Джим учился в предпоследнем классе, когда Тэнди Мартин перевели из школы Джорджа Вашингтона в школу святой Агнессы для девочек, расположенную в том же районе. Джим часто виделся с Тэнди, когда та проходила мимо его дома, и много раз провожал ее, чтобы часами делиться с ней самым сокровенным.

– Какое у тебя самое раннее воспоминание? – поинтересовалась Тэнди.

– Я стою в комнате, а вокруг меня четверо или пятеро взрослых, и все они говорят: «Иди ко мне, Джимми, иди ко мне…»Я только что научился ходить, и они все зовут меня: «Иди ко мне…»

– А откуда ты знаешь, что это твое воспоминание, а не рассказ матери? – спросила Тэнди.

– Это ведь слишком тривиально. Она бы никогда не рассказала мне такой случай.

– А вот Фрейд говорит, что…

Возможно, Джим и считал этот эпизод тривиальным, но в следующие годы он часто делился подобными воспоминаниями. Многие из них возникали в виде снов, и во всех них фигурировали несколько взрослых, которые тянули свои руки к маленькому Джиму.

Тэнди с Джимом обсуждали свои страхи, интересы и надежды на будущее. Джим сказал, что хочет стать писателем, чтобы все попробовать на себе. Раз или два он упомянул, что хотел бы стать художником, и подарил Тэнди две небольшие картины маслом. На первой был портрет Тэнди в форме солнца, на второй – автопортрет в образе короля.

Занятия Джима живописью были такими же тайными, как и опыты в поэзии. Ему давали совсем мало денег на карманные расходы, поэтому он воровал краски и кисти, а когда картины были закончены, они исчезали так же таинственно, как появлялись материалы для них. Эротические картины Джим, естественно, прятал или уничтожал, или отдавал кому-нибудь. Он закрашивал копии картин де Кунинга с обнаженными телами и подкладывал рисунки гигантских змееподобных пенисов и комиксы с изображением фелляции одноклассникам в учебники, где их наверняка увидят учителя. Джим внимательно следил за тем, какую это вызовет реакцию, чтобы понять, что приводит в ужас, что восхищает, а что выводит из себя.

Однажды Энди спросил Джима, почему тот пишет картины.

– Нельзя же все время читать, – ответил он брату. – Глаза устают.

Энди боготворил своего старшего брата, даже когда тот отвратительно вел себя. Энди вспоминает два-три случая, когда они гуляли по полю, и Джим поднимал камень со словами: «Считаю до десяти…»

Энди с немым ужасом переводил взгляд с Джима на камень и обратно на Джима.

– Раз… – начинал старший брат.

– Нет! – кричал Энди. – Нет, нет…

– Два…

– Пожалуйста, Джим, перестань, пожалуйста…

На счет «три» Энди уже бежал со всех ног, а Джим выпаливал «четырепятьшестьсемьвосемьдевять», затем целился и кидал камень в брата.

Джиму было шестнадцать, когда он вытворял это, а в семнадцать он с недобрым видом подошел к брату, держа в руках собачье дерьмо в полотенце. Он гонялся за визжащим Энди по всему дому. Наконец он догнал брата и растер какашку по его лицу. Она оказалась резиновой. Энди разрыдался от облегчения.

– Даже не помню, сколько раз он подходил ко мне, когда я смотрел телик, садился на лицо и пукал, – говорит Энди. – Или, выпив шоколадного молока или апельсинового сока, отчего слюна становилась густой, он зажимал мои плечи коленями, чтобы я не мог пошевелиться, и свешивал длиннющую каплю слюны над моим лицом. Она опускалась все ниже, ниже, ниже, и когда она почти касалась моего носа… и тут он втягивал слюну обратно.

Когда они вместе шатались по своему району и встречали какого-нибудь мальчишку постарше и покрепче Энди, Джим кричал ему:

– Эй, мой брат хочет драться с тобой… мой брательник собирается отлупить тебя… Что ты щас будешь делать?

В вашингтонском зоопарке Джим подбил Энди пройтись по узкой ограде над глубоким рвом, отделявшим зверей от посетителей. В другой раз по наущенью брата Энди прошелся по такой же ограде, в пятнадцати футах под которой по шоссе мчались машины.

– Если бы я не сделал этого, – говорит Энди, – он обозвал бы меня «ссыкуном», потому что он не требовал ничего такого, чего не мог бы сделать сам.

Джим не раз ходил по краю, и, как в том случае с катанием на санках, он никогда не падал. Однажды Джим сказал:

– Знаешь, приятель, или ты веришь в себя, или падаешь.

В Александрии Джим мало виделся с сестрой и родителями, часто уходя из дому по утрам не позавтракав и не проронив ни слова. Его сестра Энн была для него всего лишь еще одним объектом бесконечных издевательств. Папа оставался для него все той же фигурой, которой был всегда: весь поглощенный своими мыслями и вечно отсутствующий – он то уезжал на мыс Канаверал на запуск спутников «Авангард», то играл в гольф в местном клубе армии и флота, то летал на самолетах, а дома решал математические головоломки, вместо того чтобы уделить внимание Джиму, как тому хотелось.

К этому времени главой в семье Джима стала мать. Даже когда Стив был дома, Клара вела семейный бюджет. Она была образцовой женой морского офицера и отлично справлялась со всем, от чистки серебра до организации у себя дома вечеров бриджа. По словам ее родственников, она была «жизнью вечеринок, тем, кто останется на ногах в час ночи, в то время как Стив к девяти уже отправлялся спать». Джим считал мать занудой, чересчур заботящейся о своих детях. Она действовала ему на нервы, вечно ворча по поводу длины его волос или свежести рубашки.

Джим неделями ходил в одной рубашке, пока не занашивал ее до ужасного состояния. Один учитель даже поинтересовался, не нужна ли ему материальная помощь. Клара как-то дала ему пять долларов, чтобы он купил новую рубашку, и Джим купил ее, но за двадцать пять центов в магазине Армии спасения, а остальное потратил на книги. Наконец мать Джима настолько устала, что обратилась к матери Тэнди Мартин, чтобы та попросила дочь поговорить с Джимом. Конечно же, Тэнди отказалась.

Однажды вечером Тэнди была в гостях у Джима, когда вернулись родители. Джим, услышав их приближение, схватил Тэнди и потащил ее наверх, в родительскую спальню, где швырнул ее на кровать, скомкав покрывала. Тэнди отбивалась как могла. Она вскочила на ноги и кинулась в двери, а Джим последовал за ней. Время было рассчитано превосходно. Тэнди, с блузкой, из-за борьбы выбившейся из-под юбки, и Джим появились в гостиной как раз в тот момент, когда чета Моррисонов вошла в дом.

– Привет, мам, привет, пап, – с ухмылкой поприветствовал их Джим.

Клара очень волновалась из-за «чудачеств» Джима, опасаясь, что он унаследовал эксцентричность, которая, как она полагала, характеризовала ее братьев. Она не знала, что ответить, когда Джим подошел к ней и заявил:

– Тебя на самом деле не волнуют мои оценки, просто ты хочешь, чтобы я приносил хорошие оценки, и ты смогла этим похвастаться во время игры в бридж.

В другой раз он всех шокировал, когда раздраженно швырнул серебряные приборы на тарелку и бросил матери:

– Ты, когда ешь, чавкаешь как свинья.

Остальных тоже беспокоили странные манеры Джима.

Когда он бродил по Александрии в военных ботинках «Кларкс», хлопчатобумажных штанах и приталенной рубашке, нестриженый, он выглядел абсолютно отрешенным, по крайней мере – выделяющимся. Временами он был сама загадочность. Ему редко позволяли садиться за руль семейной машины, и он часто просил друзей подбросить его в центр Вашингтона, где он выходил и без всяких объяснений уходил куда-то пешком.

Где он бывал? Что он там делал? Некоторые полагают, что Джим встречался с товарищем, с которым познакомился в одной из книжных лавок, завсегдатаем которых он был. Другие утверждают, что тайком ходил в бары с сомнительной репутацией на старом шоссе рядом с Форт-Белвором, чтобы послушать чернокожих исполнителей блюза. Последняя версия звучит более правдоподобно. Музыкой, которую он любил слушать и которую он чаще всего заводил в подвале своего дома, были блюзы и спиричуэлз, записанные Библиотекой Конгресса. (В то время он утверждал, что ненавидит рок-н-ролл.) Джим также любил прогуливаться по заваленному гниющими водорослями берегу в Александрии, разговаривая с чернокожими рыбаками на пирсах. Иногда Джим брал Тэнди с собой по ночам, чтобы встретиться с этими «друзьями».

Еще более странными были тайные ночные визиты Джима во двор дома Тэнди, где он стоял, молча глядя в окно ее спальни на втором этаже. Тэнди утверждает, что она всегда просыпалась, но, пока она спускалась вниз, Джим уже исчезал. Когда она обвинила Джима в том, что он будит ее, он заявил, что не вставал с постели.

Когда Джим позже рассказывал о том дне, в его голосе звучала горечь. Он сказал, что, когда его отец возвращался со службы, где он с таким авторитетом командовал тремя тысячами человек, дома им командовала мама.

– Она велела ему выбросить мусор, – говорил Джим. – Наорала на него. И папа все молча сделал. Он вынес мусор.

Неделю спустя, имея в кармане сумму, которой хватало на небольшую квартирку примерно в полумиле от университета, Джим прошел зимнюю регистрацию, присоединившись к двадцати тысячам других студентов одного из самых больших университетов в Калифорнии. В отличие от своего «старшего брата» в Беркли, Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе был фактически аполитичным. Загорелые, атлетически сложенные студенты прекрасно выглядели и носили простую, не выдающую классовых различий одежду.

К 1964 году, когда приехал Джим, кинематографическая школа вступала в период, который профессора называют сегодня Золотым веком. Там преподавали ведущие режиссеры – Стэнли Крамер, Жан Ренуар и Йозеф фон Штернберг. Среди самих студентов было немало ярких и талантливых личностей, включая молодого Фрэнсиса Форда Копполу. Возможно, важнее всего на факультете была та воодушевленная, почти анархичная философия, под влиянием которой, скорее всего, Джим позже напишет: «Что мне нравится в кино – в нем нет экспертов. В нем нет авторитетов. Любой человек сам может впитать и усвоить все содержание фильма, что не получится сделать с другими видами искусства. Раз нет экспертов, значит, теоретически, любой студент может сделать практически столько же, сколько любой профессор».

Первые шесть месяцев Джима в Калифорнийском университете прошли без приключений, кроме пасхальных каникул, когда Джим с двумя сокурсниками с кинематографического отделения – мрачным бородатым нью-йоркским интеллектуалом и ирландкой чуть постарше его – три дня подряд пьянствовали в Тихуане.

Оставшуюся часть весеннего семестра Джим провел в неторопливом рутинном темпе – занятия в разбросанных по обширной, поросшей деревьями территории университета, чтение книг часами напролет в библиотеках или в своей квартирке, по воскресеньям – звонки Мэри во Флориду с переговорного пункта, причем платил Джим за три минуты, а говорил по часу, а то и больше, игнорируя сигналы о том, что время вышло.

По вечерам Джим иногда ходил в «Lucky U», мексиканский ресторан и бар примерно в миле от университета, недалеко от госпиталя ветеранов. Ему нравилось это место. Там были девушки-барменши и слепые, которые катили в колясках своих безногих друзей, выкрикивающих направление. Иногда инвалиды напивались и устраивали драки на костылях. Это напоминало Джиму рассказ Нельсона Олгрена; он называл это «чистеньким местом», где можно выпить.

По выходным Джим ходил на пляж Венис-бич. Этот пляж был меккой для поколения битников начиная с 1950 года, и он стал частью богемной традиции. Поэты, художники и студенты жили в дешевых огромных комнатах некогда элегантных викторианских домов или в хижинах на берегах осыпающихся каналов.

Когда пришло лето, Джим вернулся в Коронадо. За четыре месяца он похудел, оттого что питался плохо и нерегулярно, но вскоре приобрел характерный круглолицый вид. Он снова поехал в Мексику, на этот раз – с братом и крестным отцом, отставным офицером ВМС, который служил со Стивом на Тихом океане. Энди вспоминает это путешествие как одну сплошную попойку:

– Мы проехали примерно сотню миль к югу, до Энсенады. Джим показал мне жизнь. Я все пил пиво, а он таскал меня от бара к бару, ругаясь по-испански с мексиканцами, когда они пытались обсчитать нас, болтал со шлюхами, носился по аллеям, спасаясь бегством от собак. Это было великолепно.

Вернувшись в район Сан-Диего, Джим с Энди часто ходили в кино в Дом офицеров, и иногда Джим проносил с собой вино и напивался. На военных базах после фильма обычно показывали флаг и ставили гимн. Однажды по залу эхом пронесся голос Джима: «Ска-а-а-жи-и-и, ви-и-и-ди-ишь ли-и-и-и ты-ы-ы-ы…» Он был единственным, кто пел гимн.

Джиму нечем было заняться в Коронадо, поэтому он начал скучать и дуреть от безделья. Вскоре он стал просить родителей, чтобы те отпустили его в университет пораньше, якобы восполнить пробелы в знаниях истории. В начале августа он уехал, пообещав найти себе подработку. К концу лета Джим получил место помощника в художественной библиотеке театра, где он расставлял книги по полкам и рассылал уведомления о возврате книг за 1,25 доллара в час. Это была простая работа, но он и с ней не справился. В октябре вышел на работу новый библиотекарь и уволил Джима, как только стало известно, что он не удосуживался приходить на работу вовремя.

Затем появилась Мэри. Она быстро нашла работу в медицинском центре университета и, к огромному разочарованию Джима, сняла собственную квартиру. Она сказала, что собирается нанять агента и искать работу танцовщицы – возможно, в один прекрасный день они смогут вместе снять фильм. Друзья по университету говорили, что таким довольным они Джима той осенью еще не видели. Хотя все шло не совсем так, как Джим планировал, он наконец-то оказался в Калифорнии вместе со своей любимой Мэри.

Джим начал собирать вокруг себя небольшой круг друзей из самых загадочных и взрывных студентов кинематографической школы. Особо близкие отношения сложились у него с четырьмя из них, которые по отдельности были достаточно наивными и невинными, но вместе становились если не зловещими, то по крайней мере странноватыми.

Старшим из них был Деннис Джейкоб, застенчивый, хотя временами агрессивный аспирант невероятного ума, которого называли за глаза «крысой» и «горностаем» за торопливую походку и сгорбленную от многочасового сидения за монтажным столом спину. Деннис был просто одержим кино, настоящая реинкарнация советского режиссера Сергея Эйзенштейна. В будущем ему предстояло работать специальным помощником Фрэнсиса Копполы в фильме «Апокалипсис сегодня».

Одной из причин, по которой Джима тянуло к Деннису, была его начитанность: он прочитал столько же книг, сколько Джим, если не больше. Чаще всего они обсуждали работы Ницше. Ко дню их встречи Джим прочитал большинство книг немецкого философа. Причем «К генеалогии морали» и «По ту сторону добра и зла» он прочел еще в старших классах. Чаще всего он раскрывал тоненький томик «Рождение трагедии из духа музыки»[11], который оказал сильнейшее влияние на «Жизнь против смерти» Нормана O. Брауна. Эта первая книга Ницше стала поистине революционной работой, одним из самых значительных исследований трагедии.

Она рассматривает классический конфликт между Аполлоном – искусством скульптуры и Дионисом – искусством музыки. Подобно Ницше, Джим отождествлял себя с многострадальным Дионисом, который «не имел образов, но был чистой первобытной болью и ее первобытным отзвуком». Однако за страдания полагалась щедрая награда. Суть была не в превосходстве чьего-то индивидуального сознания, а прежде всего – в экстатическом растворении личного сознания в «изначальной природе космоса», в том, что Джим и его друзья станут потом называть «Всемирным сознанием».

Деннис с Джимом могли часами обсуждать Ницше: временами жарко споря, но чаще горячо соглашаясь друг с другом, зачитывая вслух длинные отрывки из работ философа. Как-то раз, обсуждая Диониса, они вспомнили строчку Уильяма Блейка: «Если бы двери восприятия были чисты, все представлялось бы человеку таким, каким является на самом деле – бесконечным». Они упомянули одному другу, что собираются назвать свою компанию «Двери: открытые и закрытые».

Вторым студентом из компании Джима был Джон Дебелла, самодовольный здоровяк, сын полицейского из Бруклина, который в равной мере гордился и тем, что читает в год по двести книг, и своим телом: рост шесть футов два дюйма, гора мускулов. По университету ходили слухи, что по будням он ходит по книжным магазинам в длинном черном плаще с десятком вшитых внутренних карманов, чтобы можно было красть книги, которые он жаждал прочитать. А по выходным он ходил на пляж Масл-бич[12] знакомиться с девчонками.

Из-за крепкого телосложения и невероятной, но искренней молчаливости Джон казался полной противоположностью Денниса Джейкоба, но были у них и схожие черты. Первой, конечно же, была их любовь к книгам и доктринерским философиям. Второй чертой был возраст: как и Деннис, Джон был старше Джима, ему уже исполнилось двадцать пять. Третьей общей чертой была легкость в обращении со словами. Они оба были католиками. Когда Деннис с Джоном начинали плести интеллектуальные кружева, Джим сидел завороженный.

– Шаманизм, – объясняет Джон. – Мы превращались в шаманов: вдохновенные поэты.

Мы окунались в это с головой. Частью смутной философии студентов-кинематографистов Калифорнийского университета было стирание грани между снами и явью. Одним из моих любимых тезисов был «Сны порождают реальность». Фил Олено был ярым поклонником философии Юнга, и мы многому учились у него.

У нас была теория «истинных слухов», что жизнь на самом деле не такая волнующая и романтическая, какой ей пристало быть, поэтому надо говорить неправду, ведь лучше создавать образы, чем отражать реальность. Не важно, что эти образы неверны, ведь им верили.

Когда Джиму и Джону становилось скучно, они придумывали себе развлечения. Однажды Джим и Фил Олено, их общий близкий приятель, якобы вызвали Джона на соревнование по краже книг из университетского книжного магазина: побеждал тот, кому удастся за час стащить книг на бóльшую сумму.

В другой раз Джим с Джоном решили снять девчонку на улице. Они обкурились и пошли в музыкальную библиотеку, где по очереди стали ставить свои любимые записи. Постоянно хихикая, они разговорились с одной девушкой, стали вместе слушать музыку, курить травку, и вскоре Джон уже ставил пластинки для нее. Наверное, Джим показался ей более симпатичным, и она ушла домой с ним, по дороге рассказывая, как она забеременела от своего приятеля, а потом еще и заразилась венерической болезнью, поэтому ей пришлось делать операцию и она стала бесплодной и… Она изливала подробности своей жизни, задыхаясь от рыданий. Джиму это все напомнило рассказ Дилана Томаса «Преследователи», в котором два молодых парня случайно встречают друг друга и выясняют, что жизнь обоих полна ужасов.

Как-то Джим с Джоном напились в баре «Lucky U», и Джим стал настаивать, что сейчас самое время сходить в публичную библиотеку неподалеку. Джон с неохотой последовал за Джимом и стал неторопливо прогуливаться среди стеллажей, рассматривая юбки и чулки девушек в читальном зале. Когда он вновь увидел Джима, тот мочился на пол между двумя книжными полками. Джон схватил его и потащил к выходу. К ним подошла какая-то женщина.

– Эй, леди, – закричал Джим, – эй, леди…

Обладатель темных волнистых волос, широкого приятного лица и груди колесом, Фил Олено, третий друг, казался немного увеличенной копией Джима. Ему было двадцать три, на два года больше, чем Джиму, и он единственный из всей компании жил дома, за что Джим с Джоном частенько подкалывали его.

Фил прочел практически все книги Карла Юнга и всю литературу о нем. Все эти книги хранились на полке в его комнате, во многих местах слова были подчеркнуты толстым простым карандашом. Юнг не был любимым психоаналитиком Джима, и они с Филом обожали спорить после просмотра фильмов, как символизм режиссера может быть истолкован философией Юнга или, в случае с Джимом, с точки зрения Ференци.

Подобно Юнгу, Шандор Ференци был отколовшимся учеником Фрейда, но его различия с учителем были скорее в методах, чем в теории. В то время как Фрейд рекомендовал своим пациентам половое воздержание, утверждая, что так можно будет сфокусировать либидо на пережитом эмоциональном опыте, Ференци пошел по пути запретов еще дальше, пытаясь убедить своих пациентов намного меньше есть, пить и ходить в туалет. Затем его качнуло в другую сторону, к любви и вседозволенности, поскольку он полагал, что невротиками становились люди, которых никогда не любили или не принимали родители, и что на самом деле им нужна привязанность, тепло и ласка.

Как это обычно бывает при обсуждении психоанализа, разговор часто заходил о сексе; упоминались всевозможные неврозы, фетиши и отклонения: от гермафродитизма и некрофилии до мазохизма, садизма и гомосексуализма. Поэтому когда Джим с Филом вместе сняли первый фильм, его тему можно было предугадать.

В их планах было снять несколько картин. Одна, по замыслу Фила, рассказывала о жизни Рембо, и Фил попросил Джима сыграть главную роль. Второй фильм, по предложению Джима, должен был показать знаменитую сцену из жизни Ницше, когда тот видит, как человек бьет лошадь, и силой останавливает избиение. Звуковым сопровождением этого фильма, по мнению Джима, должны были стать аплодисменты. Ни один из этих фильмов так и не был снят. Тот фильм, который они сняли, не содержал интеллектуальных претензий и был просто шуткой.

Джим и Фил только начинали учиться работать с камерой, светом, звуком и монтажом, но даже новичкам в кинематографической школе требовались задействовать все свои знания и воображение, чтобы создать фильм. Не длинный, не сложный, даже не обязательно хороший – целью было ознакомить студентов с их рабочими инструментами. На самом деле Фил не снял фильм, но выполнил поставленную задачу: его наняли несколько аспирантов с психологического факультета, которые снимали в условиях повышенной секретности фильм, который предназначался для хранения в сейфе факультета. В картине фигурировали мужчина и женщина, оба обнаженные, которые имитировали сексуальные позы и движения. С помощью Фила Джим получил отснятые кадры и склеил из них сцену с бурным финалом, в качестве саундтрека использовав концовку «Болеро» Равеля. На съемках студенты немало позабавились, но большинство доцентов и профессоров были вне себя от гнева. Джиму объявили, что он заслуживает низшей оценки, зачислили его в ряды нарушителей спокойствия, и на следующий семестр он был записан на курс специальных практических занятий с «проблемными студентами».

Джим в Венисе, 1966 г. Фото Бобби Клейна

Вскоре после того, как Джим познакомился с семьей Рэя, тот со своими братьями стал репетировать в доме за автовокзалом компании «Грейхаунд» в Санта-Монике, где к ним присоединился новый ударник, Джон Денсмор, которого Рэй нашел на занятиях по медитации.

У Джона было много общего с Джимом. Оба отпрыски добропорядочных семей из среднего класса (отец Джона был архитектором). У обоих было по брату и сестре. В старших классах оба показали склонность к классическим видам спорта: Джон хорошо играл в теннис, а Джим был прекрасным пловцом. Джон, как и Рэй, обожал джаз и, как всякий неофит, всецело отдавался занятиям йогой по системе Махариши.

Джон объяснил Рэю и Джиму, что надеется с помощью медитаций научиться контролировать свой вспыльчивый нрав. В свои двадцать он все еще жил дома (что немедленно сделало его объектом насмешек со стороны Джима), хотя стремился оторваться от родителей и обрести свободу, которую могла дать ему работа в группе. За все следующие годы, которые Джим и Джон проведут вместе в группе «Doors», они так и не станут близкими друзьями.

Джон играл на ударных с двенадцати лет. Он играл на барабане в школе в западной части Лос-Анджелеса, затем переключился на джаз в колледже в Санта-Монике, затем переехал в Лос-Анджелес и, наконец, бросил университет в долине Сан-Фернандо.

Джон Денсмор. Фото Джерри Хопкинса

Через две недели репетиций Рэй с братьями повезли своего нового солиста, барабанщика и временного басиста (девушку, чье имя уже забыто) на студию звукозаписи «World Pacific» на Третьей улице в Лос-Анджелес. У группы «Rick and the Ravens» был контракт с лейблом «Aura Records», и они записали пару песен, в которых Рэй пел под псевдонимом Пронзительный Рэй Дэниелз. Выпуск сингла прошел незамеченным, и «Aura» решила выделить ребятам бесплатное время для работы в студии, вместе того чтобы записывать новые песни. За три часа они записали шесть песен.

– В результате, – вспоминал Джим несколько лет спустя, – у нас был мастер-диск, и мы отштамповали три копии.

На этих дисках, которые Джим, Рэй и Джон, а иногда еще и Дороти Фуджикава носили из одной звукозаписывающей компании в другую, были песни, написанные Джимом тем летом в Венисе, включая «Прогулку под лунным светом», «Мои глаза увидели тебя» (эту песню затем переименуют в «Сойти с ума»), «Край ночи» и незамысловатую песенку с запоминающимся мотивом, «Лето уже кончилось». Ни одна звукозаписывающая компания не заинтересовалась ни песнями, ни группой.

Примерно в это время Джим встретил Памелу Курсон.

Рыжеволосой Памеле было всего восемнадцать лет. Веснушки осыпали ее руки, они покрывали ее бледное, тонкое, еще совсем детское лицо, коричневыми брызгами усеивали все тело. Она носила длинные прямые волосы на прямой пробор. Благодаря огромным прозрачным глазам бледно-лавандового цвета она выглядела так, словно сошла с картины Уолтера или Маргарет Кин: беззащитной, покорной, очаровательной.

Она родилась 22 декабря 1946 года, в городе Уид, штат Калифорния, в нескольких милях от горы Шаста, которую индейцы считали священной. Ее отец, как и отец Джима, служил в морской авиации – но не пилотом, а бомбардиром и на тот момент был офицером военно-морского запаса США и директором высшей школы в городе Ориндж, центре одноименного округа. Памела рассказала Джиму, что бросила занятия в колледже Лос-Анджелеса и теперь находится в поисках какого-нибудь стоящего занятия.

Несколько лет спустя Памела скажет, что это Джим научил ее жизни. Она называла себя «творением Джима». Он давал ей читать журналы, познакомил ее с различными философами, написав по абзацу о каждом из них, от Платона до Ницше, и рассказал о великий идеях западной цивилизации. Памела немедленно решила стать хранителем его поэзии.

Памела и Джим в Санта-Монике. Фото Бобби Клейна

Джим перечитывал «Двери восприятия» Олдоса Хаксли. «Большинство этих преобразователей сознания сейчас не могут применяться кроме как по предписанию врача или же нелегально и со значительным риском. Для неограниченного употребления Запад позволил только алкоголь и табак. Все остальные Двери В Стене обозваны Наркотой, а те, кто неавторизованно их употребляет, – наркоманами»[15]. Джим с воодушевлением воспринял такую трактовку и начал увеличивать как ассортимент, так и дозы.

Теперь Джим делал все и вся, чтобы взорвать свое сознание. Раскрыть двери восприятия… прорваться на другую сторону… поехать по шоссе на край ночи… стать очевидцем чудес в золотых копях… кататься на змее… эти ударные фразы, которые будут потом разбросаны по песням Джима, сначала были записаны в дневниках на теплом осеннем пляже. Джим бросился открывать новое, свое собственное видение и свой словарь.

Он глотал таблетки кислоты как арахис – или аспирин, потому что именно так они выглядели в то время: продукт Осли[16] из Сан-Франциско, оригинальная «белая молния», чистая, дешевая и… убойная. И конечно же, трава – мешки и мешки травы из Мексики. А потом «кусочки сахара»[17].

Прорвись на другую сторону,Прорвись на другую сторону,Прорвись на другую сторону…

Джим решил, что пришло время рассказать семье в Лондоне о своих планах. Он написал, что по окончании университета пытался найти работу, но ему смеялись в лицо, когда он показывал диплом кинематографиста, поэтому он сейчас поет в группе… и что родители думают по этому поводу?

Отец Джима был потрясен и в своем ответном письме яростно возражал. Он напомнил Джиму, как тот забросил занятия на пианино, как отказывался в детстве петь с семьей рождественские гимны… и теперь решил собрать группу? После того, как отец четыре года платил за его обучение в колледже? «Знаешь, – писал блестящий офицер штаба ВМС, – мне кажется, это просто неудачная шутка».

Джим легко воспринял критику, но больше никогда не писал своим родителям.

В октябрьских выпусках музыкальных журналов, которые Джим с Рэем теперь читали каждую неделю, появился Били Джеймс. Билли, тридцатитрехлетний бывший актер, по контракту с фирмой «Columbia» делал рекламу для Боба Дилана, а в 1963 году переехал в Калифорнию, чтобы вести оттуда светскую хронику. Поначалу ему это удавалось, и он рекламировал всех клиентов «Columbia», но затем он начал перенимать образ жизни музыкантов и вскоре изменился насколько, что больше не мог общаться со своими друзьями с восточного побережья и почти со всем руководством «Columbia». Поэтому Билли получил новую должность – менеджер по поиску и раскрутке талантов – достаточно туманная формулировка, чтобы ее можно было вписать в существующий устав компании. А Билли такая должность давала возможность буквально вынюхивать то, что ему нравилось.

Рэй с Джимом посмотрели на фотографию. Билли был с бородой.

– Похоже, он хиппи, – предположил Рэй.

Когда Билли вернулся с обеда, он увидел Джима, Рэя, Дороти и Джона, которые стояли в коридоре рядом с бутылью с водой у дверей его офиса. Он рассеянно кивнул, пригласил ребят в кабинет, снисходительно принял их мастер-диск и выслушал сбивчивый рассказ, который, как он понял с первых слов, они повторяли уже много раз. Он пообещал им перезвонить, может быть, через денек-другой. Через два дня секретарь Билли уже звонила Джиму. Она передала, что Билли хотел бы встретиться с ними в своем офисе в любое удобное для них время.

– Я сказал им, что могу при желании продюсировать их записи, и я чувствовал, что ребята талантливые, но все же я не был до конца уверен, что смогу заняться студийными записями, – вспоминает Билли. – Итак, я понял, что мне нужно заинтересовать ими какого-нибудь продюсера с «Columbia». Поскольку я предчувствовал проблемы, я предложил им контракт на пять с половиной лет, причем в течение испытательного срока – первых шести месяцев – компания брала на себя обязательство записать минимум четыре пластинки и выпустить минимум две из них. Я не хотел, чтобы они подписывали такой контракт, по которому и через полгода не было бы никакого результата. Джим не мог в это поверить. «Columbia Records». Лейбл Дилана.

Несмотря на такой успех, в группе начались разногласия: один из братьев Рэя ушел, второго заменили. На смену ему пришел Робби Кригер, гитарист, который занимался медитацией вместе с Джоном и Рэем.

Робби оказался самым молодым из четверки, ему было всего девятнадцать. И он был наименее импозантным из всех. У него были вьющиеся пшеничные волосы и мутно-зеленые глаза, взгляд казался отсутствующим – результат то ли приема наркотиков, то ли плохо подобранных контактных линз. Этот эксцентричный вид усиливался манерой разговора: Робби говорил рассеянно, словно вот-вот уснет, и концовки фраз либо вопросами повисали в воздухе, либо растворялись в бормотании. Но внешность бывает обманчива. За этим оцепенелым взглядом скрывались быстрый ум и тонкое чувство юмора. Оба эти качества он унаследовал от отца, человека среднего достатка, который работал консультантом государственных структур и коммерческих компаний по вопросам планирования и финансов.

Робби Кригер. Фото Джерри Хопкинса

Как и Джон, Робби был коренным калифорнийцем – он родился 8 января 1946 года в Лос-Анджелесе вместе со своим братом-двойняшкой и ходил в высшую школу при универе. Но Робби также посещал высшие школы в Пэсифик-Пэлисейдс, богатом прибрежном пригороде Лос-Анджелеса, и в Менло-парке, фешенебельном городке близ Сан-Франциско. Он проучился год в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре, затем какое-то время в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, где он в третий раз сменил специализацию и изучал физику, – тогда Джон и попросил его встретиться с какими-то ребятами, которые называют себя «Doors».

– «Doors»? – удивился Робби, рассеянно улыбаясь. – Отпад!

Робби с Джоном вместе играли в группе «Psychedelic Rangers». До сих пор Робби считал, что это весьма необычное название.

Робби поведал Джиму, что начал играть на гитаре в пятнадцать лет, а в восемнадцать уже мечтал о славе Монтойи или Сеговии[18]. Но он менял музыкальные стили так же часто, как школы, и стремительно переходил от фламенко к фолку, от блюза к року. Особенно ему нравились исполнители фолка, как он признался Джиму, описывая свою встречу с Джон Баез. Джим, конечно же, переводил разговор на Дилана. Затем Робби подключал гитару и выдавал импровизацию в технике «слайдер»[19]. Джим слышал «слайдеры» на пластинках, но первый раз увидел, как это делается. Поначалу он требовал, чтобы Робби исполнял «слайдеры» в каждой песне.

Обсуждение профессиональных тонкостей и репетиции продолжались, и четверо парней сближались все сильнее и вскоре уже встречались каждый день – в доме Робби, где в одной из боковых комнат стояло пианино его родителей, или в домах друзей в Венисе. Они репетировали по пять дней в неделю, вечерами напролет. По выходным им изредка удавалось поиграть, в основном на свадьбах, студенческих вечеринках или бар-мицва[20]. Их репертуар по большей части состоял из хорошо известных песен, вроде «Луи, Луи» и «Глории», но иногда они играли и собственные композиции. Джим, все еще слишком робкий, чтобы смотреть в глаза публике, сколь мало бы ее ни было, поворачивался к залу спиной, а если и стоял к слушателям лицом, то закрывал глаза и вцеплялся в микрофон так, словно тот не давал ему утонуть, провалившись под сцену. На самом деле в раннем «Doors» большинство песен пел Рэй, а Джим подыгрывал на губной гармошке и кричал «Эгей!» или «Давай-давай!».

Фил Олено работал ночным менеджером в супермаркете, и теми редкими вечерами, когда Джим не репетировал, они частенько вместе убивали время, покуривая травку или тусуясь в студенческом городке Калифорнийского университета с девчонками с художественного факультета. Одна из них, Кэти Миллер, была на два года младше Джима и чем-то напоминала молодую Тьюздей Уэлд[21]: непорочная, светловолосая, изысканная.

Кэти была ранима, не уверена в себе и без конца извинялась. Но больше всего страданий причиняло ей ее великодушие. Она будто старалась стать родной матерью для всех заблудших овец, которых встречала на своим пути. Она разрешила Джиму жить в своей квартире в любое время, когда он пожелает, и кормила его роскошными обедами, буквально заставляя Джима брать ее машину, если ему нужно было куда-нибудь поехать. Иногда Джим мог исчезнуть на ее машине на несколько дней, а Кэти передвигалась пешком и гадала, что стряслось. Он мог, напротив, несколько дней жить у нее в квартире – устраивал невероятный беспорядок, изводил ее жестокими шутками, спьяну хвастался победами над другими женщинами, угрожая изрезать ножом огромные картины, которые Кэти писала на занятиях, и развесить их по всей улице. И в то же время Джим поддерживал ее: убеждал, что она умница и красавица.

– Тебе обязательно нужно познакомиться с Джимом, – сказала как-то Кэти своей подружке Розанне Уайт, также изучавшей искусство. Розанна уже слышала некоторые рассказы Кэти, поэтому сразу отказалась, но, когда она все-таки встретила Джима, он очаровал ее. Он часто ходил без рубашки, и Розанна, наблюдая за его длинными волосами, за тем, как он поворачивает голову, как напрягаются мышцы его шеи, подумала, что так могла бы выглядеть ожившая греческая статуя. Не меньше поражал ее голос Джима, который ни разу за шесть месяцев их встреч не поднялся выше шепота. Розанна признавалась сама себе, что боится Джима, но все равно пускала его на черный диван в своей квартире, предоставляя ему запасной аэродром, когда он не мог дотянуть до пляжа.

Насколько квартира Кэти была роскошной, настолько жилье Розанны было спартанским. Она питалась только натуральными продуктами, поэтому наесться до отвала в ее доме не получалось, к тому же она не курила травку и не держала дома дешевых закусок, столь обожаемых любителями марихуаны. Она даже вино пила редко, так что Джиму приходилось приносить его с собой. Зато Розанна пользовалась экологически чистым шампунем, который нравился Джиму, и часто, когда Розанна возвращалась с учебы, она заставала его в ванной в джинсах и затасканной рубашке от пижамы – он позировал перед зеркалом, втягивая щеки с видом супермодели из журнала «Вог», прекрасный и голодный, приглаживал пятерней свои влажные нечесаные волосы.

– Джим, – спрашивала Розанна, – почему ты не расчесываешь волосы?

Джим еще разок встряхивал своей гривой и смотрел на Розанну так сексуально, что это выглядело почти смешно.

– Потому что я хочу, чтобы волосы смотрелись как крыло птицы, – говорил он. Затем складывал руки на груди и чувственно поглаживал свои бицепсы через тонкую фланель рубашки, самодовольно глядя на Розанну.

Однажды вечером, когда они только познакомились, Джим заявился к Розанне с Джоном Денсмором и Кэти, которые вскоре ушли, оставив Розанну с Джимом наедине. Девушка, которую все больше раздражали манеры Джима прихорашиваться и говорить шепотом, решила свалить эту ношу со своих плеч.

– Опять эта ерунда! – возмутилась она, когда Джим принялся ей что-то шептать. – Тебе это не идет. Замолчи немедленно.

Джим, по-прежнему шепотом, сделал Розанне грязное предложение, заявив, что она хочет с ним переспать.

– Хватит, Джим, – раздраженно ответила Розанна. – Не будь таким шутом гороховым. Ты вечно под кайфом, на тебя невозможно положиться. С тобой невозможно даже нормально поговорить, потому что ты опять обдолбанный и опять ведешь себя как клоун. Джим, хватить ломать комедию.

Джим метнулся на кухню и через пару секунд вернулся с огромным разделочным ножом в руках. Он подскочил к Розанне, схватил ее за правое запястье и заломил руку за спину. От резкого движения ее блузка распахнулась, и Джим приставил лезвие к нежной коже ее живота.

– Не смей так говорить со мной, – прошептал он. – Сейчас я тебя вскрою и посмотрю, сколько будет крови. – Его слова звучали серьезно.

Кто-то вошел в дом. Джим повернулся и увидел, что это неожиданно вернулся Денсмор. Джим снова посмотрел на Розанну, затем перевел взгляд на нож в своих руках и расхохотался:

– Ух ты, а это что такое? Нож? Откуда он взялся?

Потом Розанна извинилась, что нагрубила ему, Джим тоже принес свои извинения и спросил, можно ли ему переночевать на диване. Она ответила «да».

Однажды ноябрьским утром Джим позвонил Рэю. Было около восьми часов, и Джим был под крутым кайфом от кислоты. Он хотел собрать всех на репетицию. Рэй ответил, что еще рано. Джим не настаивал; он сказал, что если Рэй не явится немедленно, то он уходит из группы прямо сейчас, и пошли эти «Doors» куда подальше. Рэй пообещал, что встретится с Джимом чуть попозже.

Через несколько часов Джим сидел в доме Фила Олено с Феликсом Винейблом и отходил от действия наркотиков. Они обсуждали фотографии паутин, которые плели пауки под влиянием ЛСД и мескалина. Олено принес книгу, которую он взял в библиотеке Калифорнийского университета, и показал фотографии, приведенные в ней. Пауки, которым дали кислоту, плели геометрически правильную паутину, а под влиянием мескалина – произвольные, хаотические сети, лишенные логики, возможно (как утверждал Джим) безумные. Приятели решили, что нужно найти мескалин в самой чистой его форме, в кактусе пейота. За ним нужно было ехать в пустыню, в Аризону.

Итак, троица отправилась в путь на видавшей виды развалюхе Фила – «шевроле» с откидным верхом, у которого не было ни первой, ни задней передачи. Когда они проезжали Хоторн, неподалеку от Лос-Анджелеса, Джим с визгом затормозил, выпрыгнул из машины, подбежал к проходившей мимо молоденькой девушке, поцеловал ее и бросился обратно к «шеви», но в это время дорогу им преградила патрульная полицейская машина. Выходка Джима не осталась без внимания. Полицейский попросил его предъявить документы, затем поговорил с девушкой и выяснил, что ей всего четырнадцать.

– Ну че, давай, – крикнул Джим, – пристрели меня на фиг! Не бзди, бля, стреляй!

Почему полицейский отпустил его, лишь сделав замечание, – так и осталось загадкой. Путешествие на юг продолжилось.

Два дня спустя, когда Джим с Феликсом вернулись без Фила, покрытые синяками и ссадинами, начались рассказы об их приключениях. Одним Джим рассказывал, что они доехали до Аризоны, встретили там индейцев, отправились вместе с ними в пустыню, чтобы, встав в круг, пострелять из лука по кактусу, потому что если ты можешь натянуть лук и выпустить стрелу (пояснял Джим), то ты достаточно силен, чтобы выдержать хороший трип. Затем они попробовали пейот, после чего Фил решил отправиться в Мексику.

Другие услышали совершенно иную историю, которая объясняла, откуда взялись синяки. По этой версии Джим с Филом и Феликсом не встречали никаких индейцев, не нашли никакого пейота, зато возле Колорадо наткнулись на крутых «чиканос»[22], которые обожали чесать кулаки о длинноволосых белых парней.

«Columbia» молчала. Контракт был подписан, и в доме Робби состоялся праздничный ужин, на котором обмыли это событие, но после этого наступило затишье. Билли Джеймс никак не мог привлечь внимание штатных продюсеров «Columbia». «Doors» продолжали репетировать, иногда подрабатывали на вечеринках и ходили на прослушивание при каждом удобном случае.

В декабре в кинематографической школе Калифорнийского университета прошел показ фильмов, среди которых была прошлогодняя учебная лента Рэя, и «Doors» играли на сцене – их первое выступление перед широкой публикой – с импровизированным акустическим сопровождением к фильму. Затем они участвовали в прослушиваниях в клубе в Вестчестере, который был «домашней площадкой» группы «Turtles» из Лос-Анджелеса, чрезвычайно популярной в то время, и получили отказ. Получили они от ворот поворот и в «Bido Lito», крошечном, но стильном клубе, где долгое время выступала группа «Love». Как им объяснили, проблема в том, что у них слишком слабый бас.

Ребята начали приглашать к себе на репетиции басистов, но звук получался слишком насыщенным, как у «Rolling Stones» (в их репертуаре было много похожих песен) или у групп, играющих электрический блюз. Они все еще размышляли над радикальным изменением звука и продолжали ходить по прослушиваниям без басиста, когда в конце января им предложили постоянную работу в клубе «London Fog», небольшом заведении на бульваре Сансет, совсем рядом с клубом «Whiskey a Go Go», владелец которого носил невероятное имя Джесси Джеймс[23]. Афиша клуба гласила: «„Doors“ – группа из города Венис», и ребята были в экстазе. В первый вечер, когда они играли на сцене, в клуб не зашел ни один посетитель.

Самое первое рекламное фото группы (публикуется впервые). 1966 г. Фото «Elektra Records»

Хозяин клуба предложил такой жалкий гонорар, что создавалось впечатление, будто он собирается покрыть его, заработав на друзьях «Doors» из университета, которые пришли в тот вечер, когда проходили прослушивания. Поскольку клуб «Fog» не входил в профсоюз, как «Bido Lito's», там могли играть музыканты, не являющиеся членами профсоюза, и клуб мог платить меньше минимальной ставки, предусмотренной профсоюзом. «Doors» играли с девяти до двух, по пять выходов за ночь, с пятнадцатиминутным перерывом каждый час, шесть вечеров в неделю. За это они получали 5 долларов по будним дням и 10 по пятницам и субботам. Наличными, в конце вечера, – если они у хозяина были.

Близость клуба «Whiskey» никак не повлияла на размер или состав аудитории ранних «Doors». Несмотря на ультрамодное название, основной публикой «London Fog» были матросы, сутенеры, проститутки и мафиози в черных костюмах; лишь изредка сюда из любопытства заглядывали туристы. Все искали себе на голову приключений, но найти можно было в другом месте.

В перерывах между своими выступлениями «Doors» ходили в клуб «Whiskey», где им разрешали постоять в проходе и посмотреть выступления знаменитых групп, мечтая стать, как Джим выразился позже, «такими же великими, как „Love“», самая популярная на тот момент андеграундная группа в Лос-Анджелесе.

Но все же эта работа пошла им на пользу: добавила уверенности в себе и дала возможность отполировать оригинальный материал. Поначалу Джим прерывал пение инструментальными соло на губной гармошке или брякал на клавишных, пока Рэй играл на флейте. Но затем Джим стал делать основной акцент на своем визуальном представлении и перестал играть на инструментах. Рэй открыл для себя клавишный бас «Fender», на котором она мог играть левой рукой, продолжая брать аккорды и исполнять соло правой рукой на органе «Vox», который им купила «Columbia Records». Дилемма с басом была решена.

В феврале репертуар группы насчитывал не менее сорока песен, около двадцати пяти – собственных, включая «Конец», который поначалу был всего лишь красивой балладой об увядшей любви:

Это конец, милый друг.Это конец, мой единственный друг. КонецНаших тщательно продуманных планов. КонецВсего, что имеет значение, конец.Ни спасения, ни удивления, конец.Я больше никогда не взгляну в твои глаза.

За исключением «Алабамской песни», которая была взята из мюзикла Брехта и Вейля «Взлет и падение города Махагони» о славе и деградации довоенной нацистской Германии, группа исполняла старые добрые блюзы или признанные рок-хиты, такие как «Деньги», «Человек черного хода», «Глория» и «Луи, Луи». Теперь почти все песни пел Джим.

С каждой неделей Джим становился все больше уверен в себе. Он не считал, что у него сильный голос. «Я не пою, а кричу», – говорил он – но голос становился намного лучше, и Джим это чувствовал. Пока шла проверка звука, он производил театральные манипуляции с черным шейным платком, повязывая его на микрофон и чувственно проводя им по лицу.

Самым важным для «Doors» было растущее чувство «единства». Благодаря ежедневным репетициям, а теперь и совместным выступлениям перед публикой, трое музыкантов и солист в мельчайших подробностях изучили партии друг друга, и их совместная игра становилась все лучше. Напористый, в чем-то церковный, в стиле Флэша Гордона, орган Рэя; джазовая манера игры на ударных Джона, прекрасно подчеркивающая пение Джима; искусные, нарочито небрежные блюзы и виртуозное фламенко Робби; неровный, с хрипотцой, но чувственный тенор-баритон Джима – все это вместе сливалось в стиль, лишь намеки на который были слышны на демо-записи. Джим бóльшую часть выступления стоял спиной к слушателям, глядя на остальных участников группы, как во время репетиций, когда, по предложению Рэя, они становились в кружок, чтобы «направлять свою энергию друг на друга». При помощи ЛСД, говорит Рэй, «Doors» достигли «общего сознания». Многие музыканты, которые долгое время играют вместе и уважают музыкальные таланты друг друга, ощущают близость, которую не-музыкантам и не-певцам не понять.

– Да, – признается Рэй, – так оно и было. Но чувствовалась также и невероятная мощь.

Ребята заключили необычное партнерское соглашение, согласно которому все делилось поровну. Джим сочинял большинство песен, но, когда они записывались, он настаивал, чтобы в качестве композитора были указаны «Doors», и все гонорары и другие доходы делились на четыре равные части. Все творческие решения принимались не большинством голосов, а единогласно.

Джим начал употреблять наркотики во время выступлений. Иногда он принимал их заранее – зрачки его были расширены, чувственное восприятие то затуманено, то обострено, личность разбита на осколки. Иногда Джим проносил наркотики на сцену в кармане: выхватывал дозу амфетамина, когда Рэй начинал соло на органе, и разламывал ампулу у него под носом. Однажды он угостил «амфом» всю группу перед песней «Красный петушок», и, когда они дошли до слов «собаки начали лаять, а гончие – выть», Рэй начал лаять, Джон – выть, а Джим и вовсе свалился со сцены. Другим вечером, напившись в стельку, Джим вдруг понес подростковую похабень, экспромтом выдав новые слова в песне «Глория»: «…вот легла она на пол, вот завалилась на кровать, вот села мне на лицо…».

У Джима по-прежнему не было почтового адреса, он ночевал на диванах и раскладушках у друзей. Памелу Джим считал девушкой номер один, но он не был сторонником моногамии. Они собирались снять квартиру в районе Лаврового Каньона, но в то время Джим ночевал по всему Западному Лос-Анджелесу. Не было у Джима и машины, поэтому он зависел от древнего желтого «фольксвагена» Рэя или «сингера-газели» Джона. Проголодавшись, все участники группы отправлялись домой к Джону, потому что у его мамы был самый кроткий характер из трех живших по соседству матерей ребят из «Doors».

К апрелю для «Doors» настали тяжелые времена. Они были на мели. Сорока долларов на всех не хватало на жизнь, а часто и того не было. Джиму предложили перейти в другую группу. Джон и Робби были арестованы за хранение марихуаны, и Джим, который прошлой осенью незаконно получил отсрочку от армии, снова подлежал призыву и должен был проходить новый медосмотр в мае. «Columbia» включила их в «список на вылет».

Один из штатных продюсеров «Columbia», Ларри Маркс, однажды заглянул в «London Fog» и представился продюсером группы, но больше они его видели. И от Билли Джеймса ничего слышно не было. Это Джон заметил название «Doors» в «списке на выбывание» на столе Билли. Группа потребовала немедленно расторгнуть контракт.

– Расслабьтесь, ребята, – ответил Билли. – Если компания за шесть месяцев не выпустит ни одной вашей песни, вы получите тысячу баксов.

Ребята покачали головами. Билли вздохнул и позвал кого-то из юридического отдела. «Doors» получили официальную свободу.

Через пару дней владелец «London Fog» освободил «Doors» окончательно – он попросту уволил их.

Удача повернулась к группе лицом в мае.

Во-первых, Джим при помощи большого ассортимента и количества химических средств устроил себе повышенное давление, сахар в крови, проблемы с дыханием, зрением и речью, а на медосмотре в призывном пункте заявил врачам, что он гомосексуалист и если они все-таки заберут его в армию, то будут последними педерастами на всем белом свете. В результате Джим получил белый билет. Затем, на последнем выступлении группы в клубе «London Fog», к ребятам подошла красивая брюнетка и спросила, не могут ли они отыграть в понедельник вечером в клубе «Whiskey a Go Go». Это была Ронни Харан, которая отвечала за поиск талантов для своего клуба.

– Всего один вечер, – сказала Ронни, – но на нем будут присутствовать владельцы клуба. Я уже замолвила за вас словечко, – продолжала она, – и мы ищем группы на постоянную работу. Если получится подписать контракт на постоянную работу, то он будет предусматривать два выхода за вечер (а не четыре-пять, как в «Fog») по профсоюзной ставке – 499,50 долларов на четверых.

Джим и его товарищи старались не выдать волнения при ответе, но внутренне они прыгали от радости.

– Ага, – кивнул Джим – Думаю, мы согласны. В понедельник, да? Ух ты, это же завтра! Поздновато вы к нам подошли.

Человек, который принимал решения и был совладельцем двух заведений: «PJ's» близ бульвара Сансет и «Whiskey a Go Go», был бывшим полицейским лет тридцати пяти из Чикаго, с именем, как у героя произведений Раньона[24] – Элмер Валентайн. Ронни Харан, которая уже несколько раз встречалась с Элмером, когда была старлеткой и зависала вечерами в клубе «PJ's», сейчас заведовала рекламой для обоих клубов и вербовала новых артистов. Она также была рекламным агентом шотландского певца Донована, в 1966-м, когда она искала фотографа, кто-то посоветовал ей Пола Феррара, который учился в Калифорнийском университете вместе с Джимом. Пол и посоветовал Ронни обязательно посмотреть на группу из «Fog». Он был не первый и не последний, кто говорил ей о «Doors», и Ронни, полагаясь больше на вкус толпы, чем на мнение «менеджеров», наконец-то наведалась в «Fog».

По признанию Элмера, именно Ронни Харан уговорила его послушать «Doors» еще раз, потому что поначалу они ему абсолютно не понравились. Элмер сказал Ронни, что Джим – любитель без всякого потенциала, который своим отвязным позерством прикрывает недостаток таланта. Кроме того, он считал Джима грязным матерщинником. Но Элмеру нравилась Ронни, поэтому он согласился оставить «Doors» еще на два дня.

«Doors» выступали в «Whiskey» с середины мая до середины июля, и за это время они так часто выводили из себя владельцев клуба, что те выгоняли их как минимум раз в неделю. Хотя «Doors» произвели благоприятное впечатление на хедлайнеров – «Rascals», «Paul Butterfield Blues Band», «Animals», «Beau Brummels», «Them», «Buffalo Springfield», «Captain Beefheart», – они в то же время стремились согнать их со сцены, вынуждая партнера Элмера, Фила Танзини, кричать на них: «Слишком громко играете! Слишком громко! Я сейчас вышвырну вас на улицу на глазах у всех! Тише, я сказал, тише!» В отместку Рэй каждый раз в песне «Несчастная девчонка» тянул самую высокую ноту до тех пор, пока орган, а в унисон ему Танзини, не начинали визжать. Эксцентричные выходки Джима еще больше усугубляли ситуацию. Иногда он так накачивался спиртным или наркотиками, что не мог выступать. Или еще хуже – выскакивал на сцену между выступлениями с криками: «На хер Элмера! На хер „Whiskey“! На хер Фила!»

Всякий раз, когда «Doors» выгоняли из клуба, Ронни Харан звонила одной четырнадцатилетней девчушке с Беверли-Хиллз, которая была одной из самых больших фанаток группы – ей разрешали лишь стоять у кассы, но не пускали внутрь, – и та обзванивала всех своих подружек, которые бросались звонить в «Whiskey» с просьбами вернуть «Doors» на сцену. Элмер старался отвечать на звонки в клуб, чтобы быть в курсе происходящего, примерно как Ронни прислушивалась к разговорам на улицах.

– Каждый раз было одно и то же, – говорит Элмер, который до сих пор не знает, что его отчасти водили за нос. – Девчонки, девчонки, девчонки без конца, и все спрашивают, будет ли на сцене этот сексуальный засранец в черных штанах. Знаете, моя мать своих детей не идиотами вырастила, так что он у меня выступал второй группой.

На улицах же говорили примерное следующее: «Обязательно сходи посмотреть на „Doors“ в „Whiskey“, у них отпадный солист».

Имидж «Doors» на сцене был кричаще сексуальным – худощавый солист седлал микрофонную стойку и недвусмысленно терся об нее, – но в то же время это была интеллектуальная группа. Галерея гротескных образов в текстах песен Джима очаровала поклонников группы в середине шестидесятых. Их песни вроде «Когда кончается музыка» были то скорбными, то возмутительными, то утешающими, требующими, и всегда мучительными.

Четкой программы выступления у «Doors» не было. Часто они минут пять тратили на то, чтобы определить, какую песню играть дальше.

– Может, «Хрустальный корабль»? – предлагал Джим.

– Да ну ее, – отвечал Рэй, – давай что-нибудь другое.

Джон предлагал какую-нибудь песню, где у Робби было длинное соло, и Робби качал головой.

– Давай «Когда кончается музыка», – предлагал Джим.

Рэй на секунду погружался в раздумья, расплывался в коронной улыбке Генри Фонды – не обнажая зубов, – затем кивал. Джон говорил «О'кей», и Робби согласно кивал. Решение принято единогласно. В духе «Doors».

«Когда кончается музыка» был номером-импровизацией длительностью одиннадцать минут, а то и дольше, в зависимости от инструментальных проигрышей и вставок поэзии Джима. Во многих отношениях это была классическая песня «Doors»: она исполнялась в высоком драматическом стиле, который показывал не только музыкальные, но и сценические достижения группы.

Песню открывали энергичные органные рифы и подстегивающий, почти запыхавшийся, голос Джима: «Да… да-ва-а-ай…» Затем Джон Денсмор принимался утрированно широко размахивать руками, добавляя метрономный ритм ударных, и неожиданно, заставляя всех вздрогнуть, Джим подпрыгивал с микрофоном и орал «Да-а-а-а-а-а!!!». Орган поддерживал нить мелодии, Робби расставлял акценты, а Джим затягивал вполголоса фаталистичную элегию:

Когда кончается музыка,Когда кончается музыка,Когда кончается музыка,Выключи свет,Выключи свет,Выключи свет.

Затем окрепшим голосом:

Ведь музыка – твой добрый друг.

Затем еще более убедительно, почти на крике:

Танцуй в огне, как пристало…

Потом с утешением (и предостережением):

Ведь музыка – твой лучший друг.

Проигрыш на ударных.

Вплоть до конца,Вплоть до конца,Вплоть до конца.

И тут в унисон вступал Робби с заводным психоделическим гитарным соло, Джон переключался на тарелки, Рэй поддерживал ритм пронзительными аккордами на органе, и посреди этой какофонии Джим корчился на полу, ударяя микрофоном в грудь, дергая ногами или сворачиваясь в позу эмбриона и застывая в полном оцепенении. Музыка замедлялась, музыканты успокаивались. Джим поднимался.

Отмените мою подписку на воскрешение,Отправьте мои рекомендации в тюрьму,У меня там друзья.Лицо в зеркале не остановитсяДевушка в окне не упадетПразднество друзей продолжается, кричит она,Ожидая меняСнаружи.

Последнее слово выкрикивалось что есть сил. Музыка приобретала гипнотическое звучание:

Пока я не погрузился в вечный сон,Я хочу услышать,Я хочу услышатьКрик бабочки.Вернись, детка,Снова в мои объятия.

В голос Джима закрадывалась нетерпеливая нотка, намек на жестокость:

Нам надоело слоняться вокруг,В ожидании склонив головы к земле.

Жестокость из голоса улетучивалась, и он становился таким же гипнотизирующим, как и музыка:

Я слышу очень нежный звук,Он очень близок и далек;Очень мягкий, очень чистый.Приходи сегодня, приходи сегодня.

В нем ясно слышалась грусть, переходящая в гнев:

Что мы сделали с Землей?Что они сделали с нашей прекрасной сестрой?Опустошили и разграбили ее, разрезали и избили ее,Истыкали ее ножами на стороне зари,Обвязали ее оградами и погубили ее.

Из музыки оставался только сердечный ритм органа Рэя: две ноты, тук-тук, с апокалиптическими вторжениями ударных. Тук-тук. Тук-тук.

Я слышу очень нежный звук,Приложив ухо… к земле.

Джим подносил микрофон к лицу, почти любовно гладил его левой рукой, а правой закрывал ухо. Выставив правую ногу вперед, сгибал ее в колене, прижимая микрофонную стойку. Левая нога оставалась прямой, поддерживая равновесие.

Мы хотим мир, и хотим его…Мы хотим мир, и хотим его…

Барабанная дробь, и:

Сейчас!Сейчас?

Ударные смолкали. Джим подпрыгивал. И кричал:

Сееееееееееееейчааааааааааааас!

Вновь вступал орган, мощно до неистовства:

Персидская ночь;Посмотри на огонь,Спаси нас, Иисусе, спаси нас!Когда кончится музыка,Выключи свет.Ведь музыка – твой добрый друг.Танцуй в огне, как пристало,Ведь музыка – твой лучший другВплоть до конца,Вплоть до конца,ВплотьДО КОНЦА!

И даже танцовщицы, которые видели все их номера как минимум дважды, были в экстазе.

Рекламная фотография для первого альбома. Фото «Elektra Records»

Вторая рекламная фотография группы. Фото «Elektra Records»

Группа вернулась в Лос-Анджелес в конце ноября, и Джим переехал к Памеле Курсон. Они около года изредка встречались, и теперь Памела жила в небольшой квартире в Лавровом каньоне. Памела если не полностью приняла бесшабашность Джима, то научилась смиряться с ней. Начать с того, что «переезд» означал для Джима на более того, что он стал здесь спать, поскольку вещей у него практически не было и перевозить ему было нечего. Памелу же больше беспокоило и расстраивало, что для Джима факт ночевки в ее кровати со вторника по пятницу не означал того, что он будет спать там же в субботу или в воскресенье, или в следующую среду или четверг.

Если честно, оба были хороши. Когда «Doors» были в Нью-Йорке, Памела названивала к ним в отель по три раза на дню, пытаясь застать Джима в номере, затем махнула рукой и начала встречаться с молодым актером по имени Том Бейкер. Когда вернулся Джим (и Памела вернулась к Джиму), парни подружились, обнаружив, что у них общая любовь к театру и поэзии, к тому же оба выросли в военно-кочевых семьях.

Следующие несколько недель группе нечем было заняться, и ребята зависали в крошечных кабинетах «Elektra», помогая подготовить пресс-релиз к выпуску своего диска.

Автографы «Doors». Фото «Elektra Records»

– Здорово, парни, – поприветствовал их старый приятель Билли Джеймс. – Готовы?

– Мы тут подумали, – ответил Рэй, – наверное, биография нам ни к чему. Нам кажется, что всякая информация о том, где мы родились и какие у нас любимые цвета, не имеет отношения к нашей музыке.

– В общем-то, вы правы, – согласился Билли. – Но вас все равно рано или поздно начнут об этом спрашивать. Так что проще сразу отстреляться, чтобы потом к этому не возвращаться.

Пятеро парней обсуждали содержание рекламного текста почти час. Они понимали, насколько важен успешный имидж, но все биографии артистов, даже работавших на «Elektra», казались им ужасно скучными.

Билли подошел к окну, какое-то время смотрел на смог, затем вдруг предложил:

– А что, если вы сами напишете текст прямо сейчас? Возьмете и сами скажете, что считаете нужным, а я отправлю все это дело в Нью-Йорк.

Офис-менеджер Сью Хелмс застенографировала эти рассказы, затем перепечатала записи и принесла их на утверждение. Распечатка занимала целых тридцать страниц, и среди строк, отобранных для печати, выделялись образные и яркие фразы Джима, которые определили – и ограничили – образ Джима Моррисона на долгие годы.

На сцене «Doors» ведут себя так, словно они живут в своем мире. У них древние, подобные космосу песни. Они звучат как карнавальная музыка. Когда кончается музыка, наступает минута тишины. Что-то новое появляется в зале.

Вы можете сказать, что я случайно нашел занятие, так идеально подходящее мне, но я чувствую себя тетивой лука, которую натягивали 22 года и вдруг отпустили. В первую очередь я американец; во вторую – калифорниец, в-третьих – житель Лос-Анджелеса. Меня всегда притягивала идея бунта против власти – если заключаешь мир с властью, ты сам становишься властью. Мне нравятся идеи о том, чтобы прорваться за рамки установленного порядка или низвергнуть его – мне интересны в первую очередь бунт, беспорядок, хаос, особенно активность, которая кажется бессмысленной.

Перечень фактов, который сопровождал этот вымученный рекламный текст, был более традиционным. В нем Джим упомянул, что его любимые группы – «Beach Boys», «Kinks», и «Love». Признался, что восхищается Фрэнком Синатрой и Элвисом Пресли, а его любимые актеры – Джек Паланс и Сара Майлс. Он также написал, что он сирота и что его родители умерли.

– Джим! – воскликнула Сью Хелмс. – Это некрасиво. Что подумают твои родители?

Джим стоял на своем. На все вопросы о родителях он отвечал, что они мертвы. То же самое он написал в своей биографии.

В первую неделю января 1967 года вышли одновременно альбом «The Doors» и сингл к нему «Прорвись». Огромный рекламный щит с лицами ребят и надписью «DOORS: Прорвись с электризующим альбомом» стал первой рекламой рок-группы на бульваре Сансет, а следующее выступление должно было состояться в «Fillmore Auditorium» Билла Грэхэма в Сан-Франциско, на разогреве перед «Young Rascals» и «Sopwith Camel». Гонорар – 350 долларов – был минимальным, но эта площадка была лучшей в Америке.

Рекламный щит «Doors» на Сансет-стрип. Первая реклама той эры – 1966–1967 гг. Первый альбом «Doors» (врезка). Фото Бобби Клейна и «Elektra Records»

Парни прилетели в Сан-Франциско пораньше, как раз к хэппенингу «Human Be-In», который состоялся в среду[28], этому знаковому духовно-оргастическому событию, которое стало легендарным, не успев завершиться. Все участники группы были невероятно потрясены этим многотысячным сборищем в парке Золотые Ворота. В ту неделю в Сан-Франциско окончательно выкристаллизовалась эра Хайт-Эшбери[29], частью которой, в определенной степени, чувствовали себя «Doors».

Они открыли выступление в «Fillmore» своим синглом «Прорвись», затем сыграли песню, которую Джим посвятил Махариши, «Принимай все как есть» – обе эти песни были программой действий для современной молодежи. Обычно группа, выступающая на разогреве, привлекает на концертах мало внимания, но к третьей песне фанаты «Young Rascals» и «Sopwith Camel» начали проталкиваться к сцене, заинтригованные происходящим на ней. Группа играла «Зажги мой огонь».

Ты знаешь, что это было бы неправдойТы знаешь, что я соврал бы,Если б сказал:Подруга, нам не достичь большего кайфа.

Вообще-то это была песня Робби. Он сочинил мелодию и почти все слова сам, с небольшой помощью Джима. Но Рэй придумал яркое вступление на органе, которое вскоре стало визитной карточкой стиля «Doors». Что более важно, песня длилась около семи-восьми минут, и большую часть времени составляла музыкальная интерлюдия, которая четко давала понять, что «Doors» состоят не из одного Джима Моррисона. По утверждению самой группы, они никогда не исполняли эту песню одинаково дважды, а подходили к ней как к музыкальной канве, которую можно было заполнить замысловатыми джазовыми импровизациями с головокружительной разрядкой в финале.

Время колебаний прошлоХватит барахтаться в трясине.Попробовав сейчас, мы только потеряем,И наша любовь станет погребальным огнем.Давай, детка, зажги мой огонь,Давай, детка, зажги мой огонь,Попробуй поджечь эту ночь,Попробуй поджечь эту но-о-о-о-о-о-чь!

Весь зал «Филлмора» был загипнотизирован.

Во втором отделении «Doors» исполнили «Конец», и Джим, пытаясь схватить микрофон, повалился на барабаны, ушибив спину. Это случилось сразу же после строчки «Мама? Я хочу трахнуть тебя!», и все решили, что это падение было срежиссировано. На следующий вечер в все только и говорили: «Сходите в „Филлмор“ и послушайте группу, которая выступает первой».

«Doors» вернулись в Сан-Франциско через три недели, чтобы отыграть еще несколько выступлений, на этот раз на разогреве «Grateful Dead» и «Junior Wells Chicago Blues Band». И снова, как в клубе «Whiskey», они «смели хедлайнеров со сцены».

В течение следующих двух месяцев, до середины марта, группа оставалась в Калифорнии, продвигая свой сингл к вершинам чартов, обзванивая ведущие рок-радиостанции с просьбой поставить эту песню, пока она не заняла одиннадцатое месте в Лос-Анджелесе.

Рекламное фото для первого альбома. Фото «Elektra Records»

Группа набирала обороты. Они отыграли благотворительный концерт для радиостанции «KPFK-FM», спонсируемой слушателями тихоокеанского побережья. Потом сыграли в старом «Мулен-Руже», который теперь назывался «Гвалт», и неделю работали в заведении «Gazzarri» на бульваре Сансет, благодаря чему заслужили небольшую, но положительную рецензию в «Лос-Анджелес таймс». В ту же неделю в конце февраля еще один критик «Таймс», Джон Мендельсон, назвал Джима «слегка манерным, мрачным и тоскливым» и добавил, что «Конец» – это «пример того, как скучно он может звучать, если читает чрезвычайно незамысловатые, высосанные из пальца психоделические алогизмы и софизмы». Примерно год спустя Джим встретил этого критика в лифте, и, как только лифт поехал и пути отхода были отрезаны, Джим ухмыльнулся: «„Чрезвычайно незамысловатые, высосанные из пальца психоделические алогизмы и софизмы“, а?»

Затем «Doors» приехали в Сан-Франциско для своего первого концерта в «Avalon Ballroom», самом шикарном и модном из двух крупнейших дансингов в городе. Там уже они были хедлайнерами, выступая после «Sparrow» и «Country Joe and the Fish».

К этому времени Джим и Памела переехали на новую квартиру в Лавровом каньоне, на Ротделл-трейл. Там было мало мебели и круглосуточно стоял постоянный приглушенный шум потока машин и людей на бульваре Лаврового каньона.

Часто Джим попивал пиво на балконе, глядя на людей, входящих и выходящих из «Country Store», небольшого магазинчика в каких-то пятидесяти ярдах. В паре домов от них жил доброжелательный мелкий дилер, бывший диск-жокей по имени Тед. Именно он подсадил Памелу на героин. Она принимала этот наркотик крайне редко, но держала это в секрете от Джима.

– Пожалуйста, только не говори Джиму, – умоляла она Теда, – никогда и ни за что не говори. Он меня сразу прибьет.

Памела приходила в «Gazzarri's» каждый вечер, когда там играли «Doors», и, когда у «Doors» не было выступлений, она прогуливалась по бульвару Сансет с Джимом, сидела рядом с ним, пока он упивался в хлам и выскакивал на сцену, чтобы присоединиться к выступавшей группе, и пел столько, сколько его могли вытерпеть. Затем они шли домой пешком. Обычно они возвращались домой часа в два ночи, уставшими и измотанными, пьяными и под кайфом, а идти нужно было минут двадцать вверх по холму.

– Пожалуйста, Джим, давай хоть сегодня поймаем тачку.

Джим всегда отвечал отказом, и ночь за ночью они шли на своих двоих. Памела обнимала Джима, прижималась к нему, клала голову ему на плечо и шла, засыпая на ходу, пошатываясь и спотыкаясь. От резких движения она просыпалась и принималась за свое:

– Пожалуйста, Джим, давай поедем…

– Давай, дорогая, уже недалеко, осталось пару шагов.

Позже Джим напишет песню об этой квартире на Ротделл-Трейл, «Улица любви». Как и во всех остальных песнях, повествующих о Памеле или посвященных ей, в ней была некая нерешительность, отказ сделать окончательный выбор, с резким уколом в конце.

Она живет на улице Любви,Подолгу зависает на улице Любви.У нее есть дом и сад,Посмотреть, что будет дальше, я был бы рад.У нее есть платья и обезьянки,Ленивые лакеи с бриллиантовыми запонками.Она мудра и знает, что делать.У нее был я, а теперь есть ты.Я вижу, что ты живешь на улице Любви.Там есть магазин, где встречаются существа,Интересно, что они там делаютЛетним воскресеньем и весь год.Думаю, это хорошо… пока.

Но спал Джим по-прежнему везде, где его заставало беспамятство. Он слонялся по бульвару Сансет, пел в группах-однодневках, напивался в стельку со случайными знакомыми. В один вечер он в изрядном подпитии носился по кладбищу Голливуда в поисках могилы Валентино; в другой – играл в матадора с несущимися машинами; в третий – сжег несколько своих дневников и стихотворений на кухне у подружки.

– Тэнди Мартин! Что б мне провалиться!

Джим был приятно удивлен встрече со своей школьной любовью в Нью-Йорке. Это было в середине марта, когда «Doors» снова приехали с недельными гастролями в «Ундину». Тэнди рассказала Джиму, что она замужем за художником, который работает редактором раздела поэзии в популярной андеграундной газете «East Village Other». Джим пригласил ее на ужин в квартиру Джека Хольцмана и ясно дал всем понять, что это не очередная снятая на вечер девушка, представив ее как своего старого друга.

– Робби, это Тэнди Мартин, мы вместе учились в школе… Джек, это Тэнди, она была моей подружкой в старших классах…

После ужина Джим надрался.

– Ты всегда так много пьешь, Джим?

– Не всегда. Э-э-э… иногда я выпиваю больше, – и Джим расхохотался.

Тэнди выразительно посмотрела на него.

– Я тут пил, – сказал Джим наконец, – но я достиг в этом успехов. Теперь я могу сказать, что могу, э… бухать что попало, лишь бы оставаться на одном месте. Каждый глоток – это новый шанс. Еще один мимолетный шанс блаженства.

Невнятная речь Джима лилась как черная патока: одна фраза поэтическая, вторая – несуразная. Они сидели у окна в большой гостиной Джека. Джим уставился на нижний Манхэттен и говорил, не глядя на Тэнди.

– Нам сейчас нужно всем вместе накропать пару песен для второго альбома. У нас их достаточно, но я, э… хочу написать еще несколько.

– У тебя еще остались те дневники, которые ты давал мне почитать?

Джим посмотрел на Тэнди, испугавшись того, что собирался сказать.

– Парочка осталась. Но многие я растерял или спалил по глупости в Лос-Анджелесе, пока был под кислотой. Как ты думаешь, если я вколю себе пентотал натрия, я смогу вспомнить, что писал в них?

Тэнди тихо сидела, сложив руки на коленях, и пристально, с грустью смотрела на Джима. Они оба забыли обо всех остальных людях в комнате.

Джим начал рыться по карманам, извлекая из них скомканные салфетки, спичечные коробки и визитки.

– Тут кто-то дал мне адрес мозгоправа, – сказал он, найдя наконец разорванный конверт. – Вернее, мозгоправши. – Он снова перешел на свой идиотский голос, словно шел по зыбучему песку. – Че скажешь?

– Думаю, должно помочь. Если и не поможет, все равно хуже не будет. И больно не будет.

Джим некоторое время молчал, затем сказал:

– Да не нужен мне мозгоправ, не нужно мне к нему идти, я же не алкоголик. – Затем он пригласил Тэнди послушать его в «Ундине».

– Эй, Джим! – позвал его Рэй через всю комнату. – Пора идти в клуб. Ты готов?

Когда Тэнди пришла в «Ундину», то выяснилось, что Джим забыл внести ее имя в списки приглашенных, поэтому ее отказались пускать. Потом подошел Джим. Тэнди была вне себя от гнева:

– Джим! Черт бы тебя побрал, Джим! Этот парень меня разве что с дерьмом не смешал. Быстро скажи ему, что забыл вписать меня. Скажи ему, а то он меня только что выставил полной дурой.

Джим повернулся к охраннику и процедил:

– Ммм… Это самое, я типа должен был ее вписать. – Потом повернулся к Тэнди. – Теперь все в порядке? – спросил он милым голосом. Потом сказал, чтобы она шла к нему в гримерку, а он подойдет к ней позже, а сам направился в бар, где десяток первых красавиц Нью-Йорка жаждали угостить его выпивкой.

Во многом это низкопоклонство объяснялось тем, какую оценку «Doors» вообще и Джиму в частности дал Ричард Гольдштейн, который в свои двадцать пять входил в тройку самых влиятельных американских критиков в области рок-музыки. Он пропустил первое выступление «Doors» в «Ундине», но затем послушал их в «Gazzarri's» в Лос-Анджелесе и теперь был полностью на их стороне, назвав в «Вилледж войс» их возвращение в «Ундину» «оглушительным успехом», и описал их альбом как «убедительное, напряженное и мощное путешествие». Описывая «Конец», он утверждал, что «любой, кто отрицает концепцию рок-литературы, должен внимательно от начала до конца прослушать эту песню». Это было, по выражению Гольдштейна, ни больше ни меньше как «поп-музыка в стиле Джойса». Он назвал Джима «уличным хулиганом, который попал в рай и перевоплотился в мальчика-певчего».

– Парни, вы бы видели эти письма! – обратился Джим к друзьям неделей позже, когда они вернулись в Лос-Анджелес. – Дейв Даймонд пригласил меня и Робби к себе домой и показал мне вот такие стопки писем!

– Все хотят послушать «Зажги мой огонь», – добавил Робби. – Дейв сказал, что если мы не полные идиоты, нам нужно сделать эту песню своим следующим синглом.

«Алмазные копи» Дэйва Даймонда были одной из самых популярных рок-радиопередач в Лос-Анджелесе, где, как и в некоторых других, крутили эту песню. Но как выпустить ее на диске? На альбоме она длилась почти семь минут, а средний сингл звучал вдвое меньше.

Кто-то посоветовал Джиму записать песню на двух сторонах «сорокапятки», в традициях прошлого, когда песни были разбиты на «часть 1» и «часть 2». Другие говорили, что нельзя идти на компромисс и надо выпускать песню как она есть – разве шестиминутная «Перекати-поле» Дилана не стала хитом? Джек Хольцман все-таки настаивал на укороченной версии и попросил «Doors» вернуться в студию и перезаписать песню. Они попытались это сделать, но в конце концов попросили своего продюсера, Пола Ротшильда, вырезать кусок проигрыша.

Несколько дней спустя «Doors» выступали в клубе «Ciro's» на бульваре Сансет, некогда гламурном клубе для кинозвезд, ставшем в последнее время стартовой площадкой для «Byrds». Джим серьезно подготовился к этому выступлению. На сцене он исполнил шаманский танец: кружился, прыгал, размахивал микрофоном, затем споткнулся о микрофонную стойку, упал на пол, поднялся, снова схватил стойку и снова повалился. Какая-то чернокожая женщина с бритой головой присоединилась к танцу Джима. Дэвид Томпсон, старый приятель «Doors» по кинематографической школе, работал на этом шоу осветителем. Зрелище настолько увлекло его, что он просто выключил всю свою аппаратуру и как завороженный следил за выступлением. Из толпы, словно подброшенный мощной пружиной, выскочил молодой парень, обнял Джима и предложил ему глотнуть из его стакана. Джим уже был пьян. После концерта ребята из «Doors» возбужденно обсуждали свое выступление. Они здорово завелись на сцене и завели публику.

Неделю спустя «Doors» повторили свое выступление для десятитысячной публики – первый большой концерт – на школьном стадионе в долине Сан-Фернандо, где они играли на разогреве у группы «Jefferson Airplane» из Сан-Франциско. Аудитория в основном состояла из фанатов «Doors». Когда «Doors» отыграли, треть стадиона разошлась.

До сих пор финансами «Doors» и их выступлениями занимались в основном «Elektra» и отец Робби либо сами музыканты. Но когда «Зажги мой огонь» появилась в национальных чартах, стало понятно, что пора нанять на работу профессиональных менеджеров.

Это решение было продиктовано не только ожиданием предстоящего успеха. Как вспоминает Робби, «Джим постоянно что-нибудь откалывал, с ним была сплошная морока. Нам в то время приходилось немало попотеть, чтобы заполучить выступление, потом приходилось напрягаться еще больше, чтобы Джим появился на нем вовремя. Поэтому мы спросили себя, почему мы должны этим заниматься? Наймем менеджера, и пусть он будет нянькой».

Конечно же, у «Doors» были и вполне традиционные причины взять менеджера – кто-то должен был найти им агентство по распространению билетов и нанять специалиста по рекламе; организовывать их жизнь и эффективно вести дела; быть защитной стеной между ними и промоутерами, владельцами клубов и публикой; и, как выразился Рэй, «сидеть на этом чертовом телефоне».

После нескольких недель поисков и обсуждений кандидатур «Doors» наконец подписали контракт с Эшером Данном, преуспевающим агентом по недвижимости, который продавал дома звездам, но теперь хотел откусить от гламурного пирога кусок побольше, и его новым партнером Сэлом Бонафиде, ранее – директором успешной группы с восточного побережья «Dion and the Belmonts», а теперь менеджером грудастой звезды средней величины Лэйни Казан.

Как и Джим, Эшер был полон внутреннего обаяния и мог похвастаться статью калифорнийца и теннисиста. Поскольку он любил крепко выпить, он был кандидатурой номер один на роль няньки Джима. Сэл был холеным и болтливым и совсем не нравился Джиму, который считал его вылитым мафиози – только усов не хватало.

Сэл и Эш, получавшие 15 процентов от доходов «Doors», плюс расходы, стандартный контракт, быстро отвели группу в агентство по распространению билетов и рекламную фирму. Там заправлял Тодд Шиффман, элегантный двадцатипятилетний агент, носивший костюмы в клетку и широкие галстуки. Первым его шагом было повышение цены на выступление группы. В то время в Лос-Анджелесе они получали от 750 до 1000 долларов, но в Нью-Йорке, где им предстояло выступать три следующие недели, они должны были давать по три вступления за вечер за 750 долларов в неделю. Тодд посчитал, что это слишком низкие цены, поэтому отправился обрабатывать мелкого «скупщика талантов» для школ Дэнвера, который хотел заказать «Airplane» на два вечера в сентябре. Тодд так ловко запудрил этому промоутеру мозги, что тот согласился взять «Doors» за 7000 долларов. К началу сентябрьских концертов «Doors» стоили даже больше, но в апреле, до песни «Зажги мой огонь», эта сделка установила планку, на которую ориентировался агент, упрочивая финансовое положение группы.

В ботаническом саду Сан-Франциско. Фото «Elektra Records»

Было сделано лишь одно исключение: седьмого мая в «Valley Music Theater» в пригороде Лос-Анджелеса они отыграли за 750 долларов, чтобы отблагодарить Дэйва Даймонда, который был промоутером шоу – и выручил за него 10 000 долларов, – и заработать себе поклонников из местных.

Майк Гершман, недавно переведенный из родного Нью-Йорка в Беверли-Хиллз, чтобы открыть рок-отделение фирмы «Роджерс, Коуан и Бреннер», этой «Дженерал моторс» голливудской рекламы, для знакомства с роком отправился в магазин и попросил «десяток пластинок групп с самыми сумасбродными названиями». Результатов прослушивания было достаточно, чтобы он начал бомбардировать «Тайм» и «Ньюсуик» письмами, восхвалявшими «Doors».

Группа поддержки «Doors» была полностью укомплектована. У них был адвокат лет пятидесяти, который специализировался на уголовном праве, но любил юридическую работу, связанную с шоу-бизнесом. У них были менеджеры, привлеченные не столько их музыкой, сколько звездным потенциалом Джима. У них были молодые агент и рекламщик, которые только что открыли свои конторы и горели желанием доказать свою ценность. Это была разношерстная, но вполне достойная компания.

Шло лето 1967 года. Июнь выдался удачным. Третьего числа укороченная версия «Зажги мой огонь» впервые появилась во всех национальных чартах, затем «Doors» отправились в Сан-Франциско, где впервые были хедлайнерами, выступив в «Fillmore», с группой «Jim Kweskin Jug Band» на разогреве. Одиннадцатого они прилетели в Нью-Йорк, где встретились с новым директором «Elektra» по рекламе Дэннисом Филдсом, затем понеслись на арендованном лимузине в «Village Theater» в Нижний Ист-Сайд, где радиостанция «WOR-FM» праздновала год со дня открытия. Когда «Doors» приехали в студию, другие группы уже отыграли; какие-то местные джазмены, косящие под рок-н-рольщиков, заканчивали свое шумное выступление. Ведущий, один из диск-жокеев с «WOR-FM», что-то сказал насчет «позажигать» и объявил «Doors». Занавес поднялся, и вместе с ним взлетел Джим, который держался за край обеими руками. Его встретили аплодисментами.

На следующий день «Doors» начали свою последнюю серию концертов в ночных клубах: они три недели играли в еще одной нью-йоркской модной дискотеке, владельцем которой был очаровательный сценарист, предприниматель и постановщик по имени Стив Пол. Дискотека носила логичное название «Сцена». Как и «Ундина», «Сцена» была меккой для знатоков поп-музыки, ночным клубом, который привлекал посетителей из центра города в мятых вельветовых джинсах и обуви с лондонской Карнаби-стрит. Бывала там и публика с Ист– и Вест-виллидж – сдвинутые на музыке чудаки в перьях и бахроме, «пацификах» и диковинных театральных костюмах.

Многие из этих нью-йоркцев в ту неделю отправились в Калифорнию на поп-фестиваль в Монтерее. По словам директора фестиваля Джона Саймона, «Doors» не приглашали, пока уже не стало слишком поздно, и это немало их расстроило, особенно когда «Сцена» закрылась на три дня и «Doors» пришлось мотаться на выступления на Лонг-Айленд и в Филадельфию.

Джим был подавлен и пил не просыхая. Он отправлялся в пешие прогулки, которые длились с его пробуждения (обычно после обеда) до того времени, когда пора было идти клуб. Однажды вечером в понедельник он в компании Дэнни Филдса и Пола Ротшильда отправился в «Max's Kansas City» в Ист-Сайде и отказывался разговаривать с кем бы то ни было весь вечер. На концерте в Лонг-Айленде во время фестиваля поп-музыки он огорошил других участников группы, попытавшись раздеться на сцене.

Но все же шоу получались хорошими, и настроение Джима улучшилось, когда Ричард Гольдштейн снова посвятил значительную часть своей колонки в «Village Voice» группе «Doors», назвав Джима «сексуальным шаманом» и добавив, что «„Doors“ начинают оттуда, где остановились „Rolling Stones“». Лиллиан Роксон, еще одна уважаемая рок-критикесса, написала, что «„Doors“ – это длительное невыносимое удовольствие».

Затем в Нью-Йорк приехала Памела, чтобы поддержать Джима. Теперь Моррисон стал бродить по городу с ней и однажды зашел к старой подруге из Лос-Анджелеса, владелице бутика, где Памела купила себе пару вельветовых брюк-клеш. Когда они вернулись в отель, позвонил Том Бейкер.

Памела сказала, что у Джима в этот вечер последнее выступление, и пригласила Тома на концерт.

Том согласился и привел с собой друзей, с которыми собирался снимать кино, – Энди Уорхола и Пола Морриси.

На вечеринке после концерта Том подошел к Джиму:

– Как делишки?

– Все классно, чувак.

К ним присоединился Рэй:

– Эт точно. «Beatles» купили десять копий нашего альбома.

– Ага, – добавил Джим, – похоже, у нас делишки ниче так идут. Памела, вишь, уже подыскивает нам домик.

На следующей неделе у «Doors» было еще два выступления, сначала на разогреве у Саймона и Гарфанкеля в Форест-Хиллз в Нью-Йорке, затем хедлайнерами перед школьниками в Гринвиче, штат Коннектикут. В Форест-Хиллз они столкнулись с тем, что публика Саймона и Гарфанкеля не проявила никакого интереса к пиротехнике Джима и даже к его року не прислушалась.

– Как все прошло? – поинтересовался Дэнни Филдс у Джима, когда тот появился в офисе «Elektra» в следующий понедельник.

– Они надо мной посмеялись.

– Как это? – упавшим голосом спросил Дэнни.

– Когда открыли занавес и я вышел на сцену, они засмеялись. Эти засранцы ненавидят меня. Я их тоже ненавижу. Поубивал бы их всех. Никогда еще я не испытывал такой ненависти. Не мог прийти в себя все выступление, так я их ненавидел.

В это же время песня «Зажги мой огонь» становилась все популярнее, продвигаясь с запада на восток, как и сами «Doors». На третьей неделе июня она вошла в священный Топ-10 и продержалась там целый месяц, продвигаясь все выше. Наконец 25 июля Сэлу с Эшем позвонили с «Elektra».

– Передайте парням, – произнес голос в трубке, – что в следующем выпуске «Биллборда» «Doors» на первом месте.

У них получилось! Номер один. Звездная слава была у них в руках.

«Зажги мой огонь» – номер один. Вручение премий «Billboard», 1967 г. (Слева направо): Стив Харрис, Джон Денсмор, Джим Моррисон, Рэй Манзарек, представитель «Billboard», Джек Хольцман, Робби Кригер. Фото «Elektra Records»

Выступление Джима на восточном побережье, август 1968 г. Фото Эрика Рудольфа

К этому моменте «Doors» довели до блеска и совершенства то, что можно было бы назвать «драматической паузой» в их выступлениях. Иногда они делали минутную паузу посреди песни, или Джим держал паузу между слогами. Осли, легендарный производитель кислоты и друг многих рок-групп Сан-Франциско, признался «Doors», что эта пауза срывает ему крышу. Правда, иногда кто-нибудь из слушателей мог рассмеяться. Когда это произошло в Беркли, Джим обиделся:

– Когда вы смеетесь над представлением, на самом деле вы смеетесь только над собой. – Позже он пояснил: – Я по-настоящему раскрываюсь только на сцене. Во время выступления на мне маска лицедея, и под ней я прячусь, а затем могу выразить себя. Я рассматриваю выступление не как просто игру: я выхожу на сцену, исполняю песни и живу ими. Я все воспринимаю очень близко к сердцу. Я не чувствую, что полностью выполнил программу, если не заставил всю аудиторию чувствовать одно и то же. Иногда я просто прерываю песню и погружаю зал в долгую тишину, выпускаю все скрытые страхи, тревоги и напряженность, после чего люди могут по-настоящему объединиться.

Вскоре после того, как «драматическая пауза» была опробована в Беркли, Джим повторил ее в одном из нью-йоркских университетов. Он замолк посреди песни «Конец» на четыре минуты, но на этот раз никто в зале не хихикал. Напротив, атмосфера в спортзале сгустилась, как в скороварке. Напряжение и температура росли, и, когда публика уже готова была взорваться, Джим дал группе сигнал и песня продолжилась.

– Это как смотреть на фреску, – скажет Джим позже. – Движение есть, но оно заморожено. Мне хочется посмотреть, сколько они смогут это выдержать, и, как только они готовы сойти с ума, я спасаю их…

– Но что ты будешь делать, если они начнут буйствовать и ломанутся на сцену, – поинтересовался кто-то у Джима. – И не из-за восхищения тобой, а чтобы убить тебя?

Джим вспомнил Нормана O. Брауна и его теорию сексуальных неврозов толпы.

– Я всегда чувствую правильный момент, – уверенно заявил он. – Это заводит людей. Знаешь, что происходит? Они пугаются, а страх очень возбуждает людей. Людям нравится пугаться. Это точно как за секунду до оргазма. Все хотят этого. Это острейшие переживание.

Джим не знал, что в то время как «Зажги мой огонь» стала номером один, его отец тоже достиг вершины в своем личном чарте, став в возрасте сорока семи лет самым молодым адмиралом ВМС США. Он был направлен на службу в Пентагон, и Моррисоны – Энди было восемнадцать, Энн двадцать – переехали в Арлингтон, штат Вирджиния.

Контр-адмирал Джордж С. Моррисон. Фото ВМС США

Однажды к Энди пришел кто-то из его друзей с первым альбомом «Doors» в руках.

– Глянь, – сказал приятель, – это случайно не твой Джим?

Энди признался, что впервые услышал «Зажги мой огонь» уже несколько недель назад и не узнал голос своего брата. Он одолжил у друга проигрыватель и тем же вечером поставил пластинку своим родителям. Клара отложила в сторону книгу, которую она читала, но адмирал не прервал чтение газеты. Когда пошла Эдипова часть песни «Конец», газета началась трястись, сначала мелко, затем, когда стало понятно, о чем песня, все сильнее. На тот момент, когда пишется эта книга, адмирал еще ни разу не прокомментировал творчество своего сына.

На следующее утро мать Джима позвонила в «Elektra Records» в Нью-Йорке и попросила помочь ей разыскать сына. Она рассказала о Джиме подробности, которые могла знать только она, и ей дали номер отеля на Манхэттене и имя гастрольного менеджера «Doors». Она повесила трубку и тут же набрала Нью-Йорк снова.

– Алло? Это миссис Моррисон, я могу поговорить с Джимом?

– Каким Джимом?

– Моррисоном. Джимом Моррисоном. Я его мать.

– Че, правда? – Голос невидимого собеседника звучал устало.

В трубке послышался другой голос:

– Алло?

– Джим? Джим, сынок…

– Да, мама…

Клара сбивчиво рассказала ему, как ей было приятно услышать его голос, справилась о его здоровье, отчитала его за то, что он не пишет, призналась, что беспокоилась о нем настолько, что собиралась нанять частного детектива, но адмирал категорически запретил ей. После бурного облегчения последовала натянутость. Джим отвечал на все вопросы и упреки ворчанием.

– Джим…

– Да, мама… – со стоном протянул он.

– Пожалуйста, приезжай к нам, у нас будет традиционный ужин на День благодарения. Энди и Энн…

– Ну… Я вообще-то буду очень занят, – пробурчал Джим.

– Пожалуйста, постарайся, Джим. Пожалуйста.

Наконец Джим сказал, что вскоре он, наверное, приедет в Вашингтон с концертом и что она может прийти послушать его.

– Джим, погоди, я еще кое-что хотела сказать. Сделаешь своей маме большое одолжение? Ты же знаешь папу… Ты пострижешься перед тем, как приехать домой?

Джим попрощался и повернулся к людям, которые все это время стояли в номере и молча слушали.

– Я больше не желаю с ней разговаривать.

Концерт проходил в танцевальном зале отеля «Хилтон» в Вашингтоне, и миссис Моррисон с Энди приехали ранним вечером и ждали в вестибюле, пока не услышали, как за стойкой кто-то упомянул название «Doors». Это был Тодд Шифман, агент группы, и Клара поспешила ему представиться и сообщила, что хочет видеть своего сына. Тодд отправил своего друга в зал, где «Doors» готовились к предстоящему выступлению. Когда друг вернулся, он шепнул Тодду чуть слышно:

– Джим говорит: «Ни за что».

Итак, следующие четыре часа Тодд водил за собой Клару и Энди, не давая им встретиться с Джимом: пригласил их на обед, придумывал какие-то отговорки, обещал, что Джим увидится с ними позже.

– Мы делали то же самое, – говорит Рэй. – Мы все по очереди как могли отвлекали ее.

– Да, были задействованы буквально все! – подтверждает Билл Сиддонс, в ту пору – красивый девятнадцатилетний серфингист и гастрольный менеджер «Doors».

Рэй воспроизводит это случай в лицах:

– Да, мэм, он где-то здесь, вот только что прошел мимо…

– Да нет же, я видел его на улице… – Сиддонс поддерживает спектакль.

Клара пришла на концерт заранее и услышала фразу Билла: «Что-то не так с усилком».

Клара не знала, что такое «усилок», но встревожилась:

– Вы хотите сказать, что-то не в порядке? Где Джим? Что не в порядке у моего сына с усилком?

Клара и Энди стояли тем вечером рядом с Тодом Шиффманом, который заверил их, что они увидят Джима сразу же после выступления. Клара была потрясена, а Эди – смущен тем, как Джим исполнил «Конец» тем вечером. Крикнув: «Мама? Я хочу… ТРАХНУТЬ ТЕБЯ!», он посмотрел на мать отрешенным взглядом, затем закричал снова и осклабился.

После концерта Тодд отвез Клару с Энди в гостиничный номер, куда якобы должен был прийти Джим, но, как только они оказались там, Тодд признался, что Джим уже уехал в Нью-Йорк для выступления в «Шоу Эда Салливана».

Джим, пещеры Бронсон, Голливудские холмы, Калифорния. Фото Эдмунда Теске

Каждое воскресенье за кулисами театра Эда Салливана на Сорок второй улице творился форменный бедлам. Иногда на шоу приглашалось более сотни гостей, и поэтому организовать работу было непросто. Из коридоров и гримерок доносились звуки репетиций жонглеров и акробатов, певиц-сопрано и чечеточников, а распорядители с расписаниями в руках пытались управлять этой неорганизованной массой.

В гримерку к «Doors» пришел Боб Прехт. Он был зятем Эда Салливана и по совместительству – постановщиком шоу.

– У нас тут небольшая, в-о-от такусенькая проблемка, – сказал он, почти соединив большой и указательный пальцы правой руки. – Ничего важного, но все же…

Все четверо участников группы недоуменно переглянулись.

– Речь идет о вашей песне «Зажги мой огонь», которую я считаю великолепной.

Парни молчали.

– Значит, сеть, то есть мы… получается, что на Си-Би-Эс нельзя говорить слово «кайф». Знаю, это просто глупо, – он театрально пожал плечами и развел руками, – но нам нужно изменить текст песни. – Он вытащил клочок бумаги из кармана пиджака и зачитал по ней: – Речь идет о строчке «Подруга, нам не достичь большего кайфа».

Никого это не удивило. Разве их собственная звукозаписывающая компания не вырезала слово «кайф» из их первого альбома? Джим также знал, что на прошлой неделе Пит Сигер подвергся цензуре на другой программе Си-Би-Эс, популярном «Smothers Brothers Show», и что Прехт лично вносил изменения в выступление Боба Дилана на шоу Салливана.

– Конечно, – сказал Джим. – Думаю, мы придумаем какую-нибудь другую строчку.

Прехт расплылся в широкой улыбке, заявил, что «Doors» – супер, бросился к двери гримерки и пригласил своего тестя. Прехт называл его «мистер Салливан».

– Ребята, вам так идет улыбка, – сказал Салливан. – Не будьте таким серьезными.

Джим посмотрел на телевизионного импресарио исподлобья и процедил:

– Ну, мы типа мрачная группа.

Когда Прехт и Салливан вышли из комнаты, Джим переглянулся со всеми остальными. Хорошо. Они споют новую строчку на репетиции, а затем, в прямом эфире, они споют оригинал.

Когда все так и получилось, Боб Прехт в аппаратной пришел в бешенство.

– Так нельзя! – кричал он на маленькие изображения на телеэкране перед собой. – Вам, парни, дорога на это шоу закрыта! Ноги вашей здесь больше не будет!

После шоу он подскочил к ребятам, чуть не плача:

– Вы же обещали мне, парни, вы же обещали…

– Тьфу ты, – махнул рукой Джим. – Наверное, мы все позабывали от волнения.

На той же неделе состоялась вечеринка в винном погребе «Del-monico», дорогущем ресторане на Парк-авеню. Там собрались все значимые писатели и редакторы, ведущие радиопередач, а также Стив Пол (владелец «Сцены») и Энди Уорхол. Дэнни Филдс присел с бокалом вина к Глории Стейверс. Лучшие и худшие фанатки тоже просочились на вечер и принялись напиваться. Джим набрался и сталь швырять в девчонок кубиками льда. Дэнни предложил закрыть бар. Джим запротестовал. Он прекрасно знал, чья это была вечеринка, и открыл очередную бутылку шампанского, отбив горлышко о край стола. Потом он принялся хватать с полок бутылки коллекционного вина, размахивать ими, разбивать и раздавать собутыльникам.

После вечеринки поведение Джима не изменилось. Энди Уорхол подарил Джиму французский телефон, инкрустированный слоновой костью и золотом. Вскоре Джим сидел на заднем сиденье лимузина со Стивом Полом, Глорией и Энди. Когда лимузин поворачивал на углу Парк-авеню и Сорок третьей улицы, Джим высунулся из окна, швырнул французский телефон в урну и что-то крикнул проезжающим мимо машинам.

Было уже около трех утра, и Джим решил разобраться с Джеком Хольцманом, поскольку тот проигнорировал вечеринку. Джек не видел причин ходить на тусовку, поскольку у его клиентов дела и без него шли прекрасно – вечеринка, кстати, должна была отметить успех песни «Зажги мой огонь» и была задумана как пресс-конференция по случаю официального вступления «Doors» в категорию звезд. Джек явно прекрасно поработал, так к чему ему лишний раз тешить свое самолюбие на этой тусовке? Это было, как он поймет позже, серьезное заблуждение.

Джим громким пьяным голосом потребовал у водителя лимузина ехать к элитному дому Хольцманов в Челси. Глория вздрогнула, Дэнни попытался отговорить Джима, а Стив предпочел слинять на такси. Но Джиму было плевать на всех.

Подъехав к дому Джека, Джим настоял, чтобы вся компания отправилась вместе с ним в роскошную десятикомнатную квартиру Хольцмана. Сначала Джим попробовал звонить в домофон, но, когда никто в квартире Джека не ответил, он начал звонить во все квартиры подряд, пока какой-то безрассудный сосед не открыл двери веселой компании.

Рекламное фото в костюме из змеиной кожи. Фото «Elektra Records»

Дойдя до двери Джека, Джим устроил форменный штурм: без конца звонил в дверь и даже попытался ее выбить обмякшим от выпивки телом. Когда и после этой возни никто не ответил, Джим оторвал половину ковровой дорожки в коридоре, затем шумно повел свою компашку на восемь пролетов вниз, в мраморный вестибюль, где скрупулезно и методично заблевал всю входную дверь.

Затем «Doors» снова отправились на запад.

В рекламном бизнесе список «А» – это перечень писателей и редакторов, чье внимание рекламный агент больше хотел бы привлечь к своему клиенту. Это люди из «Тайм», «Ньюсуик», и «Нью-Йорк таймс», а в 1967 году – еще и «Сатедей ивнинг пост», «Лайф» и «Лук». Список «А» для «Doors» был гораздо больше, чем для большинства групп, потому что их потенциальная аудитория была шире. Это значило, что список охватывал издания от «Таймс» до андеграундной прессы, от «Вог» до журнала «16».

– Он хорошо продавался, – говорит о Джиме Дэнни Филдс, менеджер «Elektra» по рекламе. – Он вообще был весьма умен. Давал такие прекрасные интервью и приводил замечательные цитаты. Просто сыпал ими. Так что все журналисты бросились писать о нем. Это была настоящая загадка. Джим заставил журналистов получать удовольствие от написания статей о нем. Поэтому они над ним не смеялись. Они воспринимали его абсолютно серьезно.

Джим и остальные участники «Doors» хотели, чтобы их воспринимали серьезно. Поэтому их интервью скорее напоминали разговор студентов колледжа. Хорошим примером стало интервью с журналистом «Ньюсуик» в Лос-Анджелесе в октябре, когда группа вернулась из Нью-Йорка.

– Есть вещи, о которых знаешь, – говорит Рэй, цитируя Джима, – и вещи, о которых не знаешь, изведанное и неизведанное, а между ними двери – это мы. – Потом эти слова припишут Уильяму Блейку.

– Это поиск, – говорил Джим, – открывание одной двери за другой. Ведь не существует идеальной философии или политики. Чувственность и зло – вот к какому имиджу мы стремимся сейчас, но думайте об этом имидже как о змеиной коже, которая когда-нибудь будет сброшена. Наше творчество, наши выступления – это стремление к метаморфозам. Сейчас меня больше интересует темная сторона жизни, зло, обратная сторона Луны, ночь. Но в нашей музыке, как мне кажется, мы ищем, стремимся, пытаемся убежать в более чистый, более свободный мир.

Это как ритуал очищения в алхимическом смысле. Во-первых, необходим период разлада, хаоса, возвращение в сферу первобытного страдания. Посредством этого ты очищаешь стихии и находишь новые семена жизни, которые трансформируют всю жизнь и всю сущность, пока наконец, как мне представляется, ты не возрождаешься и не совмещаешь все эти дуализмы и противоположности. После этого уже не нужно говорить о добре и зле, а лишь о чем-то общем и чистом. Наша музыка и мы сами на своих выступлениях кажемся по-прежнему погруженными в состояние хаоса и беспорядка, ну, разве что вот-вот появился некий зародыш чистоты. Недавно, когда у нас было живое выступление, все начало сливаться в единое целое.

Затем Джим выдвинул свой самый знаменитый лозунг:

– Считайте нас политиками от эротики.

С журналистом «Тайм» Джим любезно обсудил концепцию рок-театра, смешивание музыки со «структурой поэтической драмы». О Лос-Анджелесе Джим сказал, что «этот город ищет способ соединить все свои фрагменты. „Doors“ тоже ищут такой способ – что-то вроде электрического венчания». И далее: «Мы прячемся в музыке, чтобы раскрыть себя».

Джим постоянно заботился об имидже и прессе. Перед каждым концертом он спрашивал у кого-нибудь из рекламных агентов «Electra», какие журналисты присутствуют среди публики и какова их читательская аудитория. Он плотно сотрудничал с Глорией Стейверс при подготовке статей для журнала «16», внимательно вычитывал правку, доводя текст до совершенства.

То, как Джим работал с фотографами, тоже говорило о многом. Когда «Doors» были в Нью-Йорке в сентябре, у Джима состоялось три важных фотосессии, и, чтобы подготовиться к ним, он перед отъездом из Лос-Анджелеса посетил Джея Себринга, самого модного стилиста по прическам в Голливуде.

– Какую прическу хочешь? – спросил Джей.

– Вот такую, – ответил Джим, протягивая ему вырванную из учебника по истории страницу с изображением статуи. – Как у Александра Македонского.

– А теперь, Джим, – произнесла Глория Стейверс, – послушай меня внимательно. – Глория устроила фотосессию для журнала «16» в своей квартире в Ист-Сайде. – Я хочу, чтобы ты смотрел в камеру, а не на меня. Представь себе на месте камеры что-нибудь или кого-нибудь – женщину, которую ты хочешь соблазнить, мужчину, которого ты хочешь убить, мать, которую ты хочешь довести до отчаяния, мальчика, которого ты хочешь покорить, – эта камера будет тем, что ты хочешь. Запомни это.

Джим в новом кожаном костюме у Глории Стейверс. Фото Глории Стейверс

Остальные музыканты «Doors» уже ушли. Джим начал исследовать огромную квартиру, заглядывая в шкафы и открывая ящики, вытаскивая меха и драгоценности. Глория следовала за Джимом, пристально наблюдая за ним. Он подошел к зеркалу и встряхнул волосами, оставив их в полнейшем беспорядке. Когда Глория потянулась расчесать их, Джим прикрикнул на нее:

– А ну-ка отойди от меня со своей расческой!

Глория вернулась к своей безмолвной роли фотографа. Джим набросил поверх своей расшитой рубашки короткую шубку Глории и встал к стене, сцепив руки и широко расставив ноги, обтянутые кожаными штанами. Джим посмотрел на Глорию полуприкрытыми глазами, и камера начала щелкать. Затем он сбросил шубу и рубашку и стал примерять ее ожерелья.

Джим позирует в шубе Глории перед концертом в Нью-Йорке, 1967 г. Фото Глории Стейверс

На следующий день «Doors» пришли в студию к Джоэлу Бродски, фотографу «Elektra». Джим был в тех же кожаных штанах с заниженной талией и снова с голым торсом. На его шее висела нить маленьких разноцветных бус, одолженная у Глории прошлым вечером. Остальным ребятам из «Doors» раздали черные пончо и посадили их на черном фоне, так, чтобы на фотографии были видны только фигура Джима и три головы. Джоэл заставил Джона, Рэя и Робби сидеть практически неподвижно на протяжении часа, но позволил Джиму принимать любую позу, которая ему нравится. Джим гримасничал и хмурился, грозил пальцем и протягивал руку, прося помощи, изгибал и выворачивал свое худощавое тело. Он выпивал, делая большие глотки виски между позами: забрасывал голову назад, играя тугими, как у жеребца, мышцами шеи, надувал губы, имитируя Мика Джаггера, затем изображал кривую усмешку Элвиса, ворчал, плевался, шипел, высовывал язык. И ни разу не улыбнулся.

– Большинство музыкантов во время фотосъемок в студии или подкалывают друг друга, или шутят, стараются так или иначе взбодриться, – говорит Бродски. – «Doors» ничего подобного не делали. Они были серьезны в отношении всего, что они делали. И Джим был самым серьезным из всей четверки.

Глория отсняла всего одну пленку с Джимом. Как только она увидела отпечатки, она отправила их вместе с первым альбомом «Doors» подруге из «Вог». Менее чем через неделю Джима пригласили в студию «Вог», где он сразу направился к вешалке с костюмами с прошлых съемок. Он принялся примерять их и прыгать вокруг.

– Ага, – понимающе вздохнул фотограф, – живчик пожаловал.

Около 1967 г., Нью-Йорк. Фото Глории Стейверс

В октябре «Doors» выступили почти перед пятьюдесятью тысячами человек, а в это время тридцать пять тысяч прошли маршем к Пентагону. «Elektra» объявила, что у нее есть заявки на пять тысяч копий второго альбома. Пять американских морских пехотинцев были убиты и тридцать ранены во Вьетнаме под бомбами, сброшенными по ошибке с самолетов ВВС США. Джон Уэйн начал снимать фильм «Зеленые береты». В Сан-Франциско прошел парад в ознаменование «Смерти хиппи и рождения свободного человека», а Джоан Баез, ее сестра Мими Фарина и их мать были арестованы за проведение демонстрации на призывном пункте в Окленде. Песня «Люди кажутся странными» появилась в национальной лучшей двадцатке, и одновременно увидела свет другая запись: менеджер рекламной фирмы, мужчина средних лет по имени Виктор Лунберг, зачитал «Открытое письмо моему сыну-подростку» под музыкальное сопровождение «Боевого гимна республики»[33]. Вот его заключительные строчки:

«Если ты не испытываешь благодарности к стране, которая дала твоему отцу возможность содержать семью, которая дала тебе все то, что у тебя есть, и ты не имеешь достаточно гордости, чтобы бороться за сохранение этого порядка, тогда я вынужден признать за собой вину в твоей неспособности увидеть истинное значение нашего права первородства. И я хотел бы напомнить тебе, что твоя мама будет любить тебя во что бы то ни стало, потому что она женщина. И я буду любить тебя, сынок, но я также люблю нашу страну и принципы, которые мы отстаиваем. И если ты решил сжечь повестку в армию, тогда сожги сразу и свидетельство о рождении. С этого момента у меня больше нет сына».

Границы были четко обозначены. В 1967-м это было противостояние: мы и они. В октябре Джим начал писать свои самые воинственные песни.

Первая из них была названа как почитаемый национальный памятник, «Неизвестный солдат», и возникла между делом, совсем как ранние песни «Doors», которые создавались прямо на сцене клубов «Whiskey a Go Go» и «Ундина». За два-три месяца она превратилась в один из лучших театральных номеров группы.

Подожди, пока война пройдет.Мы тобой немного подрастем,Неизвестный солдат.

Неожиданно погребальная песнь превращалась в гимн. Джон и Робби присоединялись к Рэю в ритме, который был одновременно по-военному размеренным и карнавальным.

Завтрак там, где идут новостиПо телевизору, дети накормлены,Нерожденные, живые, мертвые;пули стучат по шлему.И все кончено для неизвестного солдата,И все кончено для неизвестного солдата.

Джим, Рэй и Робби начинали маршировать в унисон, а Робби поддерживал ритм на военном барабане. Рэй задавал счет.

Ать,Ать,Ать-два, левой-правой,Ать,Ать,Ать-два, левой-правой,Ать,Ать,Ать-два, левой-правой!Ро-о-о-о-о-ота,Стой!

Марш прекращался, и Джим принимал измученную позу заключенного, которого привели на расстрел. Наступала секунда тишины, во время которой все взгляды были устремлены на Джима: напряженные руки за спиной, высоко поднятая голова, гордо выставленный подбородок.

В ру-у-у-жье!

Следовала долгая барабанная дробь, после чего Джон обычно ломал барабанную палочку ударом о край барабана, имитируя выстрел. Одновременно с этим Джим резко складывался пополам и, обмякнув, валился на пол. Наступала еще более долгая тишина, затем звучал таинственный орган Рэя, и слышался печальный голос лежащего на сцене бесформенной грудой тела:

Вырой могилу для неизвестного солдата,Укрой в своих объятьяхНеизвестного солдата.

И снова начиналась бравурная музыка. Джим подскакивал и, весело танцуя, кричал:

Все позади!Война позади!Все позади,Война позади!

Вторая антивоенная песня Джима была написана в то же время (поначалу она казалась самой воинственной из его песен), и практически все неверно ее поняли, потому что слушали только первые две строфы.

Пять к одному, детка,Один из пяти:Никто из нас не выйдет отсюда живым.Тебе твое, детка,А мне мое,Если попытаться, детка, —Все получится.Старик стареет,А молодой становится сильнее.На это может уйти неделя,А может и больше.У них есть пушки,Но у нас есть номера.Мы должны победить,И мы побеждаем.Вперед!

Песня была названа по первой строчке, «Пять к одному», – Джим так и не объяснил, что это была за статистика. Согласно теории Пола Ротшильда, «пять к одному – это то же самое, что один из шести, примерное соотношение чернокожего и белого населения США, и один из пяти, насколько я помню, – число наркоманов в Лос-Анджелесе», – говорил Джим. Но каждый раз, когда ему задавали вопрос об этой песне, он отвечал, что не считает ее политической.

Если прослушать песню целиком, она кажется пародией на всю ту наивную революционную риторику, что можно было услышать на улицах и прочитать в андеграундной прессе в конце шестидесятых. В пользу такой интерпретации говорит последний куплет, на который слушатели «Doors» обращали мало внимания. В этой строфе Джим обращался к молодым людям из своей публики, тем все растущим ордам «хиппи – детей цветов», которые попрошайничали на улицах вокруг концертных залов.

Дни танцулек позади, детка,Приближается ночь.Тени вечера ползут сквозь годы,Ты идешь через зал с цветком в руке,Хочешь сказать мне, что никто тебя не понимает,Отдаешь часы за горсть мелочи.

Нельзя сказать, что Джим совсем повернулся спиной к «поколению любви», из которого выросла и его группа.

– Мы все искренне верили в это, – говорит Рэй. – Когда мы играли в «Whiskey a Go Go», нам казалось: вот мы, блин, такие крутые, что скоро вся страна будет наша, мы ее на фиг перевернем и построим идеальное общество.

Джим сам сказал в 1969 году:

– В глазах истории это, скорее всего, будет похоже на период трубадуров во Франции. Я уверен, что это будет выглядеть невероятно романтичным. Думаю, мы будем казаться людям будущего очень хорошими, потому что происходило столько изменений, и мы творили все это с большим вкусом. – Далее он назвал все происходящее духовным и культурным ренессансом, «как тот, что произошел в Европе после эпидемии чумы, унесшей половину населения. Люди танцевали, они ярко одевались. Словно наступила невероятная весна».

Насколько близки были Джиму чувства его юных фанов, настолько же он не сходился с ними по многим вопросам. В отличие от типичного «хиппи», Джим считал астрологию лженаукой, отрицал концепцию абсолютно развитой личности и с явной неприязнью относился к вегетарианству из-за религиозного пыла, которым зачастую сопровождался отказ от употребления мяса. По его словам, это была догма, а в ней он не видел смысла.

Образование, интеллект и происхождение еще сильнее отделяли Джима от многих его фанатов. Он закончил, а не бросил университет, запоем читал книги, проявляя в их подборе крайне католический вкус, и его никак нельзя было назвать «нелинейным», «родоплеменным» человеком эпохи постписьменности Маршалла Маклюэна. Нравилось это Джиму или нет, но он являлся отпрыском южной семьи верхушки среднего класса: привлекательным, целеустремленным и во многих политических вопросах – консервативным. Например, он относился к большинству живущих на пособие людей как к патлатым попрошайкам, которых он раскритиковал в песне «Пять к одному».

Еще одной стеной между Джимом и его аудиторией был его отказ от психоделиков в пользу алкоголя. Его попойки приобретали уже эпический размах.

У Эшера Дэнна была теория: если они с Джимом как следует пили-гуляли всю ночь перед важным концертом, Джим избывал свою жажду спиртного и на следующий день был относительно трезвым. Эта теория показала свою полную несостоятельность в один прекрасный ноябрьский вечер, когда «Doors» выступали для Билла Грэхэма в заведении «Winterland» в Сан-Франциско. Джим пил с Эшем в баре отеля с трех до восьми, выпив десять-двенадцать порций спиртного. Затем к ним присоединился Тодд Шиффман, после чего все сели в машину и помчались по Филлмор-авеню. Во время поездки Джим разразился потоком брани.

– Думаешь, его можно выпустить на сцену? – поинтересовался Тодд.

– Конечно, – ответил Эшер Дэнн. – Когда он накачивается, у него получаются самые лучшие шоу.

Это было правдой лишь отчасти: пьяный Джим выступал со своими лучшими шоу… а также с худшими.

Лимузин остановился. К нему подскочил Билл Грэхэм:

– Где тебя черти носили, бляха-муха! – заорал он.

– Билл, мы же приехали, – ответил Эшер, такой же пьяный, как и Джим. – Мы не опоздали на выступление.

Грэхэм с каменным лицом продолжал орать:

– Согласно контракту группа должна была приехать сюда час назад! А это значит – все четыре участника группы! Включая Джима Моррисона! – Грэхэм направил на Джима свой палец: – Он что, набухался?

С того самого момента, как Джим появился на сцене, начался хаос. Публика, в экстазе от музыки и наркотиков, боготворила Джима. А он метался по сцене, повергая в отчаяние осветителя на балконе. Джим ходил по краю высокой рампы, свешиваясь над осветительными приборами в оркестровой яме, размахивал микрофоном как лассо, со свистом крутил его над головами слушателей. Кому-то из стоящих ближе к сцене неслабо попало.

Билл Грэхэм выскочил из своего кабинета на втором этаже в зрительный зал и стал проталкиваться сквозь толпу. Он размахивал руками, привлекая внимание Джима. Джим продолжал вертеть микрофоном с закрытыми глазами под грохочущую музыку. Наконец Джим отпустил микрофон, и тот полетел в Грэхэма как снаряд, ударил его в лоб и повалил на пол.

В гримерке после концерта Джим принялся спорить с Эшером, что тот не посмеет его ударить, но Эшер прекратил спор, мигом отправив Джима в нокаут.

В ноябре «Doors» стал появляться на полосах лучших изданий и списка «А»: «Ньюсуик», «Тайм», «Нью-Йорк таймс», «Вог». И это были не просто упоминания о группе или обязательные обзоры дисков – сливки журналистского сообщества пытались разобраться в этом феномене и дать определение «Doors».

В любимой кожаной шляпе и с редкой улыбкой. Фото Пола Феррары

Шестого ноября «Ньюсуик» писал: «Вращающиеся Двери распахнуты: Холодная сталь, странные резкие звуки, мир Хэллоуина и запретный плод». 15-го «Вог» напечатал фотографию голого по пояс Джима, с серебряным индейским ремнем кончо вокруг шеи – в качестве иллюстрации к статье профессора-искусствоведа, который пояснял американскому среднему классу, что Джим «задевает людей за живое. Его песни мрачные, пропитанные фрейдистским символизмом, поэтичные, но не милые, переполненные образами секса, смерти и трансцендентности…

Джим Моррисон пишет так, словно Эдгар Аллан По возродился в облике хиппи». Двадцатого «Тайм» перепечатал выдержку из биографии Джима, написанной для «Electra»: «Мне интересны в первую очередь бунт, беспорядок, хаос», затем описал его музыку как поиск, который «приводит „Doors“ не только к таким популярным ориентирам молодой ищущей души, как отчужденность или секс, но в царство символизма бессознательного – в зловещие ночные миры, заполненные пульсирующими ритмами, вызывающими дрожь металлическими нотами, тревожными образами». На фотографии, сделанной за кулисами, Джим стоял в черной коже, обмякнув, словно под действием наркотиков, спрятав лицо от камеры.

«На самом деле у нас не было общепризнанного мужского секс-символа с тех пор, как не стало Джеймса Дина, а Марло Брандо отрастил брюшко, – писал Говард Смит, ведущий модной колонки в „Вилледж войс“. – Дилан скорее привлекает своим интеллектом, a „Beatles“ всегда были слишком милыми, чтобы быть по-настоящему сексуальными. И вот появился Джим Моррисон из „Doors“. Если мне не изменяет чутье, он надолго станет сильнейшим объектом массового либидо».

Свое предсказание Смит подкрепил фотографией, сделанной Джоэлом Бродски, которую потом в «Elektra» стали называть «Фото молодого льва». Это был поясной портрет Джима: обнаженная грудь и одна тонкая нить бус Глории Стейверс, подбородок Стива Каньона[34], чувственные приоткрытые губы, обжигающий взгляд, короткие бачки, подчеркивающие высокие скулы, прическа а-ля Александр Македонский.

Портрет для журнала «16». Фото Глории Стейверс

Даже более циничные критики признавали, что Джим Моррисон – колоссальная фигура, супермен от культуры, способный стать для молоденьких девушек и многих мужчин предметом обожания, а для интеллектуалов – источником мудрости. Интеллигентный нью-йоркский критик Альберт Гольдман назвал Джима «вышедшим из прибоя Дионисом» и «хипповым Адонисом», а Дигби Диль, который вскоре станет книжным обозревателем «Лос-Анджелес таймс», для описания Джима использовал выражение Нормана О. Брауна «полиморфная извращенная инфантильная сексуальность».

Во время следующего приезда «Doors» в Нью-Йорк Джим, пьянющий, с бешеными глазами, в полночь завалился в бутик в Нижнем Ист-Сайде, где они с Памелой заказывали себе несколько пар брюк-клеш у старинной подруги. Трина Роббинс жила в комнате в магазине, и, когда Джим постучался в окно, она проснулась и пустила его внутрь. «Он ничего не сказал. Он просто вошел, разделся и стоял, голый, не двигаясь. Знаете, он был так прекрасен. Казалось, он немного смущен, но потом он спросил меня, собираюсь я раздеваться или нет».

Джим часто виделся с Глорией Стейверс, экс-моделью лет тридцати с хрупкой внешностью и мягким сердцем. Она была редактором журнала для хиппующих подростков, «16». Рэй, Джон и Робби при первой же встрече с Глорией предупредили ее насчет Джима, рассказав ей, как Джим ночью залил студию пеной из огнетушителя.

– Ты с ним осторожнее, – сказал Робби, когда Глория попросила Джима встать к стене, чтобы сфотографировать его. – Он сейчас сделает, как ты скажешь, и в следующий раз сделает, как ты скажешь, но потом возьмет и выкинет что-нибудь дикое и жуткое. – Слова Робби звучали так, словно он говорил о любимом брате, страдающем припадками. Предупреждение было добрым и честным.

Джим в квартире Глории Стейверс, Нью-Йорк, 1967 г. Фото Глории Стейверс

«Коллективный разум» все еще работал. Когда Глория сказала Джиму, что собирается написать о нем и фотографировать именно его, а не всю группу, Джим забеспокоился, что ребята могут обидеться из-за такого пренебрежения ими, и лично проверил, чтобы этот момент был учтен со всей деликатностью. Когда менеджеры группы намекнули Джиму, что он станет большей звездой, если уйдет из группы, и будет намного богаче, если ему будут аккомпанировать наемные музыканты, а не полноправные партнеры, Джим пообещал подумать над этим, а сам немедленно рассказал об этом Рэю, Робби и Джону, и они вместе решили сменить менеджеров. Джим говорил Глории:

– Я могу просто посмотреть на Рэя и понять, когда я зашел слишком далеко.

Когда Глория передала эти слова Рэю, тот подтвердил: «Да, я его очень люблю».

Во время выступлений «коллективный разум» достигал своего пика.

– Понимаете, – говорит Рэй, – когда сибирский шаман готовится войти в транс, все местные жители собираются вокруг и начинают колотить в трещотки, дуть в свистки и играть на всех возможных инструментах, чтобы проводить его. Этот ритм все звучит, звучит и звучит. Иногда обряды тянутся часами. Именно так проходили концерты «Doors». Наши выступления длились недолго, но я думаю, что наши эксперименты с наркотиками помогали нам достичь нужного эффекта значительно скорее. Мы знали симптомы этого состояния и поэтому могли попытаться приблизить его. Словно Джим был электрическим шаманом, а мы – музыкальным сопровождением его обряда.

Иногда у Джима не получалось войти в это состояние, но группа обеспечивала нужный музыкальный фон, который мало-помалу овладевал им. Господи, да я мог устроить ему электрический шок при помощи своего органа. Иногда помогал барабанный ритм. Вы можете заметить, что время от времени – дерг! – я мог взять аккорд и заставить его вздрогнуть. И он снова «улетал». Иногда он был просто невероятен. Просто восхитителен. И публика тоже это чувствовала!

Полиция тоже почувствовала это 9 декабря 1968 года. На следующий день после двадцать четвертого дня рождения Джима «Doors» находились в Нью-Хейвене, штат Коннектикут. Джим за кулисами о чем-то болтал с девчонкой в мини-юбке. По коридору неспешно прогуливались копы. Рабочие тащили на сцену усилители. Поклонники вроде этой девчонки находились у Джима повсюду. До выступления «Doors» оставалось тридцать минут.

– Здесь нам не поговорить, – сказал Джим подруге. – Давай найдем место потише.

Девушка молча кивнула и пошла вслед за Джимом, который открыл дверь в душевую, заглянул туда и вошел внутрь.

Пару минут спустя они уже обнимались.

Дверь распахнулась, и вошел коп:

– Эй, ребятишки! А ну вон отсюда! Посторонним здесь не место!

Джим посмотрел на копа:

– Ты кто такой?

– Я говорю, пошли вон отсюда! Давай, пошевеливайся!

– Отсоси-ка. – Джим приставил к промежности сложенную трубочкой ладонь.

Коп потянулся к баллончику со слезоточивым газом на поясе.

– Последнее предупреждение, – сказал он. – Последний шанс.

– Последний шанс отсосать, – парировал Джим.

Коп рванул вперед, девчонка убежала, а Джим получил едкой химической струей в лицо.

Зажмурившись, он бросился мимо копа в коридор с криками: «Мне выжгли глаза! Долбаный засранец!» Вокруг Джима собралась толпа, и по тому, как заботливо Джиму оказывали помощь, коп понял, что совершил ошибку.

Примчался Бил Сиддонс, гастрольный менеджер группы, и они вместе с полицейским отвели Джима к умывальнику, где промыли ему глаза водой. Коп принес свои извинения, и через несколько минут начался концерт.

Во время концерта студенты часто аплодировали, и многие из них кричали вместе с ним «Мы хотим этот мир, и хотим его… сейчас!» Когда Моррисон с презрением плевал в зал или швырял микрофонную стойку, слышались одобрительные возгласы. Во время проигрыша в песне «Человек черного хода» Джим начал говорить:

– Хочу рассказать вам об одном случае, который произошел со мной пару минут назад вот прям здесь, в Нью-Хейвене. Это ведь Нью-Хейвен, а? Нью-Хейвен, штат Коннектикут, Соединенные Штаты Америки?

Весь зал застыл, пока Джим рассказывал подробности сегодняшнего инцидента: как он обедал и выпивал, как затеял разговор о религии с официанткой, как встретился с девушкой у своей гримерки. Рассказал, как они мирно беседовали. На фоне музыки «Человека черного хода» этот спонтанный речитатив был просто гипнотическим.

– И нам захотелось ненадолго уединиться… Поэтому мы пошли в душевую. Знаете, мы не делали ничего такого. Просто стояли и болтали… И тут вваливается этот человечек, такой маленький человечек в синей рубашечке и синей фуражке…

Джим на концерте в «Fillmore East»

Перед сценой выстроились в ряд копы, стоя лицом в зал, как на любом рок-концерте, чтобы сдерживать толпу подростков с фотоаппаратами-«мыльницами». Но когда Джим начал свой рассказ, некоторые полицейские повернулись.

– «А шо вы тут делаете?» – сказал Джим, повторяя слова копа в душевой. – «Ниче». Но он не ушел. Он все стоял, затем достал из-за спины какой-то черный баллончик. Типа пены для бритья. Затем он брызнул мне чем-то в глаза.

Теперь почти все копы смотрели на Джима. Он говорил с южным деревенским акцентом, чтобы выставить идиотом «человечка в синей рубашечке». Из зала донесся хохот, и адресован он был защитникам порядка.

– Весь мир ненавидит меня! – крикнул Джим. – Этот сраный мир… никто меня не любит. Весь сраный мир ненавидит меня. – Зал был потрясен.

Джим дал группе отмашку, и грянули финальные аккорды песни: «О да, я человек черного хода…»

Неожиданно загорелся свет. Робби подошел к Джиму и шепнул ему на ухо:

– Мне кажется, копы офигенно разозлились.

Джим спросил у публики, хотят ли они слушать музыку дальше, и, когда в ответ грянуло шумное «да», Джим заорал:

– Ну что ж, тогда вырубите свет! Вырубите свет!

Но свет все не гас, и лейтенант полиции, начальник полицейского департамента города Нью-Хейвена, вышел на сцену и сообщил Джиму, что тот арестован.

Джим резко обернулся к копу, явно бросая ему вызов: широко расставил ноги, обтянутые кожей, и взмахнул длинными волнистыми волосами, спутанными и влажными. Он сунул микрофон под нос копу.

– Ну что, свинья, – сказал Джим, и в его голосе смешались школьная бравада и взрослое неприятие власти, – валяй, говори, че у тебя там!

На сцену вышел второй коп, и они вдвоем взяли Джима под руки и увели за кулисы. Они отволокли его вниз по лестнице, вытолкнули на стоянку, поставили рядом с патрульной машиной, сфотографировали, повалили на землю, побили, кинули в машину и отвезли в участок, где предъявили ему обвинение в «непристойном и аморальном поведении», нарушении общественного порядка и сопротивлении при аресте.

Копы также арестовали журналиста «Вилледж войс» и фотографа «Лайф», обеспечив, сами того не желая, максимальную рекламу Джиму.

Несколько дней спустя Джим сидел на полу в офисе «Doors» и перебирал горы писем от фанатов, подшивку газет и журналов за последние недели и свежую подборку вырезок от рекламного агента «Doors». Джим развернул статью, написанную кинокритиком «Лос-Анджелес фри пресс».

– Эй, парни, – сказал он через минуту, – кто-нить читал, что о нас написал Джин Янгблад?

Все вопросительно посмотрели на Джима. Он самодовольно ухмылялся.

– Он говорит, я цитирую: «„Beatles“ и „Stones“ надо слушать, чтобы крышу снесло, а „Doors“ – потом, когда от рассудка совсем ничего не осталось».

Джим выпрямился и читал словно диктор по бумажке:

– Послушайте, что он пишет о музыке:

«Музыка „Doors“ – это музыка грубой силы. Это не подделка. Она стремится постичь скрытые истины. Она авангардна по содержанию, если не по технике: она говорит о сумасшествии, которое живет внутри нас, о порочности и мечтах, но говорит об этом, используя относительно традиционные музыкальные термины. Эти сила и красота – пугают.

Музыка „Doors“ скорее сюрреалистична, чем психоделична. Это скорее боль, чем кислота. Это больше чем рок, это ритуал – ритуал психосексуального экзорцизма. „Doors“ – волшебники поп-культуры. Моррисон – ангел, ангел-разрушитель».

Джон Денсмор взял вырезку из рук Джима и посмотрел на нее.

– Слышьте, – воскликнул он, – да тут в первом абзаце говорится, что он трахался, и, когда он кончил, мы играли «Лошадиные широты».

Все собрались вокруг Джона и стали читать статью.

– Вы только посмотрите, – ухмыльнулся Билл Сиддонс. Он пишет: «„Doors“ может дать мгновенное прозрение через секс».

Все дружно расхохотались и минут десять обменивались шутками на эту тему. Несколько месяцев подряд Джим утверждал, что Янгблад был первым, кто по-настоящему понял его мысли.

Затем, перед самым Рождеством, в день перед первым концертом «Doors» в «Shrine», Рэй и Дороти спросили Джима с Памелой, не станут ли те свидетелями на их свадьбе.

– Отпад! Когда, Рэй?

– Сегодня вечером, в мэрии.

Тем вечером Джима пришлось силой стаскивать со сцены, потому что он собрался всю ночь петь баллады для новобрачных.

Вскоре после того, как был взят на работу Нойвирт, Джек Хольцман приехал в студию посмотреть, как идет запись, и его с заговорщическим видом затащили в аппаратную.

– Мы хотели попросить тебя об одном одолжении, – начал Кригер.

– Конечно, Робби.

Робби объяснил Джеку, что они хотели бы получить аванс с гонорара, который они уже заработали, но должны были получить его лишь через несколько месяцев.

– Сколько вам надо?

– Не знаю, но мы хотели бы расторгнуть контракт с Сэлом и Эшем.

«Doors» говорили об этом уже несколько месяцев. Дэнн и Бонафиде были хорошим агентом и эффективной рекламной фирмой, но они пытались расколоть группу, соблазняя Джима сольной карьерой, да еще подсовывали Джиму слишком много бутылок за сценой. Поэтому ребята посоветовались с отцом Робби, затем со своим адвокатом, Максом Финком.

Джеку Хольцману никогда не нравились менеджеры «Doors» – ему казалось, будто они вбивают клин между ним и группой. Так что он настоял, чтобы ребята сменили телефонные номера и никому в «Elektra» не давали новых. Джек с радостью выделил «Doors» 250 000 долларов, гарантированную сумму сборов от продажи записей. С Дэнном и Бонафиде удалось договориться за пятую часть этой суммы.

«Doors» решили попросить своего старого гастрольного менеджера, Билла Сиддонса, взяться за эту работу. Он покинул их в начале года – пошел учиться, чтобы избежать призыва. Но теперь он решил, что за 1500 долларов в месяц, которые пообещали ему «Doors» (вместо процентов), сможет пожертвовать своей студенческой отсрочкой и нанять хорошего адвоката, который «отмажет» его от армии (этот же юрист потом сделает отсрочку Робби). Биллу было всего девятнадцать, он был гражданином Канады с видом на жительство в США, но выглядел он типичным южным калифорнийцем: высокий, белокурый, хорошо сложенный, помешанный на серфинге, мотоциклах, наркотиках и хорошеньких девушках.

В те дни не было ничего необычного в том, что молодой и наивный парень вроде Билла становился успешным менеджером рок-группы. Группы часто обращались к своим гастрольным менеджерам за помощью, когда у них возникали проблемы. Кроме того, было понятно, что «Doors» будут сами себе менеджерами и самостоятельно будут принимать все творческие решения, а Биллу оставалось только сидеть в офисе и служить посредником между группой и их адвокатом, агентом, бухгалтером и рекламщиками.

Настроение и поведение Джима улучшились, и четыре выступления в новом «Fillmore East» в Нью-Йорке превзошли все недавние концерты. Поначалу Билл Грэхэм резко возражал против показа жестокого импрессионистского фильма, который «Doors» сняли для песни «Неизвестный солдат», – в нем Джима привязывали к столбу на Венис-бич, расстреливали, и у него изо рта хлестала кровь, – но в конце концов согласился.

«Fillmore East», Нью-Йорк. Фото Дэвида Сигалла

Подростки-фанаты, движение которых теперь набрало полную силу, воспринимали ирландца Моррисона ни больше ни меньше, чем фигурой, равной богу. В «Craw-daddy» Крис Вайнтрауб летом 1968 года описал Джима следующим образом: «Он подошел к стойке, схватил микрофон правой рукой, выставил левую и посмотрел вверх, чтобы софиты осветили его лицо. С этого момента идет отсчет начала мира. Другого такого лица в мире нет. Оно столь прекрасно, что его нельзя назвать красивым в привычном смысле этого слова. Думаю, это потому, что после одного взгляда на него становится понятно: он – бог. Когда он предлагает умереть за нас на кресте, это правильно, потому что он и есть Христос».

Другой, более спокойный журналист, писал:

«После его символической смерти целый мир взрывается аплодисментами, пока Моррисон истерично поет: „Все позади! Война позади!“

Когда клип показали в „Fillmore East“, молодая публика, обуреваемая антивоенными страстями, устроила форменное столпотворение. „Война позади! – кричали подростки в проходах. – „Doors“ прекратили долбаную войну!“ Эта небольшая мистерия „Doors“ произвела глубокое впечатление на публику. Джимми и ребятам снова это удалось».

Когда «Неизвестный солдат» начал занимать места в чартах, произошел еще один кризис. Это случилось в Лос-Анджелесе, когда «Doors» вернулись в студию. Рэй обратился к Винсу Тринору, который вот уже четыре месяца был менеджером группы по оборудованию, с просьбой заменить что-то из аппаратуры.

– Кстати, о замене, – небрежно сказал Винс, – вам не кажется, пора сменить менеджера группы? – Конечно же, он предлагал свою кандидатуру. Рэй был поражен.

Винс считал, что Билл причинял группе огромный вред, и он поговорил со всеми четырьмя ребятами из «Doors» по очереди. Вся четверка «Doors» вместе в Полом Ротшильдом собралась в аппаратной, и вскоре к ним присоединился Билл, который шел вслед за Винсом, энергично кивая головой. «Doors» решили остаться с Биллом. Они были согласны, что Винс гений электроники (однажды ему пришлось срочно, за один вечер, разобрать, починить и снова собрать усилитель для гитары Робби в темноте на сцене). Более того, они пришли к выводу, что невозможно найти человека, более преданного «Doors», чем этот угрюмый строитель органов из Массачусетса. Но все были едины в мнении, что у него нет необходимых организаторских качеств. У него был тяжелый характер, и он казался одним из тех настоящих чудаков, чьи манеры заставляли многих держаться подальше. В конце концов было решено дать Винсу повышение как в должности, так и по зарплате, с менеджера по оборудованию до гастрольного менеджера, и с 400 до 500 долларов в месяц, плюс 100 долларов за выступление.

Когда эта небольшая буря миновала, группа вновь обратила внимание на проблему более существенную – завершение альбома.

Работа над ним шла не совсем гладко. Длинная композиция под названием «Чествование ящерицы» была отбракована почти полностью, кроме небольшого отрывка под названием «Не касаться земли». Джим взял первые строчки песни – «Не касаться земли, / Не видеть солнца» – из книги «Золотая ветвь»[36]. «Ящерица» в сыром виде длилась двадцать минут, и отказ от нее – после стольких часов работы в студии – поставил большой вопросительный знак над половиной альбома.

Пришлось «Doors» обратиться к немногим песням, оставшимся из их раннего репертуара, и записать композиции, сочиненные Джимом в Венисе, включая ту, которой суждено было стать их следующим крупным хитом, – «Привет, я люблю тебя». Ее еще по демо-записи помнил юный сын Джека Хольцмана Адам. Аранжировки для песен пришлось делать прямо в студии, что пожирало дорогостоящее студийное время. В одной из них, «Моя дикая любовь», «Doors» отказались от музыкального сопровождения и сделали что-то вроде народной песни, попросив всех присутствующих, включая Марка Джеймса, маленького сына Билли, хлопать в ладоши, топать ногами и подпевать в унисон.

Но еще больше времени съедало желание Пола Ротшильда все довести до совершенства. Практическая каждая песня на альбоме записывалась раз по двадцать – правда, большинство дублей запарывал Джим, – а «Неизвестный солдат», записанный в двух частях, потребовал в общем ста тридцати попыток. Альбом был наконец-то завершен в мае.

Во время его записи Джим горел энтузиазмом, но под конец все чаще и чаще демонстрировал разочарование и скуку, игнорируя музыку, чтобы посвятить свое время все большему числу немузыкальных занятий. Одним из них было кино.

Когда французский режиссер Жан-Люк Годар появился на американской премьере «Китаянки» в Университете Южной Калифорнии, Джим сидел в первом ряду. Его друг, писатель-романист Боб Говер, работал над сценарием, и они обсудили возможное участие Джима в фильме. Джоан Дидион, написавшая хвалебную статью о Джиме в «Сатедэй ивнинг пост», и ее муж, писатель Джон Грегори Данн, зарезервировали за собой права на фильм по книге «Ниддл-парк» и хотели, чтобы Джим и его друг Том Бейкер сыграли в нем главные роли. Был смонтирован черно-белый документальный фильм Бобби Нойвирта, «Не касаться земли», который стал неким эталоном для других клипов «Doors».

– Идея состояла в том, – говорит Бобби, – чтобы «Doors» больше не приходилось ходить на «Шоу Дика Кларка» и тому подобные передачи. Они просто могли послать свой последний ролик. Никому не нужно было таскать усилки, и никому не нужно было приходить трезвым.

Фильм Бобби так и не был использован. «Doors» решили не выпускать «Не касаться земли» как сингл, и Бобби ушел из команды.

С уходом Бобби пришло решение снять полнометражный документальный фильм. Все четверо музыкантов «Doors» охотно согласились взять на себя расходы. Все были уверены, что этот фильм станет делом, сулящим хороший доход. Если запустить фильм в прокат и он станет популярным, как, скажем, «Не оборачивайся» Дилана, то прибыль может быть существенной. Даже продажа фильма на телевидение могла окупить проект. Как бы то ни было, от фильма ожидали повышения творческого статуса и благосостояния группы. Снять кино было более чем доступно для рок-групп в 1968 году, и «Doors» стали одними из первых, кто заинтересовался этим.

Они потратили двадцать тысяч долларов на камеры, осветительные приборы, звукозаписывающую аппаратуру, а также на то, чтобы нанять трех «работников» на полный рабочий день. Двое из них были сокурсниками Джима и Рэя по кинематографической школе. Первым был Пол Феррара, галантный красавчик, который сначала владел клубом в Венисе, а сейчас занимался фотографией. Второй – Фрэнк Лишандро, вкрадчивый, но немного «сдвинутый» студент-дзен-буддист, – вместе со своей женой Кэти (позже ставшей секретарем «Doors») отслужил два года в Корпусе мира в Африке. Третьим выбрали Бейба Хилла, одного из старинных друзей Пола Феррара еще по старшим классам, из равнинного пригорода Инглвуда, где до недавнего времени Бейб жил с женой и двумя детьми.

В течение трех месяцев эта тройка всюду сопровождала «Doors» по всей Южной Калифорнии – от Диснейленда до Каталины, – затем по всей Америке, чтобы снять их за работой и на отдыхе. Как и каждый, кто оказывался в орбите «Doors», все трое были поражены силой личности Джима и глубиной его великодушия. Со временем они стали его ближайшими друзьями, особенно по-детски непосредственный Бейб, чье открытое и горячее приятие всего и вся приводило Джима в восторг.

– Не знаю, кто этот чувак – идиот или гений, но он точно знает, как веселиться, – заметил как-то Джим.

И в то же время Джим снова вплотную занялся поэзией. Хотя остальные участники группы воспринимали «Чествование ящерицы» как камень на шее, пока в конце концов не выкинули его из альбома, Джим радовался, что написал этот текст, и называл его «чистой драмой». В нем он возвращался к своим любимым темам, в том числе тюрьме, сумасшествию, снам и смерти. (К сожалению, из 133 строчек стихотворения запомнятся только две: «Я король ящериц, / Я способен на все»). Джим обрадовался не меньше, когда его старое сочинение, написанное еще в кинематографической школе Калифорнийского университета, напечатал журнал «Ай» – это была спонтанная работа о предвидении, поэтичная и проницательная, но настолько эзотерическая, что редакторам пришлось утяжелить текст множеством сносок, поясняющих скрытые мысли Джима.

Обсерватория Гриффита. Фото Пола Феррары

Памела подарила Джиму сумку для книг из тисненой кожи, чтобы он носил в ней стихотворения, которые так аккуратно и кропотливо печатал, и организовала встречу с поэтом из Сан-Франциско Майклом Макклюром. Джим заявил, что хочет посмотреть последнюю пьесу Макклюра «Борода», наделавшую немало шума, и Памела позвонила одному из старинных приятелей своей сестры, литературному агенту Макклюра. Он достал им билеты на постановку в Лос-Анджелесе, после которой Джим встретился с культовым поэтом поколения битников, который был его героем в старших классах. Встреча принесла разочарование обоим. Майкл Макклюр не читал ни строчки из поэзии Джима, а Джим так стеснялся, что напился в стельку. Джим несся домой с этой встречи окрыленный. Один агент, Майкл Хэмилбург, выразил интерес к поэзии Джима и рассматривал возможность продвигать ее на рынок без привязки к образу Джима как рок-звезды.

Тем временем звездность тяготила Джима все больше. Изначально они с Рэем полагали, что «Doors» – это интеллектуальный, зыбкий сплав театра, поэзии и качественной экспериментальной музыки. Джим понимал, что эта концепция терялась в глазах зрителей, большую часть которой привлекал сенсационный и раскрученный образ секс-символа.

Джим начал презирать этот образ и ненавидеть собственных фанатов. Месяцами он плевал на них (или на свой имидж в их глазах) и напивался так сильно, что иногда страдали его выступления. К началу лета 1968 года Джим стал вопиюще высокомерным, выражая тем самым неприятие бездумного и слепого поклонения со стороны фанатов.

Десятого мая «Doors» выступали в Чикаго. Джим пробился к сцене из своей гримерки в трейлере только благодаря живому коридору из чикагских копов – вероятно, по пути он размышлял о сочинении, написанном им в Университете штата Флорида, где речь шла о сексуальных неврозах толпы. То, что последовало потом, несомненно было сделано умышленно. Джим впоследствии сам в этом признался. Среди рок-групп становилось модным заставлять своих фанатов устраивать давку у сцены, и Джиму хотелось посмотреть, удастся ли ему сделать еще один шаг вперед – спровоцировать бунт.

Остальные участники группы уже были на сцене и играли запоминающееся, типичное для группы вступление. Джим выпятил грудь, небрежно тряхнул длинными волосами и взлетел по ступенькам на сцену. В шесть огромных шагов он достиг центра сцены, схватил микрофон и издал громкий крик.

Раздался мощный, словно на нацистском сборище, рев пятнадцатитысячной толпы, и в ответ Джим начал выступление с самых «провокационных» композиций: первой стала песня «Неизвестный солдат». Антивоенные настроения в 1968 году росли как на дрожжах, и эту песню практически не пускали в радиоэфир, а жестокий фильм, снятый «Doors» в ее поддержку, был запрещен цензурой к показу на телевидении. И тем не менее она вошла в «Топ 40», став боевой песней для движения, которое тогда с такой надеждой называли «Революцией».

Следующей песней стала «Прорвись», затем «Пять к одному». Когда Джим кричал «Мы хотим этот мир, и хотим его сейчас!» в песне «Когда кончится музыка», зрительный зал в едином порыве потребовал того же.

Джим выложился на этом концерте по полной, использовав все известные приемы: он прыгал и падал, корчился в фальшивых приступах агонии, бросался на пол с такой силой, что отшиб себе бок, приставлял маракасы к своим узким кожаным штанам, затем швырял их в девчонок в первых рядах, расстегнул рубашку и швырнул ее вслед за маракасами.

Они спели на бис две песни, затем Билл Сиддонс объявил:

– «Doors» закончили выступление и покинули здание.

Примерно такое же объявление звучало после концертов «Beatles» или «Rolling Stones».

Толпа топала ногами и кричала, как один: «Еще-еще-еще-еще-еще-еще-еще…»

Кто-то встал на перила балкона и согнулся, чтобы нырнуть ласточкой вниз, в колышущуюся на бетонном полу толпу в восемнадцати футах под ним. Волнами пронесся шепот, затем все в зале дружно ахнули и обернулись, чтобы посмотреть на неизвестного подростка, который оттолкнулся от перил, раскинув руки, как крылья.

Толпа расступилась, расчищая место для падения, и паренек рухнул на пол. Все затаили дыхание. Подросток поднялся на ноги и нарушил тишину:

– Ух ты! Просто отпад!

Толпа взревела. Затем ринулась штурмовать сцену. Люди перелезли через край и отвоевали первые десяток футов, но атака была отбита, затем последовала новая волна, нацеленная на инструменты.

Наконец, гастрольный менеджер «Doors» и полицейские под командованием майора Дэйли отбили наступление и согнали подростков со сцены. В ход пришлось пустить ноги и резиновые дубинки, барабанные палочки, оставленные Джоном Денсмором, и микрофонную стойку Джима. Джим Моррисон увидел подтверждение своей теории.

Для сотен тысяч, возможно, для миллионов поклонников Джим был долгожданным бунтарем, желанным сексуальным партнером, Королем ящериц, романтически великолепной фигурой. Для американского среднего класса он был угрозой обществу, непристойным и заносчивым выскочкой. Такова была апокалиптическая сторона Джима.

В обычной обстановке, среди друзей, он выглядел совершенно невинно со своими искренне застенчивыми манерами и мягким голосом. Но сам он признавал, что подвержен крайностям:

– Думаю, одинаково важны как самая верхняя, так и самая нижняя точка. А все точки посредине… что ж, они посредине. Мне хочется быть свободным, чтобы попробовать все на свете – испытать все хотя бы по разу.

Он мог быть крайне культурным, даже эрудированным; и в то же время в другой ситуации был грубым, или, как он предпочитал это называть, «примитивным».

Но прежде всего Джим Моррисон обладал харизмой.

Со своими друзьями он бывал спокойным, благовоспитанным, практически почтительным. Говорит Джек Хольцман:

– Он, как правило, старался не обидеть своими речами человека, который ему нравился. Думаю, он пытался найти способ достичь согласия со всеми – как японцы вместо «нет» говорят «да, но…». Во время интервью Джим регулярно отвечал на заявления, с которыми он не мог согласиться, словами: «Я понимаю, что вы имеете в виду, но возможно…». Таким же образом он проявлял сочувствие к некоторым своим фанатам. В Филадельфии, например, он распорядился, чтобы двум подросткам, которых их же друзья оставили на мели, сняли номер в отеле на ночь, а в Нью-Йорке после выступления он успокаивал другого подростка, которому досталось во время концерта. Однажды он снял с себя куртку и отдал ее дрожащему пареньку, который попал под дождь.

Джек также утверждает, что «происхождение Джима говорило о нем больше, чем, как мне кажется, он хотел показать». У него были прекрасные манеры, когда он хотел этого, и он был прекрасным собеседником.

Он также мог проявлять невероятное сострадание. Взять, например, юного паренька, для которого Джим был одновременно и героем, и старшим братом, и эта последняя роль, похоже, особенно нравилась Джиму. Денни Салливан увидел концерт «Doors» благодаря одному из их гастрольных менеджеров, и он настолько проникся любовью к музыкантам, что смог пробиться в офис «Doors» в Западном Голливуде. Возможно, никто не подумал останавливать его, потому что ему было всего тринадцать лет и он был маленького роста. Вся команда «Doors» быстро с ним познакомилась. Однако Билл Сиддонс решил, что парнишка слишком много слоняется по офису и всем мешает. Когда Сиддонс велел Денни поменьше появляться в офисе, тот был в отчаянии. Но Джим свел возражения на нет, назначив Денни ответственным за разбор писем от фанатов, которые теперь приходили целыми мешками. Денни платили десять центов за каждое письмо, на которое он отвечал.

Джим ценил своих фанатов и искренне полагал, что Денни вложит в эту работу всю свою душу – в отличие от коммерческой фирмы, которую «Doors» собирались привлечь для связи с публикой. Таким образом, Денни стал ходить в офис еще чаще, прогуливая школу, чтобы быть с людьми, к которым он чувствовал такую привязанность.

Как-то в пятницу, когда Денни проработал несколько недель, Джим поинтересовался, почему у него такая короткая стрижка. Денни ответил, что родители заставляют его стричься так коротко.

– Заставляют? – Джим нахмурился. – Все, больше они тебя не будут заставлять стричься.

– Почему это?

– Потому что я так сказал, – отрезал Джим. – Потому что я им не позволю. С этого момента тебе больше не нужно делать то, что ты не хочешь. Тебе не нужно стричься, если ты не хочешь, усек? – Джим ткнул Денни пальцем в грудь. Он знал, что его слова будут для мальчика истиной в последней инстанции. – В следующий раз, когда они будут доставать тебя, скажи мне, и я объясню, как нужно себя с ними вести.

Пьянки Джима все учащались. Как и во всем остальном, здесь его невозможно было остановить. Кроме того, рассуждали многие, Джим тянул более тяжелое бремя, чем остальные участники группы, поэтому он имел право пить, если чувствовал желание или необходимость. На самом деле Джим мог делать все, что заблагорассудится, как бы к этому ни относились окружающие, и именно так он и поступал. Такое поведение не было преднамеренным, но оно было разрушительным.

Джим стал дряблым и обрюзгшим. В его волосах появилось несколько седых прядей. От его низко сидящих кожаных джинсов начал распространяться едва уловимый запах плоти, и Джим начал носить рубашки навыпуск, чтобы скрыть этот душок. Когда один фанат на улице заявил ему, что он начинает толстеть, он записался в оздоровительный клуб на Беверли-Хиллз, но потом забросил занятия.

Что еще хуже, Пол Ротшильд заметил Джиму, что он теряет голос. Пол никогда не считал Джима настоящим певцом, хотя иногда говорил, что Джим – «первый настоящий шансонье после Фрэнка Синатры». Но у Джима «не было головы певца». Он думал скорее театральными, чем вокальными терминами. И даже тот голос, который у Джима был, он губил выпивкой.

И все же к группе пришел успех. В первые месяцы 1968 года читатели «Вилледж войс» назвали Джима вокалистом года. («Doors» получили награду как лучшая новая группа года, Рэй Манзарек, согласно голосованию, занял третье место среди музыкантов после Эрика Клэптона и Рави Шанкара, первый альбом группы был на втором месте после «Сержанта Пеппера».) Семистраничная статья в журнале «Лайф» доказывала состоятельность и грамотность «Doors» и с сочувствием описывала арест Джима в Нью-Хейвене. Группа также была упомянута в издании «Кто есть кто в Америке» – редкая честь для музыкантов.

Но, как писала критик Диана Триллинг о Мэрилин Монро, слава рано или поздно сослужит звездам дурную службу; она назвала это Законом отрицательной компенсации. Слава сослужила дурную службу Джиму в июне, на запланированной встрече «Doors».

В обсерватории Гриффита, 1968 г. Фото Пола Феррары

Джим остановил свою машину «Шелби Джей-Ти 500 Кобра» (он ездил исключительно на американских машинах) на парковке бара со стриптизом рядом с офисом «Doors» в Западном Голливуде. Репетиционный зал на первом этаже пустовал, поэтому Джим медленно поднялся по лестнице и распахнул дверь на второй этаж.

В первой комнате было три-четыре обычных стола, дешевый диван, проигрыватель, кофеварка и завалы из почты фанатов, журналов, газет, пластинок. В углу находилась крошечная туалетная комната с душевой кабинкой. На стене офиса висели «золотые» диски «Doors», теперь их было четыре.

Джим медленно подошел к своему столу в углу, не сказав ни слова тем, кто был в комнате: ни секретарю, ни Биллу Сиддонсу, ни остальным участникам группы. Он просмотрел самые странные и наиболее интересные письма от фанатов – такую подборку Джим просил составлять для него каждый день, – затем вытащил из бумажного пакета холодный гамбургер и откусил кусок. Начал медленно жевать, так же медленно, как говорил и двигался. Через минуту-другую он обвел взглядом всех присутствующих и объявил, что уходит.

– Что?! – Все уставились на него.

– Я… это самое… ухожу… – сказал Джим.

Все заговорили одновременно. Наконец установилась тишина, и Билл спросил:

– Но почему?

– Просто это не то, чем мне хочется заниматься. Раньше было желание, но теперь прошло.

«Doors» изначально придерживались такой политики: если кто-то с чем-то не соглашался – будь то концерт, песня или любое другое дело, – никто этого не делал; все решалось единогласно. У Джима был только один голос из четырех, но остальные три голоса не имели перевеса.

В обсерватории Гриффита, 1968 г. Фото Пола Феррары

Остальные участники группы и Сиддонс провели бурную дискуссию относительно того, в каком направлении сейчас развивается группа, но сказать точно, на что они были способны, никто не мог – у ребят хватало сил на все, что угодно.

– Это не то, чем мне хочется заниматься, – повторил Джим. Он начал рыться в почте фанатов, откусив еще кусок гамбургера.

Рэй подошел к нему и умоляюще, на грани паники, произнес:

– Шесть месяцев. Дай нам еще шесть месяцев.

Нелегко спрыгнуть с мчащегося на всех парах поезда, поэтому у Джима не получилось выполнить свою угрозу. «Doors» уже вовсю готовились к своему самому престижному концерту на тот момент, к фантастической феерии пятого июля в «Hollywood Bowl». За этой площадкой последовал огромный стадион «Singer Bowl» в Нью-Йорке. Приближался европейский тур, и одновременно с ним, в июле, был назначен релиз третьего альбома и нового сингла. Они оба мгновенно стали хитами и придали группе такое ускорение, которое могло двигать ее вперед еще лет десять.

В то же самое время «Doors», казалось, пытались превзойти сами себя. Для концерта в «Hollywood Bowl» они наняли еще троих операторов, доведя их количество до пяти, и установили вдоль девяностошестифутовой сцены пятьдесят два усилителя, доведя мощность одних усилителей вокала до шестидесяти тысяч ватт, так что голос Джима мог вырваться далеко за пределы стадиона и достичь голливудских холмов. Не приходилось ждать, пока стихнет рев, чтобы быть услышанными.

То, что «Doors» были хедлайнерами в «Hollywood Bowl», поставило их на один уровень с «Beatles», сделало их «американскими „Rolling Stones“». «Elektra» получила почти полмиллиона предварительных заявок на новый альбом, и за 10 недель было распродано 750 000 копий, что продвинуло альбом на вершины чартов. Песня «Привет, я люблю тебя» заняла первое место среди синглов, став второй «сорокапяткой» группы, проданной миллионным тиражом.

В течение пяти месяцев, пока группа «вынашивала» альбом, его название менялось несколько раз: сначала предполагалось название «Американские ночи» (изначальный выбор Джима), затем «Чествование ящерицы» (Джим хотел, чтобы обложка альбома была сделана из искусственной кожи ящерицы), пока не был выбран вариант «В ожидании солнца» – название песни, не вошедшей в альбом. В какой-то момент Джим планировал читать небольшие поэтические вставки между песнями, но затем было решено напечатать текст стихотворения, которое на тот момент не удалось положить на музыку, «Чествование ящерицы», на внутренней стороне обложки альбома.

Джим объяснил свое восхищение рептилиями.

– Мы не должны забывать, – говорил он, – что ящериц и змей связывают с бессознательным и силами зла. Есть в человеческой памяти нечто очень глубокое, что вызывает сильную реакцию на змей. Даже если вы их никогда не видели. Мне кажется, что змея воплощает в себе все наши страхи. – Длинное стихотворение Джима, по его утверждению, было «неким приглашением к темным силам», но образ Короля ящериц, который он себе избрал, не нес такого смысла. – Все это сделано ради прикола, – настаивал Джим. – Не думаю, чтобы люди понимали это. Нельзя воспринимать все слишком серьезно. Ведь если ты играешь роль злодея в вестерне, это не значит, что ты такой на самом деле. Это просто всего лишь один из атрибутов выступления. Я, в общем-то, к этому серьезно не отношусь. Все это задумывалось как ирония.

Рекламная фотосессия для обложки альбома «В ожидании солнца». Фото Пола Феррары, «Elektra Records»

«Doors» снова отправились на гастроли, отыграв в июле концерты, кроме «Hollywood Bowl» в Далласе и Хьюстоне, в Гонолулу, и вот теперь – в Нью-Йорке. Самый большой и самый запоминающийся концерт из этой серии состоялся 2 августа на стадионе «Singer Bowl» на территории бывшей всемирной выставки в Нью-Йорке. Билл Грэхэм хотел, чтобы «Doors» по возвращении сыграли концерт в «Fillmore East», но открытая площадка в Куинсе была в пять раз больше, кроме того, они могли выступить вместе с «Who», британской группой, которая объявила о своих планах исполнить рок-оперу. «Doors» не сомневались, что это будет вдохновенный и волнующий вечер.

– Моррисон-Моррисон-Моррисон-Моррисон…

Джим, одетый в кожу, вышел из черного лимузина; окруженный командой операторов-документалистов, которые то шли перед ним, пятясь спиной вперед, то следовали за ним. Его лицо было расслабленным, когда он медленно прошел через огромную толпу девушек; затем он вошел за кулисы, где его окружили живым кольцом нью-йоркские полицейские.

Концерт «Празднество друзей», стадион «Singer Bowl», Нью-Йорк. Фото «Elektra Records»

– Моррисон-Моррисон-Моррисон…

Его имя словно мантру распевали слушатели, собравшиеся в выставочном комплексе. С серьезным выражением лица Джим поднялся на сцену. Копы выстроились перед сценой, а операторы (Пол и Бейб) вскарабкались на помост вслед за Джимом. Сцена была погружена во тьму, только мигали лампочки на усилителях и тлела ароматическая палочка на органе Рэя.

– Моррисон-Моррисон-Моррисон…

Музыканты «Doors» начали играть вступление к «Человеку черного хода». Джим подошел к микрофону, его осветил прожектор, зал взорвался гулом восторга, и Джим заполнил мир длинным, пронзительным до боли в ушах криком. Секунду он стоял без движения, затем повалился на землю, выгибаясь и дергаясь.

На следующий час Джим превратился в безумного призрака в мексиканской крестьянской рубашке и черной коже – он вертелся на одной ноге, падал в пароксизме первобытной боли, чтобы снова подняться, прижимал к паху сложенные лодочкой руки и подавался вперед, закрыв глаз, кривя губы в экстатической гримасе. Публика ринулась к сцене, словно мошкара облепила решетку радиатора. Копам пришлось вскочить на сцену, где они образовали стену из голубых рубашек и темно-синих брюк между «Doors» и их разбушевавшимися поклонниками.

Теперь никому не было видно, что происходит на сцене. Джим лежал, скорчившись, на боку, зажав руки между ног. Музыка все грохотала.

Подростки принялись влезать друг другу на плечи, хвататься за край сцены, но копы буквально швыряли их обратно в темноту.

В копов полетели сотни деревянных складных стульев. Десятки подростков истекали кровью.

Концерт был внезапно прерван, и это был Бунт Номер Два. В ту эру, когда «рок-бунты» стали неким андеграундным шиком – и попадали в газетные заголовки, – репутация группы резко повысилась. В августе «Doors» все еще набирали скорость. «Привет, я люблю тебя» продержалась в Америке на первой позиции на протяжении четырех недель. О «Doors» снова написал «Вог», в статье о рок-театре. Критики журнала «Нью-Йорк» и газеты «Лос-Анджелес таймс» назвали третий альбом лучшей пластинкой группы. А Европе еще предстояло открыть для себя «Doors».

«Привет, я люблю тебя» стала первым хитом в Европе, который заложил фундамент для взрывного трехнедельного тура. Когда группа приземлилась в аэропорту Лондона, эта гипнотическая песня уже поднялась достаточно высоко в британских хит-парадах. «Doors» встречали в аэропорту сотни фанатов и съемочная группа «Granada TV», которая снимала не только то, как ребята проходили таможню, но и первый из их четырех концертов в «Roundhouse».

Англия, «Roundhouse», 1968

Европа была готова к «Doors», и «Doors» это знали. «Roundhouse» был маленьким театром с залом всего на две с половиной тысячи мест. Он был меньше тех площадок, на которых привыкли играть «Doors». Было запланировано четыре концерта за два вечера, в общем и целом десять тысяч билетов, которые были быстро распроданы. Тысячи человек толпились у входа, надеясь хотя бы услышать происходящее внутри. Диск-жокей Джон Пил написал в своей колонке в «Мелоди мейкер»: «Англичане так же тепло приняли „Doors“, как американцы – наших „Beatles“».

Концерты в «Roundhouse» стали безоговорочным успехом. Слушатели были весьма восприимчивы, и группа показала лучшее, на что была способна. В камерной обстановке небольшой аудитории театральность Джима проявилась еще сильнее. После каждого концерта публика вызывала группу на бис. Британская пресса забыла о выступавшем на разогреве «Jefferson Airplane», и публикации были почти полностью посвящены «Королям кислотного рока Америки». Десять тысяч счастливчиков, увидевших выступление, спешили поделиться впечатлениями с теми, кому не хватило билетов, и канал «Granada» давал им шанс увидеть, что же там все-таки происходило. Слава «Doors» достигла легендарных размеров, хотя они были в городе всего неделю.

Выступление в «Roundhouse», Лондон, Англия. Фото Дэниела Шугермана, архив «Doors»

Моррисон встретился с Англией, и было понятно, что янки одержали убедительную победу. Впереди были Копенгаген, Франкфурт, потом Амстердам.

Единственная реальная неприятность во время тура случилась в Амстердаме. Во Франкфурте кто-то дал Джиму кусочек гашиша размером примерно с половину большого пальца, и, когда «Doors» на следующий день вышли из самолета в Амстердаме и направились к таможне, Билл Сиддонс спросил:

– Ни у кого нет ничего такого?

– Ara, у меня есть гашик, – ответил Джим. Все остальные были чистыми.

– Давай сбрасывай его, – ответил Сиддонс.

Джим закинул гашиш в рот, разжевал и проглотил его.

Пока Джим летел в самолете, он выпил пару стаканчиков, еще пару он опрокинул во время обеда с промоутерами шоу в Амстердаме, затем отправился изучать знаменитый район красных фонарей.

Сиддонс попросил одного из гастрольных менеджеров:

– Иди с Джимом и проследи, чтобы он не опоздал на выступление.

Джим продолжал пить весь день до вечера, и, когда один фан дал ему еще один кусок гашиша, он быстро заглотил его. Около девяти вечера сопровождавший Джима менеджер вызвал такси.

«Doors» снова играли вместе с «Airplane», которые выступали первыми. Джим появился за кулисами, когда прошла примерно половина их выступления, и вдруг, посреди одного из их хитов, он выскочил на сцену, пытаясь петь и танцевать, и принялся носиться по сцене, пьяно приплясывая.

Что именно произошло потом – сказать трудно, рассказы очевидцев разнятся. Некоторые говорят, что Джим упал рядом с кулисами и его унесли. Другие утверждают, что Джима отвели в гримерку «Doors», где он сел на вертящийся стул для пианино, безвольно опустив голову, со стеклянными полузакрытыми глазами, а все остальные принялись спорить, что с ним делать.

«Airplane» попросили растянуть свое выступление, затем звуковые команды обеих групп получили указание не спешить при демонтаже оборудования предыдущей группы и установке аппаратуры «Doors». Было решено, что Винс Тринор объявит, что Джим заболел, но три остальных музыканта «Doors» все равно намерены играть.

– И скажи им, что если кто-то хочет уйти, мы немедленно вернем ему деньги, – закончил Билл.

Неожиданно Джим сполз со стула на пол, словно из него резко выдернули позвоночник. Билл подбежал к нему, выхватил из кармана зеркальце и поднес его ко рту и носу Джима, чтобы посмотреть, запотеет ли оно.

– А ну-ка отошли все быстро! – заорал он. – Я не могу понять, дышит он или нет. Да отойдите вы, черт побери!

Билл снова склонился над Джимом, с надеждой вглядываясь в крохотное зеркало. Лицо Джима было цвета старой слоновой кости, он часто дышал. Прибежал запыхавшийся врач из зрителей, и после короткого осмотра объявил:

– Мсье потерял сознание.

Эти слова разрядили обстановку, и, когда Джима отвезли в больницу, на смену искренней тревоге пришла едва сдерживаемая злость. Остальные «Doors» были настолько разгневаны, что вышли на сцену тем вечером втроем (пел Рэй), и выступление так удалось, словно группа всегда выступала как трио.

На следующий день удивительная способность Джима восстанавливаться вернула румянец его щекам.

– Вы бы только слышали, что мне утром сказал врач, – рассказывал он остальным. – Он спросил меня, что произошло, и я ответил, что я типа переутомился и все такое, а он прочитал мне лекцию минут на двадцать об опасностях шоу-бизнеса. Велел держаться подальше от жадных менеджеров, которые стараются выжать талант до последней капли.

Билл и остальные посетители пронзили Джима взглядами, и он смущенно улыбнулся в ответ.

Копенгаген, Дания, 1968 г. Падение на концерте с «Airplane». Фото Стина Кэгесгаарда

Франкфурт, сентябрь 1968 г. Фото «Elektra Records»

Концерт «Doors» был назначен на следующий день. После него Джим и Пэм собирались вместе провести неделю в доме, который для них уже был снят на Ямайке.

Но перед отъездом в аэропорт они поругались. В аэропорту они поссорились еще раз, и Джим отправил Памелу домой. Потом Джим опоздал на самолет. Матерясь и сожалея, что не захватил с собой бутылку, Джим забронировал билет на следующий рейс, затем отправился в бар, где принялся пить в ожидании вылета. На борту он выпил столько рюмок, сколько смог при помощи очаровательной улыбки выпросить у стюардессы в первом классе. В Новом Орлеане была промежуточная посадка, и Джим снова отправился в бар аэропорта и опять пропустил свой самолет. К тому времени, когда Джим поменял билет на еще более поздний рейс и позвонил в концертный зал, чтобы сказать ребятам, что немного опоздает, он уже порядочно набрался.

Всю дорогу до Майами Джим продолжал пить.

Тем временем Джим мучился на Карибах. Он был единственным белым человеком в старом особняке, снятом на его имя. Рэй и Дороти находились на французском острове Гваделупа, а Джон и Робби со своими девушками, Джулией и Линн, отдыхали в другом доме на Ямайке, неподалеку от Джима. Это был «жуткий дом», говорил позже друзьям Джим, и когда кто-то из черных слуг предложил ему немного марихуаны, он был уже в таком напряжении, что выкурил косяк размером с кубинскую сигару и испытал «приход с видениями своей смерти». В следующий раз Джиму удастся покурить травку лишь через несколько месяцев.

Джим в панике сбежал из дома и пошел на пляж к Джону и Робби. Но их водные игры его нисколько не заинтересовали, так что вскоре он вернулся в Калифорнию, соскучившись и заметно расстроившись.

Уму непостижимо, как инцидент, который Билл Сиддонс сначала называл «всего лишь еще одним неприличным выступлением „Doors“», приковал к себе так много внимания и оказал такое серьезное влияние на группу. Первую неделю ребята просто шутили по этому поводу. Когда Джим появился в офисе и Леон Барнард поинтересовался: «Как оно прошло в Майами?», Джим усмехнулся и ответил: «Тебе бы понравилось, Леон». Когда газеты по всей стране начали публиковать статьи о Майке Левиске и его митинге в защиту благопристойности, который он собирался провести на стадионе «Orange Bowl», «Doors» начали планировать собственный митинг в защиту благопристойности на площадке «Rose Bowl», где Джим должен был вручить чек на крупную сумму Левиску, который ради такого случая специально прилетел бы на самолете.

Но шутки кончились. Не прошло и трех недель, как стало ясно, что случившееся в Майами может поставить под угрозу будущее группы. Среди членов Ассоциации менеджеров концертных залов распространялось конфиденциальное письмо, предупреждавшее о непредсказуемости «Doors» и многочисленных обвинениях, выдвинутых против Джима. И вот результат: группа была запрещена практически повсеместно.

Первым городом, отменившим концерт, был Джексонвилл. Его примеру последовали Даллас и Питсбург, затем Провиденс и Сиракузы, Филадельфия и Цинциннати, Кливленд и Детройт. Даже университет штата Кент отменил концерт. Был и еще один, самый серьезный повод для тревоги: в некоторых городах радиостанции перестали крутить «Doors».

Зато пресса не оставляла группу в покое. Каждое событие, крупное или мелкое, широко освещалось, а «Роллинг стоун» даже опубликовал плакат «Разыскивается преступник», как когда-то на Диком западе. Впервые за всю карьеру «Doors» пресса повернулась против них.

Когда на митинг на «Orange Bowl» пришли Анита Брайант[39] и Джекки Глисон[40] собственными персонами – плюс тридцать тысяч участников! – реакция на поведение Джима стала национальным движением, получившим поддержку президента Никсона. Подобные митинги прошли еще в нескольких городах.

В конце марта ФБР согласилось обвинить Джима в «противоправном бегстве». Это было абсурдное обвинение, так как Джим улетел из Майами за три дня до оформления каких-либо ордеров, но ФБР послало в офис «Doors» своего агента с ордером на арест Джима. В этот день «Doors» осознали, что ситуация серьезна.

Билл Сиддонс опубликовал сравнительно спокойное (в данной ситуации) заявление, но оно выдавало, насколько «Doors» были озабочены скорейшим завершением этого кошмара:

Джим не мог ни дня прожить без напоминаний о Майами. 4 апреля в присутствии своего адвоката он сдался ФБР и был выпущен под залог в 5000 долларов.

Тем временем «Празднество друзей» было готово к выходу на экраны, и Джим начал снимать новый фильм. Создав свою собственную кинокомпанию, «HiWay Productions», Джим включил в штат своих друзей – Фрэнка Лишандро, Бейба Хилла и Пола Феррару, купил почти всю аппаратуру, которой снимали «Празднество друзей», и разместил ее в двух маленьких верхних помещениях здания с невероятным названием «Дом ясных мыслей» прямо напротив «Elektra Records».

Съемки начались на пасхальной неделе. И вновь основой сюжета стала смерть в пустыне: бородатый Джим Моррисон, путешествуя в горах Калифорнии в округе Палм-Спрингс, натыкается на умирающего койота, потом ловит попутку до Лос-Анджелеса и, по-видимому, убивает первого же водителя, который соглашается его подвезти.

Во время съемок последней сцены в Лос-Анджелесе Джим совершил загадочный телефонный звонок в Сан-Франциско Майклу Макклюру. Он не представился, когда Майкл поднял трубку.

– Я его прикончил, – сказал Джим.

Майкл узнал голос Моррисона.

– Джим… – Макклюр подумал, что тот наверняка напился, но не был в этом уверен.

Джим резко бросил трубку и вышел из телефонной будки с застывшей в уголках губ улыбкой.

– Теперь идем к дому номер девять тысяч, – сказал он.

Джим пил несколько часов подряд, но не напился. С ним были Джинни Ганаль, тогдашняя секретарь «Doors», и Кэти Лишандро, а также Фрэнк, Бейб, Пол и Леон. Уже стемнело, когда они поднимались на лифте на крышу 17-этажного дома № 9000 на бульваре Сансет. По их задумке, Джим должен был обвязаться вокруг пояса веревкой (которую не будет видно в кадре) и с ее помощью сплясать на ограждении крыши шириной восемнадцать дюймов, без всякой страховки, над тротуаром семнадцатью этажами ниже. Веревку должны были держать друзья, которые спасли бы его, если бы он сорвался.

Когда Джим объяснил эту сцену, все забеспокоились. Они знали, что не могут помешать Джиму в точности осуществить задуманное, но как друзья попытались, по крайней мере, возразить ему.

– Но ведь на самом деле ты не хочешь этого делать, правда? – спросил Леон.

Джим ответил колючим взглядом. Казалось, он воспринял этот вопрос как вызов. Он театрально сбросил с пояса веревку, выпрыгнул на парапет, дал Полу команду начинать съемку и исполнил свой небольшой танец, увенчав представление тем, что помочился через барьер вниз на Сансет. Вся эта сцена выглядела бессмысленной, если не знать Джима. В его случае это было просто пьяное безумие.

Если в своих фильмах Джим был показан беспечной звездой рок-н-ролла, то книги проливали свет на другую сторону его личности – на Джима-поэта.

Он был вполне доволен стихами, которые опубликовал. «Властители» были поданы наиболее экстравагантно: восемьдесят два наблюдения в духе Рембо о видениях и о кинематографе были отпечатаны на дорогой кремовой пергаментной бумаге формата восемь с половиной на одиннадцать дюймов в ярко-голубом переплете с красной тесьмой и тиснением из золотой фольги. «Новые творения» были изданы поскромнее: книжка обычного формата насчитывала сорок две страницы с более поздними стихотворениями и была отпечатана на бледно-желтой мелованной бумаге, которую обычно используют для обложек глянцевых журналов, переплетена в коричневый картон, как общие тетради, с тем же золотым тисненым заголовком. По просьбе Джима по сто экземпляров каждой книги доставили в офис «Doors», где их сложили в стопки у стены рядом со столом Билла Сиддонса. На обложке каждой книги было имя, которым Джим подписывал свои стихи: Джеймс Дуглас Моррисон.

Во всех стихах «Новых творений» слова и фразы, описывающие сексуальный конфликт, перемежались образами боли и смерти. В них были убийства, линчевание, землетрясения, дети-привидения, язвы, гонорея, ядовитые растения, танцующие на сломанных костях люди, разруха, восстания и художники в аду. Во всех этих образах присутствовала причудливая таинственность, намек Лавкрафта и Босха. Часто упоминались животные: насекомые, ящерицы, змеи, орлы, пещерные рыбы, угри, саламандры, черви, крысы, дикие собаки.

От последнего стихотворения в этой тонкой книжице веяло безнадежностью не меньше, чем от остальных. Это не получившее названия описание последствий апокалипсиса казалось путешествием по пустыне.

Стихи представляли собой глубокий, пристальный взгляд на кровоточащие раны крайнего отчаяния Джима, которое, быть может, нельзя понять и объяснить, но которое было так крайне четко и ярко выражено в его поэзии.

Четыре нью-йоркских журналиста, собравшихся в телевизионной студии, казалось, были поражены, когда Джим быстрым шагом вошел в студию тринадцатого канала.

Когда они последний раз видели его в «Madison Square Garden» пять месяцев назад, он был чисто выбрит и одет в черный кожаный костюм. Теперь же он был с окладистой бородой, в солнцезащитных очках, полосатых хлопчатобумажных штанах, курил длинную тонкую сигару и выглядел этаким соблазнительным мускулистым Че Геварой. По-прежнему харизматичный, теперь он был трезв и мил и расточал всем вокруг заверения, что он рад оказаться в студии образовательного телевидения, где нет цензуры, а беседы и музыку воспринимают всерьез.

Слова Джима об отсутствии цензуры были не просто случайной фразой, потому что «Doors» собирались показать неотредактированный вариант песни «Построй мне женщину». Когда год назад эта песня была включена в концертный альбом, фразу «Воскресный водила / Христианский мудила» пришлось вырезать. Но в эфире «Паблик бродкэстинг сервис»[41] эти строчки остались, хотя Джим смягчил текст, произнеся нецензурное слово достаточно невнятно.

«Doors» выступили также с длинной музыкальной поэмой, которая позже даст название их четвертому альбому – «Тихий парад», а во время десятиминутного интервью группы Ричарду Гольдштейну Джим достал экземпляр «Новых творений» и прочитал несколько стихотворений. Когда Джима спросили, хочет ли он, чтобы его и дальше воспринимали как «эротического политика», он впервые публично признался, что всего лишь хотел дать журналистам «ударную фразу», которую все они так жаждут найти.

Это был «новый» Джим Моррисон – честный, серьезный, вежливо уходящий от разговора о Майами «по настоянию адвоката», по-мальчишески очаровательный, фонтанирующий стихами. Но для любого, кто присмотрелся бы к нему, было очевидно, что Джим снова манипулировал прессой: сменив гардероб, отрастив бороду, делая акцент на своей поэзии, откровенно рассуждая о своем макиавеллиевском прошлом, он создавал себе другой имидж. И этот имидж был гораздо честнее. Не то чтобы предыдущий образ Джима в черной коже был ненастоящим, но он имел свои границы, и Джим явно из него вырос. С его новым образом и жизненными принципами было гораздо проще жить. Джим учился.

Фото Джерри Хопкинса

Интервью в «Паблик бродкэстинг сервис» было у Джима первым после Майами. Второе он дал менее чем через неделю, корреспонденту из Лос-Анджелеса для журнала «Роллинг стоун». Именно оно (по мнению Джима) сильнее всего разрушило его прошлый имидж. Джим четыре раза встречался с Джерри Хопкинсом в течение двух-трех недель и дал свое самое обширное и, возможно, самое глубокое интервью. Казалось, он страстно желал понравиться, желал быть понятым. Поэтому он медленно и осторожно подбирал слова – так огранщик изучает необработанные драгоценные камни.

Как и ожидалось, Джим отказался говорить о Майами, как он пояснил, по юридическим соображениям. Зато он вдруг упомянул о своей семье, вскользь, но честно и объективно – раньше он никогда себе такого не позволял. Джерри спросил Джима, зачем он мистифицировал свое прошлое. Джим на секунду задумался, прежде чем ответить, затем сказал:

– Просто не хотелось их во все это впутывать. Если вам действительно нужна какая-нибудь личная информация, ее довольно легко найти. Сразу же после рождения у нас снимают метрики, и так далее. Думаю, я сболтнул про смерть родителей просто шутки ради. У меня есть брат, но я не видел его около года. Я вообще ни с кем из них не вижусь. Сейчас я сказал на эту тему больше, чем когда-либо.

Ответ раскрывал не многое, но сам факт, что Джим вообще смог подтвердить существование своей семьи, многое говорил о том, что он всерьез задумался о своих жизненных проблемах. Или, как упомянул однажды в интервью Билл Сиддонс, «у Джима было множество чертиков, которые носились внутри него. Думаю, сейчас их стало поменьше. Кажется, у него получается избавляться от них».

Иногда его ответы были тщательно продуманы:

– Меня интересует кино, потому что для меня из всех художественных форм это наибольшее приближение к фактическому потоку сознания, как в царстве снов, так и каждодневном восприятии мира.

А вот какое определение он дал ритуалу:

– Это нечто вроде человеческой скульптуры. С одной стороны, это искусство, потому что оно придает энергии форму, а с другой стороны это обычай, привычно повторяющийся план или действо с определенным смыслом. Это пропитывает все вокруг. Это как игра.

Или вот такая мысль:

– Логическое продолжение нашего существования – это есть Бог, а логическое продолжение жизни в Америке – стать президентом.

В конце третьего интервью Джим добродушно потянулся и посмотрел на Джерри, у которого, кажется, закончились вопросы.

– А вы не хотите поговорить о моих взаимоотношениях с выпивкой? – улыбаясь, спросил Джим, затем поудобнее расположился в кресле.

– Ну да, конечно, – сказал Джерри. – У вас репутация…

– …выпивохи, – закончил за него Джим. – Да, это правда, истинная правда. Когда пьешь, э-э-э… пока напиваешься, полностью контролируешь себя… до определенного момента. У каждого есть выбор, при каждом глоточке. Можно множество раз делать выбор.

Последовала длинная пауза. Джерри ждал продолжения.

– Это как… кажется, в этом состоит различие между самоубийством и медленной капитуляцией.

Действительно ли Джим считал, что выпивка медленно приближала его к смерти, но не волновался об этом, потому что такова была столь обожаемая им поэтическая традиция? Или он просто, ради театрального эффекта, решил предсказать свою судьбу?

Джерри попытался это выяснить:

– Что вы имеете в виду?

Джим добродушно рассмеялся:

– Не знаю, чувак. Давай пойдем в ближайший бар и выпьем.

В последнем интервью Джим сказал Джерри, что хочет прочесть длинную поэму, вместо того чтобы отвечать на дальнейшие вопросы. Тогда еще не получившая названия, она будет позднее опубликована как «Американская молитва». Как многие из его ранних стихотворений, а также некоторые наиболее известные песни, по содержанию эта поэма является описанием стремительно надвигающегося американского апокалипсиса, а по форме – еще одним каталогом протестов середины века, зачастую личных и страстно высказанных.

Когда через несколько недель Джим держал в руках опубликованное интервью (на обложке было сделанное Полом Феррарой фото Джима в кожаных штанах и без рубашки) и увидел в нем свою поэму, опубликованную, как он и просил, за подписью Джеймса Дугласа Моррисона, он был безмерно счастлив.

– Наконец-то, – говорил он друзьям, – этот бульварный листок начинает признавать настоящий талант, когда ему такой попадется.

Джим во время интервью для «Роллинг стоун», начало 1970 г. Фото Джерри Хопкинса

К июню был наконец завершен четвертый альбом «Doors». Этот альбом готовили целый год, но он принес больше всего разочарования, причем вкладом Джима была только половина материала. Его энергия, очевидно, в тот момент была больше направлена на поэзию, чем на тексты к песням. По этой причине, а также потому, что Джим не хотел, чтобы его считали автором песни, которая позже станет их следующим синглом, «Скажи всем людям», вместо традиционного «Песни написаны группой „Doors“» были указан конкретные авторы.

Но, как и в предыдущих альбомах, в «Тихом параде» было несколько «следов Джима Моррисона», строк, которые были слишком причудливыми и яркими, чтобы их написал кто-нибудь другой. В «Блюзе шамана» есть образ «Холодные щелкающие челюсти медведя-гризли / Горячо дышат тебе в пятки», а в «Тихом параде» слова «Катакомбы, кости в яслях, / Зимние женщины растят камни, / Несут детей к реке», и последняя строка вызывает вопрос: детей несут купаться или топить?

«Беспечная поездка», песня, которая, как надеялся Джим, также станет синглом, отличалась четким и понятным текстом, но в последней строфе Джим не удержался и вставил поэтический выверт: «Королева-кода, будь моей невестой / Ярость в темноте рядом со мной, / Хватай лето, гордись им, / Не обращай внимания на зиму, / Поехали».

Но общее лирическое воздействие этого альбома было слабее, чем в предыдущих альбомах, а музыкальное сопровождение, которое Винс Тринор назвал «Симфония Ла Сиенега» (для записи струнных партий привлекли музыкантов из оркестра филармонии Лос-Анджелеса, а для духовых – лучших местных сессионных джазменов), еще больше затуманило некогда ясное звучание «Doors».

Группе обязательно нужно было найти работу. Новый альбом обошелся в 86 000 долларов, но гораздо страшнее был продолжающийся экономический кризис, который Джим называл теперь «инцидентом в Майами». Рэй вспоминает, что группа лишилась двадцати пяти концертов. По определению Джона, «миллион баксов могли огрести».

Организаторы концертов в десятках городов подавали в суд на компенсацию потерь из-за официальных запретов концертов «Doors» местными борцами за нравственность. Хотя последний сингл, «Прикоснись ко мне», выпущенный примерно в одно время с инцидентом в Майами, продавался немногим хуже сингла «Зажги мой огонь», деньги были быстро потрачены на адвокатов, а затем, когда группа оказалась в «черных списках» на радиостанциях в двадцати важнейших с коммерческой точки зрения городов, продажи резко сократились. Однако спад оказался недолгим: когда новый сингл стал известен всей стране, уровень продаж записей восстановился.

Хотя сингл «Прикоснись ко мне» был записан до инцидента в Майами, дата начала его продаж заставила людей думать, что песня была к нему приурочена.

Скандальная подача в новостях и просьба «Прикоснись ко мне», штурмующая хит-парады, – подростки невинно все это проглотили, и теперь фаны «Doors» гордились своей группой, несмотря на духовые и струнные, которые они сочли бравадой.

Наконец Билл Сиддонс смог сообщить хорошие новости.

– У нас есть пара стопроцентных концертов, – сказал он. – Чикаго и Миннеаполис, четырнадцатого и пятнадцатого июня. Юджин, штат Орегон – шестнадцатого. И поп-фестиваль в Сиэтле – семнадцатого.

– Эй, – тихо сказал Джим, отходя от офисного холодильника с банкой пива в руке, – мы же, кажется, договорились: больше никаких концертов на открытом воздухе.

Все удивленно посмотрели на Джима.

– Но это стопроцентные концерты, Джим, – повторил Билл. – Нам очень нужна работа. После Майами прошло уже три месяца. Это очень большой перерыв между выступлениями.

– Как же получилось, что сейчас у нас их четыре подряд? Что пообещало агентство? Дало клятву, что я не стащу с себя штаны?

– Нам пришлось внести залог, Джим. Пять тысяч долларов за концерт. Мы потеряем эти деньги, только если шоу будет непристойным. Так записано в контрактах.

– Опять это чертово условие, – проворчал Джим. Он плюхнулся на диван и открыл пиво. – Спорим, это первый случай в рок-н-ролле.

Джим был осторожен: в обоих городах он не носил кожу и не допускал никаких вольностей. Для такой осмотрительности была причина. В Миннеаполисе перед выходом группы на сцену управляющий залом и полицейские стояли наготове за кулисами на случай «проявлений непристойности». Началась «постмайамская паранойя».

Шестнадцатого «Doors» прилетели в Юджин, затем, семнадцатого, на фестиваль близ Сиэтла. И вновь ребята были осторожны (к разочарованию публики), зато они опять почувствовали в себе силы выступать и дальше. Они не получили от фестиваля желаемого удовлетворения. Еще со времени выступления в «Hollywood Bowl» «Doors» считали, что их музыка не годится для открытых площадок. Но несмотря ни на что, было ясно, что четверка «Doors» все еще могла выступать как единое целое. Каждый следующий концерт был лучше в музыкальном плане, свободнее и непринужденнее, чем предыдущий. Кроме того, Джим стал приличнее вести себя на гастролях: прошли те дни, когда он заказывал семь блюд лишь для того, чтобы попробовать каждое. В свободное время он читал, ходил в кино и осматривал достопримечательности, избегая гостиничных ночных баров и злачных мест.

Джима устраивал такой ход событий, он даже был рад ему. Теперь и публика ждала от него меньшего. Возможно, он преуспел в Майами, когда, как он сказал одному журналисту, «попытался довести миф до абсурда, чтобы таким образом уничтожить его». Но оставались те, кто приходил на концерт не ради музыки, а чтобы посмотреть, как голые «Doors» исполнят песню «Прикоснись ко мне».

С приходом лета концертов стало гораздо больше – в Торонто, Мехико, Сан-Франциско, Филадельфии, Питтсбурге, Лас-Вегасе и Лос-Анджелесе. Но к тому времени в Америке достиг своего расцвета период, который журнал «Роллинг стоун» назвал «веком паранойи». Годом ранее были убиты Мартин Лютер Кинг и Роберт Кеннеди, а полиция жестоко избила участников демократической конвенции в Чикаго. Дело Мэнсона[42] использовалось для того, чтобы поливать грязью молодежную культуру, которую еще совсем недавно так тепло приветствовали. Было совершенно ясно, что «Doors» теперь тоже под прицелом.

В Торонто, пока группа монтировала сцену, их предупредили, что городская полиция готова наброситься на них, если Джим хотя бы дернется. За два дня до концерта в Филадельфии мэр раскопал закон 1879 года, дающий ему право отозвать разрешение на любое представление, которое «может оказаться аморальным по природе или неприятным и вредным для общества», и, после того как организаторы оспорили постановление мэра и выиграли дело, группу «Doors» предупредили, что водители их лимузинов – стукачи полиции. В Питтсбурге пришлось остановить концерт, когда сотни тинэйджеров пошли на штурм сцены. В Лас-Вегасе шеф полиции явился на концерт с бланками ордеров на арест каждого из музыкантов «Doors», оставалось только при малейшем поводе вписать в них обвинения – в зависимости оттого, каким будет выступление группы.

Несмотря на давление, концерты становились все собраннее и ярче. Джим наслаждался возможностью просто петь и развлекать и даже воспринимал ситуацию с юмором. Но его раздражала узколобость властей, и он начал задумываться, не предпринять ли что-нибудь, чтобы решить проблему раз и навсегда.

Со смешанными чувствами группа ожидала намеченных на конец месяца концертов в Мехико, в «Plaza Monumental», крупнейшей в городе арене для боя быков. Им снова предстояло играть на большом стадионе (на сорок восемь тысяч зрителей), но «Doors» считали, что престиж концерта значил больше, чем эстетическое удовольствие, а поскольку билеты стоили от сорока центов до одного доллара, ребята полагали, что их смогут купить даже бедняки. Планировалось также, что группа выступит с благотворительным концертом в пользу ООН или Красного Креста в отеле «Камино реал», а также в фешенебельном вечернем клубе.

Но организатор концерта в Мехико, молодой бородатый художник по интерьеру Марио Олмос, не смог собрать все необходимые разрешения, поэтому он отправился к Хавьеру Кастро, двадцатишестилетнему певцу и владельцу «Форума», дорогого вечернего клуба на тысячу человек, который по оформлению и клиентуре был примерно равен «Copacabana» в Нью-Йорке. Он сказал Хавьеру, что может организовать четыре концерта «Doors» по 5000 долларов каждый. Они вдвоем нашли приятеля, который оформил банковский чек на 20 000 долларов для «Doors» в качестве гарантии, и на следующее утро газеты Мехико опубликовали рекламные объявления на всю полосу, возвещавшие о предстоящих в выходные концертах «Doors» в «Форуме».

С «Doors» эти планы не обсуждались, и они были вне себя от ярости, когда Марио и Хавьер пришли к ним в офис с рекламными анонсами и чеком в руках, намереваясь задним числом извиниться. Офис в тот вечер был тускло освещен, стол Билла Сиддонса был завален пустыми пивными бутылками, афишами и газетами с рекламой «Форума». Члены группы сидели с мрачными лицами, обсуждая, не вызвать ли им экстрасенса. Эта идея возникла, когда Алан Ронэй и Леон Барнард одновременно сообщили о своих предчувствиях смерти Джима. Подобные предчувствия посещали их не впервые, но сейчас это и впрямь казалось зловещим знаком судьбы.

Билл Сиддонс никогда не переставал с тревогой воспринимать такие сообщения. В прошлом году десятки понедельников начинались со слухов о смерти Джима, якобы ставшего жертвой злоупотреблений в выходные, и каждый раз Билл паниковал, неистово обзванивая всех вокруг, пытаясь разыскать Джима, пока тот сам не прекращал все эти безумные поиски, преспокойно появившись в офисе, чтобы почитать почту.

– Ты же вроде как умер, – говорил обычно Билл с явным облегчением и расплывался в улыбке.

– Да ты что? – отвечал Джим, открывая холодильник в кабинете Билла и вытаскивая банку «Coors». – Опять? И как на этот раз?

Джиму не сказали о предчувствиях Леона и его близкого друга Алана. Сборы в Мексику продолжались.

– Джи-и-им! Джи-и-м! Где Джи-и-им? – Тысячи мексиканских фанов «Doors» пришли встретить группу и оказать им радушным прием.

«Doors» прошли таможню и появились в зале прилета аэропорта Мехико. Джима с его пышной бородой никто не узнал: он был не похож на того Джима Моррисона, который был нарисован на фасаде «Форума», и среди его свиты послышался недовольный ропот. Сиддонса попросили сказать об этом Джиму, что он и сделал. Но борода осталась.

Концерты были среди лучших за всю историю выступлений «Doors». Оказалось, что «Doors» были в Мексике гораздо популярнее, чем они думали, и горячий прием богатых подростков, каждый вечер заполнявших клуб под завязку, поднимал «Doors» на необычную музыкальную высоту, хотя они и отмечали, насколько странной казалась эта популярность временами. Но больше всего их озадачила реакция на «Конец».

В Мексике, 1970 г. Фото Джерри Хопкинса

В первый вечер Джим и остальные музыканты проигнорировали все повторяющиеся просьбы спеть эту песню, но на втором концерте они сдались. Когда они приближались к эдиповой части, столь многие слушатели стали шикать друг друга, что возникло ощущение, что в зале полно змей.

– Папа?

– Да, сынок?

Джим ужаснулся реакции на эту строчку: практически все молодые люди дружно крикнули: «Я хочу уб-и-и-ить тебя!»

Джим всмотрелся в темноту, заметно потрясенный.

– «Мама? – неуверенно продолжил он. – Я хочу…» – И снова зал взорвался.

Джим был поражен.

Эта песня была настолько популярна в Мексике, что ее выпустили на долгоиграющей сорокапятке, и ее так часто крутили в музыкальных автоматах, что слова были едва различимы.

– Мексика – страна эдипова комплекса, – объяснил кто-то Джиму позже. – Тут всюду национальный мачизм и «Мать-церковь».

«Doors» приняли по-королевски, и через неделю они смогли оценить комфорт, который можно получить в долгосрочных гастролях. У них оставалось время для экскурсий, и специально для этого им выделили черно-белые «кадиллаки» с водителями и сопровождающую по имени Малу, которая вообще-то была рекламным агентом «Форума», но сейчас служила для «Doors» переводчиком и «вожатой». Все они были готовы к круглосуточной работе. Мотель располагался в лучшем жилом районе. Их познакомили с сыном мексиканского президента, который был одет по последней моде Карнаби-стрит и за которым повсюду следовала стайка американских девчонок, которых здесь называли «группой поддержки президента» (одна из них, с которой Джим познакомился во время посещения антропологического музея, была очень похожа на Памелу). За кулисами бродил человек с пластиковым пакетом, где лежало с полкило кокаина, и предлагал его ребятам в любом количестве.

Джим с друзьями в Мексике, 1970 г. Фото Джерри Хопкинса

Всю неделю Билл Сиддонс проводил деловые встречи. Сначала он попытался организовать бесплатный концерт в парке, но получил категорический отказ, потому что правительство осторожничало и не позволяло большому количеству молодежи собраться в одном месте. (Годом раньше там прошли студенческие волнения и массовые забастовки.) Затем Сиддонс стал организовать телевизионное шоу, и наконец был подписан контракт на двухчасовую передачу о «Doors», их музыке и идеях. Однако и из этого ничего не вышло.

Линн и Робби Кригер в Мексике. Фото Джерри Хопкинса

«Doors» возвращались к себе в мотель с последнего, пятого, выступления. Водитель «кадиллака» Джима несся по широкому бульвару с тремя полосами движения на скорости восемьдесят миль в час, сбрасывая ее до пятидесяти на поворотах под прямым углом. От такой быстрой езды пассажиры нервно посмеивались.

Джим сложил пистолет из большого и среднего пальцев и гортанным голосом имитировал выстрелы.

– Andele! Andele![43] – кричал он.

«Doors» с грохотом неслись в мексиканскую ночь.

Группе по-прежнему сложно было найти работу. Перед отъездом в Мексику были отменены еще два концерта, в Сент-Луисе и Гонолулу, и на весь июль у них остался всего один подтвержденный заказ: серия концертов по понедельникам в театре Лос-Анджелеса, который был арендован компанией звукозаписи «Doors». Билеты были распроданы в течение часа после начала продаж.

Состоялось два концерта, и перед каждым из них Джим распространял среди публики свою импрессионистическую поэму, написанную по поводу недавней смерти гитариста «Rolling Stones» Брайана Джонса: «Ода Лос-Анджелесу, с мыслями о покойном Брайане Джонсе». Как и в «Американской молитве», в ней присутствовала игра слов в стиле Джойса и глубокое размышление о смерти.

Поднятая в прессе штормовая волна, вызванная инцидентом в Майами, наконец начала спадать. В июне, июле и августе, когда «Doors» практически были безработными, несколько важных для Джима изданий начали публиковать хвалебные статьи.

Одна лос-анджелесская газета назвала выступление «Doors» в «Aquarius» «одним из наиболее захватывающих концертов года», а заголовок в другой гласил: «Публика слышит нового Джима Моррисона». Журнал «Роллинг стоун», который сразу же после Майами описывал Джима полным идиотом, напечатал одобрительную рецензию на «Празднество друзей», затем – фотографию Джима на обложке и его интервью Джерри объемом более восьми тысяч слов, а потом – описание поездки группы в Мексику на четыре тысячи слов. В июльском номере журнала Пэт Кеннели «Джаз и поп» была опубликована благожелательная статья о выступлении «Doors» на тринадцатом канале нью-йоркского телевидения. И наконец, в первую неделю августа в «Лос-Анджелес фри пресс» появился длинный аналитический материал о «Doors», написанный молодым сценаристом Харви Перром. Со временем Харви станет приятелем Джима, и эта статья будет включена в антологию «Doors», сборник всех текстов и нот группы.

Я не вполне уверен, что мое восхищение группой «Doors» имеет какое-либо отношение к их песням – писал Харви. – Некоторые из них, конечно же, слабые, но я считаю, что их стремление к простоте гораздо более впечатляет, чем сознательное избежание художником простоты. Мне кажется, что раз группа на самом деле достигла поэтических высот, она может позволить себе роскошь совершать серьезные ошибки; мало кто может сочетать такие вещи. Это как поэзия Моррисона: бóльшая ее часть – работы гениального поэта, Уитмана революционных шестидесятых, но какая-то ее часть невероятно поверхностна. Переход от одной художественной крайности к другой – не преступление, это всего-навсего человеческие ошибки, а без человеческих качеств нет искусства. Но, опять-таки, по-настоящему заставляет меня восхищаться «Doors» вовсе не их музыка и, может быть, даже не поэтичность или харизма, и не их альбомы или концерт в «Aquarius», каким бы странным, прекрасным и волнующим все это ни было. Напротив, это исходящие от них вибрации, та область, в которую они пытаются попасть сами и пригласить нас, мир, который выходит за ограниченную сферу рока и охватывает кино, театр и революцию. Посмотрите на Моррисона не на сцене, а в обычной жизни, в более спокойные моменты: посмотрите на него в постановке «Оленьего заповедника» Нормана Мейера, на любом спектакле «Живого театра», на премьере «Мемориального текучего театра Джеймса Джойса» в «Театральной компании»: всегда в нужном месте в нужное время, страстно увлечен тем типом искусства, которое скорее имеет прямое отношение к жизни, чем параллельно ей. Такой тип личности может и не носить в себе поэзии, но если она в нем есть, когда она в нем есть, надо рассмотреть ее поближе, отнестись к ней серьезнее. В случае с Джимом Моррисоном и «Doors» это стоит свеч. Они приблизились к Искусству, и неважно, насколько сильно они при этом обидели, задели или даже напугали рок-критиков. Стандарты, по которым нужно измерять их искусство, древнее и глубже.

Через несколько дней после концерта в «Aquarius», вечером в четверг, Джим пришел в офис, затем направился в туалет. Денни сидел за столом Джима, разложив перед собой почту, и говорил с кем-то по телефону.

– Тьфу ты, блин! – воскликнул Денни.

– Мы сегодня поэтичны, а? – заметил кто-то.

– Че там? – спросил Джим, возвращаясь в офисную комнату, застегивая на ходу ширинку.

– Ничего, – пробормотал Денни, делая вид, что читает почту.

– Что значит «ничего»? Не говори мне «ничего», – подначивал Джим. – Я выкроил время в своем напряженном графике, чтобы узнать и, может быть, помочь в деле, которое представляется мне легким случаем неприятности, а ты так беззаботно отвергаешь этот жест. – Джим был явно в хорошем настроении.

Денни отчаянно пытался достать билеты на концерт «Rolling Stones», до которого осталось всего несколько дней. Билеты были распроданы еще несколько недель назад, и с последним телефонным звонком он не только исчерпал все свои источники, но и получил окончательное подтверждение того, что билеты заполучить не удастся.

– Сможешь достать мне билеты на «Стоунов»? – нерешительно спросил Денни.

– Зачем тебе Мик Джаггер, если у тебя есть я? – спросил Джим, и в его голосе смешались бравада и обида.

Денни нечего было ответить. Он не собирался обижать Джима, но ему очень хотелось заполучить билеты, и он не сомневался, что Джим может раздобыть их, просто позвонив по телефону. Джим подыграл Денни.

– Ладно, когда концерт? В эту пятницу, да? У нас вроде на этот вечер были другие планы, – напомнил Джим, потом еще немного поимпровизировал, пока его не позвали на совещание.

На следующий вечер, в пятницу, в день концерта, Джим пришел в офис. Денни снова сидел за столом Джима, углубившись в почту, пришедшую за день. Оба вели себя так, словно вчерашнего разговора никогда не было. Джим вытащил из кармана пиджака пару билетов на концерт.

– Смотри, что мне кто-то подарил вчера вечером. И с чего бы это? Просто сказал: «Вот, Джим, у меня тут есть пара билетов на „Rolling“, и я хочу, чтобы они были у тебя». Потом просто отдал их мне. Можешь себе представить? – Джим посмотрел на билеты. – Ни фига себе, ты посмотри, что здесь написано: третий ряд! Блин, не хочется мне с этим заморачиваться. Жалко, если билеты пропадут. Кому-нибудь еще они нужны?

Кроме Джима, в комнате было еще три человека, которые были там и вчера.

– Конечно, Джим, я их возьму, если они тебе не нужны, – сказала одна секретарша.

Билл сказал, что у него билеты уже есть. Рэй ответил то же самое. Смущенный Денни сидел молча.

Джим сел на стол перед Денни и накрыл ладонью письмо, которое тот читал.

– Сегодня твой счастливый день, чувак. Я готов пойти с тобой на сделку.

Денни поднял глаза.

– Не хочу я заключать с тобой сделок! – буркнул он.

– Может, сначала послушаешь, что это за сделка? – мирно поинтересовался Джим.

Денни кивнул.

– Тогда ладно, – продолжил Джим, – сделка состоит в том, что ты возвращаешь мне мой сраный стол, а я отдаю тебе эти билеты. – Джим положил билеты на стол.

Денни подскочил, сломя голову рванул вокруг стола, сжал Джима в медвежьих объятиях, схватил билеты и побежал к двери.

– Эй! – рявкнул Джим.

– Чего? – остановился Денни.

– Мог бы хотя бы спасибо сказать.

В квартире на Нортон-авеню в Западном Голливуде, куда можно было дойти пешком из офиса, Памела приняла транквилизаторы и злилась, а Джим пытался наладить телефонный разговор с Бейбом Хиллом. Памела то и дело перебивала его, создавая монотонный, ворчливый фоновый гул.

– Ага, Бейб…

– Джим, послушай меня, – бубнила Памела, – просто положи эту трубку и послушай – это важнее, чем то, где вы с Бейбом договоритесь встретиться…

– …Извини, Бейб, что ты сказал?

– …чтобы, как всегда, нажраться в стельку. Я с тобой разговариваю, Джим. Джим!

Джим игнорировал ее, наклонившись над телефоном и повернувшись к девушке спиной.

– Бейб, извини за шум. Ты же знаешь, как это бывает у Памелы…

– Джим! Ты поссориться хочешь? – Голос Памелы поднялся на пол-октавы и двадцать децибел. – Джим, черт побери, каждый раз ты начинаешь ссору, идешь и напиваешься, а потом устраиваешь что-нибудь совсем возмутительное. Пошел ты к черту, Джим.

Памела недолюбливала многих друзей Джима. Точнее, она испытывала мучительную ревность к любому, с кем Джим собирался проводить время, кроме нее самой. Позже она стала неистово возражать против роли Джима как вечного хозяина дома и еще больше ненавидела его упрямую немногословность. Друзья Джима, в свою очередь, терпели Памелу, понимая, что Джим по-настоящему любит ее и что она, несмотря на ее собственнические чувства, мешающие всем веселиться, благотворно влияет на него и желает ему добра.

Джиму не нравились многие ее друзья, среди которых было несколько гомосексуалистов. Пэм пыталась доказать Джиму, что ему не нравится в других то, что он не любит или не может принять в себе самом. В любом случае, это были приятели, которые удовлетворяли потребности Памелы в общении, реагировали на ее просьбы и проявляли сочувствие так, как не мог сделать это Джим, не требуя ничего взамен. У Джима, однако, было подозрение, что они использовали ее для того, чтобы находиться рядом с ним. Он был отчасти прав, но не мог найти в себе мужества сказать ей об этом. Поэтому вместо этого он озвучивал другие упреки.

Кроме того, Джима бесил ее выбор наркотиков. Он считал транквилизаторы опасными. В то же время он чувствовал за собой определенную вину, ведь именно он познакомил ее с наркотиками. Поэтому он и это недовольство оставлял при себе. Он не знал, что Пэм принимает и героин. А она, в свою очередь, чувствовала себя виноватой, что скрывает это.

Взаимный обман обычно приводит к отчуждению, и если ни одна из сторон не откроет правду, это отчуждение обычно всплывает на поверхность в виде ссоры. Скандалы между Джимом и Пэм почти всегда вспыхивали из-за чего-нибудь самого тривиального, вроде того, какое кино смотреть вечером. Однажды они устроили яростный спор, выясняя среднюю продолжительность жизни золотистого ретривера. (У них был ретривер по кличке Сэйдж.)

Летали кастрюли, книги и тарелки. Однажды, когда Памела заметила, какие у Джима грязные книги, он вышвырнул их несколько сотен из окна второго этажа. Дом оглашался криком и воплями. Затем Джим исчезал, или Памела сбегала к своим соседям-гомосексуалистам в Бичвуд-Хиллз и заявляла:

– Сегодня отношения… просто дерьмовые.

Порой Памела в отместку арендовала роскошный лимузин, на котором Джим иногда ездил с ребятами в Мексику. Поскольку за рулем сидел обычный шофер Джима, Памела знала, что о расточительстве будет ему доложено. Нередко она транжирила таким образом по две тысячи долларов, а то и больше.

Однажды, после особо драматичных разборок с пьяным Джимом, Пэм в ярости перевернула весь ящик с косметикой, нашла, что искала, и, как только Джим вышел из дома, накарябала красной губной помадой поперек зеркала в ванной: «Тоже мне секс-символ – даже не стоит!»

После некоторых ссор Памела накачивалась транквилизаторами, а иногда и героином, и выходила прогуляться: то она целовалась взасос с барменом из «Polo Lounge» в Беверли-Хиллз, то валялась под столом в баре «Troubadour», то переходила с вечеринки на вечеринку в окружении богатых рок-звезд, то кто-то из рок-н-рольщиков лапал ее на заднем сиденье лимузина. Ее любовные похождения исчислялись десятками. Один из романов, с молодым французским графом, владельцем имения в Северной Африке, разделявшим ее привязанность к героину, считался серьезным. Другой, с сыном рано умершего киномагната, также был не просто интрижкой.

Джим возвращался к своим старым любовницам, встречаясь со своими прежними подружками – Энн Мур, Памелой Зарубицей или Гейл Инокс. Дни Джима – сексуального филантропа были в основном позади. Хотя он встречался с Энн, Памелой и Гейл всего два-три раза в месяц, не более, это были достаточно прочные отношения.

Гейл, кроткую брюнетку, Джим брал с собой в Нью-Йорк, когда «Doors» выступали на образовательном телевидении, и именно в ее дом, неподалеку от дома Памелы на Бичвуд-Хиллз, Джим изредка захаживал, обычно чтобы всю ночь подряд проговорить. Иногда они гуляли по Голливудскому бульвару и обедали в маленьких ресторанах национальной кухни, которые так нравились Джиму, или брали бутылку вина и отправлялись в какой-нибудь из кинотеатров на Вестерн-авеню, специализировавшихся на зарубежных фильмах.

Его отношения с Энн были еще более интеллектуальными. Она была студенткой, изучала археологию и антропологию в Южнокалифорнийском университете и писала в несколько журналов для хиппующих подростков. Они вели бесконечные путаные беседы о египетских и талмудических поэмах о Всемирном потопе или о Гинсберге, Корсо и Керуаке. Джим посоветовал ей прочитать этих авторов и послушать несколько лекций о кино в Южнокалифорнийском университете.

С Памелой Зарубицей он виделся реже, обычно появляясь в ее маленьком домике в Голливуде поздно ночью, мертвецки пьяным, чтобы поспорить о поэзии.

– Поэт? – любовно подтрунивала она над Джимом. – Дайте подумать. Поэт? Лорд Байрон? Так вот как ты себя ценишь, парень? Неплохо для мальчика из Лос-Анджелеса.

Джим обожал такие перепалки. Как и другие, Пэм искренне любила Джима, а Джим всех девушек уверял, что любит их. Иногда он говорил это искренне. Но чаще всего он просто хотел, чтобы его любили и принимали скорее как человека, чем как звезду.

Но именно с Памелой Курсон он был связан теснее всего, и называл ее ни больше ни меньше как своей «космической суженой».

В августе бухгалтер Джима сообщил ему, что его «космическая суженая» тратит деньги в космических пропорциях, и заметил, что последний «подарок» Джима Памеле мог нанести ему финансовый урон.

Джим посоветовал Бобу Грину не беспокоиться, заявив, что лучше будет тратить деньги на Памелу, чем на адвокатов. Памела хотела открыть свой собственный бутик, а Джим оплачивал счета.

Они нашли помещение, которое подходило Памеле. Оно было на первом этаже «Дома ясных мыслей», практически под офисом «HiWay», где она могла весь день присматривать за Джимом. Они заплатили знакомому художнику из Топанги, чтобы тот разработал дизайн магазина, и вскоре плотники принялись за работу. Сначала они собирались назвать его «Зашибись» – даже напечатали несколько визиток с этим названием, – но в конце концов остановились на названии «Фемида» в честь греческой богини правосудия, справедливости и порядка.

Рабочие на первом этаже вкрапляли в потолок крошечные кусочки зеркала. Наверху, в монтажной «HiWay», сидел Джим, курил крошечную сигару, закинув ноги на стол, и обсуждал убийство Шэрон Тэйт и ее знакомых на прошлой неделе. Одним из убитых был стилист Джей Себринг, который делал Джиму стрижку под Александра Македонского в 1967 году.

С тех пор прошло всего два года, но Джим сильно изменился. Исчезли растрепанные кудри и изможденные скулы, его тело перестало быть подтянутым, худым и мускулистым, будто сделанным из узловатого каната. Исчезли кожаные одежды и бусы. Теперь Джим выглядел почти обыкновенно: как симпатичный, любящий пиво студент колледжа с длинноватыми волосами и угловатым подбородком. И он все чаще улыбался.

Джим был в Мексике – отдыхал там вместе с Фрэнком. Остальные ребята из «Doors» сидели в Нью-Йорке, с тревогой ожидая приезда Джима. Пришлось немало потрудиться и подписать обычный теперь для них пункт о приличном поведении в контракте, но группу пригласили в престижный «Felt Forum».

В гостиничном номере Билла Сиддонса зазвонил телефон.

– Это самое… Я опоздал на самолет.

– Боже, Джим. – Билл сразу же вспомнил звонок Джима об опоздании на самолет по дороге в Майами. – Джим, ты трезвый?

– Ну-у-у-у…

К концертам семнадцатого и восемнадцатого января – по два выступления каждый вечер – весьма серьезно подходили и Сиддонс, и вся группа, и «Elektra». Их должны были записать для живого альбома, начатого прошлым летом. В Нью-Йорке работало большинство редакторов и журналистов, и концерты в «Felt Forum» должны были доказать, что «Doors» могут выступать как группа. Отмена концерта или, еще хуже, выходка вроде флоридской были бы самоубийством.

Сиддонс говорил сердитым родительским тоном:

– Джим, ты перебронировал билет?

Джим ответил утвердительно и назвал Биллу номер рейса.

– Джим, тебя будет ждать лимузин.

– Это самое… Билли! Э-э-э… будет еще пересадка в Майами.

– Джим? Пожалуйста, останься в самолете, ладно?

Повесив трубку, Билл позвал Тони Фанчеса.

– Сейчас же садись на самолет и лети в Майами. Перехвати Джима. Встреть в Майами его самолет и не выпускай из него Джима. Мы забронируем тебе билет в Нью-Йорк вместе с ним.

Концерты прошли успешно. В основном звучали старые песни: «Прогулка под лунным светом», «Человек черного хода», «Прорвись», «Зажги мой огонь», «Конец». Были запоминающиеся моменты, например, когда Джон Себастьян и Даллас Тейлор, барабанщик из «Crosby, Stills, Nash and Young», сыграли несколько песен вместе с «Doors»; потом к Джиму бросился молодой гомосексуалист и обвил его колени руками и ногами, а когда его, наконец, оттащили, Джим небрежно бросил: «Вот тебе и Нью-Йорк. Здесь только парни и бросаются на сцену». Эти слова войдут (без объяснений) в концертный альбом. Фразу, не вошедшую в альбом, Джим произнес, когда кто-то бросил ему косячок толщиной примерно с карандашный грифель. «Вот что мне нравится в нью-йоркских косяках: ими можно ковырять в зубах», – прокомментировал Джим.

Пока «Doors» были в Нью-Йорке, там проходили деловые встречи. Некоторых были организованы, чтобы обсудить рекламу и раскрутку диска «Моррисон отель», и на такие встречи всегда приглашались «Doors». Джим ненавидел переговоры и редко приходил на них. Он предпочитал, чтобы другие принимали решения за него. Тем не менее он присутствовал в офисе «Elektra», когда обсуждался вопрос его имиджа и был составлен релиз для новой PR-кампании. Джим сидел, развалившись на диване, воротник замшевой куртки из овчины задрался до ушей – а рекламщик вещал о «Джиме Моррисоне как о человеке эпохи Возрождения».

В четырехстраничном документе было ясно сказано, что необходимо обратиться к чувствам Джима:

Кроме того, там подчеркивалось: «На сцене нет никаких Леонардо, и в Покипси[46] это всех устраивает».

Джиму не нравилось, что его имиджем манипулирует какая-то корпорация. Кроме того, «Elektra» изменила проводившуюся три года рекламную политику «Doors» и начала раскручивать Джима Моррисона, а не группу. На следующий день его даже пригласили на вечеринку, организованную «Elektra».

Это была часть ритуала обхаживания компанией своих звезд. Большинство звукозаписывающих компаний готовят роскошные вечеринки для своих наиболее успешных групп, когда близится время продления контракта.

Эта вечеринка был исключительной, с королевскими крабами, черной икрой, шампанским «Дом Периньон» и сотней пригашенных, включая дочь Ингрид Бергман Пию Лингстрем и целую галерею звезд Уорхола в женских нарядах – и все это на сорок четвертом этаже небоскреба с впечатляющим видом на Манхэттен. В конце вечера был показан фильм «39 ступеней» Альфреда Хичкока.

Было уже начало третьего. Джим с Памелой собрались уходить, и, проходя мимо хозяина вечера, президента «Elektra» Джека Хольцмана, Памела бросила сногсшибательную фразу напоследок. Джек был уверен, что это Джим подбил ее.

– Ну что ж, на всякий случай, если в следующем году мы окажемся на «Atlantic»[47], – сладким голосом проворковала Памела, – спасибо за шикарный вечер.

Джим просто улыбнулся.

Кампания человека эпохи Возрождения была отменена.

В первую неделю февраля был выпущен новый альбом, а на площадках «Arena» в Лонг-Бич и «Winterland» в Сан-Франциско группа отыграла на редкость удачно. На концертах был полный аншлаг, и критика восприняла их хорошо. Джим побрился, надел черные джинсы и черную рубашку и полностью выложился. И наконец был подписан договор между Джимом, Биллом Биласко и Майклом Макклюром на съемку фильма «Знаток». Компания Джима «HiWay» и компания Биласко «St. Regis Films» совместно выкупили права на экранизацию неопубликованного романа Макклюра сроком на один год, выплатив автору аванс 500 долларов из общей суммы в 5000 долларов.

В марте во всех музыкальных изданиях появились статьи о том, что «Моррисон отель», пятый альбом «Doors» на лейбле «Elektra», получил статус золотого и что группа стала первой в Америке хард-роковой командой, выпустившей пять золотых дисков подряд. Хотя концерт в Буффало отменили, были подтверждены другие концерты группы – в Солт-Лейк-Сити, Денвере, Гонолулу, Бостоне, Филадельфии, Питтсбурге, Колумбусе и Детройте.

Хотя «Моррисон отель» не предварялся отдельным синглом, ставшим хитом, «Doors» снова стали любимчиками критиков, и почти во всех важных изданиях их наградили одобрительными отзывами. В новом альбоме они не только отказались от струнных и духовых, но и «обкатали» несколько песен в турне – такую роскошь они смогли позволить себе впервые со времен записи первого альбома. Это было заметно. «Моррисон отель» обладал энергией, которой так не хватало предыдущим двум альбомам. Голос Джима стал зрелым, более глубоким, мастерство остальных музыкантов также возросло. Это было творческое возвращение: «Doors» смогли записать подборку песен, которые все вместе оказывали необычайно мощное впечатление.

Дэйв Марш, в то время редактор журнала «Крим», писал: «„Doors“ представили нам самый шокирующий рок-н-ролл, который мне доводилось слышать. Когда они хороши, им просто нет равных. Я знаю, что это лучшая запись из слышанных мною… на данный момент».

«Рок мэгэзин» тоже восторгался: «Моррисон больше не сексуален, говорите вы; он стареет и толстеет. Да, но на записи брюшка не видно, зато слышна мужественность; пятый диск „Doors“, вне всякого сомнения, стал их самым мужественным (и лучшим) альбомом на сегодняшний день».

Журнала «Серкус» за май 1970 года вторил эхом этим восторгам: «„Моррисон отель“ – возможно, лучший альбом „Doors“ на сегодняшний день, он обратит в веру Моррисона новых приверженцев и успокоит тех, кто, как и я, думал, что два предыдущих альбома – полное фуфло. Добротный агрессивный хард-рок – и перед вами один из лучших альбомов этого десятилетия. Больше энергии кожаным штанам Моррисона».

Венис, под пирсом. Рекламное фото «Doors», 1970 г. Фото Генри Дилтца, «Elektra Records»

Только «Роллинг стоун» воздержался от похвалы, настаивая на том, что по-настоящему можно принимать в расчет только первые два альбома «Doors», а сейчас «„Моррисон отель“ можно порекомендовать лишь тем, кто глубоко интересуется группой».

Все это время Джим был в раздрызге. Все его мысли были о предстоящем судебном заседании в Финиксе и возможных серьезных наказаниях, которые ему грозили: до трех месяцев заключения и 300 долларов за словесные оскорбления до десяти лет и 10 000 долларов по обвинению федеральной властью в создании помех экипажу самолета во время коммерческого авиарейса. В среду двадцать пятого марта Джим, Фрэнк, Том и Леон улетели в Финикс для короткого совещания членов суда с Биллом Сиддонсом и адвокатом Джима Максом Финком. Поселившись в отеле, заказали выпивку в номер. Как обычно, Джим с Томом начали соревноваться.

Том становился все более агрессивным. Ему захотелось выйти и выпить в городе.

– Достала меня уже эта херня – сидеть и квасить в номере. Пшли, Джим.

Джим ответил «конечно» и, шатаясь, поднялся. Сиддонс уговорил их остаться в номере. Он не хотел, чтобы Джим появлялся на публике, тем более сегодня. Он уже представил, как Джима как минимум арестуют за пьянку и в газетах в день суда поднимется шумиха.

Вдруг Леон вскочил на кофейный столик и закричал на Джима:

– Засранец! Засранец! Засранец!

– Ты почему меня так называешь? – возмутился Джим. – Ты чего это со мной как с ребенком разговариваешь?

– Потому что ты ведешь себя как ребенок!

Тут в их спор встрял Фрэнк и посоветовал Леону не лезть на хер не в свое дело, но их прервал стук в дверь. Кто-то подошел к двери и впустил блондинку с пышными формами.

– Я ищу Джима, – заявила она.

Джим, не долго думая, прижал ее к себе и стал целовать, спускаясь все ниже по вырезу блузки. Все остальные на цыпочках вышли из комнаты.

На следующее утро Джим с Томом надели белые рубашки, галстуки и двубортные блейзеры. Их длинные волосы были зачесаны за уши. Леон и Фрэнк были вызваны в качестве свидетелей, как и стюардессы, Рива Миллс и Шерри Энн Мейсон. Показания Шерри убедили судью. Она заявила, что во время полета один из ответчиков хватал ее, несмотря на неоднократные предупреждения не распускать руки. Она указала на Джима как на своего обидчика.

Джим был сбит с толку. Каждый раз, когда Шерри описывала якобы его действия, на самом деле она описывала поведение Тома. В результате она запутала их обоих. Это было похоже на сцену из «Алисы в Стране чудес». В конце концов обвинение попросило своих свидетелей называть Джима и Тома не по имени, а как «пассажира на месте А» и «пассажира на месте Б». Джим был признан невиновным по федеральному обвинению, но виновным в «словесных оскорблениях, угрозах, запугивании и препятствию исполнению служебных обязанностей» двух стюардесс. Том был оправдан по всем пунктам обвинения. Оглашение приговора должно было состояться через две недели.

Джим, Леон, Том, Фрэнк, Билл Сиддонс, Макс и местный адвокат, который также принимал участие в слушаниях, вернулись в отель и зашли в коктейльный зал. Сюрприз! Там были обе стюардессы и пилот, который арестовал Тома и Джима.

Билл и Леон подошли с дружескими поздравлениями. Джим заказал первую двойную порцию.

Билл всех очаровал, по-дружески проболтав с ними около получаса, затем вернулся к своему столу вместе с двумя девушками. Шерри села рядом с Джимом, который, уже приняв четыре двойных порции, заявил ей, что она просто красотка.

– Знаешь, – сказал он, – при другом раскладе у нас с тобой все могло бы получиться иначе.

Посидев еще немного и пропустив еще несколько двойных порций, Джим решил спеть. Он встал, покачиваясь, и зигзагами направился к пианино.

– Слышь, ниче, если я тут спою чуток, а? – спросил Джим огорошенного пианиста.

Менеджер бара подбежал к Джиму с быстротой футболиста, догоняющего утерянный противником мяч:

– Нет, нет, нет. Извините, мистер Моррисон, но нет.

Джим был взбешен таким проявлением власти:

– Пошел ты на хер, слышь, пошел на хер! Пошел на хер! Пошел на хер!

Макс и молодой адвокат выволокли Джима из бара, и вся остальная компания последовала за ними. В вестибюле Том стал подначивать Джима прыгнуть в фонтан на улице.

Джим пьяными глазами посмотрел на Тома и бросился к фонтану.

Но теперь наступила очередь Билла останавливать Джима, и с чьей-то помощью ему удалось затолкать его в гостиничный лифт. Когда двери лифта закрывались, Джим снова закричал:

– Пошел на хер!

На следующее утро они все вместе вернулись в Лос-Анджелес, где Джим пошел в бар «Palms» вместе с Томом и несколькими девушками, одна из них каким-то загадочным образом приехала с Джимом из Финикса, а вторая была давней фанаткой «Doors». Они много пили и играли в бильярд. Том напился и опрокинул бильярдный стол. Хозяин бара позвонил в контору шерифа, и Джим с Бейбом скрутили Тома и отвели его обратно в близлежащий офис «Doors».

По пути Том вопил:

– Моррисон, ты никчемный придурок! Весь мир ненавидит тебя! Ненавидит тебя! Ты никчемный долбаный придурок!

В офисе Джим, Бейб и еще несколько человек предложили Тому уйти. Наконец Джим объяснил, какие мысли гложут его. Он оплатил все расходы Тома в Финиксе: билеты на самолет, проживание в отеле, еду, выпивку, адвокатов, все счета. Он также взял на себя всю вину Тома, а тот в ответ нагадил ему в душу.

Джим набросился на Тома и попытался вытолкать его за дверь. Том смеялся в ответ.

– Убирайся отсюда подобру-поздорову, – процедил сквозь зубы Джим, – это место для ведения бизнеса.

Тут появился друг Тома и налетел на Джима; затем подбежал Тони Фанчес и схватил этого друга Тони. К Тони присоединился Бейб и начал колотить своего товарища. Джим ускользнул в кабинет Билла Сиддонса, чтобы вызвать шерифа. Машина приехала очень быстро, сразу же после предыдущего вызова из «Palms».

– Ты хочешь сказать, что ты вызвал копов? – спросил Том. Он стоял отдельно от остальных, ошеломленно глядя на Джима.

– Вы хотите сказать, что это вы вызвали нас? – спросили не менее ошеломленные полицейские.

Бейб начал обливать грязью помощников шерифа, но они проигнорировали ругань и ушли. Том сел в машину своего друга и уехал, оставив Джима, Бейба и Тони на тротуаре. Когда Том через десять минут вернулся, чтобы бросить камень в офис «Doors», Джим уже успел уйти в «Barney's Beanery», чтобы пропустить еще стаканчик. В следующий раз Джим увидит Тома Бейкера почти через год.

В течение апреля Джим более плотно занялся своими проблемами с законом. Перед тем как вернуться в Финикс шестого числа, он просмотрел впечатляющий документ на шестьдесят три страницы, который Макс Финк подготовил к судебному заседанию в Майами. Джим был поражен ораторским искусством Макса в зале суда в Финиксе (тот назвал его «типичным Перри Мейсоном») и радовался, что в кратком изложении дела удалось подвергнуть сомнению конституционность законов, согласно которым он был арестован.

Первые десять страниц объясняли «современные социальные взгляды и общественные стандарты» так, как их видел Макс (и Джим): «Молодежь (и значительная часть нашего взрослого населения) восстала против лицемерия, фальши и „белоснежной“ внешней оболочки при загнивающих внутренностях части нашего общества. Лживые, эфемерные викторианские концепции испарились перед лицом знания, достижений науки и образования…»

Макс приводил в качестве прецедентов судебные дела, касающиеся фильмов «Мне любопытно (Желтый)»[48] и «Полуночный ковбой», ссылался на «Тропик Рака» Генри Миллера, а также на картины Гогена, Пикассо и Микеланджело. Много страниц было посвящено доказательству того, что Первая и Четырнадцатая поправки защищают сценические постановки, и также в этом кратком изложении дела упоминался исторический «страх перед политическими возможностями театра». Были процитированы постановления Верховного Суда США, защищающие свободу слова. Наконец, Макс опровергал каждое обвинение по отдельности, утверждая, что все они либо напрямую нарушают Первую, Восьмую или Четырнадцатую поправки, либо «неконституционно размыты», либо не подкреплены фактами. Как утверждалось в документе, из четырех законов, нарушение которых инкриминировалось Джиму, самый свежий вступил в силу в 1918 году.

Шестого апреля Джим вернулся в Финикс вместе с Максом, якобы для того, чтобы выслушать приговор по обвинению в воздушном терроризме. Когда Макс заявил в суде, что стюардесса Шерри допустила ошибку и хочет изменить свои показания, судья отложил вынесение приговора и вызвал Джима в суд на новое слушание позже в том же месяце.

Седьмого числа Джиму доставили первые экземпляры его книги из издательства Саймона и Шустера. Джим держал в руках тонкий томик и восхищался им. На обложке стояло название «Властители и Новые творения», и чуть ниже еще одно слово – «Стихотворения». Правда, Джиму не понравилось, как издатели обозначили имя автора. Он просил написать «Джеймс Дуглас Моррисон», а вместо этого было напечатано «Джим Моррисон». Более того, они поместили фотографию «молодого льва» на передней и задней обложках, а также упомянули на суперобложке о его карьере рок-музыканта, назвав его публику «детьми». Все это Джиму очень не нравилось. На суперобложке поэзия Джима анализировалась крайне поверхностно. Там было написано: «Он видит современную Америку и говорит о ней – о городах, наркотиках, кино, погоне за деньгами, застарелых проблемах и новой свободе в любви…»

И тем не менее Джим отправил телеграмму своему редактору в Нью-Йорк, которая начиналась словами: «Спасибо Вам и „Саймону и Шустеру“, эта книга далеко превзошла мои ожидания». А Майклу Макклюру он сказал: «Меня впервые не нае… али». Майкл клянется, что в глазах у Джима стояли слезы.

На следующий день Бейб Хилл после попойки с Джимом в «Телефонной будке» вывалился на ходу из машины и сломал два шейных позвонка, а еще через день Джим пьяным вышел на сцену в Бостоне.

Концерт затянулся допоздна, и в два часа ночи управляющий залом решил повернуть рубильник и отрубить группе электричество. Загадочным образом микрофон Джима все еще работал.

Джим моргнул. Затем вытащил из стойки тонкий золотистый микрофон и внятно произнес: «Мудачье».

Рэй резво выскочил вперед. Произошло то, чего все они так боялись. Резким движением он одной рукой заткнул Джиму рот, а другой поднял его и вынес со сцены, словно какую-нибудь статую.

Публика топала ногами, требуя продолжения концерта.

Мгновенье спустя Джим вырвался из рук Рэя и вновь появился на сцене. Пошатываясь, он подошел к краю сцены и крикнул:

– Нам всем нужно объединиться и немного повеселиться… потому что они победят, если вы им позволите!

К тому времени, как Джим проснулся на следующий день, концерт в Солт-Лейк-Сити, который должен был состояться в этот вечер, уже был отменен. Директор зала из Солт-Лейк-Сити был в числе зрителей в Бостоне, и увиденное ему не понравилось.

Паранойя из-за Майами продолжилась. Почти на каждом выступлении администраторы залов просили Винса отключить звук, если Джим скажет что-нибудь «сомнительное». Каждый день «Doors» гадали, не отменят ли их следующий концерт буквально в последний момент.

Инцидент в Майами оказал влияние на всю индустрию. Пункты против непристойностей вписывались в концертные контракты либо добавлялись в список обязательных требований для других групп в десятках городов, и музыкантам приходилось вносить наличными залог, который не возвращался, если во время пребывания на сцене допускались любые «незаконные, непристойные, неприличные, распутные или аморальные проявления».

Семнадцатого и восемнадцатого апреля «Doors» играли в огромном комплексе для конференций в Гонолулу. Затем, устроив для остальных музыкантов «Doors» короткие каникулы, Джим с Сиддонсом снова вылетели в Финикс, чтобы встретиться с Максом Финком и стюардессой Шерри, которая полностью изменила свои показания, данные двадцатого числа, благодаря чему последнее обвинение против Джима отпало.

Джим начал звонить и писать редактору и критику из Нью-Йорка Патриции Кеннели в сентябре прошлого года, затем их переписка возобновилась в марте, а в апреле, когда Патриция напечатала рецензию на книгу стихов Джима в своем журнале «Джаз и поп», он поблагодарил ее за это телеграммой.

Патриция была инициированной, практикующей колдуньей, высокой жрицей в своем шабаше – подобные вещи приводили Джима в восторг. На следующий день после того, как пришла телеграмма, она была в Филадельфии, куда приехала на встречу с другими колдуньями. «Doors» в тот же день были в Филадельфии, и Патриция сходила на их концерт в «Spectrum», где за кулисами перекинулась парой слов с Джимом. Он сказал ей, что на следующий день группа будет играть в Питтсбурге, а потом он поедет в Нью-Йорк. Приехав в Нью-Йорк, Джим первую половину недели провел с Памелой в отеле «Наварро», а вторую – у Патриции в ее маленькой квартирке.

Вместе с Памелой и Биллом Биласко, который по-прежнему следовал за Джимом по пятам во многих поездках, Джим прошелся по магазинам Пятой авеню и пообедал в «Luchow's» и «Mamma Leone's», популярных среди представителей шоу-бизнеса ресторанах. С Патрицией он сходил в «Fillmore East» на концерт «Jefferson Airplane», где они сидели в ложе осветителя вместе с Алленом Гинсбергом.

Грейс Слик, вокалистка «Airplane», с ходу придумала новый способ обрывать болтунов из публики. Кто-то крикнул ей:

– Спой «Белого кролика», Грейси!

– Что я вижу? Сегодня у нас в зале Джим Моррисон, – небрежно ответила Грейс.

– Спасибо, Грейс, – проворчал Джим и на этом успокоился. Он вообще не хотел идти на концерт, а потом сказал Патриции, что, на его взгляд, «группы скучнее „Airplane“ ему в жизни слушать не доводилось. Все нараспашку, громкость на всю катушку, никакой интриги. У них нет такого тонкого взаимодействия, как в моей группе».

В конце мая в журнале «Эмьюсмент бизнес», наиболее популярном среди организаторов концертов и управляющих залами, появилась еще одна негативная статья о группе. Журналист, поджав свои пуританские губки, описывал все выходки «Doors» со времени ареста за непристойное поведение в Нью-Хэйвене, и на первой полосе красовалась фраза: «Джим Моррисон и „Doors“ вновь вызвали раздражение управляющих концертными площадками». Журнал цитировал менеджера зала «Cobo Hall» в Детройте, где концерт «Doors» прошел при полном аншлаге: администратор тем не менее заявил, что группа «буквально захватила здание, и в результате ей запрещено в дальнейшем играть на этой площадке». И группа, и фаны считали тот концерт необычайно удачным.

Несмотря на это, Джиму удалось встряхнуться и избежать угрозы «нервного срыва». Он казался спокойным и расслабленным. В последнюю неделю мая Джим с Бейбом поехали на премьеру новой пьесы, и там Джим спел в нескольких группах, аккомпанирующих в топлесс-клубах на Норт-Бич. Затем на несколько дней он уехал в Ванкувер, где бродил по городу с художником Игорем Тодоруком, который редактировал канадский журнал о поп-музыке, и месяцем ранее выступил организатором кинофестиваля Джима Моррисона. Джим без конца рассказывал Тодоруку о Париже, повторяя, что хочет поехать туда, как только уладит все свои дела.

После провального концерта в Ванкувере и относительно успешного выступления в Сиэтле ежедневник Джима был расписан уже не концертами, а датами судебных заседаний. Суд в Майами был назначен на август, и адвокаты Джима делали отчаянные попытки его не допустить. Девятого июня они направили в федеральный суд ходатайство о прекращении дела на основании того, что три закона, по которым Джиму предъявлены обвинения, обладают размытыми формулировками и предусматривают наказания за поведение, лежащее вне юрисдикции полиции. Ходатайство было отклонено, и через три дня адвокаты обратились в другой суд Майами, требуя слушания дела в суде присяжных.

В промежутке между судебными заседаниями в календаре Джима значился еще показ фильма «HWY» для агентов и для друзей. К тому времени «HWY» демонстрировали несколько раз, но лишь однажды был устроен открытый показ, на кинофестивале в Ванкувере. В основном же фильм крутили в «Synanon» и частных кинозалах. Наконец двое молодых продюсеров, Бобби Робертс и Хол Лэндерс, предложили Джиму снять фильм с Мишель Филлипс, бывшей участницей группы «The Mamas and the Papas». Вместо ответа Джим пригласил их на просмотр «HWY», и вскоре Ландерс и Робертс уже обсуждали, как вложить в фильм еще денег, чтобы доснять его до полнометражного. Когда Джим почувствовал, что его, по-видимому, хотят по-хитрому использовать, он прекратил переговоры. Фрэнк спорил с Джимом, но тот твердо стоял на своем. Переговоры с «MGM» казались более многообещающими. Джим регулярно встречался с Беласко и Обри по поводу «Знатока», и они убедили его, что сценарий можно сократить без потерь. Джим язвительно заметил, что они собираются сделать «из секвойи зубочистку».

Беласко и Джим искали нового режиссера и в конце концов выбрали Теда Фликера, который был больше всего известен как режиссер импровизационной театральной труппы под названием «Игроки предположения» и автор недооцененной сатиры «Психоаналитик президента» с Джеймсом Кобурном. Затянувшиеся переговоры закончились достижением согласия. Обри хотел, чтобы Джим снялся не только в «Знатоке», но и в фильме под названием «Корки». Джиму не понравился сценарий (роль, на которую прочил его Обри, достанется Роберту Блейку), но он согласился немного сбросить вес для своего собственного фильма – разве бывают толстые торговцы кокаином? – и сбрить бороду, которую он успел отпустить после суда в Финиксе.

К середине июня студия «MGM» предложила Джиму практически все, чего он хотел: 35 000 долларов за окончательную доработку сценария и, если этот сценарий будет принят, еще 50 000 долларов за работу в качестве сопродюсера (с Беласко), а также главную роль. По голливудским меркам это небольшие суммы, но Джим был доволен. Он дал указания своим адвокатам оформить все это, заплатил штраф в 600 долларов, наложенный Федеральным агентством авиации в связи с полетом в Финикс (и независимо от суда), и стал собирать чемоданы для поездки во Францию и Испанию.

Вечером в понедельник с приездом Патриции Кеннели началась еще одна драма. В пятницу четырнадцатого Джим поговорил с Патрицией по телефону, узнал, что та беременна, и попросил ее приехать к нему в Майами. Он отправил своего рекламного агента и адвоката вместе с его женой встречать Патрицию в аэропорту.

Джим с Патрицей стали выпивать в гостиничном баре. Моррисон был искренним как никогда, но как только Патриция упоминала о своей беременности, тут же переводил разговор на другую тему. По просьбе Джима Патриция привезла с собой тридцать экземпляров последнего номера своего журнала с его фотографией на обложке и новым стихотворением «Анатомия рока». Джим пролистал свои фотографии и прочитал все стихотворение.

Наконец Джим взглянул на Патрицию. По его мнению, на судью могло бы произвести впечатление, что он не только рок-звезда, но и приносит обществу пользу, пишет стихи. Затем он попросил Патрицию вернуться к себе в номер, пообещав прийти к ней позже. И не пришел.

К этому времени судья Гудман объявил, что судебные заседания будут проходить через день, так что вторник у Джима был свободен. Джим продолжал морочить голову Патриции, дважды пообещав по телефону, что встретится с ней, и оба раза не приходил, зависая вместо этого целый день с Бейбом.

В среду Джим снова был в зале суда. Патриция тоже была там, она злилась, но старалась контролировать себя. Их перепалка в коридоре попал в объектив телекамеры. Как раз в тот момент, когда Джим клялся Патриции, что эту ночь они проведут вместе, появился судья.

Обвинение вызвало в этот день трех свидетелей. Первой из них была женщина-полицейский, которая в июне утверждала, что не слышала богохульств, но теперь смутила обвинителя, проболтавшись, что вообще-то она слушала запись концерта. Вторым свидетелем был студент университета, фотографировавший концерт, который сказал, что не видел обнаженных половых органов. Этот свидетель разочаровал сторону обвинения, но со следующим дело опять вернулось в привычное русло. Это был рыжеволосый парень двадцати двух лет по имени Боб Дженнингс, который подписал первоначальную жалобу на Джима, а теперь обильно цитировал монолог Джима на концерте и клялся, что Джим оставался обнаженным от пяти до восьми секунд. Этот свидетель давал очень убедительные показания, и единственным уроном, который смог нанести ему на перекрестном допросе Макс, было признание, что последние три года свидетель был клерком в аппарате прокурора штата, и там же работала его мать, а его сестра была секретарем местного судьи. Джим с друзьями теперь не сомневались, что парень был марионеткой в руках людей, работающих во властных структурах или с ними связанных.

– Иди к себе в комнату, – сказал Джим Патриции, выпив пару рюмок в гостиничном баре. – Я пойду переоденусь и через полчаса буду у тебя.

Через полчаса состоялся давно назревавший разговор.

– Я понимаю, что сейчас не самое лучшее время и место, чтобы просить принимать решение по этому поводу, – начала Патриция, – суд и все прочее, но есть факт: это произошло, и теперь…

Джим натянуто улыбнулся и ответил:

– Разберемся…

– Послушай, я сама от этого не в восторге, ты же знаешь. Но случилось так, что ты – единственный, кого я могу считать достойным стать отцом моего ребенка, и сейчас, когда все это произошло, я не знаю, что делать. Думаю, ты обязан дать мне немного больше, чем свою чековую книжку.

Джим бросил на Патрицию быстрый взгляд, затем отвел его в сторону:

– Если ты оставишь ребенка, это разрушит нашу дружбу. Ребенок совсем не изменит мою жизнь, но он в корне изменит твою, и навсегда.

– Я могу и в суд подать.

Джим был заметно ошарашен этой фразой.

– Еще один суд? Валяй, имеешь право, будет еще один процесс, совсем как тот, что идет сейчас. Но это история небыстрая. Сначала тебе придется родить ребенка: это еще месяцев шесть, что ли. Потом тебе придется назначить предварительное слушание, с анализами крови и прочими прелестями, просто чтобы выяснить, есть ли у тебя основания возбудить дело. А я буду отрицать все обвинения, и тебе придется искать свидетелей, а ты можешь никого не найти, потому что я перекуплю всех раньше. И даже если ты в конце концов доведешь дело до суда, ты можешь и не выиграть его, а для меня это будет невероятная реклама, которая будет тебя бесить. Но даже если ты в конце концов выиграешь, чего ты всем этим добьешься? Немного денег, немного удовлетворения и масса неприятных чувств. Не думаю, что ты сама считаешь, что дело стоит того.

– Поверить не могу, что ты это говоришь, – прошептала Патриция, обливаясь слезами.

– Ну а что бы ты хотела от меня услышать?

– Не знаю, черт бы тебя побрал! А то, что это наш ребенок, твой и мой, а не твой и Памелы, тоже роли не играет?

– Для меня – нет, никакой роли. Я не потяну ребенка. Никакого ребенка. Я не могу это себе позволить и не хочу ответственности.

– Единственная причина, по которой ты не можешь себе этого позволить, – эмоциональная, – возразила Патриция.

– Ну ладно, но не лучше ли тебе завести ребенка от того, кто хотел бы стать его отцом?

– Несомненно. И что ты предлагаешь?

– Выбор за тобой. Если ты решишь родить ребенка, это будет твой ребенок. Если ты захочешь сделать аборт, я заплачу за него и приеду в Нью-Йорк, чтобы побыть с тобой, когда тебе будут его делать, даю тебе честное слово, что приеду. Я буду там вместе с тобой, и все будет прекрасно, вот увидишь. Ты можешь записаться на выходные, у меня как раз на суде перерыв, а потом мы могли бы вместе куда-нибудь съездить.

Патриция изучала свои ногти, кольца, кончики рыжих волос длиной по пояс, затем заглянула Джиму прямо в глаза.

– Договорились, – сказала она холодно и тихо.

Повисла долгая-долгая пауза, затем Джим расплылся в своей знаменитой мальчишеской улыбке и задумчиво произнес:

– Знаешь, а это был бы совершенно удивительный ребенок, гений в мать и поэт в отца.

– Весьма вероятно, – ответила Патриция сухо. – Но вряд ли это можно назвать достаточной причиной, чтобы завести его. Это не какой-нибудь эксперимент, знаешь ли: посмотреть, смогут ли двое замечательных людей произвести на свет замечательное потомство. Как ни крути, я не очень-то люблю детей, и единственная причина, по которой я могла бы родить ребенка, – что это твой ребенок. А это, наверное, самая худшая причина из всех, чтобы рожать детей от кого бы то ни было.

Джим никак на это не отреагировал, но сказал:

– Знаешь, такого никогда раньше со мной не бывало.

Патриция взорвалась:

– Не вешай мне лапшу на уши! Я знаю, что бывало. Мне говорили как минимум о четверых, и я знаю о факте со Сьюзи Кримчиз, и…

– Нет-нет, это неправда, все это неправда – такого никогда не случалось. Ты не думала, что для меня это так же трудно, как и для тебя? Как ты правильно заметила, это и мой ребенок тоже. Тебе просто нужно набраться смелости.

Патриция решила не отвечать.

Наконец Джим предложил вернуться в гостиничный бар, и она согласилась.

– Просто хочу прямо сейчас все прояснить: я сделаю аборт, ты заплатишь за него и приедешь в Нью-Йорк, чтобы быть со мной в клинике, точно?

– Точно.

– И как ты дальше представляешь наши отношения?

– Наверное, вместе поревем по этому поводу.

– Тогда ладно, – кивнула Патриция, – пошли выпьем как следует.

У «Doors» было два концерта в Калифорнии: в пятницу и в субботу, поэтому судья согласился перенести слушание свидетельских показаний на следующий день, в четверг, а затем сделать перерыв до вторника. Этот день принес смешанные, но в конечном счете катастрофические результаты. Патриция позволила Джиму провести с ней ночь, и отношения у них снова стали хорошими, или настолько хорошими, насколько это было возможно. Затем в зале суда в качестве свидетельских показаний было продемонстрировано сто пятьдесят фотографий, и ни одна из них не запечатлела никаких противозаконных действий Джима, а единственный вызванный свидетель также заявил, что и он тоже ничего не видел. Но затем судья Гудман постановил, что не допустит в своем зале суда никаких свидетельских показаний, ссылающихся на «общественные стандарты», разрушив таким образом основную линию защиты Джима.

Когда Джим пробежал глазами двухстраничное решение суда, он стал бледным как мел. Он медленно положил бумагу на стол перед собой и бросил взгляд на Макса, который уже поднимался, чтобы заявить гневный протест.

– Ваша честь, – сказал адвокат настойчивым тоном, – можно ли удалить из зала присяжных?

Присяжных попросили покинуть свои места, и Макс стал излагать свои аргументы.

– Отклонить доказательства, относящиеся к общественным стандартам в отношении слов, которые мы свободно употребляем и которые были использованы на концерте, – горячо заговорил Макс, – отклонить показания экспертов о воздействии этих слов на аудиторию в наши дни и эпоху – значит отказаться от честного суда. – Макс отчаянно спорил около получаса, описав историю развития свободы слова, показывая, как она повлияла на развитие драмы и право артиста или драматурга выражать свои взгляды. Это было, как спустя несколько месяцев сказал Джим, «блестящее краткое изложение исторического процесса, но оно не возымело никакого действия». Гудман слушал речь адвоката, подперев подбородок руками и опустив очки в роговой оправе на кончик носа, а затем без комментариев отверг аргументы и ходатайство Макса.

Утром в пятницу Джим со своим окружением вылетели в Лос-Анджелес, где они присоседились к остальным участникам «Doors» (те вернулись раньше на неделю), затем все вместе поехали на автобусе на север, в Бейкерсфилд, на первый концерт; на следующий день – на второе выступление, на юг, в Сан-Диего. Выступления были сильными, но они утомили Джима.

Видимо, на следующий вечер у Джима открылось второе дыхание, и он ушел в загул с Бейбом.

– Мы упились в хлам! – вспоминает Бейб. – Все смеялись без конца, болтались по улицам.

Стюардессам с Джимом и Бейбом было не так весело. Они просто удалились. Джим и Бейб всё продолжали смеяться. Всё смеялись и смеялись.

Затем они вернулись во Флориду, где Джим не спал всю ночь, нюхая кокаин и болтая без умолку с полуночи до восьми утра со своим знакомым драматургом Харви Перром, который теперь занимался какой-то рекламной кампанией на «Elektra».

В восемь утра Джим перестал трепаться, заказал в номер арбуз, съел его почти полностью, а затем снова встретился со своими адвокатами в отделении «D». Сегодня обвинение планировало выслушать еще четверых свидетелей обвинения, причем все они были полицейскими и тайными агентами, которые либо слышали богохульства, либо заявляли, что видели гениталии Джима. Один из них даже описал член Джима как находящийся «в процессе эрекции».

В среду Джим, Рэй и Бейб съездили на эверглейд[56], где покатались на лодке с воздушным винтом и посмотрели на шоу «борьба с крокодилами», а также попробовали лягушачьи лапки и кукурузные клецки «хашпаппиз».

В четверг они снова были в отделении «D», где их ждала команда свидетелей обвинения: трое полицейских и одна штатская сотрудница, работавшая в полиции на коммутаторе, – ее пропустил на концерт один знакомый полицейский. Все они высказывали обвинения, а на вопрос Макса: «Если Джим настолько непристойно вел себя, почему никто не арестовал его сразу же после выступления за кулисами?» – один из свидетелей ответил, что они боялись бунта толпы.

– Какой толпы? – спросил Макс. – В гримерке не было никого, кроме «Doors», их друзей и полиции.

Вопрос остался без ответа и был быстро забыт, а обвинение тем временем представило в качестве улики запись, сделанную на маленькую кассету кем-то из публики. Магнитофон поставили на перила скамьи присяжных и включили кнопку «воспроизведение». В следующие час и пять минут зал был заполнен дымчатыми звуками музыки «Doors» и раскатами голоса Джима Моррисона.

– Че, никто не хочет полюбить мою задницу?.. Вы – скопище ё… аных идиотов! вы все – сборище рабов!.. Я не говорю о революции, я говорю о том, что стоит немного повеселиться… Я говорю о любви… Я хочу изменить мир… Ладно-ладно, я хочу видеть здесь какое-нибудь действие, хочу видеть какое-нибудь движение, я хочу увидеть хоть несколько человек, которые поднимутся сюда и повеселятся. Никаких пределов, никаких законов, давайте же!

– Видите ли, – говорит Харви Перр, – Джим и Макс согласились на прослушивание записи потому, что они хотели показать: все было сказано в контексте, все было продиктовано ритмом. Это была некая поэма, порыв, и, по утверждению защиты, непристойность была неотъемлемой частью этого произведения. Когда он сказал «ё… аных», он говорил о любви. «Е… аться» означает любить. Я имею в виду, что, при всей своей непристойности, на самом деле он призывал публику восстать. Восстать против задранных цен на билеты, восстать против системы и просто любить друг друга. Он сказал: «Е… и своего соседа». И все это подчинялось ритму, как и стихи Джима. Это было похоже на большую, шумную, пьяную поэму, призывающую к восстанию. Совсем как у Дилана Томаса.

Вечером в пятницу Джим улетел в Лондон, где сел на маленький самолет и отправился на остров Уайт, чтобы вместе с остальным «Doors» дать единственный концерт, который им удалось сохранить из всего отмененного европейского турне. Он состоялся вечером в субботу, и Джим не спал тридцать шесть часов. «Doors» вышли на сцену в два часа ночи, а после появились «Who» – группа, ради который не спала публика. «Doors» выступали в неподходящем для них месте – на открытой площадке – и в ужасных условиях, при холодном ветре, недостаточном освещении и на аппаратуре сомнительного качества. По описанию одной из британских газет о поп-музыке, это было «все равно, что слушать альбом „Doors“ на дрянном магнитофоне, который тянет пленку». Джим явно был не в ударе и весь концерт безвольно провисел на микрофонной стойке. После этого он несколько часов бродил по территории фестиваля, давая короткие поверхностные интервью журналистам британских журналов, а в основном – разглядывая публику. К тому времени, когда Джим вернулся в Лондон, он принял решение: фестиваль на острове Уайт был его последним выступлением на публике.

В среду обвинение закончило изложение выдвинутой версии, представив еще двух свидетелей, шокированных богохульством Джима, после чего настала очередь защиты.

Боб Джозефсберг просил оправдательного приговора на том основании, что само обвинение вызывало множество вопросов. Судья Гудман небрежно отклонил прошение, а затем установил ограничения для защиты. Он заявил, что будет допущено только семнадцать свидетелей – столько же вызвало обвинение – и среди них не должно быть «так называемых экспертов».

За остаток того дня и весь последующий Макс и его партнер по залу суда опросили первых пятерых свидетелей защиты. Все они показали, что сидели на местах, откуда прекрасно было видно сцену, и они не видели, как Джим раздевается. Свидетели были убедительны, но столь же убедительны были и свидетели обвинения, которые утверждали, будто что-то видели. В зале воцарилась скука, столь же невидимая, но ощутимая, как кондиционированный воздух. Когда в конце дня был объявлен одиннадцатидневный перерыв, это было воспринято почти с облегчением. Джим и Бейб улетели в Нассо[57], где встретились с Фрэнком и Кэти Лишандро, чтобы неделю позагорать и отдохнуть.

На очередном заседании суда, четырнадцатого сентября, защита вызвала не менее десяти свидетелей за два с половиной часа, а на следующий день опросили еще пятерых. (Защита уже исчерпала установленный судьей лимит в семнадцать человек, но никто не считал свидетелей, так как Макс торопился.) Это были домохозяйки и студенты, врачи и полицейские, и все они эхом вторили предыдущим показаниям защиты: они не видели, чтобы Джим раздевался. Это выглядело так, словно половина Майами пришла на прослушивание, чтобы получить одну и ту же роль в пьесе, настолько похоже звучали заявления свидетелей. Каждый раз, когда судья спрашивал Терренса Макуильямса, не желает ли он провести перекрестный допрос, тот отказывался.

Суд шел ни шатко ни валко больше месяца, зато теперь стремительно близился к концу. Даже показания Джима и других музыкантов «Doors» шестнадцатого и семнадцатого числа не были особо запоминающимися.

– Я не должен был давать показания, – говорил Джим позже, – но мы решили, что было бы хорошо, если бы присяжные могли посмотреть, что я собой представляю, потому что они могли всего лишь смотреть на меня. Не думаю, чтобы это выступление могло оказать какое-либо влияние.

Выступление Джима были спокойным и рациональным. Он отвечал на вопросы Макса и Терренса Макуильямса одинаково вежливо и любезно, подбирая слова медленно и аккуратно, делая задумчивые паузы, поглаживая усы кончиками пальцев, и выглядел разумным, убедительным и учтивым.

Наконец Макс сказал: «Защита удовлетворена».

Судья Гудман согласился назначить следующее заседание суда на субботу, чтобы выслушать заключительные заявления и передать дело присяжным. В то утро перед судом Джим прочитал в одной майамской газете, что в Лондоне умер Джими Хендрикс. Он громко поинтересовался:

– Кто-нибудь верит в приметы?

Поскольку защите не позволили опираться на «современные стандарты», Максу и Бобу Джозефсбергу пришлось в своем заключительном слове нападать на обвинение. Более трех часов Макс подробно анализировал доказательства и рассматривал противоречивые и спорные показания. Затем еще более часа Боб Джозефсберг читал текст «Нового платья короля» и проводил параллели с современностью, а в конце повернулся к прокурору и, учтиво поклонившись, сказал: «Дальше поезд поведет мистер Макуильямс».

Макуильямс произнес получасовую речь, которая казалась почти извиняющейся, и сел, не глядя на Джима.

В девять вечера в субботу присяжные начали совещание и к 11:30 приняли решение по трем из четырех обвинений. Джим был, по их заключению, невиновен в первом и четвертом обвинении – непристойном поведении (обвинение в симулировании мастурбации и симулировании орального секса; уголовное преступление) и появлении в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения (проступок), но виновен в третьем обвинении – богохульстве (еще один проступок). (Когда Джим давал показания, его спросили, раздевался ли он. Отвечая, он случайно подтвердил одно из обвинений: «Я не помню. Я был слишком пьян». По иронии, он был оправдан как раз по обвинению в пьянстве.) Присяжные сказали судье Гудману, что они «зашли в тупик» по обвинению номер два: обнажении в общественном месте (тоже проступок), поэтому он позволил им уединиться в гостинице Майами и объявил перерыв в заседании до 10 утра воскресенья, когда присяжные должны были закончить обсуждение.

Утром в воскресенье Джим читал биографию Джека Лондона, написанную Ирвингом Стоуном, «Моряк в седле», когда в зале суда появились присяжные, и их старшина зачитал вердикт. Джим был признан виновным в раздевании.

Вынесение приговора назначили на конец октября. Поскольку Джим не мог быть выслан из Калифорнии за проступки, залог был увеличен с 5000 до 50 000 долларов, чтобы заставить его вернуться.

Джим с мрачным видом вышел из зала суда в черных джинсах, ботинках, в спортивном свитере с вышивкой, который ему подарил кто-то из фанатов, и остановился, чтобы сделать заявление для прессы.

– Этот процесс и его результат не изменят мой стиль, потому что я еще раз утверждаю, что не делал ничего неверного.

(MH1) Майами, Флорида, 30 октября – певец Джим Моррисон покидает зал суда в сопровождении полицейского, после того как сегодня был осужден на шесть месяцев тюрьмы и оштрафован на 500 долларов за сквернословие и появление в общественном месте в непристойном виде. Моррисон был освобожден под залог 50 000 долларов до рассмотрения апелляции. Обвинения были выдвинуты после выступления Моррисона в 1969-м в Майами, штат Флорида, с группой «Doors». Фото «Wide World»

Месяцы после суда были в некотором роде хуже самого процесса. В Майами, похоже, Джим еще топтался на месте. Теперь он сломя голову несся к трагедии.

По возвращении из Флориды он впал в отчаянный страх, узнав, что Дженис Джоплин умерла от передозировки. Сначала Джими. Потом Дженис. В одной загородной поездке Джим сказал друзьям: «Вы пьете с Номером Три». А потом он вдрызг разругался с Памелой, и она ушла от него – махнула рукой, собрала вещи и улетела в Париж, чтобы вернуться к своему богатому французскому графу.

Последующие дни Джим проводил в барах, а ночи – в отеле на Сансет-стрип, где Джим и Бейб занимали соседние комнаты.

– Эй, Бейб, смотри сюда!

Джим висел на перилах балкона своего номера в «Хайат хаус отеле» на десятом этаже над бульваром Сансет. Он был пьян и нанюхался кокаина.

– Зря ты это все затеял, – встревожился Бейб, – ты заставляешь меня нервничать.

Он вышел на балкон, посмотрел через перила вниз, затем перевел взгляд на Джима, который все еще висел на руках:

– Ты собираешь нехилую толпу.

Бейб снова взглянул вниз и увидел, что на тротуаре стоит управляющий отеля и машет руками. Через несколько минут раздался оглушительный стук в дверь. Бейб помог Джиму забраться внутрь и усадил его, а затем открыл дверь рассерженному управляющему и нескольким помощникам шерифа.

– Что здесь происходит? Что, черт возьми, вы, парни, себе вообразили…

– Все в порядке, – сказал Бейб, указывая на Джима. Полицейские вошли в номер. Потом они утверждали, будто то, что Бейб широко распахнул дверь, было приглашением войти, а его взмах рукой в сторону Джима – «жестом гостеприимства». Пока они обыскивали номер, Бейб успел спрятать кокаин, лежавший на туалетном столике в сложенной втрое открытке с надписью «Посетите „Sabre Room“»[58]. Однако полиция нашла немного марихуаны, но, поскольку это был номер Бейба, Джима не арестовали. Зато его переселили в противоположную часть отеля, в номер с окном, выходившим на парковку.

Когда корреспондент из журнала «Серкус» Салли Стивенсон спросил Джима о концерте в Майами, он наконец сдался и все рассказал:

– Думаю, я просто досыта наелся тем имиджем, который был создан для меня и которому я иногда осознанно, а чаще всего неосознанно потакал. Всего этого оказалось действительно слишком много для меня, и в один прекрасный вечер я просто положил этому конец. По моему мнению, проблема состояла в том, что я объяснил публике, что они – всего лишь скопище трахнутых идиотов, а не настоящие слушатели. В конце концов, что они делали? Моей главной мыслью было дать им понять: вы пришли не затем, чтобы послушать пару песенок в исполнении хороших музыкантов. Вы пришли сюда за чем-то другим. Почему бы не согласиться с этим и не предпринять что-нибудь?

Джим сказал, что воспринимал интервью как «все более важную форму искусства, которой предшествовали исповедь, дебаты и перекрестный допрос». Он выразил беспокойство относительно лос-анджелесских полицейских, назвав их «идеалистами… почти фанатиками, уверенными в правоте своего дела. Разработали целую философию, чтобы прикрыть свою тиранию».

В интервью Джим четко изложил свои мысли и переживания. Он впервые поделился с публикой своим опасением, что ему, быть может, осталось жить совсем недолго: «Я не отрицаю, что хорошо повеселился последние три-четыре года. Я встретил множество прекрасных людей и увидел немало интересного за короткий промежуток времени – то, что я, возможно, не узнал бы и за двадцать лет жизни. Не могу сказать, что жалею об этом». Но затем он добавил: «Если бы мне дали начать все сначала… Наверное, я бы предпочел тихую и осознанную жизнь „творца, упорно возделывающего свой сад“». Что случится, если Джиму придется сесть в тюрьму? Он надеялся, что остальные трое «продолжат работу и запишут собственный инструментальный материал, который не зависел бы от стихов – ведь они на самом деле не очень-то и нужны для музыки».

Тридцатого октября Джим вылетел в Майами, чтобы предстать перед судьей Мюрреем Гудманом. Перед оглашением приговора судья сказал несколько слов:

– Мысль о том, что ваше поведение приемлемо для общественных стандартов, абсолютно не верна. Если допустить, что наша нация принимает в качестве общественного стандарта непристойное раздевание и грубый язык, на котором вы говорили, то придется допустить и то, что слабое меньшинство, которое изрыгает непристойности, пренебрегает законами и порядком и выказывает крайнее неуважение к нашим общественным институтам и наследию, устанавливает свои общественные стандарты для всех нас.

Джим подумал, что это явно предвыборная речь, чьей целью является привлечение нескольких голосов на выборах судьи в следующем месяце. Приговор был таким, какого и ожидал Джим: максимум. За богохульство он был приговорен к шестидесяти дням тяжелого труда в тюрьме округа Дейд, а за раздевание – еще к шести месяцам, а потом еще два года и четыре месяца испытательного срока. Кроме того, он был оштрафован на пятьсот долларов.

На первой неделе ноября в Нью-Йорке Патриция Кеннели легла в больницу и сделала аборт. Ребенок Джима погиб на двадцатой неделе внутриутробного развития. Джим не присутствовал при этом и не позвонил.

В течение двух недель после вынесения приговора Макс Финк подал апелляцию в окружной суд США, а «Elektra» выпустила первый альбом с подборкой старых песен «Doors», «13» – по числу песен, отобранных из пяти первых альбомов группы.

Отношения «Doors» с «Elektra» были прохладными. Джек Хольцман ни в коем случае не хотел, чтобы его компания ассоциировалась с обвинениями по делу о Майами; сотрудникам «Elektra» он дал указания по мере возможности избегать этой темы. Общение оставалось дружеским, но когда «Elektra» попросила «Doors» одобрить выпуск альбома-антологии, эта просьба осталась не более чем формальностью. «Моррисон отель» хорошо распродался, учитывая обстоятельства, при которых он был выпущен, и то, что он вышел без поддержки хитового сингла. «Живой альбом», который последовал за ним через несколько месяцев, стоил дорого и распродавался плохо: всего 225 000 копий (половина от продаж «Моррисон отель»). «Elektra» хотела представить очередной диск под Рождество, поэтому «Doors» неохотно согласились на выпуск «13». А Джим даже согласился сбрить бороду для фотосессии, на которой был сделан снимок для оборота обложки.

Фотосессия для альбома «Doors» «13», 1970 г. Фото Эдмунда Теске

Джим терпеть не мог обложку «Живого альбома». Первоначально предполагалось, что на обложке будет эффектная зернистая голубоватая фотография с концерта группы в театре «Aquarius», где была записана включенная в альбом песня «Чествование ящерицы». Художественное отделение «Elektra» решило, что такая фотография недостаточно бросается в глаза. Прямо на фотографию для лицевой обложки была наложена цветная фотография Джима, сделанная больше года назад во время концерта в «Hollywood Bowl», и альбом вышел в продажу раньше, чем об этих изменениях узнали в офисе «Doors». Джим был вне себя от гнева.

Не понравилась ему и обложка «13», на которой также была воспроизведена фотография молодого Джима Моррисона, значительно крупнее, чем фото остальной группы. «Elektra» явно хотела видеть «хорошенького» Джима Моррисона. Удивительно, но Джим выразил свой гнев лишь нескольким близким друзьям. Хотя Рэй, Робби и Джон привыкли к вниманию, которое уделялось солисту их группы, это расстраивало Джима.

Через неделю после выхода альбома «13» умер от рака желудка старый друг Джима по кинематографической школе Калифорнийского университета Феликс Винейбл.

Благодаря репетициям песен для нового альбома расписание Джима снова становилось продуктивным, несмотря на психологическую травму. Поскольку большая часть материала, вошедшего в альбом, была написана значительно раньше, альбом сложился гораздо быстрее, чем ожидалось. Зловещая песня «Машины шуршат под моим окном» («Окно начинает дрожать от звукового удара, / Холодная девочка убьет тебя в темной комнате») была найдена в одной из немногих сохранившихся записных книжек времен Вениса. Стихи «The WASP (Texas Radio amp; The Big Beat)» были включены в оригинальную сувенирную книжку «Doors», вышедшую еще в 1968 году, и в том же году Джим написал стихи для другой песни, «Оборотень». «L'America» была записана для «Забриски Пойнт» Антониони.

Новый материал включал в себя и две песни, длившиеся соответственно семь и восемь минут, обе они были автобиографичны по содержанию и поэтике, и обе выделялись сильными стихами и музыкой. Первая из них, «Женщина из Лос-Анджелеса», была безысходным приветствием Лос-Анджелесу, городу, который казался теперь Джиму нездоровым и отчуждающим. «Ты – счастливая юная леди в Городе Света? / Или всего лишь еще один потерянный ангел – Город Ночи». Лос-Анджелес был для Джима «городом ночи» (он взял эту фразу из романа Джона Ричи), и в другой строфе он это описывал более подробно: «Я еду по твоим автострадам, / Брожу по полуночным аллеям. / Копы в машинах, стриптиз-бары. / Никогда не видел женщину – / Такую одинокую, такую одинокую…» К этому он прибавил еще более мрачную мысль: «Мотель, деньги, убийство, безумие, / Давай сменим настроение с радостного на грустное». В следующей строфе он говорит о себе, используя анаграмму своего имени «Джим Моррисон»: «Мистер Моджо Райзин поднимается, /Продолжает подниматься, / Вынужден подниматься. / Поднимается, поднимается…»[59].

Слова песни «Женщина из Лос-Анджелеса», написанные рукой Джима Моррисона. Фото Дэниела Шугермана, архив «Doors»

В песне «Верхом на буре» не было игры слов, и она была медленнее, более джазовой, мелодичной, чем «Женщина из Лос-Анджелеса». Также ее считают более автобиографичной. «Верхом на буре, / В этот дом, где мы родились, / В этот мир, куда мы брошены, / Как собака без кости, / Как актер, живущий в долг, / Верхом на буре». Знакомая тема повторяется и в другой строфе – крике любви к Памеле: «Мир зависит от тебя, / Наша жизнь никогда не кончится. / Девочка, ты должна любить своего парня». В этой песне проявляется образ «Убийцы на дороге», навеянный «HWY».

«Doors» принесли эти песни Полу Ротшильду. К тому времени, когда они закончили запись альбома «Моррисон отель» в январе, их отношения с Полом ухудшились. Обычное для Пола стремление к совершенству, которое влекло за собой множество дублей при записи предшествующих альбомов, в результате чего множество номеров было записано вживую на концертах, по словам Джима, «стало утомлять нас». Что еще хуже, Полу не нравился новый материал.

– Он был ужасен, – говорит он, даже сейчас. – Весь материал был плохим, отношение было плохим, исполнение было плохим. После трех дней прослушивания я сказал: «Довольно!» по громкой связи и отменил сессию. Мы вышли пообедать, и я проговорил с ребятами три часа подряд. Я сказал им: «Послушайте, это полный отстой. Вряд ли мир хочет услышать именно это. Впервые в жизни мне стало скучно в студии звукозаписи, я чуть не заснул. Парни, напряжение между вами стало феноменальным». Джиму я сказал: «Это твоя запись. Это запись, которую ты хочешь записать, так что тебе над ней и работать. Почему бы вам, парни, не записать ее самостоятельно? Я умываю руки».

Критика больно ранила, особенно когда Пол назвал «Верхом на шторме» «коктейльной музыкой». «Doors» согласились, что не слишком хорошо играли и, возможно, еще не готовы к записи, но они не теряли веры в материал. После обеда они вернулись в студию со своим звукоинженером Брюсом Ботником и решили, что запишут альбом вместе с ним.

Памела оставалась в Европе, и Джим вышел на поиски девушки, которая пойдет – как это описывал Билл Сиддонс – «до конца».

– Он всегда брал от жизни по полной, – говорит Билл. – Джим – особенно пьяный Джим – всегда доводил цепочку событий до завершения, будь то трясина ада или райские кущи. Люди это чувствовали, и отчасти поэтому они тянулись к нему. Моя жена Чери сказала ему, что однажды ему потребуется женщина, которая могла бы зайти так же далеко, как и он, женщина, которая смогла бы увлечь его за собой так же глубоко, как он сам мог увлечь людей за собой.

Возможно, Джим решил, что он нашел такую женщину в Ингрид Томпсон – пышнотелой, полногрудой скандинавке, похожей на Джули Ньюмар[60]. Девятнадцатого ноября, когда муж Ингрид уехал по делам в Португалию, Джим переехал в «Шато Мармон» – еще одну гостиницу на бульваре Сансет – и они стали встречаться.

Ингрид слегка приоткрыла входную дверь, и Джим вставил в щель ногу. Он был пьян, с отросшей бородой, в замызганной армейской куртке, и был похож на одурманенного горца. Ингрид приоткрыла дверь пошире.

– Ты же знаешь, что я всегда любил тебя, – сказал Джим.

Следующие несколько недель Джим приезжал домой к Ингрид около двух-четырех раз в неделю, часто еще с какой-нибудь девушкой, которую он уболтал поехать с ним «домой» и с которой он обнимался на лестнице у двери, прежде чем войти. Ингрид терпеть этого не могла, о чем говорила Джиму, но он лишь пожимал плечами и отвечал, что дает Ингрид столько, сколько может. В конце месяца он сказал ей, что хочет, чтобы она родила ему ребенка, и театрально бросил ее противозачаточные таблетки в камин.

– Нам было действительно классно, – говорит Ингрид. – Никто из нас этого не ожидал. Он по-настоящему любил жизнь, как и я. Единственной неприятностью было слишком большие количества кокаина, который срывал нам крышу. Он думал, что я еще более сумасшедшая, чем он, и хотел посмотреть, как далеко я смогу зайти.

Джим нюхал кокаин уже более года, впервые всерьез подсев на него, когда они с Майклом Макклюром получили в «MGM» тысячу долларов «на разработку», пока писали сценарий, и второй раз – когда Пол Ротшильд записывал с ними «Моррисон отель». Однажды Джим с одним менеджером из «MGM» купили унцию кокаина, и Джим попросил:

– Держи его у себя в сейфе и давай мне понемногу за раз, что бы я ни говорил, ладно?

Патриции Кеннели он как-то сказал:

– Если бы у меня на заднем дворе была гора кокаина, я бы ее вынюхал – просто потому, что она у меня есть.

Придя однажды ночью к Ингрид, он принес с собой бутылку шампанского и порцию кокаина больше обычной, в коробке из-под 35-миллиметровой кинопленки. Весело вытянув вперед обе руки, он вошел в дом и сел за кофейный столик. Подняв тост за ум, правильные взгляды и европейский шарм Ингрид, он одним глотком опустошил свой бокал. Затем раскрыл коробку из-под пленки и вывалил горку кокаина на стеклянный кофейный столик. Медленно, молча, он собрал его в узкие дорожки по два дюйма длиной своей кредитной карточкой «BankAmericard». Затем он взял хрустящую стодолларовую банкноту и туго скрутил ее. Они по очереди вдохнули порошок, употребив за раз дозу стоимостью около пятидесяти долларов.

Кайф наступил почти мгновенно. Сердца стали биться чаще, температура тела немного поднялась, зрачки расширились, лица зарумянились. Через несколько минут они оба были словоохотливыми, неугомонными, возбужденными. Они чувствовали себя самоуверенными и сверхсильными. Они вдохнули дозу еще на пятьдесят долларов.

Возбуждение от кокаина коротко и сладко. Но если человек может его себе позволить, он употребляет все бóльшие дозы. Джим недавно пробовал невероятные количества этого наркотика со Стивом Стиллсом и еще несколькими приятелями, а теперь он делал то же самое вместе с Ингрид. Через три часа коробка из-под пленки была почти пуста. Они разделись и принялись танцевать в лунном свете. Потом завалились на кровать. Ингрид начала рассказывать о своей родной стране и о своих странных друзьях. Она призналась, что иногда пьет кровь.

– Чушь! – воскликнул Джим.

– Нет. Это правда, – поклялась Ингрид, убедительно кивая головой. – Пью. Иногда.

– Ладно, – ответил Джим с улыбкой, – тогда давай выпьем с тобой немного прямо сейчас. – Он казался серьезным.

Ингрид попыталась обратить все в шутку. Щелкнув пальцами, она сказала:

– Ой, забыла: продавец крови сегодня выходной.

– Давай выпьем немного крови прямо сейчас, – повторил Джим.

Джим вспомнил, как Патриция брала у него кровь из запястья и предплечья во время их свадебной церемонии и как это, вероятно, способствовало его тогдашнему обмороку. Джим страшно боялся острых предметов.

– У тебя есть бритвенные лезвия? – спросил он.

Ингрид поняла по его голосу, что он просил ее пожертвовать немного крови. Она отправилась в ванную на поиски. Через пару мгновений она держала лезвие в руке, едва касаясь одним углом мясистой подушечки плоти там, где ее большой палец соединялся с кистью левой руки. Закрыв глаза, она нервно полоснула себя по руке. Когда она открыла глаза, крови не было. Она опять закрыла глаза и сделала еще один надрез.

С пятой попытки кровь забила струей, орошая все вокруг, и Джим вскрикнул, хватая бокал из-под шампанского, чтобы собрать ее. После они занимались любовью и танцевали, измазав свои тела кровью.

Когда Джим проснулся следующим утром на простынях с пятнами засохшей крови, с бурыми полосками крови Ингрид почти по всему своему телу, он перепугался. Паранойя усилилась.

С конца ноября и всю первую неделю декабря почти каждый день в домик Джима в «Шато Мармон» приходил Ларри Маркус и еще один сценарист, друг Ларри по имени Сайрус Моттел. Сначала они стучали «условным стуком», на который Джим выглядывал из окна на втором этаже, чтобы посмотреть, кто пришел. Наконец им разрешали войти в прибежище Джима, заставленное от стены до стены книгами, в основном – сборниками поэзии. Хотя холодильник был забит пивом, никакой еды не было.

Они готовили новый фильм. По их задумке, картина должна была рассказывать о личности. Они решили (с подачи Джима) показать историю молодого кинорежиссера из Лос-Анджелеса, который в один прекрасный день бросил работу, жену и детей, чтобы пропасть в джунглях Мексики, по выражению Джима – «в безумных поисках абсолютного нуля». Джим и Ларри ударили по рукам, и с помощью Макса был подписан договор. За услуги Джима как соавтора, сопродюсера и исполнителя главной роли Ларри лично гарантировал ему 25 000 долларов.

По вечерам они иногда ходили в «Cock'n'bull», ресторан на Стрип. Однажды, вместе с Фрэнком Лишандро, Джим сочинил словесную пародию на идею сценария и фактически разрушил его, разбив все надежды Ларри и жестоко расправившись со своими собственными. В другой раз, в присутствии Сайруса и Ларри, Джим за ужином выпил три бутылки скотча, а после этого бросился на Сансет регулировать движение своим пиджаком, будто мимо неслись быки с корриды в Памплоне.

Как-то раз Джим забрал Ларри Маркуса из студии «Columbia», на одной из целой серии ужасных машин, которые он брал напрокат. Не говоря ни слова, он полдня гонял по Лос-Анджелесу. Он даже не включил радио. Ларри сидел в машине молча. Будто в ловушке.

И в самом деле, когда все шло так прекрасно, Джим пил не для того, чтобы избавиться от скуки. Как в юности, он пил по-черному. Пил, чтобы напиться.

Однажды он явился в бутик к Памеле, распевая во все горло «Человек черного хода» в компании двух новоприобретенных собутыльников; он взглянул на Денни, который помогал в магазине Джуди, сестре Памелы.

– Продай этим джентльменам какую-нибудь одежду, – заплетающимся языком пробормотал он. Потом повернулся к ним: – Чего желаете? У нас есть отличные ткани и несколько превосходных костюмов, скроенных и пошитых на нашей собственной фабрике гномов в Швейцарии. Их проворные ручки и зоркие глазки создают великолепные вещи, можете не сомневаться.

Вдруг Джим повалился на стул, уронил голову на грудь и захрапел.

Когда Джим проснулся, его друзья уже ушли, зато пришла старшая сестра Денни. Денни представил ее Джиму.

– Твоя сеструха? – переспросил Джим. – Ты никогда не грил мне, что у тя есть такая сестра. Ого-гоооооо-ооооооо! Ты глянь, какие сиськи!

В этот момент в бутик вошла пышная матрона лет пятидесяти. Восприняв восклицание Джима на свой счет, она бросилась на него со своей дамской сумочкой и стала гонять его вокруг прилавка с ювелирными изделиями, отстав только после того, как дала ему две-три затрещины.

– О боже, – простонал Джим, когда инцидент был исчерпан. – Не припомню такой тренировки с тех пор, как отец гонялся за мной по кухне с бейсбольной битой.

В другой раз Джим завалился в магазин, налетел на стойку с рубашками, повалил ее и сам рухнул сверху. В этот раз здесь оказалась Памела, которая просто взорвалась:

– О боже мой, что за херня! Он же пьян! Черт тебя побери, Джим Моррисон, сукин ты сын!

– Пьян? – сказал Джим, медленно поднимаясь и невинно улыбаясь. – Только не я, мэм. Я споткнулся. Это вышло случайно.

Вскоре в магазин зашел Бейб и увел Джима выпивать в «Palms».

В тот вечер в «Шато Мармон» Джим опять выкинул трюк Тарзана. Он залез на крышу и попытался по водосточной трубе забраться в окно своей спальни.

– Единственное, почему он не разбился насмерть, – говорит Бейб, – это то, что он упал на крышу сарая, пристроенного к задней стене коттеджа. Старик, это нужно было видеть.

Джиму было без разницы, что пить: один день – коктейли с джином, на второй – запивать виски пивом, на третий – «Черный русский», на четвертый – неразбавленную текилу, потом – «Сингапур» или какой-нибудь другой «тропический» напиток с фруктами, когда он был голоден. Только конечный результат был неизменным: сильнейшее опьянение.

Не замедлили сказаться проблемы со здоровьем. Начав с нескольких сигарет, которые Джим «стрелял» на своих концертах, он дошел до трех пачек «Мальборо» в день. Его стал мучить резкий кашель. Как он сказал Робби, однажды у него был кашель с кровью.

В его голосе по-прежнему оставалось много характерной грубовато-хриплой сексуальности, но тембр был непоправимо испорчен. Когда Джек Хольцман услышал первые рабочие записи «Женщины из Лос-Анджелеса», он подумал: «Это последний альбом Джима как вокалиста».

Моррисон располнел и весил 175 фунтов – на 40 больше, чем в то время, когда первые рекламные фотографии концентрировались на его поджаром торсе. Он плохо питался, получая основную долю калорий из спиртного. Теперь у него было обрюзгшее тело алкоголика.

В декабре Майкл Макклюр завязал с пьянством и написал Джиму письмо с предложением тоже попробовать бросить пить. Джим так и не ответил. Когда он пригласил на обед Майкла и его агента, Сильву Романо, Сильва предложила поиграть в игру.

– Я думаю, – пояснила она, – мы все согласимся с тем, что независимо от того, сколько нам лет по календарю, глубоко-глубоко внутри мы ощущаем определенный возраст и полагаем, что все люди видят нас именно такими.

Майкл заявил, что он перешел порог одиннадцати лет.

Сильва призналась, что всегда втайне считала себя девятнадцатилетней.

Джим, который всего несколько недель назад отпраздновал свой двадцать седьмой день рождения, мрачно произнес, что чувствует себя на сорок семь лет.

Джим выглядел немного более здоровым, чем обычно. Он был чисто выбрит, немного сбросил вес. Изменился он и благодаря тому, что сменил гардероб. Пока Джим не видел, Памела выбросила его поношенные джинсы и военную куртку и заставила его вернуться к университетскому прошлому. Теперь он носил рубашки с воротниками на пуговицах, брюки цвета хаки и пуловеры с треугольным вырезом. От прежнего имиджа остались лишь изношенные, почти сгнившие ботинки «Фрай».

По возвращении с Корсики Моррисон нанял частного секретаря – высокую и стройную, как модель, блондинку из Канады, которая бегло говорила по-французски, Робин Вертль. До этого Робин вела бухгалтерские записи, а также работала агентом и стилистом для модного фотографа. Как она вспоминает, они познакомились, когда фотограф на пару месяцев уехал из Парижа, «поэтому я была свободна, так что согласилась поработать с Моррисоном». Ни Джим, ни Памела не говорили по-французски, так что у них были некоторые сложности с общением.

Согласно договоренности, работа заключалась в том, чтобы «присматривать за квартирой – делать буквально все: проверять, пришла ли уборщица, печатать письма, звонить в Америку, покупать мебель, брать напрокат пишущую машинку, устраивать показы фильмов Джима».

Казалось, Джим делал определенные сознательные шаги, чтобы разрешить старый конфликт двух демонов – популярности и индивидуальности. Но шаги эти были медленными и вымученными, и он, по возможности, старался об этом не думать.

Эрве и Ивонна отправились к Джиму с Памелой одиннадцатого июня, чтобы вместе сходить на «Le Regard du Sourd» («Взгляд глухого») – пьесу практически без диалогов, большинство персонажей которой были глухонемыми. Когда Эрве с Ивонной пришли в квартиру на улице Ботрейи, Джим сказал, что Памела не пойдет, и вместо нее он пригласил своего дорогого друга из Америки. Этим другом, гостем их дома, был Алан Ронэй.

Тем вечером Памела ушла с так называемыми minets[67], молодыми женственными французскими денди, которые носили солнцезащитные очки и белые парусиновые брюки и говорили по-английски редко и со снисхождением.

Памела обожала их. Джим же их ненавидел и высказывал Памеле, как ему не нравится, что она встречается с ними.

Шло время. Джим часто виделся со своими старыми друзьями Агнессой Вардой и Жаком Деми. Еще в 1968 году Жак пытался пробиться сквозь барьеры «Doors» и уговорить Джима написать музыку для его первого американского фильма «Лавка моделей». Сейчас он был всеми признанным режиссером благодаря своему отмеченному множеством призов фильму «Шербурские зонтики». Агнесса, его жена, называла себя «бабушкой новой волны» и однажды попыталась заполучить Джима в свой импрессионистский документальный фильм «Львиная любовь».

Все трое стали близкими друзьями, и с годами у Джима развилась искренняя привязанность к Агнессе. Это была миниатюрная женщина, ростом всего пять футов два дюйма, но весьма интеллектуальная, с хриплым голосом и ярким характером. Она причисляла себя к рабочему классу, принципиально ездила на недорогой машине и открыто восхищалась молодыми радикалами за их отказ от ценностей среднего класса.

Джим также случайно встретился с Рори Флинн, очаровательной стройной дочерью актера Эррола Флинна, которая была одной из первых фанаток «Doors» еще в «Whiskey» в 1966-м. Теперь Рори стала моделью. Они с Джимом позавтракали без спиртного.

Кроме того, Джим познакомился с другом Памелы, который встретил ее в «Cafe de Flore». Потом, в квартире в Марэ, Джим говорил этому другу, что ему предложили участвовать в киноверсии «Поймай мою душу», музыкальной адаптации «Отелло», которая шла на подмостках Лос-Анджелеса с Джерри Ли Льюисом в роли Яго. Он сказал, что кроме него в фильме будут участвовать Тина Тернер, Джо Фрейзер и Мелани. Он также сказал, что ему предложили роль в картине с Робертом Митчумом – аллегорическом повествовании Нормана Мейлера об охоте на медведей на Аляске «Почему мы во Вьетнаме?».

Джим в Париже, 1971 г. Фото Эрве Мюллера

– Я собираюсь отказаться от пьесы, – объяснил Джим, – и, скорее всего, не буду участвовать в кино, потому что это отнимет слишком много времени, которое я мог бы потратить на стихи.

Они пообедали в «Le Coupole» и по дороге домой стали свидетелями студенческого бунта в районе Сен-Мишель. Такие волнения со швырянием камней происходили каждые выходные, как наследие национальной забастовки и студенческих волнений 1968 года. Несколько недель назад во время одного из них Джим и Памела были арестованы. На сей раз все согласились, что эти волнения их странным образом очаровывают, но решили не останавливаться и не смотреть.

Для журнала «Краудэдди» в то время подруга Памелы написала следующее: «Джим уже давно не выглядел так хорошо, по крайней мере со времен процесса в Майами. Он утверждал, что бросил пить, значительно потерял в весе, но французская пища понемногу брала свое, и он не вполне вернулся в образ стремительной тени в черной коже, бродившей по улицам Лос-Анджелеса, будто Король ящериц».

Был первый день июля, и в Париже наступила невероятная жара. Джим погрузился в трясину страшного упадка духа. Он сильно пил, но теперь был полон решимости бросить раз и навсегда. Он пытался писать, пытался справиться с полностью овладевшей им депрессией и превратить ее во что-то созидательное и творческое, но все тщетно. Он сидел, ссутулившись, за обеденным столом и подыскивал слова, ожидая озарения. То немногое, что он написал, не дотягивало до моррисоновских стандартов, и он знал это. Он на несколько минут вставал перед зеркалом, вглядываясь в свои глаза, пытаясь найти в них ответ. Алан Ронэй никогда не видел его таким подавленным, да и Памела была напугана. Они по очереди пытались отвлечь Джима, взбодрить его, но безуспешно. Наконец вечером в пятницу второго июля Алан предложил им втроем пообедать в кафе под открытым небом недалеко от квартиры Моррисона. Джим не стал загружать своих друзей рассказами о своем состоянии. Необычно тихий, он позволил шуму столовых приборов заменить привычные разговоры.

После ужина Джим попытался взбодриться, послав телеграмму Джонатану Долджеру, своему редактору, по поводу оформления книги «Властители и Новые творения» в издательстве Саймона и Шустера. Он хотел отказаться от сделанной Джоэлом Бродски фотографии «молодого льва» в пользу более поэтичного фото бородатого Джима в исполнении Эдмунда Теске. Потом он отвез Памелу домой и один отправился в кино, которое ему рекомендовал Алан («Преследуемый» с Робертом Митчумом).

Куда поехал Джим после кино и ходил ли он в кино вообще, остается предметом для догадок. Различные описания того вечера полны противоречий. Одни говорят, что он пришел в «Rock'n'Roll Circus» и впал в такую сильную депрессию, что купил героин и умер от передозировки в туалете клуба, а потом его вынесли через черный ход и бросили дома в ванну. Другие говорят, что, покинув Алана и Памелу, он направился прямо в аэропорт, где его якобы видели во время посадки в самолет. Может быть, он просто гулял всю ночь. Или пошел в кино и вернулся домой, где вскоре пожаловался на плохое самочувствие и отправился принять ванну. Эта последняя версия получила наибольшее распространение, но что бы ни случилось вечером в пятницу, утром в понедельник пятого июля появились первые слухи о смерти Джима.

В понедельник национальные газеты в Лондоне принялись звонить в английские офисы «Elektra Records». Там никто не смог подтвердить, что Джим жив. По сообщениям газет, его нашли мертвым в парижской квартире. Откуда пошел этот слух и был ли он правдой на сей раз? Клайв Селвуд, возглавлявший английский офис «Elektra», позвонил во французское представительство компании, чтобы подтвердить эту информацию. В «Elektra France» никто даже не знал, что Джим во Франции. Тогда Клайв позвонил в американское посольство и парижскую полицию. В обеих службах опровергли информацию о смерти американца по имени Джим Моррисон.

Клайв решил забыть о тревожных слухах, сочтя их всего лишь очередной ложной тревогой. Он почти убедил себя в этом, когда ему один за другим позвонили представители двух крупнейших английских рок-еженедельников. Клайв рассказал им то немногое, что было ему известно. Теперь он решил позвонить в Лос-Анджелес Биллу Сиддонсу. Из-за разницы во времени ему пришлось разбудить Билла.

– Билл, – сказал Клайв, – у меня нет никаких подтверждений, но мы получаем сведения о том, что Джим умер.

Билл едва не рассмеялся:

– Да ладно тебе, Клайв! – Потом заявил, что собирается спать дальше.

Когда заснуть ему не удалось, он решил позвонить самому Джиму. Трубку сняла Памела, которая сказала Биллу, что ему лучше бы приехать как можно скорее, словно речь шла о поездке на соседнюю улицу. Памела была не в восторге от Сиддонса, но она знала, что он заботится о деле. Билл позвонил в аэропорт, чтобы забронировать билет на ближайший рейс. Потом позвонил Рэю и разбудил его.

– Слушай, Рэй, возможно, Джим умер. Я не знаю, правда это или нет на сей раз. Я только что разговаривал с Памелой, и она толком ничего не сказала. Она просит меня сейчас же прилететь туда. Я хочу немедленно все выяснить.

– О боже, – пробормотал Рэй. – Давай лети туда и, как только что-нибудь узнаешь, немедленно сообщи нам.

Билл пообещал Рэю, что он так и сделает, и попросил позвонить остальным ребятам, но при этом обязательно сказать им, что все может оказаться всего лишь очередной ложной тревогой.

– Я улетаю следующим рейсом, – сказал Сиддонс.

– О, Билл, – добавил Рэй, – не считай меня паникером, но, пожалуйста, проверь наверняка…

– Проверить что, Рэй?

– Не знаю, просто проверь наверняка.

Сиддонс прилетел в Париж во вторник шестого июля. В квартире его ждали Памела, закрытый гроб и подписанное свидетельство о смерти. Похороны были организованы быстро и без огласки. Седьмого июля Памела зарегистрировала свидетельство о смерти в посольстве США, записав Джима как Джеймса Дугласа Моррисона, поэта. Она сказала, что у него нет живых родственников. В качестве официальной причины смерти был указан сердечный приступ.

Сиддонс быстро решил все вопросы, и в среду днем гроб был опущен в землю на Пер-Лашез, кладбище, которое еще недавно Джим посещал в качестве туриста, разыскивая могилы Эдит Пиаф, Оскара Уайльда, Бальзака, Бизе и Шопена. На похоронах присутствовали пятеро: Памела, Сиддонс, Алан Ронэй, Агнесса Варда и Робин Вертль. Они возложили к могиле цветы и произнесли прощальные слова.

Билл помог Памеле упаковать вещи, и в четверг они вернулись в Лос-Анджелес, где Билл рассказал то немногое, что знал. Памела, как говорят, была в шоке и с трудом отходила от произошедшего.

Спустя почти десятилетие люди до сих пор спрашивают: Неужели Джим Моррисон действительно умер? И как он умер?

Даже до его смерти – если предположить, что он на самом деле умер, – Джим был одним из тех немногих людей, слухи о смерти которых возникают постоянно. Когда Джим Моррисон был на пике своей славы, он «умирал» почти каждые выходные: как правило, в автокатастрофе, часто – в результате падения с гостиничного балкона, где он рисовался перед друзьями, иногда от передозировки чего-нибудь алкогольного, галлюциногенного или сексуального.

Как он умер? За эти годы появились бесчисленные версии, часто возникшие от горького разочарования. Как многие доказывают, приводя весомые аргументы, это было совершенно в характере Джима – умереть так, как об этом сообщил Билл Сиддонс, от сердечного приступа в ванной.

Официальная версия гласит: Памела и Джим были в квартире одни (где-то после полуночи в субботу третьего июля 1971 года), когда Джим закашлялся и сплюнул немного крови. Как говорила Памела, это случалось с ним и раньше, и хотя она и заволновалась, но не сильно расстроилась. Джим сказал, что с ним все в порядке и что он хочет принять ванну. Памела снова заснула. В пять часов она проснулась, увидела, что Джим так и не вернулся в постель, пошла в ванную комнату и нашла его в ванне: руки лежали на бортиках, голова откинута назад, длинные мокрые волосы спутались у края ванны, на чисто выбритом лице застыла мальчишеская улыбка. Сначала Памела подумала, что Джим устроил ей очередной ужасный розыгрыш, но потом вызвала реанимационную бригаду из пожарной охраны. По словам Памелы, за ними последовали врач и полиция, но было уже слишком поздно.

Одним из факторов, из-за которых с самого начала возникло недоверие, было долгое молчание. Билл сообщил прессе печальную новость через целых шесть дней после того, как умер Джим, через два дня после похорон.

«Я только что вернулся из Парижа, где присутствовал на похоронах Джима Моррисона, – писал Сиддонс в подготовленном заявлении (опубликованном одной из рекламных фирм Лос-Анджелеса). – Джим был похоронен просто, без пышных церемоний, в присутствии лишь нескольких близких друзей. Первоначально новость о его смерти и похоронах держалась в тайне, потому что те из нас, кто близко его знал и любил как человека, хотели избежать ненужной шумихи и истерической атмосферы, которая окружала смерти таких выдающихся личностей рока, как Дженис Джоплин и Джими Хендрикс.

Я могу сказать, что Джим умер тихо и естественной смертью. С марта он находился в Париже со своей женой Памелой. Там он посещал врача по поводу проблем с кашлем, и он жаловался на эти проблемы в субботу – день своей смерти…»

В последующие дни Сиддонс не добавил никакой информации, потому что у него ее не было.

Другим фактором, служащим еще большей причиной для сильного недоверия, было то, что Сиддонс так и не видел тела. Все, что ему удалось увидеть в квартире Джима и Памелы, – закрытый гроб и свидетельство о смерти за подписью единственного врача. Не было полицейского протокола, не проводилось вскрытие. Все, что у него было, – это слова Памелы о том, что Джим умер.

Почему не было вскрытия? «Просто потому, что мы не хотели этого делать. Мы хотели оставить Джима в покое. Он умер тихо и с достоинством».

Кто был этот врач? Сиддонс не знал, Памела не смогла вспомнить. Но подпись можно было подделать или купить.

Во всяком случае, это – официальная версия того, как умер Джим Моррисон. Все остальные версии более причудливы, хотя, возможно, более правдоподобны.

Парижане придерживаются версии смерти от героина. Джим был завсегдатаем «Rock'n'Roll Circus», французского ночного клуба, известного тогда как мекка местной подпольной героиновой тусовки. Джиму всегда нравилось бывать среди такого выродившегося окружения, наслаждаться крайними формами человеческого падения. Моррисон несколько раз посещал кварталы городского «дна» в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Он регулярно наведывался в «Circus», и тамошние посетители знали его. Однако Джиму интересно было присутствовать там скорее как зрителю, чем участнику. Он пил в кварталах бедноты, но вероятность того, что он кололся наркотиками в «Circus», крайне мала. Кроме того, он издавна боялся инъекций. Если он кололся в ту ночь в Париже, то это было бы впервые, хотя, возможно, раньше он нюхал героин. Кроме того, Джима нашли в ванной, а это обычно – самое первое место, куда кладут жертву передозировки, чтобы попытаться ее оживить. Разве некоторые из надписей на его могиле на кладбище Пер-Лашез – «Пожалей торчков» и «Вмажемся» – не подтверждают предположения о том, что это была передозировка, а не сердечный приступ?

Граффити у могилы Джима в Париже. Фото Эрве Мюллера

Если бы Джим умер от передозировки, врач, скорее всего, заметил бы следы от иглы. Однако если Моррисон нанюхался героина, это нельзя было бы обнаружить, не взяв анализ крови. Без вскрытия мы этого никогда не узнаем. Хотя такое вполне возможно. Смертельная доза вдыхаемого героина значительно уменьшается, когда его смешивают с алкоголем. То и другое вместе парализуют центральную нервную и дыхательную системы, приводя к быстрой, безболезненной смерти.

Знакомые Джима придерживаются и других версий.

Одни считают, что кто-то убил его, выколов ножом глаза (якобы «чтобы освободить его душу»). Другие предполагают, что его убила при помощи колдовства на расстоянии отвергнутая любовница из Нью-Йорка. Есть еще теории, согласно которым Джим стал жертвой политического заговора, направленного на дискредитацию и уничтожение стиля жизни хиппи / новых левых / контркультуры (фактически предполагается, что существовала гигантская, всепроникающая, связанная в единое целое серия заговоров, включавшая в себя расстрелы в Кентском и Джексоновском университете[68], восстание в Исла-Виста, взрывы бомб «Метеорологами»[69], строгие приговоры к длительному заключению в отношении Тимоти Лири и «Чикагской восьмерки», убийц-подельщиков Чарли Мэнсона, не говоря о смертях Хендрикса, Джоплин и более чем двух десятков членов организации «Черные пантеры».

Джим, конечно, был достаточно популярен и, что еще хуже, достаточно умен, чтобы заставить власти предпринять какие-либо действия для предотвращения его антиправительственного влияния. Конечно, власти относились к нему с подозрением, и ФБР всерьез изучало его прошлое после ареста в Майами.

Другие, менее склонные к теории заговоров, полагают, что Джим принял слишком большую дозу кокаина, особенно любимого им наркотика, менее опасного, чем героин, даже при употреблении в огромных количествах. Кто-то говорит, что Джим умер от «естественных причин», но Памелы не было в квартире, когда он умер. Возможно, она уехала на выходные с графом и, вернувшись лишь в понедельник, обнаружила Джима мертвым, что объясняет и задержку с объявлением о смерти. Некоторые просто пожимают плечами и говорят, что за исключением версий об убийстве, не важно, как именно умер Джим: от передозировки какого-нибудь наркотика, от сердечного приступа или же он просто напился до смерти (как очень многие подозревали с самого начала). В конце концов речь идет о самоубийстве. Так или иначе, Джим сам довел себя до смерти, и выяснять, как именно, – значит всего лишь определить калибр метафорического пистолета, который он поднес к своему виску.

Правда состоит в том, что никто не знает наверняка, как умер Джим Моррисон. Если и был когда-либо человек, который был готов, способен и склонен к смерти, то это был Джим. Его тело состарилось, а душа устала.

С другой стороны, есть и те, кто не приемлет ни одну из этих версий. Джим Моррисон не умер, говорят они. Эта идея не такая уж надуманная, как может показаться. Если был когда-либо человек, который был готов, склонен и способен исчезнуть, то это также был Джим. Это в точности соответствовало бы его непредсказуемому характеру: инсценировать собственную смерть, чтобы сбежать от жизни на публике. Он устал от имиджа, который перерос, но который не мог исправить. Он хотел, чтобы его всерьез воспринимали как поэта, но в конце все эти попытки оказались тщетными на фоне его имиджа культового героя. Ему нравилось петь, и он действительно любил «Doors», но в то же время он отчаянно хотел освободиться от того груза, который принесла с собой звездная слава. Возможно, в выходные третьего-четвертого июля он всего лишь выпал из поля зрения, чтобы найти покой, в котором он мог писать, обрести свободу анонимности.

Несомненно, семена такой мистификации уже были посеяны: на концерте в «Fillmore» в Сан-Франциско еще в начале 1967 года, когда у «Doors» еще не было хита, Джим предложил выкинуть трюк с мнимой смертью, чтобы привлечь к группе внимание всей страны. Не забудем также замечание Джима о его псевдониме «М-р Моджо Райзин», который он собирался использовать для связи с офисом после того, как «рванет в Африку». Кроме того, он неоднократно говорил обоим авторам этой книги, что может радикально изменить свою карьеру и они еще увидят его бизнесменом в костюме и галстуке. Стив Харрис, ассистент Джека Хольцмана, ясно помнит, что после смерти Брайана Джонса Джим спрашивал Стива, что случится, если он вдруг умрет. Джим хотел узнать, как это отразится на бизнесе. Что скажет пресса? И кто в это поверит?

Эти зерна были посеяны в его жизни даже раньше. Когда Джим изучал жизнь и поэзию Артюра Рембо, его поразил тот факт, что Рембо все свои стихи написал до девятнадцати лет, а потом исчез в Северной Африке и стал торговцем оружием и рабами. С Мэри Фрэнсис Вербелоу Джим подолгу развлекался рассуждениями о том, как апостолы украли тело Христа из склепа, шутил о «пасхальном воровстве», но воспринимал все это совершенно серьезно и логически.

Все самые близкие друзья Джима соглашаются (а некоторые – настаивают), что это та самая выходка, которую Джим мог проделать… а с помощью преданной Памелы он и в самом деле вполне мог это осуществить.

Агнесса Варда и Алан Ронэй молчат. Робин Вертль и Эрве Мюллер клянутся, что не знают никаких деталей. Сиддонс знает только то, что видел сам и что рассказала ему Памела. А Памела унесла тайну с собой в могилу, когда умерла через три года после Джима.

Прошло уже десять лет, но от «М-ра Моджо Райзина» по-прежнему нет вестей.

Фото Патриции Кеннеди

Послесловие

Поэт Блейк говорил: «Дорога излишеств ведет к дворцу мудрости». Джим Моррисон понимал это и не чурался излишеств. Можно сказать, что оба они достигли мудрости, поскольку действительно были поэтами, или что они так и не достигли ее, поскольку были божественными безумцами. В сущности, это одно и то же.

Другая цитата из блейковского «Бракосочетания неба и ада» гласит: «Благоразумие – уродливая старая дева, за которой волочится бессилие». Джим не был благоразумным, поэтому не знал и бессилия. Джим был метафизическим героем, который поражал нас своей энергией и отвагой. Он жил своими чувствами и подогревал их алкоголем (жертва Дионису, богу драмы и опьянения), кислотой, а также бурлящим эликсиром его собственных страстей. Джим был одной из самых ярких личностей, которых я знал, и одной из самых цельных – насколько сущность из плоти и нервов, каковой является каждый человек, может быть цельной.

Джим был заворожен глубиной своих чувств и постоянно экспериментировал со своей нервной системой. Перестав быть затянутым в кожу секс-символом «Doors», он рассыпался на осколки, превратился в печального нечесаного певца. Что мне нравится в этой биографии, так это то, что из нее понятно, что Джим ощущал себя поэтом.

Это была основа нашей дружбы, нашего родства. Также авторы понимали, что Джим не был материалистом, не гнался за деньгами, как многие звезды рок-н-ролла. Модальность, которая привлекала Джима, состояла из ощущений и поступков. Он желал превращения материальной природы в золото отстраненного наслаждения.

Мы с Джимом вместе ездили в Лондон, чтобы обсудить съемки в фильме «Борода». Мы встретились в аэропорту, и я сказал, что представляю, как духи поэтов-романтиков витают вокруг самолета в ночном небе. Я показал ему свое новое стихотворение о Билли Киде, и Джим экспромтом написал в моем блокноте стихотворение, посвященное кинозвезде Джин Харлоу. В поэтическом настроении мы двинулись через притоны Сохо к галерее Тейт и затем совершили «прогулку подлунным светом» с поэтом Кристофером Логом, чтобы посетить место последнего пристанища Блейка. Мы бывали в клубах «The Bag of Nails» и «Arethusa», где видели Кристину Килер[70] и звезд кино, а также выпили множество стаканов «Курвуазье» и вели философские беседы с режиссером фильма.

В Лондоне я впервые познакомился со стихами Джима. В прозрачной, будто мескалиновой атмосфере похмелья, в квартире Джима в Белгрейвии, я нашел на столе рукопись его книги «Новые творения» и был поражен тем, что прочел.

В этом поколении не было лучшего поэта, чем Джим. Немногие поэты были настолько на виду или являлись поп-звездами (возможно, Владимир Маяковский в России 20-30-х), и никто не совершил столь стремительного и мощного взлета.

Все слышали музыку «Doors» и боготворили его публичный образ, но Джим опасался, что его поэзию будут читать только из-за того, что он рок-звезда. Он тщательно и скрупулезно охранял свои стихотворения и работал над ними в полной тайне.

Когда в Лондоне я увидел рукопись «Новых творений», я подумал, что Джим собирается их выпустить частным порядком для своих друзей, а затем отдаст книгу коммерческому издателю, если сочтет нужным. Так и произошло. В Джиме жили два художника – страстный и эмоциональный певец (я видел, как однажды Джим пел так долго, что многие слушатели устали стоять и разлеглись на полу) и тонкий, одаренный поэт. Он был и «мистер Моджо Райзин», и Джеймс Дуглас Моррисон, поэт американского упадка.

Я устраивал поэтические чтения Джима и видел его волнение и желание быть услышанным на этом уровне. После смерти Джима я слушал его записи на кассетах, будучи в восточной Африке. Каждый раз я слышал Артиста.

Когда я читаю стихотворения Джима, я чувствую боль утраты. Я воспринимал Джима как брата.

Как писал Джордж Макдональд:

Лишь смерть может спасти от смерти,Любовь – это смерть, и она так же бесстрашна.Любовь может заполнить самую глубокую могилу.Любовь возносит нас над волнами.

Артистичность Джима порождала пульсирующую волну, и он остается с нами, как сияющий образ посреди вспышек света и рева колонок. Его стихи и песни по-прежнему доказывают, что «лишь смерть может спасти от смерти».

Майкл Макклюр, август 1979 г.