В Шарглутии правят деньги, — угрюмо думал гоблин средних лет, раскачиваясь на скрипящем стуле.

Это был Ксавуд Мисленк, неприметный житель Дрюклаара, столицы Шарглутии.

Довольно давно он обзавёлся собственным домом, завёл семью, получил неплохую работу. Но даже при том, что жизнь его складывалась достаточно неплохо, это не заглушало ощущение, что она ускользает, будто песок сквозь пальцы. Нужды он не знал, но роскошь оставалась несбыточной мечтой. Тратить деньги и не считать — вот о чем он больше всего на свете мечтал.

Зарабатывать больше, впрочем, гоблин не особо стремился, хотя для себя держал в уме три варианта.

Первый вариант — трудом выгрызать место под солнцем, растворяясь в работе, посвящая ей себя целиком. Правда это не гарантировало серьезных изменений в близкой перспективе, да и насчет далекой также было непонятно. Зато жизнь и здоровье на это потратить придется абсолютно точно.

Второй вариант предполагал уподобиться многим своим знакомым, гнуться в три погибели перед начальством и власть имущими, пресмыкаясь без разбора. Путь мерзкий, не для него. Внутренняя гордость восставала. Каждый раз, когда он пытался изобразить преклонение, его раскусывали. Те несколько раз, что он пробовал данный вариант карьерного роста, оборачивались лишь унижениями. Он не мог забыть их, коря себя за слабость. Главное — толку не было, а самолюбие страдало вдвойне.

Третий же вариант подразумевал полный отказ от моральных принципов и норм. Все успешные гоблины Шарглутии давно от них отказались, но Ксавуд к такому был не готов. Ложь, предательство, обман, насилие и использование чужих судеб — таков был этот путь.

Ксавуд чувствовал, что, выбрав третий путь, может сделать себе состояние и считаться одним из самых преуспевающих гоблинов не только Дрюклаара, но и всей Шарглутии. При каждой такой мысли несметные богатства манили его, головокружительные пиры и роскошные красавицы вставали перед глазами, заставляя забыть о жене. Но цена была непосильна. Это значило предать всё, что определяло его как личность на протяжении долгих тридцати трёх лет.

Впрочем, с каждым годом под грузом обыденности и гнетущей скуки подобные мысли посещали его всё чаще. Ночами он долго ворочался, прокручивая в голове свою жизнь и варианты её улучшения. Игла сомнения впивалась в его душу глубже и глубже.

А чтобы заработать большие деньги, как ни странно, нужно изначально иметь большие деньги. А у меня и маленьких то нет. — продолжал свои горькие размышления Ксавуд.

Или может просто ну его этот Дрюклаар. Переехать куда-то подальше от столицы. Хотя там будет всё еще хуже, чем тут. Сейчас хотя бы есть работа. Ненавистная, поганая работа. — со злостью закончил он эту мысль.

Целыми днями гниёшь за этим столом, кропая приказы о развозе товаров по лавкам Дрюклаара. Ну всё же лучше, чем самому в любую погоду водить лошадь с телегой и разгружать товар, где скажут. — возразил он сам себе.

Часы пробили полдень и настроение у Ксавуда слегка улучшилось. Целый час есть отвлечься, развеяться и перекусить.

— Ксавуд, ты пойдешь с нами есть? — спросил Жиззмарк, коллега по работе, возвышающийся над Ксавудом почти на целую голову. — Хотя куда тебе… Опять, небось, тухлятиной своей пузо набивать будешь, — расхохотался он.

— Наш Ксавуд все денежки банку отдаёт, ему не до еды. Что найдет на помойке, то и сожрёт. Ты и дочку свою с той же помойки кормишь? — продолжал издеваться Жиззмарк.

Ксавуд сжал кулаки так, что костяшки побелели. В сознании рисовались картины, как он разрывает Жиззмарка на куски. Внешне же оставался абсолютно спокойным. Улыбнувшись одними лишь уголками губ, он просто отвернулся. Победить Жиззмарка не было ни единого шанса, к тому же тот был родственником начальника конторы. Затей он драку, и вмиг вылетит с работы.

Лишаться работы было ну никак нельзя, деньги Ксавуд и впрямь, почти все, отдавал банку. Слишком много на него свалилось за последний год и хорошего, и плохого, но всё требовало денег. Рождение дочки потребовало очень больших расходов. Жена чуть не умерла при родах, пришлось искать лучшего врача во всем Дрюклааре и занимать крупную сумму в банке, чтобы спасти её. Теперь же он расплачивался за это. И платить предстояло еще очень и очень долго, процент в банках Шарглутии был неподъёмный. Ксавуд добровольно обрёк себя, по сути, на рабство.

Но гоблин не жалел ни о чём. Жену он очень любил. Дочку растить без матери было нельзя. Придись ему еще тысячу раз выбирать между нынешним финансовым состоянием и смертью жены, ни на миг не поколебался бы и всегда выбрал жену.

Наконец, Жиззмарку надоело издеваться, не получая никакой реакции, и он удалился в приподнятом настроении, довольно насвистывая.

Ксавуд точно не знал, куда он направляется, но предположить было не сложно. Туда, где вкусно и дорого. Туда, где Ксавуду ближайшие годы бывать не придётся.

Свой мешочек с едой он открывал без тени печали. Хоть еда была примитивна и не особо вкусна, зато внутри его поджидали лишь забота и любовь. Экономить приходилось на всём, но даже из скудного набора жена старалась готовить вкусно. Одно лишь ее старание было вкуснее всех блюд лучших таверн города.

Подкрепившись, Ксавуд решил выйти проветриться и размять ноги. Времени оставалось еще достаточно, а денёк был прекрасный, тёплый, но не жаркий, с лёгким ветерком. Всё как он любит.

Направиться он решил поближе к центру города, ведь на улицах готовились к предстоящему празднику. Страна отмечала ровно пятьсот лет с момента своего основания. Гуляния обещали быть грандиозными. Даже за два месяца до начала, атмосфера уже ощущалась. Все улицы украшались в цвета страны — темно-зеленый, золотой и черный. Повсюду развешивались флаги и прочее убранство. На площадях бродячие артисты устраивали представления. Весь город гудел и предвкушал грандиозное торжество.

Более пятисот лет прошло с тех пор, как гномы и тролли взялись за строительство тракта. Почти сразу после его постройки Шаргон собрал разбросанные тысячи гоблинов и в относительной безопасности они направились в земли людей. Вардолийской империи тогда еще не было и Шаргон занял самый лакомый кусок земли, назвав свою страну Шарглутией. Ксавуд всегда удивлялся, насколько прозорлив, смел и хваток был основатель их страны.

Он любил эти земли. Знал каждый уголок. Холодов тут не бывает, летом, конечно, жарковато, но всё же терпимо. Даже вечно неистовствующие ветра в Сердце Вод не помеха рыбной ловле. Удобная бухта ограждает от этого, а собранный со дна жемчуг дал стране начальный капитал.

Наше влияние в Ривалдисе было неоспоримо, ведь только тут Растер Тракт не считался нейтральной территорией и полностью принадлежал гоблинам. Все остальные страны следовали установленным обычаям и просто охраняли его. В Шарглутии же надо заплатить за проезд. Вот где настоящие деньги, думал Ксавуд, глядя на проезжающие караваны.

Эмират Алалака, конечно, не мог смириться с этим. Они были резко против планов Шаргона по созданию нового государства на земле Эмирата. Не прошло и года, как на вновь прибывших гоблинов обрушились атаки собранных армий. К тому времени переселенцы успели уже укрепить свои границы.

Гоблины не были сильнее людей, тем более конных, но хитрость, расчет позиций и грамотное управление обороной дали им преимущество перед неорганизованными степными всадниками. Потери Эмирата были высоки, и гоблины получили передышку на несколько лет, которыми воспользовались по максимуму.

Они собрали армии наёмников из людей, тёмных и даже светлых эльфов, были там и гномы, и даже пара троллей — в общем, все, кто хотел подзаработать. С этой армией они уже сами выгрызли себе еще больше земли у Эмирата.

Дойдя до пустыни, Шаргон успокоился, забрав лишь плодородные куски земли. Остальное же осталось Алалаке. И вот с тех пор, думал Ксавуд, эта вражда не утихает. Много воды утекло, но отношения между соседями всегда были напряжённые.

Хоть прямой войны и не было, но постоянные атаки разрозненных групп на приграничные города и деревни гоблинов разъяряли правителей Шарглутии. Когда их злость набирала критическую массу, вновь собиралась большая армия и проводилась зачистка вглубь пустыни.

Много пользы это не несло, ведь дойти по пустыне до городов Алалаки не представлялось возможным без больших потерь. В приграничье же жили лишь кочевники, которых было трудно поймать. Но всё же их ловили и публично казнили на площадях наших городов. Ксавуд помнил, как ходил смотреть на такие казни. Жутко, но… справедливо. По-гоблински справедливо.

Неспешно прогуливаясь по оживленным улицам и выкинув из головы гнетущие мысли, Ксавуд глазел по сторонам. На каждом шагу сновали из стороны в сторону уличные торговцы, а по обонянию его били такие манящие запахи.

Гоблины обожали поесть, и Дрюклаар был райским уголком для гурманов. Оттого и выбор еды тут на улицах был огромен.

Пироги, золотистые и румяные, манили несметным разнообразием: с сочным мясом, ароматной рыбой, нежной птицей или хрустящими овощами.

Горячие лепёшки, ещё дымящиеся, вафли, блины — простые, но такие желанные выпечки. К ним торговцы предлагали различные ягоды или фрукты, сладкие и душистые, собранные прямо с куста. Они лежали на подносах, маня своей сочностью и ароматом.

Вокруг дымилось жареное мясо, обжаренное до хрустящей корочки, приправленное различными специями, чей аромат так сильно бил по обонянию Ксавуда, что вызывал неудержимое желание попробовать. Тут же, сверкая чешуёй, лежали блестящие рыбы и свежайшие морепродукты, только что выловленные и тут же жарящиеся на открытом огне, украшенные зеленью и лимонами, что выращивались в самой Шарглутии.

А на сладкое — медовая выпечка с фруктами, орехи и семечки в меду, сладкие конфеты, от вида которых урчало в животе.

Вздыхая почти на каждом шагу от недоступности ему всего этого великолепия, Ксавуд вдруг заметил, что зазевавшийся торговец повернулся к лотку спиной. На лотке же стояла свежая выпечка — это были тонкие, хрустящие жареные ленточки теста. Посыпаны они были — не может быть! — Сахаром. В Дрюклааре, да и вообще на всех континентах, сахар был редким и очень дорогим товаром, доступным в основном знати и для медицинских целей. Не выдержав такого искушения, гоблин быстро схватил его своей когтистой рукой с прилавка и ловко спрятал в складках одежды. Скорость шага он не изменил и продолжил гулять с невозмутимым видом.

Стоило Ксавуду отойти от лотка на приличное расстояние, как он моментально достал свою добычу из-под одежды и жадно накинулся на лакомство. Не прошло и минуты, как он всё съел.

Сахар. Удел богачей. Его желает каждый, даже если никогда не пробовал! И выращивает его лишь один треклятый регион — Эмират Алалаки. После того как гоблины заняли их земли, они отступили дальше на восток, отстроив там свои крупные города. И ведь жили небогато, пока кто-то не додумался добывать сахар из тростника. И сразу же — бешеные деньги! Влияние Эмирата взлетело до небес, обеспечив им невиданное прежде могущество, позволив, диктовать условия торговли всем остальным.

Всем сразу понадобился этот сахар. В кулинарии он стал символом статуса. Каждый значимый гоблин Дрюклаара ел фрукты, только посыпая их сахаром. Конфеты, украшения для блюд — всё из него. И каждый кусочек словно кричит о чужом богатстве, о том, чего у меня нет.

Но, конечно же, больше всего сахар был нужен аптекарям. Вот где настоящая золотая жила! Его считали ценным лекарственным средством, "сладкой специей" с целебными свойствами. Добавляли в снадобья, сиропы, пилюли, чтобы сделать горькие лекарства хоть немного приятнее. Считалось, что он помогает при лихорадке, простуде, проблемах с пищеварением и даже улучшает настроение. А значит, за него платят, платят, платят…

Стряхнув задумчивость, Ксавуд решил возвращаться. Час перерыва подходил к концу. Повернув назад и дойдя до лавки, где он стащил сладкое лакомство, Ксавуд увидел возле неё грузного стража порядка. Не успел Ксавуд ничего понять, как хозяин лавки крючковатым пальцем указал прямо на него. Развернувшийся стражник сразу же направился к гоблину, молча, собираясь схватить, пока тот ничего не заподозрил.

Как же это унизительно — попасться из-за такой мелочи. Сахарные ленточки! Это просто смешно. И глупо. Ещё не хватало, чтобы к работам приговорили. Или того хуже — огромному штрафу. Тогда гадкий Жиззмарк точно от меня не отстанет.

Что же делать? — в отчаянии Ксавуд быстро заозирался по сторонам. Только бежать, другого варианта нет. Я всё-таки помельче его, он с таким пузом меня в толпе точно не схватит. Эх, терять всё равно нечего. Хуже не будет.

И в этот момент Ксавуд резко шмыгнул в ближайший переулок. Не оборачиваясь, он бежал несколько минут. Шагов за спиной не слышал с самого начала, просто бежал. Сам факт погони очень сильно его раззадорил. Внутри проснулось чувство свободы и бунтарства. Это было непривычно. Но чертовски приятно, аж дух захватывало.

Махахаха! — громко засмеялся Ксавуд, не обращая внимания на прохожих. Смех был с нотками злорадства и облегчения. Этому пузану меня никогда не догнать, махахаха! Как же ловко всё вышло — и сахар поел, и от стража убежал. Отличный денёк!

Остаток дня прошёл без происшествий. Единственное, что не давало Ксавуду покоя, — это необычное чувство, которое он испытал после непродолжительной погони.

Воровать же нехорошо. И нарушать закон нехорошо. Так отчего на душе так прекрасно? — негромко насвистывал Ксавуд. Настроение было великолепное, даже серость конторских будней не могла вернуть дурные мысли. Он все прокручивал этот момент в голове и продолжал смеяться каждый раз, когда вспоминал, как убегал от стража.

Ноги отказывались нести Ксавуда домой, и он решил навестить старого приятеля Мидвака. Они выросли на одной улице: вместе играли, ссорились и дрались. Мидваку же повезло родиться в богатой семье; когда пришло время, отец отправил его учиться банковскому делу.

Как бы я хотел быть банкиром! Вечный звон благородного золота, высокий статус… И деньги, деньги, деньги — везде! Банкир, несомненно, лучшая профессия для карьеры в Шарглутии.

Эх, может, и получилось бы кредит получить не на таких драконьих условиях. Хотя, не будь у меня друга в банке, мне бы денег вообще никто не дал, — закончил свою мысль Ксавуд.

Время уже шесть часов, а значит, Мидвак скоро выходит с работы. Там его и перехвачу!

Пройдя несколько шумных улиц, миновав гоблинские лавки и суетливые перекрёстки, Ксавуд наконец добрался до главного банка. Здесь работал его друг Мидвак. Гоблин остановился у входа и стал ждать. Он дошёл сюда за десять минут, а значит, сотрудники должны были расходиться по домам уже скоро. Ксавуд нередко встречал здесь своего приятеля, так что расписание было давно изучено. Ждать оставалось недолго, минут двадцать.

Скрюгхольд — самый большой банк Дрюклаара. Да что там города — самый крупный во всей Шарглутии! А может, даже и в мире? — скрашивал ожидание размышлениями Ксавуд.

Мы, гоблины, — усмехнулся он, — всё-таки самые умные! Берём гномьи золотые монеты, режем, рубим, плавим, добавляем туда серебро и бронзу, а потом выдаём за полновесные золотые. Так ещё и весь мир пользуется нашими монетами!

Его губы расплылись в довольной ухмылке.

Какая же это была гениальная афера! Пока все пытались торговать за свои местные валюты, пришли мы и заставили пользоваться только нашими монетами. Да, у нас нет ни рудников, ни пашен, ни скота. Зато у нас есть мозги. Жажда денег. И предприимчивость. Это и стало нашим основным ресурсом.

Это же Шаргон пустил по Растер тракту первые караваны! — гордо подумал Ксавуд. — Это мы наладили перевозки и логистику с одной части континента на другую. Заставили другие расы охранять тракт, построили города в начале и в конце. А потом объявили его нейтральной землёй. Везде, кроме Шарглутии, ха-ха!

Вот жили раньше кентавры в своих лесах и ни с кем особо не торговали. Пришли мы и нашли у них в рационе столь необходимые всем специи. Теперь мускатный орех и гвоздика считаются самым дорогим, что есть в мире — в десятки раз дороже золота. Самим кентаврам торговля не интересна, поэтому покупаем у них только мы. А дальше по всему свету эти специи идут с тысячекратной наценкой.

Оххх, тысячекратная наценка… Мне бы продать хоть пару килограммов этих специй — до конца жизни можно не протирать штаны на работе.

А сами кентавры за это что получают? Говорят, ничего особенного. Металлы, что мы покупаем у гномов и продаём по всему свету, да разные травы. Но травы они вроде берут у соседних Эльдории и Эльдоракса. Может, что и хоббиты с Хобоульда докинут. Хотя, может, кто-то из наших и травы там скупает и продаёт их кентаврам. Ха-ха. Глупые расы: делают всё они, а богатеем мы.

От этой мысли Ксавуд почувствовал особенное удовлетворение.

Вот взять даже мелких хоббитов. Рос у них шафран больше четырёх сотен лет. Ну, рос и рос, они его в мясо добавляли и даже не думали продавать. А был у них как-то гоблин проездом. Попробовал он этот шафран, и развернулось его выращивание так, что даже самим хоббитам остались какие-то деньги. Ха-ха-ха. А гоблин тот теперь важный вельможа, член совета Шарглутии.

Таких немного.

Всё то время, что Ксавуд предавался размышлениям, сбоку от него переговаривались два важных на вид гоблина. Один был тучный и влиятельный, а второй — помельче, и голос его был заискивающим. Фразы их разговора доносились до Ксавуда, но не особо его интересовали, пока тема наконец не выдернула его из собственных мыслей. Он начал вслушиваться в их диалог. Услышанное ввергло его в шок.

— Так что остаётся вариант только с этим Жмулом, если ты всё ещё хочешь заполучить его хибару, — пробасил тучный гоблин, продолжая диалог и поправляя складки на жирной шее. — В остальных случаях я тебе не помощник.

— Да-да, уважаемый Мизгратак! — зачастил мелкий гоблин, подобострастно прижавшись к стене. — Моя фирма разрослась. Нужно открывать новые точки. А его хибара как раз на перекрёстке и на первом этаже. Я готов заплатить за помощь, как и договаривались, двести золотых!

Мизгратак почесал живот.

— Двести, говоришь? Хм. Жмул живёт там лет десять, платит исправно, нарушений особых нет. Двести пятьдесят будет в самый раз.

— Помилуйте, я с этой точки двести пятьдесят долго буду отбивать! — Мелкий гоблин заёрзал на месте. — Мы ведь изначально говорили про двести! Вы же сами согласились, когда Грузгар нас познакомил!

Лицо тучного Мизгратака стало надменным.

— Неважно, что согласился. Дело оказалось сложнее, чем обговаривали. Да и про Грузгара я совсем забыл, так что это дельце выйдет вам в триста золотых. Его долю я сам передам.

— Триста?! — вскрикнул тощий. Но Мизгратак очень сурово посмотрел на него, призывая к тишине.

— Господин, но у меня нет сейчас свободных трёхсот золотых, давайте двести пятьдесят, как вы и сказали. С Грузгаром я сам расплачусь.

Глядя, как отчаяние и жадность искажают лицо тощего, Мизгратак лишь усмехнулся.

— Значит, найдёшь, — безразлично бросил он, отворачиваясь. — Залог в пятьдесят монет уже у меня, осталось всего две с половиной сотни. Или не получишь ни хибары, ни моей помощи. Больше мне нечего обсуждать!

— Но вы гарантируете результат, если я передам вам всю сумму? По вашим словам выходит, что явного повода к выселению нет, — в смятении бросил вслед отворачивающемуся Мизгратаку тощий.

— Запомни! Повод всегда найдётся. Подготовь эти двести пятьдесят золотых, и Жмул будет на улице в очень короткий срок. А ты получишь ключи. Понял? И чтобы никаких глупостей, никаких жалоб потом. Главное — вовремя плати мне мои денежки.

— Слушаюсь, уважаемый! — Мелкий гоблин аж присел от усердия. — Всё будет сделано!

— Ничего он, конечно, никому не передаст — жлобяра. Кто меня дёрнул за язык вообще вспомнить Грузгара? Только на пятьдесят золотых больше ему сам подарил! Но всё равно за три сотни отхватить такое местечко очень выгодно. Интересно, что он сделает с Жмулом… впрочем, плевать, главное поскорее! — еле слышно пробормотал тощий, так что лишь Ксавуд мог слышать его.

Ксавуд стоял, словно оглушённый, тело пробил холод.

За взятку… просто так… можно лишить гоблина дома, выдумав повод? Просто поговорив с кем надо пару минут на площади? Если это так, то мой собственный дом, моё положение, даже дружба с Мидваком — всё это зыбко, способно исчезнуть в любой момент. Деньги дают власть, и эта власть могла отнять что угодно, у кого угодно, стоило лишь влиятельному гоблину захотеть.

Внутри него нарастало жгучее чувство несправедливости.

Бедняга Жмул ещё не знает, что уготовили для него эти мерзавцы, — Ксавуд почувствовал острый укол совести. — Он же никогда не сможет сам за себя постоять. Тихоня, забитый, будет молча терпеть, пока этот Мизгратак его выселяет. А потом примется за других.

Ксавуд знал Жмула не так близко, как, скажем, Мидвака, но они когда-то общались, и ему было отвратительно видеть, как чья-то жадность ломает чужую жизнь.

Нет, так нельзя! — сжав кулаки, прошептал Ксавуд. — Я не могу просто стоять и смотреть. Если я сейчас промолчу, значит, я такой же. Сообщник. Завтра такая судьба ждёт любого, кто окажется на пути этих жирных кошельков. И меня тоже.

Он вспомнил, как сам не раз страдал от притеснений.

Моя гордость не позволит мне стать частью этой гнили. Есть же хоть какая-то справедливость в этом городе, должна же быть! Пусть это глупость, но кто-то должен попытаться это остановить. Иначе здесь совсем не останется ничего, кроме грязи.

Не дождавшись Мидвака — Поговорить с другом я всегда успею, а вот Жмула, беднягу, могут выселить уже завтра! Стоит поскорее обратиться к страже, чтобы они задержали этого Мизгратака с его тощим дружком. — Ксавуд не выдержал. Чувство беззащитности толкнуло его к действиям. Он решил, что должен что-то сделать прямо сейчас. С этой мыслью гоблин ринулся к выходу. Время не ждало.

Он быстрым шагом направился к ближайшему посту стражи. По дороге гоблин лихорадочно обдумывал, как лучше изложить свою историю, чтобы его слова прозвучали убедительно. Прибыв на место, он застал двух широкоплечих стражников, лениво зевавших в тени навеса.

— Я… я хочу сообщить о преступлении! — выпалил Ксавуд, едва отдышавшись. Он сбивчиво рассказал о диалоге толстого и тощего гоблина, о заговоре против Жмула, об угрозе выселения без всякой вины. В конце он подробно описал влиятельного гоблина, упомянув его имя — Мизгратак.

Стражники переглянулись. Один из них, более молодой и крепкий, усмехнулся. Второй, постарше, со шрамом над глазом, тяжело вздохнул и покачал головой.

— Слушай, парень, — сказал стражник со шрамом, его голос был на удивление мягким для гоблина. — Забудь, что слышал. Просто иди домой и забудь. Целее будешь, поверь на слово.

Но Ксавуд лишь крепче сжал кулаки.

— Как я могу забыть?! Это несправедливо! Мизгратак нарушает все… все неписаные правила! Вы же стража! Ваша работа — защищать гоблинов, а не позволять им выгонять других из домов просто так!

В его голосе звучала искренняя, почти наивная вера в добро и порядок, так контрастирующая с окружающей действительностью.

— Вы обязаны записать это дело! Обязаны разобраться!

Молодой стражник раздражённо фыркнул, но шрамоглазый лишь вздохнул ещё раз.

— Ладно, ладно, пусть будет по-твоему, — буркнул он, доставая потрёпанную папку и перо. — Как тебя, говоришь, зовут?

Ксавуд продиктовал своё имя, всё ещё пылая праведным гневом. Пока стражник постарше нехотя что-то записывал, он чувствовал прилив гордости — наконец сделал правильный поступок!

Когда Ксавуд наконец ушёл, довольный собой, стражник постарше уже направился выбросить записанное. Молодой гоблин тут же злобно толкнул локтем своего напарника.

— Ты что?! Совсем спятил? Записывать такое? А тем более выкидывать написанное, не доложив!

Шрамоглазый, "добрый" стражник, тяжело вздохнул и вернулся на место с папкой.

— Да что с него взять? Мелкая наивная сошка. Хочет как лучше. Пусть его.

— Нет, не пусть. Нас за такое самих сожрут! Мизгратак не любит шутить.

— Ладно, — вздохнул гоблин постарше, — Знаю я, против Мизгратака не попрёшь, только хуже будет. Еще не хватало вляпаться из-за этого… недомерка — и совсем уже грустно закончил: — Действуй как положено.

Молодой усмехнулся.

— То-то же. По старой схеме, как всегда.

Довольный собой, Ксавуд шагал домой. Шаг был легким, грудь распирало от ощущения выполненного долга. Он представлял, как Мизгратака схватят, как Жмула оставят в покое. Картина была слишком красочная и радость от неотвратимой справедливости захлестывала его.

Он не успел дойти до дома, когда в переулке его толкнули в спину. Несколько крупных фигур выскочили из темноты. Прежде чем он успел хоть что-то понять, чугунный кулак врезался ему в челюсть, опрокидывая навзничь. Голова ударилась о грязный булыжник, и в глазах заплясали разноцветные искры.

— Не суй свой нос куда не следует! — прорычал один из нападавших, и тяжелый сапог со всей силы пришелся по ребрам Ксавуда, выбивая из него остатки воздуха. Он лишь захрипел, не в силах вдохнуть.

— Мизгратака очернять он вздумал! — добавил другой, и удар с хрустом пришелся по его ноге. Ксавуд, словно тряпичная кукла, отлетел в сторону, уткнувшись лицом в стену.

— Вроде взрослый, а такой глупый. Будет тебе уроком! — закончил третий, и еще один пинок, на этот раз в голову, на короткое мгновение погрузил его в кромешную темноту. Он чувствовал лишь тупую боль и горечь от соленого привкуса крови во рту. Звуки стихли, сменившись лишь глухим стуком его собственного сердца.

Боль была нестерпимой. Он свернулся клубком, пытаясь защитить голову, но удары продолжались, жестокие и безжалостные. Когда они наконец прекратились, Ксавуд лежал в грязи, разбитый и окровавленный. Он с трудом поднялся, цепляясь за стену, и, шатаясь, побрёл к своему дому, оставляя за собой кровавый след. Урок был усвоен.

С трудом добравшись до дома, Ксавуду предстояло еще подняться на четвертый этаж. В его нынешнем состоянии это было крайне тяжело. Тело разрывалось от боли, но больше тела страдало сознание, и мысли одна за другой лезли в голову.

Болван, — отругал он себя, — наивный болван! Как можно верить кому-то, как можно было отправиться к страже? Откуда вообще взялась эта мысль в моей тупой башке? Ясно же было, что у этого Мизгратака везде есть свои люди.

Но, конечно, скорость возмездия поражает: я даже не успел вернуться домой, — горько усмехнулся гоблин. Стремительно работают, гады.

Мир жесток и несправедлив, — решил Ксавуд. — Мне нужно быть умнее. Хитрее. Есть только деньги. И власть.

На очередной ступеньке он вновь скривился от боли.

Как же больно! Пусть эта боль запомнится мне навсегда, чтобы больше никогда не быть таким дураком.

Добравшись домой и пытаясь кое-как снять с себя одежду, к нему выбежала жена, Блеза. Увидев его, она ахнула, закрыв рот ладонями, её глаза расширились от ужаса.

— Ох, Ксавуд! Что с тобой стряслось?! Ты весь в крови! — воскликнула она, обнимая его. — Несчастье-то какое! Кто посмел? Давай сюда, я помогу снять эти лохмотья!

— Да что же это такое, — тут же запричитала Блеза, оглядывая его порванную одежду. — Единственная нормальная одёжка, и та вся разорвана да испачкана! В чём же теперь тебе ходить? Раздевайся, раздевайся, я постараюсь починить, как смогу.

Ксавуд, морщась от боли, стянул с себя рваную рубаху. Кожа под ней ныла от ушибов. Он с трудом доковылял до кадки с водой, плеснул на лицо. Холодная вода немного взбодрила, смывая кровь и пот, но тупая боль осталась. В голове всё ещё звучали слова посланников Мизгратака, а тело отказывалось слушаться. Он собирался найти какой-нибудь чистый лоскут, чтобы перевязать кровоточащий висок и остальные раны, когда Блеза снова заговорила, и на этот раз её голос был полон нескрываемого ужаса.

— Ксавуд… Вирла… — Она запнулась, её лицо побледнело ещё сильнее. — Она сегодня заболела. Началось утром, с кашля, такого сильного, что я думала, лёгкие выскочат! А потом её стало трясти. Судороги. И мокрота… чёрная, Ксавуд. Совсем чёрная! Сейчас она лежит, еле дышит, еле шевелится… Я ходила к докторам сегодня, но… у меня нет денег! Они даже не взглянули на нашу малышку. Ты сможешь что-то придумать, чтобы завтра доктора её посмотрели? Мне так страшно, Ксавуд! — Горько разрыдавшись, она бросилась ему на плечо.

Слова и слёзы Блезы обрушились на Ксавуда, словно новый, ещё более жестокий удар. Вся боль, все обиды, весь гнев на Мизгратака, на мир — всё это мгновенно отступило. Осталась только жуткая паника за маленькую Вирлу. Он бросился к кровати, где лежала их единственная дочь. Увидев её мёртвенно-бледное лицо, редкие, но сильные судороги, отрывистое, хриплое дыхание, сердце Ксавуда сжалось. Она угасала на глазах.

Деньги! Где же мне их раздобыть? — Внутренний голос Ксавуда почти кричал. — Доктора! Они могут помочь! Но им нужно хотя бы двадцать круклов, а лучше один гринкл. Где их взять? За такие деньги надо горбатиться полмесяца, а то и больше. У нас и так едва хватает на еду. Такие, как Мизгратак, всё забирают, жирея от нашей нужды. Начальник? Надо попросить у него в долг! Он, конечно, жмот, но дочку спасти поможет, я надеюсь… Или… Мидвак. Только Мидвак. Завтра же утром я пойду к нему. Брошусь на колени, буду молить. Он же мой друг. Он обязан помочь! Спасти Вирлу. Любой ценой!

Ксавуд выругался:

Будь всему пусто! Нельзя ждать утра!

Он знал, что утром Мидвак отправится на работу, и тогда времени на долгие уговоры не будет. А сейчас, глубокой ночью, у него был шанс выпросить сумму, достаточную не только на приём, но, возможно, и на всё лечение.

Ксавуд решительно дёрнулся к выходу, но резкое движение вызвало новый приступ головокружения. Едва отступившая боль вновь пронзила тело. Слегка отдышавшись, он огляделся в поисках хоть какой-то одежды. Схватив первую попавшуюся рубаху, он медленно, но упрямо двинулся к двери, крикнув напоследок:

— Ушёл! Не жди! Дела есть.

Мидвак жил в престижном квартале, гораздо ближе к центру города. Неспешным шагом до него было минут тридцать-сорок. Но сейчас Ксавуд не мог идти даже так, и время в пути сильно увеличивалось. Морщась и кривясь от боли на каждом шагу, он тем не менее шёл. Любовь к дочке была сильнее любой боли.

С усилием Ксавуд доковылял до дома Мидвака. Было уже за полночь, и друг наверняка спал. Дело не терпело отлагательств, придётся будить. На пути вдруг возникло новое препятствие — охрана. С недавнего времени дом Мидвака обзавёлся круглосуточной охраной, чтобы надоедливые попрошайки не мешали почтенным людям отдыхать.

Представив, как он выглядит со стороны, Ксавуд понял, что с главного входа ему в здание не попасть. Оставалось лишь постучать в окно со двора; благо, Мидвак жил на втором этаже.

Как же постучаться? — пронеслось в голове у Ксавуда. — Камушки бросать? Нет, если стекло разобью, потом не расплачусь. Чем-то постучать? Огляделся — вокруг ни палки, ни ветки.

Будь оно всё проклято! Придётся карабкаться по стене! Она здесь была шершавая, кое-где можно было ухватиться за выступающий камень или уступ. Рискованно, но другого выхода нет. Только так я доберусь до его окна.

Ксавуд начал своё рискованное путешествие по стене. Превозмогая боль, он почти преодолел первый этаж. Высота этажей здесь была очень большая, более трёх метров. Вдруг в окне первого этажа, видимо, разбуженные звуками, проснулись хозяева. Зажглись свечи, и окно распахнулось. Увидев лезущего вверх Ксавуда, хозяйка закричала во всю мощь своих лёгких:

— Охрана! У нас вор! Помогите!

На шум почти моментально примчались два охранника, стоявших до этого у главного входа. Один был с мечом, другой — с арбалетом, который, слегка покачавшись из стороны в сторону, всё же заметил лезущего по стене Ксавуда и сразу направил оружие в его сторону. Приказ был громкий и не терпел никаких пререканий; видно было, что говорящий сразу исполнит свою угрозу:

— Быстро слез со стены, руки в стороны, иначе я тебя продырявлю!

Да что ж сегодня за день такой! — прохрипел Ксавуд, и слёзы злости покатились из его глаз. — Хоть раз мне может повезти или нет?

Будто прочитав его мысли, распахнулось заветное окно второго этажа, и оттуда показалась заспанная, кучерявая, знакомая Ксавуду физиономия. Мидвака тоже разбудил шум с улицы, и он решил проверить, что случилось.

На лице его отразилось крайнее изумление, глаза расширились от удивления, и он с недоумением спросил:

— Ксавуд? — Увидев робкий кивок от сидящего на стене гоблина, он обратился уже к охранникам: — Это ко мне, извините за беспокойство. Друг решил разыграть, всё в порядке. Примите это за беспокойство, — бросил он охране пару бронзовых зинглов.

Цепкими лапами схватив монетки, охрана с достоинством удалилась. Мидвак же, протянув руку застывшему от страха Ксавуду, одним рывком втащил его к себе в окно и тут же осыпал вопросами:

— Что ты творишь тут, посреди ночи?! Тебя избили, но почему, что стряслось? Ты весь в синяках и кровоподтёках! Отчего такой странный способ выбрал, чтобы ко мне попасть? И откуда откопал эти лохмотья, что на тебе?!

Вопросы сыпались один за одним, Ксавуд совершенно не успевал вставить и слова. Нужно отдать Мидваку должное: все его несмолкаемые расспросы сопровождались чёткими действиями.

Сперва он, оглядев Ксавуда, отправил его раздеваться и умываться. Была ли то забота о чистоте собственного дома или всё же о друге, для Ксавуда не имело никакого значения. Он просто подчинялся направлявшей его воле.

После того как Ксавуда привели в приемлемый вид, Мидвак достал свою аптечку и начал обрабатывать раны, непрерывно задавая вопросы. Впрочем, обычных кивков и мычания со стороны Ксавуда было вполне достаточно. Перевязав и смазав всё, что счёл необходимым, Мидвак вновь оглядел одежду своего приятеля.

— Дааа, так дело не пойдёт, — протянул он. — В таких лохмотьях тебе прямая дорога до ближайшей тюрьмы. В моём районе такого сгребут и разбираться не будут, заточат туда и не пойми когда выберешься. Сейчас я тебе что-нибудь подберу из своих старых вещей, — Мидвак направился в гардероб.

Ксавуд, потрясённый такой заботой и участием, уставился в спину другу, словно заново изучая его внешность. Мидвак был почти на целую голову выше Ксавуда, выделяясь ростом среди большинства гоблинов. Волосы на его голове были кудрявые, но красивые и ухоженные; было видно, что он следил за своей внешностью. Его телосложение говорило о хорошем питании и даже занятиях спортом, что считалось нормой для начинающих гоблинов-банкиров. Чем выше становилось положение банкира, тем тучнее он становился. Одежда на Мидваке, пусть и домашняя, была сшита из дорогой, плотной ткани, отделанной тонкой золотой нитью, что резко контрастировало с обычным, потрёпанным видом гоблинов из других кварталов. На пальцах поблёскивали несколько золотых колец с некрупными, но чистыми драгоценными камнями, а на шее виднелась тонкая золотая цепочка. Даже его кожа, хотя и зелёная, как у всех гоблинов, казалась более гладкой и здоровой, без привычных для рабочего класса мозолей и ссадин.

Во всём его облике чувствовалась аккуратность и даже некоторая напыщенность, свойственная тем, кто привык к достатку и порядку. Он двигался с уверенностью гоблина, который знает себе цену и не сомневается в своём положении.

Вернувшись со свёртком в руках, Мидвак вручил его Ксавуду и отправил переодеваться. Сам же в этот момент размышлял, что будет пить. Вздохнув, догадываясь, что уснуть ему в ближайшее время точно не удастся, Мидвак откупорил бутылку дорогого красного вина и разлил по бокалам, ожидая Ксавуда.

Увидев вошедшего на кухню друга, банкир не удержал звонкий смешок. Он никогда не видел Ксавуда таким важным и внушительным, каким его мгновенно сделал старый банковский костюм. Помимо этого, образ был слегка комичный из-за разницы в размерах: Мидвак был выше, но более изящный и стройный. На Ксавуде же костюм смешно обвисал вниз, при этом полностью облегая его полноватое тело. Но всё равно вид был скорее важный, нежели комичный.

— Никогда не видел тебя таким солидным, Ксавуд, — уже без смеха произнёс банкир. — Тебе идёт такой наряд, особенно если подогнать под твой размер.

— А теперь, когда я тебя отмыл и переодел, садись, угощайся, — Мидвак махнул на бокал с вином и закуски, жестом, что мог быть как приглашением, так и лёгким приказанием. — Рассказывай, что тебя привело сюда посреди ночи.

Ксавуд, уже схвативший пару виноградин и засунувший их в рот, попытался быстро проглотить, чтобы ответить, но это оказалось ненужным. Мидвак, по излюбленной привычке, продолжил разговор сам, явно наслаждаясь возможностью наконец выговориться.

— Я так надеялся хоть сегодня нормально поспать. Представь себе, семь дней я уже нормально не сплю. Если удастся вздремнуть один-два часа, это уже удача. Ещё и всё одновременно навалилось. Проклятая война, из-за неё работы в десятки раз больше стало.

— Лишь только я сегодня сладко задремал, как за окном начался шум, крики. Каково же было моё удивление, когда я увидел тебя. Причём в таком виде и карабкающегося по стене, — уже с хохотом закончил он, вспоминая комичность ситуации и смакуя удовольствие от неё. — Хотя наверняка не смех привёл тебя ко мне. Надеюсь, хоть ты не будешь ничего мне говорить про войну и торговлю?

— Войну? Какую войну? — удалось вставить слово удивлённому Ксавуду.

— Так ты что, ничего не знаешь, приятель? Уже неделя прошла. Разве на улицах или у тебя на работе ничего не говорят? — Ксавуд вновь было открыл рот, но Мидвак опять не дал ему ответить, нетерпеливо махнув рукой, как будто отгоняя назойливую муху. Пришлось смириться и вначале выслушать его, не пытаясь влезть в разговор.

Ксавуд знал эту черту своего друга: если он начинал что-то рассказывать, его было не остановить. Отчасти это было вызвано его работой, где нельзя было отпускать зашедших в банк клиентов — требовалось их уболтать на все возможные условия. Недаром Мидвак так быстро рос по карьерной лестнице: этот навык был на высоте, свою добычу он просто так не отпустит. К тому же, история, рассказанная Мидваком, так сильно зацепила Ксавуда, что на время отошли даже собственные проблемы и переживания.

— Хотя ты небось ни с кем и не болтаешь. А может, и впрямь ещё не дошли слухи. Сам я не знаю всего в точности, но говорят немыслимые вещи. Доподлинно известно, что Нимвальд захвачен и уничтожен; жившие там тролли почти все убиты. Каким образом змееконы прорвались через плотину, надёжно сдерживающую их пять веков, я не знаю.

— Но факт остаётся фактом, и теперь непонятно, что делать с поставками мяса, шкур и молочной продукции. Кто заменит троллей в разведении животных, я не знаю. Контракты на поставки взлетели до небес. Цена на эти позиции скоро будет заоблачной. Наверное, придётся больше закупать у Вардолийской империи. В этот момент, когда Мидвак перешёл от ужасов войны к цифрам, его голос стал чуть твёрже и азартнее, а глаза загорелись тем специфическим, хищным блеском, который присущ всем успешным банкирам.

— Это ещё не главное: одновременно с этим началась война Дувартиса с Империей. Хотя поговаривают, что не всего Дувартиса, а лишь пары его пограничных гор. Ходят слухи, что Харендуй полностью разрушен, что дракон разбил гору. Всё население обеих гор было уничтожено. Впрочем, как и не осталось нападающих. Говорят, полегли лучшие части Империи: золотодоспешники и чёрные полки, снятые с границ с Алалакой. Теперь Эмират может безнаказанно творить что угодно за своими границами.

— Я слышал, что даже наша специальная армия участвовала в атаке на Харендуй, — совсем шёпотом закончил банкир, приблизив лицо к Ксавуду, словно делясь самой секретной информацией.

— И что ты думаешь? Теперь никакой торговли с гномами. Нет ни металлов, ни инструментов, ни драгоценных камней! — он взглянул на камни в своих перстнях с необычайной теплотой, погладив их большим пальцем. — Нет камня для строительства и оружия с доспехами. Но тут уже решено, что мы переключим свои торговые каналы на людей.

— Но главное — нет гномьего золота и серебра. Откуда нам теперь брать его для монет? Если поставки не наладятся в ближайшее время, нас ждёт серьёзный кризис монет, друг.

— Мало было этих неприятностей, так говорят, что пограничные горы гномов со стороны Нимвальда тоже захвачены. Жители их странным образом исчезли. Никто не видел население всех трёх гор ни живыми, ни мёртвыми. Драконы захватили эти горы себе, и теперь в Дувартисе осталось всего шесть гор вместо одиннадцати.

— И самое важное — полностью остановилась торговля по Растер тракту. Вокруг него орудуют банды грабителей и бандитов. А это значит, что никаких поставок от эльфов, кентавров, орков и хоббитов. Никаких специй или эликсиров, не будет мебели и цветов, никаких фруктов, ягод, овощей и зерна.

— Сторожить тракт некому: тролли и гномы больше не контролируют свои территории. Империя потеряла слишком много людей, больше некому его охранять. Оркам, говорят, тоже досталось, но достоверной информации про них у меня нет.

— Все банкиры и просто влиятельные люди Шарглутии эту неделю стоят на ушах. Самое время делать большие деньги на всеобщих волнениях. Скупаются товары, что будут в дефиците. Отправляются во все ближайшие регионы экспедиции за всем, что можно купить. Скоро наступит сильный дефицит. Пока мы наладим поставки от людей, в Шарглутии можно будет неплохо заработать. Последние слова Мидвак произнёс с таким почти неприкрытым ликованием, что даже Ксавуд, поглощённый собственным горем, ощутил этот заразительный азарт. Для банкира кризис был не бедой, а возможностью.

— Фух, так иногда бывает одиноко и некому выговориться, что аж на стену лезть хочется. А тут с тобой поговорил, и сразу легче стало. Видимо я уже утомил тебя своими разговорами, твоя очередь.

— Что привело тебя ко мне? И кто тебя так отделал, на тебе ведь живого места нет! — Мидвак, наконец, умолк, сделав большой глоток вина и с любопытством глядя на Ксавуда.

Тот откашлялся, пытаясь собраться с мыслями, которые метались в голове, словно потревоженный рой. Ксавуд начал сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Сперва он рассказал о случайно подслушанном разговоре у банка — словах, что так сильно зацепили его. Затем, запинаясь, поведал о своих отчаянных мыслях в тот момент и о наивном, бесполезном походе к городской страже. Рассказ завершился тяжёлым, сдавленным шёпотом о самом избиении, о боли, которая всё ещё жгла тело и о потоке угроз и унижений, что обрушились на него.

Мидвак слушал, не перебивая, лишь его брови ползли вверх, а взгляд становился всё более острым и холодным, по мере того как открывалась картина произошедшего. Когда Ксавуд закончил, в комнате повисла звенящая тишина.

— Ты сказал Мизгратак? Я верно услышал? — переспросил Мидвак, медленно ставя бокал на стол. Его голос был низким и встревоженным.

Ксавуд уверенно кивнул.

— Вот же ты дурак! — воскликнул Мидвак, резко встав. Он начал расхаживать по комнате, жестикулируя. — Ксавуд, ну почему ты не посоветовался со мной?! Да ты хоть знаешь, кто такой Мизгратак?! Это же один из самых мерзких гоблинов во всей Шарглутии! Он жадный, злопамятный и готов удавить даже за один медный зингл!

— Мне доподлинно не известно, есть ли теневое правительство Шарглутии, но если оно есть, то Мизгратак точно будет в нём. Сперва Мидвак помрачнел, признавая влияние Мизгратака, но тут же внутренне усмехнулся. Его тон стал твёрже. — Хотя я встречал гоблинов сильнее и влиятельнее него. Но я точно знаю, что связи в Дрюклааре у него повсюду — среди охраны, среди чиновников, среди торговцев, в каждом банке. Его боятся все, кто знает. Он подставит ради своей цели даже родню. Он накопил целое состояние на крови и страданиях.

— А ты, глупец, полез на него жаловаться! — с грустью, смешанной с отчаянием, произнёс банкир, глядя на своего друга. — Тебе несказанно повезло, что вообще остался жив! Он много раз так проворачивал дела, что его противники гнили в ямах или на рудниках. А он просто смотрел. Многие на его совести…

Мидвак остановился посреди комнаты, скрестив руки на груди и сверля Ксавуда осуждающим взглядом. Он был в бешенстве, но не на Ксавуда лично, а на его наивность и на самого Мизгратака.

Ксавуд тяжело вздохнул.

— Я тогда не думал о последствиях, Мидвак. Просто… когда я услышал, что этот хочет выгнать Жмула… это так несправедливо! Жмул столько лет честно работал, он порядочный гоблин! А что если завтра придут и за моим домом? — В голосе Ксавуда промелькнул неприкрытый страх. — Я верил, что надо что-то сделать. Я надеялся, что стража поможет. Что справедливость вообще существует. Я не знал, насколько он влиятельный, насколько… мерзкий. Я был глуп, да. Очень глуп и наивен. Они преподали мне урок. Хороший урок, — он слегка улыбнулся ожесточённой улыбкой, но почти сразу поморщился; любое движение мышц лица причиняло ему боль.

— Но пришёл я не за этим. Тьфу на этого Мизгратака, будь ему пусто. У меня огромное горе, друг мой. — Голос Ксавуда стал сдавленным, еле слышным. — Моя Вирла… Она умирает. У неё чёрная мокрота, судороги. Я пришёл и увидел, как с каждым вздохом её крохотное тельце содрогается от боли. Ей так мало лет, Мидвак, она ничего толком не видела. Жизненные силы покидают её. Срочно нужно вести мою крошку к докторам. Мою ситуацию ты знаешь… денег на лечение у меня нет. Я прошу тебя, нет… Я умоляю помочь спасти мою любимую дочь!

Слёзы наполнили глаза Ксавуда, и он уже собирался упасть на колени, как Мидвак остановил его, не дав этого сделать. Банкир, привыкший к чёткому порядку, не терпел подобного проявления слабости, но в его глазах читалась неприязнь не к другу, а к самому отчаянию, что заставило того рухнуть. Он вообще не любил сильные эмоции, считая, что они не приносят пользы.

— Прекрати это, Ксавуд, довольно! — Голос Мидвака был твёрд, почти суров, но беззлобен. Он взял друга за плечи и внимательно вгляделся в его заплаканное лицо. — Слёзы не помогут твоей дочери. И мне не нужны. Я помогу.

Мидвак на мгновение прищурился, быстро перебирая в уме возможные решения и контакты тех, кто может помочь. Для него даже горе друга было задачей, которую нужно было решить максимально эффективно, минимизируя риски и затраты, но при этом сохраняя репутацию и дружеские связи.

— Вот держи гринкл, — произнёс он, уже нашаривая в своём кошельке золотую монету. — Этого должно хватить на пару обследований и, возможно, пару самых простых эликсиров. Вернёшь, когда сможешь. Только… — Мидвак сделал многозначительную паузу, его взгляд на миг стал исключительно банкирским, оценивающим, лишённым всяких эмоций. — Только учти, Ксавуд, это всё, что я могу тебе дать. Больше, боюсь, ты просто не сможешь вернуть. А я не привык разбрасываться своими деньгами.

Ксавуд смотрел на монету, не веря своим глазам. Целый гринкл! Это была огромная сумма для него, почти месячный заработок, но для лечения дочери этого точно не хватит. Он помнил, сколько с него драли доктора, когда болела Блеза. Но даже эта монета вселяла в Ксавуда надежду.

— Я слышал что-то про чёрную мокроту, если память мне не изменяет, это очень серьёзно, — продолжил Мидвак. Его тон снова стал деловым, с лёгкой примесью обеспокоенности. — Пусть завтра с самого утра Блеза возьмёт Вирлу и ведёт её к моему знакомому доктору Хаззару, в его частную лечебницу. Очень толковый доктор, многие коллеги с работы ходят к нему.

Ксавуд уже открыл рот, чтобы что-то сказать, видимо, про заоблачную стоимость частных лечебниц, но Мидвак, словно прочитав его мысли, лишь чуть заметно покачал головой и одёрнул его поднятой ладонью, не давая прервать себя.

— Я напишу для него рекомендательное письмо. Это будет бесплатно. — Банкир быстро подошёл к письменному столу, выхватил пергамент и перо, и ловкими движениями начал набрасывать письмо. Он не смотрел на Ксавуда, возможно, чтобы не видеть его благодарности, или чтобы не дать своим эмоциям взять верх.

Ксавуд стоял, как громом поражённый. Гринкл в руке казался нереально тяжёлым, а слова Мидвака — спасительной соломинкой. У Вирлы появлялся шанс!

— Мидвак… друг мой… Я… я даже не знаю, как тебя благодарить. Я никогда… никогда не забуду этого. Я верну, я обязательно всё верну, клянусь тебе! Спасибо! Спасибо тебе, Мидвак! Ты самый лучший друг!

Гоблинские слёзы, в которых теперь была не только боль, но и огромная, всепоглощающая благодарность, текли по его щекам. Он попытался встать, чтобы обнять Мидвака, но банкир лишь слегка отстранился, его лицо приобрело привычное, чуть отстранённое выражение.

— Не благодари заранее. Это всего лишь обследование. Судя по твоему описанию, больна твоя дочь очень сильно, и этой помощи на её спасение никак не хватит.

На лице банкира отобразилась усердная работа мысли: его глаза бегали по невидимым цифрам, а пальцы едва заметно перебирали воздух, складывая и вычитая, оценивая риски и потенциальные затраты. Он прикидывал стоимость сложнейших эликсиров, операций, недель наблюдения и прочие расходы, умножая на известную ему жадность дрюклаарских докторов. Казалось, Мидвак прикидывал не только цену, но и шансы на спасение, соотнося их с потенциальными затратами, словно это был очередной инвестиционный проект.

— Ты уже сталкивался с бедой. Сколько ты должен сейчас банку за лечение жены? Пятьдесят гринклов или сто?

— Сто тридцать, — сдавленно ответил Ксавуд, его голос дрожал.

— Вот видишь! Тут может быть не меньше. В Дрюклааре доктора стоят очень дорого, они выпотрошат тебя целиком, прежде чем вылечить. У тебя есть только один вариант помочь дочери, продать свой дом.

— Но он и так в залоге у банка, я оставил его там, когда брал кредит на лечение жены, иначе денег мне было не видать. — Горькая волна отчаяния захлестнула Ксавуда. Сердце сжалось в тисках, душа рвалась на части от осознания безысходности. Он знал, что выхода нет, и эта правда разрывала его изнутри. — Я не смогу повторно его заложить.

Мидвак внимательно выслушал. Его взгляд скользнул по побитому лицу Ксавуда, затем ненадолго задержался на руке, сжимающей гринкл. Банкир уже просчитал все варианты. Дом Ксавуда представлял собой ценный актив, особенно в условиях назревающего кризиса, о котором Мидвак знал гораздо больше многих. Он видел в этом не только помощь, но и возможность — выгодную, почти безрисковую инвестицию. Всегда можно было продать этот дом и получить процентов пятьдесят прибыли. Но подать это нужно было как жест милосердия.

— Я выкуплю его у тебя и погашу весь долг перед банком, — произнёс Мидвак, его тон стал ровным и деловым, словно он обсуждал сделку с незнакомцем, а не с лучшим другом. — Это станет мой дом. По старой дружбе я не стану тебя выселять оттуда, а буду сдавать тебе его. Скажем, — Мидвак склонил голову набок, прикидывая в уме цифры; его глаза, привыкшие к мгновенным расчётам, на секунду ушли в себя. — за восемнадцать круклов в месяц. Нет, лучше двадцать. А когда ты разберёшься со своими проблемами, я продам этот дом тебе же, взяв всего лишь пятнадцать процентов комиссионных. Я готов дать тебе сто гринклов прямо сейчас, я надеюсь, их хватит вылечить твою дочь.

Ксавуд смотрел на банкира, поражённый такой наглостью, но одновременно ошеломлённый внезапным шансом. Сто гринклов! Это казалось целым состоянием, но в словах Мидвака сквозила холодная, хищная логика. Его дом… Дом, за который он когда-то отдал триста тридцать гринклов, и который теперь, по всем прикидкам, стоил все четыреста, а то и больше. Мидвак прекрасно это понимал, но Ксавуд был в ловушке. Обстоятельства крепко схватили его за горло.

— Сто… сто гринклов? — прошептал Ксавуд, его голос был полон боли, смешанной с отчаянной надеждой. — Но… Мидвак, друг. Это слишком мало. Я за него триста тридцать отдавал! Вычтем сто тридцать в банк, остаётся ещё больше сотни гринклов! Может, хотя бы сто пятьдесят?

Мидвак резко поднял ладонь, его взгляд стал непроницаемым, без малейшего намёка на сочувствие. В его голосе зазвучали холодные, безапелляционные ноты, присущие банкиру, который закрывает сделку и не терпит возражений, особенно когда на кону стоит чья-то жизнь, а для него — лишь цифры в ведомости.

— Вариантов, как я уже сказал, у тебя нет. Иного никто не предложит, ты лишь отнимаешь у Вирлы так нужное ей время.

Ксавуд медленно опустил голову. Слова Мидвака эхом отдавались в его измученном сознании, безжалостно подтверждая самую страшную истину: выхода нет. Никаких других вариантов. Только этот. Но вместе с этим осознанием, в его сердце, израненном болью и унижением, вспыхнула крохотная, но яркая искорка надежды — Вирла будет спасена. Ради этого он и пришёл. Он поднял взгляд, его глаза были полны невыплаканных слёз, но в них уже не было прежней отчаянной безысходности, лишь неизбежное принятие.

— Хорошо, Мидвак, — прошептал он, и в этом слове было больше смирения, чем горечи. — Я согласен.

Мидвак не стал терять ни секунды. Резко развернувшись, он решительным шагом направился прочь из кухни за необходимыми бумагами. Казалось, он уже давно держал в уме весь алгоритм действий, ожидая лишь согласия.

Ксавуд остался стоять посреди кухни, где секунду назад его скручивало от отчаяния, а теперь забрезжила горькая надежда. Он слышал, как Мидвак быстро удаляется, а затем, спустя лишь мгновение, шорох и шаги возвращаются. Банкир снова появился в дверном проёме кухни, держа в руках массивную стопку пергаментов и небольшую шкатулку.

— Нужно всё закрепить, как положено, — коротко бросил он, уже раскладывая на отполированном столе массивные пачки пергаментов, запечатанных и со штампами банка. Это были не просто бумаги, а сама суть гоблинского мира: чёткие линии, строгие формулировки, юридические ловушки, отпечатанные чернилами и кровью.

Мидвак быстро пробежался по ним взглядом, затем протянул перо Ксавуду.

— Вот здесь подпись. Здесь. И вот тут, особенно внимательно. — Голос банкира был лишён всяких эмоций, кроме деловитости.

Пока Ксавуд, чьи руки ещё немного дрожали, с трудом разбирал мелкий шрифт и ставил свои каракули, Мидвак приступил к следующему этапу. С отработанной точностью он достал из потайного отделения на кухне тяжелый мешочек и начал отсчитывать монеты на стол: золотые гринклы и серебряные круклы. Звон металла был единственным звуком в кухне, размеренным и безжалостным.

— Девяносто пять… девяносто шесть… девяносто семь… девяносто восемь гринклов. И восемь круклов сверху, — вслух отсчитывал банкир. После подсчета он сгреб их в аккуратную горку и с удовлетворением посмотрел на результат.

Ксавуд, закончив подписывать, поднял глаза и впился взглядом в Мидвака. Не сто?

— Но… Мидвак, — хрипло выговорил он, — ты ведь обещал сто гринклов. Ты сказал, тут девяносто восемь и восемь круклов? Но почему меньше?

Мидвак усмехнулся — это была короткая, сухая, едва уловимая, почти беззвучная усмешка. В ней не было злорадства, лишь чистое, профессиональное удовлетворение.

— Один гринкл ты уже держишь в руке, Ксавуд. Я дал тебе его, как только ты пришёл. И двадцать круклов я вычел с твоей аренды за первый месяц. Ведь ты помнишь про двадцать круклов платы? Дом уже мой, месяц начался. — Голос банкира был спокойным, будничным, абсолютно лишённым какого-либо намёка на хитрость или обман. Это был просто факт, отточенный расчёт, неоспоримая правда гоблинского мира, где за всё нужно платить, а любая "дружба" имеет свою чёткую цену.

— Документы подписаны. Вот тебе обещанное письмо к доктору. Деньги все у тебя. Вперёд, спасай свою дочь! — Мидвак протянул Ксавуду свёрнутый пергамент с рекомендательным письмом, его жест был столь же механическим, как и его слова.

Ксавуд тяжело выдохнул. Теперь, когда сделка была заключена, и деньги лежали на столе, он вдруг осознал другую проблему. На улице была глубокая ночь, а у него в руках — почти сотня золотых гринклов.

— Мидвак… — начал Ксавуд, его голос звучал неуверенно. — Я… я боюсь нести столько денег так поздно ночью. Может, я оставлю их у тебя до завтра?

Мидвак выслушал, его лицо стало совершенно непроницаемым и на нём не дрогнул ни один мускул. Он окинул Ксавуда быстрым, оценивающим взглядом. Ксавуд же, измученный, но не сломленный, в этот момент искренне верил, что друг не воспользуется его положением, что в этом Мидвак проявит непоколебимую банковскую честность.

— Оставить до завтра? — Голос банкира был ровен, но в нём появилась едва уловимая нотка, которую Ксавуд не смог бы расшифровать. — Что ж… ты прав, ночь в Дрюклааре бывает опасной. Хорошо. Я приму деньги на хранение. Без всяких комиссий. Можешь быть спокоен, Ксавуд. Мои сейфы надёжнее любой стражи. Приходи за ними завтра. Но сейчас всё же возьми с собой немного. Они могут быть необходимы с утра на обследования.

Выйдя из дома Мидвака глубокой ночью, Ксавуд сжимал в руке пару гринклов. Этого должно хватить утром на обследование. Основная сумма, спасительные золотые монеты, оставалась в надёжном сейфе его друга, дожидаясь следующего дня. Ветер трепал его побитое лицо, но холод пробирал не снаружи, а изнутри. Ксавуд шёл по пустынным улицам Дрюклаара, и в его голове кружился целый рой мыслей, не давая покоя.

Мидвак, — думал Ксавуд. Этот образ сейчас был для него самой большой загадкой. Каков он на самом деле? Хороший или плохой? Друг или просто банкир? Душа разрывалась между благодарностью и глубокой обидой.

С одной стороны, он забрал мой дом. Дом, который был опорой, символом стабильности. И Мидвак прекрасно понимал, что даёт значительно меньше, чем дом стоит. Костяшки пальцев непроизвольно сжались, ногти впились в ладони. Он ловко воспользовался моим безвыходным положением, моим горем, чтобы провернуть сделку, которая сулила ему в любом раскладе хорошую прибыль. Сдача дома обратно мне же по двадцать круклов в месяц, комиссия в пятнадцать процентов при обратном выкупе — всё это звенело в ушах хищной, безжалостной логикой. И даже те сто гринклов, что он обещал… В итоге я получил меньше, да ещё и пришлось заплатить за первый месяц аренды собственного дома. Какая наглость! Это была сделка, честная по гоблинским меркам, но от этого не менее прагматичная и жестокая.

Грудь сдавило, дыхание перехватило от возмущения.

Но с другой стороны… Ксавуд остановился на мгновение, вглядываясь в черное небо, и глубоко, судорожно вздохнул. Он дал мне шанс. Единственный шанс. Кто ещё мог предложить подобное? Никто. Когда я отчаялся найти хоть какую-то помощь, Мидвак оказался единственным, кто протянул руку, пусть и с безжалостным расчётом. Он же дал мне один гринкл, не требуя ничего взамен, чтобы я мог немедленно отправиться к доктору. Он написал рекомендательное письмо, обеспечив бесплатное обследование у лучшего специалиста в городе. Это были жесты дружбы, на которые многие гоблины вообще не способны.

Лицо Ксавуда смягчилось, а по телу пробежала волна тепла после этих мыслей.

Он хороший друг, Ксавуд, — шептала одна часть сознания, пытаясь заглушить едкий голос сомнения. — Он помогает тебе спасти Вирлу, чего ты ещё хочешь? Он рискует, выкупая твой дом у банка!

Нет, он бездушный прагматик, — кричала другая, более злая, часть. — Никакого риска в этом нет, беспроигрышная сделка. Он воспользовался твоей бедой, он наживается на твоём горе, на горе твоей дочери! Он забирает последнее, что у тебя есть! Прикрываясь помощью, он выселил меня, как Мизгратак Жмула!

Эти мысли крутились в голове Ксавуда вихрем, сталкиваясь и переплетаясь. Он стискивал зубы, чувствуя боль в ушибленных рёбрах, но боль эта меркла перед внутренними переживаниями.

Дом… — пронеслось в голове. — Я потерял дом. Но Вирла… Вирла получила свой шанс.

И эта мысль, эта надежда, была тяжелее и важнее любого золота, любого пергамента, любого жилья. Он верил, что Мидвак, хоть и беспощадный банкир, сдержит слово о хранении денег и о возможности выкупа. В этом он был уверен.

Добравшись наконец до своей двери, Ксавуд поднялся по лестнице, каждый шаг отдавался глухой болью в теле, но теперь его вела не ярость или отчаяние, а какая-то новая, холодная решимость. Он вошёл в дом.

Блеза спала, и Вирла тоже. Ксавуд кое-как стащил с себя одежду, сбросил обувь и, не раздеваясь полностью, рухнул на жёсткую кровать. Усталость взяла своё, и он провалился в короткий, тревожный сон.

Проснулся он, когда первые серые отблески рассвета проникали в комнату. Голова гудела, тело ломило, но времени на жалость к себе не было. Ксавуд положил оба гринклa на кухонный стол, рядом оставил свёрнутый пергамент с рекомендательным письмом и небольшую записку для Блезы:

— Блеза, любимая. Веди Вирлу к доктору Хаззару сразу, как проснётесь. Письмо и деньги на обследование на столе. Всё будет хорошо. Ушёл на работу. Целую.

С этой мыслью он поправил пояс и, не завтракая, вышел из дома. Новый день начинался. И он должен был быть готов ко всему, несмотря ни на что.

Ксавуд шёл на работу, и каждый шаг давался ему с трудом — не столько от физической боли, сколько от нескончаемой тревоги. Город только просыпался, гоблины спешили по своим делам, но для Ксавуда всё вокруг казалось тусклым и размытым. Все его мысли по пути на работу и в течение утра занимало лишь беспокойство за дочь.

Отправилась ли Блеза уже к доктору? Как Вирла? Сможет ли она сама дойти до лечебницы Хаззара? Надеюсь, Блеза вызовет телегу или понесёт её на руках, — эти мысли сверлили мозг.

Сердце сжималось от страха, он проклинал себя за то, что не мог быть рядом, за то, что приходилось полагаться на записку и чужие руки. В конторе, среди привычной суеты, Ксавуд механически выписывал товар, отправлял на развоз, но разум его был далеко, запертый в круговороте мучительных догадок и тревожных вопросов.

Вывел его из этого состояния Жиззмарк, соизволивший явиться к середине рабочего дня. И при первом взгляде на Ксавуда ядовито расхохотавшийся. Он заметил его сзади и пока мог оценить лишь костюм, явно превосходящий по размерам хозяина. К тому же сам вид Ксавуда в деловом наряде был подарком для новых колкостей в его адрес.

— Эй, Ксавуд, ты никак банк ограбил? — Жиззмарк буквально захлёбывался смехом, его голос звенел от злорадства. — Но ты настолько жалок, что вместо денег тебе отдали лишь костюм, да и тот поношенный? Или это такие мешки из-под гнилой картошки теперь делают, а ты напялил на себя? Глава совета попрошаек. Банкир бездомных. Председатель помойки.

Издевательства Жиззмарка давно уже стали для Ксавуда привычной, хотя и противной, частью рабочего дня. Он, как всегда, старался их игнорировать, натянув на себя маску безразличия. Обычно эта тактика работала безупречно, и он в глубине души надеялся, что и сейчас шквал насмешек быстро схлынет, оставив его в покое.

Но стоило Жиззмарку разглядеть, во что превратилось его лицо после вчерашнего избиения, как он скривился от хохота, заходясь в приступе безудержного веселья. Его смех, грубый и громогласный, словно молот, обрушился на Ксавуда, разносясь эхом по всей лавке. Жиззмарк буквально катался по полу, выдавливая из себя всё новые и новые оскорбления, и каждый выкрик был плевком в душу.

— Ахахахах, так вот откуда у тебя костюм! Ты на помойке отбил его у других таких же лузеров, да? — Жиззмарк еле выговаривал слова сквозь приступы смеха. — Интересно, сколько же бездомных собралось на бои за эту одёжку. Я бы никогда на тебя не поставил в этом бою, но видать там отдавали костюм самому беспомощному, у кого больше всего синяков и ссадин! Ахахахах!

Град насмешек и шквал унижений от Жиззмарка не собирался заканчиваться. Ксавуд лишь сжал зубы, пытаясь сохранить внешнее спокойствие. Он молчал, пережидая бурю, зная: любое слово или взгляд лишь подстегнут задиру. Гоблины в лавке разделились: одни поддакивали веселью, издевательски смеясь, стараясь угодить Жиззмарку. Другие же тихо опустили глаза в пол, стараясь не навлечь гнев и насмешки на себя.

— Я подарю выпить тому, кто тебя избил, — продолжал глумиться Жиззмарк. — Или ты за кусок хлеба стал грушей для битья, и целый вечер тебя охаживали? Зато видать поел, смотри какое лицо круглое стало. Хоть чем-то вместо гнили и червей перекусил. Твоя рожа, Ксавуд, это просто произведение помойного искусства. Ты своими синяками семью не накормишь, жалкий неудачник. — Жиззмарк смачно сплюнул на пол прямо у ног Ксавуда, и, не отводя от него едкого взгляда, широко ухмыльнулся, словно предлагая ему утереться.

Но тут что-то внутри Ксавуда оборвалось. Слишком много было унижений и переживаний за прошедшие сутки. Вся его выдержка лопнула, как перетянутая струна.

— Да пошёл ты, вонючий кусок сала! — резко выпалил Ксавуд, но голос его тут же надломился, задрожал, и к концу фразы сжался до еле слышного, испуганного шёпота. Едва договорив, Ксавуд резко развернулся и застыл спиной к Жиззмарку, инстинктивно готовясь к ответному удару и отчаянно надеясь, что его дерзость останется безнаказанной.

Жиззмарк слегка опешил от такой дерзости. Его глаза расширились от удивления, а самодовольная ухмылка на мгновение сползла с лица. Но этот шок длился лишь долю секунды. Его крупное тело мгновенно напряглось, и в два больших, стремительных шага он оказался рядом с Ксавудом.

Не давая ему опомниться, Жиззмарк короткими, резкими выпадами, направленными прямо под ребра, нанёс два тяжелых, сокрушительных удара. Боль пронзила Ксавуда, словно раскалённый прут, выбивая весь воздух из лёгких. После первого удара он скорчился, хватаясь за бока, и согнулся в три погибели, едва удерживаясь на ногах, хрипя от невыносимой, жгучей боли, охватившей всё тело. Второй удар лишил его последних сил — Ксавуд рухнул на пол, распластавшись и с трудом переводя дыхание.

Жиззмарк, склонившись над ним, издевательски растянул губы в гадкой усмешке и низким, ядовитым голосом начал поучать:

— Ты так разговаривай со своей уродливой женой и мерзкой дочкой в той вонючей дыре, что ты зовешь домом! Может, пока валяешься на полу, поймаешь пару крыс — вот тебе и ужин на весь твой выводок! Ничтожество!

Ксавуд рванулся вверх, словно пружина, сердце его колотилось так, что готово было выпрыгнуть из грудной клетки. Глаза на миг побелели, а потом их застила слепящая, багровая пелена ярости. Правая рука, сама собой, непроизвольно сжалась в кулак и стала крепче стали. И со всей силы обрушилась на челюсть Жиззмарка, выплеснув наружу всю ненависть, что копилась внутри.

Голова Жиззмарка резко дёрнулась в сторону от неожиданного и мощного удара. Его самодовольная ухмылка сползла с лица, сменившись выражением чистого изумления. Он неуклюже покачнулся, массивное тело неудержимо накренилось назад. Сделав два непроизвольных шага назад, он судорожно вцепился рукой в край стола, едва удержавшись на ногах.

Взгляд Ксавуда был твёрд и полон жестокой решимости — страха в нём больше не было. Жиззмарк, багровый от злости, оценивал обстановку, готовясь разорвать противника. Вокруг, в гробовой тишине конторы, застыли остальные гоблины, их глаза следили за каждым движением, ожидая неизбежной развязки.

Именно в этот напряжённый момент, когда Ксавуд уже приготовился к удару, а Жиззмарк вот-вот собирался ринуться в атаку, дверь конторы распахнулась, и на пороге появился Бугрим — хозяин и, по совместительству, дядя Жиззмарка. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, скользнул по застывшей сцене, мгновенно выхватывая картину: Ксавуд стоит напротив, а его племянник, пошатываясь, держится за стол, с явным следом недавнего удара на лице.

— Ксавуд! — рявкнул Бугрим, и его голос, низкий и грубый, эхом прокатился по притихшей конторе. — Что это здесь происходит?! Ты что себе позволяешь?! Ты ударил моего племянника?!

Ксавуд попытался заговорить, его голос был сбивчивым от нахлынувших эмоций.

— Господин Бугрим, но я… я не… он первый… — оправдывался он, пытаясь указать на Жиззмарка, но дядя не дал ему договорить.

Бугрим повернулся к племяннику, и его тон мгновенно смягчился, хотя в глазах всё ещё горел гнев.

— Жиззмарк, племяш, что случилось? Ты в порядке? — спросил он, с беспокойством осматривая лицо родственника.

Жиззмарк, потирая челюсть, издал протяжный стон, всем видом показывая нестерпимую боль и невыносимое унижение, что якобы причинил ему Ксавуд

— Дядя! Он… он на меня напал! Мне кажется, он выбил мне челюсть, очень больно! Зуб шатается! — Жиззмарк картинно преувеличивал, кривляясь и стараясь шепелявить, чтобы дядя поверил ему.

И в тот момент, когда Бугрим отвернулся обратно к Ксавуду, пылая еще большим гневом и жаждой отмщения за своего племянника, Жиззмарк, с гнусной, торжествующей ухмылкой, нагло и вызывающе подмигнул Ксавуду, демонстрируя своё превосходство и безнаказанность.

Бугрим нахмурился, оглядев Ксавуда с ног до головы, словно тот был последним отбросом.

— Значит так, Ксавуд, — почти орал он на обвиняемого. — За такое наглое поведение и нападение на сотрудника я лишаю тебя оплаты за эту неделю! И чтобы больше такого не повторялось, иначе будешь уволен, ясно?!

В ответ на эти слова Ксавуд вдруг издал странный, глухой звук. Он начинался неожиданно, вырываясь из самой его груди, словно нечто чужое, и был похож на сухой, скрежещущий смех. И пока он задыхался в этом удушающем приступе, пока его мышцы судорожно сжимались, а глаза наполнялись слезами, взгляд Ксавуда преображался, наполняясь безумным огнём. Ксавуд пытался подавить этот звук, прикрывая рот рукой, но он всё равно просачивался, резкий и неприятный, вызывая у окружающих недоумение и даже страх. Это был смех отчаяния, смех измученного гоблина, безвозвратно теряющего контроль над своим телом и жизнью. Он пробирал до костей всех свидетелей этой жуткой картины, вселяя не столько отвращение, сколько неподдельный ужас.

Когда приступ жуткого смеха всё-таки отпустил Ксавуда, оставив его тяжело дышащим и опустошённым, огонь в его взгляде, начавший затухать, вновь с силой разжёгся, стоило Ксавуду остановиться на багровом лице Жиззмарка и нахмуренном — Бугрима.

— Да пошли вы все! — взрыкнул Ксавуд, и его голос, сорванный смехом и болью, прозвучал неожиданно громко и злобно. — И ты, безмозглый болван! И ты, старый скряга! Чтоб вы пропали вместе со своей конторой! Я вас всех ненавижу!

Последние слова он выкрикнул, выплюнув их, словно яд. Не дожидаясь ответа, не обращая внимания на потрясённые лица гоблинов и ошарашенного Бугрима, Ксавуд резко развернулся и, стараясь не шататься, направился к выходу. Каждый шаг давался с трудом, ведь приступ отнял много сил, а боль в истерзанном теле пронзала насквозь. Но он шёл, не останавливаясь, ведомый новой, дикой решимостью. Дверь конторы с грохотом захлопнулась за ним, оставив позади онемевших от шока гоблинов.

Ксавуд брёл по улицам Дрюклаара, не замечая ничего вокруг, он упрямо двигался к дому. Гнев и ярость клокотали в нём, смешиваясь со страхом перед неизвестностью. Мысль о потерянной работе уже не пугала — напротив, вызывала странную, почти безумную радость: плевать на работу! Главное теперь — спасти дочь, и ради этого он готов пожертвовать всем.

Когда Ксавуд наконец добрался до своей двери, слегка сбив дыхание на лестнице, он услышал приступ кашля Вирлы.

Значит, они уже вернулись от доктора, — мелькнуло в голове. Приоткрыв дверь, он увидел жену, сидящую у кровати дочери. Лицо Блезы было серым, глаза опухшими, а взгляд потерян.

— Блеза? Вы… вы вернулись? Что сказал доктор? — спросил Ксавуд, чувствуя, как сердце сжимается в предчувствии беды.

Блеза подняла на него заплаканные глаза, полные безысходности.

— Ксавуд… доктор сказал, что у Вирлы… Чёрная Хворь. — Её голос дрожал, и она едва сдерживала рыдания. — Это невероятно страшное заболевание. Он сказал, что шансов на излечение практически нет… Но… — в её глазах мелькнул слабый огонёк надежды, тут же погасший. — Но есть специальные травы и эликсиры, которые могут помочь. Доктор Хаззар рассказал, что надо купить. Посоветовал лавки, где мы сможем найти всё необходимое. Дал письмо к их хозяевам, чтобы я ничего не забыыыыла! — во весь голос разрыдалась она. — Но… это ещё и стоит целое состояниееее, он говорит, что только начальные лекарства выйдут минимум в тридцать гринклов, а у нас их нет.

Ксавуд почувствовал, как мир вокруг него закружился. Чёрная Хворь. Он раньше не слышал этого названия, но даже звучало оно жутко. И доктор говорит, что шансов на излечение практически нет.

Практически! — пронеслось в голове. — Значит, шансы всё-таки есть! Этого было достаточно. Хорошо хоть есть какие-никакие деньги, должно хватить вылечить дочь. О другом варианте он даже не думал.

Постоянное движение — вот способ не дать мыслям себя одолеть, не дать страху парализовать. Но сначала… сначала надо успокоить жену.

Ксавуд осторожно подошёл к Блезе, опустился рядом с ней и, обняв, прижал к себе. Он не знал, что сказать, но почувствовал, как рука Блезы вцепилась в его рубаху, и она зарылась лицом ему в плечо.

— Тише, милая, тише… — прошептал он, едва слышно, поглаживая её по голове. — Мы справимся. Мы обязательно справимся. Я найду эти лекарства, что бы мне это ни стоило.

Он аккуратно высвободился из её объятий, хотя Блеза не хотела отпускать.

— Письмо доктора… и названия лавок, где можно найти эти травы и эликсиры, ты запомнила? — спросил Ксавуд, стараясь подавить дрожь в голосе.

Блеза, всхлипывая, кивнула, затем подняла опухшие глаза.

— Да… доктор Хаззар сказал, что все травы есть в лавке "Зелёный Корень" на Торговой Площади, у старого гоблина по имени Грым. А эликсиры… эликсиры у Калема, в его алхимической лавке в переулке Крикливых Скал. Вот письмо, — она протянула ему смятый пергамент, который до этого сжимала в руке. — И помни, Ксавуд… он сказал, что это… очень, очень дорого.

Ксавуд взял письмо, крепко сжал его в руке, словно в нём была вся надежда мира.

— Я всё понял. Не волнуйся, Блеза. Я вернусь с лекарствами. Будь с Вирлой.

Не теряя ни минуты, Ксавуд выскользнул из дома. День был в самом разгаре. Несмотря на боль в теле и усталость, он почти бежал по кипящим жизнью улицам Дрюклаара. Его путь лежал к банку Скрюгхольд, на работу к Мидваку.

Открыв двери банка и пройдя вглубь, он увидел Мидвака. Тот, как обычно, сидел за своим массивным столом, погружённый в расчёты. Увидев Ксавуда, банкир поднял бровь.

— Ты пришёл сюда? Но все твои деньги лежат у меня дома, — удивлённо хмыкнул Мидвак.

— Мне срочно нужны деньги, — голос Ксавуда был лишён обычной вежливости и заискивания, в нём сквозила стальная решимость. — У Вирлы Чёрная Хворь, ей немедленно нужны лекарства, а стоят они крайне много. Доктор Хаззар сказал, что медлить нельзя.

Мидвак ненадолго задумался и ответил совсем не про то, что волновало Ксавуда больше всего.

— Хм… Чёрная Хворь, интересно. Доктор Хаззар сказал, что лекарства будут слишком дорогие? Наверное, и послал в определённые лавки. Знаешь что, хоть я тебе его и посоветовал, но он лечил мне лишь мелкие болезни. Что-то тут нечисто, сводил бы ты дочку ещё к кому-то, перепроверил.

Ксавуду было не до заумных рассуждений, перед ним стоял чёткий план: деньги — лекарства — дом. Он пропустил мимо ушей предостережение банкира и вновь, уже громче, произнёс:

— Мне срочно нужны деньги, я спешу за лекарствами.

Мидвак внимательно посмотрел на него, но, вздохнув, решил, что и так сделал намного больше, чем того требует его совесть. Переубеждать Ксавуда он не хотел, как и испытывать его терпение в таком состоянии. Со вздохом он открыл сейф и вытащил небольшой мешочек, позвякивающий золотом.

— Здесь шестьдесят гринклов, больше на работе я не держу. Остаток тебе всё же придётся забрать у меня дома. Приходи в удобное время, но когда я вернусь из банка. — Мидвак протянул ему увесистый мешочек. — Проверь.

Ксавуд схватил мешочек, даже не пересчитывая. Шестьдесят гринклов. Этого точно хватит, даже если доктор Хаззар ошибся, и сумма будет выше.

— Спасибо, — сухо бросил Ксавуд и, резко развернувшись, стремительно вышел из банка, оставив Мидвака недоумённо покачивать головой.

Теперь в руках Ксавуда было рекомендательное письмо и так необходимые деньги. Он перешёл на бег, чтобы скорее добраться до Торговой Площади, что была в нескольких кварталах от банка. Ксавуд двигался быстро, рывками, пробираясь сквозь толпы праздно шатающихся гоблинов. Добежав, он остановился отдышаться. Сердце бешено колотилось, каждый удар отзывался болью в истерзанных рёбрах, но он не обращал внимания. Цель была одна — поскорее спасти Вирлу.

Первой была лавка "Зелёный Корень". Запах сушёных трав и земли ударил в нос, как только Ксавуд переступил порог. За прилавком сидел старый, морщинистый гоблин с хитрыми глазами — Грым. Ксавуд протянул ему письмо от доктора Хаззара.

Грым внимательно читал, иногда поглаживая свою редкую бороду. Для Ксавуда время тянулось невыносимо долго, и он от нетерпения барабанил пальцами по стене. Наконец, Грым поднял взгляд.

— Чёрная Хворь, значит, — пробормотал он. В его голосе Ксавуду почудилось сочувствие, редкое для Дрюклаара. — Тяжёлая хворь. Но доктор Хаззар знает, что советует. Травы есть. Самые свежие. Это… — он кивнул на список в письме, — …редкий Огненный Мох — его следует измельчить, смешать с водой и смазывать им виски. И Корень Боли — его следует отварить и поить больного семь раз в день. Обойдётся это вам в десять гринклов.

Ксавуд облегчённо вздохнул, выкладывая монеты из плотного мешка. От Грыма не укрылся ни вздох, ни количество денег в мешке.

— Итого двадцать гринклов, — сказал травник, отмерив нужные травы и завернув их в пакет.

— Но только что было десять? — удивлённо произнёс Ксавуд.

— Ну да, десять за Огненный Мох и десять за Корень Боли, всего двадцать и выходит, — вроде простодушно ответил хозяин лавки, но глаза выдавали его хитрость.

Деваться Ксавуду было некуда, он со скрипом зубов заплатил и помчался во вторую лавку, в переулок Крикливых Скал, за эликсирами.

Лавка Калема оказалась незаметной дверью без вывески, спрятанной между двух полуразрушенных строений. Приоткрыв её, Ксавуд вошёл в полумрак, наполненный терпкими запахами алхимии. Калем, тощий гоблин с длинным носом и острыми, изучающими глазами, поднял голову. Ксавуд протянул ему письмо.

Калем прочитал его быстрее, чем Грым.

— А-а, Чёрная Хворь, — протянул Калем. — Серьёзно. Доктор Хаззар прав, без моих эликсиров никуда. Здесь два флакона: один для очищения крови, другой для усиления тела. Вместе двадцать гринклов.

Ксавуд без колебаний отсчитал деньги. Калем протянул ему два небольших, но тяжёлых флакона с жидкостями разного цвета. Один эликсир был тёмно-красным, почти чёрным, другой — мутно-зеленым.

— Строго по инструкции, гоблин, — предупредил Калем. — Иначе толку не будет.

Ксавуд лишь кивнул; инструкция по эликсирам была в письме. Он взял лекарства и поспешил прочь. Двадцать гринклов за эликсиры, двадцать за травы. Сорок гринклов. У него осталось ещё двадцать. Дороже, чем он рассчитывал. Неважно. Главное, чтоб помогло.

Сжимая в руках драгоценные пакеты и флаконы, Ксавуд почти летел домой. Каждый шаг теперь казался легче. Он нёс не просто лекарства, он нёс надежду. Отчаяние уже не витало вокруг, оставалась лишь вера в лучшее.

Войдя в дом, он увидел Блезу, которая сидела у кровати Вирлы, держа её за руку. Услышав скрип двери, она резко обернулась. Её глаза расширились, когда она увидела в руках Ксавуда свёртки и флаконы.

— Ксавуд! Ты… ты нашёл? — прошептала она, и в её голосе звучала непередаваемая смесь радости и неверия.

Ксавуд кивнул, его измождённое лицо исказила гримаса, похожая на улыбку. Он подошёл к ним, опустился на колени у кровати дочери и осторожно положил лекарства на столик.

— Всё здесь, Блеза. Всё, что сказал доктор. Теперь… мы будем бороться!

Он взглянул на бледное личико Вирлы, затем перевел взгляд на жену. Впервые за последние дни в его глазах, несмотря на всё пережитое, мелькнула нежность, но сквозь неё пробивалась та самая, дикая, ни на что не похожая решимость — бороться за жизнь Вирлы всеми возможными способами.

Они принялись за лечение с той же дикой энергией, что двигала Ксавудом весь день. Строго по инструкциям Хаззара, они растирали Огненный Мох и смазывали виски Вирлы, поили её отваром Корня Боли по семь раз на дню, отмеряли капли эликсиров. Дни и ночи слились в бесконечную череду процедур, сменяющихся короткими, тревожными часами сна. Блеза держалась на одной лишь надежде, Ксавуд — на своей новой, исступлённой решимости.

Но ничего не помогало.

Время текло безжалостно, и состояние Вирлы становилось всё хуже. Её маленькое тело сотрясали всё более сильные судороги, кашель раздирал слабые лёгкие, кожа истончалась, а дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Симптомы Чёрной Хвори проявлялись всё сильнее, безжалостно поглощая последние крохи детской жизни. Паника начала подкрадываться к Ксавуду, угрожая поглотить его; нужно было срочно действовать.

Он оставил Блезу у кровати дочери и сам помчался к доктору Хаззару. Войдя в его кабинет, Ксавуд не стал церемониться.

— Доктор! Лекарства не помогают! Ей хуже! — голос был сорванным, полным отчаяния.

Хаззар, сидевший за столом, даже не поднял головы. Он спокойно перебирал какие-то склянки.

— Я же говорил, шансов мало. Это Чёрная Хворь, гоблин, — равнодушно произнёс доктор, будто речь шла о погоде. — Можно попробовать другие снадобья. Они более редкие. Есть… Эликсир Зари для укрепления тела, и Сок Сумрачного Цветка для очищения лёгких. Их нужно искать в лавке "Глубинное Эхо", у старого торговца Грюга. Вот письмо.

Ксавуд схватил письмо. Слова Хаззара пронзили его, но он не мог сдаться. Он оставил доктора, буднично занимавшегося своими делами, и, чувствуя, как его охватывает холод отчаяния, в спешке отправился дальше.

Лавка "Глубинное Эхо" была ещё более невзрачной, чем предыдущие. Грюг, низенький гоблин с красными глазами, оказался молчаливым и угрюмым. Он взял письмо, долго изучал его, а затем, кивнув, молча протянул Ксавуду два едва отличающихся флакона с тёмной, почти чёрной жидкостью. Ксавуд был не уверен, что в них налито разное содержимое, и что это вообще были те лекарства, что ему нужны. Но отчаяние шептало: Попробовать всё же стоит.

— Двадцать пять гринклов, — прохрипел Грюг.

— Но у меня всего двадцать, — пересчитав, с отчаяньем произнес Ксавуд.

— Ладно, давай двадцать гринклов, — подозрительно быстро согласился продавец.

Ксавуд, с горьким вздохом, выложил все оставшиеся деньги. У него больше ничего не оставалось. Он помчался домой.

Но и эти лекарства не помогли.

Вирла таяла на глазах. Её кашель стал прерывистым хрипом, тело непрестанно содрогалось, всё сильнее выворачиваясь, мокрота стала глубокого чёрного цвета. Ксавуд был в панике. Он не спал, не ел, лишь сидел у кровати дочери, не зная, чем ещё может помочь.

И тут он вспомнил. Вспомнил, что не забрал все деньги у Мидвака. И его слова… Мидвак ведь предупреждал.

Ксавуд, шатаясь, вышел из дома. Он чувствовал себя полностью опустошённым, но мысль о деньгах, о последнем шансе, гнала его вперёд. Он дошёл до дома Мидвака.

— Ты припозднился, я уж надеялся, не придёшь, — решил слегка пошутить Мидвак, но, увидев его измождённое лицо, участливо поинтересовался: — Как Вирла?

Ксавуд лишь неразборчиво мотнул головой, то ли стряхивая слёзы, то ли не зная, что сказать.

Мидвак, привыкший видеть всех насквозь, прочёл всё в его глазах. Увидел там безмерное горе и почти полную потерю надежды и веры. Он отсчитал оставшиеся деньги и протянул ему.

— Послушай, Ксавуд, — вдруг сказал Мидвак, обращаясь к уже уходящему, сгорбленному другу. — Дрюклаар… он полон шарлатанов. Особенно когда речь о тяжёлой хвори. Тут каждый целитель обещает чудо за последние монеты. Ты ведь помнишь, что я говорил про Хаззара? Он хорош для мелких недугов, но не более.

Ксавуд молчал, но внимательно слушал.

— Если хочешь спасти дочь, — продолжил Мидвак, понизив голос, — поезжай в Жартилию. Там, говорят, есть настоящий доктор, старый эльф. Слышал, что он творит чудеса, даже с Чёрной Хворью. Дорога неблизкая, в нынешнее время даже опасная, да и дочь довезти в её состоянии крайне сложно… Но если ты готов бороться, другого пути нет. Здесь ты только похоронишь последние деньги и… Вирлу.

Ксавуд посмотрел на него, и в его глазах, мёртвых от безнадёжности, вспыхнул новый, отчаянный огонёк. Жартилия. Это было далеко. Опасно. Но это был шанс. Последний шанс. Он должен сделать хоть что-то.

Ранним утром, когда первые лучи солнца лишь начинали касаться вершин домов, Ксавуд и Блеза погрузили Вирлу в старую телегу. Они упрямо двинулись вперед, к той последней соломинке, что могла помочь их дочери. Несмотря на всё происходящее в мире, дороги в Шарглутии были на удивление спокойны и безопасны. Правители гоблинов поддерживали строгую дисциплину и порядок, безжалостно расправляясь с любыми попытками неподчинения. Для Ксавуда это было единственным утешением — хоть на дороге не ждала новая беда.

— Ксавуд, — тихо спросила Блеза, её голос был пуст, словно все слёзы уже выплаканы, — а что мы будем делать, если нам и тут не помогут? Если и этот лекарь окажется таким же, как те… в Дрюклааре?

Ксавуд промолчал. Ответить на это ему было нечего. Эта мысль уже давно крутилась в его голове, но он отгонял её, как назойливую муху, не позволяя овладеть собой.

Если кто и может помочь дочери, то лишь эльф. Они самые лучшие лекари в мире. И всяко честнее, чем хапуги доктора в Дрюклааре, — обнадёживал себя Ксавуд.

— Моя маленькая Вирла… — прошептала Блеза, не обращая внимания на его молчание. Её взгляд был прикован к закутанной в одеяла дочке. — Она так мало пожила. Неужели, любимый, мы ничего, совсем ничего не сможем сделать? Я… я просто не переживу этого. Моё сердце разобьётся на мелкие кусочки.

Зрелище мучений дочери сильно сказалось на жене, подавляя её волю к жизни. Последние две недели Блеза была совсем отрешённая, могла не есть, не спать, лишь сидеть у кроватки Вирлы, наблюдая за каждым её слабым вдохом, каждым судорожным движением. Ксавуду нельзя было предаваться отчаянью. Только он мог что-то сделать. Только он один оставался той скалой, которая могла разбить волны беды.

На четвёртый день пути, измождённые и почти обессилевшие, они наконец-то увидели вдали очертания Жартилии. Над городом сияло полуденное солнце, когда телега, скрипя колесами, въехала в широкие городские ворота.

Ксавуд прежде не бывал здесь, и, хоть все его мысли были поглощены тяжёлым состоянием дочери, он с невольным интересом оглядывался по сторонам. Жартилия дышала иначе, чем привычный ему Дрюклаар. Толп на улицах было заметно меньше, а сам ритм жизни казался плавнее и размереннее. Воздух ощущался чище, дома были невысокие, но с удивительной резьбой по дереву и камню, выделяясь своим разнообразием. Улицы, намного уже и в отличие от прямолинейных кварталов столицы, вились причудливыми изгибами, показывая отсутствие чёткого городского плана.

На улицах Дрюклаара Ксавуд никогда не встречал никого, кроме гоблинов; хоть прямого запрета и не было, иные расы там не селились, либо сочтя место для жизни дорогим, либо по иным, неведомым ему причинам. Но в Жартилии он с удивлением обнаружил большое количество людей; ему даже показалось, что их здесь больше, чем гоблинов. Ещё Ксавуд заметил парочку тёмных эльфов, о чём-то тихо переговаривающихся в переулке, их силуэты были почти незаметны в тени высоких домов.

Проезжая лавки с ягодами и фруктами, он отметил, что все их хозяева были невысокие полурослики, а поодаль торговало овощами и зерном несколько могучих зеленокожих орков. Всматриваясь чуть внимательнее, стало заметно: в лавках больше половины полок были пусты, а товары, что стояли, не отличались свежестью.

Вот оно, то о чём говорил Мидвак, дефицит товаров, — вспомнил Ксавуд. А большое количество людей наверняка показывает, у кого гоблинские города стали закупать продовольствие. Всё, как и говорил тогда ночью на кухне Мидвак.

Как же найти тут нужного нам лекаря? — размышлял Ксавуд. Наверное, стоит спросить у прохожих, эльф, да ещё и лекарь, наверняка фигура известная, если даже в Дрюклааре о нём знают.

Заметив невдалеке гоблина, размеренно шагающего вдоль обочины, Ксавуд окликнул его:

— Эй, почтенный! Не подскажешь, как найти эльфа-лекаря? Говорят, он чудеса творит.

Гоблин остановился, окинул их усталый вид быстрым взглядом и махнул рукой в сторону узкого переулка.

— Эльф, значит? Знаю такого. Зовут его Иллиан. Его лавка в том переулке, в самом конце. Не пропустишь. Вывеска у него… ну, необычная. Удачи вам.

Без лишних слов Ксавуд кивнул в знак благодарности и, прибавив шагу, направил телегу в указанный переулок, стараясь выиграть хоть пару лишних минут.

Переулок оказался ещё более узким и тихим, уводящим от городской суеты. Почти в самом его конце Ксавуд увидел нужную ему лавку. Её фасад, хоть и был старым, выглядел ухоженным и каким-то… живым. Над дверью висела вывеска, не похожая ни на что виденное им прежде. Вырезанная из цельного куска могучего этерона, она изображала Древо Жизни, чьи тонкие, переплетающиеся ветви мягко светились даже при ярком полуденном солнце. Цвета свечения были совершенно не гоблинские — нежные оттенки изумруда и сапфира перетекали друг в друга, создавая ощущение покоя и чистоты.

Ксавуд остановил телегу. Он и Блеза даже не успели переглянуться, чтобы решить, кто возьмёт Вирлу на руки, как дверь лавки распахнулась. На пороге стоял высокий, стройный эльф с длинными, до половины спины, светлыми волосами, блестящими на солнце. Его глаза цвета леса излучали вековую мудрость и всеобъемлющее сострадание. От хозяина лавки исходила аура спокойствия и уверенности, почти физически ощутимая. Он был одет в простой, светлый и безупречно чистый льняной халат. Движения его были плавными, почти бесшумными.

Эльф не дал им и слова сказать. Его взгляд мгновенно упал на Вирлу в телеге, и спокойное лицо омрачила тень беспокойства.

— Что за дураки! Вы же чуть её не потеряли! — резко и упрекающе прозвучал его голос.

Прежде чем Ксавуд успел осознать происходящее, эльф уже шагнул к телеге, ловко склонился над Вирлой и влил в её рот несколько капель ярко-красного эликсира. Жидкость подействовала мгновенно. На глазах у Ксавуда и Блезы бледные щёки Вирлы начали приобретать здоровый зеленоватый оттенок, свойственный гоблинам. Спазм мышц, удерживавший её тело в напряжении, будто сжатую пружину, отпустил. Маленькая грудь Вирлы, ещё недавно судорожно вздымавшаяся, начала дышать ровнее, спокойнее.

Ксавуд смотрел на это чудо, не в силах вымолвить ни слова. Надежда, которая едва теплилась в его сердце, теперь разгорелась ярким, воодушевляющим пламенем. Блеза, до сих пор похожая на серую безжизненную статую, недели державшаяся на краю пропасти, при виде таких разительных изменений в дочке вдруг рухнула, сражённая внезапным облегчением. Ксавуд едва успел подхватить жену, не дав ей упасть.

Буквально через несколько секунд Блеза очнулась. Перебивая друг друга, они с Ксавудом без умолку благодарили доктора.

— Мы вам безумно благодарны, доктор, — воскликнул Ксавуд, а Блеза добавила сквозь слёзы облегчения и радости: — Чем мы только ни лечили нашу малышку, ей ничего не помогало! Спасибо, спасибо, спасибо!

— Вы бы ещё неделю потерпели, точно померла бы, — едко ворчал эльф. — Почему нельзя было сразу к лекарю? И времени у вас было бы больше, и лекарство, возможно, даже получилось бы найти. А сейчас что? — Он лишь махнул рукой, словно признавая бессилие.

Ксавуд и Блеза стояли в замешательстве. Но ведь снадобье помогло! Вирле стало лучше — хоть она и спала, весь её вид говорил о скором возвращении сил.

— Что значит "возможно получилось найти"? Разве ваше лекарство не помогло? — недоуменно спросил Ксавуд.

— Да какое это лекарство? У вашей дочки Чёрная Хворь, я лишь остановил болезнь на время. Закупорил её глубоко внутри, но хворь вернётся с ещё большей силой, и мои эликсиры будут бесполезны.

Родители видели: беспомощность вызывала у доктора болезненный приступ отчаянья. В отличие от дрюклаарских лекарей, он участливо смотрел на Вирлу и переживал за её будущее, но вылечить не мог.

— Лишь особый эльфийский эликсир — Слеза Аларии — способен вылечить вашу дочь.

— Мы готовы, доктор! Я найду любые деньги, только помогите ей. Продайте нам этот эликсир! — вскрикнул Ксавуд.

— Я же говорю: дурак! — беззлобно сказал Иллиан. — Ты совсем меня не слушаешь? Лекарство не найти! Будь оно у меня, я бы не взял с тебя ни зингла, но его просто нет. Уже почти месяц, как прекратились поставки по Растер тракту, а в запасе я его никогда не держал. Это редкое и сложное снадобье, сделать которое можно только в светлом лесу. Лишь свежесобранные цветы и травы пригодны для его изготовления. Да и не продают эльфы его кому попало, так что искать у других торговцев бесполезно.

— Я отвезу Вирлу в Эльдорию! — чётко и уверенно отчеканил Ксавуд. — Она будет жить!

— Эх… дважды дурак! — вздохнул Иллиан. — Если по тракту нет поставок, значит, он небезопасен. Ты не сможешь пройти по нему просто так, а тем более с больной дочкой. Вокруг орудуют мерзкие шайки головорезов и бандитов, которым сейчас никто не может дать отпор. Даже караваны с сотней воинов боятся идти в путь, а ты собрался один! К тому же, все эти местные шайки вдруг решили сами охранять тракт, собирая плату за каждые несколько миль. Хотя, даже если по чудесному стечению обстоятельств тебя никто не тронет и не попробует отнять всё, что у тебя есть, включая жизнь и свободу, общая сумма за пропускные пункты будет астрономическая.

Перечисление преград не испугало Ксавуда. Он чётко видел результат своих стараний: живую дочь, которую не корчит в судорогах и не выворачивает наизнанку от кашля. Сдаваться гоблин не собирался; его решимость могла двигать горы, а тут требовалось всего лишь преодолеть чуть больше тысячи миль.

— Доктор, но хватит ли у нас времени довести дочь до Эльдории? — задал Ксавуд единственный волнующий его вопрос.

— А ты, значит, у нас отчаянный, это даже хорошо, — смягчился эльф. — Мой эликсир, что я дал твоей дочери, действует всего неделю. После этого его можно давать ещё три раза, но каждый раз эффект будет меньше: шесть, четыре и два дня. Итого, на весь путь у тебя девятнадцать дней. Ещё я напишу тебе, какие травы нужно купить, они тоже помогут задержать болезнь. — Прикидывая цифры в уме, Иллиан наконец сказал: — Сорок, может, сорок пять дней осталось твоей дочери. Если до этого времени ты не дашь ей Слезу Аларии, она умрёт.

Несмотря на жёсткие слова, настроение Ксавуда было приподнятым. Ещё сегодня утром он не рассчитывал более чем на семь дней, а тут целых сорок или даже сорок пять. Тем более, когда ясна конечная точка — Светлый лес. С ясно сформулированной целью действовать намного проще; тут хотя бы всё зависит только от тебя. В правдивости слов эльфа Ксавуд не сомневался: мгновенный эффект эликсира подтверждал всё сказанное, а значит, и Слеза Аларии точно поможет дочке.

— Я ваш вечный должник, уважаемый Иллиан, буду счастлив когда-нибудь сполна вернуть вам долг. В отличие от всех докторов, кого мы встретили до сих пор, вы единственный дали нам надежду. Остальные лишь пытались нажиться на нашем горе, втридорога продавая непомогающие лекарства.

— Не стоит благодарности, помогать — моё призвание и предназначение. Позвольте узнать, чем именно вы лечили дочь, прежде чем отправились ко мне?

— Огненный Мох и Корень боли, а эликсиры… я все не помню, лишь одно название — Сок Сумрачного Цветка.

Иллиан на это лишь горько рассмеялся, всем своим видом давая понять, что перечисленное никак не могло подействовать на Чёрную Хворь.

— Сейчас я напишу тебе записку, в ней все травы, которые помогут твоей дочери, — быстро заскрипел пером по куску пергамента доктор, не теряя ни секунды. — Купить их лучше свежими. Давать травы можно лишь через пять дней после первого использования эликсира. Когда и что принимать, я тебе тоже написал.

Голос его вдруг стал очень серьёзным и слегка возвышенным.

— Отправляйся в путь, не теряя времени. Я желаю тебе вылечить дочь.

Вручив на прощанье Ксавуду записку с нужными травами и флакон со своим ярко-красным эликсиром, Иллиан удалился вглубь лавки, оставив семью на улице.

— Она так спокойна… Ксавуд, любимый, у нас получится? — прошептала Блеза, прижимаясь к дочери и вглядываясь в её умиротворённое личико, будто боясь, что чудо исчезнет.

Ксавуд лишь кивнул. Конечно, получится. Не может быть иначе.

Они не теряли ни минуты. Дорога назад в Дрюклаар, казалось, пролетела быстрее. Вирла, хоть и ослабленная, робко улыбалась родителям и пыталась сама есть. Вставать и ходить по-прежнему не могла, но даже малейшие улучшения делали Ксавуда и Блезу безмерно счастливыми. Им нужно было как можно скорее подготовиться к новому, теперь уже по-настоящему опасному путешествию в Светлый лес.

Первым делом они вернулись домой, чтобы Блеза собрала вещи для дальней дороги. Ксавуд же сразу отправился по магазинам. Ему предстояло купить все необходимые травы по списку Иллиана и запастись провизией для долгого пути. Он тщательно рассчитывал каждый зингл — теперь у них не было права на ошибку.

Идя по улице, Ксавуд по привычке не вглядывался в толпу, думая о своём, но в этот раз взгляд его зацепился за необычную фигуру. Среди снующих гоблинов выделялся могучий и внушительный гном. Его густая, коричнево-рыжая борода была заплетена в несколько толстых кос, некоторые из которых украшали металлические кольца и оплётки. За спиной гнома торчали два огромных двусторонних боевых топора, каждый из которых по размерам почти равнялся его торсу.

Как он вообще сюда попал? — мелькнула мысль у Ксавуда. Раньше он не замечал иных рас в Дрюклааре. Либо они просто не попадались на глаза, либо после путешествия в Жартилию его взгляд на мир слегка изменился. Но этот гном… Что он забыл в столице? — недоумевал Ксавуд. Гоблин лишь покачал головой и поспешил дальше, погруженный в свои мысли о травах и провизии.

Ксавуд обошёл несколько лавок, сверяясь со списком. Он тщательно выбирал каждую траву, ощупывал мешки с провизией, прикидывая их вес и свежесть. Наконец, навьюченный покупками — несколько мешков, связки сушёных трав, объёмный свёрток с одеялами и кожаная фляга с водой — он направился обратно.

Проходя мимо знакомого переулка, Ксавуд услышал шум и крики. Он остановился. В центре переулка, окружённый пятью гоблинскими стражниками, стоял тот самый гном. Стражники пытались его схватить, но гном, несмотря на их численное превосходство, отбивался с невероятной лёгкостью.

Его огромные топоры, до этого мирно покоившиеся за спиной, теперь мелькали в воздухе, словно живые. Гном не пытался убить — лишь оглушить, сбить с ног. Один стражник отлетел в сторону, врезавшись в стену, второй с глухим стоном рухнул на землю, получив удар обухом топора по шлему. Клинки гигантского оружия свистели в опасной близости от голов, но гном двигался с удивительной точностью и ловкостью для своей комплекции, не причиняя страже непоправимого вреда.

Ксавуд невольно вгляделся в лица нападавших. И тут он узнал их: Молодой и Шрамоглазый — те самые стражники, что сдали его прислужникам Жиззмарка. Едва зажившие синяки и ссадины на теле Ксавуда болезненно напомнили ему о том вечере. Ярость вскипела внутри. Теперь он всей душой болел за гнома, который представлялся ему истинным правосудием в отличие от прогнившей системы Шарглутии.

Четвертый стражник был отправлен в нокаут мощным ударом плашмя. Молодой запаниковал. Отскочив от гнома, он бросился наутёк. По пути вытащив из-за пояса свисток, принялся пронзительно свистеть, призывая подмогу.

В этот момент гнев Ксавуда перехлестнул через край. Он вспомнил надменный тон и как высмеивал его этот стражник. Не раздумывая, гоблин выставил ногу, подставив подножку убегающему. Молодой полетел вперёд, нелепо замахав руками, и с глухим стуком врезался головой прямо в стену дома. Тело его обмякло, и он безжизненно сполз на землю.

Гном, уже почти одолевший последнего стражника, удивлённо взглянул на Ксавуда, затем на вырубившегося гоблина.

— Вся стража скоро будет здесь! За мной! — хрипло крикнул Ксавуд, указывая на узкий проход между домами. — Я знаю, где можно укрыться! Быстрее!

Ксавуд, увешанный покупками рванул в проход, на полной скорости и не оглядываясь. Сердце от адреналина бешено колотилось в груди.

Получи, ублюдок! — злорадствовал Ксавуд, представляя, как «Молодой» стражник очнётся с сильной головной болью. Да, это не повернёт время вспять и не отменит избиения самого Ксавуда, но чувство справедливой, пусть и незначительной, мести разливалось приятным теплом по телу.

Он видел, как гном сражался — уверенно, мощно, без суеты и без жестокости, присущей гоблинской страже. В этом незнакомце чувствовалась непреклонная воля и колоссальная сила. От него будто исходила аура чести и порядочности, тех качеств, которых так не хватало в Дрюклааре.

После слов Ксавуда зелёные глаза гнома метнулись в сторону поверженного стражника, затем на говорящего. В этом взгляде угадывалась лёгкая растерянность, нерешительность и вслед за ней некое угрюмое принятие. Гном, не произнеся ни слова, последовал за Ксавудом, двигаясь с поразительной для своей комплекции скоростью.

Ксавуд же, опьянённый собственным дерзким поступком и необычными для себя чувствами, не мог умолкнуть. Он болтал без умолку, пока они бежали по запутанным переулкам.

— Ну и силища у тебя! — задыхаясь, восхищался Ксавуд, перепрыгивая через кучу мусора. — А топоры-то! Где ж ты такие взял? Они ж размером с меня! Как ты этих стражников уделал-то? Их ведь целых пятеро было, а ты один. Вот это да! А ты вообще кто такой? Откуда взялся в Дрюклааре?

Гном лишь тяжело сопел, не сбавляя шага. Наконец, когда они свернули в очередной тёмный проход, расспросы Ксавуда его заставили заговорить, и его низкий, рокочущий голос нарушил тишину:

— Я Идни Вулмакос. Король Харендуя. Бывший король. — очень тихо и грустно закончил он.

Слова гнома, словно удар молота, отрезвили Ксавуда. Он резко затормозил, едва не врезавшись в стену дома. В голове тут же всплыли давние слова Мидвака: Ходят слухи, что Харендуй полностью разрушен, что дракон разбил гору. Всё население обеих гор было уничтожено. И ещё: Я слышал, что даже наша специальная армия участвовала в атаке на Харендуй.

Король Харендуя… Бывший король… Получается, что он, возможно, единственный выживший? — осознал Ксавуд, и по спине пробежал холодок. Каково же быть последним из своего народа? Наверняка гном пришёл сюда мстить тем, кто отнял у него всё. Если даже Мидвак упомянул слухи про участие наших армий шёпотом, возможно, это была чистая правда. Либо же этот гном направляется в столицу Вардолийской Империи, а путь туда есть только по Растер тракту, через Шарглутию.

И Ксавуд не осуждал его и искренне сочувствовал. Эта прогнившая система, что отняла у гнома горы и народ, точно так же пыталась лишить его самого всего, что ему дорого — денег, дочери, надежды.

Он никогда не общался с гномами, так же как до недавнего времени не общался с эльфами. Но в его памяти свежа была встреча с Иллианом — тем эльфом, который бескорыстно и как только мог помог совершенно незнакомому гоблину, отчаявшимся спасти своего ребёнка. Если Иллиан, чужак, способен на такую доброту, то, возможно, и гномы… были такие же, пока их горы не уничтожили? Ксавуд не знал, но это было и не важно.

Он почувствовал глубокий порыв, как дань уважения Иллиану, надо помочь Идни. Нечто внутри него требовало совершить ответное доброе дело, подобно тому, что сделали ему. Это был способ поблагодарить мир за обретённую надежду. Хоть и опосредованно, но вернуть долг. Ксавуду это было необходимо.

Они наконец добрались до дома Ксавуда, незаметно проскользнув в открытую дверь. Быстро войдя, Ксавуд втолкнул тяжёлого гнома внутрь, а затем сам привалился к стене, пытаясь отдышаться.

В тусклом свете жилища Ксавуд смог получше рассмотреть своего нового спутника. Массивная фигура гнома была облачена в тёмные, слоистые доспехи, сотканные из металла, который гоблину никогда прежде не встречался. Броня казалась невероятно прочной и износостойкой, подходящей для самых суровых битв. На голове гнома восседал внушительный шлем, увенчанный короной, украшенной зубчатыми элементами и древними руническими узорами, что придавало ему вид легендарного правителя. Его зелёные глаза, чуть прищуренные, внимательно изучали скудное убранство гоблинского дома. Идни выглядел уставшим, но его лицо, обрамлённое могучей бородой и усами, излучало непоколебимую волю.

Услышав шум, Блеза направилась к входной двери, осыпая Ксавуда градом вопросов, словно стрелами.

— Ты всё купил? Нашёл все травы? Еду по списку целиком? Как нам быть с домом? Ты отправишь Мидваку письмо и деньги за следующий месяц? Путешествие-то не близкое, не хотелось бы вернуться в никуда!

Но увидев, с кем он пришёл, она в недоумении замерла и лишь смогла выдавить из себя:

— Здрасссьте.

— Блеза, не пугайся, это гном Идни, — поспешно заговорил Ксавуд, придумывая на ходу правдоподобную историю. — Ему негде было остановиться в Дрюклааре, и я решил поселить его у нас, пока мы будем в путешествии. Я тоже подумал, что путь не близкий и было бы неплохо, если за домом присмотрят. Вот и оставлю Идни тут пожить, пока мы будем добираться до Све…

Взгляд Блезы, острый и предупреждающий, прервал его на полуслове. Не следовало всем подряд рассказывать о своих планах, и Ксавуд умолк. Блеза, хоть и не до конца поверив в историю мужа, лишь тяжело вздохнула. У неё не было сил спорить, да и понимала, что Ксавуд вряд ли привёл бы кого попало. Бросив на гнома быстрый, оценивающий взгляд, она повернулась и, бормоча что-то о сборах, удалилась вглубь дома, оставляя мужчин на кухне.

Ксавуд неловко почесал затылок. Он поступил спонтанно, под влиянием мести и вспыхнувшего гнева, а теперь столкнулся с последствиями своего поступка. Завтра утром ему предстояло отправиться в дальний путь. А сейчас на его кухне сидел незнакомец — не простой, это был король, пусть и бывший, но король целого народа. Робость перед титулом смешивалась с растерянностью, и это всё переплеталось с ответственностью за судьбу того, кто пришёл в его дом. Перед гоблином встала моральная дилемма и вопрос, как поступить дальше.

В тишине кухни Идни Вулмакос устало опустился на деревянную лавку, его доспехи тихо скрипнули. Ксавуд бросил взгляд на массивные топоры, прислонённые к стене.

— Ты… ты их здорово отделал, — нервно улыбнулся Ксавуд, кивая в сторону двери. — Вся стража наверняка тебя ищет. Гном в Дрюклааре — фигура очень приметная, тебе следует отсидеться и не показываться на улице.

Идни молчал, но его глаза внимательно смотрели на гоблина, а потом перевелись на свои топоры. В его взгляде читалась глубокая решимость и готовность к драке. Он явно не боялся, а жаждал новых столкновений.

Чувство ответственности за гнома перевесило, и Ксавуд решил, что не может просто так оставить его без еды.

— Слушай, я утром уезжаю. Семья у меня… ну, дела вдалеке, в общем. Так что не могу тут задержаться. Но я не могу оставить тебя без еды. Завтра утром пойду закуплюсь, чтобы ты тут с голоду не помер. А когда поиски улягутся, дней через пять-семь, тебе лучше уехать из Дрюклаара. Здесь тебя схватят. В одиночку ты ничего не добьёшься.

Идни медленно кивнул, его взгляд задержался на Ксавуде. Он протянул руку к своему поясу. С него свисал огромный кожаный кошель, который с каждым движением издавал тяжёлый, приятный звон золота. Ксавуд с удивлением наблюдал, как гном его развязывает.

— Купи, что нужно, — низким, но громким голосом произнёс Идни. — Возьми за работу.

В кошеле гнома Ксавуд увидел массивные золотые монеты. Они были гораздо крупнее и тяжелее, чем привычные гоблинские гринклы, с какой-то древней чеканкой и витиеватыми гномьими узорами. Ксавуд только слышал о таких — двурли, легендарных монетах гномов. Именно их гоблины переплавляли и потом чеканили свои гринклы. Он никогда не видел их лично. Поговаривали, что одна такая монета весит около четырёхсот грамм и стоит как триста гринклов. Внутри раскрытого кошелька лежало около десятка таких золотых дисков.

Гном достал самый маленький. Некоторые края были ровные, как будто от одного большого диска постепенно отрубалось некое количество золота. И верно, в следующий миг гном, подхватив свои топоры и положив на один этот обрубок, вторым отрубил от него золотую полоску, которую и вручил Ксавуду.

Ксавуд, ошеломлённый, принял золотую ленту. По весу она походила на дюжину или полторы гринклов, но всем известно, что в монетах гоблинов лишь треть золота, остальное — серебро. Тут же на его ладони лежало чистое золото.

Блеза, тихонько вернувшаяся, подслушивала разговор, стоя в глубине дома. Её не было видно, зато она всё прекрасно наблюдала и слышала. В момент, когда Идни вытаскивал монеты, в её глазах, до этого обеспокоенных, вспыхнул острый, хищный блеск, который не могла скрыть даже полутьма.

Ксавуд стоял, парализованный ужасом. Его мозг отказывался принять произошедшее. Он предал Идни — гнома, которому искренне хотел помочь, кто доверился ему. Единственного из знакомых Ксавуда, кто шёл против системы, сопротивлялся ей и хотел разрушить. Горечь и отвращение к самому себе захлёстывали волнами, терзая душу. Он чувствовал себя самым жалким и ничтожным гоблином на свете. Но иначе поступить не мог: на кону стояла жизнь дочери, требовалось срочно увезти её из этого города.

Его взгляд метался по двору, затем по улице, обшаривал всех стражников, желая увидеть то, за что он боролся. Но нигде не было ни Блезы, ни маленькой Вирлы. Сердце защемило от тоски, в висках растекалась тупая боль. Он пронзительно и чётко осознал своё полнейшее бессилие.

— Где моя жена?! Моя дочь?! — хрипло выкрикнул Ксавуд, бросаясь к стражникам, что крепко держали Идни. — Вы обещали! Вы сказали, что отпустите их! Где они?!

Стражники лишь насмешливо усмехались. Главный, с нашивками, холодно окинул его взглядом.

— А об этом ты будешь беспокоиться потом, — процедил он сквозь зубы.

— Двое останутся здесь, — скомандовал главный стражник, кивая на дом Ксавуда. — Обыскать всё! И чтобы ни одна вещь отсюда не пропала! Возьмите лишь гномье барахло: шлем, топоры, вся его броня — это нужно для суда. Отнести всё на площадь! Этого взять! — указал он на дрожащего в стороне гоблина.

Прежде чем Ксавуд успел что-либо понять, его тоже схватили. Грубые руки впились в плечи, дёрнули назад.

— Эй! Отпустите меня! Вы обещали! — взвыл Ксавуд и отчаянно забился, пытаясь вырваться. — Мне нужно к жене и дочери! Мы уезжаем! Вы сказали, что отпустите!

Главный стражник медленно подошёл ближе. Его лицо пыталось изобразить дружелюбие, если бы не кривая ухмылка.

— Скоро отпустим. Пара формальностей, Ксавуд. Гнома казнят, и ты нам понадобишься как свидетель. Мелочи, понимаешь?

Слова про казнь ударили сильнее, чем любой удар. Ксавуд замер. Он смотрел на Идни Вулмакоса, чью массивную фигуру грубо толкали вперёд по улице. Гном шёл уверенно, не сутулясь. Он смотрел по сторонам и тихонько насвистывал, уверенный в своей правоте. Слова про казнь его, казалось, совершенно не трогали, хотя он наверняка их слышал. Ничто в его походке не выдало ни тревоги, ни даже капли страха.

Казнить? Не может быть. За что? Он же никого не убил и не покалечил. Если его казнят, это будет на моей совести, ведь я пообещал помощь, но сам и сдал его в руки этих мерзких стражей. Отпустят ли они меня, как обещали? И главное — куда они дели Вирлу и Блезу? — панически прокручивал в голове Ксавуд.

Ксавуда крепко держали, не давая ему сопротивляться. Он чувствовал, как волны жестокого мира уносили его от главной цели, что двигала им последние недели — спасения дочери. Дурное предчувствие охватило его, горькие слёзы потекли из глаз. Его опять обманули. Увидит ли он жену и дочь? Сможет ли помочь им?

Их потащили по утренним улицам Дрюклаара, направляясь к главной площади. Гоблины, спешившие по своим делам, шарахались в разные стороны, видя стражников, ведущих такого приметного пленника, как гном, и, что удивительнее, в компании одного из своих сородичей — запуганного, жалкого Ксавуда.

— Куда его? — тихо спросил один из младших стражников. — Неужто тоже на виселицу?

— Это не мне решать, но он помог врагу и напал на городскую стражу, сам как думаешь? — ответил главный страж.

— Но ведь вы сказали, что отпустите, если он поможет взять гнома?

— Мёртвому ему не будет дела до моих обещаний, — расхохотался главный. — Да и тащить его испуганного и визжащего не хочется, а если вырубить, так придётся на себе нести. Тебе бы пришлось его тащить!

Младший страж лишь дёрнул головой, в знак того, что таким ему заниматься совершенно не хотелось. Старший заметил это, и в его взгляде прочиталось: "То-то же."

Ксавуд, погружённый в тяжёлые мысли и поглощённый свалившимися испытаниями, не слышал их шёпот. Он всё ещё цеплялся за призрачную надежду, что был нужен им, что его отпустят и путешествие пройдёт, как запланировано. Ах, зачем он вчера во всё это ввязался? Стоило просто пройти мимо, как он делал уже тридцать три года. Стоило лишь задуматься о добром, в его понимании, поступке, как тут же система жёстко сломала его. А семья… Они, должно быть, уже в тюрьме.

Проклятая система, поганые правила, провались они все под землю!

На главной площади уже вовсю готовился помост для казни, но пленников повели сначала в стоящий сбоку большой шатёр. Даже если дело было кристально ясное, в Шарглутии проводили суд — не всегда честный и часто для галочки, но всё же суд.

Ксавуда грубо швырнули в пыльный угол, где он свернулся клубком, как не заслуживающий внимания мусор.

Так со свидетелями не поступают, — зародилось лишь сейчас в нём явное сомнение.

Идни же под конвоем подвели к массивному столу. За ним сидел судья — толстый, лысеющий гоблин с маленькими, прищуренными глазками, которые, казалось, интересовали всё вокруг, кроме справедливости. На его пухлом пальце поблёскивал массивный золотой перстень, украшенный большим бриллиантом.

Судья даже не стал задавать вопросов. Вместо этого он откашлялся и начал монотонно и длинно зачитывать обвинения, будто список продуктов:

— Ты, гном, обвиняешься в нападении на городскую стражу. В увечье доблестных защитников порядка славного города Дрюклаара. В нарушении общественного порядка. Ношении запрещённого оружия. Сопротивлении законной власти. А также, — сделал он драматическую паузу, показывая, что это самое главное в обвинении, — в оскорблении Великого Гоблина Шургона — Короля нашей дорогой Шарглутии и потомка родоначальника страны — Шаргона!

Закончив, судья постучал по столу.

— Что вы нашли? Есть какие-то доказательства? — бросил он, обращаясь к страже.

Главный стражник шагнул вперёд.

— Ваша честь! Мы обыскали дом обвиняемого, где он скрывался. Вот его оружие, доспехи, шлем! — Он торжественно выложил на стол массивные гномьи топоры, изъятые части брони и украшенный шлем. Рядом бросил заплечный мешок Идни, откуда на пол вывалилось несколько сухих лепёшек и кусок вяленого мяса. — Это всё, что мы нашли.

Судья, бросив взгляд на скромное содержимое мешка, недовольно цокнул языком.

— Ну да, ну да, — протянул он, не особо скрывая насмешку, но с нотками небольшой зависти в голосе. — Деньги, конечно, у обвиняемого отсутствовали.

При этих словах стражники заволновались, начали переглядываться.

— Нет, Ваша честь! — хором зашумели они, отчаянно отнекиваясь. — Никаких денег! Мы клянёмся! Сами удивились, но у гнома с собой ничего не было! Кошель был совершенно пуст!

И вот тут, в этот самый момент, Идни Вулмакос, до этого стоявший спокойно, с гордо поднятой головой, не проявлявший ни тревоги, ни страха, вдруг вздрогнул. Его взгляд, до этого выражавший лишь безразличие к словам обвинителей, мгновенно вспыхнул холодной яростью и презрением. Он коробился от этих слов, словно его только что облили ледяной водой. Его палец резко метнулся в угол, туда, где свернулся Ксавуд.

— Этот мерзавец забрал их раньше вашей стражи! — громко и отчётливо произнёс гном, и металл заскрипел в его голосе. — У меня было почти десять двурлей с собой. Он украл их все!

— Лишь на миг я поверил, что среди вашего народа могут быть честные гоблины, как сразу в том жестоко разочаровался, — почти шёпотом, горько закончил гном, и лицо его вновь превратилось в камень.

Слова Идни, а особенно сумма, словно удар молнии, поразили всех присутствующих. Ксавуд, до этого не издававший ни единого звука и надеющийся, что про него просто забудут, от этих слов задрожал. Он не брал эти деньги! Даже не думал об этом. А теперь его обвиняет тот, в ком он увидел справедливость, так не хватающую этому городу. И даже отсюда на Ксавуда посыпались несправедливые слова, ввергнувшие его в шок.

Стражники оцепенели, впав в немое изумление. Даже судья, обычно такой невозмутимый, был ошарашен. Его маленькие глазки расширились. Десять двурлей? Около четырёх килограммов чистого золота! Это было невообразимое богатство, сумма, которой хватило бы, чтобы не работать всю жизнь, купить себе целую деревушку и предаваться там наслаждениям. В шатре воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием и звоном осознания.

— Я ничего не брал! Это ложь! — возопил слегка оправившийся от шока Ксавуд. — Я клянусь, у меня ничего нет! — смотрел он при этом на гнома, а не на окружающих его стражей и судью. Для него было важнее его мнение, чем мнение этой системы, но гном уже отвернулся и лишь недоверчиво повёл плечами в ответ на крики.

Судья махнул рукой в сторону Ксавуда, и к тому быстро подскочил стражник и резким ударом в грудь выбил весь воздух, заставив согнуться и замолчать.

— Что ж… — негромко произнёс судья, стараясь придать голосу вескость. — В свете вновь открывшихся обстоятельств дело переносится на более позднее время!

Он кивнул одному из стражников, который стоял ближе всего. Тот, не дожидаясь повторения, сорвался с места и со всех ног выбежал из шатра.

Не прошло и часа. Томительная тишина шатра давила на Ксавуда, каждая минута казалась вечностью, наполненной неясными страхами. Внезапно два стражника схватили его под руки и грубо выволокли наружу. Чуть поодаль маячил казавшийся зловеще пустым трактир, куда его и оттащили.

Вскоре дверь трактира открылась, и на пороге стоял запыхавшийся гоблин огромных размеров, лицо его было мокрым от пота, который градом капал вниз. Было видно, что он редко куда-то спешил, и сейчас — один из тех случаев.

Ксавуд со смесью ужаса и удивления узнал его. Он видел его лишь однажды, чуть больше трёх недель назад, но это лицо с тех пор являлось ему в кошмарах. На пороге стоял Мизгратак, тот гоблин, что обещал отнять у Жмула дом, тот, из-за кого Ксавуд две недели ходил с синяками и ссадинами, даже сейчас ещё не до конца зажившими.

— А ты молодец, парень, — отдышавшись, начал Мизгратак. — Мне сказали: предатель страны, а ты просто ловко обчистил этого гномьего болвана. Такие, как ты, нам нужны. Это ж надо… десять двурлей! Вот так везение. Хочешь прямо сейчас пойти домой, и никто. Никто, — он повторил, — не тронет тебя. Я тебе обещаю.

Ксавуд смотрел на него и видел, что этот вельможа его не узнаёт: ни лицо, ни имя. Хоть Ксавуда и избили тогда за попытку пожаловаться на него, он понимал: для такого, как Мизгратак, он был лишь пылинкой, о которой даже не стоило докладывать. Просто "сделали, что должны". Ксавуд уже понимал, что разговор не сулит ничего хорошего, но всё же медленно кивнул, ожидая продолжения.

— Вот это деловой разговор, — потёр руки Мизгратак. — Ты же знаешь, что самое главное — это делиться с ближним своим. Вот и тебе надо поделиться: пять двурлей тебе и пять мне. И потом отправляйся куда хочешь. Даже в этот трактир приходи в любое время, тут тебя бесплатно накормят и напоят, это мой трактир. А если не знаешь, куда свою долю вложить, так я тебе ещё и подскажу и помогу — за небольшой процент. Ну что, по рукам?

Ксавуд приуныл, опустил голову и тихо произнёс:

— Но я и впрямь не брал у гнома ни одного двурля. Он дал мне лишь кусок золотой монеты на покупку продовольствия, и ту забрала ваша стража. Я понятия не имею, куда пропали его деньги.

— Стража! — громко крикнул Мизгратак. — Вы обыскивали этого негодяя?

— Да, почтенный Мизгратак, мы обшарили весь дом, там нет ничего интересного, перевернули всё вверх дном. А самого сию секунду обыщем, — страж принялся ловко ощупывать Ксавуда. Не найдя ничего, он закончил: — Чисто, ваше превосходительство.

Со злостью Мизгратак топнул ногой так, что стаканы на стойке зашатались.

— Если я узнаю, что это твои стражники взяли деньги, ты пожалеешь о том дне, когда родился на свет!

— Кто ещё с этим, — пренебрежительно махнул рукой Мизгратак в сторону Ксавуда, — вместе живёт в доме? Кто мог взять деньги, если их нет ни в доме, ни при себе? Друзья? Жена? Родители?

— Жена, он постоянно упоминал свою жену и дочь, господин. Они собирались куда-то уезжать сегодня утром. Может, он передал все деньги ей? — торопливо рассказывал страж.

— Но ведь это вы забрали мою жену и дочь, чтобы я вывел вам гнома, как она могла уехать, если сейчас, наверняка, сидит в сыром подземелье? — с горечью и непониманием попытался вставить Ксавуд, за что опять получил удар в грудь от стражника.

— Живо узнай на всех воротах, выезжала ли его жена сегодня из города или нет. Баба вдвоём с девкой — приметная пара. Доложи и отправь за ними погоню, — совершенно не обращая внимания на Ксавуда, приказал Мизгратак. В его голосе читалась лишь жадность и жажда наживы.

Ожидание казалось Ксавуду вечностью, в его голове всё перепуталось.

Блеза уехала из города? Блеза украла деньги? Не может этого быть, наверняка это очередные уловки поганой власти. Им что-то от меня надо, и так они пытаются запутать, вывести из себя. Это ведь стража схватила и Блезу, и Вирлу. Я видел это по их лицам. Ведь именно поэтому мне пришлось предать Идни.

Но, продолжая свои мысли, сомнение забиралось всё глубже и глубже.

Для любого гоблина десять двурлей — это огромные деньги. Не зря даже сам Мизгратак притащил сюда свою жирную задницу. Мы никогда не жили в достатке, и Блеза могла решить хоть так вырваться из нищеты.

Ксавуд отгонял от себя эти ужасные выводы. Даже жестокий мир Шарглутии не мог быть настолько ужасен. Если даже жена его предаст, то кому же тогда верить?

Тишину нарушил гремящий доспехами страж, вошедший внутрь. Он скороговоркой доложил:

— Вы правы, господин Мизгратак, их видели на южных воротах города. Они отправились по Растер тракту в сторону Дувартиса. Это было четыре или пять часов назад. За ними отправились в погоню пять конных стражников.

Мизгратак раскраснелся так, что даже на его зелёной коже это стало заметно. Подойдя ближе к Ксавуду, он наотмашь влепил ему пощёчину.

— Мерзавец, сговорился с женой и отправил её подальше из города с деньгами. И сам хотел сбежать. Так в Дрюклааре дела не делаются. Ты решил меня обмануть? По закону ответишь за всё!

Потом Мизгратак в гневе повернулся к стражу и рыкнул:

— Почему всего пять? Отправьте ещё двадцать всадников, она может попробовать затеряться в каком-то из близлежащих городов, надо успеть перехватить их.

Разгневанный, он выскочил из трактира, и Ксавуд увидел, как Мизгратак вошёл в большой шатёр. Через минуту, видимо сказав судье пару слов, удалился.

Но Ксавуду было не до Мизгратака и не до судьи.

Блеза и впрямь уехала из города. Но попробует ли она спасти Вирлу? Путь до Эльдории и так слишком опасен, а с такой суммой тем более. Может, Блеза просто решит пожить для себя? Бросив дочь умирать? Нет, я не верю в это, моя любимая не сможет так поступить.

Они поехали в сторону Дувартиса, это путь на Светлый лес. Но также это в сторону других городов гоблинов, где проще затеряться.

Она украла деньги и сбежала, ничего тебе не сказав, — шепнула тёмная часть его сознания.

Будь она проклята эта Шарглутия, будь прокляты эти деньги. От них лишь одни беды.

Отчаяние сжимало горло, он чувствовал себя преданным и растоптанным.

За окном протрубил горн, созывающий народ на главную площадь. На площади проходили либо казни, либо объявления, требующие присутствия горожан. Сейчас намечалась казнь.

Ксавуда выволокли из трактира и бросили на краю быстро построенного помоста. По центру же стоял палач, натачивающий свой топор, и плаха. Но сперва следовало сделать объявление, зачитать обвинение и дать обвиняемому последнее слово.

В данный момент уже зачитывалось обвинение против Идни, его приговаривали к смертной казни, но прежде дав высказаться. Шарглутия же считала себя свободной страной.

К краю помоста вышел гном. Из одежды на нём оставили лишь свободную льняную рубаху до колена. Но даже в таком неказистом виде он излучал уверенность и величие. Никто не мог сказать, что видел на его лице даже тень страха или отчаяния. Когда он начал, голос его звучал громко и сурово, будто он тут был обвинитель, а не обвиняемый. От его слов у многих по телу пошли мурашки.

— Я Идриннвар Вулмакос, король Харендуя. Я не калечил ваших стражей, они сами напали на меня, и будь желание, я мог убить каждого, но я сдержался. Порядок ваш я не нарушал, а что насчёт оружия — это мои родовые топоры, символ моей власти в Харендуе, отказаться от них — значит отказаться от власти и титула.

— Насчёт оскорбления Великого Гоблина — так же полная ложь. Я ещё не оскорблял, но сейчас сделаю это. Я обвиняю власти Шарглутии и, в частности, Шургона, в нападении на мою гору и полном уничтожении моего народа. Я обвиняю вас в подкупе и предательстве, лжи и в преступлениях против моего народа. У вас много денег, много влияния и власти. Вы решили, что можете безнаказанно творить, что захотите? Думаете казнить меня без последствий?

Идни остановился, обводя взглядом толпу рабочих и стоящих неподалёку знатных вельмож. В глазах его бушевало пламя, пламенный изумруд, это было мистически великолепно. Голос его обрёл крепость металла и звон наковальни.

— Я вызываю власти Шарглутии на Ночную Жатву — Никс Харвест. Даже вашего влияния не хватит отказать мне в этом. Империя не простит мою смерть после официального вызова. А если об этом узнает Чёрный Глашатай, то месть Валораза сотрёт ваш город с лица земли. Никто не смеет нарушать установленный Владыкой порядок.

Стоящая толпа взорвалась гулом. Оглушительный ропот пронёсся по площади: одни гоблины, потрясённые смелостью гнома, недоверчиво переглядывались, другие, охваченные каким-то первобытным восторгом, начинали громко шептаться и возбуждённо толкать друг друга локтями. Некоторые рабочие, забыв о страхе и давлении стражи, невольно вскидывали кулаки, а их лица искажались в смеси изумления и надежды.

Никс Харвест — это безжалостный турнир, подчёркивающий влияние Вардолийской Империи во всём мире. Это смертельные состязания, где из непокорных городов сгоняют людей, чтобы они сражались насмерть под взором толпы. Жестокий спектакль власти и устрашения, призванный сломить волю, наказать сопротивляющихся и развлечь верных подданных.

Гном был прав, проигнорировать вызов означало подорвать авторитет Императора людей и пойти против воли Валораза, такое не прощают.

— Ты свободен, Идриннвар. Шарглутия принимает твой вызов. Встретимся в столице империи, — ответил ему из толпы совершенно неприметный и заурядный гоблин. Был он низкий и худой и одет в одежду простого работника, но окружало его больше двух десятков стражей и вельмож. — Верните гному его вещи, — приказал он в конце и, развернувшись, пошёл прочь.

Ксавуда, до этого отброшенного и почти забытого, вспомнили. Его резко подняли с земли и оттащили к центру помоста, где уже лежала плаха. Толпа, ещё недавно поглощённая драматичным вызовом гнома, теперь с интересом уставилась на гоблина. Что же натворил их сородич и каким будет наказание?

Судья, ещё не до конца оправившийся от шокирующей отмены приговора, вновь занял своё место. Он бросил быстрый взгляд на влиятельного гоблина, что только что принял вызов Идни. Голос судьи вновь загремел на площади:

— А теперь, — начал он, указывая на Ксавуда, — мы переходим к делу этого ничтожного существа! Он обвиняется в подлом, низком, гнусном преступлении! В краже у уважаемого гостя нашей столицы, благородного Идриннвара Вулмакоса! Десять двурлей чистого золота! Неслыханная дерзость! За такое тяжкое преступление, за этот позор, брошенный на нашу столицу, Шарглутия назначает справедливое и неотвратимое наказание!

Толпа с откровенной ненавистью смотрела на преступника. Десять двурлей — слишком большие деньги. Как он посмел? Почему он, а не они? Их глаза, полные злобы, жадности и зависти, словно клеймили его. Но также каждый взгляд выражал тайную, невысказанную радость от того, что это происходит не с ними, а с другим.

Идни, уже забравший свои родовые топоры и облачившийся в доспехи, собирался уходить. Но услышал, как судья зачитывает обвинение против Ксавуда, и замер на краю площади. На словах об «уважаемом госте столицы» и «благородном Идриннваре Вулмакосе» гном презрительно усмехнулся, покачал головой. В его глазах блеснул гнев от невыносимого лицемерия гоблинских властей. Он видел, как быстро меняются их «принципы» в зависимости от выгоды. Двуличие гоблинов поражало.

— …Он приговаривается к отсечению левой руки и пожизненному заключению в самых глубоких и тёмных подземельях! Да будет это уроком для всех, кто посмеет посягнуть на чужое добро в нашей свободной Шарглутии!

Услышав приговор, Идни отбросил всякое равнодушие. Он остановился и обернулся, его взгляд остановился на Ксавуде. Гном наблюдал с небольшим, горьким злорадством, как этого гоблина готовят к расправе.

Идни ощущал праведный гнев за украденное золото, хоть дело было даже не в монетах. Ксавуд оказался таким же, как все гоблины, хотя в какой-то момент даже понравился Идни, разрушая предрассудки и предубеждения.

— По обычаю нашей свободной страны, тебе предоставляется последнее слово! — закончил судья, театрально взмахнув рукой.

Ксавуда подтолкнули к краю помоста. Он поднял взгляд на толпу и разрыдался. Такие же гоблины, как и он, смотрели на него. Жажда расправы читалась в каждом их взгляде. Им не было его жаль, они жаждали зрелища, как и он когда-то, стоя внизу. Теперь, с помоста палача, мир ощущался совершенно по-другому: чужим, враждебным, безжалостным. Горькие, крупные слёзы текли по его грязному лицу, смешиваясь с пылью. Он пытался взглядом найти в толпе гнома; лишь от него исходящая ненависть была заслужена.

— Я… я не брал! Клянусь! Ничего не брал! — захлёбываясь слезами, прокричал он, пытаясь оправдаться. И тут он встретился глазами с Идни: — Я не знаю, куда делись твои деньги! Это не я! Я лишь пошёл на сделку с властями, чтобы спасти семью, остальное — ложь! — уже более твёрдо закончил Ксавуд, обращаясь исключительно к гному.

Гоблинские стражники лишь посмеивались, а толпа шикала и улюлюкала, раззадоренная его слезами и жалким состоянием. Но Идни Вулмакос, король Харендуя, внимательно посмотрел на Ксавуда. Он увидел не хитрость или ложь, а искреннее, безудержное отчаяние. И гном, к своему удивлению, поверил ему. В этот момент Ксавуд говорил правду. Укол совести пронзил гнома. Ведь это из-за его слов сейчас рубят руку гоблину, что пытался искренне помочь ему.

Палач взмахнул топором. Глухой удар.

Но крика боли не последовало. Вместо этого из горла Ксавуда вырвался смех. Это был смех, родившийся из хаоса, смех, который танцевал на обломках его прежней жизни. Он был громогласным и раскатистым, пронзительным и заразительным, звучащим как ода безумию. Это был смех безграничного ужаса и сломленной души, смех гоблина, который потерял всё и в чьём сознании что-то необратимо треснуло.

Этот омерзительный, звенящий смех, не знающий боли, разносился по площади, нагоняя на толпу непонятный, липкий ужас. Он был голосом полного и окончательного безумия, знаком того, что Ксавуд пересёк черту, откуда нет возврата. Многие гоблины, до этого радостные и смеющиеся, теперь попятились, испуганные этим чудовищным звуком, который был хуже любого предсмертного крика.

Скрюченное тело Ксавуда, теперь с окровавленной культёй, тут же подхватили стражники. Его небрежно бросили в сырую, холодную тюремную камеру, словно мешок с мусором. О его ране никто не позаботился.

Культя пульсировала невыносимой болью, каждая вспышка которой отзывалась огнём в мозгу, выжигая последние крохи рассудка. Кожа вокруг гноилась, источая сладковато-тошнотворный запах разложения, смешивающийся с затхлой вонью тюремной сырости, въевшейся в лёгкие. Жар лихорадки сменялся пронизывающим ледяным ознобом, заставляя зубы стучать, а тело — биться в неуправляемой дрожи. Мир вокруг расплывался, терял чёткость, превращаясь в череду кошмарных видений. Ему чудились лица Блезы и Вирлы, искажённые страхом, их беззвучные крики доносились сквозь пелену бреда. Потом — оскаленные морды стражников, мерзко хохочущие, толкающие его во всепоглощающую, бездонную тьму. Мысли обрывались, фразы путались. Он забыл, сколько времени прошло, забыл, кто он. С каждым прерывистым вздохом Ксавуд чувствовал, как жизнь мучительно покидает его, как его сознание медленно, но верно тонет в бездне боли и безысходного безумия.

— Выкиньте на улицу этот воняющий кусок мяса, — на четвёртый день, войдя в камеру, приказал охранник. — Пусть его лучше там приберут, чем нам потом хоронить.

Единственное, что успел подумать гоблин, прежде чем потерять сознание в грязном переулке, куда его кинули умирать:

Прощай, Ксавуд.