Katherine Mansfield

THE GARDEN PARTY AND OTHER STORIES

Погода все-таки выдалась идеальной. Лучшего дня для праздника в саду нельзя было выдумать. Безветренно, тепло, ни единого облачка. Синева окутана легкой золотистой дымкой, как это бывает в самом начале лета. Садовник на ногах с рассвета – подстригал газоны и подметал их, пока трава и темные плоские клумбы с маргаритками не засияли. Что же касается роз, то они всем своим видом демонстрировали: они – единственные цветы, которые производят впечатление на садовых вечеринках; единственные цветы, которые знакомы всем. Сотни, без преувеличения, сотни роз распустились за одну ночь; зеленые кусты кланялись словно перед архангелами.

Еще не успели закончить завтрак, как пришли люди по поводу павильона.

– Мама, где ты хочешь поставить павильон?

– Дитя мое, меня бесполезно спрашивать. В этом году я твердо решила предоставить это вам. Забудьте, что я ваша мать. Относитесь ко мне как к почетной гостье.

Но Мэг не могла сейчас следить за тем, как ставят павильон. Она перед завтраком помыла голову и сидела в зеленом тюрбане, с темным мокрым локоном на каждой щеке, с чашкой кофе. Джоз напоминала бабочку, она по привычке спустилась к завтраку в шелковой нижней юбке и накидке-кимоно.

– Лора, придется пойти тебе: ты у нас творческая личность.

Лора тут же сорвалась с места с кусочком хлеба с маслом в руке. Ей нравилось есть не за столом, и, кроме того, она любила что-то организовывать; ей всегда казалось, что у нее это получается намного лучше, чем у других.

Четверо мужчин в рубашках с длинными рукавами топтались на садовой дорожке. Они держали шесты с намотанными рулонами брезента, а на спинах у них висели большие сумки с инструментами. Выглядело все это весьма впечатляюще. Лора пожалела, что взяла с собой кусок хлеба с маслом: положить его было некуда, но и не выбросишь ведь. Она залилась краской и, приблизившись к мужчинам, постаралась притвориться строгой и чуточку близорукой.

– Доброе утро, – произнесла она, подражая голосу матери. Но приветствие прозвучало так взволнованно, что ей стало стыдно. Запинаясь словно маленькая девочка, она произнесла: – Ах… вы пришли… насчет павильона?

– Все верно, мисс, – ответил самый высокий из рабочих, долговязый, усыпанный веснушками. Он поправил на спине сумку с инструментами, приподнял соломенную шляпу и улыбнулся Лоре. – Насчет него.

Его улыбка была такой легкой и дружелюбной, что Лора пришла в себя. Какие у него красивые глаза, маленькие, но такие ярко-синие! Теперь она осмелилась обвести взглядом и остальных – они тоже улыбались. «Не бойтесь, мы не кусаемся», – казалось, говорили их улыбки. Какие милые рабочие! И какое прекрасное утро! Но не стоит говорить о погоде; нужно вести себя по-деловому. Павильон.

– Может, на той лужайке с лилиями? Подойдет?

И она указала на лужайку рукой, свободной от бутерброда. Мужчины развернулись, устремив взгляд в этом направлении. Невысокий толстячок выпятил нижнюю губу, высокий нахмурился.

– Я не в восторге, – сказал он. – Малоприметное место. Видите ли, такую штуку, как павильон, – он повернулся к Лоре все в той же непринужденной манере, – нужно поставить там, где она будет словно пощечина, если вы понимаете, о чем я.

В силу своего воспитания Лора на миг задумалась, насколько уважительно со стороны рабочего было говорить с ней о пощечине. При этом она точно поняла, что он имеет в виду.

– Угол теннисного корта, – предложила она. – Правда, в другом будет играть оркестр.

– Значит, вы пригласили оркестр? – спросил другой рабочий – изможденный и бледный, он не сводил своих темных глаз с теннисного корта. О чем он, интересно, думал?

– Совсем небольшой, – мягко сказала Лора. Возможно, они не станут возражать, узнав, что музыкантов будет немного. Но тут вмешался высокий мужчина.

– Послушайте, мисс, вот здесь. У этих деревьев. Здесь. Лучше не найти.

Рядом с деревьями караки[1]. Тогда самих деревьев не будет видно, а ведь они так прекрасны, с их широкими мерцающими листьями и гроздьями желтых плодов! Они похожи на деревья, растущие на необитаемом острове, гордые, одинокие, возносящие свои листья и плоды к солнцу в своем безмолвном великолепии. И теперь их спрячут за павильоном?

Но другого выхода нет. Мужчины уже взяли в руки шесты и направились в ту сторону. Все, кроме высокого. Наклонившись, он отщипнул веточку лаванды, поднес щепотку к носу и вдохнул запах. Глядя на это, Лора напрочь забыла о деревьях, поражаясь тому, что он вообще обращает внимание на подобные вещи – на запах лаванды. Кто из знакомых ей мужчин мог бы сделать подобное? «Как же необычайно милы эти рабочие», – подумала она. Почему бы ей не дружить с рабочими вместо глупых мальчишек, с которыми приходилось танцевать и обедать по воскресеньям? С такими друзьями она бы гораздо лучше ладила.

«Во всем виноваты, – подумала она, глядя, как высокий мужчина чертит что-то на обратной стороне конверта – что-то, что нужно укрепить или повесить, – эти дурацкие классовые различия». Со своей стороны Лора их не чувствовала. Ни капельки! И вот до нее донесся стук деревянных молотков. Кто-то свистнул, кто-то пропел: «Ты здесь, дружище?» Дружище! Как это мило… Чтобы доказать, насколько она счастлива, чтобы показать высокому рабочему, как ей это близко и как она презирает глупые условности, Лора откусила большой кусок хлеба с маслом, разглядывая его чертеж. Она чувствовала себя настоящей рабочей девчонкой.

– Лора, Лора, ты где? Тебя к телефону, – донесся громкий голос из дома.

– Иду! – Она бросилась по лужайке, по дорожке, по ступенькам, через веранду и на крыльцо. В передней ее отец и Лори чистили шляпы, чтобы отправиться в офис.

– Лора, мне кажется, – быстро сказал Лори, – тебе стоит взглянуть на мой фрак. Проверь, не нужно ли его отутюжить.

– Обязательно, – ответила она и, внезапно не сдержав себя, бросилась к Лори и быстро сжала его в объятиях. – О, я так люблю вечеринки, а ты? – на одном дыхании произнесла Лора.

– Я против них не возражаю. – Голос Лори звучал тепло и совсем по-мальчишески. Он обнял сестру, после чего слегка подтолкнул ее. – Беги к телефону, старушка.

Телефон. «Да, да. Ах да. Китти? Доброе утро, дорогая. На обед? Приходи, пожалуйста. Конечно, буду рада. Правда, еда будет на скорую руку – корки от сэндвичей, сломанные меренги и то, что осталось. Да, не правда ли, чудесное утро? Твое белое? Ох, конечно, должно быть. Секунду, побудь на линии. Меня зовет мама. – Лора отодвинулась от трубки. – Что, мама? Я не расслышала».

Голос миссис Шеридан донесся сверху:

– Попроси ее надеть ту миленькую шляпку, в которой она была в прошлое воскресенье.

– Мама передает, чтобы ты надела ту миленькую шляпку, в которой приходила в прошлое воскресенье. Хорошо. В час. До встречи.

Лора положила трубку, вскинула руки над головой, глубоко вздохнула, потянулась и опустила их. «Уф», – выдохнула она, тут же быстро села и замерла, прислушиваясь. Казалось, все двери в доме открыты. Он ожил от мягких быстрых шагов и переливающихся голосов. Дверь в кухню, обитая зеленым сукном, распахнулась и захлопнулась с глухим стуком. Вдруг что-то неприятно заскрипело. Это двигали тяжелый рояль на ржавых колесиках. Но воздух! Неужели она раньше не замечала и воздух всегда был таким? У окон и дверей легкие дуновения ветерка играли в пятнашки. И два крошечных солнечных зайчика – один на чернильнице, другой на серебряной рамке для фотографии – тоже играли. Милые маленькие зайчики. Особенно тот, что на крышке чернильницы. Такой теплый. Теплая серебряная звездочка. Лора была готова расцеловать ее.

Зазвенел колокольчик входной двери, на лестнице послышался шорох юбки Сэди. Что-то пробормотал мужской голос; Сэди беспечно ответила:

– Уверена, что не знаю. Подождите. Я спрошу миссис Шеридан.

– Сэди, в чем дело? – Лора вошла в переднюю.

– Пришел флорист, мисс Лора.

И в самом деле. На пороге – широкий неглубокий поддон, заставленный горшками с розовыми лилиями. Ничего другого, только лилии – сорт «канна», с крупными розовыми цветами, распустившимися, сияющими, почти пугающе живыми на ярко-малиновых стеблях.

– О-о-о, Сэди! – простонала Лора. Она присела, словно желая погреться у пламени лилий; ей казалось, что они на ее пальцах, губах и даже растут в ее груди.

– Это какая-то ошибка, – едва слышно произнесла она. – Никто столько не заказывал. Сэди, найди маму.

И в этот момент появилась миссис Шеридан.

– Все в полном порядке, – спокойно сказала она. – Это я их заказала. Не правда ли, они прекрасны? – И она сжала руку Лоры. – Я проходила вчера мимо цветочной лавки и увидела их в витрине. И решила, что хотя бы раз в жизни могу позволить себе много лилий. Вечеринка в саду – отличный для этого повод.

– Я думала, что ты не хотела ни во что вмешиваться, – сказала Лора.

Сэди уже ушла. Флорист по-прежнему стоял на улице рядом со своим фургоном. Лора обвила мамину шею руками и нежно укусила ее за ухо.

– Мое милое дитя, неужели ты хочешь, чтобы твоя мама следовала логике? Ну прекрати! Сюда идет флорист.

Он принес еще один поддон лилий.

– Поставьте их прямо перед дверью, по обеим сторонам крыльца, пожалуйста, – сказала миссис Шеридан. – Ты согласна со мной, Лора?

– Ах, конечно согласна, мама.

В гостиной Мэг, Джоз и милый малыш Ханс наконец-то смогли передвинуть пианино.

– Может, подвинем диван к стене и вынесем из комнаты все, кроме стульев?

– Вполне себе.

– Ханс, унеси эти столы в курительную комнату и захвати метелку, чтобы убрать мусор с ковра и… подожди, Ханс… – Джоз обожала раздавать указания прислуге, а они любили ей повиноваться. Она всегда заставляла их чувствовать себя так, словно они играют в какой-то пьесе.

– Передай маме и мисс Лоре, чтобы они немедленно пришли сюда.

– Хорошо, мисс Джоз.

Она повернулась к Мэг.

– Я хочу послушать, как звучит рояль, – на случай, если меня попросят сегодня что-нибудь спеть. Давай попробуем This Life Is Weary[2].

Бум! Та-та-та… Ти-и-та! Рояль зазвучал с таким неистовством, что Джоз изменилась в лице. Она сжала руки и бросила грустный загадочный взгляд на мать и Лору, уже стоявших на пороге комнаты.

– Жизнь несносна… Слеза и вздох… Любовь проходит… И жизнь несносна… Слеза и вздох… Любовь проходит… И… прощай!

На слове «Прощай!», несмотря на то что рояль зазвучал отчаяннее, чем когда-либо, она расплылась в сверкающей и довольно неприятной улыбке.

– Мамочка, не правда ли, я сегодня в голосе? – произнесла она, не переставая широко улыбаться. – Жизнь несно-осна… Надежда умрет… Очнешься ото сна.

Но Сэди перебила их.

– Что стряслось, Сэди?

– Если вы позволите, мэм, кухарка спрашивает флажки для сэндвичей.

– Флажки для сэндвичей, Сэди? – повторила миссис Шеридан мечтательно. По ее тону детям стало ясно, что флажков у нее нет. – Сейчас подумаю. – Она решительным тоном сказала Сэди: – Передайте кухарке, что они будут у нее через десять минут.

Сэди вышла.

– Лора, – быстро сказала мать, – пойдем со мной в курительную комнату. У меня где-то на обратной стороне конверта есть список. И тебе нужно будет подписать флажки. Мэг, сейчас же поднимись наверх и сними с головы эту мокрую штуку. Джоз, немедленно беги одеваться. Если вы не будете меня слушаться, дети, мне придется рассказать об этом вашему отцу, когда он вернется. И еще, Джоз, успокой кухарку, когда заглянешь на кухню, ладно? Сегодня она наводит на меня страх.

Конверт в конце концов отыскался за часами в столовой, хотя миссис Шеридан понятия не имела, как он там оказался.

– Кто-то из вас, дети, должно быть, стащил его из моей сумки, потому что я отчетливо помню… сливочный сыр и лимонный крем. Это ваших рук дело?

– Да.

– Яйца и… – Миссис Шеридан сощурилась, пытаясь разобрать слова на конверте. – Похоже на «мыши». Но это невозможно, ведь так?

– Маслины, – ответила Лора, подглядывая через ее плечо.

– Ну конечно же маслины. Звучит ужасно – яйца и маслины!

Они наконец-то разобрались с этим, и Лора отнесла список в кухню. Там она встретила Джоз, успокаивающую кухарку, которая, впрочем, не выглядела расстроенной.

– Мне еще ни разу не доводилось видеть такие изысканные сэндвичи, – с восхищением произнесла Джоз. – Сколько здесь разных видов, вы сказали? Пятнадцать?

– Пятнадцать, мисс Джоз.

– Прекрасная работа, поздравляю!

Кухарка смахнула корки длинным ножом и широко улыбнулась.

– От Годберов доставка, – объявила Сэди, выходя из кладовки. Она заметила, как мимо окна прошел какой-то мужчина.

Это означало, что привезли профитроли. Годберы славились своими профитролями. Никто и не думал готовить их самостоятельно.

– Принеси их и положи на стол, моя девочка, – приказала кухарка.

Сэди выполнила поручение и снова направилась к выходу. Естественно, Лора и Джоз вышли из того возраста, когда увлекаются подобными вещами. Но, так или иначе, они не могли не согласиться с тем, что профитроли выглядят аппетитно. Даже очень. Кухарка принялась перекладывать их на блюда, стряхивая излишки сахарной пудры.

– Они напоминают о прошлых праздниках в саду, не правда ли? – спросила Лора.

– Предположим, что именно это они и делают, – ответила практичная Джоз, которой не нравилось возвращаться к прошлому. – Должна признаться, они выглядят такими легкими и воздушными.

– Съешьте по одному, мои голубушки, – запросто предложила кухарка. – Ваша маменька ничего не узнает.

Это невозможно. Профитроли почти сразу после завтрака! Они вздрогнули от одной только мысли об этом. Тем не менее уже через две минуты Джоз и Лора облизывали пальцы с таким удовлетворенным видом, который бывает, только если имеешь дело со взбитыми сливками.

– Пойдем в сад, но через черный ход, – предложила Лора. – Я хочу посмотреть, как рабочие устанавливают павильон. Они ужасно милые.

Но к задней двери было не пробраться: там стояли кухарка, Сэди, человек от Годберов и Ханс.

Что-то явно стряслось.

Кухарка кудахтала словно беспокойная наседка. Сэди прижала ладони к щекам, как будто страдала от зубной боли. Лицо Ханса искривилось в попытке хоть что-то понять. Казалось, только рассыльный от Годберов доволен собой: это была его история.

– В чем дело? Что случилось?

– Произошел несчастный случай, – сказала кухарка. – Убился человек.

– Убился? Где? Как? Когда?

Рассыльный от Годберов не собирался позволить увести историю прямо у себя из-под носа.

– Знаете небольшие домики там внизу, мисс? – Знает ли их Лора? Разумеется, знает. – Там живет молодой парень по имени Скотт, он извозчик. Сегодня утром его лошадь налетела на тягач на углу Хоук-стрит, и его отбросило, и он ударился затылком. Насмерть.

– Насмерть! – Лора уставилась на рассказчика.

– Когда за ним приехали, он уже был мертв, – со смаком произнес рассыльный Годбера. – Когда я пришел, уже забирали тело. – Он обратился к кухарке: – У него остались жена и пять малюток.

– Джоз, иди сюда. – Лора поймала сестру за рукав и потянула через всю кухню, по другую сторону зеленой двери, после чего оперлась на нее спиной.

– Джоз! – в ужасе произнесла она. – Во что бы то ни стало мы должны все отменить!

– Отменить все, Лора! – воскликнула удивленная Джоз. – Что ты имеешь в виду?

– Праздник в саду, естественно.

Почему Джоз разыгрывает непонимание? Теперь она выглядела еще более удивленной:

– Отменить праздник в саду? Моя дорогая Лора, не говори глупостей. Конечно же, мы ничего подобного не сделаем. Никто от нас этого и не ждет. Не сходи с ума!

– Но мы не можем устраивать вечеринку в саду с мертвецом у ворот.

Это и впрямь было странной идеей, ведь маленькие лачуги стояли в улочке у самого подножия крутого подъема, который вел к их дому. Их разделяла широкая дорога. На самом деле они были не так уж и близко, но оскорбляли глаз, насколько это было только возможно, и вообще не имели права находиться в этом районе. Это были маленькие убогие домишки, выкрашенные в шоколадно-коричневый цвет. На огородных грядках не имелось ничего, кроме кочанов капусты, больных кур и жестянок из-под томатного соуса. Даже дым, выходящий из тех труб, был убогим. Жалкие лохмотья, клочки дыма, так не похожие на огромные серебристые шлейфы, вырывающиеся из труб семейства Шеридан. В переулке жили прачки, подметальщики улиц, сапожник и человек, чей дом был увешан крошечными клетками для птиц. Повсюду кишели дети. Когда Шериданы были маленькими, им запрещалось ходить к лачугам из-за гадкого языка, на котором там говорят, и заразы, которую там можно подхватить. Но, повзрослев, Лора и Лори во время своих прогулок стали заглядывать туда. Там было мерзко и грязно. Они вечно выходили оттуда, охваченные дрожью. Но ведь нужно побывать везде, нужно все увидеть, поэтому они продолжали это делать.

– Только подумай о той несчастной женщине, что с ней станет, когда она услышит звуки оркестра? – сказала Лора.

– Ох, Лора! – Джоз начала по-настоящему раздражаться. – Если ты собираешься отменять выступление оркестра каждый раз, когда случается несчастье, то ты сильно усложнишь себе жизнь. Я не меньше тебя сожалею о произошедшем. Сочувствую так же, как и ты. – Ее взгляд ожесточился. Она смотрела на сестру так же, как раньше, когда они дрались друг с другом в детстве. – Своей сентиментальностью ты не вернешь к жизни пьяного рабочего, – спокойно сказала она.

– Пьяного! Кто тебе сказал, что он был пьян? – Лора яростно развернулась к Джоз. И заявила, как у них было принято в подобных случаях: – Я сейчас же расскажу обо всем матери.

– Пожалуйста, дорогуша, – проворковала Джоз.

– Мама, можно к тебе? – Лора повернула большую стеклянную ручку двери.

– Конечно, дитя мое. В чем дело? Почему ты такая бледная? – Миссис Шеридан отвернулась от трюмо. Она примеряла новую шляпу.

– Мама, погиб мужчина, – начала Лора.

– Не в саду, надеюсь? – тут же перебила ее мать.

– Нет, нет!

– Ох, как же ты меня напугала! – Миссис Шеридан выдохнула с облегчением и, сняв огромную шляпу, положила ее на колени.

– Но послушай, мама, – сказала Лора. Задыхаясь, она пересказала ту ужасную историю. – Естественно, мы не можем устраивать праздник, не так ли? – умоляюще спросила она. – Оркестр и столько гостей. Они услышат нас, мама, они ведь почти что наши соседи!

К удивлению Лоры, мать повела себя точь-в-точь как Джоз, и это оказалось еще хуже, потому что все выглядело так, будто маму это развеселило. Она отказывалась воспринимать Лору всерьез.

– Дорогая, но ты сама подумай! Мы, можно сказать, случайно узнали об этом. Если бы кто-то умер там – а я вообще не понимаю, как им удается выживать в тех убогих лачужках, – мы бы не стали отменять вечеринку, не так ли?

Лора была вынуждена согласиться, хотя это все еще казалось ей неправильным. Она села на диван и теребила бахрому на подушке.

– Но разве это не бессердечно с нашей стороны, мама? – спросила она.

– Дорогая! – Миссис Шеридан поднялась и подошла к ней, держа в руках шляпу. Прежде чем Лора успела выразить протест, она надела шляпу на нее. – Дитя мое! Эта шляпа просто создана для тебя. Я слишком стара для нее. Я никогда не видела, чтобы ты так прекрасно выглядела. Только взгляни на себя! – И она подняла свое ручное зеркальце.

– Но, мама, – снова принялась за свое Лора. Она не могла смотреть на себя в зеркало и отвернулась.

На этот раз миссис Шеридан вспылила точно как Джоз.

– Ты ведешь себя совершенно нелепо, Лора, – сухо отчеканила она. – Те люди не ждут от нас никаких жертв. И это некрасиво с твоей стороны – портить праздник остальным.

– Я не понимаю, – сказала Лора и быстро отправилась в свою спальню. Совершенно случайно первым, что она там увидела, стало отражение в зеркале – очаровательная девушка в черной шляпе, украшенной золотыми маргаритками, с длинной черной бархатной лентой. Она и представить себе не могла, что может так выглядеть. «Неужели мама права? – промелькнуло у нее в голове, и теперь она стала надеяться, что мама права. – Я веду себя нелепо? Возможно, это и вправду так». На мгновение у нее перед глазами появилась та бедная женщина и маленькие дети, а также тело, которое заносили в дом. Но картинка казалась размытой, нереальной, как фотография в газете. «Я вернусь к этому после вечеринки», – решила она. И почему-то это показалось ей самым лучшим планом…

Обед закончился в половине второго. Спустя час все уже были в боевой готовности. Приехали музыканты в зеленых фраках и заняли один из углов теннисного корта.

– Милочка! – воскликнула Китти Мейтлэнд. – Тебе не кажется, что они напоминают лягушек, если так можно выразиться? Вам стоило расставить их вокруг пруда, а дирижера – в центре, на листе.

Приехал Лори и, поздоровавшись, пошел переодеваться. Увидев его, Лора снова вспомнила о несчастном случае. Ей захотелось рассказать обо всем брату. Если Лори будет одного мнения с остальными, значит, все в порядке. И она последовала за ним в переднюю.

– Лори!

Он уже успел подняться на несколько ступенек, но обернулся и, заметив Лору, вдруг надул щеки и вытаращил на нее глаза.

– Подумать только, Лора! Ты потрясающе выглядишь, – сказал Лори. – Какая совершенно великолепная шляпа!

Лора еле слышно произнесла: «Не правда ли» – и улыбнулась Лори, так и не рассказав о происшествии.

Вскоре после этого начали прибывать гости. Заиграл оркестр, нанятые официанты сновали между домом и павильоном. Куда ни глянь, повсюду прогуливались парочки, наклонялись к цветам, здоровались и шли дальше по лужайке. Они напоминали пестрых птиц, слетевшихся в сад Шериданов на один день, но по пути куда? Ах, какое это счастье – быть рядом с людьми, такими счастливыми, пожимать им руки, прижиматься друг к другу щеками, улыбаться, глядя в глаза.

– Милая Лора, как же чудесно ты выглядишь!

– Как идет тебе эта шляпа, дорогая!

– Лора, ты очень похожа на испанку. Мне еще не доводилось видеть тебя в таком великолепии.

И Лора, сияя, тихо отвечала:

– Вы уже пили чай? Не хотите ли мороженого? Мороженое из маракуйи – это действительно нечто особенное. – И, подбежав к отцу, она умоляюще спросила: – Папочка, дорогой, а можно дать музыкантам что-нибудь выпить?

Идеальный день медленно созревал, медленно увядал, медленно закрывал свои лепестки.

– Не припомню лучшего праздника в саду… – Да, это успех… – Самый-самый…

Лора помогала матери провожать гостей. Они стояли бок о бок на веранде, пока все не разъехались.

– Все закончилось, все закончилось, слава небесам! – сказала миссис Шеридан. – Позови остальных, Лора. Пойдемте выпьем свежего кофе. Я совершенно без сил. Да, все прошло очень хорошо. Но эти праздники! Почему вы, дети, настаиваете на том, чтобы их устраивать?

И они все вместе уселись в опустевшем павильоне.

– Милый папа, съешь сэндвич. Это я подписала для него флажок.

– Спасибо. – Мистер Шеридан один раз откусил от сэндвича, и того тут же не стало. Тогда он взял еще один. – Предполагаю, вы не слышали об ужасном происшествии, которое случилось сегодня? – спросил он.

– Дорогой, – сказала миссис Шеридан, жестом останавливая мужа. – Мы слышали. И это почти испортило праздник. Лора настаивала, чтобы мы отменили его.

– Ну что ты, мама! – Лоре не хотелось, чтобы над ней подтрунивали из-за этого.

– Так или иначе, это ужасно, – сказал мистер Шеридан. – Парень был женат. Жил чуть ниже, в переулке, говорят, что остались жена и полдюжины детей.

Повисло неловкое молчание. Миссис Шеридан крутила в руках свою чашку. Действительно, это было довольно бестактно со стороны отца…

Неожиданно она подняла взгляд. Стол был заставлен сэндвичами, тортами, профитролями – почти все нетронутое, и все это предстояло выкинуть. Вдруг ее посетила очередная отличная идея.

– Я придумала, – начала миссис Шеридан. – Давайте соберем корзину. И отправим этим несчастным созданиям что-нибудь из нашей превосходной еды. В любом случае это очень порадует детей. Вы со мной согласны? К вдове наверняка придут соседи и так далее, а тут все уже готово… Лора! – Она вскочила. Принеси большую корзину из шкафа под лестницей.

– Мама, ты серьезно считаешь, что это хорошая идея? – спросила Лора.

Как странно. Она вновь почувствовала свое отличие от других. Собрать объедки после их праздника. Неужели это может понравиться той несчастной женщине?

– Конечно! Да что же с тобой сегодня такое? Еще час или два назад ты настаивала на том, чтобы мы проявили сочувствие, а теперь…

И впрямь! Лора побежала за корзиной. Мама наполнила ее доверху.

– Отнеси сама, дорогая, – обратилась она. – Отправляйся прямо в чем есть. Нет, погоди, возьми с собой лилий. Люди из этого сословия так любят лилии.

– Стебли могут испортить кружевное платье, – заметила практичная Джоз.

Она сказала это как раз вовремя.

– Тогда только корзину. И, Лора! – Мать вышла за ней из павильона. – Ни в коем случае не…

– Что мама?

Нет, лучше не вбивать такие мысли в голову ребенку!

– Ничего! Ступай.

Когда Лора вышла за ворота сада, уже начало смеркаться. Мимо, словно тень, пробежал огромный пес. Дорога блестела, а в низине стояли во мраке небольшие лачуги. И так тихо после сегодняшнего шумного дня… Лора спускалась с холма, шла туда, где лежал мертвый человек, и не могла этого осознать. Почему не могла? Она остановилась на миг, и ей показалось, что поцелуи, голоса, звяканье ложек, смех, запах примятой травы каким-то образом были внутри нее. Там не хватало места ни для чего другого. Как странно! Она подняла взгляд на бледный небосвод, и на ум пришла единственная мысль: «Действительно, праздник удался на славу».

Она пересекла широкую дорогу. Начался переулок, закопченный и мрачный. Мимо спешили женщины в шалях и мужчины в твидовых кепках. Мужчины прислонялись к столбам, дети играли на пороге домов. Из маленьких убогих лачуг доносился низкий гул. Кое-где мерцал свет и тень, похожая на краба, двигалась в окне. Лора склонила голову и поспешила дальше. Она пожалела, что не надела пальто. Как блестело ее платье! А большая шляпа с бархатной лентой – если бы только на ней была другая шляпа! Смотрели ли на нее люди? Должно быть. Зря она пришла, она знала, что это ошибка. Может, стоит вернуться?

Нет, слишком поздно. А вот и тот самый дом. Должно быть. На улице мрачно толпились люди. У ворот сидела на стуле старуха с костылем и пристально наблюдала за происходящим. Под ногами у нее лежала газета. Стоило Лоре приблизиться, как голоса умолкли. Толпа расступилась. Как будто ее ждали, как будто знали, что она придет.

Лора ужасно нервничала. Перекинув бархатную ленту через плечо, она спросила у стоявшей рядом женщины:

– Это дом миссис Скотт?

– Да, девочка моя, – ответила та, странно улыбнувшись.

Ох, как же ей захотелось очутиться подальше отсюда! Она произнесла «Господи, помоги», прежде чем пройти по узенькой тропинке и постучать в дверь. Только бы оказаться подальше от этих пристальных взоров, только бы прикрыться чем-нибудь, хоть одной из этих женских шалей. Она решила просто оставить корзину и уйти. Не дожидаясь, пока ее опустошат.

Дверь отворилась. Невысокая женщина в черном вышла из темноты.

– Миссис Скотт? – спросила Лора, и, к ее ужасу, женщина сказала:

– Проходите, пожалуйста, мисс.

И Лора оказалась в узком коридоре.

– Нет, – ответила Лора. – Я не буду заходить. Я всего лишь хотела бы оставить вот эту корзину. Мама передала…

Невысокая женщина в темном коридоре, кажется, не расслышала ее слов.

– Сюда, пожалуйста, мисс, – угодливо произнесла она, и Лора последовала за ней в маленькую убогую кухню с низким потолком, освещенную закопченной лампой. У огня сидела женщина.

– Эмма, – произнесло маленькое существо, впустившее ее в дом. – Эмма! Это молодая госпожа. – Она повернулась к Лоре и многозначительно сказала: – Я ее сестра, мисс. Вы ведь извините ее, правда?

– О, конечно! – сказала Лора. – Пожалуйста, не мешайте ей. Я только хочу оставить…

Но в этот момент женщина, сидевшая у огня, обернулась. Ее лицо, одутловатое, покрасневшее, с опухшими глазами и губами, выглядело ужасно. Казалось, она не понимала, что Лора делает здесь. Что это все значит? Почему эта незнакомка стоит на кухне с корзиной? Что все это значит? И бедное лицо снова сморщилось.

– Хорошо, моя милая, – произнесла ее сестра. – Я поблагодарю молодую госпожу. – И она вновь принялась за свое: – Вы уж не серчайте на нее, мисс. – И ее лицо, тоже одутловатое, исказилось в жалкой попытке изобразить угодливую улыбку.

Лора хотела только одного – выйти отсюда, уйти. Она снова оказалась в коридоре. Дверь открылась, и она прошла прямо в спальню, где лежал мертвый мужчина.

– Вы ведь хотели взглянуть на него, не так ли? – сказала сестра Эммы и, обойдя Лору, подошла к кровати. – Не бойтесь, милая. – Теперь ее голос звучал ласково и льстиво, и она с нежностью стянула простыню. – Он выглядит как живой! Никаких следов. Не бойтесь, моя дорогая.

Лора подошла ближе.

Там лежал молодой человек, крепко спавший – так крепко, так глубоко, что казалось, он находится где-то далеко-далеко от них обеих. О, так далеко, в таком спокойном месте. Он видел сон, от которого не очнуться. Его голова тонула в подушке, глаза были прикрыты; они ничего не видели под опущенными веками. Он полностью отдался своему сну. Какое значение имели для него садовые вечеринки, корзинки и кружевные платья? Он был так далек от всего этого. Он был красив, прекрасен. Пока они смеялись, пока играл оркестр, это чудо свершилось. «Счастлив… счастлив… Все хорошо, – как будто говорило это спящее лицо. – Все так, как и должно быть. Я доволен».

Но, так или иначе, Лоре не удалось сдержать слез, и она не могла покинуть комнату, не сказав ему хоть что-то. Она по-детски всхлипнула.

– Простите мне мою шляпу, – сказала она. И, не дожидаясь Эмминой сестры, вышла из дома. Она вернулась к воротам по тропинке, стараясь не смотреть на темные людские фигуры. На углу переулка она встретила Лори. Он вышел из тени.

– Лора, это ты?

– Да.

– Мама уже начала волноваться. Все в порядке?

– Да, вполне. Ох, Лори! – Она взяла его за руку и прижалась к нему.

– Ты же не плачешь? – спросил ее брат.

Лора кивнула. Она плакала.

Лори обнял ее за плечи.

– Не плачь, – произнес он своим теплым, любящим голосом. – Это было настолько ужасно?

– Нет, – всхлипнула Лора. – Это было так чудесно. Но, Лори… – Она остановилась и подняла глаза на брата. – Разве жизнь, – заикаясь, произнесла она, – разве жизнь не… – Но что такое жизнь, она объяснить не могла. Неважно. Он все понял.

– Так и есть, дорогая, – сказал Лори.

Несмотря на то что Берте Янг уже исполнилось тридцать, у нее все еще случались такие моменты, когда хотелось помчаться вприпрыжку, начать пританцовывать по тротуару, катать обруч, подбрасывать что-нибудь в воздух и снова ловить или стоять и смеяться – ни над чем, совершенно ни над чем – просто так.

Что делать, если вам тридцать, но сто́ит свернуть за угол собственной улицы, как вас вдруг охватывает чувство блаженства – абсолютного блаженства! Вы словно проглотили яркий кусочек позднего полуденного солнца, и оно горит в груди, рассыпаясь искрами по каждой вашей частичке, вплоть до кончиков пальцев…

Неужели нет иного способа выразить это, кроме как будучи «пьяной и неприличной»? До чего же глупа цивилизация! Зачем же тогда тело, если его нужно держать взаперти в футляре, как ценную скрипку?

«Нет, со скрипкой я не то имела в виду, – подумала Берта, взбегая по ступенькам и пытаясь нащупать в сумке ключ (она, как обычно, забыла его) и хлопая крышкой почтового ящика. – Это не то, что я имела в виду, потому что…»

– Спасибо, Мэри. – Она вошла в переднюю. – Няня уже вернулась?

– Да, мэм.

– И фрукты доставили?

– Да, мэм. Все на месте.

– Принесите фрукты в столовую. Я разберусь с ними, прежде чем подняться к себе.

В столовой было темно и довольно прохладно. Но Берта все равно сбросила пальто: она не могла больше терпеть его тугую застежку. Холодный воздух окутал руки. Но в ее груди все еще горело то яркое пламя, из которого летели маленькие искры. Это было почти невыносимо. Она едва осмеливалась дышать, боясь раздуть его еще сильнее, но все же дышала – глубоко-глубоко. Она едва осмелилась взглянуть в холодное зеркало, но все же взглянула, и в нем отразилась женщина, сияющая, с улыбающимися дрожащими губами, с большими темными глазами, в которых читалось ожидание чего-то… чудесного, что должно произойти… что, как она знала, должно произойти… непременно.

Мэри принесла поднос с фруктами, а еще – стеклянную чашу и голубое блюдо, очень милое, с необычным блеском, словно его окунули в молоко.

– Включить свет, мэм?

– Нет, спасибо. Мне хорошо видно.

Перед ней лежали мандарины и яблоки клубнично-розового цвета, парочка желтых груш, гладких, как шелк, чуть-чуть белого винограда, покрытого серебристым налетом, и большая гроздь фиолетового, выбранного в тон новому ковру в столовой. Да, это звучало довольно надуманно и нелепо, но именно поэтому Берта его и купила. В лавке ей пришла в голову мысль: «Нужно взять фиолетового винограда, чтобы ковер перекликался со столом». И тогда это показалось вполне логичным.

Когда она разделалась с фруктами, возведя две пирамидки из ярких круглых предметов, то отошла подальше от стола, чтобы оценить эффект: он действительно оказался очень любопытным. Темный стол словно растворился в сумрачном свете, стеклянная чаша и голубое блюдо, казалось, парили в воздухе. Конечно, в ее нынешнем настроении это выглядело особенно красиво… Она залилась смехом.

– Нет, нет. Это уже похоже на истерику. – Она схватила сумку и пальто и взбежала по ступенькам в детскую комнату.

Няня за низким столиком кормила Малышку Би после ванной. На крохе было белое фланелевое платьице и голубая шерстяная кофточка. Темные нежные волосы убраны в смешной пучок. Подняв голову и завидев маму, малышка принялась подпрыгивать.

– Милая, сначала доешь, как полагается хорошей девочке, – сказала няня, скорчив уже знакомую Берте гримасу: мать снова пришла в неподходящий момент.

– Как она себя вела, Нэнни?

– Она была очень послушной весь день, – почему-то шепотом сказала Нэнни. – Мы ходили в парк, там я села на скамью и достала малышку из коляски, к нам подошел огромный пес и положил голову мне на колени, а она дергала его за уши. Видели бы вы!

Берта хотела поинтересоваться, не опасно ли позволять ребенку хватать чужую собаку за уши. Но ей не хватило смелости спросить. Она молча наблюдала за ними, держа руки по швам, словно маленькая бедная девочка перед богатой подругой с куклой в руках.

Малышка снова подняла на нее взгляд и не отводила его, после чего улыбнулась так обворожительно, что Берта не сдержала слез:

– Ох, Нэнни, позвольте мне докормить ее, пока вы будете наводить порядок после купания.

– Мэм, не стоит передавать ее из рук в руки, пока она ест, – снова прошептала Нэнни. – Это обеспокоит ее и, скорее всего, расстроит.

Какой абсурд! Почему малышку нужно держать пусть и не в футляре, как в случае с редкой скрипкой, но в руках другой женщины?

– Но мне это очень нужно, – сказала она.

Явно обидевшись, Нэнни уступила ребенка.

– Но не веселите ее после ужина. Вы всегда так делаете, мэм. А мне потом с ней мучиться!

Слава богу! Нэнни вышла из комнаты с полотенцами.

– Наконец-то мы с тобой наедине, моя дорогая малышка, – сказала Берта, когда ребенок прижался к ней.

Девочка с удовольствием ела, тянула губки к ложке, размахивала ручками. Иногда она не выпускала ложку, а иногда, едва Берта наполняла ее, отмахивалась.

Когда суп был доеден, Берта перебралась поближе к камину.

– Ты такая сладкая! – сказала она, целуя свою теплую малышку. – Как же я тебя обожаю. Просто души в тебе не чаю.

И действительно, она так любила Малышку Би – ее шейку, когда та наклонялась вперед, ее изящные пальчики на ножках, когда они прозрачно блестели в свете камина, – и к ней снова возвращалось чувство блаженства, и она снова не знала, как его выразить и что с ним делать.

– Вас просят к телефону, – сообщила Нэнни, с триумфом выхватив у нее из рук Малышку Би.

Берта бросилась вниз. Это Гарри.

– Ох, это ты, Бер? Послушай, я буду поздно. Возьму такси и приеду, как только смогу, но, пожалуйста, отложи ужин минут на десять. Хорошо?

– Да, конечно. Ох, Гарри!

– Да?

Что она должна была сказать? Ей было нечего сказать. Она всего лишь хотела прикоснуться к нему на мгновение. Не могла же она нелепо закричать: «Сегодня был чудесный день, не правда ли»

– Что? – повторил негромкий голос.

– Ничего. Entendu[3], – ответила Берта и повесила трубку, вновь подумав о том, как глупа цивилизация.

К ужину ожидались гости. Были приглашены супруги Норман Найт – очень солидная пара (он собирался открыть театр, а она страстно увлекалась оформлением интерьеров), молодой человек Эдди Уоррен, который только что опубликовал небольшой сборник стихов и которого все мечтали заполучить на ужин, и одна «находка» Берты по имени Перл Фултон. Чем занималась мисс Фултон, Берта не знала. Они познакомились в клубе, и Берта просто влюбилась в нее, как всегда влюблялась в красивых женщин, в которых было нечто странное.

Но кое-что досаждало: несмотря на то, что они проводили вместе время, несколько раз встречались и вели глубокие беседы, Берта никак не могла ее разгадать. До определенного предела мисс Фултон была на редкость откровенна, но существовал этот определенный предел, и дальше него она не пускала.

Скрывалось ли что-нибудь за этим? Гарри говорил, что нет. Он считал ее глупой и «бесчувственной, как это свойственно блондинкам, возможно с признаками анемии мозга». Но Берта с ним не соглашалась, во всяком случае пока.

– За этой манерой сидеть слегка склонив голову набок и улыбаться точно что-то кроется, Гарри, и я должна выяснить, что именно.

– Скорее всего, хороший аппетит, – отвечал Гарри.

Он тут же подхватывал ее размышления, добавляя что-нибудь вроде «печень, моя дорогая девочка», или «чистый метеоризм», или «болезнь почек»… и так далее. По какой-то странной причине Берте это нравилось и даже вызывало восхищение.

Она прошла в гостиную и разожгла огонь в камине, а затем собрала одну за другой подушки, которые так тщательно разложила Мэри, и принялась бросать их обратно на кресла и диваны. Это все изменило: комната сразу преобразилась. Она собиралась бросить последнюю подушку, но, к своему удивлению, прижала ее к себе крепко-накрепко. Хотя и это не погасило пламя в ее груди. Напротив!

С балкона гостиной открывался вид на сад. В дальнем конце, у ограды, росла высокая стройная груша; сейчас она была в пышном цвету и казалась идеальной, словно застывшей на фоне нефритово-зеленого неба. Берта даже издалека чувствовала, что на дереве нет ни одного бутона или увядшего лепестка. Внизу, на клумбах, красные и желтые тюльпаны с приближением сумерек склоняли к земле свои тяжелые головки. По лужайке, волоча брюхо, ползла серая кошка, а за ней – черная, как ее тень. Вид этих зверей, целеустремленных и быстрых, вызвал у Берты странную дрожь.

– Какие гадкие существа эти кошки! – пробормотала она и, отвернувшись от окна, принялась расхаживать по комнате.

Запах нарциссов заполнял теплую комнату. Слишком сильный аромат? Ох, нет. И вот, словно побежденная, она рухнула на диван, прикрыв глаза руками.

– Я слишком счастлива, слишком! – прошептала она.

Под ее веками словно отпечаталось изображение прекрасного грушевого дерева в полном цвету – символ ее собственной жизни.

У нее действительно было все. Она была молода. Гарри и она любили друг друга как никогда, прекрасно ладили и были хорошими друзьями. У нее была очаровательная малышка. Им не нужно было беспокоиться о деньгах. Они владели великолепным домом с садом. Их друзья – современные, интересные личности – писатели, художники и поэты, люди, не остающиеся в стороне от социальных вопросов, – именно такие, какие им были нужны. А еще были книги и музыка, и она нашла замечательную портниху, и летом они ездили за границу, а их новая кухарка готовила самые превосходные омлеты…

– Я – нелепа. Нелепа! – Она села, почувствовав вдруг головокружение, некое опьянение. Должно быть, все из-за весны.

Да-да, из-за весны. Она ощутила такую усталость, что с трудом смогла заставить себя подняться наверх и переодеться.

Белое платье, нить нефритовых бус, зеленые туфли и чулки. Это был экспромт, пришел в голову за несколько часов до того, как она оказалась у окна гостиной.

Ее платье, как лепестки, мягко шелестело во время ходьбы. В передней она поцеловала миссис Норман Найт, которая снимала причудливое оранжевое пальто с вереницей черных обезьян по подолу и вверх по груди.

– …Почему, ну почему средний класс так чопорен и совершенно лишен чувства юмора? Дорогая моя, я добралась сюда по счастливой случайности – Норман стал этой случайностью, защитив меня. Мои дорогие обезьянки так расстроили пассажиров поезда, что один из них поднялся с места и просто пожирал меня взглядом. Он не смеялся – ему было не до этого, хотя я бы не возражала. Нет, он просто таращился на меня, и это вызвало у меня скуку, смертельную скуку.

– Но соль этой истории в другом, – сказал Норман, вставляя в глаз большой монокль в черепаховой оправе. – Ты ведь не возражаешь, если я расскажу об этом, Личико? – (Дома и в кругу друзей они называли друг друга Личиком и Мордочкой.) – Соль в том, что, когда ей это надоело, она повернулась к женщине рядом и спросила: «Вы тоже никогда не видели обезьяну?»

– Ах да! – залилась смехом миссис Норман Найт. – Разве это не бесподобно?

И еще забавнее было то, что теперь, когда она сняла пальто, то действительно выглядела как очень умная обезьяна, которая сама сшила это желтое шелковое платье из банановой кожуры. А ее янтарные серьги болтались в ушах как маленькие орешки.

– «Эта грустная, грустная осень! – сказал Мордочка, остановившись перед коляской с Малышкой Би. – Когда коляска заезжает в зал…» – Он не стал продолжать цитату.

Раздался звонок. Это пришел худой и бледный Эдди Уоррен в состоянии острого тревожного расстройства (как обычно).

– Я ведь по адресу, не так ли? – спросил он.

– Думаю, да, надеюсь, что да, – живо нашлась Берта.

– У меня случилась такая ужасная история с шофером. Он был очень зловещим. Я не мог заставить его остановиться. Чем громче я стучал и звал на помощь, тем быстрее он ехал. А в лунном свете его несуразная фигура с приплюснутой головой, склонившаяся над небольшим рулем…

Он вздрогнул, снимая огромный белый шелковый шарф. Берта заметила, что носки у него тоже белые – просто очаровательно.

– Как ужасно! – воскликнула она.

– Да, было действительно ужасно, – вторил Эдди, следуя за ней в гостиную. – Я чувствовал, что путешествую сквозь вечность на вневременном такси.

Он был знаком с семейством Норман Найт. На самом деле он даже должен был написать пьесу для них, когда все сложится с театром.

– Ну что, Уоррен, как там пьеса? – спросил Норман Найт, опустив монокль, чтобы дать глазу на короткое мгновение вынырнуть на поверхность, прежде чем снова прикрыть его.

И миссис Норман Найт добавила:

– Ах, Уоррен, что за прелестные носки!

– Я рад, что они вам понравились, – сказал он, уставившись на свои ноги. – Кажется, они сильно побелели с тех пор, как взошла луна. – И он обратил свое худощавое грустное лицо к Берте. – Знаете, луна взошла.

Ей захотелось прокричать в ответ:

– Конечно же взошла и делает это часто-часто!

Он на самом деле был очень привлекательным человеком. Как и Личико, сидевшая у камина в своей «банановой кожуре», и Мордочка, куривший рядом… Стряхнув пепел, он произнес:

– «И как жених замедлил…»[4]

– А вот и он.

Входная дверь с грохотом хлопнула. Гарри крикнул:

– Приветствую вас. Встречаемся через пять минут внизу.

И они услышали, как он взлетел вверх по лестнице. Берта не могла сдержать улыбку: это было в его духе. В конце концов, что изменят какие-то пять минут? Но он притворялся, что они важны сверх всякой меры. Потом он приложит все усилия, чтобы войти в гостиную идеально спокойным и собранным.

Гарри так любил жизнь. О, как же она это ценила. И его страсть к борьбе со всеми препятствиями, которые вставали перед ним на пути, к очередным проверкам силы и мужества – это она тоже понимала. Даже если иногда он казался людям, плохо знавшим его, чуточку нелепым. Правда, бывали моменты, когда Гарри бросался в бой там, где никакого боя и в помине не было…

Берта болтала, смеялась, и только когда в комнату вошел Гарри – идеально спокойный и собранный, как и ожидалось, она вспомнила, что Перл Фултон до сих пор не появилась.

– Может, мисс Фултон забыла?..

– Вполне вероятно, – сказал Гарри. – У нее есть телефон?

– Ах! Подъехал кэб. – И Берта улыбнулась улыбкой собственницы: она всегда испытывала нечто подобное к подругам-находкам, которых не удавалось разгадать. – Она просто живет в такси.

– Ну если так, ей грозит ожирение, – спокойно ответил Гарри, позвонив в колокольчик, чтобы подавали ужин. – Серьезная угроза для блондинок.

– Гарри, прекрати! – предупредила Берта, подняв на него смеющийся взгляд.

Они еще немного подождали, смеясь и разговаривая, но уж слишком непринужденно, чересчур равнодушно. И тут вошла мисс Фултон, вся в серебре, с серебряным ободком, сдерживающим ее светлые волосы, и улыбнулась, слегка склонив голову набок.

– Я опоздала?

– Нет, вовсе нет, – ответила Берта. – Проходите. – И она повела ее под руку в столовую.

Что же было такого в прикосновении этой прохладной руки, способной раздуть пылающий огонь блаженства, с которым Берта не знала, что делать?

Мисс Фултон не смотрела на нее; впрочем, она вообще редко смотрела на людей. Ее глаза были полузакрыты, и странная легкая улыбка то появлялась, то исчезала с ее губ, словно она предпочитала слух, а не зрение. Но Берта неожиданно поняла – как будто между ними случился самый долгий, самый откровенный взгляд, как будто они сказали друг другу: «Вы тоже». Она поняла, что Перл Фултон, помешивающая великолепный красный суп в серой тарелке, испытывает то же самое.

А что остальные? Личико и Мордочка, Эдди и Гарри, их ложки мерно поднимались и опускались, они подносили к губам салфетки, крошили хлеб, управлялись со столовыми приборами и вели беседы.

– Я увидел ее – это престранное маленькое создание – на «Альфа-шоу». Она не только обрезала свои волосы, но, кажется, еще и отхватила довольно большой кусок от ног, рук, шеи и даже от своего маленького носика.

– Вроде бы у нее интрижка с Майклом Оутом.

– Это который написал «Любовь и зубные протезы»?

– Он задумал пьесу для меня. Один акт. Один актер. Герой решается покончить с собой. Он приводит все доводы за и против. И лишь только он принимает решение, делать это или нет, как занавес опускается. Весьма неплохая идея.

– И как же она будет называться? «Расстройство желудка?»

– Кажется, я читал нечто похожее в одном французском журнале, совершенно не известном в Англии.

Нет, они не разделяли ее чувств. Они были ей до́роги, ей нравилось принимать их за своим столом, угощать вкусной едой и вином. Ей так хотелось поделиться с ними, рассказать, насколько они восхитительны, какую изысканную компанию они составляют ей, как они дополняют друг друга и напоминают героев пьесы Чехова!

Гарри наслаждался ужином. Это было ему присуще – хотя не то чтобы он таким родился или воспитал в себе привычку разглагольствовать о еде и упиваться своей «бесстыдной страстью к белому мясу омара» и «фисташковому мороженому – зеленому и холодному, как веки египетских танцовщиц».

Он поднял на жену взгляд и сказал:

– Берта, суфле восхитительно!

От радости она была готова заплакать как дитя.

Почему сегодня она испытывает столько нежности ко всему миру? Все было хорошо, все было в порядке. Что бы ни происходило, все, казалось, лишь добавляло блаженства в и без того переполненную чашу.

И все же в глубине сознания цвело то грушевое дерево. Сейчас, в свете луны бедного Эдди, оно должно быть серебряным – серебряным, как мисс Фултон которая вертела мандарин в своих тонких пальцах, таких бледных, что, казалось, они источали свет.

Она просто не могла понять, как ей удалось так точно и мгновенно угадать настроение мисс Фултон, – это казалось чудом. Да, она никогда не сомневалась в своей правоте, и все же на что здесь опереться? Совершенно не на что.

«По-моему, такое очень редко случается между женщинами. И никогда между мужчинами, – подумала Берта. – Но пока я буду готовить кофе в гостиной, возможно, она “подаст знак”».

Что в точности имеется в виду, она не знала, как и не могла представить, что произойдет после.

За этими мыслями она заметила, что разговаривает и смеется. Ей приходилось говорить, чтобы не расхохотаться в полный голос. Я должна засмеяться, иначе я умру.

Когда Берта заметила забавную привычку Личика прятать что-то в корсаж платья, как будто она хранила там крошечный потайной запас орехов, пришлось впиться ногтями в ладони, чтобы не залиться слишком громким смехом.

Наконец все закончилось.

– Пойдемте, я покажу вам свою новую кофеварку, – предложила Берта.

– Мы покупаем новую кофеварку всего лишь два раза в месяц, – сказал Гарри.

На этот раз Личико взяла ее под руку. Мисс Фултон, склонив голову, последовала за ними.

В камине угасало пламя, превращаясь в красное полыхающее гнездо с птенцами фениксов, как выразилась Личико.

– Погодите, не включайте свет. Здесь так мило… – И она снова склонилась над камином. Мерзнет без своего красного шерстяного жакета, подумала Берта.

В этот момент мисс Фултон «подала знак».

– У вас есть сад? – спросила она спокойным и даже сонным голосом.

Это было так изысканно с ее стороны, что Берте не оставалось ничего другого, как повиноваться. Она прошла через всю комнату, раздвинула шторы и открыла большие окна.

– Вот! – на выдохе произнесла она.

Теперь они стояли бок о бок и не сводили взгляда со стройного цветущего дерева. И хотя дерево было неподвижно, казалось, что оно, подобно пламени свечи, тянется вверх, устремляется ввысь, трепещет в ярком воздухе, становится все выше и выше, пока они следят за ним, – почти что касается края круглой серебряной луны.

Как долго они так стояли? Обе, как бы пойманные в круг неземного света, прекрасно понимающие друг друга создания из другого мира, гадали, что же им делать в этом мире, со всем этим блаженным богатством, которое горело в груди и опадало серебряными цветами с волос и рук?

Навсегда, на мгновение? Мисс Фултон пробормотала:

– Да. Именно так.

Или Берта все это выдумала?

Но вот включили свет, и Личико сделала кофе, а Гарри произнес:

– Дорогая миссис Найт, даже не спрашивайте о моей малышке. Я совсем ее не вижу. И я не буду испытывать к ней ни малейшего интереса, пока у нее не появится ухажер.

Мордочка на мгновение освободил глаз из-под стекла, но тут же снова спрятал его, а Эдди Уоррен допил кофе и отставил чашку с таким страдальческим выражением лица, словно увидел паука.

– Я хочу дать молодому поколению шанс. Я убежден, что в Лондоне избыток первоклассных ненаписанных пьес. И я всего лишь скажу им: «Вот театр. Вперед!»

– Кстати, дорогой, я займусь декорированием комнаты для семьи Джейкоба Нэйтена. Ох, как бы мне хотелось сделать это в стиле «жареной рыбы» – спинки стульев, изогнутые в форме сковородок, вышитые ломтики жареного картофеля на шторах…

– Беда наших молодых писателей в том, что в них все еще слишком много романтики. Невозможно пуститься в плавание, не испытав морской болезни и не побегав в поисках тазика. Так почему же они не наберутся смелости и не возьмут с собой эти тазики?

– Ужасное стихотворение о девочке, изнасилованной безносым попрошайкой в лесу…

Мисс Фултон опустилась в самое низкое и глубокое кресло, и Гарри предложил ей сигарету.

По тому, как он стоял перед ней, тряс серебряным портсигаром и резко спрашивал: «Египетские? Турецкие? Виргинские? Тут есть разные», – Берта поняла, что мисс Фултон ему не только наскучила, но и очень неприятна. И по тому, как мисс Фултон ответила: «Нет, спасибо, я не хочу курить», – можно было заключить, что гостья это почувствовала и оскорбилась.

«О Гарри, не надо так! Ты сильно ошибаешься на ее счет! Она такая замечательная! И, кроме того, разве можно иначе относиться к человеку, который так много для меня значит? Сегодня вечером перед сном я постараюсь рассказать тебе о том, что произошло. О том, что мы обе почувствовали».

При этих мыслях в голове Берты промелькнуло нечто странное и даже пугающее. И это что-то, слепое и улыбающееся, прошептало ей: «Скоро эти люди уйдут. В доме станет тихо-тихо. Погаснет свет. И ты останешься с ним наедине в темной комнате, в теплой постели…»

Она вскочила со стула и подбежала к роялю.

– Как жаль, что никто не играет! – воскликнула она. – Как жаль, что никто не играет.

Впервые в жизни Берта Янг желала своего мужа. Она любила его – точнее, она была влюблена в него во всех других отношениях, но только не в этом. И еще она, конечно, понимала, что он – другой. Они так часто это обсуждали. Поначалу ее ужасно беспокоило осознание, что она холодна, но через некоторое время это перестало казаться важным. Они были полностью откровенны друг с другом – такие близкие друзья. В этом проявлялась их современность.

Но сейчас – страсть! «Страсть»! Это слово жалило ее горячее тело! Неужели именно к этому вело ощущение блаженства?

– Моя дорогая, – внезапно произнесла миссис Норман Найт, – вы знаете, как нам стыдно, но мы живем в Хэмпстеде, и мы заложники времени и железнодорожного расписания. У вас было очень мило.

– Я провожу вас, – сказала Берта. – Так рада, что вы пришли. Но вам не стоит опаздывать на последний поезд. Это было бы ужасно, не так ли?

– Найт, бокальчик виски на дорожку? – предложил Гарри.

– Нет, спасибо, старина.

Берта, пожимая на прощание его руку, крепко сжала ее в знак благодарности за такой ответ.

– До свидания, доброй ночи, – прокричала она с верхней ступеньки, чувствуя, что прежняя ее сущность прощается с ними навсегда.

Когда она вернулась в гостиную, остальные гости тоже собирались уходить.

– …Можете поехать с нами в такси.

– Я буду очень признателен, если мне удастся избежать необходимости снова ехать одному после той жуткой истории.

– Такси на стоянке в конце улицы. Буквально несколько метров.

– О, как удобно. Сейчас, я только надену пальто.

Мисс Фултон направилась в переднюю, и Берта последовала было за ней, но Гарри практически оттолкнул ее.

– Позвольте за вами поухаживать.

Берта поняла, что он сожалеет о своей грубости, и не стала ему мешать. Иногда он был таким мальчишкой – таким импульсивным, таким простым.

Они остались вдвоем с Эдди у камина.

– Интересно, читали ли вы новую поэму Билкса «Табльдот»? – тихо спросил Эдди. – Она замечательна. В последнем выпуске «Антологии». У вас он есть? Мне бы очень хотелось показать вам эту поэму. Она начинается с невероятно красивой строки: «Почему всегда должен быть томатный суп?»

– Да, у меня есть этот выпуск, – ответила Берта. Она бесшумно подошла к столу напротив входа в гостиную, и Эдди так же бесшумно последовал за ней. Она взяла небольшую книгу и передала ему, никто из них не издал и звука.

Пока он искал поэму, Берта повернула голову в сторону передней. И увидела… Гарри с пальто мисс Фултон в руках. Мисс Фултон повернулась к нему спиной и склонила голову. Он бросил пальто в сторону, положил руки ей на плечи и яростно развернул ее к себе. С его губ сорвалось: «Я обожаю вас», а мисс Фултон прикоснулась своими пальцами с их лунным светом к его щекам и улыбнулась сонной улыбкой. Ноздри Гарри вздрогнули, губы мучительно скривились, и он прошептал: «Завтра», и мисс Фултон в знак согласия опустила веки.

– А вот и она, – произнес Эдди. – «Почему всегда должен быть томатный суп?» Как это глубоко, не правда ли? Поистине, томатный суп – это ужасающая вечность.

– Если хотите, – зазвучал нарочито громкий голос Гарри, – я могу заказать вам такси прямо к нашей двери.

– Ну что вы! В этом нет надобности, – ответила мисс Фултон и, подойдя к Берте, подала ей свои тонкие пальцы.

– До свидания. Благодарю вас.

– До свидания, – ответила Берта.

Мисс Фултон на мгновение задержала ее руку в своей.

– Ваше прекрасное грушевое дерево, – прошептала она.

И она ушла, и Эдди последовал за ней, как черная кошка – за серой.

– Я закрою, – сказал Гарри, демонстративно спокойный и собранный.

– Ваше прекрасное дерево, дерево, дерево! – Берта бросилась к высоким окнам. – Что же теперь будет? – закричала она.

Но груша в саду стояла неподвижно, прекрасная, как и прежде, в полном цвету.

После обеда привезли стулья – большая телега была доверху набита небольшими позолоченными стульчиками, ножки которых тянулись к небу. А потом доставили цветы. С балкона цветочные горшки в руках грузчиков, суетящихся внизу, казались смешными, ужасно милыми шляпками на одобрительно кивающих головках.

Луна приняла их за шляпки. Она сказала:

– Надо же, кое-кто надел пальму на голову.

Но она вечно не могла отличить реальность от вымысла.

Присматривать за Солнцем и Луной было некому. Няня помогала Энни перешивать мамино платье, которое оказалось слишком длинным, да еще и тесным в боках. Мама металась по дому и звонила отцу, чтобы тот ничего не забыл. Она только и успела бросить им:

– Дети, не вертитесь под ногами!

Они старались не попадаться ей, по крайней мере Солнце. Он совершенно не переносил, когда его отправляли в детскую, и выполнял это громко топая. Луны это не касалось. Если она путалась под ногами, то ее просто поднимали высоко вверх и подбрасывали до тех пор, пока она не начинала визжать. Солнце для подобных вещей был слишком тяжелым. Настолько тяжелым, что толстяк, приходивший к ним обедать по воскресеньям, как-то сказал: «А теперь, молодой человек, давайте попробуем вас поднять». Он просунул большие пальцы рук под мышки Солнца, приложил все усилия и, застонав, наконец сдался со словами: «Да он весит как тонна кирпичей!»

Из столовой вынесли почти всю мебель. Большой рояль поставили в угол, цветочные горшки выстроили в ряд, позже принесли позолоченные стулья. И все это – ради концерта. Когда Солнце заглянул в комнату, за роялем сидел человек с бледным лицом – он не играл, но постукивал по нему, а потом заглядывал внутрь. На рояле лежала сумка с инструментами, а голову статуи у стены украшала шляпа этого человека. Иногда он принимался играть, но тут же вскакивал и снова заглядывал внутрь рояля. Солнце надеялся, что все это еще не концерт.

Конечно же, сильнее всего их тянуло в кухню. Там помогал мужчина в колпаке, похожем на бланманже, а их кухарка, Минни, все время краснела и смеялась. Сегодня она вовсе не казалась сердитой. Она дала каждому из детей по миндальному пальчику и усадила их на мешок с мукой, чтобы они могли наблюдать за чудесами, которые Минни вместе с мужчиной в колпаке творила к ужину. Кухарка раскладывала по блюдам готовую еду и украшала ее. Целые рыбины, с головами, глазами и хвостами, были усыпаны красными, зелеными и желтыми крошками; на желе – завитки; ветчина свернута в рулет, а сверху из нее торчит что-то наподобие тонкой вилки; сливки украшены миндалем и небольшими круглыми печеньями. Но блюда всё никак не заканчивались.

– Погодите, вы же еще не видели пудинг из мороженого! – воскликнула кухарка. – Пойдемте скорее!

Она протянула детям руки, после чего Солнце задумался: «Почему она так любезничает?» И тут они заглянули в холодильник.

Ох! Ох! Ох! Это был маленький домик. Маленький розовый домик с белым снегом на крыше, с зелеными ставнями и коричневой дверью, ручкой которой служил орех.

Стоило Солнцу увидеть этот орех, как его неожиданно одолела усталость, и он прислонился к кухарке.

– А можно потрогать? Хотя бы крышу, одним пальцем? – попросила Луна, пританцовывая. Ей вечно хотелось потрогать еду. Солнце этого не понимал.

– Девочка моя, как там все выглядит? – спросила Минни, когда в кухню вошла служанка.

– Просто картинка, Мин, – сказала Нелли. – Пойдем посмотрим. – И они все вместе отправились в столовую. Солнце и Луна были даже немного напуганы. Сначала они не осмеливались подойти к столу и, не отрывая от него взгляда, стояли в проходе. Еще не стемнело, но в столовой опустили шторы и включили свет – все лампы напоминали алые розы. Красные ленты и букетики роз были привязаны по углам стола. В центре было «озеро», в котором плавали розовые лепестки.

– Сюда поставят пудинг из мороженого, – сказала кухарка.

Два серебряных льва с крыльями держали на спинах фрукты, а солонки были крошечными пташками, пьющими из чаш.

И все эти подмигивающие фужеры, и блестящие тарелки, и переливающиеся ножи и вилки, и вся еда… И розы из маленьких красных салфеток.

– И гости будут это есть? – поинтересовался Солнце.

– Думаю, что будут, – рассмеялась кухарка, а следом за ней и Нелли. Луна тоже залилась смехом: она вечно повторяла за окружающими. Но Солнцу было не смешно. Он расхаживал по комнате, заложив руки за спину. Возможно, он бы так и ходил, если бы вдруг не раздался голос няни:

– Дети, вам следует поторопиться. Вы давно уже должны быть умытыми и наряженными.

И их отправили в детскую.

Пока с них снимали одежду, в комнату заглянула мать с белой накидкой на плечах, она втирала что-то себе в лицо.

– Я сообщу, когда они мне понадобятся, няня, и тогда они могут спуститься, на них посмотрят, после чего они могут вернуться обратно, – сказала мать.

Солнце раздели первым, почти догола, и нарядили в белую рубашку с алыми и белыми маргаритками, бриджи на подтяжках с завязками по бокам, белые чулки и красные ботинки.

– Теперь ты в русском костюме, – сказала няня, приглаживая его челку.

– Разве? – переспросил Солнце.

– Да. Теперь посиди тихонечко вон на том стуле. Можешь понаблюдать за сестрой.

Чтобы нарядить Луну, потребовалась целая вечность. Когда ей надевали чулки, она сделала вид, что падает на кровать, и, как всегда, замахала ногами. Каждый раз, когда няня пыталась накрутить ей локоны с помощью пальца и мокрой щетки, Луна оборачивалась и просила показать ей фотографию броши или еще что-нибудь в этом роде. Но наконец управились. На Луне было пышное платье, отороченное мехом, – все белоснежное, и даже на ее нижних штанишках было что-то пушистое. И белоснежные туфельки с большими помпонами.

– Настоящий ягненок, – сказала няня. – Ты похожа на маленького херувимчика с картинки на пудренице! – Она поспешила к двери. – Мэм, можно вас на минуточку?

В комнату опять заглянула мать с наполовину распущенными волосами.

– Ох, какая прелесть! – воскликнула она.

– Не правда ли? – сказала няня.

Луна приподняла подол юбки и вытянула правую ножку, а Солнце ничуть не тревожило, что его не замечают… Они играли за столом в игры, которые не могли запачкать и помять их одежду, пока няня стояла у двери, а когда стали подъезжать экипажи и снизу начали доноситься смех, голоса и разные шорохи, няня шепнула:

– Так, дети, сидите тихо.

Луна все время тянула на себя скатерть, и та висела теперь только с ее стороны, а у Солнца скатерти совсем не осталось, но Луна притворилась, что она не нарочно.

Наконец раздался звон колокольчика. Няня тут же набросилась на них со щеткой для волос, разгладила Солнцу челку, поправила Луне бант, а потом соединила их руки.

– Спускайтесь! – прошептала она.

Это они и сделали. Солнцу казалось совершенно нелепым держать Луну за руку, но ей, похоже, это нравилось. Она взмахнула свободной рукой, и колокольчик на ее коралловом браслете зазвенел.

В дверях гостиной стояла мать и обмахивала себя черным веером. Зал был наполнен дамами в шелках, издававших сладкий аромат и шуршание, и мужчинами в черных фраках со смешными фалдами – они напоминали жуков. Среди них был и отец, он говорил громким голосом и гремел чем-то в кармане.

– Какая прелесть! – вскрикивали дамы. – Ах, цыплята! Ах, ягнята! Ах, сладкие! Ах, как мило!

Все, кто не мог подобраться к Луне, целовали Солнце, а худенькая старушка, у которой немного стучали зубы, сказала:

– Какой серьезный кроха, – и похлопала ему по голове чем-то твердым.

Солнце пытался отыскать взглядом того самого «концерта», но его нигде не было. Вместо него тучный мужчина с розовой головой склонился над роялем, беседуя с девушкой, которая держала у самого уха скрипку.

Лишь один человек действительно приглянулся Солнцу. Это был маленький седой мужчина с длинными седыми усами, который расхаживал сам по себе. Он подошел к Солнцу, забавно закатил глаза и сказал:

– Приветствую, мой мальчик.

И ушел. Но вскоре вернулся с вопросом:

– Тебе нравятся собаки?

Солнце сказал: «Да». Мужчина снова исчез, и хотя Солнце искал его повсюду, все равно не смог найти. Мальчик подумал, что старик, наверное, вышел на улицу, чтобы принести щенка.

– Спокойной ночи, мои драгоценные малыши, – сказала мама, обняв их своими обнаженными руками. – Отправляйтесь в свое маленькое гнездышко.

Затем Луна в очередной раз выставила себя на посмешище. На глазах у всех она подняла руки и сказала:

– Пусть меня отнесет папочка.

Но всем это, похоже, понравилось, и папа, как всегда, подхватил ее на руки.

Няня так торопилась уложить их, что даже прервала молитву Солнца:

– Заканчивай, дитя.

И в один миг они оказались в постелях, в полной темноте, если не считать света ночника на подоконнике.

– Ты спишь? – спросила Луна.

– Нет, – ответил Солнце. – А ты?

– И я нет, – ответила Луна.

Спустя какое-то время Солнце снова проснулся. Внизу звучал громкий-прегромкий шум аплодисментов, словно ливень. Он услышал, как Луна заворочалась в кровати.

– Луна, ты не спишь?

– Не сплю, а ты?

– И я. Давай спустимся и посмотрим, что там происходит, с лестницы.

Только они успели устроиться на самой верхней ступеньке, как дверь в гостиную распахнулась: гости шли по коридору в обеденный зал. Дверь снова захлопнулась, послышались хлопки и смех. В одно мгновение все утихло, и Солнце увидел, как гости ходят вокруг изысканного стола, заложив руки за спину, как это обычно делал он сам. Они ходили вокруг стола, присматриваясь и не сводя с него взгляда. Человеку с седыми усами больше всего понравился домик. Заметив орех вместо дверной ручки, он закатил глаза точь-в-точь как в разговоре с Солнцем и спросил: «Орех-то видели?»

– Не кивай ты так головой, Луна.

– Я не киваю. Это ты.

– Это не я. Я никогда так не делаю.

– Ох, конечно делаешь. Ты киваешь прямо сейчас.

– Нет. Я всего лишь показываю, как не стоит делать.

Когда они снова проснулись, снизу доносился лишь громкий голос отца и приглушенный смех матери. Отец вышел из обеденного зала, взбежал по лестнице и чуть не споткнулся о детей.

– Здравствуйте! – воскликнул он. – Боже милостивый, дорогая, ты только посмотри на это.

Из залы вышла мать.

– Ах вы, шалунишки!

– Пусть спускаются, угостим их чем-нибудь, – предложил отец. Солнце еще ни разу не видел отца таким радостным.

– Ни в коем случае, – ответила мать.

– Ох, папочка, пожалуйста! Позволь нам спуститься, – попросила Луна.

– Мне конец, если сделаю это! – прокричал отец. – Но меня не запугать. Котята, вперед! – И он схватил малышей за руки.

Солнце подумал, что мама сильно рассердится на это. Но она не рассердилась. Она продолжала смеяться над отцом.

– Ах ты, скверный мальчишка! – сказала она. И эти слова предназначались не Солнцу.

– Пойдемте, малыши. Выберем что-нибудь вкусненькое, – сказал развеселившийся отец. Но Луна на мгновение замешкалась.

– Мама, у тебя платье не на ту сторону.

– Правда? – переспросила мама. А отец сказал: «Правда» – и сделал вид, что хочет укусить ее за белое плечо, но она его оттолкнула.

И они снова вернулись в прекрасный обеденный зал. Но что здесь творилось! Все ленты были развязаны, маленькие красные салфетки валялись на полу, сверкающие тарелки и подмигивающие фужеры стали теперь грязными. Прекрасная еда, которую так старательно украшали на кухне, исчезла, повсюду были косточки, объедки, кожура от фруктов. Из опрокинутой бутылки на скатерть что-то вытекало, и никто ее не поднимал.

А маленький розовый домик с запорошенной снегом крышей и зелеными ставнями стоял в центре стола – разломанный и наполовину растаявший.

– Ну же, Солнце, – сказал отец, делая вид, что ничего не замечает.

Луна подтянула пижамные штанишки, подошла к столу и залезла на скрипящий стул.

– Попробуй мороженое, – сказал отец, отламывая еще немного от крыши.

Мать одной рукой протянула ему маленькую тарелку, а другой обняла его за шею.

– Папочка, папочка! – вскрикнула Луна. – Дверная ручка еще на месте. Крошечный орешек. Можно я его съем? – И она потянулась к дверке, вытащила орех и разгрызла с хрустом, сильно моргая при этом.

– Иди сюда, мой мальчик, – сказал отец.

Но Солнце не отходил от двери. Вдруг он вскинул голову и пронзительно закричал.

– Это ужасно, ужасно, ужасно! – всхлипывал он.

– Вот видишь! – сказала мама. – Я же говорила!

– Ну-ка прочь отсюда! – сказал отец, от прежнего веселья которого ни осталось и следа. – Сию же минуту. Прочь!

И, громко рыдая, Солнце поплелся в детскую.

– Как думаете, может, позвать ее с нами? – спросила фройляйн Эльза, поправляя перед моим зеркалом розовую ленту-пояс. – Знаете, несмотря на то, что она вся такая умная, я не могу избавиться от мысли, что ее терзают какие-то тайные муки. И Лиза рассказала мне сегодня утром, пока наводила порядок в моей комнате, что та часами сидит в одиночестве и пишет; на самом деле Лиза даже говорит, что она пишет книгу! Наверное, поэтому ей вечно не до нас и у нее почти нет времени на мужа и ребенка.

– Ну вот вы тогда ее и приглашайте, – сказала я. – Я ни разу не разговаривала с этой дамой.

Эльза слегка покраснела.

– А я всего лишь раз, – призналась она. – Однажды я принесла букет полевых цветов в ее комнату, и она появилась на пороге в белом пеньюаре и с распущенными волосами. Я этого никогда не забуду. Она просто взяла цветы, но дверь была приоткрыта, и я услышала, как она говорит, проходя по коридору: «Чистота, благоухание, благоухание чистоты и чистота благоухания!» Это было чудесно!

В этот момент в дверь постучала фрау Келлерманн.

– Готовы? – спросила она, войдя в комнату и приветливо кивнув нам. – Джентльмены ждут на лестнице, и я позвала Передовую даму с нами.

– Великолепно! – воскликнула Эльза. – Именно сейчас мы с глубокоуважаемой фрау обсуждали, надо ли…

– Да, я встретила ее, когда она выходила из своей комнаты, и она ответила, что ее прельщает эта идея. Как и мы, она еще не бывала в Шлингене. Она ждет внизу и беседует с герром Эрхардтом. Думаю, мы великолепно проведем время.

– И Фритци ждет? – спросила Эльза.

– Конечно, милое дитя, – с таким же нетерпением, как голодный ждет звонка к обеду. Поторапливайтесь!

Эльза убежала, и фрау Келлерманн многозначительно улыбнулась мне. Раньше мы с ней редко разговаривали друг с другом в силу того, что ее «единственной отраде» – очаровательному маленькому Карлу – не удавалось разжечь искры материнства, которые, как положено считать, должны в большом количестве пылать на алтаре каждого порядочного женского сердца; приближающееся совместное путешествие нас сильно сблизило.

– Для нас, – сказала она, – это будет двойное счастье. Нам доведется наблюдать за счастьем двух дорогих нашим сердцам детей, Эльзы и Фрица. Лишь вчера утром они получили письма с благословением от своих родителей. Это может показаться странным, но я чувствую, как расцветаю в обществе жениха и невесты. Обрученные, матери с первенцами и люди на смертном одре влияют на меня совершенно одинаково. Может, присоединимся к остальным?

Мне очень хотелось спросить ее, как смертный одр может способствовать чьему-то расцвету, но я лишь сказала:

– Да, пожалуй.

На ступеньках пансионата небольшая компания «лечащихся гостей» приветствовала нас теми радостными и возбужденными возгласами, которые в Германии так приятно предшествуют даже самой небольшой поездке. Мы с герром Эрхардтом раньше не встречались, поэтому, следуя строгому пансионатскому обычаю, поинтересовались друг у друга, как долго мы сегодня спали, приятные ли видели сны, в каком часу встали, был ли подан свежий кофе на завтрак и как вообще прошло утро. Преодолев все эти ступеньки и оказавшись почти на вершине национальной вежливости, ликуя и улыбаясь, мы сделали паузу, чтобы перевести дух.

– А теперь, – сказал герр Эрхардт, – у меня для вас приятный сюрприз. Фрау профессор присоединится к нам сегодня. Да. – Он любезно кивнул Передовой Даме. – Позвольте представить вас друг другу.

Мы нарочито церемонно поклонились и окинули друг друга взглядом, который принято называть «орлиным», правда, его чаще используют женщины, нежели эта птица, одна из самых безобидных.

– Вы, должно быть, англичанка? – спросила она.

Я признала этот факт.

– Я сейчас читаю много английских книг – вернее, изучаю их.

– Ничего себе! – воскликнул герр Эрхардт. – Подумать только! Сколько общего! Я обещал себе познакомиться с творчеством Шекспира на его родном языке, прежде чем я умру, но только подумайте, фрау профессор, вы уже погрузились в эти кладези английской мысли!

– Если судить по тому, что я уже прочитала, эти кладези вовсе не так глубоки.

Он деликатно кивнул.

– Да, я тоже об этом слышал, – начал было герр Эрхардт. – Но не будем портить поездку нашей милой английской подруге. Оставим эту тему для другого случая.

– Вы готовы? – крикнул Фриц. Он стоял внизу лестницы, поддерживая Эльзу под локоть. И тут же стало ясно, что не хватает Карла.

– Ка-а-рл, Карлхен! – закричали мы в один голос. В ответ – тишина.

– Но он только что был здесь, – сказал герр Ланген, истощенный бледный юноша, восстанавливающийся после нервного срыва из-за слишком обильного философствования и необильного питания. – Он только что сидел здесь, ковырял в часах шпилькой для волос.

Фрау Келлерманн набросилась на него:

– То есть вы хотите сказать, любезный герр Ланген, что не стали вмешиваться!

– Нет, – ответил герр Ланген. – Потому что я уже как-то пытался это сделать.

– У этого ребенка столько энергии, его голова не знает покоя. Он всегда найдет, чем себя занять!

– Может, он перешел к часам в обеденном зале? – предположил герр Ланген с некоторой надеждой в голосе.

Передовая Дама предложила отправляться без него.

– Я никогда не беру свою маленькую дочь с собой на прогулки, – добавила она. – Я приучила ее сидеть тихо в спальне до тех пор, пока я не вернусь!

– А вот и он, вот и он! – выпалила Эльза. Карл слезал с каштана, переломав попутно много веток.

– Я все слышал, что вы говорили обо мне, мама, – признался он, пока фрау Келлерманн приводила его в порядок. – Это все неправда про часы. Я просто смотрел на них, и девочка тоже никогда не сидит в спальне. Она сама рассказывала, как каждый раз спускается в кухню и…

– Все, хватит! – прервала его фрау Келлерманн.

Все вместе мы отправились пешком по привокзальной дороге. День выдался теплый, и непрерывные вереницы «лечащихся гостей», которые не спеша прогуливались для улучшения пищеварения в садах пансионата, окликали нас, интересовались, не собираемся ли мы на прогулку, и с превеликим, плохо скрываемым удовольствием восклицали «Herr Gott!»[21], стоило нам лишь упомянуть Шлинген.

– Но ведь это целых восемь километров! – прокричал один седобородый старик, прислонившийся к забору и обмахивающий себя желтым платком.

– Семь с половиной, – не вдаваясь в подробности, ответил герр Эрхардт.

– Восемь! – рявкнул старик.

– Семь с половиной!

– Восемь!

– Старик ополоумел, – бросил герр Эрхардт.

– Тогда оставим безумца в покое, – предложила я, прикрывая уши руками.

– Подобное невежество трудно игнорировать, – ответил он и, повернувшись к нам спиной, не имея сил, чтобы продолжить кричать, просто поднял в воздух семь с половиной пальцев.

– Восемь! – все с той же страстью прогремел в ответ старик.

Мы так расстроились, что пришли в чувство только после того, как достигли белого указателя, который призывал сойти с дороги на тропу, стараясь не вытаптывать траву. В переводе это означало «В шеренгу по одному», то есть друг за другом, что очень опечалило Эльзу и Фрица. Карл, как счастливое дитя, рванул вперед, сбивая маминым зонтиком столько цветов, сколько было возможно, за ним следовали я и влюбленная пара. И сквозь разговоры до меня доносились восхитительные перешептывания:

Фриц: «Ты меня любишь?» Эльза: «Ну конечно». Фриц, увлеченно: «Но как сильно?», на что Эльза так и не ответила, лишь повторила вопрос: «А насколько сильно ты любишь меня?» Фриц выпутался из этой истинно христианской ловушки, ответив: «Я спросил первым».

Все это настолько смущало меня, что я скользнула вперед, обогнала цветущую фрау Келлерманн и зашагала со спокойным осознанием того, что нет никакой надобности описывать моим самым близким людям точный размер своих чувств к ним. «Какое право они имеют задавать друг другу подобные вопросы, едва получив родительское благословение? – размышляла я. – Какое право они вообще имеют задавать друг другу подобные вопросы? Любовь, которая становится помолвкой и браком, – дело исключительно положительное, одобренное, а они посягают на привилегии старших и мудрейших».

Поле обрамлял густой сосновый бор, приятный и прохладный. Очередной указатель попросил нас держаться широкой дороги в направлении Шлингена и бросать бумажки и кожуру от фруктов в проволочные корзины, прикрепленные к скамейкам для этой цели. Карл с большим любопытством исследовал содержимое первой же такой корзины.

– Я люблю лес, – произнесла Передовая Дама с жалкой улыбкой, направленной в никуда. – В лесу мои волосы путаются, словно вспоминая о своем диком происхождении.

– Но в буквальном смысле, – сказала фрау Келлерманн, выдержав паузу, – для кожи головы нет ничего лучше, чем сосновый воздух.

– Ох, фрау Келлерманн, не стоит разрушать природных чар, – попросила Эльза.

Передовая Дама понимающе посмотрела на нее.

– И вы тоже познали волшебное сердце природы? – спросила она.

Герр Ланген вышел из себя.

– У природы нет сердца, – выпалил он с некой горечью в голосе, как это делают люди с излишней склонностью к философствованиям и недостаточным питанием. – Она создает то, что может разрушить. Она ест то, что может извергнуть, и извергает то, что может съесть. Поэтому мы – те, кому приходится влачить существование у ее попирающих ног, считаем мир безумным и осознаём неумолимую вульгарность производства.

– Юноша, – перебил герр Эрхардт, – вы еще не знаете, что такое жизнь и страдания!

– Да что вы, простите, откуда вам это известно?

– Известно по вашим же рассказам, и дело с концом. Возвращайтесь на эту скамейку через десять лет и повторите ваши слова, – сказала фрау Келлерманн, не спуская глаз с Фрица, который увлеченно пересчитывал пальцы Эльзы, – и не забудьте привести с собой вашу молодую жену, герр Ланген, чтобы понаблюдать, как ваш ребенок играет с… – Она повернулась к Карлу, который вырыл из контейнера старый журнал и читал по складам рекламу увеличения груди Beautiful Breasts.

Предложение так и осталось неоконченным. Мы решили продолжить наш путь. По мере того как мы продвигались в глубь леса, настроение поднималось и дошло до того, что трое мужчин затянули O Welt, wie bist du wunderbar![22] – самым низким голосом пронзительно пел герр Ланген, безуспешно пытавшийся привнести в песню хоть какую-нибудь сатиру в соответствии с собственным «мировоззрением». Разгоряченные и счастливые, они бодро шагали по тропинке, оставив нас позади.

– Это наш шанс, – сказала фрау Келлерманн. – Милая фрау профессор, расскажите нам что-нибудь о вашей книге.

– Ах, откуда вы знаете, что я пишу книгу? – радостно воскликнула она.

– Эльза узнала об этом от Лизы. Мне еще не доводилось быть знакомой с женщиной, которая пишет. Как вам удается находить для этого время?

– Это вовсе не составляет труда, – сказала Передовая Дама, взяв Эльзу под руку и осторожно опираясь на нее. – Сложно понять, когда остановиться. Уже много лет моя голова словно улей для мыслей, и примерно три месяца назад запертые воды разлились из моей души. С тех пор я пишу каждый день до поздней ночи, находя снова и снова вдохновение и идеи, которые трепещут нетерпеливыми крыльями над моим сердцем.

– Это будет роман? – смущенно спросила Эльза.

– Конечно роман, – ответила я.

– Откуда такая уверенность? – сказала фрау Келлерманн, бросив на меня строгий взгляд.

– Потому что только роман может так воздействовать на человека.

– Ну что вы, не стоит ссориться, – ласково попросила Передовая Дама. – Это и в самом деле роман. Роман о современной женщине. Потому что мне кажется, что настало время женщин. Таинственный и почти пророческий, он станет символом настоящей передовой женщины, а не тех жестокий созданий, отрицающих принадлежность к своему полу и прячущих свои хрупкие крылышки под… под…

– Мужским костюмом ручного покроя? – вмешалась фрау Келлерманн.

– Я не так хотела это выразить. Скорее под фальшивым нарядом псевдомаскулинности!

– Какая тонкая грань! – прошептала я.

– Кого же вы тогда считаете настоящей женщиной? – спросила фройляйн Эльза, не сводя восхищенного взгляда с Передовой Дамы.

– Она должна быть воплощением всеобъемлющей любви!

– Но, милая фрау профессор, – возразила фрау Келлерманн, – нельзя забывать, что сегодня существует так мало способов проявления любви в семейном кругу! Муж проводит на работе весь день, и это естественно, что, вернувшись домой, он хочет спать, да и дети – едва они слезли с ваших колен, глядишь, они уже в университете, а ты еще не успел их вдоволь набаловать!

– Но любовь никак не связана с баловством, – сказала Передовая Дама. – Это светило в груди, касающееся своими чистейшими лучами любых высот и глубин…

– Африканских дебрей, – не подумав, прошептала я.

Она этого не расслышала.

– Ошибка, которую наш пол совершал в прошлом, – сказала она, – это непонимание того, что наш дар самоотдачи предназначен целому миру, и мы с радостью приносили себя в жертву.

– Ох! – восторженно издала Эльза, почти готовая пожертвовать собою с первым же вздохом. – Как же мне это знакомо! С тех пор как мы с Фрицем помолвлены, я испытываю постоянное желание отдавать себя другим, делиться всем!

– Но это так опасно, – сказала я.

– Вот в этом и заключается вся прелесть опасности или опасность прелести, – сказала Передовая Дама, – и в моей книге есть этот идеал – женщина, которая постоянно жертвует собой.

Я весьма любезно улыбнулась ей.

– Знаете, – сказала я, – я бы тоже хотела написать книгу о необходимости заботиться о дочерях, водить их на прогулки и не пускать на кухню!

Должно быть, мужская часть компании почувствовала вибрации гнева: они перестали петь, и мы вместе вышли из леса – у наших ног расстилался Шлинген, обрамленный по кругу холмами, с белоснежными домиками, сияющими в лучах солнца, «словно яйца в птичьем гнезде», как подметил герр Эрхардт. Мы спустились в Шлинген и заказали кислого молока со свежими сливками и хлебом в постоялом дворе «Золотой олень». Это было приятное местечко со столиками в розовом саду, где куры вольно разгуливали со своими цыплятами – взбирались на свободные столики и клевали красные клеточки на скатертях. Мы крошили хлеб и раскладывали его по мискам, добавляли сливки и размешивали их плоскими деревянными ложками, пока хозяин заведения и его жена стояли рядом с нами.

– Великолепная погода! – сказал герр Эрхардт, указав ложкой на хозяина, который лишь пожал плечами.

– Неужели вы так не считаете?

– Как вам будет угодно, – произнес хозяин трактира с откровенным презрением.

– Такая чудесная прогулка, – сказала фройляйн Эльза, одаривая хозяйку своей самой очаровательной улыбкой.

– Я не хожу пешком, – ответила та. – Когда мне нужно в Миндельбау, то муж отвозит меня: для моих ног есть вещи поважнее, чем топтать пыльную дорогу!

– Мне нравятся эти люди, – признался мне герр Ланген. – Очень нравятся. Думаю, я сниму здесь комнату на все лето.

– Почему?

– Они так близки к земле, что брезгуют ею.

Он отодвинул миску с кислым молоком, прикурил сигарету. Мы ели с почтенным и серьезным видом, а семь с половиной километров до Миндельбау растянулись перед нами бесконечностью. Даже Карл насытил свою жажду действий настолько, что лег на землю и расстегнул свой кожаный пояс. Эльза вдруг наклонилась к Фрицу и что-то зашептала, а тот, выслушав ее до конца, спросил, любит ли она его, после чего встал и обратился к нам с небольшой речью:

– Мы… мы бы хотели отпраздновать нашу помолвку вместе с вами… отправившись на повозке хозяина обратно домой, если… конечно… она выдержит нас!

– Какая благородная идея! – сказала фрау Келлерманн, с облегчением выдохнув, отчего на ее платье с треском лопнули два крючка.

– Это мой маленький подарок, – сказала Эльза Передовой Даме, которая успела съесть три порции хлеба с молоком и чуть не залилась слезами от благодарности.

Втиснувшись в крестьянскую телегу, управляемую хозяином, который продолжал демонстрировать свое презрение к матери-земле, то и дело злобно сплевывая, мы затряслись в направлении дома, и чем ближе подъезжали к Миндельбау, тем больше проникались любовью друг к другу.

– Нужно почаще устраивать подобные прогулки, – сказал мне герр Эрхардт, – потому что в непринужденной обстановке под открытым небом можно лучше узнать друг друга и, разделяя одни и те же радости, почувствовать дружбу. Как там у вашего Шекспира? Минуточку, я помню. «Проверенных и лучших из друзей приковывай стальными обручами!»[23]

– Но, – возразила я, испытывая к нему сильное дружеское чувство, – вся беда моей души в том, что она вообще отказывается приковывать себя к кому-либо, и я уверена, что мертвый вес друга, пусть и проверенного, тут же прикончит ее. Ну и она еще ни разу не проявляла ни малейшей симпатии к оковам!

Он стукнулся о мои колени и извинился за себя и телегу.

– Дорогая юная леди, не стоит воспринимать цитату буквально. Естественно, физически человек не ощущает этих оков, но они есть в душе того, кто любит своих ближних… Возьмем, к примеру, сегодняшний день. Как мы начали? Можно сказать, незнакомцами, а сейчас – как мы возвращаемся домой?

– В телеге, – сказала «единственная отрада», сидя на коленях матери и страдая из-за укачивания.

Мы обогнули поле, которое до этого пересекли пешком, и направились в сторону кладбища. Герр Ланген, откинувшись на край сиденья, приветствовал могилы. Он сидел рядом с Передовой Дамой и был наполовину скрыт ее плечом. До меня доносились ее негромкие слова:

– Вы похожи на мальчишку с развевающимися на ветру волосами.

Герр Ланген, уже чуть менее огорченный, смотрел, как из виду исчезают последние могилы. И я услышала, как она снова пробормотала:

– Почему вы такой грустный? Мне тоже иногда бывает очень грустно, но вы выглядите достаточно молодым, чтобы я осмелилась сказать вам это: я знаю толк в радости!

– И что же вы знаете?

Я наклонилась и прикоснулась к руке Передовой Дамы.

– Не правда ли, чудесный день? – спросила я. – А ваша теория о женщинах и любви – она стара как горы или даже еще старше!

С дороги внезапно донеслось громкое ликование. Да, это снова был он – седобородый, с шелковым платком и неиссякаемым энтузиазмом.

– Что я вам говорил? Восемь километров – так и есть!

– Семь с половиной! – завопил герр Экрхардт.

– Почему же вы тогда возвращаетесь на телеге? Точно восемь.

Герр Эрхардт сложил свои ладони в форме чаши и встал в трясущейся телеге, а фрау Келлерманн схватила его за колени.

– Семь с половиной!

– Подобное невежество трудно игнорировать, – сказала я Передовой Даме.

Погостив у семьи Бернелл, милая старая миссис Хэй отправила детям кукольный домик, лишь только вернулась в город. Он был настолько большим, что извозчику и Пэту вдвоем пришлось вносить его во двор, где они и оставили домик за дверью сарая, водрузив на деревянные ящики. Ничего с ним здесь не случится: стояло лето. Да и запах краски выветрится к тому времени, когда его соберутся заносить в дом. Потому что, честно говоря, от домика изрядно разило краской («Как это мило со стороны милой старой миссис Хэй, конечно; очень мило и щедро!»), а тетушка Берил была убеждена, что от этого запаха можно серьезно заболеть. Еще даже до того, как с него снимут мешковину. И уж тем более после…

Вот он, кукольный домик, – темный, покрытый масляной краской шпинатного цвета, с ярко-желтой отделкой. Две маленькие, но крепкие трубы, приклеенные к крыше, были красно-белыми, а дверь, отливавшая желтым лаком, напоминала ириску. Стекла четырех окон – точь-в-точь как настоящие! – были разделены на панели широкими зелеными рейками. Там даже было совсем крошечное крыльцо желтого цвета, по краям которого свисали капли застывшей краски.

Идеальный маленький домик! Кому мешал его запах? Он был частью радости, доказательством новизны.

– Откройте же его поскорее!

Крючок сбоку не поддавался. Пэт поковырял его перочинным ножом, фасад домика откинулся назад, и – вот оно, перед вами гостиная и столовая, кухня и две спальни. Так вот как открывается домик! Почему не все дома так открываются? Это гораздо увлекательнее, чем заглядывать через дверной проем в мрачную переднюю с вешалкой и двумя зонтиками! Ведь именно это, не так ли? – это не терпится узнать о доме, когда кладешь руку на дверное кольцо. Возможно, именно так Бог открывает дома глубокой ночью, когда не спеша обходит их с ангелом…

– О-ох! – маленькие Бернеллы издали звук, выражающий скорее отчаяние. Это было слишком чудесно, это было чересчур. Им еще ни разу не доводилось видеть ничего подобного. Все комнаты были оклеены обоями. Стены украшены картинами, нарисованными на обоях, в настоящих позолоченных рамах. Красный ковер покрывал полы всюду, кроме кухни; алые плюшевые кресла в гостиной, зеленые – в столовой; столы, кровати с настоящим постельным бельем, колыбелька, плита, буфет с крошечными тарелочками и одним большим кувшином. Но больше всего Кези понравилась – страшно понравилась! – лампа. Эта изысканная маленькая янтарная лампа с белым круглым плафоном стояла посреди стола в столовой. Она была даже заправлена и готова к тому, чтобы ее зажгли, но, конечно, делать этого было нельзя. Хотя внутри было что-то похожее на масло и переливалось, если ее потрясти.

Кукольные отец и мать лежали в креслах гостиной совершенно неподвижно, как будто упали в обморок, их двое маленьких детей спали наверху – все они были на самом деле слишком велики для домика. Казалось, они здесь случайно. Но лампа подходила идеально. Казалось, она улыбалась Кези, будто заявляя: «Я живу здесь». Лампа была как настоящая.

На следующее утро маленьким Бернеллам не терпелось побежать в школу. Они сгорали от желания рассказать всем о своем кукольном домике, похвастаться им до того, как прозвенит звонок на урок.

– Рассказывать буду я, – сказала Изабелла, – потому что я старшая. А вы можете добавить после меня. Но начну я.

Возразить было нечего. И хотя Изабелла любила распоряжаться, она всегда оказывалась права, к тому же Лотти и Кези было слишком хорошо известно, какой властью наделяет старшинство. Поэтому они ничего не ответили, шагая по обочине дороги, густо заросшей лютиками.

– И я выберу, кто первым придет посмотреть на него. Мама мне разрешила.

Договорились, что, пока кукольный домик стоит во дворе, они могут звать девочек из школы посмотреть на него, но не больше чем по две зараз. И ни в коем случае не приглашать остаться на чай или водить по дому. Можно просто тихо посмотреть на домик во дворе, пока Изабелла показывает им все его прелести, а Лотти и Кези стоят рядом с довольным видом…

Но как бы они ни спешили, к тому времени, как они добрались до просмоленного забора площадки для мальчиков, звонок уже прозвенел. Они лишь успели снять шляпки и встать в ряд до того, как началась перекличка. Ничего страшного. Изабелла пыталась исправить ситуацию и, приняв важный и таинственный вид, шептала девочкам рядом, прикрыв рот ладонью:

– У меня кое-что есть, расскажу на перемене.

Наступила перемена, и Изабеллу обступили со всех сторон. Девочки из ее класса почти сражались за то, чтобы, обвив ее руками, отойти с ней, расплыться в льстивой улыбке и почувствовать себя ее особенной подругой. Она собрала почти целый класс под огромными соснами рядом с игровой площадкой. Толкаясь, хихикая, девочки жались к ней поближе. И только две держались в стороне – те, кто всегда оставался в стороне, – маленькие Келви. Они понимали, что им нельзя иметь дел с Бернеллами.

Дело в том, что школа, в которую ходили дети Бернеллов, вовсе не была тем местом, которое их родители выбрали бы, будь у них выбор. Но его не было. Это была единственная школа на многие мили вокруг. И в итоге пришлось смешать всех детей из окрестностей – девочки судьи, дочери доктора, дети владельца магазина и молочника. Не говоря уже о том, что среди учеников хватало грубых, невоспитанных мальчишек. Где-то нужно было провести черту, и она пришлась на Келви. Многим детям, включая Бернеллов, не разрешалось даже разговаривать с ними. Они проходили мимо Келви с высоко поднятыми головами, и так как они задавали тон в любых вопросах поведения, то все начали избегать Келви. Даже учительница меняла тон, когда Лил Келви подходила к ее столу с букетом ужасно непримечательных цветов.

Они были дочерьми бойкой трудолюбивой прачки маленького роста, которая каждый день ходила по чужим домам. Это и само по себе было достаточно ужасно, а ведь еще был вопрос: куда же делся мистер Келви? Никто точно не знал, но поговаривали, что он в тюрьме. Так что они были дочерьми прачки и преступника. Чрезвычайно подходящая компания для детей других семейств! И выглядели эти девочки соответствующе. Почему миссис Келви так странно их одевала, было нетрудно понять. Дело в том, что они ходили в «обносках», которые ей отдавали в домах, где она работала. Так, Лил, полная неприметная девочка с крупными веснушками, ходила в школу в платье, сшитом из зеленой саржевой скатерти со стола Бернеллов, с красными бархатными рукавами из штор Логанов. Шляпка, постоянно съезжавшая на ее высокий лоб, была шляпой взрослой женщины и когда-то принадлежала мисс Лекки, почтмейстерше. Сзади края шляпы загибались, а спереди она была украшена огромным алым пером. До чего же нелепо она выглядела! Невозможно было сдержать смех. А ее младшая сестра, Наша Элс, ходила в длинном белом платье, больше похожем на ночную рубашку, и в мальчиковых ботинках. Но что бы ни носила Наша Элс, она в любом случае выглядела странно. Она была щуплой, с коротко остриженными волосами и огромными печальными глазами – словно маленькая белая сова. Еще никому не доводилось видеть ее улыбки, она почти всегда молчала. Она шла по жизни, крепко уцепившись за подол юбки Лил. Куда бы ни шла Лил, Наша Элс следовала за ней. На площадке, по дороге в школу и из школы Лил шла впереди, а Наша Элс плелась за ней. Только когда она чего-то хотела или выбивалась из сил, Наша Элс дергала Лил за подол, и та останавливалась и оборачивалась. Келви всегда прекрасно понимали друг друга.

И хотя сейчас они стояли в стороне, им нельзя было запретить прислушиваться. Когда девочки оборачивались и хихикали, Лил, как обычно, одаривала их своей глупой, стыдливой улыбкой, а Наша Элс просто смотрела на них.

Изабелла, преисполненная гордости, продолжала рассказывать о домике. Ковер произвел большое впечатление, как и кровати с настоящим постельным бельем и плита с дверцей духовки.

Когда она закончила, вмешалась Кези.

– Ты забыла про лампу, Изабелла.

– Ах да, – спохватилась Изабелла, – на столе в столовой стоит крошечная лампа, полностью из желтого стекла, с белым плафоном. Не отличить от настоящей.

– Лампа – лучше всего! – воскликнула Кези. Ей казалось, что Изабелла придает лампе недостаточно значения. Но на нее никто не обратил внимания. Изабелла выбирала тех двух, кто отправится с ними после обеда посмотреть на домик. Это будут Эмми Коул и Лена Логан. Но когда остальные узнали, что шанс предоставится всем, они начали лезть из кожи вон, лишь бы угодить Изабелле. Одна за другой, по очереди, они обнимали Изабеллу за талию и уводили ее в сторону. У каждой было что-то такое, чем нужно было поделиться шепотом, – какой-то секрет: «Изабелла – моя подруга».

Только маленькие Келви стояли в стороне, всеми забытые; до их слуха больше ничего не доносилось.

Шли дни, все больше детей видели кукольный домик, и слава о нем распространялась. Он стал главной темой для разговоров, предметом общего увлечения. Всех интересовал один и тот же вопрос: «Ты видела кукольный домик Бернеллов? О, какой он прекрасный!», «Как, ты не видела? Ох, ну надо же»

Даже обеденный перерыв был посвящен разговорам о нем. Маленькие девочки, усевшись под соснами, ели свои большие сэндвичи с бараниной и лепешки с маслом. И как всегда, поблизости сидели Келви: Наша Элс держалась за Лил, и они тоже слушали, жуя свои бутерброды с джемом, завернутые в старую газету, промокшую от огромных красных пятен…

– Мама, – сказала однажды Кези, – можно как-нибудь пригласить девочек Келви?

– Ни в коем случае.

– Но почему?

– Хватит, Кези! Ты сама отлично знаешь причину.

В конце концов всем довелось увидеть домик, кроме девочек Келви. В тот день разговоры о нем несколько стихли. В обеденный перерыв дети собрались под соснами, и вдруг их взгляд пал на сестер Келви, которые ели из своей газеты, как всегда, в полном одиночестве и, как всегда, прислушиваясь к разговорам, и вдруг Бернеллам захотелось сказать им какую-нибудь гадость. Эмми Коул зашептала:

– Лил Келви будет служанкой, когда вырастет.

– Ох, какой ужас! – взвыла Изабелла Бернелл, подмигнув Эмми.

Эмми с таинственным видом сглотнула и кивнула Изабелле, как это делала ее мать в подобных случаях.

– Это правда… Правда-правда, – ответила она.

Лена Логан прищурилась.

– Хотите, я спрошу ее? – прошептала она.

– Спорим, не спросишь! – сказала Джесси Мэй.

– Вздор! Я не боюсь, – ответила Лена. Вдруг, негромко взвизгнув, она заплясала перед подругами. – Смотрите! Смотрите на меня! Смотрите же!

И Лена, все так же танцуя и зачем-то подволакивая одну ногу, подошла к Келви, хихикая и прикрываясь ладонью.

Лил оторвалась от своего сэндвича. Быстро убрала его остатки. Наша Элс перестала жевать. Что сейчас будет?

– Лил Келви, ты правда станешь служанкой, когда вырастешь? – резко выкрикнула Лена.

Мертвая тишина. Вместо ответа Лил расплылась в своей глупой, стыдливой улыбке. Ее, кажется, совсем не огорчил такой вопрос. Какой промах для Лены! Девочки прыснули со смеху.

Лена не могла стерпеть подобного. Уперев руки в бока, она резко подалась вперед.

– А ваш отец в тюрьме! – злобно прошипела она.

Это было настолько непозволительное замечание, что девочки сразу же рассыпались в разные стороны, сильно возбужденные и охваченные радостным безумием. Кто-то нашел длинную веревку, и они начали прыгать через нее. Ни разу еще они не прыгали так высоко, не бегали так быстро, не делали таких смелых трюков, как тем утром.

После полудня за детьми Бернелл приехал Пэт в коляске и они отправились домой. У них были гости. Изабелла и Лотти, которые любили гостей, поднялись, чтобы снять школьные передники. Но Кези выскользнула на задний двор. Здесь никого не было, и она принялась раскачиваться на больших белых воротах. Вскоре на горизонте появились две маленькие точки. Они увеличивались, явно двигаясь в ее направлении. Теперь она могла различить: одна шагает впереди, другая плетется сзади. Теперь она увидела, что это Келви. Кези перестала качаться. Она соскользнула с ворот, как будто собиралась бежать, но вдруг заколебалась. Келви приближались, за ними тянулись их тени, такие длинные, что пересекали всю дорогу от их голов к лютикам. Кези забралась обратно на ворота и продолжила качаться: у нее появилась идея.

– Привет! – обратилась она к проходящим мимо Келви.

Их это настолько ошеломило, что они остановились. Лил глупо улыбнулась ей. Наша Элс вытаращила на нее глаза.

– Можете зайти посмотреть наш кукольный домик, если хотите, – сказала Кези и коснулась одной ногой земли. Но в ответ на это Лил залилась краской и энергично затрясла головой.

– Почему же нет? – спросила Кези.

Лил с трудом выдавила из себя:

– Ваша мама наказала нашей матери, чтобы мы не разговаривали с вами.

– Что ж, – сказала Кези, не найдя, что ответить. – Не важно. Вы все равно можете взглянуть на наш домик. Давайте же. Никто не узнает.

Но Лил затрясла головой еще сильнее.

– Не хотите? – переспросила Кези.

Вдруг кто-то резким рывком дернул за юбку Лил. Она обернулась. Наша Элс уставилась на нее большими умоляющими глазами, нахмурив брови: она хотела пойти посмотреть. На мгновение во взгляде Лил скользнуло сомнение, и в ответ Наша Элс снова дернула сестру за юбку. И она поддалась. Кези показывала им дорогу. Как две маленькие бродячие кошки, они последовали через двор к месту, где стоял кукольный домик.

– Вот он, – сказала Кези.

Повисло молчание. Лил тяжело дышала, почти пыхтела, Наша Элс, казалось, не дышала вовсе.

– Я открою его для вас, – вежливо сказала Кези. Она сняла крючок, и домик отворился изнутри.

– Здесь есть гостиная, столовая и…

– Кези!

Ох, как же они испугались!

– Кези!

Это была тетушка Берил. Они обернулись на голос. Она стояла в дверях и, казалось, не могла поверить своим глазам.

– Как ты осмелилась пригласить Келви на наш двор? – произнесла она холодным, раздраженным голосом. – Тебе, как и мне, хорошо известно, что с ними не разрешено разговаривать. Убирайтесь отсюда, дети, скорее убирайтесь. И больше не возвращайтесь. – Тетушка спустилась во двор и шикнула на них, словно на цыплят. – Прочь отсюда! – закричала она бездушно и надменно.

Им не нужно было повторять дважды. Сгорая от стыда, они прижались друг к другу, Лил съежилась, точно как их мама, Наша Элс едва поспевала за ней, но каким-то образом им удалось пересечь большой двор и выйти через белые ворота.

– Дрянная, непослушная девчонка! – резко бросила тетушка Берил в сторону Кези и захлопнула кукольный домик.

Выдался ужасный день. Пришло письмо от Уилли Брента, отвратительное письмо, в котором он угрожал, что если она не встретится с ним вечером в парке Пулманс Буш, то он сам явится к дверям ее дома, чтобы узнать причину! Но теперь, после того как она спугнула этих маленьких крысенышей Келви и отчитала Кези, на сердце полегчало. Исчез этот тяжкий груз. Берил вернулась в дом, напевая что-то себе под нос.

Когда Келви оказались уже достаточно далеко от дома Бернеллов, они сели отдышаться на большую красную канализационную трубу у дороги. Щеки Лил все еще горели; она сняла шляпку с пером и положила ее на колени. Сестры мечтательно вглядывались вдаль – смотрели мимо лужайки с сеном, мимо ручья, где у загороди из прутьев стояли коровы Логанов, ожидая, пока их подоят. О чем они думали? Вскоре Наша Элс прижалась ближе к сестре. Она уже позабыла про сердитую даму. И, поглаживая пальцем перо на шляпке Лил, улыбнулась ей, что случалось так редко.

– Я видела маленькую лампу, – едва слышно произнесла она.

И вновь повисла тишина.

Ох, как жаль, что сейчас была ночь. Она предпочитала путешествовать днем, намного больше предпочитала. Но женщина в бюро по найму гувернанток посоветовала:

– Вам лучше отправиться вечером, и обязательно в отделении «Только для дам». Тогда в пути вы будете в большей безопасности, чем в незнакомой гостинице. Не покидайте отделения, не бродите по коридорам и обязательно запирайте изнутри дверь уборной. Вы прибудете в Мюнхен в восемь часов, а фрау Арнольдт утверждает, что отель «Грюневальд» в минуте ходьбы. Вас туда может проводить носильщик. Фрау Арнольдт прибудет в шесть вечера того же дня, так что у вас будет целый день спокойствия, чтобы отдохнуть после путешествия и освежить свой немецкий. Если захотите перекусить, я бы посоветовала заглянуть в ближайшую пекарню и купить булочку и кофе. Вы ведь не бывали прежде за границей?

– Нет.

– Признаюсь, я всегда советую своим девочкам сначала не доверять никому и подозревать людей в злых намерениях, а не в добрых – так безопаснее… Звучит довольно жестоко, но нам приходится самим о себе заботиться, не так ли?

Дамское отделение оказалось очень милым. Горничная была так любезна, что разменяла ей деньги и даже подоткнула одеяло. Расположившись на жесткой розовой кушетке, она дружелюбно и непринужденно наблюдала за тем, как другие пассажирки вешают свои шляпы, снимают ботинки и юбки, открывают дорожные несессеры, шуршат таинственными пакетиками и, прежде чем лечь, повязывают головы вуалью. Тук, тук, тук – размеренно шумел винт парохода. Горничная бросила поверх лампы зеленую ткань и, поддернув юбку, устроилась у печки с вязанием, начатым явно не вчера. На полке прямо у нее над головой стояла бутылка с водой, в которую были втиснуты цветы. «Мне очень нравится путешествовать», – подумала юная гувернантка. Она улыбнулась и поддалась легкому покачиванию.

Но когда судно остановилось и она вышла на палубу, держа в одной руке корзину с одеждой, а в другой – плед и зонтик, холодный, незнакомый ветер едва не сдул шляпку с ее головы. Она посмотрела на мачты корабля, черные на фоне зеленоватого сверкающего неба, а потом перевела взгляд на темную пристань, где стояли чужие, тепло одетые люди. Она двинулась вперед вместе с сонной толпой людей, каждый из которых, казалось, знал, куда идти и что делать, – каждый, кроме нее, и ей стало страшно. Совсем чуть-чуть – ровно настолько, чтобы пожелать… ох, пожелать, чтобы сейчас был день и чтобы одна из тех женщин, что улыбались ей в зеркале, когда они причесывались в «Дамском отделении», оказалась рядом.

– Билеты, пожалуйста. Предъявите ваши билеты. Приготовьте их заранее.

Она спустилась по трапу, осторожно балансируя на каблучках. Неожиданно вперед вышел мужчина в черной кожаной фуражке и тронул ее за руку.

– Вам куда, мисс?

Он говорил по-английски, его фуражка выдавала в нем сторожа или станционного смотрителя. Она не успела ответить, как он схватил ее корзину с одеждой.

– Сюда, – крикнул он грубым, решительным голосом и, толкаясь локтями, зашагал сквозь толпу.

– Но мне не нужен носильщик. – Какой ужасный человек! – Мне не нужен носильщик! Я хочу нести свои вещи сама.

Ей пришлось перейти на бег, чтобы не отставать от него, и злость одержала над ней верх, она понеслась впереди и выхватила корзину из рук этого наглеца. Он не обратил на это никакого внимания и продолжил шагать по длинной темной платформе, которая пересекала железнодорожные пути. «Грабитель», – с полной уверенностью решила она, ступив между серебристыми рельсами и почувствовав, как под ботинками захрустел уголь. На другой стороне – о, слава богу! – стоял поезд с надписью «Мюнхен». Мужчина остановился у огромного освещенного вагона.

– Второй класс? – нахально спросил он.

– Да, дамское купе.

Как же она запыхалась! Она принялась копаться в своей маленькой сумочке, чтобы найти какую-нибудь мелочь для этого ужасного человека, пока он забрасывал ее корзину с одеждой на полку пустого купе, к окну которого была приклеена бумажка «Только для дам». Поднявшись в вагон, она протянула ему двадцать сантимов.

– Это еще что такое? – закричал мужчина, переводя взгляд с монет на нее. Он даже поднес их к носу и обнюхал, как будто никогда в жизни не видел и тем более не держал в руках такую сумму. – Мне нужен франк. Вы знаете, не так ли? Франк. Моя оплата!

Франк! Неужели он вообразил себе, что она даст ему целый франк за подобный трюк только потому, что она молодая девушка и путешествует ночью одна? Ни за что на свете! Она сжимала в руке сумочку и делала вид, что не замечает его, – рассматривала изображение Сен-Мало на противоположной стене и просто не обращала на него внимания.

– О, нет-нет. Четыре су! Вы ошиблись. Вот, возьмите. Мне нужен франк.

Вскочив на подножку поезда, он бросил монеты ей на колени. Дрожа от ужаса, она все же взяла деньги ледяной рукой и спрятала их в кулачке.

– Это все, что вы можете получить, – сказала она. Минуту-другую она чувствовала, как его проницательный взгляд колет ее со всех сторон, пока он медленно кивал с разинутым ртом:

– Очень хорошо. Tr-r-rès bien.

Пожав плечами, он исчез в темноте. О, какое облегчение! Это было так ужасно! Когда она встала, чтобы проверить, хорошо ли держится корзина с одеждой, то увидела свое отражение в зеркале – совершенно бледное, с большими испуганными глазами. Она развязала свою «дорожную вуаль» и расстегнула зеленую накидку.

– Теперь это уже позади, – сказала она своему отражению, чувствуя, что оно испугалось больше ее самой.

На платформе начали собираться люди. Они держались небольшими группами, переговариваясь; в странном свете вокзальных фонарей их лица казались почти зелеными. Маленький мальчик в красном с грохотом подкатил огромную тележку с чаем и прислонился к ней, насвистывая и начищая сапоги салфеткой. Женщина в черном альпаковом переднике везла тележку с подушками напрокат. Вид у нее был такой мечтательный и беззаботный, что, казалось, она качает коляску со спящим ребенком – вверх-вниз, вверх-вниз. Откуда-то поднимались завитки белого дыма и повисали под крышей, как туманная лоза. «Как все это странно, – подумала юная гувернантка, – да еще и посреди ночи. – Она выглянула из своего безопасного уголка, уже не испуганная, а гордая тем, что не отдала носильщику франк. – Я могу о себе позаботиться, конечно могу. Главное – не…»

Внезапно из коридора донеслись топот и мужские голоса, резкие и прерывистые, с раскатами громкого смеха. Они приближались, и юная гувернантка снова сжалась в своем углу: мимо, заглядывая в двери и окна, шли четверо молодых людей в котелках. Один из них весело указал на объявление «Только для дам», и все четверо наклонились, чтобы получше разглядеть маленькую девушку в углу. О боже, они поедут в соседнем купе. Она слышала их топот, затем все внезапно стихло, и дверь распахнул высокий и худой молодой человек с маленькими черными усиками.

– Может, мадемуазель пожелает присоединиться к нам? – сказал он на французском. За его спиной толпились остальные, выглядывая у него сбоку или поверх плеча. Она выпрямилась и продолжала сидеть неподвижно. – Если мадемуазель, конечно, окажет нам такую честь, – подтрунивал высокий мужчина. Один из них не сдержался и залился резким смехом. – Какой у мадемуазель серьезный вид, – паясничал молодой человек, кланяясь и гримасничая. Потом он резко снял котелок, и она снова осталась одна.

– En voiture. En voi-ture![24]

Кто-то бежал рядом с поездом. «Как бы мне хотелось, чтобы сейчас был день. И чтобы в вагоне ехала еще одна женщина, кроме меня. Мужская компания по соседству наводит на меня страх». Юная гувернантка выглянула в окно и увидела, что носильщик возвращается – тот же самый мужчина направляется к ее вагону, весь увешанный сумками. Но… но что он делает? Он поддел ногтем большого пальца бумажку «Только для дам» и сорвал ее, после чего встал неподалеку и, прищурившись, разглядывал девушку в окне, пока пожилой мужчина, закутанный в клетчатую накидку, поднимался по высоким ступенькам.

– Но это же дамское купе.

– О нет, мадемуазель, вы ошибаетесь. Нет, нет, уверяю вас. Мерси, месье.

– En voi-turre!

Пронзительный свист. Носильщик спустился с видом победителя, и поезд тронулся. На мгновение крупные слезы навернулись ей на глаза, и сквозь них она увидела, как старик разматывает шарф и расстегивает уши своей егерской шапочки. На вид он был очень старым. Не меньше девяноста. Седые усы, румяные морщинистые щеки, за большой золотой оправой очков прячутся маленькие голубые глазки. С приятным выражением лица, в очаровательной манере он наклонился вперед и спросил на плохом французском:

– Я вас побеспокоил, мадемуазель? Если хотите, я возьму вещи и найду другое купе.

Что! Чтобы такой старик передвигал все эти тяжелые вещи только потому, что она…

– Нет, все в порядке. Вы нисколько меня не беспокоите.

– Ах, премного благодарен.

Он уселся напротив, расстегнул пелерину своего просторного пальто и сбросил его с плеч.

Поезд, казалось, был рад покинуть станцию. Длинным скачком он ворвался в темноту. Она протерла окно перчаткой, но не увидела ничего, кроме дерева, раскинувшегося черным веером, россыпи огней и очертаний какой-то возвышающейся громады. В соседнем купе молодые люди затянули Un, deux, trois[25]. Они пели одну и ту же песню надрывными голосами.

«Я бы ни за что на свете не заснула, если бы была здесь одна, – решила она. – Я бы даже не осмелилась поднять ноги или снять шляпу».

От этого пения у нее началась мелкая дрожь в животе, и, обняв саму себя и скрестив руки под накидкой, чтобы унять трепет, она почувствовала, как сильно рада тому, что с ней в купе едет этот старик. Когда он не смотрел на нее, она осторожно подглядывала за ним сквозь свои длинные ресницы. Он держался чрезвычайно прямо: грудь выпячена вперед, подбородок прижат к груди, колени крепко сжаты – и читал немецкую газету. Вот почему он так забавно говорил по-французски. Он был немцем. Наверное, занимал какой-нибудь военный пост – был полковником или генералом – когда-то, конечно, не сейчас. Сейчас он был уж слишком стар. Но каким же ухоженным он выглядел для своего возраста! В черный галстук воткнута жемчужная булавка, на мизинце – кольцо с темно-красным камнем, из кармана двубортного пиджака виднелся кончик белого шелкового платка. На него было приятно смотреть. Большинство стариков обычно такие отвратительные. Она терпеть не могла их шаткую походку и мерзкий кашель или что-нибудь в этом роде. У ее попутчика не было бороды – и это все меняло, а еще у него были такие розовые щеки и такие седые усы. Сложив немецкую газету, старик подался вперед и с прежней очаровательной учтивостью спросил:

– Вы говорите по-немецки, мадемуазель?

– Ja, ein wenig, mehr als Franzӧsisch[26], – ответила юная гувернантка, покрывшись пунцовым румянцем, отчего ее глаза стали казаться почти черными.

– Ach, so![27] – Старик любезно поклонился. – Тогда, возможно, вы захотите взглянуть на иллюстрированные журналы.

Он стянул резинку с небольшого свертка и протянул ей.

– Благодарю.

Она очень любила рассматривать картинки, но для этого нужно было снять шляпку и перчатки. Поэтому она встала, сняла соломенную шляпку и аккуратно положила ее на полку рядом с корзиной для одежды. Затем пришла пора коричневых лайковых перчаток – она сняла их, аккуратно свернула и на всякий случай засунула поглубже в шляпку, а потом снова села, на этот раз более удобно, скрестив ноги и положив журналы на колени. Старик из своего угла с умилением наблюдал за тем, как ее обнаженная маленькая ручка перелистывает огромные белые страницы, как шевелятся ее губы, когда она произносит про себя длинные слова, как блестят на свету ее волосы. Увы, юным гувернанткам опасно обладать волосами, глядя на которые думаешь о мандаринах и бархатцах, абрикосах, черепаховых кошках, шампанском! Возможно, именно об этом размышлял старик, наблюдая за ней, ведь даже темная невзрачная одежда была не в силах скрыть ее нежную красоту. Возможно, румянец на его щеках и губах был вызван приливом ярости оттого, что столь юное и хрупкое создание вынуждено путешествовать ночью и без сопровождения. Кто знает, не бормотал ли он в своей сентиментальной немецкой манере: «Ja, es ist eine Tragoedie![28] Господи, если бы я только приходился дедушкой этому ребенку!»

– Большое спасибо. Невероятно интересно. – Она с милой улыбкой вернула журналы.

– Вы прекрасно владеете немецким, – сказал пожилой мужчина. – Конечно, уже бывали в Германии?

– Ну что вы, это мой первый раз. – Выдержав небольшую паузу, она продолжила: – Первый раз, когда я вообще выезжаю за границу.

– Неужели! Как удивительно! У меня сложилось впечатление, если можно так выразиться, что путешествия для вас – привычное дело.

– Ну я много ездила по Англии и однажды была в Шотландии.

– Ах вот как. Мне тоже однажды довелось побывать в Англии, но вот английский выучить не удалось. – Он поднял вверх руку и со смехом покачал головой. – Нет, это было слишком трудно для меня… Ow-do-you-do. Please vich is ze vay to Leicestaire Squaare[29].

Она тоже рассмеялась.

– Иностранцы всегда говорят…

Они еще немного побеседовали об этом.

– Мюнхен должен вам понравиться, – сказал пожилой мужчина. – Замечательный город. Музеи, картины, галереи, прекрасные здания и магазины, концерты, театры, рестораны – все это есть в Мюнхене. За свою жизнь я объездил всю Европу, но всегда возвращаюсь именно в Мюнхен. Вам там понравится.

– Я не останусь в Мюнхене, – сказала юная гувернантка и застенчиво добавила: – Я собираюсь поступить гувернанткой в семью одного доктора в Аугсбурге.

– Ах, вот оно что.

Ему приходилось бывать в Аугсбурге. Город не отличался особой красотой. Исключительно промышленное место. Но если Германия ей в новинку, он надеется, что и там найдется что-то интересное.

– Уверена, так и будет.

– Но как досадно не увидеть Мюнхен перед отъездом. Вам стоит устроить себе небольшой отпуск по дороге, – он улыбнулся, – и запастись приятными воспоминаниями.

– Боюсь, я не смогу этого сделать, – с неожиданно важным и серьезным видом ответила юная гувернантка, покачав головой. – К тому же когда ты одна…

Он все понял и тут же поклонился, тоже с серьезным видом. Повисло молчание. Поезд по-прежнему громыхал и несся вперед, выпячивая темную пылающую грудь в холмы и долины. В купе было тепло. Казалось, она прислонилась к проносившейся темноте и ее уносит все дальше и дальше. Доносились негромкие звуки: шаги в коридоре, открывающиеся и закрывающиеся двери, рокот голосов, свист… Потом в окно застучали резкие капли дождя… Но это не важно… это снаружи… и у нее есть зонтик… Она вытянула губы, вздохнула, сжала и разжала кулаки и быстро заснула.

– Пардон! Пардон!

Ее разбудил шум скользящей двери купе. Что случилось? Кто-то вошел и тут же вышел. Пожилой мужчина сидел в своем углу, нахмуренный, еще сильнее выпрямив спину и спрятав руки в карманы пальто.

– Ха-ха-ха! – донеслось из соседнего купе. Не проснувшись до конца, она прикоснулась рукой к волосам, чтобы убедиться, что это не сон.

– Позор! – пробормотал старик скорее себе, чем ей. – Грубые, вульгарные людишки! Боюсь, они потревожили вас, милостивая фройляйн, ворвавшись сюда.

Нет, вовсе нет. Она как раз собиралась просыпаться и достала свои серебряные часики, чтобы узнать время. Половина пятого. Холодный синий свет льется в окно. Теперь, когда она протерла стекло, то увидела яркие лоскуты полей, кучки белых домиков, похожих на грибы, дорогу «как с картинки», с тянущимися вдоль тополями, и ниточку реки. Как же красиво! Как красиво и совсем по-другому! Даже розовые облака казались незнакомыми. Было холодно, но она притворилась, будто было гораздо холоднее, чем на самом деле, дрожа, потерла ладони и подняла воротник пальто: она была так счастлива.

Поезд стал замедлять ход. Раздался длинный пронзительный свисток. Подъезжали к городу. Мимо проплывали высокие дома, розовые и желтые, почти заснувшие под зелеными веками. Их охраняли тополя, которые колыхались в синеве воздуха словно на цыпочках и прислушивались. В одном из домов женщина открыла ставни, набросила на оконную раму красно-белый матрас и не сводила глаз с поезда. Бледная женщина со смоляными волосами и белоснежной шерстяной шалью на плечах. В дверях и окнах дремлющих домов начали появляться другие женщины. Завиднелась отара овец. Пастух был в синем кафтане и остроносых деревянных башмаках. Смотрите! Смотрите, какие цветы – даже у вокзала! Обыкновенные розы, как из букетов подружек невесты, герань – белая и нежно-розовая, – такую не вырастить кроме как в теплице. Поезд замедлял ход. Человек поливал платформу из лейки.

– А-а-а-а!

Кто-то бежал, размахивая руками. Через стеклянные двери станции протиснулась тучная женщина с подносом клубники. Ох, как же хочется пить! Она очень хотела пить!

– А-а-а-а!

Тот же самый человек побежал обратно. Поезд остановился.

Пожилой мужчина натянул на себя пальто и встал, улыбаясь ей. Он пробормотал что-то, и она, не разобрав, улыбнулась в ответ, когда он выходил из вагона. Рядом никого не было, и юная гувернантка еще раз глянула в зеркало, встрепенулась и похлопала себя по плечу, как бы проявив практичную заботу о девочке, уже достаточно взрослой, чтобы самостоятельно путешествовать, о девочке, которой некого было заверить, что она «вполне в порядке». Ее мучила жажда! В воздухе чувствовался привкус воды. Она открыла окно, и тучная женщина с клубникой, как нарочно, протянула ей поднос.

– Nein, danke[30], – сказала юная гувернантка, глядя на крупные ягоды на сверкающих листьях. – Wei viel?[31] – не удержавшись, спросила она, когда толстуха отошла в сторону.

– Две пятьдесят, фройляйн.

– Боже правый!

Она отпрянула от окна и села, пытаясь прийти в чувства. Полкроны! «Ту-у-у-у-у-у!» – взвизгнул поезд, собираясь с силами, чтобы двинуться с места. Она надеялась, что пожилой мужчина не останется на перроне. Уже рассвело, все было бы прекрасно, если бы только она не умирала от жажды. Где же пожилой мужчина? – ах, вот он! – и она улыбнулась ему как старому знакомому, когда тот закрыл за собой дверь и, повернувшись, достал из-под накидки корзинку с клубникой.

– Надеюсь, фройляйн окажет мне честь, приняв эти…

– Ну что вы, это для меня? – Она отстранилась и подняла руки, словно он собирался посадить ей на колени уличного котенка.

– Конечно для вас, – сказал старик. – Я уже лет двадцать как не могу есть клубнику.

– Спасибо вам большое. Danke bestens, – с запинкой проговорила она, – sie sind so sehr schön![32]

– Надо попробовать, чтобы в этом убедиться, – сказал пожилой мужчина с довольным и дружелюбным видом.

– Вы не хотите взять хотя бы одну?

– Нет, нет.

Ее очаровательная ручка робко поднялась в воздух. Ягоды были такими крупными и сочными, что ей приходилось кусать каждую дважды – сок стекал по пальцам, и именно пока она лакомилась ягодами, она представила себе, что пожилой сосед мог быть ее дедушкой. Он был бы идеальным дедушкой! Прямо как со страниц книжки!

Выглянуло солнце, и голубые облака проглотили клубнично-розовые.

– Вкусно? – спросил старик. – Так же вкусно, как выглядит?

Когда клубника кончилась, ей стало казаться, что она знает старика уже много лет. Она поведала ему о фрау Арнольдт и о том, как она получила это место. Знает ли он отель «Грюневальд»? Фрау Арнольдт приедет только вечером. Он слушал не прерывая, пока не узнал о ее делах столько же, сколько знала она сама, и неожиданно произнес, не глядя на нее и разглаживая внутреннюю сторону своих замшевых перчаток:

– Может быть, вы позволите показать вам сегодня Мюнхен? Ничего особенного, но хотя бы картинную галерею и Английский сад. Будет очень досадно, если вам придется провести весь день в отеле, там не слишком уютно… в незнакомом месте. Nicht wahr?[33] Конечно, вы вернетесь туда сразу после полудня или когда захотите, но доставите старику большое удовольствие.

Стоило ей согласиться, а ему поблагодарить ее и приняться рассказывать о своих путешествиях в Турцию и эфирном масле из роз, как она засомневалась в правильности своего решения. Ведь она совсем не знала его. Но он был так стар и так добродушен, не говоря уже о клубнике… И она не могла найти причин, почему бы следовало отказаться, ведь это был ее последний, самый последний день, когда она могла по-настоящему наслаждаться жизнью. Неужели я ошиблась? Неужели? Капля солнечного света упала ей на руку и покоилась там, теплая и трепещущая.

– Позвольте сопроводить вас до отеля, – предложил он, – и зайти за вами около десяти часов. – Он достал из кармана записную книжку и протянул ей визитную карточку: «Герр регирунгсрат[34]…»

Он носил титул! Что ж, все должно быть в порядке! Теперь юная гувернантка предалась волнению оттого, что она действительно за границей, она разглядывала и читала рекламные вывески на чужом языке, слушала о местах, мимо которых они проезжали, и очаровательный дедушка с заботой занимал ее внимание и всячески развлекал, пока они не добрались до главного вокзала Мюнхена.

– Носильщик! Носильщик! – позвал он. Ему потребовалось всего несколько слов, чтобы избавиться от собственного багажа, после чего он провел ее сквозь дикую толпу на вокзале до чистых белых ступенек, ведущих ко входу в отель. Он объяснил управляющему, кто она такая, как будто так и должно было произойти, и на мгновение ее маленькая рука утонула в его большой замшевой перчатке.

– Я приду за вами в десять. – И он ушел.

– Сюда, фройляйн, – сказал гарсон, который все это время прятался за спиной управляющего, не сводя глаз со странной пары. Она последовала за ним наверх и по двум лестничным пролетам поднялась в темную спальню. Он поставил на пол корзину с ее одеждой и поднял пыльное жалюзи. Ух! Какая безобразная, холодная комната и какая громоздкая мебель! Как же здесь можно провести целый день?

– Это точно та комната, которую заказывала фрау Арнольдт? – спросила гувернантка.

Гарсон с любопытством уставился на нее, будто в ней было что-то забавное. Он поджал губы, собираясь присвистнуть, но потом передумал.

– Gewiss[35], – сказал он.

Почему же он не уходит? Почему так уставился на нее?

– Gehen Sie[36], – сказала юная гувернантка с равнодушной английской простотой.

Его маленькие глазки, напоминавшие смородинки, чуть не выскочили наружу из орбит.

– Gehen Sie sofort[37], – ледяным тоном повторила она.

В дверях он обернулся.

– А джентльмена, – спросил он, – я должен провести к вам наверх, когда он вернется?

Над белыми улицами висели большие белые облака, окаймленные серебром, и повсюду светило солнце. Толстые-претолстые извозчики разъезжали в толстых экипажах; забавные женщины в маленьких круглых шляпках чистили трамвайные пути; люди весело проталкивались сквозь толпу; деревья тянулись по обеим сторонам улиц и, куда ни глянь, почти на каждом углу шумели огромные фонтаны; смех доносился с тротуаров, с проезжей части, из открытых окон. А рядом, причесанный еще красивее, чем раньше, со сложенным зонтом в одной руке и в желтых перчатках вместо коричневых, шел дедушка, который пригласил ее провести этот день вместе. Ей хотелось бежать, хотелось повиснуть на его руке и беспрерывно кричать: «Как же я счастлива!» Он бережно переводил ее через дорогу, терпеливо ждал, пока она «осматривала достопримечательности», его добрые глаза светились, когда он на нее смотрел и говорил: «Все, что пожелаете». В одиннадцать утра она съела две белые сосиски и две маленькие сдобные булочки, выпила чуть-чуть пива из бокала, напоминающего скорее цветочную вазу, – пиво, как он объяснил, не опьяняло и в целом не имело ничего общего с английским. Потом они взяли кэб, и за четверть часа она увидела, должно быть, тысячи и тысячи прекрасных классических картин! Когда я останусь одна, мне потребуется время, чтобы подумать о них… Но когда они вышли из картинной галереи, пошел дождь. Дедушка раскрыл свой зонтик, спрятав под ним юную гувернантку. Они направились в ресторан на обед. Она шла совсем рядом с ним, чтобы ему тоже хватало зонта.

– Будет проще, – заметил он как бы невзначай, – если вы возьмете меня под руку, фройляйн. К тому же в Германии так принято.

Она послушалась и шла рядом, пока он показывал знаменитые статуи и так увлекся, что совсем забыл убрать зонт, хотя дождь давно закончился.

После обеда они отправились в кафе послушать цыганский ансамбль, который ей вовсе не понравился. Фу, мужчины, чьи головы напоминали по форме яйцо, а лица были покрыты шрамами, показались настолько отвратительными, что она развернула свой стул и прикрыла ладонями горящие щеки, уставив взгляд на своего друга… После этого они отправились в Английский сад.

– Интересно, который час? – спросила юная гувернантка. – Мои часы остановились. Я забыла завести их вчера вечером в поезде. Мы так много всего увидели, наверное, уже довольно поздно.

– Поздно! – Он остановился перед ней, смеясь и покачивая головой в манере, которая уже казалась ей такой знакомой. – Значит, вы плохо проводите время. Поздно! Мы еще не ели мороженое!

– Ну что вы, я отлично провожу время, – расстроенно воскликнула она, – больше, чем могла бы описать словами. Это было чудесно! Но фрау Арнольдт должна быть в отеле в шесть, а значит, мне нужно вернуться к пяти.

– Так и будет. После мороженого я посажу вас в кэб, чтобы вы добрались со всеми удобствами.

И она в очередной раз ощутила себя счастливой. Шоколадное мороженое долго таяло маленькими кусочками, пока она его ела. На скатерти плясали тени деревьев, а она сидела, спокойно развернувшись спиной к декоративным часам, которые показывали без двадцати пяти семь.

– Уверяю вас, – искренне сказала юная гувернантка, – это был самый счастливый день в моей жизни! Я даже мечтать о таком не могла.

Несмотря на холодное мороженое, ее преисполненное благодарности детское сердце горело от любви к сказочному дедушке.

Они шли из сада по длинной аллее. День был почти на исходе.

– Видите те большие здания напротив? – сказал старик. – Я живу на третьем этаже. Я и старая экономка, которая мне прислуживает. – Гувернантке было очень интересно. – Не желаете ли вы, прежде чем я найду для вас кэб, заглянуть в мой скромный дом и позволить мне подарить вам флакончик розового масла, о котором я рассказывал вам в поезде? На память?

Она с удовольствием согласилась.

– Мне еще не доводилось бывать в холостяцкой квартире, – рассмеялась юная гувернантка.

В коридоре было довольно темно.

– А, наверное, моя старушка пошла за курицей. Одну секунду. – Он открыл дверь и посторонился, чтобы она, немного стесняясь – хотя любопытство одерживало верх над стеснением, – прошла в незнакомую комнату. Она не знала, что сказать. Комнату нельзя было назвать красивой. В каком-то смысле она была даже отвратительной, но аккуратной и, как она полагала, подходящей для такого старого человека.

– Ну, что скажете? – Он опустился на колени и достал из шкафа круглый поднос с двумя розовыми бокалами и высокой розовой бутылкой. – Там две небольшие спальни, – продолжил он весело, – и кухня. Разве этого не достаточно?

– Ну что вы, вполне достаточно.

– И если вы когда-нибудь снова окажетесь в Мюнхене и захотите провести здесь денек-другой, для вас всегда найдется маленькое гнездышко, крылышко цыпленка, салат и старик, который будет рад принять вас еще много-много раз, дорогая фройляйн! – Он вынул пробку из бутылки и налил немного вина в розовые бокалы. Его рука дрогнула, и вино пролилось на поднос. В комнате стало очень тихо.

– Думаю, мне пора, – сказала юная гувернантка.

– Вы не выпьете со мной небольшой бокал вина перед уходом – всего один? – спросил старик.

– Нет, правда нет. Я обычно не пью вино. Я… я обещала никогда не прикасаться к вину или чему-то подобному. – И хотя он умолял и она чувствовала себя ужасно грубой, особенно потому что он, казалось, принимает это так близко к сердцу, она была полна решимости. – Нет, правда, прошу вас.

– Хотя бы присядьте на диванчик на пять минут и позвольте мне выпить за ваше здоровье!

Юная гувернантка села на край красного бархатного дивана, а он расположился рядом и одним глотком осушил бокал.

– Вы действительно были счастливы сегодня? – спросил он, придвинувшись к ней так близко, что она почувствовала, как его колено прикоснулось к ее колену. Прежде чем она успела вымолвить хоть слово, он уже схватил ее за руки. – А вы поцелуете меня на прощанье? – спросил он, притягивая ее еще ближе к себе.

Это все сон! Это было неправдой! Это был совсем не тот старик. Ах, какой ужас! Юная гувернантка в ужасе уставилась на него.

– Нет, нет, нет! – заикаясь, вырвалась она из его рук.

– Один маленький поцелуй. Всего лишь поцелуй! Ну что вы? Просто поцелуй, дорогая фройляйн. Один поцелуй! – Он подался вперед, его губы расплылись в широкой улыбке, а маленькие голубые глаза заблестели за стеклами очков.

– Никогда! Ни за что! Как вы смеете! – Она вскочила, но он был слишком проворен и прижал ее к стене, прижал к ней свое жесткое старое тело и подергивающееся колено, и, хотя она вертела головой из стороны в сторону, ему удалось поцеловать ее в губы. В губы! Туда, куда до этого ее не целовал никто, кроме самых близких родственников…

Она неслась по улице, пока не оказалась на широкой дороге с трамвайными путями и полицейским, стоящим посередине словно заводная кукла.

– Мне нужен трамвай до Главного вокзала, – всхлипывала юная гувернантка.

– Фройляйн?

Она отмахнулась от него.

– Главный вокзал. Вот… вот это… – И пока полицейский с удивлением наблюдал за происходящим, девушка в съехавшей набок шляпке бросилась в трамвай, не замечая бровей кондуктора и не слыша, как одна высокообразованная дама обсуждает ее со своей возмущенной подругой. Она раскачивалась, громко плакала и повторяла, прижимая ладони ко рту: – Ой, ой, ой!

– Наверное, была у зубного, – громко сказала толстая старуха, слишком глупая, чтобы осуждать ее. – Na, sagen Sie mal[38], какая сильная зубная боль! У ребенка во рту не осталось ни одного зуба.

А трамвай продолжал с грохотом пробираться через мир, населенный стариками с подергивающимися коленями. Когда юная гувернантка вошла в вестибюль отеля «Грюневальд», тот самый гарсон, что поднимался к ней в номер утром, стоял у столика и полировал бокалы. Завидев юную гувернантку, он, казалось, почувствовал себя важной персоной. Он был готов к ее вопросу, и ответ его прозвучал спокойно и учтиво.

– Да, фройляйн, госпожа была здесь. Я сказал ей, что вы приехали и сразу же ушли с каким-то господином. Она спросила, когда вы вернетесь, но я, конечно, не смог ответить. А потом она пошла к управляющему. – Он взял со стола бокал, поднес его к свету, внимательно осмотрел и, прищурив один глаз, принялся натирать его уголком фартука.

– …?

– Простите, фройляйн? Нет, фройляйн. Управляющий тоже ничего не мог ей сказать… ничего.

Он покачал головой и улыбнулся в начищенное до блеска стекло.

– А где сейчас госпожа? – спросила юная гувернантка, дрожа так сильно, что ей пришлось прижать ко рту платок.

– Откуда мне знать? – воскликнул гарсон.

И когда он проносился мимо нее, чтобы встретить только что прибывшего гостя, его сердце так сильно колотилось о ребра, что он едва не захихикал вслух. «Поделом! – подумал он. – Это будет тебе хорошим уроком». Взвалив на плечи чемодан новоприбывшего – хоп! – словно он был великаном, а багаж – перышком, гарсон снова повторил про себя давешние слова юной гувернантки: «Gehen Sie. Gehen Sie sofort». «Да я! Да чтобы уйти!» – кричал он про себя.

Он стоял на пороге и крутил на мизинце кольцо, тяжелое кольцо с печаткой, пока его взгляд неспешно и целенаправленно скользил по круглым столикам и плетеным стульям, небрежно расставленным по застекленной веранде. Он сложил губы так, будто собирался свистнуть, но не сделал этого, а просто продолжил крутить кольцо, и руки его были такие розовые, чистые.

В углу сидели две Женщины с Прическами и пили лечебную настойку, которую они всегда пили в это время дня, – что-то белесо-серое, в стаканах, с осадком сверху, – и копались в жестянке, наполненной бумажными стружками, в поисках рассыпчатого печенья, которое они ломали, бросали в стаканы и вылавливали ложками. Два клубка пряжи для вязания, словно две змеи, дремали рядом с подносом.

Американка занимала свое привычное место у стеклянной стены, в тени огромного ползучего существа с широко раскрытыми багровыми глазами, которое, прижавшись к стеклу, сплющилось и жадно наблюдало за ней. И она знала, что существо рядом, знала, как оно смотрит на нее. Она подыгрывала ему, слегка напуская на себя важность. Иногда она даже указывала на него со словами: «Разве это не самая ужасная вещь, которую вам когда-либо доводилось видеть! Разве это не мерзко?» Но, в конце концов, существо находилось по другую сторону веранды… и, кроме того, не могло дотронуться до нее, не так ли, Клемансо? Она же американка, не так ли, Клемансо, и если что, она тут же отправится к своему консулу. Клемансо, свернувшийся клубочком у нее на коленях, рядом с порванной старинной парчовой сумкой, грязным носовым платком и стопкой писем из дома, лишь чихнул в ответ.

Прочие столы пустовали. Американка и Женщины с Прическами переглянулись. Она слегка пожала плечами, они понимающе помахали печеньем. Но он ничего не заметил. Он не шевелился, хотя по взгляду было видно, что он прислушивается. «Вшу-у-ух!» – раздался звук лифта. Железная решетка с шумом открылась. Из коридора донеслись нетвердые шаги, они приближались. Рука, словно лист с дерева, опустилась ему на плечо. Негромкий голос произнес: «Давай сядем там, где видно дорогу. Такие красивые деревья!» И он подался вперед, с рукой на плече и нетвердыми шагами за спиной. Он выдвинул стул, и она медленно села, прислонившись головой к спинке и свесив руки по бокам.

– Не подвинешь другой поближе? Он так далеко, – сказала она, но он не шелохнулся и лишь спросил:

– Где твоя шаль?

– Ох, – негромко простонала она. – Как глупо с моей стороны, я оставила ее наверху, на кровати. Ничего страшного. Пожалуйста, не поднимайся за ней. Она мне не понадобится, я знаю, точно не понадобится.

– Тебе лучше иметь ее при себе. – Он повернулся и стремительно вышел с веранды в слабоосвещенный вестибюль с его алым бархатом и позолоченной мебелью – просто волшебной! – а еще с расписанием служб в англиканской церкви, с доской, обтянутой зеленым сукном, с невостребованными буквами, взбирающимися по черной решетке, с огромными часами «Презентация», которые отбивали каждые полчаса, со связками тростей, зонтиков от дождя и солнца в лапах бурого деревянного медведя. Он прошел мимо двух сломанных пальм и двух нищих стариков у подножия мраморной лестницы, перешагивая три ступеньки зараз, мимо скульптурной группы на лестничной площадке – двух крепких крестьянских детей, изваянных в полный рост, в мраморных передниках, с гроздьями мраморного винограда в подолах, и по коридору, захламленному старыми жестяными коробками, кожаными чемоданами и холщовыми сумками, проследовал в их комнату.

Там громко пела служанка, наливая мыльную воду в ведро. Окна были нараспашку, ставни открыты, и внутрь лился свет. Ковры и большие белые подушки свисали с перил балкона, тюль спускался с кроватей, на письменном столе красовался совок с пылью и жжеными спичками. При виде его маленькие дерзкие глазки служанки заблестели, а пение сменилось гулом. Но он ничего не заметил. Его глаза метались по комнате. Где же, черт возьми, шаль?

– Vous desirez, Monsieur?[39] – съязвила служанка.

Ответа не последовало. Он отыскал шаль. Быстро прошел через всю комнату, схватил серую тонкую ткань-паутинку и вышел, хлопнув дверью. Пронзительный голос служанки, певшей изо всех сил, последовал за ним.

– А, вот и ты. Что-то случилось? Почему так долго? Чай уже подали, как видишь. Я только что послала Антонио за горячей водой. Разве это не удивительно? Я, наверное, говорила ему об этом раз шестьдесят, не меньше, но он все равно не приносит. Спасибо. Очень мило с твоей стороны. Стоит слегка наклониться, и сразу чувствуется ветер.

– Спасибо. – Он взял свою чашку и опустился в кресло. – Нет, есть я не буду.

– Ну что ты! Хоть что-нибудь, ты почти не обедал, и до ужина еще далеко.

Подавшись вперед, чтобы передать ему печенье, она обронила шаль. Он взял одно печенье и положил на свое блюдце.

– Ах, эти деревья вдоль дороги! – воскликнула она. – Кажется, я могла бы смотреть на них вечно. Они напоминают самые изящные огромные папоротники, которые мне только доводилось встречать. А вон то, с серебристо-серой корой и гроздьями кремовых цветов! Я вчера потянула за головку один из них, чтобы понюхать, и пахло, – она зажмурилась при воспоминании и продолжила приглушенным, тихим, воздушным голосом, – свежемолотым мускатным орехом. – Небольшая пауза. Она повернулась к нему с улыбкой. – Ты ведь знаешь, как пахнет мускатный орех, Роберт?

Он улыбнулся в ответ:

– И как же ты собираешься это проверить?

В этот момент показался Антонио: он нес не только горячую воду; на подносе лежали письма и три газеты, свернутые трубочкой.

– Ах да, почта! Как чудесно! Ох, Роберт, не все же они для тебя! Их только что принесли, Антонио? – Ее тонкие руки взлетели вверх и зависли над письмами, которые Антонио протянул ей, наклонившись вперед.

– Только что, синьора, – широко улыбнулся Антонио. – Я сам взял их у почтальона. Попросил их у него.

– Славно, Антонио! – засмеялась она. – Вот эти мне, Роберт. Остальные – тебе.

Антонио резко развернулся, его тело сковало напряжение, улыбка исчезла с лица. В полосатом льняном пиджаке и с прилизанной сальной челкой он напоминал деревянную куклу.

Мистер Сэйлсби спрятал письма в карман, а газеты оставил на столе. Он крутил на мизинце кольцо, кольцо с печаткой, и смотрел прямо перед собой застывшим, отсутствующим взглядом.

Она – с чашкой чая в одной руке и тонкими листами бумаги в другой, голова откинута назад, рот приоткрыт, легкие мазки яркого цвета на скулах – глоток за глотком, она пила… пила.

– От Лотти, – раздалось ее тихое бормотание. – Бедняжка… такое несчастье… левая нога. Она думала… воспаление нервов… Доктор Блит… плоскостопие… массаж. Сколько снегирей в этом году… служанка, удовлетворяющая требованиям… Индийский полковник… каждая крупинка риса по отдельности… очень сильный снегопад. – Она оторвала свои светлые глаза от письма. – Снег, Роберт! Ты только представь себе! – И она прикоснулась к темным фиалкам, приколотым к ее маленькой груди, и снова вернулась к письму: – …Снег. Снег в Лондоне. Милли входит с чашкой утреннего чая: «Ночью был ужасный снегопад, сэр. – Правда, Милли?..» Шторы раздвигаются, в комнату неохотно струится бледный свет. Он приподнимается на кровати; беглым взглядом скользит по солидным домам напротив, обрамленным белым, их приоконные ящики до краев полны огромными белоснежными цветами… Из ванной комнаты – вид на сад на заднем дворе. Снег тяжелым слоем покрывает все вокруг. Лужайка – в волнистых узорах от кошачьих лап; на садовом столике толстый-претолстый слой льда; засохшие стручки бобовника превратились в белые кисточки; лишь кое-где в плюще проглядывает темный лист… Он греет спину у камина в столовой, на стуле сушится газета. Милли входит с беконом. «Сэр, если вы позволите, пришли двое мальчишек, которые за шиллинг почистят ступеньки и перед входом, стоит ли им разрешить?»… И тут по лестнице легкой поступью спускается Джинни: «О Роберт, разве это не чудесно! Как жаль, что это все растает. Где же кошка-крошка?» «Я возьму его у Милли…» «Милли, можешь просто передать мне котенка, если он у тебя там». «Очень хорошо, сэр». Он ощущает под ладонью биение маленького сердца. «Пойдем, дружище, тебя ищет твоя хозяйка». «О Роберт, покажи ему снег – его первый снег. Может, стоит открыть окно и положить ему на лапу маленький снежок?..»

– В целом все не так уж и плохо. Бедняжка Лотти! Милая Энн! Как бы мне хотелось отправить хотя бы частичку этого, – воскликнула она, махнув стопкой писем в сторону ослепительно сияющего сада. – Еще чая, Роберт? Роберт, дорогой, еще чая?

– Нет, спасибо. Но было вкусно, – протянул он.

– Отлично, потому что мой был невкусным. Словно измельченное сено. А вот и Молодожены.

Полушагом-полубегом, неся корзину, удочки и лески, они поднимались по пологим ступенькам.

– Боже! Вы ходили на рыбалку? – воскликнула Американка.

Они, запыхавшись, произнесли:

– Да, да, мы весь день провели в маленькой лодке. И поймали семь рыбин. Четыре можно съесть, а остальные отдадим. Детям.

Миссис Сэйлсби повернула свой стул, чтобы получше их разглядеть. Женщины с Прическами отложили шерстяных змей в сторону. Это была очень смуглая молодая пара – смоляные волосы, оливковая кожа, сверкающие глаза и зубы. Он был одет по английской моде – фланелевая куртка, белые брюки и туфли. Вокруг шеи повязан шелковый шарф, а голова с зачесанными назад волосами не покрыта. Он постоянно вытирал лоб, теребя в руках великолепный носовой платок. На ее белой юбке красовалось мокрое пятно, шея была ярко-розового цвета. Когда она подняла руки, под мышками показались разводы от пота; волосы мокрыми завитками прилипли к щекам. Она выглядела так, словно молодой муж окунал ее в море и снова вылавливал, чтобы высушить на солнце, а потом снова в воду – и так весь день.

– Может, Клемансо хочет рыбы? – воскликнули они. Их смеющиеся голоса, наполненные возбуждением, бились о застекленную веранду как птицы, из корзины доносился странный солоноватый запах.

– Вы сегодня будете крепко спать, – произнесла одна из Женщин с Прическами, ковыряясь в ухе спицей, вторая в это время одобрительно качала головой и улыбалась.

Молодожены переглянулись. Кажется, их накрыло высокой волной. Они задыхались, жадно глотали воздух, чуть-чуть пошатывались, а потом сказали с громким смехом:

– У нас даже нет сил подняться наверх. Поэтому придется пить чай в чем есть. Пожалуйста, кофе. Нет, чай. Нет, кофе. Чай-кофе, Антонио! – Миссис Сэйлсби повернулась.

– Роберт, Роберт! – Где же он? Его здесь нет. Ах, вот же он, курит в другом конце веранды, повернувшись ко всем спиной. – Роберт, может, немного прогуляемся?

– Конечно. – Он затушил сигарету в пепельнице и медленно направился к ней, не поднимая взгляда. – Ты не замерзнешь?

– Ну что ты!

– Уверена?

– Ну, – она прикоснулась к его руке, – возможно, – и слегка сжала ее. – Моя накидка в вестибюле, а не наверху. Может, ты ее принесешь? Она на вешалке.

Он вернулся с накидкой, она опустила свою маленькую головку, чтобы он набросил накидку ей на плечи. После чего – во всем его теле прочитывалось напряжение – протянул ей руку. Она мило поклонилась гостям на веранде, он спрятал зевоту, и они вместе спустились по ступенькам.

– Vous avez voo ca?[40] – сказала Американка.

– Это не мужчина, – заявила одна из Женщин с Прическами, – а просто вол. Я твержу своей сестре днем и ночью: не мужчина, а вол.

Перекатываясь, спотыкаясь, взлетая, смех Молодоженов разбился о стекло веранды.

Солнце стояло высоко. Каждый лист, каждый цветок в саду раскрылся и казался неподвижным, словно измученным, и сладкий, насыщенный, резкий запах наполнял дрожащий воздух. За толстыми мясистыми кактусами торчал стебель алоэ, усыпанный бледными, словно вырезанными из масла цветами; свет мерцал на поднятых копьях пальм; над клумбой алых восковников жужжали какие-то черные насекомые; по стене расползлось огромное и яркое вьющееся растение, оранжевое, с брызгами.

– Все-таки накидка мне не понадобится, – заметила она. – Слишком тепло. – Он снял с нее накидку и перекинул через свою руку. – Пойдем по этой тропинке. Я сегодня так хорошо себя чувствую, намного лучше. Боже правый, взгляни на этих детей! И это в ноябре!

В углу сада стояли две кадки с водой. Три маленькие девочки, предусмотрительно повесив штанишки на куст и задрав юбки до пояса, топали ногами в кадках. Они визжали, брызгались, и волосы падали им на лицо. Но неожиданно самая маленькая из них, которой выделили собственную кадку, подняла голову и увидела, что за ними наблюдают. На мгновение ее словно охватил ужас, затем она неуклюже вылезла из воды и, все еще держа юбку выше пояса, закричала: «Англичанин! Англичанин!» – и бросилась прочь, чтобы спрятаться. С криком и визгом за ней последовали две другие девочки. В мгновение они пропали из виду, в мгновение не осталось ничего, кроме двух кадок и маленьких штанишек на кусте.

– Как удивительно! – сказала она. – Что могло их так напугать? Они ведь совсем маленькие для того, чтобы… – Она подняла взгляд на него. Он показался ей бледным, но очень привлекательным на фоне могучего тропического растения с его длинными острыми шипами.

Он ответил не сразу. Но встретившись с ней взглядом, медленно растянул губы в улыбке и произнес:

– Très странно!

«Très странно»![41] Вдруг она почувствовала слабость. Ох, почему она должна любить его, когда он говорит подобные вещи. Très странно! В этом и есть весь Роберт. Разве кто-то кроме него смог бы произнести что-то подобное? Как он, такой восхитительный, блестящий, образованный, может говорить такие нелепости, словно мальчишка… Она была готова разрыдаться.

– Знаешь, иногда ты так нелеп, – сказала она.

– Да, – ответил он. И они продолжили прогулку.

Но она почувствовала усталость. С нее было достаточно. Гулять больше не хотелось.

– Оставь меня здесь, а сам сделай свой моцион, что скажешь? Я подожду в одном из этих шезлонгов. Как хорошо, что ты несешь мою накидку: тебе не придется подниматься за пледом. Спасибо, Роберт, я, пожалуй, полюбуюсь этой восхитительной валерианой… Ты же недолго?

– Нет, нет. Ты не против, что я тебя оставлю?

– Что за глупости! Я хочу, чтобы ты ушел. Я же не могу требовать от тебя, чтобы ты не отходил ни на минуту от своей больной жены… Ты надолго?

Он достал часы.

– Сейчас всего лишь полпятого. Я буду к четверти шестого.

– К четверти шестого, – повторила она, растянувшись в шезлонге и сложив руки.

Он собрался уходить, но неожиданно вернулся.

– Послушай, может, ты хочешь мои часы? – Он протянул их ей.

– Ох! – У нее перехватило дыхание. – Очень, очень хочу. – И она сжала их в руке – теплые, милые часы. – А теперь иди же поскорей.

Ворота пансионата «Вилла “Эксельсиор”» были распахнуты и окружены цветущей геранью. Слегка подавшись вперед, он смотрел перед собой и шагал весьма решительно. Пройдя сквозь ворота, он начал подниматься на холм, который тянулся за городом, как канат, переброшенный между виллами. Все вокруг было покрыто толстым слоем пыли. Мимо пронеслась повозка – она ехала в сторону «Эксельсиора». В ней сидели Генерал и Графиня: это было частью их ежедневной прогулки. Мистер Сэйлсби отошел в сторону, но пыль поднималась столбом, густая и белая, как валяная шерсть. Графиня только и успела, что подтолкнуть Генерала локтем.

– А вот и он, – злорадно бросила она.

Но Генерал громко гаркнул и не захотел смотреть.

– Это Англичанин, – произнес кучер, обернувшись к ним с улыбкой. Графиня вскинула руки и так любезно закивала, что он удовлетворенно сплюнул и хлестнул спотыкающуюся лошадь.

Мимо лучших вилл города и роскошных дворцов, ради которых можно проделать любое расстояние, мимо садов с вырезанными гротами, статуями и каменными животными, пьющими из фонтана, он шел в бедный квартал. Дорога здесь сужалась и петляла между высокими стройными домами, первые этажи которых были выделены под конюшни и плотницкие мастерские. У фонтана перед ним две старухи проветривали простыни. Когда он проходил мимо, они сели на корточки и уставились на него, но потом раздалось: «А-гак-как!», и за ним последовали шлепки камнями по белью.

Он поднялся на вершину холма; стоило свернуть за угол, и город скрылся из виду. Внизу расстелилась глубокая долина с высохшим руслом реки. По обеим берегам – небольшие ветхие домики с разбитыми каменными верандами, на которых сушили фрукты, в саду можно было увидеть помидорные грядки и виноградную лозу, тянувшуюся от ворот до дверей. Свет предзакатного солнца, глубокий, золотистый, расстилался по чаше долины; в воздухе стоял запах древесного угля. В садах собирали виноград. Он наблюдал, как кто-то в зеленоватой тени поднялся, взял в руку черную гроздь, снял с пояса нож, срезал ее и положил в плоскую корзину в форме лодки. Человек работал неторопливо, молча. На изгороди, по другую сторону дороги, среди камней рос особо мелкий виноград. Он прислонился к стене, набил трубку, чиркнул спичкой…

Прислонившись к воротам, он поднял воротник своего макинтоша. Собирался дождь. Не важно, что он к нему не готов. В ноябре нельзя ждать чего-то другого. Он окинул взглядом голое поле. Из угла доносился запах брюквы – там возвышалась целая гора, мокрая, разноцветная. Мимо прошли двое мужчин, направляясь к широко раскинувшейся деревне. «Добрый день!» – «Добрый день!» Черт! Нужно спешить, если он хочет успеть на поезд до дома. Через ворота, через поле, по ступенькам, в переулок, размашистым шагом под дождем и в сумерках… Надо успеть принять ванну и переодеться перед ужином… В гостиной Джинни сидит рядом с камином: «О Роберт, я не слышала, как ты вошел. Ты хорошо провел время? Как от тебя приятно пахнет! Подарок?» «Несколько ягод ежевики, которые я для тебя собрал. Такой красивый цвет». «Как мило, Роберт! Деннис и Бити придут на ужин». Сегодня холодная говядина, картофель в мундире, кларет, домашний хлеб. Они веселы – все смеются. «О, мы хорошо знаем Роберта», – говорит Деннис, дыша на свои очки и полируя их. «Кстати, Деннис, я принес одно очень забавное маленькое издание…»

Раздался бой часов. Он резко повернулся. Который час, пять? Четверть шестого? Назад, назад тем же путем, что и пришел. Проходя через ворота, он отыскал ее взглядом. Она поднялась, помахала рукой и медленно пошла ему навстречу, волоча за собой тяжелую накидку. В руке она держала охапку валерианы.

– Ты опоздал, – весело прокричала она. – Опоздал на три минуты. Держи свои часы, они мне очень пригодились, пока тебя не было. Ты хорошо провел время? Тебе понравилось? Рассказывай же. Куда ты ходил?

– Я же сказал, надень ее, – произнес он и взял накидку у нее из рук.

– Да, я так и сделаю. На самом деле холодает. Поднимемся к себе?

Когда они подошли к лифту, она зашлась кашлем. Он нахмурился.

– Ничего страшного. Я не так уж долго пробыла на воздухе. Не сердись. – Она опустилась в одно из бархатных кресел, пока он звонил в дверь, но никто не открывал, и он так и держал палец на звонке.

– Ох, Роберт, думаешь, тебе следует?

– Следует что?

Дверь салона отворилась.

– В чем дело? Что за шум? – раздалось изнутри. Клемансо принялся визжать. «Кар! Кар! Кар!» – донеслось со стороны Генерала. Одна из Женщин с Прическами вскочила и, прикрыв ухо рукой, распахнула дверь в помещение прислуги:

– Мистер Квит! Мистер Квит! – закричала она. Управляющий так и подскочил на месте.

– Это вы звоните в колокольчик, мистер Сэйлсби? Вам нужен лифт? Отлично, сэр. Я сам вас подниму. Антонио будет сию минуту, он просто снимал фартук… – И, проводив их, тучный управляющий направился к двери салона. – Прощу прощения за доставленное беспокойство, леди и джентльмены.

Сэйлсби стоял в клетке лифта, втянув щеки, не сводил взгляда с потолка и крутил кольцо, крутил на мизинце кольцо с печаткой…

Оказавшись в комнате, он быстро подошел к умывальнику, встряхнул склянку, накапал нужное количество и подал ей.

– Сядь и выпей. Не разговаривай. – Он стоял над ней, пока она подчинялась его словам. Потом он сполоснул пустой стакан и убрал его на место. – Подать подушку?

– Нет, мне и так нормально, подойди сюда. Посидишь со мной немного, Роберт? Очень мило. – Она повернулась и засунула небольшую веточку валерианы в лацкан его пиджака. – Вот, – сказала она, – тебе очень к лицу. – Затем она опустила голову ему на плечо, и он обнял ее.

– Роберт. – Голос прозвучал как вздох, как дыхание.

– Да…

Они долго так сидели. Небо то пылало, то бледнело; две белые кровати напоминали корабли… Наконец он услышал, как по коридору несется служанка с горячей водой, и, осторожно выпустив ее из своих объятий, включил свет.

– Ох, который час? Какой дивный вечер! Роберт, я думала, пока тебя не было сегодня днем…

В обеденный зал они вошли последними. Графиня сидела с лорнетом и веером, Генерал – в специальном кресле, с надувной подушкой и пледом на коленях. Американка показывала Клемансо выпуск Saturday Evening Post… «Мы наслаждаемся интеллектуальной беседой». Женщины с Прическами перебирали персики и груши в своем блюде с фруктами и убирали в сторону все, что считали недозрелым или перезрелым, чтобы потом предъявить управляющему, а Молодожены, склонившись над столом, перешептывались, стараясь не разразиться смехом.

Мистер Квит, в повседневной одежде и белых парусиновых туфлях, разливал суп по тарелкам, а Антонио, в вечернем костюме, разносил их.

– Не надо, – произнесла Американка, – забери это, Антонио. Мы не едим суп. Мы не едим ничего, что напоминает кашу, не так ли, Клемансо?

– Заберите и налейте до краев! – сказали Женщины с Прическами и развернулись, чтобы проследить, как Антонио передает указание.

– Что это? Рис? Его вообще варили? – Графиня разглядывала блюда через лорнет. – Мистер Квит, Генералу можно немного супа, если он не сырой.

– Будет сделано, Графиня.

Молодожены ели свою рыбу.

– Подай мне вот эту. Ту, что я поймал. Не эту. Да, вот эту. Она таращится на меня своими глазами – должно быть, это она. Хе-хе! – Их ноги переплетались под столом.

– Роберт, ты снова не ешь. Что-то не так?

– Нет. Просто нет аппетита, вот и всего.

– Какая жалость. Скоро подадут яйца со шпинатом. Но тебе не нравится шпинат, не так ли? В следующий раз тебе стоит их предупреждать…

– Яйцо и картофельное пюре для Генерала.

– Мистер Квит! Мистер Квит!

– Слушаю, Графиня.

– Яйца Генерала снова переварены.

– Кар! Кар! Кар!

– Приношу свои извинения. Могу ли я дать вам другое яйцо, Генерал?

…Они первыми покидают обеденный зал. Она поднимается, берет свою шаль, а он стоит в стороне, дожидаясь, пока она выйдет из-за стола, и крутит кольцо, крутит кольцо с печаткой на мизинце. В вестибюле появляется мистер Квит.

– Я подумал, что вам не захочется долго ждать лифт. Антонио как раз подает чаши для омовения рук. Прошу прощения, что звонок не работает, он вышел из строя. Не знаю, что с ним случилось.

– Ох, я надеюсь… – начала было она.

– Входи, – произнес он.

Мистер Квит зашел в лифт после них и захлопнул дверь…

– …Роберт, ты не возражаешь, если я скоро лягу спать? Может, ты хочешь спуститься в салон или посидеть в саду? Или покурить сигару на балконе? Снаружи очень хорошо. И мне нравится запах сигары. Он мне всегда нравился. Но если ты предпочитаешь…

– Я останусь здесь.

Взяв стул, он расположился на балконе. Ему было слышно, как она передвигалась по комнате словно воздух, оставляя лишь легкий шорох. Она подошла к нему.

– Спокойной ночи, Роберт.

– Спокойной ночи. – Он взял ее за руку, поцеловал ладонь. – Не простудись.

Небо изумрудного цвета усыпано звездами; над садом повисла огромная бледная луна. Где-то вдалеке трепещет молния – трепещет, как крыло, – трепещет, как раненая птица, которая пытается взлететь, и снова опускается, и снова борется.

Свет из салона падает на тропинку в саду, доносятся звуки фортепиано. Американка, открыв балконную дверь, чтобы выпустить Клемансо в сад, восклицает: «Вы видели эту луну?» Но ответа не следует.

Сидеть снаружи, уперевшись взглядом в перила балкона, становится холодно. Наконец он заходит внутрь. Луна наполняет комнату бледным светом. Свет дрожит в зеркалах, две кровати словно парят в воздухе. Она уже спит. Он смотрит на нее сквозь тюль, она полулежит среди подушек, белые руки скрещены на простыне, бледные щеки и светлые волосы серебрятся на подушке. Он раздевается, поспешно и незаметно, и забирается в постель. Лежит, сцепив руки за головой…

…В его кабинете. Конец лета. Дикий виноград обвивает…

– Ну что ж, дружище, вот и вся история. Самое главное. Если в ближайшие два года она не сможет уехать подальше и дать шанс приличному климату, ей ничего не светит. В таких вопросах нужно быть откровенным.

– Да, конечно…

– Ну и, черт побери, старина, что тебе мешает уехать вместе с ней? Тебе же не нужно ходить на работу, как нам, наемным работникам. Ты можешь заниматься тем, чем занимаешься, где бы ты ни был…

– Два года.

– Да, я бы дал ей два года. Ты же знаешь, что у вас не будет проблем с арендой этого дома. На самом деле…

…Он с ней.

– Роберт, самое ужасное, наверное, это из-за моей болезни, мне кажется, я не смогу поехать одна. Знаешь, ты для меня так много значишь. Мое вино и хлеб, Роберт, вино и хлеб. Ох, дорогой, что я такое несу? Конечно, я могу, конечно, я не стану тебя отрывать…

Он слышит ее волнение. Может, она что-нибудь хочет?

– Копуша?

Боже правый! Она разговаривает во сне. Они не использовали это прозвище уже несколько лет.

– Копуша, ты не спишь?

– Не сплю. Тебе что-то нужно?

– О, от меня одни лишь проблемы. Прости. Ты не против? Здесь несчастный комар – я слышу его писк. Можешь поймать? Не хочу двигаться, из-за сердца.

– Не двигайся. Оставайся на месте. – Он включил свет и приподнял тюль. – Где этот маленький бродяга? Ты его видишь?

– Да, вон там, в углу. Я чувствую себя чудовищем из-за того, что вытащила тебя из кровати. Ты ужасно злишься?

– Нет, конечно нет. – Мгновение он кружит по комнате в своей сине-белой пижаме. А потом раздается: «Поймал».

– Ох, хорошо. Он был сытый?

– До краев.

Роберт подошел к раковине и окунул пальцы в воду.

– Теперь все в порядке? Я выключу свет?

– Да, пожалуйста. Нет. Копуша! Вернись на минутку. Посиди со мной рядом. Дай руку. – Она повернула его кольцо с печаткой. – Почему ты не спал? Копуша, послушай. Наклонись поближе. Я иногда спрашиваю себя, нравится ли тебе быть со мной здесь?

Он наклоняется. Целует ее. Заботливо укрывает, поправляет подушку.

– Какой вздор! – шепчет он.

– Добрый вечер, – сказал герр профессор, сжав мою руку, – какая чудесная погода! Я только что вернулся с вечеринки в лесу. Играл для них на тромбоне. Знаете, сосны – самый подходящий аккомпанемент для тромбона! Их вздыхающая нежность противостоит напористой силе, как я однажды выразился на лекции о духовых инструментах во Франкфурте. Позволите присесть рядом с вами, уважаемая фрау?

И он сел на скамейку, вытащив белый бумажный пакет из кармана своего фрака.

– Вишня, – кивая головой и улыбаясь, произнес он. – Ей нет равных для выработки слюны после игры на тромбоне, особенно после «Люблю тебя» Грига. От форсированных звуков «любви» мое горло пересыхает, как железнодорожный туннель. Угощайтесь. – И он потряс передо мной пакетом.

– Предпочитаю наблюдать за тем, как вы едите.

– Ха-ха! – Он сложил ногу на ногу, разместив пакет с ягодами между коленями, чтобы освободить обе руки. – Вашему отказу есть объяснение с психологической точки зрения. Ввиду врожденной женской деликатности вы предпочитаете неземные радости… Или, может быть, опасаетесь съесть червя. Но вишни без червей не бывает. Однажды я провел очень любопытный эксперимент с моим коллегой по университету. Мы надкусили четыре фунта самой отменной вишни и не нашли ни одной ягоды без червя. Что поделать? Как я заметил ему позже – дорогой друг, это означает, что, если хочешь угождать природе, нужно найти достаточно сил, чтобы игнорировать ее проявления… Может, эта беседа вам не по нутру? Я часто забываю об этом, ведь мне так редко выдается время и возможность открыться женщине.

Я живо подняла на него глаза.

– Вы только посмотрите, какая крупная! – вскричал герр профессор. – Едва поместится в рот. И такая красивая, что ее можно носить на цепочке для часов. – Он прожевал и выплюнул косточку на невероятное расстояние – через дорожку в саду на клумбу с цветами. Это вызвало в нем чувство гордости, которого он даже не попытался скрыть. – Сколько фруктов я съел на этой скамейке – вздохнул он. – Абрикосы, персики, вишня. Когда-нибудь эта клумба превратится во фруктовый сад и я позволю вам собирать сколько угодно плодов совершенно бесплатно.

Я преисполнилась благодарности, пытаясь скрыть чрезмерное проявление радости.

– Это напомнило мне о том, – он провел пальцем по крылу своего носа, – что сегодня вечером после ужина управляющий пансионата вручил мне счет за неделю. Немыслимо. Вы не поверите, но он взял с меня доплату за жалкий стаканчик молока, который я пью на ночь от бессонницы. Естественно, я не стал за это платить. Но трагедия истории заключается в другом: отныне я не могу рассчитывать на то, что молоко будет наводить на меня сон; мое отношение к нему как к чему-то спокойному и умиротворяющему полностью разрушено. Я знаю, что впаду в лихорадку, пытаясь объяснить недостаток великодушия у такого состоятельного человека, как управляющий пансионатом. Подумайте обо мне сегодня ночью. – Он наступил на пустой пакет каблуком. – Подумайте, что со мной происходит самое худшее, пока ваша голова лежит на подушке и вы засыпаете.

На парадное крыльцо пансионата вышли две женщины и стояли там, держа друг друга под руку, их взгляды зависли над садом. Одна – старая и сухощавая, почти полностью в черном и слегка поблескивающем, с ридикюлем из атласа. Другая – молодая и стройная, в белом платье, золотистые волосы со вкусом украшены сиреневыми цветами душистого горошка.

Профессор подтянул к себе ноги и, выпрямившись, одернул свой жилет.

– Семья Годовски, – пробормотал он. – Вы их знаете? Мать и дочь из Вены. Мать страдает от внутренних недугов, а дочь – актриса. Фройляйн Соня – очень современная душа. Думаю, она вам очень понравится. Сейчас она вынуждена ухаживать за матерью. Но какой характер! Я даже как-то оставил рисунок в ее альбоме для автографов, она там в образе тигрицы с цветком в волосах. Вы меня извините? Возможно, мне удастся убедить их познакомиться с вами.

Я сказала, что собираюсь в свою комнату. Но профессор поднялся и шутливо погрозил мне пальцем.

– Так не годится, – сказал он, – мы друзья, и поэтому я буду с вами совершенно откровенен. Я думаю, они сочтут это слишком «очевидным знаком», если вы удалитесь при их появлении, после того как сидели здесь со мной наедине в сумерках. Вы знаете это общество. Да, знаете, и не хуже меня.

Я пожала плечами, отметив краем глаза, что, пока профессор произносил это, мать и дочь Годовски пересекали лужайку в нашем направлении. Они уже стояли перед герром профессором, когда тот поднялся.

– Добрый вечер, – произнесла дребезжащим голосом фрау Годовски. – Чудесная погода! У меня от нее настоящая сенная лихорадка!

– Фройляйн Годовски ничего не сказала. Она кинулась к розе, растущей в будущем фруктовом саду, а затем величественным жестом протянула руку герру профессору. Он представил меня.

– Это моя английская подруга, о которой я вам рассказывал. Незнакомка среди нас. Мы вместе ели вишню.

– Как чудесно! – вздохнула фрау Годовски. – Вместе с дочерью я часто наблюдала за вами из окна нашей спальни. Не правда ли, Соня?

Соня впилась в мою внешнюю и видимую форму внутренним и одухотворенным взором, а затем повторила свой величественный жест, на сей раз – в мою сторону. Мы вчетвером уселись на скамейку с тем легким волнением, которое испытывают пассажиры, расположившиеся на своих местах в ожидании свистка поезда. Фрау Годовски чихнула.

– Интересно, это сенная лихорадка, – заметила она, нащупывая в атласном ридикюле носовой платок, – или все-таки роса? Соня, дорогая, роса уже выпала?

Фройляйн Соня подняла лицо к небу, прикрыв глаза.

– Нет, мама, моему лицу достаточно тепло. Ох, смотрите, герр профессор, ласточки проносятся, словно маленькая стайка японских мыслей, nicht wahr?

– Где? – воскликнул герр профессор. – И впрямь, над дымоходом из кухни. Но почему «японские»? Разве их нельзя точно так же сравнить с маленьким косяком немецких мыслей в полете? – И он обратился ко мне: – А в Англии есть ласточки?

– Насколько я знаю, в определенное время года. Но, несомненно, англичане не придают им настолько символическое значение. В Германии…

– Я не бывала в Англии, – перебила фройляйн Соня, – но у меня много английских знакомых. Они такие холодные! – Она вздрогнула.

– Холоднокровные, как рыбы, – вырвалось у фрау Годовски. – Ни души, ни сердца, ни такта. Но с ними не сравниться в том, что касается тканей на платья. Я провела неделю в Брайтоне двадцать лет назад, и дорожная накидка, которую я там купила, до сих пор не износилась – та, в которую ты заворачиваешь грелку, Соня. Мой покойный муж, твой отец, Соня, хорошо знал Англию. Но чем больше он о ней узнавал, тем чаще повторял мне: «Англия – не более чем остров из говядины, плавающий в теплом море подливки». Такое блестящее сравнение. Помнишь, Соня?

– Я ничего не забываю, мама, – ответила Соня.

– Это только подтверждает ваше призвание, уважаемая фройляйн, – заметил герр профессор. – Я задаюсь вопросом – и это очень занимательно, – является ли память благословением или – простите за выражение – проклятием?

Взгляд фрау Годовски был устремлен вдаль, уголки рта опустились, лицо сморщилось. Она залилась слезами.

– Ach Gott! Милостивая леди, что я такого сказал? – воскликнул герр профессор.

Соня взяла маму за руку.

– Знаешь, – обратилась она к матери, – сегодня на ужин тушеная морковь и ореховый торт. Предлагаю занять места. – В ее трагическом взгляде прочитывалось недовольство нами с профессором.

Я последовала за ними через лужайку и поднялась по ступенькам. Фрау Годовски бормотала себе под нос: «Такой замечательный, любимый муж»; фройляйн Соня свободной рукой поправляла «украшения» из душистого горошка.

«Концерт в пользу больных католических детей состоится в салоне в половине девятого вечера. Участвуют фройляйн Сони Годовски из Вены, герр профессор Виндберг на тромбоне, фрау старший преподаватель Вайдель и другие».

Это объявление висело на шее печальной оленьей головы в обеденном зале. Повесили его за несколько дней до события, и оно украшало чучело как красно-белый нагрудник, заставляя герра профессора склоняться перед ним со словами «приятного аппетита». Пресытившись его любезностями, мы решили, что было бы лучше переложить обязанность улыбаться на официанта, которому платили как раз за то, чтобы он угождал гостям.

В назначенный день замужние дамы расхаживали по пансионату и выглядели как мягкие кресла с обивкой, а незамужние – как завешенное муслином трюмо. Фрау Годовски приколола розу в центр своего ридикюля; другой цветок был вправлен в небрежные складки белой накидки на ее груди. Джентльмены были в черных фраках и белых шелковых галстуках, и пушистые цветки в петлицах щекотали им подбородки.

Пол в салоне блестел, стулья и скамьи были красиво расставлены, а под потолком висела гирлянда маленьких флажков – они развевались и покачивались на сквозняке с энтузиазмом белья после воскресной стирки. Было решено, что я сяду рядом с фрау Годовски, а герр профессор и Соня присоединятся к нам, когда закончится их выступление.

– Почувствуете себя одной из исполнительниц, – радостно сказал мне герр профессор. – Очень жаль, что англичане так немузыкальны. Не важно! Сегодня вечером вам доведется услышать нечто особенное: во время репетиций мы обнаружили целое гнездо талантов.

– Что вы собираетесь декламировать, фройляйн Соня?

Она откинула волосы назад.

– Я всегда решаю в последний момент. Выхожу на сцену, выжидаю немного, и меня словно что-то поражает вот здесь. – Она положила руку на брошь, приколотую у воротника. – И… слова сами приходят!

– Наклонись-ка, – прошептала мама. – Соня, милая, у тебя на юбке сзади видна булавка. Хочешь, выйдем и я застегну ее как следует или ты сделаешь это сама?

– Ох, мама, пожалуйста, не говори таких вещей. – Соня залилась краской и сильно рассердилась. – Ты же знаешь, как я чувствительна к малейшему неприятному замечанию в такой момент… Я бы предпочла, чтобы юбка свалилась с меня…

– Соня, душенька моя!

Раздался звонок.

Вошел слуга, чтобы поднять крышку рояля. В порыве волнения он совсем забыл о том, как это делается, да еще и прошелся по клавишам грязной столовой салфеткой, которую принес, перекинув ее через руку. Фрау старший преподаватель споткнулась на помосте, а очень юный джентльмен, который следовал за нею, дважды высморкался, прежде чем швырнуть свой носовой платок в глубь рояля.

фрау старший преподаватель вещала голосом, который, казалось, исходит из забытого где-то наперстка и не имеет к ней никакого отношения.

– Ах, как мило, как изысканно, – кричали мы, льстиво хлопая ей. Она поклонилась, как бы говоря своим видом: «Да, не правда ли, и удалилась, а очень юный джентльмен уворачивался от шлейфа ее платья и хмурился.

Рояль закрыли, посреди сцены поставили кресло. Фройляйн Соня направилась к нему. В воздухе повисло молчание. Затем, предположительно, крылатая стрела задела ее брошь на воротнике. Она умоляла нас не идти в лес в платьях со шлейфами, а как можно легче одеться и прилечь с нею на сосновые иглы. Ее громкий, немного резкий голос заполнял весь салон. Она закинула руки на спинку кресла и суетливо вращала тонкими запястьями. Нас охватило волнение, и мы молчали. Герр профессор, сидевший рядом со мной, с чрезмерно серьезным видом и выпученными глазами подергивал кончики своих усов. Фрау Годовски приняла отстраненный вид, свойственный гордому родителю. Единственной душой, которую не тронул призыв со сцены, был слуга, беззаботно прислонившийся к стене и чистивший ногти краем программки. Он был «не на службе» и демонстрировал это всем своим видом.

– Ну что я вам говорил? – закричал герр профессор сквозь шквал аплодисментов. – Темпер-рамент! Все дело в нем. Она – пламя в сердце лилии. Я уверен, что хорошо выступлю. Пришла моя очередь. Я вдохновлен. Фройляйн Соня, – обратился он к девушке, которая вернулась к нам бледной и куталась в большую шаль, – вы мое вдохновение. Сегодня вечером вы станете душой моего тромбона. Только подождите.

Со всех сторон люди кланялись и шептали восхищенные слова в шею фройляйн Соне. Она отвечала величественным поклоном.

– Мне всегда сопутствует успех, – сказала она мне. – Видите ли, я существую, только когда выступаю на сцене. В Вене после пьес Ибсена нам дарили столько цветов, что три букета даже приходилась ставить на кухне у повара. Но здесь трудно. Здесь так мало волшебства. Разве вы сами не чувствуете это? Нет того таинственного благоухания, которое почти ощутимо исходит из душ венских зрителей. Моя душа голодает от нехватки этого. – Она наклонилась вперед, положив подбородок на ладонь. – Голодает, – повторила она.

Появился профессор с тромбоном, дунул в него, поднес к одному глазу, закатал манжеты рубашки и погрузился в душу Сони Годовски. Он произвел такой фурор, что его попросили сыграть «Баварский танец», который, по его признанию, скорее является дыхательным упражнением, чем произведением искусства. Фрау Годовски отбивала ритм веером.

Следующим выступал молодой джентльмен, который пропел тенором, что любит кого-то «с кровью в сердце и тысячей болей». Фройляйн Соня разыграла сцену отравления с помощью маминой склянки с пилюлями и «кушеткой» вместо кресла, молодая девушка проскрипела колыбельную на детской скрипке, а герр профессор совершил последний обряд жертвоприношения у алтаря больных детей, исполнив национальный гимн.

– Мне нужно уложить маму в постель, – прошептала фройляйн Соня. – Но после этого я должна прогуляться. Мне просто необходимо хотя бы на мгновение дать свободу своей душе. Не желаете ли вы прогуляться со мной до станции и обратно?

– Отлично, постучите, когда будете готовы.

Так современная душа и я оказались вместе под звездным небосклоном.

– Какая ночь! – произнесла она. – Вы знаете стихотворение Сапфо о ее руках, прикасающихся к звездам? Я чувствую с ней связь. И что удивительно – я не только чувствую с ней связь, но и нахожу частицу себя – некое сходство, часть собственного «я», словно тысячи отражений моих рук в темном зеркале, – во всех работах великих писателей, особенно в их неотредактированных письмах.

– Как досадно! – ответила я.

– Не знаю, что вы имеете в виду под этим «досадно», это скорее проклятие моей гениальности… – Она неожиданно замолчала, уставившись на меня. – Вы знаете о моем несчастье? – спросила она.

Я отрицательно покачала головой.

– Мое несчастье – это моя мать. Жить с ней – значит похоронить свои нерожденные устремления. Вы же слышали про булавку сегодня? Это может показаться мелочью, но мне испортило три первых жеста. Они были…

– Проколоты булавкой, – догадалась я.

– Да, именно так. И когда мы приезжаем в Вену, я становлюсь жертвой перепадов настроений. Меня охватывает желание совершать дикие и необузданные поступки. И мама говорит: «Пожалуйста, сначала налей мое лекарство». Помню, как однажды я впала в ярость и выбросила из окна кувшин для умывания. Знаете, что она сказала? «Соня, нет ничего плохого в том, что ты выбрасываешь вещи из окон, если бы ты только…»

– Выбирала что-нибудь поменьше, – предположила я.

– Нет… «Предупреждала меня об этом». Унизительно! И я не вижу света в конце этого тоннеля.

– Почему бы вам не присоединиться к гастрольной труппе и не оставить мать в Вене?

– Да что вы говорите! Оставить мою бедную, хрупкую, больную, овдовевшую мать в Вене! Я скорее утоплюсь. Я люблю свою маму, как никого другого на свете – никого и ничего! Вы считаете невозможным любить свое несчастье? «Из моей великой скорби Песни малые родятся»[42], – так говорил Гейне или я сама.

– Это нормально. – Я хотела подбодрить фройляйн Соню.

– Но это вовсе не нормально!

Я предложила вернуться. И мы пошли обратно.

– Иногда мне кажется, что решение кроется в замужестве, – сказала фройляйн Соня. – Если я найду простого, кроткого мужчину, который будет обожать меня и присматривать за моей мамой, – мужчину, который станет моей подушкой, ведь гении не могут рассчитывать найти равного, то я выйду за него замуж… Вы, наверное, заметили, что герр профессор уделяет мне особое внимание.

– Ох, фройляйн Соня, – сказала я, довольная собой, – почему бы не женить его на вашей матери?

В этот момент мы проходили мимо лавки парикмахера, и фройляйн Соня сжала мою руку.

– Вы, вы, – запинаясь, произнесла она. – Какая жестокость! Я сейчас упаду в обморок. Снова выдать маму замуж, выдать прежде, чем меня, – это унижение. Я сейчас же, прямо здесь упаду в обморок.

Я испугалась.

– Вы не можете, – произнесла я, встряхивая ее. – В пансионате вы можете падать в обморок сколько угодно. Но не здесь. Все лавки закрыты. И ни души вокруг. Не глупите.

– Здесь, и только здесь! – Она указала определенное место и, красиво обрушившись, упала и не двигалась.

– Вот и отлично, – произнесла я, – вы лишились чувств. Но, пожалуйста, не задерживайтесь там.

Она не шевелилась. Я отправилась в сторону дома и каждый раз, когда оглядывалась, видела темную фигуру современной души под витриной парикмахерской. В конце концов я бросилась бежать и вызвала герра профессора из его комнаты.

– Фройляйн Соня упала в обморок, – сообщила я с неким раздражением.

– Du lieber Gott![43] Где? Как?

– Рядом с лавкой парикмахера на улице, что ведет к станции.

– Боже мой! Неужели она забыла взять с собой воду? – Он схватился за графин. – И никого рядом с ней?

– Нет.

– Где мое пальто? Не важно, уж лучше простужусь. Намеренно простужусь… Вы готовы отправиться со мной?

– Нет, – ответила я. – Вы можете позвать с собой слугу.

– Но нужна женщина. Я не могу проявить бестактность и самостоятельно пытаться ослабить ее корсет.

– Современные души их не носят, – ответила я. Он оттолкнул меня и пронесся вниз по лестнице.

Когда на следующее утро я спустилась к завтраку, за столом пустовали два места. Фройляйн Соня и герр профессор отправились на дневную экскурсию в лес.

Любопытно.

Спасибо за выбор нашего издательства! Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Новозеландский лавр – вечнозеленое дерево семейства Corynocarpaceae, эндемичное для Новой Зеландии. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примечания редактора.)

«Жизнь несносна» (прим. пер.).

Услышала (фр.).

Мордочка цитирует Евангелие от Матфея 25:5, намекая на то, что хозяин опаздывает: «И как жених замедлил, то задремали все и уснули». (Прим. пер.)

В те годы женщины, расчесываясь, собирали волосы и хранили их, чтобы потом сделать из них шиньон. (Прим. пер.)

Самый большой остров в порту Отаго, вблизи от Данидина. (Прим. пер.)

Рыболовное судно, предназначенное для ловли сардин. (Прим. пер.)

Лотти – уменьшительное от имени Шарлотта.

В оригинале: Pure as a lily, joyous and free. Возможно, отсылка к известной в англоязычных странах песне Fair as a Lily, написанной Уильямом Лесли Мэсоном. В оригинале – Fair as a lily, joyous and free, True as the wild flowers we should be! (Прим. пер.)

В оригинале молитвы – не simple Lizzie, а simplicity. (Прим. пер.)

Серовато-зеленый.

Новозеландский туи – певчая птица из семейства воробьиных, единственная в одноименном роде.

Легкая шелковая или хлопчатобумажная ткань.

Книпфофия (книпхофия) – род многолетних травянистых растений, некоторые виды широко распространены как садовые. Для книпфофии характерна двуцветная раскраска соцветий – красные бутоны и желтые цветки.

Из старинного христианского гимна Te Deum. (Прим. пер.)

Новозеландские съедобные морские ракушки, относящиеся к семейству Haliotidae и выделяющиеся среди других ракушек необычайно яркими переливами перламутра.

Традиционные английские сдобные булочки.

Настольная игра с использованием карт, фишек и специальной доски, популярная в англоязычных странах.

Декоративное растение.

Британский модный журнал, издается с 1901 года. (Прим. пер.).

Здесь – «Черт возьми!» (нем.).

«О мир, как ты прекрасен!»

«Гамлет», акт 1, сцена 3. Перевод Бориса Пастернака. (Прим. пер.)

Здесь – «По местам» (фр.). (Прим. пер.)

Раз, два, три (фр.).

Да, немного, как и на французском (нем.).

Ах вот как! (нем.)

Да это же трагедия! (нем.)

Как ви поживаешь? Пожалста пройти к Лисесетр сквиер (искаж. англ.).

Нет, спасибо (нем.)

Сколько? (нем.)

Они такие чудесные (нем.).

Не правда ли? (нем.)

От нем. Regierungsrat – правительственный советник, старший государственный чиновник.

Конечно (нем.).

Идите же (нем.).

Уходите немедленно (нем.).

Только подумайте (нем.).

Чего изволите, месье? (фр.)

Вы это видели? (искаж. фр.)

Très в переводе с французского – «очень».

Перевод А. Н. Майкова. (Прим. пер.)

Здесь: Боже милостивый! (нем.)