказал Алистер Балтимор.

— При чем тут Гитлер?

— Путлер!

— Это что, Путин Сирию бомбил с Ираком?

— Демагог и спекулянт!

— Вот представьте, — восклицала Соня Куркулис, — в подворотню входит очкарик, а на него бросается маньяк с бритвой… А вокруг стоят люди и спорят о правах… В такой момент вы, европейцы, ссоритесь! Ах, стыд, стыд!

Путешественники притихли.

Требовалась изрядная доза воображения, чтобы представить президента Соединенных Штатов Байдена, или премьер-министра Великобритании Джонсона, или глав оружейных концернов, или биржевых спекулянтов в роли очкариков в подворотне. Некоторые из упомянутых персонажей и впрямь носили очки, но плохо пришлось бы тому маньяку, что по неосторожности рискнул бы на них напасть.

Орали друг на друга, Кристоф даже разбил стакан. Так миновал очередной день. И снег все шел.

На следующий день говорили о женском начале русской культуры: не потому ли Россия всегда ищет себе господина, что в ней нет мужского начала? Рассмотрели вопрос: расположены русские люди к рабству по своей генетике — или же нет. Вспомнили, что слово «славяне» намекает на слово «slave», что значит «раб». Ученые разворошили так называемую «норманнскую теорию»: без внешнего влияния славяне так и остались бы дикарями.

— А как же революция? — вскипел социалист Кристоф. — Революция русская — вы ее чем объясните? Рабским сознанием?

— Однако наш коллега Марк Рихтер бежал из революционного дома, — ядовито сказал Пировалли.

— Уехал от контрреволюции, — ответил Марк Рихтер.

Так перебрасывались они словами, разговор отвлек от того, что происходит в стране. Галерист Алистер Балтимор, мсье Рамбуйе и итальянский профессор то и дело бросались к компьютерам, искали сети, вчитывались в новости.

— Постойте! Помолчите! Вы слышите?!

— Что там? Что такое?

— Война.

Двадцать четвертого февраля, почти через два месяца после их отъезда из Парижа, началась большая война.

В эти дни русские высадили десант в Киеве и в Чернигове, видимо, собирались закончить войну в один день, хотели арестовать киевское правительство. Вертолеты зависли над украинским аэропортом в Гостомеле, в город Ирпень вошли бригады десантников. Были отброшены, отступили. Русских, как оказалось, горячо и трепетно ждали, встретили достойно. Разведка спутниковая, космическое наблюдение — и уж наверняка не украинская разведка, как заметил ехидный Пировалли, — в точности показала места высадки российского десанта. Русские войска откатились назад. Бои теперь шли на окраинах Ирпеня и в какой-то неведомой Буче. Пассажиры поезда про Бучу услышали впервые; отныне про это местечко знал весь мир. По слухам, там, в этом местечке под названием Буча, русские учинили резню мирного населения, стреляли в затылок старикам, кромсали беременных женщин, резали детей.

— Оh, that is a perfect choice! Place named Butcher — is the right point for massacre! — сказал Алистер Балтимор. Butcher по-английски значит «мясник».

— Верно, название выбрано не случайно, — сказал Рихтер. — Господи! Какое страшное совпадение!

— Господи, вразуми иродов, — монашенка молилась.

— Стыдно, стыдно, стыдно быть русским! — кричала Соня Куркулис, и она бегала по коридору вагона, то у одного окна остановится, то у другого, упрется лбом в стекло — и так стоит. За окном та же снежная ночь — и сквозь мрак виделись Соне окровавленные тела.

Русские войска отошли к Донецку. Теперь бои шли вокруг укрепрайонов, выстроенных еще при советской власти и усовершенствованных английскими и американскими фортификационными мастерами. Потери нападающих всегда больше, чем у тех, кто в обороне. Да и снабжение русских подвело. Президент Путин дождался весны, и дороги развезло; машины с продовольствием и снарядами выстроились в колонны на узких шоссе, не могли свернуть ни вправо, ни влево — вокруг топь; колонны расстреливали с воздуха. Русская армия отступила.

— Невозможно разворовать всю страну и создать боеспособную армию, — хладнокровно заметил англичанин, спекулировавший картинами.

— Ожидаемое поражение, — согласился мсье Рамбуйе. — Российская армия обречена.

— Стыд, стыд, стыд, — бормотала Соня Куркулис. Точно молитву читала.

И даже младенец, девочка, оставленная цыганами на попечение европейцев, рыдала. Бруно Пировалли кормил младенца с алюминиевой ложечки, утешал.

Выяснялись жуткие и вместе с тем унизительные подробности российского наступления. Передавали, что русские солдаты убивали в Буче беременных женщин, издевались, насиловали и пытали, а из разоренных украинских хат солдаты-оккупанты воровали унитазы и стиральные машины. Эти краденые унитазы и стиральные машины мародеры посылали по почте к себе домой, в свои убогие города, где нет ни водопровода, ни канализации.

Рядом с образом хрупкого очкарика в подворотне, на которого кидается маньяк, нарисовалась еще одна картина: дикий русский солдат выворачивает унитаз из кафельного пола, затем пакует унитаз в деревянный ящик, сколоченный из украденных на лесопилке досок, тащит, обливаясь потом, этот ящик в почтовое отделение. И хорошо, если почтовое отделение близко и не закрыто на обеденный перерыв или по случаю артобстрела. Видимо, мародерам приходилось бросать при транспортировке оргтехники свое табельное оружие: донести до почтового отделения ящик с унитазом и одновременно автомат и шинельную скатку — немыслимо.

Картина мародерства развеселила немца Кристофа.

— А в унитазы русские напихали украинское сало, — скалился анархист, — дикари отбирают сало у хохлов, прячут сало в унитазы и отправляют своим семьям в голодные деревни!

— Как можно смеяться в такие минуты!

— Представьте себе, сколько стоит посылка унитаза или стиральной машины по почте, — сказал Рихтер. — Втрое дороже стоимости унитаза, который можно купить в любом магазине.

— Орки не думают! — кричала Соня Куркулис. — Подонки воруют инстинктивно! Тем более убийцы живут в таких убогих дырах, где и канализации нет!

— Но зачем за большие деньги посылать стиральные машины в отсталые места, где нет водопровода? Зачем дорогие бандероли с унитазами посылать туда, где нет канализации?

— По-вашему, русские не способны на такое? Вы националист?

— Какой любопытный инстинкт у этих солдат, — задумчиво отметила Жанна Рамбуйе. — Насиловать собак. Сколько силы надо иметь. А каких именно собак насиловали?

— Вам что, порода интересна? — спросил анархист. — Болонок буржуазных!

— Болонок? — Жанна Рамбуйе, Сибирская королева, разочарованно вздохнула. — Борзые намного привлекательнее. — Сама она была изящна и стремительна, как борзая. — Надеюсь, хотя бы не бульдогов. Успокойте меня.

И добавила фразу, изумившую попутчиков:

— Судя по всему, срывается поездка на Мальдивы. Мы с Грегори Фишманом собирались после вернисажа на Мальдивы. Лететь должны с прекрасной парой меценатов. Милейшие люди, Полкановы. А теперь, по слухам, Полкановы уехали из Москвы в Лондон. Все меняется.

Никто не ответил Жанне. Не до культурных мероприятий. Резня в Буче, изнасилованные собаки, унитазы украли — какие тут меценаты?

Поезд двигался вяло, чуть тронулся, и опять остановка, часы тянулись — чтобы проехать десять километров, требовался день; остановили состав сразу перед Москвой, в Вязьме.

Опять военные; лязгают двери, хрипят голоса.

В вагон вошел одноглазый человек в полковничьих погонах. Глаза не было вовсе, никакого, даже стеклянного глаза не было, даже черной повязки через глаз не было. Пустую правую глазницу человек не старался скрыть: на лице его была яма. Показал удостоверение. Полковник танковых войск Оврагов.

— Что ж вы без танка, полковник? — спросила Жанна Рамбуйе, изучая яму в лице военного. Полковник был широкоплеч и прям, свое уродство не прятал. Жанна продолжала размышлять о собаках, и образ одноглазого полковника волновал ее.

— Потерпите, — ответил ей полковник Оврагов. — Не все сразу.

— Значит, будут танки?

— Если очень попросят.

— Мы чем можем помочь? — спросил корректный англичанин.

— Информацией, — сказал одноглазый полковник. — Документы посмотрю.

Его ординарец, невзрачный субъект, собрал у гостей города документы; сличал лица с фотографиями; дошел до паспорта Марка Рихтера, всмотрелся, вчитался в имя и крикнул горестно:

— Так вот ты какой, сволочь!

— Что с вами? — спросил Рихтер.

Полковник Оврагов удержал подчиненного взглядом. Такой силой обладал взгляд одинокого глаза, что Паша Пешков стих и привычно съежился. Попав в армию, Паша не изменился: минуты неистовства чередовались с часами тихой трусости.

— Жену он у меня увел, — голос Паши Пешкова дрогнул. — Разрешите доложить, отбил у меня жену иностранец.

Глаз полковника Оврагова задержался на профессоре Рихтере, потом опять поглядел на Пашу Пешкова.

— Врешь, — сказал полковник. — Нет у тебя жены. — Затем отдал Рихтеру честь.

— Вы ученый, господин Рихтер?

— Теперь я никто, — честно ответил Марк Рихтер, — совсем никто.

— Добро пожаловать в столицу нашей Родины. Через час будете на Белорусском.

— А на фронте как обстоят дела? — спросила Жанна Рамбуйе, завороженно изучая полковника. Оврагов был пугающе красив, как может быть красив пожар.

Гвидо Пировалли, склонный к романтическому восприятию действительности, сравнивал облик полковника с ликом войны.

— Вы просто нордический бог Один, — сказал профессор Пировалли.

— Не преувеличивайте, — сказал полковник.

Соня Куркулис подумала о циклопе Полифеме.

— Вы — персонаж греческой мифологии, — сказала Соня Куркулис, обращаясь к военному. — Такие, как вы, стояли на пути Одиссея.

Лицо полковника Оврагова украсило бы любой плакат тридцатых годов прошлого века: каменные скулы, прямой нос, подбородок — скалой. Только одного глаза нет.

— Почему вы не на фронте? — любопытствовала Жанна. Одноглазый мужчина тревожил воображение.

— Опытных людей там хватает.

— Но таких, как вы, наверное, нигде нет. Вы очень жестокий? — Голос Жанны вибрировал на низких нотах. — А у нас были приключения, полковник. Нас чуть не изнасиловали. Как тех собак.

— Каких собак?

— Доверчивых, неопытных болонок. Но послушайте… — Жанна описала сцену с цыганами, рассказала про лимонно-рейтузного комиссара и про забытого ребенка.

— Мне, полковник, цыган жалко.

— Обычное дело, — сказал одноглазый. — Погонят на фронт, дыры в обороне заткнут. За ребенка спасибо. Девочку заберут в детский дом. Распоряжусь.

— Какой вы спокойный. Такие, как вы, собак не насилуют?

— Времени нет, — успокоил даму Оврагов. — Отдыхайте, уважаемые гости.

— Мы как раз собираемся отдохнуть. Устраиваем праздник вечером. Не желаете присоединиться, полковник? На мое общество время найдется? Буду ждать.

Поезд «Париж — Москва» прибыл по месту назначения, на Белорусский вокзал — в то самое время, когда мыслящие люди столицы ринулись прочь из города.

Первыми уехали самые сметливые, обладавшие связями за границей. Следом спешили те, кто жаждал походить на сметливых, и в этом желании явил расторопность. А за ними ломанулись простофили: аэропорты вспухли от граждан, покидающих отечество. Вокзалы, напротив того, опустели: поезда в Европу отменили. Впрочем, и полеты на Запад отменили быстро. Оставались считаные дни летной погоды — граждане покупали билеты на рейсы в Израиль, Берлин, Ригу или Нью-Йорк, не вдумываясь, где будет лучше: главное, чтобы приняли.

Европейская делегация растерялась, и это еще мягко сказано. Как же это? Приехали в гости — а дом пуст? Куда они все? Ведь стремились приехать именно в общество избранных интеллектуалов!

Бывает же такое: отправишься в гости, а хозяева как раз ушли прочь. Зачем же ехали, спрашивается, если хозяев дома нет? Москва пустела на глазах: еще вчера столичные обитатели куролесили, предавались привычному московскому словесному блуду, язвили правительство и заказывали изысканную пищу в ресторане «Третий Рим» — и вот рассыпался праздник, опустел пейзаж. Так вода океана внезапно уходит во время отлива за горизонт, остаются только рифы и водоросли. Рифы и водоросли — то есть гастарбайтеры-таджики, какие-то вовсе неуважаемые интеллектуальным обществом квасные патриоты да никчемные пенсионеры — эти остались на местах, а цвет нации, избранные персоны, что своим дерзновенным дискурсом создавали московскую атмосферу — они превратились в едва различимые точки улетающих самолетов. «Прощай, немытая Россия!» — воскликнул поэт в ту пору, когда страна и впрямь была грязновата. А сейчас страну отмыли, почистили — однако мыслящие люди и с мытой Россией распрощались.

Оксфордские гости ступили на московский перрон, повели глазами. Вокзал как вокзал, весьма ухоженный, чище, чем парижский, зал аккуратно выметен — мытая стала Россия, Лермонтову придраться не к чему. Но ожидаемой радости приезжие не испытали. Война не успела исказить черты города, однако пространство гудело, как сирена. Европейцы, увидевшие город впервые, молчали, панорама не впечатлила. Обмена мнениями, обязательного для гостей, не случилось.

Конечно, идет война; это понятно. Но, согласитесь, Москва — город не военный, патрулей не видно, а если идут бои в Киеве, так это далеко. Экое диво — война! Мало ли на свете войн: всегда где-то стреляют. Любую газету открой, хоть английскую, хоть бельгийскую — так на пятой странице всегда про какие-нибудь стычки. Цивилизованным людям не привыкать. Однако возникло скверное чувство: слишком долго ехали с востока на запад — планета за это время испортилась вся, целиком.

Общее мнение выразил социалист Кристоф Гроб. С социалистами такое случается частенько, они говорят вслух то, что другие произнести стесняются. Кристоф оскалил кривые зубы:

— Как на Луну прилетели. А луноход где?

Лунохода к перрону не подали, но зато шофер, посланный Грегори Фишманом, подхватил чемоданы супругов Рамбуйе, проводил чету к автомобилю «Майбах».

— Мы — в Хайят! — объявила Жанна Рамбуйе. — Неужели нормальная ванная? Но вечером все встретимся? Почти два месяца вместе! Как же я без вас? Рихтер, я без тебя уже не могу! Всех вас приглашаю к своей лучшей подруге, к Инессе! Слышите! Всех!

И впрямь, пассажиры злополучного поезда сроднились. Отметить день приезда общим застольем — что может быть естественнее? Как это порой бывает в жизни людей светских, Сибирская королева, пригласив всю компанию на бал к подруге, сама прийти не смогла. Не явился на общий праздник и Марк Рихтер.

Но, потеряв на время из виду двух героев, следует рассказать о том, как встретила Москва западных гостей и что увидели цивилизованные люди в одном из лучших домов города. Дом этот по праву считался украшением столицы: здесь писатели праздновали издание своих романов, а композиторы слушали свои произведения в исполнении лучших музыкантов, здесь банкиры заключали контракты, а дамы находили (пусть ненадолго) свое счастье.

Хозяйка встречала гостей в дверях.

И первой — как может быть иначе? — заключила в объятия Амалию Хорькову, столичную модницу.

— Входите, входите, дорогая! А где же Ник? Понимаю, понимаю, все расписания сбились в эти страшные дни! Вы слышали новости? Они бомбили Купянск. Боже, я не знаю куда деться от стыда. Серж, предложи, наконец, Амалии шампанское… Ах, я сама не своя…

Сергей Кучеящеров, успешный торговец капканами и колючей проволокой, не только не потерял свой бизнес в страшные военные дни, но, по понятным причинам, приумножил. Кучеящеров привык держаться в тени своей блистательной супруги, Инессы Терминзабуховой. Он понимал, что ему выпала несказанная удача — сумел жениться на особе, умеющей собирать у себя всю Москву — все то в Москве, что имело смысл собрать.

Сергей Кучеящеров разносил розовое шампанское, а Инесса продолжала говорить — обращаясь к гостям, что стекались в просторную залу.

— Мы все до одного виноваты в том, что произошло. Мы заслужили самое беспощадное наказание, не правда ли? Сейчас, как никогда прежде, я чувствую жгучую вину за то, что русская… За то, что родилась и жила в этой бесчеловечной стране… Серж, прошу тебя, будь повнимательнее, вот рядом с тобой Алистер Балтимор… У него нет бокала… Простите меня, Алистер, но сегодня мы говорим только об одном… Других тем у нас нет… Не ищите здесь развлечений, мой друг…

— Это клеймо, которое выжжено на каждом из нас! — сказала безымянная женщина с большим бюстом и тонкими ногами. Ее часто видели на общих балах, но имени так и не узнали.

— Ты тоже чувствуешь это клеймо, Амалия? — в ответ на реплику хозяйки вечера Амалия Хорькова, жена ресторатора Хорькова, передернула обнаженными плечами. Клеймо на теле было незаметно или же находилось ниже ватерлинии платья, но определенно дама испытывала дискомфорт.

— Скажем себе правду, Амалия. Мы сами — убийцы. Да! Мы сами совершили эти преступления. Резня в Буче — это моя вина. Прошу вас, дорогой Бруно, возьмите сами… Эти с утиным паштетом, а вот здесь с икрой… Сегодня стало известно, что русские солдаты насиловали беременных женщин… Представьте, русских заставляют перед атакой принимать возбуждающие капли… Солдаты пьют виагру, чтобы насиловать детей!

— А ведь мы живем среди этих нелюдей.

— Амалия, будем честны: мы одни из них. Мы ходим по кругу истории, инфернальность — и спуск в Коцит!

Инесса Терминзабухова в юности была женой режиссера Терминзабухова, и ее словарный запас вызывал зависть. Коцит, ледяное озеро в самой потаенной глубине ада, было известно не всем собравшимся.

— Как точно, — сказала Амалия Хорькова. — Это слово я хотела произнести буквально секунду назад.

— Мы опозорены навсегда, не правда ли?

— Это невыносимое чувство презрения к себе самой! Ах, боже мой, мы все тебя ждем, Ник. Где ты пропадал?

Крупный экземпляр человеческой породы Ник Хорьков, столичный ресторатор, вплыл в зал, точно большая рыба, продвигаясь среди золотых рыбок помельче. Плавниками он мягко раздвигал толпу, продвигаясь к жене.

— Тяжелый день, дорогая, люди подавлены. Рестораны полны, не скрою, но веселья нет. Я травмирован. — Ник рассеянно принял из рук хозяина бокал. — Откровенно говоря, испытываю отвращение, глядя в зеркало.

— Когда я вижу свое отражение, мне хочется кричать, — сообщила его супруга.

— Я никогда не стану чистой, — сказала хозяйка вечера.

— И мне так кажется, дорогая. Мы стали грязными навсегда.

— А вы знаете, что ракета влетела в жилой дом в Мариуполе и убила семью?

— Я раскаиваюсь!

— Ах, если бы нашим покаянием вернуть их к жизни!

— Бессильная ненависть — вот то, что я испытываю, Инесса! Ненависть к себе и к народу, который я считала своим.

— Погибли старики родители, муж с женой и младенцы.

— Младенцы! Они-то в чем виноваты? Серж, ну разве я должна все время напоминать…

— Дорогая, просто закончилась бутылка. Открываю новую.

— Я раскаиваюсь в том, что говорю по-русски!

— И я раскаиваюсь!

— Но что же делать с русской культурой? Ах, мы больше не имеем права употреблять это слово.

— Привел с собой Олега Кекоева, — сообщил ресторатор. — Известнейший комментатор Мандельштама. Да идите же сюда, Олег, не стесняйтесь. Беда сближает всех. Поверьте, Олег, тут все знают и любят Осипа Эмильевича.

Кекоев растерялся среди дорогих пиджаков и шипящих бокалов. Небогатый человек не знал, как вести себя среди богатых людей.

— Беда с русской культурой, — сказал Кекоев на всякий случай. — Беда.

Сказать, что с русской культурой «беда» — это всегда уместно.

— Не беда! Катастрофа!

— Да, это наша вина… О, я задыхаюсь, мне душно!

— Скорее, скорее дайте Амалии воды! Серж, что ты делаешь?! Сейчас не надо шампанского, неси эвиан! Вам с газом или без газа?

— Спасибо… Без газа… Я принадлежу к народу-убийце!

Сюда, в эту анфиладу комнат, украшенных произведениями современного искусства, стекались гости — из тех, кто еще не уехал из милитаристского государства. То были самые известные, самые яркие. Как поредели их ряды! Но от того лишь ярче сияли те, кто остался в оккупированном городе — ибо что как не оккупация бесчеловечной властью происходило нынче с Москвой. Вот адвокат Басистов, расспросите его, адвокат вам расскажет, что происходящее несовместимо ни с каким законом! Вот Ник Хорьков, владелец лучших ресторанов, он объяснит, что свободное общение людей ушло в прошлое; вот Арсений Казило, куратор современного искусства, он знает о проблемах ущемленного творчества: еще вчера дерзким жестом акциониста стало публичное действо на Красной площади — авангардист Павловский прибил свою мошонку к брусчатке, прямо под носом у кремлевских сатрапов. А кого сегодня удивишь наскоро прибитой к мостовой мошонкой? Плевать сатрапам на твою мошонку! Сегодня пленных солдат кастрировали, отрезали им конечности и вырывали языки. Какой уж тут любительский акционизм, когда за дело берутся профессионалы. Деяние Павловского осталось в прошлом, отступив перед армейской практикой, и куратор Казило негодовал на упавший рынок. Пройдите немного дальше: вот движется по зале Юлия Пиганова, она возглавляла фракцию партии «За правое дело», но партию объявили распущенной; а вот Вилен Фокин, многие знают, что его романы не печатают; неужели вы до сих пор незнакомы с Виленом? Ресторатор подвел комментатора Мандельштама к новеллисту, и Кекоев выложил свои козырные карты: «усатый горец», звонок Пастернаку, Воронеж, Владивосток, братская могила… И беседа завязалась.

Здесь многие страдают! Глядите, здесь и Михаил Шульман, главный редактор газеты «Будем!». Добавим: увы, не существующей уже газеты… Буквально вымели русскую культуру прочь из страны. Прикажете продолжать список гостей и их славных дел? Вот Джабраил Тохтамышев — уж Тохтамышева-то и представлять не надо… Помните его речь на Болотной площади? Вот именно, вот именно… А там, в соседней зале, и Ревякин (его программа «Сумерки Империи» ныне запрещена в России, но переехала в Ригу, вещает оттуда), и подле него стоит Виктор Лямкин, публицист, которого объявили иноагентом; какой цинизм, не правда ли? О времена! Кстати, здесь одна из руководителей «Эмнести Интернешнл», та седая дама с бриллиантом на пальце, а рядом с ней Соня Куркулис — девушка едва с поезда, она приехала только что из Европы, и она тоже активист «Эмнести Интернешнл». Вента карбонариев в Италии, пребывавшей под гнетом австрийцев, не выглядела столь живописно.

Москва! Ты умираешь, ты гниешь, ты смердишь, но сколь сладок запах полураспада!

Оксфордские гости смешались с толпой, закружившей их по анфиладе комнат.

— Я не понимаю, как можно не осознавать, что возмездие неотвратимо, — сказал Виктор Лямкин, публицист. — Как можно спокойно спать, есть, водить детей в школу, бухать на корпоративах? Что с людьми произошло?

Гостей (общество собралось изысканное) покоробило простонародное «бухать», но, в конце концов, публицист описывал психологию плебеев — именно тех служащих, менеджеров среднего звена, которые как раз «бухают» на «корпоративах» (словом «корпоратив» назывались офисные праздники). Теперь фирмы закрывались одна за другой, а их владельцы уезжали кто куда. Оставшийся офисный планктон продолжал «бухать» (как режет ухо это слово), но напитки у менеджеров становились все более скверными, а эстрадных певцов на застолья звать перестали.

— И культуру уже не спонсируют? — вполголоса спросил Олег Кекоев у своего собеседника Фокина. И надежда всплеснула плавниками в темных озерах его горестных глаз.

— Да, что с ними всеми произошло? — громко спросил Вилен Фокин, новеллист, показывая за окно.

Там, за окнами особняка на Пречистинке, сияли бессердечные золотые купола храма Христа Спасителя и высилась твердыня Кремля, этого ужасного творения одураченного итальянца Фиорованти. А ведь было время, когда мы слепо доверяли этой крепостной православной вере! Верите ли, некоторые из нас даже ходили в церковь… Молились! Крестились! «Я даже на исповедь ходила!» — воскликнула с горечью Инесса Терминзабухова, и Амалия Хорькова обняла за плечи страдающую подругу. Чему поклонялись? Произволу православному? Хотя были сомнения, были! Некоторые давно понимали! А теперь — что остается нам делать теперь, когда воинственные попы, заодно с диктатором, гонят покорный народ в мясорубку войны?

— Вы слышали, нет, вы слышали, как патриарх сулил убитым солдатам рай?! Какой цинизм! — Амалия Хорькова погрозила отсутствующему патриарху кулаком. — У-у-у, прихвостень! Он обязан был сказать, что рая нет, старый лгун!

И те, кто стоял подле Амалии Хорьковой, оценили справедливость упрека. Достаточно взглянуть в окно: кровавый кирпич стен, вульгарные золотые купола — что это? Нет, не свечи, поставленные Богу, но шлемы жестоких опричников! Россия, зачем ты явилась на свет? Чтобы обмануть цивилизованный мир?

— Еще немного шампанского? Последний бокал. Нас ждет кролик, к нему, я уверена, Серж предложит что-то особенное.

— Шамбертен, — сказал застенчивый Серж Кучеящеров и потупился: уж не ошибся ли он? Но Алистер Балтимор, ценитель прекрасного, одобрительно похлопал торговца капканами по плечу.

— Отличный выбор, мистер Kucheyashcherof!

— Умоляю, зовите меня просто Серж!

— А я для вас Алистер, мой друг. Торгуете предметами охраны жилища?

— Людям хочется ощущать себя в безопасности. Капканы, колючая проволока. До торговли стингерами не дорос…

Глаза Алистера Балтимора на мгновение заледенели.

— …А торговать прекрасным, как вы, так и не научился, — закончил свою мысль Кучеящеров.

Инесса Терминзабухова и Серж Кучеящеров сияли, радостно лучились в окружении гостей, хотя радость, казалось бы, была неуместна: то была радость саморазоблачения, радость самобичевания.

Вилен Фокин, новеллист, привлек общее внимание.

— Россия смердит, запах гниения проник даже в эти стены, — сказал Фокин, и гости, принюхавшись, согласились.

Пахло тушеным кроликом, с кухни в столовую прислуга как раз внесла поднос, но гостям казалось, что это дух каземата, пусть и не вовсе отвратительный.

— Ужас в том, что невозможно открыть окно, чтобы избавиться от запаха тлена, — развил метафору Фокин. — За окном еще более смрадно.

— Да уж, здесь не Париж, — сказал Джабраил Тохтамышев, правозащитник, и с завистью поглядел на Фокина.

— Не Париж, определенно, — холодно подтвердила Юлия Пиганова, которой недавно отказали в визе.

— Не Париж, — эхом отозвался оскорбленный Шпильман, не допущенный даже и в Ригу.

Все завидовали Фокину, у него в кармане лежал французский паспорт, и где-то в тихих рукавах 16-го аррондисмана счастливца ждала небольшая, но отменно обставленная квартира; двухкомнатная гарсоньерка для пресыщенного интеллектуала — о чем может мечтать гонимый судьбой москвич. Фокин настолько был влюблен в свою парижскую квартиру, что постоянно носил с собой альбом, составленный из фотографий интерьера. Переплетенный в красный сафьян, альбом извлекался из кармана в минуты задушевных бесед.

Те счастливцы, коим Вилен Фокин демонстрировал фотографии своей квартиры (фотосессия выполнена тем же великим фотографом, что запечатлел президента Зеленского с супругой на фоне руин Мариуполя), втолковывали прочим, что изящество обстановки фокинской обители ошеломляет. Это ведь надо уметь от рождения, такому вкусу не обучишь, примитивный мужик и не поймет, где следует ставить пуфик, а где небрежно уронить раскрытую книгу. Здесь будет скомканный ковер, тут выцветшая фотография чужого дедушки, там рассыпанный набор раковин, собранных не тобой; за окном — шумящий бульвар. Тонко, изысканно, и налоги заплачены.

О Париж! Сын советского посла в Париже, Вилен (назвали в честь Владимира Ленина, так называли детей партийцы), то есть нынешний правозащитник Вилен Фокин — вынес из номенклатурного прошлого преданность 16-му аррондисману, пристрастие к трюфелям, ненависть к России и французское гражданство. Вилен Фокин раз в год наезжал в Москву, дарил былых сограждан протуберанцами свободного духа.

Он один из нас, но — гражданин мира! Вилену Фокину завидовали и не скрывали зависти: чуть возникнет потребность у совести нации, и она улетит отсюда прочь, туда, где за окнами ничего бессмысленно не золотится и воинственно не высится. Совесть нации будет парить в горних пространствах, а мы здесь, в утлой долине, останемся вдыхать миазмы тоталитаризма.

— Вы в Париже живете? — спросил Олег Кекоев у новеллиста.

— Да, в шестнадцатом аррондисмане, на севере района, прямо около леса. — «Буа де Булонь» решил не добавлять, чтобы не расстраивать беднягу.

— А, это хорошо, гулять можно. Я тоже живу около Тимирязевского парка. Приходите в гости, буду рад.

Вилен Фокин поглядел на безумца, рот открыл для отповеди, но ничего не сказал.

— Там у нас утки в пруду, — пояснил Олег Кекоев, — даже на зиму не улетают, представляете? Придете?

Вилен Фокин решил не реагировать на бестактность, но вместо этого сказал так:

— Как государственного объединения России уже нет. Это просто подморозка трупа. Ну да, идет спор между реанимацией и моргом!

Над столом с закусками прошелестел аплодисмент.

— Я сам чувствую себя разлагающимся трупом.

— Браво, Вилен! — восторженно воскликнула Инесса Терминзабухова, подавшись всем своим телом, точно балетная танцовщица, точно раненая птица — к оратору. — Как беспощадно и как точно!

— Дорогая, это супер! — подтвердила Амалия Хорькова.

— Неужели уже труп? — растерянно произнес Олег Кекоев.

— Вы нашли точные слова, — сказал Казило, на которого пока еще не обратили внимание, и он еще не придумал нужной реплики. Раскаиваться следовало громко и надо было произнести нечто запоминающееся, хлесткое, как удар плети. Куратор современного искусства Казило пил бокал за бокалом в ожидании вдохновения, фраза должна прийти на ум, всякий из собравшихся обязан отметиться в самобичевании.

— Чувствую свой позор, — сказал Казило неуверенно. Но, поскольку рот у него был набит утиным паштетом, да к тому же эту фразу сегодня уже дважды говорили, эффекта куратор современного искусства не добился.

— Стыд меня жжет каждую секунду, — сказал Казило более отчетливо, прожевав бутерброд. Помолчал и добавил: — Буквально каждую.

Но раскаяния опять никто не заметил. Взоры всех гостей устремились на адвоката и правозащитницу из Америки, члена правления «Эмнести Интернешнл» — госпожу Диану Фишман. Адвокат Басистов и американская дама соединили свои бокалы и выпили за скорейшее освобождение всех политических узников. Ресурсы убеждения и переговоров с тираном исчерпаны, констатировала дама. Пусть тюрьма народов падет во прах, пусть ракеты демократических стран испепелят этот город.

— Да будет так, — просто сказал адвокат Басистов.

И к чему пафос, если этот человек — вот этот самый адвокат Басистов! — он ежедневно спасает гонимых? И, если надо приговорить страну к уничтожению, и если страна заслужила уничтожение — то пусть свершится справедливость! И наконец Казило осенило, и он громко произнес:

— Карфаген должен быть разрушен!

На этот раз он снискал одобрение аудитории.

Госпожа Диана Фишман, одобрив упоминание о Карфагене едва заметным наклоном головы, сказала:

— До основания.

И Катон, обличая Карфаген, не мог бы сказать лучше. Соня Куркулис, сотрудница «Эмнести Интернешнл», приникла к плечу госпожи Фишман, как бы греясь подле ее убеждений, напитываясь ее величественной правотой.

— Мы оскорблены как женщины и как гражданки, — подтвердила Соня Куркулис, и ее тонкое лицо затрепетало.

— И вы оскорблены как мать, — скорбно добавила Инесса Терминзабухова, обращаясь к Диане Фишман; но сразу же осознала промах. Поскольку ни одна из присутствующих здесь дам не была матерью, реплика Инессы, как и давешние реплики Казило, не была оценена. В самом деле, когда стоишь на баррикаде, все же необходимо знать, в кого именно стреляешь. Инесса, осознав ошибку, сделала шаг назад, отступила от бруствера.

— Мое оскорбление глубже, — пояснила свою позицию дама из «Эмнести Интернешнл», — потому что я представляю права человека. Не своего сына, — у госпожи Фишман не было детей, но она сочла нужным уточнить, — но любого сына. Я оскорблена как мать всех украинцев, что гибнут в эту минуту в Мариуполе.

И госпожа Фишман, оскорбленная как мать, гражданин и женщина, поискала глазами в толпе гостей своего супруга, мецената Грегори Фишмана. Где-то здесь он бродит со своей новой подругой. Что ж, такое случается с пожилыми мужчинами.

Скорбное молчание сковало присутствующих. Они жевали и пили без энтузиазма. Сейчас, именно в эту самую минуту, ракеты российской империи рушили жилые кварталы.

И в тишине раздался звенящий голос хозяйки праздника:

— Я убила украинцев! — Голос вибрировал на высокой ноте и звук гудел под потолком. — Я виновна!

Олег Кекоев ахнул и даже сжал руку соседа, Вилена Фокина, в порыве братского единения в раскаянии.

Выступление Инессы несомненно было лучшим за вечер. Арсений Казило скривился — его выступление по поводу Карфагена было сразу забыто, Вилен Фокин сделал вид, что немного шокирован резким криком, а Джабраил Тохтамышев, сетовавший, что Вилен Фокин умеет привлечь к себе внимание, захлопал в ладоши.

— Браво! Браво, Инесса! Я тоже могу сказать, что это именно я их всех убил!

И стон пронесся по гостиной, каждый гость выразил свое причастие к зверствам в Мариуполе.

Удары плетью следует наносить мастерски, чтобы рубец видели все, но гостей было много, и они хлестали себя беспорядочно. То в одном конце зала, то в другом слышалось стенание, но всякое ли стенание было достаточно осмысленно, всякий ли вздох был подлинно искренним? Флагелланты со сладострастием наносили себе удары, в окровавленной одежде шли к обеденному столу. Что бы там Фокин ни говорил о смраде гниения, но пах тушеный кролик божественно. А тут еще и хлопки пробок, выдергиваемых из узких горлышек бургундского. Еще пара ударов плетью — и к столу.

Гости рассаживались, обменивались репликами, страдали. В последний год в Москве модным сделалось слово «эмпатия»; эмпатию в острой форме переживал каждый из присутствующих, в комбинации с коллективным стыдом эти чувства составляли достойную пару: как кролик и шамбертен, как стилтон и портвейн.

И еще было одно, общее удивленное переживание: ведь все уже было — и вдруг ничего не стало. Ведь казалось, что цивилизация — вот она, в кармане. И — отняли.

— По крайней мере, мы имеем право сказать, что мы пытались! Украинцы должны понять, что мы сделали все, что могли.

— Мы старались! — яростно крикнул Шпильман. Но разве латвийские пограничники — те, что должны были пропустить его в свободный мир — услышали этот крик?

— Но я лично не могу упрекнуть себя в том, что всю жизнь боролась за демократию! — горестно сообщила друзьям Амалия Хорькова.

Гости не ждали справедливости от народа России: слишком хорошо изучили его. Если народ дурен, то для кого же собирались учреждать демократию? И возможна ли демократия без народа — вот вопрос вопросов!

В сущности, если рассматривать демократию как идею, как концепцию, то зачем ей собственно народ?

Джабраил Тохтамышев высказал соображение, которое следовало донести до ООН. Надлежало ввести в интернациональный обиход особые паспорта, на манер «нансеновских» паспортов начала прошлого века. Надобно учредить паспорта, в которых в графе «национальность» можно будет писать «хороший русский» — в том случае, если речь идет о противнике режима. Это станет пропуском, предъявитель такого паспорта достоин быть допущен в цивилизованный мир. Те из гостей, у кого не было твердых виз (Шпильман или Пиганова), встретили предложение с восторгом; Вилен же Фокин брезгливо поморщился.

— А как доказывать убеждения собираетесь? Придете и скажете комиссии: агрессию, дескать, не одобряю! Этак все захотят иметь такие паспорта, — сказал Фокин презрительно.

— Они не захотят! Им такое не нужно! — уверила Фокина опальная журналистка. И гости поддержали: даже и в голову этакое мужикам не придет. Им бы, ханыгам, до амбразуры добраться и лечь на нее своим пивным животом.

— Ведь они же давно сами избрали свою участь, — развел руками Шпильман.

И верно, любому здравомыслящему наблюдателю должно быть ясно, что русские мужики сами переписали свою конституцию, сами распродали недра своей земли ворам, сами выбрали себе президента из охранного ведомства и сейчас сами начали подлую войну, чтобы их страна окончательно развалилась.

Адвокат Басистов обдумал план, кивнул:

— Здравая, своевременная мысль!

Диана Фишман пообещала представить данную мысль нужным людям в Вашингтоне; а сама все обшаривала глазами зал: ну, где же он, куда он подевался, ее муж Грегори? Неужели уединился с этой ужасной женщиной — как ее зовут, запамятовала. Где Грегори? Соня Куркулис тоже озаботилась этим вопросом, расспрашивала гостей; но коллекционер как в воду канул.

Некая никому неизвестная дама — ах да, кажется, ее звали Наталия, — появилась вместе с ним час назад, затем они пропали.

— Я-то думала, что Грегори где-то с Жанной, — растерянно сказала хозяйка праздника.

— Кстати, и Жанны ведь нет! Может быть, вы Жанну видели? — Соня Куркулис интересовалась у своих былых попутчиков. Но и про Жанну никто ничего не знал.

— Бруно, вы ведь вместе с Жанной приехали?

Бруно Пировалли, уютно расположившийся между Амалией Хорьковой и Инессой Терминзабуховой, был, как обычно, приветлив, словоохотлив и, хотя в общем покаянии не участвовал, одобрял русское раскаяние.

Нет, он не заметил; но, собственно, тут присутствует супруг Жанны, отчего бы его не спросить? Астольф Рамбуйе отдавал должное закускам и не тревожился, куда исчезла его жена; отсутствие Жанны отметили все, помимо ее законного супруга: Астольф Рамбуйе сосредоточил свое внимание на ожидании олигарха Полканова.

Поинтересовался у адвоката Басистова, когда ждать значительную персону и ждать ли олигарха вообще. Вечер недурен, но и дела надобно делать. По слухам, Полканов должен был вылететь вчера на свою яхту, стоящую в порту Сан-Франциско, однако выяснилось, что яхту арестовали. Впрочем, оставались две другие яхты — мог улететь и в том направлении. Время такое, что планы меняются ежесекундно.

Комментатор Мандельштама, покинутый новеллистом, к общему столу не прошел, но бродил по анфиладе комнат, переходил от группы к группе, стараясь пристроиться к беседе, если выдастся такая возможность. Поразительно было то, что споров не было — все говорили только правильные вещи, принятые в этом кругу, говорили ровно то, что от них ждали услышать. То было нечто большее, нежели единодушие на демонстрации — гости инстинктивно ждали друг от друга одинаковых реакций, спасение было в отрицании той реальности, что их окружала. Страшно было всем.

— Прошу внимания! Поэзия! — Инесса Терминзабухова мелодично постучала десертным ножичком по тарелке.

Инесса пригласила специального гостя вечера выступить перед собранием: пауза между аперитивом и горячим блюдом логична.

В центр зала, непосредственно под венецианскую люстру (обошедшуюся в три капкана и двести метров колючей проволоки), вышел взволнованный Ефим Юдковский. Он прибыл в Москву с обличительными поэмами и, находясь в логове врага, испытывал волнение.

Гости слушали стихи, хмурились, сетовали — и хлопали в ладоши. То была едкая пародия на некогда знаменитую в России песню времен Великой Отечественной войны. И сколь хлесткой была издевка украинского барда!

Считалось неуместным вспоминать о том, что не только в России, но и на Украине мобилизовали всех подряд, включая женщин — исключения сделаны были лишь для сыновей чиновников и олигархов, коим разрешено покинуть страну, таких избранных называли «батальон Монако». Шли на войну с агрессором обученные в Англии и Польше солдаты, но шли и вовсе необученные, так называемая «тероборона».

Доходили слухи о том, что иные мобилизованные предпочитали пойти в тюрьму, а кто-то даже покончил с собой, были и такие случаи. Но выражать сочувствие им, жертвам алчной пасти России, было сегодня непристойно.

— Неужели все русские такие… — Бруно Пировалли аплодировал, но был растерян.

— Русские люди — чудовища. Есть среди них… — И Инесса рассказала о бесчеловечном донбасском ополченце, Павле Пешкове, о котором успела сделать специальную передачу «Немецкая волна», а газета «Фигаро» посвятила штурмовику целую полосу. Судя по всему, солдат Пешков был законченным садистом. Слухами о его зверствах была полна западная пресса.

— Садист?! — ахнули гости; в устах тех, кто предавался самобичеванию, худшего определения не было. — Неужели Пешков — садист?

— Да, — подтвердил Ефим Юдковский, — как всякий русский, и Пешков тоже садист.

— Мы все — садисты! — крикнула Инесса. И оглянулась в поисках подруги Жанны: все же исключительно странно, что подруга отсутствует.

Инесса наконец громогласно спросила, не знает ли почтенная публика, что с ее подругой.

Кто-то неудачно пошутил, что Жанна Рамбуйе решила первой отправиться в ад, но острота была столь нелепа, что гости и реагировать на такое не стали.

Жанна Рамбуйе и Грегори Фишман отсутствовали в общей зале, но отнюдь не потому, что вместе удалились с праздника флагеллантов. Грегори Фишман, как уже догадалась хозяйка праздника, был увлечен в один из удаленных будуаров своей новой пассией — Инесса видела, как пара торопливо проследовала по коридору в гостевую комнату. Да-да, ведь меценат появился одним из первых, а с ним эта простоватая молодящаяся особа, она сумела с порога отличиться — обнаружила вопиющую вульгарность. Впрочем, кто же не знает Грегори: человек искусства, он легко увлекается. Правда, в этот раз его выбор сомнителен. Но не надо ханжества, не будем моралистами — особенно в тот миг, когда вся страна утратила представление о морали.

— Ах, дорогая Диана, — сказала деликатная Инесса Терминзабухова, — в эти роковые дни люди теряют контроль над собой и даже ориентацию в пространстве теряют. Грегори в высшей степени эмоциональный человек… Он мог задуматься, присесть, чтобы сосредоточиться… На скамейке в парке…

Диана Фишман слишком хорошо знала супруга, чтобы поверить, будто он присел поразмышлять.

— В этой стране… — начала госпожа Фишман, собираясь сказать, что в России все женщины — шлюхи, но Инесса перебила ее:

— В этой стране мы все убийцы!

И собрание вновь зашлось радостным стенанием.

Пока избранные москвичи предавались радостям мазохизма, Жанна Рамбуйе беседовала с полковником Овраговым — они стояли в огромной прихожей квартиры Варфоламеевых.

Едва машина доставила подругу Инессы к вальяжному особняку, туда же подъехал и служебный автомобиль Оврагова. Столкнулись на мраморной лестнице. Одноглазый человек в военной форме прибыл, чтобы перехватить Андрея Андреевича Варфоламеева перед самым отъездом. Жанна, гибкая красавица, увидев чудовище, вновь испытала тот же сладострастный испуг и томительное влечение к пороку и насилию. Война — это ужасно, но это зажигательно и великолепно. Она подошла к военному вплотную.

— Вы все-таки нашли меня, полковник.

— Не ожидал снова увидеть, — сказал Оврагов. Шагнул к дверям квартиры кремлевского чиновника.

— Не обманывайте себя, — заверила военного гибкая Жанна, — вы приехали ко мне. И я вас ждала.

— Жаль вас разочаровывать.

— Ну-у, барышня, свидание придется отложить. У полковника имеется долг перед Родиной, — сказал тяжелый человек, выходя из квартиры. — Ты уже в курсе, вижу. Догонишь меня?

— Я на аэродром. Ты на машине. Встретимся.

— Хорошо. Можешь пройти в квартиру. Если потребуется спальня, не стесняйся. Полчаса у тебя есть. До встречи.

— Спальня не нужна.

Варфоламеев спустился по лестнице. Полковник с Жанной прошли в огромную темную прихожую варфоламеевской квартиры.

— Вы ничего не должны Родине, полковник!

— Так, по мелочи, — сказал Оврагов, улыбаясь.

— Но мне вы должны так много.

Оврагов поглядел на нее единственным глазом.

— Где же вас так? — спросила Жанна.

— В Чечне. Двадцать лет назад.

Полифем пугал, но красивее мужчины Жанна в своей жизни не видела.

— Разрешите постоять здесь.

— Полагаю, вам пора к гостям.

— Разрешите постоять рядом с вами.

— Развлечь вас нечем. Любовью не интересуюсь.

— Только войной?

— Всегда найдется где воевать.

— Вы мне расскажете?

Полковник мог сказать многое. Он всегда думал о войне.

Нет таких племен в мире, между которыми не зрел бы конфликт. Не существует в природе таких народов, что любили бы друг друга. Тутси и хуту, шотландцы и англичане, ирландцы и англичане, португальцы и испанцы, грузины и абхазы, курды и турки, евреи и палестинцы, англичане и французы, армяне и азербайджанцы, немцы и французы, русские и украинцы. Весь так называемый «Европейский союз» собран из народов, затаивших обиду друг на друга. Война даже не спит, война дремлет.

Ну и здесь. У нас, в России. Чечены и русские. Украинцы и русские. Два брата всегда рады стрелять друг в друга.

Злое начало существует в любом. Вопрос в том, кому потребовалось воспользоваться гнилым зерном. Убийство всегда рождает убийство, через час после начала войны «человек» перестает существовать, остается лишь «свободное» животное. Только солдат не свободен.

Он много думал про это, с тех пор так выкопал яму на лице.

— Мне вам нечего сказать. Ступайте к гостям. Пора.

Жанна Рамбуйе всю свою жизнь покоряла новые рубежи. Трудность заключалась в том, чтобы шагнуть от обеспеченного партнера к еще более обеспеченному. Так менеджер компании переходит в более крупную компанию, а затем в еще более крупную, если его приглашают. Мужчины отличались мимикой и физическими данными, но способы заработка были схожи. Персонажа, подобного одноглазому военному, она не встречала.

Она не знала, как с такими людьми говорят.

— На что же вы надеетесь?

Зачем она это спросила? Спросить следовало другое: женат ли он, есть ли дети, не против ли полковник провести уик-энд в Сен-Тропе. Полковник, конечно, на работе; но и у военных бывает отпуск. Или как у них называется: увольнительная? Впрочем, зачем ей это? Удовольствия с монстром не получишь. Разумнее перейти лестничную площадку и отправиться к гостям: там все просто, там родные люди.

— Я хотела спросить вот о чем: зачем вы этим занимаетесь?

— Чем?

— Войной.

— Мадам, — сказал полковник Оврагов, — вы когда-нибудь вызывали водопроводчика? Если засор в трубе. Или потоп на кухне.

— Эти невыносимые plombier. Приходят, когда хотят. Знаете, во Франции говорят, что у нас республикой правят водопроводчики.

— Неужели правят?

— Только потому, что могут починить трубу.

— Но ведь не водопроводчики трубу сломали. Они чинят.

— Но как чинят! Вы бы видели их работу!

— Как умеют.

— Вы правы, уж лучше пусть чинят.

— Вот и русский офицер так же.

Чиновник Варфоламеев раскинул тяжелое тело на заднем сиденье; машина вырвалась из города на автостраду, и злой водитель Василий дал волю разнузданной езде. Номера у автомобиля были такие, что полицейские шарахались, как коты, вздрагивали, как пешеходы.

— Почему ты, Андрей Андреевич, на самолете не полетел? — спросил Василий. — И охота в машине двадцать часов трястись? Не по чину тебе, Андрей Андреевич, такие вояжи на личном автомобиле совершать. И шофера личного пожалей.

— Ну-у-у. Шофера, допустим, нового найдут. Много вас таких на Руси.

— Василия не жалко, так себя пожалей, — злой Василий хотел сказать неприятное и сказал. — Мужчина вы крупный. Вес лишний имеется. Устанете, понервничаете, — Василий прибавил скорость, потом вильнул, обгоняя фуру. Едва справился с рулем. — Видите, как оно бывает. Вот вам и инфаркт. Раз — и сердечко в лоскуты.

— И самолеты падают, — сказал Варфоламеев. — Доедем, потерпишь. И с народом поговорим.

Автомобиль обогнал колонну бурятов: крытые брезентом грузовики старого образца, не похожие на машины, потребные для третьей мировой. Варфоламеев подумал, что дела обстоят не столь лучезарно, если в ход пошли грузовики тридцатилетней давности. Лица новобранцев, которые он и его водитель успевали рассмотреть, были плоские, с косыми глазами.

Если бы Андрей Андреевич Варфоламеев был знаком с изысканной дамой Жанной Рамбуйе, он бы обнаружил этническое сходство в чертах. Жанна Рамбуйе родом была из тех самых — крайне бесперспективных с точки зрения цивилизации — мест, но она поднялась высоко. Прочим же бурятам повезло не так явно: быт их был убог, а сейчас многие получили повестки, они ехали сейчас на фронт в холодных грузовиках, ехали, кутаясь в шинели; брезент плохо греет. Буряты ехали на херсонские земли — и скоро их должны были убить. Буряты ехали умирать за Россию, которая дала им все, что они имели в жизни, то есть дала ничтожно мало, но сейчас потребовала долг вернуть. Никто из них лично ничего в долг не брал, но выяснилось, что долг огромен. А поскольку у них не было ничего, кроме жизни, требовалось отдать эту самую жизнь. Они ехали умирать за Крым, которого никогда в своей бурятской жизни не видели и никогда не увидят. Ехали умирать за президента, который был спортивен и поджар, сметлив и остроумен. Президент избегал алкоголя и не имел того, что называют «вредными привычками»: он не курил, не ел вредной пищи, занимался спортом — и это было разумно: следовало себя беречь для России.

Время от времени президент выезжал на природу, он уважал Алтай, Байкал и тайгу, любил побродить вдоль монгольской границы. Чуйский тракт, непролазные чащи — для спортивного президента прорубали просеки, и он шел, задумчивый следопыт, исследуя потаенные уголки родины. Правда, в отличие от бурятов, которые жили там постоянно, президент проводил в тайге не более трех дней и был окружен охраной, одет в специальное термобелье и питался исключительной пищей. Но места эти, первозданно прекрасные, президент России ценил более, чем старые камни Европы. С некоторых пор, подражая вкусу президента, его близкое окружение, а следом за ним и окружение дальнее, пересмотрело европейские вкусы и всецело отдалось байкальским и таежным красотам: вот где надобно строить виллы, а заодно рыть бомбоубежища. Главное сокровище — Байкал, величайшее пресное озеро мира, вдоль берегов его строили теперь дворцы, забыв про Côte d'Azur и пошловатый Сен-Тропе.

Из таежных мест президент и призвал на подмогу России тамошний народ, аборигенов; не обошел вниманием жителей приглянувшихся красот. Ехали буряты умирать, и, если вдуматься, этот факт должен был убедить украинцев в том, что покоренные народы не всегда протестуют против метрополии. Вот и чеченцы идут в бой. Вот и татарский батальон сформирован.

Потом проехали колонну бронированных автомобилей с экипажами из Иркутска, как явствовало из надписей на броне. Перегон для сибиряков был долгим: лиц солдат не разглядеть через узкие щели на броне, а водители в кабинах были серыми и усталыми.

Затем шли колонны самоходных орудий, по лафетам которых писали «Газпром»; иной западный журналист мог бы решить, что менеджеры газовой компании решили отдать жизнь за Родину: тем более, что вопрос с поставкой газа через трубы «Северного потока» был ключевым для начала войны. Не исключена вероятность, подумал бы журналист, что менеджеры среднего звена едут мстить украинцам (а через них — англосаксам) за то, что контракт сорвали. Однако менеджеры на убой не поехали — отправили письмоводителей и вахтеров. Тридцать тысяч человек должен был поставить в армию «Газпром» и двадцать тысяч человек обязан был рекрутировать из своих сотрудников Сбербанк; ну и почистили ряды охранников, уборщиков, водителей и прочих дармоедов. Зачем держать на парадном подъезде десять мордоворотов, если пятерых достаточно? Бравые бритые парни ехали умирать, чтобы отдать долг «Газпрому». Война решала щекотливый вопрос: что делать с личными армиями олигархов? Россию наводнили десятки тысяч бывших спортсменов, служивших в личной охране богачей, — их следовало утилизировать. «Газпром» так и поступил. Закупили (помимо бритых парней) также бронемашины и гаубицы.

— Повезло тебе, Василий. Пошел бы шоферить в «Газпром», так сейчас бы на броне катался.

— А я что. Куда пошлют. Мне, Андрей Андреич, жизнь ни к чему. Телевизор я уже посмотрел. Водку попил. Можно и помирать.

— Верно.

Ехали дальше — попутно изучали войска.

— За что воюем, Андрей Андреич?

Варфоламеев не отвечал. Привычки разговаривать с шофером не завел. Но путь длинный, через час Василий опять спросил:

— Ежели мне помирать, так я ведь интересуюсь: за что помирать?

— А тебе не все равно?

— Вообще-то, без разницы. А ты сам, начальник, знаешь?

— Приблизительно.

— Хорошо, Андрей Андреич, что ты своему шоферу не врешь. А то сказал бы: «За Родину». А я, дурак, еще поверю.

— Ну-у-у. Как тебе, Василий, объяснишь? Ты ж не поймешь ничего.

— И то верно.

Долго ехали молча.

— Но ты, Андрей Андреич, рискни. Объясни. Вдруг пойму.

— Страна большая. В одном месте приклеишь, в другом отвалится. Если царь дурной, сразу в пяти местах отвалится. А нам что делать? Всякий новый царь за другим прибирается. Понял?

— Потому и война?

— Как всегда.

Василий помолчал, раздумывал.

— Понял. Чего тут не понять? Все знают. Пьющий был старый царь. Принимал на грудь много. Россию пропил.

Варфоламеев глядел в окно на колонну танков; шли гулко и ровно, тяжелое стадо слонов.

Василий продолжал:

— Хватился новый царь, а поздно. Проснулся, кофий выпил, глядь по сторонам: и того нет, и сего нет. Зовет, допустим, свою секретутку любимую. Ох, в народе говорят, он до баб охоч. Ну, приходит такая. А он ей грит: «Где, — грит, — наша Прибалтика?» — «А нетути, вашество, Прибалтики. Пропили». — «А Одесса-то хоть есть?» — «Так ведь и Одессы нет!» — «Ладно, — грит, — а Ташкент — город хлебный?» — «Так и Ташкент пропили. И ладно бы просто пропили! Так ведь русских людей там оставили, крепостными у баев. Везде русских бросили». Верно говорю, Андрей Андреич?

— Своих не бросаем, — с неожиданной злостью процедил Варфоламеев, цитируя кого-то.

— То-то и оно, что бросаем. Везде бросили. Вот, интересуюсь я, Андрей Андреич. А сколько русских мы бросили в чужих странах? Ну, когда этот пьяный дурак бумажки подписывал? Просто любопытно.

— Миллионов тридцать.

— Много.

И опять ехали молча.

— А вот говорят, Сталин народы переселял, — сказал Василий. — Правда или нет?

— Ну-у-у, куда ему до Ельцина, — ответил Варфоламеев. — Масштаб не тот.

— Столько не каждый выпьет, — согласился Василий. — Тридцать миллионов?

— Двадцать восемь.

— Много.

И опять молчали.

— А если пожаловаться? — спросил наивный шофер. — Ну, как оно делается. Поднять вопрос на заседании. Ну, где там заседают. ООН, допустим. Дескать, тридцать миллионов наших бросили.

Варфоламеев промолчал.

— Скоро Тула, — сказал шофер, — через час город Тула. Остановимся, пожуем?

Варфоламеев кивнул.

— Говорят, бандитов из тюрем выпускают, правда или врут? — спросил Василий.

— Говорят, выпускают.

— А не все ли равно, из тюрьмы или нет, — резонно сказал Василий, крутя баранку, чтобы объехать фуры с бронемашинами, — в чем разница? Как будто другие не бандиты. Что думаете?

Варфоламеев молчал. Василий надоел чиновнику.

— Правда, какие из урок солдаты, — рассуждал Василий. — Чтобы супругу утюгом тюкнуть, сил много не надо. Алкаши все, руки дрожат. Но кнопку нажать сумеют.

Варфоламеев не ответил.

— А вообще, — продолжал Василий, — алкаши — тоже солдаты. Смертники. Каждый день к ларьку идти за водкой — это как с гранатой на танк. Пить — мужская работа.

Ехали молча.

— Раздавим хохлов, — сказал Василий. — Подлость какая: чужим оружием с Россией воевать. Набрали себе французских пушек.

Еще через десять километров Василий сказал:

— А тех, кто сегодня из России убегает, их, я считаю, надо в розыск объявить и расстрелять.

— Пусть бегут, — сказал Варфоламеев. — Хотят — пожалуйста. А что уголовников отпускают — считаю, правильно. Так много ворья уехало, надо поправить городскую среду. Без воров нельзя.

— Не опасно, считаете?

— Ну-у-у. Не опаснее, чем при образованных ворах.

Стоило объявить спецоперацию и едва двинули войска на украинскую территорию, как подсуетилась русская интеллигенция, счастливцы успели в последний самолет, как врангелевцы — на уходящий из Севастополя пароход «Алмаз», карабкались по трапам последней надежды. Везучим удалось-таки улететь в Париж и Берлин, а те ротозеи, что замешкались, должны были лететь в Европу через Стамбул. Вот она, классическая русская эмиграция — и какая же русская эмиграция обойдется без Константинополя? Врангелевцы тоже через Константинополь бежали.

Кто-то добирался через Финляндию. Потом стало хуже: Европа отказалась выдавать русским гражданам визы, а те визы, что имелись, отменяла. Слабая надежда тлела в отношении балтийских стран — туда и кинулись, просачивались через Латвию в готическую Европу. Стратегия себя не оправдала: выяснилось, что прибалты ненавидят русских с особенным упорством — отказались пропускать русских через границу.

— И говорят: не смейте называть нас прибалтами! Вот ведь! — Василий, рассказывая, удивился.

Еще через десять километров шофер сказал:

— А как же их еще называть? Приебалты и есть! Прислужники у эсэсовцев.

Латыши уже много лет проводили показные парады ветеранов СС, служивших в латышском легионе. Борьбу СС с Россией считали подвигом, сейчас наступил момент истины — у всякого русского на границе спрашивали: готов он раскаяться за преступления своего позорного народа? Интеллигенты готовы были к раскаянию; но их все равно не пропускали. И это было крайне несправедливо! Неожиданным ударом обернулась политика Путина для Михаила Шпильмана, столь удачно реализовавшего недвижимость старухи Стацинской в городе Риге. Миллионы, полученные от старухиных домов, вложил Шпильман в рижские банки, но в одночасье потерял и визу в Латвию, и право пользоваться счетом. Михаил Шпильман даже встал на колени перед латышским пограничником и трижды поцеловал портрет Ульманиса, но бездушный солдат не принял документы, презрительно скривил губы под пшеничными усами: мол, раньше надо было портрет Ульманиса целовать. Также и архитектор Расторгуев переживал крах надежд на пике удачи — старуху Прыщову он фактически уговорил на продажу квартиры, ее соседа Романа Кирилловича арестовали — жилплощаль освобождалась волею Провидения. Оставалось реализовать квадратные метры и вывезти валюту; желательно в Италию. Задаток рассовал по карманам, списался с банком, оставалось пересечь границу. Расторгуев выложил на стол пограничников вырезки своих оппозиционных заметок, опубликованных в «Независимой газете», но итальянский карабинер смахнул вырезки на пол. Безумными глазами глядел Расторгуев, как очередь к паспортному контролю топчет газетные листы — выстраданные убеждения были в этих строчках, полных гражданской скорби. «Да как вы смеете?!» — возвысил свой голос Расторгуев, но осекся: роптать следовало тихо, чтобы не сердить новых хозяев. Демократически настроенные русские интеллигенты недоумевали: где логика? Бежим от кровавой диктатуры, мы же против злодея Путина, а вы нас не пускаете в Европу, обрекая на лишения. Граждане Европы отвечали с холодным презрением: а что ж вы не бунтовали? Значит, тоже виноваты. Несете ответственность за преступления Путина. Знаете, что такое «коллективная ответственность»? Ах, не знаете? Ну ничего, сейчас узнаете. И обрушился новый железный занавес.

— Так вы ведь тоже не бунтовали… — сказал унылый Михаил Шпильман латышскому пограничнику. Но черствый служака не способен был ни бунтовать, ни слышать возражений.

— Так и вы против Муссолини не бунтовали… — скорбно сказал архитектор Расторгуев на итальянской границе, — вас мафия освобождала вместе с американцами.

Пока Расторгуев говорил, он сам догадался, что с Россией происходит примерно то же самое, что с Италией — мафия вместе с американцами освобождает. И по всем границам обреченной державы слышались одинаковые диалоги:

— Как, нельзя российским интеллектуалам уехать в Европу?

— Никак нет; выяснилось, что вы — имперцы и азиаты.

— Как это? Как это? И потом: ведь везде были империи — и в Англии, и в Австрии, и в Испании…

— Вот англичане как раз первыми покаялись. А вы еще не каялись. На колени, азиаты!

Тогда интеллигенты кинулись в Азию: в Тбилиси и в Ереван, в Ташкент, в Алма-Ату и Астану. Тюбетейку на уши и прочь из России, где из каждого репродуктора несется призыв к войне. Корили себя, что не уехали прежде: но кто знал? Те, у кого была хоть тень возможности найти еврейскую родню, получали израильский паспорт. В эти месяцы набережная Тель-Авива походила на Патриаршие пруды в Москве: вот идет оппозиционный критик Джабраилов, вот светская львица Терминзабухова, вот непримиримый издатель Плескунов, вот блогер Гуглин.

Москва бросилась врассыпную. И то сказать, душно стало в Москве: дышать нечем. «Эхо Москвы» закрыли, аж до того дошло, что «Новую газету» закрыли, и кто же теперь нам будет всю правду рассказывать?

Но отыскались те, кто готов был рассказывать русскому народу правду. Патриотические журналисты, которых вольнодумцы и за людей не считали, захватили все посты. Кто мог предположить в интеллигентном Прокрустове (депутат Государственной думы, окончил Оксфорд, тоже из Камберленд-колледжа) такую звериную жестокость? С каким жестоким сладострастием глумился Прокрустов над уехавшим поэтом Зыкиным!

— Что, брат Зыкин? Помогли тебе проклятые ляхи?

И едко смеялся Прокрустов над беглым интеллигентом: Родина отвергла, а Запад не принял!

Вот оно, горе интеллектуала! Украинские политологи, вхожие в западные редакции, не давали спуску российским беглецам:

— Проверим: искренне ли раскаялся? На коленях стоял? Шо-то я не бачив, як вин на коленях стоит перед ненькой Украйной.

В былые годы российские интеллектуалы мечтали попасть в российские телевизионные шоу — популярность возрастала. В первые месяцы выстроилась очередь в гости на киевскую телепрограмму, вел ее советник украинского президента по фамилии Арестович. Русские либералы слушали, как он уничтожает миф о российской культуре, и просились в собеседники.

— На Западе давно не обсуждают, кто победит в этой войне: понятно, что победит Украина, — так говорил Арестович, представительный брюнет средних лет с красивыми карими глазами навыкате, с полными губами и подстриженными баками. Арестович говорил с оттенком юмористическим, делал театральные паузы. Начинал он, как и президент Украины, со сценической карьеры, затем избрал политическую стезю: в сущности, политик — тоже актер. Несколько лет состоял в партии российского евразийства, ездил на националистические конгрессы. Как признавал сам Арестович, от русского витийства он взял главное: идею центрального евразийского пространства как места режиссуры мировых событий: заваришь кашу в Евразии — а растечется сама собой. В концепцию внес коррективы: заменил Россию на Украину. Время такое, что надо быстро решать, к какой партии примкнуть. На разделочную доску брошен большой кусок, желающих участвовать в разделке туши собралось много: Арестович решил, что Россия обречена. Колосс шатался: слишком много украл — если так туго набить защечные мешки и карманы, теряешь равновесие, никакие глиняные ноги не выдержат. На смену России идет другая держава. Нужна серединная земля? Раскройте же глаза — воздвигается новый славянский колосс, степной великан в вышиванке. И разве неожиданно? Неужто Речь Посполитая забыта? Правил уже польский Владислав смутной Москвой, гулял по степям Малороссии Симон Петлюра, кроил карту Бандера. Планы имелись всегда, сегодня пришла пора. Ежедневные выступления актера слушал мир. Томные карие глаза, созданные для крупных планов кинематографа, будоражили воображение.

— История поставила на нас!

Клара Куркулис, добившаяся интервью у интеллектуального кумира Европы, пустила в ход проверенный поворот: раскаялась в том, что говорит по-русски. Зрителям, как всегда, понравилось, но хозяин телепрограммы затмевал искреннюю гостью.

Президента и его первого советника сближало то, что профессиональные люди сцены вибрировали интонациями — и нагнетали напряжение зала; среди путинских пропагандистов артиста такого масштаба не было. Арестович говорил о великой миссии украинской нации — уничтожить Российскую империю; говорил об этом по-русски. Досадный парадокс славянской бойни — чтобы убедить мир в превосходстве украинской нации над русской нацией, приходится говорить по-русски: украинский еще не стал общепринятым языком славянского пространства, но дайте же срок!

Сочинения Достоевского и Толстого жгли, памятники Пушкину валили с постаментов, музей Булгакова закрыли — русская культура отжила свое; что не довершил Бандера и недорезал Петлюра, надлежало сделать сейчас.

— Украина — это карающий меч цивилизации, — влажные полные губы выбрасывали разящие слова, — Украина защищает ценности Европы. Это не война Украины с Россией, это битва цивилизации с варварством.

Президенты западных стран приняли решение, что добьются полной победы Украины; а поскольку победа означала уничтожение России, следовало покончить с Россией. Ни военной промышленности, ни денег, ни оружия на Украине не было, но снабдили всем: ракеты, миллиарды, инструкции, разведка. Слали системы залпового огня «Хаймарс» и танки «Абрамс» (не путать с издательством книг по искусству «Абрамс»), гаубицы «Цезарь» (не путать с салатом цезарь) и ракеты «Джавеллин» (не путать с виски «Легвеллин»), присылали отряды наемников и сотни тысяч снарядов. Сами украинцы сравнивали поставки оружия с американским «лендлизом» времен Второй мировой и язвительно говорили: «Поняли, кацапы, каково это, когда лендлиз идет не вашей стране, а вашему врагу?» А тут и германцы пробудились от восьмидесятилетнего сна; с сорок пятого года спали, точно Рип ван Винкль, даже уже и забыли, как посылали танки «Тигр» и «Пантера» на Донбасс; но воспрянули — и пополнили семью кошачьих. Теперь в донецкие степи послали-таки «Леопардов»! Придет время — добавят и «Ягуаров», и «Рысей»!

Арестович с Кларой Куркулис обсудили казус «лендлиза» в прямом эфире, а водитель Василий красочно описал хозяину эту телепрограмму:

— Вот, значит, он и грит, Арестович этот. Америка, грит, помогала России, пока Гитлер нападал? Та ему грит: помогала! А куда деваться? Помогала, натурально! А этот ей грит: а теперь Америка Украине помогает. И, получается, кто сегодня Гитлер? Хитро повернул! Вот скажи, Андрей Андреич, объясни. Я чувствую, что здесь вранье. А где вранье, понять затрудняюсь.

Варфоламеев засмеялся. Редко смеялся, но, когда хохотал, то от всего сердца: тряслись щеки, борода, плечи и живот.

— Все верно он сказал! — и Варфоламеев хохотал. — Дело знает! Тебя что смущает?

— Вроде правильно грит. Тогда, конечно, нам помогала Америка. Против Гитлера. А теперь им помогает — значит, мы и есть Гитлер.

Варфоламеев, отхохотавшись, вытер покрасневшее лицо носовым платком, громко высморкался и сказал:

— А что, это аргумент. Верно, Вася?

— Так ведь не поспоришь.

— Ну-у-у. Понимаешь, Василий, если бы Америка была Богом, тогда конечно. Аргумент. Бог за нас или против. Но Америка — не Бог.

— Не Бог?

— Да вот, представь себе.

— А то некоторые думают, что Бог.

— Нет, не Бог.

Василий задумался.

— С сорок пятого по две тысячи двадцать второй знаешь сколько дров Бог наломал? Вьетнам, Корея, Панама, Куба, Ирак, Ливия… Не пересчитать. Так что, Василий, Америка просто такая страна. Помогает тем, кому выгодно. Вот и все.

— Америка — страна. И Россия — страна. И каждая делает, что ей выгодно. Так что ли, Андрей Андреич?

Варфоламеев уже думал про другое.

— А людям-то что делать?

Лендлиз был, но вся Советская Россия стояла у станков, и люди работали в три смены. Люди из России не бежали. Из Украины уехало около двадцати миллионов. Вся Украина у станков не стояла — ее роль была в ином: поставлять пушечное мясо.

Россия для Америки пушечным мясом не была. Или была? Вот о чем думал Варфоламеев.

— А еще люди говорят, — заметил Василий, крутя баранку, — оружие уже было готово. Зеля, — так фамильярно называли президента свободной Украины, бывшего артиста Зеленского, — только попросил, а ему сразу и дали. Рот только открыл — и нате, пожалуйста, все готово.

Рассказывали Василию, что в первые минуты вторжения украинский президент воскликнул (ему предложили машину, чтобы скрыться): «Мне не нужно такси! Мне нужны ракеты!»

Сцена была подготовлена в мелочах. Сценарист среднего класса, писал обычно диалоги в сериалах про приключения морпехов, но эта сцена на уровне. Фразу репетировали заранее. Десяток раз актер произносил фразу, искал нужную интонацию: как именно произнести? Гордо? Горестно? Растерянно? Пылко? Пустить слезу — или пусть только угол глаза слегка намокнет? Но в конце концов вышло недурно. Сцена произвела впечатление на весь просвещенный мир.

И шофер Василий тоже оценил:

— А он такой, бледный, но гордый. Не, нормальный мужик, старается. В глазах, значит, слеза, но сам держится. Мне, грит, такси не нужно! Мне бомбы давай!

На всех зрителей подействовало. Крымская война 1855 года не явила такого единодушия — весь западный мир сплотился. На заседании ООН джентльмен (это был лорд Вульфсбери) положил ногу на ногу, поддернул штанину, дабы не помять складку на брюках, скроенных на Севил-роу, и коллеги воззрились на призывную надпись на его голубых носках — «Топчи русню!». Все развеселились. Как это по-английски! Understatement of underwear.

— Такие носки приобрел, — сказал коллегам британский лорд. — Цвет понравился. Голубое с желтым.

Никакого расизма: «русня» — это не нация, пояснил джентльмен, «русня» — это варварское состояние этноса, своего рода плесень. Бывает вирус, бывает инфекция, бывает русня. Русню следует уничтожить, а что будет с континентом Россией, это потом решим.

— Русские бегут, — говорил Арестович влажными губами, — обсуждать победу неинтересно. Интересно обсудить иное: что же делать с Россией?

Украинская сила (то есть немецкие танки, французские гаубицы, американские ракеты, английские самолеты, чешские бронемашины, польские пушки) ломила вперед, напирала на те территории, что когда-то подарили Украине Владимир Ленин, Григорий Маленков, Никита Хрущев, Иосиф Сталин, Борис Ельцин. Советскую власть ненавидели, но ее подарки ценили. Кто-то скажет, что это нелогично. Но история не связана с логикой. На те территории, которые теперь для украинцев были своими, кровными, близкими сердцу, шли германские танки, чтобы вырвать их из алчных русских рук. И прогрессивный мир ликовал: жадный медведь сунул было лапу — забрать свое, а просчитался: это уже совсем не его земля, угодил в ловушку хищник.

— Тормози, — сказал Варфоламеев, — вон указатель: Тула уже. Давай пельменную искать.

Нашли кафе, которое раньше называлось «Корчма Тараса Бульбы», а сейчас переименовали в «Третий Рим».

За соседним столиком — седая учительница, участвовала в московских демонстрациях «За честные выборы» десять лет назад. Тихая, сосредоточенная.

— Вот, мы приехали толстовские места смотреть, — сказал ей Варфоламеев.

И впрямь, Тула — город Толстого.

— Граф Толстой с ума бы сошел.

— А «Севастопольские рассказы» куда деть?

— Вы из Москвы? Чиновник правительственный?

— Ну-у-у, — сказал Варфоламеев. — Инспектор из счетной палаты. Аудитор. Воруют много. Вот и посылают нас. С проверкой.

— Дорогая машина, — с сомнением сказала учительница.

— Казенная машина, — сказал Варфоламеев. — Чтобы страху на генералов нагнать. Воруют.

— Нужно их остановить, — подтвердила учительница. — Остановить войну. А то ведь позор какой. У меня подругу арестовали. За то, что она против войны.

— А кто же за?

— Россию опозорили, — грустно сказала учительница и заплакала. Она плакала искренне, тяжело, навзрыд.

— Ты не плачь, мама, — сказал веселый Василий. — Мы придем с победою назад.

— Над кем победа? В братьев же стреляем. Мне перед учениками стыдно. Не могу больше врать.

— А братья в нас стреляют, — уточнил Варфоламеев. — Вы не врите ученикам.

— Так мы первые начали! Мы! Мы! — и учительница тяжело плакала.

— Война, — сказал Варфоламеев. — Тут все равно, кто первый.

— Как это — все равно? А право международное? — и она плакала.

Обстрелы Донбасса стали ежедневными, и притча Соломона о спорном ребенке приобрела зловещее подтверждение. В новой притче обе женщины согласились с предложением разрубить младенца. Донецк украинцы считали «своим» городом, однако били из германских гаубиц по тому городу, который желали вернуть, и убивали тех людей, коих желали видеть украинцами. Жителям Донецка запретили под страхом пятилетнего тюремного заключения просить русские паспорта: считали население «своим», приписанным к земле. Стреляли по донецким рынкам, по школам, по общежитиям, по больницам — и разорванные тела дончан именовали «пазл из орков». Но украинцы стреляли «по праву»: это ведь украинская территория, как зафиксировано в документах. А русские стреляли, «не имея на то законных прав», так выходило. Уничтожили город Мариуполь, который считали своим ошибочно, вот если бы Мариуполь приписан был к России, тогда совсем другое дело. Значит, если город «свой», его можно уничтожать, а если «чужой», то оснований стрелять еще больше. Царь Соломон бы удивился: ребенок оказался абсолютно никому не нужен.

Собственно говоря, чьи это земли, не знал вообще никто, кроме международного права. Специалисты по международному праву считали, что право нарушено. Но какое же «международное право» во время войны?

— Международное право нарушили, — скорбно сказала учительница. — И врут все время.

— Вы учительница, знать должны, — сказал Варфоламеев. — Никакое международное право не вечно. Это как носки. Поносил и выбросил. Право и закон всякий раз пишут заново, после заключения мира. Версальский мир отличался от Брестского, а Брестский мир — от Тильзитского, а Тильзитский мир — от Вестфальского. Какому именно праву надо сейчас следовать? Если Конституцию России четыре раза переписали, так почему международное право — нельзя?

— Разве четыре раза Конституцию меняли?

— Четыре. И еще вот что. Я — аудитор, мне знать положено. Когда в одном месте цифру замажешь, подлог в другой документ переползет. Вот половую принадлежность отменили в Европе. Нет больше ни мужчин, ни женщин. Пол номер один, пол номер два и пол номер три — средний. Я не против. Но это вроде как нарушение конвенций. Нарушили базовые права семьи. Это серьезней, чем права суверенной Украины. Что такое Украина? Так, один раз высморкаться. А весь мир делится на мужчин и женщин. Если тут границы нарушены, значит — везде можно.

— Мне подумать надо, — сказала учительница.

— С классом обсудите.

И опять Варфоламеев ехал по шоссе, по которому тянулись батальоны, шедшие умирать на юг. Давно позади осталась Тула, далеко впереди был южный город Воронеж. Центр прекрасен, а окраины — как везде. Тянулись низкие блочные застройки, бетонные заборы, чахлые поля. И военные грузовики не кончались. Длинная, глухая, златоглавая, тяжелая Россия пришла в движение и шла, шла, шла в направлении украинских степей, а навстречу России двигалась западная сила — оружие и деньги, отданные в руки степной вольнице. Наследники Петлюры, провозгласившие себя острием западной цивилизации, мчались по донецким степям на германских танках; но разве не в этом и состоял план Барбароссы? Ясно было, что под таким напором путинская орда не устоит.

Говорили, бои скоро переместятся к Ростову и Белгороду, а там и Воронеж недалеко. Что, страшно, москали? Страшно тебе, Путин? Низкорослого президента России, человека с монгольским лицом, боялись решительно все, но в приличном обществе полагалось говорить, что боится именно он, президент России.

Пропагандист Арестович уверял своих слушателей, что с Путиным перманентная истерика, правозащитница Терминзабухова именовала Путина «бункерный дед», подразумевая, что трус отсиживается в бункере, тогда как лидеры свободного мира, как правило, идут в атаку в полный рост. Активист украинского сопротивления, акварелист Клапан, обычно употреблял грубое выражение «дед зассал».

Министры и финансисты, торговцы оружием и председатели фармацевтических концернов, наркобароны и портфельные инвесторы, защитники окружающей среды и девелоперы, эту среду уничтожающие, — все деловые люди прогрессивного человечества, все демократы, все деловые партнеры цивилизации — договорились считать именно этого маленького человека причиной всех бед мира. С жестоким русским узурпатором сводили счеты за перегретые цены на недвижимость и за проигранную войну в Афганистане, за запрещенные аборты и волатильные цены на золото. Это все он, он! Те деятели, которые давали Украине миллиарды долларов, которые слали снаряды и мины, все они живо интересовались, что делать потом с этой страной, вытянувшейся до Тихого океана. Очистим от нечисти, дезинфицируем, а потом? Что с русскими делать? Кто их теперь защитит?

— Знаешь, Андрей Андреич, а учительница права, — сказал шофер Василий. — Измучил ты враньем русских людей. Врешь всем без конца. Довел уже до дурдома. Вот у меня соседка есть, Елизавета. Одинокая женщина. Добрая. Когда молочка мне занесет, когда пирог спечет. Тяжко ей живется.

— Без мужа? Тогда плохо. Только я тут ни при чем.

— Говорю же, одна совсем. Вы бы лучше русским беднякам помогали, раз уж вы своих в беде не бросали. Извини, если правда неприятна. Но мне лично Елизавету жалко.

— Ты, Василий, лучше подумай, что с твоей Елизаветой сделают, когда Россию разорвут.

— А собираются?

— Когда разделят Россию на части, — спросил Варфоламеев, — Тулу кому отдадут? Графу Толстому?

И они ехали дальше.

То, о чем мечтал Бжезинский, то, что в запальчивости пожелала просвещенному миру Тэтчер, постепенно обретало реальность. И Варфоламеев знал, что остановить это уже никто не сможет. Это понимали все.

— Погоним варваров до Кремля и в Кремле устроим совет: что с кацапьем делать. Биомасса. Выродки. Они все виноваты, что Путина выбрали! — говорил литератор Юдковский.

— Следующее правительство России будет избираться в Киеве, — говорил еврейский эмигрант Клапан на митинге в Киеве; он прилетел в родной город из Европы и шел на митинг с плакатом: «Где германские гаубицы? Где британские ракеты? Где французские легионеры? Мне стыдно за свободный мир!»

А Клара Куркулис, выступая на том же митинге, заявила, что ей стыдно говорить по-русски. Речь приняли отлично, лишь два обстоятельства омрачали торжество. То, что речь против русского языка произнесена по-русски, заботило не особенно: в конце концов, сам Арестович говорит по-русски. Но было нечто более неприятное: из зала дружелюбно подмигнул акварелист Феликс Клапан, и настроение оратора испортилось. Стеклянные внимательные глаза Клапана разглядывали Клару Куркулис, как захваченную территорию, как освобожденный украинцами Херсон, где говорящих по-русски привязывали к столбам и спускали с виновных штаны. И женщина вспомнила, как с нее спускали штаны в гостинице, вспомнила подробности, которые наверняка сейчас вспоминал и Феликс Клапан.

— Русский язык — это оружие варваров, — сказала Клара Куркулис в завершение, — и скоро я от русского языка избавлюсь.

Зал аплодировал, Феликс поощрительно улыбался Кларе.

Так было в Штутгарте, так же было в Оксфорде, так было и в Париже, и в Тель-Авиве.

— Русские виноваты чуть больше, чем все, — остроумно выразился политолог Джабраилов, выступая в Тель-Авиве. И зал аплодировал.

Василий мчал быстро, к ужину хотели доехать до Воронежа, а ночевать в Богучаре.

Варфоламеев спросил у своего шофера:

— Василий, ты чувствуешь себя виноватым?

— Это в чем?

— Ну-у-у, ты за Путина голосовал?

— Нет, Андрей Андреич. Не голосовал.

— За кого голосовал?

— Ни за кого. Выборы — выходной день. Спал.

— А Крым чей?

— Зарплаты вы мне мало даете. Как я в Крым поеду? Значит, не мой.

Варфоламеев ехал вдоль колонн смолян и вятичей, вдоль длинной вереницы чеченских машин, и смуглые бородачи в папахах салютовали чиновнику оружием. Номер у машины был таков, что военные понимали: надо приветствовать.

— На Украине увидимся! — кричали из грузовиков. — На нашей земле!

С какой стати чеченцы считали земли Украины своими, непонятно. Впрочем, когда гражданская война, кто разберется. Сто лет назад в тех же землях Украины было тоже нехорошо. Страшен был год 1922-й от Рождества Христова, скверный это был год в России. За год до того гулял по Малороссии гетман Петлюра, резали жидов, состоялся бесславный поход Тухачевского на Польшу, поднялся Антоновский мятеж на Тамбовщине. И все и везде закончилось разгромом. Гнили в польских лагерях Тухоль и Стшалково красноармейцы, потравили газами своих же мужичков в тамбовских лесах, в Ленина стреляли и тяжело ранили, внутрипартийные чистки уже начались. Плохой был 1922 год.

Сто лет прошло, и забылся 1922 год. Год 2022-й был его страшней.

Славяне снова убивали друг друга десятками тысяч, как и сто лет назад, во время Гражданской войны, но тогда у людей были идеи: равенство, братство, социализм. За идеи и убивали. В 2022 году никаких идей не было. Солдатам выдумывали лозунги, доводили до исступления берсерков — и убивали. Убийство стало рабочим состоянием общества. А что будет, когда перестанут убивать, никто уже не знал. Когда Варфоламеев думал, что он будет говорить русским или украинцам после того, как подпишут мир, он понимал, что сказать нечего.

Впереди не было смысла ни в чем, кроме расчленения России. Это был единственный обдуманный план, старый план расчленения Руси: ибо как иначе поступить — остается разорвать в клочья преступную страну, отделив нефтяные, угольные и рудные запасы от мест жительства биомассы. Людишек что жалеть? Их уже единожды не включили в приватизацию — что теперь о них думать: места на земле смердам не предусмотрено.

План колонизации России отличался от плана колонизации Африки тем, что в начале требовалось приватизировать народное достояние (землю и ее ресурсы), а уже потом взять это, приватизированное, и отобрать у провинившихся российских сатрапов их собственность. Российскую конституцию переписали в 1993 году — отменив основные положения и статьи конституции ленинской, сталинской и брежневской. Отныне правило собственности на ресурсы звучало так: «Земля и ее недра могут быть частной и корпоративной собственностью». Так узаконили деление некогда общей территории, создали класс олигархата. Вот с ним, с искусственно созданным классом олигархата, вступил в бой цивилизованный демократический Запад.

Получалось так, что нефть, алюминий и газ, алмазы и углероды, руду и аммиак отбирали не у населения (что можно было бы счесть геноцидом), но у олигархата, у преступной воровской верхушки российского общества — а у этой мафии ведь можно забрать? Милое дело — покарать аппарат КГБ! Это ведь питомцы КГБ, не так ли? Надо наказать! Иное дело, что с этими самыми русскими олигархами всего пару лет назад западные воротилы дружили. Ну, мало ли. Дружили и дружили, допустим, в гольф играли, так и что с того? Это был изящный миттельшпиль: сформировать из бесклассового советского общества российский олигархат, дать былым фарцовщикам и детям партработников отмашку на грабеж — вручить им ярлык на княжение от западного хана, выдать разрешение от имени мировой цивилизации на разграбление имущества собственного народа. Валяйте, кромсайте конституцию: в будущее возьмут не всех! О, как возрадовались в те годы сердца аппаратчиков. И радостные, обласканные новой властью салютовали шампанским: думали, вот их-то как раз взяли в демократическое завтра! Наивным нуворишам милостиво улыбались: проходите, гости дорогие, здесь вот порожек, не оступитесь; это вот живопись такая абстрактная, модно собирать. А это у нас гостиная. Присаживайтесь на диван, у вас штаны, надеюсь, чистые? Ну, пришлось потерпеть: цивилизованные господа принимали нуворишей во дворцах и даже строили для них яхты, такие же, как себе. И русские олигархи пыжились, надували щеки: они свой народ потоптали конями в угоду ханам, а то, что сами будут следующими под копытами — ну кто же знал? Коммунистическая партия давала номенклатуре дачу лишь на время службы, вот и западная цивилизация выдала недра России олигархам лишь во временное пользование. То была середина игры, миттельшпиль. А наивным ворюгам уж мерещилось — попали в эндшпиль! Нет, это было так, разминка — антракт в буфете. Зато потом — размен фигур, блестящий натиск, эндшпиль! Одним ударом доверчивых ворюг лишили всего: яхт, дворцов и гольф-клубов. Но шут с ними, с яхтами, и черт с ними, с виллами, главное ведь не в дорогих бирюльках, главное — в сущности собственности: олигархат разом лишили ресурсов проклятой России. Вот из-за чего шла игра: из-за недр бесхозной страны-континента. Вот что стояло на кону, а наивные нувориши полагали, что главное — это коллекция авангарда и завтрак у Тиффани. Игра растянулась на тридцать лет, подманивали, покупали, поощряли, дразнили; впрочем, и Веллингтон не сразу сумел затравить корсиканца. Задача у игрока была деликатная: следовало нефть и газ изъять у подлых олигархов Абрамовича и Дерипаски (что, само по себе, справедливо), но при изъятии собственности скрыть факт, что краденое принадлежит народу суверенного государства, — этот факт следовало обойти. Не упоминать вовсе. Ворованное прежде являлось собственностью русского народа — и просто так отнять у народа ресурсы его земли в прежние времена было невозможно. А теперь факт былой принадлежности был уже неважен: отбираем-то у негодяев-злодеев. В этом таится красота комбинации: эндшпиль выстраивался блестяще. Разумеется, отобрав у воров награбленное, никто не собирался вернуть собственность потерпевшему. В намерения прогрессивного человечества не входило огорошить радостной новостью бабку из Воронежа: мол, возрадуйся, бабка Елизавета! Обокрали тебя, доверчивую, но белые сагибы вернут тебе украденное! К тебе вернулись права на дивиденды от торговли аммиаком!

Нет, безразлична новому порядку судьба некрасивой Елизаветы. Будем реалистами: бабка в Воронеже была обречена сразу. Войной на Украине завершился развал Советского Союза и, соответственно, произошел долгожданный дележ ресурсов континента. Со времен колонизации Африки то была самая большая авантюра Западного мира.

— Скоро Воронеж, Андрей Андреич.

В темноте всех красот не рассмотреть. Но герб с двуглавым орлом был освещен, а пригороды Воронежа не изменились за тридцать лет. Герб Империи пожаловали за строительство кораблей, река выходит к Азовскому морю, только где уже те корабли и где та империя. Уверенно можно сказать, что в светлый новый мир Воронеж не зовут. Собственно, этого никто и не скрывал.

— Мы не возьмем вас в новый мир, — ликовал куратор Грищенко, обращаясь к воображаемым русским партнерам, и его желтые панталоны сияли в лучах лампионов киевского ресторана. — Вы — имперцы, а вот в нашей новой империи вам места не будет.

— А каково ваше мнение, имеет русский народ право на существование? — взыскующе спрашивал на своем телешоу украинский пропагандист Арестович у беглого российского поэта Зыкова. И Зыков старался ответить наиболее приятным образом.

— У вас, конечно, есть право русских убивать, — говорил Зыков, сияя.

— Полагаете? — И полные губы улыбались поэту в ответ.

— Время России истекло, она мне более не интересна, — и поэт отряхивал прах России с полных рук своих. — В новый мир она не войдет. России не будет. Ее вытрут с карты, как грязное пятно.

Въехали в город. Варфоламеев предложил Василию пообедать.

— Спасибо, хозяин, — сказал Василий. — Уважил шофера! Я думал, скажешь: хватит с тебя, Василий, и тульских пряников. Чего закажешь? Я лично пельменей возьму. Милое дело.

Они съели по две тарелки пельменей, Варфоламеев запил пивом.

— Вот, подойди к нам, милый человек, — словоохотливый шофер подозвал посетителя пельменной, — расскажи нам, москвичам, что в воронежских землях творится.

— Не стану я с вами говорить, — сказал хмурый посетитель, — вы на заграничной тачке приехали. Номера, небось, правительственные. И стоит, небось, мильон. Ты — холуй, а хозяин твой — барин, держиморда.

— Точно! Иномарка! — подтвердил веселый Василий. — Владелец — зверюга. А мы — шоферы-сменщики. Перегоняем хозяйскую тачку. Шеф решил этот поганый мерседес вернуть фрицам. Пусть подавятся. Верно говорю, Андрюха?

— Ну-у-у, — подтвердил Варфоламеев. — Мы этот вагон тротилом набьем и к фрицам с горки спустим.

— Дело, — сказал посетитель, — а то обидно выходит русскому человеку.

Поговорили о фрицах и о московском ворье. Потом опять погнали.

Нагнали танковую колонну, автомобиль пошел вровень с головным танком, танкист сидел на откинутом люке башни; курил. Потом обогнали колонну, нагнали джип, шедший впереди. Варфоламеев махнул водителю рукой.

— Даешь Берлин! — крикнул водитель весело.

— Даешь цивилизацию! — крикнул в ответ Варфоламеев.

Водитель ругнулся и показал средний палец.

— Вот, все говорят: цивилизация, — рассуждал между тем водитель Василий. — Раньше я про эту «лизацию» мало слышал. Правда, мы бедно жили, лизать было нечего.

Марк Рихтер на общий праздник не пошел.

Родной город ошеломил; рассказывают, что при виде Медузы Горгоны человек цепенеет и не может двинуться. Так случилось и с Рихтером. После долгого снежного пути, оказавшись на площади Белорусского вокзала, он вгляделся в Москву и оцепенел.

Он помнил район хорошо: сразу за площадью проходила большая магистраль, за ней россыпь улочек, причем все три улицы называются «Тверская-Ямская», только под разными номерами; а если пойти в противоположную сторону и магистраль не пересекать, то дворами выйдешь к Пресне. Район Красная Пресня, некогда пролетарский район, место баррикадных боев 1905 года, своего рода Сент-Антуанское предместье Москвы, век спустя стал кварталом мелких лавок и мелких лавочников; но за годы перестройки лавки снесли и возвели массивные особняки с каменными балясинами. Как и прежде, Россия обладала тем же магическим свойством: она была некрасива и проста, но смотрящий ей в глаза застывал обездвиженный, подавленный равнодушным величием.

Идти он никуда не хотел — ни в сторону Пресни, ни к Тверским улицам; застыл и не мог двинуться.

Стоял посреди площади, смотрел, как снег идет. Сыпало не сверху, а сбоку, сразу с трех сторон: ветер рвался из-за здания вокзала, затем менял направление, прятался в ангарах и за бетонными пакгаузами, высвистывал из укрытия и с новой силой швырял порошу на площадь. Свистело сразу отовсюду, закручивало порошу в клубок. Не метель, не буран: просто сыпет со всех сторон и заваливает площадь снегом. И холодно; но так уж в моем городе всегда, подумал он. Прежде, живя в России, он приговаривал: зима — проверка на патриотизм. Девять месяцев зима — как такое вытерпеть мыслящему индивиду? Он и уехал от зимы, совсем не от власти — уехал от зимы и от вертлявой интеллигенции. Эти вещи в России волшебным образом связаны: чем холоднее зима, тем угодливей интеллигенция. Говорят, сейчас интеллигенты разъехались. Но холод остался.

Он понял, что его в этом городе убьют; все стало просто и ясно: здесь родился, здесь и убьют. Пришло спокойное знание: ничего особенного не произошло — понял, что будет так, и решил, что так правильно. Лет ему немало, горевать не о чем.

Как правило, люди умственные переживают, что не успели при жизни воплотить задуманное, но Рихтер давно уже говорил, что к творчеству равнодушен, убеждений у него нет и воплощать ему нечего — вот есть дети, другого воплощения не требуется. Слово «убеждения» сейчас, во время войны, звучало как ругательство: за «убеждения» люди убивали чужих и своих детей. А ведь кроме детей, иного воплощения у человека нет. Это и есть «образ и подобие». Человек сделан по образу и подобию своих детей. Теперь, когда детей оставил, о чем жалеть?

А город этот создан для того, чтобы тут умирать.

Ледяной поход и должен закончиться смертью, так в России принято. В России так устроено: люди долго бредут незнамо куда, спрашивают друг друга, долго ли осталось идти, потом собирают силы, бредут дальше, а в конце пути умирают. Ведь не случайно его дорога в Москву вышла снежной и долгой. Так вот шла Добровольческая армия через Россию, мерзла, редела, проиграла все бои красным, потом армия шла обратно, уже разбитая — шла армия и замерзала; оно того стоило? Про это даже стихи написаны. «Был целый мир — и нет его. Вдруг ни похода Ледяного, ни капитана Иванова, ну абсолютно ничего». Он подумал, что друзей в Москве у него не осталось: большинство уехало, и, наверное, многие умерли.

Дома вокруг вокзала светились привычным медовым светом московских окон, истребить это нельзя. Там, за окнами, жили люди, которых во всем цивилизованном мире называли агрессорами и рабами, а эти люди просто жили как умели и вечером пили чай. Бабушки накладывали внукам в блюдце варенье и не подозревали, что мир их ненавидит. Про них говорили, что им требуется восстать, сложить на Красной Пресне новую баррикаду и швыряться камнями, но никто не хотел строить баррикады — хотели выжить. Началась война с Украиной: глупый агрессор попал в капкан, на Россию двинулись, как в прежние времена — сразу двунадесять языков. Война, произвол, санкции, отмена русской культуры — но московские окна сияли так, словно не было войны и не было отчаяния города. Никуда не делись кухни, и оранжевые абажуры так же нависали над столиками с чайными чашками, светились медовыми нимбами в снежной ночи. Просто Рихтер не знал людей, которые сегодня там, за медовыми окнами, пьют чай. И уже никогда не узнает. Площадь Белорусского вокзала под снегом, власть, начавшая войну, мстящая Украина, радостный Запад, немецкие танки в Донбассе, таджики-дворники с лопатами на московской площади и патрули. Вот и все, что мне пришлось увидеть напоследок, так подумал ученый-расстрига. Осталась московская пороша. Брат остался. Надо найти. А то, что надежды нет ни в начале пути, ни в его конце — так ли уж важно. Важнее — дорога. Падать легче, чем идти.

Властей он не боялся вовсе; его брата арестовали, и любой столичный интеллигент на месте Рихтера опасался бы за собственную свободу; но сам он к путинской власти отвращения не испытывал и беды от властей не ждал. Разве в Москве бывала иная власть? По снежной площади прохаживался военный патруль, выгуливали здоровенную овчарку. Солдаты в тулупах, перетянутых ремнями, и при оружии, впрочем, и парижские ажаны нынче ходят по трое и с автоматами. В Оксфорде много говорили о том, что на улицах Москвы патрули проверяют документы, набрасываются и крутят прохожим руки; ничего похожего Рихтер не увидел, рук никому не крутили. Брюссельский чиновник Рамбуйе сообщил, что московские власти ожидают выступлений народа, боятся похода на Кремль и репрессии стали делом привычным: чуть кто выйдет с антивоенным плакатом, смельчака бьют палками. Рамбуйе, с присущей брюссельским чиновникам медлительной настойчивостью, сообщил, что все цивилизованные люди планеты рассчитывают на гражданскую войну в России — и на диверсификацию режима. Чиновник Европарламента так и сказал — «диверсификация», то есть распад страны. И, конечно же, думал Рихтер, активистов они наберут достаточно. В такое время толкнуть к бунту легко. Но смельчаков с антивоенными плакатами в обозримом пространстве не случилось. Проехала пара конных полицейских на каурых лошадях; лошади фыркали, и Рихтер впервые понял, что германское слово Pferd попросту передает фырк лошади. Верховые были в тяжких зимних бурках с башлыками и при саблях; может быть, как раз те самые казачьи части, коими стращают обывателей в Европе. Дескать, ввели в Москву казачий эскадрон, а то и три эскадрона сразу — ждут гражданскую войну, готовятся к уличным боям. Он проводил верховых взглядом; лошади медленно шли, высоко поднимая копыта в рыхлом снегу. Смерть должна была прийти естественно и неотвратимо — как снег идет; закрутит и заметет. Придет смерть не от властей и произвола, не от башен Кремля — смерть проста, как фырканье лошади.

Если бы Рихтер поделился своими мыслями с кем-нибудь, допустим, с неким русским патриотом, тот бы счел его возвращение на родину поступком героическим и сказал бы, что Рихтер отважен, раз вернулся, что он выполняет свой долг. Но ни геройства, ни чувства исполненного долга здесь не было. Вышло как вышло, только и всего.

Все, что происходило с ним с момента расставания с Марией, происходило как бы само собой — все случалось просто, вне его воли, помимо его решения. Он, по случайному стечению обстоятельств, оказался в одном поезде с пестрой компанией европейских путешественников; из попутчиков он прежде знал лишь итальянского профессора Бруно. Но вот почти два месяца прожили в одном вагоне рядом. Засыпали и просыпались вместе, как одна семья. Но это было случайное семейство. Они почти ни о чем не говорили, обменивались случайными словами — но так и бывает в семьях, когда все слова давно сказаны. Он случайно встретил украинских боевиков; он просто взял на руки цыганскую девочку, потому что давно не держал в руках ребенка и хотел почувствовать тощее детское тельце, и вот цыганка осталась с ним. Поступал он машинально — такое же машинальное решение, как и сама поездка в Москву. Он против воли оказался в компании немецкого социалиста, Кристоф теперь не отходил от него ни на шаг.

— Я теперь за тобой приглядывать буду, — говорил ему Кристоф, — я тебя не оставлю! — и Марк Рихтер не отказывался, хотя постоянное присутствие зубастого анархиста было утомительно.

Случайно получилось так, что он не поехал на званый ужин, куда отправились его попутчики.

— Ты, конечно, с нами, — сказала очаровательная Жанна, — будут нужные тебе люди. Ну, что встал, как истукан? Бежим, холодно!

— Ах, вы должны поехать, Марк Кириллович! — воскликнула Соня Куркулис, кутаясь в коротенькую шубку, едва прикрывавшую хрупкую девушку от снежного вихря. — Вы непременно обязаны! Лучшие люди России соберутся. И к тому же я вас познакомлю с одной из самых влиятельных персон в «Эмнести Интернешнл». Эта американка — совесть мира!

— Неужели? — спросил Рихтер. — Отрадно слышать, что в нашем мире осталась совесть.

— Едем все вместе, — утвердил Алистер Балтимор, взглядом отделив Рихтера от социалиста Кристофа и польской монахини. Понятие «все» не включало плебеев; подлинный британец умеет взглядом провести границу между резервацией дикарей и пространством белого человека.

Монахиня и социалист отошли в сторону — взгляд англичанина их отодвинул. Полячка, забравшая у Рихтера девочку, закрывала ребенка от снега. Она не католичка, думал Рихтер, и вряд ли имеет отношение к религии вообще; но женщина хорошая.

— Цыган тоже не зовем? — спросил Рихтер.

— Каких цыган?

— Да вот, затесалась в наши ряды цыганочка. Найдется в богатом доме детское питание? И водку для социалиста надо бы найти. Кстати, там молельни нет?

Алистер Балтимор пожал плечами и повернулся спиной.

— Так тебя ждать? — Жанна спросила.

Рихтер покачал головой.

— Ты с ними? — спросил его Кристоф. Веселая компания двинулась прочь от вокзала, шумно обсуждая прошедшее путешествие: тревоги развеялись, едва стало понятно, что вечер пройдет отменно. Рихтер не ответил немцу, и обиженный Кристоф поднял воротник, широкими шагами отошел в сторону, он решил, что Рихтер уходит вместе с остальными. — Давай, веселись. Вас, богатеньких, сейчас лимузины подхватят.

«Иди, иди, — цедил Кристоф сквозь гнилые зубы, — тебе с буржуями по пути. Иди, профессор, они тебя продадут и угробят».

— Ну и поездка! — донесся голос Бруно Пировалли.

— Путешествие на край ночи, — это мсье Рамбуйе сказал.

— Комичная сцена с цыганами, — говорила Жанна. — А русские военные весьма колоритны.

Европейцы смеялись, и снежный вихрь нес смех по площади, впутал смех в свист ветра. Группа веселых людей двигалась сквозь порошу, европейцы готовились к вечеринке, предвкушали встречи, до Рихтера долетали всплески восторгов, чудные фамилии столичных знакомых: Терминзабухова, Кучеящеров, Расторгуев, Фокин, Зыков — судя по всему, то были люди значительные и остроумные, но видеть этих людей ему не хотелось. Много лет назад он уехал из Москвы, чтобы не видеть таких людей.

Рихтер остался один; точнее, ему показалось, что монахиня с социалистом ушли тоже, но второсортные европейцы лишь укрылись под порталом входа в вокзальное здание, прятались от ветра. Полячке и немцу только что дали понять, что их присутствие неуместно, «евросоюз» распался, они и к Рихтеру приближаться не смели.

— У вас планы какие? Куда пойдете? — окликнул их Рихтер.

— Найду приют в костеле Святой Марии, на Красной Пресне. Настоятель — святой человек.

— Какая вам разница, — мрачно сказал Кристоф, — найду чем заняться.

— А у вас есть куда идти? — спросила монахиня.

— Надо позвонить. Прежде на улицах стояли будки с телефонами. Не вижу ни одной.

Кристоф протянул ему свой мобильный телефон. Старая модель, с трещиной поперек стекла.

— Ты долго не говори. Деньги на карточке считаные.

Позвонил адвокату. Адвокат Басистов успел уже угоститься шампанским на празднике у Инессы Терминзабуховой, но голос его звучал профессионально: сухо и деловито.

— Ждем вас здесь. Ах так. Напрасно. Ну что ж.

— Настроения нет.

— Понимаю. Переживания. Есть где остановиться?

— Негде.

— Так и предполагал. Поезжайте на квартиру брата, адрес подсказать?

— Знаю адрес.

— У соседки, — адвокат продиктовал имя и отчество, — имеются ключи. Оставлены для вас. Квартиру не опечатали, постановления на арест имущества не было. Поселитесь там.

— Что с братом?

— Дело притормозили в прокуратуре.

— Есть надежда?

— Тружусь не покладая рук.

Адвокат Басистов, брюнет, выбритый так, что на щеках и подбородке оставалась лишь легкая синеватая тень, был одет в тот вечер в широкий пиджак нарочито свободного покроя, как это принято носить в Милане, в розовую рубаху в мелкую клетку и зеленую бабочку в горошек. Вечер проходил легко, по-домашнему. Басистов сидел меж двумя чрезвычайно пикантными женщинами, обращаясь попеременно то к той, то к другой, описывал лиможский фаянс, приобретенный им для подмосковной дачи. Одно дело отыскать и купить сокровище, но каково же доставить произведение искусства в осажденную столицу! Предметы роскоши европейские санкции уже запрещали возить в Москву — мол, пусть знают сатрапы, что Европа не для того создавала шедевры, чтобы нувориши сомнительного происхождения ими пользовались! Так Европа наказывала олигархов, коих сама усердно создавала тридцать лет подряд. Имитируя (и весьма талантливо) интонации таможенников, адвокат Басистов поведал дамам о злоключениях лиможского фарфора. Вообразите: из Антверпена, где проходил аукцион, фаянсовые блюда везли в Ереван и уже оттуда в Москву. Дамы менялись в лице, слушая охотничьи рассказы адвоката.

— Днем и ночью, — сурово сказал Басистов в телефон, — я держу руку на пульсе.

И Басистов потрогал пульс дамы, сидящей рядом. Адвокат был счастливо и выгодно женат на дочери олигарха, находящегося сейчас под санкциями и терявшего капиталы в европейских вкладах ежесекундно; запасы супружеской верности Басистова были велики, но не безграничны.

— Делаем все возможное.

— Спасибо вам, — ответил Рихтер.

— Спасибо скажете, когда увидите брата на свободе.

Рихтер вернул телефон Кристофу и сказал:

— Вы можете пойти со мной. Есть большая квартира, три комнаты. Поместимся.

Он вспомнил, что Каштанов уложил его спать в своей маленькой комнате в общежитии.

— Уговаривать меня не надо, — сказал Кристоф. — Где положат, там и сплю. И спасибо не говорю.

— Меня не ждут в костеле, — сказала монахиня. — И, если честно, настоятеля не знаю. Я вам солгала, это грех. Можно мне идти вместе с вами?

Кристоф, человек бесцеремонный и неопрятный, и сомнительная монашка не нравились Рихтеру. Ему была неприятна женщина, притворившаяся монахиней; к тому же ребенка польская гражданка держала неумело, могла уронить. Звать их с собой Рихтеру не хотелось. Однако он подумал — такая мысль свойственна грешным людям, решившим отныне поступать правильно, — что искать солидарности с народом и в то же время оттолкнуть людей по той причине, что у них дурно пахнет изо рта — недостойно. Быть недостойным гостеприимства Каштанова ему не хотелось. Стыдно было все время, но, когда он вспоминал спокойное лицо Каштанова, становилось нестерпимо стыдно. И седой мужчина подумал: Каштанов бы так не поступил.

— Можно с вами? Возьмете, правда?

Рихтер не ответил, пошел вперед — идти три квартала, недалеко. Вещей у них было мало. Рихтер забрал у полячки рюкзак, чтобы той было легче нести девочку. Красный дом нашел легко.

— Теперь в Москве двери железные, с кодовыми замками, а код я не знаю, — сказал Рихтер. — Подождем какого-нибудь жильца. Спросим.

Кристоф рванул парадную дверь на себя, сломал замок.

— Качество так себе, — сообщил немец Кристоф, — китайский замок, думаю.

Вошли в темный подъезд, поднялись по лестнице.

Старуха Прыщова отдала ключи от квартиры.

Долго разглядывала Марка Рихтера и его спутников.

— Табор целый привел. Это кто ж такие нерусские? Что, с вокзала? Цыгане что ли?

— С вокзала, — подтвердил Рихтер. — И цыгане.

— То-то смотрю, ты на брата не похож, — сказала она, — Ромка-то — он евреистый еврей. А у тебя вид какой-то не евреистый. Цыган, значит. По Ромке сразу видно, что жидочек. Хотя и свой, московский. Ты ему точно брат?

— Точно.

— Ну, где еврей, там и цыгане. Мы, русские, всех примем. Грузинов случайно не привел? Чеченцев каких?

— Нет, чеченцев не привел.

— А верно говорят, что Ромку твоего расстреляли?

— Что вы такое говорите, Алевтина… — отчество он забыл.

— Алевтина Трофимовна меня зовут, — благосклонно сказала Прыщова, — но ты можешь меня Алевтиной звать. Мы с тобой ровесники. Мне аккурат восемьдесят стукнуло. Как с куста.

— Поздравляю вас, Алевтина.

— Во дворе рассказывали. Вывели, значит, твоего Ромку в подвал. Тащат, а он упирается, кричит. Ну, жить-то всякому хочется. Я его за это не осуждаю. Покричать надо.

Марк Рихтер слушал старуху Прыщову — и дикими казались ее слова.

— Но мне адвокат сказал…

— Ага. Верь им больше, адвокатам. Вот у меня чуть квартиру не оттягал один такой шустрый. Какие адвокаты. Приговор там, как положено, зачитали. Он им в ножки — не помогло. Шлепнули.

— Как — шлепнули?

— Ну как. Что, русский язык забыл? В расход, стало быть, пустили. В штаб к Духонину.

Прыщова сама времен Гражданской войны не застала, но покойный муж ее, сотрудник НКВД, был постарше и успел поработать с врагами пролетариата.

— За что Романа расстреливать?

— Изменник Родины. Таких, сам знаешь, к стенке ставят.

— Не изменял он Родине.

— Ну, там найдут за что расстрелять. Время военное. А отпустят — я даже рада. Хоть еврей, но симпатичный. А ты, значит, из Лондона приехал. И с табором.

— Получается, так.

— Ключи не теряй. Живи тихо. Водку пьешь?

— Вот Кристоф пьет.

— Ну и имечко, — сказала Алевтина Трофимовна Прыщова. — Черт нерусский. Ворует?

— Не ворует он. А Малгожата — монахиня.

— То-то вижу, что монашка. С ребеночком. Теперь монашки такие. От попа нагуляла?

— От цыгана.

— Все с ума посходили. Жиды, хохлы, цыгане. И попы туда же. Ладно, живите. Если что, полицию позову. За холку и в торбу.

— Спасибо вам, Алевтина Трофимовна, за заботу.

Они вошли в квартиру, где жил брат, а прежде — жили их родители.

Это был его отчий дом.

Они вошли в общую комнату, заставленную книжными шкафами; других ценностей в доме Рихтеров не было. Зато книг было много.

— Вот это да, — сказал Кристоф. — Зачем столько книг?

— Знаете, что самое странное? — Марк Рихтер показал на библиотеку. — Все это оказалось ни к чему. А мы думали, что пригодится.

Он прошел к широкому окну, выходившему во внутренний двор, потянул на себя ссохшиеся двойные рамы. Его брат, Роман Кириллович, давно уже жил в квартире один, оконных стекол не мыл, рамы не чистил и, хотя это принято в холодной Москве, на зиму бумагой оконные рамы не заклеивал. Окно широко растворилось, и холодный темный воздух вместе с порошей ворвался в помещение.

— Закрой, — сказал Кристоф, — ты что, проветриваешь? И так не жарко.

Ему хотелось вдохнуть дворового зимнего воздуха. Как в детстве, когда подоконники заметает снегом, а мама приносит чашку горячего молока.

— Закройте, — сказала полячка, — девочку продует.

Он закрыл окно, вернулся к книжным полкам.

— Ты что, все это прочел? — Кристоф никак не мог понять, зачем в доме столько книг.

— Да. Почти все. А те, что не прочел, мне отец пересказал.

Кристоф шел вдоль полок с книгами немецких философов и читал имена на корешках:

— Кант, Гегель, Фихте, Маркс, Шеллинг, Гердер, Дильтей, Фейербах, Ницше, — ты все это читал?

— Да.

— Не верю! — Кристоф оглядел книжные шкафы. — Десять тысяч… — Кристоф прикинул пытливым взглядом социалиста, подсчитывающего прибыль богача, — в каждом томе страниц пятьсот. Получается пять миллионов. Прочел? Ха!

— Задушить газом «Циклон» шесть миллионов евреев можно, ты в это веришь? И легко, кстати, задушили. Ты веришь, что за Тридцатилетнюю войну убили восемь миллионов человек?

— Ну а что тут особенного? И сейчас пачками убивают. Вон, на Украине трупы не считают.

— Значит, представить это ты можешь. Ну так представь, что пять миллионов страниц можно прочесть.

— Не-е-ет… — протянул Кристоф. — Вранье… Тут у вас немцев на полках — больше, чем народу в Германии… Ну и зачем ты все это читал? Тебе чтение помогло?

— Нет, — сказал Рихтер. — Не помогло.

— Аристотель, Платон, Прокл, Вергилий, Плотин, — Кристоф перешел к другой полке, — ты правда все вот это читал? Знаешь, шесть миллионов евреев все-таки убить проще… Не могу представить. И, главное, зачем столько читать? Ну, вот если ты убиваешь евреев — цель понятна.

Польская монахиня встрепенулась, выражая возмущение, но Кристоф отмахнулся.

— Да не дергайся ты, я сам за мир… И евреев не убивал… Подумаешь, какие теперь все гуманисты. Слова лишнего не скажи, — анархист хотел плюнуть на пол, но удержался, сглотнул слюну.

— Когда мой отец был на фронте, он написал письмо своему отцу, то есть моему деду, — ответил Рихтер. — Отец написал, что если он вернется домой живым, то прочтет все книги на свете. И половину зарплаты всегда тратил на книги. Понимаешь, он думал, что если прочесть все книги, то станешь умным, тогда ты все сможешь объяснить и тогда войн больше не будет.

— И стал умным?

— Он стал очень умным. Но умер. Объяснить не успел. А война идет.

— Значит, не помогают книги? — сказал Кристоф и захохотал. Хриплое карканье социалиста в квартире отца, в их фамильном доме, было неприятно Рихтеру.

Он ведь еще ночью храпеть будет, вспомнил Рихтер.

Кристоф сел в единственное кресло, имевшееся в квартире брата; кресло еще дедовское, вольтеровское, старорежимное. Как оно сохранилось, непонятно; сукно протерлось, ножки подламывались. Кристоф бросил свое длинное нескладное тело в кресло, вытянул ноги в кирзовых сапогах военного образца, с хрустом потянулся. Рихтеру неприятно было смотреть: кресло еще хранило тепло деда и отца.

— Встань, — сказал Рихтер, — надо вам комнаты показать. Вы, — сказал он монахине, — ступайте вон в ту комнату. Здесь раньше моя мать жила, когда отец умер. Я уже уехал из этой квартиры, остался брат с семьей. А потом в этой комнате дочка брата жила. Сейчас и жена, и дочка брата — они обе уже давно в Израиле.

— Бегут как тараканы, — каркнул социалист.

— Давно уже уехали. А брат остался. Он сейчас в тюрьме. Так вот, в той комнате вы и располагайтесь.

Рихтер распахнул дверь в узкий пенал; у окна — пыльный стол, тоже завален книгами. Рихтер подошел ближе, рассмотрел — то были книги по русскому авангарду. Видимо, в этой комнате брат занимался современным искусством, работал на заказчиков, не хотел позорить семейную библиотеку — спрятался.

Рихтер прочитал названия книг, прочитал имена авторов, смахнул все на пол, ногой задвинул книги под стол.

— Словом, вот здесь располагайтесь. Не знаю, где постельное белье. Сами ищите. Девочку возьму к себе в большую комнату. Я умею с детьми. А ты, Кристоф, ложись в той маленькой, около кухни. Ты храпишь, знаю. Если будешь рядом, то ребенка разбудишь.

— И еще у меня зубы гнилые, — сказал Кристоф и опять хрипло закаркал. — Не очень красиво, да? Никому не нравится.

— А ты бороду отпусти, зубов будет не видно.

— Там, где я живу, — сказал Кристоф, — борода мешает. Вши заводятся. В окопах живу.

Кристоф снял с полки книгу, приоткрыл и тотчас закрыл; потом проделал то же самое с двумя другими книгами. Вернул все на полку.

— Ну и толку? Везде одни и те же слова. Только в разном порядке. Бу-бу-бу. Но, если ты хотя бы одну четверть этого бу-бу-бу прочел… тогда ответь — зачем это написали?

— Видишь ли, Кристоф, — сказал Рихтер, — на свете много хороших, умных книг. В одних книгах написано, что Бог есть. В других книгах написано, что Бога нет. И те и другие книги — хорошие.

— Почему так?

— А ты поймешь, если я скажу?

— Ты медленно говори, чтобы я понял, — сказал Кристоф с издевкой. — Но старайся не тянуть. Ну, объясни мне, немцу, чем хороша немецкая философия. И почему немецкая философия никому не помогла.

— Мне самому интересно, почему не помогла. Слушаешь внимательно?

— Да, — сказал Кристоф.

Рихтер прошелся вдоль шкафов. С того момента, как он уехал из Оксфорда, он ни с кем не говорил о библиотеках, о философии, об истории; а в этом прежде был смысл его жизни. Сейчас он был у себя дома, среди своих книг. Книги были дедовские, отцовские, братнины.

Он погладил рукой корешки книг. И книги отозвались, затрепетали под рукой. Они были живыми.

— Пойми, — сказал Рихтер, — это не книги, это люди. Они просто решили воплотиться в книги. Они такие же живые, как мы с тобой. И даже еще более живые. Ты идешь мимо полок, трогаешь их, и они начинают говорить. Вот это Платон, дотронься до него. Попробуй.

И монашка встала со стула, подошла, держа ребенка на руках, потрогала корешки книг, подтвердила:

— Живые.

— Здесь греки. И философы, и драматурги. Аристофан, он ведь с самим Сократом спорил. Потрогай эту книгу, ты сам поймешь. — Кристоф трогать книгу не стал, он смотрел на Рихтера странным взглядом. Энтузиазм развлекал, но не убеждал. Рот Кристофа презрительно кривился. — Вот тут римляне. — Рихтер провел рукой по Вергилию и Сенеке, Саллюстию и Апулею. — Дотроньтесь, пожалуйста, — попросил Рихтер монахиню.

Монахиня сочувственно поглядела на Марка Рихтера.

— Вот это Возрождение. Мой дед много собирал. Видите? Чувствуете? Тут и Фичино, и Ринуччини, и Пальмиери, и Валла.

— Ты этот спектакль заканчивай, — сказал Кристоф. — Я задал конкретный вопрос.

— Ты спросил про немецкое Просвещение. Я помню.

Говорить ему было легко. После двух месяцев молчания, после того как он отказался от преподавания, он опять ощутил себя профессором истории. Он был у себя дома. Среди своих друзей. И к нему вернулся его обычный поучительный тон.

— Вот полка с книгами эпохи Просвещения. Мы все живем внутри философии Просвещения. Ты, Кристоф, не случайно остановился именно около полки с великими немцами. Тебя к полке с Просвещением потянуло, хотя ты этих авторов не читал, а потянуло тебя потому, что ты — и все мы — думаем сформулированными тогда понятиями о праве и разуме. Тебе пока все понятно?

— Ты, профессор, не хами, — сказал Кристоф. Он опять развалился в кресле и кирзовые свои сапоги стянул с потных ног, выставил подле себя. Польская монахиня поморщилась.

— Я продолжу, — сказал Рихтер. Он теперь говорил сам с собой, опять превращаясь в историка, быть которым уже отвык. Он ходил по комнате, мерно отмахивая рукой периоды речи, ставя цезуры между принципиальными положениями. — Итак. Когда мы что-то для себя объясняем, то, говоря с самими собой, мы используем понятия философии Просвещения. О вере, о долге, о времени, о народе — мы все думаем по-разному, но все думаем внутри понятий, которые сформулировало Просвещение. Ты спросишь, почему именно Просвещение, а не греческая философия?

— Ничего такого я спрашивать не собирался, — оскалил гнилые зубы Кристоф. — Кристоф встряхнул сапоги, покрутил их в руках, создавая циркуляцию воздуха в голенищах. Комната наполнилась ароматом натруженных ног. — Ты рассказывай. Просвещай.

— Философия Просвещения все еще самая актуальная. Конечно, мировые войны, модернизм и постмодернизм. Константой нашего сознания остается философия Просвещения, упорядочивает мозги. Почему так?

— Да, почему? — поинтересовался Кристоф.

— Философия — это процесс самопознания человека, правильно? В отличие от веры, философия — результат сомнения, а не априорного доверия.

— Не глупее тебя, — ответил ему Кристоф. — Слыхал сто раз. Подвергай все сомнению. У нас сержант это говорил, когда от караульной службы отмазываешься.

— Так ты еще и в армии служил? Где это? В Германии?

— Где надо, там и служил, — грубо сказал Кристоф. — В Афганистан ездил. Думал заработать.

— Сержант твой был стихийным картезианцем. Сомнение — акт самопознания. Но самопознание не может быть непрерывным. Человечество старается объяснить себе свое существование — но процесс самопознания, он поделен на периоды. После бурного периода размышлений люди долго живут по инерции, пользуясь тем, что уже решили.

— Согласен, — Кристоф сказал. — Это легко объяснить. В бак зальешь бензин, и машина едет. Руль крутишь, про бензин не думаешь. Вдруг — бац! бензин заканчивается! Тут только о бензине и думаешь, изволь искать заправочную станцию.

— Тоже сержант сказал?

— Нет, сам придумал.

— В истории европейского самопознания было три больших заправочных станции. Греческая философия. — Рихтер рукой отсек важную веху. — Философия Возрождения. — Снова отсек рукой пятьсот лет. — И философия Просвещения.

Он ходил вдоль книжных шкафов. Он был дома. Среди своих книг.

— Уверен?

— Да.

— Ну, допустим. Только давай уже, сворачивай лекторий.

— Осталось немного. Греческая философия возникла потому, что надо было согласовать устройство общества с силами природы, которые обожествили. Это было оправдание неравенства логическим путем. Философия искала справедливость в несправедливости, доказывала геометрическое уравнение: свобода есть сумма неравенств.

— Сказал непонятно, но красиво.

— Подойди, потрогай Платона. Он придумал эйдос, такой сгусток всех человеческих помыслов. Как ядро Земли с магмой. Эйдос, общий замысел — это благо; благо обязано быть справедливым; значит, если благо — это общая справедливость, то получается, что несправедливость государства встроена в общее благо. Понятно сказал? — Рихтер отсек рукой непонимание слушателей, перешел к новому пункту. — Даже христианство не поколебало конструкцию, наоборот, христианство приспособили к этой модели.

— Попы куда хочешь пролезут, — сказал Кристоф. — Верно говорю, сестра?

Монахиня промолчала. При слове «сестра» Малгожата ссутулилась, вжала голову в плечи, крепче прижала к себе девочку. Но держала ребенка неумело; монахини, которые хоть раз участвовали в обряде крещения, детей держать умеют.

Рихтер пригляделся к ней, помолчал, потом продолжил. Говорил сам для себя, но — как это бывало с ним прежде, в его лучшие дни, — был доволен своей логикой и как бы слушал себя со стороны. Ему нравилось, как он рассуждает.

— Основная забота Платона — как достичь абсолютного блага в земной жизни, то есть сделать жизнь справедливой, если справедливость достигается карательными методами. Это противоречие, согласись, Кристоф. Но однажды возник новый этап самопознания. Возрождение обновило разом и христианство, и греческую философию — обновило тем, что соединило обе концепции в одну. Возрождение — время так называется потому, что возродили античную философию и возродили мораль первого христианства — разом.

— И как оно? Работает?

— Христианство — это религия равенства, а античная философия — это рациональное обоснование неравенства. И вот философы Возрождения — неоплатоники и некоторые схоласты — постарались понять, как это совместить. Понятие «эйдос» осталось, только это уже не единая магма, а как бы неслиянно-нераздельная субстанция, воду с маслом смешали.

— Смешать, но не взбалтывать! — Кристоф хохотал.

— Пришлось выдумать мотор, который сочетает рациональное начало и иррациональную веру. Причем главное — мистическая вера, а убеждают в мистике логическими конструкциями.

— Вроде как машина, которая то на электричестве едет, то на бензине. Есть такие. Переключил — и порядок.

— Машина поехала, хотя с остановками. Остановки объяснить просто: некоторые пользовались одной составляющей эйдоса, а некоторые — другой. Империи развивались по рецепту рационального неравенства, но требовали признания Церкви, которая отвечала за равенство. Ты сам понимаешь, что в названии «Священная Римская империя» заложено противоречие.

— Какое тут противоречие? — Кристофу платоновский диалог надоел, а Рихтер только вошел в привычную роль лектора.

— «Империя» символизирует неравенство, а понятие «Священная» гарантирует равенство. И вот Европу трясло триста лет — концепция Возрождения красивая, но машина остановилась. И империя развалилась.

— Развалилась? — Кристоф зевнул. Страшный рот его пугал больше, чем жерла его душных сапог. — Профессор, ты не объяснил ничего.

— Некоторые историки считают, что имеется конкретная дата, когда мотор сломался. Эйдос отказал. Тысяча четыреста пятьдесят третий год, когда турки взяли Константинополь.

— Мало ли, кто кого резал.

— Тут особый случай. Западное христианство отдало Восточное христианство, то есть Православие, — на избиение султану Мехмету Второму. Византия прислала просителей о помощи на христианский Собор. Но отказали. Решилось все на Ферраро-Флорентийском соборе, в тысяча четыреста сорок пятом году. Вселенский Собор — это вроде Генеральной Ассамблеи ООН — общеевропейский совет. Собрался совет Объединенной Европы и решил, что надо смириться с тем, что Византию уничтожат.

— Ну и что с того?

— Избавились от соперника. Полагали, что христианство станет единым, не будет разделения на Восточное и Западное, власть станет глобальной. Как и сегодня — глобализм нужен. Бог один — и власть должна быть одна. Но вместо общей власти само Западное христианство распалось на сотню протестантских конфессий.

— Я сам лютеранин. Или анабаптист. Не помню точно. — Кристоф не ерничал, он и впрямь не придавал этому значения. — У нас в Нижней Саксонии что ни деревня, то своя религия. В Остфризии эти… как их… англикане, что ли. Нет, менониты! Вот.

— Видишь. Еще и эти. Сегодня социал-демократических партий и то меньше, чем тогда было сект. Лютер, Кальвин, Без, Цвингли, это я только крупных называю. Много конфессий. И каждая кучка людей в своем поселке воспроизводит маленький эйдос — ищет, как угнетение крестьян соединить с верой в равенство. Растащили Священную Римскую империю по бревнышку. Начались религиозные войны. А потом переросло в Тридцатилетнюю войну. И Магдебургская резня, и Варфоломеевская ночь, вообще все против всех. Закончилась философия Ренессанса, закончилась грандиозным предательством на Флорентийском соборе.

— Собор, значит, виноват? — спросил Кристоф. — Не удивлен. То есть ничего нового ты мне не сообщил. На съездах партий обычно врут. А уж сколько в Брюсселе или в ООН брешут…

— Европейская резня, эйдос никого не спас. Только вообрази себе: прежде были Крестовые походы против мусульман. Жестоко, но это христиане избивали нехристей. А потом — двести лет подряд христиане режут христиан! — и это во славу одного и того же Бога. Странно, да?

— А как капиталисты друг друга режут? — Кристоф неожиданно сказал. — Ну, раньше было понятно. Коммунисты на фашистов лезут, социалисты на капиталистов. Законно, я так считаю. Но сегодня капиталисты на капиталистов. Из-за денег. А народу врут, что за демократию.

— Согласен. — Он лучше говорит, чем я, думал Рихтер. — Тридцатилетняя война добила Ренессанс, — он пытался вернуть учительский тон. — И только когда заключили Вестфальский мир в тысяча шестьсот сорок восьмом году — тогда доехали до следующей заправочной станции. Начался… — он запнулся, подбирая слова. Его ученая бравада ушла.

— Философия Просвещения? — подсказал Кристоф. — Я думал, ты до Просвещения не доберешься. Давай, рассказывай.

Рихтеру сделалось неловко оттого, что он, бахвалясь и важно расхаживая вдоль библиотеки, не умеет объяснить важное. Он действительно читал много книг, но сегодня, набравшись отваги на обобщение, неожиданно сник.

— Ты просвещать нас будешь? Или уже нет?

— Просвещение — это просто такое слово, словно все они, — Рихтер указал на немецкие книги, — ходили по деревням и просвещали крестьян.

— Напрасно не ходили по деревням, — сказал Кристоф. — Кроме нас, анархистов, с народом вообще никто не разговаривает.

И Рихтер тоже говорить не мог, растерял слова.

— Все вот это, — он опять указал на полку, — сочинили на пустыре Тридцатилетней войны, когда Европа рассыпалась на национальные государства. В Германии было триста отдельных княжеств.

— Врешь!

— Честное слово. Потом осталось двадцать семь государств. А веры общей уже нет. Разбрелись мужики по сектам. Вот тут они все и появились, — Рихтер погладил корешки германских книг, ждал, что эти люди помогут отыскать слова. — Появились, чтобы найти основание нового единства. Просвещение — это возрождение Возрождения. Новая попытка объединить Европу. Возникла философия рационального обоснования равенства. Вера у всех разная. Надо было показать, что мораль — общая. Мораль доказана логически и законодательно. Законом — социальным законом, понимаешь! — надо доказать необходимость гуманности. Кант доказывает неразумность зла. Попы учили милосердию, но попам теперь не верят: слишком много сект. Но вот все они, — Рихтер погладил книги, — доказали, что быть добрым — и выгодно, и разумно. Просвещение превратило Бога в Общий Разум.

— В чем разница? — спросила монахиня. Странный для монахини вопрос.

— Разница в свободной воле, — Рихтер с трудом подбирал слова, оказалось, что он сам плохо понимает, что произошло во время Просвещения. — Вот ты не монахиня, я знаю. И ты, наверное, не веришь в Бога, но может быть, ты понимаешь Бога. Гегель придумал так: он утверждал, что в деспотиях свободен только один, тот, кто наверху. Дальнейшее развитие истории, говорит Гегель, заключается в том, чтобы перенести эту внутреннюю свободу в светскую жизнь. Возникнет общество свободных на основании моральных убеждений людей.

— Так мы, анархисты, примерно этого и хотим, — сказал Кристоф. — У нас иногда получается, а у Гегеля ни черта не получилось.

— Не получилось ничего. — И лекция моя не получилась, думал Рихтер. Не сумел сказать. — Не вышло у немцев потому, что концепция единой рациональной морали разбежалась в разные направления, как ртуть из разбитого термометра. Либерализм вырос из Просвещения и тут же опроверг естественные права человека, потому что доказал право на торжество сильного. А разум сопротивлялся: убеждал, что быть моральным — это рационально. А либеральный рынок говорил, что рационально наступить ближнему на горло. Этот спор либерализма и Просвещения продолжается до сих пор. Внутри этого спора и революции были, и мировые войны, и недавняя идея Объединенной Европы. Все это — Просвещение.

— А почему вы нам сегодня все это рассказали? — спросила монахиня.

Рихтер снова оглядел книжные полки своего бывшего дома.

— И правда, почему? Потому, думаю, что в эти дни эпоха Просвещения закончилась.

— Вот прямо сегодня? — Кристоф спросил. — Взяла и закончилась?

— Потому что они сегодня повторили Ферраро-Флорентийский собор пятнадцатого века. Только убили сегодня не Второй Рим, а Третий Рим.

— Ты потому сюда и приехал? — спросил Кристоф.

А польская монашка вдруг сказала:

— Я сестрой милосердия буду работать. Не монахиня, послушница. Жизнь плохо прожила. Детей не будет. Думаю, пригожусь. За этим и ехала.

— А ты, — повторил Кристоф, — тоже на Донбасс поедешь?

— Ну, конечно.

— Воевать, значит, будешь за Третий Рим?

— Воевать? — недоуменно спросил Рихтер. — Нет, воевать не буду. Даже за Просвещение не стану.

— А зачем едешь?

— Ты помнишь, украинец Микола Мельниченко сказал, что идет умирать? Вот и я иду.

— Так он еще и сам стрелять собирался.

— Вот уж стрелять я точно ни в кого не буду, — ответил Рихтер. — В этом можешь не сомневаться.

— А я, — заявил анархист, — знаю, зачем ехать. Буду пробуждать социальное сознание в массах рабочих.

В это самое время батальон «Харон», к которому приписан был Мельниченко, выдвинулся по направлению к городу Бахмут, в котором предполагались решающие для Восточного фронта боевые действия. Цыганский табор вели с собой, но, разумеется, только потому, что оставить людей в мерзлых степях невозможно. Предполагалось разместить их в общежитиях и школах украинского города.

— Знаю, зачем еду. Я-то хорошо знаю! А ты про себя не знаешь, — сказал Кристоф.

Анархист прошел вдоль книжных полок, перетасовал книги. Нашел «Одиссею», показал обложку.

— Греческий герой.

— А я кино смотрел. Ты сразу понял, что Итака никому не нужна? — спросил его Кристоф. — Кусок камня. Ничего там не растет. Зачем Одиссей вернулся?

— К жене. Домой.

— Вернулся на один день. Бог сказал, что он пробудет дома один день. А не был двадцать лет. — Зачем домой едет? Убивать женихов? Если свое хозяйство не уважаешь, зачем за него драться? Зачем возвращаться, если должен уехать? Чтобы мстить?

— Наверное, так. За жену.

— А что, он жену осчастливил? Пришел — ушел. Царю покрасоваться надо. А у бедных простая жизнь каждый день. Ну, если не может он там жить, так лучше отдал бы жену и царство. А то ни себе, ни людям.

— Он не может отдать.

— Когда украинцы входят в города, оставленные русскими, то всех сочувствующих русским расстреливают. А при этом говорят, что это их города. Вот я и не понимаю: если это твои города, то зачем убивать людей, которые живут в твоих городах?

— Украинцы хотят вернуть Донбасс. Такая война.

— Раньше не знали, что там русские живут? Называли этот край своим и не знали, кто там живет?

— Кристоф, на это нет ответа. Во время Столетней войны убитых крестьян никто не считал. Считали рыцарей. Сражались за территории. Крестьянина убивали за землю, на которой стоит его дом. А его дом, который стоит на этой земле, горел.

— Обидно, — сказал Кристоф. — И крестьян давно нет, крестьяне теперь не нужны; а граждане вроде бы нужны. Дерутся за Донбасс, который никому не нужен. — Анархист оскалился и с непонятной Рихтеру злостью добавил: — Мне бы только туда доехать! Мне бы с ними поговорить!

— Допустим, доедешь. А дальше? — спросил Рихтер. — Знаешь, что именно рабочим сказать?

— Это разве жизнь? Дерутся за то, что им не принадлежит. Как на Итаке — нет никакой жизни. Одиссей сначала перебил всех женихов, потом убил их родителей, потом сам уехал. Жену опять бросил. И добился: осталась пустая Итака. Никому не нужна. Ну, вот ответь: зачем? Знаешь, из-за чего сегодня идут войны?

— Скажи, если знаешь.

Анархист наклонился к его уху, обдал тяжким дыханием.

— Так ни одной общественной идеи не существует. Нигде. У вас что, в Оксфорде мыслители имеются? Не верю! Неужели лекции пророк новый читает? Черта лысого! А беспокоит всех другое: людей много нарожали. Вывод сделали. Надо миллиард людей вырезать.

— Кто так решил? — Рихтер сомневался. Но не может так быть, думал он, что зло возникает само по себе.

— Нашлись люди. Деловые. Прогрессисты! Христианская демократия — как же я обожаю этот оборот! Христианская демократия! Ну, объясни мне, профессор Рихтер, как может христианство быть демократическим? Что, заповеди голосованием принимают? Если большинство — за, так мы и ближнего, и дальнего возлюбим? А ну как — против? Не пройдет поправка? Как демократия может быть христианской? Голосуем, исходя из принципа «подставь вторую щеку»? Славно! А рынок-то как же? Рыночек ваш любимый: как с ним быть? Возлюби ближнюю кормушку и дальнюю кормушку возлюби тоже! Телевизор включи: там христианские демократы новых правых костерят. Пусть лучше придут «зеленые»… А новые левые еще хуже правых. Их сейчас от новых правых не отличить. Только анархия спасет!

Кристоф впал в бешенство, привычное для анархиста состояние. Настроения менялись у Кристофа легко — от мрачного молчания переходил к язвительной полемике и немедленно затем впадал в ярость.

— Вот была в Западной Германии христианская демократия, а в Восточной был казарменный социализм. Вроде бы ничего общего! Объединили. Почему, если социализм объединяется с демократией, получается война, ты не знаешь?

— Не знаю, — сказал Рихтер. — Объясни мне, если ты понял.

— Как же это неприятно! — Кристоф юродствовал. — Мирно все жили, оружием торговали, наркотики поощряли, социалистов поприжали — но ведь не задушили же! Демократия и рынок. Ах, как же так вышло, что война отовсюду лезет?

— Война?

— Фашизм в тебе, фашизм во мне! Рассовали по томам библиотеки. Разобрали на отдельные предложения. Строчку туда, строчку сюда.

Он прав, подумал Марк Рихтер. Говорит анархист просто, но точно говорит. Любая социальная конструкция рассыпана внутри библиотеки; и фашизм тоже здесь; чтобы фашизм заново собрать, надо полчаса, не больше.

— Зло уничтожить нельзя, — сказал Рихтер. — Фашизм присущ человеческой природе, как жажда управления и власти. Во мне он есть, я ведь жил постыдно. Но его стараются спрятать. Понимаешь, Кристоф, — терпеливо объяснял Марк Рихтер, но объяснял он это самому себе, — ты язвительно высказался по поводу «христианской демократии», я оценил. Но это не языческая демократия, которая судила Сократа. Здесь слабым дают пособия, а старикам пенсии. Запад многого добился.

— Пыль в глаза, — сказал анархист Кристоф. — Мы все уши развесили. Богатые добрые нищим пособия дают! Оказалось, мы — одна семья! Мы — один народ! И дурачки вроде меня поверили! Но тут вот какая ловушка: социализму государство-то не нужно! Социализм — ведь это ступенька к коммуне, или не так? А здесь — государство укрепляли и укрепляли. И меня даже уверили: без государства и справедливого социализма нет!

— Социализму государство нужно временно, — поправил Рихтер.

— Временно — это как раз самое долгое! Факты, они такие: из временного социализма низов сделали базис для бесконтрольной власти. Я им верил. Экологию спасали! Теперь «зеленые» за атомную бомбу и за НАТО. Шлюхи! — Кристоф повернулся к полячке и сказал: — Пардон, мадам! Слово грубое. Прошмандовки. Вы уж меня простите. А хотите вежливые слова… — анархист широко зевнул, — тогда — к профессору.

Кристоф неожиданно выдохся, словно выпустили газ из воздушного шарика. Сник, сел в вольтеровское кресло. Зевнул во весь зубастый рот.

— Устал я; не лектор. Все просто, Рихтер. Пойми ты ради бога и студентам передай: без разницы — «настоящий» социализм или нет, «настоящая» демократия или нет. Просто ведь все: в России было равенство, а на Западе — выборы сильнейшего на рынке. Две составные части фашизма разделили. Этим вот разделением мир и спасался. Верили, что идет соревнование. Нет общей концепции угнетения. А теперь все заодно и против нищих. Нас спасет коммуна и анархия.

— Я всегда думал, — медленно сказал Рихтер (а Кристоф тем временем расположился в вольтеровском кресле, перекинул костлявые ноги через подлокотник и шевелил пальцами ног в рваных носках), — что главная проблема Запада — это навязанная связь демократии и рынка. На долгие десятилетия это было мотором коррупции: лидер рынка становится лидером демократии.

— Коррупция — это пустяки. Устал я. — Кристоф указал на спящую девочку. — Вот ребенок правильно поступает. Спит. И мне спать пора.

— Я думала, вы про Донбасс расскажете, — сказала полячка.

— Вон, профессора слушай. На Донбасс он поедет, романтик. И не знает сам зачем.

Все стараются объяснить войну словами из старого словаря, но старые слова не годятся. Всегда та же самая ошибка, думал Рихтер. Всякую войну надо объяснять заново.

— У меня нет ответа, — искренне сказал Марк Рихтер. — Когда уезжал из Оксфорда, не думал, что поеду в Донбасс. Чувствую, что так правильно.

— Только ты объяснить себе не можешь, почему так вышло.

— Не могу, — сказал Рихтер. — Я не люблю Донбасс.

— Никто не любит.

Рихтер повторял про себя то, что говорили многие из его былого окружения. Его способность анализировать притупилась от собственных страхов.

Донбасс никто не любил. Украинцы ненавидели шахтерский район Украины, где жили русские, за предательство «незалежного» государства, а русские презирали жителей Донбасса за эгоизм. Из-за этого шахтерского района Россия вступила в войну; так во всяком случае считали русские граждане. Уже и шахты эти проклятые никому не нужны, и производство давно уже встало, а люди все дрались за обладание черной землей. С тех пор как шли бои, это пространство издевательски именовали Бомбас. Бомбили район, потому так и прозвали. И люди, населяющие Донбасс, симпатий не вызывали: пьянь и рвань. «А, вы про Бомбас», — устало говорили демократические граждане и устало смеялись. Бомбас всем надоел. Может быть, не стоило отделяться? Может быть, они сами виноваты? Человек сам хозяин своей судьбы, если вдуматься.

Восемь лет подряд украинская армия обстреливала город Донецк, потому что украинские солдаты имели право стрелять в этот город — и отрицать их право на обстрел собственного города не мог бы ни один международный трибунал: сепаратисты, поддержанные имперской Россией, заслужили свою участь — они сами стреляли в ответ. Как посмели отъединиться? Как посмели разорвать отношения с Украиной? Украинские пушки (то есть английские и французские пушки) являлись пушками справедливости и возмездия. Каждый снаряд, направленный в Донецк, вразумлял агрессора: не бери чужое! Каждая мина напоминала: знай свое место! Каждая пуля ввинчивала в голову врага: эту землю, этот кровавый Бомбас, нам Россия подарила вместе с фабриками, заводами и людьми — и не смей касаться этих подаренных территорий, имперский оккупант! Наказывали не собственно империю — как ее, подлую, накажешь? — но наказывали пиратский анклав, сто квадратных километров территории, именовавших себя «республикой» при империи. В этой войне громогласно утверждался крепостной принцип: людишки приписаны к земле, а земля, согласно бумажке, стала украинская, стало быть, имеется законное право стрелять. Ах, вы теперь считаетесь республикой?

Они были обречены в любом случае, эти донецкие бандиты. Если победит Украина, их заставят стыдиться своего происхождения, они будут стоять на коленях. Россия, спаси! А Россия их использовала. Донецкие сепаратисты были нужны как открытая рана на теле Украины: Бомбас был диверсионным отрядом России и одновременно заложником Украины. Однако там жили люди — условия так себе, нечем хвастаться, не курорт, но это была их жизнь.

Россия использовала существование этих людей как предлог, чтобы начать войну — все в мире это знали, это понимал и Рихтер, и сами люди Бомбаса тоже знали, что живут в качестве предлога для вторжения в «незалежную».

Самый распространенный диалог (как правило, между представителями былых советских республик, но и шире — во всем подлунном мире) звучал так:

— Как вы считаете, все ли русские виноваты в этой войне?

— Все!

— Все русские — преступники?

— До единого!

И уж если абсолютно все русские виноваты в войне на Украине, то что сказать о населении Донецка, об этом племени отверженных и отпетых? Впрочем, они рождены рабами, это их судьба. Человечество прозрело: русская культура есть культура рабов. Прогрессивную мысль остановить невозможно, решено перетряхнуть всю историю, и вот уже свободолюбивый дискурс добрался и до Византии; стало модным бранить эту (однажды уже преданную Западом) державу. В Византии, как выяснили спустя шестьсот лет, жили одни рабы, сатрапы и базилевсы; от константинопольского православия и пошло все зло! И, уж если Византия нехороша, то что сказать о кровавом Бомбасе?

Рихтер рассуждать связно не мог. Он не мог предать свою любовь к Западу и свою горькую любовь к России. Он был классическим межеумком, не нашедшим свое место между двух лагерей войны.

Но в рассуждении о Донбассе ему не хватало важной детали; Марк Рихтер чувствовал, что упускает что-то существенное.

Кристоф дремал в кресле; бунтарь всхрапывал, задрав подбородок и кадык кверху, потом рывком просыпался и тревожно оглядывался. Рихтер решил, что ему снятся баррикадные бои.

— У сегодняшних бойцов поразительное свойство — отсутствие цели, — сказал Рихтер сонному анархисту. — Помните этих украинцев? Никто, кроме Мельниченко, не мог сказать, за что они сражаются. А Мельниченко говорил просто: сражаются, потому что обречены.

— Не знают они, — анархист зевнул, сквозь сон ответил, — ну, совсем не знают… Если припереть к стенке, скажут, что воюют за право быть свободными. А сами ездят на поклон к американцам. Такая вот свобода. Отсутствие цели… это скорее хорошо, — говорил Кристоф, зевая. — Потому что цель у всех одна — деньги. Так что, если цели нет, уже плюс. А знаете, что самое страшное? Через полгода все договорятся. Уже сейчас договариваются, проценты считают. А через полгода согласуют пункты. — Кристоф почесал живот, устроился в кресле поудобнее. — Американцы свою экономику спасут, русским какой-нибудь кусочек пирога отрежут. И мир успокоится. А что сто тысяч убили — так их пустили на удобрения.

Так и будет, подумал Марк Рихтер.

Кристоф потянулся, пошевелил пальцами в носках. Его огромные зловонные сапоги стояли подле кресла.

— Я тебе объясняю, Рихтер. Им тоже объясню. Вот чего Маркс хотел? Ну, сам подумай. Рабочим надо было дать классовое сознание, верно? Так это же страшно для буржуя, классовое сознание надо отменить! Вот рабочим и дали демократию — вместо классовой солидарности. А демократия — это что такое? Это семейное, национальное сознание. Народ — это семья, нам вдалбливают этот бред с утра до вечера. Его легче усвоить, чем солидарность трудящихся. Так и германский пролетариат использовали. А сейчас используют донецкий. То, что там от пролетариата осталось.

— Слишком просто, — сказал ему Рихтер. — Фашизм — это пирамида. Но пирамиду надо строить. Фашизм — это ретро-империя. Но надо припомнить старую империю.

— Ты думай, Рихтер. Глупости не повторяй. Разве демократия — это равенство? С чего ты взял? Вот берешь формулу французской революции и республики. Взял? Egalité из формулы давно убрали. Fraternité оставили. Liberté добавляют по вкусу. Совсем другая формула получилась. Демократия — это как раз и есть узаконенное неравенство в семье. Так вот из немецких рабочих сделали нацистов. По-твоему, почему Вальтера Ратенау убили? Рапалльский договор, он в чем состоит? Не задумывался?

— Я не знаю, Кристоф. В Оксфорде специализация узкая.

— Ландауэра знаешь?

— Нет, — сказал Марк Рихтер. Оксфордский библиотечный авторитет рассыпался. — Не читал.

— Рудольфа Рокера читай! «Национализм и культура»! А, что с тобой говорить. Только время тратить. И ты такой же, как все…

— А из русских рабочих как фашистов сделать? Из англичан? Из украинцев? Из них тоже делали фашистов после войны?

— Изо всех. Одноразовые люди. Я им все расскажу. Существует только одна война — классовая.

— Какой-то ты непоследовательный анархист. За борьбу классов выступаешь. Анархисты против классовой теории.

— Я, Рихтер, не в университете служу. Мне дела нужны. Оружие у рабочих уже есть. Мы, анархо-синдикалисты, стоим в первых рядах рабочих. Когда разобьем буржуев, организуем безклассовые коммуны. — Кристоф зевнул еще раз и заснул. Рухнул в сон, как срубленное дерево; сразу захрапел.

А Рихтер продолжал с ним говорить.

— Договорятся или нет (скорее всего, договорятся, ты прав), это не снимет основных вопросов. Ты не ответишь на эти вопросы классовой войной. Классовая война будет оперировать лозунгами «демократии», или я не прав?

Марк Рихтер говорил, а Кристоф уже спал.

Но полячка слушала внимательно. И спросила по-русски:

— Зачем в Донецк?

Смутьян храпел в дедовском кресле, цыганский ребенок спал на диване под низкой лампой — любимое место его брата. Полячка сидела напротив Марка Рихтера и говорила с ним по-русски.

— Почему решили ехать в Донецк, Марк? — повторила полячка по-русски.

Марк Рихтер решил не удивляться, помедлил и ответил тоже по-русски:

— Дед оттуда, был анархистом. Как и Кристоф. Знаешь про пятый год? Первая революция в России. Это надо знать. — С полячкой говорил как со своей студенткой. — Видишь ли, я никогда не думал про Донецк. Оказалось, есть вещи, которых нельзя избежать.

Полячка кивнула. В чертах молодой женщины лежала старость — Рихтер прежде счел это профессиональной усталостью от постов и молитв. Сейчас она сняла рясу и завернулась в широкий теплый платок; то был платок его матери, который по наследству перешел жене брата — оренбургский серый пуховый платок. В Израиль такую вещь не берут, слишком русская; уезжая, еврейка оставила платок в Москве. Полячка, видимо, нашла платок в одном из шкафов. Рихтеру было неприятно, что женщина самовольно открывает шкафы в чужом доме. В платке выглядела моложе; к тому же видны были ее ноги, тонкие щиколотки, круглые колени. Рихтер приглядывался к полячке и продолжал:

— Город был русско-еврейский. Пролетарский город, как Марсель для французской революции. Туда казаков приглашали, рубить рабочих. И рубили.

— До сих пор много казаков, — сказала полячка. Откуда могла знать?

— Деда сослали в Сибирь, он бежал. Потом Аргентина. А Юзовку переименовали в Сталин. Потом назвали Донецком, — рассказывал Рихтер. — Донецк стал символом пролетариата. Такая репутация. А какой город теперь, я не знаю.

Полячка кивнула. Рихтер продолжил:

— Есть такие места, где все линии пересекаются. Революция, капитализм, разбой, все сразу. Может быть, потому, что это гиблое место.

— Так, — сказала полячка.

— Пролетарский город с еврейскими погромами. Отошел к Украине по Брестскому миру. Что там произошло, я не знаю. Потому и еду.

Вокруг стояла дедовская библиотека, ни в одном из томов ответа не было.

— Разве можно перестроить одну шестую мира и остальное не трогать? Россию выставили на рыночную площадь — стали рвать. Вместо барака построили бордель. Вот это и была перестройка.

— Похоже, — сказала полячка.

— В Россию и Украину валилось немерено денег. Развратные деньги. Ни Россия, ни Украина не захотели истратить шальные деньги на свой народ. Страны жили как шлюхи.

— Как шлюхи.

— Покупали пудру и духи. Могли строить заводы, больницы, университеты, самолеты, корабли. Но строили только дворцы для ворья. Борделем пользуются все. Знаешь, что такое бордель?

— Да, — сказала полячка, — знаю. Я проститутка.

— Настоящая проститутка? — Рихтер не поверил. — Ты не монахиня, давно понял. И не полячка.

— Украинка.

— Малгожата — это Маргарита. Тебя зовут Рита? — спросил Марк Рихтер.

— Рита. Донецкая путана. Рита Мойра.

— Странное имя.

Рихтер никогда в жизни не разговаривал с проституткой. Подобно большинству людей, не соприкасавшихся с острыми краями жизни, он считал, что проституция, разбой, убийство — эти явления находятся на окраинах бытия. Вульгарное слово «проститутка» его шокировало. Рихтеру потребовалось несколько минут, чтобы осознать относительность термина.

Его первая реакция была обычной для всех.

— Как это — проститутка?

— На шахте тяжелей. Все подруги пошли в путаны, — Рита Мойра говорила спокойно. — Полмиллиона девочек за десять лет. Я хотела на американскую базу в Корее. Трудно попасть.

— Ты уже давно?

— Мне сорок два. Значит, уже двадцать лет. Украинки по всему миру работают.

— Живешь в Польше?

— Работала в Донецке. Они меня передали во Львов, когда русские вошли. Там три года. Потом пять лет в Польше. В Кракове стала Малгожатой. А мать в Донецке с ума сошла. Отца на подвал забрали, сказали маме: раз у них дочь украинская шлюха, то они должны деньги давать городу. Республике рабочих надо платить. Каждый месяц плати. Я работала. Не хватало — поляки скупые. Они все на жен тратят.

— Посылала деньги?

— Сколько могла. Себе на еду оставляла.

— Долго?

— Три года. Если клиенты англичане, больше выходило. Прямой рейс «Лондон — Краков». Бритиши на выходные прилетают. Женам говорят, что едут за дешевым пивом. Хотя пиво тоже пьют.

— Отец живой? — спросил Рихтер.

— Нет, в подвале забили. Долго били. Умер.

— Забили? Русские?

— Он же отец украинской шлюхи.

— Зачем в Россию приехала?

— Иначе в Донецк не попасть.

— Зачем тебе в Донецк?

— Найду, — сказала проститутка Рита, — и зарежу.

— Кого найдешь?

— Макара этого. Я так и ксендзу сказала. Клиент у меня был в Кракове, ксендз. Он адрес костела дал в Москве. Ему сказала, что зарежу.

— Попу?

— Без штанов такой же поп, как все мужики.

— Сутану ксендз дал? Зачем?

— Если бы ехала как путана, с поезда бы сняли. На священников внимания не обращают.

В иное время Рихтер нашел бы, как пристыдить. Но первый шок от слова «проститутка» уже прошел. Марк Рихтер сказал так:

— Зарезать непросто.

— А ты мог бы? — спросила Рита Мойра. Оценивающе оглядела профессора.

— Если детей обидят. Или жену. Но я сам их обидел. Себя не зарезал.

— Ты трус, Рихтер. Обыкновенный трус. Сиди и рыдай. Не помогает так. Лучше зарезать.

— Наверное, — сказал Рихтер. — Просто мне резать некого. Вот Кристоф хочет воевать с капитализмом. Убьют солдат, а не банкиров. А ты режь, конечно. Если знаешь кого.

— Мать рассказала.

— Может быть, ей наврали. Врут много.

— Значит, ошибусь. Бывает.

— И не жалко человека?

— Они, когда власть забрали, над украинцами глумились. С тех, кто ларьки держал, мзду берут. Если какое дело завел — отнимут. А я же путана, у меня денег нет. Меня взяли на подвал. Обслуживать бойцов. Положили меня на стол, там на столе и спала. Пальто дали. Месяц держали. Потом убежала. Во Львов уехала. Что ты сказал?

Рихтер ничего не сказал.

— Но они рабочие. Я рабочих уважаю. Кристоф хорошо говорил, я все слушала.

Проститутка закуталась в платок, стянула узлом на груди.

— Тебе от меня противно?

— Нет, — сказал Рихтер.

— Брезгуешь мной? Что я, такая грязная, в твоей квартире? На кровати твоей матери буду спать? Тебе грязно от меня?

— Нет, — сказал Рихтер. — Мне просто нечего сказать.

Стыд душил его; всегда найдется кто-то, кому больнее, чем тебе.

— Юзовку, наш Донецк, еще англичане строили, — проститутка говорила. — Тогда, в начале двадцатого века, заводы строили. И теперь тоже строят. Укрепления из донецких заводов и шахт. На совесть возводят. Там и жить можно. Когда доедем, можно там заночевать.

— Хорошо, — сказал Марк Рихтер.

— Там тепло.

Звонок в дверь — и оба встрепенулись. Время не позднее, почему не навестить друга, только друзей в городе не было и никто не мог знать, что они здесь.

— Тебя в розыск еще не объявили? — усмехнулась Мойра. — Мне-то бояться нечего. Пуганая.

Рихтер распахнул дверь; на пороге стояла соседка Рафаэла Сигизмундовна Стацинская, полная дама, закутанная в халат с восточными узорами; дама изысканная, и это свойство она обнаружила в первой же фразе.

— Рассказывают, польская панночка здесь теперь квартирует? Ах, не ошиблись, действительно, вот она, красавица! Добро пожаловать в столицу! Вы позволите войти?

И, не дожидаясь позволения, вошла.

— Я по-соседски, по-московски заглянула. Так уж у нас принято. Мы тут душа в душу живем. И к вашему брату, Роман Кирилычу, отношусь по-родственному. Он мне иногда говорит: ты мне прямо как сестра. Верите?

— Нет, — сказал Марк Рихтер.

Женщина не понравилась ему.

— Как это — не верите? Почему? — Рафаэла Сигизмундовна даже порозовела от незаслуженной обиды. — А вы мне, панночка, верите?

— Да какая вам разница? — равнодушно ответила Рита Мойра. — Верю, не верю.

— Роман Кирилыч, брат ваш, он отзывчивый. Вот и понадеялась. Я потому пришла, что посылочку хочу в Ригу передать. Вы же полячка? Ну, европейская свободная гражданка, — Стацинская вздохнула, — у вас же там все рядом. Польша, Литва. Посылочку передадите? Бандероль, значит, с московскими сладостями. Моим друзьям весточку.

— А вы бы на почту сходили, Рафаэла Сигизмундовна, — сказал Марк Рихтер. — Они как раз по этой части, они посылки наловчились отправлять. Марочку наклеят — и в ящик почтовый положат.

— Так ведь время военное! Вдруг не дойдет, — сетовала Рафаэла Стацинская, скорбя о своих рижских друзьях, коих обнесут пастилой.

— Есть такая возможность, уважаемая соседка, — согласился Рихтер. — Но есть ведь и другая возможность. Боюсь, вскроют вашу посылку на таможне, они везде валюту ищут. Работа у них такая. Откроют да все сласти и съедят. Кстати, у вас что в посылке? Давайте взглянем.

Поскольку в посылке, тщательно перевязанной розовой лентой и аккуратно заклеенной, действительно была валюта, которую предусмотрительная Стацинская начала отправлять за рубеж, Рафаэла Сигизмундовна отклонила это предложение.

— Целый час упаковывала. И теперь открывать? Нет, не ожидала от вас такого равнодушия. Брат приличного человека — и вдруг проявляет черствость.

— Представьте себе такую ситуацию, Рафаэла Сигизмундовна, — сказал Марк Рихтер. — Вот панночка вам поверила, взяла посылочку. И едет домой в Польшу. А на таможне ее остановили — ленточку на коробочке развязали, а там доллары. И пойдет панночка в тюрьму. Вам ее будет жалко?

— А почему же ее остановят? И не остановят вовсе. У панночки лицо такое позитивное.

— Значит, все-таки валюту вывозите? — спросил Рихтер.

— Очень мне оскорбительны такие подозрения, — Рафаэла Сигизмундовна спрятала посылку за спину, — и жалею уже, что вас попросила. Рассчитывала на вас. Вот вам европейское воспитание.

— А не надо на Европу рассчитывать. Да мы не европейцы. И не в Европу едем, — сказал Марк Рихтер.

— А куда же? Все разумные люди в Европу едут. Напрасно, оказывается, я на вас понадеялась.

— Напрасно, — сказал Марк Рихтер.

— Ах, как же мне обидно за Роман Кирилыча. Сам такой отзывчивый, позитивный мужчина…

Анархист Кристоф всхрапнул и скрипнул желтыми зубами. Ему снились баррикадные бои.

— Сейчас наш товарищ проснется, — успокоил Стацинскую Марк Рихтер, — и мы его попросим. Он в Интерполе работает. Должен помочь.

Стацинская удалилась, а Марк Рихтер сказал проститутке Рите:

— А ведь она легко могла тебя и меня под статью подвести. И знала, что делает.

— Конечно, знала.

— Легко предала.

— А то меня мало предавали. Цена мне три рубля.

— Я хочу сказать тебе важную вещь. Но сначала ответь на простой вопрос. Ты двадцать лет делала со многими мужчинами то, что можно делать только с одним.

Рита Мойра посмотрела презрительно. Она о себе рассказала все, рассказала ясно. Рихтер спросил о вещи несущественной, дряблой, сентиментальной; все, что забыл за месяцы путешествия, выговорилось в больном вопросе.

— Ответь, как ты предавала сама себя? Ты это осознавала?

В основе любой измены — предательство самого себя. Вот и он себя предал.

Рита отвечала спокойно:

— Зачем спрашиваете? Наверняка изменяли жене. Шли в гостиницу с такой вот, как я. Снимали штаны. Забирались на чужую женщину для удовольствия. А я ложилась под мужчину — чтобы жить и кормить мать.

— А до того? Не всегда ты мать кормила, — проститутки умеют найти слезливое оправдание, про это все знают.

— Не помню. В школу ходила. Из нашей Авдеевки в Оксфорд не берут. На завод идти не хотелось. Завод уже продали капиталисту Ахметову. Он завод закрыл. Замуж не звали. В магазине работала.

— Учиться можно.

— Чему?

Он сам не смог бы сказать, что было тому причиной, но с неотвратимостью пришла мысль о брате, о Романе Рихтере. Он вспомнил брата в подробностях: как падает прядь волос на левый глаз, как он поворачивает голову, как говорит: сперва приглушенным голосом, но постепенно набирая силу и звук. «Дождался, Роман. Вот тебе и твоя империя, Роман, вот тебе и твоя европейская держава». И Марк Рихтер понял, — сам не знал, как и почему понял, — что Романа перевезли в Донецк. Объяснить не мог, но уверился совершенно. Они должны были его так унизить, подумал он. Я еду туда умирать, потому что это край пустой надежды. А его туда отвезли, чтобы ткнуть носом в Империю. Они специально его так унизили, думал Марк Рихтер. И тяжелая обида за брата заполнила его существо. Потом он подумал, что всегда предавал всех: Родину, брата, жену и детей. И теперь ничем своего предательства не окупит.

— Прости меня, Рита, — сказал Рихтер, — прости мне эти жалкие вопросы. Тебе тяжелее, чем мне. Всем тяжелее. Я прожил жизнь предателя.

— Нравоучения тебе удаются, — сказала Рита Мойра презрительно. — Ты же профессор, болтун. Ты обыкновенный балабол и трус.

Сон не приходил, мысли скверные. Если не спать несколько ночей подряд, то думаешь острей, сопоставляешь мелочи; только болит голова.

Мятежный анархист храпел в кресле, устроился вальяжно, перекинул ногу в потном носке через подлокотник, храпел с повизгиванием. Путана по фамилии Мойра готовилась ко сну обстоятельно, собрала подушки, расстелила на кровати платок его матери.

— Люблю мягко спать, — сказала Мойра.

Привел в отчий дом цыганского ребенка, украинскую проститутку и немецкого террориста. Итог жизни эмигранта — бродячий цирк, думал Рихтер. Впрочем, так и выглядит новая история: пестрый сброд заселяют в квартиру профессора.

Проститутка Мойра спросила его:

— Тебе неприятно, что я лягу в кровать, где спала твоя мать?

— Куда ты пойдешь, — ответил Рихтер. — Это квартира брата, а он в тюрьме. Его семья в Израиле. Родители давно умерли. Здесь теперь вокзал.

— Хочешь со мной лечь? — проститутка спросила это просто, как если бы предлагала не тело, а хлеб.

— Нет, не хочу. Зачем?

— Для удовольствия, — сказала бывшая монашка. — Что тут особенного.

— Ты, значит, привыкла.

— Конечно. Это всем нужно. Просто все врут.

— Мне уже не нужно.

— Хотела приятное сделать. Ну, пойду в ванную, два месяца без горячей воды. А ты подумай, профессор.

— Не о чем думать.

— Ты тоже врешь, — и вдруг кривая, циничная улыбка исказила ее лицо. — По жене скучаешь?

— Скучаю по жене, — ответил Рихтер.

— Все вы, мужчины, лицемеры. По жене он скучает. Уехал тогда зачем? Сам не знаешь? Ванная тут где?

— Около кухни. Я лягу с девочкой; ты не шуми, пожалуйста. Здесь стены тонкие.

— От души предложила, — Мойра оскорбилась. — Не очень для тебя чистенькая? А я сейчас помоюсь. Вот он, — ткнула пальцем в Кристофа, — спасибо сказал. И Бруно благодарил.

— Не может быть, — только и сказал Марк Рихтер.

— Дурак ты, Рихтер. Все мной пользовались в поезде.

Проститутка Мойра пошла в ванную; крикнула оттуда, громко интересуясь, есть ли полотенце. Кристоф храпел, книгу «Одиссея», взятую из отцовской библиотеки, анархист уронил на пол, подле своих огромных пахучих сапог. Рихтер только сейчас обратил внимание на гигантский размер сапог; наверное, анархист их снял с кого-то или украл, подумал профессор. Он поднял книгу, аккуратно расправил смятые страницы, вернул книгу на полку.

Беженцы, шлюхи, цыгане и мародеры волочились по Европе во время религиозных войн; в двадцатом веке пошли уже демократические бойни, а калеки войны такие же. В Средние века убивали из-за разного понимания благодати. В двадцатом веке убивают из-за принципа равенства. Новая религия, за неверную трактовку равенства убивают.

Хорошо бы уснуть. Сон не шел, но все-таки Рихтер лег на диван брата рядом с цыганской девочкой, стараясь не задеть ребенка. Смотрел на серое окно. Потом аккуратно положил ладонь на девочку: показалось, что от окна дует, хотел согреть. Ладонь накрыла половину тельца младенца, потом девочка крохотной ладошкой обхватила один палец Рихтера. Он лежал тихо, боялся шевелиться.

Проститутка плескалась в ванной комнате, шумела вода, слышно было, как Мойра поет. Едет с ножом в Донецк, едет, чтобы убить, и поет. Два месяца провел с ней в поезде, думал Рихтер, и не понял, кто она. Она только что рассказывала про свою беду, а потом предложила себя. Как ты, профессор истории, можешь разобраться в народе и в том, что народ хочет?

Моя маленькая цыганочка, думал Марк Рихтер, когда ты вырастешь, тебя будут гнать из города в город, из страны в страну, потому что прав у цыган сегодня еще меньше, чем во времена Столетней войны. Сегодня все просвещенные люди переживают за права украинцев, но кто вспомнит про африканцев, которые тонут в Адриатическом море, стараясь добраться до Европы? А цыгане и вовсе никому не интересны. Знаешь, цыганочка, твой народ не считается полноценным демосом. И демократии у вас быть не может. Странно, правда?

Ладошка девочки была крошечная, пальчики сморщенные, мягкие. Но держала палец крепко.

А ведь это не по-христиански, цыганочка, гнать табор из страны в страну, правда? Тебя не пустили пройти через Польшу. Ну, это еще пустяки. Тебя ведь не убили, повезло. Был такой министр внутренних дел в Италии, его звали Маттео Сальвини, и этот министр лично сел за руль бульдозера, он срыл бульдозером цыганские кибитки. Он защитник прав своего народа, он демократ, цыганочка. А всего два года назад были погромы во Франции, знаешь об этом, маленькая? И в пятимесячную цыганскую девочку, вот чуть младше тебя, французский офицер хотел стрелять. Я это не придумал, маленькая, это я тебе на ночь сказку рассказываю.

Знаешь, а у меня есть сыновья — они только немного старше тебя. И они тоже чужие в этой цивилизации.

Стояла ночь, тихая в комнате с библиотекой, но в снежной степи, по которой шел украинский отряд с цыганским табором, ночь была ветреной и холодной, спрятаться от ветра было негде, и люди шли пригнувшись, в темноте цепляясь друг за друга и прижимаясь друг к другу, чтобы укрыться от холода.

— Ничего, — говорил Мельниченко, невозмутимое лицо его, чуть освещенное мерцанием папиросы, успокаивало, — ничего особенного. Нам навстречу вышлют транспорт. Потерпите. Осталось недолго.

Как долго может идти транспорт от Донецка (именно в тот район и был дислоцирован батальон «Харон») — про это Мельниченко не думал. Транспорт действительно выслали навстречу командиру, и связь с транспортом установили, но как долго транспорт будет идти, предположить никто не мог. Снежная степь не удобна для быстрой езды. Впрочем, вскоре путники нашли некое подобие трассы, по этой дороге и шли.

— Видимо, это и есть главная магистраль, — говорила рыжеволосая Лилиана.

— Направление взято верное, — говорил лимонный комиссар Грищенко, ежась от холода, — надеюсь на исполнительность наших водителей.

И они шли через снег под ветром.

— Мы телефонировали еще вчера с ясным указанием, чтобы пришло две машины, — резко говорил командир отряда Жмур. — Сбиться с пути невозможно, маршрут мы обозначили ясно.

— Потерпите, — говорил спокойный Мельниченко цыганам, — я обещаю, мы дойдем до места, где тепло.

Ему верили и шли. Шли медленно, потому что ветер бил в лицо, тугой и колючий.

А Рихтер в теплой библиотеке думал так: в двадцать первом веке вера в «демократию» достигла накала средневековой веры в Бога и заменила религию. Слово «заменила» не вполне удачно, поскольку вера в Демократию не заменила, но опровергла христианскую религию. Демократия была утверждена как верховный тотем западного мира, которому поклоняются не ради любви и сострадания, но выполняя ритуал присяги коллективу. Фанатизм внедрения Демократии в общество был схож с фанатизмом Контрреформации и инквизиции. Иное дело, что инквизиторы Торквемады, шпионы Кальвина, крестители Кортеса или римские догматики не обладали таким арсеналом для вразумления отступников, как жрецы демократии.

Поклонение Демократии требовало жертв ежедневно, жрецы трудились исступленно, на алтаре Демократии горели города. В девятнадцатом веке веру в демократию еще обсуждали — к двадцать первому веку само обсуждение веры в Демократию приравняли к ереси. Служение идолу Демократии опасно для окружающих так же, как была опасна для «неверных» вера в Иисуса. Парадокс истории христианства состоит в том, что во имя Бога любви сжигали на кострах, приносили человеческие жертвы тому, кто учил в Нагорной проповеди «любить проклинающих нас». Парадокс демократии состоял в том, что метод коллективного принятия решений дозволял любые мнения, кроме отрицания пользы этого метода. Находились чудаки, которые не верили в то, что коллективное мнение существует — их наказывали. Подобно тому, как эстетика авангарда позволяет любой протест, помимо отрицания значимости протеста, так власть народа настаивала на плюрализме, исключая одно: сомнение в том, что плюрализм возможен. Казалось бы: если общество постановило, что главное — это права каждого, то можно высказать свободное мнение и усомниться в том, что демократия эти права гарантирует. Софизм демократии стоил жизни многим еретикам. Осужденный недоумевал: меня карают за то, что я сомневаюсь в свободном мнении? Но тем самым власть доказывает, что я был прав, коль скоро мое свободное сомнение наказуемо. Разрешить этот парадокс так же невозможно, как объяснить, почему за сомнение в проповеди любви к ближнему надо сжигать на костре.

Но количество сожженных еретиков не шло ни в какое сравнение с количеством уничтоженных отступников от поклонения идолу Демократии. Некогда был объявлен крестовый поход против альбигойцев, исказивших конфессиональную веру; но во времена культа демократии военные походы на «недемократические страны» сделались ежедневной практикой. Инквизиторы пытали тех, кто был замечен в колдовских обрядах; во времена культа демократии арестовывали тех, кого подозревали в отсутствии солидарности с народом. Еретиков выслеживали, на них доносили, их бомбили, их книги запрещали.

В разных странах, на разных языках ввели термин «враг народа».

Как можно быть врагом всего народа — непонятно; можно стать противником политической партии, но как стать врагом всего народа сразу? Оказывается, такое возможно, если у народа есть «коллективное мнение». Значит, «народ» есть субъект, обладающий единой моралью или умеющий в ходе дебатов (референдумов, голосований) данную мораль сформулировать. Значит ли это, что всякий народ справедлив по-своему, сообразно своему этносу? Такое допущение приведет к тому, что в мире будет существовать одновременно несколько «справедливостей», исходя из разнообразия этносов. То, что справедливо для русских, оказалось несправедливо для украинцев; то, что справедливо для американцев, несправедливо для русских; а ведь всякий народ думает, что он морален. Скажем, «враг народа» в одной стране автоматически становится «другом народа» в другой стране; не зря же репрессированных называли «шпионами», даже если они не были шпионами буквально. Сегодня внедрили слово «иноагент»; по сути, это верное определение. Вот я — классический «иноагент»: родился в России, но живу в Европе и думаю на европейский манер.

А ты, цыганочка, ты всегда иноагент — для всех народов. Тебя будут гнать и французы, и итальянцы. Твои таборы будут громить украинцы, которые считают себя очень культурной нацией. Тебя будут из милости принимать, а потом тебя выгонят. Ты — иностранный агент, цыганочка. Вечный враг народа. Российская идеология внедрила словечко «суверенная демократия», и коллективный Запад оскорбился: по представлениям людей европейских, «закон» должен быть всеобщим. Но законы при демократическом строе принимает народ, а народы — разные. Состояние войны только естественно для многочисленных демократий — точно так же, как состояние религиозной войны было единственно возможным для различных христианских укладов, оспаривающих веру в одного и того же Бога. Протестант не может ужиться с католиком, и вместе они ненавидят православного; но с чего вы взяли, что, если устранить Бога, с безбожными народами будет иначе?

В это же самое время Микола Мельниченко наклонился, чтобы взять на руки двух малышей, которые уже не могли идти. Он поднял их со снега легко, казалось, мальчики почти ничего не весят, и взял по ребенку на каждую руку.

— Вы прижмитесь ко мне, — сказал Мельниченко, — и ничего не бойтесь, скоро дойдем.

Мальчики успокоились и сидели на руках тихо, не плакали.

Рихтер лежал, обнимая цыганскую девочку, и ему было страшно от своей собственной беспомощности.

Его рука затекла, но он боялся освободить палец, так крепко ручка девочки сжимала его, что он мог разбудить младенца. Если бы заснуть, думал он, во сне рука бы меня не беспокоила. Но уснуть не мог. Он думал, а мысли не слушались, не подчинялись логике. Рита верно сказала: болтун и трус. Привык к резонерству.

Когда демократии победят всех тиранов, то друг с другом демократии легко договорятся. В этом состоит концепция так называемой «глобализации». Считается так: если бы у рабских соседей тоже была демократия — ну, тогда какие возможны войны? Будет общий порядок. Общее братство и общий рынок! Надежда «цивилизованного» человечества в том, что, когда повсеместно победит воля народа, то настанет вечный мир общей торговли.

Здесь — два вопроса. Первый: почему общая воля обязательно стремится к хорошему? И — что есть «хорошее» для народа в отсутствии религиозной догмы?

Марк Рихтер подумал о монологе анархиста. Кристоф говорил пылко, но то «хорошее», от имени которого анархист обличал капитализм, не понравилось. Если бы он все это рассказал в Оксфорде, его бы прервали на первой реплике: предикаты утверждения не доказаны.

В поезде ему спалось лучше: успокаивает шум колес, отвлекает от мыслей. Он стал считать оттенки серого на сером окне: вместе они образовывали темно-лиловый мутный тон. Подумал, что оттенки суждения часто приводят к темноте, к неразрешимому противоречию. От окна тянуло сыростью; одеяла, которые он нашел в квартире, были тонкими, выхудившимися от времени; не согревали. Он прижимал тощего ребенка к себе и вспоминал, как обнимает младшего сына. Его младший мальчик был тонкий и худой, острые плечи и выпирающие ребра. Мой мальчик такой же худой, как жена, подумал он. Вспомнил, как обнимает жену. Дети приходили к ним в постель под утро, и все вместе они обнимали друг друга. Рихтер почувствовал, что пиджак, который подложил себе под голову, стал мокрый, и понял, что плачет.

Автор приводит здесь хаотические мысли Марка Рихтера лишь как иллюстрацию того, что запутавшийся человек не умеет рассуждать логически. Война привела к умственному расстройству Рихтера: он искал объяснений в философии, но находить их не умел.

Пока длилась эта ночь, пока он, бессонный, лежал, рассуждая сам с собой и с ребенком, украинский батальон «Харон» бодрствовал: люди шли ночью по заметенному снегом шоссе, потому что ночлега в степи не было, и они надеялись на встречный транспорт. Микола Мельниченко нес двух цыганских детей, и времени думать о философии у него не было. Он только приговаривал:

— Еще немного потерпеть. Теперь осталось совсем немного.

Рихтер, находящийся в значительно более комфортных условиях, рассуждал сам с собой так: из чего возникает убеждение, будто коллективное решение народа — морально?

Считается, что сознание народа сформировано моральной доктриной, усвоенной из верований и обычаев древних. А та, древняя, доктрина соткана из рациональных обычаев, защищающих племя. Демократия утверждает, что тиран угнетает инстинкт народа, но, выпущенный на свободу, народ становится справедлив. Скажем, если речь идет о христианском народе, можно предположить, что итогом народных споров на стогнах града станет суждение, сообразное с христианской моралью. Но, если бы было так, тогда следовало бы сказать, что люди ведомы не волей «народа», но моралью религии. Демократический суд приговорил Сократа к смерти якобы за богохульство и развращение умов; но все понимали: его приговорили за сомнение в разумности правления. Его убил идол Демократии. Веру в Бога сочли необязательной для мира именно затем, чтобы не было религиозной вражды между народами. То был блаженный миг Просвещения после столетий религиозных и крестьянских войн, после Тридцатилетней войны и передела мира на национальные государства — вот тогда люди решили выяснить, как разумно править странами, без конфессионального фанатизма. Возникнет общая семья. Семья.

Он опять заплакал. Никто не видит, было бы стыдно плакать перед проституткой и террористом.

Кант дает рецепт вечного мира: ни одно государство не имеет права вмешиваться в Конституцию другого государства, все государства должны стать республиканскими, все граждане мира пользуются гостеприимством друг друга. Дивный план! Как раз во время писания трактата «К вечному миру» революционный конвент принимает первые демократические законы и рассуждает об «общественном благе». Братство и равенство превращают в закон. Такого прежде не было. Впервые заботятся об инвалидах, назначают рабочим пенсии, сирот объявляют «детьми Отчизны». Это вам не сеньория Лоренцо Великолепного, который ограбил сиротский приют. Французскую революцию во время писания трактата «К вечному миру» душат, а вместе с революцией душат и «общественное благо», но можно изобрести и компромисс. Кант мягко подводит к компромиссу: повсеместно должна быть власть неотменяемых «законов», а как законы образуются, не говорит. В этом месте — цирковой трюк, моя цыганочка. Кант говорит: следует поступать так, как если бы твой поступок был всеобщим законом. Но сам Кант считал, что человек изначально наделен злой волей. Лишь моральный императив может регулировать направление человека к добру. Итак, мы приходим к тому, что один (один!) гражданин становится мерилом общего закона. А этот один (один!) изначально зол, но его воспитает моральный императив. Кто вложит в душу одного гражданина моральный императив? Образование и республиканский строй воспитают! Конституции будут республиканскими, а исполнительная власть пусть хоть и королевская, если короли кузены. Семейственность и братство уместно начать с королей, это практичней. Век Просвещения сиял, чуть омраченный наполеоновскими войнами. Вскоре взбаламученная нелегитимным императором Европа успокоилась; офицер, совместивший конституцию и королевскую власть, был усмирен, но тем не менее — именно он стал образцом: отныне идеал — король-гражданин! А если короли-граждане образуют семью? Короли называли друг друга «братьями», возникла как бы «семья», и померещилось: помимо династических семейств ведь и семья народов возможна. Почему нет? Когда народы, распри позабыв, в единую семью соединятся — какая же именно форма правления будет в народных массах? А такая же, как в семействе королей — договорной торговый консенсус. Просвещенные финансисты и либеральные вельможи согласились: после двух веков революций и войн идол Демократии принесет народам мир и торговлю.

Марк Рихтер аккуратно, чтобы не потревожить ребенка, освободил руку, перевернулся на спину, глядел в потолок. Ночное небо Москвы с рыжими подпалинами фонарей и автомобильных фар отражалось в потолке — всполохи и тени.

Я же республиканец, думал он, он любил повторять эту пустую фразу. Сегодня весь мир твердит о Российской империи, хотя никакой империи нигде давно нет. Кто сегодня кормится от колониального труда? Только республики, которые вынесли производство в страны Азии. «Другой человек», понятый как «средство» добиться победы в соревновании на рынке, не может быть равным в обществе.

Значит, что-то вышло не так, правда, моя маленькая цыганочка? Ты всю жизнь бродишь по дорогам, ты еще не родилась, а уже бродила — без дома, без рынка, без всякой демократии, вы просто шли и шли. А если бы все бродяги сообща должны были выдумать моральный закон? Вы бы думали о Боге? О сострадании? Или о рынке?

Если народом руководит не сознание (сознание отражает догмы религии, моральный императив религиозен), а руководит подсознание (то есть природные импульсы) — то общее народное мнение будет непременно злым. Народ — слепой титан, который движется, подчиняясь манипуляции сильных. Титану кажется, что он самостоятельно выбрал вожатых, но выбирал не моральный императив гражданина, а подсознание толпы. Куда ведет титана вожатый? Известно куда.

Это было еще разумно, моя цыганочка, когда ремесло и производство определяло рынок, и в этом смысле демократия (ремесленное достоинство народа) выражала себя через торговые ряды. Но, знаешь, потом все изменилось. И вот когда рынок определяет производство, то ремесленник уже никто, — а значит, нет того морального человека, поступок которого равен общественному закону. Когда символический рынок стал определять производство — сокращать его, устранять ремесло и сельское хозяйство, выводить производство в угнетенные страны, — то где тогда моральный императив, скажи, цыганочка?

Ты запутал меня, Кант, думал он. Твой «вечный мир» такая же утопия, как утопия Мора и Бержерака.

Почему, почему, почему я не могу не думать об этом, думал Рихтер. Мне ведь важно только одно, я должен заслужить право вернуться к моим детям. Знаешь ли ты, моя маленькая цыганочка, что бывают такие семьи, где есть папы и мамы, где есть дом, чай на кухне. Мы с тобой потеряли дом, вся Россия потеряла дом. Но так бывает, моя цыганочка, что люди не бродят по дорогам, не отнимают друг у друга еду, не воруют, не клянчат подачки. Ты это запомни, это правда. А сейчас мы все цыгане.

Верить или не верить в бытие Божие — стало безразлично; заявить, что Бога нет, можно с высокой кафедры, но избави Бог (которого нет) заявить, что нет Демократии! Просто никто не знал, что такое демократия, а идол молчал и требовал крови.

Подобно тому, как христианская религия распалась на несколько конфессий, так и поклонение идолу Демократии существовало в нескольких изводах.

Гитлеровская демократия (фюрер был избран народом, но избирательная кампания Гитлера финансировалась Английским банком), украинская демократия (комический актер/гетман был избран народом, но его избирательная кампания была оплачена олигархом), английская демократия (при которой народ выбирает партию, а партия делегирует народу в качестве избранников населения свою коррумпированную элиту) — все это разные формы идолопоклонства. И что есть идол Демократии, как не Золотой телец?

Идол демократии — это и есть тот самый Золотой телец, которому стали поклоняться иудеи, когда Моисей отлучился на гору Синай, отправившись за скрижалями. Спустившись вниз, пророк обнаружил, что его народ уже поклоняется идолу — золотому быку, воплощающему собственность, достаток, прибыль — и это общая воля народа.

Вот так, в отсутствие скрижалей, и возникало чувство собственности, занимая то место в душе народа, где должна была быть религиозная мораль. Самовыражение — вот что сулит закон демократии; но, выразив свое подсознание полностью, человек кричит: «Дай!» Демократия — это закон Золотого тельца. Мое! Собственность! Лидер демократов России Борис Немцов восклицал, сокрушая фундамент казарменного советского социализма: «На наших знаменах начертано „Свобода и частная собственность!“». А у нас с тобой нет никакой собственности, моя бедная цыганочка.

Моисей разбил золотого тельца и навязал народу заповеди, и появилась иудейская республика. Но потом, спустя короткое время, когда народ обзавелся наделами в Земле обетованной, сильный стал отнимать землю у слабого. Тогда Иисус Навин ввел закон седьмого года, в который ростовщик, присвоивший землю кредитора, обязан был землю возвращать. Это же справедливо, правда, моя цыганочка?

Если бы я еще раз увидел сыновей, я бы повез их в Сиену, смотреть фреску Лоренцетти «Доброе правление», которая буквально иллюстрирует закон Навина. А потом я рассказал бы мальчишкам про «тиранию Девяти», про победу гибеллинов, про позорное противостояние папы и императора, про то, что республики служили двум идолам, а в конце концов продавались за деньги. Не очень-то помогла фреска Лоренцетти от тирании Девяти и от победы гибеллинов. Какая уж тут справедливость, когда демократия в том состоит, чтобы рвать кусок из глотки соседа.

А еще я прочел бы им Руссо. Слышишь, цыганский ребенок? Я и тебе прочту когда-нибудь Руссо. Хотя ты цыганка, и у тебя нет собственности. «Первый, кто, огородив участок земли, придумал заявить, что это „мое“ и нашел людей, достаточно простодушных, чтобы этому поверить, был истинным основателем „гражданского общества“. От скольких войн, убийств, несчастий и ужасов уберег бы род человеческий тот, кто, выдернув колья и засыпав ров, крикнул бы себе подобным: „Остерегитесь слушать этого обманщика, вы погибли, если забудете, что плоды земли — для всех, а сама она ничья!“» Бедный анархист Руссо, ты и не представлял, что этим благородным аргументом вооружатся американские колонизаторы. Они спрашивали индейцев: а кому принадлежит эта земля? Вам? И благородные, величественные индейцы отвечали: «Разумеется, нет! Как может большее принадлежать меньшему? Это мы принадлежим земле». И американские колонизаторы ликовали: так значит, это не ваша земля? Она вам не принадлежит? А нам земля будет принадлежать! Это мое! Мое! Мое! Демократическое право частной собственности. С этого момента и началась депортация индейцев.

А ведь колонизаторы руководствовались твоей философией, Иммануил Кант. Просто индейцы не подпадали под категорию граждан-республиканцев.

Все это не расскажешь мародеру Кристофу: он видит только близкий обман, и поэтому его легко опровергнуть либеральным ловкачам; ему, наивному террористу, объяснят, что рынок и цивилизация противостоят варварству и империализму.

Самые светлые умы человечества, размышляя над причинами войны, пришли к выводу, что виноват даже не диктатор, но народ, позволивший диктатору править страной. «Русские люди не поднялись на нужную ступень цивилизации». Мы будем придирчиво наблюдать за вами, говорили лидеры других стран русским людям, мы не спустим с вас глаз! Мы, цивилизованные европейцы, освобожденные от тирании чухонцы, мы посмотрим, как вы себя ведете!

Вы же варвары, русские!

Вину за военные действия уже решено было возложить на все население огромной страны, на 140 миллионов русских людей, и даже на саму русскую культуру, на историю и на природу.

— В чем же состоит вина этих людей, цыганочка? — спросил Рихтер. — Ты не знаешь, и я тоже не знаю. Но те, кто обвиняет, они знают.

— А почему эти миллионы не восстали? — спрашивали европейцы. Они могли, эти русские люди, пойти на Москву, разрушить Кремль. Что будут они делать потом, не столь важно, но восстать они могли. Идти из Новосибирска или Томска в Москву — далековато, но ничего, попробовать можно. Хорошо, если не восстание — то пусть покончат с собой! Почему эти сто сорок миллионов русских людей не облились бензином и не вспыхнули факелами свободы — прямо на Красной площади? Вот был бы достойный жест для русского человека! Почему упустили этот шанс? Потому что они — варвары!

И справедливо пишет Збигнев Бжезинский в своей провиденциальной геополитической брошюре «Великая шахматная доска» о том, что дикие евразийские степи заселены дикими племенами — тупиковой ветвью эволюции. Польскому шляхтичу виднее, не правда ли, цыганочка? Вот и твой табор не пропустили через границу.

Ни малолетняя цыганка, ни старый Марк Рихтер даже отдаленно не представляли себе размаха антиварварского движения. Желание цивилизации очиститься от варваров было столь велико, что лишь диву можно даваться, как долго удавалось сдерживать порывы и почему это (законное) желание уничтожить варварство прорвалось лишь в связи с украинским национально-освободительным движением.

Поражения в войне и полного уничтожения России желали абсолютно все уехавшие из России миллиардеры и миллионеры; к этой же мысли склонялись благородные интеллектуалы, привлеченные миллиардерами в фонды и на конференции, обсуждающие неизбежную гибель варваров. Очевидно, что варвары не создали демократического правления: их «демократия» не соответствует общепринятой демократии, и, следовательно, это место на карте должно быть полностью свободно от их присутствия. «Чем меньше населения будет жить на этой территории, тем успешнее будет происходить освоение ее Западом», — говорил поляк, политик Бжезинский, сводя давние, выстраданные счеты с Российской империей. И венгр, американский миллиардер Сорос, говорил так: «Украина нужна в качестве торпеды в войне с Россией». Если бы профессор Рихтер знал об этих высказываниях, он, возможно, пришел бы к выводу, что зародилась стратегия в умах обиженных жителей подмандатных территорий, некогда входивших в сферу влияния России, а теперь мстящих. Профессор был бы неправ: то было сугубо естественное желание цивилизации Запада — выжить, а выжить можно только победив варварство. Уж за счет чего выжить — это безразлично. Капитализм развивался экстенсивно, осваивая новые и новые ресурсы. Пришла пора освоить очередной континент, как до того захватили Америку и Африку.

Разлом одной шестой части суши, уничтожение еще одного континента — России — были выгодны всем, да этого никто и не скрывал. Разве кто-то скрывает, что цыганский табор не нужен?

Марк Рихтер, который так и не научился распознавать людей, не мог предположить, что именно в это самое время украинец Микола Мельниченко взял цыганских мальчиков на руки — по одному на каждую руку, он был сильным человеком.

Батальон «Харон» дислоцировали в направлении Донецка, затем поменяли дислокацию, направили батальон под Бахмут, все это командир Жмур узнавал по рации, которую нес лимонный комиссар Грищенко. Транспорт действительно выслали навстречу командиру, и, поскольку знали про табор, выслали две крытых машины. Выслали машины еще вчера, но связь с водителями плохая. Цыганский табор планировали разместить на окраине города, который намерены были отстоять. Решения принимал командир Жмур, резкий и неприветливый человек.

— Сколотят себе из досок бараки. Руки у людей есть. Доски закупим.

Батальон имел некоторые средства: пришли деньги от оппозиционеров, поддерживающих Украину — жертвовали свои небольшие средства и публицист Зыков, и художница Куркулис, и еще некоторые. Поскольку это был так называемый «добробат», добровольческий батальон, денег от Министерства обороны не поступало. Жертвовали свои средства отдельные люди. Была финансовая поддержка олигарха Савченко, но война деньги съедала быстро. Те средства, что были выделены батальону «Харон» от оппозиции, решено было потратить на жилье для цыган.

Микола нес на руках двух маленьких мальчиков, а за ним шла рыжеволосая Лилиана, которая отдала свою модную шаль озябшей женщине. Командир Жмур вел под руку старого цыгана, который устал от дороги. Когда придет транспорт, никто не знал, следовало сократить путь.

Шли молча, руки у Мельниченко давно затекли от тяжести детей.

— Еще немного потерпите, — говорил им Мельниченко, — еще чуть-чуть осталось. Будет и дом, и тепло.

Они шли по заснеженному шоссе, ждали увидеть встречные фары машин. Придет транспорт и отвезет их к лагерю, где будут выстроены бараки.

И пока эти усталые люди шли, Рихтер продолжал свои мелодраматические рассуждения.

— Есть такой политический мыслитель Киссинджер. И, знаешь, малышка, он говорил, что «распад Советского Союза — это безусловно важнейшее событие современности, и администрация Буша проявила в этом поразительное искусство…» А я помню эти слова, цыганочка. Я ведь тоже радовался распаду Советского Союза. Правда, я тогда не подумал, что будет с народами Советского Союза — знаешь, мне было не до того… А Киссинджер говорил так: «Я предпочту хаос и гражданскую войну в России тому, чтобы она вновь объединилась в централизованное государство». Странно, правда? Как же можно предпочитать войну? А сегодня мы ведь воюем, цыганочка. И многих людей убили. А многих еще убьют.

Тут вот что интересно, цыганочка. Если мы утверждаем, что среди народов есть «цивилизованные» и «варвары», то тем самым мы подходим к теории эволюции. Дело не в так называемом «культурном дарвинизме», цыганочка. Главная проблема в том, что эволюция не ведет никуда, кроме как в тупик. Совсем не варварство есть тупиковая ветвь эволюции — вот в чем парадокс. Теория Дарвина нам ясно показывает, что наиболее совершенная, селекционная ветвь вида оказывается в тупике: совершенство приспособлено лишь к определенным условиям, изменение климата, времени, экологии эту «высшую» ветвь цивилизации убивает. Ради самозащиты цивилизация выбирает наиболее неурожайную, дрянную представительницу самой себя, чтобы в ее лице уцелеть; а сама цивилизация отомрет. Вот в чем неприятность, цыганочка. Когда кого-то долго называют варваром, он им становится. А хорошо это или плохо, мы ведь с тобой не знаем.

Скоро рассвет. Серое окно стало бледно-желтым.

Анархист Кристоф стал ворочаться в кресле, шевельнул ногой.

Вот он, мой товарищ анархист, думал Рихтер, он не делит мир на «цивилизацию» и «варварство», потому что он не верит в демократию.

Позднее желтое зимнее солнце осветило библиотеку.

— Пятачок, ты сможешь меня предать? — спросил медведь Пух.

Мария нарезала яблочный пирог, и мальчики разложили ломтики пирога по тарелкам игрушек. Льву Аслану достался самый крупный кусок, Аслан потребовал, чтобы его порцию разделили пополам, — и тогда младший из мальчиков забрал с тарелки льва половину порции.

— Спасибо, — проворчал Аслан, справедливый лев.

— Итак, — торжественно повторил плюшевый медведь Пух, — я жду ответа!

— Зачем такой вопрос? — спросил аспирант Каштанов. Он сладкого есть не стал, но чай прихлебывал, к беседе прислушивался. — Что тебя беспокоит, медведь Пух?

— Почему ты не спрашиваешь меня? — поинтересовался По, китайский панда. Панда говорил с набитым ртом, его слова вязли в пироге, но Пух все-таки разобрал.

— Мой юный друг По, ты живешь среди нас недавно. Насколько я понимаю, предать можно только того, кого хорошо знаешь.

— Как это: предать тебя? — удивился Пятачок. — Куда тебя надо передать? Нет, Пух, я бы не смог. Ты очень тяжелый.

— Ты можешь передать меня куда угодно, — сказал Пух горестно. — Предать — это значит отказаться от меня ради того, кто даст тебе вкусные вещи. Дадут вкусное и скажут: предай своего друга медведя Пуха! Ты обрадуешься и расскажешь все мои секреты.

— Какие секреты?

— Нет секретов. Но это неважно. Ты станешь дружить с кем-нибудь другим, а меня забудешь.

— А с кем? — заинтересовался Пятачок.

— Например, с гномами.

— Но я с гномами и так дружу.

— А теперь вместе с гномами ты прогонишь меня из дома.

— Куда ты пойдешь? — Пятачок был взволнован. — На улице дождь.

— Пятачок, тебе все равно, куда я пойду. Пусть я промокну.

— Ты заболеешь!

— Тебя это не беспокоит. Интересы гномов важнее.

— Не понимаю. — Пятачок расстроился. — Разве гномам хочется, чтобы ты болел? Чтобы у тебя отняли дом?

— Никогда, — успокоил его гном Тонте, — гномы не допустят такого. Никого нельзя выгонять на улицу в дождь.

— Я слышал, — сказал лев Аслан, который знал многое, — что среди людей такое случается. Стараются взять себе большую порцию, не такую, как у всех. И если им мало, отбирают у друзей.

— Часто, — подтвердила кошка Мурочка. Печальная плюшевая кошка помнила еще татарскую бабушку Марии. Помнила, как ту прогнали из дома. — Люди бывают жестокими. К другим людям и к зверям. И даже к игрушкам.

— Наверное, — сказал тигр Ры, — люди не понимают, что игрушки живые.

Тигр не сидел на стуле, а взобрался верхом на спинку стула и свесился головой вниз к пирогу. Передними лапами тигр держал тарелку, а задними обхватил верхнюю перекладину спинки стула. Это очень трудное упражнение для тех, кто ни разу не пробовал. Тигр был очень ловким и любил везде лазать; маленький мальчик многому научился у тигра.

— Люди не понимают самого важного, — сказала Мурочка. И когда все повернулись к плюшевой кошке, Мурочка сказала: — Многие до сих пор считают, что делать зло — правильно.

— Ты это придумала, правда? — с надеждой спросил Пятачок.

— Нет, Пятачок, так и есть, — объяснила кошка Мурочка. — Люди считают, что «хорошее» и «плохое» — это как отметки в школе. Успешному ученику ставят «пять», а неуспешному ставят «два». Когда как. Люди думают, что надо делать либо хорошее, либо плохое — в зависимости от того, кому ты это делаешь.

— Но если человек готов сделать или хорошее, или плохое, то, значит, человек не решил, что правильно: хорошее или плохое? Так? — пискнул Пятачок.

И маленький мальчик тоже спросил:

— Мурочка, объясни, пожалуйста. Значит, можно делать и то, и другое?

Все отвлеклись от пирога, повернулись к мудрой плюшевой кошке. Однако ответил за нее лев Марк Уллис.

— В словах Мурочки содержится противоречие, — сказал лев Марк Уллис, положив голову на свои тяжелые лапы и обводя взглядом большую семью. — Это противоречие не логическое, поэтому логику здесь требуется выстроить на основании этики. Перед нами этическое противоречие.

— Объясни, пожалуйста, Марк Уллис, что такое этическое противоречие, — вежливо попросил аспирант Каштанов. — Если не ошибаюсь, это означает то, что хорошее путают с плохим.

— Да, — согласился лев Марк Уллис.

— А что если, — и аспирант Каштанов перевел разговор в философские выси, надеясь на понимание игрушечного льва, — что, если существует нечто, стоящее над «хорошим» и «плохим»? Справедливость, она не хорошая и не плохая.

Аспирант Каштанов пришел в гости к Марии и мальчикам, его теперь часто приглашали пить чай, и Каштанов почтительно беседовал с Асланом и Марком Уллисом.

— Я ведь учусь у тебя, Марк Уллис, — добавил Каштанов, чтобы не обижать льва. Это стандартный университетский прием: обычно, унизив студента, преподаватель добавляет: «я многому научился у вас», имея в виду то, что наивность и невежество тоже учат.

Собираясь в дом Рихтеров, Каштанов всегда старательно брился, гладил рубаху, чистил обувь, приводил себя в такой аккуратный вид, какой в университетском городке не в почете. Он и сам понимал, что внимание к внешнему облику (Каштанов готовился стать философом, а философия равнодушна к внешнему) значит нечто особенное. Каштанов боялся признаться себе, что ему очень нравится Мария Рихтер; в присутствии этой худой женщины с прямой спиной, которая всегда говорила ровным голосом, он сам становился прямее и смелее. Мария Рихтер была не настолько старше его, чтобы называть ее по отчеству, они были ровесниками, но Каштанов почтительно именовал ее «Мария Павловна», а она называла аспиранта по фамилии. Каштанов всегда приносил к чаю кексы с малиной, их продавали в булочной недалеко от домика Рихтеров, и мальчики кормили кексами игрушек. Каштанов однажды подглядел, как после чаепития мальчики собирают куски кексов с тарелок, складывают в коробку, относят на канал, недалеко от дома. Там кормили уток.

Быть в доме этой тощей женщины, сидеть за общим столом вместе с детьми и игрушками стало потребностью. Каштанов спрашивал о ее родителях, узнал, что мать Марии была татаркой.

— Татарка? Значит, вы не русская?

— Отец — казак с Дона. Мать татарка. Что такое — быть русской? В России много татарского. Я татарской родней горжусь.

— Помните, — решил пошутить Каштанов, — в России часто говорят: «Злой татарин»? А вы не злая.

— Говорят, что татары — злые? Это они англичан не видели.

Каштанов спрашивал у Марии Рихтер, как ее муж воспитывает мальчиков.

— Они у вас особенные дети, — вежливо говорил Каштанов.

— Марк Кириллович читает вслух, мы его слушаем, стараемся понять, — ответила Мария.

— А зачем вы придумали разговоры игрушек? — спросил Каштанов.

— Не умею придумывать.

— Но вы же говорите за них?

— Я? — удивилась Мария.

Каштанов понимающе кивал: мол, конечно, ценю и уважаю ваши семейные обычаи; у вас принято верить, что игрушки сами говорят. Это, конечно, мило. В эти недели, когда Марка Рихтера не было в доме, игрушки собирались часто, разговоры были невеселыми.

Однажды Каштанов спросил:

— Что делать, если они дом отберут?

— На Дон поедем, — спокойно сказала Мария. — С Дона выдачи нету.

И верно, подумал Каштанов, с Дона прежде беглых не выдавали. Это мы все в школе еще учили.

— Неужели на Дон?

— Разумеется. — Мария говорила так же твердо и спокойно, как Марк Рихтер. То ли она научилась у мужа, то ли муж у нее.

— А дети как?

— И дети поедут на Дон.

— Разве им там будет хорошо?

— Это справедливо. Значит, хорошо.

И вот Каштанов спросил, преданно глядя на Марка Уллиса, в его широко расставленные глаза, в зеленые пуговицы, пришитые Марией.

— Что такое этическое противоречие? Простите мне любопытство, уважаемый Марк Уллис. Видите ли, я пишу диссертацию о философе Ницше, а для этого философа не существует понятия «добро».

— Совсем-совсем? — спросил Пятачок с надеждой ошибиться. — Вообще никакого добра не существует? Даже самого маленького?

— Наука о различении добра и зла называется «этика», — сказал Каштанов, который очень хотел хотя бы на время чаепития стать тем, кем был для детей Марк Рихтер в этом доме. — Но для философа Ницше «добро» — понятие не окончательное. Ницше считает возможным причинять боль, это будет уроком мужества. Такой урок будет нужен и справедлив, если тот, кто причиняет боль другому, сам может терпеть боль. Главное, как думает этот мудрец, — это сила воли.

— Сила чего? — спросил тигр Ры. Он зацепился хвостом за перекладину стула, а все четыре лапы болтались в воздухе.

— Воли. Такое свойство организма — воля. Что-то вроде мускулов.

— У меня очень много мускулов, — сказал тигр Ры уверенно. — Я весь состою из воли. А ты что скажешь, Уллис?

Марк Уллис поглядел на тигра, потом на Каштанова.

— Хорошо, я объясню. Скажите, считаем ли мы свои ежедневные поступки по отношению к членам нашей семьи хорошими? Или просто естественными? Когда Аслан делится своим пирогом — это хорошо? Или это просто нормально? Стоит нам назвать простой ежедневный поступок «хорошим», как мы обозначаем возможность «плохого» поступка? Пока мы не знаем, что существует «плохое», мы не включаем «плохое» в норму. Плохое — не нормально, потому оно нам неизвестно.

Редко за общим столом звучали такие долгие речи; хотя все знали, что Марк Уллис — мудрейший лев, но говорил он обычно коротко.

— Я вот не понял, — сказал По, — значит, плохого вообще нет?

— Если ты не способен совершить плохой поступок, значит, плохого нет, — сказал Марк Уллис. — Мы не употребляем в нашем доме слово «хорошее», потому что «плохого» не существует.

— А я читал в одной газете, — сказал Пух очень важно, — что некоторые делают плохое; и тогда, раз они сделали плохое нам, мы тоже должны им сделать плохо.

— Если ты, медвежонок, способен совершить по отношению к другому и хорошее, и плохое, — то, следовательно, у тебя имеется в душе и хорошее, и плохое. И значит, для тебя и то, и другое является нормой. Значит, для тебя «хорошее» — не естественно, но избранно.

— Как это — избранно?

— Это значит, что для себя ты выбираешь хорошее (ты ведь не отберешь сам у себя мед?), а другому можешь сделать и хорошее, и плохое.

При словах «отберешь у себя мед» Пух вздрогнул.

— И, если ты одинаково расположен к хорошему и к плохому, значит, в тебе самом отсутствует ясность. Мы все здесь обязаны исходить из того, что «плохое» — ненормально, а следовательно, плохого в нашей семье не существует.

— Но наш друг Каштанов говорит, что плохое может быть справедливо, — сказал Тонте.

— Как может быть справедливым то, чего нет?

— Я совсем запутался, Марк Уллис, — По потянулся к новому куску пирога.

Марк Уллис терпеливо объяснил ему:

— Часто говорят слово «справедливость» как обозначение плохого поступка по отношению к другому, который сам сделал плохо, — пояснил Марк Уллис. — И это меня настораживает. Это означает, что ты сам не различаешь, что такое «добро» и что такое «зло».

— Объясни, — сказал Тонте. — Я же могу отличить сладкое от соленого.

— Можешь; но ты вводишь в свои рассуждения третье понятие. Если ты соленое назовешь вкусным и сладкое назовешь вкусным, значит, соленое и сладкое одинаково вкусны и тем самым равны.

— Ну, конечно, — сказал Тонте. — Иногда мне хочется одного, а потом хочется другого.

— Значит, понятие «вкусное» становится главнее сладкого и соленого. Об этом Ницше и пишет. Но ведь кроме слова «вкусное», есть слово «полезное». И может так случиться, что сладкое не полезно, хотя сладкое так же вкусно, как соленое. Произойдет следующее: понятие «вкусно» обесценится. Вместе с ним пропадет смысл различия сладкого и соленого.

— Скажи так, чтобы я понял. — Тонте никак не мог разобраться.

— Пойми: чтобы отменить разницу между добром и злом, надо быть уверенным в том, что новое понятие, которое поставят выше «добра» и «зла» — окончательное. Иначе разницу между добром и злом не отменить. Ты согласен?

Тонте колебался.

— Если иногда справедливо делать зло, а иногда справедливо делать добро, то, значит, справедливость выше добра и зла, — объяснил лев Аслан, подхватив мысль Марка Уллиса. — Но ведь есть еще любовь.

— Спасибо, Аслан. Любовь выше справедливости, а значит, справедливость не имеет оснований уравнивать добро и зло.

— Надо, чтобы все это знали, — сказал Аслан, — если «справедливым» назвать совершенное в отношении другого зло, тогда «добро» уже не может быть справедливым. Зло и добро не могут быть справедливы в равной степени. Ведь зло не равно добру.

— Правильно, — сказал Марк Уллис. — Вместо того, чтобы совершать поступки естественно, как мы себя в семье ведем, мы начинаем совершать поступки избирательно. Распределять добро и зло. Как только мы уравняем добро и зло, связав их общим принципом распределения, онтологическая разница между добром и злом исчезнет.

— Какие умные слова ты знаешь, Марк Уллис! — восхитился Каштанов. Он смотрел не на льва, а на Марию.

— Не всегда нужно умные слова говорить, но понимать их суть необходимо, — ровным голосом сказал лев.

— Иными словами, — спросил у льва Каштанов, — ты считаешь, что справедливость — это только и исключительно добро?

— Если хороший поступок естественен, этот поступок тем самым справедлив. Ведь он справедлив по отношению к нашей семье. К любому, кто войдет в нашу семью.

— А нельзя, чтобы хорошее по отношению к нашей семье называлось «справедливым», а плохое — по отношению к тем, кто не в нашей семье, тоже называлось «справедливым»?

— Нет, — сказал Марк Уллис. — Так нельзя.

— Почему? — спросил Каштанов. — Бывают такие истории… — аспирант хотел рассказать о войне на Украине, но удержался.

— Иногда, — сказал гном Тонте, и борода гнома грозно дернулась, — приходится себя защищать.

— Возможно, — сказал крупный, тяжелый Марк Уллис. — Но справедливость тут ни при чем. И защищать можно только любовью.

— Ты буддист, Марк Уллис? — спросил Каштанов.

— Нет. Я лев.

— Как мне быть? — спросил тигр Ры, кувыркаясь. — Если я сделал что-нибудь полезное, мне в ответ сделают добро. Но как знать, что я приношу пользу?

— Вот я не сделал ничего полезного, — грустно сказал Пятачок.

— Ты дружил со мной! — вступился за друга Пух.

— И со мной! — утешил его тигр Ры.

— И со мной, — сказал младший мальчик и подумал: «А вдруг я тоже ничего полезного не сделал?» — и ему стало грустно.

— Видишь ли, друг мой Ры, — сказал Марк Уллис, — ты не вправе никого «награждать» добром. Мы все согласились, что делать добро — это «естественно», а значит, по-другому невозможно. Это не награда. Это норма.

— Но многим этого мало, — сказала Мурочка печально. — Все равно многие считают справедливость чем-то отдельным от добра. В мире людей «справедливость» — это жестокость.

— Жестокость? — сказал гном Тонте.

— Если люди говорят слово «справедливость», значит, кому-то будет плохо. Однажды татарскую бабушку нашей мамы выселили из дома.

— Это было на Дону? — спросил Каштанов. Но ему никто не ответил.

— Скажем, у Пуха есть мед, и ему хорошо. Завтра мед кончится, и Пуху будет плохо. Это справедливость? — спросил Пятачок.

— Справедливость, — сказал Аслан, — это когда Пуху дадут новую банку меда.

— Спасибо, ребята, — растроганно сказал Пух. — Когда я говорил о предательстве, я думал: вдруг нагрянет элита. Элита всегда всем делает плохо.

— Кто?

— Элита, — сказал Пух неуверенно. — Ну, это такие, которые все отбирают. Им все можно.

— Жулики? — заинтересовались гномы.

— Вроде того.

— Пух, признавайся, где ты это слово услышал? — сказал лев Аслан.

— В газете прочел, — похвастался медведь Пух, — там про элиту все-все сказано.

— Элита — так называют лучшую часть общества, — сказала кошка Мурочка. Она сидела на руках у Марии и говорила чистым ясным голосом, так напоминающим голос мамы мальчиков, что мальчики иногда не понимали, говорит это мама или кошка Мурочка. — Они для себя делают добро, а с другими поступают по справедливости. Так они считают.

— Именно здесь ошибка, — сказал Марк Уллис. — Если элита — это самые хорошие, то они не способны на жестокость.

— Они, — объяснила Мурочка, — сами себя назначили главными.

— Их жизнь важнее, чем жизнь Пятачка? — встревожился Пух.

— Так считают.

— Злые придут и все отнимут?

Игрушки медведя успокоили.

— Это глупость, Пух, — сказал Марк Уллис. — Большая путаница. Однажды все поймут, как ошибаются.

— А вдруг не поймут? — сказал Пух. — Скажи, Пятачок, ты мог бы предать меня элите?

— Не смог бы.

— А если тебе скажут, что я самый плохой медведь на свете? — сказал Пух.

— Но ведь я все равно твой друг. Я же хороший, — сказал Пятачок с отчаянным упорством, цепляясь за своего друга. — И я тебя никогда не предам.

В дверь постучали.

— А кто это пришел? — спросил Пух.

— Пришла элита, — сказала Мурочка тихим, но глубоким голосом, этот голос был так похож на голос мамы Марии, что дети вздрогнули. — К нам элита пришла, чтобы отнять у нас дом.

Мальчики прижались к матери, и младший собрался плакать, но Мария положила свою худую ладонь с длинными пальцами на его руку и сказала:

— Ты не смеешь плакать.

И младший мальчик тут же успокоился; он только смотрел круглыми растерянными глазами на маму.

— Твой папа никогда не плачет, — сказала Мария.

— Никогда? — спросил младший мальчик.

— Никогда, — сказала Мария. — Он же наш папа.

— А если война? — спросил старший мальчик.

— Если война, то папа защищает своих деток. Он их закроет любовью. Ему некогда плакать.

— Понимаю, — сказал старший мальчик. Он совсем не волновался, только взял на руки медведя Пуха, чтобы тому не было страшно. И потом, заметив, что Пятачок остался один, он взял на руки и Пятачка; и тот прижался к медвежонку.

— Я не боюсь, — сказал маленький мальчик.

Стук в дверь повторился. Стучал человек властный, имеющий право входить в дом.

Бурсар Камберленд-колледжа, тот самый, кто отвечал за жилье, то есть за собственность колледжа, суровый мистер Гормли — он наносил равномерные удары в дверь. Старушечье лицо его, испорченное кокетливым стеклянным глазом, было задрано к небу: бурсар Гормли презрительно — ибо что, кроме презрения, может вызвать желание спрятаться от ответственности? — изучал окна второго этажа: не там ли укрылись опальные домочадцы? Каштанов увидел Гормли через окно.

— Это пришел Гормли, вы правы, Мария Павловна, — сказал Каштанов. — Я его знаю. Он с хорошими новостями не приходит. Я открою и поговорю с ним. Лучше, если дети уйдут в другую комнату.

И он двинулся к дверям.

— Детям нет надобности уходить из комнаты. Дети готовы. Наши вещи неделю как упакованы.

— Вы им сказали?

— Конечно. Дети знают, что нас выгоняют из дома. Мы ждали этого. Видимо, уже привели новых жильцов.

— Жаль, здесь нет Марка Кирилловича. Это мужское дело, — сказал Каштанов. — Но я здесь за него. Теперь это мое дело. Вам не надо с такими людьми говорить.

— Вы что же думаете, — глубоким тяжелым голосом сказала Мария, — я не сумею защитить своих детей? Напрасно.

— Разрешите мне стоять рядом с вами, — сказал Каштанов. — Хотя бы это вы можете мне позволить?

Он хотел стоять рядом с этой прямой и тощей женщиной.

— Зачем это тебе, Каштанов?

— Вас обидят. Или детей.

— Я дочь казачьего полковника и татарки, — сказала Мария и улыбнулась. Каштанов впервые увидел ее улыбку. — Я жена Марка Рихтера и мать его сыновей.

И твердым быстрым шагом, каким эта тощая женщина ходила всегда, Мария прошла коридор — и распахнула дверь.

На пороге стоял бурсар Гормли, он возглавлял большую компанию. За спиной его пошатывался скорбный капеллан Бобслей: капеллан так волновался, что правой рукой опирался на Колина Хея, печатника с Коули-роад, а левой рукой опирался на плечо профессора Стивена Блекфилда. Друзья поддерживали капеллана, а ноги Бобслея будто не слушались хозяина, капеллан почти висел в воздухе. Впрочем, поскольку Колин и Бобслей провели несколько часов в пабе «Индюк и морковка», причина неустойчивости капеллана могла быть прозаической.

— Простите нас, Мария, — сказал Бобслей горестно, — для меня это очень неприятный день. День большой скорби. — Капеллан подумал, что бы еще сказать, и добавил: — Это день траура!

И он посмотрел на Марию и детей очень большими глазами. Капеллан умел в нужных моментах проповеди очень широко открывать глаза, так что взгляд делался особенно лучист.

— Здравствуйте, — сказала Мария, — вижу, что колледж принял решение в отношении нашего жилища.

Капеллан не нашелся что ответить. Гормли, бестрепетный служака, открыл было рот, чтобы сделать скучнейшее, протокольное заявление, и тут, оттесняя прочих, вперед выступил профессор Медный, которого заметили не сразу. Профессор Медный был тверд.

— Сантименты неуместны, — сказал Медный. Все, что делал сам Медный, всегда было уместно и правильно. — Речь идет о соблюдении социальной справедливости. Ни больше, ни меньше. Политика нашего колледжа, в том числе финансовая политика, всегда будет отстаивать этот принцип. Неукоснительно.

Здесь «уместно» (используя терминологию профессора Медного) пояснить, что выселение семьи Рихтеров проходило на следующий день после общего слета ученых воронов колледжа, на следующий день после так называемого собрания fellows, на котором обсуждают финансовую политику колледжа. Шурша черными мантиями, вороны занимают места в большом зале, и главный бурсар Лайтхауз делает доклад о состоянии капиталов, а мастер колледжа выносит предложения о новых инвестициях.

На вчерашнем собрании главный бурсар, финансовый кормчий корабля Камберленд-колледжа, неожиданно раскрыл перед учеными воронами неизвестные дотоле подробности инвестиций. Fellows, до сей поры уверенные в стабильности своего завтрашнего дня и прочном днище их общего корабля, были неприятно поражены тем фактом, что все финансы колледжа вложены в сомнительную аферу, построенную на денежных потоках, протекавших через Украину. Можно лишь вообразить себе то удивление (горькое, что уж там говорить, удивление), которое испытал всякий из профессоров при мысли о том, что зарплата его может существенно пострадать, а то и вовсе исчезнуть. «Но зачем, зачем?» — хотел бы спросить каждый из ученых воронов, но не спросил никто: всякий понимал, что ответа нет.

Лайтхауз пояснил товарищам по плаванию, что война сделала невозможным управление инвестициями, общий корабль несколько протекает, образовалась небольшая пробоина и о деньгах колледжа можно забыть.

— То есть как забыть? — ахнуло собрание.

— Бывают, знаете ли, моменты в общей судьбе команды, когда требуется смириться с невзгодами. Вот и с энергетикой перебои, и бензин дорожает. Демократия, if you know what I mean, требует жертв.

И поскольку алчный идол Демократии нуждался в жертвах ежедневно, все вороны были отлично осведомлены о прожорливости идола. Но одно дело, когда в жертву приносят африканцев, индусов или украинцев. И совсем иное — когда на алтарь демократии приходится класть цивилизованных граждан. Это, согласитесь, не одно и то же.

Тягостно было в ту минуту ученым воронам. Летают вороны недалеко и невысоко, и у каждого из воронов имеется кольцо на лапке, привязывающее к месту прописки; свободы особой никогда не предусматривалось; но о том, чтобы корабль пошел ко дну и насест утонул, речи ведь не шло.

Сразу после того, как жестокая проза финансиста повергла воронов в уныние, слово взял мастер колледжа, адмирал Джошуа Черч. Адмирал был облачен в черную мантию, подобно прочим членам братства, и более не носил флотский мундир; однако и в мантии он выглядел воинственно — ведь рассказывают, что кардинал Ришелье порой появлялся на позициях под Ла Рошелью в своем кардинальском красном облачении. Адмирал расправил плечи, причем воронам почудилось, будто под черной мантией звякнули ордена, — и поведал обществу приятные новости. Да, идет война. Да, варварская Россия напала на свободолюбивую Украину. Да, мы поддерживаем и будем впредь. Так будем же, и не надо забывать. Есть жертвы, которые мы приносим. Плечо к плечу и fingers crossed. Финансы колледжа пропали. Но! Правительство Англии, с одобрения короны, вынесло решение о конфискации всех российских капиталов, размещенных на Западе, о конфискации всей частной собственности, о снятии денег со всех счетов российских граждан. И, коль скоро наши с вами деньги были вложены в структуры, управляемые российским олигархом Полкановым, то деньги нам возвращаются — и с процентами!

Вороны захлопали крыльями, приветственные возгласы и общий восторг сулили незаурядный кутеж во время high table.

— А как же наш коллега Марк Рихтер? — поинтересовался гебраист Теодор Диркс. — Если не ошибаюсь, колледж делегировал его в Москву на переговоры.

— Не припомню такого поручения, — мягко возразил адмирал, — вероятно, вы услышали обрывок разговора и не поняли сути. Марк Рихтер никакого поручения колледжа получить не мог. Мы не вправе давать поручения тому, кто уволился из колледжа. Марк Рихтер утратил — это его собственное решение, которое я поддержал — все привилегии Камберленд-колледжа.

— Что касается его отъезда в Москву, — заметил профессор Медный, — то, должен сказать прямо, политическая составляющая этого поступка не находит у меня сочувствия.

— I can't agree more, — утвердила Элизабет Кэмпбелл.

— Видимо, определенную роль сыграло происхождение. Корни, — сказал профессор Медный.

— Остается решить, — адмирал вернул собрание к повестке дня, — что мы должны сделать с домом Марка Рихтера, с accommodation, временно предоставленной в пользование семье нашего бывшего коллеги.

— Пребывающего, обращаю ваше внимание, в Москве, — уточнил Медный.

Собрание ученых воронов рассмотрело вопрос всесторонне, учитывая тревожные сигналы с места, в частности — рапорты соседей о равнодушии жены Марка Рихтера к украинской трагедии. Решение было вынесено — и младший бурсар Гормли, специалист по вселению и выселению, отправился в дом Рихтеров, дабы очистить жилплощадь.

Достаточно было бурсара Гормли, но воспитанный Стивен Блекфилд вызвался сопровождать чиновника, чтобы смягчить удар, а профессор Медный присоединился, дабы удар стал болезненным и неотвратимо справедливым; что же до капеллана Бобслея, то, навестив предварительно паб «Индюк и морковка», прихватив для храбрости собутыльника Колина, он тоже примкнул к общей группе.

Группа, несущая дух закона и справедливости, вошла в дом, не дождавшись приглашения.

— Вот, кстати, и мой аспирант Каштанов здесь, — приветливо сказал Медный, заметив присутствие Каштанова, и, как это бывало всегда, профессор забыл, что уже не раз представлял своего аспиранта коллегам.

— Каштанов занимается этикой Ницше под моим руководством, и увлеченно занимается. Он еще нас всех удивит, не так ли, Каштанов?

Вошедшие, не церемонясь, сдвинули со стола игрушечных зверей; По упал на пол, тигр Ры съехал со стула. Мальчики тут же подхватили игрушки. Мария вынесла в комнату сумки, игрушки поместились в два больших рюкзака. Три чемодана с посудой и одеждой были уже упакованы.

— И вы Каштанов, — благосклонно сказал профессор Медный, — вы тоже имели некогда отношение к России. Знаю, неприятно вспоминать стыдное прошлое. Воображаю, как тяжело наблюдать за разрушением былой родины.

— Тяжело, — согласился Каштанов.

Аспирант стоял подле стола, ошеломленный происходящим. Даже не сделал попытки помочь Марии носить чемоданы, что было вовсе на него не похоже. Стоял, смотрел на оксфордских профессоров.

Чтобы развлечь окружающих в эти неловкие минуты — ну кому приятно наблюдать, как соломенная вдова выносит свой скарб в переднюю и одевает детей, признанных неподходящими для данной страны, — чтобы отвлечь присутствующих от малоприятного эпизода, профессор Медный позволил себе углубиться в политико-культурные дискуссии. Помимо прочего, это была его профессия: социальная философия.

— Итак, мы можем констатировать, мой друг, — сказал Медный, обращаясь к аспиранту Каштанову, но говоря нарочито громко, веско, вещая для всех, — что вы, ставший уже давно европейским гражданином, выбрали сторону справедливости и морали.

Каштанов не слышал его.

Каштанов сделал движение, чтобы помочь Марии — худая женщина несла сразу два чемодана. Жилы вздулись на ее тощих руках и на длинной худой шее. Мария отнесла два чемодана в коридор перед входной дверью — Каштанов не успел помочь.

Куда она пойдет, думал Каштанов. Я могу пригласить ее в комнату в общежитие. Но ей будет неудобно с детьми. И меня тоже скоро выселят. Они не остановятся.

Мария взялась за третий чемодан, видимо, самый тяжелый. Наверное, с посудой, подумал Каштанов. Как довезти посуду до Дона? Она же поедет на Дон.

— Мораль и справедливый закон, — сказал Медный. — Понимание этого закона сделало вас, Каштанов, достойным нашего колледжа. Сегодня многие осознали, что только это и является критерием в цивилизованном мире.

Мария несла чемодан, и синяя вена на ее шее вздулась. Старший мальчик хотел помочь матери, но не успел: Мария шла через комнату быстрым шагом. И Каштанов не успел тоже.

— Мы все, — тем временем говорил профессор Медный, — находимся, так сказать, в одной лодке. И эта лодка цивилизации и морали движется по бурному морю варварства.

И впрямь, многие в эти дни высказали сходные мысли. Министр обороны Украины говорил своим зарубежным коллегам, что его народ (т. е. население Украины) искренне готов пожертвовать собой за интересы западной демократии, — впрочем, сообщал ли министр об этом народу Украины, остается загадкой; но так ли это важно?

На площадях Берлина, Парижа, Лондона, Оксфорда и Штутгарта сотни и даже тысячи «хороших русских» отрекались от былой родины и лобызали жовто-блакитный стяг оскорбленной державы. Кто-то просил прощения униженно, кто-то старался напоказ, надеясь получить работу в западных компаниях, кто-то рассуждал философически — такое должно нравиться новым работодателям.

— Все чаще возникает мысль, что так называемый «проект Петра», так называемая «Россия», этот злобный выкидыш, должен прекратить свое существование навсегда, — говорил акварелист Феликс Клапан, стоя на баррикадах протеста, воздвигнутых напротив Бодлианской библиотеки.

— Что нам делать с этими русскими людьми? — разводила руками прогрессивная москвичка Терминзабухова.

— Я не буду расстраиваться, если от них останется радиоактивная пыль, их вырастили для этой цели, — говорил украинский куратор современного искусства Грищенко.

— Мы стали острием борьбы Запада! — восклицали получатели дотаций Запада и громче всех — по всем телеканалам — это говорила рыжеволосая валькирия Лилиана.

И только мрачный Микола Мельниченко говорил просто:

— Мы сражаемся, потому что у нас нет выбора.

В тот момент, когда шел этот разговор, Микола Мельниченко не думал ни о чем, кроме того, чтобы донести детей до надежного — насколько это может быть надежным — укрытия.

Хорошо бы не наткнуться на русские отряды — по слухам, в этих местах уже закрепились отряды русских наемников. Хотя наемников Оврагова вроде бы послали под Бахмут. Где-нибудь его обязательно встретим.

Микола Мельниченко старался гнать от себя эти мысли. О своем былом друге Каштанове он не вспоминал вовсе, однажды — теперь уже очень давно — подумал, что Каштанов окажется среди тех, кто будет в него стрелять. Но Мельниченко стер эту мысль из сознания, как стирают со школьной доски ненужные формулы. А тем временем Каштанову дали слово в общем хоре осуждения России.

Одним словом, когда профессор Медный попросил своего аспиранта присоединиться к общему хору осуждения, он дал ему шанс. Требовалось показать, что ты в этом русском доме — случайный гость.

— Я рад, что могу представить коллегам подлинного европейского ученого, который сознательно выбрал закон и мораль, — сказал профессор Медный.

Серое лицо аспиранта, лицо ящерицы с тусклыми глазами, повернулось к профессору Медному. Каштанов долго не мог заговорить. Мария одевала детей в коридоре, слышно было, как она выговаривает упреки младшему непослушному мальчику.

— Я стал сомневаться в том, что верно выбрал тему диссертации, — сказал Каштанов. — Ницше меня не убедил.

— Я бы выслушал аргументы против Ницше, — теософ Бобслей всеми силами желал отсрочить выселение семьи Рихтеров.

Аспирант присел на стул, где прежде сидел тигр Ры. Потом начал говорить:

— Сопоставил романтизм Ницше с романтизмом Томаса Карлейля. В Британии героические идеи Карлейля вошли в плоть культуры. Для меня стало открытием, что Карлейль был германофилом; уверен, всем известно: германский император вручил Карлейлю орден за поддержку во время Франко-прусской войны. А я не знал. Карлейль, социалист, отказался от британского ордена Подвязки. А вот орден от кайзера «за действительные заслуги» взял. Не ожидал, что социалист поддерживает Пруссию в борьбе с Францией. Тем самым Карлейль поддержал расстрел Парижской коммуны. То, что Ницще против коммуны, очевидно. Вообще говоря, связь парламентской Англии с кайзеровской Германией оказалась прочнее, чем принято полагать.

— Нельзя ли покороче, Каштанов? — резко спросил Медный. — Старайтесь говорить по существу.

— Итак, британский романтик счел расстрел Парижской коммуны расплатой за наполеоновские войны. Кайзер и наградил. Британского ученого, — упрямо повторил Каштанов. — Тогда я заинтересовался книгами Карлейля о французской революции и Наполеоне. Мне важно было понять, в чем парадокс героя, революции и сверхчеловека.

— К делу!

Каштанов говорил медленно.

— Для Ницше цель развития мира — производство избранных. Коммуна равных ему отвратительна. Здесь ясно: Ницше презирает революцию. Но социалист Карлейль стирает грань между революцией и контрреволюцией. Интересно.

До сего момента профессор Блекфилд терпеливо слушал трюизмы Каштанова. Снисходительность, приобретенная в общении со студентами, доминировала в его поведении. Потерпим. Блекфилд разрешил себе лишь краткое замечание.

— Элитаристские взгляды Карлейля широко известны. Их отмечал еще Бертран Рассел. Сравнивал как раз с ницшеанством.

— Не правда ли? — подхватил Медный, который был рад прервать унылую речь аспиранта. — Довольно, Каштанов.

Профессор Медный ждать был не в состоянии: нарушение университетской субординации непереносимо. Однако Блекфилд положил коллеге руку на плечо: мол, момент сейчас особый, семья уходит из дома, покидает гостеприимный город.

— Можно считать, что революции — это вспышки неуправляемого гнева. Так считал Карлейль.

Капеллан Бобслей, слегка вздремнувший на руках Колина Хея (посещение паба давало себя знать), пробудился и согласно кивнул.

— В известной мере наша цивилизация — это цивилизация героев. Но можно не верить в отдельных героев, а ценить каждого человека, и тогда надо считать, что революция — это единый, через века идущий процесс освобождения. Именно общий процесс отвергает Ницше, Карлейль, и революцию ненавидит цивилизация.

— Интересно, как революция учитывает прогресс, — спросил внимательный Блекфилд.

— Объясню, — сказал Каштанов. С профессорами нельзя так говорить. Это знали все в комнате. Каждый, даже рабочий Колин Хей, поняли, что Каштанову в университете не место. — Объясню. Если смотреть на всю историю человечества как на путь к освобождению человека, то христианство тоже революция. От чего же освобождается человек? Маркс считал, что человек освобождается от «необходимости», освобождается от унижения труда. Ницше считает, что человек освобождается от мелкой морали ради морали сверхчеловеческой. Кто-то думает, что человека освобождает эволюция общественного договора: от одного общества к другому обществу — социальный договор включает все больше локальных прав. Но — и вот что я думаю! — Каштанов нахмурил свое серое морщинистое лицо, все в комнате смотрели на невежливого аспиранта с изумлением. — Если новый общественный договор содержит больше свобод для человека, то только потому, что созданы условия, чтобы человек не мог этими свободами пользоваться. Непонятно?

— Мне трудно уловить вашу мысль, — сочувственно сказал Блекфилд. — Непонятно.

— Общественные договоры — это договоры рынка, их заключает война. Но революция — это война бедняка, которую бедняк ведет против рынка. Война идет всегда: война — это мотор торговли. И революция идет всегда: перетекает от революции Французской к революции девятьсот пятого года, и так далее: потом к Февральской, потом к Октябрьской. Понимаете? Война и революция — это два противоположных потока.

На эту реплику — академически крайне недобросовестную — профессор Блекфилд не стал отвечать.

— Социальная революция, — продолжал Каштанов, — повторяет свои лекала всегда. Великая Французская революция сформулировала алгоритм. Давайте сравним. В той революции «конституционалисты» — это кадеты и октябристы Русской революции, а жирондисты — это русские эсеры и меньшевики. Ведь это так? Жирондисты — это мелкобуржуазная революционная мораль, верно? Правда зажиточных реформаторов… В точности как эсеры… Кордельеры и якобинцы — это большевики, а санкюлоты и первая коммуна — это анархисты, вы согласны? А вот большевики времен НЭПа — это термидорианцы. И теперь перейдем к Сталину. Сталин — это, безусловно, Бонапарт двадцатого века. Сталин — Наполеон; по всем статьям он Наполеон, приведший революцию к статусу империи с республиканской конституцией. Он — узурпатор имперской власти, его ненавидят, как ненавидели Наполеона. Ну, уж не за лагеря ГУЛАГа его не любят англичане. Они его ненавидят, как ненавидели Бонапарта: ненавидят за то, что он осмелился уравнять социализм с колониальными империями. Я угадал? — и Каштанов посмотрел на профессора Стивена Блекфилда и на капеллана Бобслея.

Каштанов даже не заметил, что все в комнате смотрят на него как на умалишенного.

— За что вы ненавидите Сталина? — спросил Каштанов профессора Блекфилда.

— Неужели вы, Каштанов, успели стать сталинистом? — спросил Медный.

Каштанов отмахнулся.

— Не говорите глупости! — на своего научного руководителя Медного мятежный аспирант и не глядел вовсе. — Наполеон проиграл. Сталин умер и тоже проиграл. Социализм разбит. И затем — реставрация. Пятая колонна интеллигенции, Ельцин, Горбачев и приватизация — это же реставрация Бурбонов. Согласны?

— А что же такое украинская борьба? — спросил Медный, гордясь тем, что нанес точный удар. Польский профессор гордился тем, что он, принадлежащий к униженной нации, некогда порабощенной Российской империей, сегодня уже стал англичанином, сегодня он диктует ненавистной России, как ей, постылой, себя вести. Профессор Медный насмешливо слушал монолог своего аспиранта. — Как вы оцениваете революцию Украины?

— В этом-то все дело, — сказал Каштанов. — Сам не понимаю… Мой близкий друг Мельниченко там… Сражается за революцию. А я не понимаю. Впервые слышу о революции, которую совершают во имя капитализма. Во имя прав трудящихся революция бывает. Революции анархистов — сколько угодно. Но революция во имя капитализма…

— И все-таки, как быть с революцией достоинства? С чем вы, Каштанов, сравните Украину? — спросил Медный. — В вашем анализе, — слово «анализ» профессор Медный уронил, как роняют использованный бумажный платок, — наблюдается просчет.

— Надо назвать. Украина — это Вандея.

Каштанов произнес слово «Вандея» буднично, как само собой разумеющееся, словно он извинялся за то, что очевидное надо объяснять.

— Но вы ведь это и сами понимаете? А я только недавно догадался. Украина — это Вандея России, всегда ей была, это принципиальная контрреволюция. Ну конечно же. Вандея.

— Ха-ха, — сказал Медный, приглашая присутствующих посмеяться над неграмотностью студента, — неужели? Значит, контрреволюция. А мы, наивные, здесь на Западе, мы считаем Украину революцией. Сожалею, что наши долгие беседы, видимо, были напрасны… Сегодняшний конфликт Российской империи и революции вы воспринимаете…

— Как восстание Вандеи, поддержанное монархиями всего мира.

Блекфилд развел руками.

— История — это сложнейший процесс, уважаемый Каштанов. Мне кажется, — профессор Блекфилд был деликатен, — мне кажется, не стоит спешить с обобщениями.

— Случилась контрреволюция, все радовались. И я тоже. Была в России приватизация, натуральная контрреволюция… А знаете, что странно? Контрреволюция победила и вдруг исчезла… убежала… сама… ее никто не прогонял… — медленно, подыскивая верные слова, сказал Каштанов. Он впервые говорил так свободно с учителями, и слова давались с трудом. — Профессор, случилось нечто странное… Сегодня все олигархи, которые развалили социалистическую собственность, уже выехали на Запад. Нет, что-то с контрреволюцией не так… Для кого же тогда делали контрреволюцию? Если нечто делают внутри общества, то это делают ради общества? Олигархи, слова такого мы раньше не знали… это те, кто управляет демократией, потому что у них больше денег, чем у простых людей. Они зачем управляют страной? Деньги олигархи взяли из общего бюджета страны… они хранили капиталы, которые взяли у русского социалистического общества, на Западе, а теперь и сами уехали на Запад из России. Все. Получилось, что приватизировали социалистическую собственность для того, чтобы увезти капиталы прочь из России? И вот, спрашиваю: куда делась перестройка? Скажем, в Британии была революция Кромвеля. А потом была Реставрация. Но ведь реставрацию произвели в стране не для того, чтобы результаты реставрации вывезти прочь из Британии? Иначе — зачем реставрация? Тогда можно не реставрировать… А русская перестройка уехала на Запад. Курьез какой. И получилось так, что контрреволюции в России больше нет… ее перевели в западные банки. Разве Украина с перестройкой воевала? Нет. Когда была перестройка, то Украина с контрреволюцией не воевала… Контрреволюция всем нравилась… Вот и наш колледж деньги вкладывал… Украина сейчас воюет с тем, что осталось в России — воюет с ограбленным народом. И вы мне говорите, профессор, что на Украине — революция… Хорошо… я вам верю… Ну, вы столько всего знаете… Но разве революция воюет с ограбленным народом? Нет, мне кажется, должно быть прямо наоборот. С ограбленными бедняками воюет контрреволюция.

— Нет, это неточно, — сказал Блекфилд. — Иное дело, кому деньги принадлежат. Денег в России осталось предостаточно. И воюет Украина не с русским народом, а за свою независимость.

Профессор Блекфилд с интересом наблюдал за эволюцией сознания аспиранта; оксфордского профессора, как подлинного ученого, радовала самостоятельность мышления. Но неуправляемая самостоятельность подчас заводит далеко.

— Любопытное рассуждение, — согласился Блекфилд, — со многим соглашусь. Однако не олигархия определяет характер Российской империи, хотя (в этом вы правы) именно олигархический строй позволил к империи вернуться. Почему бы вам (академический вопрос) не рассмотреть феномен Российской империи сам по себе — вне связи с капиталом?

— Я и сам запутался, — грустно сказал Каштанов. — Но я помню — хотя был молодой, — как социалистическую собственность стали рвать на части. Мне чего-то недостает в рассуждении. Сам вижу, что не учел чего-то. Если смотреть на Великую русскую революцию в перспективе истории, то перестройка и Украина — это Вандея, — закончил Каштанов. — Ведь у Вандеи имеется мораль — и она закрепляет навсегда разрушение социализма.

— Вы все перепутали, Каштанов, — грустно сказал тихий Блекфилд, — идет война с возродившейся империей, которая не допускает в себе никаких революций. И социализма в этой Империи нет и быть не может. И Украина отнюдь не Вандея, возможно, Вандея — это Донбасс, хотя я не сторонник таких псевдоисторических аберраций.

Аспирант Каштанов пересек комнату и вышел в коридор.

— Я ведь не сказал, что все понял до конца. Я сказал, что запутался. Может быть, Вандея — это Донбасс. Только мне в цивилизацию дороги нет. Мне и самому грустно.

Никто из профессоров не сказал ни единого слова: Бобслей скорбел, Медный был слишком возмущен, а Блекфилд испытывал глубокое сожаление от того, что талантливый человек погубил себя — и что же сказать самоубийце? В том, что Каштанов себя погубил, сомнений не оставалось.

— Мария Павловна, — сказал Каштанов, — позвольте мне.

Он взял самый тяжелый чемодан, с посудой. Потом перехватил и второй чемодан.

— Повесь мне на плечо рюкзак, — попросил он старшего мальчика.

Каштанов был невысоким, но крепким человеком. Он принял на плечо рюкзак, тряхнул плечом, чтобы ремень сел плотнее; поднял оба чемодана, потом изловчился и взял второй рюкзак тоже. Подхватил второй рюкзак той же рукой, которой держал чемодан полегче.

— Вы сильный, — сказал маленький мальчик. — Вы прямо как рождественская елка.

— Как азиатский верблюд, — сказал Каштанов, и старший мальчик засмеялся.

Старший мальчик вместе с Марией нес третий чемодан.

— Вы проводите нас до вокзала? — спросила Мария.

— Если позволите, мы поедем вместе, — сказал Каштанов. — Как же я могу отпустить вас одну? И еще с детьми.

— Мы с Асланом, — сказал младший мальчик, который нес льва Аслана, Пуха и Пятачка в руках, — и еще с Пухом. Не волнуйтесь, дядя Каштанов.

— Вот именно, — сказал Каштанов. — Аслан меня тоже будет защищать. Лучше с ним идти.

— И куда же вы поедете, Каштанов? — спросил профессор Медный. — Ваша диссертация, как понимаю, уже забыта. Куда направляетесь?

Каштанов повернулся к профессору.

— В Россию, — сказал Каштанов.

— Занятия философией в России, — заметил Медный, — всегда крайне проблематичны.

— Я по профессии пилот, — сказал Каштанов. — Слышал, в Донецке нужны летчики.

Рассветное солнце желтое, но сам рассвет в Москве розовый, лиловый, пепельный — дым и марево большого города меняют цвет воздуха; когда комната окрасилась розовым светом, Рихтер поднялся.

Завтракать не стал, да и нечем было завтракать: у брата на кухне пусто. Пошарил в шкафу, нашел сахар и распечатанную пачку печенья. Зато рукописей — в избытке. Брат постоянно что-то записывал; на кухонном столе — стопка исписанной бумаги. Рихтер взял одну из страниц: представил, как Роман Кириллович, сидя в одиночестве на кухне, начал записывать соображение о принципе двоичного у Платона — и не закончил. Впрочем, Платон тоже свою мысль не закончил, подумал Рихтер. Вот если бы мы с Романом остались друзьями, если бы не было войны, если бы мы поговорили… И, в свою очередь, Марк Рихтер эту мысль также не додумал.

На обороте листа Рихтер написал: «Вернусь, ждите», положил лист на стол, придавил печеньем «Юбилейное».

Завернул спящую девочку в одеяло, она заворочалась во сне, зевнула, Рихтер подумал, что ребенок проснется и заплачет. Но не проснулась; он взял запеленутого младенца на руки, вышел. Темный, сырой, зимний двор, мерзкие часы утренней снежной слякоти. Метро уже работало, он спустился на станцию.

Утреннего поезда ждали те, кто далеко работает и, наверное, тяжело работает. Таких людей очень много: ранние поезда набиты до отказа; толпа с перрона ломилась в вагон, который уже был полон. Втиснулись, однако, все: вдавили друг друга в стены. Рихтеру уступили место: седая борода и младенец на руках. Рихтер сидел, прижимая девочку к груди, оберегая от толпы. Но агрессии в московских людях не было.

Война не сказалась на лицах людей, с бедных граждан довольно и привычной ежедневной заботы. Война пока не исказила черты города и не изуродовала паникой черты людей. Пока еще сознание было занято тяжелой заботой быта, хотя люди знали, что война скоро дойдет и до России, американские беспилотники уже бьют по Севастополю, немецкие танки с крестами уже отправлены на Донбасс. К Донбассу всегда относились как к своему городу, и то, что англичане будут поставлять снаряды с ураном, чтобы стрелять в Донецк, должно было напугать.

Но не пугало, война была не первой бедой — и не последней. Война даже и бедой-то не была: бедой и горем становится потеря близкого; война была обстоятельством жизни страны.

Слишком долго не было большой войны — значит, уже пора.

Никто не думал, что воюют с Украиной: считали, что началась новая война с Западом. Ведь это было уже не раз? Какие причины были в Семилетней войне восемнадцатого века, никто из пассажиров метро не знал, даже если проходил в школе; какие причины Первой мировой, тоже никто не знал; и про сегодняшнюю войну знали мало. Кажется, опять с немцами.

Знания о войне с Европой попадали в пространство той же памяти, где уже находились рассуждения о том, что Россия — это часть Европы, что существует «общеевропейский дом», что отныне Россия навсегда выбрала путь Запада. Говорили все это недавно, но люди давно привыкли, что указания меняются. В те недавние годы, когда говорили, что Россия — это Европа, в стране срочно сменили основной принцип цивилизации — принцип собственности; согласно правилам западного капитализма, народ лишили народной собственности. Люди обиделись, связали свою бедность с западной цивилизацией, но привыкли. Многие продали квартиры, уехали жить в кривые новостройки, а многих убили бандиты — в годы капиталистического энтузиазма города кишели живодерами. Люди мечтали, что однажды все переменится: ждали, тосковали по социализму и вот, дождались, — все враз переменилось. Сегодняшние перемены не сулили ничего хорошего, просто новый поворот дороги, которая всегда петляет. Люди не то чтобы забыли, что вчера им было велено стать европейцами, они просто поместили новое знание о войне с вечным врагом Западом — рядом с прошлым знанием о вечном друге Западе. И одно не противоречило другому, просто одно накладывалось на другое. Многие из этих людей успели пожить при коммунизме, потом успели свергнуть коммунизм, пожить при капитализме и славить Запад, теперь они были в состоянии войны с Западом. Им говорили сегодня одно, завтра другое, и всегда говорили убедительно. Говорили те, кто забирал себе все, что производили эти люди: на том основании, что он секретарь райкома партии, или собственник завода, или депутат прогрессивной партии. Все устали. Страна Россия то несказанно богатела, то катастрофически беднела — но лифт в доме как был сломан, так и оставался сломанным; батарея как была холодной, так и оставалась холодной. Десять лет назад нефтью и газом торговали бойко, а сегодня, по слухам, торговлю прикрыли; но на жизни пассажиров ранних поездов это не отразилось. Вчера этих людей любили во всем мире, сегодня называли варварами, но это никого не беспокоило. Варвары ехали на работу, в семь часов утра поезда полны.

Англичане уверяли, что дают противнику России не вполне ядерное оружие, а всего лишь «обедненный уран», ведь это конвенциональное, лишь немного канцерогенное оружие. И никто в прогрессивном мире не ахнул, напротив — все аплодировали. Желательно, чтобы оружия было как можно больше: Россия должна проиграть, логично, чтобы оружия у ее врагов было очень много. Все страны мира — те, что вчера были друзьями и звали этих людей (что ехали на ранних поездах) ехать в морские круизы и в турпоездки — все страны мира объявили, что пошлют против России танки. Культура варваров, как теперь стало понятно европейцам, копилась и зрела в русских людях веками, и вот нынче пришла пора за эту позорную культуру расплатиться. А уж какая идеология могла быть у варваров с такой дикой культурой! Как же это раньше не разглядели! Но лучше поздно, чем никогда — заметили все-таки! Впрочем, у пассажиров ранних поездов не было никакой идеологии вообще. Их идеологию сменили в течение ста лет — пять раз. Дружили, ссорились, мирились — и все с разбегу, с надрывом. Ведь Родина все-таки есть; у бедного человека Родина есть хотя бы потому, что ничего другого у него нет.

Термин «просто канцерогенное» оружие должен был успокоить, хотя те, кто постарше, помнили, что бомбардировки Югославии «обедненным ураном» привели к массовым заболеваниям раком. Причем от использования радиоактивных снарядов заболевали раком и те, в кого стреляли, и те, кто стреляет: в одной Италии раком заболели семь тысяч солдат из тех, что стреляли урановыми снарядами по сербам. Цифры существовали, факты скрывать можно десятилетиями, а потом уже все равно. Немолодые люди эти факты знали, но куда важнее то, что люди всех возрастов знали, что сегодня врут все и по любому поводу; скорее всего, врали и англичане — непонятно только: преуменьшали или преувеличивали, а что в действительности будет, никому неизвестно. Применить «обедненный уран» — значит совершить военное преступление. Люди понимали, что их страна на это ответит ядерным ударом, обязана ответить, нельзя не ответить, если тебя бомбардируют ураном. Люди знали, что Севастополь — город русской славы, и никто не позволит Севастополь обстреливать безнаказанно. Внезапная война перестала удивлять (если кого и удивила вначале) — и не вызывала ужаса. Многих призвали в армию и уже убивали, но привыкли и к убийствам.

Если раньше были сомнения, стоило присоединять Крым или нет, то после ударов по Севастополю стало понятно — правительство все сделало правильно. Крым надо защищать, а врагам Крым не дорог. В то, что дорого и свято, стрелять урановыми снарядами ведь не станут. Так рассуждали пассажиры ранних поездов — если доходило до рассуждений. Раз они стреляют в Севастополь, значит, им не дорог Севастополь. За Севастополь страна встанет насмерть. И значит, дальше будет страшнее и беспощаднее. Жизнь никогда не щадила этих людей, и они пощады не ждали, да и не просили. Люди эти вообще не привыкли к тому, что их пожалеют. Люди знали, что в этой войне русские одиноки, потому что они одиноки всегда. Сегодня против них весь мир, так это всегда так было. Люди знали, что они, вся их страна, объявлены вне закона, потому что их страна ввела войска в некогда братскую Украину, потому что Украина обстреливала Донбасс, который отделился потому, что на Украине произошел переворот. Анализировать последовательность событий никто уже не пытался. Наверное, их страна не права, а когда их страна бывала права? Разве бывают такие страны, которые правы? Пассажиры ранних поездов анализом не занимаются. Главное ясно. Теперь Запад считает себя вправе наказать всех русских людей за их варварскую культуру. Но и это новое знание, как и прочие, ложилось в сознание равнодушным грузом. Ничто уже не могло смутить обреченных на наказание. В конце концов, существует «первородный грех», к нему сегодня добавили еще один грех — «быть русским». Люди устали и жили день за днем, как и надлежит существовать обыкновенному человеку. Следует постараться прожить этот день. За ним будет следующий день. Вот и все.

Рядом с Рихтером говорили о том, что сметана подорожала. Но не «смертельно» подорожала. Рихтер давно не слышал хорошей московской речи, ему было приятно, что сметана «подорожала не смертельно». Он слушал мягкий московский говор, слова «булошная» и «дощ» вместо «булочная» и «дождь», и его успокаивала московская речь.

В вагоне поезда говорили о продуктах, но также говорили о Пригожине. Фамилию эту Рихтер уже слышал в поезде «Париж — Москва» от брюссельского чиновника. Пригожин был бывшим уголовником, который отсидел десять лет в молодости, потом стал богачом, а потом основал частную военную компанию, набирал «диких гусей» и посылал наемников в горячие точки. Сейчас он нанимал уголовников и посылал своих рекрутов на Украину. Говорили, что рекруты Пригожина дерутся жестоко. Пригожина в Брюсселе ненавидели и боялись. Мсье Астольф Рамбуйе считал его чудовищем. «Этот Пригожин!» — говорил Рамбуйе, кривя губы. Пассажирам московского метрополитена Пригожин казался героем. Подле имени Пригожина упоминали имя полковника Оврагова. Тоже бывший уголовник, теперь набрал себе бригаду убийц и воров, на Донбасс поехал.

— Оврагов и Пригожин — это современные Минин и Пожарский, — сказал один пассажир. — Собрали ополчение. Времена-то смутные.

Никто не ответил пассажиру.

Рихтер подумал, что в Смутное время поляки правили Москвой. Правда, правили очень недолго. Он прислушивался, не скажут ли еще чего о Пригожине и уголовниках. Но больше таких реплик не было. Люди молчат, когда едут на службу. Вот в поезде «Москва — Париж» разговаривали постоянно; но там ехали уникальные личности — с биографиями, со взглядами, им желательно было высказаться. А здесь, в московском метро — серая масса. Человек, когда он садится в поезд метро, инстинктивно осознает свое место в обществе. Пассажир метро не может попросить водителя остановиться или свернуть, пассажиру даже не видно, куда его везут; человек переживает осознание своей вечной зависимости — он в темном тоннеле бытия, и поезд везет во мрак. Этих людей — нудно и ежедневно работающих — прогрессивная интеллигенция презрительно именовала «анчоусами», поскольку их вечно набивали в какие-то жестяные коробки — автобусы, вагоны, газовые камеры, — и люди безропотно утрамбовывались до состояния однородной массы, чтобы в жестяную коробку вместилось побольше народу. Чего они могли добиться в жизни? Мыслящие, передовые члены общества успели использовать бенефиции капиталистических контрреволюций и сегодня уже уехали из проклятой страны; а неповоротливые анчоусы (да и как повернуться в консервной банке) все так же жили изо дня в день, со своими заурядными радостями и мелким, но болезненным горем.

От народа (который пережил три социалистических революции в начале прошлого века и две капиталистических контрреволюции в конце прошлого века) мировое сообщество сегодня требовало, чтобы эти миллионы возбужденных противоречивыми лозунгами осознали свою рабскую природу и восстали против тирана. Следовало опять восстать, чтобы заслужить уважение брюссельских рантье и вашингтонских менеджеров. Однако эти люди, от коих ждали действий, на протяжении предыдущих ста лет восставали более, нежели какой-либо иной народ. Они уже восставали, борясь за равенство, восставали за передел собственности богачей, а потом они восставали, борясь против равенства — за то, чтобы опять появились богачи. Но и в том, и в другом случае этих людей обманули, и теперь люди не очень понимали, к чему их призывают на этот раз. Они услышали, что их во всем мире называют орками и преступниками, и снова надо за что-то бороться — но они ничего не могли изменить; они просто очень устали. Большинство из них смирилось с тем, что мир, который вчера им радовался, сегодня их всех проклял; но какое обманутым людям дело до внешнего мира? В пассажирах ранних поездов нет энтузиазма.

Прогрессивный брюссельский чиновник Астольф Плонплон (он же Рамбуйе) горько и назидательно сказал Рихтеру во время их путешествия через снега России:

— Признайте сами, что природа русского человека — рабская! Ваши соотечественники всем довольны! Они безропотно принимают все, что им приказывает тиран! Значит, им нравится подчиняться. Вот если бы у русских было чувство собственного достоинства, они бы не стерпели! Русские граждане жгли бы военкоматы! Они бы вышли на площади!

Марк Рихтер в том разговоре возразил:

— Русские люди восставали значительно чаще, нежели граждане Люксембурга, например.

— А! Имеете в виду кровавые коммунистические заговоры?

— Восстание — вещь малоприятная, Астольф. И, боюсь, вам, европейским цивилизованным людям, не понравится, когда русские восстанут против режима своего государства — восстание заденет и вас. Или ожидаете такого особого восстания, которое упрочит ваши доходы?

Астольф Плонплон рассмеялся:

— Пусть рабы хоть как-то восстанут! А мы посмотрим!

— Трудно разобраться, когда живешь на ренту, какое восстание следует хвалить, а какое ругать, — примирительно сказал Рихтер. — Вообще, надо бы разобраться, до какой степени бунт соседей касается вас. Русским не понравился Майдан в соседнем государстве. Вы уверены, что вам понравится восстание в России? Помнится, когда было восстание в семнадцатом году, Европа послала корпуса интервентов для подавления восстания в чужой стране.

— Мы в Брюсселе, — сообщил мсье Плонплон (Рамбуйе), — приветствовали бы революцию в России.

— Уверяю вас, Плонплон, — сказал Рихтер, именуя собеседника его настоящим именем, — если восстание масс случится в благословенной Франции, вас это не развеселит. Могут сжечь ваш автомобиль.

Недавний разговор в поезде «Париж — Москва» вспомнился в поезде московского метрополитена и показался Марку Рихтеру полной бессмыслицей.

В то самое время, пока в европейских правоведах зрело негодование на пассивность русского народа, пока берлинские домохозяйки вскипали ненавистью к русским варварам, пока в украинских борцах бурлил фанатичный энтузиазм, в сознании пассажиров московского метро лежала только усталая забота.

Украинские энтузиасты искренне верили, что мир зависит от их настроения и что мир должен погибнуть из-за их обиды. Третья мировая война начинается именно из-за того, что украинцам подарили Крым в 1991-м и забрали обратно в 2014-м — украинцы искренне считали, что их самолюбие — достаточное основание для мировой бойни.

Так пассажир, сидя в поезде метро, полагает, что электрическая тяга, двигающая поезд, изобретена для того, чтобы пассажир доехал от станции А до станции Б. За окнами поезда метро темно, поезд несется неизвестно куда, но тысячи фанатиков внутри вагона верили, что все это придумано специально ради их удобства: электричество именно затем изобретено, чтобы они доехали до станции «Центральный рынок». И упорная логика этого чванливого рассуждения убеждала не только обиженных, но и всех вокруг: миллионы людей должны погибнуть, и Европа должна развалиться, потому что Украина в этой гибели мира нуждается. Стоит ли существование мира целей Украины — так вопрос в принципе не стоял. То, что у изобретения электричества могут быть и побочные цели, помимо поездки пассажира на Центральный рынок, такая мысль самоуверенному пассажиру метро в голову не приходила.

Как бы то ни было, но Марк Рихтер доехал до конечной станции метро, вышел на пустырь; во внешнем поясе города строительство шло не бойко, хотя те здания, что уже возвели, потрясали объемом: то были гигантские, по много сотен метров длиной, бетонные бараки с маленькими окошками. Рихтер шел по мерзлому глинозему, заметенному порошей, и слушал звуки, привычные и родные московскому уху — собачий брех и карканье вороньего грая. По утрам бродячие псы выбегают на пустыри и кружат, и брешут, ищут еду. Рихтер с цыганской девочкой на руках дошел до бетонного многоэтажного барака с двенадцатью подъездами, вошел в крайний подъезд, поднялся на лифте на одиннадцатый этаж. На площадке семь квартир. Рихтер позвонил в дверь с номером 588. Всего в доме было больше тысячи каморок.

Дверь открыла маленькая тихая женщина с голубыми глазами.

Марк Рихтер сказал:

— Прости меня.

— Входи, Маркуша, — сказала тихая женщина, — как раз чайник закипел.

Первая жена Марка Рихтера, с которой он расстался тридцать пять лет назад, тихая Елизавета, жила в маленькой чистой квартире — окнами на пустырь. Елизавета была тремя годами старше Марка Рихтера и никогда не старалась выглядеть моложе своих лет; он узнал ее только по адресу: в квартире номер 588 должна проживать его первая жена. Если бы встретил Елизавету в вагоне метро, не признал бы. Они оба состарились, но женщины стареют иначе, чем мужчины, тяжелее, непоправимее. Голубые глаза, впрочем, остались теми же, и смотрела Елизавета как и прежде: тихая женщина никогда не прятала и не опускала взгляда, смотрела ласково и словно гладила взглядом того, на кого смотрела.

— Ты ног не промочил, Маркуша? — спросила Елизавета. — Погода скверная. То заморозки у нас, а то течет. Простудиться недолго. У тебя всегда бронхит. Сними ботинки, на батарею поставим.

И только потом она сказала:

— Ты с дочкой приехал? Мария тебе дочку родила? Как я рада. Надо доченьке Москву показать. Сейчас молочко согреем.

Потом сказала так:

— Только ведь крошка совсем. Как же ты такую вез? Что она увидит? Но, может быть, почувствует.

— Это не моя дочка. Я девочку подобрал. Принес тебе. Пусть с тобой живет.

И Елизавета ответила:

— Какая радость!

А потом сказала:

— Нам с тобой Бог деточек не послал. А теперь Господь сжалился. Неужели правда мне оставишь?

Елизавета приняла его слова за шутку.

— Это на первое время, — сказал Рихтер.

Достал из кармана последние деньги, около двухсот фунтов, положил на столик в передней.

Но Елизавета уже повернулась к нему спиной, и вслед за ней он прошел на кухню, где кипел и плевался паром чайник.

А девочка все спала.

— Вот так я живу, Маркуша. Видишь, как хорошо? И вид из окна такой просторный.

И впрямь, из окна распахивался широкий раздольный горизонт — видно было далеко, туда, куда еще не добрался город. Там, вдали, чернели еловые леса, окружавшие Москву, там гуляли по небу сизые тучи, и сквозь тучи пробивалось упрямое утреннее морозное солнце.

— Опять снегу наметет, видишь — снежные тучи.

— Как ты их отличаешь?

— А я подолгу у окна сижу. Научилась понимать. У снежных туч края волнистые, с зубчиками, как у почтовых марок. Это перистые облака. А есть такие, похожие на блины, иногда их много сразу, их называют кучевые. Из них дождь идет. Помнишь, мы с тобой смотрели на кучевые облака и говорили, что облака похожи на блины? Как будто небо — это сковородка, а Бог жарит блины.

Рихтер не помнил, но сказал, что помнит.

Елизавета разлила по кружкам жидкий чай, достала из кухонного шкафчика печенье «Юбилейное», такое же, какое Марк Рихтер нашел в квартире брата.

— Видишь, теперь стали опять продавать печенье «Юбилейное», как в наши студенческие годы. Мы, москвичи, рады. Помнишь, в нашей университетской столовой такое было?

Это был студенческий брак, длился недолго. Рихтеру было двадцать лет, он был яркий, гордый и глупый; муж из него получился плохой. Елизавета ждала его, не ложась спать, до утра — а веселый выпускник университета Марк Рихтер ухаживал за манерными московскими барышнями, оставался ночевать у случайных женщин, и через несколько лет скверной жизни они расстались.

Муж и жена расстались, но — так Марк говорил себе и знакомым — они ведь, в сущности, и не создали семью, рано обзаводиться семьей, когда тебе двадцать пять! Зато остались добрыми друзьями, а это ведь значит так много! Добрые интеллигентные московские отношения, все как положено: ругали Сталина, пили чай с кексом, выпускники одного факультета, они говорили о Средневековье. Марк заходил в гости к бывшей жене: Елизавета жила в одной квартире с матерью и ее сестрами, своими тетками. Сестрами эти три женщины не являлись, но породнились с детства, поскольку выросли вместе в лагере для детей репрессированных предателей Родины. Так с тех пор и не расставались и поселились вместе. Рихтер приходил в женскую семью, и его принимали, и наливали чай, и прощали то, что он расстался с Елизаветой. Тогда он обнаружил, что казаться ровно-интеллигентно-порядочным крайне легко, и грехи твои и мерзости легко ретушировать, если научиться аккуратно пить чай.

Другого мужчины в жизни Елизаветы не появилось, и Рихтер, чья жизнь была полна приключений, казавшихся ему тогда столь увлекательными, много лет подряд заходил в женскую семью Елизаветы, в этот вечный женский монастырь, и встречал тех же женщин, те же улыбки, те же чашки. А мужчин не было.

Когда, много лет спустя, Рихтер встретил Марию, и они стали жить вместе, и Мария узнала о Елизавете, то сказала:

— Ты не имеешь права на мне жениться. Два раза не женятся.

— Но это было давно. Ты тогда еще не родилась.

— Не имеет значения. Ты полюбил Елизавету. Она полюбила тебя. Неважно, как давно это было. Это предательство. Ты обманул ее и меня.

— Мария, ты рассуждаешь как старовер. Нельзя быть фанатиком.

— Кем же тогда быть?

Марк Рихтер попросил женщин поговорить и решить его судьбу. Втроем они пили кофе в старом московском кафе, на углу Никитской и Садовой, где в годы социализма сидели старушки с внуками. Они пили кофе, который уже не назывался, как прежде, «кофе по-варшавски» и стоил в десять раз дороже; они произнесли пять фраз, разговор не сложился. Мария не произнесла ни слова в ответ на приветствие Елизаветы. Потом сказала, что ей стыдно. Елизавета сказала, что не обидится, если Мария станет женой Рихтера. А Рихтеру сказала, что понимает его:

— Конечно, всякий хотел бы себе такую жену.

И еще сказала, дождавшись, когда Мария отойдет в сторону:

— Ты можешь не беспокоиться, Маркуша, я-то никогда замуж не выйду. Память о тебе не опозорю.

Всякий раз, когда Марк Рихтер думал о Елизавете, он повторял себе:

— Моей вины нет. Столько лет прошло. Я тогда был молодой. Ничего не понимал. Нельзя людям жениться рано, когда не можешь взять на себя ответственность за другого.

Это унизительное и лживое оправдание помогало ему, хотя ответственность никто не берет сознательно, ответственность возникает сама по себе, и человек становится человеком в той мере, в какой понимает, что ответственность есть. И, став уже старым, Марк Рихтер увидел, что прежняя его вина никуда не ушла. Стыд перед Марией вытеснил, должен был вытеснить ту, старую, вину перед Елизаветой. И ведь впрямь — прошло много лет. Произошло, однако, иное. Та, прежняя вина соединилась с новой — стало непоправимо плохо.

Так в сознании пассажиров ранних поездов одна идеологическая вина накладывается на другую, потом на третью, потом определяется как онтологическая вина народа и уже сравнима с первородным грехом. Но, возможно, они и в самом деле виноваты перед миром, пассажиры ранних поездов страны-агрессора.

Однажды Рихтер узнал, что Мария все эти годы переписывалась с Елизаветой.

— Почему ты мне не сказала?

— Разве это интересно?

Мария рассказала ему, что мать и тетки Елизаветы умерли. Рассказала, что квартиру женской семьи выкупил банк — дом снесли, построили ресторан; рассказала, что Елизавета стала религиозной. Рассказала, что новое жилье на окраине Москвы в новостройке.

— Ты ей часто пишешь?

— Раз в месяц.

Рихтер тогда переписал себе адрес, собирался и сам сочинить письмо — надо бы сказать, как любил он эту тихую женскую обитель; но трудно писать женщине, с которой расстался тридцать пять лет назад.

— Дай мне сначала девочку устроить, потом я пирожок испеку, — сказала Елизавета, — ты пока чай пей, Маркуша, печенье кушай; а я постельку сделаю.

— Посиди со мной, — попросил Марк Рихтер. — Пожалуйста, возьми ее на руки. Будем говорить тихо.

И он сказал, потому что никому, кроме Елизаветы, не мог рассказать всего, даже своему оксфордскому другу Теодору не смог бы так подробно.

— Я ушел от Марии, — сказал Марк Рихтер, — я изменил ей с дурной женщиной. И ушел. От стыда. А потом еще случилась война. И брата арестовали.

И он медленно и тихо рассказал своей первой жене все: про любовницу с толстыми грудями, про отели, про оксфордский high table, про то, что всегда за все надо расплатиться, про то, что война вошла в его жизнь вместе с изменой Марии, про то, что он изменил Марии так же, как когда-то изменял ей, Елизавете. Про то, что оказалось, что он не изменился — и снова совершил подлость.

И пока говорил — странное дело — он еще раз продумал все с самого начала, и более всего ему было жалко денег, истраченных на рестораны и отели с дурной женщиной.

Как бы мне сейчас пригодились деньги! Как девочку кормить? Почему я не присылал деньги Елизавете, думал он.

И он продолжал рассказывать: про свой стыд; про поезд в Россию; про то, что Мария осталась с детьми одна в чужой стране; про то, что семьи у него больше нет; про то, что он должен ехать в Донецк.

— Господи, — сказала Елизавета. — Как стыдно! Ведь это низость, Марк. Это самая настоящая низость.

Елизавета перекрестилась.

Потом сказала так:

— Мария не сможет жить с тобой. Но сыночкам должен помогать. Ты приходи к ним каждый день. Папа должен быть рядом.

Рихтер кивнул.

Елизавета сказала:

— Зачем эта война? Зачем убивают? Кто же виноват, Марк? Я все молюсь и молюсь, чтобы остановились.

— Никто не виноват, — ответил Рихтер. — Все виноваты.

— Марию ты не пожалел. Как меня тогда не пожалел. Но у вас же деточки. Как же так? А тут война. Господи, спаси и помилуй! — она опять перекрестилась. — Ты знаешь, что на Киевской лавре кресты почернели?

Православных монахов выгнали из Киево-Печерской лавры, и верующие рассказывали, что кресты на куполах стали черными.

— Вот, и с храмами тоже беда. И Марию ты оставил. Как ты мог, Марк? Как ты мог? Ведь у тебя семья была. Ромочку арестовали. Ты сам знаешь. Ведь это же такая несправедливость! Я и к тюрьме ходила, передачи носила, яичек ему сварила, пирожок испекла. Не взяли передачи. Но вот была на суде, его отпустили. Там, прямо в зале говорили, что Ромочку на Донбасс отправят, пропагандистом он там будет работать. Или учителем. Не поняла.

— На Донбасс? — спросил Рихтер.

— Учителем. Ну, я считаю, хорошо придумали. Он знает немало. Надо и поделиться знаниями.

— Он же совсем больной, ему там тяжело, — сказал Рихтер.

— Так ты же за ним приехал, да? На Донбасс поедешь? Тогда все правильно.

Елизавета говорила скороговоркой, важные, тревожные вещи надо было скорее рассказать; но видно было, что до главного она еще не добралась.

— А сыночки твои, наверное, уже большие? Я хоть Марию всего раз только видела, но ведь как хорошо запомнила. Всякий такую жену хочет иметь. И спокойная, и мать, наверное, хорошая.

— Хорошая мать, — подтвердил Рихтер.

— Уж она-то позаботится о деточках. И без тебя управится.

— Позаботится. Управится.

И тут Елизавета решилась.

— Виновата перед тобой. Видишь, ты мне про свою вину рассказываешь, а я тебе про свою. Перед деточками твоими виновата. Все думала, накоплю, ты и не узнаешь. А теперь ты приехал.

— О чем ты?

— Денежки твои берегла для твоих сыночков, все думала, передам твоим сыночкам, — Елизавета говорила торопясь, ее голубые глаза (она никогда не отводила взгляда) наполнились слезами. — Нет мне прощения. Ведь все-все сохранила. Только на церковь немного тратила. Думала, оставлю все, когда умирать буду, твоим сыночкам. В наволочку зашила. Прости меня, прости меня. Берегла, да вот не уберегла.

— Какие деньги?

— Так те самые, что ты мне посылал. Каждый месяц мне посылал. На почту иду и перевод беру. Когда больше, когда меньше. Понимаю, как тебе тяжело-то самому было. Спасибо тебе, Маркуша.

И Марк Рихтер понял, что деньги посылала Мария.

— Спасибо тебе, родненький. Видишь, как легко других виноватить, когда сама грешна. — Елизавета снова перекрестилась. — Я денежки твои не тратила, а в банк класть тоже боялась. Банки все крадут. Я придумала: все денежки с карточки снимала и покупала серебряные юбилейные рубли. Знаешь, люди говорят, это самое верное. Вот и набралось много рублей. Всегда у нас к юбилеям серебряные монеты выпускают. То на День Победы, то на День Конституции. Я рубли юбилейные твоим сыночкам берегу.

Рихтер хотел ответить. Не смог. Не знал, что сказать.

— Иногда бывало, что потрачу. Особенно если с пенсией задержка. Так-то мне хватает. Но я, если из твоих денег брала, я все потом обратно возвращала. Ты не думай, от твоих деток не взяла ничего.

Рихтер не мог говорить.

— А пенсии сейчас хорошие. Еще и откладывать могу. И делиться могу, как же не делиться, если у тебя все есть. Вот у меня сосед по площадке, Васенька. Он водитель, непьющий. И как ему пить, если всегда за рулем? Так зарплата у него небольшая. Я когда Василию колбаски занесу. Когда молоко. Мужчины сами себе молоко стесняются покупать. А молоко полезное.

— Спасибо тебе, — сказал Рихтер.

— И мне полегче, когда я с Васенькой. Иногда ведь хочется поговорить. Так-то мне не скучно одной. Но поговорить хочется. Теперь ты мне доченьку подарил.

— Тебе трудно будет, — сказал Рихтер. — Денег я принес мало.

— Теперь-то мне легко будет. Теперь вот с ней говорить буду. Станет моей ненаглядной.

— Я найду денег, — сказал Рихтер. — Тебе ее не прокормить.

— Даже и не думай. Виновата я. Нет теперь мне уже веры, Маркуша. Ты перед Марией виноват. А я виновата перед вами. И Мария меня не простит. Отдала я все твои рубли. Отнесла в сиротский дом, украинским детям отдала. То есть сама-то я не относила. Я далеко, Маркуша, теперь ходить не могу. Я с верным человеком послала. От Москвы поехала женщина знакомая в Ростов. Там приют, говорят, для деточек. Их война сиротками сделала. Ты не думай, я свою пенсию тоже отдала. И твои юбилейные рубли отдала. Вот мой грех.

— Все отдала? — зачем-то спросил Рихтер. Он понял, что Елизавету обманула какая-то мошенница.

— Все подчистую, родной. Все, что ты прислал, все и отдала. И две пенсии. Они же там без отца, без матери. Ты меня пойми. Пойми, оступилась я — ведь это для твоих сыночков было.

— Ты все правильно сделала, — сказал Рихтер.

— Я подумала, у твоих-то сыночков есть мать. А у этих бедняжек ни матери, ни отца. Они теперь сироты навсегда.

— Навсегда.

— Вот ты своих сыночков оставил. Но твоя Мария за двоих будет. Она же у тебя работница. Дойдет куда надо. Повезло тебе с женой, Маркуша. Правильную выбрал. Детей поднимет. А эти бедненькие, которые совсем одни остались, им-то что делать? Кто позаботится?

— Ты все правильно сделала, — сказал Рихтер, понимая, что Елизавету просто ограбили. — Хорошо, что ты деньги отдала. Это очень разумно и вовремя сделано. Вообще сиротам надо помогать. Но вот эта девочка не сирота. Эту девочку я украл. Вернее, собственная мать отдала.

Марк Рихтер рассказал, как цыганка передала ему девочку.

— Значит, сама мать отдала. Слава Богу. Ты бы не украл ребенка.

— Мы не сможем доказать. Некому подтвердить. Скажут: украл.

— Мы с тобой в полицию пойдем. И ты все расскажешь. А ее мать подтвердит.

— Табор куда-то гнали. Наверное, там, куда их вели, девочке было бы хуже. Мы ничего никому рассказать не сможем. Удочерить ребенка ты не сможешь. У тебя мало денег. Девочку отдадут в приют.

Елизавета опустила руки; Рихтер помнил, что всегда, сталкиваясь с непонятным, Елизавета роняла руки — бессильно и безропотно.

— А мы с ней дождемся, пока ее мама сама не вернется. Ты найди, куда табор пошел.

— Уже не найду.

— Куда ж их, бедных, отведут? Как теперь матери деточку вернуть?

— Никак, — Рихтер сказал. — Нет больше матери. Солдаты стреляют. Война. Русские стреляют в украинцев. Украинцы в русских. И в них попадут.

— У меня ее отнимут, если пойдем в полицию?

— Полицейские обязаны забрать ребенка. У тебя нет средств, чтобы ребенка содержать. Никто тебе не разрешит.

— Тогда тем более я никому ее не отдам, — сказала Елизавета. Она сказала это упрямо, с тем упрямством беззащитного и бедного человека, которое невозможно сломить. — Никому не отдам.

— Деньги я найду, — повторил Рихтер. — Успею в Москве найти деньги. До отъезда успею.

— Ты едешь за Ромочкой, — не спросила, произнесла Елизавета. — В Донецк едешь?

— Да. Сядем на поезд. Я с двумя друзьями. Тут недалеко, через Ростов.

— Как будешь в Ростове, ты навести приют для украинских деточек. Может быть, твои друзья тоже какую денежку дадут. Надо. Ты объясни своим друзьям. Очень страдают детишки на Украине. Душа ведь болит, Маркуша, за нашу вину. Мы все им должны помогать.

— Да, — сказал Рихтер.

— Ты уж найди в городе Ростове этот приют. В Ростове добрые люди живут. Может быть, и ту добрую женщину встретишь. Поклонись ей от меня. Как же ее зовут? У меня где-то записано.

— Найду, — сказал Рихтер, — ты не беспокойся.

— Ты правильно делаешь, что за Ромочкой едешь. Брат должен быть рядом, когда беда. Вот и твои сыночки подрастут, родные братики. Тоже будут держаться рядом. Охранять друг друга. Поезжай, мой хороший.

Чай они так и не выпили.

Вышли в прихожую, теперь девочку держала на руках Елизавета.

— Вот какая я стала счастливая, — сказала Елизавета. — Все-таки ты мне ребеночка подарил. Спасибо тебе, Маркуша. Я ведь так и знала, что буду счастливой.

— Я пришлю деньги, — в третий раз повторил Рихтер. Он не знал, где взять деньги, но надо было достать. Достану, думал он, в Москве много денег.

— Скажи, Маркуша, — спросила Елизавета, — почему ты ребеночка ко мне принес? Как догадался, что я жду?

— Потому принес, что Мария приедет к тебе. Она вместе с детьми приедет к тебе. Знаю. Поедет за мной. Больше ей идти некуда. Придет к тебе. И вы будете вместе жить.

— Она тебе так сказала?

— Нет. Она вообще мало говорит. Я понял, что так будет. Поедет за мной в Москву.

— Она может, — сказала Елизавета. И добавила: — Да, она приедет.

— И ты ее примешь к себе. И вы будете жить вместе. Как твои тетки.

— Да. Так и будет, родной. Мария скоро приедет?

— Думаю, скоро. Ты полюбишь детей. И дети породнятся с девочкой.

— Ты хорошо придумал, Маркуша. Спасибо тебе, родной. Теперь есть для кого жить.

Рихтер вышел на площадку, потом вернулся, чтобы поцеловать Елизавету.

— Не возвращайся, плохая примета, — сказала Елизавета и сама вышла за порог, держа девочку на руках.

Рихтер поцеловал ее, поцеловал ребенка, причем девочка отозвалась на его поцелуй, потянулась на руках у Елизаветы, как делают младенцы перед пробуждением. Елизавета сказала:

— Я бы тебя перекрестила, но отпустить ее не могу.

— Считай, что перекрестила.

— Все же ты сделал меня счастливой, Маркуша, — сказала Елизавета сквозь слезы. Она плакала и плохо видела Рихтера, — все же ты обо мне позаботился. А я всегда ждала, что у меня будет семья. Я знала. Знала, что ты обо мне подумаешь. Значит, ты меня любил тогда. Давно.

— Сейчас еще больше, — сказал Рихтер.

За какую идею умирать?

Романа Кирилловича пригласили внутрь широкой низкой железной машины на гусеницах. Внутри душно и тесно: поместилось шесть пассажиров и четыре человека экипажа. Машина напоминала злую черепаху, агрессивную рептилию; рептилия хищно поводила клювом — короткой пушкой — и неуклонно ползла вперед. Сквозь смотровую щель Роман Кириллович видел еще несколько таких же железных черепах с клювами. Черепахи ползли на запад.

В первые годы после отъезда брата в Оксфорд, когда они с братом еще общались, Марк рассказывал в письмах, будто в Оксфорде существует развлечение — черепашьи бега. У каждого колледжа имеется своя черепаха, иногда даже и столетняя. Черепаху холят, к черепахе приставлен специальный сторож: он кормит и охраняет. В редкие солнечные весенние деньки, когда студенты развлекаются греблей или бегом в мешках, устраивают на лужайках забеги черепах: выкладывают на лужайке капусту и морковку, черепаха то ли видит, то ли чует морковку и стремится, сколько хватает проворства, — в сторону пищи. А толпа подростков наблюдает. Сейчас весь мир наблюдал, как бронированные черепахи ползут по дорогам Донбасса в сторону Бахмута. В одной из таких черепах находился Роман Кириллович. Его сторож, Макар, сидел подле старого ученого; другие люди были Роману Кирилловичу неизвестны. Военные, но без знаков различия и без погон — скорее всего, думал ученый, так выглядят ополченцы. Какие же это несимпатичные люди! Злые, жестокие.

Роман Кириллович смотрел на лица смертников — понятно было, что его соседей по машине убьют, и думал: меня везут насильно, но они добровольно решили умирать, их не заставляют, они хотят умереть и убить, но за что они умирают и убивают? За что убьют меня?

— Макар, — спросил старый профессор, — ты за что воюешь? У тебя идея какая?

— Идея? — Макар посмотрел своими невинными глазами убийцы. — А у кого вообще идея есть? У тебя, профессор, какая идея? Ты чего-то вчера плел. Чтобы Россия стала как Европа. В Европе что, идея есть?

Солдат, что сидел рядом с Романом Кирилловичем, спросил:

— Вот ты, профессор, умный, да? Тогда скажи, почему хохлы с нами воюют. Природа у них такая? Или идея хохляцкая?

— Так это мы с украинцами воюем, разве нет? Мы на них напали! Мы, мы!

— А какая разница, кто напал, профессор? — равнодушно спросил Макар. Неопрятный, корявый мужчина ковырял в зубах ножом, извлекая застрявший кусок колбасы. Нож был с широким лезвием, боевой, с кровостоком. Лезвие светилось в полутьме машины — освещения внутри БМП нет, только полоска смотровой щели. — Это момент технический — кто на кого напал.

— С профессором разговаривать — только время тратить, — сказал солдат Макару.

Однако Макар, обстоятельный и жестокий, желал все объяснить Роману Кирилловичу. Объяснил:

— Мы напали, чтобы они не напали. Ну, допустим, ты на меня замахнешься, а я тебя первый ударю. Всегда надо первому бить.

Макар ковырнул ножом во рту. Колбаса упиралась, не желала вылезать. Бронемашина буксовала, черепаха проваливалась в рытвины дороги, упорно выползала наверх, солдат внутри черепахи качало, и Роман Кириллович подумал, что Макар может себе перерезать горло. Но рука с ножом не дрожала. Макар рассудительно копался ножом в зубах и наконец нашел искомую колбасу.

— Вот так хохлов выковыриваем из их бункеров, — заметил Макар, вынимая изо рта колбасу. Он осмотрел незначительный на вид шматок пищи, причинявший ему беспокойство, отправил его щелчком в смотровую щель. — Напали мы, говоришь. А до того — они. Разница, спрашиваю, какая? Неважно, кто напал. Давно воюем. Ну да, мы их опередили в этот раз. Ну и слава богу. Но только вот не шибко мы рагулей опередили, время потеряли.

Он и впрямь не понимает, думал Роман Кириллович. Он не понимает, что войну начали русские. Он старается вытеснить этот факт из сознания.

— Мы напали. Мы — агрессоры. Вина на нас. Агрессоры… — Роман Кириллович стонал, видя обезображенную землю по обе стороны дороги. Узкое поле обзора позволяло видеть фрагменты дороги. Трупы убирали, разбитую технику увозили, снег развезло в весенней распутице, и там, где в землю впиталась кровь, снег был грязно-красный. И все трупы разве найдешь под порошей? На обочине лежало тело без ног. Какой именно армии солдат, понять было нельзя. А может быть, и не солдат вовсе.

У спутников Романа Кирилловича, которые, как и он, могли видеть изуродованный мир Донбасса, зрелище никаких эмоций не вызывало. Они глядели на пейзаж искоса или даже не глядели вовсе, и чудовищная картина военной разрухи была им безразлична. «Вы что же, не видите, во что вы превратили этот край?» — хотел крикнуть Роман Кириллович, но не крикнул: понял, что все видят то же самое, что видит он. Просто привыкли. Роман Кириллович понял, что для его спутников этот пейзаж не просто привычен — они другого уже не помнят. Война за Донбасс шла восемь лет, и за это время люди успели забыть, что города бывают не разрушенными. Киевская и московская богема летала в Монте-Карло, но жители Донбасса жили и умирали в грязи, и другой реальности для них не существовало. Миллиарды Запада были истрачены на то, чтобы крови стало еще больше, только и всего. И люди к убийствам привыкли за восемь лет.

— Но начали мы! Мы! Можно было не начинать! — он все твердил и твердил эту аксиому, убеждая себя, что руин и трупов могло не быть.

— Ты, профессор, балабол. Как все евреи. Заладил: мы, они… чушь какая. Как будто хохлы в первый раз предают. Нас, вас, — и Макар добавил непечатное слово в рифму. — Кого угодно предадут. И ляхов продадут. И фрицев. Взяли мы их однажды под крыло. А Мазепа тут же в спину ударил. И потом много всяких бандер. Хрущ этих сук из лагерей выпустил.

Роман Кириллович слушал ужасные речи, чудовищные слова пугали его, и он боялся возражать.

Макар вертел нож в руках, разглядывал лезвие ласковым взглядом. Добродушный, приветливый, исключительно спокойный живодер, подумал Роман Кириллович. Для него убийство уже привычно. Он пырнет, не раздумывая.

— Зря время тянули, — подвел итог рассуждениям Макар. — Восемь лет ждали. Нет, не так сказал. Отставить. Восемьдесят лет ждали. А надо было их сразу кончать, в сорок пятом. И потом Хруща повесить забыли. На осине.

Хрущ — это так про Хрущева, генерального секретаря партии, который правил Россией после Сталина. Теперь многие говорили о том, что украинец Хрущев выпустил из лагерей бандеровцев. Его спутники — дикари, так думал Роман Кириллович. Они — бандиты. Роман Кириллович поражался тому, как его соседи по бронемашине, смертники, выстроили для себя логику событий и как они не желают видеть очевидное. И сколько в них неумолимой жестокой решимости. Как их образумить?

— Мы агрессоры! — воззвал к ним Роман Кириллович. — Поймите! Вы же люди! Я тоже люблю Россию. Но именно поэтому я не хочу быть агрессором!

Макар с укоризной поглядел на него. Мягкий, приветливый взгляд мужика Макара испугал ученого.

— Ты того, язык-то прикуси, профессор. Мне-то все равно. Потерплю. А другие ребята услышат, они тебе язык вырвут. Не обижай солдат. Не советую.

Роман Кириллович ссутулился и замолчал. Ничего изменить он не мог.

Из Донецка выехали рано; расстояние меньше ста километров, но часто останавливались: говорили, что ждут обстрела. Когда тревогу отменяли, двигались опять. Потом снова остановка. Дорога опасная, солдаты говорили, что сюда «Хаймарсы» добивают из Авдеевки.

— Зачем ехать по дороге, где убивают? — вопрошал Роман Кириллович. — Ну, я уже вас не спрашиваю, зачем вы напали… Спрашиваю: зачем едете на верную смерть?

— Так разницы нет, — сказал Макар. — Что здесь тебя накроет, что в Донецке. Что в Горловке. Лупят по жилым кварталам.

По жилым кварталам Донецка шел непрерывный огонь — и, действительно, разницы не было: на шоссе умирать или в черте города. Бомбили каждый день — и соседи по машине сказали, что так продолжается восемь лет подряд.

— Ишь, рагули, лютуют сегодня, — добродушно говорил Макар, слушая свист мины. — Зверюги. Опять по больнице шарашат.

«Рагули» — это было презрительное наименование украинцев, данное им в Австро-Венгерской империи, означало что-то вроде слова «селяне», как и слово «украина» означает «окраина», но теперь эта презрительная кличка вернулась и часто использовалась. Скверное слово резало ухо Романа Кирилловича.

— Макар, — сказал старый ученый, — вы убиваете людей. Но хотя бы не оскорбляйте тех, кого убиваете.

— А почему? — с искренним интересом спросил Макар. — Нельзя совсем оскорблять? А если мне хочется?

И коренастый курносый бандит посмотрел на Романа Кирилловича с наивным любопытством. Так мальчик искренне не понимает, почему нельзя бить стекла и мучить кошек.

— Им, значит, можно… А мне, значит, нельзя? Интересно получается.

Стреляли со стороны Авдеевки, крепости, которую никак не могли взять российские войска. Авдеевка была задумана советской властью как неприступная твердыня: бетонированные шахты предприятий заглублены на пятьдесят метров; затем, в годы украинского правления, поверх шахт выстроили бетонный завод и восемь лет подряд заливали стены подземных и наземных конструкций железобетоном. Разрушить крепость ни авиабомбами, ни артиллерией русские войска не могли.

— И как мне рагулей называть, если они по мирному городу лупят? Знают ведь, что там нет военных — и в упор расстреливают. А нам до них не добраться. Только руками выковыривать.

И товарищи Макара, злые вооруженные люди, посмеялись.

— Так это же их город! Они его отобрать хотят обратно, — попытался объяснить Роман Кириллович.

— Не понял. Раз считают, что это их город, они поэтому жителей этого города убивают? Странно выходит.

— Но Донецк не мирный город! Это вооруженный бастион!

Проехали Горловку, проехали Авдеевку, разутюженную русскими бомбардировками; ополченцы показали в сторону от дороги — «вон, гляди, профессор, вот там она, Авдеевка». Но Роман Кириллович ничего не разглядел. Они оставили украинский укрепрайон слева от трассы. Ехали теперь быстро — расстояние от Авдеевки увеличивалось: в спину уже не выстрелят. Когда подъезжали к Бахмуту, опять остановились.

— Тут будет круто. Молотилово в Бахмуте. Ну и наши тоже их не жалеют.

— Вы что же, прямо по городу стреляете? А люди? Ты же сам говорил…

— Мало ли, что я говорил. Война. Все стреляют.

— Скажи, Макар, а почему украинцы не выводят свое мирное население? Могли бы во Львов отвезти. Почему до сих пор в Бахмуте мирное население? Почему?

— А ты их спроси. Вот возьмем город, ты спросишь. Им население чужое. Это же русские люди. Они русских ждут. Их называют «ждуны», потому что они русских ждут. А хохлы гитлеровцев ждали в сорок первом, тоже «ждуны» были.

— Макар, — сказал ему Роман Кириллович, — каждый человек не похож на другого.

— Вот и я говорю: не похож. Они бы гражданских сами прирезали, но лучше гражданскими закрыться. Полгода идет штурм. Удобней им так.

— Макар, так и ты сам тоже не уехал из Донецка. Почему вы мирных граждан не вывезли? Почему надо было восемь лет причитать, что идут обстрелы больниц? Вам кто мешал переехать с госпиталем на Алтай?

— С какой стати, дяденька, я буду уезжать из города, где родился? Я что, еврей, чтобы бегать туда-сюда? Это наша земля. А рагули в Бахмуте не рожались. Русский город спокон веков. Гонят они туда всех подряд, лишь бы гражданскими закрыться. Причем не украинцами. Недавно табор цыганский пригнали. Цыган впереди поставили.

«Он лжет. Никто и никогда не будет прикрываться цыганами. Этот человек лжет».

— Я тебе не верю, Макар. Ты все врешь, — сказал Роман Кириллович и сжался, ожидая удара. — Это русская пропаганда, Макар. И ты ее повторяешь. Некрасиво.

Но Макар не ударил, погладил ученого по голове своей короткопалой рукой.

— Дурачок ты, профессор. Если и вру, что для пользы дела.

Роман Кириллович не спрашивал, куда и зачем его везут. Его сторож Макар сказал, что надо «выдвигаться»; они и выдвинулись. Слово «Бахмут» прозвучало внезапно. А то, что Бахмут — самое страшное место на украинской войне, он знал давно.

— Как приедем, бойцам настроение поднимать будешь, профессор. За русскую классику что-нибудь загнешь, — сказал Макар. — Вот к нам певица Чичерина приезжает. Смелая женщина и поет душевно. У нее такая есть песня мужественная. Называется «Рвать!». Не слышал?

— Нет, — сказал Роман Кириллович.

— Я бы тебе спел, да слова не помню. Ну, смысл в том, чтобы рвать хохлов. Хорошая песня.

Черепахи въехали на окраину Бахмута. И здесь Роман Кириллович впервые понял, почему люди при выборе жилья выбирают тихие квартиры: это убеждает новоселов, что в мире — мир. Когда война, грохот и визг не смолкают. И если затишье, то тишина пугает людей еще больше: ждут, что сейчас раздастся вой снаряда. Половина города уже была взята русскими войсками — другая половина равномерно грохотала.

Подъехали к руине завода, выгрузились из БМП, зашли в гигантский ангар. Помещение почти не пострадало от обстрела, хотя кругом руины.

— А снаряды здешние стены не берут, — сообщил Макар. — Столько слоев бетона, что не пробьешь.

На бетонный пол поставили жестяной таз, в тазу солдаты развели костер — из соседнего разрушенного дома принесли доски пола. На костре грели котелок с тушенкой, сцена как в киноленте про Вторую мировую войну. Роман Кириллович сидел на корточках перед костром, грелся.

— Давай-ка, потрави что-нибудь за русскую классику. Просвещай народ, учитель. Тургенев там, Пушкин, или что еще. Ты к нам пропагандистом приставлен.

— Зачем вам Тургенев?

— Ну, профессор, ну, голубчик! Ну, поработай для Родины.

Роман Кириллович подумал, что его привезли сюда для какой-то изощренной пытки. Наверное, им прикроются в бою. Но морить голодом не собирались: дали ложку, он поел из котелка. И тогда Роман Кириллович решил говорить с этими людьми.

— Понимаете, мы с вами, все мы, любой из нас — мы все сделаны из культуры нашей страны. Культура — это как атмосфера, как материал, из которого лепят людей. Вы не удивляйтесь. Даже если вы сейчас стреляете, вы в глубине души должны в этом раскаиваться. Жалеть о своих поступках.

Солдаты смеялись.

— Это ты хорошо сказал, — заметил Макар. — Весело.

— Вся русская культура — это культура покаяния. Культура исповеди и раскаяния, — говорил Роман Кириллович. — Видите ли, друзья, — зачем я назвал их друзьями, подумал Роман Кириллович, — я много книг прочел, но не знаю другой такой литературы, в которой писатели так ругали бы свою собственную страну.

— Это они зря. Я так считаю. За что ругать-то? Это как мать ругать.

— Писателям было стыдно за рабство. Вы же знаете, что в России было крепостное право. Людей продавали. Как вещи. Одни люди были рабами других. И русским писателям было стыдно, что их братья — рабы. Знаете, был такой писатель Радищев. Он в тюрьме сидел за то, что рассказал про рабство. Как Солженицын рассказал про лагеря. Ведь все люди — братья. Нельзя угнетать другого.

— Ты что, поп? Нет, если ты — поп, то вопросов нет. Религию уважаем.

— Я неверующий, — сказал Роман Кириллович, чем вызвал осуждение солдат. Все они были с крестиками на шее. — Но я гуманист. И русская культура призывает к гуманизму. Вот воюете, убиваете людей. Убиваете родных, они братья ваши.

— Это хохлы-то? Рагули?

— Украинцы, а не хохлы. Они ваши братья. И вы пришли на их землю. Стреляете в них. Убиваете мирных людей.

— Нет, ты послушай. Мы, он говорит, мирных жителей убиваем. Да рагули когда забирают донецкий поселок, они всех, кто за Россию, привязывают к столбам на улице голыми. А как жителям не быть за Россию, если они — русские? Ну ты мне скажи.

— Вы к братьям пришли с оружием. Но вам надо видеть в солдате враждебной армии не врага, а родного человека. Великий русский писатель Лев Толстой описал чеченскую войну и сделал чеченца, Хаджи Мурата, главным героем. Толстой раскаивался в российском империализме. И Радищев, и Чаадаев, и Чернышевский, и Щедрин, и Маяковский — они все раскаивались в империализме! Великий философ Владимир Соловьев поставил вопрос: «Россия Ксеркса иль Христа?»

— Кого-кого? — спросил Макар.

— Ксеркса.

— А… Ксероксы, вайфаи. Интернет, короче. Тогда ладно. Техника России нужна. Но не в технике только дело. Хватит уже этой западной байды.

— Пойми простую вещь, солдат, — сказал ему Роман Кириллович. И, как это было Роману Рихтеру свойственно, когда он начинал говорить перед аудиторией, речь сделалась живой и сама повела его вперед. Логика мысли стала сильнее и страха, и расчета. Он страшился этих людей, но его речь не боялась ничего. — Пойми сам и объясни товарищам. Если ты хочешь защищать Россию, то обязан защищать ее честь. А честь России — в ее способности сострадать и стыдиться. Ты не тем защитишь свою Родину, что убьешь украинца, но тем, что устыдишься войны и обнимешь врага.

— Ну-у-у. Стыдиться. Дело хорошее. И чего именно мы должны стыдиться?

Голос гулко разнесся под сводами ангара, и голос был знаком. Шел по ангару тяжелой разлапистой походкой грузный, крупный человек с широкими плечами и большелобой головой. За ним — солдаты, много солдат. Это был Андрей Варфоламеев.

Роман Кириллович пережил то же самое чувство, которое испытывает ребенок, когда родители забирают его из неприятного детского сада.

— Андрей Андреевич! — старый ученый потянулся к чиновнику Варфоламееву. — Это вы? Вы сюда приехали? Вот не ожидал вас встретить!

— Кого ждали? — осведомился Варфоламеев. — Если не секрет. Солдат НАТО?

— Что вы! Просто вы находите время… несмотря на занятость… хотя, если вдуматься, это ваша работа, — Роман Кириллович запутался в длинном предложении.

— Стало быть, русская культура — в покаянии? Ну-у. Интересно. Бойцы прониклись?

— Андрей Андреевич, а зачем меня сюда привезли? Зачем я здесь? — спросил ученый.

— Зачем — где? В России? В Бахмуте? На войне?

— Знаете, я так устал. В Бахмуте, на войне… здесь… Зачем? Всё вместе — всё непонятно. Вы так нарочно устроили?

— Ну-у. Во-первых, войну точно не я придумал. А зачем вы здесь, в России, это надо у папы с мамой спросить. Родились тут. Тут вот и чувство стыда испытываете. Вместе с другими. Сообща, так сказать. В едином порыве.

Варфоламеев присел на корточки возле костра, внимательно разглядывал Романа Кирилловича.

— Ну-у. Со стыдом и раскаянием, конечно, убедительно. До известной степени. Вот как бы я на ваш тезис возразил. Если спросите моего мнения. Возможно, раскаяние в крепостничестве — от недостатка обдуманной социальной концепции? Как так получается: Платон и Аристотель оправдывают рабство. А Радищев стыдится. Он умнее Аристотеля? Вроде бы нет доказательств этого факта. Возможно, дело в том, что у Аристотеля ясная социальная концепция. А у Радищева нет таковой.

— У Радищева — концепция Просвещения, — живо вступил в спор Роман Кириллович. — И его книга написана две тысячи лет спустя рабской теории Платона! Вы же не станете спорить, что Просвещение есть закономерный итог развития философской мысли Запада. Тот же Аристотель — неужели вы думаете, что он бы не одобрил Канта?

— Вот, вы потянулись ко мне, как ребенок к маме, — хмыкнул в бороду Варфоламеев, — верно?

И Роман Кириллович устыдился своего испуга и того, как Варфоламеев точно угадал его испуг.

— А я ведь не ваша мама. Скорее вы мне — родитель. Вы же интеллигент. Вы — как сами сказали — отвечаете за народ. Рабский народ или нет. Вы же родитель всем нам. Вот этим солдатам. И мне тоже. Ну-у. Допустим, мы рабы. Но найдите способ изменить общество. Пристыдить легко. Изменить трудно. Или я как-то не так понимаю Просвещение?

Роман Кириллович обдумывал аргументы. Ему, этому хаотически образованному чиновнику, требуется доказать…

— Вернемся еще к разговору, — сказал Варфоламеев. — Только вот отвлекусь на допрос.

В ангар ввели двух пленных: первый был украинец, с чубом на выбритой голове и татуировкой «волчьего крюка», волфкрюг, на щеке. Русские солдаты утверждали, что эта закорючка, похожая на свастику, — нацистский знак. Но Роман Кириллович полагал, что «волчий крюк» — просто дань увлечения ролевыми играми молодых людей в Средневековье.

— Какого зверюгу взяли. Допрашивать его будем? — спросил конвойный.

— А зачем допрашивать? — ласково сказал Макар. — Не надо его допрашивать.

— Второго такого же мы просто не взяли. Он упирался, не шел. Смысла не было его вести.

— Они убили его. Там был такой, — заговорил второй пленный. Он подыскивал определение для убийцы и не нашел определения: — Там был такой… человек. Выстрелил в лицо солдату, который сдался в плен. Убил пленного. В упор. Убил.

— Понимаю, — сказал Варфоламеев. — Бывает.

— Военное преступление, нарушение женевской конвенции. Обращаю ваше внимание.

Говорил опрятный человек с гладко выбритым чистым лицом, в круглых толстых очках, за которыми трепетали голубые глаза. Лица людей имеют свойство сохранять отпечатки страстей и пороков, всего того, что отягощало жизнь: так клеймит прошлое. Судя по внешности, в прошлом у этого человека пятен не было: это был аккуратный интеллектуал, избегавший крайностей. Он не был военный и оружия не имел. Даже с бандитами (здешние боевики наверняка должны казаться ему бандитами, думал Роман Кириллович) этот человек держал себя корректно: не подобострастно, но с достоинством и при этом исключительно вежливо. Человек носил белую рубаху под толстым норвежским свитером с вышитыми оленями. Воротник рубахи был слегка смят и забрызган кровью.

— Это не моя кровь, а кровь убитого, — тихим голосом сказал человек, отвечая на взгляд Варфоламеева. Он сразу выделил главного в помещении, с главным и заговорил. — Это кровь украинского бойца, который был рядом со мной. Ваши люди его сразу же застрелили. Хотя солдат сдался в плен.

— Ну-у-у. Бывает, — повторил Варфоламеев. — Здесь, в Бахмуте, пленных не берут. Редко берут. Вот вас взяли в плен, поздравляю. Вы Ахим фон Арним?

— Откуда вы знаете?

Он немец, понял Роман Кириллович, хотя акцента и нет. Варфоламеев смотрел на пленного как на старого знакомого.

— Вы американец, сотрудник Государственного департамента. Работаете на Украине.

— Информация не вполне верная. Я профессор философии, я американец и говорить буду в присутствии консула своей страны.

— Ну-у. Какие здесь консулы. Говорить не будете, будете отвечать на вопросы.

— Повторяю, — сказал человек в очках, — я американский профессор философии и социологии, доцент университета Нотр-Дам в Индиане, нахожусь здесь как обозреватель…

— Как давно здесь находитесь?

— Не фиксирую по дням. Из Америки в Европу прилетел пять месяцев назад. Примерно два месяца назад я вел семинар в Камберленд-колледже в Оксфорде. Сейчас здесь. Собираюсь отсюда в Стенфорд.

— Ну-у. Интересно. О чем семинар в Оксфорде?

— Законодательная база войны. Политика и международное право. Начиная с Гуго Гроция. Если имя что-то вам говорит.

— Ну-у. Гроций. Отчего же. Конечно, говорит. «Нет рода жизни более постыдного, чем жизнь тех, кто, не заботясь о причинах войны, служит в войсках за плату». Это Гроций о наемниках. А сейчас война наемников. Находитесь в рядах подразделения, признанного террористическим. Они — наемники. И вы тоже. Судить будут как наемника. То есть уничтожат.

— Уничтожат? Меня?

— Вас.

Человеку в очках стало страшно. Он не предполагал, что его могут убить.

— Эти люди сражаются за Родину!

— Эти батальоны были сформированы олигархом Коломойским. За плату. Сейчас, задним числом, их перевели в регулярную армию. Но эта регулярная армия снабжается деньгами и оружием Запада. То есть также является — с финансовой точки зрения — наемной. Впрочем, мои солдаты тоже в большинстве своем наемники. Реальность такова.

— Вы не знаете, кто я такой!

— Знаю. Поэтому приказал брать живым.

— Противозаконно!

— По закону той страны, на территории которой вы находитесь.

— Я нахожусь в Украине!

— С вашей точки зрения. В моей реальности здесь территория Российской Федерации. Вы наемник, пропагандист террористической группы. Прежде чем приговор приведут в исполнение, задам несколько вопросов.

— Вы не прокурор! И суда не было!

— Наемников не судят. Отнеситесь к вопросам внимательно. Вы сами заинтересованы в точных ответах. Вы здесь руководили отделом информации в течение последних пяти месяцев. Вас зовут фон Арним, родом из Мюнхена, профессор университета Нотр-Дам, выполняете поручения Госдепа в области пропаганды. Когда установили, что украинские солдаты прикрываются мирным населением и опубликовали отчет, комиссию вынудили отозвать свое заключение. Вопрос: кто конкретно дал указание комиссии? Вы лично? Какую роль играет Фишман?

— Какой Фишман?

— Думаю, вы услышали мой вопрос. Следующий вопрос: едва русская армия вошла на Украину, произошло избиение мирных жителей в месте под названием Буча. На третий день. Меня заинтересовал факт и его подача в мировых СМИ. Оперативно.

— Резня. Останется в памяти поколений.

— Ну-у-у. Безусловно. Хотя я удивился. Русские войска намеревались провести операцию захвата киевского правительства бескровно. Играли в Отто Скорцени. Не получилось. Помните, у русских лозунг был «вежливые люди»? Лозунг я сам придумал. Чтобы придраться было трудно. И такая резня.

— Варварство и каннибализм.

— Сразу эхо по миру. На следующий день. Я растерялся. Зачем русским, едва перейдя границу, учинять резню беременных женщин? С первого дня войны показать, что русские — варвары. Заметьте, я не знаю, что там произошло. И я не мясник. Слово «Буча» выбрано по созвучию с английским словом «мясник». Я сам и не разобрался: спектакль или нет. Серьезно спрашиваю, поскольку ответа не знаю. Там сейчас французские эксперты работают. Подождем ответа? — Варфоломеев развел руками. — Я всецело за честное расследование события. Мне, знаете ли, самому невдомек. Но человек я служилый, выполняю определенную работу. Фактам доверяю, слухам не верю. Надеюсь, и вы того же мнения.

— Оправдываете зверства соплеменников?

— Ну-у-у. Я разобраться должен.

— Вы националист?

— Разумеется. Как и вы.

— Моя нация — американская демократия.

— А моя — русский народ.

— Я демократ!

— А я — нет. Кому что нравится. Итак, третий вопрос. Французские тележурналисты компании «Франс 2» сняли документальный фильм про Донецк. По доносу украинцев и непосредственно по доносу вашего ведомства фильм убрали из программы. Вы лично составили донос?

— Действовал согласно правилам. Французская компания не имеет права снимать фильмы на оккупированных территориях. Никакого Фишмана я не знаю.

— Спасибо. Вопросов более не имею.

— У меня трое детей.

— Похвально. У меня пятеро.

— Не имеете права меня убивать!

— Почему?

— Потому что я не совершал преступлений! — фон Арним говорил, торопясь сказать то главное, что могло его спасти. — Я здесь, чтобы мир знал правду!

— Чью правду?

— За правду нельзя убивать!

— Ну-у. Смотря за какую. За вашу правду здесь убивают. По закону войны.

— Вы меня убьете?

— Вас убьет кто-то из ополченцев. Допустим, Макар.

— Меня расстреляют?

— Здесь казнят по-другому. Вас убьют кувалдой.

— Как-как?!

— Кувалда — большой тяжелый молоток. Кувалдой бьют сверху по черепу, и голова раскалывается. Ставят подсудимого на колени и бьют молотом в темя. Сразу разбивают мозг.

— Я не встану на колени!

— Тогда будут бить сбоку. Могут не убить сразу. Как повезет.

— Вы должны это остановить!

— Должен? Кому?

— Человечности!

— Ну-у. Человечность — вещь избирательная. В Донецке войск нет. А город обстреливают регулярно. Вы скрывали от читателей, что украинцы забрасывают в мирный город мины-лепестки. Хотя такие мины запрещены. Репортаж об убитых детях Донецка делали? Возможно, осудили расстрелы заложников? Пытки электрошоком? Знаете, что идеалом украинцев является нацист Бандера. Спонсируете войну против русского народа. Запрещаете русскую культуру. И при этом называете нас фашистами. Почему?

— Потому что вы пришли на чужую землю!

Варфоламеев засмеялся.

— Я — на чужую? А вы, господин фон Арним, вы пришли на свою землю? Прописаны тут? У меня вот бабка с Дона. А у вас? Почему молчите?

Выдержав паузу, Варфоламеев повторил вопрос:

— Вы здесь что делаете, фон Арним? И какую роль играет Фишман?

Пленный молчал.

— Еще вопрос. Выселение Киевской лавры. Монахов вышвырнули. И ведь ни слова в прессе. Громкое дело. Информация шла. Кто блокировал?

Пленный молчал.

Роман Кириллович уже знал, что Киево-Печерскую лавру разорили. Просветитель вольной Украины, куратор современного дискурса Григорий Грищенко, стоя на пороге церкви, вещал:

— Русская империя держится на трех китах — КГБ, Телевидение и Русская православная церковь! Но все знают, что русская церковь целиком зависит от бандитского государства!

Выволакивали монахов из Киево-Печерской лавры, выламывали монахам-мракобесам руки, тащили стариков за бороды. Митрополиту прицепили на ногу браслет с сигнализацией, чтобы старик далеко не убежал.

— Ну, что же вы мне не отвечаете? Вопрос-то простой. Как считаете, что с русской православной церковью происходит? Поймите, для русских людей это важно.

Пленный молчал.

— Забирай его, Макар, — сказал Варфоламеев. — Он твой.

Макар заглянул за стекла очков пленного. Там, за стеклами, трепетали еще живые глаза.

— Пойдем, милый, — сказал Макар с какой-то непостижимой заботой в голосе, — ты не пугайся, не горюй. Смерть — это ведь дело минутное. Обычное дело.

Ахим фон Арним дрожал — прежде Роман Кириллович лишь читал в книгах о том, что испуганные люди дрожат, но теперь увидел, как все тело обреченного на смерть вздрагивает.

— Вот ведь как волнуется, как умирать не хочет человек. Переживает, конечно. Всякая животная жить хочет, — пояснил Макар. — Пожил свое, ну и будет. — Мягким, почти заботливым жестом Макар принял фон Арнима под мышки, бережно поднял немца с пола. — Пора, милый. Пожил. Молодым дорогу дай.

— Не убивайте меня, — прошептал немец.

Варфоламеев давно отвернулся от приговоренного, теперь он раскуривал потухшую сигару.

— Не желаете присоединиться, Роман Кириллович? — протянул Рихтеру кожаный портсигар. — Курение — штука скверная, но сигара достойная. На войне без табака трудно. Нет? Ну-у-у, как прикажете.

Варфоламеев пыхнул сигарой, дым завернулся в кольцо.

— Ну-у. Раскаяние, говорите. Доминанта русской литературы, по-вашему, — вернулся Варфоламеев к прерванному разговору. — Я бы согласился с этим тезисом. Но раскаяние, спрошу я вас, какого именно свойства? Личное, исповедальное, наподобие откровений графа Толстого? Я не поклонник юродства Толстого, но, допустим, это покаяние. Соглашусь в отношении Пастернака… «И разве я не мерюсь с пятилеткой, не падаю, не поднимаюсь с ней?» В этих строках не раскаяние, но растерянность. Хорошо, пусть раскаяние. Однако чаще встречаем опереточное раскаяние, как у Тургенева, у Бунина и даже у Радищева. Вы возмутитесь, вы скажете: Радищев пострадал. Но при чем здесь раскаяние? Тут парадокс: страдание писателя в остроге оказалось личным, а вот раскаяние в мерзостях России, так сказать, коллективное. В чем именно русские должны каяться коллективно?

Варфоламеев пыхнул сигарой.

— В геноциде украинцев? Нонсенс. Все прямо наоборот. Просто наш знакомый немецкий (или американский) агитатор получил задание врать: он уверяет, что идет истребление украинского населения. А на деле все прямо противоположно. Украинские воры бросают на передовую русскоязычных, кидают в топку карпатских украинцев, говорящих на венгерском. Украинцы чистят свой сельский этнос.

— Я вам не верю.

— Верите. Не верите. Какая разница? Это война. А когда воюют, то хотят убить врага. Естественно. Но конкретно украинцев никто убивать не хочет. Кроме их президента, вероятно.

— Вы не имеете права так говорить. Каждым словом вы оскорбляете русскую литературу.

— По-вашему, чаадаевская «Апология сумасшедшего» — искреннее раскаяние? Кокетство, нет? Или, допустим, «Три разговора» Соловьева? В чем каяться русскому человеку? В свинцовых мерзостях государственного строя? В равнодушии к судьбе другого, верно? Но задам встречный вопрос, а кто он — этот другой? Условный немец, который русского презирает?

Роман Кириллович был потрясен спокойным тоном Варфоламеева.

Машинально он отвечал:

— Другой — это русский крепостной. Раб. Я не сторонник демократии… — медленно сказал Роман Кириллович, — не сторонник усреднения… Но лучше уж демократия…

— Демократию, Роман Кириллович, можно сделать только из демоса. А демос таков, каков он есть. И если вам нравится устройство «демократия», но не нравится народ, то, видимо, приходится избавиться от народа, чтобы взять отдельно демократию?

— Ни в коем случае! Вы знаете мое мнение: Россия по географическому положению — империя. Но империя — это объединение Запада и Востока, а не подавление того и другого! София! Слияние!

Немцу связали руки проволокой и вели к выходу. Макар утешал немца.

— Ты не бойся, немец, — говорил словоохотливый Макар, — тебе больно не будет, ты сразу умрешь. Боль, она ведь через мозг воспринимается. А мозг я тебе сразу вышибу.

— Не убивайте, — тихо сказал пленный.

— А почему тебя не надо убивать? — с интересом спросил Макар. — Обязательно надо. Ты вот про меня пишешь, что я варвар и садист. Видишь, как верно написал. Я тебя и убью. А то получится, что ты наврал. Нехорошо.

— Не убивайте его! — крикнул Роман Кириллович, крикнул неожиданно для самого себя. — Не смейте его убивать! Возьмите меня! Меня возьмите! Меня убейте! Его не трогайте!

— Так. Хорошо. А вот за этого пленного наемника тоже жизнь отдадите, Роман Кириллович? — и Варфоламеев указал на украинца, у которого на щеке была татуировка. — Явите образец интеллигентного российского просветителя.

Макар тем временем ласково поинтересовался у украинского солдата:

— Ты нашим пленным, милый, ножом головы резал? Мне рассказывали.

— Русские мою семью убили, — неживым голосом ответил украинец. — Пришли и убили.

— А кто виноват, милый? Сидели бы вы тихо, к нашим врагам бы не шли в обслугу, мы бы вас не трогали. Все по чесноку.

— Русские убили мою семью, — повторил украинец. — Вы меня лучше сейчас убейте. Потому что, если я останусь живым, я все равно буду вас убивать.

— Сам признался, родимый, — ласково сказал Макар.

— У меня была жена. Оксана. И две дочки. Тереза и Олеся. Вы всех убили.

Пленный плакал, и тяжелые злые слезы ненависти текли по его татуированным щекам.

— Вы, русские, вы — звери. Вы нелюди. Вы выродки. Вы мою жену убили.

И он закричал так, что гудело эхо в ангаре:

— Вы за все ответите, ироды!

— Вот вы в мое положение войдите, Роман Кириллович, — попросил Варфоламеев. — Как мне поступать? Подскажите.

И Роман Кириллович Рихтер, старый ученый, с больным сердцем и испуганной душой, ответил твердым голосом:

— Если вам нужна чья-то жизнь, возьмите мою. Мне все равно не жить. А он молодой. Империи, Андрей Андреевич, строят не кровью. А благородством.

— Ну-у-у. Предложение щедрое, Роман Кириллович. Вы его сами обдумали хорошо? Вы вот тут посидите еще, поразмышляйте. А я вас послушаюсь. Поступлю согласно желанию.

— Вам обязательно надо кого-то убить?

— Всего лишь хочу показать вам — и другим — простую вещь. Ваши выдумки про Империю Добра, Софию и тому подобную соловьевскую розовую мечту — это все муть. Империя в мире одна — НАТО. Другой нет. Един Бог, едино солнце. И империя одна. Перед кем сейчас хохлы выкамаривают?

Ученого резануло вульгарное «выкамаривают».

— Русская армия пришла, чтобы убивать. Вы убиваете женщин и детей. Украинская нация борется за свободу, — сказал он. — Вы не можете запретить людям хотеть свободы. Как бы ложно они свободу ни толковали. Я человек не политический. Пусть они хотели в НАТО. Все равно. НАТО — мирная организация. По-моему. Мое сердце принадлежит России и русской интеллигенции, но НАТО все же мирная организация.

— Зачем самим воевать, когда украинцы воюют? Организовано НАТО сразу после войны, когда все уже устали. И ведущих германских генералов пригласили возглавить главные штабы этой мирной организации. Нацистов позвали работать. Для дела мира.

— Как — пригласили нацистов?

— Из лучших побуждений, Роман Кириллович. Для дела мира.

— Вы меня обманываете.

И действительно, Роман Кириллович Рихтер почувствовал себя щепкой в водовороте войны. Все врут. И он, кабинетный ученый, сидит сейчас в бетонном ангаре разбомбленного города и слушает провокатора.

— Ну-у. А как иначе? Ценные кадры. Во время холодной войны структурами НАТО управляли бывшие нацисты — Шпайдель, Хойзингер, Штейнхоф, Мюллер-Гиллебранд. Все это германские генералы. Их простили и дали командовать штабами НАТО. Командующий объединенными сухопутными силами НАТО, со штаб-квартирой в Фонтенбло — генерал Ханс Шпайдель.

— Это все ваша пропаганда. Я ничего такого не знаю.

— Ну-у. Я-то знать обязан. Они про меня знают. А я про них.

— Не верю!

— Фердинанд фон Зенгер унд Эттерлин, адъютант при верховном командовании Вермахта. А потом, с семьдесят девятого по восемьдесят третий — командующий НАТО в Центральной Европе.

— Ложь!

— Ну-у. Сразу и ложь. Работа такая — знать кадры. Адольф Хойзингер был начальником оперативного отдела Генштаба Вермахта. А с шестьдесят первого по шестьдесят четвертый председатель военного комитета НАТО. Ведь это логично, Роман Кириллович: он знал врага. Кого же на такие посты звать? Лично у меня претензий нет.

— Признайтесь, вы сейчас все придумали. Чтобы своих наемников возбудить. Вам за такие выдумки зарплату платят.

— Платят, — согласился Варфоламеев, — и много платят. Только не за выдумки. А чтобы не выдумывал. Я ведь не журналист. Иоганн фон Клеймансег, в генштабе верховного командования Вермахта. А в шестьдесят восьмом командующий НАТО в Центральной Европе. Немного яснее про Чехословакию, нет?

— Намекаете на то, что Пражская весна — это провокация нацистов? — Роман Кириллович горько усмехнулся. — Не ожидал от вас, Андрей Андреевич, такой примитивной пропаганды. Уважайте меня хоть немного. Перед тем, как убить, не издевайтесь.

— Покушусь ли я на Пражскую весну? Невозможно помыслить такое. Но вот про Курта Вальдхайма, австрийского президента в восемьдесят шестом году — слышали? Президент Австрии. Он с тридцать восьмого года член НСДАП. Нацист. Уже после Аншлюса вступил в партию Гитлера, сознательный. Потом — добровольцем в СА. А с шестьдесят восьмого по семидесятый был министром иностранных дел Австрии. А в семьдесят втором и восемьдесят втором Генеральный секретарь ООН. Ну-у. Я ни при чем. Это история так придумала. Не я. Согласитесь.

Роман Кириллович горестно опустил голову на руки.

Жизнь заканчивалась странно, и страшно, и дико. Не в домашней библиотеке, не на кафедре университета, а в бетонном ангаре, где похоронили все его представления и о Западе, и о России. Ведь не этого хотели они в семье. Не про это говорил с ними отец и даже не из-за этого рассорились они с братом.

Не из-за микол и колянов, рвущих друг другу глотки, не из-за истребителя F-16 и не из-за гаубиц, которые Финляндия передает Украине, чтобы та стреляла по Крыму.

— Зачем? Зачем? — повторял старый ученый.

— Затем, чтобы вы поняли. Нет и никогда не было в мире отдельной войны. Понимаете, Роман Кириллович, всякая война есть продолжение предыдущей. Всякая, любая. И мирное время — просто случайная передышка. Вы слышали про организацию «Гелен», созданную в сорок шестом?

— Нет, о господи, нет!

— Зря. Эту организацию в США сделали из немецких спецслужб, перешедших в американское подчинение. Потом из организации «Гелен» возникло так называемое БНД, разведка Германии. А вербовал людей сам Гелен, бывший нацист. И никак иначе. В этом мире, Роман Кириллович, нет такого понятия, как «агрессия», «агрессор» и «жертва агрессии». Это юридические фикции. Империалистическое статус-кво в поделенном мире ничем не лучше и не хуже империалистического передела мира. Тот, кто «первый начал», виновен так же, как и «второй», «третий» и т. д. Знаете, есть такой Смедли Батлер, генерал-майор морской пехоты США. Автор книги «Война — это всего лишь рэкет». Ознакомьтесь. Если останетесь живым. Лишь небольшая группа «посвященных» знает, зачем война. Батлер пишет, что он был рэкетиром, гангстером капитализма. Рассказывает про Мексику, Кубу, Гондурас. Про то, как продвигал «Стандарт Ойл» в Китае. Вам хорошо — вы Соловьева читаете. А мне по роду деятельности надо вот это читать. А теперь подумайте и скажите: надо сегодня убить вас или двух вот этих? Врагов. Наших врагов.

Варфоламеев казался Роману Кирилловичу сатаной, искусителем. Легкость, с которой он приводил примеры истории, только показывала, что можно привести и противоположные примеры.

«Что если он прав, — думал Роман Кириллович. — Весь ужас в том, что „гражданское общество“ давно стало интендантским обозом при милитаристических структурах. И все взаимные расчеты: кто сделает шаг белыми, а кто черными, находятся внутри договорных партий».

— Сколько вы времени даете мне подумать? — спросил Роман Рихтер.

— Ну-у. Вам уже много лет, Роман Кириллович. Будем считать, вы семьдесят лет уже думаете. Решайте уж сразу.

— Тогда берите мою жизнь, — сказал Роман Кириллович Рихтер. — Я старик и хочу умереть с честью. А эти двое должны жить. Украинцу вы уже сломали жизнь. Довольно с вас украинской крови. Убейте меня, если вам нужна кровь.

— Их обоих завтра или послезавтра все равно убьют при штурме. Будет контрнаступление, и я их поставлю впереди своих людей. Это — по правилам. А вас, конечно, не тронем. Посмотрите спектакль до конца.

Алистер Балтимор часто говорил то, что не вполне совпадало с фактами. Это было связано с профессией: галерист и менеджер современного искусства всегда вынужден немного подвирать. Надо рассказывать клиентам о значении той или иной полоски, того или иного квадратика — занятие не столь легкое, как стороннему наблюдателю может показаться. Галерист не считал преувеличения грехом, но полагал компонентом профессии. В те минуты, когда Балтимор не играл, он представлялся себе искренним человеком и это было самой изысканной игрой.

Впрочем, галерея и продажи артефактов богачам были не главным занятием Балтимора, а то, что составляло основную статью его доходов, требовало еще большего напряжения сил и еще более изощренной фантазии. Миссия в Москве давалась галеристу тяжело. Возникли разногласия с Грегори Фишманом, представлявшим иную финансовую группу, и разногласия были принципиальными.

Алистер Балтимор спустился к завтраку в дурном расположении духа.

Остановилась оксфордская делегация в отеле «Метрополь» — где же еще преклонить усталую голову европейцу в снежной столице тотального произвола? Бережно реставрированный дворец ар-нуво славился рестораном «Савва» и поздними завтраками с икрой и шампанским. Именно в «Савве» встречались путешественники по утрам, и шампанское немного отвлекало от ужасов войны.

Жанна Рамбуйе, подсев к британцу, отказалась от предложенного бокала, спросила себе кофе; осведомилась, где может отыскать Грегори Фишмана.

— Собственно, цель моего визита — общение с Грегори. Уверена, вы отлично осведомлены о нашей дружбе. И вот уже который день не могу его отыскать. Мне казалось, что знаю город.

— Возможно, у нашего общего друга Грегори сейчас возникли иные маршруты, — ядовито сказал Алистер Балтимор.

Он был зол на Фишмана, возможность досадить самоуверенному американцу его радовала. К тому же это был тот редкий случай, когда он мог сказать правду — и эта правда доставила ему удовольствие не меньшее, чем профессиональное вранье.

— Поищите Грегори у своей подруги, — посоветовал британец.

— У Инессы? Но, кажется, мы уже отдали ей визит.

— Грегори у нее каждый день.

— Вот как?

— Навестите ее. Искренне советую.

И, проделав небывалый аттракцион — сказав несколько правдивых фраз подряд, Алистер Балтимор намазал блин толстым слоем икры. Все же и во время мировой войны, среди горя и тревоги, можно отыскать оазис.

— Грегори мне нужен по важному делу, — сказала Жанна. — Вы помните, речь идет об арестованном. Грегори может повлиять…

— Ах, это, — британец отмахнулся. — Я начисто забыл. Никто про Рихтера не думает. Все зашло столь далеко, что уже не до старика. Уверяю вас, Грегори заниматься мелочами просто не станет. Он сейчас такими капиталами ворочает… — Алистер Балтимор сдержался, овладел собой, не выругался. Однако решил сообщить собеседнице неприятную вещь:

— У Грегори много забот. И новая пассия. Деловым людям требуется сбросить напряжение. Уверены, что шампанское не будете? Неплохое.

Жанна Рамбуйе пришла к Инессе Терминзабуховой. Дверь открыл заботливый супруг дамы, бизнесмен, чьи успехи в торговле охранными механизмами столь широко известны. Серж Кучеящеров был несколько смущен неожиданным визитом, но Жанна стремительно прошла в гостиную.

Подруга сидела на диване, внимая наставлениям светского аббата, Жозефа де Местра наших дней, вразумлявшего ватную Москву. То была миссия интеллектуального воспитания и возбуждения сознания элит. Брюссельский дипломат Астольф Рамбуйе, супруг Жанны, деликатный, мелодичный — своим равномерно журчащим голосом приводил слушателя в сонно-просветленное состояние. Так во время проповеди в соборе или во время лекции о полураспаде плутония глаза закрываются сами собой, а проблема конца света (которая описывается в лекциях) кажется бесконечно далекой.

Склонив голову набок, полузакрыв глаза, Инесса Терминзабухова внимала тихой мелодичной речи просветителя. Последний же порой брал слушательницу за руку, но не с игривой целью, а чтобы услышать пульс, понять, дышит ли еще дух свободы и демократии в ватном теле Москвы. Слабо, почти нечувствительно, но дух свободы еще подрагивал в нежной руке Инессы и в ватном теле первопрестольной.

На коленях Астольфа Рамбуйе лежал неизменный томик Кюстина, и дипломат зачитывал вслух наиболее яркие пассажи.

— «Когда над Россией взойдет солнце гласности, весь мир содрогнется от высвеченных им несправедливостей», — медленно и с выражением читал Астольф. — Ах, если бы я мог прочесть это по-французски, вы бы лучше оценили эту мысль.

— О, я когда-нибудь заговорю на этом языке!

— Вы видите, Кюстин предвидел появление Горбачева, но мог ли он знать, что России гласность не потребуется. Тирания вернулась с неизбежной закономерностью.

Инесса скорбно соглашалась.

— Приятно встретить знакомого, — кивнула мужу Жанна Рамбуйе. — Вижу, время проводите с пользой.

— С утра обежал полгорода, — сообщил Астольф, — ты еще спала, а я провел важные переговоры. Здесь недавно.

— Дорогая, сейчас, как никогда раньше, России необходимо просвещение. Оно запоздало, да! Но твой муж делает все возможное… Москва стала фронтовым городом.

— Однако вы все еще здесь. Никак не уедешь?

— Дорогая, планы изменились, я совершенно запуталась… Москва опустела, и следовало уехать давно, но куда? Мир так быстро меняется. Мы собирались к себе в Лондон, но сегодня в Лондоне очень сложно. Приходится оправдываться за каждый фунт. И, честно говоря, Британия мне надоела. Она уже не в тренде. Сегодня все едут в Берлин, там сегодня все наши. Ты представь! Зыков дает концерты, Макаревич поет, Галкин веселит публику. Нет, сегодня вся Москва уже в Берлине. Берлин — это Мекка сегодня. Серж старается найти квартиру.

— Почему не Париж?

— Дорогая, о чем ты говоришь? Как сегодня ехать в Париж?!

— Русская аристократия всегда уезжала в Париж, — заметила Жанна.

Можно ли отнести Терминзабухову и Кучеящерова буквально к аристократии — вопрос сомнительный, однако кто же эти господа, если не аристократия свободной России? Ведь существует, пусть гипотетически, свободная Россия? Хотя бы в мечтах ее лучших людей обязана существовать!

— Париж! — горестно воскликнула Терминзабухова. — Это было сто лет назад, дорогая! Погляди на Париж сегодня! Это кошмар! Все горит!

Действительно, после того, как президент Франции Макрон повысил пенсионный возраст, бунты охватили Францию. Те самые «желтые жилеты», демонстрации которых оксфордские путешественники наблюдали в Париже несколько месяцев назад, утроили свою численность, а затем толпа стала расти — каждую неделю вчетверо. Скоро гудела вся страна — стачки и забастовки остановили работу транспорта, водопроводчики не чинили канализацию, мусорщики перестали вывозить мусор, нищие стали поджигать муниципальные здания.

Казалось бы: ну что за проблема — лишние три года поработать на страну? Ведь логика же очевидна: срок жизни увеличился, плебеи живут теперь аж до восьмидесяти, а некоторые наглые особи до девяноста. И что? Прикажете тридцать лет подряд дармоедов кормить? Ну, хоть еще два годика поработайте на государство.

Однако французам эта мысль бюджетных паразитов, которые себе начисляют зарплату из их налогов, не понравилась.

Демонстранты захватили штаб-квартиру Blackrock — крупнейшей инвестиционной компании мира. Жгли машины депутатов. Выкрикивали дикие лозунги даже не 1789-го, но 1792 года.

— Это ведь вандализм, новая революция! — воскликнула Инесса, сконцентрировав всю ненависть к плебейству в отвратительном слове «революция».

— Неуважение к социальному договору и полное непонимание концепции демократии, — мягко уточнил Астольф Рамбуйе. — Эти люди просто не понимают значения представительской демократии.

В те дурные для Европы дни, когда экономика пошатнулась, банковская система затрещала, а война на Украине сожрала бюджет, французский президент Макрон решил увеличить возраст, позволяющий выйти на пенсию. Французов, как выяснилось, он недооценил. Французы считали вандализмом отнюдь не революцию, но решение отдавать их деньги «борьбе свободной Украины», территорию, где шли бои, где тысячами гибли люди. И если французов спрашивали, за что убивают людей, немногие находили что ответить. В Европе — инфляция, в Европе — безработица, в Европе закрываются антрепризы, а тут еще Украина? Водопроводчикам и мусорщикам Сент-Антуанского предместья это показалось нелогичным.

Ну, понятно, американские производители оружия перекладывают деньги из левого кармана в правый, но мы-то в Европе какие бенефиции от славянской резни получаем? Какая это освободительная война, если пятнадцать миллионов украинцев уже убежало из страны и живет на наши деньги? Патриотическая война — это когда граждане страны сражаются с оккупантом, а не драпают на готовенькое к соседям. С какой стати нашими деньгами кормить беженцев, а нам повышать пенсионный возраст? «Макрон, — орали демонстранты, — если бы мы хотели, чтобы нас поимели, мы бы пригласили парня посимпатичнее!»

Инесса Терминзабухова выслушала эти новости, пересказанные Астольфом Рамбуйе, с некоторым испугом. Из Москвы бежать определенно надо, здесь уже задыхаешься от тоталитарного угарного газа. Но куда бежать?

— Куда бежать? Ведь ты не посоветуешь Ташкент?

— Кажется, тебе и здесь неплохо.

Жанна обвела глазами обширную залу, где Терминзабухова и Кучеящеров принимали гостей: рояль, за которым играли лучшие музыканты столицы (аккомпанемент декламациям Зыкова необходим), инсталляции Дутова, Шутова и Гнутова (звезд московского соц-арта), расставленные по углам, и прочие аксессуары большого московского стиля.

Затем обратилась к подруге Инессе:

— Ну веди. Где тут у тебя комната свиданий?

Госпожа Терминзабухова моргнула, пошевелила губами, изобретая ответ. Не обязана же она отчитываться, что происходит в ее доме. Но, повинуясь презрительному взгляду подруги, встала и двинулась вглубь огромной квартиры.

Миновали длинный коридор, и Инесса распахнула дверь в спальню, одну из самых удаленных во владениях Кучеящерова. В центре комнаты стояла гигантская кровать.

Наталия Мамонова, нагая и толстая, оседлав Грегори Фишмана, выжимала из пожилого человека последние соки.

Жанна изучила тело немолодой прелестницы, отметила неестественные вздутия, непропорциональные окружности и пятна от уколов ботокса. Наездница ритмично покачивалась на тщедушном Фишмане и охала в такт движениям. Струйки пота стекали по плотной спине женщины.

— Эй, тыква! — позвала ее Жанна Рамбуйе.

Потная женщина продолжала свои упражнения.

— Эй, силиконовая всадница! Слезай, приехали.

Труба архангела не произвела бы большего впечатления на Грегори Фишмана, нежели строгий голос Жанны.

Американский негоциант рванулся на волю из капкана любви, но тщетно: освободиться от крепкого захвата ляжек Мамоновой было нелегко. Используя термин классической римской борьбы, Наталия Мамонова перевела своего партнера в партер; никакой борец, сдавленный мускулистым противником, не был столь беспомощен, как семидесятилетний чахлый американец, намертво стиснутый потными бедрами крупной русской женщины. Барахтаясь, Фишман ужом выскользнул меж ног прелестницы, чудом не скатился на пол, замер на краю постели, прикрывая срамное место ладонью.

— Кальсоны надень, клоун, — сказала Жанна.

— Жанна! — сказал Фишман голосом, выдававшим большое эмоциональное потрясение. — Жанна, дорогая моя!

Бледной и немного дрожащей рукой негоциант нашел кальсоны (столь необходимые в московскую стужу), пытался просунуть худую ногу в штанину, но никак не мог попасть.

— Пойми, Жанна, — глухим шепотом говорил Фишман, тыча ногой в непослушные кальсоны. Кальсоны плясали в его дрожащих руках.

— Дорогая, прости, — лепетала Инесса. — Считаешь меня предательницей?

— Глупости, — холодно ответила Жанна, не поворачиваясь к подруге, — про тебя вообще не думаю.

— Грегори просил, ну как отказать? Тем более, эту комнату мы с Кучеящеровым сдаем для свиданий. Не все хотят в отель идти. Если другим сдаем… то и ему… не отказали.

— Так ты бордель держишь? Дивно. Правильно живешь, подруга.

Госпожа Терминзабухова смутилась.

— Какие ты слова ужасные говоришь. Но дела у Кучеящерова сейчас не очень. Товар не берут. Замки и скрепы, разные капканы сейчас плохо продаются. Люди свои дачи продают — зачем им сегодня замки? И мы в Москве застряли, не вырваться. А комнату сдаем только своим, получаем четыреста за два часа.

— Четыреста восемьдесят, — уточнил Грегори Фишман. Он уже облачился в кальсоны и теперь натягивал поверх них шевиотовые брюки приятного серебристого оттенка. — Цена хорошего номера в «Метрополе».

— Я верну, верну, — горячо зашептала Терминзабухова, жестом останавливая пунктуального Фишмана.

— Просто для точности сообщаю. Мне лично денег не жалко.

— Каждый день сдаешь? — холодно поинтересовалась Жанна. — Людям интим налаживаешь?

— Иногда два раза в день. Если тебе понадобится…

— Глупости.

— Тебе вообще за полцены, — безумные глаза Инессы метались: с Грегори Фишмана на Жанну и обратно. — Верну, Грегори, все деньги верну, не сомневайтесь. Всего полчаса прошло… У нас всегда аккуратно…

— Себе оставьте, — Фишман надел пиджак и превратился в джентльмена.

Инесса переживала.

— Я ведь знаю, что с Астольфом у вас отношения свободные, — волнуясь, сказала она подруге Жанне. — У вас же открытый брак… Он тебе позволяет встречаться с Грегори, вот и подумала, что ты не будешь против, если Грегори тоже… в свою очередь, так сказать…

— Разумный деловой подход, — иронически произнесла Жанна. — Все правильно.

— Если люди обращаются. Как откажешь. Пойми, не всем удобно в отелях встречаться. А тут все естественно: в гости зашли, уединились. Вот и Зыков с Прокрустовым нас навещают.

— Многоугольник столичный. Недурно. Ты, подруга, не теряешься. — Жанна подметила прореху в туалете Фишмана, указала ему. — Ширинку застегни, Казанова.

— Свободные же люди! — оправдывалась Инесса Терминзабухова. — Люся Свистоплясова ходит. То с одним, то с другим.

— Довольно, — прервала ее Жанна. — Мне список твоих клиентов не требуется. Место доходное. Не простаивает.

Тем временем, привлеченный шумом, в комнате свиданий появился и Астольф Рамбуйе, он же Астольф Плонплон. Дипломат деликатно постучал, затем приоткрыл дверь, заглянул.

— Как же без тебя обойтись? Проходи. — Жанна пригласила супруга в спальню. — Тут все свои. Со всеми знаком?

Воспитанный и деликатный Астольф Плонплон призвал общество к спокойствию:

— Ситуация, в сущности, не критичная. Все взрослые.

— Взрослые и все свои, — тем же ледяным тоном подтвердила Жанна. — Разберемся. А ты, прошмандовка, собирай свои манатки. Брысь отсюда.

— Вы здесь, кажется, не хозяйка, — ответила Наталия Мамонова. — У нас заплачено. — Нагой даме нелегко давался диалог. Определение «силиконовая» жгло уши. Толстые груди ее и впрямь не свисали, как то бывает с женской грудью, когда даме перевалит за пятьдесят. Мощными шарами груди выкатились на общее обозрение. Удрученный Фишман точно впервые увидел эти толстые груди, поразившие упругостью в первую же встречу. Действительно, силиконовые. Как он раньше не догадался?

— И у нас еще полтора часа времени, — Мамонова набиралась наглости и говорила все более громко. — Потрудитесь выйти! Номер оплачен.

Наталия Мамонова даже грозно подняла бровь, мимика в критических ситуациях действовала безотказно; но в данном случае социальный разрыв был непреодолим. Мимику Мамоновой никто не заметил.

— Брысь, я сказала. Оденешься в коридоре. Инесса, гони девку.

Госпожа Терминзабухова собрала вещи Мамоновой с кресла, скомкала, вручила обескураженной даме ком одежды, а поверх скомканного белья положила туфли. Затем вывела нагую Мамонову в коридор. Ослабевшая душой Мамонова шла, переступая босыми ногами, подрагивая широкими ягодицами — те не были силиконовыми и трепетали от переживаний и ходьбы.

В коридоре нагую даму перехватил супруг хозяйки, Серж Кучеящеров, он принял эстафету конвоира. Рукой, привыкшей обращаться с охранными устройствами, бизнесмен ухватил даму за жирный загривок и повлек далее — на выход.

— Пусть оденется в передней! — крикнула им вслед Инесса Терминзабухова. — И дверь за ней запри покрепче.

Наталия Мамонова была увлечена в прихожую крепкой рукой Кучеящерова, так и не отпускавшего ее загривок. Нагота стала еще более вопиющей, когда жестокий хозяин дома распахнул входную дверь и сказал:

— В лифте оденешься!

И впрямь, немилосердный Серж Кучеящеров надавил на кнопку, вызвал лифт. О, есть ли мера человеческому страданию! Двери лифта плавно раскрылись, и на площадку лестницы выплыла Диана Фишман.

Поскольку Мамонова была стрижена коротко и не могла, подобно святой Инессе, закрыться распущенными волосами, ее вспученные прелести явились глазам Дианы Фишман во всей своей (каламбур здесь случаен) полноте. Диана остолбенела. Опустим же, как выражаются классики, завесу милосердия над этой сценой.

Инесса Терминзабухова вернулась в злосчастную спальню и сказала так:

— Считаю, недоразумение на вашей совести, Грегори. В этот дом подобные особы не допускаются. Какой стыд, Жанна! Надеюсь, ты меня понимаешь. А вам, Грегори, стыдно. Из-за вас я лгала ближайшей подруге.

И Терминзабухова попробовала прижаться к плечу подруги, но Жанна отстранила ее.

— Знаете, когда я поняла, что меня дурачат? — сказала Жанна. — Неожиданно. Ровно в тот момент, когда все вы возмутились волнениями в Париже. Я слушала, как причитают по поводу стачек и пожаров, и спросила себя: а чем забастовки в Париже отличаются от украинского Майдана?

Сказано было невпопад, прямой связи с адюльтером Фишмана не было.

Присутствующие, не улавливая связи, переглянулись. Ситуация пикантная: у замужней француженки имеется американский любовник, который изменил ей с русской проституткой. Но при чем же здесь революция в Париже? Жанна сошла с ума от горя, подумала Инесса, и рыдание подступило к ее горлу. О зачем, зачем они с Сержем сдали комнату Грегори Фишману?

Жанна задумчиво разглядывала огромное ложе с балдахином (заказывали в Италии) и рассуждала:

— Я сказала себе: как это может быть, что одним бунтом восхищаются, а другой бунт осуждают? Демонстрации тут и там. Такие же костры и пожары. Почему в Париже — вандализм, а в Киеве — геройство? Это ведь и впрямь странно?

Она сошла с ума, думала Инесса Терминзабухова. Такие случаи описаны в литературе. Люди, испытав потрясение, теряют ощущение реальности, заговариваются.

Жанна продолжала:

— Потом поняла разницу: в Париже люди с баррикад произносят понятные, осмысленные требования. Люди не желают, чтобы правительство меняло закон о пенсиях. А чего желал Майдан? Вы знаете? Были конкретные социальные требования? Ни одного. Ни единого.

— Свободные украинцы желали освободиться от русского ставленника Януковича, — раздался величественный голос Дианы Фишман. И вице-президент «Эмнести Интернешнл» («Совесть мира») тоже присоединилась к спектаклю. Лицо Дианы пылало, как костер на бульваре Сен-Жермен, где парижские плебеи жгли автомобильные шины.

— Вы почти вовремя, немного опоздали, но мы вам все расскажем, — приветствовала ее Жанна. — Итак, мелодрама. Герой-любовник еще на сцене, а инженю, вся в слезах, уже за кулисами.

— Мы с ней встретились, — прошипела Диана Фишман. Кто бы мог подумать, что лидер «Эмнести Интернешнл» не склонен в личной жизни амнистировать врагов?

— Чудесно. Вы посвящены во все детали мелодрамы. Вернемся же к истории! — Жанна Рамбуйе сделала рукой плавный жест, словно открывая представление. — Итак, Майдан! Пожар революции, сжатый кулак сопротивления! Вы не поверите, дамы и господа, как я была увлечена идеей померанцевой революции! Изображение сжатого кулака — полагаю, эмблему оранжевых революций придумал штаб Сороса? — спросила Жанна у американского негоцианта.

Все еще смущенный Грегори Фишман был рад, что разговор принял политическую направленность.

— Я, признаюсь, не знаю, кто именно придумал эту эмблему.

— Не столь важно. Кто-то весьма разумный придумал знак испанской республики использовать для оранжевых революций. Этот сжатый кулак потрясал воображение. Республика в опасности! Но пасаран! Они не пройдут! Кто они? Куда не пройдут? Вместе с Астольфом мы посетили горячие точки планеты. Рука об руку! Не правда ли, дорогой, мы с тобой побывали на баррикадах свободы?

Это было уже сказано Астольфу. Брюссельский дипломат пробормотал нечто невразумительное.

— Восставший народ — это так пикантно!

Астольф Рамбуйе, он же Астольф Плонплон, не сразу понял, о чем идет речь, но супруга разъяснила ему и присутствующим:

— Ты ведь не парижанин, друг мой, подробности Фронды знать не обязан. Я так хотела быть француженкой, что знаю. Мазарини, временщик, ворюга! Фрондеры ненавидели первого министра, и принцы крови возбудили массы на бой! Свобода ведет народ! История повторяется каждый век. Ах, как я люблю это полотно в Лувре! Марианна ведет народ на баррикады — сражаться то за Луи-Филиппа, то за принца Бульонского! То за Яценюка! То за Зеленского.

— Зачем этот нелепый театральный монолог? — осведомилась Диана Фишман. Однако величественный голос дамы не произвел нужного эффекта. Сибирская королева продолжала:

— Мадам, наберитесь терпения, и вы все поймете! Лапшу на уши вешать тем удобнее, что уши у мира большие, а глаза всегда закрыты. Уже пятнадцать лет мы с гражданским моим супругом — ведь Астольф мой гражданский муж, мы свободные люди! — стоим на переднем крае борьбы. Крестовый поход против тоталитаризма. Знаете ли, мои милые, я так долго ездила на брюссельские саммиты и оксфордские чаепития, что сама могу конференции вести.

Астольф Плонплон смотрел на свою спутницу — и не узнавал ее. А ведь прожили вместе едва ли не двадцать лет.

— Отчего решили, что я — бурятка? Отличить трудно? Буряты сейчас в Донецке гибнут. Болонок насилуют, унитазы крадут. Нет, я из Якутии. Тоже холодно. Девчонкой в Якутии я мечтала стать француженкой, решила — буду Элеонорой Аквитанской. Та прожила две жизни: была и французской, и английской королевой. Вела крестоносцев в поход. И, знаете, я думала, что вот он — мой поход! Мне судьбой назначено. Ты же помнишь, любимый, ты возил меня в тревожный Киев! Майдан, костры! Пророссийский Янукович стал президентом Украины в две тысячи десятом! А в первый раз он, вор и мошенник, едва не выиграл выборы в две тысячи четвертом! Тогда его не пытались свергнуть, просто провели третий тур выборов, вопреки конституции. В третьем туре (который был лишним, против правил) победил проамериканский Ющенко, но волнений в народе не было. Почему, не скажете? Сжатый кулак появился позже. Когда пророссийский президент победил в две тысячи десятом, вот тут и возник сжатый кулак. Но пасаран! — Жанна потрясла кулаком в воздухе. — Мы с тобой рвались на баррикады! Не так ли, cheri?

Не зря Жанну называли Сибирской королевой. Двигалась плавно, контральто гудел под высоким потолком столичного борделя.

— Хочется перемен? Отлично! Янукович — вор? Долой! Договорились президента переизбрать. Но трех месяцев не дождались до выборов. Революция! Это же мечта свободного человека! И в революции ни одного социального требования. Ни одного! Поверите ли, мадам Фишман, — Сибирская королева интимно наклонилась к Диане, — ну, буквально ни единого социального требования!

— Требования были культурно-исторического уровня, — пробасила Диана Фишман.

— Только вот у французов сегодня — обычные социальные, гражданские требования. Насущные. У профсоюза «Солидарность» в Польше были социальные требования! Отпуск по беременности. Зарплата. Продолжительность рабочего дня. Сегодня парижане требуют не повышать пенсионный возраст. И вот простые требования всех вас возмутили. Ах, плебеи не понимают демократию! А на киевском Майдане? Чего требуют?

Сибирская королева осмотрела своих подданных — ибо теперь присутствующие выглядели ее подданными.

— Я шла в революцию, как Жанна д'Арк — чтобы освободить Францию. Но пришла на фрондерский митинг — вести народ на бой за принцев крови. Только принцами у нас сегодня не принцы крови, а банкирчики, мелкие нувориши вроде тебя, Грегори. И вроде тех, кому ты делаешь кассу. Эти новые герцоги и принцы возбудили народ, а меня, дурочку, провели. И — вуаля! Мой гражданский супруг подложил меня под Грегори Фишмана — ведь Фронде нужны деньги! Я стала Матой Хари борьбы за демократию. Не стесняйся, cheri, мы же в борделе, тут все свои. Деньги нам нужны для борьбы с тиранией и на виагру.

Диана Фишман сделалась цвета бюстгальтера Мамоновой, забытого на кресле — пророкотала:

— Вы не смеете!

— Отчего же, мадам? Я, знаете ли, смею все, что пожелаю. Я — француженка и родилась в Якутии. Знаю, как бывает холодно и как бывает тепло на Côte d'Azur. Решили использовать меня? Вот это напрасно.

Сибирская королева сделала шаг по направлению к своим кавалерам, к Астольфу Плонплону и Грегори Фишману, — взяла обоих за галстуки. У французской якутки руки крепкие.

— Французское дворянство жертвует собой за демократию! На меня это действовало. Маркиз де Кюстин. Де Токвиль! Дворянство спасет! Компьенские мученицы! Знаешь, я хотела быть, как компьенские мученицы… За такую идею не то что под старого Фишмана, под танк бы легла. Сколько мы из тебя выдоили, Грегори? Доила-то тебя не я, вас с вашими партнерами развели серьезные люди… Я-то что? Только информацию собирала. Фонды, инвестиции, стартапы. Мата Хари. Не Элеонора Аквитанская. Но ты в накладе не остался. Не так ли?

Жанна Рамбуйе брезгливо оттолкнула мужчин.

— Зачем-то ведь были эти гильотины? Но ты не аристократ, ты же сутенер, брюссельский буквоед. Постепенно узнала: купчик, мелкий торгаш, ловчила. Ничтожество.

Жанна стояла посреди спальни, в которой запах пота, скомканные простыни, забытый Мамоновой бюстгальтер не располагали к высокопарной речи.

— В роду у тебя одни менялы, ты Плонплон. Но вы же подсидели дворянство во Франции. Выждали, перетерпели, потом передушили. Набобы Второй империи, вы полезли из всех щелей. Вы, купчишки, вы теперь наше новое дворянство. И, на манер дворянства, вы начали разжигать Фронду в России — по рецептам той Фронды, что в семнадцатом веке отсудила себе лишние угодья. И мутили, и мутили умы менял — о, как волновалась Болотная площадь! Даешь честные выборы! Ты ведь помнишь, cheri? Планов даже не скрывали. Хотели поставить своего царя, символического, которым можно управлять; ручной царь вам отписал бы русской земли. Ресурсы, нефть, заводы. За такой куш и демократию можно славить. «За честные выборы и не трогайте итоги приватизации», «Хочу кружевные трусы и в Европу!» — вы же меня водили плясать на эти площади. А я верила в миссию аристократии!

Сибирская королева провела рукой по лбу.

— Там, где родилась, добывали алмазы. Саха — я в детстве видела, как вы приватизируете прииски. Тогда ничего не понимала: хотела в Париж. Все хотели! Интеллигентов русских вы покупали оптом — недорого стоят, вам их в розницу брать даже неинтересно. Редакцию журнала, институт свободной мысли — брали оптом, да еще «с походом», вам поверх корзинки пару кликуш накидывали.

Сейчас этот товар вам не нужен, уже идет война, вы свое сполна получили. А кликуш сбыли оптом — они все в антирусских институтах, как это принято. Побежали сразу, как только герцоги Фронды перестали платить. Я в деталях знаю, это ведь я выжимала из Грегори их зарплату. Но, дорогой, не жалей эти копейки! Ты им не переплатил. В России держали оппозицию на деньги олигархов, но олигархов-то больше нет. Не прошла Фронда, обеднели, а мы с тобой им ведь даем немного, на камберлендские сосиски разве что.

Грегори Фишман поморщился. Негоциант совершенно овладел собой, эпизод с кальсонами изгладился из памяти, несимпатичная куртизанка Мамонова исчезла, и лишь ее бюстгальтер, забытый на кресле, напоминал о faux pas. Хозяйка дома, очаровательная Терминзабухова, также заметила неприятную погрешность интерьера, невзначай бросила на кресло плед, прикрыла следы греха.

— Дорогая, — обратился Грегори Фишман к супруге, — надеюсь, ты не склонна придавать значение дамским истерикам. Время непростое, эмоции у женщин на пределе.

Диана Фишман торжественно кивнула мужу: миссия ее в этом мире была слишком значительна, чтобы растратить энергию на русские страсти. Да, империя тонет, пускает пузыри. Что ж, дикари переживают, это понятно. Диана пожала плечами. Пусть выговорится девушка.

Жанна договорила.

— Когда не вышло на Болотной, вы дернули на Украину. Планы же не меняли: не трогать итоги приватизации и — даешь символического президента. Какая свобода? От вас разве свобода вообще бывает? Сколько вы уже убили народу? Полмиллиона наберется?

Диана Фишман всплеснула руками. Такой цинизм она наблюдала впервые.

— А проституток хватает. Не я — так силиконовая найдется. Я свое отработала.

Жанна повернулась к мужу.

— Жену ты продавал — по службе, а народ от души. Сначала вы продали русский народ. Потом Украину продали так же. Но сегодня вы продали и Европу. Вы же знали — а как вам было не знать? — что экономика рухнет. А бунты водопроводчиков и мусорщиков — разве помеха? Вы сами — мусорщики. Для вас люди — грязь. И я, Жанна д'Арк, я, Элеонора Аквитанская, я смотрела, как вы продаете Европу.

Несмотря на всю высокопарность и даже безумие этих слов, никто не засмеялся.

— Вы продали не страну, не государство, не демократию — вы людей продавали, народ продавали. И свой, европейский, и русский, и украинский, и американский. Любой. Как герцог де Бульон и герцог де Эгильон. Вы Жака-простака на пушечное мясо отдали. Но среди нас, французских аристократов, так не принято.

Голос ее звенел.

— Если я, француженка, не встану за честь Франции, кто встанет? Кто должен встать на пути у таких, как вы? Я встану.

Решили ехать с пересадками до Воронежа.

Можно купить билет на прямой поезд, если предъявить кассиру паспорт. Но иностранцы, двигающиеся навстречу фронту, вызывают подозрение. Документы польской монашенки — подделка; теперь Рихтер это знал.

— Чем ближе к фронту, тем внимательней смотрят. Прямым поездом не поедем, — сказал он фальшивой монашке. — Ищут террористов, тебя арестуют. И меня спросят: что англичанин забыл в тамбовских лесах?

Теперь, когда Рите не надо было изображать монахиню, ее пластика изменилась. Проститутка презрительно пожала плечами.

— Боишься?

— На пригородных электричках поедем.

Чтобы взять билет на электричку, паспорт предъявлять не надо. Кристоф согласился: так надежней.

Соседка Прыщова подсказала маршрут. Рихтер не стал рассказывать соседке, куда отправляется, только спросил, как добраться до Воронежа, чтобы вышло подешевле.

— Тебе зачем в Воронеж? — спросила любопытная старуха. В квартиру не пустила, разговаривала через узкую щель, приоткрыв дверь.

Рихтер промолчал.

— Что молчишь? — спросила старуха.

Русские люди не знают, что делать, если собеседник не отвечает на вопрос. В Англии можно вопрос игнорировать, в России принято отвечать: у русских людей не должно быть секретов. Марк Рихтер не ответил, и Прыщова растерялась от его молчания.

— Экономишь, значит? Денег жалко?

— Мне проще с пересадкой.

— Это верно. Денежки целее будут. Ну, двигай тогда на Павелецкий вокзал. С Казанского — прямой поезд идет. А с Павелецкого — перебежками.

Старуха отнеслась с пониманием. Вся Россия живет именно так — короткими перебежками от окопа к окопу. Комната в блочном бараке, случайная работа, семья, больница, тюрьма, окоп на передовой — но все это временно, нигде нельзя засиживаться, завтра будет другой окоп, ничего постоянного в России не бывает. Глупо обзаводиться большим домом — перебежки и пересадки надежнее.

— Ребеночка, значит, сплавил, а сам в Воронеж? В лесу решил отсидеться. Ну, что я тебе скажу. Главное, не воруй, чужого не бери. А если тебе лучше в Воронеже, так я не осуждаю.

— Спасибо, — сказал Рихтер.

— Езжай через Грязи. Хорошее, говорят, место. Может, там объякоришься. Сама в Грязях не была, но племянник Светланы из шестого дома, он там, в Грязях, жил. А теперь в Таганрог подался. Пишет, что в Грязях было хорошо. До войны везде было хорошо. Тихо.

— Надо в Воронеж, — сказал Рихтер.

И они поехали с пересадками с поезда на поезд, короткими перегонами. Рихтер вычертил маршрут: до Троекурово, потом пересадка на четырехвагонный поезд до Мичуринска, потом уже Грязи. После станции Грязи следующая пересадка будет на станции Графское.

Название рассмешило Рихтера.

— Вот Россия, — сказал он Кристофу. — Из грязи в князи. И обратно.

Кристоф эту пословицу не знал, юмора не оценил.

— От Воронежа будет проще, — сказал Рихтер. — Там настоящая Россия, люди помогают друг другу. Попутку найдем.

Прибыли на Павелецкий вокзал, в пригородной кассе документов не спрашивали, предъявлять не пришлось.

Марк Рихтер оставил английское пальто в квартире; нашел в шкафу старую военную куртку отца. Одежду в России не выбрасывают; куртку летчика берегли — мать просто поменяла подкладку, пришила теплую подстежку из войлока и воротник из цигейки — получилось некрасиво, но практично. Отец носил куртку редко, должно быть, она напоминала о войне; зато Марк, когда ему было семнадцать лет, щеголял в ней перед однокурсницами; правда, тогда куртка летчика была широка ему в плечах. Сейчас пришлась впору.

— Знаешь, сколько лет куртке, Кристоф? — спросил Рихтер. — Я носил эту куртку лет сорок назад. А мой отец в этой куртке в бомбардировщике сидел.

— Что твой отец делал в бомбардировщике? — подозрительно спросил Кристоф.

— Как — что делал? Бомбил Берлин, разумеется.

Настроение у Кристофа испортилось; немцу не понравилось, что отец Марка Рихтера бомбил Берлин.

— А твой отец разве не воевал? — спросил Рихтер. — Френч у тебя военный. Думал, по наследству.

— В Берлине мода такая, — мрачно сказал Кристоф. — Одежду шьют на военный манер.

И в этом анархист был прав: берлинские модники уже лет двадцать предпочитают носить милитаристический покрой, преимущественно черных оттенков, так что самые левые радикальные борцы за экологию и вегетарианство смахивают на гестаповцев.

Обмундирование Кристофа отлично подходило для поездки на фронт: огромные сапоги и полувоенный френч. Лжемонашка рясу надевать не стала, спросила у Рихтера:

— Что-нибудь теплое найдешь?

— Возьми пальто, — сказал Марк Рихтер. — Мне не понадобится.

В мужском пальто Рита преобразилась: взгляд стал наглым, движения резкими. Взяла свою рясу, изрезала на полосы, сложила шерстяные обрезки в пакет.

— Зачем?

— На портянки мужикам. Своим отдам, украинцам. Ну, что, двинулись? Тут Москва, бегом надо.

На Павелецком искали перрон, прошли здание вокзала насквозь, Рита осмотрелась и сказала:

— Раньше тут девочки стояли. Теперь не стоят.

Барышень ее профессии действительно на вокзале не было. Нищих не было тоже: Москву вычистили от нищих. Люди на Павелецком вокзале совсем не походили на мешочников и беженцев — а ведь именно эти образы возникают в сознании, когда мы произносим слова «русский вокзал». По перрону прохаживались респектабельные граждане, ничем не отличавшиеся от европейцев. Москва давно стала процветающим городом, вокзалы и поезда не отличаются (или отличаются в лучшую сторону) от европейских. В течение тридцати лет Москва получала гигантские деньги от российских продаж нефти: все деньги везли в центр и, хотя столичные чиновники украли много, но почему-то украли не все — кое-что истратили и на дороги. Поезд был лучше, чем английский или немецкий, что Кристоф не преминул отметить, попутно обругав «тупыми мещанами» своих соплеменников-германцев.

— Разучились немцы работать, — зло сказал Кристоф и лязгнул кривыми зубами. — Теперь только гей-парады устраивают.

Кристоф ревниво оценил качество сидений, вентиляцию вагона, процедил нечто одобрительное по поводу интерьера. В германском анархисте проснулась национальная хозяйственность: Кристоф ощупал стены, проверил замки на окнах.

— А раньше русские у немцев покупали, раньше концерн «Сименс» русским вагоны поставлял, — сказал Кристоф Гроб. И добавил грубое слово. — Теперь славяне сами наловчились.

— Ты не переживай, — сказал Рихтер. — Большая война будет, все разрушат. И «Сименс» сгорит, и эти вагоны.

Следующий поезд, в который сели на станции Троекурово, был поменьше, не столь вальяжно декорирован, да и люди на станции Троекурово попроще. Редкий обитатель Троекурова отправляется вечером в Мичуринск в трезвом состоянии. Зачем бы человеку, ежели он совершенно трезв, ехать из Троекурова в Мичуринск? Но в целом впечатление у путешественников сложилось приятное.

— Научились работать, — сказал Кристоф.

Однако на перегоне «Мичуринск — Грязи» электричка попалась уже менее комфортабельная, да и лица попутчиков не отличались свежестью. Впрочем, дело к ночи, люди устали.

Лица в пригородах Манчестера или в Нижней Саксонии не сильно разнятся с физиономиями уроженцев Мичуринска, не стоит обольщаться. Человеческая особь равна себе, и границы государств селекции не способствуют. Но попадались в Тамбовской области, что и говорить, уникальные экземпляры человеческой породы. Город Мичуринск стоит на хмурой реке Северный Воронеж и заглублен в тамбовские леса, еловые и сумрачные; изоляторов и колоний по области — не пересчитать; есть и колония для несовершеннолетних. Пословица «тамбовский волк тебе товарищ» не поддавалась переводу.

— Почему волк — мне товарищ? — осведомился Кристоф. — Я лично не знаю тамбовского волка.

— Так говорят, чтобы человек понял, что других товарищей, кроме волка, у него не будет.

— А волк разве будет мне товарищем?

— Нет.

— Значит, это обман? Надо сказать: товарищей у тебя нет и не будет, и даже тамбовский волк тебе не будет товарищем.

— Но волк и не может стать товарищем, это и так понятно.

— Тогда зачем врать?

— Пойми: это вариант поговорки «homo homini lupus est».

— В латинской поговорке все логично: утверждается, что человек относится к другому человеку как волк. А в русской поговорке высказано заведомо ложное суждение: сказано, что волк человеку может стать другом.

— Все-таки немцы — особенные существа, — сказал Рихтер. — У вас, ты уж не сердись, казарменная логика. Даже у Канта. Суть в том, что здесь много заключенных.

Кристоф тем не менее оскорбился, оскалился желтыми нечистыми зубами. Вышли на станции Мичуринск-Уральский. До следующего поезда час, но все лавки и кафе закрыты. Вокзальная улица упиралась в улицу Интернациональную, а перпендикулярно к Интернациональной улице шла улица Украинская. Попробовали найти ночное кафе.

— Смотри-ка, не переименовали, — сказал Марк Рихтер проститутке Рите. — В Киеве памятники Пушкину сносят, улицы называют в честь Бандеры и Шухевича, а здесь все как раньше.

— Русским все равно, как назвать, — сказала проститутка Рита. — Русские к именам безразличны.

Следующая за Украинской была Гоголевская улица, а сразу за ней — Коммунистическая.

Улицы города Мичуринска были темны, фонари горели не все. Марку Рихтеру стало неловко за родные края.

— Здесь, в тамбовских лесах, было восстание, — объяснил Рихтер спутникам. — Ровно сто лет назад в этих местах было Антоновское восстание. Мужики по лесам прятались, большевики их газом травили. Несчастная земля.

— И что, с тех пор город не починили? — спросил Кристоф. Немцу хотелось взять реванш и за бомбардировку Берлина, и за чистоту первой электрички. А в Мичуринске было над чем покуражиться. — Времени не нашлось? Хоть бы магазин открыли. Пива выпить хочу.

— Зачем чинить? — спросил Рихтер. — Отсюда до Белгорода рукой подать. А по Белгороду опять ваши бьют. Завтра ваши все здесь сломают.

— Какие наши?

— Германцы. Из танков «Леопард» прямой наводкой. Как в сорок первом.

Кристоф нахмурился. Рихтер добавил:

— Не надо ничего строить в России, — сказал Рихтер. — Все равно сломают.

— Хорошая страна, — сказал Кристоф. — Только крестьян газом травили. В лагеря сажали. На вокзале пива нет.

— Кто же на вокзале, ночью, в России, зимой, пиво ищет? Водку надо пить.

Марк Рихтер вспомнил себя двадцатилетнего, как он покупал водку у таксистов. И хмельное бесшабашное чувство России, которое возникает у всякого искреннего русского жителя, даже если он еврей — вошло в него опять.

— Ты пролетарий, водку должен любить.

— Иногда пью шнапс, — с достоинством сказал немец.

— А надо водку пить. Из горлышка, и на морозе.

Они стояли на углу Интернациональной и Украинской, и мимо них на тележке ехал безногий в солдатской гимнастерке. Инвалид отталкивался короткими деревянными костылями от наледи.

— Наверное, с Донбасса калека, — сказал Кристоф.

— Старый слишком. Афганистан или Чечня. Раньше инвалиды-афганцы водку продавали.

— Те, кто с войны в Афганистане пришел?

— Говорят, льготы были у ветеранов на торговлю водкой. А может, и врут. Ты инвалидов войны в столице видел? Калеку в Москву не пустят. Ни афганского, ни чеченского, ни донецкого.

— Думаешь, у него есть водка?

Они подошли к инвалиду и купили водку. За тридцать лет ничего не изменилось: безногий человек подмигнул, достал из-под гимнастерки бутылку.

— «Граф Бутурлин»! Это тебе не Москва! Тут особая водка. Этикетку видишь? Тысячу рублей давай.

— Цены, дед, дикие.

— Сам ты дед. Борода седая. Я тебя перемоложе буду. Не нравится моя цена, трезвый ходи. Ветерану пожалел копейку.

— Мина? — спросил внимательный к социальным бедам Кристоф. — Тебя в Чечне ранило?

Инвалид в гимнастерке принял немца за прибалта.

— Тебе что за дело, лях? — сказал безногий мужчина. — Бери бутылку и плати. А до ног моих не касайся.

Подумал и объяснил:

— В окопах, если сапог хороших нет, пару недель под дождем — и мин не надо. Гангрена. Сейчас на Донбассе траншейных ног уже не считают. Мужики рассказывают: развезло там все, дождь, хлябь, по колено в воде.

— И что? — спросил Кристоф.

— То, что ног ни у кого не будет. Ни у наших, ни у хохлов. Культями драться будут.

— Ты где воевал? — спросил Рихтер.

— В окопе воевал и в больничку поехал.

— Окоп-то где был?

— А это секрет государственный. Может, ты шпион из Англии. Мы как девки по вызову. Куда шмаровоз нас отвезет, там и работаем.

— Что такое «шмаровоз»? — спросил Кристоф.

— «Шмаровоз» на жаргоне обозначает профессию «сутенер», — объяснил Рихтер занудным профессорским тоном. — Шмаровоз — тот, кто развозит шмар. Шмара или мара — проститутка.

— Точно, — сказал инвалид. — Только шлюха без ног никому не нужна. Никуда больше не везут. Сам себя катаю. — Он показал на свою тележку.

— Шмара — шлюха? Вроде нашей монашки? — спросил бестактный Кристоф. — Ты шмара, да?

Полячка (ну или украинка) нисколько не обиделась, охотно отозвалась.

— Кто говорит «путана», кто «гейша». Макар нас «гейшами» звал. А то говорят «шмара».

— Шмаровоз и шмара, — пополнил свой словарь Кристоф. — Что, солдата так можно назвать?

Рихтер объяснил:

— Есть слово «марамойка». Мара или шмара — проститутка. Но Мара также богиня смерти, персонаж низшей мифологии славянских народов. Мара — украинская ведьма. Ее жрицы (традиционно — блудницы) заняты тем, что обмывают трупы. То есть марамойка — это шлюха, которая обмывает трупы.

— А, понял, — сказал Кристоф, — вроде мародера.

— Проститутка и мародер — оба раздевают.

— Еще менеджера сюда добавь, — сказал Кристоф.

— Среднего звена. Если менеджер высшего звена, то он шмаровоз.

Они выпили и угостили инвалида. Пили из горлышка, передавая бутылку по кругу. После первых глотков инвалид посоветовал вытирать горлышко бутылки рукавом.

— А то я заразный, — объяснил он. — Туберкулез у меня.

— Поздно ты сказал, я уже после тебя пила.

— Значит, не повезло тебе.

— Свинья ты, — сказала проститутка.

— Тебе к заразе не привыкать, шмара. Еще неизвестно, кто кого чем заразит.

Все сделали еще по глотку.

— Что Пригожин урок позвал на Донбасс — это хорошо, — рассудительно сказал инвалид. — Кто в тюрьме жил, к окопной жизни легче приспособится. Плохо, что половина зеков заразные. У кого туберкулез. У кого гепатит. В колониях не лечат. А в окопе все вповалку. Как шмаровоз положит, так и спят.

— Ты мог не идти в армию? — спросил немец. — Сказал бы: не хочу воевать.

— Девушка, тебя спрашивали, когда под клиента клали? И нас не спросили. Пошлют, отработаем. Денежный расчет со шмаровозом, а солдат стоит раком.

Инвалид помолчал и добавил:

— Стоишь раком, пока ноги есть. Отрежут ноги — считай, повезло. Не поставят раком.

Инвалид засмеялся. Кристоф тоже оскалился.

— Может, вам, мужики, девочек подогнать? Одна на двоих — маловато будет.

— Вот такой гад меня и продавал, — сказала проститутка Рита.

— Небось сама просила, — рассудительно сказал инвалид. — С Донбасса, поди, барышня. Брешут, что вас там насилуют. Зачем насиловать, ты и так всем дашь. Сам-то где служил? — спросил инвалид у Кристофа. — Нашивки, вижу, спорол. Где служил, спрашиваю?

— Отец мой служил, — мрачно ответил Кристоф. — В гестапо.

— Ну, даешь! — восхитился инвалид. — Уважаю. Серьезная контора.

Выпили по последней.

— Нам пора на поезд, — сказал Рихтер. — Счастливо тебе.

— Счастья полна пазуха, — сказал инвалид. — Не знаю, с кем поделиться.

Они сели в электричку «Мичуринск — Грязи».

Наступила ночь, и черный снег, перемешанный с мутным небом, залепил пространство. Электричка медленно плыла сквозь темное месиво, люди в пустом вагоне сгорбились, Россия сжимала их все туже и туже.

— У тебя отец правда в гестапо служил? — спросил Марк Рихтер.

— Ну и что такого? А ты думал где? Цветами торговал? В гестапо! А потом раскаялся! Он женился, когда ему шестьдесят лет было — до того не разрешал себе детей иметь: считал, что звери вырастут. Сам рассказывал. Я в семидесятом году родился! И вот — коммунист!

— Успокойся, — сказал ему Рихтер. — Подумаешь, гестапо. Не СС все-таки.

— Я анархист, понимаешь ты это?

— Что ты скажешь в Донецке, анархист? — спросил Рихтер. — Ты с такими вот мужиками говорить будешь, как тот инвалид. Ты им скажешь, что твой отец в гестапо служил?

Кристоф ответил:

— Я скажу простую вещь, Рихтер. У нас общая судьба. Нас с вами однажды уже обманули сто лет назад. Потом еще раз — шестьдесят лет назад. А потом опять — тридцать лет назад. Не дайте себя обмануть снова. Если взяли власть, попробуйте власть не отдать.

— Это как?

— Что мы упустили, Рихтер? Где ошиблись? Я мечтал о великом свободном Берлине, пойми меня, Рихтер! Я верил в Красный Берлин! Когда Западный Берлин объединялся с Восточным, я танцевал на улице! Ты веришь мне, Рихтер? Я плясал возле Бранденбургских ворот. Пролетарский же город, пойми! Какая традиция! — с болью сказал Кристоф Гроб. — Надеялся. Вот сейчас коммунисты принесут нам дух Либкнехта и Люксембург.

— Думал, ты анархист, — сказал Рихтер. — Коммунист, значит?

— Теперь не знаю, что такое коммуна. Продали коммуну, как сто лет назад. Раньше мы в Берлине отмечали день восстания спартаковцев. Потом отмечали день казни Либкнехта и Люксембург. Теперь ничего не отмечаем, кроме гей-парадов. У власти — новые Носке и Эберты. Социал-демократы — давно миллиардеры. До чего довели идейки Аденауэра. Ты посмотри на этих политиков, Рихтер!

Германских политиков в электричке «Мичуринск — Грязи» увидеть было сложно, перед собой Рихтер видел только черное стекло и мутное небо за стеклом. Но он представлял себе и лица, и фразы современных германских политиков; некоторых из них знал лично.

Германские политики говорили так: «Я смотрю в будущее с оптимизмом». Германские политики верили в Объединенную Европу, в миссию демократии, любили отдыхать в Ницце, предпочитали французские вина германским. И всегда улыбались, даже когда посылали танки на Донбасс.

Кристоф сплюнул сквозь желтые кривые зубы:

— Политикам, Рихтер, думать не обязательно: партия думает. Главное, в правильную вступить.

Рихтер глядел на анархиста и восхищался.

Надежда есть. Есть кривозубый немец, отец которого служил в гестапо, а он сегодня видит вранье даже в демократии. Чехарда английских премьеров — даже не цирк, фильм ужасов: мальчики из Итона кроят карту. Но вот передо мной рабочий, который все видит.

Потом он сказал себе: «Постой. Разве так было не всегда? Разве не всегда мальчики из Итона кроили карту?»

И ответил себе: «Нет. В то время, когда Питт кроил Европу, существовал слой производителей, который окрестили „средним классом“. Европа гордится „средним классом“, но боится его: производители могут восстать, как в 1789-м. В течение последнего века „средний класс“ уничтожили».

— Скажи, Кристоф, зачем в Европе существует гигантский налог на наследство? Ведь это несправедливо. Работаешь ради своей семьи, но дети не могут получить твой дом.

— Ты, профессор, еще не понял? Налог на наследство нужен Европе, чтобы бедняк всегда начинал с нуля. Легко управлять теми, кто борется за то, чтобы собственный дом не отняли. Он уже про государство думать не может. Об этом тоже мужикам на Донбассе расскажу. Нет среднего класса. Считаешь, не смогу убедить?

— Можешь. Не видел оратора лучше. Говорил с сотней политологов. Их готовят так же, как менеджеров среднего звена в концерне Apple.

— А, марамойки! — захохотал Кристоф. — И что, ни одного шмаровоза?

— Нет шмаровоза. Нет политиков. Не нужны сервисному капитализму ремесленники. Но вместе с производителями стульев и башмаков исчезли производители политических концепций.

— Потому и профсоюзов больше нет, что трудящихся нет.

— Кроме шлюх.

— Эти работают. Эй, ты в профсоюзе состоишь?

Проститутка куталась в мужское пальто и зло смеялась.

Рихтер сказал:

— Когда были ремесла, то политика была ремеслом. Ленин, Черчилль, Сталин, Муссолини, де Голль — конструкторы. Если придумал паровоз, надо, чтобы паровоз ехал. Но теперь время менеджеров, а не конструкторов. Менеджеры продают контракты на паровозы.

— А паровозы не едут.

— Нет паровозов. Менеджеры есть, а паровоз не нужен: ехать некуда. Есть политика у Германии? Политик не может обрушить экономику своей страны ради войны в соседней стране.

— У корпораций есть расчет, точно есть расчет! Посадят в Кремле марионетку, как на Украине, и поделят ресурсы!

— Это не политика. В Берлине выбирают претендента на русский престол, всем известно. Существует версия про пломбированный вагон. «Пломбированный» — так называют неприкосновенный для досмотра вагон. Через Европу во время Первой мировой войны прошел поезд с большевиками и Лениным. Их доставили в Россию.

— Прямо как наш поезд. По военной Европе.

— Говорят, Германия прислала Ленина в пломбированном вагоне, чтобы тот революцию сделал. И сейчас готовят пломбированный вагон с оппозицией.

— Похоже, — Кристоф сказал.

— Пломбированного вагона не было и нет, потому что паровоза нет.

Кристоф еще раз плюнул на пол.

— Я за Фишера голосовал, — сказал Кристоф. — Стыдно мне за зеленых, за Германию, за пролетариат.

Подъехали к станции «Грязи Воронежские». Вышли из вагона, перешли на другой перрон, озирались в поисках новой электрички. Пусто, нет поездов. Вокзал построен в девятнадцатом веке, с тех пор здание регулярно перекрашивают, сейчас вокзал был нежно-голубым. Возможно, иногда электропроводку чинили. Других изменений нет, и поездов тоже нет.

— Здесь менеджеру делать нечего, — сказал Рихтер, указывая на голубой кривой дом вокзала. — Когда строили, интернета не было, а стоит крепко. Правда, зачем вокзал, если поезда не ходят?

— Знаешь, Рихтер, — анархист сказал, — я понял, зачем нужна война. Это четвертая промышленная революция.

Оказалось, нужный им перрон наполовину разрушен, а поезд стоит в другом месте, на запасных путях. Бежали, прыгая через рельсы, боялись опоздать. Однако нашли поезд вовремя, зашли в вагон за минуту до отправления. Вагон был пуст.

— Может быть, не в тот поезд сели?

— Здесь вообще один поезд ходит. Зачем больше? — сказала проститутка Рита.

— Объясни про четвертую промышленную революцию, — попросил Рихтер у анархиста.

— Просто все. Когда началась война, я удивился: капиталисты так быстро всполошились, точно ждали войну. Санкции, запреты. Вранье про демократию и империю… Новый Гитлер явился… Как будто это самая крупная битва в истории. Но готовились — и раздули: демократия мира в опасности.

— Это понятно.

— Потом возник национальный вопрос. Словно тут не колониальная война, а конфликт народов. Которые давно перемешаны.

— Дальше.

— И начали культурную войну против России: дескать, во всем русская культура виновата — значит, запретим культуру России.

— Эта война — как матрешка: из одной куклы вынимали другую. И каждая новая кукла страшней предыдущей.

— Главная кукла впереди. Конфликт цивилизаций! О как! Россия — это, оказывается, другая цивилизация. И тут я все понял.

— Объясни.

— Цивилизация, если правильно выражаюсь, это организация общества, основанная на культуре и на техническом прогрессе. Так?

— Точного определения нет. Продолжай.

Кристоф Гроб, поднаторевший на митингах, выражался складно:

— Было три промышленные революции: механизация ручного труда, сталелитейная, цифровая — с интернетом. Капитализму нужна четвертая революция, чтобы освободиться от энергоносителей. Когда взорвали трубы «Северного потока», по которым должен идти газ из России, я понял, что происходит четвертая промышленная революция. Уголь, газ, нефть — это из прошлой цивилизации. Значит, надо регион Донбасса уничтожить. Украина — просто ресурс чернозема. Давно раскупленный западными компаниями. Население пустили на удобрения. Промышленность не нужна.

— Да, капиталисты хотят монополии в энергии. И что?

— Мир нуждается в другой энергии!

— В какой? — спросил Марк Рихтер. — Чтобы возникла четвертая промышленная революция, нужен класс выгодополучателей. Первая техническая революция произведена либералами, которые присвоили результаты Французской революции. Вторая техническая революция сделана империалистами: передел колоний и война. Третья техническая революция сделана, чтобы отменить революции — класс менеджеров вытеснил производителей. Я не вижу нового класса, которому нужна новая энергия.

— Вы меня спросите, — сказала лжемонашка Рита Мойра, — я объясню.

Мужчины забыли о своей спутнице; Марк Рихтер старался не смотреть в ее сторону.

— Когда я работала, — тихо сказала проститутка, — у нас дороже всех была девочка, которая мальчик.

— Трансвестит, что ли? — сказал грубый Кристоф Гроб. — Этого добра в Берлине навалом. Или трансгендер?

— Ее чаще других брали. И стоила дороже.

— Ты это к чему?

— Подумала: что, если весь мир сменит пол? Ведь это и будет четвертая промышленная революция. Разве не так?

— Так и есть, — медленно сказал Рихтер. — Выгодополучатель — сутенер; пол у пролетариата поменяли; культуру Европы поменяли, цивилизацию России отменили, религию Запада отменили, историю Украины поменяли. Зеленые — давно коричневые, лейбористы — консерваторы, а либералы — империалисты. Осталось сменить пол у мира. С марамойками все понятно. А кто шмаровоз?

Они подъезжали к Воронежу.

Теперь надо найти попутку до Донецка. Оттуда — в Бахмут вместе с войсками.

Полковник Оврагов прибыл в Бахмут, то есть бывший Артемовск, раньше них.

Оврагов с бригадой уголовников въехал в расположение 155-й Тихоокеанской бригады морских пехотинцев, прорвавшей линию фронта у Павловки, но теперь попавшей в тяжелое окружение. Окружение морпехов было пока неполным — война напоминает игру в Го: пока ты окружаешь противника, противник в свою очередь окружает тебя. Город Бахмут так долго брали в кольцо, что вместо одного «котла» получили пять или шесть — и часто было непонятно, кто кого окружил.

Сто пятьдесят пятая бригада морпехов стояла напротив 125-й части Львовской теробороны, но подпирали тероборону заградотряды шейха Мансура (собранные из тех чеченцев, которые участвовали в первой и второй чеченских войнах и в Лондоне имели свое представительство), а с флангов тероборону поддерживали батальоны «Азов», «Кракен» и «Харон». Одноглазый полковник получил приказ удержать фронт любой ценой. Обещаны были подкрепления, но окружение могло сомкнуться раньше, чем придет обещанное.

Его люди — урки с татуировками по всему телу, с гнилыми ртами и пустыми глазами насильников, одетые в пятнистые бронежилеты, — въехали на броне в разрушенный квартал города. Солдаты регулярной армии — особенно срочники — смотрели на уголовников неприязненно. Впрочем, украинский батальон «Кракен» тоже набирали из уголовников; так или иначе — с бандитами предстояло встретиться: лучше, если урка на твоей стороне.

Бои в Бахмуте шли несколько месяцев подряд, руины ровно дымились, потому что внутри, в завалах, тлел огонь. Трупы из-под завалов не доставали.

— Надо пройти шесть кварталов на запад, — сказал Оврагов майору, который его встретил. Никаких бумаг Оврагов майору не вручил, считал излишним: имя само должно говорить. Майор ничего не сказал в ответ, и Оврагов уточнил: — Тогда шанс есть. Два часа на подготовку. Распорядись по арте. Начинаем их утюжить через полчаса.

Первое, что полковник услышал в ответ — «снарядов нет».

— Почему? — спросил Оврагов, хотя понял почему.

— Потому что вы не регулярные части, вам снабжение не положено; а нас уже не прикрывают. Снабжение временно закрыто.

— В Москве сказали, что здесь имеется полный комплект снарядов.

Майор молчал. Он был представитель регулярной армии и ставил себя выше наемника. Части уголовников и добровольцев, которых набирал бизнесмен Пригожин, успели прославиться; они брали Бахмут уже три месяца, снабжались плохо, хотя воевали хорошо. То, что подъехало подразделение Оврагова, ничего не меняло: Оврагов, судя по всему, был точно таким же наемником. Уголовников и наемников просто ставили на самый трудный участок, затыкали ими дыры. Вся эта популистская (как выражались в армии) кампания по созданию образа этакого князя Пожарского и его народного ополчения раздражала майора. Майор Махонин находился в подчинении своего прямого командования регулярной армии РФ, его часть прислали сюда уже после того, как наемное формирование Пригожина взяло город. В последний момент регулярная армия всегда забирает победу у наемников, и нет в этом ничего удивительного, считал майор; именно так — справедливо. Иное дело, что фланги майор Махонин удержать не смог, снаряды растратил бездарно и часть свою положил. Но «вагнеровцев» Пригожина уже приказано было удалить. Знаменитый частный военный концерн ВЧК «Вагнер» был основан бизнесменом Пригожиным несколько лет назад и формально не относился к Российской армии — это было мобильное формирование профессиональных бойцов, что удобно для политиков, оскорбительно для генералов, эффективно в боях, но губительно для наемников Пригожина: их никто не обязан был ни снабжать, ни прикрывать. Майор Махонин с первого взгляда оценил Оврагова и понял, что вновь прибывшие относились к тому же типу бойцов, что и «вагнеровцы».

Майор был еще сравнительно молодым человеком, боевую карьеру начал недавно, однако штабистом быть не желал: защита Отечества и подвиги войны будоражили его воображение; впрочем, сохранил свойственную штабистам нравоучительную тягу к военной литературе. И к правилам общего характера.

— Существует приказ, полковник, общий приказ, которому и мы, бойцы регулярной армии, и ваша часть обязаны беспрекословно повиноваться.

— Вот и повинуемся, — сказал в ответ Оврагов, — с тех пор как «вагнеровцев» сдвинули, вы, майор, полностью провалили фланг. Теперь хохлы перережут дорогу на Часов Яр, и не они у нас в котле будут, а мы — в ихнем. Это — по приказу. К сожалению. Но всякий приказ можно исполнять по-разному.

Майор Махонин, человек гордый своей погонной звездочкой, помещенной между двумя продольными полосками, гордый потому, что он выслужил звезду рвением, а не рвачеством, — заговорил тем окончательным приказным тоном, каким разговаривал с младшим офицерским составом.

— Полковник? — слово было поставлено в вопросительную интонацию. — Личные обиды — ваши обиды, разочарования господина Пригожина или вопросы вашего, так сказать, вольнонаемного контингента — мной приниматься во внимание не будут. Полководцы покрупнее вас обязаны были подчиняться приказам и подчинялись беспрекословно. Напомню, что небезызвестный вам, надеюсь, Александр Васильевич Суворов не был даже оставлен на банкет после взятия им Измаила, а немедленно командирован в Финляндию. И поехал, потому что служил, а не славы искал. Мы здесь делаем свою работу, а вы лавры приехали пожинать. Этого я здесь никому не позволю.

Оврагов глядел на Махонина без выражения. Делать это было тем легче, что глаз у Оврагова был один, и его он время от времени прикрывал.

— Выступайте, — сказал майор, — с тем, что есть. Имеется некоторое количество снарядов. Поделимся. Уточняем объем. Поддержку вам обеспечу в порядке реальных и допустимых возможностей, но обещать много не могу: потери несем большие. Предупреждаю заранее о главном. Противник впереди пускает мирняк, — словом «мирняк» называли гражданское мирное население, — вот вчера цыганский табор пригнали. Ими прикроются. А мы вас вперед пустим. Так положено.

— Соедините с Варфоламеевым.

Оврагов открыл глаз, и единственный глаз полковника жег майора.

— Вы не с телефонистом изволите беседовать, полковник… — с начальственной иронией сказал майор. И опять-таки подчеркнул, что вот он-то настоящий майор, и это ого-го какой чин для здешней глухомани, а его собеседник зарвался.

Оврагов сбросил плащ, показав три армейские звезды полковника.

— Ты у меня здесь в подчинении, Махонин. Расстреляю по законам военного времени без трибунала.

Майор Махонин сделался желт, затем до синевы побледнел — под цвет украинской символики.

— Бардак у тебя, Махонин. Подводная лодка в степях Украины, — с презрением проговорил Оврагов. — Фронт не удержал. Людей угробил. Город подставил. Арсенал профукал. Ты шпион или вредитель, Махонин? Или просто баба? Распоряжение слышал? Выполнять.

— Слушаюсь.

Майор ринулся из кабинета, вернулся с телефонистом.

— Разрешите обратиться, товарищ полковник. Что Варфоламеев сделать может? Это политика уровня министра. Или Верховного.

— Не твоего ума дело, Махонин, что он сделает. Что может, то сделает. На то он и генерал-майор. Бардак у нас. Воюем, как при монголо-татарском иге. Не знаем, какой князь за что отвечает. И в майоры производим таких недоносков, как ты.

— Делаем что возможно, товарищ полковник, — сказал майор Махонин ослабевшим голосом. — Так и воюем.

— Используют нас, как шлюх одноразовых. Соединить с Варфоламеевым немедленно. Ты, Махонин, отправишься на гауптвахту сам или послать за конвоем? В бою мне тряпки не нужны. Если бой проиграем, я тебя лично шлепну. И быстро пришли сюда толкового капитана.

Телефонист кричал в трубку, Варфоламеева искали, доложили, что объезжает блокпосты.

Варфоламеев формально был прикомандирован к 6-й казачьей бригаде, и его часть находилась в десяти километрах от группы Оврагова, но подчинение у воинских частей было разное, и приказы не корректировались. Это вообще была главная проблема украинской войны — нет единого командования и нет единого плана кампании.

— Впрочем, отставить, не звони. — Оврагов сказал телефонисту. — Пошлю вестового. Капитан, — он кивнул прибывшему капитану Савельеву, хмурому, собранному человеку, — на улице меня ждет ординарец. Пригласи его.

Капитан вернулся с ординарцем Оврагова.

— Где тот мальчик, который вился рядом? Пешков фамилия. Он где? Пусть немедленно выезжает, ищет Варфоламеева; тот назовет удобный пункт встречи через сорок минут. На все у мальчика Пешкова четверть часа и машина.

— Сдриснул Пешков еще в Наро-Фоминске, — сказал ординарец. — Пятисотый. Что с него взять.

Пятисотыми называли тех, кто записывался в ополчение, а потом, поняв, что прогулка веселой не будет, уходил с войны, как уходят с неинтересного спектакля. Двухсотых (номер 200 означал убитого) и трехсотых (номер 300 — раненый) было много. Но пятисотых было тоже много.

— Ты видел, как он ушел?

— Убежал. Видел.

— Почему не застрелил? Дезертиров теперь расстреливаем.

— Бежал шибко быстро. Не успел.

— Плохо стреляешь, после боя три дня ареста. Поедешь к Варфоламееву сам.

Ординарец вышел, а капитан Савельев сказал Оврагову:

— Так ведь надо погнать фрицев, товарищ полковник.

Теперь говорили не «хохлы», а «фрицы», потому что на линию огня вышли германские танки «Леопард» и война — так казалось солдатам — стала продолжением войны с гитлеровской коалицией.

— Безусловно, — сказал Оврагов. — Если бегать с фронта перестанем.

Паша Пешков и впрямь убежал.

Человек рассудительный, привыкший взвешивать все «за» и «против» в любой ситуации, Паша Пешков пришел к выводу, что, выбирая между службой путинскому режиму и службой иностранному капиталу, следует предпочесть тихий третий путь. К чему крайности? Служба в рядах уголовников и битва с украинской армией сулила ему смерть, вероятно мучительную. Сотрудничество с иностранными эмиссарами грозило арестом и тюремным сроком в российских застенках. А путинские соколы известно какие — беспощадные и черствые. Его, правда, чуть было не пригласили на роль стукача в карательные органы России. Но шпионаж в пользу правоохранительных органов тоже был чреват неприятностями. Столичная интеллигенция умеет, когда хочет, свести счеты: вычисляет предателей и доносит украинским партизанам. Доносы писали практически все. То и дело всплывали рассказы о путинских наймитах, которых террористы взрывали в машинах и в туалетах. Зайдет внештатный сотрудник ФСБ в туалет помочиться, а в сливном бачке унитаза — динамит. Агент нажмет кнопку слива — и бабах!

Нет, ничто из перечисленного не блазнило Пашу Пешкова, но менее всего — битва за Бахмут.

Обдумав свое положение в тесном кругу товарищей по оружию, Паша пришел к выводу, что из этого тесного круга следует незамедлительно выбраться. Оружие и амуницию он выбросил в снег, бежал резво, но расчетливо: никак нельзя было попасть в расположение Кантемировской дивизии, что под Наро-Фоминском. Поэтому Паша заложил петлю в лишних восемь километров, бежал через снежные поля, но зато, когда появился в черте Москвы — то в этом оборванном тощем человеке никто бы не признал дезертира. Паша напоминал таджикского разнорабочего, ищущего, кому бы предложить свои услуги. Самым рациональным выходом, решил Паша, будет возвращение в квартиру к Наталии Мамоновой.

Что и говорить, расстались не лучшим образом, но во многом он виноват сам. В конце концов, что стоило ему промолчать? Подумаешь, гордость проявил! Не нравится ему, видите ли, что у его сожительницы имеются любовники. Ах, скажите, какой переборчивый! Ну да, Наталия — женщина любвеобильная, такой пышной даме требуется признание, нужны поклонники. Да, можно и приревновать. Однако, если уж быть до конца последовательным, связи Наталии обеспечивали весьма завидный комфорт. Уровень жизни в квартире Наталии был не просто лучше среднеарифметического уровня жизни москвича, нет! То был достойный уровень жизни по европейским меркам. Отведав баланды из котелка и промерзнув в вагонах, начинаешь ценить провансальское розе и мягкий диван.

Следует потерпеть. И мало того: пока Паша брел, утопая в снегу, от Наро-Фоминска до Москвы, он пришел к выводу, что мог бы принимать более активное участие в жизни Наталии. Не только пользоваться плодами ее успехов и побед, но даже и находить для Наталии партнеров. Должен же и он вносить свою лепту в семейный уклад.

Если глядеть на вещи здраво, то во всякой организации — и, возможно, в семье прежде всего — необходимо договорное распределение ролей: есть управляющий и направляющий, есть исполнитель. Доходы делят пополам.

С этими мыслями Паша открыл дверь в заветную квартиру, благо запасной комплект ключей он предусмотрительно изготовил.

В это самое время Микола Мельниченко принимал бой в снежной степи.

Табор цыган, ведомый украинскими военными, был обнаружен российским патрулем, и по ним открыли огонь.

Следовало вывести цыган из-под огня, о капитуляции речь не шла.

— Примем бой, — сказал Жмур. — По открытой степи в атаку не пойдут. Цыгане пусть уходят. Транспорт должен быть скоро.

— Вы уйдете, — сказал Мельниченко, передавая детей Жмуру, — идите быстро. Транспорт скоро подойдет. Успеете. Одни цыгане не дойдут. Идите быстро, — повторил он настойчиво. — Идите как можно быстрее. Я задержу.

Каменное лицо не выражало ничего. Он всегда знал, что придется умереть.

Командир «Харона», как обычно резкий и решительный, сразу принял план отхода. Табор сбился в плотную толпу, пригнувшись, люди уходили в ту сторону, где их мог подобрать украинский транспорт, а Микола Мельниченко остался на линии огня.

— Там встретимся, — сказала Лилиана, взглядом указала на небо.

Она трижды мелко перекрестила Мельниченко.

— Обязательно, — ответил Мельниченко.

— Задай им перцу! — сказал лимонный комиссар Грищенко, всем корпусом уже извернувшись к бегу, — отплати им! За ридну неньку Украину.

— Уноси свои желтые кальсоны, — сказал Мельниченко.

Сейчас он лежал в снегу, отстреливаясь, жалея, что никакого серьезного оружия при нем не было. Пули противника пока миловали, но то, что живым уйти не удастся, Мельниченко понимал. Видимо, в патрульной машине солдат было немного, иначе его бы давно убили перекрестным огнем. Тоже человека четыре, думал Мельниченко. Он перекатывался по снегу, меняя угол стрельбы. То оружие (а ему оставили все оружие, что было при отряде), то количество боеприпасов, которые оставил ему командир, позволяло вести огонь недолго. Надо было создать впечатление, что отстреливается несколько человек. Хорошо бы не пошли в атаку, больше надеяться не на что.

Если бы у Миколы Мельниченко была возможность видеть себя со стороны, если бы у него был иной склад характера, он бы оценил книжную романтику происходившего с ним. Но Мельниченко романтическим героем не был. Он пошел сражаться, чтобы умереть, поскольку жизнь в текущем историческом процессе была невозможна.

Хорошо бы успел транспорт, думал Мельниченко. Сколько времени у них есть? Пока он жив, время есть. Значит, надо прожить подольше. Долго не получится.

В пабе «Смердяков & Co» на Коули-роуд обстановка не изменилась против прежних времен, когда заведение именовалось «Индюк и морковка» — все та же темная стойка, то же жидкое пиво, те же камберлендские сосиски, издалека напоминающие мясные изделия. Паб был перекуплен русским богачом Полкановым, но последний, как истый англофил, не подумал даже притронуться к приметам сугубо британского быта.

Камберлендская сосиска стала еще более камберлендской, если такое возможно, конечно. Миллиардер Полканов изрядно вложился в британский бизнес, и паб на Коули-роуд не был (мягко скажем) единственным его приобретением. Так, бизнесмен и меценат Полканофф построил в Оксфорде внушительное здание — школу менеджмента и бизнеса. Здание поражало радикально авангардными формами. Многим ведомы его инвестиции в отельный бизнес, а что до вкладов в избирательную кампанию тори, то вторить слухам мы не станем — но без тори не протыриться на торжище прогресса. В череде приобретений Полканова уютный паб, названный в честь одиозного персонажа Достоевского, был незаметной, однако элегантной инвестицией — как еще ближе подобраться к английскому сердцу, если не через камберлендскую сосиску? По слухам, присоветовали миллионщику совершить эту сделку светлые умы из окружавшей его интеллектуальной среды «хороших русских». Первоначально задумывались здесь и лекции публициста Зыкова, отряхнувшего прах Московии с ног своих, и выступления гневной Клары Куркулис, но победила в результате обычная властная британская щелочная среда культуры, которая растворяет все.

Новое название паба удивляло прохожих лишь первые несколько дней.

Персонаж романа Достоевского — лакей Смердяков (Smerdiakoff в латинской транскрипции) воспринимался зеваками и посетителями как скабрезный гротескный слуга-пройдоха, наподобие Дживса или Сэма Уэллера. Наглый остряк, держащий за спиной топор, — фигура, если вдуматься, не так уж противоречащая английской традиции. Да, фигура комическая и зловещая — прямо этакий Панч! Появилась и новая вывеска: изогнувшийся в поклоне, лицемерно улыбающийся фамильярный тип одной рукой протягивает кружку пива посетителю — а в другой руке (спрятанной за спиной) слуга держит топор. Ну чем не готический роман? Паб «Смердяков с топором» легко вписался в пеструю Коули-роуд, встал рядом с индийским рестораном, китайской торговлей навынос и украинской харчевней, расцветшей, подобно розе на английской улице. Впрочем, ведь паб и всегда тут стоял — просто назывался иначе. «Смердяков с топором» умудрился остаться классическим британским пабом — и оксфордские профессора даже не заметили перемен. Ибо что такое британская классика, как не равномерное пережевывание всех традиций любых народов.

Верный своим немногочисленным привычкам, профессор политологии Стивен Блекфилд заходил раз в неделю в этот паб — и даже не ради встреч с капелланом Бобслеем или бесед с Теодором Дирксом (гебраист порой присоединялся к Блекфилду), а скорее чтобы наблюдать из темного угла комнаты за привычным английским застольем работяг, слушать колкости парня за стойкой. Англия давно стала иной, но англичане оставались прежними англичанами: задорными неряхами, несгибаемыми бедолагами. Одеты в некрасивую, но прочную одежду, лица серые, но напористые. Вот сидит вдалеке Колин Хей, он играет с друзьями в «свинюшек»: пальцем, желтым от кислоты, подбрасывает резиновую свинку; его собутыльники трепетно следят за полетом: кто ловчее запустит свинку, тот и выиграет пинту пива. Перед Колином три пустых пинты; он счастлив. Игра в «свинок» радует непритязательные умы. Здесь, в «Смердякове с топором», все непритязательно, но надежно. Fish and chips — пища не для взыскательного нёба, но девушка, которая брякает на твой засаленный стол тарелку, подмигивает тебе, спрашивает, как ты живешь, и этот ритуал успокаивает. Блекфилд показывает девушке большой палец и говорит, что жизнь, как всегда, превосходна, сдобренная алкоголем и румяными официантками.

Правда, пива и джина не заказывал; в пабе профессор проверял сочинения своих студентов: здесь было не так одиноко, как в кабинете колледжа. Аккуратно листал сочинения. Особенно печалил текст воспитанника из Албании, которого профессор готовил на докторскую степень. Два года назад Блекфилд заронил в ум аспиранта идею демократической революции в Албании, молодой человек из богатой албанской семьи возбудился, основал партию реформаторов. Стивен Блекфилд упорно внедрял в аспиранта идеи либеральной демократии, а теперь читал вариации по поводу своих советов. «Почему я не объяснил ему, что между либерализмом Монтескье и Бентама — пропасть?»

Стивен Блекфилд, сдержанный в эмоциях, терпеливый человек, работу выполнял скрупулезно: отчеркивал невнятно сформулированные параграфы, снабжал ссылками на необходимые к прочтению источники. И понимал, что аспирант никогда ничего из этого списка не прочтет. А если вдруг прочтет, у него не останется времени на революцию.

Он вспомнил давнюю беседу с британским министром, выпускником Оксфорда, который посетовал, что на чтение не остается времени. «Кто же пишет ваши доклады?» — «Я придирчиво слежу за референтами». — «А им кто пишет?». Оторвавшись от безумной бумаги албанца, профессор поднял голову, чтобы лишний раз оглядеть паб.

В самом дальнем конце паба давно и прочно обосновалась Клара Куркулис: теперь здесь был ее штаб по торговле акварелями в поддержку украинской борьбы. Часть своего таланта дама отдавала венецианской сцене, часть — сцене берлинской; но и Оксфорд был охвачен. Однако сегодня Куркулис не присутствовала в заведении, и это Блекфилда обрадовало.

В пабе появился непривычный для такого заведения посетитель, впрочем, кроме Блекфилда, его никто и не знал — а если узнали бы, не выказали почтения: завсегдатаи пабов — люди равнодушные к чинам. Зашел в паб мастер Камберленд-колледжа — сэр Джошуа Черч, адмирал королевского флота.

— Что порекомендуете из местной кухни?

Черч развалился на нечистой деревянной скамье паба, нисколько не опасаясь за свои дорогие брюки. То была привлекательная черта флотоводца: он безразлично относился к пятнам на своей одежде, зная, что прислуга отстирает любые.

— Ничего не рекомендую, — честно сказал Блекфилд. — У нас в колледже лучше кормят.

— Не будем, друг мой Блекфилд! Не будем снобами! — и к бармену: — Слушай, у тебя какое пиво лучшее?

— Помои не держу.

— Неси на свой вкус! Англичанин земляка не подведет! Верно говорю?

Перед адмиралом поставили пинту мутного напитка с запахом конской мочи.

— Добрая старушка Англия, — сказал адмирал. — Ведь сегодня коронация, Блекфилд. Чарльз станет Карлом Третьим.

— Несчастливое имя для трона.

— Англия на подъеме!

Стивен Блекфилд, худой и спокойный человек с обветренным лицом, на котором при ярком свете видны были веснушки (но сейчас он сидел в тени), улыбнулся углами глаз. Он уже давно не улыбался и не смеялся; только движение глаз — то была особая печальная улыбка, направленная внутрь самого себя; он словно говорил: вот и еще одну ерунду я услышал сегодня. Поскольку все теперь для Блекфилда было уже неважно, не столь важны были и бравурные репризы адмирала. На подъеме Англия, ну, значит, на подъеме.

— Вы ведь со мной едете в Берлин? — осведомился адмирал, сделал изрядный глоток и, проглотив жидкость, выпучил глаза. Напиток был не из погребов Камберленда.

— Нет, — сказал Блекфилд.

— Как же так? Вы нужны университету, колледжу и миру!

— Жене нужен, — коротко сказал Блекфилд.

— Стивен, вы не понимаете! Мы сейчас формируем новое кризисное правительство России.

— Джошуа, вы справитесь, — и опять улыбнулись глаза на сухом обветренном лице.

— Блекфилд, — торжественно сказал адмирал, — это будет, как выражался американский писатель, «момент истины», мы поговорим о правде в политике.

— После Ирака, — медленно сказал Блекфилд, мучительно подбирая слова, — никакой «правды» в политике не существует. Это не термин политического дискурса. Но в риторике последних пятидесяти лет «правда» присутствовала.

— Как вы нам нужны в Берлине, Блекфилд! С вашим умеренным и достойным скепсисом англичанина. Главное, что вы критикуете, но всегда остаетесь на правильной стороне. А суметь разумно покритиковать — ой, как надо! Никто же не говорит, что мы святые… Да, признаю… Ирак… Сам, знаете ли, бывал… Не все чисто… Но вы же не станете отрицать ценности британского королевства и наших свобод?

— Не стану, — сказал Блекфилд. Сегодня его жене стало хуже, и врач сказал такое, что рядом с этим проблемы Ирака и Украины казались ему пустыми. Себя он чувствовал старым. Мысль о том, что жены скоро не станет, не «жгла» его, не «страшила» будущим одиночеством, не наполняла трагизмом — это сознание попросту отменяло жизнь собственную. — Я никуда не поеду. Я исследователь, а не практик. Практика меня часто смущает.

Адмирал решил не заметить последнего слова.

— Мы изначально планировали пригласить на конференцию нашего остроумного Бруно Пировалли. Он специализируется на теориях тоталитарных обществ. Но Бруно в отъезде. Он в эпицентре событий… Он…

И в этот момент в паб «Смердяков с топором» вошел сияющий Бруно Пировалли. Выглядел итальянский профессор как человек, прошедший ад, но, если припомнить аналогичные случаи, соотечественник Бруно тоже прошел ад и, однако, благополучно вернулся к живым. Улыбка облегчения и счастья играла на устах профессора Камберленда, вырвавшегося из озера Коцит.

— Вот так сюрприз! — адмирал встал, чтобы сердечно обнять путешественника. Так и Ливингстона не встречали. — Несмотря ни на что, герой вернулся. Живой, и вовремя. Прежде всего — выпей, Бруно. Пусть тебя взбодрит напиток старушки Англии.

Джошуа Черч щедрой рукой отдал Пировалли свое пиво. Все же, думал Черч, этот итальянский наперсточник намного уместнее Блекфилда. Бруно Пировалли обладал незаменимым свойством: все, что он говорил, всегда соответствовало тому, что от него желали слышать, было прогрессивно, добродетельно и одновременно весело.

Сейчас итальянский ученый с живостью и остроумием принялся излагать подробности путешествия в Московию, долгий путь на поезде, приключения с цыганами, изнурительные стоянки поезда в снегах, кислую капусту с вареной картошкой, а потом, вдоволь настращав адмирала обычаями дикарей, Бруно перешел к описанию жиреющей и пирующей Москвы.

Но чем красочнее путешественник описывал свой «анабасис», чем громче хохотал адмирал Черч, тем более раздражал рассказчик Блекфилда.

Стивен Блекфилд знал Россию хорошо, неоднократно бывал и в коммунистической, и в олигархической, был и советником английского правительства времен так называемой перестройки, и собеседником Джеффри Сакса, американского экономиста, внедрявшего русскую приватизацию. И Стивен Блекфилд знал в деталях и как приватизировали «Норильский никель», как забирали под верных людей «Ачинский комбинат», как банкротили завод «Автоваз». Блекфилд был лейбористом, Уинстон Черчилль не был его героем, что нетипично для англичанина; монархию он именовал «мыльной оперой», впрочем, советский коммунизм любил еще меньше. Блекфилд был классическим британским стоиком, из тех, кого так любил Карлейль (которого недолюбливал сам Блекфилд за его «ницшеанство»). Пожалуй, это был Бернард Шоу времен написания «Тележки из-под яблок» и Уильям Моррис времен «Дороги в никуда» в одном лице — худом и обветренном. Десятилетия в Оксфорде сделали Блекфилда молчаливым и закрытым человеком, а семейное горе только усугубило это качество. Он боролся, но по-своему, как это делают английские герои, не разжимая губ и без декламаций. Так герои борются уже четыреста лет, не сдвигаясь ни на шаг. Их успели прославить Карлейль, Оуэн и Рассел, и это ничему не помогло: свинки так же порхают в темных пабах, а пиво столь же отвратительное. Успехов в равенстве не добились. Зато преуспели в строительстве капитала.

О, тут мы как раз проявили оригинальное мышление. Подняв производительность труда неистовым христианским прагматизмом, англо-саксонский мир на этом не остановился. Что неплохо, как казалось: «моральное гражданское общество» стало инструментом для вскрытия рынков государств, не защищенных внутренним протекционизмом, назвав процесс вскрытия чужих рынков внедрением демократии. Труд, инициированный христианским прагматизмом, позволял обгонять социалистическую экономику в три раза, но процесс вскрытия чужих рынков увеличил дистанцию уже в восемь раз. Что такое «открытое общество»? Это чужое общество, вскрытое, как устрица. Общества вскрывали, как устрицы, одно за другим, и подавали открытые общества к столу корпораций. Логично, что, вскрывая чужие рынки своей идеологической схемой, христианский прагматизм мутировал в имманентный христианской идеологии колониализм. Труд (доказательная база христианского прагматизма) переместился на Восток: вооружать устричным ножом «демократии» Россию или Китай никто бы не стал. «Демократия открытого общества» — ноу-хау нового колониализма. Украина и частично Россия стали полигоном метода. Но вечно так продолжаться не может.

Блекфилд стал собирать студенческие сочинения со стола, складывал бумаги в портфель.

Рано или поздно они должны были добраться до собственной раковины. И вот добрались, вскрыли собственную раковину. Социальный договор в Британии, Франции, Германии расшатан. Наловчились открывать устрицы.

Стопка сочинений была упакована. Последней профессор положил в портфель бумагу богатого албанского реформатора.

С Украиной обошлись жестоко. Вместо борьбы за личный суверенитет человека — а мы же либералы! это ведь только я социалист! — организована борьба за государственный суверенитет. Хорошо, если это приведет к личной свободе, а не будет защищать интересы группы, создавшей регулируемую бедность как основу патернализма.

Профессор застегнул старый портфель.

Он стал рыться в карманах, отыскивая монеты — чтобы расплатиться за рыбу.

Стивен Блекфилд был истым англичанином, ни в малой степени не был политическим активистом. Но как политолог приучил себя мыслить систематически.

Будь я не академистом, но активистом, я бы сказал… Но мне придется уйти в историю Речи Посполитой, Москвы, Запорожья — и я никогда не дойду до простых слов.

Стивен Блекфилд, который знал российскую политику и политиков, понимал, что никаких «русских патриотов» наверху в России давно нет. Не существует патриотической власти, обуянной русской идеей. Эту страшилку с русскими «патриотами» придумали для западного обывателя; наверху в России уютно расположились финансовые группировки, аффилированные с Лондоном, которые спят и видят, чтобы вернуться на рынки Лондона и в свои поместья в Дорсете. «О, мы играли наверняка».

Бруно Пировалли тем временем объяснял — с юмористическими подробностями, — как его вместе с Алистером Балтимором буквально эвакуировал на персональном самолете благородный богач Полканофф. Миллионщик и меценат ищет дружбы с Англией, он перевел миллиард в армию Украины, он практически порвал с путинским режимом, вот и спас, кстати, двух британцев из снежного ада. Бруно Пировалли описал и заметенный пургой аэропорт, и замерзших пилотов (оказалось, что частный самолет Полканова вечно стоит наготове, а в гостинице «Метрополь» всегда проживают два британских пилота — и раз в две недели их сменяет другая британская команда). Итальянский рассказчик, подражая ужимкам московских пограничников, поведал, как вояки растерялись, видя, что добыча буквально ускользнула сквозь пальцы. Все, что говорил Пировалли, было верно, он точно передавал выражение осоловевших русских лиц, детально описывал пиры интеллигенции, и лишь тот, кто однажды видел и знал Россию, понимал, что все совсем не так, что пропущено то главное, что соединяет обе эти субстанции — народ и ее идеологов — в одно, в то странное, что нельзя назвать патриотизмом. Блекфилд слушал итальянца, выжидая паузу, чтобы встать и попрощаться.

— Да ты совсем не смеешься! — разочарованно присвистнул Пировалли. — А я думал тебя развеселить!

— Веселить умеешь, — сказал Блекфилд своим ровным, лишенным энтузиазма голосом, — и заражаешь весельем других. Некоторым — отношу себя к их числу — совсем не смешно. Мир в беде, смеяться совсем не над чем.

Стивен Блекфилд встал, аккуратно отсчитал семь фунтов за порцию рыбы с картошкой. Пива он не заказывал. Добавил сверху фунт чаевых — выложил монеты поверх чека, принесенного официантом.

— Он стал нелюдим, — сказал Пировалли адмиралу. — У Стивена личные проблемы.

Сэр Джошуа Черч отмахнулся: к чему эмоции? Адмирал принялся излагать суть новой командировки: завтра они с Бруно вылетали в Берлин на неформальную, но судьбоносную конференцию в отель «Адлон» — там будут решительно все. Ну, вот коронацию видишь? А в «Адлоне» еще больше народа соберется.

На большом плазменном экране, установленном Полкановым в пабе (единственное новшество, которое разрешил себе русский миллионщик), показывали буйную вечеринку королевской семьи: afterparty, завершившее коронацию. Семидесятипятилетняя супруга новоиспеченного Карла Третьего, королева-консорт, седая Камилла, облаченная в оранжевый брючный костюм, буйно отплясывала, широко расставляя ноги и тряся плечами. Коронация удалась.

— Поверь мне, Бруно, в Берлине будет не хуже. Немцы бал организовать умеют. Спляшут еще не так! Пакуй свой дорожный несессер!

Завтрашним днем камберлендские мудрецы уже были в Берлине.

В самолете адмирал просвещал своего итальянского друга касательно отеля «Адлон», берлинской жемчужины светской и политической жизни. Построенный в эпоху art-nouveau, отель успел принять не только всех великих актеров, но стал служить приемной при Бундестаге, местом, где обкатывали свои будущие договоренности Гувер, Франклин, Гинденбург и прочие вершители судеб века. Всего лишь десять лет назад канцлер Ангела Меркель поселила в этом отеле русского олигарха Ходорковского, вырванного ей из лап кремлевского тирана. По слухам (хотя сэр Джошуа Черч не пользовался непроверенными слухами), первым посетителем олигарха Ходорковского в отеле «Адлон» была сама фрау канцлерин, а вторым — украинский олигарх Ахметов.

— Следишь, Бруно? Понимаешь?

Итальянский профессор кивал, ему нравилось участвовать в великой истории.

Помимо прочего, «Адлон» славился устрицами.

— Как — устрицами? — восхищенно изумился итальянский гурман от демократии. — Берлин ведь не на море.

Адмирал благосклонно объяснил спутнику, что и Мадрид стоит не на море, но лучших морепродуктов в Испании не сыскать: город называют «крупнейший порт Испании»; а уж Берлин! В Берлине ты найдешь что угодно! Берлин! Да знаешь ли ты, Бруно, что Германия вернула себе великую миссию форпоста Запада перед славянской ордой? Вся надежда на Берлин!

— Берлин, дорогой мой Бруно, обязан был сыграть свою роль на великой шахматной доске, и я рад, что немцы это наконец осознали.

«Могущество России может быть подорвано только отделением от нее Украины… необходимо не только оторвать, но и противопоставить Малороссию России. Для этого нужно лишь найти и взрастить предателей среди элиты и с их помощью изменить самосознание одной части великого народа до такой степени, что он будет ненавидеть всё русское, ненавидеть свой род, не осознавая этого. Всё остальное — дело времени». Это сказал когда-то великий пруссак Бисмарк; адмирал Черч данной цитаты не знал, но интуитивно преклонялся перед здравой немецкой политикой; да, в первый месяц войны колебались — но сейчас, бок о бок с Англией, гвоздят русских. И то, что встреча проходит в «Адлоне», — символично.

Здесь, в «Адлоне», Риббентроп встречал британских и английских гостей. Здесь, в «Адлоне», в 1939 году отмечали пятидесятилетие Гитлера, здесь, в «Адлоне», Риббентроп заручился согласием Японии поддержать Стальной пакт. А не желаете ли полюбоваться фотографией Есенина и Айседоры Дункан на фоне парадных дверей «Адлона»? О, то был славный отель, с героической историей.

Такси довезло ученых воронов до помпезного входа — аккурат напротив Бранденбургских ворот.

Гигантский, немного мрачный зал отеля; массивная египетская колоннада, золотые брызги фонтана, изготовленного в форме индийского слона; худые от постоянного бега официанты разносят шампанское; гости угощаются, знакомятся, сулят смерть тирании Русской империи. Здесь представлены германские политики и финансисты с обязательной приставкой «фон» к фамилии — вам показалось, что аристократия Германии исчезла, но вы неправы. Здесь парижские маркизы, немолодые и прелестные: у каждой из них имеется свой славянский любимец-оппозиционер. Не обязателен альковный интерес, это так по-парижски: подержать дряблой морщинистой рукой руку славянского оппозиционера, оценить и приютить праведного варвара. Здесь брюссельские бюрократы, они уже понимают, что к Объединенной Европе возврата нет, но, пока есть возможность, будут выжимать последние капли из мертвого тела. Здесь представители НАТО, практически уже сделавшего Германию передовым отрядом в новой войне: в Германию возвращены военные базы, некогда выведенные оттуда. Вы легко отличите ястребов по розовым и наивно-простодушным лицам: видите, как доверчиво они тянутся к шампанскому? Здесь оскорбленные украинские политики и миллионеры; большинство из них много лет не были на Украине, но они всей душой со сражающимся народом.

Здесь упоительный киевский куратор искусств Грищенко в своих неизменных лимонных панталонах в обтяжку и с черным страусовым веером. Грищенко на время покинул пост боевого комиссара батальона «Харон», его подобрал транспорт в снежной степи, и он успел, оставив табор и командира, прилететь в Берлин. Что делать, часто приходится вылетать в Европу на мероприятия планетарного значения. Сейчас он и прохаживался по буфету «Адлона», поглощая шампанское и закусывая тарталетками с икрой.

— В конце концов, — вещал Грищенко сметанным баритоном, — пусть варвары нам возражают! Где наши оппоненты из Кремля? Извольте, послушаем. Мы глобальная элита, мы дебаты ведем открыто. Мы, борцы за открытое общество, не прячем намерений от врагов. Пусть-ка варвар примет участие в прениях.

И сонм русских просвещенных индивидов приветствует этот вызов.

— Да! Где эти трусливые кремлевские сатрапы? Пусть-ка пожалуют!

Герои мероприятия — беглые российские олигархи и администраторы высшего звена. Только беглых вице-премьеров российского правительства адмирал Джошуа Черч насчитал аж восемь экземпляров. И каждый из них — миллиардер. Каждый был кормчим своего народа во время построения «открытого общества», каждый из них помогал вскрыть устричную раковину России. И каждый уехал, увозя с собой миллиарды. Вот бывший премьер-министр России, вот бывший министр иностранных дел (которого называли «мистер Да», поскольку он соглашался с любым требованием соседей), вот беглый глава нефтяной компании — он в розыске за заказные убийства конкурентов; вот беглый президент банка, он вывез миллиарды, но находится под политической защитой Британии. Это лучшие люди России, то, что человечество решило сохранить от варварской цивилизации. Из них и будет формироваться новое правительство Свободы.

А вот и их окружение — те верные, без которых не распустится цветок новой партии.

Зал постепенно заполнялся «предателями Родины». Так их называла российская пропаганда. Как странно и страшно произносить эти слова — дело в том, что если клеймишь плохую, злую Родину, то приклеенный ярлык «иноагента» — это медаль, тогда «предатель» — это звучит гордо! Автоматически вы попадаете в компанию Ремарка и Фейхтвангера, Эйнштейна и Швейцера! С некоторых пор термин «предатель Родины» стал не ругательным, но комплиментарным, эти люди чувствовали себя «антифашистами».

Они не служили никому, просто их нравственное чувство совпало с потребностью новых работодателей. Среди них были по-настоящему смелые и добрые и талантливые люди, уставшие от российской казармы. Российская пропаганда называла беглецов «полицаями», власовцами и капо — это было неверно. Прежний капо переживал оригинальные чувства: он искренне ненавидел советскую власть, которую предал, и воевал против собственного народа, но героики в его поведении не было. Современный эмигрант никого не предавал, он вжился в роль борца с подлой Родиной, исполняет на сцене роль человека, вынужденного порвать со своим народом — он играет Генриха Белля, Томаса Манна. Это тяжелое испытание, но назвать предателем того, кто искренне не принимает агрессию, нельзя. То были герои дня, они не прятались, они рисковали, они говорили во весь голос.

Здесь Клара Куркулис — вот почему она отсутствует в оксфордском пабе. Клара умна, широко образованна, то, что она посвятила себя борьбе, вызывает уважение. Ирония в отношении Клары неуместна и дурна — ее ведет нравственное, выстраданное чувство стыда за былую Родину.

Здесь уважаемый Семен Супов, сын миллиардера Супова. Других достоинств у молодого человека пятидесяти лет нет, но держится достойно, и рядовые оппозиционеры смотрят на него с почтением. Иной на его месте просто пользовался деньгами, но этот человек отдавал деньги борьбе.

Здесь вездесущий веган-сатанист Владик Цепеш, он редактор журнала «Дантес» и представитель «Радио Свободы». Цепеш носил маску «сатаниста» сознательно — эпатируя казарменную мораль России; на деле это был серьезный журналист, глубокий и внимательный, эрудированный человек.

Здесь писатель Михаил Изидов; долгое время красавец Изидов возглавлял российский журнал «Вог», освещал дефиле мод: сейчас Изидов из личных средств оплатил ракету, на которой велел написать «Не все так однозначно» и запустить ее к москалям. Но назвать Изидова предателем нельзя — он не скрывал своих убеждений.

Вот оппозиционер Зыков: он вальяжен, он громогласен. Вокруг Зыкова кружат поклонницы. Зыков талантлив, и он не прячется, напротив, говорит во весь голос. Не стоит осуждать его за желание нравиться дамам, он заслужил внимание своим даром.

Как свести к одному определению гостей «Адлона», и надо ли? Многих из них вело глубоко нравственное чувство — ненависть к войне и сочувствие жертвам войны. Этих людей (как и их оппонентов из противоположного лагеря) вела страсть к правде, но на войне правда бывает только односторонняя, и она используется в целях, не всегда учтенных правдивым человеком.

Многие из гостей говорят только по-русски, но так даже удобнее желать поражения России — на доступном ей языке. Берлин — как это уже случилось с серым прусским городом ровно сто лет назад — снова стал почти русским городом. Как и в двадцатые годы двадцатого века, в Берлин ринулась оппозиция русского правительства — прочь от сатрапии к свободе. В 1920 году беглых интеллектуалов-демократов не смущало, что они вступили в город свободы и социал-демократии, перешагивая трупы Либкнехта и Люксембург, тела расстрелянной Берлинской коммуны и Бременской республики. Ведь это должна была быть первая мысль: мы приехали в город расстрелянной коммуны. Но нет, никто из уехавших ни словом не обмолвился о Тельмане или о «кровавой собаке Носке». Впрочем, беглецам от русской революции было некогда анализировать происходящее в той стране, куда они бежали: кафе «Прагердиле» и его завсегдатай Эренбург; Андрей Белый, танцующий фокстрот; кумиры словесности Ходасевич, Цветаева, Пастернак, Набоков — они заметили безногих инвалидов войны, обожженный лик Пруссии, но никто не обмолвился о растоптанной коммуне. У них была своя, сильнейшая мука: романтики бежали с альбомами фамильных фотографий, уносили второпях связки любовных писем — могло ли у них достать времени, чтобы заинтересоваться судьбой «спартаковцев»? Сравнимо ли это было по значению с перемещением издательства «Геликон» из России в Пруссию? Они именовали район Шарлоттенбург Шарлоттенградом и пересадили в залитый кровью Берлин свое обиженное российское art-nouveau. Разумеется, беженцам от революции, оскорбленным коммунизмом, дела не было до Либкнехта и Люксембург (как не было и сегодня: в свободной Украине ломали памятники этим «героям» Берлина), но свободные художники не могли не знать, что та Веймарская республика, которая их принимает, только что расстреляла рабочих?

Впрочем, для чего ворошить старые альбомы эмиграции. Сегодняшняя эмиграция — на порядок интереснее. Нет-нет, не «мачеха российских городов» (вековой давности выражение поэта Ходасевича), сегодня Берлин был удобной гаванью, которую история приготовила для распадающегося славянского мира: то была пиратская Тортуга Восточной Европы, удобный склад награбленного перед перемещением в большой мир капитала. Здесь беглецов оценивали, проверяли на пригодность для борьбы с бывшей Родиной. Берлин, как и век назад, сделался бастионом, воздвигнутым на пути славянского варварства, и стал культурной альтернативой Русской империи.

И долго ли сможет сопротивляться этот колосс на глиняных ногах? Скоро начнется контрнаступление, и силы добра прорвут южный фронт, разорвут российские войска. Хребет русской армии сломан!

— Вся армия разворована, — говорили оппозиционеры-олигархи, перечислявшие сейчас свои средства на Украину, чтобы условный Запад простил их происхождение. — Это еще удивительно, как сумели собрать по сусекам немного снарядов, ведь все раскрадено, — о воровстве из бюджета они знали доподлинно, потому что сами крали. Бывший министр обороны России сократил вдесятеро производство оружия и даже отменил кирзовые сапоги с портянками, чтобы экономить на обуви. Уже пятнадцать лет солдат вместо сапог обували в ботинки из дерматина, и теперь глупым «мобикам» (так в «Адлоне» называли мобилизованных русских) ампутировали гангренные ноги.

Как ей сопротивляться — подлой, глупой, варварской стране?

Адмирал Джошуа Черч любезно представлял Бруно Пировалли гостям, многих знал лично, с некоторыми был знаком по натовским брифингам, а иные узнавали адмирала сами и подходили приветствовать. Собрание кипело, спикеры сменяли друг друга, распределяли кресла будущего правительства.

— А знаете, Бруно, кого я пригласил сюда, в «Адлон»? — адмирал хлопнул итальянского борца с тоталитаризмом по плечу. — Вы, уверен, удивитесь! Помните выпускника нашего Камберленд-колледжа, Прокрустова? Наш гость на high table. Прокрустов стал в России депутатом Госдумы, карьеру делает мошенник. Конечно, он наш, камберлендский… Вот и подумал — и меня поддержали! — пусть от России выступит кто-нибудь! Мы вправе не давать им голоса вообще.

И адмирал Черч шутливо и даже благосклонно помахал платочком единственному гостю из страны-агрессора, которого пригласили на встречу.

Некогда ученый ворон Оксфорда, а ныне депутат преступной российской Госдумы, Прокрустов был бледен, щеки ввалились. Он чувствовал себя загнанным и беспомощным — будь в этом хоть какая-то перспектива, он, пожалуй, мог бы и присоединиться к большому обществу, что куражилось над ним сегодня. Но это было уже недосягаемой мечтой. Он исключен навеки, сегодня он исполнял свой долг перед пославшим его государством, и холод неизбежного поражения сжимал его сердце.

— Риторика ваша, — говорил Прокрустов, — строится на предположении, будто Россия желает расширить территории вплоть до пределов, очерченных Екатериной Великой. Возникло определение «империя» применительно к сегодняшней России. Вы утверждаете, что если НАТО позволит России отстоять Крым и Донбасс, то этим аппетиты «империи» не ограничатся. Следом империя завоюет Литву, Латвию, Эстонию. Зачем России эти страны, где нет никакой промышленности? Зачем завоевывать Европу, которая вывела все производство в третьи страны? В музеи Прадо и Лувр гораздо приятнее съездить на два дня… — и прочее говорил в том же духе.

Грищенко смеялся в лицо российскому дипломату и говорил:

— Полный вывод войск и потом трибунал! И полная отмена русской культуры!

Бледное лицо Прокрустова вздрагивало, он старался не смотреть на горделивого Грищенко. Тонкий нос Прокрустова покрылся потом, он тем не менее продолжал говорить так, как должен был сказать.

— НАТО вправе считать, что Россия не остановится на Восточной Украине и станет завоевывать все больше территорий. Но и Россия вправе считать, что НАТО, нарушившее обещание не расширяться на Восток, не остановится на Украине, а обратит экспансию на Россию. И с большим резоном, согласитесь: Гитлер говорил, что Россия будет для Германии тем же, чем была Индия для Британии. Доказать бессмысленность завоевания Европы несложно: там нет ресурсов. Доказать необоснованность опасений России не удастся: Россия — богатейшая земля, и ее ресурсы жизненно необходимы Западу, — так их подучили говорить, служилых псов Кремля.

— Вот типичный пример кремлевского нарратива! Не будем, однако, забывать, кто начал войну! Позор насильнику! — грозный Грищенко поднял бурю оваций в «Адлоне».

— Насильник напал разом на пятьдесят государств, — сказал Прокрустов. Он был болен; вдруг ощутил слабость во всем теле, его бил озноб. — Отважный, однако, попался насильник. Возможно, господа, вы уже знакомы с последним выступлением уважаемого Джеффри Сакса, того легендарного американца, который был советником Ельцина и одним из вдохновителей приватизации России. Первоначальный план был — сразу растащить страну на части. И Джеффри Сакс рассказывает, как начиная с две тысячи седьмого года Америка дотирует антироссийские настроения, как проплачивает антиконституционный Майдан. Джеффри Сакс — не я, заметьте, и не Кремль — сообщает, что данная война есть целиком и полностью результат провокации Америки.

Российский чиновник говорил то, что требовалось сказать согласно протоколу, принятому в российском Министерстве иностранных дел, в той фракции парламента (российской Думе), где он состоял. Это была по всем канонам срежиссированная Кремлем речь. Но она разбивалась одним простым аргументом:

— Это вы напали! Это же вы напали! Вы — агрессоры! О чем теперь рассуждать?!

И каждое лицо в зале ресторана «Адлон» кричало ему это, и Прокрустову нечего было возразить. Масштаб происходящего уже давно не соответствовал Донецку и Крыму — делили планету. Но указать на эту очевидную всем вещь Прокрустов не мог, это находилось вне обсуждения. Он должен был отстаивать правоту агрессора, и на него смотрели восемь вице-премьеров, убежавших с миллиардами, и генералы НАТО. На их стороне было международное право, и это право оспорить нельзя, и Прокрустов знал это.

— Вы знаете, что сказал украинский министр Подоляк, — рокотал грозный Грищенко. — Вот его слова! «Украина имеет право на уничтожение всего, что находится в Крыму, в Донбассе и на Запорожье. И это право на уничтожение скреплено международным правом».

И зал аплодировал.

Прокрустов сошел с трибуны психически нездоровым человеком, развалиной, а оппозиционер Зыков его осмеял:

— Что же вы, чиновник по особым поручениям, не пичкали нас Достоевским? Даже главного империалиста России не цитировали? Не удосужились прочесть?

И маркизы смеялись, и генералы чокались шампанским.

— А ведь надо было привести цитатку из классика! «Не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными!» — вот как Федор Михайлович умел! Нет, не те теперь империалисты! Уже выдохлись!

И зал смеялся.

Собрание прошло прекрасно, новые министерские портфели поделили, наметили разделение России на двадцать одну провинцию с губернаторами.

— Согласитесь, Бруно, — сказал адмирал, — в немецких балах нечто есть. Вкусом немцы, конечно, не отличаются. Мне по душе суровая простота и величие нашей старушки Британии. Здесь немного слишком барочно, чересчур бравурно… Но рад, что они взялись за дело серьезно.

Бруно Пировалли со своей стороны поддержал это соображение.

— Ценности демократии, — сказал Бруно, — потребовали от цивилизации объединить усилия.

— Послушайте, Бруно, — заметил адмирал, размякнув от хорошего шампанского и устриц, — вы блестяще описали ваши российские каникулы. Но ни словом не обмолвились о нашей прекрасной Сибирской королеве. Признаюсь, мне не хватает этой главы в русском рассказе.

— Ах, вы про Жанну? — Бруно Пировалли против обыкновения не сыскал подходящей остроты. — С нашей Сибирской королевой случилась метаморфоза. Во-первых, она действительно вообразила себя француженкой и носительницей республиканского духа. Во-вторых, она уехала с санитарным эшелоном в Донецк.

— Что?

— Поступила на курсы медсестер и уехала в Донецк.

За то время, пока шло собрание, никто не обнаружил тела Миколы Мельниченко. Табор сумел дойти до места, где людей подобрал транспорт, Микола был застрелен, бойцы отряда Оврагова не тронули его тела. Снег запорошил убитого, его каменное лицо, обращенное к небу, затвердело окончательно и было покрыто снежной порошей.

— Пять минут, — сказал Оврагов. — Знаю, секунды считаные.

Варфоламеев ответил:

— Времени достаточно. Садись, поговорим. Снарядов не будет.

— Как не будет?

— Ни через час. Ни завтра.

— Тогда…

— Ну-у-у. Сдадим город. Отойдем с потерями. Попадем в окружение. Скорее всего, последнее. Безусловно.

— Снарядов не будет?

— Насколько я знаю. Не будет. Не согласовали.

— Предательство?

— Ну-у-у. Почему. Реальность. Ты только сегодня обратил внимание. Не вчера это началось.

— Ты шутишь, — сказал Оврагов. Его собеседник был невозмутим, и спокойствие Варфоламеева успокаивало. — Ты пошутил. Зачем так шутишь?

— Какие шутки? Ждали боеприпасов. И вы, и мы. Боеприпасов не будет.

— Измена Родине.

— Измена? Родине?

Варфоламеев посмеялся в бороду. Сказал:

— Фронт растянут на полторы тысячи километров. Будут наступать сразу с четырех точек. Или с пяти. Запорожье. Донбасс. Купянск. Харьков. Ударят по Крыму.

— Фрицы, — сказал полковник Оврагов.

— И тактика у них — натовская. Как они говорят. Атака будет по четырем направлениям сразу. Никто не знает, где боеприпасы нужнее.

— Пусть тогда всем дадут боеприпасы. Нельзя? Заводы в России встали? Или мы не в чести? Мы для власти вообще ничего не стоим? Взяли Бахмут. Не удержим. Знаешь, как отдали Херсон.

— Ты постарайся, Оврагов. Удержи.

— Как стараться?

— Тактика не новая, — Варфоламеев говорил о своем, размышлял. — И не натовская, это российская тактика. Времен Второй мировой. Тактика генерала Рокоссовского. В сорок третьем Рокоссовский предложил наступать вразнобой двумя фронтами. Первый и Второй Белорусский. Тогда такое казалось революцией. Да. Тактика Рокоссовского. На мой взгляд. А снарядов у тебя не будет.

— Варфоламеев, скажи мне, — Оврагов спросил, — это саботаж?

— Ну-у-у. Сразу саботаж. Просто не дали снарядов.

— Они нас убивают нарочно? Им интересно смотреть, как долго выдержим?

— Вспомнил забавную фразу. Министр иностранных дел России в разговоре с американским Госсекретарем смешно выразился. «Если вы мне скажете, есть ли у России национальные интересы, я буду благодарен». Так и сказал. Национальные интересы России все еще неизвестны. А господин Козырев давно живет в Майами.

Два мужчины посмотрели друг на друга пристально. Потом Оврагов поглядел на часы. Варфоламеев отметил его взгляд, кивнул полковнику утвердительно.

— Ну да. Минуты, наверное, остались. Примешь удар.

— Приму. Еще какие дашь советы?

— Ну-у-у. Просто рассказываю. Описываю события. Хотя. Нельзя быть в курсе всего. Иное дело, что ситуацию давно не контролируют. По-моему.

— Ты клевещешь на Родину и на нашу армию!

Оврагов говорил со старшим по званию — и с человеком неизмеримо более значительным. Оврагов говорил отрывисто, Варфоламеев отвечал ровным, не аффектированным тоном.

— Полковник, — сказал Варфоламеев, — ты на меня свои эмоции не трать. Ты спросил. Я ответил. А нервничать нам с тобой уже поздно.

Оврагов своим единственным глазом изучал крупного тяжелого человека. Разглядел, что лицо Варфоламеева стало серым. Устал, наверное. Или просто пыль.

— Оврагов, — сказал Варфоламеев тоном еще более спокойным, чем обычно, ласковым тоном. Он говорил со смертником и знал это. — Не трать эмоции. У тебя нет прав на эмоции.

— Верно, — сказал Оврагов. — Извини.

— Ничего. Мы все немного нервничаем.

— Мы проходим как наемники. Воюем, но не регулярные части. Грязную работу нам. Удобно.

— Да. Удобно.

— Ты утверждаешь, что Россию продали?

— Ну-у-у. Какое громкое слово.

— Не продали?

— Продали. Конечно. Давно. Только не Россию. Что такое Россия? Подмосковные вечера, Шаляпин, черемуха? Продавали леса. Руду. Самолеты. Людей. Когда негров в рабство продавали, никто не говорил, что Африку продают. Просто продавали черных людей. Алмазы.

— Все продали?

— Оврагов, ты полковник. Вроде бы. Людьми командуешь. А дурак.

— Научи, если умный.

— Все аэропорты принадлежат олигарху, поместье которого в Тоскане, семья в Лондоне, он сам в Америке. Но наши воздушные пути сообщения функционируют благодаря ему. Ему принадлежит тридцать шесть аэродромов. Весь алюминий принадлежит другому олигарху, все удобрения принадлежат третьему олигарху. Аммиак, никель, сталь, заводы, цеха, фабрики, казармы — все, все, все — принадлежит тем, кому страна Россия не нужна. Как Африка. Россия начала войну, обреченная на поражение. Потому что единого целого нет. И воевать стране нечем. Ты этого не знал? Знал. Не знал Верховный? Знал. И Запад отлично знает.

— Наши противники это понимают?

— Ну-у-у. Не противники. Они партнеры. По торговым сделкам. Бывшие, конечно, партнеры. А может, и теперешние. Я же не знаю.

— Снарядов не будет?

— Оврагов. Фронт посыплется. Весь. Скоро. Это не заговор. Партнерские отношения. Взаимовыгодное сотрудничество. Будет ли переворот? Не знаю. Многие ждут.

— Переворот? У нас? В России?

— Ну-у-у. Не в Китае же.

— И кто к власти придет?

— Желающих много.

— Варфоламеев, ты понимаешь, что будет?

Варфоламеев взял сломанную ветку, нарисовал круг. Внутри круга — другой круг.

— В центре Европы создали гигантский анклав оружия и фанатиков. Небывалый в истории — огромный. Беспрецедентный по скоплению живой силы и оружия. Не Югославия, не Палестина, не Афганистан. В центре Европы десятки миллионов доведенных до исступления людей.

— Мы сами войну начали.

— Я не начинал. Верховный начал. Вроде бы он. А может быть, не он. Говорят, выхода не было. Не проверял. Но то, что Верховный на рожон полез — факт. Или его обманули. Или это общая игра.

— Кто обманул?

— Я не знаю, Оврагов. Представь: даже я всех игроков не знаю. И не знаю, кто на чьей стороне играет. Первая мысль — реванш, верно?

— Это и есть реванш.

— Я же говорю: первая мысль. Помнишь лозунги «Можем повторить!»? Противно было слушать. Зачем повторять? Но сейчас вижу, что Верховный прав: повторяем. И спрашиваю себя: значит, все знали? Всякая война, любая война, не заканчивается, а переходит в новую. Немцы должны были взять реванш. Хохлы должны были взять реванш за своего Бандеру. И берут.

— Значит, все просто. Только снарядов нет.

— Не знаю, просто ли. Знаю только, что возникла сила в Европе. Кто-то силу контролирует. Кто именно — не знаю.

— Почему ты думаешь, что кто-то контролирует?

— По тому, как выстроено. Я аналитик по профессии, Оврагов. Мне за это деньги платят. Вдове пенсию начислят. Надеюсь.

— Анализируешь, значит? — горько спросил Оврагов.

— Никакой народ воевать не хочет. Никакой. Воюют те, кто получает деньги. И никакая группировка — ИГИЛ, ИРА, ОАС не сравнится с той, которую сейчас организовали, — по мощи. Эту военную группировку готовили специально — как готовили и другие; но эта внутри Европы. И взорвали Европу.

— И Россию?

— Есть на это надежда. У них. Ну-у-у. Так полагаю.

— Россия справится.

— Ты за что воюешь, полковник? И уголовники твои за что умирать пойдут?

Оврагов помолчал. Потом сказал:

— А ведь ты скоро мне в спину будешь стрелять, Варфоламеев. Тебе приказ дадут — наемников уничтожать. И станешь в моих ребят стрелять.

— А ты как мне ответишь?

Оврагов вернул вопрос:

— А ты, Варфоламеев, ты за что воюешь?

— Трудно сказать. За народ. Против демократии.

— Как понять?

— Ну-у-у. Врач борется за больного. А не за те болезни, которые внутри тела. Глисты считают, что их существование равно существованию тела. А врач так не считает. Я не считаю, что народ равен демократии. Представительская демократия — это глисты.

И опять, но на этот раз оба, они посмотрели на часы.

— Народ трудно определить. Люди одной крови, большая семья? Люди разных национальностей, объединенные территорией? Люди с общим воспитанием, верой, культурой? Люди с разными обычаями, соединенные социальным законом? Гугеноты и католики, верующие и агностики — один народ? Либералы и патриоты, образованные и необразованные — один народ? Таджики, евреи, татары, цыгане, русские, украинцы, живущие на территории России, — один народ? Англичане, шотландцы, африканцы, индусы, китайцы, малайцы, живущие в Британии, — один народ? Многодетная нищая арабка мусульманской веры и бездетная богатая британка агностик, обе живут в Лондоне, — один народ? Правительство пошлет сына арабки умирать за принципы демократии Британии, которые исповедует бездетная аристократка, не верящая в Бога.

— Мне пора, — сказал Оврагов.

Варфоламеев перечеркнул нарисованный им круг. Сказал:

— Мы находимся в том же положении, что и Германия в конце сорок четвертого.

— Нацистская Германия?

— Нацизм — дело десятое. Просто страна Германия должна была пасть. И пала. Цеплялась за нацизм, чтобы устоять. Но упала только больнее и тяжелее.

— Но мы побеждаем, — тихо сказал Оврагов, который должен был скоро умереть.

— Увязли. Стоим. И радуемся, раз еще стоим. Не хотим видеть того, что их ограниченные ресурсы — неисчерпаемы. А наши безмерные ресурсы — ограничены. Странно. Но тем не менее. Я про другое. Знаешь, что было в сорок четвертом? Руководство Рейха тайком уже искало контактов с Америкой. Так же сейчас в России. Все — врассыпную. Ищут, как Верховного сдать.

— Это правда?

— Каждый заключил свой сепаратный мир.

— И ты?

— Ну-у-у. Я мелкий государственный служащий. Ничем не владею. Алюминия у меня нет. Удобрений и леса нет. Наблюдаю, как другие Россию сдают. Кто за тридцать монет. Кто дороже. Наблюдаю, как бегут. Наблюдаю сходство с падением Германии.

Полковник Оврагов единственным глазом выразил презрение. Он не видел сходства между Россией и Германией.

— У нас нет нацистской идеологии.

— Ну-у. Идеологии у государства нет. Странно, да? Даже в российской нынешней конституции записано, что идеологии у России нет. И быть никакой не должно.

Помолчали. Потом Варфоламеев сказал:

— Ну-у. С другой стороны. Если посмотреть. Не сами же мы новую конституцию писали. Как посоветовали, так написали. И от народной собственности отказались, и от идеологии. За что воевать, Оврагов? Ты своим людям что говоришь?

— Я не разговариваю. Командую.

— Правильно. Империя, если разобраться, есть у них. НАТО — это и есть империя. Идеология тоже есть. В России нет ни самой империи, ни идеи империи. Никакой идеи. К сожалению. Потенциально — есть.

— Как это — потенциально?

— Ну-у-у. России никто не простил семнадцатый год. Никогда не простит. Как французские и английские аристократы никогда не простят Французскую революцию. Наверное, так.

— И что, уничтожат?

— Говорю тебе, сорок четвертый год. Сепаратные переговоры. Так же, как Рейх, грозим Западу оружием возмездия. Применить не можем. То ли такого оружия нет, то ли понимаем, что ядерное оружие убивает всех. И не будут по своим собственным дворцам и яхтам стрелять. Кто же станет бомбить Монако? Или Лихтенштейн? А тебя, Оврагов, разбомбить могут. И в спину тебе стрелять будут.

— Ты?

— Я не стану. Не знаю кто. А может, уже договорились.

— Получается, все продано?

— Все. Продано.

— Вообще все?

— Ну-у-у. Воздух пока не продали. А может, и продали.

— Тогда за что мы умираем? — спросил Оврагов.

— За Родину.

— Но Родины же нет.

— Бога тоже нет. А мы в него верим.

— Пора, — сказал Оврагов.

— Пора. Ты поживи подольше.

— Как получится.

Французская аристократка (точнее говоря, та женщина, которая себя выдавала за аристократку) говорила с другими женщинами в вагоне санитарного поезда — и, впервые за долгие годы, она говорила по-русски, а не по-английски и не по-французски, и не на том языке войны, lingua belli, на котором теперь говорят все, перемешивая разные наречия в однородную бледную кашу. Жанна Рамбуйе перекатывала русские слова во рту, смаковала суффиксы и уменьшительные окончания, и русский язык — самый прекрасный и свободный из языков — наполнял и опьянял ее.

Она глядела на соседок — женщин исключительно низкого, холопского звания (как сказали бы в девятнадцатом веке), таких, которых никогда не позвали бы в дом ни к маркизе де Б., ни к баронессе де П., не пригласили бы на high table или в гости к Инессе Терминзабуховой — и ощущение легкости, сродни тому, какое испытываешь, сняв тесные туфли, охватило ее.

Таких женщин высмеял бы публицист Зыков, их уничтожил бы презрительным взглядом Влад Цепеш, с такими женщинами не принято общаться людям светским. Когда-то Жанна Рамбуйе сама была такой, и оказалось, что ее тело, ее речь, ее организм — то, что, собранное вместе, называется естеством — хранят память о том, каково быть простым и примитивным созданием. Освобождение от условностей часто радует, но то была фатальная легкость: облегчение перед неизбежным финалом. То была дурная легкость, терминальная легкость — поскольку жизнь (Европа приучила Жанну Рамбуйе к этому правилу) требует постоянного контроля над эмоциями, требует сложной стратегии, выстраивания планов и освобождение от контроля равносильно смерти. Надлежит помнить об этикете, об иерархии, о правилах: человеку Запада внушают, что закон и контроль — это условие свободы. Но русский человек живет наотмашь, как придется; русский живет бесшабашно и безоглядно, и оттого всегда попадает в зависимость от обстоятельств, не замечая этого и не обращая внимания на свою зависимость до самого последнего мига. Каждый следующий шаг приближает к обрыву, но идешь к обрыву легко и по своей воле.

Жизнь постепенно отберут у всех, спрятаться не получится; но в первую очередь жизнь отнимают у тех, кто идет легко и не умеет хитрить. Санитарный поезд вез ее туда, где убивают; а убивали тех, кто пошел на смерть не раздумывая — и вовсе не потому пошел, что на смерть послало бесчеловечное правительство. Шли умирать потому, что некрасиво оставаться в живых, если убивают товарища.

Жанна смотрела на своих попутчиц по вагону как на подруг, и те отвечали ей взглядами давних знакомых.

Старуха, занимавшая соседнюю койку, прижимала к животу лукошко с котами, которых — против всех правил — ей разрешили взять в санитарный вагон. В корзине было четыре кота, разноцветных и яркоглазых, и старуха беседовала с ними, всякий раз изменяя слово «кот» в зависимости от настроения и от поведения котов.

Старуха говорила умильно: ах ты, котик! Или ругалась: подлый котяра! Или назидательно: вот хулиганистый кошак! Или: наглый котище! Или ласкательно: котичек, котуля, котофей! Или поощрительно: котан! — и француженка поражалась тому, как гибок русский язык.

На каком языке еще можно найти десять измененных наименований мохнатого усатого и глазастого друга?

— Как же тебе, бабуся, котов в санитарный поезд разрешили взять?

— Нешто я спрашивать буду? — ответствовала старуха Алевтина Прыщова. — Что меня, ведьму старую, взяли, вот за это им спасибо. Только справнее меня у них никого нет. А котов взяла — никого не спрашивала. Указы ихние слушать не обучена. Что хочу, то и делаю. Ну, чего уставилась?

— Учусь, — сказала Жанна.

— Меня уж на том свете с фонарями ищут, а взяли, однако. Помогай нам, говорят. С вами, с молодками-вертихвостками, потягаюсь. Не поглядели, что старая перечница. Я-то все умею, не тебе, шлендре, чета. В морге работала при военном госпитале. Тогда из Афгана доходяг везли. Меньше, чем теперь. Однако мертвяков хватало. Прибрать покойника-то обучена.

— Мертвым забота без надобности, — сказала коренастая женщина в белом халате. Подошла ближе, подслушала разговор, решила вмешаться. — Перевязать можешь? Кровь останавливать? Инъекцию сделать?

— Если есть что перевязывать, так и перевяжу, — резонно заметила Прыщова. — Когда ноги-руки оторвет, перевязывать уже нечего. А уважение покойнику оказать надо.

— Разное бывает, — сказала женщина в халате. — Я третий раз на передовую. Однажды мальчишку привезли — осколком мины лицо срезало. Понимаешь, левая половина лица есть, а правая в воздухе висит. Подшили, довезли до операционной в большом госпитале.

— Живой остался? — спросила Жанна.

— Не знаю. Ему второй осколок в легкое попал.

Старуха смерила женщину в халате взглядом, сказала:

— А по России-матушке обычай такой. Погост — святое место. Довезти надо покойничка до погоста. Чтобы родня ему поклонилась. А вы чего думали, молодки? Зачем едем-то? Перевязывать? Здоровье ты уже никому не вернешь, подруга. А уважение оказать надо.

И женщины, которые собрались вокруг, согласились с ведьмой.

— Думаешь, подруга, вот немцев завтра победим — и жизнь наладится? — сказала старуха. — Ручки-ножки раненым пришьем и будем жить припеваючи? Ни хрена, товарки, у нас не наладится. Все как было на Руси, так и будет. А уважить покойника надо. Пока война идет, вроде и живем с вами дружно, за руки держимся, мужиков своих оплакиваем. А потом опять пойдет канитель — каждая из вас к себе в норку мужичка побогаче потащит, мясо пожирнее урвет. Локтем меня отпихнешь, чтобы урвать кус послаще. Не так, что ли?

— Все ты врешь, бабка. Мы под огнем наших мужей спасаем. И нам разницы нет — свой или не свой. На себе чужого мужика тащим — как своего, родного. Работали под огнем, накладывали лигатуры для кровеносных сосудов, и — вот те крест, бабка, — когда работаешь, о себе не думаешь.

— Спасибо тебе, — сказала ей Жанна Рамбуйе.

А старуха Прыщова гнула свою линию:

— То-то и оно, что пока война, ты и чужого пожалеешь. Тебя беда огреет, ты узнаешь, что другому помочь надо. Пока мужика не похоронишь, не поймешь, почему подруга плачет. Война нужна, вот что я вам скажу, молодки.

— Все плачут, — сказала женщина в халате. — Нас тут семьсот медсестер в эшелоне. И все слышали, как мужики плачут и как бабы над мужьями воют. А когда раненого везут, тут уже не до слез: надо быстро наркоз дать, открыть живот и зажать сосуд, который кровит. Война никому не нужна, бабка, на войне мужья мрут. Просто так вот пришлось. Такая работа.

— Ну, работай, раз такое у тебя желание имеется.

Ведьма поджала губы, осерчала. Прыщова не выносила, когда с ней спорят.

— Работай. Русская дура себе работу всегда найдет.

Потом старуха рассказала о себе:

— Понимаешь, молодка, квартиру-то у меня оттягали. Раз-два — и гуляй, Алевтина Прыщова! Чего-то я там подмахнула, а оказалось, не то подмахнула. Вот квартиру и отобрали. Подсунули документик. У нас ведь как? Лучше вообще ничего не иметь, оно надежней. А если у тебя квартира есть, или, допустим, штаны имеешь, так отберут квартиру и штаны снимут. Ну, я и решила — чем на вокзале попрошайничать, в санитарки наймусь. Опять же — харчи казенные.

Военный медицинский поезд «Святой Лука» в последних трех вагонах имел морг, а прочие вагоны приготовили для тяжелораненых. Поезд пришел с юга, аж от Джанкоя, через Волноваху. Это был один из тех «поездов здоровья», которые пришли в Крым через недавно построенный мост, их сейчас переделали под военные лазареты. Теперь состав развернулся на Донбасс. Санитарки и сиделки сновали вдоль состава, знакомились.

— Сама-то откуда будешь? — полюбопытствовала Прыщова. Оглядела Жанну. — Морда у тебя больно гладкая.

— А морда у меня гладкая, потому что я французская графиня, — ответила Жанна, причем выговорила слово «графиня» с презрением.

— Да неужто? Прям вот графиня?

— Муж у меня французский граф. Рыцарь без страха и упрека. Chevalier sans peur et sans reproche.

— Сам спер и сам же врешь. На них, на графьев, похоже. Прут все, что плохо лежит. Только я тебе так скажу: у меня-то квартиру не графья сперли. Графьев-то всех извели. А наши новые еще графьям фору дадут.

Старуха Прыщова углубилась в воспоминания и сказала:

— Сама графьев не застала. Я уж, считай, после войны родилась. В День Победы, в аккурат. Хотели Викторией назвать. Виктория Прыщова — любо-дорого! А отец уперся: хочу Алевтину. Так тебе скажу, графьев сама не видала, а как они подыхали, знаю. Муж мой покойный, он меня на сорок годков старше. Он графьев добивал в тридцатых. Их, болезных, в бочках катали. Бочки гвоздями утыкают, графа туда запихнут и с горки катят. Шкура-то и пооблезет.

— Жестоко, — сказала Жанна Рамбуйе. Как-никак она была женой брюссельского демократа и гуманиста.

И женщина в халате сказала:

— Подло это.

— А что такого? Они нашим звезды на спине вырезали. А мы их в бочках катали.

— Плохо, когда брат на брата. Вот как теперь.

— А кто это тут мне брат? — поинтересовалась Алевтина Прыщова. — Хохлы, что ли?

— Украинцы.

— Хороши братья, — высказала ведьма свою точку зрения на славянский мир, — всю жизнь нас предавали. По лесам ховались, в спину нашим стреляли. На кой ляд мне такие братья? Вот мои братики, — и старуха указала на котов в лукошке. — Коты, если хочешь знать, они лучше всякой перевязки. Кладешь котика на рану, рана и затягивается.

— Надо попробовать, — весело сказала Жанна. — Если мне ногу оторвет, ты мне котика приложи к ране, бабушка.

— Какая я тебе бабушка? Нашла себе бабусю. Мне таких внучек не надобно. И кота я тебе не дам. Ты его чем-нибудь заразишь. Сифилиса нет?

— Пока вроде нет сифилиса. Хотя ты, бабка, права: погуляла я знатно. От французов с бритишами могла подцепить. Бабусей мне быть не хочешь, так я тебя бабкой звать буду. Вылитая баба-яга. А муж у тебя был леший. Мне про таких в детстве сказки читали.

— Баба-яга?

И точно: поезд вошел в русскую чащу, где в болотах еще не перевелись кикиморы, а в темных кустах выли лешие. Старуха Прыщова прищурилась, шумно втянула воздух прыщавым своим носом, оскалила редкозубый рот.

— Откуда про русских леших знаешь? — подозрительно спросила Алевтина Прыщова. — Ты ж француженка. Хотя по-нашему набалатыкалась. Ты, может, шпиёнка? Теперь шпиёнов везде по Руси полно. Соседка у меня была, ну, скажу тебе, матерая такая шпиёнка. На Ливию работала, сука нерусская. Рафаэла зовут, а фамилия у нее была польская, не выговоришь. А другой сосед был еврей, этот, конечно, на пиндосов ишачил. Тебя-то как зовут?

— Жанна Рамбуйе, — представилась Сибирская королева, упиваясь реакцией старухи.

— Ну ты даешь, — сказала Прыщова.

— Это, бабка, не настоящая фамилия. Это, так сказать, псевдоним разведчика. Муж у меня — вот он настоящий шпион. Он себе придумал фамилию Рамбуйе, как будто он благородный. А на самом деле он Плонплон. Деревенщина обыкновенная. Он на брюссельскую мафию работает. Им там благородные нужны. Слыхала про Европарламент? А еще он в Оксфорде профессор кислых щей.

Обвал информации и чужих русскому уху слов старуху ошеломил, но Алевтина Прыщова обладала цепкой живучестью лесных тварей: выискивала нужные коренья — остальное выбрасывала.

— Скрываешься, стало быть, под чужой фамилией. А своя-то фамилия есть? На суде как тебя будем величать?

— А своя фамилия у меня — Николаева. Я, бабка, родом из Якутии. Город Мирный.

— Врешь. Хотя точно: глаза косые, скулы широкие. Я-то сперва подумала — ты морду отъела. А теперь гляжу: чукча. Как есть — чукча.

— Ты себя, бабуся, береги, — сказала женщина в халате, — за врачами хохлы охотятся. Как наденешь белый халат, считай — на мушку тебя взяли.

И действительно: привычное для всех войн уважение к врачам на этой славянской войне отсутствовало. Стараясь причинить обидчику максимальную боль, ликвидировали врачей. Пугали таким образом или в действительности раздавали награды за убитых врачей, но в так называемых социальных сетях обещали вознаграждения за убитых русских докторов. Возможно, лгали и пугали.

Женщина в халате рассказала, что работала санитаркой в Донецкой области, в городе Соледаре, в психбольнице. ВСУ разбомбили психбольницу, психи бегали по городу. В Соледар зашли солдаты, к пленным врачам относились неприязненно: потому что врачи — сепаратисты. Говорили: «Вы никто. Вы сепары. Мы вас ненавидим. Можете не оборудовать себе подвалы, мы ваши подвалы всё равно гранатами закидаем». Еще сказали, что будет люстрация.

— Что такое эта иллюстрация? — Прыщова спросила.

— Арестуют тех, кто радовался русским в Крыму и на Донбассе.

— Эвон как!

Другая женщина возразила:

— Я с негативом от мирного населения не сталкивалась. Люди сами к нам шли. Если кто из гражданских ранен, он хочет к военным медикам, а не к обычным врачам.

Женщина в халате рассказала:

— В среднем двести раненых в день. Надо быть в режиме готовности, — она так и сказала, по-солдатски, «режим готовности», — особенно перед нашим наступлением или когда противник наступает. А врачей никто из украинцев не трогает, это глупые слухи.

— Скоро больше будет, — сказала другая женщина. — Кассетные бомбы. Чтобы больше народу убило.

Так и было. «Мы отправляем на Украину кассетные боеприпасы, которые должны сильно проредить людскую плотность русской обороны», — так, слово в слово, выразился председатель Комитета начальников штабов генерал Милли. «Сильно проредить людскую плотность русской обороны» означало «убить больше людей, мужей этих женщин в поезде». Для генерала Милли и русские, и украинские мужчины были разменными единицами, условной величиной, хотя если бы кто-то сказал генералу, что его собственному сыну вырвут язык, вышибут глаза или оторвут гениталии, генерал бы расстроился.

— Так и раньше были кассетные, — сказала женщина в халате.

— Нет, они стреляли американскими минами-лепестками, тоже запрещенное оружие, но это не кассетные. И как убережешься? Не говорят, когда ударят.

— Оповещают за несколько часов. На передовой нет связи — ни телефона, ни интернета. В Кременной, — рассказала женщина в халате, — было всего одно место, где тебе дают специальный пароль, и ты можешь связаться с близкими, сообщить, что все в порядке.

— Мне некому писать, — сказала Жанна.

— И деточек нет?

— Нет.

— Как же ты без деточек? — удивленно спросила женщина в халате.

— Скоро доедем, — сказала другая женщина, рыжая и рыхлая. — В Донецке, на второй линии, кто-то останется. Я лично в Бахмут поеду. Муж вроде там.

— Откуда знаешь?

— Так я не знаю. Чувствую.

— Я тоже в Бахмут, — сказала Жанна. И добавила: — И у меня муж. — И, сама понимая, как это нелепо, сказала: — Новый муж. Военный.

И уж совершенно несусветную глупость:

— Он полковник.

На эту чушь никто даже не отозвался. Женщина в халате сказала:

— Пока до полковника не доехала, ты про графскую жизнь потрави. Что-нибудь божественное. Париж. Ну, и это все, — она покрутила пальцами.

— Давай, подруга, расскажи, — сказала рыжая.

И Жанна стала рассказывать про Париж. Она поняла, что кроме этих рассказов о гостиных и кафе она ничего своим новым подругам сказать не может. Она никогда не нянчила детей, не хоронила мужа, не стояла в очереди за маслом. Из Якутии уехала рано, когда отец разбогател на алмазных приисках в Мирном и послал дочь учиться в парижскую школу. С тех пор только вверх и вверх по лестнице, от гостиной до гостиной, от спальни к спальне. И рассказать она могла только о шестом аррондисмане. О том, как ездят в Отейль на бега, как выбирают вино, как заказывают билеты на вернисаж. Жанну обступили, глаза у женщин сверкали — санитарный эшелон желал знать о Париже.

— Вот, бабоньки, прихожу я с моим задохликом к маркизе де Б., — начала Жанна; она описала широкую лестницу особняка, рассказала, как выглядит парадная дверь, как при входе гостей встречает слуга, а растерянная (она только что оторвалась от книги, не слышала звонка!) хозяйка спешит из дальней залы. Маркиза де Б. проста, мила, гостеприимна. Жизнь маркизы де Б. посвящена интеллектуальному досугу и лишь немного — развлечениям. Жанна рассказала женщинам в санитарном эшелоне, как надо правильно обставить комнату, чтобы роскошь была очевидна, но при этом казалось, что хозяйка относится к роскоши наплевательски — не сдувает пыль с фарфора, не чистит столовое серебро: маркиза вся отдалась духовной жизни. Вот брошен в кресло скомканный плед, на мраморной столешнице оставлена недопитая чашка кофе, на пол упала раскрытая книга. В этом доме живут отнюдь не черствые толстосумы, здесь думают о нуждах века, размышляют об истории. Пожилые аристократки складывают на столах стопки толстых книг, сотни философских и исторических сочинений, причем некоторые книги даже с закладками — их открывали, читали. Жанна описала, как приезжала к маркизе вместе со своим супругом-дипломатом и с оксфордским профессором Адамом Медным, политологом; цель приезда — сбор пожертвований на культурные программы Камберленд-колледжа, необходимый компонент public relations. И маркиза де Б. щедра.

Жанна рассказала, как живо маркиза реагирует на боль мира; впрочем, здесь важно соблюсти такт и не говорить с ней о предмете дольше чем три-пять минут. Но Сербия, Ливия, Россия — это так важно! Пятнадцать лет назад они с маркизой обсуждали гибель Каддафи: ведь недавно ливийский лидер был другом, а потом Ливию разбомбили, а самого Каддафи разорвали — крайне досадно! А до того Сербия разочаровала маркизу, а сегодня Россия вызывает у маркизы возмущение. Сколько горя, если вдуматься. Вот аннексия Крыма — это ли не варварство?

И Жанна описывала, как вино переливают в специальный сосуд, чтобы вино взбодрилось после десятилетий; как маркиза требовательна к фуа-гра, но склонна прощать промахи поваров относительно баранины.

И глаза женщин-санитарок горели, и серая роза Парижа распускалась в санитарном вагоне.

Жанна рассказывала о парижских аристократках и досадовала, что получается карикатурно, на первый план выходит лицемерие этих увядших, засушенных, как цветочек в гербарии, старых надменных женщин. Но ведь есть в них нечто истинное! Имеются любовные драмы, муж — мот, сын — шалопай, вороватый любовник. Есть переживания. Нельзя так насмешливо о живых людях, эти аристократки по-своему многое понимают. Правда, их никогда не тащили за волосы в подвал, не насиловали в задний проход бутылкой из-под пива, они не спали на помойке и не знают, как умирают голодные дети. Они все это пережили в 1789 году и с тех пор страдают. Потом им напомнили об этом в 1914-м, но с тех пор прошло уже сто десять лет, и маркизы забыли, как их прабабке рубили голову или возили накрашенным личиком по бетонному полу. Они выросли с уверенностью, что их гордая морщинистая шея никогда не ляжет на гильотину.

Надо было рассказать новым подругам о тех реальных бедах, что случаются в парижских гостиных. Нет, не все так гладко! Не надо судить по глянцевому фасаду! Да, морщинистые черепахи горды и неприступны, но их сыновья не стали князьями: они просто владельцы ресторанов, менеджеры среднего звена в концерне «Эппл» и клюют с ладони у еврейских финансистов Нью-Йорка. Ах, это непереносимо! Ах, не перечислить всего, не объяснить.

— Скоро на месте будем, — сказала рыжая.

— Ну что, молодка, — сказала Прыщова, — не передумала помирать?

— Нет.

Тело Миколы Мельниченко, убитого в степи, к этому времени окончательно замело снегом, и место его упокоения не выделялось никак на ровном белом пространстве украинской степи.

— Сколько, по-твоему, я стою, Пух? — спросил Пятачок.

— Не понимаю.

— Ну вот нас купили в магазине. Тебя и меня. За нас заплатили.

— Разве? Не знал.

— Слышал, что именно так и было. Чтобы нас иметь, за нас заплатили деньги. Это такой обмен: дают деньги, а взамен берут игрушки.

— Игрушки? Разве мы — игрушки? У меня другое мнение, Пятачок. Любовь — это не игра. Дружба — это не игра. Значит, мы настоящие.

— Мы настоящие, — согласился Пятачок. — Но люди думают, что нас купили и отдали за нас деньги.

— Хм, — сказал медвежонок Пух, — я полагал, что мы отдаем людям любовь. А любовь меняют только на любовь. Разве нет?

— Это общие слова, Пух. Слова, которые для людей значат мало. У людей есть то, что они называют реальной жизнью. Понимаешь, Пух, у нас есть цена.

— Цена? Что это значит?

— Каждая вещь, Пух, — важно сказал Пятачок, — имеет цену. Вот, допустим, банка меда. Мед стоит денег. У него есть цена. Спроси кого хочешь. Вот у гномов спроси.

Гномы с интересом слушали разговор.

Гном Тонте сказал:

— Давно придумали: чтобы было проще обмениваться вещами, надо объявить какой-то предмет меновым эквивалентом.

— Чем? — спросил Пух.

— Ну вот, скажем, ты хочешь обменять мед на желуди.

— Я не хочу.

— Но если бы захотел. Ты хочешь, чтобы Пятачок дал тебе мед, а ты ему дал желуди. Как сделать так, чтобы получилось честно?

— А что тут может быть нечестного?

— Вдруг желудей будет больше, чем меда?

— Ну и что? — Пух не понимал.

— Чтобы вести аккуратный обмен, ввели понятие цены. Понимаешь? Мед стоит денег. И желуди стоят денег. И вот, вы будете меняться согласно равной цене продукта.

— Вот это да, — сказал Пух. — Но мне нужен мед, а не его цена.

— Чтобы был мед, его надо купить. Для тебя мед покупает Мария. Ты разве не знал этого?

— Наверное, я про это не успел подумать. Считал, что Марии просто нравится давать мне мед. Иначе она бы мне мед не давала. Гораздо важнее, по-моему, то, что ей нравится давать мед, а не цена меда.

— Ты ничего не понял, Пух. У меда есть стоимость. И есть цена. И часто это не одно и то же.

— Важно, — размышлял Пух, — чтобы у меня был мед. А стоимость или цена меда меня не интересуют.

— Скажи, По, — спросил Пятачок у недавно купленного медведя-панды, — ведь тебя купили в магазине? Сколько ты стоишь?

— Откуда мне знать?

— Тебя купили, — настаивал Пятачок. — Значит, у тебя есть цена. И стоимость.

Медведь-панда смутился.

— Я считаю иначе, — подумав, сказал панда По, — у меня была цена, когда я был в магазине. Но когда я попал к друзьям, у меня уже нет цены. И стоимости тоже нет.

— Куда же твоя цена делась?

— Исчезла. Теперь вместо цены есть семья.

— Но раз цена была, ее можно вспомнить! Раз тебя однажды купили, то в другой раз тебя можно продать. Пух, ты хотя бы можешь предположить, какая у меня цена? Сколько бы ты хотел получить денег, когда меня продашь?

— Деньги — вместо тебя?

— Ну да. Ты отдашь меня, а тебе дадут деньги, которые равняются моей стоимости. То есть у тебя будет ровно столько денег, сколько надо заплатить, чтобы меня купить.

— А зачем мне тебя покупать? Ты уже у меня есть.

— Ты опять не понял. Ты меня продашь, а за эти деньги купишь еще что-нибудь.

— Зачем мне деньги? — рассудительно спросил Пух. — Ведь, если я продам тебя и возьму вместо тебя деньги, то мне их надо на что-то хорошее истратить. Ты хороший, и, если я тебя обменяю на деньги, мне надо приобрести что-то или кого-то, кто будет не хуже тебя. А это невозможно. Нет никого лучше тебя.

— Ты уверен?

— Мне никто не нужен, кроме тебя. Значит, мне не нужны деньги, которые мне дадут за тебя. За эти деньги я не куплю другого друга.

— А может быть, купишь?

— Нет, это невозможно. Как же ты не понимаешь? Цена друга должна соответствовать стоимости другого друга, так? Как цена меда должна быть равна цене желудей. Чтобы купить другого друга вместо тебя. Но лучше тебя никого нет. Значит, деньги не помогут.

— А может быть, ты плохо искал?

— Давай вообразим, что я найду еще одного друга. Другого друга. Не хуже тебя. Другой друг спросит: как мне с тобой дружить, если ты своего прежнего друга продал? И он не станет мне другом.

— Значит, друга продать нельзя?

— Бессмысленно.

— А я слышал, — сказал тигр Ры, — что некоторые продают.

— И что? Покупают новых друзей?

— Стараются. Слышал, что некоторые продают даже Родину.

— Это уж совсем глупо, — сказал Пух. — Потому что Родина — это просто такое место, где у тебя много друзей. Например, здесь мы все друзья. И лев Аслан, и Марк Уллис, и Мурочка. И гномы. Если нельзя продать одного друга, то как можно продать много друзей?

— Ну, допустим, ты в них разочаровался.

— Это как? Не понимаю.

— Ну, ты жил, присматривался к ним, а потом понял, что они тебе не друзья.

— Так разве бывает?

— Говорят, что бывает. Спросим у льва Аслана. Скажи, лев Аслан, у тебя есть Родина?

— Конечно, есть.

— И как ты можешь ее продать?

— Кому? — поинтересовался мудрый Аслан. И вызвал одобрение у царственного льва Уллиса. Тот, положив голову на крупные лапы, внимательно слушал. — Кто может желать купить мою Родину? Понимаешь, Пух, здесь заключается противоречие. Если ты приобретаешь чью-то Родину, ты становишься другом тех друзей, которых ты купил. Потому что Родина — это собрание друзей. Иначе это не Родина, а что-то другое. И вот, представь, ты купил друзей. Но, если это друзья настоящие, значит, их купить невозможно, потому что дружбу невозможно обменять. Ты не можешь дружбу обменять на дружбу. Если дружба поддается обмену, значит, это была ненастоящая дружба, и значит, ваш обмен недействителен. А значит, покупки не произошло. Ты просто вошел в семью.

— И все-таки я слышал, — сказал Пятачок, но уже не очень уверенно, — что некоторые Родину продают.

— Это, полагаю, крайне неумные люди, — заметил Марк Уллис. — Или нечестные.

— Проблема в том, что моя родина безгранична, — сказал Аслан. — Как я могу продать то, что не имеет границ, начала и конца? Моя родина — это вселенная.

— Мурочка, — спросил Пух, — а у тебя есть родина?

— Есть.

— И у твоей родины есть цена?

Мария, которая говорила за Мурочку, произносила слова своим чистым и твердым голосом:

— Моя родина — это Россия. Снег. Новый год и елки. Игрушки. Мама, которая носила меня на закорках, когда я болела. Светящиеся в ночи окна соседей. Мои дети и мой муж. Книги, которые мы читаем всей семьей. Наш диван, на котором мы все сидим вместе с нашими сыновьями. Чай. Пряники. Варенье. Могила папы. Руки моего мужа. Глаза детей. Да, у этого есть цена. Эта цена — моя жизнь.

— Это ты, мама, говоришь или Мурочка говорит? — спросил старший мальчик.

— Разве так важно? Мы все вместе — родина. Разве важно, кто именно из нас говорит?

— Мы все — родина, — подтвердил Марк Уллис голосом Каштанова.

Мальчики с удивлением поглядели на крупного царственного льва. Прежде он этим голосом не говорил.

— И неважно, где именно мы живем? Родина везде? И в России — и на Борнео?

— Мы все время едем куда-то; так разве правильно? Мы ищем родину? А зачем тогда искать, если родина везде?

Это спросили Дядюшка Френдли, большой рыжий орангутанг, и младший мальчик, который устал от долгой дороги.

— Неужели мы всегда будем ехать? Так пройдет вся моя жизнь, — сказал маленький мальчик с обидой.

Иван Каштанов взял мальчика на колени, обнял; мальчик вывернулся, соскочил с его колен, вернулся на свой стул. Сидели тесно: кухня у Елизаветы крошечная, четыре стула поставили вплотную друг к другу. Зверей усадили на стол.

Мария уступила стул Каштанову, сама встала у окна. Деликатный Каштанов даже не пытался воспротивиться. Воспитание не позволяет сидеть, если женщина рядом стоит; но спорить с Марией бесполезно: он успел изучить характер тощей женщины. Мария никогда не позволяла себе помогать; не принимала услуг; не вступала в разговор, только крепче сжимала сухие губы, и скулы каменели на худом лице. Пока добирались до Москвы, поговорили с ней всего два раза: в первый раз Мария спросила о теме диссертации и во второй раз рассказала, что значат казацкая и татарская кровь.

— Вы чем занимались в университете?

Услышав имя Ницше, никак не отреагировала.

— Вам не нравится Ницше?

— Я его плохо знаю.

— Но читали?

— Мало.

— Я писал работу о концепции вечного возвращения, — Каштанов подождал ответной реплики. Мария могла сказать нечто о возвращении в Россию. Так сказал бы любой на ее месте. Но она промолчала.

— Считается, — сказал Каштанов, — что концепция вечного возвращения Ницше отвергает феномен свободной воли. Вот об этом мы часто беседовали с вашим супругом.

С Марком Рихтером он говорил о теме своей диссертации лишь однажды. Но, поскольку мысленно возвращался к этому разговору, то произнес слово «часто».

— Не думаю, что мой муж мог часто говорить о свободной воле, — сказала тощая женщина.

— Я ошибся, — сказал честный Каштанов, — случайно так сказал. Просто в своих мыслях я с ним спорил. Марк Кириллович мне сказал, что свободной воли не существует, и меня это задело.

— Неужели?

— Вы тоже считаете, что свободной воли нет?

— Не знаю, что такое свободная воля, — сказала тощая женщина.

— Вы отрицаете наличие свободной воли? — спросил Каштанов удивленно. Его восхищала сухая бесстрастная женщина, он видел в самой Марии воплощение воли. — Неужели вы, именно вы, не ощущаете наличия в мире этой силы?

— Если свободная воля существует, — равнодушным голосом ответила тощая женщина, — то, значит, возможно отрицать наличие свободной воли. А если свободной воли в природе нет, то соглашаться с ее наличием странно.

— Вечное возвращение, если следовать Ницше… — начал Каштанов, но она подняла ладонь, прерывая его речь.

— Вернемся к этой теме в другой раз. Сейчас поговорим с нашими друзьями.

И прямо на вокзале в Стамбуле (ехали через Турцию) она вынула из сумки плюшевых зверей, посадила зверей на вокзальные скамейки, и начался один из обычных неторопливых диалогов между Пухом, львом Асланом и гномом Тонте. Каштанов постепенно научился принимать участие в разговорах, иногда вставлял реплики от лица гнома или тигра Ры. Мальчики давно привыкли к Каштанову, он стал близок им еще в Оксфорде. В дороге окончательно приняли Каштанова как своего.

Мария редко обращалась к нему прямо, чаще через детей:

— Малыш, ты должен сам нести свою сумку. Поблагодари нашего друга и возьми свою сумку. Ты меня слышишь?

И Каштанов понял, что таким образом между ним и Марией выстроен барьер.

— Мы с вами в Турции как белоэмигранты, — сказал Каштанов. И не удержался: — Вот оно, вечное возвращение. Все повторяется.

Они провели вместе три дня, меняя вокзалы, пересаживаясь с поезда на поезд и с самолета на самолет. Ночевали на лавочках на вокзалах. Прямые рейсы в Россию уже отменили, им пришлось ехать через Стамбул. И Каштанов вспоминал рассказы эмигрантов начала прошлого века о турецкой эмиграции. Мария несла младшего сына и тяжелую сумку, и Каштанов помощь не предлагал. Когда она поскользнулась, Каштанов поддержал ее и дольше, чем это было нужно, задержал свою руку на ее руке. Это было интимное прикосновение — он успел почувствовать пергаментную хрупкость запястья, длинные сухие пальцы женщины. Мария не отдернула руки — такое движение подтвердило бы интимность прикосновения. Она сказала:

— Никогда не смейте ко мне прикасаться.

Каштанов отдернул руку, и некоторое время они шли рядом молча.

Потом Мария сказала:

— Достаточно того, что мы едем с вами вместе. И мы ночуем с чужим нам мужчиной на вокзале. Не следует обижаться на мои слова. Замужней женщине не пристало путешествовать с посторонним ей мужчиной.

— Но я друг, — сказал Каштанов растерянно.

— Тем более.

Прошло еще несколько минут, прежде чем Мария сказала:

— Моя мать татарка, отец казак. В нашей семье такая вольность недопустима.

— Вы мусульманка?

Тощая женщина не ответила на этот вопрос. Но сказала:

— Представьте, что будет, если татары, подобно украинцам, начнут бороться за свое прошлое, вспомнят про национальную гордость. Татары свою честь и не забывали. Только есть разница с тем, что происходит сейчас. В отличие от украинцев, татары создавали государства, татарские ханства действительно существовали веками. Существовал государственный уклад, а не только кулинария. Крым — татарский. Татарская культура отличается от русской. Татары — тюркский народ. Моя мать татарка, родом из Китая, из Кюлджи. Из уйгурских мест. Татары и уйгуры. Чингизхан — это не Бандера. Вообразите, Каштанов, что случилось бы в мире, если бы татаро-монгольская культура заявила о своих правах на первородство.

Каштанов рассмеялся этому предположению.

— Вы правы, — сказал он и повторил презрительно: — Чингизхан — это не Бандера. НАТО вряд ли стало бы поддерживать татаро-монгольскую концепцию цивилизации. Но ведь смешно, правда же? Татарская цивилизация, татарская государственная идея, татарская культура действительно существуют. Это историческая реальность. Ничего и выдумывать не потребовалось бы. Но именно реальность поддерживать не стали бы. Вы разрешите вопрос? Вы сейчас так четко сказали про татарскую кровь и татарскую культуру. В чем особенность татарской и тюркской культуры?

— Величественна. Нет нужды казаться.

— Славят только симулякр.

Каштанов употребил термин постмодернистского словаря, тот термин, что принят в университетских диспутах. Этим термином современные юноши описывают мнимые ценности, но не самих себя; себя называют «академистами». Стало неловко за искусственный язык, но Мария не обратила внимания.

— И, кстати, наш разговор происходит в Турции, — продолжал Каштанов. — Странно, что в результате политических манипуляций Запада на первый план вышла Турция. Хотя турки и не вполне тюрки…

Мария не ответила. Шли молча.

Каштанов сомневался, стоит ли говорить о неловкости, им допущенной, но все-таки сказал:

— Простите меня, я все понимаю. Простите мне эту вольность.

Мария опять ничего не ответила.

Каштанов решился на последний вопрос.

— Понимаю, вопрос странный. Хотел задать еще Марку Кирилловичу. А теперь и с вами этой темы коснулись. Простите, вы поддерживаете евразийство?

Тощая женщина взглянула с недоумением.

— Евразийство? Какая ерунда!

На этом разговор на вокзале в Стамбуле и прервался.

Сейчас они находились на кухне в квартире Елизаветы, и все слова — их было немного, и эти слова были понятны заранее — уже были женщинами сказаны.

Елизавета достала конверт, сказала, что это письмо для Марии, которое жене оставил Марк.

Елизавета так именно и сказала:

— Это письмо жене.

Быть женой Рихтера — это роль Марии, и Елизавета согласилась, отдала звание «жены». Хотя, подумал Каштанов, в чем здесь почет — быть женой профессора-расстриги? Чем гордиться? Жена неудачника, репатрианта, дважды эмигранта. Он никому не нужен, бедный Марк Кириллович Рихтер. Но Елизавета передала миссию «жены» как почетную, на себя не приняла, и Мария чуть наклонила голову, поблагодарив. Видимо, она эту миссию ценила. Письмо в руки не взяла.

— Передайте письмо Каштанову, — сказала Мария. И, повернувшись к Каштанову: — Прочтите, пожалуйста, вслух.

— Но там, возможно… — сказала робкая Елизавета, которая испугалась, подумав, что в письме будут сказаны интимные любовные слова, обращенные к Марии. Она боялась такие слова услышать. Видимо, ей все еще больно, подумал Каштанов. — Там может быть что-то такое, что меня совсем не касается.

— Нет, — сказала Мария. — Такого в письмах Марка нет. Читайте.

— Возможно, есть нечто, что не нужно знать детям?

— Не допускаю мысли, что есть такое, что знаю я и что не нужно знать моим детям. Читайте.

— Прошу вас. Прошу вас. Не надо личные письма читать.

— Марк не пишет личных писем.

Каштанов переводил взгляд с одной женщины на другую. Мария никогда не спорила, но все, что она говорила, было окончательно. Мария никогда не просила — она констатировала, что должно быть сделано. Однако сейчас они находились в доме Елизаветы, и пожелание Елизаветы имело значение. Каштанов боялся обидеть тихую, безропотную Елизавету — или она казалась ему такой? Мария тоже была немногословной, но никто не назвал бы Марию тихой. Каштанов сравнивал внешний облик женщин.

Это были очень разные женщины. Елизавета, не умеющая и не желающая уметь постоять за себя, принимающая все удары покорно, — и Мария, которую нельзя было ударить безнаказанно. Елизавета, сжавшая себя в комок, чтобы остаться незамеченной бессердечным миром, — и Мария, ровно идущая и не способная пригнуться. У обеих были замученные, усталые навсегда лица.

И Каштанов прочел вслух:

Кроме письма ничего не смог дать. Мечтал стать учителем для детей, защитником для жены. Вы знаете, за что стыдно и почему мне стыдно. Перед каждой из вас и перед обеими. И перед детьми.

Пишу, чтобы сказать о том, что не получилось сказать, пока мы были рядом.

Сначала расскажу про эту войну, которая разлучила. Чтобы рассказать о любви, надо сначала сказать о войне.

По-другому выйдет неточно.

В первые месяцы войны я думал, что данная война устроена наподобие русской куклы «матрешки»: внутри первой куклы спрятана другая, а внутри второй куклы — еще одна. Я полагал, что так называемая «колониальная» война с «империей» — это надуманная, поверхностная причина. Внутри пафоса «борьбы с империей» скрывалась «национальная» война, древняя распря. Внутри национальной войны скрывалась «культурная» война — потому что, как выяснилось, главным врагом является даже не русское самодержавие, а русская культура. Но внутри «культурной» войны пряталась «религиозная» война, потому что сердцем русской культуры является Православие. Но внутри религиозной войны оказалась спрятана «капиталистическая» война — за передел финансовых рынков, за контроль над энергией. И внутри капиталистической войны — закономерно — обнаружилась война против Европы, которая в очередной раз распалась.

Мне как историку Столетней войны было интересно сравнивать процесс сегодняшний с классическим распадом Священной Римской империи.

Важно то, что национализм («национальное самосознание»), использованный манипуляторами войны как оружие против «империи», оказался востребован Европой. Национализм оценили как положительное явление — и это несмотря на то, что Европа (не только Европа, но шире — Западный мир) в прошлом веке отказалась от разделения и дифференциации по национальному признаку.

Цивилизация (так мы называем западную культуру) отказалась даже от естественных альтернатив — от культурной, религиозной и даже гендерной дифференциации. Демократия стремится (это буквально не произносили, но читалось между строк) к тотальной унификации живой материи. Так происходит якобы ради идеи равенства: считается, что всеобъемлющая демократия не должна мириться ни с каким различием как с окончательным. Женщина не только получила равные права с мужчиной в голосовании, она может стать мужчиной в буквальном смысле слова. Мужчина может стать женщиной, а существование Бога, который сотворил мужчину и женщину, фактически отрицается. Какова причина отказа от диверсификации на самом деле — не столь важно. Важно совсем иное.

Разжигание национальной розни между двумя славянскими племенами противоречит концепции отказа от религиозной и половой принадлежности. Постоянно хочется спросить, как это сочетается в сознании: утверждение, будто гендерная принадлежность не имеет значения, что традиция, раса, религия — переменные величины, и одновременно — борьба за самобытность Украины. Позвольте, но если женщина и мужчина тождественны, то и Украина с Россией неразличимы. В западном мире понимание «свободы» и «демократии» построено на том, что любое различие (даже различие полов) следует устранить. Во имя чего следует устранять фундаментальные базовые границы? Вы исключили христианскую доктрину из культуры Запада как агрессивно-доминантную, теперь христианства как морального урока нет. Пусть так. Но скажите: как на фоне нарочито созданной эклектики вы умудряетесь настаивать на разнице украинца и русского? Это же противоречит вашим собственным установкам. Вы лжете в какой момент: когда говорите, что мужчина неотличим от женщины, а христианин от мусульманина, или когда говорите, что украинец принципиально отличается от русского? Где соврали? И я скажу — где.

Национальная рознь сделалась актуальна вновь — именно по той причине, что вы (я обращаюсь к миру Запада) ликвидировали разницу межрелигиозную и гендерную, именно потому, что вы сознательно сдали рубежи защиты гуманистической христианской культуры перед языческой. Апостол говорит: «Нет ни эллина, ни иудея, но все и везде — Христос», поскольку следование христианской доктрине отменяет нации. Но если нет христианской доктрины, если нет Христа, то тогда актуальным становится различие эллина и иудея, украинца и русского. Маркс говорит: пролетарии всех стран, соединяйтесь! И этот призыв исключает различия по национальному признаку. Но если пролетариата нет, если коммунистического идеала более нет, если нет коммуны, то и соединяться уже некому — вот тогда нации выходят на первый план, и тогда мировая национальная война возможна опять.

Однажды расовая, национальная фашистская концепция уже оппонировала коммунистической: так возникла Вторая мировая война. Нацизм (национализм и фашизм) был побежден наднациональной идеей. Как же получилось так, что сегодня славится идея нации и национальной идее присвоен статус «лидера и защитника» демократии? Где здесь ошибка?

Сегодня вам кажется, что вместо христианского интернационализма, вместо пролетарского интернационализма, вместо коммунистического интернационализма успешно создали интернационал капиталистической демократии: так называемый «глобализм». Это концепция, объявляющая имущественное равенство граждан несущественным, поскольку важнее равенство «гражданских прав», равенство политическое. Разумеется, возможности у бедного и богатого совсем не равны, но «право голоса» существует у всех, и это делает имущественное неравенство как бы несущественным. Иное дело, что подаренный властью «голос» не знает, о чем ему говорить. Для того, чтобы этот механизм (подмены реального равенства — символическим) работал исправно, потребовалось отказаться от того, что может мотивировать человека на протест против унификации. Надо отменить все, что делает «голос» осмысленным. Право голоса можно дать только тогда, когда говорить уже не о чем. Отказались от высоких страстей, от проектов идеальных обществ, от утопий, от социальной философии, от фигуративной живописи, от предметных рассуждений, от религии, фактически отказались от семьи и культуры, от пола и родины. «Мечтаем войти в Единую Европу!» — кричат, умирая, украинские националисты, а Европа разваливается на части. И этот идиотизм стал символом эпохи заката демократии.

Теперь, когда устранили все, что могло дать содержание «голосу», на первый план вышла нация, и теперь культуру (это единственный, последний выход) стали определять через кровь.

Вот так создали эту подлую войну. Ее создали абстрактным искусством и устранением христианской доктрины. Как, скажите на милость, отличить одну абстрактную картину от другой? Как определить, где американский абстракционист, где австралийский, а где английский? Как отличить национальные корни Мондриана и Малевича? И вот парадоксальная, но тем не менее — реальность: культурных, религиозных и интеллектуальных различий нет, а национальные остались! Поэтому украинские националисты грабят Киево-Печерскую лавру, а прогрессивные католики всего мира молчат. Позвольте, но вы уже однажды, в 1453 году, отдали Константинополь на поругание! Разве не знаете, чем это кончилось для вас самих?

Требуется сказать точнее. То, что мешало процессу глобализации, — это не конфликт религий и полов, не различие культур, но отличие великого и ничтожного. Оказалось, что для тотальной демократии важнее всего устранить разницу между величественным и ничтожным. Основной упрек, брошенный России, — это не упрек в ее «имперской сущности», это упрек в величии ее культуры, в «псевдовеличии», как утверждают украинские идеологи, поддержанные Америкой. Сначала «разоблачение» русской культуры меня удивило: какая разница — имеется настоящее величие у русской культуры или это выдуманное величие? И кто, скажите, пожалуйста, будет судьей в этом вопросе? Чья культура настолько огромна, чтобы дать возможность судить? Не судят же американскую культуру за «псевдовеличие», хотя, по правде говоря, в грандиозной панораме не наблюдается обилия композиторов, философов и писателей; впрочем, культура все еще очень молода и проходит период формирования. То, что великая русская культура раздражает самим фактом существования — фатально: величие русской культуры отменить нельзя, даже если объявить его «ложным величием», оно себя проявит со всей неизбежностью.

Иное дело, что требуется отменить «великое» в принципе. Великого в мире быть не должно. Мир «свободы» не нуждается в Байроне, Моцарте и Леонардо. Мир «свободы» нуждается в абстракции и в условном рок-певце. Мир демократии должен существовать с усредненным продуктом личности и с усредненной культурой управляемого человека.

Иероним Босх в конце пятнадцатого века написал триптих «Воз сена» — эпитафию христианской культуре. Это классический триптих, созданный по формальным церковным канонам: на левой створке изображен рай, на правой створке — ад, а на центральной, где обычно изображают либо Страшный суд с архангелом Михаилом, либо собор — изображена повозка со стогом сена. Эта бесформенная груда вместо строгой формы и есть итог Ферраро-Флорентийского собора, на котором в пользу мелкого торжества торговли и власти отказались от защиты Византии.

Копна сена вместо собора! Абстракция и клякса вместо формы. Национальная идея вместо общего равенства.

Мир недоумевает, как прекратить конфликт между Россией и Украиной, хотя это же так просто. Достаточно сказать, что разницы между украинцем и русским нет, как нет разницы между мужчиной и женщиной. Отменить нации — разве это плохо? Обозначать наподобие «родитель номер один» и «родитель номер два» — «славянин номер один» и «славянин номер два». И оба — равноправные члены общей семьи народов.

И теперь я спрошу вас и себя: как такая банальнейшая идея, как «национальное самосознание», могла обрести популярность? Ведь это не идея всеобщей любви, пролетарского интернационализма. Как же можно ради национальной демократии убивать?

Мир страдает за то, что не смог принять великую идею республиканского социализма и заменил ее функциональной концепцией управляемой национальной демократии. Мор, Эразм, Рабле и Данте сегодня были бы объявлены вне закона, а Бруно сожгли бы снова. Национальное! Снова национальное!

Скорее всего, Мария, тебе случалось говорить о ницшеанской идее цикличности. Идея не нова: все мы употребляем французское выражение «déjà vu», которое я ненавижу за показное «знание жизни» и за тот мелкий аршин, которым обыватели измеряют известную им историю. В действительности ничто не повторяется, как нет и не может быть двух одинаковых душ. Ницше в своей концепции «вечного возвращения» не имел в виду буквального тождества явлений. Ницше презирал заурядность, поэтому думать, будто Ницше утверждает, что всякое явление воспроизводится, значит поместить его мысль в приговоренную череду банальностей. Ницше говорит об ином: он говорит, что запас энергии не бесконечен, а время — бесконечно. И, как следствие, в бесконечном времени усилие, единожды сделанное, не является финальным, оно потребуется людям снова. Но, даже если принять допущение Ницше и согласиться с тем, что усилие придется повторять в бесконечном времени, то из этого возвращения не следует того, что новый поступок будет тождествен прежнему. Похожа Октябрьская революция на Великую Французскую революцию? Похожа российская контрреволюция на Вандею или на английскую реставрацию? Скорее, я бы сказал так: революция и контрреволюция сосуществуют в обществе всегда, проявляясь в комбинациях, а число комбинаций бесконечно.

Идея национального возникла снова, в новом обличии.

Все сказано ради простых слов в заключение.

Я считаю, что любовь, история, искусство, революция суть субстанции, которые следует понимать в целом, видя внутри этих субстанций сложность: и оправдания, и контраргументы. Вас обеих это может оскорбить, но в моей собственной жизни я не в силах отделить период любви к Елизавете от периода любви к Марии. Да, любовь к Марии захватила все мое существо, но существо это уже было сформировано моим отношением к Елизавете, моей виной перед ней, и образ Елизаветы стал частью того существа, которое обращено к Марии. Значит, в моей любви к Марии есть и любовь к Елизавете. Неужели кто-то может вообразить себе рубеж, на котором прекращается романское искусство и начинается готическое? То, что мы называем готикой, растекается по всей европейской истории вплоть до Нового времени. Романский стиль вплавлен в готический, и барокко вырастает из готики не внезапно, но в течение столетий.

Идея вечного возвращения, таким образом, не есть констатация повторений, но утверждение вечного, продолжительного самосозидания. Каждое новое усилие как бы надстраивает предыдущее, человек создает себя сам, взяв на себя роль Бога по отношению к фазе творения. Ницше называет такое существо Сверхчеловеком, но мне термин неприятен, поскольку отрицает человеческое начало как уязвимое: а уязвимость в моем понимании — добродетель. Пусть уязвимый человек достраивает каждым усилием именно свою уязвимость.

Бесконечно ли время творения? Кант считает, что время и пространство определяются через сознание, и, следовательно, время имеет границы нашего сознания. Мне сегодня представляется, что такое понимание пространства и времени в сочетании с усредненным гуманистическим ресурсом демократии становится оправданием мещанской морали.

Меня тревожит судьба детей. Мы вступили в полосу времени, которое принесет распад европейской идеи, великая миссия христианского социализма рассыплется, а другой идеи у Запада нет. Что я могу посоветовать детям? Русская земля волей Провидения поставлена между Западом и Востоком, и я молю Судьбу и взываю к разуму русских людей — избежать концепции самодовольного Евразийства, но остаться верными идее Софийства, так и не сбывшейся религиозной республики.

Но мы с вами — бедняки, для которых бедность — призвание и долг.

У бедняка одна радость — величественное; он ждет величественной судьбы, и надо понять, что великое — это вовсе не величие Империи. Это прежде всего величие Царства Божьего, куда человека приглашает Иисус. Кант и Ницше (каждый по-своему) отменили Царство Божие. Ну что же, и этот факт придется принять, выбора у нас нет: Царство Божие не существует. Нам остается жить на пустой земле, где властвует ницшеанская или кантианская мораль. А что из этого хуже, никто не знает.

Я бы хотел, чтобы Мария с детьми осталась у Елизаветы. Не имею права дать ей совет; моей жене Марии совет не нужен. Скажу то, что понял недавно: принять благодеяние и братство труднее, чем его дать. Братство и благодеяние (даже навязанные брату насильно) следует принять и поблагодарить.

Во время войны я понял, что люблю всех людей. Понимаешь, когда вокруг столько ненависти, то очень легко испытать приступ фанатичной ненависти к противнику. Все события пробуждают в тебе ненависть. И кажется, что война порождает только ненависть, многие говорят «святая ненависть». И пока ненависть порождает ненависть, война длится. То есть войны бесконечны. Но во мне война пробудила только любовь. Войну можно остановить только общей любовью. Я теперь иной, чем был, когда любил только самого себя и тех, кто делал мне добро. Теперь я люблю всех людей — и украинцев, и русских, и цыган, и евреев, всех-всех. Люблю и тех, кто меня оскорблял, и тех, кого обидел своим презрением я сам. Они все дороги мне: и Алистер Балтимор, и Бруно Пировалли, и мастер колледжа Черч, и Феликс Клапан, и Кристоф Гроб, и Блекфилд, и Жанна Рамбуйе. Они уже стали частью меня, и я могу их только любить. Только так и можно остановить войну, теперь я это понял.

Я стал историком, чтобы изжить в себе мелкую провинциальность. Боюсь, не получилось. Ведь если бы наука «история» чего-то стоила, то школяры сумели бы научить людей, и негодяи не посылали бы людей на войну. И тем не менее, пытаться все еще стоит. Важно, чтобы историк ставил перед собой ясную цель — идеальное общество. Я хотел бы, чтобы моя цыганская дочь стала историком Индии. Говорят, что цыгане — выходцы из Индии, хотя раньше считали, что цыгане — потомки египтян. Пусть наша дочь станет историком древних цивилизаций. Пусть мой старший сын исследует жизнь и цивилизацию зверей. Ведь такая цивилизация тоже есть. Он уже знает о животных столько, что умеет разговаривать и с игрушечным львом, и с плюшевым медведем на их волшебном языке. Знаю, что он хочет воскресить те виды животных, что были истреблены человеком. Он воскресит те виды животных, которых люди погубили от жадности, и объединит воскресших с теми новыми видами животных, которым он и его мама дали жизнь. Я не шучу, эта задача ему по силам. А наш младший сын напишет правдивую книгу о том, каким было наше время, объединит его с другими временами и расскажет про свою маму, про мою жену, которую я люблю больше всех людей на земле. Так он воскресит меня и тех, кто уходит вместе со мной.

Простите меня, мои дорогие.

Каштанов дочитал письмо. Поглядел на Елизавету, держащую на руках цыганскую девочку. Елизавета прижимала ребенка к себе отчаянным жестом, ее руки постоянно дрожали, и ее глаза слезились. Девочка спала, Каштанов даже спрашивать не стал, эту ли девочку имел в виду Марк Рихтер.

Мария стояла, положив руку на плечо старшему мальчику. Спина прямая, как всегда, губы сжаты.

— Теперь пойду, — сказал Каштанов. — Вы уже на месте. Важно было довезти вас до Елизаветы. Вот вы и устроились. Можно не волноваться.

— Да, — сказала Мария.

— С детьми, надеюсь, все будет в порядке.

— Конечно.

— И вы найдете Марка Кирилловича.

— Да.

— В конце концов, Россия — ваша родина, здесь вам будет легче.

— Да.

— С чужими людьми зачем жить?

— Да.

— А я еду в Донецк. Пилотом. У меня ведь диплом пилота.

— Знаю. Вы говорили.

— Пойду.

— Хорошо.

Каштанов хотел сказать Марии, что он ее любит. Он знал, что говорить так не имеет права. Но сейчас, думал он, можно. Ведь можно это сказать, если уходишь навсегда, думал он. Его убьют, в этом Каштанов не сомневался.

Осталась всего одна минута, всего одна, не больше. Минута, когда они были рядом. Он мог бы ей сказать, что любит, это не обидно. Разве это обидно? Это ничем ее не может оскорбить. И это не может обидеть детей. И даже Марка Кирилловича это не может обидеть. Ведь он скажет это просто на прощание, перед смертью. Разве близкая смерть не дает никаких прав?

И он посмотрел на спокойное твердое лицо Марии и понял, что ничего не скажет.

— Я пошел, — сказал Каштанов. — Спасибо за все.

И Мария, которая понимала, что больше Каштанова не увидит, сказала в ответ:

— Прощайте.

Ахим фон Арним мерил шагами подвал, в котором его заперли. Германец, философ, гегельянец, работающий в американском католическом университете, человек с хрустальными глазами, наполненными правотой и яростью, отсчитывал четкие шаги — от стены до стены. Пять шагов туда, пять обратно. Подвал душный и глухой, без окон. Рук гегельянцу не связали. Немного терпения, говорил себе пленный, ровным холодным шагом отмеряя пространство камеры. Убить меня они не посмели. Вопрос: почему? Ответ: боятся расплаты. О чем это свидетельствует? Они знают: их государство скоро рухнет. Пять шагов вперед и столько же назад. Вдох и выдох; главное — не волноваться. Проходили дни, пошло на вторую неделю. Беречь силы, экономить эмоции. Возмездие для варваров неминуемо. Ахим фон Арним ждал, когда американские кассетные бомбы «проредят» (используя выражение американского генерала Милли) скопление «живой силы русских». Ахим фон Арним просчитал все и понял, что фронт русских рухнет в течение недели, а его выпустят на свободу морские пехотинцы. Скоро он услышит английскую речь за дверью, и крепкий парень в американской униформе распахнет дверь в его камеру. Так было в Ираке, в Сирии, во Вьетнаме, в Корее, в Восточном Тиморе — так было и будет везде. Морпех распахнет дверь его камеры и скажет, как говорят герои в фильмах, после того как перебьют легион врагов и сломают дверь в тюрьму: «How you doing, mate?» Ахим ответит солдату спокойно, как будто ничего особенного не случилось: «It's ok, mate». Странно, что морпехи еще не пришли за ним. По расчетам фон Арнима, наступление украинской армии должно было начаться уже неделю назад. Почему задержка?

Ахим фон Арним не позволял себе впасть в истерику. Война за демократию будет выиграна, потому что иначе быть не может. Цивилизация побеждает варварство всегда. Именно поэтому она — цивилизация.

Ахим фон Арним просыпался и сразу же начинал свою монотонную прогулку от стены до стены. Пока ходишь, можно вспоминать и компоновать мысли.

Существует статуя Августа, представляющая императора как воина — он в панцире, украшенном изображениями. В центре нагрудника вырезаны фигуры парфян, передающих римлянам свои знамена: торжество над Востоком. Фигуры рабынь в средней части панциря изображают покорные кельтские народы: Европа смирилась. Храм Марса Мстителя на форуме Августа уравновешен Храмом Мира, причем «мир» трактован особым образом: изображено военное торжество.

Социалист Оруэлл думал, что это он придумал циничный лозунг «мир — это война», дабы заклеймить лицемерие тиранов. Наивный! Писатель попросту повторил директиву Августа, воплощавшего цивилизацию: перманентная война есть условие мира. Война нужна для создания прочного мира — смиритесь с этим фактом, гуманисты. Да, ради стабильного движения вперед придется убивать. Звучит жестоко. Но разве врач виноват в том, что он причиняет боль?

Самая мысль о том, что помощь не придет, казалась философу ненормальной, и Ахим фон Арним запретил себе думать в этом направлении.

Не начинают наступления, потому что еще не подвезли оружие. Ему ли не знать, как затягивают поставки. В черноте подвала Ахим фон Арним прозревал будущее. Гегельянец ощущал себя греком, скрывшимся до наступления решающего боя в Троянском коне. Подвал представлялся ему чревом гигантского коня истории. Поступь рока неумолима — пусть в подвале это выглядит смешно: пять шагов вперед, пять шагов назад. Монотонно, как маятник, ходил по своему узилищу заключенный. Он слышал лишь шум своих шагов, но в этом звуке отражалось нечто большее — прислушайтесь: грядет великая битва, что очистит землю от скверны. И гегельянец, верящий в мировой порядок, чувствовал тяжелую поступь армии союзных сил НАТО: бойцы идут на русские орды, возмездие близко, расплата неотвратима, и скоро Бахмут падет. Так греки во чреве деревянного коня готовились к яростной резне, сжимая мечи и предчувствуя сладкое исступление убийства — хлынут спасительные и сокрушительные толпы данайцев, истребляя ненавистных дарданцев, и те, что скрывались во чреве коня, вырвутся на стогна града и пройдут по пылающим улицам, разя нечестивцев.

В камерах подчас знают больше, чем на воле: взаперти можно сосредоточиться и анализировать.

Дважды в день заходит охранник, приносит жестяную миску с баландой. Бесправное, забитое существо. В первый раз охранник принес миску с мясным отваром — помои, куда накрошили колбасу. Охранник поставил миску на пол, но заключенный отодвинул миску ногой. Убежденный веган (Ахим фон Арним был человеком принципиальным: не мог есть мясо, отвергал рыбу, с негодованием отказывался от яиц) сегодня желал человеческих жертв на алтаре справедливости, но сам есть мясное не мог. Мясо он не ел, но пушечное мясо сжигалось на жертвеннике свободы. В бытность свою в Камберленд-колледже, Ахим фон Арним высказывался об этом жертвоприношении с шокирующей откровенностью, напугавшей ученых воронов. То был семинар по внешней политике Запада, и Ахим фон Арним запомнил оксфордские прения. Помнится, один из ученых воронов Камберленд-колледжа даже возроптал: уж не напоминает ли это риторику Третьего Рейха? Отбросим ханжество, ответил оппоненту фон Арним. Гегельянец фон Арним не стеснялся объективного разума, сколь бы шокирующей ни казалась его безупречная логика. Сгущались в мутном небе Донбасса кровавые тучи, скоро хлынет смертоносная лава, очистительная — как прижигание, излечивающее недуг.

Ахим фон Арним отлично знал, как личное может вступать в противоречие с общественным долгом. У Ахима фон Арнима жена была вьетнамкой, родом из Вьетнама. Факт мог бы стать поводом для различных спекуляций; но супруга отлично понимала, что ее былой родине несли свободу — а какой именно ценой дается свобода, Гегель не указывает. Ахилл был неумолим к троянцам, но разве Гегель не считал Ахилла символом западной истории?

Ахим фон Арним получил передышку в ожидании развязки. Первый испуг прошел, его сменила холодная уверенность. Он вспоминал, оттачивал формулировки. На грядущем судебном процессе в Гааге его аргументы пригодятся.

Прекрасным информатором стал шофер Варфоламеева, разговорчивый Василий, который выполнял в том числе и роль надзирателя в подвале: приносил миски с едой и следил за узником. Вник в проблему вегатарианства, обязался исправиться. Василий приносил новости сверху.

Сперва про погоду, потом про боевые действия. Василий делился сведениями, нимало не подозревая, что разглашает секреты.

Оказывается, два штурма уже были. Украинцев отбили. Потери с обеих сторон колоссальные. В ангаре, где содержался фон Арним, осталось всего двенадцать бойцов, из них шестеро раненых.

— И как же Варфоламеев намерен сражаться?

— Так кто ж его поймет? — Василий всплеснул руками. — Может, подкрепления ждет.

— Из уголовников? Кого у вас больше: убийц, воров или насильников?

Василий искренне задумался.

— Пожалуй, воров побольше. Коли мужик срок мотает, что ж он теперь, и не человек?

Хохлы (так Василий называл украинцев, иногда, впрочем, именовал их и «фрицами») готовят финальное наступление. То есть, по-ихнему, «контрнаступление». И Василий описал динамику фронта, как она ему виделась. Сначала наступали наши, так рассказывал простодушный Василий, а потом наши забуксовали. Проворовались, так считаю. То ли снаряды сперли, то ли продали кому боеприпасы. Ну, теперь хохлы собираются наступать. Но тоже что-то у них не пошло. Им же Пентагон инструкции пишет. Куда ходить, куда не ходить. Они без указки ничего делать не станут: демократия — сам понимаешь! Видать, план наступления на доработку послали. Там ведь тоже волокита. Сам знаешь, как оно бывает. Это ж ты оружие распределяешь. Или нет?

Василий относился к узнику с сочувствием, понимая, что фон Арним ждет украинскую атаку.

— Нешто я не понимаю, как ты томишься? Небось, ждешь, что придут хохлы, выпустят тебя. А они все никак. Обидно. Ну, ты потерпи чуток. Хохлам должны вот-вот «Абрамсы» прислать. И еще какую-то хрень, забыл, как называется. «Леопарды», что ли. Или эти, как их, газенвагены. Во, точно! Газенвагены не подвезли. А как бандеровцам наступать, болезным? Своего-то оружия у них нет. Их готовят-готовят, натравливают-притравливают, они уж землю роют, в атаку рвутся, а оружия пока не дали. Людей тоже понять надо. А не осуждать. Как им подвезут газенвагены, они мигом!

— Тебе их жалко? — спрашивал ехидный фон Арним; он не мог уловить интонацию Василия — то ли шофер издевался, то ли сочувствовал. — Жалеешь врага? — Спрашивал, а сам прикидывал время: прошло около двух недель, как он заперт в подвале. Да, глупый шофер угадал: собирают большой бронированный кулак. Удар будет в трех направлениях. Бахмут возьмут в клещи; одновременно проломят русскую оборону Запорожья и отсекут Крым от континента, взорвут мост. Василий прав: план, разумеется, составляли люди весьма компетентные, таких в Киеве нет. — Так тебе, значит, украинцев жалко? — спрашивал фон Арним.

— Как же их не жалеть? Сочувствую, конечно. Люди живые.

— Как простые русские люди относятся к войне? — спрашивал фон Арним на своем великолепнейшем русском, которым гегельянец гордился.

— Простые? Это какие такие?

— Имею в виду обычных людей. Без привилегий, как у твоего хозяина.

— Про всех русских — чохом — интересуешься? Как, мол, живем? Как жили, так и живем. То того не хватает, то этого. Справляемся потихоньку.

— К войне как относитесь?

— Так нет никакой войны, — отвечал простодушный Василий. — Стреляем, конечно, друг в дружку. Бомбежка, всякое такое. Так оно всегда так в России. А войны, слава те господи, пока нет.

— Как понять?

— А никто войны не объявлял, вот и нет войны. Объявили «специальную военную операцию». Это же не война. И хохлы нам войну не объявляли. Разве Украина объявила России войну? Не слышал.

Ахим фон Арним признал, что и он о таком не слышал.

— Хозяин считает, — своим «хозяином» шофер Василий именовал Варфоламеева, — что Украина просто боится нам войну объявить. Если война по-взрослому, так наши жахнут ядерной бомбой. И аллес цузамен капут. А так — вроде стреляют, а вроде не война. Зелебоба со своей мадам по загранкам ездит. Отоваривается. И наши тоже жируют. Все как обычно.

— А как твой хозяин относится к вашей специальной операции? — с иронией спрашивал фон Арним.

— Кому ж операция понравится? Таблетки, оно лучше. Хозяин говорит, что лучшая операция — это та, которой не было, — смеялся Василий. — Чего хорошего, когда на каталке везут и ногу режут? Вот у меня была операция, грыжу удаляли. Натерпелся, мама не горюй. Тьфу на эту операцию. Вот просто — тьфу! Я считаю, украинцам таблетки надо было давать. А не операцию.

— Таблетки?

— Медикаментозно. Ну и нашим генералам, конечно, тоже. От жадности таблетки. И от бешенства. А то вот тебе чуть башку молотком не проломили. Приятно было бы, как считаешь? Операция такая.

Воспоминание гегельянца не развеселило. Ахим фон Арним сказал:

— Пора заканчивать вашу специальную операцию.

Он говорил это и знал, что «операцию» скоро закончат союзные силы. В Британии подготовлено две тысячи украинских спецназовцев для захвата Крыма, удар будет внезапный и роковой для русской армии и (к чему здесь эвфемизмы и недомолвки) для населения Крыма. С русским Крымом будет покончено навсегда. Сейчас там туристы отдыхают? Зря обыватели приехали на отдых. Да, будет жестоко и бескомпромиссно.

Все было по-гегелевски логично, по-кантиански морально, по-католически ответственно, и, когда капеллан Камберленд-колледжа Бобслей робко возразил, пришлось дать англиканскому священнику резкую отповедь. На том злополучном семинаре в Камберленд-колледже капеллан рискнул воззвать к милосердию. Капеллан сказал, что если два миллиона русских, проживающих в Крыму, не согласны считать свой дом Украиной, — это не повод в них стрелять. Возможно, это повод с жителями договариваться, с просительной интонацией сказал Бобслей. Но зачем стрелять?

— Вы не хотите понять, — холодно и спокойно отвечал Ахим фон Арним, — что Крым — это украинская территория и, следовательно, по ней можно стрелять.

— Там же люди! Два миллиона людей — что с ними делать?

— Они оккупанты.

— Значит, украинцам нужна просто территория, а не люди, ее населяющие? Причем нужна территория, которую им подарили вместе с русским населением тридцать лет назад.

Капеллан Бобслей был добрым и безвольным человеком.

Диалоги в Оксфорде лишь укрепляли американского ученого в уверенности в том, что закон демократии следует растолковывать каждому, в том числе и образованному субъекту. Внимательно, по пунктам, он объяснял капеллану, что цель НАТО — закон и только закон. Украина возвращает свои территории. Поймите: у суверенного государства есть право. Прислушайтесь к аргументам оскорбленной стороны. Украинский пропагандист Арестович заявил, что главная цель «контрнаступа» — отсечь сухопутный коридор, ведущий к Крыму, взорвать мост. В Крыму нет собственных источников воды. Русское население в два миллиона человек окажется отрезанным от питания и воды. Русское население Крыма станет нашими заложниками, сказал пропагандист Арестович. И вот тогда поговорим с оккупантами. Его поддержал известный своими твердыми взглядами советник украинского президента Подоляк.

— Проведем жесткую люстрацию среди крымского населения. Всякий человек должен отказаться от русской культуры. Вешать начнем потом, — сказал Подоляк.

Министр обороны Украины, Резников, жизнелюбивый коротенький человек, еврей по национальности, но преданный делу украинского национализма, сказал интервьюеру:

— Теперь я понял, что могу убивать русских, мало этого, я хочу убивать русских! — и европеец это оценил.

И фон Арним, наблюдая бесчеловечность русской орды, должен был признать: остается истребить.

Ахим фон Арним перекатывал в памяти обрывки оксфордских бесед. Когда-нибудь, когда военные действия будут уже позади, вспомним с улыбкой прения и пожурим тех, кто не был готов к очистительной миссии. Украинские патриоты последовательны — их право на жесткое решение вопроса несомненно. Русский оккупант будет ликвидирован, стерт в прах, а тех, кто останется в живых, будем заставлять произносить слово «паляниця». «Паляниця» — название украинского хлеба, слово, которое русский не в силах выговорить: гортань оккупанта не приспособлена для мелодичного слова. Будем привязывать к столбам и настаивать: «Ласково просимо: скажи „паляниця“! Трудно? Ну, старайся, москалик, это тебе не Пушкина читать! Памятники имперским поэтикам мы уже сковырнули, очередь за тобой». А если кто не сможет сказать «паляниця», такого человека будут прилюдно сечь плетью на площади.

И в самом деле, думал фон Арним, все настолько просто, что одним словом «паляниця» можно объяснить совершенно все.

— Пора заканчивать вашу операцию, — сказал фон Арним.

— Заканчивать надо, — согласился Василий. — Так я хоть сейчас. Ужас, что такое. Одни русские других русских убивают. Кто стравил?

Ахим фон Арним улыбнулся.

Василий всякий раз, принося еду, задерживался, рассказывал новости. Там, наверху, над его подвалом, оккупанты тешили себя победными реляциями, смешные наивные оккупанты. И Ахим фон Арним в ожидании бури, идущей с Запада, расспрашивал о новостях фронта.

Так Ахим фон Арним услышал и про медсестру-француженку, из тех визитеров, кто приехал в Россию из Оксфорда. Некая Жанна Рамбуйе присоединилась к санитарному поезду и сейчас работает на Донбассе. Приехала в Россию и изменила Западу. Уж не супруга ли Астольфа Рамбуйе? Что ж, и такое случается. Авантюристка.

В другой раз Василий рассказал о страшном человеке Каштанове, новом офицере в донецком ополчении. По словам Василия, этот самый Каштанов откликался на позывной «Заратустра».

— Мужик в летчики метил, — рассказывал словоохотливый Василий. — Оно и понятно: зарплата у летунов большая. Не вышло. Не прошел, однако, по конкурсу. Тогда он к Оврагову метнулся.

В пилоты захотел. Эта деталь рассмешила фон Арнима. В числе прочего он занимался программой подготовки украинских пилотов: два с половиной года их тренировали для полетов на F-16. Русские ворюги в это время пили французские вина и ездили на Лазурный берег. Теперь поздно искать пилотов.

Такие истории наполняли дни гегельянца. Дни тянулись, время шло, Василий появлялся и исчезал, приходил в восемь утра и в четыре часа дня — с неизменной баландой: мяса, по настоянию узника, не добавляли. Наверху русские оккупанты готовились встретить штурм — тот финальный, очистительный смерч, который сметет несправедливость с лица земли, установит закон. Еще немного. Надо терпеть и ждать. Они сами приползут просить его прощения. Василий, тот, скорее всего, не поймет своим убогим умишком, что следует уже сейчас искать снисхождения. Но те, что поумнее, кинутся просить пощады.

Ахим фон Арним не удивился, когда в неурочное время лязгнул замок, и в его камеру вошел, а точнее, хромая, приволокся Роман Кириллович Рихтер, старик с впалыми щеками и седой щетиной на больном лице.

Ничего удивительного в его появлении фон Арним не нашел. Это был тот самый старик, что заступился за него перед кровожадным Варфоламеевым. Старичок казался милосердным, а он выгоду искал, оказывается. Я-то принял старика за искреннего гуманиста, с брезгливостью подумал гегельянец. А он попросту ловкач. Сейчас они все будут искать моего общества. Понимают, что дни империи сочтены: славяне ищут связей на Западе. Такие маневры — признак того, что русское общество разваливается. Сейчас старик будет вспоминать, что «спас» мне жизнь, станет искать через меня протекцию на Западе. Не следует поддаваться на провокацию. Фон Арним встретил гостя холодным снисходительным взглядом: субъект оборванный, жалкий, грязный.

Гардероб Романа Кирилловича Рихтера и в мирные дни был беден. С тех пор как старого профессора оставила жена, он совершенно не обращал внимания на свой внешний вид. Рубашки стирал, но никогда не гладил, брюки ученого были в пятнах — он постоянно проливал на них чай или суп, если обедал в университетских столовых. За месяцы, проведенные в тюрьме, в подвале у Макара и в катакомбах Бахмута, его одежда превратилась в лохмотья. Нищий, убогий старик — вот реальное лицо так называемой русской интеллигенции, подумал фон Арним с некоторой брезгливостью, но и с жалостью тоже. Но что мог он сделать для несчастного опустившегося человека?

— Благодарю, что спасли меня, — снисходительно сказал Ахим фон Арним. — Впрочем, — добавил он, чтобы русский старик не возгордился, — русские бандиты все равно не осмелились бы тронуть европейца. Человек Запада для дикарей — табу. Инстинктивно варвары понимают, где их место.

Про себя же гегельянец подумал: любопытно, этот старик знает свое место — или нет? Что именно он у меня попросит? И как он оформит свою просьбу?

Лести и приспособленчества Ахим фон Арним не терпел. Вежливость и воспитанность — да; покорность и предупредительность — безусловно; но показное раболепие он не выносил. Хорошо бы старик сумел сохранить достоинство.

Старый профессор Роман Кириллович шел прямо к американскому немцу, сосредоточенно глядя в лицо пленнику.

— Вы, конечно, помните строки Тютчева, величайшего поэта девятнадцатого века?

Ахим фон Арним недоуменно воззрился на старика.

— Какие строчки?

— Вы еще не догадались?

Марк Рихтер взялся подсчитывать, как долго длится его путешествие, и сосчитать дни не смог. Только в Бахмуте он уже прожил две недели; разрушенный город был занят русскими войсками, ждали наступления украинской армии. От того, что пришлось менять квартиры, время растянулось и счет сбился. Сперва они спали в общежитии, уцелевшем на окраине. Света в общежитии не было, воды тоже. Кристоф Гроб, деятельный анархист, связался с военными, и военные пригласили их ночевать в укрепленном блиндаже — разумно в случае бомбежки. Спать в блиндаже среди солдат ни Рихтер, ни Рита не смогли: Рихтер не мог выносить разговоры — простые и страшные, — которые вели солдаты, а Рита была единственной женщиной в блиндаже, ей стало неуютно.

— Какие деликатные, однако, люди! — язвил Кристоф. — Путана и пенсионер! Не угодила вам солдатня, вы уж нас простите!

Но дело было не в том, что русские солдаты и уголовники-добровольцы показались Рихтеру чудовищами. Марк Рихтер не увидел в людях с оружием того пугающего, что ожидал увидеть. Солдаты не были фанатиками и не были садистами-душителями, даже патриотами они не показались. Это были люди, согласившиеся с тем, что убийство себе подобных (тем более, что начальство поощряет убийство) есть необходимая работа. Разговоры были простыми, производственными; как на заводе обсуждают технику безопасности, а в университете распределение лекционных часов, так в блиндаже говорили о том, пройдет ли противник заминированный пустырь, сколько человек примерно будет взорвано. Когда Рихтер спрашивал о нашумевшей резне в Буче, ему отвечали разумно и рассудительно. Мысль о том, что трупы гражданских — это «инсценировка» (как уверяла российская пропаганда), не представлялась солдатам сколько бы то ни было существенной.

— Может, и наши убили. А может, укры трупы разложили. По-всякому бывает. Сам не был. Но если бы был, как увижу, кто на другой улице стреляет?

Сказано было здраво, спокойно и равнодушно.

Рихтер спросил у солдата, неужели возможно немотивированное зверство. Спросив, подумал, что собеседник не понимает слово «немотивированное». Но тот понял.

— Есть оружие. Оружие стреляет. Вот ты, дед, ученый? Можешь рассчитать, куда ракета прилетит? Плюс-минус сто метров, верно?

— Но куда направить автомат, ведь можно рассчитать?

— Ты никак не поймешь. Автомат сам по себе не стреляет. Я стреляю. Я и есть оружие. Меня уже направили. Вот в эту сторону направили. А куда я попаду, разбирать потом будем.

— Но в детей?..

Солдат рассказал. Здраво и спокойно. Недалеко отсюда, на окраине Бахмута, он нашел в окопе труп ребенка.

— Девчонка. Лет семь. Застрелили. Кто стрелял, не знаю. А сверху на девчонку положили мертвую собаку. Я так понимаю, что тот, кто убил девчонку, захотел труп спрятать. Закапывать времени не было. Он собаку застрелил и сверху положил. Значит, ему неловко стало.

Слово «неловко» звучало буднично; иного слова солдат не придумал, иного здесь не поставишь.

Расспросы о брате не привели ни к чему. Ополченцы не видели старого профессора Романа Кирилловича, а Рихтер, пытаясь описать внешность брата, понял, что описывает сам себя. Седая борода, очки, сосредоточенный взгляд, рваная одежда; солдат, которому он описывал потерянного брата, пристально изучал самого Марка Рихтера, затем спросил:

— Твоя как фамилия?

— Рихтер.

— А ищешь кого?

— Рихтера.

— Ты, дед, умом тронулся. Сам себя ищешь.

— У меня старший брат пропал, — сказал Марк Рихтер. — Не знаешь, где он?

— Разве я сторож брату твоему? — резонно спросил солдат. — Сам потерял, сам и ищи.

Марк Рихтер ушел из блиндажа, нашел помещение с водой в пустом детском саду, перебрался туда. Рита пошла с ним. Кристоф уступил им часть своих запасов консервов.

Рита прожила рядом с Рихтером три дня, даже приняла участие в поисках Романа Кирилловича. Но потом она пропала. Марк Рихтер не удивился: цель Риты он знал, знал и то, что она от задуманного не отступится.

Сидя на низкой детской кроватке, Марк Рихтер считал дни, проведенные в поездке, дни без семьи. Дорога из Оксфорда до Москвы с долгими стоянками заняла едва ли не полтора месяца, а то и больше. Он пытался вспомнить, сколько дней занял эпизод с цыганским табором — и не смог точно вспомнить. Кажется, это было в районе польского города Тересполь. А еще была долгая стоянка в Орше. Да, правильно, в белорусской Орше стояли почти месяц. Еще были мутные дни в Москве. Всего вместе вышло три месяца, но ему казалось, что даже того больше. Что совершенно путало исчисления — это время года. Если верить тому, что прошло девяносто дней, то должна наступить весна, пожалуй, даже лето. Но под ногами — мерзлая грязь вечной осени, в воздухе сырость, небо тусклое. Рихтер подумал, что он просто не заметил, как миновало лето. Нет, не девяносто дней прошло, значительно больше. Девяносто дней или сто девяносто — легко сбиться, когда путь петляет. Ведь могло так быть, что в Москве они пробыли не три дня, а тридцать дней. Есть такие гиблые места, думал Рихтер, где время отсутствует. Эти места созданы как провалы в хронологии.

И многие люди в мире чувствовали так же, как он.

Война тянулась так долго, что прогрессивные граждане успели растратить запас гнева, финансисты отрегулировали механизм наживы, менеджеры освоили оригинальные коммуникации. Новых обвинений нет, жертвы привычны, прибыль стабильна, менеджмент отлажен. Человечество жило в эпоху менеджмента: важен не продукт, а механизм внедрения продукта. Соответственно, важна не война, а то, как разные реакции на войну помогают капитализации. Через полгода все заинтересованные лица успокоились.

А «простым» людям было все равно. Нервничали родственники покойных, но эти всегда переживают, неважно, что было причиной смерти. Наступила фаза безразличия, типичная для бессмысленной войны. Русские — нация рабов, орки, имперцы, а Украина — свободная страна. Почему свободная страна решила превратить себя в пустырь — непонятно. То есть понятно, но не очень. «Киев договаривается с западными компаниями о производстве и тестировании оружия на Украине, территория страны может стать полигоном для испытания вооружений», — так заявил украинский министр по вопросам стратегических отраслей промышленности Александр Камышин. Значит, «свобода страны» выражается в том, чтобы «стать полигоном для испытания вооружений»? Превратить свою страну в полигон — это точно «свобода»? Все граждане с данным тезисом согласились?

И вообще, погода мерзкая. То метель, то дождь, а все слякоть, дороги расползлись. Вроде бы потеплело, а опять заморозки. Время тянется, война не кончается, лозунги повторяются, и всем все надоело.

Прежние лозунги надоели. Столько месяцев подряд убивать — надо придумать что-то новенькое. Все ждут наступления украинской армии, теперь это новый рекламный бренд: «наступление». Вот начнется «наступление» и тогда — ах! Вперед! Правда, энтузиазма первых дней войны уже нет. Задор иссяк. Люди устают испытывать сильные чувства. Какие были очаровательные новости в первую неделю: «Русские варвары насилуют собак и воруют унитазы». Было интересно и классно. Потом про собак и унитазы забыли. «Наступление» — вот лучший лозунг на сегодня! Режим в России сгнил, сейчас мы его обрушим. Сейчас ломанемся танковыми дивизиями вперед, дойдем до нужных рубежей, возьмем, захватим… Что захватим? Деревню, в которой сто домов, из них семьдесят домов давно сгорело. А жители этой деревни уже десять лет полы моют в Италии. Они уехали на заработки еще до войны, потому что на Украине все разворовано. Как же все это надоело!

Русская культура — плохая, это, кажется, давно говорят. Толстой с Пушкиным — империалисты. Почему Пушкин — империалист? Он написал стихотворение, славящее Российскую империю. Памятники Пушкину на Украине снесли. Надо бы и памятники Данте снести во Флоренции — поскольку Данте славит Священную Римскую империю. Может быть, еще и снесут. Люди возбудились. Стреляют, убивают. Одни убивают украинцев, другие русских. Зачем убивать украинцев? Они нас предали. Неужели вот именно украинцы нас предали? Телевизионные комментаторы уверяют, что именно украинцы предали. Неужели это украинцы приватизировали завод «Азовсталь»? Неужто украинцы разворовали российскую оборонную промышленность? Нет времени рассуждать! Вперед, на Киев! Вперед, на Москву! И кричат, кричат. Все орут, все митингуют, у всех имеются коротенькие убеждения. Надоело. Сколько можно кричать!

Но ведь должен быть какой-то выгодополучатель от всего этого безобразия, думал Рихтер. Не бывает ведь так в истории, чтобы от Тридцатилетней, Столетней и Семилетней войны не образовался класс выгодополучателей?

Все западные деньги шли — исключительно — ангажированному классу менеджеров, сформированному из полиэтнического населения южнорусских городов. Эти менеджеры не представляли украинскую нацию и судьбой нации не интересовались. Менеджеры говорили не на украинском, но на русском языке просто потому, что в Харькове, Донецке, Мариуполе, Днепре, Херсоне, Одессе и т. п. городах говорят только по-русски. Менеджеров, обитателей южнорусских городов, которые уже старались играть на интернациональных площадках, в определенный момент провозгласили «украинцами», но с тем же успехом могли назвать их поляками, венграми, марсианами. Они были и не «украинцами», и не «русскими», и не «марсианами» — они были менеджерами. И они давно играли на интернациональной бирже. Менеджеры из южнорусских городов присвоили себе звание «украинцев» и говорили с планетой от лица «украинской нации», но в реальности они презирали этнических украинских крестьян. От лица «украинцев» было удобно говорить в настоящий момент, акции Украины котировались, вчера еще очень дешевые, сегодня эти акции выгодно было покупать. Но поскольку задачи войны куда масштабнее (с точки зрения менеджмента), нежели защита этноса, то неизбежно настанет момент, когда акции надо продавать. И лучше всего продавать акции на пике стоимости. Этнических украинцев отправляли на убой, и точно так же московские менеджеры, обитатели внутреннего кольца столицы, презирали убогое российское население: презирали и русских, и мордву, и марийцев, и бурятов. «Русская нация» убивала «украинскую нацию», так объясняли ситуацию налогоплательщику; но в реальности тягловый народ (собственно, «нацию») в обеих странах использовали как одноразовую салфетку, и при этом с трибун говорили от имени оскорбленного «народа». Менеджмент планеты давно не интересуется фольклором, иначе индейцы чероки и уроженцы Ямайки получили бы исключительные возможности в Америке. Менеджмент живет интересами менеджмента, и только ими.

Досадно, что попутно приходят новости о погибших: вот, газета «Вашингтон Пост» написала, что на Украине уже семьдесят тысяч человек потеряли одну или больше конечностей. Неприятные данные. Семьдесят тысяч человек — и все одноногие и однорукие. Это население среднего европейского города, скажем, города Бамберга. Или половина населения Оксфорда. Вот, допустим, приезжаешь в Оксфорд, а там каждый второй одноногий. Как к данному факту относиться? В общем, думает налогоплательщик, это не мы их послали сражаться, мы им просто дали оружие. Очень много оружия. Без нашего оружия они бы сражаться не стали, потому что не смогли бы. Мы их воодушевили на бой. В какой-то степени мы несем ответственность или никакой ответственности не несем? Тонкий вопрос, непростой вопрос.

И еще сложнее выглядит данная тема, если поинтересоваться: а почему же так много безногих и безруких? Должно быть некое объяснение. И объяснение есть: дело в том, что в украинской армии критично мало жгутов для перетягивания конечностей (так называемых «турникетов») и крайне плохо налажена медицинская эвакуация. Незначительное ранение в руку или ногу грозит смертью от кровопотери или потерей конечности, если поврежденная конечность не была перетянута турникетом и раненый не был вывезен в госпиталь в течение пяти часов. Но «среднее» время вывоза раненых декларировано как двенадцать часов, а турникеты закупают в Китае. В Китае турникеты закупают через нелицензированных посредников (в целях экономии), и турникеты эти настолько плохие, что рвутся стремительно. Раненые конечности практически всегда ампутируют — по той банальной причине, что на те сотни миллиардов долларов, что были дотированы Украине, не было возможности купить жгуты для перетягивания раненой руки и ноги. И, возможно, этот гражданин сумел бы разглядеть связь между фактом вливания денег в Украину и количеством смертей. И он спросил бы себя: если мы хотим спасти жителей Украины, то, возможно, их следует действительно спасать?

Налогоплательщик просто оплачивает кассетные снаряды и ленточные противопехотные мины. Таким образом западный демократ борется за принадлежность полуострова Крым. Где это, кстати? Ах да, это в Черном море. Идем вперед! Скоро победа.

Победа над диктатурой в России оказалась бы кстати — по той очевидной причине, что по городам, как это бывает во время диктатур, покатились аресты. Профессия сикофанта (так в Афинах именовали доносчиков) со времен античных и поныне — весьма востребована. Отчего-то считается, что в России доносительство связано со сталинским временем. Дескать, потом люди растеряли сноровку. Однако, когда стране потребовались новые доносы, их стали писать с усердием.

Скажем, геополитический клуб Сысоева, славная кузница евразийства, мекка национального самосознания россиян, был знаменит фундированными доносами: члены клуба анализировали, высматривали, выискивали, вынюхивали, найдя подходящую жертву — доносили. Ольга Николаевна Сысоева, крепко сбитая дама восьмидесяти лет, носящая глубокие декольте, ревностно относилась к миссии. Пропалывать российское общество, изводить крамолу — то было призвание. Собственной рукой подмахивала госпожа Сысоева письма, состряпанные сотрудниками: еще одним русофобом станет меньше, еще один враг России обнаружен и уничтожен. Суды над изменниками Родины, которые ранее привлекали либеральную публику и давали возможность продемонстрировать гражданскую позицию, стали делом заурядным. К тому же война и фронтовые сводки значительно зрелищнее, нежели многочасовая занудная говорильня в зале Басманного суда. Там, на экране телевизора — бац-бац! И за полсекунды полк выкосили; а тут надо слушать показания сторон три дня подряд, пока наконец невинной жертве не впаяют срок. Согласитесь, что по зрелищности заседание суда проигрывает танковой атаке.

Власти пользовались этим и под шумок войны провели судебные процессы над особо надоедливыми оппозиционерами. Случались въедливые субъекты, что выясняли движения финансов в России, оповещали мир, к каким рукам прилипли миллиарды. Несчастных приговорили не к пяти и даже не к десяти годам заключения, как сделали бы в мирное время. «Врагам народа» назначали сроки в двадцать пять лет «строгого режима» с отбытием в колонии «Черный лебедь», где выжить невозможно. И что же? Монументальная Ольга Николаевна Сысоева смеялась хрустальным смехом, читая строки приговора, — но где же борцы? Где, спрошу я вас, литератор Зыков? Почему молчит Клара Куркулис? Зачем немотствует Джабраил Тохтамышев? Почему в гостиной Инессы Терминзабуховой не организовано траурное чаепитие? Почему Олег Кекоев, комментатор Мандельштама, не облил себя бензином на Красной площади и не взметнул факел свободы в сизое небо державы? Ни единый борец с режимом на стогны града не вышел. Причина проста: никакой перформанс не шел в сравнение с массовым забоем людей в донецких степях и под Мариуполем. Когда мина отрывает человеку ноги и выворачивает внутренности, променад на бульваре уже не выглядит геройством. Как и в карточной игре, следовало повышать ставки. К этому не все готовы. Война заставила оппозиционеров сменить тональность — и вовсе замолчать. Убивают, знаете ли, всерьез.

Колонны беженцев, выходящих из Мариуполя (почему мирным гражданам не давали покинуть осажденный город до последней минуты — иной вопрос), были расстреляны дальнобойной артиллерией России — сделано то по ошибке или нет, никогда не узнаем. Учитель средней школы Мариуполя, пожилой Степан Сидур, буквально разорван на части прямым попаданием снаряда. Его сын — он пытался вывезти отца из блокадного города — был захвачен живым и допрошен. Выяснилось, что с его телефона передавали информацию о российском подполье Мариуполя, владелец телефона был украинским агентом; в ходе допроса применили электрошок — сын Сидура пытки не выдержал.

Пытали в русском плену, пытали и в украинском: по обе стороны фронта искали шпионов. Поскольку враги говорят на одном языке и внешне неотличимы, подозревают всех. И в России, и на Украине страшнее преступления нет, чем призыв к миру. Всякого, кто не одобряет смертоубийство, поражают в правах или арестовывают. Бабки, сидящие на скамейках у подъездов, получили новые темы для сплетен: в России одного объявили иноагентом, другого посадили за сочувствие терроризму, третьего выгнали за оскорбление русского флага, пятого осудили за то, что носит желтую майку и синие трусы — цвета Украины.

Страшно. Страх растекся по городам. Сколько можно? Надоело.

Надо привыкать к молчанию. Но оппозиционерам молчать сложно: оппозиционная деятельность — профессия, раньше большие деньги платили за открытый в протесте рот — только знай, рот открывай. Сейчас приходится выкручиваться.

Опять выкручиваться надо, как в брежневские времена. Снова самиздат? Из-под глыб? Надоело. И погода мерзейшая. Распутица, как всегда, в России. Уезжали прочь, искали новых работодателей в Европе.

Важно создать поле морального напряжения, чтобы западные граждане оценили искренность протеста. Как приводить себя в должное возбуждение, известно: единомышленникам следует постоянно повторять одно и то же, стимулируя нравственное сознание друг у друга. Важно ввести друг друга в адекватное состояние нравственного трепета. Но достигать высокого градуса в праведной истерике с каждым разом становилось все сложней. Планка требований к истерике (тон задавала искренняя Клара Куркулис) была чрезвычайно высока: следовало покаяться в русском языке, в признании Пушкина великим поэтом, в русских родственниках — от матери до двоюродной бабушки. Сама Клара Куркулис билась в падучей у Бранденбургских ворот в Берлине, собирая зевак, искренне переживая вторжение в свободную Украину и бичуя себя за то, что родилась в России. Кающаяся Магдалина не могла равняться в саморазоблачении с Магдалиной от демократии: Клара Куркулис прилюдно каялась в том, что ходила в русский детсад и впитала там дух имперства. Изгоняя бесов из самое себя, Клара Куркулис не забывала и других, прилежно отслеживала тех, кто в истерику не впадал, писала на таковых граждан пространные доносы в международные трибуналы: уж не путинский ли это шпион, коли не бьется в истерике, не проклинает поэта Пушкина и русский язык? Скажем, НН был замечен в том, что прогуливался возле памятника Толстому, а отсюда один шаг до резни в Буче. Прилюдная истерика Куркулис, падучая с пеной у рта — кто мог похвастаться такой же страстью? Но помилуйте — один день в падучей, два дня в падучей, а на третий день устать можно: ресурсы организма не безграничны.

Повторы в мимике и в репликах были осмеяны самими же оппозиционерами — то была месть персонажей, уличенных Кларой в недостаточной ненависти к России. Так, оппозиционер Зыков был уличен в чтении Пушкина, но, пойманный с поличным, литератор отплатил Куркулис саркастической колонкой в еженедельнике. Литератор предположил, что Клара Куркулис ест мыло, чтобы добиться натуральной пены на губах. Разумеется, то был гротескный образ, но исключительно обидный. С неуместным сарказмом Зыков написал, что вместо качественного провансальского мыла Куркулис употребляет польское хозяйственное мыло, и пена на губах приобретает коричневый оттенок. Литератор Зыков сам желал утвердиться на Олимпе протеста, использовал все средства, чтобы посрамить конкурентку.

В рядах оппозиции начались ссоры: кто искреннее и кто более предан идее демократии. Да, имеется конкуренция, а как вы хотели? В мире свободного рынка «свобода» есть не более чем один из продуктов, который можно продать с выгодой, а можно и без выгоды.

Скажем, в Париже открыли Институт свободной русской философии: мысль в изгнании! Опубликовали устав философского института: пункт первый — «осудить агрессию России». Каким образом осуждение агрессии относится к философии, неизвестно, но придирчиво проверяли всякого кандидата в мыслители. Прежде чем задаться вопросом, что первично — сознание или материя, требовалось осудить Россию. Конкуренция на свободную мысль дичайшая: только в Берлине открылось сто восемь новых русских издательств — и каждое ищет покровителя.

Недоброжелатели скажут, что русская интеллигенция «ловила рыбу в мутной воде» войны, а то, что вода цивилизации помутнела от крови — очевидно. Российские менеджеры закинули невод в мутную воду в плохо известной им Европе — вдруг повезет.

У кого-то судьба сложилась удачно: московский ресторатор, одессит Миша Шойхет, в своей карьере постепенно восходил от лже-итальянской пиццерии к эллинистическому ресторану «Порфир» в центре российской столицы, но в процессе великого исхода мыслящих людей на Запад провинциальный еврей попал в Оксфорд и возглавил паб «Смердяков с топором» на Коули-роуд. Майкл Шоу (так Шойхет изменил имя) удачно вписался в оксфордский ландшафт, теперь он подает Sunday roast профессору Бруно Пировалли и наливает пиво рабочему Колину Хею. Майкл Шоу сделался по-британски сух, суров и тверд. У менее везучих судьба не сложилась: московский куратор современного искусства, бойкий Арсений Казило, что блистал на столичных сценах, растворился в атмосфере эмигрантского Берлина. Пытался продавать украинское искусство (фамилия украинская, могло сойти с рук), но был разоблачен: должного сопереживания Украине в эмигранте не нашли. Предложили — о, есть ли мера унижению? — стать секретарем Влада Фокина, оппозиционного литератора, но привилегированного, с постоянной европейской пропиской. Как это — секретарем? Позвольте. Не понял. И надменно-ошарашенный взгляд — все-таки он куратор! Властитель, так сказать, дум. Объясняют: а все очень просто — в 8.30 начало рабочего дня, в 17.00 отбой, два выходных, медстраховка не предполагается, надо разбирать фотоархив. И сколько таких, оскорбленных европейской цивилизацией! Неожиданно выяснилось, что пресловутая «родина» — это не просто место, за которое постоянно стыдно, как за необразованную няню из деревни, а это еще и тыл, да-да, что-то вроде обоза с продовольствием. Оказалось, что когда родины нет, то тылы не прикрыты и полковая кухня не работает.

Не следует думать, впрочем, что российским патриотам, не покидавшим родину, приходится слаще.

Усталость скопилась решительно у всех, а требуется показывать живые переживания.

События требуют пафоса в груди! Вот строй депутатов народа — и каждый депутат (каждый!) выискивает в рядах изъян: а достаточно ли в соседе патриотизма? Время-то боевое! Собирается бронированный кулак украинской армии, недруги желают сокрушить русскую оборону на Запорожье, но российские патриоты дадут отпор… И надо вещать, шуметь, трещать! А что, если твой треск не слышен? А что, если твой сосед недостаточно пылок, не проявляет рвения? И сам уже чувствуешь усталость: боже, сколько можно питаться этой словесной жвачкой? Пропагандисты гальванизировали патриотичность парадами и плясками, ежедневная норма патриотизма должна держать гражданина в боевой готовности — а все аргументы уже истрачены. Нацистами украинцев уже называли, президента-комика уже осмеяли; все надоело. Тут ведь в чем опасность: важно не перепутать, над кем смеешься, а кого прославляешь — война делает риторику противников схожей до неразличимости.

Депутат Прокрустов на каждом очередном заседании Думы выдвигал все более несуразную поправку к закону: лишить пенсий тех, кто не одобрил спецоперацию на Украине, опечатать квартиры тех, кто уехал в отпуск в Турцию, обязать артистов Большого театра выступать на поле боя с ариями и танцами. Нет, и этого мало! Пусть каждый гражданин сдаст по литру крови! А если оппозиционер — то два!

— Ты уж сразу три литра бери! Пусть сдохнут!

— И возьму!

— Ты бы сам однажды в Донецк съездил. А то только Оксфорд знаешь.

— И съежу! Хоть завтра!

— Вот и поезжай!

— И поеду! — но энтузиазма в депутате Прокрустове не было.

Ему не хотелось туда, где стреляют в живых людей.

Неужели нельзя было просто жить? Чай пить, книжки читать. Но не умеют.

А время шло. Время растянулось, и от бесконечных повторений однообразных лозунгов даже такое интересное занятие, как массовое убийство, стало скучным. Надоело. Неужели ничего нового нельзя придумать?

И внезапная мысль: а что если нам не все известно? Вдруг нам не все цели смертоубийства сообщают? Сострадать убитым устали. Точно так же сострадали жителям Ирака, Вьетнама, Афганистана, Сербии, Сирии — первые месяцы сострадать легко, потом надоедает. Сперва люди сострадают активно; потом забывают причину, по которой надо сострадать. Как долго можно стоять у постели умирающего? Отчего он, кстати, помирает? Поскольку у войны не было очевидной причины, то не нашлось идеолога, который мог витийствовать долгое время подряд.

Надо бы найти кого-то, кто освежит первоначальные впечатления от агрессии.

Мировые войны потому и мировые, что имеют не одну цель, а несколько; от войны к войне — цели множили. Цель Франко-прусской войны 1870 года определить легко (становление германского Рейха и купирование революционного духа 1848 года), но война 1914-го велась разнонаправленно: и за колонии, и за революции, и за династии, и за капиталы; а уж война 1939-го делила мир между коммунизмом, фашизмом, империализмом, социалистической демократией и новым типом колониальной демократии, и эта война велась каждым из участников за свой собственный интерес. Гражданин одной из стран-участников не мог не видеть, что круг интересов мировой войны раз от раза расширяется и что интерес его собственной страны и его партии — отнюдь не единственный. То, что в современную войну вовлечены все страны Запада, никто не скрывал. Начавшись как локальная операция (ее сперва окрестили «колониальной» войной), новая война эволюционировала в конфликт России с западным миром и стала напоминать Крымскую войну 1854 года, но и это не было конечной целью конфликта. Когда свои интересы обозначили еще и Китай, и Африка, и страны Латинской Америки, то конфликт достиг масштабов мирового. Еще не мировая война, но уже мировой конфликт интересов — бесспорно. Мир раскачали — но уж не Украина была причиной качки и не свобода Украины была целью нового мирового противостояния. В мире хватало бед и проблем — и без Украины, и помимо Украины; проблемы Украины были не только не главными, но даже не были второстепенными целями.

Война воспроизводила сама себя, война стала автономным организмом, живущим по собственным законам. «Финальный» бой, в котором планировали убить еще полтораста тысяч людей, ждали. Сражение произойдет на никому не интересном пустыре, — однако эффект от смертоубийства должен сказаться в землях, удаленных от линии фронта.

Людям, вышедшим на смертный бой, мнилось, что они сражаются на столбовой дороге истории, но сражались они на обочине дороги, в канаве, в темноте — ради людей в далеких светлых гостиных.

Полковник Оврагов, которому предстояло вести бой, знал, что умрет, и не мог понять зачем. Даже до полковника доходили слухи о секретных переговорах, о том, что стороны торгуются, что на кону огромные суммы. Зачем им тогда его смерть? Значит, нужна.

Варфоламеев тоже знал, что умрет, и знал, что его смерть не имеет никакого значения для общего дела. Больше того, он знал, что общего дела не существует. Однако было нечто, что Варфоламеев не мог обозначить определенным словом, что превращало его смерть в необходимый символ — и уклониться от своей дурной судьбы он не мог. И Оврагов, и Варфоламеев — каждый на своем участке фронта — ждали сигнала. И в гостиных Берлина, Лондона, Киева, Москвы, Парижа, Нью-Йорка зрители ждали сигнала; сколько можно ждать! Зрители требуют поднять занавес!

Марк Рихтер в это время подсчитывал дни и постоянно сбивался со счета.

Вечерами бродил по разрушенному городу, спрашивал солдат:

— Вы старого профессора не встречали? Седая борода, очки…

И люди недоуменно глядели на человека, который ищет сам себя.

Острый кадык ходил вверх-вниз по тонкой шее, когда анархист каркал лозунги. Кристоф Гроб мечтал собрать толпу, но слушателей было немного.

Тех, кто уцелел во вчерашнем бою, Оврагов выстроил во дворе.

Гроб в полувоенном френче выглядел почти как солдат.

— Вермахт приехал.

— Ты в каком чине, фриц?

— Вы должны понять, за что сражаетесь! — каркал Гроб.

— По делу, коротко, — сказал Оврагов.

Оврагов не выносил чиновников, рапортующих громкими фразами; по долгу службы — слушал. Немецких болтунов слушать не обязан.

— Объясню, как победить Германию.

— Вы разведчик?

— Состою в боевой анархической организации «Красный фронт», — отчеканил Гроб, лязгая гнилыми зубами. — Мы могильщики западного капитала. Зачитаю обращение к русским людям.

— Пять минут, не больше.

— О вас забочусь!

Кристоф Гроб никогда ни о ком не заботился. Сам знал, что врет. Гроб никогда не был женат, у него не было детей, не было друзей — только товарищи по партии. Пил водку один, ел сосиски один, один спал на узкой кровати, мечтал об объединении человечества, ни единого человека в мире не любил, но защищал всех униженных в целом.

— Немцы не враги! — каркал Гроб, стоя перед бойцами. — Они тоже в беде! Всех везде обманули.

Ополченцы кривились.

— Не надо бояться Берлина!

Немолодые мужчины достали мятые пачки сигарет. Они не боялись. Страшно бывает, когда отрезают пальцы, когда плющат молотком половые органы. Убивают твоих детей — тоже страшно. А вообще привыкли. Глядели на немца и думали: «Еще один клоун».

— Я германец, из Берлина! Мы, германцы, — первые жертвы войны.

— Да неужели? — спросил ополченец.

Гроб каркал по-русски почти без ошибок — родители родом из Восточной Германии, выучили подростка языку социализма. Однако вдруг ощутил, что ему не хватает слов. Проблема была не в словарном запасе: просто, пока ехал в поезде, будущее выступление складывалось в логичную речь, а сейчас логика подвела. Убеждения оппонента — будь перед ним оксфордский профессор или российский эмигрант — он бы легко оспорил. А здесь чувствовал равнодушие, словно у шеренги бойцов никаких убеждений не было вовсе. Одноглазый полковник Оврагов стоял поодаль от шеренги и смотрел единственным немигающим глазом. Не спорил, даже приказы отдавал равнодушно, точно ему было безразлично, кто приказы выполняет. Приказал — и даже не сомневался, что все будет в точности выполнено. Так узкая дорога идет лишь в одну сторону: свернуть некуда, по бокам болото.

Кристоф Гроб старался не смотреть в сторону одноглазого военного.

Гроб продолжал, но менее уверенно.

— Дохлый город Берлин. Полгорода — мусульманские придурки, а другая половина — прусские наркоманы. Никогда и не было этого города, перед вами декорация. Дрянная декорация.

Ополченцы закурили. Полковник Оврагов разрешил немцу выступать, стало быть, законный перекур.

Гроб каркал:

— Уточняю! Берлин есть символ Европы. Давайте посчитаем, сколько лет отпущено символу. Бисмарк сделал Берлин столицей в тысяча восемьсот семьдесят первом. В девятьсот четырнадцатом году настал капут Империи. Тридцать три года прошло. Потом репарации, голод. Потом возрождение Рейха. С тридцать третьего до сорок пятого. Еще двенадцать лет. Потом Берлина вообще не стало. Стерли с карты, разделили. Объединился город в восемьдесят девятом. Обещали первый город Европы! Здание оперы построили, архитектора из Бразилии позвали. Снова тридцать три года Берлин надувал щеки. Тридцать три года, потом еще двенадцать лет, и еще тридцать три года. Все. Нет Берлина.

Никто не понял, зачем рассказывать про Берлин. Оврагов посмотрел на часы.

Желтые зубы анархиста показались в оскале — будто шляпки ржавых гвоздей сверкнули на крышке гроба.

— Нет Германии! Поймите!

— Есть, — сказал ополченец с пегими волосами: серые пряди грязных русых волос перепутаны с седыми прядями. — Сам видел.

Накануне подбили танк «Леопард», совершенно и абсолютно немецкое творение; решение послать немецкие танки утвердил канцлер Шольц. Подбили прямым попаданием, сдетонировало, рванул боекомплект танка, экипаж порвало на части.

Внутри горящей машины тлели обугленные фрагменты людей, один из умирающих кусков (нижняя часть тела отсутствовала) шипел немецкие слова. Уверяли, будто присылают только машины, а сами немцы в танках не сидят. Врали: вот он, немецкий экипаж немецкого танка — в разобранном виде. Прямо как семьдесят лет назад в тех же донецких степях. На развороченной башне «Леопарда» намалеван белый крест — такой в точности, как рисовали на германских танках семьдесят лет назад.

— Никуда не делся Берлин, — сказал ополченец. На пегой голове выделялся красный клок волос; перевязывать голову боец не стал, кровь была чужая: забрызгало кровью товарища.

Товарищ голову перевязал, потому что осколком срезало часть скальпа; боец с перевязанной головой сказал:

— Недобили фрицев.

— Тогда были «Пантеры», сегодня «Леопарды».

— Сами сдохнут без нашего газа, — сказал боец с перевязанной головой.

Политологи рассказывали про германское экономическое фиаско. Российский газопровод взорван, Европа замерзает. Закат Европы — про это ополченец знал, хотя теорию Шпенглера не слышал. Фамилия у ополченца с перевязанной головой была тихая — Епишкин. Он недоумевал, для чего понадобилось немцам присылать танки в город, где он прожил всю жизнь, где жили его родители. Когда Епишкину объясняли (находились такие смельчаки), что виноват сам Епишкин и его Донбасс, пожелавший отъединиться от Украины, ополченец разводил руками: а немцы тут с какого бока? Ему втолковывали: мол, немцы за порядок в Европе. А, теперь ясно, отвечал Епишкин, немцы за их орднунг. Тогда просто: раз немцы опять напали, их надо опять убивать.

И ему отрадно было, что агрессорам-немцам худо: инфляция и дефляция уничтожили в Германии привычный уют. Банки подняли процентные ставки, неудачники продавали жилье и не знали, где им жить. Хозяйки проверяли магазинные чеки, зарплаты на еду не хватало. Будет опять, как в 1929-м, говорили знатоки. Черт их разберет, что было в 1929-м.

— Вы должны помочь Германии, — сообщил Кристоф Гроб ополченцам.

Никак не мог перейти к главному. Все просто, но как найти слова, чтобы двинуть массы? Сотням тысяч бедных людей раздали оружие. Всякая мировая война ведет к революции: оболваненным беднякам надо объяснить, в какую сторону направить оружие. Так было после первой Франко-прусской, так было после Первой мировой, так было после Второй мировой, так должно быть сегодня. Но где взять красноречие Троцкого и Бланки!

— В Германии такие же обманутые бедняки!

Епишкин слушал немца и врагам не сочувствовал. Там, в Германии, тоже были дети и семьи, ничем не отличающиеся от донецких семей. Тоже соломенные волосы, пахнущие детским мылом, курносые носы любимых, поездки на речку на велосипедах. Говорящий кусок обугленного тела принадлежал отцу Гретхен и Ганса, но Епишкин не жалел Гретхен с Гансом: все фашисты, считал ополченец, заслужили смерть. Собственной судьбы боец не знал. Пару дней назад ему повезло, чиркнуло по голове ему и бойцу рядом; товарищ даже голову перевязывать не стал. Пронесло! И товарищи сказали Епишкину: в рубашке родился, теперь до ста лет доживешь, Епишкин! Епишкин поверил предсказанию, но как-то вяло поверил. На следующий день пуля, выпущенная украинским снайпером, пробьет Епишкину голову.

— Пусть скорее сдохнет Германия, — сказал Епишкин. — Хочу поглядеть.

— Разве одна Германия? — каркал Кристоф. — Вся Европа смердит.

— Так и пусть сдохнет, надоела.

— Она не из-за тебя сдохнет! Сама себя убила! Не смогла создать интернационал!

Как равнодушным машинам для убийства объяснить про братство угнетенных? Как им объяснить то, что Интернационал — первый, второй, третий, четвертый — не смог воплотиться в Объединенной Европе? Кристоф запоздало понял, что неверно выстроил речь. Надо было воспламенить сердца, но как воспламенить уголь, в котором тлеет лишь ненависть?

Слушателям безразлично, какая идея в Общей Европе. Но он обязан это объяснить! В очередной раз на Западе пересмотрели социальный контракт. Равенство прав, провозглашенное в 1789 году, в 2023-м отменили. Это сделали исподволь, цифровыми манипуляциями: по видимости — прогресс технологий, на деле — тотальный контроль налогообложения «среднего класса». Требовалось быстро объяснить суть стратегии капитала и перейти к революционной тактике. О, если бы Троцкий стоял перед строем, он бы нашел слова!

Кристоф Гроб искал, как подойти к главному.

— Промышленный капитализм сменился финансовым капитализмом, понимаете разницу? В первом случае производят товар, а во втором просто умножают деньги. А финансовый капитализм сменился цифровым капитализмом. Понимаете разницу? Финансисты просто умножают деньги, а высокие технологии организуют потоки, по которым идут деньги. Сто миллиардов или сто триллионов у богача, разницы нет — важно, встроен ли он в поток.

— Ну ты и скажешь, немец.

— Богаче стал тот, кто манипулирует массами, зависящими от его информации. И банки проиграли высоким технологиям. Идет война за распределение технологий управления. Люди уже не обкрадены, люди дергаются, как куклы на веревочках.

Ополченец зло засмеялся.

— Не обкрадены? Опять эшелоны чернозема везут в Германию, как во время Гитлера.

— Я все объясню. Вы же должны понять, почему крадут.

Гроб старался каркать понятно.

— Вам говорят что? Что воюете за демократию. А демократия — это воля народа, так? Давно придумали, как управлять волей народа. Но это накладно: избирательные кампании, вранье, телевизор, банки. Это старый капитализм. Сегодня додумались, как сделать, чтобы кукла сама себя заводила.

— Фриц, лично тебя кто завел?

Анархист опять сбился с мысли. Полковник Оврагов постучал по циферблату часов.

Кристоф Гроб поглядел в единственный глаз полковника с мольбой.

— Сейчас, еще два слова!

Кристоф составлял план речи на бумаге: вычеркивал абзацы и вписывал новые. Спрашивал советы у Рихтера.

— Как сказать лучше? Вариант первый: вы теперь не придаток машины — отныне вы уже сами стали машиной. Или так: вы стали для капитала не производителями товара, но производственной базой. Как, считаешь, понятнее? Я хочу показать, что людей можно даже не рекрутировать на войну. Они сами хотят умереть за свои права, хотя прав у народа нет.

— Попробуй доказать. — Рихтер думал о другом.

— Ты меня не слушаешь!

— Слушаю.

— Стараюсь изложить понятно! Близко к сути подошел! — Кристоф потряс в воздухе исчерканными бумажками. — Ответ уравнения знаю, а доказать уравнение не могу. Они мне не поверят!

Рихтер после приезда в Москву изменился. Говорил совсем тихо, прятал глаза. Анархист Гроб объяснял это так: оксфордский беглый профессор чувствует близкую смерть.

Рихтер сказал непонятно:

— Это просто — как с феноменом любви. Ты все понимаешь про любовь, анархист? Любовь охватывает человека целиком. Потом любовь к женщине меняется на любовь к Богу. Или соседствует?

— Ты о чем? — в ярости тряс исписанными листами Гроб. — Говори, как победить капитал!

— Скажу иначе. Важна идея общества, концепция — иначе зачем общество нужно? Идею Священной Римской империи заменили на идею Интернационала. А ведь идея та же самая: подчинение коллективу во имя общей любви. Идея Интернационала себя исчерпала. Тогда создали лабораторный гибрид Интернационала и Священной Римской империи — Объединенную Европу. Недолго жил гибрид.

— Не понимаю! — кричал Кристоф Гроб в бешенстве. — Мой единственный шанс! Я говорю с вооруженной массой! Должен зажечь сердца! Помоги!

— Надо спокойно объяснить людям, что они своим трудом строят. Начни с продукта, который совокупным трудом производит народ. При власти фараона рабы общими силами возводили пирамиду, то есть строили гробницу и памятник фараону. В Средние века общими усилиями строили соборы и замки баронов. То есть строили памятник феодализму. Потом в девятнадцатом веке строили заводы и корабли, чтобы покорять колонии. Памятник капитализму. Совокупный труд создает феноменальное воплощение общественного строя. А старый продукт куда при этом уходит? Ответь: совокупный общественный продукт, производимый обществом сегодня, он отменяет пирамиды?

— Что я тебе, марксист, что ли? — спросил Гроб с обидой. — Вообще не понимаю, о чем ты говоришь. Рабовладение и так далее…

— Я спросил поверх обычного экономического определения. Совокупный общественный продукт, если отвечать академически, как у нас в Камберленд-колледже принято, — это совокупность возмещенных обществом материальных затрат и создание добавочной стоимости, направленной на расширение благосостояния общества.

Кристоф Гроб скроил непередаваемую гримасу, закатив глаза и обнажив в презрительной ухмылке ржавые зубы.

— Вот не ожидал от тебя…

— Однако я считаю академическое определение неполным, — неуклонно продолжал Марк Рихтер. — Полагаю, что совокупный общественный продукт есть прежде всего идеалистический уклад сознания людей, это нечто большее, нежели материальная база социума. Пирамида не просто памятник эпохи, но символ общественного уклада. И раз символ общества существует, значит, существует субстанция, которую он символизирует.

Гроб хотел говорить про немедленное изменение мира, а не про древние пирамиды.

— Черт с ними, с пирамидами. Ну, пусть себе стоят, пусть туристы глазеют.

Рихтер тихо сказал:

— Пирамиды не просто стоят. Они воспроизводят сознание. На них смотрят потому, что пирамиды отвечают структуре общественного продукта, который мимикрирует, но не меняется. Барокко не сменяет Ренессанс в единый миг, а рококо не отменяет барокко. Стили в искусстве не часовые в карауле, стили не меняют по часам. Стили сосуществуют одновременно, стили как бы вплавлены один в другой, прорастают один из другого.

— И что?

— Платон и Маркс неправы, рассматривая «демократию» как альтернативу «олигархату», противопоставляя одну общественную формацию другой. Скорее прав Полибий или Макиавелли, которые говорят о смешении общественных форм управления.

— Ты о чем? — Гроб готов был отдать жизнь в борьбе за свободу; отдать свою жизнь или чужую — безразлично, но надо вести людей. Требовалось найти точку опоры, от которой оттолкнуться в борьбе.

Рихтер ровным, невыразительным голосом объяснил:

— Недавно понял любопытную вещь. Ты, вероятно, слышал о трактовке «Капитала», в которой «пролетариат» рассматривается как «избранный народ», что для монотеистического еврея существенно. Такая версия интригует, близко к правде, но неточно. Надо сказать так. Для Маркса «пролетариат» есть эвфемизм понятия «Абсолют» Шеллинга. То есть — Логос. То есть субстанция, аккумулирующая все энергии. «Пролетариат» есть эвфемизм «Всеобщего», или, как сказал бы Соловьев, «софийства».

— Ты рехнулся?!

— Логос нельзя опровергнуть — потому что опровержение будет внутри самого Логоса. Всеобщее нельзя опровергнуть. Отменить «пролетариат» как исторический феномен возможно, его даже отменили — нет пролетариата как такового, технологии и колонизация отменили пролетариат Запада. Но при этом «пролетариат» как «Абсолют» столь же неотменим, как неотменима идея пирамиды. Пирамида воплощает иерархию подчинения, «пролетариат», Абсолют, эйдос пролетариата воплощает идею равенства всех в труде.

Кристоф Гроб, который считал трудом борьбу, слушал и не понимал. Но хотел дослушать до конца.

— Макиавелли считал, что аристократия может сосуществовать с олигархией и демократией внутри одного социума, внутри монархической республики: просто идеи «аристократии» и «демократии», по Макиавелли, обслуживают разные страты. Но я скажу иначе. Отменить единожды созданный совокупный продукт невозможно. Общественный строй никуда не уходит, его не сменяет другой строй, но один общественный продукт как бы обволакивает предыдущий. Феодализм как бы завернут в республику, олигархат существует внутри демократии. Олигархия не оспаривает демократию, но вплавлена в демократию.

— Скажи понятными словами, — взмолился Гроб. — Мне с живыми людьми говорить, а не с оксфордской гнилью. — Нужна сейчас миру революция? Ответь мне просто.

— Надо сказать еще проще? Вот семья Кеннеди очень богата. Феодальные кланы, колонизировавшие земли индейцев, торговавшие чужим добром, бутлегеры, финансисты, нефтяные магнаты — они сейчас демократы, но феодальное богатство не отменили. С того момента, как равенство объявили законом, разве феодализм отменен? Равенство имеется, но и феодализм при этом есть. Все одновременно, невозможно служить одному строю и не обслуживать его начинку.

— Но анархия отменяет неравенство — и вопрос решен. — Гроб вспомнил о Бакунине и Герцене, сказал несколько резких слов в оправдание разделения общественного продукта и трудовых касс.

Рихтер ответил так.

— Допустим, неравенства нет. Но и равенства нет. Производство из Западного мира ушло, пролетариат (то есть класс пролетариата) отменили, капитал спрятался. Все западные граждане живут чужим трудом и даже трудом машин. Они равны в правах как эксплуататоры Африки. Но тем не менее неравенство растет. И люди продолжают строить, даже если они рантье. Рантье будто бы устранился от строительства — но он, тем не менее, строит! Рантье не создают видимый продукт, но они что-то строят. Что именно люди Запада сегодня строят?

Кристоф Гроб с ненавистью ответил:

— Строят систему контроля. Строят тотальную слежку за каждым человеком внутри капиталистической системы, строят налоговую систему, интернет, мобильную связь, систему кредитов — чтобы все всегда были должны государству, чтобы все были на виду. Теперь нельзя спрятаться.

— Нельзя спрятаться от равенства, верно? И говорят, что так придумано ради свободы и демократии, верно? Все институты созданы так, чтобы всех людей включить в единый процесс — вместе под единой системой учета. При этом у одного изначально больше, чем у другого, но закон равенства для всех один.

— Обман, — горько сказал Гроб.

— Безрукий не потому на скрипке не играет, что нот не знает. Демократия обернута вокруг феодализма, а феодализм обернут вокруг тирании — внутри кокона все равно стоит пирамида.

— Они все сделали, чтобы сбить народ в толпу. Дискотеки, музеи современного искусства, футбольные стадионы… средства связи всех со всеми… информационное поле, где каждый на виду… а внутри пирамида. — Кристоф мрачно поглядел на Рихтера и сказал: — Ты хочешь сказать, что строят демократию вокруг пирамиды?

— Строят кокон демократии.

— Общую гробницу.

— Можно и так сказать.

— Ради этого идет тотальная оцифровка всех членов общества. Скоро чипы начнут вживлять.

— Вот именно сейчас они создают новый кокон вокруг пирамиды. Ради этого война.

— Тогда я соберу солдат и скажу им так. При цифровом капитализме люди — не субъекты эксплуатации, и даже не товар. Люди — просто побочный продукт, отходы производства, как стружка у столяра. Продукт цифрового капитализма — тотальная информация обо всех. Тотальное подчинение общей схеме и есть сегодняшнее равенство. Цифровой капитализм производит демократию. Столяр строгает стол, летит стружка. Если сооружают демократию, то стружка — люди.

— Говори медленней и обдумывай, что говоришь. И не забудь — прошу тебя, Гроб, не забудь — Абсолют существует.

— Скажу так: вы надеялись, что новые рабочие места будут обеспечены обслуживанием машин. Это не нужно. Может работать робот. Казалось, освободилось время для высокого досуга. Но высокий досуг подразумевает творческий труд. А труд вообще не востребован. Произошло не отчуждение труда, но отчуждение социальной роли человека. Ваш труд отныне — только война и ваше равенство — в праве убивать.

— Верно, — сказал Марк Рихтер. — Какой из этого вывод?

— Уничтожить прогресс. Взорвать интернет.

— И как жить без интернета?

— Как раньше жили.

— Тебе возразят: а как же прогресс в медицине?

— Пусть будет прогресс в медицине, — великодушно согласился Кристоф.

— А все остальное сломаем?

— Ну да.

— Рассуждаешь как Байрон, — ответил ему Рихтер. — Помнишь речь в защиту луддитов, произнесенную в парламенте?

Кристоф важно кивнул, хотя чтение Байрона не входило в число его приоритетов.

— Байрон говорил в защиту луддитов, ломавших станки, — повторил Рихтер, — не против ткацкой промышленности. В защиту людей, но не против машин. Байрон показал, как прогресс, направленный на улучшение материальной жизни завтра, губит людей фактически сегодня. То, что видел он, — мелочь: примитивные ткацкие станки. А закончил он тем, что поддержал нелепую греческую революцию. Ты хочешь того же?

— А как совместить: машины сохранить, а рабочие места оставить? Байрон не посоветовал?

— Ответ в конце учебника знал, а доказать теорему не мог.

— Все докажет революция.

Они долго говорили. Кристоф делал пометки в блокноте и щерил гнилые зубы в ухмылке. Он знал, к чему звать: к революции против прогресса и тотального равенства на войне.

Самым примечательным стало то обстоятельство, что «демократическую идею» отныне воплощали элиты, а не демос, не народ. И народ, глядя на жирную элиту, обязан был верить, что видит воплощенную демократию. Повсеместно еще говорили про «международное право», но рухнул «общественный договор», и прежнее «право» перестало иметь какой-либо смысл. Президент Америки произнес сакраментальную фразу: «Настала пора создать новый мировой порядок». Вспомнил ли кто-нибудь про Neue Ordnung или нет — какая разница?

Как им объяснить?

Принят был «новый порядок», в котором места среднему классу (читай: третьему сословию) уже не было. Социальные равные распределения богатств общества отменили. Отныне всякий гражданин был лишь инструментом, необходимым для получения средств на нужды элиты, создавшей тотальный контроль равенства; по тому или другому ведомству граждан брали на учет и неумолимо выдаивали досуха. Нет, то был не средневековый феодализм — новый цифровой феодализм был гораздо лучше организован. Новый ослепительно-ясный порядок утвердили общей оцифровкой населения, налоговыми правилами, от которых нельзя увильнуть; объяснили, что это и есть демократия — ведь люди отдавали жизнь элите, поскольку элита воплощала демократию. И когда люди попали в тотальную зависимость от «демократического оброка» и от дани государству, тогда их подчиненное положение утвердили отказом от дешевой российской энергии, — это был точный шаг.

Отныне налог на жизнь повысился десятикратно. Всякий гражданин ощутил на себе, что значит выживать, когда энергия Запада распределяется среди элиты. А прочее — следствие: отсечение ненужной России от западного мира, закрытие Берлина как ненужных уже «ворот на Восток». И, разумеется, политическая мысль — та мысль, которая использовала слова «мировое право», — устарела в считаные минуты. Партии перестали воплощать концепции, «лево» и «право» перепутались, «зеленые» уже голосовали за войну, а экологию не защищали. Горели донецкие степи, взрывались палестинские дома, а партийцы (неважно, какой партии) кричали, не вкладывая в крик никакого содержания. Не было больше «социал-демократов», ничего не значили «христианские демократы», проекта Аденауэра — де Голля более не существовало. Средний класс — гордость Запада — выжали как лимон.

Немецкому анархисту все это было ясно, но как объяснить человеку с оружием, куда надо стрелять? Как сказать гражданину — обиженной берлинке, считающей растущие расходы на еду, донецкому ополченцу, стрелявшему в украинцев, — как сказать людям, убивающим чужих детей, что они стреляют сами в себя?

Кристоф Гроб собрал все свои силы, чтобы говорить твердо и убедительно.

— Послушайте! — сказал анархист вооруженным людям. — Вы убиваете себе подобных. Но вас всех используют. Вы сейчас вооружены. Вас много. Вы должны уничтожить систему контроля, потому что система тотального контроля производит войны как субститут труда.

— Надоел, — сказал боец с перевязанной головой.

— Некогда брехню слушать, — сказал боец, который головы не перевязал. — Работаем, братья. — И боец утвердительно кивнул своим однополчанам: мол, перекур окончен. Война.

Кристоф был взбешен, он каркал, желая проникнуть карканьем в сознание неумных солдат.

— Чего вы добьетесь, стреляя в тех, кто уже убит своим собственным правительством? — каркал Гроб. — Они такие же марионетки! Спасаете свою жизнь? Защищаете детей? Но ваше спасение не в том, чтобы стрелять в мертвецов. Их уже убили! До вас! Вся Европа парализована. Вы не туда смотрите, не там видите врага!

И анархист размахивал жилистой рукой — только черного флага анархии ему в руке не хватало.

— Вы — братья! Вы — сила! Вы можете изменить весь мир! Создайте мировую коммуну! На вас надежда!

— Пошел вон, балабол, — сказал боец.

— Идите маршем на Москву! Меняйте правительство! Смените олигархию Москвы на самоуправление. Потом сметите олигархический режим Украины! Потом штурмуйте Бундестаг! Почта, телеграф, интернет! Ломайте банки! Жгите компании акционеров! Спалите трасты! Разрушьте интернет! — это уже походило на нервный припадок. Кристоф трясся от возбуждения.

— Прибить дурака пора, — сказал ополченец, тот самый, которого завтра должны были убить.

— Поймите, — кричал Кристоф, — вы обязаны идти в бой ради себя самих, а не ради начальства! Националисты пролы убивают друг друга во имя интернационала богачей!

Он еще что-то кричал, но ополченцы расходились, не слушая болтуна.

Солдатам надо было приготовиться умирать.

Все ушли, только полковник Оврагов остался стоять напротив болтуна, сверля Кристофа взглядом одинокого глаза-прожектора.

Оврагов знал, что крикуна придется убить. Никаких эмоций одноглазый полковник не испытывал. Шла война, на войне всякий должен делать свою работу, война — это ежедневный труд.

— Знаете, я рад, что никого не убил.

Умирающий говорил тихо, губы его были сухи, и слова тоже были сухими. Тем, кто слушал, казалось, что так шуршат осенние сухие листья.

Каштанов сказал:

— Оказывается, убить легче, чем не убить. Не знал. Хотя думал об этом, о факте насилия над человеком в бою, — кого умирающий имел в виду, он не пояснил. — Думал, за справедливость легко убивать. — Он подумал. Листья зашуршали опять. — Мне подвига хотелось. Сверхчеловеческого. — Он опять долго думал, а медсестра ждала его слов. — Слишком много читал Ницше, запутался. Настоящее мужество в том, чтобы не убить.

Каштанов лежал на койке в полевом лазарете, устроенном наскоро, после отбитой атаки украинских десантников. Отбились с потерями. Наступления украинцев ждали, и все-таки наступление обрушилось внезапно; никто не ожидал, что будет так неотвратимо. Так ждут смерть и знают, что она неизбежна, и все-таки удивляются и плачут, умирая, — от того, что пришла смерть невовремя и оказалась болезненнее, чем думали. Украинцы дрались бешено, раненые вставали, слепо двигались вперед, и казалось, что даже убитые продолжают стрелять и резать. Был слух, что десантников кормят какими-то одуряющими наркотиками, которые дают возможность не чувствовать боли, но наркотики, если таковые и использовали, мало что могли добавить к ненависти. Ненависть давала стойкость и несгибаемость. Казалось, в атаку шли бессмертные, казалось, это роботы или машины; однако Оврагов и его люди выстояли. Отбились. Убитых было много, но еще больше было раненых. Здание школы, совершенно изуродованное во время штурма Бахмута, превратили в лазарет. Зашел в лазарет полковник Оврагов, времени тратить не стал, обшарил своим прожектором — то есть единственным глазом — палату с умирающими. Слов никаких не сказал, двинулся к двери.

Повернулся к медсестрам, глазом-прожектором просверлил комнату. Все-таки сказал:

— Безнадежных можно и не лечить. Через пару часов новый штурм. Коек не хватит.

И вышел.

Медсестра Жанна, которая так долго добиралась до части Оврагова, удивилась тому, что изуродованное и одновременно прекрасное лицо командира она воспринимает уже иначе. Прежде единственный глаз казался ей маяком. Сегодня — прожектором, каким освещают ночное поле боя или тюремный двор.

Она вернулась к койке Каштанова. Каштанов был как раз тот безнадежный, которого лечить смысла не было. Во время боя он не стрелял, и даже не успел участвовать в бою — в первые же минуты он подорвался на мине, поставленной самими же русскими ополченцами. В том, что он умрет, сомнений не было.

Он добрался до части полковника Оврагова как раз перед началом контрнаступления украинцев, которого упоенно ждали западные журналисты.

В это время резня русских и украинцев достигла заскорузлого остервенения. Дрались не за убеждения, не за свободу. Дрались только за территории. При разделе «братской» собственности образовались территории, за которые братья грызли друг другу горло. Считалось, что разделили наследство неверно. Это была братская резня, чудовищная по своей бессмысленности и неотвратимости, такая же тупая и дикая, как резня в Руанде. На востоке Украины (или в Малороссии, называть местность можно по-разному) украинцы и русские кромсали друг друга, и их никто не останавливал. Причина была еще более туманна, чем в случае тутси и хуту. Братья дрались осатанело, как дерутся жильцы в коммунальной квартире за место у плиты на кухне, за обладание кастрюлей. Дрались тупо и безжалостно: никого так не ненавидят, как брата, ставшего врагом. Это было общим желанием на данной территории — убивать былого брата. Но всякий убийца считал себя правым, а журналисты постоянно доказывали, что один из убийц — не убийца.

Добавьте человечины! Больше, больше, вы еще мало убили!

Медсестра вытирала испарину со лба Каштанова, промокала ему влажной салфеткой сухие губы. Потом намочила в тазике с водой губку, чтобы выжимать воду на черный рот, на черные губы, потрескавшиеся от жара воспаления.

Слева от Каштанова умирал Кристоф Гроб, справа — майор Манохин. Их обоих застрелил Оврагов при попытке мятежа.

Каштанов не застал самого мятежа, ему пересказали все, что случилось. Немецкий анархист, неплохо говоривший на русском, призывал покончить с братоубийственной войной и обратить оружие на эксплуататоров, на жирных капиталистов, затеявших эту бойню. Уголовники воспламенились. Кристоф, отчаянно жестикулируя, доказал, что Оврагов гонит всех на смерть по распоряжению олигарха и кукловода Варфоламеева. О Варфоламееве сам Кристоф узнал от майора Манохина, коего мятежники выпустили из-под стражи. Манохин рассказал как о самоуправстве Оврагова, так и о его беспрекословном повиновении богачу и коррупционеру Варфоламееву.

Возбуждение Кристофа передалось вооруженной толпе. Прозвучал призыв к походу на Москву. Следовало захватить Кремль, покончить с коррупцией, затем заключить мир с Украиной и начать истребление богатых в обеих странах. Кристоф вполне резонно предложил начать революцию с того, чтобы взять под стражу Оврагова; они с майором Манохиным двинулись к Оврагову, и тот застрелил обоих.

Потом был приступ, атака, много убитых, идея похода на Москву уже была не актуальна — идти стало некому.

Каштанов приехал как раз перед боем. Но и в бою не участвовал: мина взорвалась в первые минуты.

Сейчас он умирал и шуршал словами, а слева и справа от него умирали Манохин и Кристоф Гроб; а может быть, и уже были мертвы.

Медсестра в очередной раз дала Каштанову напиться.

Каштанов говорил.

— Знаете, я полюбил женщину. Нет, так нельзя, наверное, говорить. Зачем так сказал? Она для меня не женщина. Что вы, это я глупость сказал — и как я посмел так сказать? Это не то чувство, как вы могли подумать. У нее есть муж. Я ее боготворю. И я ей сказал: вы железная.

Он говорил еле слышно.

— Ее зовут Мария. — Он повторил это имя: — Мария. Она очень твердая. Вот я и сказал: «Вы железная». Мария мне сказала: «Железо ржавеет». И я сразу все понял. Про Ницше и про Христа. Понимаете? Тоже понимаете?

Медсестра вытерла ему губы влажной салфеткой. Она не понимала.

— Просто жестокая твердость ржавеет. Жестокость и справедливость — это совсем не твердость. Это просто власть. Ведь справедливый, он обязательно властный, а властный — он всегда жестокий. Это просто доказать. Ведь если ты не обладаешь властью, как тебе насаждать справедливость? Вот если ты царь, тогда ты легко можешь быть справедливым. Нищему со своей справедливостью делать нечего. И вот так получилось, что мы говорим «справедливость», а подразумеваем победу в войне и власть над врагом. Все хотят неоспоримой власти и нового порядка. А власть, непреклонная справедливость — это ржавчина. Настоящая твердость — это милосердие.

Он прервался, собрал силы. Продолжал.

— Теперь вы все поняли? У Ницше есть такая книжка — «Воля к власти». Он думал, что написал это про волю к сверхчеловеческой справедливости. Вот именно этой справедливости все и хотят. Победной, беспощадной справедливости. Власть и наказание.

Он задохнулся. Стал говорить тише. Сестра наклонилась ниже, чтобы слышать.

— Христос и есть сверхчеловек. Поэтому Заратустра и ненавидит Христа. Иисус Христос — он же не вполне человек. Он, как и Заратустра, тоже больше чем человек, но больше по-другому, иначе. Помните, как Христос ушел в пустыню и о чем он там думал? И как Сатана искушал Иисуса властью. Понимаете, Заратустра, как и Христос, удалился в пустыню, чтобы понять, как быть с родом людским. Только Заратустра решил перешагнуть через людей, они не заслуживают снисхождения, а Христос решил отдать себя на муки ради проповеди ненасилия. Тотальное насилие, и по благородному праву, по завету справедливости. Заратустра — это христианская цивилизация. Заратустра в пустыне фактически принял искушение Сатаны — власть над миром. И вся христианская цивилизация это искушение приняла. Сегодня любой христианин ведет себя как Каифа, президент Синедриона: он с праведным гневом отрицает проповедь ненасилия. А я вот не сумел убить. Понял, что не хочу ни справедливости, ни мести. Никому. Не хочу даже крохи власти.

Он говорил, потому что хотел, чтобы это простое, ставшее для него таким ясным, было ясно другим.

— Поймите. Ведь нельзя. Нельзя допустить. Но все они допускают. Обычно все говорят, что хотят только добра. Но потом выясняется, что добро невозможно без справедливости. А Христос говорит: нельзя никого убивать.

Это все было столь ясно умирающему, что он искренне не понимал, как такая простая вещь не доходит до сознания других.

— Мы стреляем в агрессора. Тогда враг свирепеет, стреляет. Мы тоже стреляем — по праву! И они стреляют, а им кажется, что это в ответ на наши выстрелы. Тогда гибнут и солдаты, и даже наши дети. И только это справедливо.

Сестра поднесла к его губам губку, выжала немного воды на треснувшие губы.

— Всю левобережную Украину заминировали. Сотни квадратных километров минных полей. Сотни тысяч, миллионы мин. Уже погибло полмиллиона человек. Но мирные люди будут взрываться на этих минах еще много десятков лет. Слышите? В то время, когда жил Иисус, тоже были войны. Были те, кто полагал, что вправе убивать. И они все считали себя справедливыми. И однако Иисус все равно сказал: подставь другую щеку. Потому что он не Заратустра. Понимаете? Сверхчеловек — не Заратустра. Иисус. Он подлинный сверхчеловек.

Сестра наклонилась к Каштанову и спросила:

— Почему Иисус — сверхчеловек?

Сестра милосердия много лет провела среди ученых воронов, в Брюсселе, Париже, Оксфорде. И она слышала много ученых бесед. Ей стало интересно.

— Так скажите мне, почему Иисус — сверхчеловек?

— Потому что главное желание сверхчеловека — это стать обычным человеком.

Сестра не произнесла в ответ ни слова.

— Понимаете, стать смертным сверхчеловеку необходимо. Это была Его главная задача. Когда вокруг тебя братья убивают друг друга и все требуют, чтобы ты согласился с убийством — с убийством тех или других! — когда все доказывают, что одно из убийств законно и справедливо, тогда единственный аргумент — это пойти на смерть за то, что ты не убиваешь.

Она опять поднесла к его губам губку, выдавила воду в сухой горячий рот.

— Знаете, почему Матфей, ученик Иисуса — апостол — был сборщиком налогов? Потому что налоги — это символ неизбежной власти государства и неизбежной справедливости. И потом эта справедливость убивает детей. И вот сборщик налогов отказался собирать налоги. Вот это важно, понимаете?

Захрипел умирающий на другой койке, справа от Каштанова, анархист Кристоф. Он силился что-то сказать, соглашаясь с Каштановым или дополняя его, но сказать не мог. Сестра и анархисту дала губку с водой, не помогло.

— Кончается, горюнчик, — сказала другая медсестра, сварливая старуха по фамилии Прыщова. — Отбегался, революционер.

Опять заговорил Каштанов.

— Единственная революция, за которую стоит сражаться, — это революция милосердия. Иначе не остановить. Убийства не остановить. Никак. Никогда. Всегда найдутся более справедливые.

Ни майор Манохин, ни Кристоф Гроб на это уже никак отозваться не могли, поскольку, используя циничное выражение старухи Прыщовой, отбегались. Костлявое тело Кристофа вытянулось и вдруг стало еще длиннее. Лежа, он замер в положении «смирно», как солдат на плацу — руки вытянуты по швам, голова откинута так, словно он держал равнение на правофлангового, на Каштанова.

Снова вошел полковник, включил свой прожектор.

— Ясно сказал: возни с безнадежными не допускаю. Займитесь теми, кто может вернуться в строй. Трупы отнести в подвал. Там холоднее.

— Он еще жив.

— Мы тоже еще живы. Ненадолго. Скоро штурм.

Оврагов говорил, как и всегда, равнодушно. Надо было исполнять обязанности, пока была возможность их исполнять. Воевать он умел.

— Займитесь другими, — сказал Каштанов. — Мне очень хорошо.

За несколько часов до смерти Варфоламеев коротко поговорил с бойцами. Он еще не знал, что умрет сегодня, и специальной речи не подготовил. Несвойственная этому человеку усталость овладела Варфоламеевым и затрудняла речь, и без того всегда неторопливую.

Он взвешивал слова, но в результате размышлений сказал странную фразу.

— Ну-у-у. Как получится, — сказал он.

— Ты, Андреич, похвали бойцов, — посоветовал Василий. — Мужики заслужили.

Варфоламеев хвалить не стал.

За несколько дней отряд, отданный ему в распоряжение, сократился втрое. Несколько ополченцев были тяжело ранены, их сумели увезти. Убитых забрали только вчера. Сегодня шли в бой преступники из последнего набора по колониям — щербатые, небритые. Собирали зеков в центральной части России, в трудовых колониях общего режима, куда их сослали из разных концов страны: из Сибири, из Татарстана, из Москвы. Ничего общего в этих людях не было, кроме типичных судеб неудачливых бедняков. Но судьбы только сперва кажутся типичными, нет двух одинаковых судеб. Только смерть общая. А что людей объединяло славянство, так это условность: навстречу им выставили таких же славян. Прежде даже именовали братьями-славянами.

— Похвалил бы ты бойцов, Андреич.

— Ну-у-у, рано хвалить. Сначала дойти надо.

— Куда идти-то? — рассудительный Василий поинтересовался. — Уже дошли. Дальше некуда.

— И дальше пойдем. Вот туда. — И Варфоламеев показал куда.

— В те раменки пойдем? — спросил Василий, разглядывая подлесок на горизонте, на который указывал его начальник. — Мы в раменках пропадем, здесь надежней. И пока туда дойдешь по полю, убьют.

Раменками в России называют не опушку леса, а первый перелесок, жидкую поросль. Окраины Бахмута в редких перелесках; выгорело не все. Перелесков много, а густых лесов нет.

В раменках на горизонте что-то происходило. Горизонт шевельнулся, подлесок качнулся. Еще ничего не видно, но уже тревожно.

— Танк, небось. Сейчас на нас глядит. И прямой наводкой из кустов. Аккурат сметет все.

Они стояли перед ангаром, который несколько дней назад отстояли. Правда, первые атаки были недолгими: ангар нападавшие не разрушили, даже рябина у дверей уцелела. Это только пристреливались. Сейчас будет серьезней.

Варфоламеев сорвал пригоршню рябиновых ягод: забрал в горсть кисть рябины и рванул кисть с дерева. Брал в рот по несколько ягод, жевал подмерзшую рябину; с детства любил.

— Туда батальон «Харон» пришел, — сообщил Варфоламеев. — Строятся к атаке. Танка у них нет, скорее машины «Бредли». Поддержка пехоты. Гаубица, возможно.

— Вот из пушки сейчас прилетит, — сказал Василий. — Закопают нас тут.

— Пока не должны, — сказал Варфоламеев.

— Почему думаешь?

— Обмен пленными сперва. Мы им немца. Они нам Прокрустова. Помнишь депутата?

— С которым ты севрюгу кушаешь после оперы? Помню такого, — сказал Василий. — Так он к украм, родимый, попал? Небось, севрюги ему там не дадут.

— Ну. Попал.

— А может, и дадут севрюгу, — философски заметил Василий. — Ежели он им государственные секреты раскроет. Ты откуда все это знаешь, Андрей Андреич?

Совместная жизнь в бетонном ангаре на краю гибели давала Василию право на некоторую фамильярность с начальством. Он прежде так не говорил с Варфоламеевым. И усталый Варфоламеев принял этот новый тон своего шофера. Объяснил, откуда знает.

— На заре позвонили. Депутат пропал. Потом нашли. Противник дал знать, что они готовы к обмену. У них Прокрустов. У нас немец. — Варфоламеев все это выговорил через силу, заставляя себя расставлять слова. Усталость с самого раннего утра — такого с ним прежде не было.

— Шило на мыло сменяем, — сказал Василий. — Ты серый какой-то, Андреич. Сердечко барахлит?

— Ну-у, — сказал Варфоламеев свое обычное «ну-у-у», которым предварял всякое слово, но теперь и это «ну-у» далось ему через силу. — Ну-у-у. Устал. Пройдет. Ты, Василий, сходи за немцем. И Макару скажи, что к нему сестра приехала. — Он поднял руку, указав направление, где сестра ждет. Руку с трудом поднимал, налилась тяжестью рука. — Вон его сестра.

И действительно, метрах в ста от ангара, на бетонных плитах поваленного забора, сидела Рита Мойра.

— С родней попрощаться — дело святое, — согласился Василий.

Он спустился в подвал вовремя, не дав совершиться расправе над пленным. Успел, устыдил. Вывел всех на воздух — и Ахима фон Арнима, и безумного Романа Кирилловича, и Макара. Последний был раздосадован тем, что расправа над немцем снова не состоялась.

— Эх, Вася, — сказал Макар, — пришел бы ты на пять минут позже.

— Воздухом дышать надо. Нечего по подвалам ховаться.

— А сестры у меня нет никакой. И жены нет. И дочки нет. Сестры отродясь не было.

— А мать у тебя была? Отец был? Если родители были, значит, и братья с сестрами есть. Человек не может быть один. Эх ты, Макар, — укорил душегуба Василий.

Рита Мойра ждала смиренно, в руках перебирала платок, издалека казалось, что вяжет.

Ахим фон Арним хватал воздух ртом, не мог надышаться. После того, как в горле у него побывало дуло бандитского обреза, глоток свежего воздуха был втройне сладок.

Утренний воздух был и впрямь упоительный. Гарь, поднимавшаяся от завалов, растеклась в атмосфере, и запах руин походил на запах осеннего костра в те дни ранней осени, когда жгут прелые облетевшие листья и когда легкий дымок стелется низко, как туман.

Роман Кириллович вдохнул холодный, сладкий от гари воздух всей грудью, даже глаза прикрыл от блаженства. Вспомнил московские осенние костры — по субботам в мирных городах шла уборка улицы: набирали прелые листья в кучи, поджигали. Он и младшего брата приучил к субботникам. Давно это было, до соблазнов перестройки, в мирное время. Тогда брат его еще не предавал.

Варфоламеев приблизился к профессору:

— Женщина пришла с той стороны города. Это сестра Макара. Говорит, что ваш брат из Оксфорда сюда приехал.

Роман Кириллович повел своей всклокоченной головой из стороны в сторону и посмотрел безумно. Ничего из сказанного он не понял. Про брата профессор думал постоянно и неприязненно. Имя Марка Рихтера вызвало беспокойство больного. Варфоламеев, превозмогая усталость, ровным тихим голосом повторил. Убедился, что безумный профессор уразумел сообщение. Варфоламеев протянул карту.

— Возьмите, здесь план улиц. Километров пять идти. Найдете детский сад.

— Детский сад? Зачем мне детский сад?

Варфоламеев объяснил и это.

— Там давно нет детей, — сказал Варфоламеев. — Игрушек нет. Только мины.

Детские сады используют как укрепления, из которых стреляют, сообщил Варфоламеев. Эти помещения служат совсем не для детишек, а для их убийства. Так здесь, на Донбассе, повелось. Это обстоятельство все отрицают. Русские обвиняют украинцев в том, что те прячутся за детьми. Украинцы обвиняют в том же русских. Дети — вообще удобная тема для спекуляций. Когда их родителей убивают, детей увозят в приюты. А те, кто убил их родителей, говорят, что детей украли. Такой парадокс. И с детскими садами все непросто. Видимо, в данном учреждении оборудовали точку для пулеметного расчета, а когда украинские войска из города вышли, детский сад опустел.

— Так кто стрелял из детского сада? Русские или украинцы?

— Солдаты стреляли. Те и другие.

— Пулеметы? В детском саду? — Роман Кириллович не верил.

— Возможно, минометы. Там найдете своего брата. Советую идти прямо сейчас.

— Одному?

— Ну-у-у. Придется идти одному. Мы заняты. Проводить вас не сможем.

— Освободиться у вас не получится? — Роман Кириллович привык, что его всегда кто-то сопровождает.

Варфоламеев подумал.

— Дел много.

— Так я вас подожду, — сказал профессор.

— Не стоит.

— Ты ступай, мил человек, пока отпускают, — сказал Василий. — Поздно будет. Здесь скоро убивать начнут.

Роман Кириллович недоверчиво осмотрел присутствующих. В конце пути наступают тишина и спокойствие, и даже уголовники, фаталисты по роду своих занятий, молчали.

— Так вы мне дорогу покажете?

Но вопрос Романа Кирилловича остался без ответа.

— Может, не всех убьют, — сказал Василий. — Третьего дня отбились, и сейчас отобьемся. Или Оврагов сюда прорвется. У него людей много.

— У полковника Оврагова дел хватает, — сказал Варфоламеев.

С той стороны города, где стояла часть Оврагова, пришел ровный глухой рев.

— Танки, — сказал Варфоламеев.

— Танки, — согласился Василий. — Интересно, «Леопарды» или «Абрамсы»?

— Терпим издевательство над собой, — сказал Макар. — Им фрицы, поляки, бритиши и пиндосы танки посылают. А мы это терпим. Пора по Европе бомбой жахнуть. Сделаем из Парижа Бахмут.

— Как можно по Парижу бить бомбой? — воскликнул Роман Кириллович. — И если вы меня отсылаете отсюда, то укажите верную дорогу!

Люди стояли молча, слушали.

— Дорога, между прочим, совершенно разрушена. Нет названий улиц. Ваша карта никуда не годится.

Роман Кириллович переводил взгляд с одного на другого, но никто больше с ним не заговаривал. Роман Кириллович тронул рукав Василия в надежде, что шофер откликнется; но даже словоохотливый Василий не отозвался. Тогда Роман Кириллович, насупившись, сосредоточившись на том, что предстояло, повернулся спиной к собранию и двинулся от ангара в ту сторону, откуда шел рев танков. Он прошел мимо женщины с вязанием, сидящей на поваленных бетонных блоках, прошел мимо покореженной машины, с которой сняли колеса, пошел в ту сторону, какую указал ему Варфоламеев. Город был уничтожен, и те дома, что уцелели, не выстраивались в улицы. Роман Кириллович брел от дома к дому, вдыхая холодный воздух, сладкий от гари.

Макар тем временем связал фон Арниму руки за спиной.

— Чтобы не бежал, когда через поле пойдем.

Варфоламеев сказал:

— Развяжи. Некуда бежать. Мы с немцем вдвоем туда пойдем. Ждать меня не стоит. А Прокрустов сам дорогу найдет.

— Ты что, Андреич? — Василий насторожился.

— Уходите в восточную часть города. Туда придут регулярные части.

— А ты, Андреич?

— Ну-у. Мне Прокрустова надо выручать. Депутат все-таки. В оперу вместе ходили. Севрюгу ели.

— Один пойдешь? Нет, Андреич, я с тобой. Как я тебя оставлю?

— Можешь погибнуть.

— Вместе катались по Москве, и здесь вместе пойдем.

— Глупости.

Тем временем Роман Кириллович, пройдя изрядную часть пути по руинам, вдруг круто развернулся и двинулся обратно. Он шел обратно к ангару той же безумно-сосредоточенной, упорной, беспощадной к своему старому телу походкой. Роман Кириллович, влача свое больное тело по рытвинам, снова миновал покореженную машину, прошел мимо сидевшей на бетонных балках женщины и приблизился к Варфоламееву.

— Вы не сказали мне, — объявил старик профессор, обращаясь к чиновнику с претензией, — вы мне не сказали, о чем мне надо говорить с братом! Послали к брату, но не сказали, о чем с ним беседовать! Вы желаете со мной что-то ему передать? О чем говорить прикажете?

— Ну-у-у. Откуда я могу знать, о чем вы станете говорить с братом?

— Мне не о чем говорить с этим братом! Он мне больше не брат! Мы чужие друг другу люди!

— Да что ж такое сегодня, — с досадой сказал Варфоламеев. — Все от родства отказываются. К Макару сестра приехала, а он говорит, что нет у него сестер. Мне надо идти с братьями-украинцами разговаривать. А они меня за брата не считают. Вы, Роман Кириллович, тоже от брата отказываетесь.

— Он мне не брат!

— Ну-у. Все люди братья. А родные братья — тем более. Так что, будьте любезны, ступайте. Это ваш долг. А ты, Макар, сделай милость, иди к сестре. А я уж схожу к братьям-славянам.

— Долг?

— Именно. Долг братства. У всех нас имеются долги. Надо отдавать.

И, с тоской посмотрев на редкие деревца на горизонте, Варфоламеев двинулся навстречу украинскому батальону «Харон», построенному для атаки.

Роман Кириллович, сосредоточенно обдумывая услышанное касательно долга, хмурясь, не соглашаясь, опять повернулся и упорным безумным шагом пошел по развалинам Бахмута.

Макар, пожав плечами, отправился к женщине, ждавшей его. Рита Мойра ждала его, комкая в руках платок. «Все же, бабы — все дуры, — думал Макар, — с вязаньем она расстаться не может. Кругом все горит, а тетка носки вяжет. А может, и правда сестра. Всякое бывает».

Варфоламеев и гегельянец фон Арним шли к перелеску, за ними увязался Василий. Фон Арним шел первый, радуясь развязанным рукам, легко отмахивая левой рукой ритм ходьбы. Все сложилось так, как и должно было сложиться: он возвращается к цивилизации. Дорога шла немного вверх, не слишком круто, однако с видимым наклоном, так что быстро идти не получалось.

Оно и к лучшему, думал Варфоламеев, спешить мне некуда. Василий догнал своего хозяина, и они пошли рядом.

— Когда подойдем, — сказал Василий, — ты им сразу фрица давай, депутата бери — и бегом.

— Как получится.

— Что, Андреич, не сладко помирать? Согласись? Как других на смерть агитировать, так оно ничего. А самому, я чай, несладко.

— Несладко, — согласился Варфоламеев.

— Вот скажи, стоило оно того? Ну вот, все эти тридцать лет. Хапали же в три горла. Что сам сожрать не можешь — дружкам, подельникам. Всю страну разворовали. Ведь семья народов же была.

— Значит, не было.

— Была, — убежденно сказал Василий. — В том-то и дело, что была. А что ссорились, так это же такое дело, братское. Поссорились, потом помирились. Жадность все сгубила, Андреич.

И шли некоторое время молча. Вот они, раменки, уже близко.

Василий сказал:

— Знаешь, Андреич, что я понял? Скажу напоследок. А то ведь пристрелят, так и не поговорим.

— Скажи.

— А понял я, что все вранье. Врут нам все и везде. И ты врешь, и остальные. И наука ваша вранье, и политика вранье, и попы тоже врут. Все врут.

— Ишь ты. Мудро.

— А правда знаешь где? Скажу. Только в простом доме в деревне. Как я мальчонкой жил. Бати у меня отродясь не было. Мать да бабка. Деда на войне убили. И так нам тихо жилось втроем. Уютно. Бедные мы были. Но всего хватало. Картошка была. А больше человеку и не надо ничего.

— Ну-у-у. Иногда надо больше.

— Это некоторым. От них все зло. А хорошим добрым людям ничего больше и не надо. И помню я, Андреич, как мама моя идет по косогору впереди меня. Несет бидон с молоком. А я за ней поднимаюсь. Только ее ноги вижу и руку с бидоном. И трава кругом. Иду маленький, смотрю на эти ноги, и такое мне счастье. Перестройки не надо. И войны не надо.

— А свободы? — спросил Варфоламеев, криво улыбнувшись. Они уже почти подошли к украинским солдатам.

— Вот уж чего мне отродясь не надо было, — сказал Василий. — Пришли мы с тобой, Андрей Андреич. До пункта нашего упокоения.

— Ты себя не хорони, Василий. Уйдешь домой. Обещаю.

— А кто меня дома ждет? Никто и не ждет. Плакать некому. Обидно просто, Андреич! Обидно мне! За людей обидно! Вот что этим политикам под хвост попало? Ну чего не хватало? Генерала, допустим, взять. Все у человека есть! Бабу хочет? Пожалуйста! Бабу — любую! Денег куры не клюют. Дворцы понастроили. Жрут специальный хавчик. Человек приставлен — пробует, чтоб отравы не было. Врачи у них с Тибета. И вдруг вожжа под хвост попала! Чего не хватало? Крови напиться?

Варфоламеев даже остановился, чтобы ответить. Никогда прежде он не разговаривал с шофером, а так долго вообще никогда ни с кем не говорил.

— Ну-у-у. Оно конечно. Вожжа под хвост попала. Допускаю. Такое со всеми бывает. Только если ты генерал или президент и за людей отвечаешь, то обязан себе под хвост заглядывать: попала туда вожжа или нет? А так все верно. Вожжа. Но вот ты представь: заглянул он себе под хвост, вожжу он там увидел — а вытащить ее не может. Ну-у-у, что все к Путину привязались? Он что — пророк Моисей? Иисус Навин? Это другой такой еврей был, очень умный. А что Путин? Не он — так другой, не другой — так третий, не третий — так пятый, шестой, седьмой. Обычный он. Таких бабы еще нарожают. Ты значение королей не преувеличивай. Пойми, Вася, что Иван Грозный, Петр, Сталин и Путин — они такие же, как ты да я. Почему вылезли вперед? Просто через них сказалась общая потребность организма. Коллективной воле все равно, через кого себя проявить. Ей надо наружу вылезти. Чирий у тебя на заднице вылезает — значит, что-то в организме его заставляет. Ты и сам не знаешь, что у тебя в животе творится. А на заднице чирий вылез. Именно в этом месте, не в другом. Почему чирий вылез? Почему Путину вожжа под хвост попала? Ты воевать не хотел, я воевать не хотел, даже они воевать не хотели. Просто скакали на площади. — Варфоламеев показал на людей, которые ждали их на небольшом пригорке. — Просто пора такая пришла. Земля движется, Вася, происходит землетрясение, извергается вулкан, и это не от тебя зависит. И не от Путина. Он толчок землетрясения почувствовал, но не он ядро земли устроил. Пятьдесят лет мир воровал, украли очень много, скопились газы в ядре общества. Взрыв.

— Скажи, Андреич, организм — он общий? Ну, для планеты, так сказать? В целом?

— Ну да.

— Объясни, почему в общем организме идут процессы, а отвечать за них должен русский Василий?

— Ну-у. Это ты много знать хочешь, Вася. Очень даже. А потом, не ты ведь один отвечаешь. Вот и Микола украинский ответит. И я, грешный, отвечу. Всем ответить придется.

— А за что мне отвечать? Я долгов не имею.

— Это только кажется, что ты долгов не имеешь. Дышишь — значит, уже в долг берешь.

Они подошли к украинским военным.

— Но ведь можно было лучше все устроить? — Василий спросил.

— Наверняка, — сказал Варфоламеев.

Бойцы батальона «Харон» — их было легко опознать по примечательным нашивкам: лодка с гребцом, наподобие венецианского гондольера, только у гребца голова в виде черепа — выстроились на низком пригорке. Впереди — командир батальона Луций Жмур, строгий мужчина, стянутый вдоль и поперек ремнями портупей; подле него двое пленных, приготовленных к обмену.

Склонив голову, пристыженный тем, что за него другим приходится рисковать жизнью, стоял депутат Прокрустов. Он выехал, как и обещал, на Донбасс, его автомобиль сбился с пути, попал в засаду. Все произошло стремительно и предельно глупо. Прокрустова почти не били, а узнав, что он — депутат парламента, отнеслись к Прокрустову с презрением и вопросов ему вообще не задавали. Депутаты российской Думы, как заметил идеолог брюссельской дипломатии Астольф Рамбуйе, — это просто говорящие куклы, марионетки. Они ничего не знают и никаких секретов выдать не могут. Они годятся только на то, чтобы их обменять. Можно и пристрелить дурака, конечно, но зачем?

Прокрустов молчал, сжимал зубы в бессильном гневе, его скулы каменели. Разительный контраст с другим пленным, который суетился и едва ли не пританцовывал.

Другим пленным был литературовед Олег Кекоев, который оказался здесь по вопиющей случайности. Анабасис Олега Кекоева нелеп, как многие эмигрантские судьбы. От убежища к убежищу, от бивака к биваку и — как итог — в подвал контрразведки. Из тоталитарной России, объявившей войну суверенному украинскому государству и осужденной демократией всего мира, Кекоев выехал в Ташкент. Больше податься было некуда, так как европейских виз не имелось, пришлось ехать в Среднюю Азию. То был путь многих беженцев во время Второй мировой: из осадной Москвы интеллигенты ехали в Ташкент, «город хлебный». Но то были времена советской власти и «братских» республик, а сегодняшний Ташкент русских не особенно любил и комментариями к поэзии Мандельштама не интересовался. Из Ташкента литературоведа Кекоева понесло в Тбилиси, там он предложил серию лекций о Зинаиде Гиппиус; люди в Тифлисском университете терпеливо выслушали объяснения Кекоева: кто такая Зинаида Гиппиус и почему грузинским студентам про нее надо знать. Кекоеву отказали, причем на разумных основаниях: если Кекоев так ненавидит Россию, как декларирует, для чего читать лекции о проклятой русской культуре? «Так ведь Зинаида Гиппиус тоже прокляла Россию! — восклицал Кекоев. — Прокляла еще сто лет назад! А я сейчас добавлю проклятий!» Однако этот аргумент не убедил грузинскую профессуру. Кекоев впал в отчаяние. Впрочем, в изобильных шашлычных Тифлиса, на пирах, куда щедрые профессора звали Кекоева, он встретил русских эмигрантов, которые рассказали, что самое вольготное житье — в сегодняшнем Киеве. Туда и надо ехать.

— Так ведь война! Как же?

Впечатлительному Кекоеву объяснили: в Киеве особый драйв — вокруг смерть, а ты пируешь, это «пир во время чумы», выражаясь словами одного империалиста. Рестораны полны, лихорадочное веселье! В десять вечера комендантский час, поэтому выпивать начинают с четырех, чтобы к десяти вечера успеть напиться. Туда, туда! Там опасно и прекрасно! Падкий до подвигов, Кекоев ринулся в Киев, и Киев не обманул ожиданий. Однако в один из дымных коктейльных вечеров, когда сигары дымятся, проклятья в адрес агрессора множатся и кровь бурлит, Кекоев был опознан как агент Москвы и разоблачен бдительным Григорием Грищенко. К сожалению, к показаниям Грищенко добавилось и свидетельство Клары Куркулис: «Нездоровый интерес к русской литературе объясняется генетическим имперством Кекоева». То было недоразумение, абсурд! Однако Кекоеву заломили руки, передали его в управление безопасности, в дальнейшем он был допрошен, бит. За очевидной никчемностью Кекоева вместе с депутатом Проскуриным определили в обменный фонд. Теперь он стоял подле депутата, путинского сторожевого пса, душа Кекоева возмущалась несправедливостью, а колени дрожали. Он полагал, что его расстреляют — по ошибке, но от того не менее смертельно.

— Что, чечен, страшно? — спрашивал Луций Жмур. Он видел в Кекоеве (человеке очевидно восточной, азиатской наружности) представителя Чечни. Много чеченцев воевало на стороне России, чеченцев ненавидели.

Кекоев, которого передавали из ведомства в ведомство, из подвала в подвал, был лишен собственной верхней одежды, облачен в нечто наподобие халата, что еще более подчеркивало азиатскую внешность. Короткая майка (халат не застегивался) оставляла открытым живот, дряблый белый живот, покрытый черными кудельками волос. Луциан Жмур с презрением смотрел на этот живот, изобличавший слабость и жалкость его владельца.

— Что, чечен, женщин насиловать и детей убивать умеешь? А против мужчины — слаб?

— Произошла ошибка, — в который раз сказал Кекоев, — я против русских! Я вам победы желаю!

— Тварь черножопая! — эта грубость стала уже привычной в отношении чеченцев.

— Я не чеченец, я татарин! Кекоев моя фамилия! Я объяснял вашему руководству…

— Нет у меня руководства! Все ты врешь. Если бы ты был татарин, тебя и звали бы по-татарски. Хабибулин или Губайдулин. Кекоев — чеченское имя.

Луциан Жмур брезгливо разглядывал пухлый живот пленного.

— Вот в живот тебе сейчас шмальну, чеченская гнида. За наших детей украинских.

— Произошла чудовищная ошибка! Я ехал к вам сражаться в рядах украинской освободительной армии! Стремился бороться!

— И как же ты бороться собираешься, жирная скотина?

— Словом! Словом и делом! Буду сокрушать русскую рабскую культуру! — Кекоев подумал, что настал переломный момент разговора, он сейчас расскажет все и человек с пистолетом его услышит. — Мы создали сопротивление горизонтального фронта! Мы — это мыслящая интеллигенция России, которая осознала свою вину! Мы солидарны с Карлом Ясперсом! Каждый немец должен заплатить контрибуцию!

— При чем тут немцы? Немцы нам помогают!

— Я хотел сказать: русские! Про немцев это Ясперс пишет… А мы отвергаем культуру России и ненавидим русский рабский народ! Мы хотим быть с вами, потому что вы глобальная элита.

Луциан Жмур брезгливо слушал.

Кекоев говорил и от возбуждения и страха постоянно приседал. Получалось это непроизвольно, ноги сами вдруг сгибались, потом распрямлялись. Живот вздрагивал и качался в такт. Луциан Жмур с презрением смотрел на приседающего в пыли человечка.

— Все сказал?

— Я могу еще много всего сказать! Я даже книгу собираюсь написать. Против таких сатрапов вот как этот, — Кекоев указал на Прокрустова. — В книге я расскажу всю правду об этих народных депутатах! Это они, они все затеяли! Это он лично виноват! Как я их всех ненавижу! От них к вам прибежал.

— Колени тебе прострелю, чтобы далеко не бегал.

— Не стреляйте, господин Луциан!

— Какой я тебе господин Луциан? Рабы москальские. Привыкли жить под господами. Луций! Запомни, москаль! Я — Луций! Республиканец!

— Простите меня, пан Луций, республиканец!

— Какой я тебе пан!

— Простите меня, товарищ Луций!

— Товарищ? Как ты сказал, чеченец?

— Товарищ Луций! Республиканский герой! — мысли Кекоева булькали, и сам он вздрагивал.

— Так ты коммунист, чеченское отродье? Товарищей здесь ищешь?

— Вы не господин! Вы не пан! Вы республиканец и друг народа. Вы брат мне по духу!

— Брат? Ты еще про братство народов расскажешь? Гаденыш.

— Я, гражданин Луций, ненавижу коммунистов! Я приветствую национально-освободительную борьбу за капитализм! Гражданин Луций, помилуйте! Верьте мне! Всей душой против братства народов! За самоопределение нации! За демократию и капитализм!

— Что-то ты совсем заврался, черножопый.

— Произошла чудовищная ошибка! Я пришел к вам как друг! Я душой украинец! Ненавижу Россию! Пушкина ненавижу. Этот Пушкин — имперец и колонизатор!

— Брешешь. По глазам твоим, псина, вижу: брешешь.

— Слава Украине! Героям слава! — застонал Кекоев. Он постарался выговорить слово «герои» так, как его говорят уроженцы юга России и украинцы — с фрикативным «ге», похожим на звук «хе».

— Слава хероям! — передразнил его Луций Жмур. — Каким еще «хероям»? Нашел хероев! По-твоему, мы так вот и говорим?

— Слава гер-р-роям! — зарычал ослепленный ужасом Кекоев, спрятав «хе» и упирая на раскатистое «р».

— По-твоему, мы тут все дети, нас дурить можно!

— Благородный дух Украины! Я ненавижу русскую культуру! Бродского презираю. Имперец! Колонизатор! О, как я вас понимаю, Луций! Вы подлинный герой, мститель за человечество!

Кекоев мог сказать многое, но Луций Жмур не дослушал, отвернулся от Кекоева, чтобы встретить тех, кто конвоировал Ахима фон Арнима.

— Заждались вас, — сказал командир Харона.

— Ну-у-у. Мы пришли. Получите товар.

И наконец случилось то, чего долго ждал фон Арним — вот он, нужный финал его томительных приключений. Подобно тому, как в голливудских фильмах освободитель-морпех говорит пленнику небрежное «Are you ok?», подобно тому, как Стенли, отыскав Ливингстона в Африке, церемонно говорит, приподнимая шляпу: «Мистер Ливингстон, если не ошибаюсь?», — так и в данном случае элегантный Астольф Рамбуйе, выйдя вперед, произнес:

— Господин фон Арним?

— Мосье Рамбуйе?

Брюссельский дипломат до сего момента был скрыт шеренгой украинских бойцов, но теперь он вышел на авансцену и встретил Ахима фон Арнима — европеец встретил европейца в диких степях. Они раскланялись. На фоне разбомбленного Бахмута то было изысканным и величественным представлением.

— Прошу на светлую сторону планеты, — просто сказал Астольф Плонплон.

Что касается командира батальона «Харон», то он толкнул в спину Прокрустова и Кекоева.

— Ступайте, выродки, все равно через час вас всех прикончим.

— Нет! Нет! — Кекоев не знал, кого надо больше бояться: Варфоламеева или Жмура. — Мститель за человечество! Не отдавайте меня русским!

— Ну-у. Не бойтесь. Вас в России не обидят.

— Иди уже отсюда, чеченское отродье. Уноси ноги.

— Пойдемте, господин депутат, — подал реплику Василий, — а то на концерт в оперу опоздаем.

— Удивляюсь, — заметил Астольф Рамбуйе, — как вы можете отпустить отсюда Варфоламеева? Невредимым уйдет? Такой преступник? Фигура одиозная. Я, со своей стороны, считал бы целесообразным…

— Ну-у-у, — сказал Варфоламеев; тяжелая усталость с трудом позволяла ему раздвигать губы. Говорил он медленнее, чем всегда. — Ну-у-у. Как получится. Василию и этому персонажу дайте уйти. Обмен честный.

— Кто их держит? — презрительно сказал Луций Жмур. — Обмен произведен. Все честно. А в отношении тебя я никому слова не давал.

— Ну-у. Какие тут слова?

Варфоламеев пропустил мимо себя Прокрустова, пленник прошел к Василию. Проходя мимо Варфоламеева, безмолвный, пристыженный Прокрустов сделал попытку привлечь внимание, заговорить, но Варфоламеев смотрел мимо него.

— Идите, — сказал Варфоламеев своему шоферу, — идите быстро.

— А ты, Андреич?

Варфоламеев ничего не сказал.

— Вам придется ответить за преступления против человечности, — сказал Астольф Плонплон. — Вы организатор. Свидетельств более чем достаточно. Преступления разного характера. Между прочим, здесь представлен цыганский табор — у этих цыган отобрали ребенка, отняли двухлетнюю девочку, и сделал это русский. Практически на моих глазах. Лишь одно из многих злодеяний.

— Цыгане здесь, могут предьявить обвинения.

И действительно, из-за спины Жмура вышла цыганка в пестром платке и горестно сказала:

— Вы его убили. Миколу нашего убили. Святой человек был, моих сыночков на руках нес. А вы его убили.

— Я не убивал, — сказал Варфоламеев.

— Убили! Убили! Святого человека убили!

— Микола Мельниченко закрыл собой цыганских детей, когда начался ваш обстрел, — холодно сообщил Жмур. — Пожертвовал своей жизнью. Вы и стреляли, Варфоламеев.

— Какой человек был! Убили! Убили! — кричала цыганка.

— Ну-у. Конечно, — сказал Варфоламеев. — Я и виноват. — И повторил Василию: — Уходите.

Два человека, Прокрустов и Василий, пошли вниз, прочь с косогора, по направлению к ангару, по которому скоро начнут стрелять.

Они шли быстро, опасаясь, что их догонят. Они торопились, перешли на бег, и вдруг Василий остановился, схватил себя за горло, точно его душило что-то, и завыл:

— Андрей Андреич!

— Люблю Оксфорд и особенно люблю Камберленд-колледж. Если кто-то однажды видел, он уже не забудет эту спокойную, достойную красоту готических стен. Люблю ученых воронов в мантиях, идущих в Бодлианскую библиотеку. Мне дороги наши феллоус. Наверняка они считают меня предателем. А мне не хватает их тепла, их голосов. Fellows! Теперь понял значение слова. Они все живут во мне, и я с ними разговариваю. Ведь говорить можно и молча. Так всегда говорил со мной Стивен Блекфилд, голубоглазый шотландец. Знаешь, он шотландец, но долго жил в Англии. Много говорят о вражде шотландцев с англичанами, я этого не наблюдал. В шотландце Стивене собралось лучшее, что я ценю в Англии. Сдержанный и благородный, он своим молчанием мне объяснил, что такое честь. Теперь я знаю: честь рождается из самообладания. А ведь пример чести у меня был всегда рядом, совсем близко. Моя жена Мария — воплощенная честь. Когда Мария молчит, ее молчание громче любых слов.

Вот и ты молчишь, мой брат. Но я слышу, как ты говоришь со мной. И я должен говорить с тобой. Слишком много времени я упустил, теперь должен все рассказать. Начал рассказ с Камберленд-колледжа, который больше не увижу. Не увижу Теодора Диркса, не услышу, как он смеется над забавным поворотом мысли еврейского пророка. Камберленд-колледж — это мой второй дом, а fellows — моя вторая семья. Или третья? Иногда я над ними смеялся, над fellows, учеными воронами. Бывает, что смеешься над самым дорогим. А теперь, когда уже скоро конец, мне стыдно за свой смех. Предал вторую семью. И ведь первую семью я тоже предал.

— Предал, — как эхо отозвался его старший брат.

— И первую родину, и первую семью, и вторую семью, и третью. Вся жизнь — цепь предательств.

— Да, — сказал старший брат.

— И тебя предал тоже. Дурное нельзя изменить. Это была гордыня и подлость. Мне надо было найти слова, а я их даже не искал. Если бы я не уехал, семья бы не пропала, и страна была бы жива. Вместе мы бы всего этого не допустили.

И когда Марк Рихтер говорил эти слова, он верил, что именно так и было бы.

— Вдвоем мы справились бы. Мы несли завет отца. А когда я уехал, когда я предал всех, то слово нашего отца перестало быть силой.

— Значит, ты это понимаешь?

— Теперь понял.

— Но ты это сделал. Ты уехал.

— Ты прав. Тут не скажешь «прости». И жизнь прошла.

Роман Кириллович Рихтер смотрел на брата, пытаясь разглядеть в чертах брата фамильные, родовые черты. Марк уехал из России, предал его, предал память их отца. Теперь брат вернулся, но уже слишком поздно.

Братья сидели по разные стороны детского столика в разоренном детском саду. Игрушек в помещении давно не было. Но стены были покрашены в розовые и сиреневые тона, а на окна наклеены вырезки из детских журналов: бумажные феи и волшебники.

— Как странно: детский сад без игрушек.

— Игрушки ушли от злых людей. Помнишь, в детстве мы читали про это сказки.

— Игрушки ушли, а мы остались.

— Скоро и нас здесь не будет.

Безумный Роман Кириллович огляделся и спросил у брата:

— Как думаешь, кто первый сюда доберется — украинцы или русские?

— Какая разница?

— А как думаешь, нас убьют и те, и другие?

— Безразлично, кто придет, — сказал Марк Рихтер. — Мы мешаем. Они сделают из детского сада опорный пункт. А нас убьют.

— Без причины?

— Без причины. Разве они воюют по какой-то причине? Просто так воюют. Просто так убьют.

Окраины разрушенного города пришли в движение. Украинская армия обрушила танки на часть, которой командовал полковник Оврагов; затем, вслед за танками, пошла в атаку бригада морской пехоты, бригада прорыва. И части Оврагова, уголовники и ополченцы, встретили удар. Помещение детского сада гудело, стекла с феями дребезжали.

Марк Рихтер сказал:

— Вот и закончилась наша семья. Раньше я думал — просто разлука. Но теперь вижу: это был конец семье, которую наш дед и наш отец строили, долго возводили в России. Дед приехал из Аргентины, привез отца. Отец рос, читал, мечтал, думал. Дед и отец могли много раз погибнуть, но не сдавались, они строили. Они ведь строили коммунизм, правда? Это же не самая плохая мечта. Отец прошел войну, прошел арест, он все выдержал, не потерял веру в народ и страну, он женился, вырастил двух сыновей. А потом мы потеряли веру. В Россию. Друг в друга. И вот я бросил Россию, но не прижился нигде. Оставил детей. Твоя дочь в Израиле. А мы с тобой умрем на окраине города, чужого нам обоим. Все разорвано. Целого больше нет. Во имя чего? Зачем погубили семью?

И Марк Рихтер стал рассказывать брату. Он говорил не торопясь, обстоятельно. Так говорил, словно за окнами не шло никакого сражения. Люди умирали за принадлежность Крыма России или Украине, умирали за нелепый подарок Хрущева, который даже и подарком-то не был, потому что генеральный секретарь Компартии СССР не имел права дарить земли одной республики другой без согласия Президиума Верховного Совета, а Президиум Верховного Совета не собрал нужного кворума голосов. Вот за эту фальшивую глупую историю умирали сотни тысяч людей, которые никогда не были в Крыму. Но сегодня им сказали, что они умирают за свободу и демократию, оружейные заводы выпускали миллионы снарядов, и людей разрывало на части.

— Ты не знаешь, зачем эта война? — спросил Роман Кириллович.

Роман Кириллович слушал брата, плохо понимал, что тот говорит, о чем тот говорит.

А Марк Рихтер рассказывал брату про Оксфорд, про свою семью. Про свое предательство Марии, про любовницу с толстыми грудями, про акварелиста Клапана, про детей, которых он оставил.

— Но как ты мог это сделать? — спрашивал Роман Кириллович.

— У меня нет ответа. Это так же глупо и дурно, как все, что я делал. В этой жизни я делал только дурное. Но теперь жизнь кончается.

И Марк Рихтер рассказал про поезд, про Астольфа Рамбуйе и его жену Жанну, про немца-анархиста Кристофа, про галериста Балтимора, про аспиранта Каштанова.

Роман Кириллович слушал, и в его смятенном и разрушенном сознании это не связывалось в цельную картину.

— Но зачем ты уехал, если уже понял, как был виноват? Ты должен был остаться и защищать своих детей.

— Да, — ответил Марк Рихтер. — Но я решил, что для детей и для Марии будет важнее то, что я нашел тебя и мы умрем вместе. Мне надо было связать все заново. Неужели это непонятно? Я хотел заново пережить феномен единой сущности. Это важно всем.

Роман Кириллович ответил невпопад.

— Единая сущность — это демиург, то есть тот, кем был для нас отец. Мы говорим: Бог, Бог — это Благо. Помимо единой сущности существует принцип двоичности, который, будем откровенны, более приближен к нашему опыту. И неопределенная двоичность — это и есть феномен братства. Принцип неопределенной двоичности. Про это много пишет Аристотель. По Аристотелю, двоичность может порождать зло. Феномен происхождения зла — это не отсутствие добра, но принцип двоичности.

— А значит, феномен братства таит в себе в том числе и проект зла, — сказал Марк Рихтер. Он понял брата. — Посмотри на Россию и Украину. Вспомни братьев Карамазовых.

— Твоя Мария — это и есть единая сущность.

— Да, — сказал Рихтер.

— Ты опять ошибся.

— Да.

— И они, дураки, которые убивают друг друга, они тоже ошиблись. Они даже не могут разобрать, кто из них кто.

Там, за стенами детского сада, шел бой. Люди в наколках и с татуировками на лицах, бедные и озлобленные, убивали друг друга. Они сражались за свободу.

Бойцы Оврагова узнавали своих по наколкам, по надписи «спи, отец», наколотой вокруг изображения могилы — это классическая татуировка, которую любят на зоне. Узнавали своих по звездам на плечах и по синим куполам церквей на груди. Сколько раз тебя сажали в тюрьму, столько куполов на синих церквях на груди. Бойцы украинского батальона «Азов» тоже были в татуировках, они кололи себе на груди свастику и волчий крюк, иногда портрет Степана Бандеры. Иногда синие кресты набивали на щеках. Бойцы набивали себе свастики не потому, что были нацистами, а чтобы отличаться от русских братьев, которые перестали быть им братьями.

Марк Рихтер сказал:

— Бедные посланы на войну, чтобы умирать за излишества богатых, так было всегда. Показательная борьба против братства бедных во имя капитализма — это чудовищно. Скажут, что «братство» было фальшивое. Но братство фальшивым не бывает. И те, кто настаивает на фальши братства, отвергают не просто конкретную фальшь (если эта фальшь и была), но попутно опровергают идею братства народов в принципе. И это непростительно.

— Но русская интеллигенция… она тоже отказалась от братства. Ты это можешь объяснить?

— Бедные люди, бедные тщеславные люди. Русская интеллигенция ищет новую семью и достойное окружение. Я не злорадствую, оттого что им сегодня плохо. Я всем желаю добра, я их люблю. Сейчас я всех людей люблю. Уже не осталось времени ненавидеть. Общее существует, как существует семья, общее — не хорошее и не плохое, оно просто общее. Знаешь, когда я впервые услышал от интеллигентов, что виновата русская культура и русские люди, что это не политики организовали войну, а просто русские убивают украинцев, мне показалось, что я слышу умалишенных.

— Умалишенных? — спросил брата безумный Роман Кириллович. — Нет, они в здравом уме. Они сознательно отказались от семьи. От семьи отказаться легко. Вдруг найдешь другую семью? Другую любовь. Как это сделал ты. Ты одумался. Сколько в тебе сейчас прекраснодушия, — сказал безумный Роман Кириллович. — Хоть бы малую толику этого прекраснодушия ты отдал старшему брату. Когда тебя носили волны успеха. Поздно.

И Марк Рихтер не знал, что на это ответить.

Он говорил еще долго, вспоминая свою Марию, он описал брату ее сухие строгие руки и сжатые губы.

— Я стараюсь представить себе, что сказала бы тебе Мария, и не могу. Она бы промолчала.

— И ты молчи.

Но Марк Рихтер говорил:

— Поразительно, что многие из тех интеллигентов, что отказались от России, кто настаивает на этнической и культурной вине русских, цитируют стихотворение Ахматовой «Мужество». Ты помнишь это стихотворение. «Час мужества пробил на наших часах, и мужество нас не покинет». Российский интеллигент еще не сумел отказаться от Ахматовой, хотя все уже отказались от Бродского и Пушкина, от Достоевского и Толстого. Ахматова успела стать их гламурной иконой. И невдомек им, смешным энтузиастам, что Ахматова была с народом, несмотря на то, что ее сын сидел в лагерях, что ее мужа расстреляли, что ее друзей арестовали и погубили. Кто их всех погубил? Вероятно, народ. Но она была с народом. И Бродский, эмигрант. И Пушкин, который боялся «бессмысленного и беспощадного» народного бунта. В огне и в любви брода нет. Быть с народом — значит быть с людьми, с общиной — быть вместе и в минуты безусловной славы и правоты этого сообщества, и в минуты его несчастья и его ошибок. Только так ты можешь передать народу свой разум. Так точно и в семье: когда твой сын, отец, брат совершил ошибку, ты не вправе отвернуться от него, он — что бы ни случилось! — все равно твой брат, отец и сын. Вы плоть от плоти и кровь от крови. Более того: не одно племя, не одна нация, но все человечество — наша семья: и мы не вправе ненавидеть и возвеличивать ни один из народов планеты, но все народы и всякий человек — часть нашей общей семьи. Мы не имеем морального права осудить ни один народ, тем более тот народ, среди которого выросли. Мы не имеем права отвергнуть братство, данное нам Богом. Это завет Отца Небесного, выше этого нет ничего.

Роман Кириллович словно впервые увидел брата. Он кивнул ему — так, как ободряюще кивал своему младшему брату много десятилетий назад.

— Продолжай, — сказал старший брат.

— Знаешь, брат, откуда возникла моя насмешка над братством fellows Камберленд-колледжа? Не извиняет моей насмешки, я сожалею о ней. Мне стыдно, что предал братство колледжа. Но описать причину возникновения своего настроения могу. Случилось так, что один из наших ученых воронов был арестован полицией за хранение детской порнографии — непристойных фотографий с участием детей. Это был преподаватель философии Пол Кинг, толстенький, маленький человек лет шестидесяти или старше. Его приговорили к году тюрьмы и лишили работы, разумеется. Это соответствует закону, все справедливо, а детская порнография — омерзительная штука. Все верно. Но мне стало неприятно, что на общем собрании ученых воронов, fellowship, этого несчастного больного старика единогласно прокляли и осудили. Никто не старался вспомнить ничего хорошего о нем, а Пол Кинг был членом нашей семьи. Он пил с нами лафит за high table и пил с нами чай с маффином в common room. Мы все вместе смеялись проделкам БоДжо — Бориса Джонсона, — мы вместе рассуждали о диалоге Платона «Пир», помню, как в большой компании мы рассуждали о скульптурах Фидия. Это пустяк, да. Но мы ведь были собеседниками, членами одной семьи. А еще этот горе-профессор был болен, у него была операция, и он много недель лежал, одинокий больной человек. Никто даже не сделал попытки понять, что эта мерзкая детская порнография была его единственным вечерним развлечением. Вот он приходит один в пустой дом… Да, он мог бы читать всю ночь Платона, знаю! Плохо! Отвратительно! Грязно! Но он был членом нашей семьи. Что же теперь делать? И тогда я встал, сам не знаю, почему это сделал, и сказал, что должен перед всеми покаяться: я тоже часто заглядываю на сайты с детской порнографией, смотрю эротические фильмы и занимаюсь мастурбацией. Это было неправдой, все поняли, что я так говорю нарочно, и все засмеялись. Но я лишь хотел привести им пример, напомнить фразу Иисуса, сказанную в отношении блудницы: кто без греха, пусть бросит камень.

И Роман Кириллович кивнул и сказал:

— Я не смогу в тебя кинуть камень. Хотя твоя вина перед Марией больше, чем просмотр эротических фильмов. И ты знаешь, что солгал.

Марк Рихтер сказал брату:

— Опять солгал. Так и не сумел справиться с ложью. Разве есть хоть один безгрешный народ, безгрешная нация, безгрешная страна? Разве существует народ ангелов? Как можно — и, тем более, как допустимо человеку, называющему себя интеллектуалом, произнести нечто, осуждающее один народ, превозносящее другой? Не только русские не лучше украинцев, но и украинцы ничем не лучше русских. Впустить в сознание отрицание нации и ее культуры — это унизительно для разума.

Как нам суметь отрицать войну — но не отрицать людей, втянутых в войну? Неужели для этого требуются особые интеллектуальные усилия? Как нам научиться отрицать болезнь, но не отрицать больного? Как научиться отрицать грех, но не считать при этом самого себя стоящим высоко над грехом? Как научится каяться скромно — не картинно, не кокетливо, не унижая своим покаянием других? Я не сумел. Разве покаяние, которое унижает других, плохо и недостаточно кающихся, разве такое покаяние не отвратительнее даже, чем грех?

— Но ты покаялся перед Марией?

— Мария не примет моего покаяния. Для нее жизнь — это ровная и бесконечная работа.

Роман Кириллович спросил:

— Интересно, кто нас убьет: русские или украинцы?

— Не все ли равно?

— Все равно.

— Важно, что теперь мы вместе.

— Спасибо, брат.

— А остальное неважно. Помнишь? Бок о бок мы умрем с тобой и к небу полетим душа с душой.

— Помню, ты мне вслух читал «Генриха Шестого».

— Ты один не можешь умереть. Ты не можешь умереть один.

— Никто не умирает один. Это именно Толстой имел в виду, когда говорил, что смерти нет. Все живут и умирают вместе. Никто никогда не умирает поодиночке. Человечество может исчезнуть все, целиком. Но пока жив хоть один человек, в нем живут все остальные.

Дверь слетела с петель. Вошли солдаты.

В тот момент, когда Марк Рихтер еще только вставал со стула, чтобы закрыть собой брата, Роман Кириллович уже шагнул вперед.

Седые патлы растрепались, исступленные глаза сосредоточились на вошедшем вооруженном человеке. Солдат поднял ружье, Роман Кириллович встал на его пути и сказал:

— Пошел прочь. Не смей трогать моего брата.

— Знаете, что мне пришло на ум, Блекфилд? — рассуждал Теодор Диркс за вечерней чашкой чая в пабе «Индюк и морковка».

Название «Смердяков с топором» продержалось на Коули-роуд недолго, вывеску уже вернули старую, бойкого российского ресторатора выгнали взашей, Клару Куркулис, торговавшую акварелями сестры, здесь больше не видели. Исчезли, растаяли в оксфордском сыром воздухе глупые эти фантомы, словно и не было их никогда. Остались готические строения великого Оксфорда, платаны, Бодлианская библиотека. Все те же самые портье в черных котелках, те же маленькие пабы с дубовыми стульями, жидким пивом, камберлендскими сосисками. Великий университетский город живет своей неторопливой жизнью и никуда не спешит. Ученые вороны по-прежнему ходят по подстриженной траве внутренних садов в колледже, собираются в обеденной зале и обмениваются приветствиями: «Good to see you! — Another wonderful day!»

Как и прежде, пробегает по своим делам профессор Бруно Пировалли, милейший и общительный человек, друг своих друзей и добрый преподаватель. Как и прежде, чинно прохаживается по своему королевству мастер колледжа адмирал Джошуа Черч и покровительственно оглядывает работу ворчливого садовника Томаса. Как и прежде, аккуратный профессор Медный обсуждает с бурсаром Лайтхаусом подробности внутреннего распорядка: хозяйство немалое, надо за всем приглядеть — студенты, обеды, расходы. Ждут вечернего high table и, судя по тому, что капеллан Бобслей тихо улыбается, повара сегодня удивят ученых воронов чем-то особенным.

Великий университет живет установленным веками порядком, а мелкие происшествия — война на Востоке Европы или циклон в Атлантике — это проносится мимо. Бруно Пировалли уже забыл занесенный снегом поезд, цыганский табор, коченеющий от холода в белорусских степях, вооруженных людей из батальона «Харон». Все осталось далеко, в мутном тумане восточного холода.

Бури истории — они так или иначе будут осознаны и описаны учеными, но не вдруг, без спешки. Знания копятся постепенно, каждый день прибавляет кроху к уже усвоенному, а иногда меняет прежние представления. Надо набраться терпения, уметь ждать и медленно вчитываться в книгу. Именно так и делают старые друзья — профессор Стивен Блекфилд и профессор Теодор Диркс.

Они не торопятся с выводами, беседа их в «Индюке и морковке» протекала степенно.

Теодор Диркс беседовал со Стивеном Блекфилдом о роли личности в истории, друзья разбирали и Карлейля, и Гердера, и Конта, моральный подход Плутарха, но рассуждали неторопливо, поскольку спешить было решительно некуда.

— Могу ли я с вами поделиться крамольной мыслью?

— Разумеется, Тео, — отвечал Стивен Блекфилд. В последние недели он стал еще худее, изможденное лицо сделалось еще более костлявым, однако он по-прежнему при встрече показывал коллегам большой палец: мол, все идет отлично!

— Тогда слушайте. Рассуждение некорректное, поскольку зависит от ясности толкуемых субстанций — «личность» и «история», — а у меня ясности нет. Личность, в моем понимании, обязательно моральна. Но личность, меняющая историю, часто аморальна. Именно моральный императив позволяет мне назвать существо — личностью. Но, видите ли, Стивен, я не уверен, применимы ли понятия морали, эпитеты «хороший» и «плохой» к правителю, который правит народом сорок лет. Можно прийти к власти с прекрасными намерениями, но даже рядовой депутат за свой трехлетний срок сумеет все перевернуть. А если император правит сорок лет? Он когда-то был хорошим, когда-то плохим, учреждал то одни, то другие законы, он строил, разрушал, строил опять, но, в конце концов, строил не он персонально. Дело в том, что за сорок лет правления он слился с историей. Спросите испанцев — хороший или плохой Франко. Франко — всякий. Это уже не человек, попросту Испания. Хороший или плохой Мао? Это просто уже сам Китай. Хороший или плохой Соломон? Он правил восемьдесят лет. Он, наверное, бывал и жестоким, чего стоит его шутка с разрубленным ребенком. Про этот случай мы знаем, все обошлось, а что, если других младенцев разрубали? Когда у тебя тысяча жен, то наверняка кого-то обидишь, а то и казнишь. Хороший или плохой был Моисей? Пастырь народа, сорок лет правил и все водил народ по пустыне. А какой он был? За сорок лет успел быть разным: если бы был для всех хорошим, евреи не бросились бы к золотому тельцу, едва Моисей ушел на Синай. Моисей — не хороший и не плохой, он попросту — эпоха.

Иудейская вера требует долгожителей: разговор с Богом долгий. Но ведь у власти не только верующие.

Меня смешат обвинения журналистов, адресованные Тито, Кастро, Чаушеску: эти персонажи срослись с народом. Хороший или плохой Фидель Кастро, который правил пятьдесят четыре года? Но оставим Кастро: историческому анализу на Кубе тесно. Поговорим о больших пространствах. Вот Карл Великий, собравший Европу и правивший сорок шесть лет. Мы относимся к нему с благостной улыбкой, ах, сказочный Шарлемань! Однако Шарлемань, предполагаю, иных подданных миловал, а иных казнил. Вот Иван Грозный, который правил пятьдесят лет, Екатерина, которая правила тридцать семь. Скажу ужасную вещь: наверное, даже Иван Грозный успел сделать что-то не очень грозное. Хотя мы царя знаем как абсолютного злодея. Но эпоха не может быть абсолютно злой. У эпохи задача эпохальная, а мы подходим к эпохе с той же логикой, с какой совершаем покупку в супермаркете: подорожало масло или нет? Сталин, который правил тридцать четыре года, — это абсолютное зло? Да, понимаю, ты возмутишься. Жестокий тиран отвратителен. Но это эпоха. Что не является ни оправданием, ни порицанием. Были лагеря, была коллективизация, была победа в войне, была индустриализация, была восстановленная из праха страна. Выставите истории счет за эпоху, если можете. Сумеете набросать смету? Счет можно выставить пассионарию, мелькнувшему, как комета. Пассионарии вроде Ленина, Наполеона, Гитлера вспыхивали и гасли. Ярко? Очень. Опасно? Очень. Счет можно выставить балаганной и гротескной фигуре вроде Горбачева, Зеленского, Джонсона. Последние войдут в историю как комические Геростраты, бездумно сломавшие то, что строили Карл Великий или Екатерина. Мелкие шулера и ведут себя суетливо. А Соломон правил и правил, много лет подряд, и кто именно правит народом: он лично или сама история, теперь уже непонятно. Возможно, народ сочиняет сам свою историю, а правитель лишь фантом, вылепленный воображением народа. Всегдашняя ошибка: мы предъявляем одинаковый счет Цезарю и Августу, Гитлеру и Сталину, Путину и Зеленскому, а феномены разные, и с этим следует считаться. Долгая история не зависит от нас с вами. История течет как хочет, она как река с водоворотами, быстриной, омутами.

Стивен Блекфилд встал и подошел к окну паба. Из тусклого окна низкой комнаты на Коули-роуд не видно ничего, кроме дрянных домишек напротив. Но Стивен знал, что за уродливыми домами расстилаются зеленые поля.

— Не нравится мне это рассуждение, Теодор, — негромко сказал Стивен Блекфилд. — Совсем не нравится. А нравится наша зеленая веселая Англия, в которой правители меняются часто и, как правило, это сволочи, но они не засиживаются на троне. Уж так здесь устроено. Сволочи сменяют друг друга, а народ пьет свой джин или пиво и живет бедно, но свободно. Это не так уж плохо. Есть книги, друзья, жена и дом.

Стивен Блекфилд подумал, не забыл ли он упомянуть еще что-то в списке преимуществ. Ах да. Личность.

— Что такое личность, мне кажется, я знаю. У нас с женой есть подруга. Она итальянка и живет далеко отсюда, в маленьком местечке Арезе под Миланом. Мы видим Кристину нечасто. Может быть, в общей сложности, видели двадцать раз за всю долгую жизнь. Ее зовут Кристина Барбано. У нее прекрасные зеленые глаза, и она всегда поступает так, как нужно и правильно. Не морально, понимаешь, Теодор? Не морально! Никто не знает, что такое мораль, даже Кант не знает. Он ведь никогда никак не поступал сам — у него и причин не было «поступать». Его жизнь была дистиллирована, можно это считать моралью. Но Кристина прожила жизнь, такую же, как все мы, а в этой жизни есть всякое — только нет дистиллированной морали. И она все время совершала поступки. Она поступает не морально, но «кристинино», и это всегда оказывается так, как всем хорошо. Когда надо и когда беда, она поможет, когда надо, промолчит, когда надо, придет. Ведь это самое важное. Мораль здесь, в сущности, ни при чем. Императивы хороши для императоров и философов. У обычных людей все проще. Мне нравятся обычные люди. Есть Кристина. Она — личность. А как этот феномен объяснить иначе, я не знаю.

Стивен помолчал.

— Я знаю одного человека, который много лет живет с парализованной женой. И пьет с ней по утрам чай. Я знаю человека, который воспитывает ребенка-дауна и счастлив с ним каждую минуту. Я знаю женщину, которая вышла замуж за больного раком. Я знаю старика, который сидит рядом со своей больной старухой и радуется, что может держать ее за руку. Я знаю одного человека, который поехал искать брата, чтобы найти себя. Все это разные личности. Совсем не похожие друг на друга.

Стивен подумал еще немного.

— А история… Как историю определить мне, социологу? Мы, социологи, ведем статистику, подсчитываем голоса, узнаем подробности выборов лидера, копим сведения о социальных группах, об их доходах и надеждах, складываем эти знания вместе и ждем, что из наших знаний сложится понимание человеческого общества в целом. Называем эти знания фактами. Хотя каждый факт (и это мы тоже знаем) уравновешен фактом с противоположными результатами. Но продолжаем накапливать знания о мире. А понимания нет. Понимания нет потому, что рождаются новые люди, и они приходят в мир не с дистиллированной моралью, а с уникальной любовью и надеждой. Они личности не потому, что принимают или не принимают категорический императив. Их социальная страта имеет небольшое значение. Они могут быть даже игрушками. Вот, скажем, знал ли медвежонок Винни Пух о категорическом императиве? Он большой любитель меда, и слишком плотно ел в гостях. Однако Винни Пух — личность. Людей трудно и не нужно обобщать в единую абстрактную массу, потому что абстрактной морали нет. Кристина права тогда, когда поступает по-кристининому, а Теодор — когда поступает по-теодорову. Вы поступаете различно! И категорический императив не работает! Не надо, чтобы Кристина поступала по-теодорову! Не надо, чтобы Теодор поступал по-кристининому! Все не должны поступать одинаково, иначе Третий Рейх станет царством категорического императива. Но все люди — родственники, и надо надеяться, что ваши с Кристиной поступки не противоречат друг другу. Вот и все. Только это и важно. Остальное важно меньше, многое говорится зря. История — это череда неудачных попыток объяснить общество разных людей как единое целое. Но люди неповторимы.

Теодор обнял Стивена, потому что увидел, что у того в глазах слезы. Однако Стивен Блекфилд тихо снял руки Теодора со своих плечей. Он стоял прямой, почти такой же сухой и твердый, как Мария Рихтер.

— Мы с тобой знаем еще одну женщину, — сказал Стивен Блекфилд. — Видишь ли, Тео, определить поведение этой женщины через следование «категорическому императиву» невозможно, поскольку она поступает так, как другим поступить не дано. И она не ждет, что другие поступят так же, как поступает она. Эта женщина сама по себе и есть категорический императив, причем это утверждение, высказанное в одиночку и не для общего употребления. Не уверен, что понятно выразился. Человек есть цель в себе, говорит Кант, и тут же вводит абстрактную мораль в виде категорического императива. Но абстрактное обобщение не производит ни морали, ни истории, ни знания. Моя зеленая Англия останется зеленой Англией, а белая снежная Россия останется снежной Россией. Напористые идеологи могут отрицать уникальную сущность, объявить несуществующей, но сущность не исчезнет — ни английская, ни Кристинина, ни русская.

— Неужели не исчезнет? Куда перейдет наша сущность, — спросил рассудительный Теодор Диркс, — когда нас с тобой не будет?

— Полагаю, наши сущности будут жить в плюшевых игрушках, — сказал Стивен Блекфилд. — Мы ведь с тобой знаем их, встречали, не так ли? Моя сущность уже давно перешла в плюшевого Винни Пуха.

— А моя?

— Как, ты разве не знаешь?

— Расскажи.

— Однажды ты сам поймешь.

Пока Стивен Блекфилд рассказывал о семье Марии, — в далекой Москве, в тесной кухне собрались игрушки, а с ними две женщины и три ребенка. Здесь был и лев Аслан, и Марк Уллис, и тигр Ры, и орангутанг Дядюшка Френдли, и панда По, и гномы, и Пух с Пятачком. Игрушки расположились вокруг стола с пирогом и чаем, и первой заговорила кошка Мурочка.

Мурочка говорила голосом Марии, ровным, чистым, спокойным.

— Дорогие Аслан и Марк Уллис, — сказала Мурочка, — я рада, что вы помирились.

— Мы не ссорились, — ответил величественный Марк Уллис, и мальчики, которые прислушивались к беседе, узнали в крупном льве своего доброго папу Марка Рихтера. — Мы просто долго не могли понять, что мы разные и именно это делает нас одним целым.

— Некоторые вещи кажутся ясными, но это первое впечатление, — объяснил лев Аслан, и это был Роман Кириллович Рихтер. — Все узнается постепенно. Надо набраться терпения. Теперь, когда мы узнали больше, ясные вещи стали еще яснее.

— Важно, чтобы вы все были здоровы, — сказал Марк Уллис. — Ты береги деточек, Мурочка.

— Постараюсь, — ответила Мурочка.

— Буду помогать, — сказал тигр Ры, в которого воплотился Каштанов.

— И я за ними присмотрю, — сказал лохматый орангутанг Дядюшка Френдли, в которого воплотился Кристоф.

— Гораздо легче, когда все вместе, хоть мы и разные, — рассудительно заметил Винни Пух, который иногда в рассеянности называл себя Стивен Пух. — Не правда ли, Пятачок? Ты согласен, гном Тонте?

И Пятачок (капеллан Бобслей) и гном Тонте (Теодор Диркс) кивнули.

А маленький панда По сказал:

— Меня возьмете в свою компанию?

— Конечно, — сказала мудрая и спокойная Мурочка. — Ты, Колин Хей, нас давно знаешь, а мы знаем тебя. Возьми Пуха за лапу, пойдем все вместе.

— А куда мы все идем? — спросил старший мальчик.

— Наверное, искать нашего папу, — сказал младший мальчик.

Марк Уллис посмотрел на мальчиков внимательно и сказал:

— Ваш папа здесь. Он никуда от вас не уходил. Он всегда-всегда будет рядом со своими мальчиками. И когда мальчикам станет страшно от темноты, или они заблудятся, или устанут идти, или вдруг поссорятся друг с другом, тогда папа им объяснит, что надо делать.

— А что надо делать, папа? — спросил младший мальчик у Марка Уллиса.

— Надо взяться за руки и вместе сказать волшебное слово.

— Какое слово?

— Мария.