Судьба всегда любила шутить надо мной, вот только чувство юмора у неё очень специфическое. Наделив фамилией Кошкин, она подкинула мне жесточайшую аллергию на кошек, так что даже на улице мне приходилось избегать их. Разумеется, у нас дома всегда царила пустота да чистота, а ни у кого из близких родственников не было мохнатого питомца. «Запретный плод сладок!» Мне в детстве особенно хотелось хвостатого полосатого друга, который приходил бы ко мне на диван, когда я читаю книги, или валялся б на столе, пока я делаю уроки. Увы, всё это оставалось недостижимой мечтой.

В старших классах я научился отлично пользоваться своей аллергией: у бабушки моего школьного приятеля Димона дома был котяра, и добрый товарищ приносил мне время от времени кусочек белого меха. Стоило мне поднести его к лицу, я начинал чихать, глаза краснели, и медсестра тут же отпускала меня домой. Так что учёбой в школе я себя сильно не утомлял. Но нанятые предками репетиторы умудрились вбить кое-какие знания в мою башку, и егэшных баллов хватило для истфака педагогического универа.

Конечно, я не собирался становиться учителем. Слишком свежи были в памяти мои одноклассники, да и сам я был та ещё фиалка. Сталкиваться с подобными детишками ох как не хотелось. На архивной практике после третьего курса я встретил отца моего школьного приятеля. У того была фирма «Ваша история», занимающаяся всякими генеалогическими исследованиями. Сначала меня взяли на стажировку, а после получения диплома я стал штатным сотрудников «Вашей истории».

Не могу сказать, что меня сильно привлекало копание в архивах и лазанье по чужим генеалогическим древам, но зарплата была весьма неплохой, а шеф — понимающим и невредным. Признаюсь честно, я плыл по течению. Среди сотрудников молодой специалист Вася Кошкин оказался одной из немногих вольных пташек, без семьи и потомства, а значит, регулярно огребал всякие командировки, но мне они даже нравились. Мой доход пока не позволял снимать себе квартиру, а предки продолжали обращаться со мной, как с мелким: мол, пока живёшь у нас, следуешь нашим правилам. А если сам с усами, то «летите, голуби, летите». Родительская квартира была хороша во всех отношениях, особенно месторасположением, а значит, приходилось терпеть. Пилить на работу из дальних выселок мне совсем не улыбалось.

Сразу после майских праздников на меня пала честь искать очередную метрику в Богом забытом архиве на краю географии. Под это дело фирма даже снабдила меня «Нивой», потому что нормальный транспорт в ту муркину жопу не ходил. Я сам не раз шутил, что «за МКАД жизни нет». В городке жизнь была, но остановилась на изломе советских времён. Маленькая двухэтажная гостиница «Октябрьская» располагалось на улице Ленина. Тут было едва ли полтора десятка номеров, причём удобства предполагались исключительно на этаже. В самих комнатах взор радовали винтажные кровати годов этак шестидесятых с гобеленовыми покрывалами. Никаких излишеств в виде холодильника. Посмотреть телевизор можно было лишь в общем холле. Роль портье, а заодно и горничной исполняла суровая баба Шура в цветастом халате. Она устроила мне форменный допрос. И я, который не терялся при встречах ни со школьной директрисой, ни с деканом, как-то сник. Говорят, раньше в школах были такие технички, которые держали в узде всю учебную братию и могли мокрой тряпкой сразить любого хулигана. В общем, зарегистрировавшись и получив ключ на деревянной болванке, я поскорее нырнул в свой номер и старался лишний раз никому не попадаться на глаза.

Наша секретарша Леночка, ответственная за организацию командировок, заранее созвонилась с архивом и обо всём договорилась. Мне показали комнатку на последнем этаже старого особняка, где хранились метрические книги начала прошлого века. Повезло, что их не уничтожили вместе с церквями, а отправили в архив.

В девять утра следующего дня я уже стоял перед обшарпанной дверью местного документохранилища. Меня приняли как родного: дали ключ с биркой и отправили на четвёртый этаж. Мол, сам найдёшь кабинет с нужной табличкой, не зря же четыре года штаны на истфаке протирал.

Когда я взбирался туда по длинным пролётам, в голове скакали дурацкие слова: «Однажды горною тропой козлом я шёл на водопой». Кстати о воде. Разбалованный кулерами в современных библиотеках и хранилищах, я, конечно, в первый день забыл взять с собой бутылку. Пришлось устроить себе перерыв и сбегать за булкой и колой. Особой охраны в здании не было, и я мог спокойно ходить туда-сюда сколько мне вздумается.

Нужное помещение я нашёл быстро. Там было пыльно, душно и темно. Не с первой попытки, но я отыскал выключатель, сумел приоткрыть рассохшуюся раму и кое-как разгрёб завал на одном из столов, чтоб было где раскладывать бумаги и фотографировать их.

К концу дня голова гудела, а глаза слезились от напряжения. Часть записей пострадала от воды, некоторыми книгами закусили мыши, вот только не знаю, церковные или уже местные. Я устало поднялся из-за стола, надеясь, что завтрашние изыскания будет более успешными. Сегодня я не нашёл ничего даже отдалённо связанного с заданием. Краем глаза заметил, как на стеллаже мелькнула какая-то тень. Вот только архивных призраков мне не хватало! Но всё оказалось хуже. На верхней полке сидел белый в мелких чёрных пятнах котяра и презрительно щурился сверкающими глазами.

Я в панике отступил к двери. У меня не было с собой ингалятора, а в этой каморке папы Карло встреча с кошаком запросто могла обернуться для меня отёком Квинке. Потому «недолго продолжался бой: бежали робкие грузины». Я выскочил из комнаты, чувствуя, как свербит в носу и першит в горле, Мне необходимо было умыться. Ну, где-то поблизости должен быть рукомойник! Спускаться на первый этаж в сортир, куда я заруливал в обед, не хотелось. Я уже возненавидел эту лестницу с полустёртыми ступенями и супердлинными пролётами.

Туалет отыскался в полутёмном закутке, и его тоже не коснулось течение времени. Я прежде только в фильмах видел унитазы с бачком под потолком. Поплескал на лицо холодной водой из-под крана. Стало полегче, и я заинтересовался местным сантехническим раритетом. От бачка тянулась толстая верёвка с деревянным набалдашником, почти таким же, какой украшал гостиничный ключ. Ну прямо как в «Красной Шапочке». Я потянул за верёвку, но ничего не произошло. Дёрнул со всей дури и… последнее, что я запомнил, как бачок срывается с трубы и летит прямо мне в лоб, а я падаю в объятья унитаза.

Очнулся я в опилках. Да, именно опилках, а не осколках, как можно было бы этого ожидать. Неловко поднялся. Меня подташнивало, и казалось, что бачок разбился внутри моей бедной головы. Во рту был противный привкус. Пошатываясь, я направился к умывальнику… которого тут не оказалось. Я удивлённо огляделся и снова шлёпнулся на пол. Это было другое помещение, а не архивный сортир. Часть его занимал гигантский лоток, наполненный опилками. Боковые стороны украшали какие-то вычурные вензеля. Рядом лежал коврик и коробка с мятыми тряпочками. Что-то мешало мне сидеть. Я провёл рукой и наткнулся на мягкий помпон.

Чья-то дебильная шутка?! Я извернулся, чтоб посмотреть. Бл-л…ижние горки! Куда делись мои джинсы и флиска? Что за дурдом «Ромашка»?! Откуда этот чёртов сюртук и странные штанцы в обтяжку из плотной ткани? И туфли! С тупыми носами и смешными серыми помпонами. Не, я не из таких! Точно-точно! Почему на мне это безобразие?! Я снова вскочил. От резкого движения потемнело в глазах. Ухватился за стенку и хрипло вскрикнул. Моё запястье и пальцы были покрыты плотным серым мехом.

В дверь забарабанили:

— Вась, с тобой всё в порядке? Мы же не в уборной седьмой день года отмечать хотели.

— Кажется, мне нездоровится, — слабым голосом ответил я. Слова как-то странно вылетали из моего рта, будто изменилась артикуляция. С трудом я нащупал замок на двери и отпер его. В проёме стоял огромный кот. На задних лапах. В таком же сюртуке, какой был на мне. Мой взгляд упал на цепочку, свисающую из кармана. Наверное, часы. Как у того кэрролловского кролика. Офигеть! В моей бедной башке шарики стали стремительно скатываться за ролики. Всё закружилось перед глазами, и я рухнул прямо на чудо-кота. Всё лучше, чем на унитаз.

Вторично я очухался в постели. Белые свежие простыни пахли удивительно приятно и знакомо, но я не смог распознать чем. Потолок над кроватью тоже белый. Но это точно был не мой номер в гостинице. И явно не городская больница. Едва ли там обивают стены резными деревянными панелями и бледно-кремовой тканью, да ещё допускают пушистые ковры. У окна стоял письменный стол и стул с прямой узкой спинкой. Угол занимал высокий столбик, обвитый джутовой верёвкой. Мне вдруг безумно захотелось подойти и поточить об него когти. Стоп! Я снова посмотрел на свои руки, и мне захорошело. А потом накрыла волна странных воспоминаний, которая чуть не потопила остатки моего здравомыслия.

Я — кот! И все тут коты, если, конечно, не дикие звери, скаковые собаки или питомцы: шиншиллы, морские свинки да черепашки. Что?! Я помнил, как экстерном сдавал школьные экзамены в Хомячинске, а потом отбыл в Котонский университет в Мурляндии. Господи, чего я там надышался в архиве, что меня так плющит?! Я помотал головой, но наваждение не проходило. Мысли растекались, как подтаявшее желе. Я попытался сосредоточиться, но стало только хуже. Меня охватила паника, я чувствовал себя ёжиком, который разучился дышать. Грудь сдавило болью. Я умираю?! А-а-а! Но почему котом?! Вместо ответа накатила тьма и утащила меня за собой.

Проснулся я всё там же, только уже был вечер. Или даже ночь. Окно зашторено, а на столе светила масляная лампа. Я глубоко вздохнул, пытаясь прийти в себя. Поднёс руки к лицу и мячиком подскочил на постели. Они были меховые. О боже, я всё-таки кот. Надеюсь, фаберже-то при мне? Какие идиотские мысли лезут в голову.

Я сдёрнул одеяло с ног. Так и есть, «валенки на зиму не выдавать!» Расстегнул пижаму. Тело тоже было пушистое, серое, с полосками и пятнышками, что твой леопард. Густой мех приятно пружинил под пальцами. Прикольно! Ощупал макушку и обнаружил треугольные уши. Нервно захихикал. Вот так раз! Я так сильно приложился мозгами об унитаз, что мне всякое мерещится? Или то был волшебный толчок, и он превратил меня в зверя?

Лицо тоже было покрыто шерстью, к тому же имелись вибриссы. Видимо, тот кот в сюртуке был не таким уж и бредом. Я приподнялся на кровати и заметил зеркало у двери. В два прыжка оказался перед ним. С серебристой поверхности на меня смотрел крупный серый полосато-пятнистый кот с изумрудными глазами. Я повертелся перед зеркалом, будто отражение могло прояснить сумбур, царящий в моей бедной голове.

На штанах сзади обнаружил пройму, из которой торчал пушистый помпон, почти как на туфлях. Это… это… Это был хвост! Кажется, я курильский бобтейл. Мать моя кошка!

Снова сел на постель. Стоило прикрыть глаза, я видел картины прошлого, моего кошачьего прошлого! Я даже знал, где сейчас нахожусь. И это будто расщепление памяти пугало меня до дрожи в коленках.

Я попытался отогнать все мысли, очистить свои чертоги разума. Ну, честно говоря, там царил жуткий бардак, похлеще чем в моём портфеле в первом классе, когда я засунул туда выданный в школе на завтрак банан и он перепачкал все учебники, тетради и физкультурную форму. Ох, как маман тогда визжала! И я её теперь понимал. Мне тоже хотелось сейчас завопить, но какая-то часть моей натуры удерживала от этого шага.

Ладно, допустим, это не сон, я в своём уме и по какой-то причине стал гигантским прямоходящим котом. Говорящим и даже в одежде. «Есть где-то кошачья планета, где кошки, как люди, живут» — вот там и очутился, решил порассуждать я сам с собой. Всегда же приятно поговорить с умным человеком. И если я что-то знаю о кошачьем мире, самое время вытащить это из памяти. Я прикрыл глаза и отдался на волю чужих воспоминаний, которые тут же закружили меня в безумном калейдоскопе.

Вот родительское имение, я резво несусь по саду, а за мной еле поспевает старый кот в длиннополом фраке и гнусавым голосом уговаривает вернуться к урокам. О, да прям юный Онегин! Хотя нет, мои предки куда более знатные. Князья Кошанские. Все стены парадных комнат родового поместья были украшены портретами строгих котов и надменных кошек. Только вот мне не особо повезло. У природы отпуск как раз пришёлся на месяц моего рождения.

Для успешной карьеры при дворе или в генштабе помимо происхождения требовалось ещё два условия. Первое — владение магией. Тут эмоции вышибли меня из воспоминаний. Я ржал как конь. Коты-волшебники! Конечно, как им без магии?! У них же лапки! Получается, я попал в остросюжетный роман «Гарри Коттер и зачарованный лоток».

У меня аж щёки свело от смеха. Я поднёс руку к лицу, уставился на свои меховые пальцы, и весёлое настроение улетучилось. Мне ж тут жить в таком виде… Пришло осознание, что с магией лично у меня отношения не особо сложились. Я снова сосредоточился на картинах прошлого. Поначалу в голову лезли земные эпизоды. Тогда погрузился в размышления о магии. И понял, что я как раз и преподаю теоретическую магию в Императорской академии Великой Котовии. А ведь мог бы стать советником или сенатором, даже не владея никаким колдунством, поскольку имел шанс унаследовать княжеский титул. Но… судьба подложила мне ещё одну свинью. Важнейшую роль в облике царедворца или государственного мужа, согласно традиции, играл хвост. Причём чем длиннее, тем лучше. У самого государя-императора было аж два хвоста. По мне, переизбыток!

Котовья мать! Я нащупал свою бобочку. Да, соревноваться в этом плане я мог лишь с кроликами. Проклятье! Моё тело было рождено с прекрасным хвостом, серым, ярко-полосатым, с темным кончиком. Просто загляденье! Дурацкий несчастный случай лишил Васеньку надежды на будущее. Куцехвостых тут не уважали, и ловить в высшем обществе им было особо нечего. Охренеть! Дискриминация по хвостовому признаку. Так что моим уделом стало преподавание в Академии. И это мне ещё очень повезло!

Я так утомился от попыток понять своё место в новом мире, что опять отрубился. Зато во сне ко мне пришли все знания, которыми обладал мой предшественник. Но я так и не понял, что же такое с нами случилось и почему я занял его место. Неужели этот бедняга попал в моё тело? Интересно, он тоже получил доступ ко всем воспоминаниям?

Кстати, узнал и того кота, который первый принял меня в объятия этого мира. Большой палевый котяра был моим троюродным братом Эдуардом Пушехвостовым. Я слышал сквозь дрёму, как он заглядывал ко мне в комнату. «Эх, Вася-Вася, — невесело бормотал кузен, поправляя моё одеяло, — что за невезуха…»

Мы вместе учились в университете за границей. Мне в местный университет ход был закрыт из-за куцехвостости, а Эдик, неспособный к магии, не захотел учиться на тех факультетах, куда его могли бы принять. Ведь они считались вторым сортом. Эдик же считал себя достойным только самого лучшего, поскольку по отцу принадлежал к боковой ветви императорской фамилии; таких родственников Государя в шутку называли Дальнехвостовыми.

В Мурляндии к магии относились немного иначе: она не была синонимом элитарности, а потому, например, теорию магии или историю магии могли изучать все желающие, способные оплатить обучение. По настоянию моего деда я выбрал именно это направление. А Эдик присоединился ко мне, потому что больше хотел резвиться на студенческих попойках, чем вникать в науки. Сначала Василий даже пытался влиять на легкомысленного кузена, но постепенно смирился, что того не интересует учёба, и просто помогал ему переползать с курса на курс. А Эдик, в свою очередь, не позволял никому смеяться над моей бобочкой, хотя в Мурляндии длина хвоста имела не такое огромное значение, как в Великой Котовии. За четыре года, проведённые за границей, мы стали добрыми приятелями.

Разбудил меня громкий трезвон. От неожиданности я сусликом соскочил на прикроватный коврик и замер, вытянув лапы по швам. Так гнусно и оглушительно звучал старый-престарый будильник бабушки. Но источник звука был не в моей комнате. Понадобилась пара минут, чтоб я осознал действительность. И меня опять охватила растерянность. А точно ли происходящее со мной не порождение какой-нибудь опухоли в мозге или гематомы после падения бачка? А если я оказался в чужом мире, то как мне себя вести? Философские размышления разбились о прозу жизни. Зов природы оказался очень силён, и я, накинув халат, помчался в местную уборную. Она мало отличалась от той, где я вчера оказался: лоток с опилками да коврик, чтобы обувь отряхнуть. Тазик с водой и кувшин для умывания подавались в комнаты. Следовало намочить специальное полотенчико, а дальше чистить шерсть, почти как наши обычные земные кошки. Как же хорошо, что я был дворянином! Простой люд мылся языком. Бр-р-р!

Я решил сохранить в тайне своего внутреннего человека и подстроиться под обстоятельства. Моё тело действовало на автомате, совершая привычные манипуляции. Снял с вешалки на двери чистый фрак и штаны. Хорошо, что мне не пришлось очищать вчерашнюю одежду от туалетных опилок.

Мне было неспокойно за сегодняшние лекции, потому полчаса до завтрака прилежно читал свои конспекты. Затем отправился в столовую.

Огромный обеденный зал, напомнивший мне кадры из поттерианы, был заставлен длинными столами. У меня в глазах зарябило от множества котов и кошек. Целые шеренги серых, рыжих, чёрных, белых и черепаховых зверей, одетых в бордовую форму с эмблемой академии: раскрытой книгой и восходящим солнцем. Очень похоже на нашивки на курточках советских школьников. Другие кошки — помельче, в серых платьях и белых фартуках — разносили блюда и собирали грязную посуду. У меня аж дыхание спёрло. Будь я прежним Василием, валялся бы уже трупом. Слава Бастет, аллергия осталась с моим человеческим телом, но все равно в окружении такого количества мохнатых я чувствовал себя неуютно.

И тут собрались отнюдь не все слушатели Академии, где было два отделения: пансионеры и приходящие студенты. В зале завтракали только пансионеры. К обучению допускались ученики не моложе двух седмиц — кошачий возраст считался этими седмицами, которые были примерно равны нашим семи годам. Моему коту было три с половиной седмицы. Охренеть! Удивительное ощущение: вроде все эти сведения казались мне само собой разумеющимися и в то же время вызывали у моей человеческой натуры полный апофигей.

Преподаватели-коты носили одинаковые чёрные брюки и тёмно-синие сюртуки, дамам полагались такого же цвета платья. Просто снос башки, а не картина! Психическая атака круче, чем матросы на зебрах.

Я не почувствовал вкус еды, слишком занятый рассматриванием зала. И даже обрадовался этому, вспомнив правило дипломатов: никогда не спрашивай в незнакомой стране, из чего приготовлено блюдо. Меньше знаешь — проще пищеварению. В общем, решил и впредь не интересоваться меню. Едва ли меня обрадует фрикасе из мышей или шницель из крысы. Хотя некоторые люди сейчас и сверчков жрут. Но я был не настолько прогрессивен.

Моя теория магии была обязательной для двух младших потоков. Всего же в академии учились семь лет, чтоб стать дипломированным чародеем, или четыре — для корочки «помощника». В дальнейшем повышать квалификацию предполагалось на особом факультете совершенствования.

Магия у кошачьих была привилегией дворянского сословия, хотя изредка самородки появлялись среди мещан и крестьян. Их отслеживало специальное Третье отделение, ага, привет Николаю Палкину. Для титулованных особ владение магией имело огромное значение. Наследником рода становился именно магически одарённый, каким бы по счёту ни появился на свет. Пол тоже роли не играл. Если три поколения подряд не владели истинной магией — то есть не имели собственной магической силы, титул возвращался короне, а семья получала «рыбью» фамилию: Ершовы, Щукины и прочие. Часть кошачьей знати могла использовать магию благодаря артефактам, но была зависима от магов, ведь артефакты нуждались в регулярной подзарядке и прочем обслуживании. Однако для приобретения требовались не только деньги, но и разрешение от упомянутого мною Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, которое пристально и бесстрастно надзирало за магическим порядком. Потому можно было накопить необходимую сумму на артефакт, но ежели власти не благословили, то фиг тебе, живи без чудес. Император Филимон не одобрял подобные «костыли», и в его правление разрешения выдавались крайне скупо. Были и абсолютные бездари, которым не помогало ничего, но именно они были наиболее устойчивы к магическому воздействию.

В нашей академии гранит науки грызли только маги и считаные единицы кандидатов в артефактники, а вот среди преподавателей теоретических дисциплин встречались и неспособные к ворожбе, как мой Василий Матвеевич. Был бы у меня приличный хвост, предки, возможно, выбили бы наследнику артефакт. Хотя утверждать не возьмусь. Эдуарду и ещё одному дальнему родственнику Государь весьма жёстко отказал, демонстрируя свою приверженность котализму: если Котоотец не одарил магией, значит, такова воля его. Фыр-фыр!

Я вошёл в аудиторию практически со звонком. Утренняя лекция начиналась со своего рода молитвы, почти как в гимназиях царской России. Ровно в девять все мохнатые сложили лапки у груди, свернули хвосты крендельком и громко замурлыкали. Действо продолжалось около пяти минут. Скажу по себе, это групповое тарахтенье очень подняло настроение.

Дежурный отчитался об отсутствующих, я расписался в огромном кондуите, покоящемся на кафедре, и приступил к уроку. Лекцию читал, не приходя в сознание, чертил какие-то графики и выводил формулы. Лапки сами скребли мелом по доске. Редкостное занудство, признаюсь честно. Хорошо, что мне самому эту муть не сдавать, похлеще историографии, право слово. Не знаю, что думали о предмете котятки, но в учебном плане моя фигня занимала уйму часов. Студенты прилежно конспектировали, солнышко светило в окно, я нудил и скрипел мелом.

А ведь я не хотел быть преподавателем! Но грешная педагогика настигла меня таким нетривиальным образом.

На перемене я направился в учительскую. Посмотреть на котов учёных. Между прочим, Василий Матвеевич, которым я теперь являлся, тоже метил (не в том смысле, с которым ассоциируются коты) в науку, писал заумную диссертацию на соискание степени. И потому имел доступ к закрытой для обычных смертных библиотеке факультета совершенствования, где хранились всякие ценные труды по магии. «Ладно, — подумал я, — будем сочинять диссертацию… исполню мечту моей бабушки, которая всё уговаривала меня пойти в аспирантуру. Может, заодно пойму, какого овоща я тут оказался».

Учительская встретила гулом голосов — народу здесь было много. Раскланиваясь направо и налево, я проскользнул к столику у окна, который числился за мной. Эдик тут же замахал мне лапой, прервал разговор с беленькой кошечкой, классной дамой младших пансионеров, и подошёл спросить о самочувствии.

— Ты как, Василий? Ну и напугал меня вчера, приятель.

— О, благодарю! Всё отлично! — улыбнулся я ему во всю кошачью пасть. И почувствовал на себе чей-то неприязненный взгляд. Под рубахой шерсть встала дыбом. Это был кот Борис, прямо как в рекламе. Рыжеватый, короткошёрстный, с близко поставленными красноватыми глазами. Пренеприятный тип. Мой враг номер один в стенах академии.

Наши судьбы были в чём-то похожи: он тоже происходил из знатной семьи и не мог построить хорошей карьеры. Но если я потерял хвост из-за несчастного случая, Борис родился без всякого намёка на хвост, а это — полный отстой. Некоторые милые кошечки из весьма приличных семей были готовы скрасить мою скромную жизнь, а вот Бориса игнорировали все, даже младшие надзирательницы.

Недруг рассматривал меня, прикрываясь газетой с прорехой. В моём кошачьем сознании мелькали какие-то отрывочные образы, которые не удавалось уловить, но я бобочкой чуял, что он ненавидит меня всей своей бесхвостой натурой. Ладно, буду настороже.

Из близких приятелей у моего предшественника среди коллег, не считая Пушехвостова, был только Евдоким Песцов, сосед по столу в учительской. Этот молодой котейка трудился в академии по совместительству, преподавал химию, которой страдал только один поток, занимающийся зельеварением. Дусик приходил всего пару раз в неделю и сегодня отсутствовал. Замечательно! Мне нужно было время, чтоб вписаться в Василия Матвеевича и не выдать себя.

Я отпер ящик своего стола и достал пачку бумаг. Тут были конспекты лекций, намётки каких-то статей, выдержки из научных монографий. Теоретики магии в этом мире ценились, серьёзные практики нередко опирались на расчёты специалистов. Так что мой кот надеялся стать уважаемым членом местной научной братии.

Новая волна воспоминаний накатила на меня. Помимо диссертации, я занят в особой тайной группе, которая на основе старинного манускрипта пытается создать артефакт. Получается, я ещё и секретный учёный. Ой, мяу! Вот попал так попал.

Василий Матвеевич! Давай назад меняться! Тебя сюда, а меня в архив! Моя жизнь, кажется, куда проще твоей! Увы, мысленные воззвания остались без ответа. Я продолжал находиться в кошачьем теле. Интересно, что думает о нашем мире попаданец в меня?

Предаваться долгим размышлениям времени у меня не было. Эдик позвал выпить молока в учительском буфете.

— Выглядишь рассеянным.

— Есть немного, — хмыкнул я.

Мы взяли чашки и сели за столик у стены. На скамейке кто-то забыл записную книжку. Я сам не понял зачем, но незаметно спрятал её в карман сюртука.

Лекция на втором потоке была столь же скучна, как и первая. А может, это я был фиговым педагогом… Мой рот нудил о магических колебаниях, а я рассматривал студентов. Никакой свободной рассадки в академии не допускалось. За каждым поступившим закреплялся свой номер, по которому легко можно было понять происхождение котейки. Этими циферками отмечались парты, места в столовой, кровати в спальнях и так далее. Первые ряды в лекционном зале занимал местный высший свет. «Камчатка» же, столь любимая в моём универе, предназначалась для тех, кто попроще. Хотя все котятки были потомственными дворянами из очень небедных семей. Наша Академия была столичной и самой лучшей во всей Котовии. Был ещё Военный Университет и несколько военно-магических училищ, но там была своя специфика.

Я плохо разбирался в кошачьих породах — узнал бы только сиамских кошек да персидских. Но ни тех ни других среди слушателей академии не было. Так что, на мой неискушённый взгляд, княжеские и графские котятки от иных дворянских внешне мало отличались.

После занятий следовал обед. Нас порадовали рыбным супом с пирожками и гуляшом в горшочке. Хотелось верить, что не из грызунов. Кстати, вылизывать миску или тарелку тут считалось совершенно естественным.

Затем полагались прогулка для учащихся и послеобеденный отдых для преподавателей. Я был рад вернуться в свою комнату. Признаюсь, я сильно нервничал, хотя вроде ни у кого подозрения не вызвал. Время от времени щипал себя, чтобы убедиться, что происходящее не сон. Как ни старался, я никак не мог постичь, как так получилось, что моё сознание обретается в кошачьем теле и даже имеет доступ к чужой памяти. Не верилось, что всё это случилось на самом деле. Почему? Зачем? Смогу ли я вернуться домой или застрял тут навечно? От всех этих вопросов, вспыхивающих зарницами в моей башке, мне было не по себе.

Устало опустился на стул и вспомнил о записной книжке, подобранной в буфете. Я достал её из кармана. Наверное, не очень порядочно копаться в чужих записях, но я не мог совладать со своим любопытством. Лапы сами стали листать странички. Вдруг судьба даёт мне какой-то знак после вчерашнего поджопника?

Ой! Вёл эту книженцию, видимо, местный «кагэбэшник». Приноровившись к почерку и сокращениям, я понял, что передо мною дневник стукача. Фиолетовыми чернилами тут была зафиксирована вся изнанка академии: кто с кем тайно встречается и милуется, кто ведёт неправедный образ жизни и так далее. Даже опоздания на уроки и лишняя чашка сметаны в буфетной. Просто книга грехов, малых и великих. Поразительно, как некто столь внимательно наблюдал за такой прорвой народа и замечал все телодвижения. Хотя, может, здесь была замешена магия? Получается, среди нас есть то ли фискал, то ли шантажист.

Я не собирался использовать этот компромат. Да и мне ещё предстояло разобраться, кто скрывается за тем или иным прозвищем. «Красавчик», «Добронрав», «Верный», «Честняга», «Весельчак», «Бескорыстный», «Неприступная» — я не мог с ходу понять, кто они. У автора было весьма специфическое чувство юмора. Так, «Добронрав» регулярно посещал заведения с запрещённой травой. «Верный» предавался любовным утехам с самыми разными кошечками, не брезгуя и платными услугами. «Честняга» торговал ответами и оценками. Видимо, кличка присваивалась «от противного». Кто тогда этот «Красавчик», который в свои выходные (когда дозволялось покидать академию на целый день) играл в карты в каком-то клубе и был всё время в долгах? Некоторые страницы представляли собой настоящие ребусы. Хотя у меня и так забот было выше крыши, мне захотелось выяснить, кто эта скотина пухнастая, следящая за всем и вся. Странно, прежде пустое любопытство мне свойственно не было. Кошачья натура?

За ужином в столовой я уже другими глазами смотрел на своих коллег и пансионеров, стараясь уловить тайные знаки между влюблёнными или «следы порока» на псевдосвятошах. Но до наблюдательности Холмса или даже Ватсона мне было далеко, а с именами я пока не разобрался. Вот бело-чёрный кот задел рукой хвост хорошенькой трёхцветки. Случайность или намёк? А может, тайный знак? Из кармана сюртука старенького профессора выглядывает конверт. Что там? Письмо от родственника или взятка?

И вдруг я заметил, как Борис, проходя мимо сервировочного стола, капнул какой-то дрянью в одну из кружек. Подавальщица тут же подхватила её и вместе с парой тарелок отнесла на мой стол. Просто слабительное, чтоб не слезать с горшка, или что-то посерьёзнее? Разумеется, я не стал рисковать, хотя сделал вид, что пригубил напиток. На морде моего недоброжелателя на мгновение отразилось злорадство. Интересно, как далеко может завести его ненависть ко мне? Жаль, я не был великим сыщиком или учёным и к криминальной лаборатории, чтоб определить содержимое кружки, доступа у меня не имелось. Однако теперь я не чувствовал себя в безопасности и параноидально следил за всеми подавальщицами. Ну да, мании преследования мне недоставало, мало же того, что я стал куцехвостым котярой.

В своей комнате за запертой дверью снова открыл «дневник стукача», чтобы просмотреть заметки за вчерашний день: а не Борис ли виноват в исчезновении истинного Василия Матвеевича? Вдруг он напоил его каким-то магическим настоем, и наши сознания поменялись телами? Однако последние записи были вырваны. Занятно!

Я напряг извилины и снова стал копаться в чердаке Василия Матвеевича: возможно ли хотя бы теоретически такое перемещение? Ответа не нашёл, зато припомнил свою роль в группе по воссозданию артефакта. Там тоже всё было очень запутанно, но мы постепенно подбирались к цели

По обрывкам древнего манускрипта, где описывались разные магические артефакты древности, мы пытались создать «гаситель», который глушил бы всю магию в радиусе нескольких метров. Записи были переведены со старокотовьего на современный язык. Историк магии Зайчишкин натащил нам из архивов материалы с упоминанием и характеристикой артефактов, которые могли бы относиться ко времени создания манускрипта. Правда, многие записи больше походили на сказки, чем на документальные свидетельства. Мы по сотому разу выводили некие формулы, специальные расчёты, рисовали и переделывали чертёж, но созданный по нему «гаситель» так и не работал. О моём участии в этой команде знал только ректор, ну и другие «изобретатели». Для всех остальных, даже Дусика и Эдика, мы — члены группы — прилежно писали диссертации на близкие темы по рукописям, к которым был ограничен доступ простых смертных. Глава проекта Старокотов числился общим научным руководителем.

Я уже собирался улечься в постель, когда тишина вечера была нарушена какой-то суетой. Тыг-дык, тыг-дым. Да прямо как в родной многоэтажке, когда соседские дети в ортопедических сандаликах гонки устраивают.

По коридору, вытаращив глазки и распушив хвост, промчался комендант учительского корпуса; за ним, дробно стуча башмаками, пронеслась пара смотрителей. Потом наш этаж удостоился посещения заместителем ректора академии. Большая редкость, однако! Высшая администрация жила в просторных квартирах в отдельном здании и в гости к преподавателям не наведывалась. Мышкой проскользнул обожаемый всеми за доброту и кротость Фадей Фадеевич, глава лазарета.

Тут мне в голову закралась мысль, что кто-то из «сеятелей разумного, доброго, вечного» преставился. Печально, конечно, но все под Богом ходим. Странным показалось, что ответственные лица, явно не желая огласки, действовали весьма топорно. То тут, то там чуть приоткрывались двери, и коты (у нас был исключительно мужской этаж) с жадным интересом выглядывали в коридор. Неспешно проходя в туалетную комнату, я видел торчащие усы и пятачки носов. Да и моя кошачья натура изнывала от любопытства.

Наконец ко мне поскрёбся Эдик, который уже успел переговорить с секретарём ректора и кое-что выяснить. Как дальний родственник императорской фамилии Двухвостовых он имел кучу преференций в академии, с ним охотно дружили и делились информацией в надежде, что в своё время Эдуард Аркадьевич замолвит словечко перед высокой роднёй. Мало кто знал, что тот всего пару раз был в Большом дворце и ни разу лично с Государем не разговаривал.

Помер Семён Валерианович Мурлык-Масянский, преподаватель магической безопасности, заслуженный деятель просвещения, доктор наук, и прочее, и прочее. Он был не стар, но и не особо молод — седмиц восемь; от хвори никакой вроде не страдал, но кто ж знает точно, кроме Фадея Фадеевича.

В памяти Василия Матвеевича коллега отпечатался благодаря странной открытке, неожиданно подаренной неделю назад в последний день года. Мой Василий растерялся: он вообще легко смущался и счёл это насмешкой, мол, слишком секретные материалы для диссертации выбрал. Как Кошанский, он ожидал подвоха от любого, кто носил фамилию, начинающуюся на «М».

— Что, Вась, не ты ли это решил кровной местью заняться? — прищурился Эдик, сообщив о смерти Масянского.

— Ещё лапы марать… — буркнул я в ответ, судорожно соображая, при чём тут кровные разборки.

Ах да, у истоков нашей государственности стояло два сильнейших рода, помимо императорского. Потомки Мурика, захватившего власть в Кошгороде Южном на самой заре истории и подавшего ходатайство о присоединении к Великой Котовии, полагали себя главной опорой трона, на котором восседали Двухвостовы, и, соответственно, претендовали на основные должности при дворе и в армии. От имени Василия Матвеевича доложу вам, что в нынешние времена от Мурика у многочисленных «М» остались только первая буква в фамилии да гонор сверх меры.

Ярокус Двухвостов, основатель нашего государства, ни сумел бы объединить удельные земли в Великую Котовию без помощи рода Кыськиных, бывших воеводами ещё диких лесных котов. Кыськины и все ветви семейства презирали Муриковичей и их родственников, считая чужаками, пришедшими с юго-запада.

Мурлинские, Мурчанские, Мурфыровы, Мурлыковы и прочие, чьи фамилии начинались на «М», принадлежали к Муриковичам. Моё семейство Кошанских, как и Кошецкие, Кошаковские, Котяцкие, Кысянские, Кисульские и так далее, продолжало род Кыськиных, придерживаясь более консервативных взглядов и презирая иноземное.

Государи Императоры в течение полутора тысячелетий мастерски использовали взаимную ненависть «М» и «К», приближая к себе то один, то другой клан. Мирному сосуществованию высшего дворянства это не способствовало, зато и не давало сформироваться ядру заговорщиков или сторонников республиканского строя, как в некоторых зарубежных странах.

Наверное, из-за того, что я лично не знал покойного, не чувствовал особой печали или сожаления; для меня его смерть была абстрактной, как будто прочёл о ней в книге, даже не газете. Эдик тоже не казался расстроенным по этому поводу. Мы немного похихикали над попытками администрации сохранить смерть профессора в тайне, бегая по коридору с топотом лесных ёжиков.

На следующий день вся академия обсуждала смерть профессора. Прошёл слух, что бедняга был задушен собственной подушкой. Потом появилась версия, что жертву отравили. Прямо в седьмой день года. Поскольку в этот день занятий не было, никто и не хватился бедолаги.

А после второй лекции меня неожиданно вызвали в административный корпус. Я на секундочку заскочил к себе в комнату, причесался-прилизался, спрятал за обивкой кресла чужую книжку и поспешил к начальству. Особо не нервничал, поскольку не сомневался в собственной невиновности, а Василий Матвеевич верил в котовское правосудие. В приёмной толпилось уже несколько котов. Семён Валерианович принадлежал к боковой ветви Мурлыковых. Соответственно, в первую очередь под подозрение попали все так или иначе враждующие с кланом Муриковичей, то есть все «детишки» Кыськиных были вызваны на беседу, даже Эдик, хотя к Кошанским относился только по материнской линии. Взаимная ненависть и кровная вражда «М» и «К» считались чуть ли не обязательными, хотя формально не одобрялись, а в стенах учебных заведений были жёстко запрещены. В академии даже титулы не использовались: мол, перед гранитом науки все равны.

Разговор происходил за закрытыми дверями кабинета проректора и занимал около десяти минут. Примерно полчаса, ожидая вызова, я поддерживал светскую беседу с очень дальними родственниками. Раздражали сочувственные взгляды, обращённые на мой помпон — обычно я общался с одними и теми же котами и кошками, уже привыкшими к моему недостатку. Почти последним пришёл Котослав Котёночков, с которым сообща трудились над «гасителем». Мы не особо дружили, но последние пару месяцев проводили вместе очень много времени в закрытой части библиотеки, пытаясь создать действующую модель. Он привычно уселся рядом со мной и сунул мне в лапу мятую бумажку с расчётами.

— Во, глянь, что мне ночью пришло в голову!

Едва я успел пробежать длинную формулу глазами, как назвали мою фамилию.

— Не потеряй! Старокотов убьёт! — шепнул мне Котослав, когда я прятал записку в свой карман, перед тем как зайти в кабинет.

— Присаживайтесь, Василий Матвеевич, — бархатным голосом предложил старый чёрный кот с обкусанными ушами.

«Ни фига себе, — подумалось мне, — значит, тут дерутся не только с помощью магии, но и зубами, когтями и прочим. Не дай бог я так же озверею…»

Чуть фыркнув, припоминая бой с барсом в поэме «Мцыри», я занял указанное место и спокойным тоном рассказал, как провёл последние двое суток. Сначала мы с Пушехвостовым в честь седьмого дня собирались посетить главный храм, затем сходить к Большому дубу поискать жёлудь желания, но слегка задержались из-за порвавшегося сюртука Эдуарда. Неожиданно я почувствовал себя не очень хорошо и оставшееся время провёл в своей комнате. Подробно описал учебный день, упустив только эпизоды, связанные со шпионской книжкой.

Уверенно сообщил, что у меня не было никаких споров с покойным и даже в учительской мы почти не пересекались. Правда, недавно он презентовал мне открытку на Котий день. Хотя её смысл остался неясным.

На настоящие клановые проблемы между мной и покойным, учитывая мою удалённость от двора и отсутствие магии, следователь не стал делать ставку, но пытливо спросил:

— И прошлым утром вам ничего странным не показалось?

Ха-ха! Не мог же я признаться, что странным для меня было всё и вся. И что я до сих пор офигеваю от помпона на заднице. Прям символ «Плейбоя», только уши кошачьи и сисек нет.

— Нет, ничего подозрительного я не заметил, — благонравно ответил я, чувствуя, как недоверчивый взгляд буравит меня до самых костей. Бывалый сыщик чуял, что я что-то скрываю. К моей великой радости, котики уже доросли до презумпции невиновности, и мне не нужно было доказывать, что я не верблюд.

Мы ещё раз пробежались по моему расписанию, но на расхождениях с первой версией поймать меня не удалось, и Василий Матвеевич был отпущен за отсутствием улик.

Возвращаясь в свою комнату, я мысленно матерился, осознавая, куда же меня занесло. Магия, кланы, кровная месть… Неужели из-за принадлежности к разным предкам коты на самом деле убивают друг друга? Не, я понимал, что попал не в эдемский сад. Иначе ходили б котики в чём мать родила. Кстати, пришло в мою мохнатую голову, надо бы изучить местную религию.

Разумеется, и в учительской, и в столовой, да и в классах — везде обсуждали покойного Семёна Валериановича. А я вспомнил о вырванных страницах в найденной книжице. Может, тут есть связь?

На обед подавали лягушачьи лапки в кляре. Привет французам! В принципе неплохо, по вкусу похоже на курицу, но цвет у мяса зеленоватый, и чуть заметно пахнет тиной. Интересно, у нас так же? Прежний я был очень осторожен в выборе еды и никогда не отваживался ни на какую экзотику, отчасти из-за аллергии, отчасти консерватизма. Сейчас я чувствовал себя более уверенным в плане здоровья. Но не все блюда кошачьего рациона я был готов пробовать. Надеюсь, ящериц тут не едят? Я видел на даче, как кошка ловила ящерку. Ох, нет, не стоит думать про такие вещи, особенно за столом. А ведь мыши, крысы да прочие грызуны наверняка ценятся местными гурманами. Ой, мама-кошка, роди меня обратно! Меня и обтирание тряпочкой да лоток с опилками коробили. Не буду рассказывать подробности сложного ухода за меховой попой, тем более речь про еду зашла.

С десертом совсем не повезло: в изящных креманках подали желе с бабочками и мотыльками. Мой аппетит тут же отбыл в дальние края, и я стал смотреть по сторонам. Огромная столовая предоставляла широкий простор для созерцания.

Эдика обихаживал беленький котик Мальков. Ему безумно хотелось дружить с родственником Императора. Эдуард был единственным из преподавателей, в фамилии которого присутствовал «хвост» — верный признак родства с Двухвостовыми. Мальков всячески пытался заслужить расположение Эдика. Над этими потугами хихикала в кулачок почти вся учительская, но открыто не высказывался никто, поскольку ходили слухи, что белый — незаконнорождённый сын одного из видных деятелей министерства просвещения. Ох уж это министерство, обожающее устраивать преподавателям пакости разных масштабов! Вообще, почти все служащие академии попадали на свои должности по протекции сверху, совсем случайных котов и кошек тут не было.

Мысли вернулись к таинственной книжечке. Получается, страсти в учебном заведении кипят недетские. Я принялся внимательно следить за присутствующими. Заметил, как молодой преподаватель магического права передал салфетку с запиской одной из классных дам. О, а вот тут взаимная лямур-мур-мур! Её хвост чуть коснулся его бедра. Я усмехнулся в усы. Ханжеские запреты едва ли кого-то останавливали от любовных страстей. Скорее наоборот. Этим было непросто: оба очень держались за свои должности в академии, а за шуры-муры могли уволить без выходного пособия. Интересно, история этих влюблённых нашла своё отражение в книженции, и как они зашифрованы?

Классные дамы пристально следили за поведением пансионеров за столом. Прегрешения тут же фиксировались в специальных тетрадях. Нелегко быть кошачьим подростком! Вот одна из дам отругала за излишне громкую беседу своих подопечных, а инспектриса накарябала замечание, с раздражением нажимая на карандаш.

Наблюдая за этим, я вспомнил какой-то детектив, в котором пытались разгадать, что было на вырванных страницах блокнота по оттиску на сохранившихся листах. Быстро покончив с едой, я потыгыдымил в свою комнату. Пошкрябал грифель карандаша, чтоб получить цветной порошок. Растёр его на первом чистом листе. Весь перепачкался, даже на нос попало. Расчихался так, что усы чуть узлом не завязались. Тьфу ты, горе-кот! Пришлось бежать за водой и отмываться. Потом утащил из кладовки одёжную щётку и долго чистил сюртук. Хорошо, что местным котам Бастет пальцев отсыпала, а то вообще караул. В общем, намучился я страшно.

Касательно записей. Разобрал только: «Красавчик», «подлил», «в столовой». Я вспомнил Бориса и его манипуляции с кружкой. Наверняка это он! Автор записок — тот ещё шутник — называл учителей «от противного». С точки зрения котов, совсем бесхвостый бедняга — настоящий урод. Значит, вчерашняя попытка напоить меня какой-то дрянью была не первая!

Конечно! Седьмой день! Связанный с кучей суеверий. Он считался настоящим началом года (мол, первые дни ещё находятся под влиянием прошлого), было принято в этот день загадывать желания и строить планы на обозримое будущее. Официально власти не поддерживали подобные верования, но традиционно объявляли день выходным. Специальные службы не проводились, но священники охотно давали своё благословение всем заглянувшим в храмы. Ходили слухи, что в седьмой день даже неодарённые способны к магии, а также бытовало убеждение, что именно в эту дату стоит отбросить страхи да сомнения и исполнить давние замыслы. А Борис решил избавиться от ненавистного Кошанского…

Не осознавая своих действий, я подбежал к джутовому столбику и стал возбуждённо точить когти. Мои уши прижались к голове, бобочка пониже спины нервно ходила туда-сюда; будь хвост полноценным, он бы лупил меня по бёдрам. Вместо столбика мне представлялся подлый Борис. Так! Нет! Всё равно непонятно, что произошло. Если б гнусная тварь отравила Кошанского, то должно было погибнуть тело, а не сознание. Хотя… я вспомнил, как меня вырвало в уборной. Вполне возможно, мутило меня не только от эмоций. Пусть не смертельный яд, а какая-то психотропная фигня, чтоб дискредитировать Василия. А обернулось всё таким странным образом.

Я отошёл от когтедралки — отличная штука для снятия стресса. Итак, мог ли Борис отважиться на убийство? А фиг его знает! Коты только на картинках миленькие, а по сути — злобные хищники. Димон не раз возвращался от бабушки с располосованными руками. Да и люди не лучше. В тутошней психологии мне копаться пока рано. Понятно одно: нужно быть очень осторожным и бдительным. Хорошо бы выяснить, кому принадлежит книжка, как она оказалась в учительском буфете и кто выдрал листы.

Вторая версия лампочкой зажглась в моей башке. Я снова вцепился в столбик. А вдруг эта запись касается Валерьяныча? И Красавчик подлил яд ему? Прям остросюжетный детектив «Следствие ведут котики».

Было бы неплохо узнать, кому принадлежит книжечка. В раздумьях я покружил по комнате, потом мявкнул «Эврика!» и перекопировал через оконное стекло пару страниц записей как образец. Спрятал в укромное местечко оригинал и направился в методкабинет. Там были всякие папки с учебными планами педагогов. Сравню почерки и, надеюсь, отгадаю таинственного «Большого брата».

Часы пробили девять вечера; в учебной части академии было тихо. Время самоподготовки уже закончилось, а проживали пансионеры на верхних этажах центрального здания. Первым делом я извлёк свои папки и разложил расписание лекций, чтоб оправдать присутствие в кабинете в неурочный час. Потом стал быстро просматривать тематические планы.

От кошачьей каллиграфии зарябило в глазах. Не у всех учителей был хороший почерк. Некоторые были весьма небрежны, а кое-кто писал с орфографическими ошибками. Ай-яй-яй! Пролистав папок десять, я взял бумаги Семена Валерьяновича. И даже не очень сильно удивился, обнаружив, что скрытым дятлом был именно он. Интересно, товарищ шпионил из любви к искусству, по чьему-то поручению или промышлял шантажом? В любом случае конец соглядатая вполне предсказуем.

Хорошо бы установить, кто вырвал последние странички: убийца — или кто-то воспользовался смертью фискала? Мне вспомнился детектив, где жертву одновременно и отравили, и закололи. Желающих прибить было несколько. А что, может, очередь стояла Масянского прихлопнуть…

Я быстренько убрал всё на место и вышел из методкабинета. В кармане нащупал бумажку, переданную мне Котёночковым. Чёрт! Я уставился на формулу. Мне же надо не в сыщика играть, а клепать магическую хрень. Ругнувшись, я галопом помчался в библиотеку. Когда влетел в малюсенький кабинет, весьма похожий на комнатку в архиве, в голове моей что-то щёлкнуло. Я нашёл ошибку в формуле. Сложно объяснить, как мне это удалось. Наверное, подсознание, которое вело меня и на лекциях, сейчас подсказывало правильную запись.

— Мои извинения за опоздание! — поклонился я всем сразу и подсел к Котославу: — Кажется, я нашёл закавыку в расчётах.

Обе наши головы склонились над записями. Руководитель группы Старокотов на всякий случай выглянул за дверь, хотя в этот коридор редко кто заходил:

— Хорошо, обсудим новую главу диссертации Василия Матвеевича, — громко произнёс он и повернул ключ в замке, затем поставил магическую защиту от «слишком чутких ушей».

— Ох, ребятки, сдюжить бы наконец. Почти год бьёмся.

До полуночи мы рисовали чертёж. Большинство кошачьих артефактов имели форму шара, различались размер, цвет и магическое наполнение, которое как раз и требовало расчётов и чертежа.

— Мы завтра же приступим к созданию, — пообещал наш «Кулибин», он же специалист по практической магии Щукин. Он очень воодушевился, хотя последнее время пребывал в миноре. Старокотов обещал, что в случае успешного завершения проекта Щукины вернут себе графский титул и фамилию Котишкины, потерянную пять поколений назад. Графские титулы сулили всем участникам, включая меня. Титул отца — князя Кошанского — я унаследовать не мог из-за отсутствия магии и хвоста. Один недостаток династическая комиссия, учитывая древность рода и богатство семьи, мне бы простила, но два сразу — увы! Тем более теперь, когда канцлером Великой Котовии был Мурлынов.

На нашем этаже было уже совсем темно и тихо, когда мы с Котёночковым, подсвечивая себе переносными лампами, формой напоминающими керосиновые, добрались до дверей спален.

— Спокойной ночи! — одними губами пожелали мы друг другу и скрылись каждый в своей комнате.

Моих сил едва хватило стянуть с себя сюртук и штаны и кое-как поместить их на вешалку. А дальше я рухнул в постель и проснулся только от противного утреннего звонка. Хотелось поймать и придушить того, кто придумал такую побудку. Минут десять я понежился под одеялом, слушая, как хлопает то одна, то другая дверь. Я мог сегодня прийти на завтрак чуть позднее, поскольку мой трудовой день начинался со второго урока.

Яркое солнышко пробивалось даже через плотные шторы. Весна вступала в свои права. Я не особо любил это время года: обычно у меня обострялась аллергия, приходилось соблюдать повышенную осторожность, а от любых антигистаминных в марте-апреле меня жутко клонило в сон, хотя другие пациенты на это не жаловались. Обидно, что глаза слипались именно днём, а ночью мне не спалось, даже если я принимал те чёртовы препараты поздно вечером. Сейчас в кошачьем теле я чувствовал себя вполне комфортно, если не считать зуда в кончиках пальцев и ощущения странного тёплого шара в груди. Но это было куда приятнее моего весеннего самочувствия. «Бедняга Василий Матвеевич!» — опять пронеслось в голове. Если он попал в Кошкина, то проклянёт весь род до сотого колена. Моя прошлая жизнь покажется ему скучной и даже убогой. А уж когда он узнает, что кошки у нас домашние питомцы!.. Да для него и человеческое тело — нечто инопланетное и, скорее всего, уродливое: ни хвоста, ни меха. Я вскочил с постели, чтобы отогнать эти мысли. Мне становилось не по себе, когда я задумывался об обмене сознаниями. Хотя другая версия была ещё неприятней…

Пока я неплохо справлялся с ролью Василия Матвеевича, но расслабляться нельзя ни в коем случае. Я уже ловил пару раз излишне задумчивый взгляд Эдика, обращённый ко мне. Не попасть бы впросак во время следствия. Вдруг магия позволяет почуять чужака? При этом я ещё и изнывал от любопытства: кто ж отправил на тот свет Валерьяныча? Хотя вроде бы меня это дело не касалось. Сопутствующий недостаток кошачьей натуры? Прежде я был весьма равнодушен к жизни других людей: никогда не прислушивался к сплетням на работе, не следил за «звёздными» новостями или скандальными ток-шоу. По воспоминаниям, и Василий Матвеевич не отличался любознательностью, если это не касалось работы. Почему же попадание в кошачье тело разбудило во мне такой интерес к этому миру? Ещё одна загадка.

Я принялся не спеша одеваться и тут заметил у когтедралки какую-то пуговку. Её точно не было раньше, когда я давал выход стрессу. Ох, неспроста всё это! Пришлось в ускоренном темпе завершать свой туалет. Приведя себя в надлежащий вид, я решительно направился в административное крыло, чтобы разыскать следователя, уверенный, что та пуговица — подлая подстава.

На ловца и зверь бежит. Я не успел далеко отойти от своей двери, как показался знакомый черный дознаватель.

— Доброе утро! Как раз хотел к вам обратиться, — пошёл я ему навстречу. Он несказанно удивился.

— Я вчера весь вечер был занят в методкабинете и библиотеке. А у меня кто-то побывал. — Я провёл мохнатого представителя закона в комнату и указал на пуговку на полу. — Раньше этого здесь не было.

Следователь пристально посмотрел на меня, потом склонился над находкой:

— Интересно, — протянул он, поднимая вещицу.

«Значит, до отпечатков пальцев ещё не додумались, — я посмотрел на свои подушечки пальцев, — подсказать потом? Устрою прорыв в криминалистике».

— Вы знаете, откуда это? — строго спросил меня чёрный кот.

— Нет, хотя могу предположить.

— И?

— Пуговка Семёна Валериановича.

— О как! Допускаете, вас хотят подставить?

— Именно. Увы, у всех нас есть недоброжелатели.

— И знаете своего?

— Я бы подумал в первую очередь на Бориса Борисовича Борисова.

— Вроде вы должны друзьями быть, — хмыкнул следователь.

Я промолчал. Обсуждать длину моего хвоста не хотелось, а смущение и раздражение, которые я ощутил, напугали меня — получается, тело или просто отголоски Василия Матвеевича имели влияние на моё сознание. Чёрт, только вот битвы за кошачье тело мне не хватало! Видимо, эмоции отразились на моей морде, но были истолкованы по-своему.

Следователь внимательно огляделся в комнате, пожелал хорошего дня и ушёл. Было слышно, как он постучал в одну из соседних дверей. А я растерянно сел на кровать. Неужели постепенно угаснет моё человеческое «я», а Василий Матвеевич никуда не делся, а только затаился на время в глубине общего мозга или чего-то ещё? Где гарантия, что мы поменялись с Кошанским?.. А если бачок пробил мою голову и я умер… точнее тело, а сознание подселилось в чужое, задвинув Василия Матвеевича? И теперь он потихоньку приходит в себя… Нет, что за бред!

Мне опять стало очень жутко и неуютно, но я знал, как обрести душевное спокойствие. Я долго со вкусом драл столбик, пока паника не покинула меня. Затем отправился в уборную. Закапывая результаты своей деятельности в свежие опилки, я заставил себя переключиться на моего недоброжелателя. Что мне о нем известно?

Борисов происходил из баронского рода Мурмуркиных, был старшим и очень долгожданным сыном. Первые две супруги барона оказались бесплодными. Отсутствие даже намёка на хвост у котёнка стало страшным ударом для всей семьи. Отец тут же отрёкся от уродца — появление такого отпрыска опозорило его перед всем светом. Отсутствие хвоста считалось не просто недостатком, а зримым порицанием высшими силами. Часть друзей тут же прервала всяческие отношения с Мурмуркиными, чтоб на них самих не пала немилость небес.

Мать с новорождённым сыном вернулась к своим родителям Мурлиным. Кстати, отчество и фамилия, совпадающее с именем, как раз и демонстрировали, что Борис отвергнут своим отцом. Однако семье, нажав на все рычаги, которые только можно, удалось записать малыша в дворяне. Дядя Бориса уже тогда занимал высокую должность при дворе, после смерти отца он оставил несчастной сестре с племянником родовое поместье, а затем добавил пару букв к фамилии и стал Мурлилиным.

Борис учился дома, сдавая в Хомячинской гимназии только экзамены. По странной прихоти судьбы, то поместье располагалось неподалёку от нашего фамильного имения. Бедняга был на треть седмицы старше меня, и мои родители воспользовались опытом соседей: я получил аттестацию в той же гимназии, не посещая очные уроки.

Ходили слухи, что Борисов родился без хвоста за грехи своей бабушки Мурлиной, которая навела венец бесплодия на первых жён барона, чтобы в итоге выдать за него свою внучку. Как и я, учиться в университете Борис не мог, но его дяде каким-то чудом удалось добиться высочайшего разрешения для племянника сдать все экзамены экстерном и получить диплом учителя краеведения в заштатной академии Второй восточной провинции. А затем по протекции всё того же дядюшки-царедворца Борисов стал преподавать в столичной академии.

Поскольку во всех бедах «М» по умолчанию были виноваты «К», Борис ненавидел всех потомков Кыськиных. Но меня особенно, потому что мои родители меня не скрывали и не стыдились, а другие знатные семьи губернии жалели, но не сторонились. Пусть мне и моему отцу эта жалость была тоже весьма неприятна.

До появления в академии я видел Бориса буквально считаные разы: его никогда и никуда не приглашали. Даже в церковь не водили — он по умолчанию считался отлучённым от неё.

Первые пару лет работы мы старались не замечать друг друга. Всё равно «М» и «К» демонстративно занимали разные стороны в столовой, учительской и так далее. Однако затем моё ходатайство о соискании научной степени одобрили, а Бориса — отклонили. И в его глазах я стал врагом номер один. Правда, Василий Матвеевич был слишком занят преподаванием, диссертацией и тайной группой, чтоб обращать внимание на выпады недруга, да и всё ограничивалось мелкими пакостями: украденным тематическим планом, залитыми молоком контрольными работами или пятном на сюртуке. Сильная волна ненависти накатила на Бориса с этого учебного года, когда рядом со мной стали крутиться новички — Эдик и Дусик. Ведь Борисова все сторонились как прокажённого, даже просвещённые преподаватели; ни одной лишней фразы, не касающейся деловых вопросов, к нему никогда обращено не было. Он был словно кот-невидимка.

Мне даже стало жалко Бориса, стоило подробностям всплыть в памяти. Какой бы сволочью он ни стал сейчас, в своей бесхвостости виновен не был, а общество сделало его изгоем с младых когтей. Вот тебе и милые котики!

Мог ли отверженный расправиться с Валерьяновичем? Если дело в отравлении, то я бы поставил на «эту лошадь». Хотя тот был и Мурлык-Масянский, но и к «М» у Бориса было немало претензий. Ежели профессора придушили?

Обдумывал этот вопрос я уже в буфетной. Завтрак закончился, но лёгкие закуски всегда были в распоряжении преподавателей. Я скользнул взглядом по тщедушной фигурке моего недруга, лакающего сметану в дальнем углу. Значит, Борис тоже опоздал в столовую. Беседа со следователем? Или какие-то тёмные делишки?

— Доброе утро, Василь! — ураганом налетел на меня Евдоким. Моего друга, как обычно, распирало от новостей. Хотя Дусик много работал и проводил тут всего два дня в неделю, он умудрялся общаться со всей академией, трепаться в учительской, болтать в буфетной, перекидываться фразами в коридорах. Школьный друг Димон как-то рассказывал мне об ориентальской породе кошек: мол, очень разговорчивые товарищи. И хотя Песцов выглядел самым обычным полосатым котом — моя бабуля называла таких «шпротными», — в душе он явно был ориенталом.

— Что у вас тут творится?! Обалдеть! Страсти пуще киспанского двора! А тебя правда на допрос вызывали? Это потому, что ты Кошанский?

Я молча кивал на все вопросы Евдокима, сыпавшиеся из него, как горох из прорвавшегося пакета. Не удивлюсь, если после уроков он к следователю прибежит лясы точить. И это замечательно! Василий Матвеевич всегда был котом сдержанным, даже строгим. Фамильярничал только с Эдиком да Дусиком, и его неожиданный интерес к местным сплетням будет выглядеть как минимум странно, скорее подозрительно. А мне же так интересно, как продвигается дело!

Конечно, я не был сыщиком, да и расследование меня напрямую не касалось. Но лекции и работа по гасителю велись без моего активного участия, какими-то внутренними резервами Василия Матвеевича. А мне обязательно нужно было чем-то заниматься, чтоб снова не просыпались вопросы: как и почему я оказался в этом мире и здоров ли душевно.

— Дусик, а ты хорошо знал Масянского? — наконец дождался я возможности открыть пасть.

— Ну… тот ещё репей под хвостом. Следил за всеми, как гувернантка в детской комнате, да в книжонке карябал. В секретариате хихикали, что он составляет летопись нашей академии. Подробнейшую летопись, включая походы в лоток всего преподавательского состава.

— А друзья у него были?

— Не уверен. Младшие точно от него держались подальше. Да старики, кажется, его тоже не особо жаловали. Хотя вот с Ёжиковым какими-то книжками обменивался.

— Занятно.

— Ещё как! Знаешь, он в молодости-то одарённый воздушник был. Но потом вдруг что-то заблокировало его магию. Магомер офигительную силу показывал, а использовать её Масянский не мог. Это мне по секрету в кадрах давно ещё рассказали. Во как бывает!

Увы, настало время бежать на лекцию. Пока я в очередной раз усыплял кошачью поросль теорией, мысли крутились вокруг Валерьяныча. Что ж, в книгах можно прекрасно передавать банкноты, то есть Масянский, вероятно, помышлял шантажом. Я вспомнил про открытку, которую он дал мне. Надо её внимательно изучить. Вдруг там был толстый намёк? Ведь Котий день, как последний в уходящем году, имел свои традиции — подведение итогов: храмы всю неделю круглосуточно принимали кающихся прихожан, желающих облегчить душу и настроиться на путь самосовершенствования; служащие получали премии и выговоры за «отчётный период», а дети — подарки за хорошее поведение и «плётку» за неправедные поступки. В открытках, которыми обменивались в конце года, обычно желали успехов в новых начинаниях или подшучивали над несбывшимися планами или ошибками прошедшего года.

Но какие неблаговидные поступки совершал Василий Матвеевич? Я не мог припомнить ничего предосудительного. Он даже Борису подножки не ставил. Никакой кошечке глазки не строил, в карты не играл. Я напрягся изо всех сил, пытаясь выудить из своей головы хоть что-то. Ученики, испугавшись моих выпученных глаз и напряжённой морды, ещё прилежнее застрочили в своих тетрадках, а я отвернулся к доске.

То ли память наша была очень избирательной, то ли молодому Кошанскому можно было нимб приделать и начать канонизацию — настолько скучным и праведным он был.

После занятий и обеда я галопом помчался к себе, отклонив приглашение Эдика прогуляться в город.

— Прости, надо готовиться к лекциям, — извинился я, закрывая дверь перед его мордой. Найти открытку оказалось несложно: Василий Матвеевич просто кинул её в ящик с письмами из дома да счетами от лавочников.

Открытка была из так называемой «предостерегающей серии». За партой котёнок в гимназической кепочке читал книжку, название которой дублировалось на доске за его спиной в списке запрещённой литературы. «Не делай так!» — гласила подпись внизу. Я не понял, каким образом это может быть связано с диссертацией. Зато, порывшись в «архиве» Кошанского, припомнил, как Котослав однажды притащил после урока изъятый у кого-то из учеников эротический романчик. Он не хотел скандала в том классе и вмешательства инспектора, а потому попросил Старокотова уладить вопрос.

Не мог ли Валерьяныч заметить ту книжку в лапах Котёночкова и вообразить, что мы за закрытыми дверями нашего кабинетика балуемся эротической литературой? У котов такие издания были в ходу, но не одобрялись в приличном обществе, а для всех так или иначе связанных с нивой просвещения были строго-настрого запрещены: моральный облик учителя и тому подобное.

Наверняка Масянский преподнёс открытку не только мне… Получается, неделю наш убийца раскачивался. Или Валерьяныч дал как раз такую отсрочку на сбор денег?

«Надо поговорить с Дусиком!» Я спустился в читальный зал, где в присутственные дни Песцов обычно готовился к занятиям и проверял работы. Недвижимость в столице была безумно дорогая, а преподавательские зарплаты даже в самых престижных заведениях — скорее символическими. Считалось, что учителя работают за идею, мол, корыстные цели педагоги преследовать не должны, это ж призвание — нести свет знаний. В общем, очень удобная позиция для министров просвещения и финансов, которых люто ненавидели все, кто сталкивался с системой кошачьего образования. Евдоким не отличался ни знатностью, ни богатством, и заниматься дома ему было совершенно негде, поскольку он ютился в малюсенькой квартирке с молодой женой и громогласным отпрыском — потомку едва исполнилось полседмицы.

Когда я подсел за его стол, Дусик со зверской мордой черкал что-то в ученических тетрадях.

— Ты, братец, суров! — усмехнулся я.

— Я не знаю, каким местом эти котята слушали мои объяснения! — возмущённо зафырчал он.

— Тем же, что и мои лекции, — сочувственно хмыкнул в ответ, а потом перешёл к волнующей меня теме: — У меня всё Масянский из головы не выходит. И тут я вспомнил, что он мне открытку подарил на Котий день.

— Ага, он много кому их тогда всучил.

— Да? Занятно. И тебе?

— Угу. За наш нравственный облик радел. Всё возмущался, что я платно с отстающими занимаюсь. Но мне инспектор Летягин сам так велел делать. А то у меня бы дополнительного времени не было, по другим урокам бы бегал. Масянский же считал, что учитель должен быть бескорыстным.

Дзинь! В моей голове сработал сигнал. Кажется, я знаю, кто такой «Бескорыстный» в книжечке. Надо будет проверить. Пока Дусик дальше раскрашивал красным студенческие домашки, я ненадолго отбежал в уборную и стал быстро листать книжечку, ища упоминания Бескорыстного. Наткнулся на запись за прошлую неделю, где тот закончил урок на пять минут раньше.

Я вернулся к другу.

— Послушай, в прошлый четверг ты до звонка своих не отпускал?

— Уже кто-то стукнул? Так и думал. Специально сразу объяснительную отнёс Летягину. Один шутник из класса наелся гороха да устроил канонаду на уроке. Мы мужались как могли, но до конца высидеть не сумели. — Дусик помахал лапой перед носом. — У меня обоняние до сих пор не восстановилось.

Я ещё немного пообщался с другом, а затем поднялся на свой этаж. Наша команда сегодня не заседала: Старокотов со Щукиным готовили опытный образец.

Я погрузился в изучение летописи Масянского. «Буду знакомиться с котами-грешниками, — решил я. — А то так вся жизнь пройдёт мимо Василия Матвеевича. На старости лет будет не за что краснеть. Куцый хвост ещё не повод становиться монахом». Не то чтоб я собирался предаться всяческим порокам, но было интересно, кто меня окружает.

На отдельный листок выписал прозвища и стал подбирать к ним фамилии. Это напоминало задачку из комбинаторики. В принципе, точные имена мне были не нужны, я действовал из чистого любопытства. «Теневая» стороны кошачьего мира была незнакома Василию Матвеевичу.

Я перечитал записи за второй зимний месяц, когда Котёночков притащил ту порнушку. Есть! «Весельчак шёл к диссертантам с запрещённой книжкой, “Мурка на троих”». Забавно! Наш зоркий шантажист узнал её по кусочку обложки. Может, сам был поклонником подобного развлечения? «Длиннохвостый и Весельчак снова пришли в спальни за полночь, раскрасневшиеся и потные. Уверен, расслаблялись над романом». Фу, старый пошляк, кабинет у нас маленький и душный, а не то, что ты подумал!

Красавчик-Борис с завидным прилежанием пакостил мне, а в свободное от этого занятия время играл в карты. «Уж полночь близится…» — хмыкнул я. Кстати, а как он заполучил подброшенную мне пуговицу? Неужели всё-таки замешан в убийстве? Вполне в его гнусном духе: избавиться от шантажиста и свалить всё на ненавистного Кошанского. Двойной профит, так сказать. Или профессор потерял пуговицу днём раньше? У штатных преподавателей не было личных камердинеров, только два этажных лакея на всех, которые занимались гардеробом и не всегда были расторопны.

В дверь постучали. Я мигом спрятал книжечку, пододвинул к себе чистые листы бумаги и буркнул: «Войдите!»

— Зря ты не пошёл со мной. Погода замечательная. В «Трёх лягушках» сегодня копчёных жаб подавали.

Я невольно сглотнул. Какое счастье, что я остался в академии! Но Эдик понял это превратно:

— Ага, жирненькие такие. Кожица хрустящая. Но не переживай, друг, я велел прислать записку, когда снова жаб привезут, отложить нам самую большую.

О боже! Я так старался не смотреть в тарелку в столовой и не читать меню, вывешенное перед дверью. В эту сторону местной жизни, как и гигиену, я предпочитал не вникать. Иначе моё человеческое сознание тянуло обняться с фаянсовым другом, а здесь таких не было. Только лотки с опилками.

— Кстати, я тут подумал, — приятель ткнул пальцем в мою папку с бумагами, — может, мне тоже за диссертацию засесть? Не хочу свечку маразматику Двоехостову держать.

Двоехвостов приходился младшим братом деда нынешнего Государя и был самым старым членом Императорского дома. Он любил окружать себя стаей секретарей и помощников из дальних родственников.

Я промолчал. По воспоминаниям Василия Матвеевича, Эдуард не отличался ни прилежанием, ни любовью к наукам.

— Подам завтра ходатайство в диссертационную комиссию. Если вдруг спросят твоё мнение, не топи меня, ладно?

— Конечно, не буду, — улыбнулся я ему. О капризах старого Двоехвостова Эдик рассказывал не раз, и я прекрасно понимал его желание отвертеться от предполагаемой чести. Кузен и в академию напросился, поскольку как раз нарисовалась вакансия у Императорского деда.

На ужин я отправился один. Эдик был сыт жабами. Борис уже сидел на своём месте. Интересно, как он объяснил подброшенную пуговицу? Или её подкинул кто-то другой? Всего «М» среди преподавателей было котов пять. С остальными у Кошанского были нейтральные или даже доброжелательные отношения. Василий Матвеевич был тих, хорошо воспитан и сосредоточен на своей теории магии, много времени проводил в дальнем кабинете за хранилищем библиотеки.

Все засветившиеся в записях условно делились на несколько групп: тайные Ромео и Джульетты (три пары), ходоки налево — четыре кота, запретная связь с ученицами — два эпизода, азартные игроки — три морды, включая Бориску, взятки и так далее — больше десятка хвостов. Помимо этих славных деятелей, некто Головастик сливал лизоблюдам канцлера информацию о научных проектах академии, а Честняга торговал ответами перед контрольными, подворовывая «ключи» у коллег, особенно у старых профессоров, которые вели занятия по давным-давно составленным материалам. В общем, порядочных товарищей в наших пушистых рядах было не так уж много. Василий Матвеевич упоминался только в связи с поздним возвращением из библиотеки. Весельчак-Котёночков пару раз любезничал с преподавательницей старокотовьего. Бескорыстный-Дусик тоже был почти паинькой — изредка опаздывал на занятия, заговорившись на перемене.

Интересно, под каким прозвищем скрывался Эдик? Я знал, что у моего приятеля есть постоянная любовница и что он предпочитает вкусно есть и пить в тавернах, а не в столовой. Это не было большой провинностью даже для «святых педагогов», но ведь Валерьяныч фиксировал всё. Точнее так: в начале книжечки стояли имена и проступки, в скобках даты, кое-где ещё названия заведений. Думаю, это было специально подготовлено Валерьянычем к Котьему дню, а потом он стал писать в неё заметки нового года. Интересно, полиция нашла другие тома летописи нашего зоопарка? Наверное, нет. Иначе администрация бы уже била копытом. Откуда в буфетной взялась книжечка? Потерял её сам шантажист или убийца?

Я понял, что вопросы очень сильно обгоняют ответы. Потом задумался: а как он всё успевал? И в академии, и в городе? Ещё раз пролистал записи. На последней страничке обнаружил столбик каких-то цифр. Бухгалтерия шантажиста? Суммы, если они не закодированы, выглядели слишком мелкими, да и рядом с ними стояли только буквы, а не клички. А если это оплата шпионской сети Масянского? Кто всегда в курсе всего? О, этот ответ я знал благодаря прочитанным детективам. Те, на кого смотрят как на мебель и бытовые приборы, — прислуга. Что ж, для простого люда такие деньги вполне существенны. Любопытно, кто поставлял сведения о городских похождениях преподавателей?

В очередной раз я напал на когтедралку, затем спрятал книжечку и бухнулся в постель.

Утро, звонок, уборная, умывальный таз. Меня безумно смущало то, что душ тут не принимали. Протирали мех влажной тряпочкой и вычёсывали. От блох и прочих насекомых использовали специальные капли. Местная гигиена была, наверное, самым большим недостатком этого мира. На первый неискушённый взгляд.

Сегодняшний день должен был начаться с храмовой службы. Ещё до завтрака коты и кошки стройными рядами потопали на верхний этаж административного здания, где располагалась домовая церковь академии.

Василий Кошкин впервые увидел этот длинный зал, не меньше актового, с обитыми деревянными панелями стенами и удивительно низким потолком. Приподнявшись на цыпочках, я мог бы коснуться его рукой. Странная церковь! И только потом до меня дошло, что же мне это помещение напоминает. Коробочку! Забавно. Даже я, далёкий от мохнатых питомцев, знал, что мурлыки обожают залезать в коробки. Моей кошачьей сущности местный храм тоже пришёлся по душе.

Ни иконостаса, ни алтаря я не увидел — их не было. Витражи создавали приятный полумрак. Отец Фёдор, настоятель церкви, был одет в весеннюю бледно-зелёную сутану. Я едва удержался от весёлого фырканья, услышав обращение к местному «батюшке». Для меня имя «отец Фёдор» было нарицательным, так и подмывало спросить: «Почём опиум для народа?» А тут религия была очень даже хитрой и удобной для государства и верхов.

В Великой Котовии исповедовали котализм: Котоотец основал наш мир и вместе с Котоматерью дал начало всем котам и кошкам. Каждая кошачья душа проходила девять жизней, а затем отправлялась в пристанище вечного счастья. Видимо, аналог нашего рая. Но какая у тебя сейчас по счёту жизнь, было неведомо, хотя некоторые пытались это определить, бегая к ведьмам или гадая различными способами, пусть церковь подобное не одобряла. Считалось, что все изначально рождались в самом низу иерархии, но благочестивым поведением и прилежной работой обеспечивали себе переход в следующей жизни в более высокое положение. Кто же бунтовал или ленился, застревал в своём и после девяти перерождений попадал в местный ад. Так что котики не устраивали восстаний и революций, надеясь на счастье в новом теле. Дворянство же чувствовало себя более уверенно касательно будущего и исподтишка предавалось порокам.

Учащихся выстроили по классам, преподаватели окопались в западной части церкви. Никаких скамеек не предполагалось, как и «царского места». Ректор и всё остальное начальство стояло с простыми смертными, лишь чуть ближе к котьему отцу. Семь раз прозвонил колокольчик в руках маленького служки в голубом костюмчике — все юные помощники в храме были белоснежными — и присутствующие свернули хвосты калачиками и прижали передние лапки к груди. Привычное мне уже массовое мурчание сопровождалось тихим бормотанием отца Фёдора, который ходил между рядами, размахивая кадилом. По помещению разливался божественный аромат травы. От него слегка кружилась голова и чувствовалась необычайная лёгкость во всех членах. Все вокруг казались удивительно милыми, а мир в целом — замечательным.

Выходили мы после службы с блаженными улыбками на мордах. Уже потом, изучив местные традиции, я узнал, что на храмовых службах используется кошачья мята, монополия на выращивание которой была только у Церкви. Атеистов среди знакомых мне котеек не было, и редко кто без особых обстоятельств по собственной воле пропускал службы. А вот отлучение от храма рассматривалось как суровое наказание, и лишённые права посещать церковь всячески старались добиться прощения.

Магия, которая в первую очередь считалась привилегией высшего сословия, была доступна не всем дворянам, поскольку избыток её мог нарушить равновесие мира и привести к катаклизмам. Силу даровала Котомать по своему непостижимому замыслу, а потому роптать на отсутствие магии в семье было дурным тоном. Очень набожный император Филимон даже ограничил пользование артефактами, чтоб не нарушать высшую волю.

Среди духовенства были как владеющие магией, так и обычные коты да кошки. Церковная иерархия была очень близка к привычной нам. Разумеется, к высшим должностям доступ имели только одарённые силой.

На выходе из храма нас с Котославом остановил Старокотов.

— Идём-ка все в кабинет.

Мы удивлённо переглянулись, но последовали за руководителем группы.

— Удалось? — нетерпеливо спросил Котёночков.

— Быстро только мыши родятся, — дёрнул его за ухо Старокотов.

Когда дверь закрылась, наш начальник наложил привычное заклятье против подслушивающих.

— Мы со Щукиным пока ещё трудимся над моделью. Но сейчас придётся затаиться. Как вы знаете, через два дня предстоит Высокий визит в академию. А значит, будут повышенные меры предосторожности, особенно учитывая произошедшее с Мурлык-Масянским. Всю территорию уже сегодня заполонят жандармы и императорская гвардия, чтоб провести доскональную проверку всего и вся. Нам не нужно, чтобы кто-либо сунул нос в наши бумаги. Потому прячем все записи и делаем паузу в изысканиях.

Мы с Котославом послушно кивнули.

Видимо, о Высоком визите напомнили не только Старокотову. В учительской разговоры про Масянского и следствие сменились на обсуждение предстоящей встречи с членом императорской фамилии. Дружно гадали, кто из принцесс удостоит нас своим посещением. Магическим академиям покровительствовали сёстры и дочери Императора.

Уже к началу учебных занятий — по храмовым дням они стартовали в одиннадцать часов — прибыли гвардейцы и жандармы для обеспечения безопасности. На самой галёрке моей аудитории я увидел пару стражей закона, а из разговоров в столовой узнал потом, что подобного посещения удостоились все преподаватели академии.

На перемене сообщили, что в этом году к нам наведается принцесса Анна, младшая дочь Государя Императора. Преподаватель словесности был освобождён от лекции и засел за сочинение торжественного приветствия. За ужином всем выдали бумажки с фразами, которое мы должны были зазубрить на случай, если принцессе вздумается посетить какое-либо занятие. Как будто было недостаточно обычного придворного этикета, которым мордовали преподавателей при приёме в штат. Высокие визиты проходили дважды в год: в начале календарного года и на выпускных экзаменах в первые дни лета. Нашему ректору захотелось удивить принцессу поэтичностью и оригинальностью.

Разумеется, было составлено поминутное расписание визита, но Её Высочество Анна славилась своей взбалмошностью и непредсказуемостью.

Я быстро выучил положенные слова, хотя пиетета перед императорской семьёй не испытывал — ура! натура Кошанского ещё не сожрала Васю Кошкина. Да и едва ли своенравную юную особу заинтересует теория магии — один из самых скучных предметов, тем более лекция.

Дело Масянского если и велось дальше, то очень тихо и не особо успешно. Нам так и не сообщили, каким образом был убит Масянский; возможно, эти сведения скрывались специально, чтобы подловить преступника на лишней информации. Точное время смерти не было известно. То ли седьмой день года, то ли начало восьмого дня. Комната профессора находилась в стороне от других, друзей у него не было, никто за почти два дня к профессору не заглянул, пока не стали разносить вечернюю почту. Тут-то дежурный секретарь, ответственный за доставку официальных бумаг, и помчался к своему начальнику доложить о Масянском.

Спальный этаж находился в Г-образном крыле учительского корпуса. В длинном коридоре располагались две каморки наших лакеев, комнаты основного преподавательского состава и три уборные, в коротком аппендиксе разместились общая гардеробная с казённой одеждой, бельевая, где хранились постельные принадлежности, а также две спальни: в большой обитал как раз Масянский, малюсенькая угловая отводилась замещающим педагогам как временное жилье.

Из-за предстоящего визита, омрачённого смертью профессора, за всеми, кто находился в академии, пристально наблюдали тучи гвардейцев. Кажется, даже в кастрюли с утренней кашей и лотки не скажу с чем они сунули свои тёмные носы — императорские охранники как один были чёрными котами без единого светлого пятнышка.

Ожидание высокой гостьи превратило академию в дурдом на выгуле. Бурная деятельность развернулась по всем фронтам: низший персонал наводил блеск везде, куда указывал перст Управляющего, в первую очередь в учебном корпусе, столовой и актовом зале; преподаватели и студенты репетировали торжественный приём и приветственный гимн, как будто в прошлом году не исполняли те же песни, поклоны и реверансы; администрация проверяла и стращала, а полиция пыталась до приезда принцессы отловить все преступные элементы в оплоте магических знаний. Так, были резко отчислены два старшекурсника, в чьих портфелях были обнаружены запрещённые республиканские брошюры. К вечеру уволили кухонного эконома — по-нашему завхоза, — попавшегося на жульничестве с закупкой продуктов, да изгнали без выходного пособия пару горничных, засветившихся в греховных связях с мужской прислугой. Академия, как могла, боролась за звание образцово-показательного учебного заведения. Ох, если б в полицейские лапы попала «шпионская» книжечка, встречали бы мы принцессу очень скромным составом.

Без всякого уважения к священному праву частной собственности, но ради безопасности принцессы, был проведён досмотр личных вещей. Начали со служащих и учащихся. Преподаватели резво помчались по своим комнатам прятать компромат. У меня рыльце тоже было в пушку — я на всякий случай прикопал книжечку Валерьяныча в научном зале библиотеки, куда имели доступ диссертанты и профессора. С одной стороны, там ошивалось не так много народу, чтобы нечаянно обнаружить записки. С другой — всё-таки не только я проводил там время, так что Василий Матвеевич не должен был стать подозреваемым номер один, если б полиция нашла эти записи. Признаюсь, мне не было совестно из-за спрятанного «дневника стукача». Уверен, что ректор и так знал о мелких грехах своих служащих.

На допрос меня больше не вызывали, но следователь и его помощники не раз заходили на спальный этаж, участвуя в обысках. В моих вещах и бумагах тоже рылись, хотя весьма поверхностно. Тема диссертации была «повышенного уровня секретности», а значит, вчитываться в записи черновиков было запрещено. За мою благонадёжность ручался наш ректор.

Накануне визита, когда закончились все репетиции, нас разогнали по комнатам, хотя до отбоя ещё оставалась пара часов. Я решил почитать книгу по местной магии. Все знания Василия Матвеевича были для меня некой абстракцией, мне нужно было самому переварить теорию. Помимо стихий, магия делилась на пять ветвей: боевую, защитную, бытовую, лечебную и подлую. Последняя осуждалась церковью и была фактически вне закона.

Технический прогресс тут был не очень велик, но благодаря магии имелись весьма мощные пушки и ружья, которые поражали противника достаточно метко на значительном расстоянии. Защитники же создавали щиты от вражеских ядер и снарядов. Конечно, имело место и зачарованное оружие для личного пользования типа пистолетов или световых мечей. Да-да, у котиков были устройства, очень похожие на джедайские мечи, но все оранжевые, так как использовалась огненная магия. Только сильные огневики могли позволить себе такую прелесть. Боевые маги-воздушники очень ловко обращались с холодным оружием.

Что удивительно, среди кошачьей братии был дефицит «хилеров», хотя я много слышал в детстве о том, что кошки лечат.

Зато высокий уровень бытового чародейства весьма облегчал жизнь сильных мира сего — в значительной мере оно заменяло электричество: освещало дворцы, грело печи и кухонные плиты, сохраняло свежесть припасов, помогало в поездках и прочее. Некоторые таланты умели влиять на погоду — не изменять полностью, но усилить или, наоборот, смягчить температуру и осадки. Авиация у мохнатых была представлена небесными лодками, похожими на наши дирижабли. А вот телепортация ещё не зародилась. Мысли тоже никто ничьи не читал и предсказывать будущее не умел. Но неформально было множество гадателей, в том числе определяющих, какую жизнь проходит кошачья душа кошачья. Церковь и власти их считали мошенниками, но особо не преследовали.

Неожиданно ко мне поскрёбся Эдик. Хотя сегодня не полагалось посещать соседей, дежурный лакей не решился с ним спорить.

— К нам приехала посылка от родичей из Хомячинска. Только нам её не отдадут, пока принцесса не уедет.

— Почему?

— На всякий случай. Ходят слухи, что правдохваты проникли даже в академию. Ну а вдруг мы из них?

— Ты же несерьёзно? — спросил я. О правдохватах предупреждал Старокотов, он полагал, что они могут следить за нами ради новейших магических разработок. Их тайная организация ставила своей целью свержение нынешнего канцлера Мурчанова. У заговорщиков были длинные когти и высокие покровители. Но наш руководитель подозревал в шпионаже не только их и собирался в случае успеха демонстрировать гаситель лишь самым высоким лицам.

— Если б были основания нас подозревать, мы б уже куковали в застенках у канцлера. А слухи, что правдохваты есть везде, множатся с каждым днём. Знаешь, какая главная мечта Мурчанова? Воссоздать легендарный хрустальный шар правды. Чтоб всех допросить, даже старого Двоехвостова.

Этот шар — кошачий детектор лжи — был популярной темой последние лет пять. В академии регулярно писались и защищались диссертации по его истории и теоретическим разработкам. Благодаря поискам материалов по нему и был найден кусок нашего манускрипта.

— Но подглядеть мне удалось, — ухмыльнулся Эдик, — твоя бабуля прислала травяную наливочку, а моя тётка — рулетики из диких мышей. Отпразднуем начало года и отъезд принцессы.

Я кивнул, хотя Василий Матвеевич не был таким уж любителем выпивки. Ну а Вася Кошкин пока настороженно относился к местным яствам.

В торжественный день подъём у нас был ранним, очень ранним. Солнышко только-только взошло — в обычные дни котики ещё спокойно давили бы свои подушки. Звонок нарушил царящую благодать, академия проснулась и начала судорожно наряжаться в парадные одеяния: для котов — дымчато-серые фраки и перчатки да белоснежные рубашки и штаны. Башмаки не отличались от каждодневных.

Завтрак мало выделялся среди прочих. Никаких деликатесов в связи с Высоким визитом не полагалось. Оно и к лучшему, я не был поклонником кошачьих изысков. Чем проще, тем надёжнее, и желательно без грызунов и насекомых.

Затем мы поднялись в церковь для утренней молитвы. Благочестивый и одновременно суеверный ректор надеялся заручиться поддержкой Котородителей. Почти все были очень взволнованы, некоторые даже мурлыкали невпопад.

Первые часы занятий прошли в ожидании высокородной гостьи. В плане учёбы они были бессмысленны: студенты отвлекались на любой шорох за окном или в коридоре, а преподаватели нервно косились на классных дам и дежурных. Надо было не забыть рапорт приветствия, красиво поклониться и вообще не ударить мордой в грязь, если принцесса пожелает сначала посетить уроки до официальной торжественной части визита. Я тоже не был спокоен: вроде бы что мне их кошачья монархия, но общая нервозная атмосфера вместе с воспитанием Василия Матвеевича подействовали и на меня.

Я вещал о воздушной магии, когда двери распахнулись и нашу аудиторию заполонили дамы в жемчужных платьях с розовыми лентами да господа в шитых золотом камзолах. Мне почудилось сперва, что их целая толпа, хотя в итоге оказалось всего шесть придворных. Конечно, мы готовились и ждали принцессу, но её появление застало и меня, и студентов врасплох. Все неловко вскочили, отнюдь не так, как учили на репетициях: с грохотом стульев и падением всего, что только можно: ручек, тетрадей, папок и книг. Я замер с куском мела, которым рисовал очередную схему. Слова рапорта вылетели из моей головы, кажется, я бы не смог сейчас даже назвать своё имя.

— Теоретическая магия, младший курс, преподаёт Василий Матвеевич Кошанский, Ваше Высочество, — объявил толстый палевый кот с удивительно круглой мордой. Его ярко-жёлтые глаза тонули в пухлых щеках. Длинный хвост удавом вился вокруг ног. Тень Василия Матвеевича во мне завистливо сглотнула.

Два рослых котяры в зелёных мундирах внесли и поставили у доски бархатное кресло, в которое грациозно опустилась прелестная дымчатая кошечка в светло-розовом платье с длинным шлейфом.

Моё сердце подпрыгнуло в груди, а потом бухнулось в бобочку хвоста. Я неожиданно для себя вдруг прочувствовал пушкинские строки: «Я помню чудное мгновенье: передо мной явилась ты». Я всегда весьма скептически относился к любовной лирике и к романтическим песням был абсолютно равнодушен. Но миг, когда я впервые узрел принцессу Анну, навечно отпечатался в памяти и изменил моё отношение и к поэзии, и этому миру.

Я смотрел на красавицу, её меховой лобик, бездонные янтарные глаза, такую изящную линию серого носика, острые белоснежные клыки, обнажаемые в улыбке, и погружался в пучину неведомых ранее чувств. «Я вывернусь мехом внутрь, но настанет день, когда я назову её моей!» — билось в голове жаркое желание, прогоняя все остальные мысли.

Я не помню, как продолжил лекцию, наверное, исключительно благодаря автопилоту Василия Матвеевича. Её Высочество внимательно слушала мои излияния, очаровательно навострив треугольные ушки. Ах, какая грация! А когда она поднялась и я увидел её пушистый гибкий хвост, сердце снова совершило кульбит, а я едва не лишился чувств от восхищения. Глупейшая улыбка скользила по моим губам. Я никогда и представить себе не мог, что кошечки бывают столь привлекательными. Я пожирал её глазами, стесняясь своих чувств, но не мог отвести взора от предмета обожания и был готов весь мир, будь он в моих руках, бросить к мохнатым лапкам в атласных туфельках.

Принцесса Анна с видимым интересом следила за моими объяснениями, затем поднялась с кресла, прошлась по классу. Затаив дыхание, мы все следили за каждым движением Её Высочества. Она полистала тетрадки сидящих за первой партой студентов, весело фыркнула, заметив карандашный рисунок на полях. Затем похвалила дисциплину младшего курса и поблагодарила за познавательный урок. А я стоял и кланялся словно болванчик, с тоской наблюдая, что она покидает аудиторию. Ох, какую ревность ощущал я в отношении других преподавателей, кто ещё только удостоится чести лицезреть Её Высочество на своём уроке! Но я был вынужден скрывать чувства и продолжать занятие. Признаюсь, остаток лекции был сильно скомкан, да и студенты стали крайне рассеянны — теория магии мало кого занимала в тот момент.

Вот пролетела и вторая пара; часы пробили полдень. Звон большого колокола оповестил о начале торжественного приветствия. В актовый зал я мчался на всех парах в надежде вновь увидеть «гения чистой красоты». Ещё вчера я был очень рад, что моё место на этом построении оказалось во втором ряду и я могу не особо напрягаться, стараясь выделиться из толпы «академиков». Сегодня я хотел порвать соперников и занять первые позиции.

«Красотка!» — пихнул меня в бок Евдоким. Я неожиданно сурово глянул на него, как бы говоря: «Что за фамильярность по отношению к принцессе?!» Тот смутился и притих. Выступления ректора и его прихвостней, а также демонстрация талантов молодого поколения меня совсем не занимали — я наслаждался возможностью смотреть на Анну. Пару раз она ловила мой взгляд и приветливо мне улыбалась. Или я это себе придумал, и принцесса одаривала общей улыбкой всех?..

Высокая гостья пробыла в академии чуть более трёх часов. Прощаясь, пожелала нам всяческих успехов и удачи, пообещала приехать на итоговый экзамен этого года. Толпа студентов шла за ней до самых ворот и неистово махала отъезжающим каретам. «Ура Анне Филимоновне! Ура Государю Филимону Первому!» — дружно кричала молодёжь.

По завершении визита всех пригласили на парадный обед. Я был так взволнован, что не пошёл в столовую, а удалился в свою комнату. Небрежно бросил на стул фрак и перчатки. Эмоции захлёстывали, затмевая разум: я готов быть выть от отчаяния, раздирая когтеточку в клочья. Понятно, что никакие отношения с принцессой мне не светят. Где она, пусть не старшая, но дочь Государя, а где куцехвостый сын князя, лишённый права наследовать титул?!

Будь у меня длинный хвост и дар, я мог бы сделать придворную карьеру и иметь хотя бы призрачные надежды — наш род был древним и знатным, однако папенька мой предпочёл заниматься козлезаводом, а не политикой. Увы, в нынешнем виде с позорным помпоном и полным отсутствием магии я не мог рассчитывать на успех. Проклятье! У меня аж кончики пальцев и пуговку носа стало жечь от всплеска чувств. Я налил воды в дежурный умывальный тазик, стянул с лап перчатки и опустил ладони в воду, чтоб охладиться. Мне показалось, что вода зашипела… Хотя, наверное, это шипел я сам. Намочил лоб и переносицу. А потом ошарашенно сел мимо стула. Ойкнув, поднялся, потёр ушибленную бобочку и плюхнулся на кровать. Когти на моих пальцах были небесно-голубого цвета. Не может быть! Или?! Мне казалось, что я окончательно сошёл с ума. Я снова бросился к когтедралке. И очнулся, когда понял, что джутовая обмотка уже рассыпалась в прах, а деревяшка была растерзана вдрызг. Небесный цвет никуда не ушёл. Изумление, сменившее подавленность, отступало, освобождая место надежде. Благодаря Василию Матвеевичу я знал, что означают такие пальчики: во мне каким-то образом пробудилась воздушная магия.

«Как? Почему? А, впрочем, не так уж и важно. Ты волшебник, Вася, мать твоя Бастет», — расцеловал свои когти и исполнил какой-то странный дикарский танец. Я теперь мог по праву унаследовать титул, пусть отсутствие хвоста и ставило меня на ранг ниже, чем положено. И всё же я буду представлен двору и смогу иногда появляться на светских раутах и видеть Анну.

А если нам удастся создать гаситель, то при счастливом стечении обстоятельств я втиснусь в кресло одного из семи императорских академиков. Пропасть, разделяющая нас с принцессой, окажется не так уж велика, и… вполне возможно, что получится построить мостик. Котий Боже! Так, если я способен к магии, то и более восприимчив к ней, чем неодарённые. Теоретически существовала магическая регенерация. На практике всё было очень сложно и неоднозначно, но шанс имелся. Ура!

«Надо успокоиться и все взвесить», — пытался воззвать я к остаткам своего разума. Легко сказать — трудно сделать. Нервная дрожь колотила меня так, что, казалось, вся комната ходила ходуном. Потом силы разом покинули меня, и я провалился в полусон-полуобморок, едва добравшись до кровати.

Очнулся ближе к ужину, очень голодный, зато бодрый. От мысли об Анне сердце всё также отплясывало степ. Ногти-когти стали обычными, но дар не ушёл. Когти магов вспыхивали при всплеске силы или сильном душевном волнении.

Я решил пока не сообщать никому о проснувшихся во мне способностях: хотел сперва сам переварить эту новость. А кроме этого, пока приводил себя в порядок, вспомнил об одном суеверии: убивая мага, можно забрать его силу. Я выронил щётку из лап, испуганный этой мыслью. А вдруг Василий Матвеевич замешан? Кое-какие моменты того дня представлялись мне весьма смутно. Однако нутро считало меня невиновным. Но вот случайно подцепить его магию, как бы смешно или двусмысленно это ни звучало, я вполне мог. Теоретически такое было допустимо, учитывая дату.

Фу, не от самого приятного кота пришла ко мне магия, если я стал вместилищем именно его силы. «Магия как сила не бывает хорошей или дурной, она изначально нейтральна», — успокоил я себя известной доктриной. Специально убивать Валерьяныча ради магии едва ли кто-то б стал, ведь его дар был заблокирован, и не факт, что подчинился бы другому. Однако кто-то может заподозрить мой умысел, если сила перешла ко мне…

Я снова натянул парадный фрак, поскольку день считался особенным до самого отбоя, и отправился в столовую. Оставшись без обеда, я был так голоден, что согласился бы даже на мышиный шницель.

Разумеется, все разговоры крутились вокруг монаршей семьи и сегодняшнего визита Анны. Многие были очарованы принцессой, кто-то уже заранее переживал из-за обещанного присутствия её на заключительных экзаменах. Я быстро покончил с трапезой, намереваясь отправиться в библиотеку за записной книжкой, чтобы взглянуть на неё и её владельца под другим углом, и даже не заметил, что ел.

В малом зале царила тишина. Свет горел лишь у одного стеллажа, где копался в книгах преподаватель погодной магии Ёжиков. Я весьма удивился его присутствию: он был одним из самых молодых профессоров и метил в деканы у «погодников», но научным изысканиям уделял не так уж много времени. Ходили даже слухи, что его диссертация была написана не им самим. Ещё сильнее я изумился, когда понял, что он роется в книгах по историографии теоретических основ магической безопасности. Кроме Масянского, любившего вставить особо коварный вопрос в контрольную работу, в эти талмуды заглядывала разве что книжная моль. Масянский! А ведь он тоже мог припрятать что-то на полках, как и я. А Ёжиков это ищет? Уж не записную книжечку ли?

Задумчиво смерил коллегу взглядом: здоровенный котяра, выше меня на целую голову, а Василий Матвеевич был не из маленьких. С Валерьянычем он справился бы без проблем… Я не стал даже приближаться к своему тайнику, быстро взял книгу с нижней полки и ушёл в читальный зал, где за столиком дежурного дремал младший служащий библиотеки.

Ёжиков не так давно получил своё профессорское звание, и его очень хвалил заместитель ректора. На сегодняшнем торжественном приветствии он держал речь от имени молодых педагогов. Ха! А не он ли «проф. Непорочный» из масянской книжки грехов, любитель коллективных игр для взрослых?

Я для приличия посидел четверть часа, листая «Историю древнего мира», которую прихватил из малого зала. В давние времена кошачья магия была куда сильнее и проникала буквально во все сферы жизни. Но котики стали истреблять друг друга, словно перепутали собратьев с крысами и прочими вредителями. И в один не прекрасный день произошёл жуткий магический взрыв, который почти не оставил камня на камне от старых городов и деревень, а кроме того, унёс почти всю силу. Котики оказались снова в общинно-первобытной эпохе. Постепенно магия вернулась, но была уже гораздо слабее. Но остались кое-какие старые артефакты от прежних времён да обрывки древних манускриптов. В общем, по шее котики получили, но без потопа.

Когда я возвращал книгу на место, Ёжиков все ещё пасся у того стеллажа. А на нашем спальном этаже жизнь кипела. Преподаватели сдавали лакеям парадные фраки, кто-то требовал свежий повседневный, Мальков искал оторвавшийся от туфли помпон.

— Да вот же он, у Кошанского! Сзади! — громко захохотал Борис, стоило мне появиться в коридоре. Смех прервала пощёчина. Эдик брезгливо отряхнул лапу:

— Заткнись, отказник!

Борис злобно стрельнул глазами, но ответить Пушехвостову не решился. Я зашёл в комнату, быстро переоделся и направился в общую гардеробную с охапкой парадного обмундирования.

Напротив как раз была дверь покойного Масянского. Занятно. Его комната располагалась так, что можно было при определенной ловкости заглянуть в окна других преподавателей. Неужели Валерьяныч подглядывал за нами? Скорее все-таки платил прислуге за сведения. Или он был ещё и извращенцем? Спальни в этой стороне считались не самыми удобными, но Масянский лично выбрал свою.

Мимо меня прошмыгнул симпатичный котейка с детской мордашкой и скрылся за дверью соседней с Масянским комнатки. Я удивлённо захлопал глазами. Студентам вход сюда был запрещён, да и одет он был не в форменные цвета.

Из гардеробной неторопливо вышел Эдик с новеньким сюртуком:

— На твою долю тётя Тоня тоже заказала.

Так звали кастеляншу, которая благоволила нам благодаря щедрым пожертвованиям наших семей.

— А кто живёт там? Увидел сегодня какого-то мелкого. Непохож на преподавателя, — шёпотом спросил я у приятеля.

— А-а, это из администрации. Книжная моль, — хмыкнул Эдик, — вообще, нормальный кот, мы с ним как-то пиво вместе пили, пока ты над своей диссертацией чах. Он только с этого года у нас окопался. Кажется, у администраторов все кровати заняты, его к нам и направили. Все равно в той мышиной норе ни один уважающий себя преподаватель жить не будет.

— Норе?

— Ага. Гляди!

Эдик весьма бесцеремонно стукнул в дверь и едва дождавшись ответа, распахнул её.

— Привет, Андрей! Это мой друг Василий. Теормагия.

— Кошанский, — коты при знакомстве обычно называли фамилии.

— Чижиков, — я пожал его лапу.

Сделаю тут крохотный экскурс в историю Великой Котовии. Подлинно «кошачьи» фамилии носили только самые древние семейства, ведущие свою родословную из глубины веков. А вот новое дворянство, «птенцы гнезда» царя-реформатора Котослава Когтистого, получило птичьи и звериные наименования родов. Причём раздавал их сам Государь как Бастет на душу положит. Пришедший на смену Котославу Тихон Старовер полностью свернуть с пути, на который направил страну его деятельный папенька, уже не смог, но окружил себя старинными фамилиями и возродил ряд традиций, с которыми истово боролись сторонники реформ. До сих пор, хотя на троне восседал уже внук Тихона Филимон Хвостомирович, условные «птенчики» — как снисходительно прозвали новое дворянство — нечасто занимали высокие должности в министерствах да при дворе, особенно последние пять лет, хотя нередко были куда прилежнее и успешнее в учёбе потомков Муриков и Кыськиных.

Остальной кошачий народ носил фамилии — производные от имён: Васькины, Тишкины, Муськины и тому подобное. Мещане старались выправить документы с более благозвучными Васиными да Марьиными, и это неплохо пополняло казну. Васильевыми, Петровыми и прочие становились котята, рождённые от дворян, но не признанные своими отцами. Соответственно, их потомки тоже носили такие фамилии и могли заслужить дворянство. А вот никаких Кузнецовых, Плотниковых и так далее в империи не водилось. Как прогрессивные коты, мы с Чижиковым никакого предубеждения друг перед другом не испытывали.

Комнатка была совсем маленькой, почти коморка Гарри Поттера, разве что не под лестницей, и не особо уютной. Коротенькая тахта, на которой я бы уже вытянуться в полный рост не смог бы. Крошечный стол ровно на одну тетрадку, табуретка вместо стула и пара крючков на стене. Вот и всё убранство.

Окна выходили в маленький дворик между нашим корпусом и административным зданием. Очень неплохо была видна галерея на четвёртом этаже, ведущая в домовой храм.

Все это давало ещё больший простор для подозрений. Мало ли кто и с кем мог там тайно встречаться, тем более даже до меня доходили слухи о подпольной торговле кошачьей мятой и валерианкой церковными служками. Я припомнил, что последние страницы в книжке были вырваны. Вполне вероятно, что причиной гибели любопытного профессора стали его новейшие наблюдения.

Чижиков был рад нашему визиту.

— Присаживайтесь, куда поместитесь. Могу угостить кровяной колбасой. Преподавателей и студентов жалеют, а остальным такие помои дают, что все в ближайших лавках закупаются.

Я вежливо отказался, а Эдик обещал похлопотать, чтобы Андрея — вот именно это имя для кота мне представлялось странным, слишком «человеческим» — приписали к нашей столовой, раз он всё равно на учительском этаже живёт.

— Правда, сам я, признаюсь, не то чтоб поклонник их блюд. Тоже нередко со стороны заказываю, — улыбнулся мой приятель, — приползайте завтра ко мне, угощу лягушачьей икрой.

Разговор быстро перешёл на недавние события. Всё-таки смерти в академии случались не слишком часто.

— Следователь в меня как коршун вцепился: а что я видел, а что я слышал… А мне комнату только в Котий день выделили. Масянский был, конечно, недоволен, — пожаловался Чижиков.

— Почему недоволен? — удивился я.

— Так, когда эта нора была свободна, ключи от неё были у Масянского, он устроил тут свой кабинет. А потом его из-за меня подвинули. Он и воспылал ко мне жарким чувством, — усмехнулся Андрей, — мне пару раз по ошибке конверты для него под дверь пихали. Активная переписка внутри академии у товарища была, должен тебе сказать.

Ага, смекнул я, уважаемый профессор всё-таки промышлял шантажом.

Когда следующим вечером шёл в библиотеку, столкнулся в коридоре с Борисом. Тот нервно икнул и сделал вид, что объявление на двери туалета поглотило все его внимание. Кажется, подлюга замышлял очередную пакость, ведь императорские гвардейцы, следящие за всем и вся, нас уже покинули.

Однако работа над гасителем все ещё стояла на паузе, Старокотов и Щукин уехали куда-то на целую неделю. Я немного посидел над черновиками диссертации, чтобы не выбиваться из графика. Когда уходил из зала, заметил Дусика.

Мой друг сидел в углу за дальним стеллажом в полном одиночестве. Меня это поразило, учитывая общительность Песцова. Иногда складывалось впечатление, что Евдоким перезнакомился не только со всей академией и гимназией, где работал, но и со всей столицей. Лишь двор Государя был не охвачен. А тут он склонился над какими-то бумажками, отгородившись от всего мира. И моему появлению тоже не обрадовался, а стал неловко прятать записи.

«А если Дусик проводит своё расследование?» — подумалось мне. Я не захотел смущать его и просто помахал лапой, проходя мимо. Мне показалось, что Евдоким облегчённо вздохнул, поняв, что я не полезу с расспросами.

Я поднялся на спальный этаж. Тут было тихо. Интересно было бы заглянуть в комнату Масянского, но наверняка она заперта. Запасные ключи от всех помещений на этаже должны были храниться у старшего лакея. Я прошёл в тот аппендикс, как будто намеревался навестить Чижика. А вдруг как раз убирают ту комнату? Если же Андрей дома, предложу сходить в лавку за сыром. У двери Масянского возвышалась знакомая широкоплечая фигура Ёжикова. Заметив меня, он тут же метнулся к гардеробной и стал громко стучать.

— Вот бездельники! — пожаловался он мне, когда я забарабанил в дверь Андрюши. — Не дождёшься от них смены белья.

Пришлось сочувственно кивнуть. «Значит, в библиотеке не нашёл, хочет в комнату пробраться», — усмехнулся я про себя. Странно, что следователь затих, как будто ничего и не случилось. Василий Матвеевич совсем не знал, как тут принято расследовать подозрительные смерти. Может, это показное бездействие в ожидании, когда преступник выдаст себя?

Чижикова не было в норе, и я скрылся в ближайшей уборной. С местным лотком я уже почти примирился, только тряпочки вместо туалетной бумаги раздражали. Эх, запустить бы её производство. Жаль, подробностей не знаю, как она у нас делалась. Выйдя из «храма одиночных раздумий», заприметил нового гостя под дверью Масянского. Дусик! Но ведь про него ничего такого в книжке не было… Однако нечто могло случиться в тот самый седьмой день, и Масянский помер, не успев записать увиденное. Нет, не верю!

Я окликнул Дусика, а он, как ужаленный, отпрыгнул от двери и тут же стал скрестись в гардеробную, хотя приходящих преподавателей наши лакеи не обслуживали.

— Э-э… мнэ… пуговица с сюртука потерялась. Вот незадача… Представляешь, да? — сконфуженно проблеял Дусик, неловко пряча за спиной какие-то листки. — Понадеялся, что тут запасная есть. А то негоже… Ну ты понимаешь.

Усы Евдокима прижались к щекам, что обычно случалось, когда коты сильно смущались.

«Неужели он в сговоре с Ёжиковым?» — думать о таком не хотелось, но поведение Евдокима вызывало вопросы. Что ему тут надо?

Мимо пронеся Назар, один из лакеев.

— Любезный, нам бы запасную форменную пуговицу раздобыть, — обратился к нему я, внимательно наблюдая за реакцией Дусика. Тот поспешно закивал, стыдливо пряча глаза. «Ой врёшь, дружок! Не нужна она тебе. Не за этим ты тут ошиваешься».

— Конечно, Василий Матвеевич, сейчас принесу. Вам одну? — прислуга любила меня за щедрые подарки к праздникам и скромный нрав.

Я повернулся к другу.

— Да, одной достаточно. Благодарю покорно, — едва слышно произнёс он, и получив пуговицу, спешно покинул наш этаж. Я проводил его расстроенным взглядом. «Проклятье! Нет, буду верить в лучшее!»

Вечером мы с Чижиком и Эдиком снова собрались на колбасные посиделки. Я был весьма рассеян, погружённый в мысли о Евдокиме. Но как только разговор перешёл на Масянского, навострил уши. Я чувствовал себя связанным с ним полученной от него магией. А то, что мне досталась сила профессора, я уже не сомневался.

Семёна Валериановича в академии не любили, мало кто отзывался о нём тепло, хотя и плохо о покойнике старались не говорить из-за суеверий. Вдруг дух его ещё тут витает и поквитается. Чижик рассказал, что среди управленцев ходят слухи, мол, покойник был фискалом Тайной службы и имел глаз-алмаз — особый артефакт, позволяющий видеть на больших расстояниях и замечать всякие детали. Вот из-за лишних сведений профессора и прибили. Может, сама Тайная служба, потому и следователь молчит.

Я знал, что это всё полная чушь: подобный артефакт, если и существовал, то только в сокровищнице Государя.

— Да помер — и шут с ним. Невелика потеря, — махнул лапой Эдик, — будем считать, что счёт в пользу «К».

— Клановые разборки? — оживился тут же Чижик.

Я презрительно фыркнул, выражая своё неудовольствие.

— Не думаю. Особенно если подушкой придушили. Мы ж не в младшем классе.

— О, я только сейчас понял, наконец, почему дед настоял на твоём домашнем обучении. Ты бы всех «М» подушками забил, — хохотнул Эдик.

Я не удержался, схватил с кровати подушку и запульнул в Пушехвостова.

— Эй, я все-таки родственник Государя!

— О-о-очень дальний, — злорадно захихикал я. Эдик печально вздохнул, и я перестал смеяться. После смерти отца ему светили лишь пара небольших поместий да скромный годовой доход. Все остальное состояние по майорату отходило его брату. И Эдика как бедного родственника был рад задолбать поручениями старейший дед императорского дома.

Заглянуть в комнату Масянского мне удалось следующим утром, когда я забегал в гардеробную. Лакей не принёс мне чистую рубаху, прежде такого не случалось.

В комнате шебуршался незнакомый мне слуга, видимо из новеньких. Неудивительно. Простые кошки слыли ужасно мнительными и суеверными, до жути боялись покойников, и думаю, старожилы приложили все усилия, чтоб избежать уборки на месте убийства. Выглядело помещение совсем нежилым: полиция или та самая Тайная служба выгребла не только бумаги, но и все личные вещи Валерьяныча, на месте остались только мебель и занавески. Даже ковёр и постельные принадлежности куда-то делись.

Я за завтраком рассказал об увиденном своим приятелям, мне особенно интересна была реакция Евдокима. Но он промолчал, а вот Андрюша не сильно удивился:

— Чернявые в первые сутки там все перерыли, а потом носили и грузили коробки и корзины в «мышеловку».

«Мышеловкой» в шутку называли полицейские кареты из-за забранных решёткой окон и двойной двери.

— Кому нужны его вещи?

— Кто знает. Может, Масянский действительно фискалил, вот и изымали доклады да доносы.

— Интересно, кто последним видел Валерьяныча… — забросил я удочку.

— Ну, кто бы ни помог ему на тот свет отправиться, мы его осуждать не будем, — хмыкнул Дусик.

Ох! Но в конце концов, я же не полиция и не жандармерия. Даже если мой друг кокнул Валерьяныча, я не обязан никому сообщать об этом. Однако неприятное чувство всё равно сосало под ложечкой.

На фоне моих терзаний из-за странного поведения Евдокима мы очень быстро сдружились с Чижиком — такое прозвище я дал новому приятелю. Я разделял прогрессивные воззрения Андрея. Он был не только сторонник западной моды на вычёсывание, но и не придавал значение длине хвоста или владению магией, когда речь шла о государственных деятелях:

— Понимаешь, способности к управлению государством или дипломатии никак не коррелируются с магическими способностями. Это разное. Ты можешь быть отличным воином-огневиком, но бездарным стратегом. А умение усиливать дождь куда больше нужно в сельском хозяйстве, чем при дворе. Про хвост и говорить нечего, мозг явно не там должен находиться.

Жаль, что подобные молодые котики не имели веса в нашем государстве! Я тоже всеми лапами выступал за хвостотерпимость, тем более что хвостами мерились лишь в двух крупных державах: Великой Котовии и Мышеборской империи. А в Царапии был даже обычай купировать хвост в раннем детстве — мол, все греховные мысли идут как раз от хвоста.

Пока мы трепались, набивая пузо за столом, Чижик смотрел на меня как будто оценивающе, словно решая, можно ли мне доверять. Вероятно, он был даже сторонником конституционного правления, а такие взгляды не одобрялись властями.

Евдоким же принадлежал к «традиционалистам», родился и вырос в маленьком городке на севере. В столицу переехал исключительно ради работы учителем химии. Этот предмет изучался отнюдь не во всех учебных заведениях Великой Котовии.

Хотя считалось, что никто из нас магией не одарён, я чувствовал её еле заметную ауру у Чижика; думаю, он владел скрытым артефактом. Я не совсем понимал его должность при академии, но он явно не был заурядным мелким чиновником.

Через пару дней я стал свидетелем того, как Дусик тайно выбирается из комнаты Чижика. При этом вид у него был такой смущённо-застенчивый, что я чуть было не подумал о дурном. Но ведь у Песцова были жена и сын! Ладно, Бастет с ними, буду толерантным как европеец. А может, в первый раз, когда я заприметил в этом коридоре Евдокима, он просто перепутал двери? И к Масянскому не имеет отношения. Но вот какие тайны мадридского двора у них с Чижиком?

Вечером мы с Андрюшей опять устроили лёгкий перекус, в этот раз без Эдика, который умчался к своей пассии.

— Чижик, а чего к тебе Дусик с таким виноватым видом шастает, будто ты его любовник? — спросил я после мятного пива, которое очень пришлось по вкусу обновленному Кошанскому. Вообще, подобные напитки в академии не одобрялись, но Назар доставлял нам его в молочных бутылках.

— А-а, это… роман он пишет. А я его первый читатель. Дёрнул меня пёс сказать ему, что мне совсем нечего читать.

— И чего такая конспирация?

— Боится, что засмеют. Только ты не ржи, у писателей натура больно нежная! Да и у Дусика вроде неплохо получается. Хотя до классика ещё далеко.

— Я не буду ехидничать, — заверил я, а сам подумал: «Моя жизнь круче любого романа, только записывать успевай».

— Может, поможешь мне с советами молодому дарованию, раз теперь знаешь о его потугах? А то я ж в литературе не то чтоб спец…

— Так и я не являюсь заслуженным критиком, — фыркнул в ответ. И когда Евдоким находил время сочинять свой шедевр? Он едва успевал дать уроки тут и в гимназии, подготовиться к следующим, позаниматься частным образом, вставить свои пять копеек во все обсуждения в учительской… а дома его ждали жена и сын. Уверен, на обслуживающий персонал учительской зарплаты точно не хватало — жизнь в столице была очень дорогой.

Чижиков тоже легко освоился в академии, хоть и не завёл там такую массу приятелей, как Дусик. Добрый Андрюша показал мне служебный вход в хранилище библиотеки, куда отправлялись защищённые диссертации, иностранные публикации или материалы незавершённых исследований. Формально любой, у кого был допуск в научный зал, мог пользоваться этими материалами, хотя на деле получить ключ от библиотекаря было сложно. Старокотов не считал, что там может быть что-то интересное по нашей теме, но я надеялся поискать информацию о лечебной магии и регенерации. Мне очень хотелось отрастить себе хвост.

Наш первый прототип гасителя оказался действующим, хотя весьма слабым и нестабильным. Но это был прорыв. Над моделью, совершенствуя её, чахли Щукин и Старокотов. Предполагалось, что мы с Котёночковым примем участие в испытании чуть позднее.

Кстати, Эдик и в самом деле подал заявку на диссертацию и даже попросил себе в научные руководители Старокотова. Заявку академия одобрила, а вот руководителя дали другого.

— Эх, обидно, — пожаловался мне Эдик, — думал близкую тебе тему взять. Вместе-то веселее.

В итоге он выбрал модное исследование по воссозданию шара правды, а куратором ему назначили Ёжикова.

Кстати, кузен отметил, что я стал «на удивление живым», но высказал это как шутку и похвалу.

— С началом года в тебя будто кто вселился, — весело фыркнул он, когда мы расплачивались за очередную контрабанду пива, — столько лет вёл себя, будто все жизнелюбие в потерянном хвосте осталось, а смысл твоего существования только в науке и преподавании.

Я чуть не выронил бутылки, но быстро взял себя в лапы и состроил морду жизнерадостного идиота:

— После внезапной кончины Валерьяныча понял, сколько всего проходит мимо меня. Надо жить моментом!

— Во, уважаю! А то после прадеда-тёзки твоего Кошанские как-то скисли… Не обижайся.

Я передёрнул плечами, показывая, что дальше общаться на эту тему не готов. А что, неплохое объяснение для знакомых, отчего вдруг изменился Василий Матвеевич!

Я невольно вернулся мыслями к тому дню, когда оказался в новом теле. Смерть профессора как-то повлияла на моё перемещение? А если тот кот в архиве был душой Масянского? Семён Валерьянович как раз был белым с черными кляксами по всей морде.

Не, чушь какая-то! Что ему до Васи Кошкина! Но странно всё это, прямо клубок совпадений!

Но для котиков седьмой день действительно был особенным. Именно поэтому большинство преподавателей и студентов проводили его вне стен академии, отправляясь просить удачу в храмы и к Большому дубу— даже священники верили, что тому, кто найдёт под ним жёлудь, улыбнётся удача. Кроме того, считалось, что магия особенно сильна в это время даже не для одарённых. Некоторые осуществляли давно задуманное, полагая, что шансов на успех будет больше.

Чижик считал мой интерес к смерти Валерьяныча ребячеством, хотя от разговоров на эту тему не уклонялся:

— Ты чего это решил землю рыть? Надоела учительская карьера, надумал в дознаватели податься?

— Да просто любопытно, кто и как коллеге скопытиться помог. Ну, мы тут днюем и ночуем все вместе, хотелось бы понимать, кого опасаться.

Андрей только фыркнул:

— Ой, да ладно! У каждого есть своя коробочка с костями, которую стоит держать подальше от чужих глаз.

— Только коробочки разного порядка, — вздохнул я, встретив полный ненависти взгляд Бориса. Мы как раз прогуливались по двору, а недруг возвращался в академию.

«Надо быть внимательнее. Вдруг этот гад новую отраву в городе раздобыл?» — сказал я себе, наблюдая, как враг мой торопливо поднимается по лестнице, бережно неся кожаный саквояж, в котором что-то чуть позвякивало. «Кстати, — пришло мне в голову, — Бориска вполне мог и придушить Масянского, если сперва дал ему какого-то сонного зелья. Тогда размеры злодея и жертвы не имеют особого значения. Но хватило бы у него духу закончить дело лапами? Яд все-таки убивает на расстоянии…»

— Послушай, а почему смерть Масянского спустили на тормозах? — после ужина я зашёл к Эдику. Если кто и знал что об официальном расследовании, то его приятель — секретарь ректора.

— Вроде числится как необъяснимая смерть. Достаточных оснований для обвинений кого-то конкретного нет, а возводить напраслину на дворянина — дело опасного. У многих высокие покровители или семейные связи.

— Получается, что следствие закончено?

— Уверен, за всеми нами наблюдают, но лишних телодвижений пока не делают.

Я согласно кивнул, размышляя, стоит ли рассказывать Эдику о полученном мною даре. С одной стороны, секрет распирал меня, и я не знал, с чего начать освоение нежданных способностей. Но с другой, кузен не был магом и помочь советом не мог. «Нет, пусть первым узнает папенька, — решил я, — так будет правильнее всего. А пока сам начну потихонечку разбираться с силой. Благо теорию знаю на ура».

Быстро и незаметно пролетели две недели после Высокого визита. Я уже окончательно привык к мохнатому облику и всё реже задумывался о прежнем Васе Кошкине. Новый Кошанский был неким синтезом моей человеческой сути, знаний и памяти Василия Матвеевича, а также воздушной магии Масянского. Думаю, именно она была виновата в моем любопытстве. Ведь Валерьяныч совал свой нос куда только можно и нельзя. Других дурных черт от покойного я в себе, слава кошачьим небесам, не ощущал.

Перед завтраком традиционно внезапно объявили, что ближайший выходной отменяется, поскольку канцлер Великой Котовии осчастливит академию своим визитом, дабы отобрать лучших выпускников на Государеву службу. Воздух в столовой заискрил от невысказанного мата. У многих уже были планы на тот день, поскольку «тут вам не там» в смысле трудового законодательства: полностью свободный день преподавателям и служащим полагался раз в две недели, да и пансионеры лишились своих часов на воле. Приходящие студенты должны были явиться в неурочный день в стены заведения. Дел у всех было невпроворот, особенно у старшекурсников. Многие как раз доводили до ума выпускные работы и готовились к публичному экзамену — главному испытанию перед получением гордого звания дипломированного мага. Да и отнюдь не каждого молодого специалиста радовала перспектива попасть ко двору, точнее, в ведомство канцлера Платона Яковлевича Мурлынова.

Канцлера боялись и ненавидели с удивительным единодушием все кошачьи сословия, хотя и по разным причинам. Потомки Кыськиных — за то, что тот был из Муриковичей. Муриковичи же — за то, что Платон Яковлевич относился к самой дальней и хилой ветви, но занял важнейший пост, отпихнув куда более знатных представителей рода.

Став канцлером пять лет назад, Мурлынов начал ряд преобразований, которые котикам весьма не понравились. Сперва появилась фискальная служба и штрафы за «вольнодумство» и «неуважение к властям». Птенчикам канцлер жёстко ограничил возможность влиять на политическую жизнь страны, занимать высокие должности в армии и министерствах, а также запретил передавать «единое наследство», как это делали древние фамилии — таким образом, имущество «новеньких» распределялось между всеми сыновьями, что не способствовало укреплению дворянского хозяйства. Купечеству Мурлынов поднял налоги, а кроме того, вынуждал платить в казну огромные суммы ради получения «красивых» фамилий, запретив «неблагозвучным» Кузькиным, Яшкиным и так далее родниться с дворянами, а также держать предприятия в крупных городах. Крестьянству тоже любить канцлера было не за что, так как именно при нём вся власть в поместье полностью отошла владельцу.

Многие мечтали о том, чтобы Государь скорее прозрел и прогнал от себя Мурлынова. Ходили даже слухи — за обсуждение этой темы можно было излишне близко познакомиться с Тайной службой, — что канцлер опоил Императора запретным зельем послушания, добытом у котаксов. В Великой Котовии за всякие зелья, лишающие воли, в том числе любовное, весьма распространённое у южных соседей, полагалась смертная казнь.

Разговоры в академии как-то разом поутихли. Обычно она была вне власти Мурлынова, но сейчас настало время доносчиков и стукачей, коих канцлер осыпал всяческими милостями. В учительской, буфете и столовой обсуждались только учебные дела и погода, даже новости из газет были сочтены опасной темой, хотя «сегодня тут ещё только местные фискалы, а вот завтра уже будут и придворные», как шепнул мне в коридоре Чижик. Мне показалось, что лично его известие о приезде канцлера не удивило. Возможно, администрацию предупредили чуть раньше.

Перед ужином Старокотов провёл с нами краткую беседу, посоветовав припрятать черновики диссертаций. Затем закрыл кабинет, забрав оттуда все материалы. «Если найдут хоть что-то интересное для канцлера, спокойной жизни у вас больше не будет. Ну, если только у Кошанского, всё-таки он из боярского рода, — недовольно прошипел наш руководитель, — а я, пожалуй, на эту неделю больничный возьму. И Щукина с собой захвачу, чтоб не отсвечивал. Будьте осторожны и осмотрительны, господа теоретики! Сейчас даже наполнитель в лотке будет иметь глаза и уши».

Слова нашего руководителя не прибавили хорошего настроения. «Любопытно, а был ли Валерианыч на самом деле осведомителем?» — подумал я, склонившись над тарелкой в столовой. Мы немного припозднились, помогая Старокотову собирать бумаги, и мои друзья уже ушли на спальный этаж. Неужели он совмещал государственную службу с личным обогащением? Сомнений в том, что профессор промышлял шантажом, у меня фактически не осталось.

Мне пришло в голову, что могут снова затеять обыск комнат и личных вещей. И я решил припрятать все свои бумаги в библиотечном хранилище: туда очень редко заходили даже служащие академии, а коробки со старыми диссертациями не вскрывались годами. Я мышкой проскользнул в узкую дверь, набрав код на замке, зажёг маленький фонарик и направился к стеллажу в дальнем углу. Он выглядел совсем заброшенным и пыльным. Я собирался осторожно приткнуть свою папочку между коробками. Я только успел это сделать и отойти на пару шагов, как перед моими глазами поплыли тёмные точки, меня резко замутило. Фонарик выпал из лап и погас, а я рухнул, ощущая, как деревенеют все члены.

«Борис! Чтоб он сдох!» — мелькнула яростная мысль, и я провалился в беспамятство.

Ни света в конце туннеля, ни ангельского хора, ни привратника у райских кущ. «Галя, у нас отмена!» Я не покинул тот бренный мир, очухавшись на том же месте, где свалился, только вот не знаю, в котором часу.

Было ощущение, что во рту устроили общественную уборную помойные крысы, а голова напоминала литой чугунный шар, который, по мнению моей бабули, катали ночами по ламинату наши верхние соседи. Я неловко сел. Мои ногти-когти светились симпатичным бирюзовым цветом. О-о! Этого не может быть?! Но тем не менее, меня сейчас наполняла не просто воздушная, а «хилерская» магия. Именно она победила ту дрянь, которой меня отравили за ужином.

Это было удивительно. Обычно лечебная магия базировалась на силе земли, но крайне редко «хилерством» обладали воздушники, один из тысячи, наверное. Нет, просто уму непостижимо! Но это доказывало, что мне достались способности Масянского: когда сила перестала подчиняться ему, он пытался разбудить её семейным лечебным артефактом, но только уничтожил его. Магия артефакта непостижимым образом впиталась в его дар, хотя самому Масянскому не помогла.

Ещё не придя окончательно в себя, стал прикидывать, как отомстить Борису. Если б не магия, то я оказался б на том свете или в больнице с поражением нервной системы. Неужели враг решился на такое только из-за кровной вражды и зависти ко мне? Или есть какая-то более серьёзная причина, которую упустил Василий Матвеевич? Либо Бориска — маньяк. Может, явиться к нему в виде привидения? Так сказать, передать привет от Семена Валериановича. Бориска же меховые штаны не отстирает. Или сразу ласты от страха склеит?

Ноги пока отказывались держать моё тело; я сидел в темноте, набираясь сил. В хранилище было совсем темно. Вдруг раздались тихие шаги. Я затаился: мне не хотелось, чтобы меня нашли в таком жалком виде, в котором я пребывал. Кроме того, лапы все ещё демонстрировали мою принадлежность к одарённым; перчаток у меня с собой не было, чтоб скрыть свечение.

В проходе замелькал луч фонарика, видимо такого же, как у меня.

— Свет не привлечёт внимания? — спросил отец Фёдор. У него был очень характерный баритон, запомнившийся мне на церковной службе.

— Нет. Тут только одно маленькое окошко, и то занавешено, чтоб ничего не выгорало на солнце, — второй голос принадлежал Чижику, — сегодня последний вечер, когда за нами не так пристально следят. Завтра фискалы канцлера даже в уборных бдеть будут.

— В храме было б спокойнее, — служитель культа явно нервничал.

— Церковь как раз и подозревают! Мало Масянский за галереей шпионил? Благодари Котоматерь, что я его записи изъять успел.

Хорошо, что я все ещё сидел, иначе точно не удержался бы на лапах. «Неужели Чижик прибил Валерианыча?» Я не мог представить себе эту детскую моську в роли убийцы. «Почему? Зачем? — мысли яростным вихрем носились в моей голове, пугая остатки разума. — Но ведь никакого намёка на прозвище Андрея в той книжонке не было!» Я затаился, как мышь под веником, боясь лишний раз вздохнуть.

— Я тебе потому и позвал, что церковников сейчас больше остальных опасается канцлер после ссоры с Котриархом Крысобором. Так что твой ход отменяется. И вообще, любого из правдохватов знаешь только как прихожанина академической церкви. Веди себя так, как будто готовишься стать епископом: безупречность во всем.

— Но как же без меня? Ведь добраться до Мурлынова в академии — наш единственный шанс. У Платоши уже мания преследования, лично почти ни с кем, кроме Государя и ближайших гвардейцев, не встречается.

— Тебя перед службой обыщут до подшёрстка. Так что прибить поганца сможешь только кадилом. Если удачно швырнёшь. Не спугни Мурлынова — это твоя главная задача. У нас будет только одна реальная возможность и нет права на ошибку.

— Почему же ты уверен, что твой шанс выше моего? — возмутился церковник.

— Потому что я нашёл жёлудь у Большого дуба. Мне будет сопутствовать удача в этом году.

— Ты дитя рядом с ним, Андрюша!

— Неужели? Я прошёл подготовку в боевой ячейке. Я старше тебя в нашем вече. Так что смирись, Федя, и не строй из себя святого котьего героя!

Они препирались ещё пару минут. Чижик говорил очень строго и сурово, но при этом так забавно подпрыгивал, желая казаться одного роста со священником, что я едва сдерживал смех, хотя на самом деле мне было совсем невесело. Хвост Андрюши распушился и стал похож на морковку. Федор же стоял почти неподвижно, спрятав свой хвост под сутаной. Наконец он признал главенство Чижика и пообещал не высовываться.

— Я буду молиться за твой успех, — торжественно произнёс он.

Свет фонарика запрыгал в проходе между шкафами. Собеседники чуть замешкались у порога, потом дверь закрылась, и в хранилище наступила тишина.

Я был в растерянности, моё сердце бешено стучало, а мозги отказывались переваривать услышанное. Такого поворота я точно не ожидал. Как же мне не хотелось верить, что мой добрый приятель, с кем я так легко и быстро нашёл общий язык, — убийца. Вот только я вздохнул облегчённо, что подозрения в отношении Дусика оказались напрасными!

А ведь Чижик ещё и член тайной организации. Правдохват, чтоб его! Мне припомнился «Обречённый отряд» декабристов. Только вот цель котобристов — Мурлынов. Я не испытывал никаких верноподданнических чувств к канцлеру. Но что, если Андрей задумал бомбу в духе «народовольцев»? Тогда погибнуть может множество посторонних.

Какого фига я это узнал?! И что должен предпринять? Помешать Чижику? Сдать его властям как преступника? Но едва ли это остановит заговор правдохватов. Да и какое мне дело до канцлера, который, по сути, был тем ещё гадом. Врагов среди правдохватов мне не нужно: они могут быть куда опаснее Бориски, уже почти отправившего меня на тот свет.

Иоанн Кошатник, мало мне своих проблем?! Я даже до конца не понимаю, почему Борис так упорно пихает меня в лодку к Харону!

Слабость из-за отравления почти прошла. Я медленно встал на лапы и сделал пару осторожных шагов. Меня ещё немного покачивало, но идти я мог. Засветил фонарик и взглянул на ногти: они приобрели обычный розоватый оттенок. Можно было покинуть своё убежище. Никем не замеченный, я добрался до спального этажа. Обратил внимание на несколько парочек, жарко прощающихся в укромных уголках академии. Нашествия фискалов тайной службы ожидали не только террористы-правдохваты.

В комнате я сразу отрубился, даже ни раздевшись ни умывшись. Увы, явление «призрака» к отравителю было отложено до лучших времён. Проснулся со звонком голодный как волк. Желудок требовал наполнения, так что я с немыслимой скоростью привёл себя в надлежащий вид и явился в столовую одним из первых. В дверях как раз столкнулся с Чижиком, торопившимся поесть до планёрки технических работников.

Все мои мысли были поглощены едой, и я не испытал особого смущения при встрече с приятелем. Совесть и сомнения тихонько скрипели зубами на заднем фоне, но урчание живота все заглушало. Мы раскланялись и заняли каждый своё место. Я влёгкую слупил полторы порции, а затем нашёл одного из кухонных посыльных и дал ему поручение купить мне ветчины и колбасы. Организму для восстановления после отравления явно требовалось дополнительное питание. Что ж, спасибо моему папеньке, который не лишил содержания неудачного отпрыска. Я без зазрения совести мог себе позволить «покутить».

В учительской царило напряжение из-за двух черно-белых котов в серовато-бежевых сюртуках. «О, дятлов подвезли!» — весело подумал я. Завтрак очень поднял моё настроение. Казалось, что по грудной клетке перекатывается прохладный, испускающий ледяные искры шар. Искорки, будто пузырьки шаманского, слегка пьянили, вызывая эйфорию. Наверное, моя морда слишком лучилась довольством, так как вызвала удивление присутствующих. Я не стал задерживаться, а, схватив конспекты и планы, направился в свою аудиторию.

День катился по заведённому порядку. Лекция, затем семинар. Контрольную работу пришлось отменить. Студенты сидели как на иголках и были не слишком внимательны: тайная служба пугала их столь же сильно, как и преподавателей. Мои «малыши» никак не могли сосредоточиться на нашем предмете, хотя визит канцлера затрагивал только старшие курсы. Заглянувший к нам инспектор лишь сочувственно покачал головой:

— Вы представьте себе, Василий Матвеевич, что творится среди выпускников!

После обеда у меня случился незапланированный тихий час: заснул, сражённый проверкой домашних работ. Всё-таки на редкость занудный предмет выбрал сферой своей деятельности молодой Кошанский. Зато к вечеру я был полон сил и чувствовал себя превосходно, только очень хотелось кушать. Слава мискам, голодать мне не пришлось! Я отужинал сразу после открытия столовой: во-первых, сил терпеть не было, а, во-вторых, ранние пташки сами подходили к сервировочным стойкам за тарелками, и я сумел разжиться двумя порциями, не привлекая лишнего внимания к своему аппетиту.

Теперь было время подумать о вчерашних открытиях и выработать стратегию. Предстояло разобраться в отнюдь не дружеских отношениях с Борисом. Его ненависть зашкаливала. Кажется, всё-таки имела место кровная месть между нашими семьями, и Борис поклялся изничтожить прямого наследника Кошанских, пусть и непутёвого. Или кто-то заказал Бориске моё убийство, только вот исполнителю чертовски не везло.

Много я размышлял и о Чижике. Мне хотелось думать, что я неверно воспринял его слова о Масянском. Возможно, он просто выкрал бумаги. Или воспользовался суетой вокруг трупа, но сам лапу к убийству не прикладывал. Ох! Даже если кончину Валерьяныча можно трактовать двояко, то ситуация с канцлером была, увы, однозначной. Моя кошачья совесть пыталась натянуть на себя белое пальто и протестовать против терроризма. Пусть Мурлынов своими деяниями заслужил всеобщую ненависть и такую судьбу — пасть от руки кошачьих «народовольцев», но будущее этих правдохватов, даже в случае успеха задуманного, было отнюдь не радужным: казнь или лишение свободы на долгие годы. За терроризм между ушками никого не погладят. Мне очень не хотелось, чтоб из-за ужасной затеи беда приключилась с моим Чижиком.

Был и ещё один резон — совсем эгоистичный, — почему я не хотел, чтоб в академии имело место покушение на государственного деятеля: присутствие принцессы на выпускных экзаменах, разумеется, отменилось бы, а я так хотел хоть краем глаза увидеть восхитительную Анну ещё разок.

Ладно, на планы правдохватов я повлиять не мог. А вот оградить от участия хотя бы моего приятеля… почему нет?! Просто запереть Чижика в это воскресенье в сортире от греха подальше, благо опасного бачка-убийцы в кошачьей конструкции сантехнических удобств не наблюдалось. Главное, чтоб его имя не всплыло в каких-нибудь бумагах тайного общества, но всё лучше, чем быть «членом Исполнительного комитета».

Следующим утром я проснулся совсем рано, поскольку и заснул вскоре после ужина. Чувствовал себя настоящим котом: поспал, надо пожрать; пожрал, хорошо бы поспать. Боги котячьи, я же приобрету фигуру канцлера Мурлынова, который был поперёк себя шире.

В туалете я внимательно изучил дверь: на полном серьёзе собирался закрыть там начинающего террориста. Другого выхода придумать не удалось. Из нашего весьма плотного с ним общения я знал, что Андрюша получил очень строгое, даже ханжеское воспитание и лучше останется жить в лотке вечно, чем будет громко биться в дверь. Дворяне не должны попадаться на подобной прозе жизни, да и привлекать к себе внимание Чижику было нельзя.

Изнутри дверь запиралась на обычную задвижку. Но с внешней стороны были петельки, за которые цеплялся замок, если туалет был в нерабочем состоянии. Подкуплю Назара, чтоб он запер сортир. С этим лакеем я сталкивался чаще всего, он уже несколько лет обслуживал наш этаж и вроде даже ждал повышения до старшего по спальням. Василий Матвеевич не особо интересовался прислугой, но по заветам родственников щедро одаривал лакеев по праздникам.

В коридоре я столкнулся с Бориской. Тот подпрыгнул, увидев меня, рыжую морду перекосило, будто он хлебнул прокисшего молока, а красноватые глазки выпучились, как при базедовой болезни. Гад вжался в стеночку, пытаясь слиться с нею, и поднял лапу в защитном жесте. Коты очень боялись покойников. Потом до него дошло, что я живой, и он безумно удивился. Этот скот явно не понимал, где допустил просчёт, а значит, Бориска на самом деле хотел отправить меня в «страну, богатую добычей». Я ему лучезарно улыбнулся и тихо прошипел, проходя мимо: «Империя наносит ответный удар». Разумеется, Борис не смотрел «Звёздные войны», но фраза его испугала. Он мышкой нырнул в свою дверь и не покидал комнаты, пока я не отправился на завтрак.

Вместо занятий всех погнали в актовый зал репетировать очередную торжественную встречу. Будто мы успели позабыть недавнюю дрессировку. Ан нет, оказалось, канцлера полагается приветствовать иначе. Мурлынов прекрасно осознавал, что на него многие имеют зуб и клык, а его служба безопасности бдела: нас построили у стены очень плотными рядами, чтобы расстояние между «народом» и Его Умнейшеством было не менее двух с половиной метров. Даже ректор и его заместители не допускались к телу достопочтенного канцлера. Что ж, у Платона Яковлевича были основания опасаться за собственную жизнь. Я надеялся, что правдохваты поймут бесперспективность своего замысла и не станут ничего предпринимать в академии.

Мы с трудом выдержали двухчасовое стояние, ощущая себя сельдями в бочке. Единственным плюсом была невозможность упасть, потеряв сознание: соседи невольно поддержат. Но даже у меня кружилась голова, когда мы покидали зал. Многие кошечки были на грани обморока.

Добрый инспектор по хозяйству прислал преподавателям в буфетную холодной сметаны, и мы с энтузиазмом набросились на неё. Никто не решался высказать своё мнение об ожидаемом госте. Академия настолько кишела фискалами, что любые темы казались небезопасными. Поэтому слышались только фырканье, хмыканье и сопенье. Иногда Евдоким порывался что-то произнести, открывал пасть, но кто-нибудь мягко опускал лапу на его плечо, и Дусик тяжко вздыхал.

Ближе к вечеру ко мне постучался Чижик. В лапах он держал небольшую корзинку, прикрытую газеткой. Судя по умопомрачительному запаху, там скрывались жареные колбаски.

— Заходи, друг! — радостно пригласил его я, давясь слюной. Последнее время жрать мне хотелось ежеминутно. Не знаю, что подсунул гад Борис, но мой зверский аппетит даже после обильной трапезы засыпал очень ненадолго. Я скинул в ящик бумаги, освободив место на столе. Потом поймал в коридоре Назара и попросил за малую мзду принести нам из кухни местной минералки и хлеба. Чижику я уступил свой рабочий стул, а сам расположился на кровати.

— В город отпускали, выходной-то накрылся, — друг кивнул на корзинку.

— Повезло, — прочавкал я, вонзая зубы в жирную колбаску. Теперь я знал, на что использовать свободные вечера: прогуляюсь по ресторанам, накормлю своего внутреннего хомячка.

— Послушай, Василь, а тебе очень важно присутствовать при встрече с канцлером?

Я чуть не подавился куском и уставился на Андрюшу круглыми глазами:

— Чего?

— Понимаешь, технических в зал не пустят, и так, мол, народу мышлеон… А я хотел бы взглянуть на это дело…

— Какое дело? — я решил косить под дурачка, пусть помучается «народоволец».

— Ну, приезд канцлера. Никогда ведь при дворе не был…

— А из окошка посмотреть не то? Ну или с толпой смешайся. Кто нас пересчитывать будет.

— Парадный мундир. Вам положен, нам — нет. Одолжишь?

— Ла-адно, — вроде отказывать Чижику причин не было, но и способствовать терроризму не хотелось. Тут я удачно вспомнил про Бориску.

— Я не против, только Борисов-скотина сразу сдаст. Он терпеть меня не может.

— Почему? — изумился Чижик.

— Я и сам до конца не понимаю. Наверное, он слишком близко к сердцу принимает, что сам родом из Мурмуркиных, а я Кошанский.

— Странно… я, наоборот, позавчера было подумал, что он в тебя влюблён: несколько раз подходил к твоей двери поздно вечером, прислушивался, но войти не отважился. А сам был такой нервный-нервный…

«Ага, хотел насладиться предсмертными стонами, да облом вышел», — я невольно рассмеялся.

— Подлость какую-то замышлял.

— Значит, думаешь, Борисов нажалуется, если заметит?

— Увы. Сделал гадость — сердцу радость.

Всего четверть часа, и угощение исчезло в наших пастях, «как сон, как утренний туман». Чижик, попрощавшись, ушёл к себе. Я перетряс корзинку в поисках затерянной колбаски, и тут мой взгляд упал на газету, а главное — портрет принцессы Анны. Это был номер за вчерашнее число. Я редко читал новости, своих дел хватало, но картинка меня заинтересовала. В заметке сообщалось, что канцлер Мурлынов провозгласил отказ от изоляционизма во внешней политике и начал переговоры о династическом браке Анны Филимоновны и киспанского принца Кусандора.

— Вот сволочь! — заорал я. Какая Киспания?! Куда Император смотрит?! Василий Матвеевич прекрасно помнил, что Государь Филимон, как его покойный батюшка Хвостомир, и дед Тихон в семейных отношениях придерживался старокотских взглядов. После смерти Котослава-реформатора ни одна принцесса рода Двухвостовых не выходила замуж за пределы Котовьего государства. А этот пёсий реорганизатор Мурлынов решил нарушить традицию! И нет бы выбрать другую девицу царских кровей — у Филимона было три дочери, нет! Именно Анне предстояло стать «дипломатическим мостиком» в Кошропу.

Ух, как я разозлился! Сердце снова запрыгало в груди, а перед глазами возник любимый образ. О! Я знаю, что делать. Эдик с Чижиком как-то обсуждали за закрытыми дверями, что ключевой фигурой в правительстве является канцлер, а Филимон почти не вмешивается в его деятельность. Я сам стану канцлером! Со временем. Нечего Мурлынову распоряжаться судьбой моей Анны. Пусть лично вступает в династический брак, если найдутся желающие. Толстая наглая жопа!

Меня прямо заколотило от ярости. В это мгновение я был солидарен с правдохватами и мысленно благословлял их на «народный подвиг». Фас его, гада!

Меня как будто распирало какой-то странной силой. Она шла изнутри, захлёстывая меня мощным потоком. При этом она жила своей волей, но считывала мои эмоции. Я весь горел от возмущения.

Кипя от гнева, бросил взгляд на изображение Мурлынова рядом с портретом Анны. И увидел внутренним взором, как этот толстый черно-белый кот, похожего на гигантский футбольный мяч, только с очень длинным хвостом, прогуливается по роскошному залу, диктуя какую-то хрень трём секретарям одновременно. И вдруг могучий вихрь подбрасывает его в воздух и неистово крутит перепуганного канцлера под высоким потолком, а Мурлынов верещит, будто крыса, которой прищемили все хозяйство. А потом призрачная нога в полупрозрачном берце отвешивает поганцу сильнейший пинок под зад, что даже трескаются по шву бархатные бордовые панталоны. Канцлер врезается своей жирной, наглой харей в малахитовые плиты пола, распластывается и замирает. Из него, будто из проколотого мяча, тонкой фиолетовой струйкой выходит жизнь и сила. Минута — и остаётся пустая оболочка, которую уже никто никогда не будет бояться. Ам! Призрачная кошачья пасть заглотила драгоценную магию канцлера. И… видение исчезло.

Бррр! Я сам обалдел от кровожадного зрелища. Вот тебе и Вася-котик! Непонятно, почему мне представился странный зал, который ни я, ни Василий Матвеевич прежде никогда не видели? Мысли с трудом ворочались в голове, будто мухи, попавшие в паутину. Всплеск агрессии полностью опустошил меня. Я растёкся по стулу, словно слайм, не в силах пошевелить пальцем. Глаза тупо смотрели перед собой, я не мог даже прикрыть веки, ощущая себя сдувшимся шариком. При этом в глубине нутра во мне плескалось что-то страшное и опасное.

В таком странном состоянии я провёл всю ночь. Только на рассвете немного пришёл в себя, буквально переполз в кровать и забылся глубоким сном, похожим на обморок. Меня не смогли разбудить ни звонок, ни Эдик, примчавшийся сюда, когда обнаружилось моё отсутствие на лекции, ни Фадей Фадеевич, срочно вызванный из лазарета. В итоге меня оставили в покое, решив, что дело в переутомлении.

По-настоящему я проснулся только через сутки, чувствуя себя вполне здоровым, хотя все ещё слабым. Пошатываясь, добрался до туалета и провёл там не меньше получаса. Ужасно много времени ушло на то, чтобы снять, а потом надеть штаны. Я очень злился на свою неосторожность за тем ужином. Долго ещё будет мне аукаться отравление? Как минимум пургена Бориска точно заслужил! Надо бы раздобыть при случае и накормить скота. Пусть на горшке подумает о своём поведении и заблуждениях кровной мести!

Когда я вернулся, меня уже ждали Чижик и Эдик. Друзья приволокли мне два подноса с едой: миску каши, рагу в горшочке, пару яиц, тарелку с сырной нарезкой и колбасой, стакан сметаны и чашку с молоком.

— Молодец, очухался. Ну и напугал ты нас, Васек! Целые сутки изображал спящую царевну.

— Угу-мс, — буркнул я, присаживаясь к столу. Конечно, я безумно хотел есть.

— Мы не знали, что тебе понравится. Попросил на кухне положить разного, — конечно, кто ж откажет Эдику. Он аккуратно перенёс бумаги на подоконник, освободив место для завтрака.

— Спасибо!

— Ладно, ты жуй под присмотром Андрюши. Я позднее ещё загляну, а пока мне на лекцию надо! — Пушехвостов махнул лапой и прикрыл дверь.

А я подсел к столу и буквально за пять минут уничтожил все принесённые блюда. Глаза Чижика стали размером с поднос, на котором сгрудились пустые тарелки и плошки.

— Ну ты даёшь! — в голосе Андрей чувствовалось не только изумление, но и уважение.

— О! Торжественную встречу мы пропустили? — я осознал, что сегодня уже день визита, и очень обрадовался, что приятель не при деле.

— Все отменилось. Канцлер того… умер. При каких-то весьма и весьма странных обстоятельствах позавчера вечером. — Чижик не особо прятал радость от этой новости.

— К-как? — икнул я, чуть не поперхнувшись тёплым молоком.

— Информацию скрывают. Но слухи ползут да множатся. Вроде магия замешена. Вся его свита в шоке, императорский двор штормит, а честной народ подпольно празднует.

Я почувствовал огромное облегчение: ни наш забавный Чижик не замарается в терроризме, ни присутствию Анны на выпускных испытаниях покушение правдохватов на канцлера не помешает. Слава Бастет, смерть Мурлынова произошла не в стенах академии. Никакого сожаления я не испытывал. Наоборот, я был вполне доволен и надеялся, что замысел канцлера о династическом браке принцессы будет отвергнут его преемником.

Как только Чижик оставил меня отдыхать, я разыскал ту старую газету с портретом Анны. О да! Речь шла о начальном этапе переговоров. Удачно призвали к себе Мурлынова кошачьи боги.

Я не видел никакой связи между бредовой картинкой, которую вообразил, и кончиной канцлера, пока на следующий день после занятий меня и Котёночкова не попросили явиться к ректору. Поначалу никто не придал этому особого значения: как раз формировались экзаменационные комиссии, членов которой утверждало высокое начальство после собеседования с кандидатами. Мои студенты показали один из лучших результатов в академии на последнем срезе знаний, и я вполне мог попасть в фавор.

В кабинете ректора нас ждали два господина с придворными лентами: генерал в красно-сером мундире и суровый товарищ, черный, как смоль, кот, одетый во все чёрное — прямо cat in black, он и был тут главным. Афрокот внимательно оглядел нас обоих пронзительными жёлтыми глазами — прямо-таки рентгеновские лучи. Я все ещё тупил, а потому не испытывал ни страха, ни угрызений совести, даже про магию, доставшуюся от Масянского, забыл.

— Господа! Все, что будет обсуждаться здесь, должно остаться в этих стенах. Дело государственной безопасности.

Мы изумлённо похлопали глазками и, чуть заикаясь, как истинные кабинетные учёные, по очереди принесли клятву молчания, положив лапу на хрустальную пирамидку. Я был заинтригован.

— Нам необходима ваша консультация как специалистов. Вы оба слышали о гибели канцлера. Шила в мешке не утаишь. Нам необходимо понять, как это произошло. Потому что в противном случае мы будет бессильны защитить нашего Государя от подобной атаки, — кот в черном нахмурился, прижав короткие закруглённые уши к голове.

— Дворец Мурлынова находился под постоянной магической охраной. Ни один посторонний кот или кошачий дух не мог проникнуть туда. И все же Платон Яковлевич был беспощадно убит.

— Как? — слабо пискнул я. Мои мозги, наконец, пришли в движение, и сознание начало что-то подозревать.

— Грубо говоря, его приподняло и прихлопнуло. И сделано это было кем-то извне. Канцлер был очень внимателен к вопросам безопасности, так что окружали его только верные коты.

Перед моим взором снова пронеслась суровая расправа над мячикоподобным Мурлыновым. Неужели… нет, я бы не смог… Память услужливо подсказала, насколько опустошённым я чувствовал себя после произошедшего. Я наивно списал то состояние на отголоски отравления.

В теории убить магией на расстоянии было возможно, но это требовало огромного потенциала и неординарного мастерства. Подобными навыками обладали единицы, способные «просачиваться духом». Но мой-то дух не был полностью «кошачьим», видимо, поэтому защита канцлера не стала помехой. Ой! Осознавать себя убийцей мне не хотелось. От угрызений совести меня отвлёк вопрос ректора:

— Василий Матвеевич, пусть вы и преподаёте только на младших курсах, но серьёзно занимаетесь наукой. С вашей точки зрения, возможно такое преступление?

Я надул щеки, придав себе солидный вид, и полез в знания Кошанского:

— Канцлера защищал купол или сеть?

— И то и другое, — усмехнулся Черный.

— А защитники и охрана — все самого высокого уровня?

— Я понимаю, к чему вы клоните. Теоретически можно переиграть высокий уровень самым слабым, который тот просто не заметит. Но тут лёгкой магии не хватило бы. Да и Мурлынов был помешан на безопасности. А потому в его окружение специально входили маги самых разных рангов и дарований. Насколько это возможно. Скажу вам прямо: там ни одна блошка, реальная или магическая, проскочить бы не сумела. И тем не менее результат печален, особенно для Платона Яковлевича.

«Ага, только едва ли кто-то будет грустить на похоронах. Тут, как в анекдоте, скорее порвут два баяна», — фыркнул про себя и легонько пожал плечами. А затем по-настоящему занервничал, поскольку до меня, наконец, доползло осознание содеянного, и я мог себя выдать. К счастью, моё смятение было расценено как растерянность перед непостижимым.

— Господа, если вам все-таки придёт мысль, как подобное могло быть осуществлено, я прошу вас сообщить господину ректору. Это не донос или что-то подобное. В опасности наш Государь и его семья. Ведь не понимая механизма преступления, защитники не смогут предотвратить подобное.

Мы сочувственно кивнули.

— Можете быть свободны. Вы вправе сообщить вашим коллегам и друзьям, что гибель канцлера загадочна. Но не более того.

Ректор нам снисходительно кивнул. Мы поклонились ему и царедворцам, тихо выскользнули за дверь, облегчённо вздохнули и вернулись в учительскую. Там уже знали, что дело касалось отнюдь не экзаменов. А потому все с огромным интересом уставились на нас.

— Канцлер погиб таинственно. В остальном мы ограничены клятвой молчания, — прошелестел Котёночков, который до сих пор сутулил плечи, смущённый беседой с императорской службой безопасности.

— Говорят, что следствие возглавил граф Кисунин-Чёрный. Точно его шпионы в свите Мурлынова и постарались! Ведь Император назначил князя Кысянского новым канцлером. Кончилась эпоха Муриковичей, — солидно произнёс декан Летягин, радостно потрясая свежей газетой. Он заговорщицки подмигнул мне как потомку Кыськиных. Должен сказать, что в академии за все время моего нахождения здесь — чуть меньше трёх лет — никто не задевал Василия Матвеевича за «малохвостость».

Борис злобно фыркнул, а декан рассмеялся ему в лицо:

— Не переживайте, Борисов. На вас это в любом случае не отразится. Вы что Муриковичам безразличны, что Кыськины вас едва ли заметят.

«А вот нет! Один Кошанский точно уже заметил и запомнил. Романтичные выходные с пургеном Борюсика стопроцентно ждут».

На самом деле меня обуревали самые противоречивые чувства. Пусть я расправился с Мурлыновым в состоянии аффекта, но неконтролируемая сила и ярость, захватившие меня в тот момент, пугали. Неужели от Масянского я унаследовал не только магию и любопытство, но и злобный нрав?! Нет, не хочу! Я всегда считал себя порядочным и мирным человеком, даже подростком выкобенивался, не выходя за рамки приличия. И вдруг Вася Кошкин, пускай и в ином теле, лишил жизни другого! «Да котики — мягкие животики те ещё душегубы!» — не раз жаловалась бабуля, убирая окровавленные тушки с дачного крыльца. При этом своего кота у нас не было, гостинцы приносили соседские. Тогда я только хмыкал, отнюдь не осуждая их. А теперь я сам такой: мохнатый, полосатый убийца.

Сразу после обеда я ушёл к себе, терзаемый муками совести и сомнениями. Как я дошёл до такой жизни когтистой, что убил другого кота? Пусть препротивного и прочее, но разве я вправе решать чужую судьбу? Пёс всех задери, ну я стал прям Раскольников, только с бобочкой! Понятно, что сделанного не вернёшь, но мне нужно быть уверенным, что подобное не повторится. Я должен владеть магией, а не идти на поводу то ли у неё, то ли у бывшего владельца. Значит, ставим себе «задачу номер раз»: заняться собственной магией. Жаль, что без наставника это почти невозможно.

Номер два. Если всё-таки Борис ответственен не только за моё отравление, желательно сдать его властям. Иначе очередная его попытка может оказаться успешной. Но если лапу приложил Чижик, сделаю вид, что ничего не знаю.

Я опять разнервничался и вцепился в когтеточку. Скоро снова придётся просить Назара тайком заменить мой столбик. Когти у меня были острые, а лапы — сильными. Ладно, деньги на подобные капризы есть. Кстати, я обратил внимание, что с моим появлением расходы Василия Матвеевича значительно возросли: прежде он едва ли тратил свою зарплату, не говоря уже о содержании, присылаемом папенькой.

Я ещё пару раз прошёлся когтями по джуту и… сел на бобочку, испытав почти дежавю. Мои когти! На одной лапе они были голубыми, а на другой — фиолетовыми. Только оба мизинца сверкали в глаз бирюзой.

Вот те на! Сначала я безумно обрадовался, что целительная сила осталась во мне, а не только помогла выжить после отравления. Более того, я знал, что моё восстановление продолжается, и есть шанс, что это отразится и на регенерации хвоста. «Тебе повезло, засранец!» — услышал я странный внутренний шёпот. Чушь какая! Я аж подпрыгнул, как гигантский кенгуру, и врезался в зеркало. Ошарашенно уставился на растерянную меховую морду. Неожиданно меня накрыла волна абсолютного спокойствия. Я забрал силу Мурлынова. Таково было сиюминутное желание местных богов. И теперь во мне сочетались воздушная и огненная магия, удивительная редкость, доступная едва ли десятку котов во всей стране.

Так, стоп! Я снова забегал по комнате. Спасибо, конечно, Котородители! Только не нужно на меня слишком многое возлагать! Мне хватит уже проблем Василия Матвеевича и мерзкого любопытства Масянского. Канцлер тот ещё душка был! В любом случае в Кошанском я, Вася Кошкин, должен быть главным!

Когти снова стали обычными, магия свернулась тёплым клубком в груди и задремала. А вот аппетит опять сказал громкое «мяу». Восстанавливающийся организм требовал много «топлива».

Я послал Назара в лавку за «ночным дожором». Слопав половину припасов, позвал в гости Эдика и Чижика. Я не хотел пугать их своим обжорством, и так Пушехвостов обронил уже второй раз:

— А ты, Василий, изменился. Был тихой-претихой книжной мышью, а теперь другое дело: и поболтать, и поесть, и пива выпить не дурак. На глазах растёшь!

— Знаешь, в тот седьмой день, когда мне нехорошо стало… Думаю, это происки Борисова. Мне казалось тогда, что я недалёк от нового воплощения. А потом вскоре про Масянского узнали, и мне подумалось, что нынешняя жизнь слишком коротка, чтоб всю её просидеть под веником, — момент мне показался весьма подходящим, чтобы поделиться с друзьями подозрениями касательно Бориса.

— Вот как?! Борисов порчу через ведьму навёл, думаешь? — изумился Эдик.

— Не, лично подлил какой-то дряни в еду. И ещё он мне пуговицу Масянского подкинул. Интересно, где раздобыл…

— А я тебе скажу, — хмыкнул Чижик, — он утром восьмого у корзины, что для чистки паковали, ошивался,

— Вот скотина. Надо его проучить! — в этом мы были солидарны. План был простым, скорее детским, но всем нам понравился.

Следующим утром я через всезнающего Дусика выяснил любимое лакомство Бориса, чтоб быть уверенным: противник не устоит. Назар получил подробное задание и щедрое вознаграждение, и к обеду нам доставили подарочную корзинку, несколько коробок с котакскими деликатесами и склянку с порошком — местным аналогом пургена. Часть угощения сожрали сами, остальное — начинили слабительным, красиво упаковали в корзиночку, подписали «Самому лучшему учителю от шестого потока» и перед ужином подложили под дверь врага. Это был любимый курс Борисова, и тот с довольным видом утащил угощение в номер.

Тем временем мы приступили ко второй части замысла: занялись уборными. Всего их на нашем этаже было три. В одном лотке Чижик разлил какой-то безумно вонючий химикат, специально подготовленный для нас Евдокимом. Во втором сортире просто-напросто заклинили дверь. Третий оставили нетронутым. Почти. Зафигачили туда саше с лавандой — чтоб Бориске хорошо спалось в обгаженном лотке.

Незадолго до отбоя началась «битва за сортир». Борис оккупировал единственный годный туалет и держал оборону с мужеством трёхсот спартанцев. Другие жители нашего этажа требовали освободить «храм задумчивости» для своих нужд. Был вызван даже инспектор по хозяйственной части. Этот добрый господин попросил нас воспользоваться уборными нижнего этажа.

Что ж, небольшое неудобство стоило того, чтоб понаблюдать, как Ёжиков пытается вытащить Бориса из лотка, а тот когтями цепляется за бортики. Действующий туалет как раз располагался напротив комнаты профессора, и Ёжиков быстро озверел от канонады, издаваемой жертвой нашей мести.

Ох, все-таки моя кошачья натура оказалась весьма жестокой. Точно влияние Мурлынова!

Утром я на всякий случай поднялся ещё до звонка. Было неизвестно, сумели ли слуги разобраться с уборными, потому решил не откладывать посещение лотка. В коридоре сразу наткнулся на Бориску, который лаялся с Осипом, нашим вторым лакеем, на тему белья. Осип, кот весьма вредный, а главное — испытывающий пиетет только перед администрацией, не желал выдавать смену вне расписания. Заметив меня, Борисов сбавил тон, а лакей, наоборот, радостно ввёл меня в курс дела. Мне стало даже неловко. Однако, в очередной раз поймав полный ненависти взгляд, отбросил всякое сочувствие к неприятелю.

Подлинная расплата настигла Бориса только в самом конце учебного года, когда этот придурок перед отъездом на каникулы вылил остатки яда в саду и погубил любимую розу супруги ректора. Эта кошка оказалась отличным детективом и быстро вычислила виновника. Уволили Борджиа одним днём и без рекомендаций. Даже вмешательство дядюшки-царедворца не помогло: жена ректора подняла такой шум в академии и министерстве просвещения, что проще было тихо пристроить бесхвостого в обслугу одного из императорских дворцов. Однако Бориска не оставил надежды расправиться со мной.

Со звонком ко мне заскочил Эдик и торжественно вручил новый котакский гребень для вычёсывания старого меха.

— Во, смотри, какая прелесть! Только-только доставили. Ещё удобнее, чем киспанские чесалки.

Я с благодарностью принял подарок. Честно говоря, весенняя линька мне совсем не нравилась. Она началась пару дней назад. Сперва я подумал, что это аукается отравление, но быстро заметил, что шерсть сыплется и с других котеек.

Ни новый железный гребень, ни старая деревянная чесалка не показались мне удобными, а главное — эффективными. Но альтернатива была ещё хуже: выбирание клочков и распутывание колтунов лапами личных слуг. В столице, конечно, прогрессивная часть общества предпочитала «высокие» зарубежные технологии. Промучившись четверть часа, я вспомнил то ли просто картинку, то ли случайную рекламу — я же был очень далёк от кошек в своём прежнем мире — с щётками-пуходёрками и перчатками для вычёсывания питомцев. Жаль, что не знал особых подробностей, но все равно решил как-нибудь попробовать нарисовать примерную модель и заказать её изготовление. Выяснить бы ещё, кто занимается подобным.

Когда я чуть-чуть загнул кончики зубцов на своём гребне, дело пошло лучше. Моё тело было куда более гибким, чем человеческое, а потому я мог обойтись без прислуги. Самым, конечно, странным для меня было вычёсывание бобочки. Мне показалось, что мой помпончик стал пушистее и даже как будто длиннее. «Не, выдаёшь желаемое за действительное!» — одёрнул я сам себя. И уставился в зеркало: что ж, котом я был очень красивым, даже на мой не особо понимающий взгляд. Серый плотный мех с яркими темными полосками и розетками а-ля ягуар смотрелся замечательно. Изумрудные глаза сверкали, усы торчали, ушки ровными треугольниками украшали круглую голову — я объективно был куда представительнее Бориски, Евдокима или Чижика. Достойную конкуренцию мне составляли Эдик и Ёжиков.

Моя шерсть не была слишком длинной, но и совсем гладким назвать меня не поворачивался язык. У меня были очень симпатичные баки и забавные меховые галифе. Кстати, многие пушистые столичные денди стригли шерсть на теле, оставляя «родной» мех только на морде, лапах и хвосте. Эта мода только-только пришла в Котовию из Фырфырции.

Казалось бы, вопрос, как вести себя при линьке, глубоко личный, и каждый волен поступать так, как ему удобнее. В кошачьем мире это имело прямо-таки политическое значение. Сторонники «старины глубокой» полагали, что гребни и прочие новшества подрывают мораль и насаждают чуждую культуру. Кстати, мой дед в своё время подал в отставку с должности министра, когда Государь попал под влияние западолюбивых «М» и велел при дворе в обязательном порядке использовать гребни. Афанасий Васильевич, приверженец «старого строя», возмутился и отбыл в семейное имение, отказавшись от государственной службы.

На завтрак я отправился достаточно поздно, благо мои занятия в тот день начинались не с самого утра. В коридоре застал нового старшего лакея, который, громко возмущаясь вчерашним происшествием с уборными, жаловался инспектору по хозяйству на Назара и Осипа. Мне стало неловко: ведь виноваты они ни в чём не были. Я попросил инспектора на пару слов.

— Назар и Осип замечательно справляются, мы ими очень довольны.

— Рад это слышать, Василий Матвеевич. Другие ко мне обращаются только с жалобами. Лишь вы да Эдуард Аркадьевич доброжелательны к обслуге.

Я мило улыбнулся и поспешил в столовую. Эдик тоже наслаждался отсутствием первого урока, неторопливо допивая простоквашу, он сразу подсел ко мне:

— Борис за завтраком был зол, как пёс. Ёжиков разошёлся до такой степени, что вчера засыпал туалетными опилками его кровать.

— Я видел Бориску, он смену белья требовал. Эффективное слабительное оказалось, — ответил я.

— Запиши название, вдруг ещё кому пригодится, — хохотнул Эдик. — О, смотри-ка, твой научный вернулся!

Действительно, к нам приблизился Старокотов:

— После обеда жду в кабинете! — строго произнёс он. — Не отвлекайте кузена, Пушехвостов. Он прирождённый учёный, а не прожигатель жизни, как некоторые.

— Ну да, конечно. И по вечерам мятное пиво не хлещет, заедая колбасками, — ухмыльнувшись, шепнул мне друг. — Васенька повзрослел и прозрел.

— Но всё равно буду работать над диссертацией, — так же тихо ответил я.

За неделю больничного Щукин и Старокотов собрали новый гаситель. Как большинство местных магических артефактов, тот имел форму шарика, но был чуть массивнее предыдущих. Он с первой попытки приглушил всю магию в кабинете, но только в радиусе полуметра и всего на десять минут. Но Старокотов был доволен как слон. Мы с Котёночковым посовещались, поспорили, потом, наконец, сошлись в расчётах и внесли исправления в магическую формулу. Щукин обещал в течение десяти дней подкорректировать модель. Настроение у всех было приподнятое: мы вышли на финишную прямую, хотя не менее месяца, а лучше полтора, нужно было испытывать наш гаситель, выявляя все подводные камни его использования, перед тем как демонстрировать Государю.

Академия постепенно забывала про смерть Масянского, только прислуга тихо перешёптывалась между собой и избегала заходить в его спальню. На замену профессору временно взяли внештатного преподавателя — он жил вне стен академии. После недолгих обсуждений комнату переоборудовали для хозяйственных нужд, однако местные коты всё равно её сторонились. Вредный Чижик через Евдокима пустил слух, что в коридорчике временами появляется призрак, печально стонет и какает под дверью. Правда, видимых следов его деятельности не остаётся, всё-таки потусторонняя сила.

Доверчивый Мальков даже уговорил отца Федора прийти на наш этаж, чтоб заупокойной молитвой успокоить блуждающую душу. Андрюша, узнав об этом, радовался как ребёнок.

Меня все больше занимали мысли о том, как преподнести семье и знакомым мой неожиданно проснувшиеся магические способности, и принялся искать книги, посвящённые похожим проблемам. В хранилище нашлась пара диссертаций о позднем проявлении силы, и я засел за их изучение, чтоб составить стройную теорию о своём случае. Я не собирался никому, даже отцу, сообщать, что умудрился утащить магию у профессора и канцлера. Да мне самому иногда это казалось бредом: оба дара мне, представителю «К», достались от «М» — извращённая шутка небес. Странно, что привидения Валерьяныча и Мурлынова меня не преследуют, возмущённо воя по ночам. Или я слишком крепко сплю?

К середине второго месяца весны огласили списки ассистентов на государственном экзамене. Выпускники заканчивали свой учебный год гораздо раньше, чем остальные классы. К моей неописуемой радости, меня внесли в тот лист, следовательно, я должен был оказаться в одной аудитории с принцессой. Уже за пару дней до знаменательной даты занялся, как и многие, наведением красоты. Разумеется, я понимал, что Анна едва ли заметит и запомнит меня среди прочих преподавателей, но предстать перед ней хотелось в достойном виде.

В назначенный день академия стояла на ушах с самого раннего утра, ожидая Её Высочество. Чести экзаменоваться на глазах члена императорской фамилии удостаивался не каждый поток. Ударить мордой в грязь не хотелось никому. Ректора и всех, кто работал на старших курсах, лихорадило со страшной силой. Вдруг принцесса будет разочарована? А бюджет академии существенно зависел от государевых дотаций.

Заранее прибыли дополнительная охрана и часть свиты. С выпускниками репетировали выход к кафедре, за которой им предстояло держать ответ за годы, потраченные в этом котоугодном заведении. Младшие курсы готовили праздничный концерт для гостей академии. Разучивались очередные гимны, прославляющие Императора и Великую Котовию. Декламаторы протяжно мычали оды в честь принцессы Анны, словесники помогали разыгрывать какие-то сценки пьес, одобренных Попечительским советом.

Накануне экзаменов я плохо спал. Впервые за долгое время. Мне снилась какая-то чушь: то Чижик в роли террориста, швыряющий бомбу в царскую карету, то Борис, пронзающий меня кинжалом на глазах Анны, то Евдоким, взрывающий в процессе химического опыта главное здание. Я просыпался с ватной головой, выпивал стакан воды, снова проваливался в кошмар, мучился, с трудом выбирался из него, чтобы через несколько минут погрузиться в следующий.

Утром я встал не в самом лучшем расположении духа, опасаясь, не был ли один из тех бредовых снов вещим. Я мог быть спокоен только за Дусика: никаких занятий по химии в торжественных мероприятиях предусмотрено не было. Хотелось верить, что правдохваты удовлетворились ликвидацией Мурлынова, но гарантию в этом никто дать не мог. И тут я вспомнил о своём намерении запереть Чижика на время визита канцлера. «Лучше перебдеть, — решил я. — Извини, Андрюша, посидишь пару часиков в лотке. Борис выжил, ты тоже не помрёшь».

Одевался я медленно, с большой тщательностью, попутно разучил схему воздушного защитного купола, который в своё время мастерски умел исполнять Масянский. Разумеется, я знал лишь теорию, но надеялся на «всплеск таланта», если придётся защищать принцессу или себя-любимого.

На мой аппетит дурная ночь и волнение перед встречей с Анной не повлияли, завтрак был сметён быстро и задорно. Затем подкараулил, когда Чижик уединится по нужде, и заклинил дверь туалета, повесив значок «занято». Даже если его товарищи по партии что-то предпримут в отношении, например, министра просвещения, не меньшего гада, чем Мурлынов, у приятеля будет алиби.

Немного пристыженный совершённым поступком, я поспешил в актовый зал, где шли приготовления к экзамену. Мой стул второго ассистента был с самого края большого стола. Принцессе предназначалось место в центре. Я с облегчением вздохнул, не заметив Бориса среди приглашённых наблюдателей. Зато Евдоким радостно носился по залу с какими-то бумагами и чернильницами. «Хорошо не колбами», — подумал я.

Веселье началось раньше назначенного времени. Без четверти восемь в актовый зал влетела на всех парах крупная трёхцветная кошка в бархатном розовом платье с бирюзовой лентой министерства просвещения. И прямо перед экзаменаторским столом случилось столкновение пылкой молодости Дусика с солидным весом почётной председательницы Попечительского совета графиней Хвостохвастовой.

Хорошо, что студентов ещё не привели: мой лексикон обогатился парой виртуозных выражений, слетевших с уст почтенной дамы, когда чернильница опрокинулась ей на платье. Евдоким испуганно прищурил глазки и виновато прижал ушки. За эти самые ушки его и оттаскали. Дусик втянул голову в плечи, бормоча извинения. Не помогло! Разъярённая Её Светлость одной левой развернула неуклюжего химика, завязала ему хвост бантиком — в этот неловкий момент я даже порадовался, что у меня только помпончик — и пинком выгнала за дверь. На всех парах примчался сконфуженный ректор, которому в мгновение ока донесли о трагедии, разыгравшейся в актовом зале. Многоэтажные вопли графини затихли лишь при известии, что карета Её Высочества выехала из дворца.

— Но как?! О, Котоматерь Всеблагая! Как я смогу предстать перед принцессой в таком ужасе?! — горько разрыдалась бедная графиня, в панике рассматривая ярко-синие кляксы на розовом бархате.

Все сочувственно склонили головы, радуясь про себя, что конфуз произошёл не с ними. Мой взгляд упал на письменные принадлежности на столах, и меня осенило: студенческие чернила делались по специальной формуле — чтобы их можно было легко стереть с ковров и обивки мебели. Иначе учебные классы, библиотека и даже бы уборные, где студенты не гнушались списывать домашку, были бы ими заляпаны. Я осмелился напомнить об этом нашему ректору.

— Я обожаю вас, Василий Матвеевич, — пылко пожал он мою лапу и послал к инспектору за нейтрализатором чернил. А вот сушить коты-маги умели. Это могли делать «погодники» — они направляли на нужный объект лёгкий тёплый ветерок, и получался магический фен. Их услуги, разумеется, были весьма дорогими, но в академии несла свет знаний целая кафедра «Управления ветрами». Так что к появлению Анны главная попечительница вернула себе презентабельный вид. Беднягу Евдокима от греха подальше отправили домой.

И вот настал тот миг, о котором я грезил больше месяца. В двери в сопровождении свиты вошла принцесса. Она была столь же восхитительна, как и в первую встречу: идеальная для кошечки фигура, затянутая в лёгкое голубое платьице, изящные лапки, роскошный хвост. Серебристому меху красавицы позавидовала бы даже шиншилла. Искренняя улыбка покоряла сердца: с верноподданническим обожанием все присутствующие склонились в поклонах и реверансах. Я пытался запечатлеть в памяти малейшие детали любимого образа; кто знает, когда в следующий раз мне улыбнётся судьба и я снова встречусь с Анной. Очаровательная мордочка, нежный изгиб шейки, украшенной миленькой бархоткой, крепенькие острые коготки на мохнатых пальчиках, унизанных серебряными кольцами — Анна всем драгоценным металлам предпочитала серебро.

Со всей полагающейся учтивостью принцессе представили участников выпускных испытаний.

— И второй ассистент, специалист по теоретической магии, сын князя Кошанского Василий Матвеевич, — я был последним из членов экзаменационной комиссии.

— О да, я была на вашей лекции во время прошлого визита. Мне понравилось, — улыбнулась Анна. Моё сердце подпрыгнуло в груди и исполнило бешеную пляску племён Центральной Африки. «Она меня запомнила! О, Котоотец!» Её янтарные глаза смотрели приветливо, даже ласково. Я чувствовал непередаваемый душевный подъем. И именно в этот момент принял решение, что не вернусь в академию после каникул. Шут с ним, хвостом, даже если не отрастёт, но пробудившийся дар надо использовать для придворной карьеры, особенно теперь, когда в фаворе потомки Кыськиных — я ещё не знал о трениях внутри клана «К». «Надо пройти магическую аттестацию и заявить право на наследование княжеского титула», — определился я с ближайшими планами.

Выпускники, робея, подходили к столу, чтоб выбрать билет. Некоторые беззвучно бормотали молитву, призывая помощь Котоматери. От ответа в значительной мере зависело их будущее, лучшим было необходимо подтвердить отличные оценки предыдущих срезов знаний. В целом, все студенты могли повысить или запороть общий балл в зависимости от результата экзамена. Балл влиял на присуждение магической категории, и отнюдь не всегда в будущем удавалось её изменить.

Принцесса вела себя очень доброжелательно, но присутствие высокой гостьи добавляло волнения. Одна рыженькая барышня даже упала в обморок. Судя по реакции ректора, подобные эксцессы случались не так уж редко. Кошечку вынесли из зала в коридор, где дежурил Фадей Фадеевич.

Когда предлагали мне задать дополнительный вопрос отвечающим, я старался выбрать несложную тему, так или иначе имеющую отношение к билету выпускника. А вот профессор Ёжиков придумывал весьма каверзные задания и с удовольствием наблюдал за мучениями своих жертв.

— Говорящая фамилия! — шепнула мне принцесса во время перерыва, указав на Кузьму Гладимировича. — Нападает и колется. Настоящий ёж.

Я согласно кивнул, счастливый вниманием к моей особе.

— А вы очень добрый, я это заметила ещё на вашей лекции. И не задираете нос перед студентами.

Я уставился на неё с видом восторженного идиота: принцесса действовала на меня сильнее, чем кошачья мята на церковной службе.

Многие жаловались впоследствии, что экзамен затянулся на долгие четыре часа. Для меня же они промчались одним счастливым мигом. Но вот оценки были объявлены, принцесса поздравила новоявленных специалистов и отбыла во дворец, сославшись на усталость. Концерт был проведён уже без неё.

Меня студенческая самодеятельность тоже не интересовала, да и было кое-что поважнее: я помчался на свой этаж выпустить на свободу «террориста». К счастью, это уже сделали раньше. Борис был оставлен дежурным в учительском корпусе. Крайне недовольный таким назначением, он хмуро бродил по коридору, шпыняя прислугу. С чувством отругав этажных лакеев, слишком медленно прибиравших спальни, Борис заметил, как дёргается ручка одного из туалетов, будто кто-то пытается открыть замок, но у него не получается. Вредный Борисов понял, что бедняга, попавшийся, как в мышеловку, стесняется неловкой ситуации, и решил её усугубить, послав за дисциплинарным инспектором: мол, есть предположение, что кто-то в уборной балуется запрещённой валерианкой. Инспектор прискакал галопом: такое безобразие, да в день экзамена в присутствии высокой гостьи и её свиты!

Дверь была разблокирована, и несчастный пленник освобождён из застенков. Разумеется, опасения не подтвердились, инспектор тут же успокоился. А вот Чижик заподозрил в подлой подставе Бориса. Тем более тот противно ухмылялся и явно был рад устроить конфуз моему другу. Андрюша сквозь зубы пообещал Борисову, что тот скоро обнаружит пахучую и отнюдь не призрачную кучу на коврике перед дверью.

Воодушевление, вызванное встречей с Анной, обострило мои способности. Когда следующим вечером мы рассматривали нашу модель-артефакт, я взял шарик в лапы, покрутил, повертел и вдруг почувствовал, как в его сердцевину устремилась моя двойная магия. Гаситель будто ожил, тихонько затрещал и вспыхнул лимонно-жёлтым светом. Именно так артефакт описывался в древнем манускрипте.

— О, Котоматерь любимая! — Старокотов уставился на меня, как на чудо заморское, и от волнения даже охрип. — Неужели?

— Я тут не при чем, — мявкнул я, но не знаю, поверил ли Мышелов Филиппович.

Он был всецело поглощён гасителем. Для проверки с самого утра отправился в военную академию испытать артефакт на деле и вернулся безумно довольным: тот действовал на расстоянии два-три метра и полностью нейтрализовал магию низшего уровня на четыре, а среднего — на полтора часа.

— Когда мы убедимся в стабильности, начнём отрабатывать адресное действие. Но это уже мечта. В любом случае, мы фактически совершили чудо, господа.

Было решено изготовить ещё один экземпляр: первый достался для испытаний мне, вторым планировал заняться сам Старокотов.

— Но ни в коем случае не забывайте про бдительность и осторожность, друзья мои. Есть у меня подозрение, что кто-то очень активно интересуется нашей работой. Значимость этого изобретения сложно переоценить. Представьте, какое преимущество будет на великокотовской стороне, если противник в одночасье лишиться мощи своих магических орудий и защиты.

— Но сейчас он усыпляет всю магию в радиусе действия, — напомнил я.

— Что ж, значит, понадобится диверсант. Все равно, гаситель — прорыв. Воссоздание старейшего артефакта по фрагментам древних записей — прежде такое удавалось лишь котаксам.

Я дождался, когда мои коллеги разойдутся, и попросил Старокотова уделить мне пару минут.

— Мне очень нужно увидеться с отцом, Мышелов Филиппович. Вопрос наследства. Я был бы благодарен, если вы поможете с ходатайством касательно отъезда.

— Ну разумеется, мой дорогой. Я догадался уже, но буду свято хранить вашу тайну. Как раз и займётесь испытанием гасителя. Будем на связи!

— Конечно, — поклонился я.

После этого разговора уже через пару дней мне был предоставлен досрочный отпуск. Я быстро завершил свои дела, помог зарядить второй гаситель, передал лекционные и проверочные материалы Малькову, которому поручили довести мои курсы. Конечно, мне было жалко расставаться с друзьями, но мы договорились непременно встретиться на каникулах в Хомячинске или даже столице. Никто же не обязывал меня сидеть в поместье папеньки безвыездно. Это Василий Матвеевич стеснялся демонстрировать обществу куцый хвост, а я относился к своему недостатку проще, победив смущение первых дней.

Сборы не заняли много времени. Большая часть одежды была казённой — повседневную форму и парадный наряд предоставляла академия. Моим главным богатством были записи и материалы, скопированные в хранилище и научном зале библиотеки, особенно те, что касались магической регенерации. Я выгреб все бумаги из стола, поскольку не собирался возвращаться. Со мной отправилась и книженция Мурлык-Масянского — я намеревался сжечь её при удобном случае, чтоб и следа не осталось.

Я складывал в плетённый из лозы чемодан нижнее белье да пару комплектов, которые использовал для выходов в город, когда раздался вежливый негромкий стук.

— Войдите! — бодро ответил я, полагая, что это Мальков, снова запутавшийся в тематическом плане. Он прибегал ко мне уже раз пять.

Но на пороге стоял Назар. Выглядел он встрёпанным и каким-то отчаянным, будто собирался прыгать с вышки. Я сочувственно улыбнулся ему. Последние пару дней к нему и Осипу ужасно придирался новый старший лакей, это слышали все жильцы нашего этажа.

— Василий Матвеевич, родненький, — здоровяк Назар трогательно сложил лапки на груди, — а не возьмёте ли меня камердинером? Обещаю, что буду предан всей душой. Я многое умею, право слово: и собрать барина, и одежду в порядке держать, и стол накрыть, и посыльных уважению научить! Да вы же сами меня не первый год знаете!

Я уставился на него в замешательстве. Неожиданное предложение… С одной стороны, я ехал в родовое имение, где была тьма собственных слуг. С другой, личный порученец мне бы не помешал, кто знает, как сложатся мои отношения с родными. Василий Матвеевич был покорным сыном, всегда державшимся в тени. У меня же намечались иные планы. А, была не была! «Клятва верности!» — тявкнул кто-то внутри меня. Это была особый магический ритуал, связывающий слугу и хозяина.

— Назар, готов ли ты дать клятву верности? — многие боялись такого рода обещаний и предпочитали работу на учреждение, а не конкретного господина.

— Вам? Без сомнения, Василий Матвеевич, — с готовностью вытянулся передо мною Назар.

— Тогда пакуй свои вещи. Мои уже сложены.

Так я обзавёлся преданным слугой и был весьма благодарен суровому старшему лакею, который выжил из академии моего Назара.

Следующим утром я в последний раз сходил в столовую, от всей души надеясь, что папенька мой не придерживается никакой дурацкой диеты или особого питания. Хотелось бы верить, что веганство или другие пищевые извращения котикам не свойственны. Василий Матвеевич до меня был весьма равнодушен к еде, а потому в нашей памяти этот аспект почти не освещался.

После завтрака я тепло простился с коллегами, раскланялся с начальством, обнялся с друзьями и отбыл в родное поместье.

С людской точки зрения, кошачьи экипажи выглядели весьма странно и даже потешно: небольшие, закруглённые, на трех колёсах и запряжены козлами. В салоне, как правило, располагались два мягких гамака, в которых можно было уютно свернуться в клубочек и подремать под стук копыт. Окна делались малюсенькими, чтоб не сквозило, поэтому внутри царил почти полный мрак. Обычно состоятельные путешественники предпочитали спать в дороге. Пассажирские общественные кареты таких удобств не предлагали. Коты сидели плотными рядами, как сельди в бочке. Главное было при выходе не наступить на чужой хвост и спасти от невнимательных соседей собственный.

Прогресс дошёл и до железных дорог, только тянуло поезд заговорённое колесо, в котором носились заколдованные белки. Но поездов было мало, ходили они только по трём маршрутам: к южному морю, к западным границам и в глубь страны на восток. А наше имение располагалось на северо-западе, неподалёку от города Хомячинска. В том направлении тоже строилась железная дорога, но скорее для военных и торговых нужд. В Выхухолевском заливе находилась самая большая морская база страны, а неподалёку — главный порт Великой Котовии Китовск.

Тягловыми и верховыми животными были козлы. Большие, мощные, с загнутыми назад рогами — для карет; поджарые, мускулистые, с острыми, как клинки, рогами — армейские «сивки-бурки»; безрогие или с маленькими рожками животные средних размеров — обычные скакуны. Козы же давали молоко. Ни коров, ни лошадей котики не знали.

Я заранее написал родным о досрочных каникулах, и за мной сразу же прислали семейный экипаж — салон был оборудован по последнему слову техники, а тянули его роскошные белоснежные козлы с бородами мудрых старцев. Назар уважительно присвистнул и, кажется, даже поклонился козлам перед тем, как садиться рядом с возницей.

Гамак мягко покачивался, я нежился на бархатных подушках и мог бы подремать, мешали переживания из-за скорой встречи с родными отцом и бабушкой. Маменька скончалась, когда мне ещё не исполнилась первая седмица. Поговаривали, что виновата была смертельная порча, но Котриарх нашей губернии был тогда из «М» и объявил, что следов запретной ведьминской магии нет и не может быть. Папенька поставил на уши всех друзей и родственников, однако найти ни заказчика, ни исполнителя не удалось.

Как князь Кошанский отреагирует на нового Васю? Вдруг почует в нем чужака? Или пронесёт? Все же последние три года сын жил в столице, навещая семью только раз в год на летних каникулах. Да и в усадьбе больше сидел в бывшей детской в гордом одиночестве, погруженный в книги. Только Эдику удавалось изредка вытащить Василия на прогулку или раз за все лето — в Хомячинск. Папенька не неволили меня, он и сам мало общался с соседями, посвящая всё своё время козлезаводу, где совершенствовал особо ценную породу козлов — железнорогов.

За воспоминаниями я не заметил, как мы прибыли к первой остановке. Козлы бегали весьма резво, но от высокого темпа уставали. А потому умные коты придумали магическую подзарядку. Позволить её могли себе не все, но богатенькие буратинки за сутки преодолевали очень внушительное расстояние. Разумеется, для экипажа Кошанских была заказана подзарядка. Ждать предстояло около часа, и я направился в таверну перекусить. Мой аппетит оставался верен мне.

Народу в небольшом зальчике было достаточно много, сидели почти вплотную друг к другу. Я прошёл к маленькому столику между двумя окнами. Тут же послышалось громкое ржание и хрюканье. Группа «шпротных» котов в армейской форме прямо-таки умирала от смеха — причиной веселья была моя бобочка.

— Не, ну ты глянь! Ой, мамочки! Ха-ха-ха!

— Ой, не могу, хохма ходячая!

— Эй, заяц, а чего уши короткие?! Морковки недожрал?

— Наверное, хвост в карты проиграл.

Господа изощрялись в остроумии, мало беспокоясь о том, что я слышал их обидные шутки. Я подозвал полового, сделал заказ. Насмешки меня не трогали, но я понимал, почему Василий Матвеевич не любил выходить «в люди». Он был куда трепетнее, чем наша нынешняя, о-очень многогранная личность.

Я листал газету в ожидании обеда. Новый канцлер потихоньку прибирал в свои лапы власть, среди свеженазначенных министров и других государственных деятелей все чаще попадались фамилии на «К». Надеюсь, правдохваты не станут устранять любого, кто займёт должность канцлера? Ох, как бы вправить мозги Чижику, чтоб бросал свою тайную организацию, революционер мелкотравчатый.

Мне почему-то принесли еду раньше, чем юмористам, что их очень возмутило. Один из них, не особо сильный огневик, решил продемонстрировать свой талант и заставил вспыхнуть салфетку, когда я взял её. В принципе, использование магии, особенно боевой, не по делу крайне не одобрялось, но в отсутствие военной комендатуры или полицейских молодёжь нередко устраивала подобные развлечения. Вот за магические дуэли могли серьёзно наказать, а на мелкие пакости гражданским военные власти смотрели сквозь пальцы. Жаль, мне было нечем ответить. Управлять своим даром я ещё не научился.

Другой умелец-погодник — это была компания младших офицеров — решил устроить у меня в тарелке маленькое торнадо. Их действия сопровождались восторженным гоготом. Я аккуратно подставил ложку, и торнадо окатило брызгами весельчаков. Упс! Пахучие рыбные капли не рассмешили, а разозлили господ. Один из них вскочил, попытался схватить меня за шкирку. Я увернулся и отпихнул его. Тут же появился хозяин заведения и громко буркнул:

— Без лап!

Офицер недовольно сел на своё место. Это был «защитник», его магия была исключительно оборонительной. Он горячо зашептал что-то на ухо огневику. Я не стал ждать атаки, а нащупал в кармане бархатный мешочек с гасителем. Незаметно достал его и активировал. По помещению пробежала едва ощутимая волна холода, а в воздухе на мгновение пахнуло озоном. Я спокойно принялся за жаркое, вполглаза наблюдая за смятением вояк. Над огневиком сначала посмеивались, а тот нервничал. Затем своё бессилие осознал погодник. Через пару минут компанию накрыла паника. Гасители встречались только в книгах по истории магии и изредка в приключенческих романах, на деле восстановить артефакт удалось только нашей группе. Так что задиры не понимали, почему вдруг лишились своих умений. Теперь им было не до меня. Я не спеша закончил трапезу, расплатился и продолжил свой путь. Я был доволен, что Старокотов доверил мне испытание гасителя, он весьма удачно прошёл первую проверку в моих лапах.

Дорожный гамак укачивал моё сытое тело, а я размышлял о том, что Василию Матвеевичу повезло с окружением в столичной академии: даже если студенты и шептались за спиной преподавателя, Кошанский об этом не знал. Коллеги же были достаточно тактичны что в отношении меня, что Бориса. Но Василий все же держался особняком, не считая Эдика и Дусика. Моё появление сделало Кошанского более общительным и уверенным в себе.

Конечно, воспитанный в местных традициях, где хвост считался важным критерием не только красоты, но и общественного положения, Василий Матвеевич страдал от комплекса неполноценности, даже если не признавался в этом самому себе. От ужасов детской травли его избавил дедушка, перенявший опыт родителей Бориса. Афанасий Васильевич свёл к минимуму присутствие внука в стенах учебного заведения, купив особняк в Хомячинске. С осени до лета мы жили там, и дед платил учителям школы, чтобы они приходили на дом. Так что малохвостый котёнок со сверстниками почти не сталкивался. Вася сдал экзамены экстерном за учебный курс, а затем отбыл в университет в Мурляндию.

По возвращении на родину он был зачислен в столичную академию преподавателем на кафедру теоретических дисциплин. Освоившись в новой должности, стал готовить диссертацию, как завещал дедушка. В магии Афанасий Васильевич был скорее теоретиком, чем практиком: его погодный дар ему был совершенно неинтересен, хотя временами очень помогал с урожаем. Куда больше деду нравилось заниматься теорией магии, а потому было логично, что именно эту сферу выбрал внук Васенька. А прошлой весной молодой Кошанский и его страсть к науке привлекли внимание Старокотова.

Следующие остановки я проспал, так что ужинать пришлось всухомятку купленными по дороге улитками в тесте да варёными яйцами. Из-за постоянного голода я стал куда менее привередлив в еде, и спокойно употреблял всю привычную котам пищу, не брезгуя уже ни лягушками, ни мышами: «Все полезно, что в рот полезло!»

Ранним утром в лучах восходящего солнца я увидел родовое поместье Кошанских. Густые леса и зелёные поля сменились парком-садом, в глубине которого высился трёхэтажный дом, напоминающий большую корзинку со множеством окошек. На пологой крыше располагалась терраса. Обычно именно там играл оркестр, когда устраивались садовые вечеринки. Большой задний двор со всех сторон окружали хозяйственные постройки. Глубокий ухоженный пруд в сотне шагов от левого крыла позволял хозяевам и гостям весело проводить время: удить рыбу и ловить лягушек. Окрестные рощицы славились промысловыми птичками и мышами.

Экипаж плавно затормозил у главного входа. Назар скатился со своего насеста и услужливо распахнул дверцу. Я выбрался наружи, щурясь на яркий свет. «Нужно было захватить с собой Чижика, чтоб он сыграл роль Базарова», — хмыкнул про себя.

Наш старый управляющий, принятый на службу ещё дедом, бодро выскочил мне навстречу:

— Добро пожаловать домой, барин!

— Приветствую, Сёма, — благожелательно кивнул я, — всё ли благополучно у нас?

— Роптать не на что. Котоматерь к нам добра.

— Слава котья! — я положился на память Василия Матвеевича. Он лучше знает, как тут вести беседу. — Папенька ещё почивать изволят?

— Велели известить, как вы появитесь. Соскучились они и Пульхерия Когтевладовна. Марфушка уже побежала до Их Светлости.

Я оставил Назара знакомиться с управляющим и разбираться с багажом, а сам поднялся на третий этаж, где находилась моя комнатка. Василий Кошанский давно уже был взрослым, но поскольку не считался продолжателем рода, за ним так и числилась детская с высоким окошком, забранным мелким переплётом. Само помещение было небольшим, примерно как учительские покои в академии. Мягкая лежанка с закруглёнными бортиками стояла в алькове, у окна располагался здоровенный стол с двумя тумбами и глубокое кресло — любимое место Василия Матвеевича, тут он и проводил большую часть каникул.

Книжный шкаф был забит вперемешку детскими книгами, школьными и более продвинутыми учебниками и модными романами последних лет. Я сразу заметил новую когтедралку до потолка: явно её поставили буквально пару дней назад, она пахла свежим деревом и джутом — кто-то добрый постарался для меня. Я ополоснул лапы в умывальном тазу, пригладил мех на морде. Сменил дорожную куртку на домашнюю рубашку и жилет. Пару минут я постоял у окна, прикрыв глаза и припоминая прошлые визиты домой.

Князь Матвей Афанасьевич был котом властным и суровым, на слуг, подчинённых и даже родственников рявкал по-драконьи, но к единственному сыну относился очень мягко и снисходительно. Возможно, из-за такого контраста в обращении Василий Матвеевич остро ощущал свою неполноценность, хотя отец никогда не ущемлял ни в чём: отправил в престижный заграничный университет и не скупился на финансовую поддержку. Однако не знакомил с друзьями молодости, сам избегал приглашений на светские рауты и очень редко выезжал за пределы Хомячинской губернии.

Смириться с отсутствием прямого наследника князю было непросто, тем более что троюродный брат моего папеньки, утверждённый династической комиссией следующим в очереди на титул, не нравился никому из нашей семьи. Папенька видел в этом весьма спорном назначении происки «М» — выставить древнейший род полными идиотами благодаря наследнику Фоме Кистеньевичу.

«Ладно, все странности Васеньки спишем на пробуждение магии: мол, под её влиянием осмелел и обнаглел», — усмехнулся я, расправил плечи и отправился к отцу.

В доме было очень много комнат, но в большинстве своём маленькие и уютные. Только парадные покои, занимающие весь первый этаж, отличались высокими потолками и простором. Я резво скатился по лестнице, на удачу помахал лапой портретам предков в семейной галерее, на секунду застыл перед дубовыми дверями кабинета.

Папенька встретил меня в роскошном плюшевом халате. В столице такие были уже не в моде, последним писком считались лёгкие домашние пижамы с широкими штанами в восточном стиле. Странно, по воспоминаниям Василия, отец представлялся мне очень крупным, а на деле мы оказались одного роста, только князь — более округлым и упитанным. Его масть была чуть-чуть светлее моей, и ярче выделялись тёмные полоски — а в целом мы оба очень походили на котиков, которых у нас изображали на пакетиках с «Вискасом».

— Доброе утро, Василий!

— Здравствуйте, папенька! — ответил я, слегка поклонившись. Сердце бешено стучало, как на экзамене: «А если я провалюсь и меня вышвырнут отсюда к чёртовой матери!?» Князь окинул сына внимательным взглядом. Тёплый клубок магии медленно перекатывался в моей груди, а кончики пальцев снова стали зудеть.

— Ты возмужал! — улыбнулся наконец отец и заключил меня в объятия. — Я скучал по тебе, котёнок.

Затем отстранился и даже отошёл на пару шагов назад. Взволнованно пошевелил ушами, передёрнул спиной.

«Учуял что-то! Наверное, мою магию. Главное, чтоб душок от “М” уже выветрился», — я сильно нервничал. Матвей Афанасьевич был котом очень умным и прозорливым, а кроме того, весьма нетерпимым к врагам.

— Как? Неужели? Котьи боги! — отец в волнении схватил меня за лапы. Мои когти тут же заиграли голубым и фиолетовым.

— Это… просто нет слов. Воздух и?!. Ой! Тёмный огонь?! Как это возможно?! Что с тобой стряслось, сынок?

Я растерянно улыбнулся, чуть разведя лапами.

— Давно ль?

— С середины первого месяца, наверное. Весьма нежданно… Мне тоже не верилось.

— Это потрясающе! Невероятно! Я… ты… мой мальчик! — меня снова стиснули в объятьях, да так, что косточки скрипнули. — Мог ли я мечтать дожить до этого дня?! Даже дед твой думал, что всё потеряно! Княжич! Мой наследный княжич! Фиг теперь Фоме! Ты ж мой драгоценный!

Титул княжича был весьма любим старой аристократией, поскольку претендовать на него мог не каждый наследник первой очереди, а лишь старший сын первой жены.

Отец прямо в пляс от счастья пустился, закружив меня по комнате.

— Пусть Фомка теперь от злости сожрёт свои причиндалы! Он ими так гордится. Ха! Тёмный огонь! Подумать только. Такая редкость. А ещё и воздух! Я же не сплю?!!

По заключению Династической комиссии, вступившему в силу пять лет назад, когда стало окончательно ясно, что магического дара у Василия нет, следующим главой рода объявлялся троюродный брат моего отца Фома Кистеньевич. Матвею Афанасьевичу такое решение было ножом по сердцу: во-первых, мать Фомы происходила из «птичьих», да ещё и с примесью купеческой крови. Во-вторых, кузен абсолютно ничего не смыслил ни в науках, ни в хозяйстве, зато был завзятым модником и обожал все западное, разве что не молился на королеву котаксов. А кроме того, он никогда не упускал возможности похвастаться своим гаремом, а мои предки были против этого обычая, принесённого в Великую Котовию ненавистными Муриковичами. «Это позор! Конец истинным Кошанским!» — скрежетал зубами мой отец каждый раз, когда ему напоминали о наследнике. После прохождения магической аттестации отказать мне в титуле никакая комиссия не могла бы, ведь рождён-то я был с хвостом, а значит, и дети мои будут полноценными.

— Вася-Вася, вот порадовал ты своего старика! Это ж просто подарок небес! Я люблю тебя, сын! — Папенька расцеловал меня в обе щеки. Я был даже смущён таким горячим приёмом.

— Но я ещё не умею пользоваться магией.

— А это дело наживное. С моим благословением да знаниями Кысяцкого. Ты должен помнить его. Приятель мой да сосед наш, Яроцап Филиппович, надысь в отставку вышел, но ещё все отлично помнит. Он как раз боевой маг, до генерала дослужился. Не шиш с маслом! Он не откажет тебе в уроках. Сегодня же съезжу к нему и договорюсь!

Отец стал стаскивать с себя халат.

— Может, позавтракаем прежде?

Я, как обычно, был голоден.

— Ах да, конечно! Семён, вели завтрак подавать! — громко хлопнул в ладоши князь.

В нашей усадьбе было две столовые: роскошная в гостевой части дома и маленькая семейная на втором этаже. Всё пространство комнатки занимали массивные стол и стулья. Стену между окнами украшал буфет со старинным сервизом, свадебным подарком далёкого родственника, владевшего фарфоровой мануфактурой.

Завтракали по-домашнему: на простой льняной скатерти, расписанной мышами. Этих грызунов обожала моя бабушка Пульхерия Когтевладовна, знатная охотница. Даже в свои весьма немолодые годы — она уже разменяла одиннадцатую седмицу — почтенная дама оставалась грозой всех окрестных полёвок. Крупная, ярко-рыжая, просто огонь-кошка, она была удивительно ловкой и быстрой. Княгиня Кошанская с младых когтей руководила местным охотничьим клубом. Её добыче завидовали многие коты наших земель: мало кто мог похвастаться такой коллекцией мышиных черепов, которая была выставлена в стеклянных витринах большой гостиной. Я заглянул туда из любопытства в первый же день. Оказалось, что местные мыши не такие уж и маленькие, по моим ощущениям, вполне себе капибары. Я бы с голыми лапами — считалось особым шиком придушить добычу, не испортив ни шкуру, ни череп — на них бы не пошёл.

Каша на молоке, домашние колбасы, яйца разных видов да деревенский козий сыр — вроде бы без изысков, но изумительно вкусно. Если папеньку я порадовал пробудившейся магией, бабушку привёл в восторг мой аппетит.

— Повзрослел Васенька! Наконец как кот кушать стал. А то ведь воробей и тот больше клевал.

Я не спеша наслаждался домашним завтраком. Удивительно, но после первых минут знакомства с семьёй Василия Матвеевича я почувствовал себя тут на своём месте. Мне даже пришла в голову мысль, а не виноваты ли взаимные каверзы и порчи между «М» и «К» в том, что я родился Васей Кошкиным, а не сразу Кошанским? Может, поэтому, живя среди людей, я был ленив и не амбициозен, скорее плыл по течению, чем строил свою судьбу?

Папенька же быстро расправился со своей порцией и нетерпеливо ёрзал, желая как можно скорее отправиться к приятелю-соседу; останавливало только раннее время. Его распирало от восторга, и хотелось подтверждения, что сын обрёл дар, даже два сразу. Бабушка тоже тут же учуяла магию, когда обняла меня, прижав к необъятной груди:

— Вот теперь все, как и должно было быть. Я ж говорила тебе, Матвеюшка, что все наладится. Да и видно было, что Котоотец тебе Лору послал, а значит, и дитя одарит.

— Ах, матушка, не принято теперь верить в подобное, ретроградством это кличут. Коты, а не высшие силы, выбор делают. Потому и мода от котаксов, чтоб их псы поели, пошла, как Фомка, по три жены в дом приводить.

— Да хоть как! А из трёх парней у Фомы один слабенький огневик и получился. Дюжину таких надо, чтобы одну пушку у врагов взорвать. А девки страшнее ночного кошмара. Зато у нас что ты талантливый защитник, что Васенька на самом деле огневик и воздушник. Часто ли два дара у одного бывает? То-то же! Да что там, ведь ты после смерти жены на остальных кошек смотреть не мог, как бы ни переживал за титул.

— Это другое, матушка.

— Нет, солнце моё, всё то. И Вася прям новым котом стал, будто от сна очнулся. То не ходил, а мышкой проскальзывал. А теперь издалека видно, что княжич!

Бабуля горделиво посмотрела на отца, словно это она лично одарила внука магией.

Покончив с едой, мы надели почти одинаковые прогулочные костюмы — мой гардероб был очень скромен, и папенька с огромной радостью одолжил мне запасную пару — и отправились в гости к старинному другу. Как и мы с Эдиком, они были знакомы с детства, вместе учились и служили. Правда, папенька достаточно рано забросил военную карьеру и погрузился в дела козлезавода, а вот Кысяцкий вышел в отставку совсем недавно. Ему приходилось обеспечивать себя самому, поскольку его отец проиграл в карты всё состояние, кроме маленького поместья, приданого жены.

Яроцап Филиппович был немного удивлён столь раннему визиту, но встретил сердечно.

— Проходите-проходите, дорогие мои. Ты чего, Василь, уже из академии дёру дал? Разве каникулы не с летних месяцев?

— Есть причина, Ярик. Мы потому и к тебе заявились. Ну-ка посмотри повнимательнее на сына моего. Ничего не замечаешь?

Яроцап окинул меня взглядом.

— О, Васяндер хвостишко слегка отрастил? То прям что помпошка на туфле был, а теперь есть за что супруге ухватить, коль жениться надумает.

У людей нередко встречается выражение «она ему всю плешь проела», кошачьим аналогом сего действа было «весь хвост измусолила». И действительно кончики хвостов у мужей некоторых скандальных жён выглядели порой весьма потрёпанными.

— Ярик, как можно?! — Папенька осуждающе вздохнул. В нашей семье «хвостовая» тема была под запретом, особенно шутки. Василий Матвеевич очень уж стеснялся своего недостатка.

Чёрный мохнатый генерал потрепал меня по голове. Мой Вася отнюдь не был крошкой, купнее Дусика и Чижика, но рядом с бабушкой и Яроцапом казался подростком. Я ощупал свою бобочку. она была явно пушистее, чем раньше. Но вот длина… Надо бы померить.

— Василий уже не котёнок малолетний, хватит его жалеть, — Яроцап все-таки слегка смутился, заметив, как опустились уши друга. Я улыбнулся им обоим:

— Все в порядке, каков хвост ни есть, а мой.

— Вот слова взрослого кота! — похлопал меня по плечу Кысяцкий, прищурил жёлтые глаза и позвал в свой кабинет.

— Кажется, я понял, о чем ты, Моть. Не буду ходить вокруг да около.

Он сразу прошёл к своему столу, порылся в паре ящиков.

— Вась, лови!

Кинул мне маленький белый шарик. Я инстинктивно схватил его. Тот вспыхнул в моих лапах темно-фиолетовым в густой россыпи голубых искорок.

— Мо-оть! Я сплю?! — ошеломлённо сел на стул Яроцап, нервно поглаживая вибриссы. — Ты понимаешь, что сие значит?

— Тёмный огневик… я все думал, что чудится. И воздушник! — еле слышно прошептал мой отец. Конечно, он уже знал, что во мне проснулись два дара, но подтверждение «магомером» было крайне важно для официального оформления моего нового статуса.

— Кхе-кхе… Хорошо Мурлынов сдох, а то его на тысячу частей от такого разорвало б. Всю столицу ошмётками засыпало б. — Яроцап прокашлялся, приходя в себя от изумления. — Вам завтра надо в Хомячинск. Срочно зарегистрировать Василия. И начать процедуру признания его наследником. Моть, пиши ходатайство на повторное освидетельствование.

— Да-да, прям сразу займусь! А ты возьмёшься учить Васю? Не хотелось бы в чужие лапы отдавать…

— Разумеется. Но сперва официальное признание. Без него никаких экзерсисов, сам знаешь, указявки Мурлынова пока не отменяли…

Спасибо родным за образование. Я вполне себе разбирался в терминах и сложившейся ситуации: мне от Масянского и Мурлынова достались способности управлять воздухом и огнём одновременно: помимо банальных фаерболов или торнадо я теоретически мог создать огненный вихрь, для чего обычно требовалась слаженная пара огневик — воздушник. Будь я из рода попроще, мне однозначно пришлось бы идти в армию вне зависимости от моих предпочтений и желаний — боевые маги такого толка очень ценились и были на вес золота, однако потомок Кошанских имел право выбора. Хотя если мною заинтересуется Императорский двор, с его рекомендациями придётся считаться. Все подданные Котовии, обладающие магическим даром любой силы, были обязаны встать на учёт в Третьем отделении Службы государственного порядка. Фиолетовый огонь был особенно редким: из известных котов им обладал только прежний канцлер.

— Завтра с утречка отправимся. У них начальником сейчас Землеройкин, тот, который старшим секретарём первое заключение нам давал. Папаша мой не поверил тогда, вторую комиссию просил, затем в столицу Василия повёз. Представляю, как Землеройкин пасть от удивления раззявит. А то: «Мне жаль, Матвей Афанасьевич, ни капелюсиньки магии. Ах, какая досада, ведь по наукам замечательно всё сдал. Могу посоветовать, готовьте его себе в секретари! Собственный сынок — всегда надёжней!» Это он мне, князю, сочувственным тоном! Сын мой — котейка на побегушках! Завтра Землеройкин утрётся!

Все котята по исполнении двух седмиц были обязаны пройти две аттестации: на обладание магии и по школьным наукам. До этого возраста учиться было необязательно, но большинство дворян, конечно, начинали готовить котят заранее, чтоб потом отдать в гимназию, а не в начальную школу.

Папенька ухмыльнулся, прямо лопаясь от гордости. Моего Василия старались максимально оградить от вопросов наследования, но отец и бабушка сильно переживали из-за отсутствия магии у него и грядущего ухода титула в чужие лапы. Теперь папа мог дать волю чувствам.

Почти все поместные котодворяне жили за счёт своих земель, собирая оброк с крестьян или сдавая пахотные площади в аренду, многие также торговали зерновыми, имели мануфактуры — чаще рассеянные по деревням — или владели козлезаводами. Как раз одну из самых знаменитых в Великой Котовии пород боевых козлов — железнорогов — выращивали много десятков лет Кошанские, а потому моя семья не знала финансовых проблем. Но только папенька стал заниматься делами завода лично, возможно под влиянием семейных неудач. Среди боярских родов не было принято пачкать лапки такой обыденщиной, а вот новое дворянство не брезговало хозяйственными заботами и порой было состоятельнее именитых, но растративших прежние богатства графов и прочих.

— Возьмёте с собой? — спросил Яроцап, — Хочу посмотреть на их морды. Мне не так давно там втирали, что проверять на магические дарования молодёжь после третьей седмицы бессмысленно. Коль что есть, уже б проявилось. А в моем полку как раз у взрослого после вылазки одной вдруг магия попёрла. Мы надысь в пташки-мышки резались да трепались по этому поводу. Нет, отвечает мне знаток крысомордый, байки рассказывать изволите.

Третье отделение не любили ни обладатели магической силы, ни лишённые её. Служба там считалась не особо престижной, подобных бюрократов и охранителей в приличном обществе презирали, зато «третьим» хорошо платили да учили потомство за казённый счёт в государственных гимназиях и академиях.

Вернулись домой мы к обеду. После трапезы папенька отправился готовить документы для Хомячинска, а я поднялся к себе в детскую. Хотя формально неучтённым магам запрещалось пользоваться силой, я бросил в пустой умывальный таз пару бумажек и попытался их поджечь. Мои когти в какой-то миг стали длиннее и вспыхнули, будто огненные, но листки остались невредимыми. Приподнять их силой мысли я тоже не смог. Я чувствовал магию внутри себя, она большим клубком дремала в моей груди, но не слушалась.

«А если я останусь неумёхой? Сила есть, а управлять не сумею, как было с Масянским?» — от этих мыслей мне стало не по себе. Образ Анны возник перед внутренним взором. Никогда прежде в человеческом обличье я не испытывал таких чувств ни к одной девушке, уж тем более едва знакомой. Ради принцессы я готов был горы свернуть. А бумажку поджечь, увы, не получалось. Ладно, сначала нужно снова стать княжичем, а потом уже строить магическую карьеру, успокаивал я себя. Надежда плескалась во мне, как пятничное пиво в офисном менеджере. «Пусть кошачьи боги будут милостивы ко мне!»

Следующим утром меня разбудили с первыми лучами солнца. Папенька, кажется, встал ещё раньше. Полностью готовый, в камзоле с княжеской звездой, он нервно расхаживал у моей двери. «Давай вместе помолимся Котородителям!» — позвал он меня, и мы прошли в семейную часовню, расположенную прямо в глубине усадебного парка. Василий Матвеевич помнил буквально каждую дощечку на полу и стенах, так как проводил тут немало времени. Но прежде боги редко прислушивались к бедняге.

Уже запряжённые в экипаж козлы нетерпеливо перебирали ногами на подъездной аллее. Завтрак мы решили взять с собой, чтобы прибыть в город пораньше. Когда садились, появился Яроцап верхом на здоровенном козлище. Борода скакуна была заплетена в длинную косу, а острые рога придавали весьма воинственный вид: я впервые смог рассмотреть вблизи настоящего железнорога. Именно таких красавцев поставлял наш завод государевой армии и продавал богатым дворянам. Очередь из желающих была чуть ли не на пару лет. Я подумал, что надо потренировать свои навыки верховой езды: Василий и в этом случае отдавал предпочтение теории и катался в экипажах.

До Хомячинска добрались относительно быстро и без происшествий, всего с одной подзарядкой. Город показался мне более шумным и многолюдным, чем столица, поскольку академия находилась в тихом районе. Мы с трудом пробирались между телегами, колясками, каретами да верховыми козлами. «Пробки из-за козлов, — хмыкнул я, — очень жизненно». Последнюю часть пути мы тащились буквально в час по чайной ложке.

Третье отделение встретило нас большим гулким холлом и единственным дежурным у дверей. Узрев князя да генерала, бело-шпротный котейка растерялся, бестолково забегал по лестнице, затем на пару минут пропал, а вернувшись, пригласил нас к начальнику отделения.

— Признаюсь, удивлён вашему визиту, Матвей Афанасьевич, майоратным вопросом занимается Династическая комиссия, — с лёгкой ноткой снисхождения произнёс черно-белый мелкий кот с удивительно короткими усами.

— При чем тут майорат? — изумился папенька.

— Как, вы не знаете? Фома Кистеньевич подал прошение, чтобы козлезавод признали неотъемлемым имуществом титула. Я подумал, вы по этому поводу.

— Скотина, — прошипел сквозь зубы князь. — Нет, согласно закону Великой Котовии, я извещаю власти о магическом даре моего сына Василия Матвеевича.

— Как? Что? Это ж невозможно.

— Извольте проверить!

Землеройкин, не сводя с нас изумлённо-сочувствующего взгляда, достал из специальной коробки знакомый мне уже шар-индикатор и положил на мою ладонь. Поначалу ничего не изменилось, магомер, наверное, целую минуту оставался белоснежным, я даже растерялся. Начальник отделения хмыкнул, фыркнул и хотел забрать свой шарик. И тут сфера вспыхнула таким ярким огнём, что Землеройкин испуганно отскочил от меня. Фиолетовые всполохи были почти неразличимы из-за яростного голубого сияния, охватившего шарик. Почему-то сегодня главной во мне объявила себя воздушная стихия.

— Ой, — только и сумел пробормотать «третий», заворожённо смотря на индикатор. — Да вы присаживайтесь, — запоздало пригласил он, указав на диванчик и кресла у окна. Потом взял протянутые папенькой бумаги, достал с полки здоровенный талмуд и стал что-то туда записывать.

«“Войну и мир”, что ли, сочиняет?» — подумал я, когда прошла четверть часа, а Землеройкин всё сидел за той книгой. Потом он пододвинул к себе отдельный лист зеленоватой гербовой бумаги и снова погрузился в писанину. Ещё через полчаса мы получили конверт для Династической комиссии. «Первичная аттестация: магически одарён. Воздушная стихия. Нач. Хомяч. III отд. Гос. порядка», — всё, что было написано на нашей бумажке. «Обалденная скорость письма!» — шепнул мне Яроцап, похлопав по плечу. Мы церемонно простились с Землеройкиным, который теперь смотрел на меня, как на чудо божье, и отправились в здание напротив, где располагалась окружная Династическая комиссия: обращаться сразу в столицу, минуя местные органы власти, было не принято.

В комиссии лишь взяли наше прошение и свидетельство от Третьего отделения, но не удостоили приёма ни у кого из руководителей. Вполне логично, ведь во главе этого учреждения стоял Муркин, ненавидящий всех «К».

Мы садились в экипаж, когда к нам выскочил Землеройкин с ещё одним конвертом.

— Это вам для обращения в столицу. Мне уже донесли, что Муркин велел потерять ваши бумаги.

— Споро! Спасибо, Михал Боньевич, — пожал ему лапу мой отец.

— Ты смотри-ка, молодец Землеройкин. Правильную сторону выбрал. А Муркина проучить надобно, — пригладил вибриссы Яроцап.

— Непременно. Он шурин Мурлинским, вот и гадит нам, как может. Не хотел переться в Мяуславль, да делать нечего.

— А мы с Василием пока будем дар осваивать. Ещё спалит наш мальчик хвосты Мурковским выскочкам.

Папенька в тот же вечер отбыл в столицу, а Яроцап следующим утром увёл меня на тренировку. Было решено не посвящать пока никого в наши дела, а потому уроки проходили в усадьбе Кысяцкого, где жил он бирюком в окружении трёх верных слуг, кухарки да экономки. Собственной семьи у генерала не было, как тут говорилось, он был «женат на армии». Его единственная сестра против воли родителей вышла замуж за «птаху», и с ней Яроцап почти не общался, знал только, что седмицы четыре назад у него появился племянник.

В первый же день наших занятий стало ясно, что способности у меня есть, но вот умения давались с большим трудом. Я отлично знал теорию, но сила слушалась меня как-то странно. Мне казалось, что я буду всё схватывать с лёту, во мне проснутся знания Мурлынова и Масянского. И подобно тому, как легко и беспроблемно я читал лекции и составлял формулы в академии, так и управляться магией буду с полпинка. Реальность меня быстро отрезвила. Я не смог выбросить банальный фаербол, как ни копировал все движения наставника, и весь взмок, пытаясь зажечь клочок соломы.

— Взрослым осваивать науки всегда сложнее, — утешал меня Яроцап, — главное, от усердия всю Великую Котовию не спали. Стары мы с твоим отцом новые страны осваивать. Дай нам умереть в покое и уюте, а не развалинах этого мира.

Поход по инстанциям занял у папеньки целую неделю. Всё-таки наш случай был неординарным, позднее проявление магии было редкостью. Главная династическая комиссия, как и губернская, находилась под влиянием «М», но благодаря связям Кошанских медленно, но верно бюрократическая машина начала вертеться.

Все это время я провёл у Кысяцкого в занятиях, делая перерыв лишь на еду и сон. Мне нужно было как можно лучше освоиться с магией, чтоб не позволить никому сомневаться в моей одарённости. «М» искали любой повод отказать в пересмотре наследственного дела и посмеяться над Кошанскими. Если б канцлер не сменился, то нам смогло бы помочь только прямое обращение к Государю, коли б удалось добиться аудиенции. При Кысянском же власть «М» в наследственных делах не была уже такой абсолютной.

Распорядок нашего дня был очень прост. Ночевал я в родном доме. Так потребовала бабушка. Она сама приезжала вечером на лёгкой коляске, чтоб забрать меня. «Васе нужно хорошо высыпаться! Знаю я твои походные условия, Ярик. Наш мальчик к такому не привык». Остальное время проводил у Яроцапа. Ели мы по-простому и быстро, без всяких разносолов: мясо, хлеб, какую-то кашу да сметану на десерт. Иногда на обед были птицы и кролики — случайные жертвы наших тренировок. Важным правилом у котов было не губить никого напрасно: коль убил живность — употреби в пищу.

Кролики наравне с козлами и козами были значимыми сельскохозяйственными животными в Великой Котовии: их разводили на мясо и ради меха. А вот из домашних питомцев у котиков были морские свинки и шиншиллы, кое-кто держал ящериц.

К возвращению отца я мог худо-бедно дистанционно зажечь огонь — пока мы сосредоточились на комнатных свечах — и выпустить кривенький-косенький фаербол.

— Не будь ты так похож на отца, я б заподозрил, что каким-то образом в твоем появлении на свет Мурлынов поучаствовал. Он один тёмным огнём известен был, — пробормотал Кысяцкий, когда впервые увидел мой фаербол ярко-фиолетового цвета.

Папенька и бабушка были в восторге от моих успехов, хотя Яроцап считал, что я мог быть куда прилежнее и сообразительнее.

— Я прямо чувствую, что магия в тебе высокого уровня. А затруднения вызывают элементарные упражнения, их слабые огневики, которые потом вдесятером одну пушку обслуживают, влёт осваивают. Что тебе мешает?!

Я старался изо всех сил, но мы с магией как будто существовали в параллельных пространствах. Я знал, что и как необходимо делать, но результат был смешным и жалким. Вероятно, подобные мучения испытывал бедный Валерьяныч; понятно, что характер его стал премерзким.

Признаюсь, в этот последний месяц весны я напоминал сам себе нерадивого студента, который пытается нагнать весь упущенный материал. Только вместо годового экзамена мне предстояла аттестация перед комиссией.

— Тебе надо быть готовым показать владение магией. Магомер наверняка будет испорченным. Фома роет землю в поисках поддержки, а у вашей ветви Кошанских достаточно врагов при дворе, — Яроцап списался с кем-то из столичных знакомых и пришел к выводу, что борьба за возвращение меня в очередь наследования будет непростой.

Меня не нужно было уговаривать, я и сам лез из кожи вон. К концу третьей недели я вымотался полностью, и даже аппетит стал мне изменять.

— Хватит, Ярик, он так лапы протянет! Ему надо отдохнуть и отвлечься, — решил папа, озабоченно глядя на мою осунувшуюся морду, — забудьте о магии на неделю. В конце концов, не получится с первого раза, потребуем пересмотра решения осенью!

Папенька отвёз меня на свой завод и предложил выбрать себе в подарок семейную гордость — железнорога.

— Какое б решение в столице ни приняли, я знаю, что ты достоин такого скакуна.

«Своего» козла я увидел сразу: чёрный, как ворон, здоровенный, с широкой спиной, хоть трон сверху ставь, длиннющими и острыми, как сабли, рогами. Борода заплетена в косы, что твой викинг. Он поднял морду, и наши взгляды встретились. Железнорог легко перепрыгнул заборчик, за которым пасся в компании соплеменников и ринулся к нам. Кто-то из слуг закричал и бросился наперерез, чтоб защитить князя и меня.

— Оставьте, дурни! — рявкнул папенька, прекрасно понимая, что происходит.

Козел подскочил ко мне, мягко боднул в бок. Я положил лапу ему между рогов.

— Мой!

— Самый лучший из нынешнего стада, — фальшиво улыбнулся управляющий. Кажется, у него были другие планы на этого скакуна. Наверняка пообещал его кому-то из богатых очередников.

Пора было освежить «кавалерийские» навыки. Я не был совсем новичком, на первом курсе университета научился ездить верхом во время археологической практики, на лошадей моя аллергия не распространялась. Василий Матвеевич предпочитал коляску, стесняясь короткого хвоста, но тоже умел держаться в седле. Стараясь скрыть дрожь в коленках, я наблюдал за тем, как взнуздывают моего козла. Когда все было готово, я угостил его заранее припасённой горбушкой хлеба и потрепал по холке. Тот ответил приветственным меканьем. Сесть в седло оказалось достаточно просто, куда легче, чем на лошадь, не знаю уж почему.

Нрав у моего Верного — так назвали его на заводе, а я не стал менять кличку — оказался отличным: в меру флегматичным, но весьма боевым в отношении противника. Я не раз потом благодарил отца за этого замечательного козла, который стал моим другом и соратником на долгие годы.

Вернулся в усадьбу я в приподнятом настроении. Семён выбежал встречать нас прямо к воротам, сжимая в лапах гербовое письмо. Заседание династической комиссии по нашему делу было назначено на последний день весны, оставалась как раз неделя.

— Вот что, — заявил Яроцап, когда ему сообщили дату, — пусть Вася занимается утром часа по полтора. Нельзя сейчас слишком растрачивать резерв, я пока не совсем понимаю, с какой скоростью он у него восстанавливается. А вот чтобы он не растерялся перед толпой не особо доброжелательно настроенных снобов, пусть пообщается эти дни с нашим светом. Многие соседи как раз открыли сезон садовых вечеринок.

— Васенька не любит такие развлечения, ему там неловко, — нахмурилась бабушка.

— Именно! Пусть потренируется игнорировать косые взгляды.

— Яроцап прав, — поддержал друга папенька, — Василий ни разу не появлялся на публике с тех пор, как вернулся из Мурляндии, только в академии, но там своя атмосфера.

А мне было даже любопытно познакомиться с местными аристократами. Освоившись в кошачьем мире, я перестал стесняться доставшегося мне от Василия Матвеевича короткого хвоста. А потому легко принял приглашение на литературный вечер у нашей дальней соседки Ефросиньи Игнатьевны. Её козья ферма обеспечивала молоком всю губернию, а сыры, сваренные в её хозяйстве, подавались к императорскому столу. Но помимо мясо-молочной продукции госпожа Керн — ага, привет Анне Петровне — славилась своей любовью к чтению и знакомствами в писательской среде. Несмотря на завидную бытовую магию, до котернета или хотя бы синематографа местный мир ещё не додумался, книги, журналы, газеты и прочие печатные издания играли в жизни котиков огромную роль.

Модных авторов боготворили, ступени их домов поклонники засыпали цветами, а на стенах и заборах писали слова любви и восхищения. Иногда, правда, к сомну почитателей присоединялись критики, и их послания порой могли ранить нежные души литераторов. Я знал всего одного начинающего писателя — Евдокима, но, как оказалось, сочинительство тем летом было весьма популярным увлечением среди дворянства, хотя подлинные таланты встречались нечасто.

Усадьба Ефросиньи Игнатьевны была одной из самых интересных в округе. Внешне дом напоминал готический собор, но при этом, как ни странно, выглядел весьма уютным. Весь первый этаж с высокими сводами и просторными галереями был предназначен для приёма гостей и прочих представительских нужд. Хозяева жили на втором и третьем, причём там крупный кот — а Маркус Эмильевич был настоящим великаном — задевал кончиками ушей деревянный потолок; все комнатки, кроме семейной столовой, были размером едва ли больше, чем моя детская. Впоследствии, побывав в самых разных особняках, дворцах, избах и так далее, я усвоил, что наши котики предпочитают в обыденной обстановке спать, есть, читать, отдыхать в тесных помещениях, вот нравится им ощущение коробочки. Так что малогабаритность комнат никак не была связана с благосостоянием семьи, его демонстрировали бальные и банкетные залы да подъездные аллеи.

Соседи, даже ближайшие, кроме Яроцапа, были мне совсем не знакомы, последний раз я встречался с ними подростком, ещё до отъезда за границу. Общие службы в церкви Вася пропускал с детства, семья оплачивала частные визиты священника — не зря у нас был своя часовенка.

Скажу без ложной скромности, моё появление вызвало настоящий ажиотаж, тем более слухи о нашем визите в Третье отделение уже расползлись по всем усадьбам.

В просторной гостиной, больше напоминающей театральный зал с крошечной сценой и внушительным партером, мыши было негде присесть, кажется, весь свет губернии собрался под этой крышей. И все любопытные кошачьи морды уставились на меня, стоило нам произнести слова приветствия хозяйке и присутствующим.

Я, к собственному изумлению, не почувствовал ни малейшего смущения, скорее ощутил лёгкое высокомерие, отмечая некоторую провинциальность нарядов местных дам. Хотя откуда было мне знать кошачью моду? Кажется, во мне говорил след Мурлынова. Я широко улыбнулся всем сразу, подражая принцессе Анне, спокойно выдержал пытливые взгляды гостей и их бурное шушуканье.

Коты и кошки самых разных мастей и возрастов держались малыми группками. Мне сразу бросился в глаза тот противный огневик, который ржал надо мной в таверне. Бело-черный тощий ушастый кот меня тоже узнал, судя по его неприязненному выражению морды. Папенька тихо шепнул мне в ухо:

— Это Акакий, сын и наследник Фомы, единственный маг среди потомства. Именно из-за него отца первого в очередь на мой титул поставили. Сам Фома — фиговенький погодник, дождь минут на пять с большим трудом продлить может. Получается, два поколения подряд одарённые.

Я понял, почему Акакий тогда почти впал в панику.

Пусть я ещё не получил титул княжича, но ходатайство принято, комиссия назначена, так что некоторые почтенные дамы уже были готовы рассмотреть меня как кандидата в женихи их юных дочерей. Я оглянуться не успел, как оказался в компании сестёр Окуньковых — милых кошечек чуть младше меня.

— Как удачно, что вы приехали к нам, Василий Матвеевич. Ваш сторонний взгляд будет очень ценен, — кокетливо улыбнулась мне Ольга, младшая из сестёр, пухлая белая кошечка с бледно-голубыми глазами. Моя звенигородская бабуля называла такой оттенок «цветом линялых кальсон».

Ольга родилась кошкой по ошибке — трещала она как сорока. Через полчаса мои уши уже свернулись трубочками, зато я всё знал о новомодном увлечении дворянской молодёжи — литература правила балом. Хомячинской губернии это касалось особым образом: именно в наших краях располагалась дача знаменитого Белкина, чьими произведениями зачитывалась вся Великая Котовия от моря до моря. Появление его следующей книги ждали целыми городами. Именно его слава стала путеводной звездой для нашего Дусика, если Чижик, конечно, не соврал.

Белкин положил начало недавнему обычаю печатать роман в журналах поглавно. Однако к графику издательства жестокосердный писатель относился легкомысленно, и публика страдала, как от наркотической ломки, в ожидании очередной порции приключений любимых героев. Читатели изнывали от нетерпения и терроризировали редакцию и типографию: бедные работники были вынуждены пробираться в контору чуть ли не ползком по канавам.

Потом началось паломничество к дому Вольдемара, тот закрылся от всех, а как-то ночью сбежал в неизвестном направлении. Романтически настроенные кошки залили слезами все дачное крыльцо, подтопили террасу, а сад стал превращаться в болото. Чтоб направить энергию читающей публики в менее разрушительное русло, издатель Белкина объявил конкурс рассказов — дворянским собраниям предложили выбирать лучшие на своём местном уровне и победителя отправить в редакцию, которая напечатает рассказ в очередном номере «Котовьей старины», пока нет новых глав от Белкина.

Буквально на днях появилась передовица с условиями конкурса. Ефросинья Игнатьевна, как главный столп литературы в наших краях, устроила литературный салон в честь этого. Её вечера были очень популярны, в том числе из-за слухов, что она лично знакома с таинственным Белкиным и точно знает, сколько глав романа на самом деле готово. А ещё тайно-тайно на ушко передавалась сплетня, что Вольдемар был похищен какой-то поклонницей, скорее всего именно госпожой Керн, и Белкин по сотому разу редактирует свои тексты под руководством грозной Ефросиньи в маленькой избушке позади козьей фермы.

Примерно четверть часа гости рассаживались по креслам, диванам и пуфикам. Вышколенные лакеи едва заметными тенями подносили напитки и угощение. В центр маленькой сцены вышла удивительно непривлекательная кошечка. Если при первой встрече с Анной я едва не задохнулся от восторга, удивляясь, насколько хороша может быть пушистая девица, то тут я изумился, насколько некрасива молодая кошка. Белый с желтоватым отливом короткий мех хаотично покрывали редкие мелкие пятна грязно-серого цвета, будто девушку забрызгал проезжавший мимо экипаж. Голова с несимметрично расположенными ушами была очень маленькой, а вот нижняя часть тела — весьма объёмной, хвост же — тонким и лысоватым. Крохотные косенькие глазки смотрели на окружающий мир томно-снисходительно. Но стоило кошечке присесть на пюпитр, на котором лежали исписанные листочки, как все разом захлопали.

— Это наш фаворит. Леночка Пятнопузова пишет очень красивые рассказы, наполненные глубоким смыслом и моралью, — жеманно шепнула мне Ольга.

Следующий час стал испытанием для моих хороших манер. Если б не воспитание Василия Матвеевича, я б позорно провалился. Леночкино выразительное завывание действовало как мощнейшее снотворное, но засыпать было неприлично. Как жаль, что котики не пили кофе! Перегруженный метафорами, эпитетами и прочими средствами выразительности текст был скучен до оскомины, а сюжет — столь же динамичен и интригующ, как в сказке «Репка».

По завершении чтения восторженные слушатели громко аплодировали целую минуту. Видимо, всем сердцем были благодарны писательнице за то, что это был всего лишь рассказ, а не повесть.

— Чудесно! Восхитительно! Шедевр! — мне показалось, что коты и кошки откровенно издевались над Леночкой.

Ну не могли же они хвалить эту графоманию всерьёз?! Да я чуть челюсть не свихнул, пытаясь скрыть зевоту. И видел, как другие слушатели буквально пальцами держали слипающиеся веки.

— Этот рассказ и пошлём от нашего округа, — объявила рыжая кошечка в модном столичном платье, — несомненно, он достоин того, чтоб быть изданным.

— Верно-верно! Точно! Лучшего и не сыскать, — наперебой загалдели слушатели. Промолчали лишь хозяйка дома да несколько пожилых котов, включая моего папеньку.

Мне даже стало «за державу обидно». Неужели во всем нашем округе никто не написал белее читабельный рассказ? Я не был знатоком местной литературы, но Чижик чихвостил Дусика только так, а Евдоким писал куда лучше Леночки. Одну главу Андрюша мне прочёл вслух на наших колбасных посиделках.

— А вы что скажете, Василий Матвеевич? Каково мнение столичного жителя? — обратилась ко мне матушка Окуньковых.

Все разом повернулись. Акакий что-то зашептал своим соседям, указывая на мой помпончик и скорчив брезгливую морду. Но ни его гримаса, ни смешки, ни ехидные улыбки меня ни капельки не тронули. Я окинул зал надменным взглядом канцлера Мурлынова:

— Мне кажется, для рассказа многовато описаний, хотелось бы более динамичного повествования, — холодно начал я. Во мне проснулся местечковый патриотизм, и мне не хотелось, чтоб мои родовые земли представляла в литературном сообществе высокопарная муть Леночки.

— Как?! Что?! — загалдели вокруг.

Тут я поймал восхищённый взор черепаховой кошки темной масти. У неё были выразительные жёлтые глаза. И забавная рыжая клякса на черном носике.

— Прошу прощения, но мне рассказ не показался эталоном. Тем более у него отсутствует внятный финал. С удовольствием ознакомился бы и с другими рассказами, — молчаливая поддержка Татьяны, старшей дочери Окуньковых, была мне приятна. Рот Леночки перекосило от возмущения:

— Я… Я достойнее всех… я обожала сочинения в гимназии. Мой папа — председатель цензурного комитета при Государе Императоре, и он в восторге от рассказа!

Теперь мне стал ясен смысл показного умиления остальных гостей. Должность отца Леночки была весьма заметной и ценной для тех, кто мечтал издаваться даже скромным тиражом. Без одобрения цензурного комитета печатались только местные объявления о рождении, браках и смерти. И для присутствующих, возжелавших забраться на Парнас, ссориться с господином Пятнопузовым было не с лапы. Позднее меня просветили, что страх на всю округу наводила и мать Леночки, сестра хомячинского губернатора, дама скандальная и умеющая нанести урон чужой репутации.

— О, какой у нас тут знаток литературы с куцым хвостом, — влез Акакий. Его компания дружно захихикала. Смех Леночки напоминал кваканье лягушки.

— А как длина хвоста коррелируется с литературным вкусом? Думаю, скорее с уровнем образования, да вам это слово особо не известно, — холодно ответил ему я, зная, что Фома не отдавал своих отпрысков в гимназии и академии, ограничиваясь парой домашних учителей на всех.

Меня под руку взяла Татьяна:

— Не обращайте внимания, Акакий Фомич вечно всех задевает. А Леночке нам с самого детства запрещают перечить, маменька её — та ещё злословка, жизнь кому угодно сплетнями может испортить. Потому Леночка тут священная коза, которую не тронь ни пальцем, ни словом.

«Не тронь, чтоб не пахло», — говаривала моя бабуля про таких людей. Однако следом за мной с осторожной критикой начали выступать и другие гости-читатели, словно я махнул стартовым флажком Леночка сперва надулась, как пипа суринамская, а потом бросила листки с текстом на пол и визгливо разрыдалась. Тут мне стало несколько не по себе, доводить до слез я никого не хотел.

— Пойдёмте, я покажу вам сад. Тут как-то душновато, — потянула меня прочь из гостиной Татьяна, — знаете, Василий Матвеевич, вы прямо как струя свежего воздуха в нашем замкнутом мирке.

Мы вышли к клумбам, засаженным мелкими красненькими цветочками. Я не собирался связывать свою судьбу с Хомячинском, и Леночкина мамаша меня не пугала, но было слегка жаль убогую Леночку, несмотря на её гонор. Мышиная возня литераторов районного масштаба казалась смешной, но я понимал, какое значение этим страстям могли придавать юные кошечки.

— Меня просили высказать непредвзятое мнение, — чуть снисходительно улыбнулся я, чувствуя себя Белинским с Писаревым вместе, — не вижу повода кривить душой.

— Очень смело! — мне льстил восторг хорошенькой барышни. Татьяна была весьма мила и подкупала отсутствием жеманства. Если б не мои чувства к Анне, уверен, я не сопротивлялся бы роману с прелестной соседкой.

В тот раз мы задержались в гостях не очень долго. Вернулись домой вскоре после ужина, до продолжения литературных прений. Папенька нашим выходом в местный свет был очень доволен.

— Ах, матушка, Василий был просто бесподобен. Настоящий князь Кошанский, в лучших традициях наших предков, — расхваливал он меня перед бабушкой, устроившей нам второй домашний ужин. А та счастливо улыбалась и целовала мой мохнатый лоб.

На волне восторга от моего смелого поведения папенька принял решение отправиться в столицу чуть заранее. Князю не терпелось представить меня кое-кому из своих старых друзей. Кажется, вслед за мной семейство стало считать мой пушистый помпончик не печальным недостатком, а индивидуальной особенностью. В воспоминаниях Василия Матвеевича отец был не слишком компанейским и предпочитал переписку очной встрече с друзьями. Однако теперь ситуация изменилась. Моя магия оказала на него поистине волшебное действие.

Отправление мы запланировали на следующий вечер, чтоб проспать большую часть дороги, а также избежать козлиных заторов. В конце весны многие дворяне устремлялись в Мауславль или губернские столицы по самым разным поводам: заканчивался учебный год в академиях и пансионах, дамы заказывали платья для летнего сезона, кто-то оформлял документы для выезда за границу.

С Яроцапом мы простились после ужина:

— Удачи тебе, Васяндер. По-хорошему для новичка умеешь ты достаточно. Главное, помни, как направлять силу. И будь готов к разным гадостям. Не теряйся.

— Спасибо, дядя Ярик, — благодарно обнял я его.

Затем бабушка прижала меня к своей могучей груди, почесала за ушком:

— Да поможет тебя Котоматерь, Васенька! Всем домом будем молиться за твой успех!

Мы с папенькой загрузились в княжескую карету, уютно устроились в гамаках.

— Трогай! — закричал кучеру Семён, затворив дверцу.

Мой Верный и Умник папеньки следовали за нами под присмотром Назара.

До Мяуславля добрались быстро и без приключений. Княжеский экипаж почтительно пропускали на дороге, а роскошные козлы внушали уважения даже тем невежам, кто не знал наш семейный герб.

Я меланхолично рассматривал столичные улицы. «Вот поворот к академии, но нам туда не нужно», — я усмехнулся с ноткой ностальгии. Разумеется, я навещу друзей и Старокотова, но сейчас меня ждёт дело не менее важное, чем воссоздание гасителя. Мне надо доказать мою магическую одарённость. Жаль, что сейчас я мог рассчитывать только на себя, ну, может, немножко на Мурлынова. Эмоций Василия Матвеевича, как и Масянского, я последние недели совсем не ощущал, но занятый тренировками даже не обратил на это внимание.

Мы проехали главный проспект, глянули краем глаза на Императорский дворец и свернули на узкую улочку недалеко от набережной.

Ни дед, ни папенька не любили столицу, никогда не задерживались в ней дольше необходимого, и своего жилья у Кошанских тут не был. Во время службы князья занимали казённые квартиры. При деловых визитах останавливались в гостиницах, последние пару лет предпочтение отдавалось «Когтистой лапе», которую содержал бывший папенькин подчинённый. Тут было тихо, спокойно, без лишней суеты, а обслуживание — выше всяких похвал. Для князя Кошанского всегда находился комфортабельный номер и место в экипажном сарае. Вот и сейчас мы заселились туда, оплатив комнаты на неделю вперёд.

Наш ранний приезд в Мяуславль оказался очень кстати: из-за происков какой-то хвостатой сволочи заседание комиссии было перенесено на пару дней раньше. Если б мы не успели, то аттестацию, к радости Фомы, отложили бы на осень.

Но предусмотрительные Кошанские оказались хитрее, смогли хорошо отдохнуть с дороги, прогуляться по старому центру, посетить главный собор и Большой дуб на удачу, отлично выспаться и подготовиться к непростой встрече.

Председатель комиссии граф Мурков, один из ярых ненавистников клана «К», с трудом скрыл своё изумление, когда мы явились вовремя, да ещё и начищенные-наглаженные, в парадных камзолах, а не мято-заспанные «с корабля на бал», как, видимо, ожидалось нашими недругами. Заседание предполагалось расширенное: присутствовали все девять членов комиссии, пара придворных из Канцелярии Его Императорского Величества и четверо служащих Третьего отделения. Такой состав созывался только по очень серьёзному поводу. На скамеечке у входа, среди секретарей разных мастей и адъютантов — в кругу кошачьей знати было модно держать при себе личных помощников из молодой дворянской поросли — притулились Акакий и Фома Кистеньевич. Хотя последний и считался будущим князем Кошанским, за равного столичные снобы его не признавали.

Папеньке предложили кресло справа у окна. А мне отвели место перед большим столом, покрытым кроваво-красным сукном, на котором были разложены различные бумаги. На голубоватом подносе покоился белоснежно-матовый магомер.

Все взоры устремились на меня, стоило мне сделать шаг к столу. Я ощутил себя студентом перед государственной комиссией, казалось, вот-вот мне скажут: «Тяните билет!» Наверное, на этот эффект и было рассчитано. Председатель усмехнулся в усы, заметив моё лёгкое замешательство. «Эй, Платон Яковлевич! Вот сейчас твоя поддержка мне не помешает!» — подумал я, совсем не чувствуя себя смелым и самоуверенным, как в гостях у Керн.

Секретарь скороговоркой зачитал сведения обо мне, продемонстрировав всей комиссии моё свидетельство о рождении, передал его копию председателю. Важным документом были письменно зафиксированные показания семейного доктора о несчастном случае, лишившим меня большей части хвоста: уродись я, как Борис, никакой дар, даже самый редкий, не позволил бы мне наследовать титул.

— Возьмите магомер, Василий Матвеевич!

Шарик показался мне ледяным и каким-то неживым. Я сконцентрировался, прикрыв глаза. Почувствовал жжение в кончиках пальцев, но индикатор оставался белым.

Я сразу не сообразил, в чем дело — был слишком взволнован.

— Мне кажется, господин… э-э… — председатель заглянул в аттестацию из Хомячинска — Землеройкин несколько поторопился с выводами. Не так ли, господа? — обратился к другим членам комиссии.

— А если магомер испорчен? — скрипучим голосом спросил толстый, прямо-таки круглый кот с длинными обвисшими выбриссами. Я узнал князя Двоехвостова, старейшего члена Императорского дома, того самого, на службу к которому родня собиралась пристроить Эдика.

— Дайте-ка его проверенному магу, — велел старик.

К моему величайшему облегчению, его подозрения подтвердились.

— Ох уж эти «М», — осуждающе покачал головой Двоехвостов и велел принести другой шарик, испробовал его сам, а затем кивнул мне, чтоб я приблизился и забрал магомер.

Тот начал наливаться голубовато-фиолетовым в моих лапах, но вдруг зал как будто пронзила холодная молния, и я учуял запах озона. А индикатор снова стал белоснежным.

«Этого не может быть!» — я точно не активировал свой гаситель, поскольку оставил его в гостиничном номере под присмотром Назара. Второй, заряженный мною экземпляр был у Старокотова. Возможно, без меня создали ещё один? Но как он оказался у кого-то из моих недоброжелателей? Руководитель решил представить артефакт без нашего ведома? Непохоже на Старокотова.

— Думаю, мы все можем сделать вывод… — как сквозь толщу воды неясно долетели до моих ушей слова председателя. И меня охватила злость. Ну уж нет! Какой бы то ни было гаситель не применили, я справлюсь. Он нейтрализует слабый и средний уровень. А Яроцап оценивал мой дар выше. Да и не могла магия Мурлынова быть слабой, не стал бы он тогда канцлером. Про второй дар пока забудем.

Я сконцентрировался, представил свою силу большим тёплым клубком. Он становился все горячее, словно был сплетен из нитей накаливания. Я сжал в лапе белый шарик, представив себе, как обматываю его этими нитями. Мне казалось, что время почти остановилось. Ведь едва председатель закончил фразу об отсутствии во мне дара, как магомер вспыхнул таким пронзительным голубовато-фиолетовым светом, что сидящий ровно передо мной член комиссии испуганно отодвинулся от стола, чуть не опрокинув кресло.

Громко выдохнул мой папенька, замерший струной у окна. Нервно хихикнул кто-то из молодёжи на скамейке. А вот для кого мой успех стал неожиданностью, я не рассмотрел, был слишком сосредоточен на себе.

— У вас несколько замедленная и, э-э… неясной стихии сила, э-э, Василий Матвеевич, — нарочно подчеркнув, что плохо помнит моё имя, произнёс председатель. Надо отдать ему должное, он очень быстро взял в себя в лапы и отступать не собирался.

— Однако только лишь наличие магии мало о чем говорит, если кот не умеет ею пользоваться. Для котят магомера, конечно, достаточно, они только начинают свой путь, но вы, э-э Кошанин, нет, оговорился… Кошанский, уже в возрасте.

Слова Муркова прервал хриплый хохот Двоехвостова.

— Ох, Котоматерь милосердная, уморите вы деда! — старик взял поданный ему стакан воды, шумно отпил.

— Необходима демонстрация умений. Хотя бы самых простейших. Да любое, что поразит учебную мишень, — снисходительно продолжил председатель, кивнув секретарю. В зал внесли большой многоугольный щит из специального сплава и установили на противоположном от стола конце просторного зала. Яроцап был прав, предполагая, что потребуются большие усилия, чтоб заставить комиссию признать мой поздно пробудившийся дар.

«Меня не остановила подлость с гасителем, справлюсь и с фаерболом», — скрипнул я зубами и прикрыл глаза. Я отстранился от нервной обстановки экзамена и представил себя на полянке у Кысяцкого. «Мы просто тренируемся». Очень маленький, но ослепительно-фиолетовый шарик возник в моей левой лапе, пару раз подпрыгнул на ладони и, резво пролетев все расстояние, с шумным всплеском исчез в мишени.

Гробовая тишина вязким туманом повисла в зале. Мой крохотный фаербол подействовал на котиков, как Горгона Медуза на древних греков. Большая часть присутствующих застыла каменными изваяниями. Из лап председателя выпал стакан, из которого он пил, и покатился по красному сукну стола, заливая водой папки и бумаги. Но никто не бросился спасать документы. Секретарь и лакеи растерянно стояли, вытаращив на меня глаза.

— Вот тебе и хрен с морковкой, — первым обрёл дар речи Двоехвостов. Выражения котов зачастую совсем не отличались от нашего людского мира.

— Силен, Василий Кошанский. Ужель Платон Яковлевич тебе свою магию передал? Уму непостижимо!

— Не может этого быть, Когтеслав Котославович! — тоненьким фальцетом возразил заместитель председателя. Смутился своего голоса и закашлялся, пытаясь вернуть обычный тембр.

— А вы прежде у кого-то ещё видели тёмный огонь? Я очень давно живу на этом свете, неприлично долго. А фиолетовым пламенем на моей памяти только Мурлынов хвастался. Да лукавая Матильда, королева котаксов. Скажи-ка, Васенька, — теперь князь ласково обратился ко мне, — а когда в тебе дар проснулся?

— Не могу точно сказать, Когтеслав Котославович! — вежливо склонил я голову перед стариком, — Я ведь по неопытности не сразу понял, что со мной происходит. Наверное, во второй месяц.

— Это чушь, полная чушь! — истерично закричал Мурков, вскочив с кресла, — Платон Яковлевич умер. Да! Окончательно. Со всей его магией! Да будь иначе, все равно не стал бы ничего оставлять отродью Кыськиных.

— За языком следите! — рявкнул Двоехвостов.

Председатель дрожащими лапами пригладил вибриссы, снова сел. Растерянно оглядел залитые бумаги.

— Нет, нет! Невозможно! Он лучше бы бастардам своим передал, а не вражескому недоноску!

— Остыньте, дорогой Марк Степанович! Мы позднее обсудим необычный цвет пламени молодого Кошанского, а сейчас единогласно признаем, что магия у него есть. Весьма высокого уровня. Нет причин отказывать в наследовании титула. А хвост… Я не бунтарь и даже не реформатор, но, как по мне, сила да и мозги отнюдь не в нем хранятся. — Двоехвостов ткнул пальцем в секретаря. — Беги, дружочек мой, готовь гербовое свидетельство. Как у уважаемых коллег лапки дрожать перестанут, так и подпишем.

Князь откровенно наслаждался страхом, охватившим членов комиссии. Мурлынова, действительно, очень боялись даже самые хитроумные царедворцы. Платон Яковлевич был коварен, жесток, а главное — вертел Государем, как перчаточной куклой. Некоторые винили в этом как раз дар тёмного пламени.

Мне, наконец, предложили присесть рядом с папенькой. Хотя больше всего на свете мне хотелось оказаться на свежем воздухе. Я чувствовал себя на грани обморока от усталости и голода. Обращение к магии отнимало у меня много энергии.

В течение получаса были подготовлены все грамоты. На наше счастье, мои документы, которые предъявлял секретарь комиссии, он сразу собрал в свою папку, и их не было на столе, иначе пришлось бы их восстанавливать, а это тот ещё геморрой.

— Хороший паренёк, возьми на заметку, — шепнул мне на ухо Двоехвостов. Он попросил, чтобы я проводил его до экипажа. Когтеслав Котославович, несмотря на возраст, сохранил хорошую физическую форму, однако любил изображать немощного.

— Вот что я скажу тебе, Васенька… Эх, похож, лапа ты мой, на прадеда своего, в честь которого тебя, видно, назвали. Замечательный был кот, жаль рано помер. Спасибо тебе за это утро. Повеселил старика! Как мне надоели надменные дураки… Да ладно, пёс с ними. Надеюсь, девятую жизнь мотают… Я вот о чем. У тебя, мальчик мой, есть все шансы сделать козью морду Императорскому двору и накрутить хвосты Муриковичам. Давно пора. Ох, и утомила меня эта шобла. Все же я Кыськиных больше люблю, как и братец мой покойный Тихон Старовер. Увы, нынешний канцлер, хоть «К», да больше о своих интересах печётся… Понятно, что сейчас ты с ним тягаться не можешь, но я подумаю, как пропихнуть тебя к Филимону поближе. Жаль, Государь наш на хвостах зациклен.

Я поблагодарил Когтеслава Котославовича за доброе отношение, помог ему устроиться на сидении и поклонился на прощание.

— Запиши свой адрес моему лягушонку. Тот, который с черной кляксой на хвосте. Хрен помнит, как зовут. Я устрою тебе встречу с кое с кем интересным! — крикнул мне князь напоследок.

Как только экипаж отбыл, ко мне подбежал маленький бело-черный кот в зелёном сюртуке с гербом Двухвостова на нагрудном кармане.

— К вашим услугам, Силомир Аркадьевич Пушехвостов.

Вот так раз! Это был младший брат Эдика, которого определили к старому князю вместо моего друга, сбежавшего преподавать в академию. Я секретаря не узнал по морде, поскольку крайне редко встречался с этим кузеном лично, но слышал о нем. Силомир был младше всего на пару лет, но родился от второй жены. А мой папенька, как и большинство «К», крайне не одобрял заимствованный у котаксов обычай иметь несколько жён, считал подобных детей бастардами и у себя принимал только самого Аркадия Агаповича, его первую супругу и Эдика. Мне водиться с «сомнительными» родственниками не дозволялось. Поскольку Силомир имел небольшой дар, он был объявлен наследником отца. В положенный срок был принят в академию, но предпочёл сокращённый курс «помощника» — как и старший братец, не испытывал особого рвения к учёбе.

Я невольно рассмеялся, смутив бедного Силомира, продиктовал адрес «Когтистой лапы» и родового имения. Кто знает, как скоро Двоехвостов вспомнит обо мне. Если вспомнит… О Двоехвостове ходили самые разные слухи. Кто-то считал, что старик давно потерял связь с реальностью и вот-вот упокоится в семейном склепе, другие мнили его хитрым царедворцем, умело манипулирующим Императором.

Возвращаться в зал мне не пришлось. Князь Кошанский как раз вышел на крыльцо, бережно сжимая в лапах бордовую гербовую папку. Он сиял, как начищенный пятак.

— Я так горжусь тобой, сын!

— Вы были великолепны, Василий Матвеевич, — неожиданно присоединился к нам один из членов комиссии. Его фамилия я не запомнил, но, кажется, он был из «Дальнехвостовых». — О сегодняшней аттестации Государь будет извещён на вечернем докладе. С завтрашнего дня вы вправе носить кольцо княжича.

— Замечательно! — обрадовался отец. — Я вручу тебе его, как вернёмся в имение. Фоме-то перстень не положен, он был следующим в очереди, но не княжичем.

— Но пока Василий Матвеевич не обзавёлся потомством, ваш родственник остаётся в линии наследования. Кстати, буду рад пригласить вас, господа, к нам на обед. У нас большое событие: моя красавица-дочь закончила пансион и вернулась под родительский кров.

— Премного благодарны! — расшаркался с ним папенька и потянул меня в сторону наших железнорогов. Он опасался утренних заторов и предпочёл, чтобы мы на комиссию прибыли верхом.

— Ну, теперь держись, Василий. Ты стал лакомой добычей для многих невест. Кошанские — прямые потомки Кыськиных, — счастливо рассмеялся отец. А моё настроение отнюдь не было таким безоблачным, как у него. Да, я сумел преодолеть все препоны и пройти магическую аттестацию, но меня крайне тревожил вопрос, как у кого-то в зале мог оказаться гаситель или его аналог. Но пока я был слишком обессилен, чтоб даже думать об этом. Мы вернулись в «Когтистую лапу», я плотно пообедал и рухнул спать.

Проснулся лишь к вечеру, но вполне бодрый. И решил наведаться в академию, поговорить со Старокотовым. Я не был уверен, что был активирован именно наш артефакт, а не кто-то параллельно создал аналогичный гаситель. Папенька не возражал против моего желания навестить Эдика и рассказать последние новости. Сам он хотел поскорее вернуться домой, чтобы поделиться радостью с бабушкой и Яроцапом.

— С тобой останется твой Назар. Коли будут какие-то проблемы, шли срочное письмо. Приеду или связи тут подниму. А мы пока бал начнём готовить. В честь нашего княжича.

— А без этого нельзя обойтись?

— Общество не позволит. Ко мне уже пара знакомых «К» завернули. Да и губернатор наш оказался проездом в столице. При свидетелях пообещал, что свой оркестр пришлёт. Сказал, что приедут к нам всем семейством на пару дней, — сквозь сетование сквозила гордость папеньки, что первое лицо губернии напрашивается на наше торжество.

Мы сердечно простились, я передал тёплое письмо для бабушки, а также слова искренней благодарности Кысяцкому — без его уроков я не сумел бы выдержать устроенное нам испытание. Ожидалось, что я пробуду в столице ещё дня два-три.

Назар ловко упаковал папенькины вещи, и я попросил его обеспечить меня наёмным экипажем. Верного хотел оставить в гостиничном стойле, чтобы не афишировать свой приезд. Мой замечательный козел, несомненно, привлёк бы внимание всех окрестных зевак даже в позднее время — гражданских железнорогов можно было по пальцам пересчитать, а на армейских по столице позволялось передвигаться только генералам и маршалам.

Дорога заняла всего четверть часа, по столичным меркам — пустяк. Академия располагалась за рекой Хвостанутой, в тихом чинном районе на юго-западе Мяуславля. Большинство домов тут принадлежали котам, так или иначе связанным с образованием. В пешей доступности находились две респектабельные гостиницы, где обычно останавливались кандидаты в студенты и их родители. Как правило, уже в девять вечера окрестные улицы замирали; какое-то движение наблюдалось только в паре таверн, где подавали поздние ужины, да лавках, куда бегали за закусками лакеи или молодые преподаватели.

Но всего через несколько кварталов жизнь била ключом, предлагая самые разные, в том числе и предосудительные развлечения. Правда, до знакомства с книжечкой Масянского Василий Матвеевич об этом не подозревал.

Я велел кучеру остановиться у боковой калитки «для своих». Привратник узнал меня и пропустил без вопросов.

Как раз закончился ужин и наступили «свободные часы», но народу во дворе и в галереях было немного. Большинство студентов благополучно завершило свой курс и разъехалось по домам. Кое-кто из сотрудников тоже закончил годовой контракт или получил долгожданный отпуск. Каникул в иное время никому не полагалось.

Старокотов, как и Щукин, не были преподавателями и жили на втором, так называемом техническом этаже — там обитали управленцы среднего звена, библиотекари и учёные без учебной нагрузки. Но где конкретно располагались нужные комнаты, я не знал, никогда в гостях у этих членов группы не был. Наши отношения всегда ограничивались только рабочими вопросами. Чуть ближе я общался с Котославом, мы оба занимались теорией и были ровесниками.

Сперва я зашёл в наш кабинетик в библиотеке. Но на двери висел замок. Читальный зал был совершенно пуст, книги и стулья стояли в идеальном порядке — ура, каникулы! «Ладно, забегу к Котёночкову», — я поспешил на преподавательский спальный этаж.

— Пес тебя побери! Васька! — заорал Чижик, увидев меня на лестнице. — Некому дома на мозги наукой капать, вот и соскучился?

Я был чертовски рад увидеть эту детскую мордашку.

— Привет! А то!

— Правда-правда, без меня жизнь не мила стала?

— Почти… — я и в самом деле хотел навестить друзей после заседания комиссии, но неожиданная активация то ли нашего, то ли чужого гасителя на аттестации изменило цель приезда в академию. — Откровенно говоря, хотел переговорить со Старокотовым. А к тебе, Эдику и Дусику завернуть завтрашним днём.

Я решил не кривить душой, зная, что Андрюша не из обидчивых. А я сам был слишком зациклен на вопросе об артефакте, чтоб беззаботно болтать с друзьями.

— Попа ты пушистая! — хмыкнул Чижик. — Твоего Сторокотова я видел позавчера. Он куда-то навострил тапки. Весь из себя франт: в камзоле да парадных перчатках, в лапах папочка кожаная с вензелем. Никак на свиданку с престарелой баронессой. Ещё и экипаж нанял. И вид важный-важный. Я как раз за колбасками бегал. Что-то к концу учёбы совсем хреново кормить стали, — пулемётом затараторил Чижик.

— Кажется, тебе, бедняге, и словом тут перекинуться не с кем, — хмыкнул я.

— Ага. Второй день пиво пью в обществе недописанной дусиковой нетленки.

— А сам он что?

— То самое! Ты всё пофукал, как обычно? Его ж из-за той кошки шибко знатной и трепетной, которую он чернилами заляпал, на выход попросили.

— Ой. А я и не знал, — мне стало неловко, что я сразу позабыл тот инцидент.

— Да он не сильно жалеет, решил сменить сферу деятельности. Платили все равно по-мышиному. Вроде как управляющим на шиншилловую ферму устраивается, жалование куда лучше. Мы раз в две недели встречаемся в «Трех лягушках». Тебе кости моем, — захихикал Андрюша, дёрнув меня за бобочку.

— Я пошлю ему завтра записку. А Эдик?

— Вчера в обед уехал. Деловой! Попрощался свысока, будто втихую не сожрали за весну полтысячи колбасок.

Мы вместе прошли по знакомому коридору.

— Я поговорю с Котёночковым и забегу к тебе, — пообещал я Чижику и постучал в знакомую дверь, надеясь, что мой коллега ещё в академии.

Он открыл тут же, судорожно схватил меня за лапу и втянул в комнату:

— Василий! А я услышал твой голос, думаю, показалось, что ли. Как хорошо, что ты приехал. Я хотел с тобой связаться, да Мышелов не велел тревожить…

Его комнатка была копией моей, только покрывало другого оттенка, и сукно на столе сильнее потёрто.

— Что-то случилось, Котослав? — Котёночков выглядел совсем замученным и расстроенным. Странно, мы же закончили основную работу. Или нет предела совершенству?

— Ох… четыре дня назад кто-то в комнату ко мне влез. Все бумаги украл. Даже из сундука! А вот ни денег, ни перстень фамильный — ничего не тронули. Я сразу к Старокотову, хотя сам знаешь, все по гасителю он у нас строго отбирал. Не разрешил он мне в полицию идти. Мол, только бумажки — никто и хвостом не вильнёт. Да и не сильно-то я в диссертации продвинулся, все время над гасителем сидел…

— То есть ничего по-настоящему ценного не исчезло?

— В общем, да. Но как представлю, что кто-то в моих вещах рылся, прям мурашки по коже. Понимаешь, мне в голову пришло, что у лакеев-то все наши ключи есть. А их и подкупить легко. А вдруг кто решит расправиться со мной… мы ж так и не знаем, кто убил Мурлык-Масянского. Сплю теперь, подперев дверь столом.

Котослав нервно передёрнул плечами.

— В общем, я хотел тебе написать. Ну, предупредить там…. Спросить, не оставил ли ты какие материалы и не пропали ли они. Но Мышелов сказал, мол, глупости. Шутка студентов, не более того.

Кот расстроенно фыркнул:

— А мне не по себе. Ну… неприятно и обидно, как будто в дерьмо крысиное вляпался. Старокотов, наоборот, весь такой радостный и довольный, словно без экзамена на следующий курс перешёл. Третьего дня позвал меня в кабинет и велел прям при нём все последние успешные формулы на чистовик переписать, пояснения-разъяснения и прочее. Я удивился, а он только цыкнул на меня.

Я сочувственно кивнул.

— И с тех пор я Старокотова не видел: ни в столовой, ни библиотеке. Кабинет заперт, и в спальне никого, но вроде вещи на месте. Я у инспектора по кадрам аккуратненько спросил: отпуск Мышелову ещё не подписывали, он всё лето намеревался в академии сидеть.

— А Щукин что?

— Ну, он же на Мышелова, как на Котоотца, молится. Если уехал, значит, надо было. Коли ничего нам не сообщил, то и знать нам не положено.

— А у него бумаги не пропадали? У Щукина?

— Он всё до мельчайшего клочка всегда сдавал. Кажется, даже матушкины письма.

Я рассмеялся: в памяти Василия Матвеевича был эпизод с обнаружением среди формул личной переписки нашего практика с родителями.

Ох, как мне не понравилось то, что поведал Котослав. Получается, Старокотов всё же встретился с кем-то, и судя по торжественному виду, скорее всего, из придворной клики, и именно наш гаситель чуть не провалил мою аттестацию. Неужели Мышелов продал общую разработку и свинтил в светлое будущее? Планировал заранее, потому требовал от нас секретности, чтоб мы не смогли потом доказать свою причастность к гасителю? И подобрал такую группу не столько из-за нашего таланта, как втолковывал нам, а сколько из-за тихих застенчивых характеров. Конечно, прежний Василий Матвеевич просто похныкал бы в подушку, но ничего предпринимать не стал. Даже папеньке бы не сказал, постеснялся бы. Котёночков и Щукин были примерно такими же.

— Надо спокойно разобраться, что произошло. Может, Мышелов вернётся в ближайшее время, — не особо искренне попробовал я утешить Котослава.

— А если нет?

— Восстановим наши формулы. У меня хорошая память.

— Но без Старокотова Щукин не соберёт модель! — Котёночков расплакался, уткнувшись в подушку. Нервы у него явно были расшатаны, впрочем к концу учебного года молодые преподаватели, кто близко к сердцу принимал свою работу, нередко были на грани срыва.

— Неделю надо подождать. Я попробую навести справки через моего папеньку.

Я похлопал приятеля по спине и вышел из комнаты. Чижик тут же высунулся из своего закутка.

— Что так долго?

Я рассказал о краже бумаг. Чижик завёл меня к себе и плотно прикрыл дверь. А затем поставил магическую защиту от чужих ушей.

«Ни фига себе!» — удивился я. Мне казалось, что Чижик владеет каким-то мелким артефактом, но даром не обладает.

— Мне надо кое в чем тебе сознаться, — он насупился, как котёнок, ожидающий вызова к школьному инспектору, — я… слышал про правдохватов?

— Разумеется. А они не самораспустились со смертью Мурлынова? — я почувствовал, как стало покалывать кончики пальцев. «Кыш!» — я не собирался позволять магии покойного канцлера влиять на меня.

— Вот ещё! Мы ж… Они ж… за праведное правление. И чтоб без клановых дрязг! — Андрюша расправил плечи и вскинул лапу. Не хватало только броневика. И я беспардонно рассмеялся. Чижик насупился: — Эх, а я хотел тебя в наши ряды позвать.

— Упаси меня Котоматерь! Я не любитель восстаний и революций, они обычно пожирают своих лидеров, — хмыкнул в ответ, — но при чём тут Старокотов и Котёночков? Неужели вы сбили с пути истинного бедняжку Котослава?

— Нет! Но… это старший лакей был у Котёночкова. Из наших который.

Ха! Получается, что правдохваты не были «страшно далеки от народа».

— Зачем?

— Кто-то прознал про Еремея, что он из общества. И шантажировал. Сейчас мы вычисляем наглеца.

— Ваш Ерёма не знает, кому отдал?

— Бумаги он должен был оставить в ящике для входящей почты в обычном белом конверте на имя Маськина. За почтой проследить не удалось. Там постоянно куча народу крутится. Хрен знает, кто забрал.

— Ох, Андрюша, играете вы с огнём! — Мурлынов не брезговал и пытками, когда дело касалось членов тайных организаций.

— Да, мы приносим себя в жертву ради блага Отечества.

— Нет, вы наживаете себе приключения на пушистые задницы! Идеального государства не будет никогда.

— Но если бы была конституция, которая ограничивала влияние канцлеров на Императора…

У-у! Как у нас всё запущено! Только буржуазной революции нам не хватает. А по доброй воле Филимон свою власть ограничивать не будет, он-то как раз не понимает, что правит на самом деле канцлер.

— Дурак ты, Чижик! Это всё хорошим не кончится. Надеюсь, из вашего общества можно выйти не в гробу? — рявкнул я, уже позабыв про гаситель. — У кого есть доказательства, что состоишь в тайном обществе? Списки членов имеются?

— Нет, ты что. Мы изредка встречаемся малыми ячейками, составляем планы для центрального комитета, получаем инструкции от них. Но все общаемся псевдонимами.

— Сколько котов в твоей партячейке?

— Пятеро.

«Прям октябрятская звёздочка!» — нервно хихикнул я.

— Отец Федор, Ерёма, ты… ещё кто?

Чижик икнул, уставившись на меня, как на призрак.

— Откуда знаешь?

— Фиговая у вас конспирация. Хочешь жить — бросай политику! И все отрицай, если что всплывёт. Я потому и спрашиваю, кто ещё видел тебя как правдохвата лично?

Чижик назвал имена двух кошечек. Теперь настала моя очередь вытаращиться на него. Почему-то женского участия я не ожидал, хотя знал о Вере Фигнер и Марии Спиридоновой.

— Андрюш, я как друга тебя прошу, завязывай с политикой! — взмолился я, чувствуя, как внутренний Мурлынов уже придумывает способы борьбы с подпольщиками.

— А я хотел тебя к нам позвать… считал достойным, хоть ты из клана.

Мы полночи доказывали друг другу свои точки зрения, разве что не подрались: Чижик в какой-то момент швырнул в меня книжкой, а я полил его водой из графина. Потом мы, как тати во тьме, выбрались из академии и направились в кабак за выпивкой. Закупились, вернулись, выхлебали всё пойло, всё-таки устроили потасовку, разбили кувшин для умывания и сломали стул, но в итоге я убедил Чижика оставить правдохватов и строить светлое будущее Великой Котовии вместе со мной. Я признался в своих амбициях рано или поздно занять место канцлера. Смешно, но, зная мою фамилию и отчество, Андрюша не подозревал, что я единственный сын князя Кошанского, владельца знаменитого козлезавода. Думал, что дальний родственник, случайно сохранивший фамилию.

Поспать удалось всего пару часов. От гнусного дребезжания звонка мы вскочили, начали судорожно наводить порядок в коморке Чижика. Тут мне в голову пришла мысль: надо бы посмотреть, что делается в комнате Старокотова. Может, удастся понять, куда тот делся.

— Так, Пестель хвостатый! Мне надо попасть в спальню Старокотова. Ты мне можешь помочь…

— Чего?

— Ничего! Под хвостом черно! — снова рыкнул я. — Возьми у Ерёмы ключик. Глянем, взял ли какие-то вещи Мышелов перед исчезновением.

— А… ну да, у лакеев универсальный ключ есть. Сейчас принесу.

— Он все двери открывает?

— Нет, только три этажа спален этого крыла.

— Надо ночи ждать?

— Необязательно. Сейчас фиг разберёшь, кто уехал, кто из новеньких прибыл устраиваться на испытательный срок. Так что скинь сюртук, будто местный. И идём. Мало ли этажом ошиблись, если вопросы возникнут.

Мы быстро спустились к технарям.

— Я не знаю, где комната Старокотова.

— В лакейской глянем. Небось, они все вместе в людской столовой окончание учебного года отмечают.

— Разве сегодня последний день?

— Заранее празднуют, — хмыкнул Чижик, — старший по крылу на похороны кого-то из родни уехал.

На этаже было совсем тихо. Какие-то звуки слышалось только из-за пары дверей. Чижик на секунду сунул нос в лакейскую и поманил меня к аппендиксу. Старокотов и Щукин занимали те же комнаты, что у нас достались Масянскому и Чижику.

Ключ повернулся в замке легко и бесшумно. Мы только успели зайти, как отворилась соседняя дверь. Чижик придержал ручку, как будто комната заперта.

Расположение мебели было стандартным, хотя места побольше. Когтеточка стояла почти нетронутой. Забавно. То ли её недавно заменили, то ли Старокотов был равнодушен к ней. На двери всё ещё висел его халат, а у кровати стояли тапочки — видимо, Мышелов Филиппович планировал вернуться. Стол же был безупречно убран. Я очень осторожно открыл ящики: пусто, только чистые листы, ни записей, ни папки. В сундуке хранилось несколько пар белья да городской костюм. Камзола не было ни там, ни на вешалке. Складывалось впечатление, что Старокотов в последний раз был тут именно позавчера, когда его мельком заметил Чижик.

И куда он направлялся? Ага! Надо разыскать тот наёмный экипаж, на котором он уехал. Наш привратник имел договорённость с тремя «таксистами», за которыми посылал, когда была необходимость.

Закончив с комнатой, на цыпочках прокрались мимо двери Щукина.

— Вась, а ты маг?

— Ну да… аттестацию прошёл, иначе фиг мне, а не карьера. А что?

— Просто Эдик говорил, что вы оба без дара, потому и в академии сидите. Другие варианты, мол, ещё печальнее.

— У меня не так давно дар проснулся. Я потому и попросился домой пораньше, чтоб удостовериться.

— О, повезло!

— Да ты вроде тоже с силой.

— А… так, погодник по дождю. Андрюша, огород полей. Андрюша, так душно, дождик в саду устрой! — пропищал Чижик противным голоском. — Тьфу! Как дворник с лейкой.

Я поблагодарил друга за помощь, и мы договорились встретиться следующим вечером. Андрюша отправился работать, а я — в «Когтистую лапу», попросив Привратника позвать тот экипаж, что надысь отвозил Старокотова.

Расплачиваясь, я поинтересовался у кучера, не помнит ли он, где в тот вечер высадил Старокотова. «У главной площади», — прозвучал ответ.

Выходило, что Старокотов направлялся во дворец. По самой площади был разрешён проезд только гербовым экипажам. Все остальные топали лапками.

Поднялся в номер и велел Назару раздобыть мне карту центра Мяуславля. Через четверть часа погрузился в её изучение. На Главную площадь, помимо дворца, выходили также фасады Центрального музея, Столичной библиотеки и Храма. Все здания были окружены небольшими скверами. Жилой застройки тут не было. К богатым особнякам титулованной знати можно было подъехать по боковым улочкам. Значит, всё-таки дворец! Ох, жалко, я не сумел на комиссии проследить, кого сильнее всех перекосило, когда магомер сработал.

Мне очень не нравилось, что гаситель оказался не пойми в чьих лапах, а наша группа — с дыркой от бублика. Пусть для меня изобретение не имело уже такого жизненно важного значения, как прежде — я не хотел больше заниматься наукой, — но было обидно, что нас провели как детей.

Интересно, гаситель был передан с ведома Государя для испытаний? Или Старокотов продал модель кому-то из сановников? Пускай нейтрализовались только средний и слабый уровни, но во враждебных лапах гаситель мог много кому навредить. Пока завтракал, я надумал съездить к старому князю Двоехвостову. Он был единственным котом из высших сфер, знакомым мне лично. Я велел Назару разбудить меня через три часа и, свернувшись клубочком, заснул, удовлетворённый принятым решением.

Проснулся я от вежливого покашливания Назара. Немного задержался, размышляя, какая одежда будет предпочтительнее, дабы не оскорбить чувств князя пренебрежением, но и не вырядиться слишком пафосно. Василий Матвеевич был весьма далёк от подобных терзаний, предпочитая неброскую одежду, чтобы не привлекать лишнего внимания. Однако другая часть моей натуры убеждала меня, что внешний вид очень важен, особенно сейчас, когда я начинаю наводить мосты при дворе. Я доверился внутреннему голосу. Если это влияние Мурлынова, то уж канцлер в подобном деле собаку съел (вообще-то, в кошачьем мире настоящих собак не было, но они упоминались как демоны местного Ада). Я положился на его чутье и остановил свой выбор на тёмно-сером камзоле, который красиво оттенял мой светлый мех. Белая рубашка с высоким воротником стойкой, чёрные прямого покроя брюки и низенькие остроносые сапожки дополнили мой наряд.

Быстрый второй завтрак, и вот уже Верный подал голос перед крыльцом гостиницы. Назар вручил мне перчатки и новенький шлем с семейным гербом. Прежде мне полагался обычный. Гербы дозволялись только членам семьи, внесённым в династический реестр, а я в него не входил. Умные котики берегли свои головы и с древнейших времён ввели правило ездить на козлах в шлемах, нынешние были похожи на наши для конного спорта.

По дороге я прокручивал в уме разные варианты беседы, в итоге выбрал «ограниченную откровенность» — расскажу про гаситель, его активацию на комиссии и пропажу Старокотова. А вот про вторую модель артефакта в своём пользовании умолчу.

Особняк Двоехвостова располагался неподалёку от Императорского дворца, их разделял лишь регулярный парк, да подъезд был со стороны Вольдемаровой улицы. Вышколенный слуга принял поводья железнорога, одобрительно прищёлкнув языком. Меня даже не спросили, записан ли я, такое впечатление произвёл мой Верный. Дом был построен по традиционному плану: на первом этаже — большие залы, на втором и третьем — маленькие жилые помещения. Всё-таки от Мурлынова мне досталась не только магия, но и некоторые знания касательно высшего общества, а также нахальство. Я уверенно прошёл в приёмную, где толпились просители разных мастей. Князь покровительствовал нескольким приютам и фондам помощи вдовам и сиротам, содержал две школы для одарённых котят, подкидывал деньжат талантливым художникам и скульпторам.

По коридорам и залу ожидания суетливо бегали три секретаря в зелёных сюртуках, Силомира среди них я не заметил, остановил самого мелкого — тощего палевого подростка с огромными ушами — и велел передать князю просьбу уделить мне несколько минут. Я нацарапал на листочке свои имя и фамилию, и чебурашка скрылся за тяжёлой дубовой дверью.

Уже через минуту меня пригласили в кабинет. Князь встретил моё появление снисходительной улыбкой:

— О, Васятка! Вот ведь торопыга! Я про тебя помню, да вот с министром иностранных дел пока не виделся.

— Я о другом хотел посоветоваться, Когтеслав Котославович.

Наверное, моя тревога проскользнула в тоне, и Двоехвостов её учуял.

— По секрету? — сообразил он.

Я кивнул. Более чем почтенный возраст старика выдавали проплешины да поникшие вибриссы и уши, но в теле чувствовалась сила, голос, хоть и скрипучий, был весьма бодр, а глаза сверкали живейшим любопытством.

Двоехвостов буквально вытолкал своих помощников, одним мановением лапы поставил защиту от «слухачей».

— Выкладывай!

Я кратко и очень сдержанно изложил историю с гасителем, как мы работали над ним группой, как я почуял его использование на комиссии и поехал затем к Старокотову.

— Конечно, я мог сделать и неверные выводы, но всё же мне думается, что Мышелов Филиппович направлялся во дворец.

— Обдурил вас хитрец, — посочувствовал князь.

— Дело не только и не столько в этом! — я рассказал об опасениях, что артефакт не в тех лапах может повредить охране Императорской семьи.

— Я-асно… — протянул он, — гаситель, говоришь… А в тех древних бумагах он так же назывался? Что-то вроде знакомое, да не совсем….

— Гасило. Его использовали стражи порядка того времени, насколько мы поняли. Нам передали всего несколько страниц манускрипта.

Двоехвостов почесал за ухом.

— Я читал о подобном. Давно, ещё племянник на троне сидел. Даже не уверен, что это был научный труд, а не роман какой. Филимону скажу, что лучше перебдеть. Детально обрисуй мне вашу модель.

— Магический шар чуть больше магомера, главное отличие — лимонно-жёлтый цвет.

Едва я договорил, как в дверь настойчиво постучали.

— Кому ещё так неймётся? — грозно проскрипел старик, убирая защитный покров. Видимо, время моей аудиенции истекло.

В кабинет влетела Анна. Я замер музейным чучелком, восторженно вытаращив на неё глаза. Сегодня на принцессе было простое клетчатое платье с кружевным воротничком и манжетами.

— Деда Котя! Это совершенно недопустимо! Вступись хоть ты за меня! — бросилась она к князю.

Тут принцесса заметила меня, на её мордочке от смущения распушились щеки.

— Ой, я не знала, что у тебя посетитель. Твои лягушата ничего не сказали.

— А ты их спросила? — рассмеялся Двоехвостов.

— Здравствуйте, Василий… — Анна замялась, припоминая моё отчество.

— Матвеевич, — умилённо выдохнул я, расплываясь Чеширским котом: кажется, я весь превратился в одну большую улыбку.

— О, да вы знакомы! — изумился старик.

— Папенька меня назначил в этом году патроном столичной академии.

— Да-да, я помню… а вот скажи-ка мне, детка, папенька двадцать шестого числа вечером или утром двадцать седьмого никого из академии не принимал официально или в малом кабинете?

— Я могу спросить! А ты встань за меня горой, что я уже не маленькая, чтобы опять лето у тётки Беляны проводить. Там со скуки помереть можно! Я сбегу от неё, право слово!

— Не кипятись, Аннушка. Родителей надобно слушать, особенно когда папаша твой Император Великой Котовии.

— И что? Меня можно со свету сжить старыми скучными кошками?

— Эй, красотка! Тебя заносит! — чуть повысил голос князь.

— Извини, деда! — сложила лапки на груди Анна. Она выглядела такой милой и кроткой, что только абсолютно бессердечный кот мог бы на неё сердиться. — И вы меня простите, Василий Матвеевич. Я помешала вашей беседе. Но мне так обидно! Опять меня на два месяца лета отправляют в глушь, когда у всех вечеринки, приёмы и танцы. А я ведь младше Аглаи всего на год!

Я состроил сочувственную морду. Узнать бы, где эта глушь, и провести бы лето там же…

— Ладно, егоза. Я подумаю, что можно сделать, но ничего не обещаю. А ты всё-таки выясни нам по поводу тех дат.

— Конечно. Хоть сейчас! Спасибо, дедуля! — кошечка чмокнула старика в нос.

— Давай-ка вместе прогуляемся до дворца. Я в книгу визитёров загляну да с Филимоном парой слов о твоём лете перекинусь. Но чтоб меня слушалась, если тебя мне поручат!

— Есть, Ваша Сиятельство!

— Васенька, проводи нас через парк. По дороге поведаешь Аннушке про своего Старокотова, она тихонечко-незаметненько справки и наведёт, — князь поднялся из-за стола, взял трость.

— А что у вас за секреты? — Анна порывисто схватила нас за лапы и потянула к выходу.

— Один кот из академии вроде как во дворец был приглашён… Василь, как его?

— Старокотов. Речь могла идти о некоем изобретении или про исследование древнего манускрипта. Возможно, вы видели Мышелова Филипповича в весенний визит, Ваше Высочество, — я описал внешность и одежду, которую упоминал Чижик.

— А почему тайно?

— Из-за артефакта. Больше пока тебе знать нельзя, дорогая, — голос князя стал строгим.

Анна обиженно фыркнула:

— Ну и ладно. Но от тётки сбегу, пусть хоть в тюрьму сажают! А у вас какие планы на лето, Василий Матвеевич?

Я растерялся. Обстоятельства менялись быстро и непредсказуемо.

— Приглашаешь его бежать вместе? — ехидно захихикал старый кот. Анна снова смутилась.

— Ну тебя, деда, — пробормотала она шёпотом.

— А что, Василий у нас теперь княжич, да ещё и с темным огнём. Это не мышь накакала!

— Правда? Поздравляю! Фиолетовый, как у бывшего канцлера? А правда, что с таким даром можно в чужое сознание влезать? — с любопытством, но и неким опасением воззрилась на меня принцесса.

— Спасибо. Я не знаю…

— Вася ещё учится. Он из поздно проснувшихся. Но котаксам морды утрёт. Как и расплодившимся «М», надо полагать.

У котаксов фиолетовое пламя мага считалось почти священным, в их стране им владели только редкие члены монаршей семьи, в нынешнее время, если брать официальные сведения, — одна королева Матильда. Хотя её фаерболы были полноценного размера, а не джунгарские хомячки, как у нас с Платоном Яковлевичем.

— А я знала, что вы не заурядный преподаватель, Василий Матвеевич! У вас на лекции был какой-то флёр магии, хотя предмет теоретический.

Я засиял, как начищенный пятак. Я и так пребывал на седьмом небе от счастья, идя под лапу с принцессой по дорожке парка. Правда, сладостные мгновения были недолговечны: всего за десять минут мы добрались до ступеней дворца.

— Так, Василий. Когда будет что тебе сказать, я пришлю за тобой. Вот тебе знак, чтобы без проблем ко мне пропускали, — князь достал из кармана небольшой серебристый жетончик с его гербом. Потом повернулся к одному из дежуривших офицеров: — Любезный! Проводите княжича до моих ворот. Там его экипаж остался.

Я простился с Двоехвостовым и Анной да в компании дежурного отправился в обратный путь.

— Подскажите, пожалуйста, — спросил я, пока шли, — а сложно получить аудиенцию у Императорской комиссии Государя Филимона?

— Вы же знакомы с Когтеславом Котославовичем. Он устроит, — удивлённо ответил мой провожатый.

— Я имею в виду, если без протекции. Есть такой шанс?

— Да, конечно. Надо записаться в книгу ожидания, составить письмо с подробным изложением повода для аудиенции. Разные инстанции рассмотрят, и, если на самом деле важно, будет назначена дата.

— А долго ждать?

— Месяца два-три, пока идёт рассмотрение.

— Только так?

— Если без знакомства, то да.

— По-другому не бывает?

— Всё бывает, — хмыкнул офицер, — жук пищит, а лещ летает. Но вам лучше через князя действовать. Тем более у вас его значок, — он кивнул на жетончик, который я все ещё держал в лапе. Надо бы убрать в карман.

— Ага, спасибо, — пробормотал я. Старокотов никак не мог попасть на приём без чьего-то содействия.

Вернувшись в гостиницу, отправил Назара с записками к Чижику и Дусику, пригласил их на ужин в таверну рядом с «Когтистой лапой». Мне оттуда доставляли обеды, и я был ими весьма доволен. Андрюша согласился тут же и объявился уже через час, а Евдоким, как оказалось, уехал на шиншилловую ферму, забыв в пылу сборов известить друзей.

— Знаешь, мне бы тоже уволиться из академии… — сказал мне Чижик, когда мы расправились с печёными ящерками и принялись за суфле из бабочек, — я ж по заданию правдо… ну сам понял, поступил на службу. Ну а теперь…

— А теперь поедешь со мной. Я же княжич, мне положено доверенное лицо. Назначим тебе жалованье.

— Только не жди, что я буду котёнком на побегушках!

— Разумеется.

Я не могу объяснить феномен Чижика, почему мы так быстро сдружились, а я проникся к нему доверием. Для меня — Васи Кошкина в новом теле — Чижик стал самым близким приятелем в этом мире.

— В общем, получай свободу от академии, и поедешь со мной в Кошанское. Семья Эдика тоже неподалёку обитает. Весело будет! — я соскучился по нашим недавним вечерним посиделкам.

— А если меня ячейка не отпустит? При мне никто их правдохватов не уходил.

— О, идея! Говори, что есть шанс внедриться ко мне. У меня ж тёмное пламя, как у Мурлынова. В общем, будешь выяснять, а на самом деле ли помер канцлер. А то разные версии сейчас по столице ползут.

— Отлично, — уважительно кивнул Чижик, — охренеть, что у тебя такой же дар! Не будь моим другом, я б про тебя плохое подумал.

Расстались мы ближе к одиннадцати. Чижик поспешил в академию, пока не закрыли ворота на ночь, а я отправился в «Когтистую лапу». Хотел обдумать сегодняшний день, но сразу заснул. Сказалась вчерашняя ночь. Зато мне снилась Анна и как мы гуляем с нею по парку, трогательно держась за лапки. Её хвостик игриво касается то моей ноги, то бобочки, а я замираю от восторга и нежности. Идиллию разрушил испуганный голос Назара:

— Василь Матвеевич! Вам письмо из Третьего отделения Хомячинска. Срочное.

Сон улетел прочь, я раздражённо открыл глаза. Не вставая с постели, распечатал конверт и прочёл послание. Мне надлежало в срочном порядке явиться в отделение для получения назначения. Все магически одарённые коты считались на службе Государя, и разные ведомства через Третье отделение могло призывать их к себе. Но обычно титулованных котов это не касалось, их пристраивали в тёплые местечки высокие родственники. Я не сомневался, что за письмом стоят мои недоброжелатели из Династической комиссии. Но игнорировать бумагу не мог. Я набросал записку Двоехвотову о причинах своего отъезда, снабдил Назара жетончиком как пропуском и велел передать конверт лично в лапы князю. Сам же плотно позавтракал, переоделся в дорожный наряд и велел оседлать Верного. Назар, после встречи с князем, должен был собрать вещи, дождаться Чижика и отправиться следом за мной в наёмном экипаже. На железнороге путешествовать было менее комфортно, чем в салоне, — особо не подремлешь, зато и скакал он быстрее тяглового козла. Как впоследствии оказалось, я прекрасно мог спать и на спине Верного, который отлично ориентировался на дорогах.

Покидая столицу, заскочил в академию предупредить Чижика.

— Получишь расчёт — приезжай в Кошанское. Назар ждёт тебя в «Когтистой лапе».

Андрюша только согласно кивал головой, заворожённый Верным. Даже не спросил, почему так резко изменились мои планы. Я ж намеревался пробыть в столице ещё дня три.

Ещё из гостиницы я послал письмо домой, предупредить папеньку о своём приезде. Почта у котиков была весьма скорая и, как и многие бытовые удобства, не без использования магии. Имелись две доставки: дневная — птицами и ночная — летучими мышами. Зачарованные летуны развивали удивительно высокую скорость и не сбивались с пути. Ими обычно занимались зелёные земельщики — маги, чьей стихией были земля и живая природа.

Железнорогу потребовалось всего две подзарядки, чтобы домчать меня до семейного имения. Была глубокая ночь, но подъездная аллея была освещена, а привратник сразу же выскочил из сторожки. Папенька сидел в кресле-качалке прямо на парадном крыльце, читая при свете яркого магического фонаря. Очень взволнованный, он караулил мой приезд.

Я спешился и тут же кинулся к нему:

— Все ли в порядке дома? Как бабушка?

— Да, конечно! Благодарение Котоматери! Бабушка спит, я не говорил ей о письме. Ты быстро добрался, Василий!

— Верный великолепен, — похвалил я своего козла, — правда лучший из стада. Я безмерно благодарен за ваш подарок.

— Такой и подобает княжичу Кошанскому, — довольно улыбнулся отец, затем опять нахмурился. — Землеройкина услали, теперь в хомячинском Третьем некий Синичкин, прислан из Китовска. Говорят, что без Муркова там не обошлось.

— Да, председателю очень не понравилось то заседание, — рассмеялся я, — возможно, даже пришлось штаны менять, когда фиолетовый шар увидел.

— Но теперь он возненавидел тебя с утроенной силой: мало того, что «К», да ещё и с магией, как у Мурлынова. А канцлера Мурков тоже терпеть не мог, дрожал перед ним, как цуцик, а мысленно осыпал проклятиями. Как только канцлер помер, собрал свою шайку на комиссию да все мурлыновские титулы и звания обнулил, ничего родственникам не передал.

«О, надо бы устроить ему возвращение покойного канцлера», — мстительно подумал я.

Поскольку я вполне себе выспался в седле, в постель не торопился. Да и выезжать в Хомячинск нужно было на рассвете, уже через пару часов. Папенька тоже в спальню не пошёл, а велел подать закуски и напитки в свой кабинет.

— Я не знаю, какой неприятности ждать, Василий. Но подлые Мурковичи явно объявили нам войну.

Я кивнул:

— Да не впервой! Зато канцлер теперь Кысянский.

— Та ещё радость, — буркнул отец, — мы с ним не в лучших отношениях… И твоё существование ему как кость в горле.

Я изумлённо вытаращил глаза: «Чем тихий и примерный Василий Матвеевич мог досадить ему?»

— Он хотел жениться на твоей маме. А когда её хоронили, рыдал в голос и на меня с кулаками полез. Я тоже в отчаянии был. В общем, у него уши обрезаны и шрам через полморды, я хоть и в защитниках числился, а саблей управлялся лучше всех в полку.

«Враги, кругом враги!» — хмыкнул я себе под нос. При этом чувствовал внутреннюю уверенность, что смогу справится с недоброжелателями. Опять давал о себе знать Мурлынов. «Кыш!» — меня беспокоило, что я нередко чувствую его эмоции. Вдруг он одержит верх над Васей Кошкиным? Мурлынов был известен своим коварством и целеустремлённостью.

Мы с папенькой разговаривали до первых лучей солнца, затем разошлись по спальням, чтоб заняться своим туалетом. Я быстро пересмотрел гардероб. Да, кое-что из одежды я хотел бы обновить — я уже вполне ориентировался в котиковой моде, а мой вкус значительно отличался от представлений о прекрасном Василия Матвеевича. Но пока приходилось довольствоваться тем, что имелось в шкафу. Я выбрал обманчиво скромную черную куртку из дорогого бархата, мне казалось, что она смотрится на мне лучше сюртука. Академическая манера одеваться сидела у меня в печёнках.

Послышался стук в дверь. Отец принёс кольцо княжича и церемониально надел на мой палец.

— Хотелось это сделать в торжественной обстановке, сын. Но сегодня оно тебе понадобится как символ твоего положения.

— Благодарю, папенька, — я поклонился ему.

Камень в кольце по древнему обычаю был таким же, как и магомер; изначально белый, он сам принимал цвет той или иной стихии. Мой вспыхнул фиолетовым, что выглядело очень впечатляющим.

— Такого в нашей семье ещё не было, — уважительно произнёс отец. Его кольцо сияло серебристо-серым — цветом защитника.

В Хомячинск мы отправились в экипаже, чтобы подремать. Дорога до губернского центра занимала три с половиной часа.

Город встретил нас привычной суетой — я проснулся от уличных криков ещё до того, как козлы остановились у знакомого здания Третьего отделения. Папенька остался в экипаже. Я был уже совершеннолетним, и повестка была выписана лично на меня. И всё же ему хотелось первым узнать результаты срочной встречи с новым начальником отделения.

Лёгкой походкой я поднялся по ступеням и сообщил дежурному своё имя. Меня тут же препроводили в кабинет Синичкина. Несмотря на ранний час, там было немало народу — котов пять-шесть.

— А, здравствуйте, Василий Матвеевич. Мы рассмотрели вашу аттестацию. Начальник штаба Большого рубежа затребовал вас для нужд обороны, вы едете к нему младшим офицером-огневиком, точное звание будет присвоено по прибытии, — с довольным видом сообщил мне пузатый розовато-палевый кот с кривым хвостом.

Секунду я ошеломлённо молчал. Да, такого я никак не предполагал. Юго-восточные границы Великой Котовии постоянно подвергались набегам диких манулов, но защищали рубежи армейские формирования степных котов, населяющих те места. Из западных регионов туда отправляли в ссылку, примерно как на Кавказ во времена Царской России.

Собравшиеся явно ждали протеста или возражений. Молоденький кот за маленьким столиком писца сжимал в лапе карандаш, готовясь стенографировать все происходящее. Мурлынов знал правила игры, и мне пришлось ему довериться.

— Служу Государю Императору, — смиренно произнёс я, вытягиваясь в струнку.

На подготовку к отъезду давалась неделя, за это время я успею смотаться к Двоехвостову. Я не сомневался в том, что старик мне поможет. Но формально стоило сделать вид, что я согласен с полученным приказом. Не зря в кабинете собралось столько чиновников — кто-то явно надеялся, что они станут свидетелями моего возмущения, паники или хотя бы упрашиваний изменить назначение. Любую неверную реакцию либо раздули бы до ареста, либо предали бы огласке, покажи я смятение или страх.

Я не стал вслушиваться в дальнейшие слова Синичкина, который явно пытался сыграть на моих эмоциях. Когда он наконец заткнулся, я протянул руку, чтоб принять пакет с назначением, и мило улыбнулся я всем окружающим:

— Благодарю. Рад, что моим способностям найдено достойное применение!

Это была стандартная формула, которую произносили все, кого отправляли на службу приказом Третьего отделения, но по рядам присутствующих пронёсся шёпот: «Он вообще географию за пределами Кошанского знает?», «Точно не от мира сего, вот его и прятали», «То-то его князь Матвей одного никуда не выпускал». Видимо, эти господа не были в курсе моего обучения за границей и верили, что все юные годы я тихо сидел в поместье.

Синичкин передал мне бумаги, пугливо обернулся на жирного белого кота в цветастом сюртуке по последней западной моде.

— Вам пришлют билет на поезд. Отправление в восьмой день лета.

— Служу Государю Императору, — снова повторил я и, сделав общий поклон, покинул комнату, а через пару мгновений — и здание.

Мой отец взволнованно мерил шагами тротуар рядом с крыльцом. Я беззаботно сбежал к нему по ступеням и кивнул на экипаж:

— Едем, папенька!

Князь открыл было пасть, но я чуть качнул головой и махнул лапой в сторону дома.

Стоило нам устроиться на сидениях, как папеньку прорвало:

— Ну, что такое? Что эти гады придумали?

Я отдал ему конверт. Папенька не один год служил в армии и в совершенстве владел местным матом. Думаю, его ругань и была тем, что хотел запротоколировать Синичкин, чтоб предъявить обвинение в неуважении к государству.

— Манулы! Не, ну тут и Кысянский, если не последняя скотина, на нашу сторону встанет. Это ж откровенное преступление, твой особый дар варварами губить. Да без всякой предварительной подготовки. Все армейские огневики по два-три года учатся перед тем, как их в поле выпускают.

— Не переживайте, папенька, — положил я лапу ему на колени, — я уверен, что Когтеслав Котославович сумеет отменить это решение.

Мы специально остановились у почтового отделения, чтобы отправить срочную депешу. На всякий случай я адресовал её Назару с тем, чтобы он передал бумаги самому Двоехвостову. Чтоб не нервировать напрасно бабушку, ей сообщили смягчённую версию командировки на юго-восток, умолчав про действующую армию. Пульхерия Когтевладовна все равно ужасно расстроилась и собралась ехать в столицу к давним подружкам, у кого были связи при дворе. К вечеру примчался и Кысяцкий, готовый поднять на уши всех знакомых в Генштабе. Да и папенька уже составил список бывших сослуживцев, а также клиентов козлезавода, кто мог бы повлиять на Третье отделение.

С такой поддержкой я не опасался, что мне придётся отправляться к манулам. Да и тот, кто задумал эту подлянку, тоже наверняка знал расклад и рассчитывал на первую реакцию Василия Матвеевича, чтоб подмочить репутацию Кошанских. Как говорится, пустячок, а приятно.

Только наши не особо башковитые и дальновидные родственники Фома и Акакий устроили пирушку в своём доме в пригороде Хомячинска, о чём нам тут же доложили наши слуги. Сплетни по губернии распространялись так же быстро, как и в академии, хотя расстояния были не самые маленькие.

Следующие два дня прошли в ожидании подтверждения от Назара, что он передал мои письма Двоехвостову, известий от князя и в сборах. Ехать хотела вся семья. Бабушка рвалась в Мяуславль на встречу со старинной подругой, бывшей в молодости фрейлиной Императрицы и сохранившей добрые отношения с матушкой нынешнего Государя. Бабуля собиралась основательно даже на чаепитие к соседке, что ж говорить о посещении столицы, где бабушка не была с прошлой осени.

Вечером накануне поездки мы ужинали вместе с Яроцапом, который утром намеревался отправиться в Китовск. Там проводил учения фельдмаршал Кыс-Котовский, один из самых влиятельных чинов в армии. Едва внесли сыр, как нам доложили о гонцах из столицы. Папенька велел вести их прямо в столовую. И перед нашими взорами предстали Чижик и Назар. Слуга привёз конверт от Двоехвостова, а Андрюша — свидетельство от нашего ректора о большом значении для министерства просвещения моей научной и преподавательской детальности и ходатайство от министра о возвращении меня в академию.

Мы усадили Чижика за стол, и я распечатал письмо от Императорского деда.

«Дорогой Васенька. Не тужи и не бойся. Все будет хорошо. Ты приписан к резерву Двора Его Императорского Величества, и Третьему отделению до тебя уже не допрыгнуть, пусть их начальники хоть друг дружке на плечи встают. Прилагаю дубликат грамоты об этом, а то подруга дражайшей бабушки твоей Пульхерии Когтевладовны, княгиня Пушелапова, сегодня с боем прорывалась во дворец и напугала мурляндского посла почти до полуобморока, громко описывая, как собирается четвертовать главу Третьего отделения Длинноухова. Думаю, хомячинское отделение не сообщит вам ничего до дня предполагаемого отъезда, а то и изобразит, что депеша из столицы затерялась в пути. За необычным назначением ожидаемо стоит Мурков — мстит за испуг на комиссии за твой дар. В общем, если тишина, то в дату своего предполагаемого отъезда на юго-восток смело заявляйся в ваше отделение и снимайся с учёта. А затем добро пожаловать в столицу. Есть к тебе разговор, но уже личный.

P. S. Аннушка просила передать тебе привет».

Я прочёл вслух всё, кроме постскриптума.

— Благодарение Котоматери! — шумно выдохнула бабушка. — Но в Мяуславль поехать придётся, пусть и не завтра. Отвезу сердечное спасибо да наливочку нашу семейную Дашеньке Пушелаповой. Настоящая подруга!»

— Откуда ректор узнал о моих проблемах? — я был очень удивлён.

— Мальков написал, он же из Хомячинска. Ректор бумаги справил, велел верного гонца найти. А инспектор ко мне, я как раз дела сдавал. Говорит: «Знаю, вы дружбу с Василием Матвеевичем водите. Вот и мчитесь к нему». Ну я и поехал. Четырёх козлов в дороге поменял.

— Спасибо, друг, — улыбнулся я ему, а затем повернулся к отцу, — это Андрей Чижиков, я хотел бы его видеть моим доверенным лицом.

Папенька удивился и обрадовался. Мы с ним как-то обсуждали этот вопрос, но без деталей. Поскольку Чижик обладал счастливым свойством располагать к себе котов, после ужина бабушка самолично отвела его в гостевую комнату. Андрюша с ног валился от усталости.

Двоехвостов был прав: чиновники не спешили сообщать мне о новом назначении, но уже в полдень к нам заглянул секретарь губернатора с доброй вестью о моём переводе в Императорский резерв.

На радостях папенька решил принять приглашение наших ближайших соседей Окуньковых на их садовую вечеринку.

— Пусть все знают, что нас выпад Муркина не напугал. Может, и Синичкин там будет, посмотрю в его бесстыжие глазёнки.

Мне не особо хотелось ехать, но не мог же я разочаровать отца. Заодно вспомнил оды Чижика холостяцкой свободе и о начале охотничьего сезона на мужей, гадко усмехнулся и попросил Андрюшу сопровождать меня.

На морде Чижика нарисовалось отвращение.

— Лучше к манулам! — гордо объявил он.

— Оберегай Васю, — шепнул ему на ухо Кысяцкий, — мало ли какую ещё штуку «М» придумают.

В общем, нагрянули к Окуньковым мы всей толпой. По мордам присутствующих, когда мы только вошли в зал, можно было сразу определить наших сторонников и недоброжелателей. Неприятно удивились Акакий и его компании. Кажется, они ещё пребывали в сладких надеждах, что меня ушлют на кордон и вторая очередь наследства настанет быстро.

Нас радушно приветствовала хозяйка дома, Чижика и меня тут же перепоручила своим дочерям. Я представил барышням Андрея Валерьевича, который очень правдоподобно изображал Онегина, хоть стопроцентно Пушкина не читал.

— Ах, мы были так возмущены, когда услышали, что вас на границу послать решили! — кокетливо прижала лапки к груди Ольга, младшая Окунькова. — Ну куда порядочному коту к варварам?!

Я лишь беззаботно улыбнулся ей: «Куда бы нас ни бросила судьбина…»

С деловым видом к нашей компании приблизился уже переваривший новость Акакий под лапку с Леночкой. Она что-то жарко говорила ему. А затем её квакающий смех заставил нас прижать уши. Акакий в ответ довольно хохотнул и повернулся ко мне.

Судя по сосредоточенному виду родственника, он собирался обратиться к магии, я неоднократно наблюдал подобную мину у Яроцапа, когда он показывал мне тот или иной приём. Меня самого, когда я пытался выпустить фаербол, перекашивала жуткая гримаса, словно я страдал многодневным запором. У кузена морда была чуть попроще.

Вообще, правила приличия предписывали не использовать магию на приёмах и обедах, да и не тратить силу попусту. Но некоторым закон не писан, как известно. Я проследил за напряженным взглядом Акакия — его внимание было приковано к моему помпону. Вот придурок! Я не стал мешкать. И в секунду испортил ему всю потеху, воспользовавшись гасителем. А затем не без злорадства наслаждался «страданиями юного Вертера». Напрасные попытки вызвать огонь привели к смятению, сменившемуся раздражением, которое стремительно переросло в панику. Акакий не умел скрывать свои эмоции, они прекрасно читались на его бело-чёрной морде. Леночка недовольно скривилась. Она была разочарована и что-то сердито зашипела на ухо своему кавалеру, а затем направилась к другому гостю и тихо заговорила с ним. На мундире нового фаворита, как и у Акакия, была нашивка огневика.

Однако и тот товарищ попал в радиус действия моего гасителя, так что после пары бесполезных усилий он тоже впал в растерянность и покинул общество, чтоб разобраться со своими способностями. «Беги, негр, беги!» — хмыкнул я: ещё часа два бедняга не выдавит из себя ни капли магии.

В этот момент мне удалось поймать раздосадованный взгляд Леночки — она была разочарована. Видимо, это должно было стать местью за поруганный рассказ. Я улыбнулся кошке всеми клыками, давая понять, что заметил её манёвры. Барышня зависла, потом «сложила два и два»: до неё дошло, что не просто так огневики не сумели воспользоваться даром. Она взвизгнула, подхватила юбки и разве что не галопом ринулась к своему папеньке, распивавшему вино в другом конце зала.

Андрюша подпирал столб с видом святого мученика, рядом кокетничала Ольга, а тощий полосатый котяра бросал на них яростные взоры. «Вот только сцен ревности нам не хватает! Или дуэли Онегин — Ленский!» Накаркал!

К брошенному Леночкой Акакию подошёл какой-то надменный кот вельможного вида и увёл на балкон. Этого гордеца или кого-то очень похожего на него я встречал на Династической комиссии. «Значит, скоро последует новая гадость», — вздохнул я. И не ошибся.

Акакий вернулся через десять минут, одёрнул мундир, подтянул ремень и решительно направился ко мне. Набрал полную грудь воздуха, будто планировал сказать речь, и вдруг плюнул на мой помпон. Откровенно говоря, он промахнулся, но намерение его было более чем ясным. Я оторопел от такой наглости. Да и все окружающие нас коты и кошки застыли каминными статуэтками.

Плевок на хвост был одним из самых страшных оскорблений в Великой Котовии и поводом для дуэли.

Я действовал на автомате: когтистой лапой отвесил пощёчину своему противному родственнику, оставив глубокую царапину на нахальной морде.

— Подлец! — надменно бросил я и принялся брезгливо вытирать когти белоснежным платочком.

Акакий схватился за щеку, пронзительно вереща, будто ему защемили фаберже.

— Я… Вы… — клацнула челюсть, но ничего членораздельного родственничек выдавить не мог. А он надеялся, что я расплачусь и побегу в уборную хвост стирать?! Он сам провоцировал вызов. Я задумался на секунду, стоит ли мне в ответ плевать на его хвост. Или сразу назначать время дуэли?

Сохранить морду лица без поединка не представлялось возможным. Наверное, ни у кого мыслящего не было ни малейшего сомнения, что за подстрекательством стоят «М», скорее всего из членов Династической комиссии, взбешённые моим темным огнём. Понятно, что и Акакий рад под протекцией влиятельных царедворцев избавиться от родственника, отделяющего его от титула и богатства Кошанских. В своём успехе вояка не сомневался: прежний Василий Матвеевич подраться мог разве что книгой или папкой с диссертацией.

— Скажите спасибо, что глаза не выцарапал, — сурово бросил я, глядя, как раздуваются ноздри моего недруга. Он был похож на томатного узкорота.

— Главное, чтоб не лопнул, а то всех забрызгает, — доверительно шепнул Чижику.

— Я… Вы… дуэль! — наконец хрипло прокричал Акакий. Примчавшаяся на первые признаки скандала Леночка восторженно захлопала. Кошки с удивлением покосились на неё, и юная леди затихла.

— Кажется, это должна быть моя реплика, — рассмеялся я. — Владеете каким-то оружием, кроме столового ножа?

— Вилкой! — громко подсказал Чижик.

Акакий опять задохнулся от возмущения. Он же числился офицером в ближайшем гарнизоне! Правда, в боевых действиях ни разу не участвовал.

— Магическая дуэль. Если, конечно, Кошанские не выдохлись с даром, — вмешался Фома Кистеньевич. Его прямо-таки распирало ехидство. Видимо, он до сих пор не верил в мой пробудившийся дар.

— Господа! Нет! Магические дуэли запрещены. Можно все решить обычным мордобоем! — вмешался хозяин дома. По слухам, он вообще не особо любил магию и сторонился её.

— И правда! Не стоит шутить с законом! — наперебой зашумели гости.

— Можно легально устроить магическую дуэль, — поднял лапу вельможа, призывая к тишине, — по старому, но неотменённому закону канцлера Муркина-Залесского, на болоте дуэли разрешены. Точнее, указано, где нельзя драться. Болото не упомянуто. Новых редакций закона опубликовано не было. Поэтому всех «болотных» дуэлянтов традиционно оправдывают.

Он покровительственно похлопал Акакия по плечу:

— Уверен, тут есть неподалёку подходящее местечко. Эй, принесите нам карту!

Приятели противника принялись громко обсуждать окрестности.

— Будешь моим секундантом? — спросил я Чижика. По правилам вина ложилась только на самих дуэлянтов, остальным участникам ссоры даже общественное порицание не высказывалось.

Чижик тут же кивнул и направились к компании Акакия выяснять подробности дуэли.

Коварный вельможа довольно поглаживал вибриссы, а отец с Яроцапом с трудом сдерживались, чтобы не разорвать его на части.

— Он у нас ещё попляшет! — пообещал Яроцап другу. — Сейчас надо заняться подготовкой Васи к поединку. Для приличия ещё побудем полчасика и ко мне. Не дай Котоотец, Пульхерия Когтевладовна услышит о происходящем, всех дома запрёт. А без дуэли тут нельзя, дело чести!

Не знаю, чем объяснить, но в теле кота я был куда отважнее, чем человек Вася Кошкин. Я совершенно не боялся дуэли, хоть никто не мог гарантировать её благополучный исход. С любопытством я наблюдал за совещанием секундантов, за охами-ахами барышень, ставками, которые тайком делали некоторые господа.

Хозяйка дома попыталась было примирить дуэлянтов, но оскорбление, нанесённое мне Акакием, не допускало никакой иной сатисфакции, кроме поединка.

После некоторых пререканий наша встреча была назначена на послезавтрашнее утро в дальних болотах, которые принадлежали монастырю Котославного Евдокима, но редко кто забредал в ту глушь. Важной задачей следующего дня стали поиски проводника, который показал бы туда надёжный путь и не утопил бы смельчаков раньше времени в Адской трясине — как называлось это место.

Сусанина раздобыл Эдик. Он как раз приехал к родителям, узнал от них последние новости и разыскал меня у Кысяцкого.

— Вась, у меня нет цензурных слов! Это Фомич из-за твоей аттестации так возбудился?

— Науськали его. Там Мурлянский ошивался, причём Окуньковы его не звали. Сам нарисовался, что не сотрёшь. И хрен помощника министра выгонишь… Эти «М» совсем стыд и страх потеряли, — Яроцап был сердит, так как мои успехи на тренировке его не сильно радовали.

Теория с практикой упорно расходились. Магическая сила была крайне своевольна и независима от моих желаний. Так что лупить Акакия предстояло всё теми же мелкими фиолетовыми фаерболами. Зато удалось обучить меня элементарным способам самозащиты, доступным боевым магам. К вечеру стал получаться очень приличный воздушный щит, из которого временами вырывались языки тёмного пламени. Не знаю, насколько он был эффективен, но эффектен без сомнения.

Эдик сам объявил себя вторым секундантом и занялся выяснением дороги к месту сражения. Пушехвостов любил «хождение в народ»: то бишь в трактир у большого тракта. Там со знатоком болот и познакомился. Мы с Чижиком были настроены весьма скептично, однако, переговорив с проводником, я понял, что он — бывший монах той обители и в своё время не раз ходил на болота за тритонами. Их яд был ингредиентом многих лекарственных снадобий.

Под руководством проводника нам к утру вытесали длинные шесты, чтоб прощупывать почву и опираться на них при прыжках по кочкам.

Вечером накануне дуэли Назар привёз из Кошанского мой охотничий костюм. Бабушка, занятая подготовкой визита в столицу, не придала большого значения тому, что мы с папенькой вторые сутки днюем и ночуем у Кысяцкого.

Ужинали почти в полном молчании: папенька и Яроцап очень сильно переживали за меня. Отправиться с нами они не могли, и это их удручало.

— Если что с Васенькой случится, я… я всех котят Фомкиных передушу! — отец нервно опрокинул в пасть рюмку настойки, которой моя бабушка потчевала близких друзей дома. Закон о монополии Патриархии на валериану был принят недавно, при недоброй памяти канцлере Мурлынове, а потому по старинке во многих поместьях, удалённых от столицы, все ещё делали свои наливочки. Бабуля хранила верность традициям и рецептам, так что погреба Кошанских не пустовали и были в чести у многих соседей.

— Папенька, обещаю, я отстаю имя Кошанских. И не позволю Акакию унаследовать нашу фамилию!

Я решил про себя, что, когда станет совсем туго, применю гаситель. А дальше буду действовать по обстановке. Если дуэль была официально объявлена магической, то придушить противника лапами уже не дозволялось.

Поцеловавшись с папенькой и обнявшись с Яроцапом, я ушёл в приготовленную для меня комнатку и наконец выполнил то, что давно собирался сделать, — сжёг чёртову книжечку Масянского. А затем завалился спать.

Чижик ночевал за стенкой, но кажется, колобродил до восхода солнца. Когда я встал, он, уже полностью одетый, ждал меня у двери. Я быстро собрался, спрятал в кармане гаситель.

Несмотря на ранний подъем, аппетит мой не дремал, но времени на завтрак не оставалось. Я попросил слугу приготовить мне бутерброды в дорогу. Провожать нас никто не вышел — это считалось дурной приметой.

Эдик присоединился к нашей процессии на перекрёстке. Было решено, что козлов мы оставим у кромки болот; специально взяли козлятника Лешку, чтоб приглядел за животинками. Пока же он тащил наши шесты.

На котячьей мордочке Чижика отражалась его обеспокоенность, но ехали мы молча. Когда подъезжали к лесу, друг обратился ко мне:

— Если Акакий устроит какую-то подлянку, я, честное слово, ему по-настоящему под дверью навалю! Ещё и всех приятелей позову. Хрен откопается!

— Спасибо, брат! — поблагодарил я его на полном серьёзе. Это была любимая угроза Андрюши. Пару раз услышав её ещё в академии, я думал, что это чуть ли не котовий обычай, но, слава Котоотцу, всё ограничивалось словами. Однако уверен, если б я пострадал на дуэли, Чижик выполнил бы своё обещание.

У самого леса нас нагнала Татьяна. На крупном верховом козле она держалась с ловкостью джигита. Брючный костюм ей очень шёл. Мне почему-то вспомнился фильм «Гусарская баллада». Нас всех изумило её появление.

— Позвольте мне сопровождать вас, Василий Матвеевич! Я не могла спокойно спать, зная, что вы в опасности! А папенька говорит, я приношу удачу. Меня всегда как талисман он берет на все сложные встречи. И знаете, нам недавно на суде просто необъяснимо повезло!

Она смотрела на меня с таким искренним чувством, что я согласно кивнул ей и попросил Чижика приглядывать за нашей спутницей. Андрюшу чуть не разорвало от счастья, он надулся, как мышь на крупу, но спорить не стал.

Вооружившись шестами, мы следом за нашим Сусаниным отправились к месту встречи — на небольшой островок в самом сердце Адской трясины. Андрюша вёл Татьяну, Эдик страховал их, а я беспечно скакал следом за проводником. По моим внутренним ощущениям, море было мне по колено, а уж болото — всего лишь по щиколотку. И это я даже к бабушкиной наливке не прикасался. Возможно, именно гаситель в кармане и грел мою кошачью душу. Мурлынов во мне молчал — может, искал пессимистично новое прибежище.

До островка мы добрались без приключений ровно к назначенному часу. Наши противники уже гуляли там, прекрасно вписываясь в окружающую обстановку. Леночка в коричневато-зелёной амазонке вполне могла быть предводительницей местных земноводных, а Акакий в рыжеватом костюме — главной кочкой. «Кошачий дворянский кодекс дозволяет кидаться лягушками?» — задумался я.

Мы вежливо раскланялись. Леночка, которая явно намеревалась стать единственной дамой на турнире, была готова сожрать на месте нашу Татьяну, но у Чижика была такая злобная моська, что та компания тут же отвернулась.

Судя по радостному виду Акакия, у него был припрятан какой-то туз в рукаве. Он улыбался во всю свою треугольную морду и смешно шевелил ушами. Коготки его нервно вспыхивали оранжевыми искорками. Я посмотрел на свои лапы: моя сила тоже была при мне.

Секунданты разметили площадку. Потом все, кроме дуэлянтов, отошли на самый край, чтоб не задело, а мы с Акакием заняли свои места у барьеров. Нас разделяло шагов тридцать. Для меня самым удачным вариантом завершения дуэли было бы подпалить хвост противнику. Я б «отдал долг», и мои секунданты были вправе остановить бой. Расход магической силы без необходимости не одобрялся кошачьим обществом.

В воздухе противно пахло тиной и чем-то тухлым; то там, то тут лопались пузырьки болотного газа. Между собой переквакивались лягушки, точно болельщики на спортивном матче. «Может, у них тоже конкурс рассказов?» — хихикнул я.

— Начали! — заорал кто-то из секундантов.

Я чуть прикрыл глаза, пытаясь мысленно представить свой магический резерв и преобразовать его в боевую силу. Я готовился выпустить заученным жестом первый фаербол, как шквал огненных шаров Акакия заставил меня в срочном порядке перейти к защите.

Пусть мой родственник обладал весьма слабым даром, но за десять лет в армии, даже без участия в войне, отточил навыки боя до автоматизма. Артефакт, болтающийся в виде браслета на лапе, прилично подпитывал его резерв. Особое разрешение на пользование артефактами нужно было только тем, кто не владел собственной магией. Все аттестованные маги могли приобретать любые артефакты и накопители силы, лишь бы хватило денег.

Я недооценил умения Акакия. И, привыкнув к весьма стеснённому финансовому положению Фомы, никто из нас даже не задумался о том, что противник воспользуется дополнительной мощью артефакта. Мне пришлось всецело сосредоточиться на защите. И то под натиском фаерболов, которые сыпались на меня дождём, я медленно отступал к трясине, радуя Леночку. Она восторженно хлопала в ладоши и кричала:

— Давайте, Акакий Фомич! Вы победите! Вы истинный княжич, а не куцехвостый!

Мои болельщики злобно шипели на неё, но барышня не была готова умерить свой пыл.

Мне нужна была передышка, но я не мог отвлечься даже на секунду, чтоб сунуть лапу в карман и активировать гаситель. Я с трудом сдерживал атаку, моя защита слабела. Фиолетовые язычки пламени уже еле-еле уничтожали фаерболы Акакия, некоторые шары стекали по воздушному щиту вниз и гасли в болотной жиже.

«Нет, надо что-то делать!» — мелькнула в голове, когда под моими сапогами чавкнула трясина. Как назло, я не ощущал ни малейшей подсказки ни от одной из частей нашей личности. Ладно, Василий Матвеевич… но Мурлынов-то не был новичком в дуэлях!

Моё положение становилось все отчаяннее. Пусть тёмный огонь был уникален, но не знавших канцлера лично младших офицеров Хомячинского гарнизона необычный цвет не испугал, а только удивил.

Один из шаров Акакия чуть не обжёг мне ухо. Я неловко шагнул в сторону и по колено провалился в вонючую лужу. Противник и его команда радостно загоготали.

— Я придумал прекрасную эпитафию Василию, — громко объявил Акакий, — жил отшельником, сдох в болоте. Без хвоста счастья нет.

Леночка зашлась своим фирменным кваканьем. В этот миг нас на секунду накрыло леденящим холодом, мой голубоватый щит исчез, но иссякли и фаерболы Акакия.

Сработал гаситель. Но как?! Я же так и не сумел до него дотянуться! Быстро сунул лапу в карман. Да, гаситель был там, но включён он не был.

Морды чужой команды были в одинаковом недоумении. Да и не было у них необходимости активировать гаситель.

Я растерялся на секунду. Здесь не было никого, кто бы присутствовал на моей недавней аттестации. Но ведь на Династической комиссии я сумел запустить фаербол! О да! Я собрал все свои силы, сконцентрировался на Акакии. Тот как раз повернулся ко мне спиной, советуясь с друзьями.

Юркий фиолетовый шарик был в два раза меньше обычного, но меня не подвёл. Акакий громко завизжал, когда загорелся кончик его хвоста. Я расплатился за обиду.

Эдик триумфально объявил окончание дуэли. И тут секунданты и друзья Фомича — всего шесть котов — как по команде навалились на моих друзей. Акакий выхватил из ножен свой кортик, бросился на меня.

— Всё равно ты сдохнешь в этом болоте! — зверски зарычал он. Мы покатились по кочкам и дурнопахнущей жиже. Василий Матвеевич физически был не слабее Акакия, но в драке совсем не опытен.

Однако когда острый металл впился мне в плечо, ладонь другой лапы вспыхнула фиолетовым и помимо моей воли отвесила Акакию смачные оплеухи, оставляя ожоги на паскудной морде.

Враг страшно закричал от боли, выронил кортик и схватился лапами за щёки. Не обращая внимания на его истошный вой, я метнулся в сторону, поднял один из наших шестов и бросился к секундантам, лупя врагов по спинам. Бедного Эдика уже почти скинули в трясину.

— Помогай, во славу Котью! — заорал я бывшему монаху, испуганно замершему на кочке неподалёку от островка.

Чижик пыхтел, но отбивался. Хотя его повалили на землю, он так успешно пинал всех задними лапами, что схватить его не получалось. Танечка помогала, кидаясь в недругов комьями грязи. Леночка же, наоборот, отошла подальше, подобрав юбки, чтоб не заляпаться.

Сусанин при помощи шеста помог вылезти на сушу Эдику.

Гадов было больше — шесть против нас четверых, не считая барышень, — но наши шесты оказались отличным оружием. Дворовые коты хорошо их заточили, и мы, словно копьями, оборонялись ими от врагов. Не знаю, кто бы в итоге победил, но вмешалась судьба в виде моего Верного. Вырвав уздечку из лап Лехи, он примчался на помощь своему хозяину. Ох, не дай вам Котоматерь оказаться пешим противником боевого железнорога. Он ка-ак попёр на негодяев, низко опустив голову! Куда там наши шесты!

Подлюки, как перепуганные лягушки, заскакали прочь по кочкам. Приятель Акакия — зимний погодник — заморозил для них тропинку через болото, когда они шли к месту встречи. Теперь лёд растаял, и вояки оказалась посреди трясины без шестов и магии.

— Ну и пёс с ними! — злобно плюнул в их сторону Эдик. — Мы все сможем поклясться, что ничего запрещённого не применяли.

Брошенный друзьями Акакий все ещё сидел на земле и выл на одной ноте, растирая болотной водой обожжённые щеки.

— Дебил! — закричал я ему, заметив это. — Заражение будет. Тут же бактерий, как блох на нищем!

Про бактерий никто не понял. Я встряхнул Акакия за шкирку, хотел даже пожертвовать своим платком, чтоб вытереть ему морду, да тот был мокрый и грязный, как и мы сами.

Выгоревшими проплешинами бедняга напоминал теперь лекоя, странную породу, которую я видел на картинках в интернете ещё в прошлой жизни. Приятели Акакия переругивались где-то вдалеке, один из них увяз и требовал помощи. Леночка соляной статуей стояла на краю островка, придерживая подол юбки.

Надо было выбираться из болота. Мокрая одежда противно липла к меху; активизировалась мошкара, а на небе стали собираться тучи, обещая скорый дождь.

Проводник подал нам шесты. Я усадил Татьяну на Верного, который прекрасно чувствовал, куда можно наступать, а где трясина. Юная леди смотрела на меня, будто на божество.

Оставлять Леночку было не по-рыцарски, хоть помогать ей совсем не хотелось.

— Если желаете, пойдёмте с нами, — холодно предложил я ей, протягивая свой шест. Она недовольно кивнула, ожидая, что её тоже посадят на козла. «Мечтать не вредно!» Равнодушно сообщил, что все, кроме Татьяны, идут пешком.

Мы медленно двинулись в обратный путь. Жижа мерзко чавкала под лапами. Акакий, будто нарочно, не раз оступался, и его приходилось вытягивать на тропу. Я даже стал опасаться, что магический ожог повредил ему зрение или мозги, но мои страхи были напрасными. Бедолага был деморализован обожжённой мордой и побегом друзей.

Леночка, поняв, что никто прыгать вокруг неё не намерен, послушно следовала за мной, опираясь на шест.

Едва мы вышли к остальным козлам, как начался ливень. Даже удивительно, сколько воды было в, казалось бы, не особо тёмной туче. Капли стучали по молоденькой листве, траве, нашим головам и телам так, будто небеса репетировали выступление на конкурсе барабанщиков. Плащи, извлечённые из седельных сумок, не могли противостоять стихии.

Недолго раздумывая, мы пустили козлов в галоп и помчались к Ефросинье Игнатьевне — её дом стоял ближе других к болотам. Лёху послали к Кысяцкому сообщить о благополучном исходе поединка. По совету Эдика, который ориентировался здесь лучше всех, мы поскакали прямо через пастбище, взволновав прятавшихся под навесом коз. Одна блондинка даже устремилась вслед за нами, протиснувшись между жердями загона. С ней захотел познакомиться поближе козёл Чижика, но Андрюша пресёк романтическое настроение своего скакуна, пришпорив беднягу.

Прекрасная и велика котовья земля-матушка! Разнотравные луга, где вперемешку росли ромашки, васильки и клевер, простирались до самого тракта, соединяющего Хомячинск со столицей. Словно древние великаны-стражники, стояли огромные дубы на границе леса. Хоть нас поливало дождём, на меня неожиданно напало поэтическое настроение. «Интересно, — мелькнула несвоевременная мысль, — а есть ли среди кошачьих литераторов подобный нашему Гоголю? Вот его бы я почитал с удовольствием».

Когда добрались до главной усадьбы, дождь почти стих. Все были одинаково мокрыми: что мы с Эдиком, искупавшиеся в болоте, что Леночка с Татьяной. Вода стекала по ушам и вибриссам, щекотала мохнатые щеки. Мы то и дело отряхивались, брызгая друг на друга.

Леночка, оказавшись на козле с Эдиком, снова взялась за своё и всю дорогу ныла, что её платье вконец испорчено, а она сама простудится. Но ей никто не сочувствовал. Акакий, подсаженный к Сусанину, был тих и печален, как дохлая мышь, а остальные лишь бросали на капризницу хмурые взгляды.

Ефросинья Игнатьевна схватилась за сердце, когда узрела нашу процессию. Но, как дама решительная и бойкая, сразу позаботилась обо всем. Леночке предоставили плед и экипаж, и кошкодевица отправилась к родителям.

Чижику выдали одежду юного крестника. Остальные были немного крупнее, так что нам достались старые вещи супруга, кота крепкого и рослого. Татьяна получила сухое платье из запасов хозяйской дочери, которая давно жила в столице, но порою навещала отчий дом.

Мне пришлось подвязать пояс ремешком и сильно закатать штанины. Признаюсь честно, я напоминал мальчишку, добравшегося до отцовских брюк. Рубаха смотрелась словно ночная и доходила мне почти до колен. Зато я сразу согрелся, и меня потянуло в сон.

Ефросинья Игнатьевна весело фыркнула, увидев нас. Акакий был чуть повыше меня, но совсем тощий и выглядел в своём наряде ещё забавнее, чем я. А вот Эдик умудрился так подтянуть-затянуть на себе пояс и манжеты, что смотрелся вполне прилично.

Хозяйка заставила Акакия как следует умыться, а потом обмазала его морду сметаной.

— Так ожог быстрее пройдёт, — сказала она на наши смешки.

— Молодец, Василий Матвеевич, — похлопал меня по плечу Маркус Эмильевич, — я на тебя и ставил.

— Что?! — взъярилась кошка, выпуская когти. — Ты делал ставки на дуэль? А если б они переубивали друг друга!?

— Ну… всё ж благополучно закончилось… — примирительно забормотал муж, но у супруги стал такой хищный вид, что кот удрал в свой кабинет в мансарде и не показывался до самого вечера.

Разумеется, мы все тоже получили от неё выговор.

— Хорошо ещё, что с законом проблем быть не должно! — бурчала она. — Вот раньше как такие споры разрешали? Подрались на заднем дворе, уши друг другу покусали, и довольно. Не для того магия котикам дана, что друг против дружки обращать её! Забыли уже о Великом взрыве?!

Эдик попытался возражать, мол, даже власти признают право на поединок, но Ефросинья Игнатьевна пообещала нам хвосты укоротить, если ещё мысли о дуэли у кого-то возникнут. Тут же смутилась, вспомнив про мою бобочку, и велела служанке подавать обед. Подробности сражения мы рассказывать не стали: мол, что было, то прошло.

Я радостно умял свою порцию, хотя остальные корчили из себя кисейных барышень — не было у них аппетита после стольких событий. А потом попросился на пару часов вздремнуть. Я чувствовал себя раздавленной лягушкой, но не хотел никому в этом признаваться.

— Ну даёт! Нервы как канаты! — восхитились мной друзья. А я завернулся в плед на диванчике в маленькой комнатке и уснул. Василий Кошанский был истинным котом — еда и сон играли важнейшую роль в моей нынешней жизни.

Пока я дрых, примчался папенька в сопровождении Назара. Опытный лакей догадался привезти чистый костюм. Когда я, умытый, вычесанный и прилично одетый, появился в гостиной, там уже вовсю праздновали нашу победу всевозможными наливками. Мне тут же дали в лапу чарку, но я лишь сделал вид, что отпил. Приятный мятный запах напитка навеял скверные воспоминания. Василий Матвеевич редко пил что-то крепче пива, но, отмечая в прошлом году окончание лета и скорое возвращение в Мяуславль, опрокинул несколько рюмок этого пойла. И что было дальше, не знал. Утром страшно гудела голова, в которой царила абсолютная пустота. Эдик, в чьей компании произошёл инцидент, заверял, что все было прилично: Василий долго нахваливал академию, пообещал стать известным учёным и прославиться своей диссертацией, а затем просто уснул на диване; но пробовать этот напиток ещё раз мне совершенно не хотелось.

Мы посидели бы ещё в приятной компании, но примчался посыльный из Кошанского с весточкой, что пришло письмо из Третьего отделения, а помимо прочего, привёрся Фома и скандалит. Тут папенька скорее раскланялся со всеми, и мы галопом понеслись домой. Конечно, бабушка себя в обиду не даст, но может перенервничать из-за дуэли, если обиженный родственник начнёт пугать санкциями от властей. Мы скрыли от неё факт поединка.

Самое интересное мы не застали: Фома Кистеньевич, злющий как чёрт, приехал ругаться к нам в усадьбу. Я ещё спал, когда Мурлянскому стало известно всё произошедшее и он явился к Фоме с требованием компенсировать поддерживающий силу артефакт, утопленный Акакием в болоте. Фома решил выставить виноватым меня и взыскать стоимость с Кошанских. До бабушки нахал не дошёл — его отмутузил Яроцап, явившийся, чтоб в мягкой форме рассказать Пульхерии Когтевладовне о последних событиях. В общем, родственник покинул дом сильно потрёпанным ещё до нашего возвращения.

— Я буду жаловаться! — истерично кричал он, когда Кысяцкий мощным пинком спустил его с высокого крыльца.

— Хоть самому Государю Императору. А ещё лучше котакской королеве! — напутствовал его Яроцап, очищая когти от клоков чужой шерсти.

Разумеется, за дуэль нам попало. Едва мы вошли в дом, рассерженная бабушка отходила нас по задницам выбивалкой для ковра — и меня, и папеньку, пусть он и был князем. Благодаря бобочке, мне удалось вырваться достаточно быстро, и я позорно заперся в детской. А вот хвост сыночка старая княгиня намотала на кулак, и мой бедный отец получил сполна за то, что не уберёг дитя от опасной затеи. Досталось и Яроцапу: несмотря на генеральское звание, его оттаскали за шкирку на глазах перепуганного насмерть Семёна. Вся прислуга забилась по углам и не высовывалась до семи часов, пока бабуля не велела подавать ужин.

Следующим утром я нанёс визит в Третье отделение и получил там подтверждение, что занесён в резерв Двора Его Императорского; соответственно, отныне все мои назначения исходят только оттуда. До нашего бала в честь признания меня княжичем оставалось недели три.

Папенька и бабушка были вовсю заняты приготовлениями. Дополнительная прислуга была выписана из других наших поместий, а повара наняты в столице. Бабушка велела перетянуть всю парадную мебель новой тканью: в моду только что вошёл шёлковый штоф с цветочными мотивами. Дворовые наводили красоту по всей усадьбе: чистилось и мылось всё, куда дотягивались кошачьи лапки, обновлялись крыльцо и беседки, полировались полы, освежалась позолота на картинных рамах и в семейной домовой церкви. Удивительно, но от всех этих хлопот бабушка не уставала, а наоборот, помолодела лет на десять.

Из Китовска — главного северного порта — к нам следовала подвода с экзотическими фруктами и двумя новыми сервизами. В Мяуславле были куплены модные выкройки для бабушкиного платья, и наши мастера, обученные в своё время в Фырфырции, принялись за работу. Мы с папенькой решили придерживаться старых традиций и появиться на балу в древнекотовском княжеском облачении, похожем на боярские кафтаны. Оно мне понравилось больше щегольских бальных фраков с фалдами, напоминающими ласточкин хвост, который насмешкой топорщился на моей бобочке.

Все местное общество бурлило в ожидании великолепного бала. Если вечерние приёмы, светские ужины и танцы были в порядке вещей, то балы давались не так уж часто, тем более летом. Светским временем года в Котовии значилась зима. Кошанские могли себе позволить развернуться, а тёплая пора нивелировала недостатки традиционного сезона — духоту и перепады температуры при попытках проветрить.

Папенька же большей частью пропадал в гостях то у губернатора, то у предводителя дворянства. К себе на обед зазывал его и новый председатель Династической комиссии Хомячинска. Матвей Афанасьевич, который после отставки общался лишь с Яроцапом, превратился в настоящего светского льва. Только сейчас я смог полностью оценить, насколько сильно угнетала душевное состояние князя неполноценность единственного сына, хотя отец не прекращал любить и материально поддерживать Василия. В эти дни князь снова почувствовал себя на козле, как во времена лихой молодости. Ведь и убеждённым старовером он стал, как мне представлялось, из-за семейных проблем, ища утешение в прошлых временах, когда у Кошанских не было недостатка в магии. Папенька не раз видел в детской мой гребень, и если поначалу морщил нос и осуждающе качал головой, то через пару недель махнул лапой. Каждый ухаживал за своим мехом, как считал нужным.

Уже позднее, лучше изучив кошачье общество, я понял, что мне безумно повезло с папенькой. Ведь меня должна была бы ожидать участь Бориса Борисова — мало кто из знати привечал в своём доме «бракованных» потомков. Очень часто по ходатайству раздосадованных отцов «неодарённым» отпрыскам титулованного дворянства выделялись поместья далеко на северо-востоке, и дальше семья мало интересовалась их судьбой, а имя неудачника вымарывалось из семейного древа и редко упоминалось даже в домашних молитвах.

А я из Хомячинска направился в Мяуславль, полагая, что как раз успею съездить в столицу и разобраться со своими делами. Во-первых, я или отец должен был отвести приглашение в Канцелярию Его Величества. Разумеется, никто не ожидал, что Государь почтит нас своим присутствием, но такова была давняя традиция: Император получал приглашения на все значимые мероприятия от двадцати древних родов. Кроме того, я хотел навестить Двоехвостова, поблагодарить за помощь и узнать последние новости.

Компанию в экипаже мне составил Эдик:

— Как раз подам заявление на увольнение из академии. Вон и ты свинтил оттуда.

— К старому князю пойдёшь?

— Ой, нет! К нему уже Силомира пристроили. Я хочу дипломатической службой заняться. Папаша с Государем переговорил. Как место секретаря или кого подобного в посольстве освободится, станет моим. Хочу к котаксам, в худшем случае киспанцам, но, может, придётся и на восток переться.

Отличная идея. Старый князь тоже что-то про встречу с министром иностранных дел говорил.

В столицу попали уже на рассвете, сразу взяли два номера в «Когтистой лапе». Мы неплохо выспались в дороге, но нужно было привести себя в порядок. Пусть меня не пустят дальше канцелярии, но являться в Императорский дворец полагалось при полном параде. Я планировал, что в десятом часу отдам приглашения, затем отправлю письмо Когтеславу Котославовичу с просьбой назначить мне время, а потом выполню бабушкино поручение: доставить приглашение на бал её подруге княгине Пушелаповой. Бабушка решила повременить с личным визитом, отдав все силы приготовлению семейного торжества. Чижика со мной не отпустили, припахали в поместье. Кажется, Кошанское намеревалось переплюнуть академию с её Высоким визитом.

В дорогущем камзоле с вышитыми золотом обшлагами, в начищенных мягких сапожках, с драгоценным перстнем княжича на пальце (в общем, красота — страшная сила) я гордо прошествовал к дежурному офицеру у Императорского дворца. Мне тут же выдали сопровождающего, чтобы проводить в канцелярию. Светящийся фиолетовым камень на моей лапе производил на столичных котиков сногсшибательное впечатление — это только в провинции невежи типа Акакия и его приятелей были равнодушны к тёмному огню, поскольку Мурлынова вблизи никогда не видели.

Я торжественно вручил одному из многочисленных адъютантов Его Императорского Величества конверт с нашей гербовой печатью. А потом четверть часа ждал, когда принесут особую книгу расписаться по этому поводу, — о да, бюрократия в Великой Котовии была на высоте. Пока я любовался императорским парком из окна канцелярии, на чудо чудное — фиолетовый перстень — прибежали глянуть второй советник канцлера и министр хозяйственного развития, прослышавшие о моей аттестации на Династической комиссии.

— И вправду, прям что у Мурлынова, — потрясённо зашипел на ухо своему спутнику толстый рыжий Толстолапов в роскошном кафтане, — может, сынок его… неофициальный, так сказать. Потому Кошанский и спрятался в своих землях. С горя-то!

— Нет, это после истории с Кысянским на похоронах ему настойчиво посоветовали заняться хозяйством и не отсвечивать. Да сын ни шерстинкой на старого канцлера не похож, — возразил ему министр граф Мурлякин.

Я сам прежде никого из них не знал, но во мне проснулась память Платона Яковлевича. Однако вступать в беседу я не стал. Мелькнула лишь мысль, что вполне мог бы составить себе такую же книжечку, как у Масянского, почти про всех царедворцев. А не заняться ли мне этим на досуге? Пригодится для быстрой карьеры. Фу! Никак проснулся Семён Валерьянович?! Не сгинул окончательно? Кыш! Вася Кошкин всех главнее!

Я солидно и не спеша ставил подпись в книге визитёров, присев к столу адъютанта, когда все присутствующие вдруг разом вскочили со своих мест и замерли в поклонах. Я поднял глаза и вытянулся сусликом. Моя морда расплылась в широкой счастливой улыбке, а кончики ушей возбуждённо задёргались. В канцелярию заглянула принцесса Анна. Всем приветливо кивнула.

— Какая неожиданная встреча, Василий Матвеевич, — кокетливо рассмеялась она. Принцесса обратилась не к кому-нибудь, а именно ко мне. Я задохнулся от эйфории и с трудом мог говорить. Эмоции встали комом в горле.

— Да вот… приглашение по обычаю, Ваше Высочество, — полупридушенно выжал я из себя, — бал в Кошанском.

— А Когтеславу Котославовичу? Он как раз вспоминал про вас на днях, — её озорной смех действовал на меня сильнее самой пьянящей наливки.

— О да! А как же! Я хотел просить Его Сиятельство о встрече, — закивал я, как болванчик. Потом полез в папку за конвертом, предназначенным для Двоехвотова, — Вот!

— К чему откладывать? Тут же всего парк пройти. Дедушка не любит церемоний. Говорит, они только время от нашей жизни отъедают. Идём, я провожу скромнягу! — цепкими пальчиками кошечка схватила мой рукав и буквально выволокла меня из комнаты. На лестнице я немного пришёл в себя и предложил даме лапу.

— Вот так-то лучше! — похвалила Анна.

Мы быстро прошли какой-то пышный зеркальный зал, прошмыгнули в боковую дверь и оказались во внутреннем парке. Я был уже почти в сознании и даже узнал дорожку, по которой мы недавно шли во дворец.

— Деда Котя будет рад вас видеть. Хотя новости у него не ахти, — доверительно шепнула она мне.

— Жаль слышать про дурные вести.

Наши каблуки звонко стучали по гладким плиткам, устилающим дорожки. Меня обуревали самые противоречивые чувства: с одной стороны, я был счастлив, оказавшись в обществе Анны. О прогулке с нею я мог только мечтать. А с другой, сердце сжималось от недоброго предчувствия.

— О, спасибо, Аннушка! Какого гостя мне привела! Здравствуй, Василий! — обрадовался мне старик. — Я ждал, что появишься со дня на день. Присмирело ваше Третье отделение? Я попросил хомячьего губернатора вставить их верхушке клизму со змеиным ядом.

— Благодарю, Когтеслав Котославович. Все сложилось наилучшим образом.

— Вот и отличненько. Вижу драгоценное колечко. Грандиозно! Вася, прадед твой, был бы доволен. Ох, и перетрухает Филимонов двор. Мурлынова ненавидели и ой как боялись! До спазма хвостов! До сих пор некоторые думают, что он не умер, а какую-то шутку устроил, вернётся и всех к когтю прижмёт.

Я скромно промолчал. Надеюсь, никто никогда не узнает тайну гибели канцлера. Я нервно сглотнул, потом вспомнил про приглашение и вручил его Двоехвостову.

— Спасибо, Васенька. Знаешь, в Кошанском я последний раз был, когда друг мой сына Афанасия женил. Невеста у него просто огонь была! Быстро семейство всё к лапкам прибрала и стала княжить. Может, и заеду на твоё торжество. Тряхну стариной, пусть и не свадьба! А, Анечка? — подмигнул он принцессе.

— Замечательно, деда Котя!

— Ладно, Васятка, теперь о грустном. Нашли твоего Старокотова. В реке. Полиция не могла установить, произошёл ли несчастный случай, драка со смертельным исходом или предумышленное убийство. Тело грузовой лодкой у берега зацепило, по дну проволокло. Не поймёшь теперь, из-за чего увечья. По карманам всё нетронуто. С папкой и бумажками сложнее.

Я тяжело вздохнул. Мышелова Филипповича было очень жаль. Тут же куснула совесть: я ведь допускал мысль, что он предал нашу группу.

— Но… но гаситель? Значит, всё-таки убили и это кто-то из «М»? Уму непостижимо!

— Либо им перепродали артефакт. Может, сам Старокотов, а потом его утопили. Тело лодка вытащила недалеко от дворца. Возможно, кто другой заманил твоего руководителя специально, чтобы отобрать папку и модель.

— Если папку, пусть пустую, не нашли, отпечатки не снимешь… а известно, что в карманах было? — спросил я. Мышелов был не слишком доверчив. С другой стороны, в том же Муркове, наверное, сомневаться бы сильно не стал.

— Отпечатки пальцев? — заинтересовалась Анна. Хоть я был очень расстроен печальным сообщением, игнорировать вопрос принцессы я не мог.

— Да. У каждого кота и кошки уникальный рисунок на подушечках пальцев. Сами того не ведая, мы оставляем отпечатки везде, особенно на твёрдых поверхностях. Проще всего будет показать на стекле.

Князь тут же велел принести нам маленькое зеркало. Я прижал свой палец и предложил сделать то же Анне. Она с готовностью повторила мои действия.

Я тем временем растер уголек для рисования и засыпал порошком поверхность зеркальца, чтобы стали видны отпечатки. Затем попросил лупу.

Ах, с каким детским изумлением Анна сравнивала узоры наших подушечек.

— Это просто чудо! Я обязательно расскажу папеньке о вашей идее, Василий Матвеевич! Вы же изобретатель! — восторженно воскликнула она. — Я ещё на той первой лекции почувствовала вашу необычность!

Все мысли о печальной участи Старокотова вылетели из моей головы, и мы ещё целый час развлекались изучением отпечатков пальцев, а затем и носа, что очень повеселило Анну.

А вот когда я отправился в гостиницу, снова задумался о случившемся. Какая-то мысль билась в голове, как мотылёк о лампу, но ухватить я её не мог. После обеда отправился к бабушкиной подружке, рассчитывая, что пробуду там максимум полчаса, но меня задержали в гостях почти до ночи: Марья Алексеевна встретила меня как родного, поцеловала в мохнатые щёки и долго восхищалась семейной кошанской мастью. Затем представила своих внучек и заставила барышень демонстрировать свои таланты в музыке и живописи. После чаепития — котики пили молоко с очень маленьким добавлением каких-то травок — мне показали буквально каждый куст в саду: Дарья Яромировна увлекалась цветоводством. За неспешным и очень вкусным ужином она долго рассказывала, как они с бабушкой веселись в юности до замужества. После всего этого, сдобренного отменным мятным пивом, голова моя пошла кругом. Я мечтал добраться до своего номера и завалиться спать.

Каково же было моё удивление, когда у самого входа в «Когтистую лапу» меня шёпотом окликнул Ёжиков.

— Василий Матвеевич! Умоляю вас, на пару слов!

Подвоха от профессора я не ожидал и спокойно подошёл к нему. Бам! Откуда-то сбоку выскочил котонинзя и врезал по башке, отправив меня на время в страну розовых пони.

Очухался я в каком-то большом каменном мешке, прикованный цепью к столбику посередине. Вокруг меня была прочерчена слабо светящаяся линия и стояли серые свечи.

«Нифуа себе! Меня в жертву приносить будут?!» В голове все ещё гудело, мысли и эмоции были в полном беспорядке, как вещи в чемодане после досмотра, причём страх явно где-то потеряли. Я был ошарашен, но ни капельки не напуган.

Группа куклуксклановцев — ага, котики были одеты в очень похожие плащи с глухими капюшонами — стояла поодаль, сжимая в лапах разные обереги и артефакты.

«Да они меня бояться до усёру!» — понял я.

— Кто ты на самом деле?! — строго вопросил баритон отца Федора.

Ха, вот так встреча! Правдохваты, мать ваша «народная Воля»?! Я заскользил глазами по фигурам: неужели Чижик с ними? От мысли о предательстве Андрюши засосало под ложечкой. Но все борцы за всё хорошее были весьма рослыми, и я облегчено выдохнул.

— Дед Пихто! — буркнул я в ответ, ощупывая цепь. Платон Яковлевич уже подсказал, что она зачарована против магов.

— Какой Пихто?! — взвизгнул Мурков.

Вот скотина! А Чижик, наивный, верил, что правдохваты за всеобщее счастье Котовии. Держи карман!

— В кожаном пальто! — хмыкнул я, стараясь угадать остальных присутствующих.

— Признайся, дитя котье, чей дух в тебе обретается! — нараспев произнёс священник.

О как! Только экзорцизма мне не хватало, нет уж, мы с сами с соседями по коммуналке разберёмся.

— Василия Матвеевича, — хотя подмывало, конечно, вякнуть «Марфа Васильевна я».

Мне почему-то было очень смешно, то ли лёгкое опьянение от пива давало себя знать, то ли ударом по башке всю серьёзность отбили.

— Откуда в тебе тёмный огонь? — завывания Федора меня раздражали, почему нельзя было говорить нормально?

— Котородителям лишь ведомо, — я скопировал его вой, и он возмущённо закачал головой в капюшоне.

— Негоже вести себя так на допросе.

— Негоже похищать княжича и устраивать этот фарс! — рявкнул я.

— Молчать! — крикнул Мурков. — Ты не княжич, а вместилище зла! Мы отправим мятежный дух к псам.

— Мятежный тут не дух, а вы, господа правдохваты! А с виду все такими приличными господами казались. Ай-яй-яй!

— Начинайте!

Коты затянули молитву и пошли двумя хороводами — по часовой стрелке и против — вокруг меня.

— Как на Васины именины… — решил поддержать я их пение. Кто-то смутился и сбился с шага.

Один здоровенный котяра стоял в стороне, чего-то ожидая. Когда меня стало уже мутить от нестройного пения и мелькания белых масок, он извлёк из-под плаща весьма внушительный меч и направился в центр круга.

Они внаглую собирались убить титулованного дворянина! Охренеть нравы у этих котиков! Я дёрнул цепь. Крепкая зараза! Лапы, разумеется, были скованы за спиной, так что ни на какой щит или фаербол я не мог рассчитывать.

А если отвесить им смертельных пинков, как бедняге Мурлынову?! Пора разозлиться и предоставить волю силе Масянского. Давайте, Семён Валерьянович! Я верю, что вы не упустите шанс отлупить церковников да придворных! Фас!

Я глубоко вздохнул, представляя, как собираю в себе всю ярость кошачью, всю злость и недовольство глупым положением, в котором оказался. Завертел это все мощным торнадо и выпустил на свободу. Моё тело обмякло, и дальше я наблюдал картину откуда-то из-под потолка. Из воздуха соткались две призрачные ноги в берцах и принялись отплясывать чечётку по кошачьим задницам.

Паника поднялась непередаваемая. Сначала растянулся мечник, потом на него рухнул Мурков. Ноги попрыгали по их спинам и хвостам и отфутболили как раз прямо в дверь. Го-ол!

За остальными пришлось побегать, перепуганные правдохваты расползались, как тараканы по кухне при щелчке выключателя. Пум-бум! Шлёп-хлоп! Отец Федор запутался в своей хламиде и извивающейся гусеницей катался по полу. Кто-то, проявив чудеса ловкости, вскарабкался по стене и застыл там, изображая спайдеркэта. Первый тайм длился минут пять, потом Мурков сумел открыть дверь, и все ломанулись туда, кроме священника. Отлично. Призрачная рука встряхнула его за шкирку, размотав плащ, стянула капюшон, чуть не оторвав глупую голову, и ткнула носом в цепь. К счастью, золотой ключик покоился на полочке, рядом с местной библией. Федя взял его трясущимися лапами, но потом вдруг этот засранец бросился к двери, пытаясь сбежать. Пендель вернул его к столбику с цепью. Дрожащими лапами горе-правдохват открыл замок и освободил Василия Матвеевича, который лежал у столбика плюшевой игрушкой.

Затем наш дух вернулся в тело, показавшееся очень тяжёлым и неповоротливым. Я ощущал полный упадок сил, а надо было выбираться из подвала. Если зомби имелись в этом мире, наверное, они двигались так же — еле-еле, крайне неловко, но упорно. Больше всего я опасался засады, второго боя я дать бы не мог. Но, слава Котородителям, правдохватов смыло безвозвратно. Я поднялся по крутой лесенке и оказался в каком-то храме. Не зря Мурлынов подозревал церковные власти в заговоре.

Тут я чуть-чуть передохнул, заглянул в комнату священника, выпил всю благословенную воду — благословенна она была именно лёгким запахом кошачьей мяты. Проверил свои карманы — кошелёк на месте. С трудом отворил тяжёлую храмовую дверь — физических сил у меня оставалось как у мышонка — и выскользнул в ночную тьму.

Мне повезло, что на дороге почти сразу попался наёмный экипаж, зарабатывающий на поздних гуляках. До «Когтистой лапы» добрался за четверть часа, самое сложное было не заснуть.

Обеспокоенный моим долгим отсутствием Назар, видимо, глядел в окошко, поскольку, расплатившись с возницей, я буквально свалился лакею в лапы. Что было дальше, не помню, но проснулся утром через сутки в постели, переодетый в пижаму и вычесанный — слуга хорошо позаботился обо мне. Он не задал ни единого вопроса, но они были прямо-таки написаны на его морде.

Я сразу заказал двойную порцию завтрака, а потом послал Назара за добавкой.

— Василий Матвеевич, ваш перстень, — робко указал он на моё кольцо. Камень изменил цвет на глубокий голубой. До сих пор во мне властвовала воздушная стихия. «Это к лучшему! — подумалось мне. — Зачем привлекать лишнее внимание». Тёмный огонь не оставил меня, лишь затаился.

Про правдохватов нужно было рассказать Двоехвостову: пусть знает, что их уши торчат в самых верхах. Сегодня они избавляются от канцлеров, а завтра могут и государственный переворот затеять. Заодно выпрошу индульгенцию для Чижика.

Стоило мне появиться в приёмной князя, как меня тут же провели к нему.

— Как чуял, что ты сегодня придёшь. Смерть вашего Старокотова рассматривается как результат ограбления. Улик особых нет.

У меня снова мелькнула мысль касательно гасителя, но я пока отогнал её, сосредоточившись на правдохватах.

— Подлые котишки! — зарычал старик. — Я им устрою!

Тут в голове всплыли фамилии котов из личной службы Мурлынова, кто занимался тайными организациями. После смерти канцлера все были тут же сосланы куда подальше.

— Если позволите, Когтеслав Котославович, я бы посоветовал вернуть этих котов из мурлыновского окружения. Они могли бы быть полезны.

Двоехвостов подозрительно воззрился на меня:

— Значит, тёмный огонь всё же от Мурлынова?

— Да. Но хотелось бы сохранить это в тайне.

— Я ценю твоё доверие, Васенька, и заботу об Императорской семье. Кстати, о твоей безопасности тоже не мешало бы побеспокоиться. Я к тебе приставлю парочку своих обалдуев. Мозгов у них мало, но зато сильные и ловкие.

Я попытался возражать, но безуспешно.

— Не испытывай судьбу напрасно. В один день всех правдохватов мы не переловим! А я ещё на твоём балу не отгулял. Да и зря, что ль, гвардию держу. По статусу положено, конечно. Так все тут хвосты отсиживают. Пусть хоть какая польза от них будет. А то во мне старческая скаредность просыпается, не хочу просто так жалованье платить, — князь послал секретаря за командиром своего полка.

— Будет странно выглядеть, что меня ваши гвардейцы пасут, Когтеслав Котославович.

— Вась, ты с твоим хвостом ещё на чужое фырканье реагируешь? Я думал, у тебя иммунитет, судя по тому, как ты на Династической комиссии держался. Любо-дорого!

— А я недавно таким непробиваемым стал, — признался я, — когда магия проснулась.

— Ты ещё введёшь моду на хвост помпоном, помяни моё слово, — рассмеялся князь, — Мурлынов с гораздо менее выгодной позиции начинал. А мы пока правдохватов против шёрстки причешем.

Тут я сразу заручился прощением для Чижика.

Увы, принцесса сегодня не забегала в дедушке. Заметив моё поглядывание на дверь, старик усмехнулся:

— Аннушку к тётке отсылают. Традиция у Филимона такая: мол, дети должны летом жить на природе в простоте. А что дочерям уже четвертая седмица идёт, папаша не замечает. Пока вон еле-еле согласился о замужестве Аглаи задуматься.

Мне это было даже на лапу. По традиции принцессы как раз выходили замуж за знатных вельмож и царедворцев. Жаль, что путь в канцлеры будет не слишком быстрым. Князь фыркнул, будто прочитав мои мечты о будущей карьере.

— Возвращайся пока в Кошанское, встретимся на вашем балу. А мы тут как раз чистку проведём! Кстати, отличная идея сменить стихию кольца.

Особняк Двоехвостова я покинул в обществе двух чёрных мордоворотов. Почувствовал себя то ли мафиози, то ли свидетелем под охраной.

На крыльце «Костистой лапы» меня озарило. Я понял, что, а точнее, кто связывал Династическую комиссию и дуэль — Пушехвостовы: Силомир был на аттестации, а Эдик на поединке. Но если последний мне здорово помог, я не понимал, зачем было Силомиру вредить. Но, как известно, «кто шляпку спёр, тот и тётку пришил» — Старокотова убил Эдуард, один или с братом… Неужели?! Память мне услужливо подкинула картину смерти Мурлынова. Да и отец Фёдор, участник недавних событий, считался в академии милейшим котом. Поднять лапу на ближнего — в этом плане, как ни печально, котики были не лучше людей.

Мышелова было очень жаль, тем более я чувствовал свою ответственность за его гибель — скорее всего, о гасителе Эдик узнал от Василия Матвеевича. Надо переговорить с кузеном!

Я попросил своих сопровождающих подождать в коридоре, а сам направился в номер Пушехвостова в надежде застать его. Эдик, весьма довольный жизнью, с кошачьей вальяжностью развалился в кресле и читал какой-то журнал.

— Здоров ты, дружище, дрыхнуть. Опять вчера весь день с подушкой обнимался! Мне же назначение в Кыс-кысное ханство подписали. Та ещё дыра, да с Государем не поспоришь. Кажется, он от Дальнехвоствых намерен избавляться. Когда в Кошанское едешь?

Я замялся, моя решимость несколько приутихла.

— Да сегодня, наверное.

— Помурлыкал я во дворце с умными котами. Ты не самого удачного покровителя себе выбрал. Конечно, Двоехвостов к тебе воспылал симпатией из-за друга юности, а Государь нежно любит двоюродного деда и редко отказывает тому в просьбах… Но, знаешь, когда старик копыта двинет, ставленников его в пять минут сожрут. Все уже давно наизготовку.

— Ага, а князь их ещё переживёт, — хмыкнул я.

— Не стал бы на это сильно рассчитывать, уж очень он древний.

— Хватит о нем. Ты знаешь, что случилось со Старокотовым?

— Ага. В академии сказали, что рыбы в речку утащили.

— И всё? А как у тебя, дорогой друг, его гаситель оказался? — я внимательно следил за выражением морды кузена. Он на секунду ощерился, обнажив клыки.

— Что?!

— Я знаю, что гаситель у тебя. На комиссии им воспользовался Силомир, а на дуэли активировал ты. Отпираться бессмысленно.

— Ну ладно…

— Значит, ты убил Мышелова?

— Понимаешь… он же вас надурить хотел, себе все лавры присвоить.

— А ты вступился за сирых и убогих?!! — язвительно фыркнул.

— Старокотов сам обратился ко мне, мол, не могу ли я помочь со встречей с кем-нибудь из самых высших сфер. Он пытался обычным путём, но увяз в бюрократии. Я знал, что у вас какой-то грандиозный проект. Ты ещё пьяным прошлым летом хвастался, что возрождаете древний артефакт, заглушающий на время любую магию. Как же меня достали магически одарённые! Я Старокотову пообещал встречу на высшем уровне, расспросив о целях. Он про гаситель рассказал. Только вот ценность вашего изобретения велика, если про него знают один-два кота. А коли всем про него известно станет, то гасителем только пьяные драки прекращать да студенческие бои контролировать. Я не мог упустить шанс и забрал гаситель…

— Утопил Старокотова ради него?

Эдик опустил глаза, заметив гримасу отвращения на моей морде.

— Мышелов был осторожным…

— Ха! Но доверял слухам. Мол, из одного предела Главного храма имеется для тайных посетителей подземный ход во дворец. В общем, там всё давно перекрыто, зато есть люк в реку.

Я передёрнул плечами: ох, как неприятно было всё это слышать. Я не знал, что мне теперь с этим откровением делать.

— Ну и гад ты! — рыкнул я. — А какого пса мне на аттестации помешать хотели?

— А это Силомир придурок. Он помогал мне, я был не уверен, что справлюсь со Старокотовым один. Изображал Государева секретаря, чтоб Мышелов бодрее к подземному ходу нёсся. За участие потребовал гаситель на комиссию. Пришлось дать.

— За что же он меня ненавидит?

— Да не столько тебя, сколько отца твоего, который его бастардом кличет. Но когда ты всё равно сумел родить фаербол, брат перепугался, отдал гаситель мне, и больше мы с ним эту тему не поднимали.

Мурлынов во мне ехидно усмехнулся: «Верю-верю, сам болтун». А не позавидовал ли сам Эдичка проснувшемуся у меня дару? А я вспомнил про Масянского.

— А Валерьяныча не ты ли тоже случаем за что интересное грохнул? — спросил с невесёлым смешком.

— Ты чего, Вась, всех крыс мне припишешь? Масянский сам навернулся. Думаешь, почему следствие замяли?

— Как сам?

— Слышал небось, что у него сила была, но как под замком. Он зелье какое — то раздобыл, принял в седьмой день, чтоб магию свою выпустить. А выпустил заодно и душу! Ну а как такое в академии объявишь, тем более что тот магическую безопасность преподавал. Потому и тишина, будто ничего и не было.

История Масянского неплохо списывалась в мой пазл, хотя оставался вопрос, откуда взялась книжечка в буфетной.

И вот что мне было делать с кузеном?! Заявлять на него? Да у меня и самого рыльце в пушку. Ещё и Чижик-пыжик собирался стать террористом. Просто клуб маньяков какой-то. Только Дусик у нас один белый и пушистый… Наверное.

— Гаситель и бумаги верни!

Пушехвостов неохотно вытащил из кармана знакомый шарик и швырнул его мне:

— Что за папка? Не было никаких бумаг… твои фантазии, дружище. Спать меньше надо!

Я был готов к тому, что Эдик что-то предпримет, набросится на меня, но он остался сидеть в кресле.

— Никакого признания давать не буду, хрен что полиция докажет…

— Это… убийство Старокотова — это подло! Недостойно!

— Ну я ж не благочинный Василий Матвеевич!

Мне вспомнился разговор в экипаже о планах на дипломатическую службу.

— Уезжай на свою дипломатическую службу. Но если ещё в чем подобном замараешься, я тебя ох как накажу!

На моей раскрытой лапе появился темно-фиолетовый шарик, который на мгновение превратился в злобно щерящуюся морду Мурлынова. Кажется, правдохваты оказали мне услугу: после встречи с ними я подчинил себе, наконец, доставшуюся мне силу.

Шерсть Эдика стала дыбом, а зубы принялись выбивать дробь.

— Теперь ты тоже будешь благочиннейшим котом. А то утащу тебя к псам! — рявкнул я голосом Мурлынова.

Эдик растёкся по креслу и только беспомощно хватал воздух ртом, как рыбка, вытащенная на берег. Надеюсь, инфарктов и инсультов у котиков не бывает.

Я резко развернулся на каблуках и вышел вон. Всё хорошо, но я быстро растрачивал магический резерв, а вот восстанавливался долго. Надо бы посоветоваться с папенькой и обзавестись поддерживающими артефактами.

В своём номере велел Назару оплатить счета и готовить экипаж, а сам отправился со свитой в таверну перекусить. Через полтора часа мы выехали в Кошанское.

Вначале дорога была пресной и скучной. Я большей частью дремал в гамаке. В другом по очереди отдыхали гвардейцы, хотя поначалу сурово отказывались. Но я убедил их, что мне нужна бодрая охрана, а ехать нам всю ночь. Останавливаться, кроме как на перезарядку козлов и трапезу в тавернах, я не планировал. Так что один из чернышей скакал верхом за экипажем, а другой составлял мне компанию.

К утру свернули на дорожку, которая от тракта вела к родовому имению, и тут на нас напало какое-то отребье. Для настоящих разбойников эти драные коты были слишком неумелыми, но брали количеством — их было не меньше десятка. Гвардейцы разметали этих недоделанных робинов гудов на раз-два. По моей просьбе поймали и жёстко допросили командира. Тот сознался, что послал их Фома. Видимо, на приличных наёмников денег Кистеньевичу не хватило. Покушение было настолько дурацким, что нас даже особо не задержало, и мы прибыли как раз к завтраку.

Всё Кошанское стояло на ушах: до бала оставались считанные дни, а присутствие члена Императорской семьи поднимало наш светский раут на новый уровень.

Папеньке я рассказал о засаде, а бабушку мы решили не беспокоить.

— Вот ведь скотина! — зло прошипел отец, выслушав меня. — Никак не может смириться с потерей наследства. Этот же дурачок вообразил себе, что с титулом получит и все-все наши богатства, а ты с одной котомкой отправишься куда подальше. Он же и козлезавод все пытался в майорат запихнуть, чтоб ему достался.

Я ещё раз мысленно поблагодарил Двоехвостова, обеспечившего меня защитниками. Конечно, разбойнички были так себе, но всё равно я потратил слишком много сил на правдохватов, и неизвестно, насколько успешно мы втроём: я, Назар и возница — смогли бы противостоять нападению. Для Фомы, давно жившего по уши в долгах, моё восстановление в правах на титул оказалось настоящей катастрофой. Те кредиторы, кто был готов скромно подождать даже пару десятков лет ради лакомого кусочка из имущества Кошанских, теперь воинственно напоминали о себе.

Арест Фомы ударил бы по репутации нашего семейства, дал бы повод для новых сплетен. И папенька ограничился личным визитом к кузену, побеседовал с ним по-армейски, украсив морду Кистеньевича проплешинами, как у Акакия.

— Ты сыночку навалял, я — отцу его, всё как надо! — довольно констатировал папенька по приезде домой. — Вынес последнее предупреждение: любой косой взгляд в твою сторону, не говоря о новой гадости, — я сдам его полиции, не побоюсь скандала. Ещё и про Двоехвостова сказал, что ты у старика в фаворе.

В Кошанском я мог не опасаться новых придумок недовольных родственников или рассерженных правдохватов. В преддверии бала охрана у нас была на высоте, да и хомячинский губернатор на следующий день, когда ему доложили о неких разбойниках на дороге, усилил патрули, чтоб не ударить мордой в грязь перед столичными гостями.

Первый день после возвращения прошёл бестолково. В подготовке к балу я участия не принимал, только отвечал на многочисленные поздравления в связи с аттестацией и зачислением в резерв Двора. К вечеру у меня голова шла кругом, тем более в ней ещё крутились мысли об Эдике, правдохватах, бедняге Масянском. Обалдевший от однотипных писулек «Благодарю покорно. Искренне ваш, княжич В. М. Кошанский», я уже в одиннадцатом часу отправился к себе в комнату, пожелав семье «Спокойной ночи». Папенька в очередной раз проверял список гостей и отчёты управляющего. Бабушка, вполне довольная наведённым в доме порядком, вязала очередные красные варежки: обычно их дарили зимой на праздники друзьям и родственникам. Чижик и Яроцап играли в местное подобие шахмат. Кысяцкий не доверял охране и нёс личный караул на случай, если Фома или Акакий не внемлют голосу разума.

— Тебе надо после бала подать прошение в Династическую комиссию, чтоб вычеркнули Кистеньевича из очереди. Ну, побурлит наше дерьмоболото, побрызгает на всё вокруг. Но это ж временно! Зато покушаться на Васю станет бессмысленно. Пусть у Фомы мозгов как у козла, но и упёртость такая же: не верю я, что он остановится.

— Не обижай козлов! — возмутился папенька.

Я уже собирался затушить свечу, как мне в окошко стукнул камешек. На первый удар я не обратил внимания, сочтя его за случайность. Но повторный стук заставил меня открыть раму и высунуться на улицу. «Чижик, что ли, впал в детство? Или Эдик заехал попрощаться, но стесняется моего семейства?» Бабушка Пушехвостова не любила и дома не особо привечала, называя в глаза оболтусом.

К моему величайшему удивлению, в саду стояла Татьяна. Подол её домашнего платья и матерчатые туфельки намокли из-за вечерней росы. Она была одета явно не для дальней прогулки, а жили мы хоть и по соседству, но расстояние между усадьбами было не самым близким.

Заметив мою морду, кошечка смущённо улыбнулась.

— Мне нужно поговорить с вами, Василий Матвеевич. Очень срочно.

Я быстро спустился, незаметно прошмыгнув мимо дремавшего в холле Семёна, обежал дом и оказался рядом с Татьяной.

— К вашим услугам! — поклонился ей. Мы прошли в маленькую беседку посередине розария. Идти в дом моя гостья наотрез отказалась:

— Мне надо кое-что рассказать вам по секрету. И нельзя, чтобы кто-то пронюхал о моем приходе сюда.

Я был заинтригован. Лишь только мы присели, Татьяна принялась нервно мять платок:

— Видите ли, Василий Матвеевич… всё ужасно… ужасно сложно… не знаю, как правильно поступить. Нет, я же приняла решение! Прибежала сюда. Я должна вас предупредить…. Но пообещайте, что поможете моей бедной маменьке… — на глазах кошечки выступили слезы, а её голос задрожал от сдерживаемых рыданий.

— Конечно, я помогу чем смогу, Антонине Сергеевне.

— Ох, не знаю, как начать… К нам сегодня Фома Кистеньевич явился. Он был очень, просто очень злой и раздражённый. Требовал от маменьки, чтоб она на вас порчу смертную навела…

Я растерянно молчал. Я знал, конечно, о том, что среди кошек есть ведьмы, умеющие наводить порчи да привороты, но мне они представлялись древними деревенскими старухами, а никак не светскими, хоть и провинциальными дамами. Церковь колдовство такого рода не одобряла и могла запросто наказать за такие деяния отлучением, ссылкой или заточением в монастырь, в случае смертный порчи — пожизненным.

— Маменька пыталась его выпроводить. Мол, грех это. Да и никогда за смертные порчи она не бралась. Да он пугать её стал, что раскроет Синоду, как она по заказу Афанасия Васильевича, деда вашего, навела порчу на Наталью Мурмуркину, когда та сына ждала.

— Какая порча? При чём тут мой дед? Он же был учёным! — маги-теоретики особенно не любили «народное ведьмачество», считая его порождением предрассудков.

— Порчу на уродство. Их малыш без хвоста и магии на свет появился. Барон от него отказался.

— Антонина Сергеевна — ведьма? — изумлённо проблеял я, совсем растерявшись.

Плотину прорвало. Слезы ливнем хлынули из глаз Татьяны. Она судорожно закивала головой. Я сочувственно сжал её лапку, протянул платок. Потребовалось минуты три, чтобы кошечка чуть успокоилась и смогла продолжить:

— Фома Кистеньевич пригрозил, что, если через пару недель вы не помрёте, он в Синод напишет, чтоб они расследование той порчи ещё раз провели, а он им доказательств подкинет. Маменьку точно в монастыре запрут! Но я не хочу, и никто из нас не хочет, чтоб вы пострадали, Василий Матвеевич! Вот и прибежала я к вам рассказать.

— Порча на самом деле была?

— Матушка уже много-много лет подобного избегает. Не берет грех на душу. Всего пару раз в ранней молодости выполнила серьёзные заказы, чтоб папашины долги погасить. Потом сумела его от дурных привычек отшептать.

Снова всхлип.

— Мурмуркины, как их Борис родился, почуяли неладное и подали официальную жалобу в Синод на вашу семью, мол, Кошанские порчу заказали. Но церковные следователи криминала не нашли и ведьму установить не сумели. Но если дело возобновят, кто знает, что отыщут…

Окунькова опять разрыдалась.

— Не переживайте, Татьяна Бонифатьевна, — я легонечко погладил её по плечу, — я нейтрализую двоюродного дядюшку, чтобы неповадно было про шантаж и порчу думать.

Мне уже пришёл в голову план, как разобраться с Фомой. Достал он всех глупыми пакостями. Правда, прибегать к своей магии я не стал: Мурлынова мой тупой родственник вживую никогда не видел, и тёмный огонь его бы мало впечатлил. Наносить увечья я не хотел, потому и отказался от «призрачного берца», опасаясь запинать гада до смерти. Устрою я ему «Рождественскую историю» Диккенса. Без сомнений, Чижик будет не против повеселиться, а папенька и Яроцап меня одобрят и возьмут на себя переговоры с бабушкой.

Татьяна успокоилась, услышав уверенность и спокойствие в моем голосе. Мы вышли из беседки.

— Я провожу вас, — пришлось изобразить мне джентльмена, хотя больше всего на свете я хотел бы оказаться в тёплой постели. Вечер был сырым и прохладным.

— Нет, не стоит. За оградой меня ждёт наша нянюшка.

Татьяна порывисто схватила мою лапу, поднесла к губам, и лёгкой тенью выскочила в незаметную калитку. Ехидное хихиканье на балконе выдало присутствие Чижика. Я погрозил ему кулаком и вернулся в детскую.

Утром Чижик за завтраком давился от смеха.

— Хватить ржать! Лопнешь! Бабушка моя не переживёт, если лестницу заново отмывать придётся!

Чижик скорчил такую потешную морду, что я сам расхохотался.

— Андрюш! Ты не о том подумал. Татьяна приходила из-за своей матери, та нуждается в нашей помощи.

— Ни к кому другому не могла обратиться, — насмешливо хрюкнул он.

— Нет, там завязано на моей семье.

Я честно пересказал весь наш диалог, ничего не утаивая.

— Вот почему тебя ненавидел Борис!

— Ага. Хотя моей-то вины тут нет. Но дед Афанасий Васильевич и всё такое… А всё равно Борька — гад редкостный, поверь мне.

— Не сомневаюсь. И как ты поможешь Антонине Сергеевне?

— Нужно запугать Фому, чтоб он про порчу даже думать забыл. Пусть наша ведьма якобы согласится все выполнить. Я притворюсь завтра нездоровым. Будто начало действовать её колдовство. А затем надо подпоить Фому и отволочь на кладбище. И там устроим ему перфоманс.

— Что? — не понял непросвещённый Андрюша.

— Представление, — снисходительно пояснил я, — подробности пока ещё продумываю. Но мне точно нужен маг-погодник, чтобы туман в склепе организовать.

— О, знаю одного. Владимир Юрьевич. Он как раз гостит у Ефросиньи Игнатьевны, я там вчера с поручением от Пульхерии Когтевладовны был.

Мне имя погодника показалось знакомым. Что-то такое было в памяти Василия Матвеевича. Я сосредоточился на воспоминаниях.

— Это тот, что опубликовал в университетском журнале статью «Снег и сознание» о буднях магической академии в заокеанских штатах?

— Да, ты читал? — удивился моей осведомлённости Чижик, хотя и должен был бы привыкнуть к тому, что Вася — истинная библиотечная мышь.

— Конечно. И уверен, что писал он материал несерьёзно. Это ж политическая сатира. Но некоторые слишком учёные товарищи приняли за чистую монету, — рассмеялся я.

— Ага. За чаем Ефросинья Игнатьевна пытала его, что он подразумевал в том или ином абзаце. Но главное — другое. Владимир — отличный погодник, правда больше спец по зиме. Но с туманом трудностей у него точно не будет.

Затем я позвал папеньку и Яроцапа на верховую прогулку.

— Кажется, такие как Фома воспитанию не поддаются. Зря вы, папенька, старались, — я в общих чертах изложил рассказ Татьяны, умолчав про деда. Просто упомянул шантаж, мол, давным-давно Окунькова вынуждена была принять пару заказов из-за долгов чести мужа.

Папенька чуть не лопнул от возмущения, ведь Фома поклялся даже мысленно не желать мне ничего дурного. Яроцап же предложил выпороть Кистеньевича в козлятнике до полусмерти, чтоб месяц сесть не мог и все время думал только о собственной заднице. Мне пришлось ему напомнить, что живём мы в просвещённую эпоху, и законодательство дозволяет семейный самосуд только в отношении прямых потомков да супругов. А к чему нам лишние проблемы с властями?

К вечеру я наведался к Окуньковым. Татьяна тут же выскочила мне навстречу.

— Фома Кистеньевич опять утром был… Маменька аж плакала после его отъезда.

— Все будет хорошо, Татьяна Бонифатьевна. Фома забудет дорогу к вам и станет тише воды ниже травы, — пообещал я, — а пока пусть Антонина Сергеевна сделает вид, что идёт у него на поводу. Записку пошлёт, мол, все выполню. Только нейтральную, чтоб, если что, невинно смотрелась. Дальше я разберусь.

— А вдруг он не поверит и всё-таки кому-то другому порчу закажет? — испуганно прошелестела Татьяна. Её явно беспокоило не только благополучие маменьки.

— Уверяю вас, я сумею наставить его на истинный путь. Станет истовым котистом и про чужие грехи думать забудет.

Я поспешил домой. С обеда никто из посторонних не должен был меня видеть. Гвардейцы тоже засели в доме, я велел им выдать карты и пиво, заверив, что сегодня точно никуда не выезжаем.

Назара послал с заказом к нашим мастерицам. Лето было временем вечеринок, игр и прочих развлечений, а потому дворовые швеи ничуть не удивилась, получив задание тайно сшить несколько странные одеяния. Для себя я выбрал костюм чумного доктора — коты ничего подобного не знали, а потому носатая маска должна была произвести неизгладимое впечатление на поддатого Фому.

Для Чижика я сделал набросок белого хитона и крыльев — отвёл птичке роль духа будущего, который будет грозить злопыхателю карами небесными. У котиков не было понятия ангелов, только святые коты — столпы веры. Вообще, изначально я собирался обрядить друга бабой Ягой, чтоб неповадно было ночами на балконе хихикать. Морду его планировал замотать полосками белой ткани на манер мумий.

Мне не пришлось ломать голову над тем, как известить Фому о моем нездоровье: под тем или иным предлогом он постоянно присылал к нам своего мальчика на побегушках. Я заперся в детской, приспустив шторы, бабушка и папенька состроили озабоченные мины. Слугам было велено вести себя тихо, а еду мне тайком поставлял Чижик из дома Яроцапа. Не обошлось и без визита семейного доктора; правда, приезжал он по просьбе бабушки, которая хотела его совета, а нельзя ли пришить мне новый хвост, пусть даже тот будет неподвижным. Ну, чисто для красоты. Она так заморочила голову врачу, что бедняга покидал нашу усадьбу с совершенно опустошённым видом. Фоме тут же доложили, что дела наследника совсем плохи.

На радостях мой двоюродный дядюшка отправился в любимый кабак. Вскоре за столик к Фоме подсел «засланный казачок», а мы принялись готовить сцену. Из дома выбрались очень тихо, чтобы не заметили ни слуги, ни моя свита. Посвящён в замысел был только Назар. Чижик верещал, как обиженная белка, когда в экипаже ему были выданы крылья и хитон, обозвав это птичьей ночнушкой. Вздох зависти вызвал мой костюм.

— Вот почему ты такой злой, Вася? — осуждающе спросил Чижик. — Себе вон какую красоту забабахал, а над другом измываешься.

Время поджимало. Стеная и жалуясь, Андрюша натянул свои тряпки. Я прихватил чёрный плащ с глубоким капюшоном на тот случай, если вдруг Чижик взбунтуется окончательно и откажется быть «ангелом». Я замотал морду другу и водрузил свою маску. К кладбищу мы подъехали одновременно с Владимиром. Тот уронил нижнюю челюсть на грудь, узрев нашу пару, но быстро взял себя в лапы. Туман мутным киселём заплескался вокруг памятных камней. Стало заметно прохладно.

— О, да вы прямо князь льда! — восторженно произнёс я. Фома точно обгадит свои меховые штаны!

Тут, как и среди людей, бытовало суеверие о хладном дыхании смерти.

Я открыл засов семейного склепа. Заранее заказанные и заботливо расположенные Назаром прямо напротив входа два венка с большими лентами «Памяти Фомы Кистеньевича» и «Покойся с миром, любезный Фома» сразу бросались в глаза. Небольшой постамент в центре, куда обычно водружался гроб для прощания, мы затянули кроваво-красным бархатом — так провожали котов, умерших в муках. Символом «доброй смерти» было зелёное покрывало. На полу тут и там валялись крылья мотыльков, как символ скоротечности жизни. Я удовлетворённо хмыкнул. Оставалось эффектно расставить свечи и фонари и напустить побольше тумана.

— Не хотел бы я с тобой ссориться, Вася, — буркнул Чижик, — ты жутко коварный кот!

— Кто б говорил, пташка! Ты тоже на великого добряка не тянешь, — парировал я, поправляя ленты на его морде. Ангел-мумия был хорош. Как бы Фому сразу сердечный приступ не хватил!

Владимир постарался на славу — холодный голубовато-серый туман окутал все окрестности, но уходить погодник не спешил. Кажется, ему было любопытно, что мы затеваем.

— Небольшая семейная разборка, — пояснил я и выдал ему запасной плащ. Маг с готовностью натянул его, спрятав морду в глубоком капюшоне.

— Отныне только так и буду ходить, — хихикнул он.

Мы зажгли несколько фонарей в глубине склепа и вышли, оставив двери полуоткрытыми. Неспешно прошли по усыпанной гравием дорожке к главному входу на кладбище встречать Фому.

Пришлось немного подождать. Я воспользовался моментом, чтоб уточнить насчёт сатиры в статьях Иванова. Кажется, он обрадовался, что хоть кто-то заметил заложенный подтекст.

— А вообще, хочу учредить стипендию в магической академии для зимних погодников, — поделился он.

— Ого, да вы миллионер, Владимир Юрьевич, — присвистнул Андрюша, — Надо было идти в погодники. Мне бы дяденька богач золотых отсыпал.

Уже совсем стемнело, когда показалась старая карета хозяина кабака. Обычно он сдавал её в аренду подвыпившим гостям при деньгах. У железных ворот, украшенных чеканной надписью «Помни Слово Котье!», козлы замедлили ход, дверца открылась, и нам под ноги вылетел помятый Фома, благоухая парами алкоголя. Он пьяно икнул и попытался встать на задние лапы, но наступил на собственный хвост, невнятно выругался и завалился набок. Я галантно подхватил его, помогая обрести равновесие.

— А-а-а! — дико заорал мой родственник. Чижик как раз зажёг свечу, осветив нашу живописную группу.

— Идём, смертный, нам туда! — указал я на кладбищенскую арку. Мой голос из-под маски звучал даже лучше, чем я рассчитывал: глухо, будто из могилы.

Фома завизжал на высокой ноте, которой позавидовал бы Фаринелли, в секунду протрезвел и попытался убежать. Но лапы его не держали. Бедняга бухнулся на колени и пополз в канаву, пачкая светлые штаны зеленью травы и дорожной пылью. Мы легко нагнали его, встряхнули и поволокли к склепу. Перепуганный Фома почти тут же прекратил сопротивление, только плаксиво подмявкивал, умоляя отпустить его:

— Я не знаю, кто вы, но будьте милосердны! Не оставьте моих котяток сиротами! Я их единственная опора!

— Что ж тогда, отец многодетный, ты в такую мерзкую историю с порчей ввязался? Не знаешь разве о воздаянии? А если и на потомков гнев Высших сил оборотится?

— Что сразу я? Я ж не первый. Вон дядька мой Афанасий…

— А знаешь ли ты, грешный Фома, в каких муках кот Афанасий мир земной покидал? Как о проступке сожалел да каялся? — сурово завыл я. Дедушка действительно уходил очень тяжело. Согласно последней воле, его даже похоронили не в семейной усыпальнице, а под плитами главного храма монастыря Котославного Евдокима. Прежде я совсем не задумывался о причинах такого завещания.

Памятные камни, тонувшие в тумане, и тучи, сгущавшиеся на небе, создавали потрясающую декорацию для фильма ужасов. На дальней полузаброшенной части кладбища кричали вороны, усугубляя атмосферу. Не хватало только медленно выползающего ёжика. Чижик, кокетливо придержав хитон, пинком впихнул Фому в склеп.

— Будет он ещё ведьм шантажировать! Жучара! — зло прошипел Андрюша из-под тканевых бинтов.

Обстановка нашего склепа ввергла подлюку в полную панику. Фома заметался по тесному помещению, как случайно залетевшая в комнату птица. Он бился о саркофаги, пытался залезть куда-то под потолок. Поскользнулся, упал и запутался в траурных лентах венка. Мне стало жалко дурака.

— Коли ещё только лишь подумаешь о недобром в отношении родни и соседей, мы за тобой придём. И порвём тебя на мелкие клочки да отдадим ведьмам на всякие снадобья. И будешь вечно мучиться, как проклятый неупокойник! — нараспев произнёс я, подражая отцу Фёдору. Затем дал знак спутникам, чтобы посторонились. Фома на четырёх лапах, высоко подбрасывая зад, выскочил из склепа и понёсся по дорожке, бормоча молитвы и слова покаяния. К хвосту его очень удачно прицепилась одна из лент и красиво развивалась в такт галопа.

— А я хотел ему ещё наставление дать, — расстроенно протянул Андрюша, освобождая морду от лент.

— И так вышло очень внушительно, — утешил я его, — надеюсь, Фома больше никому гадить не станет.

Владимир усмехнулся:

— Да вы опасные коты!

«Ты даже себе не представляешь насколько», — подумал я, снимая опостылевшую маску. Мы быстро навели порядок, вынесли из склепа всё лишнее и заперли дверь. Стащили с себя костюмы и завязали в один большой тюк. От тумана было промозгло и зябко, так что кладбище покидали в очень бодром темпе.

Карета ждала нас в условленном месте. Мы радостно забрались в её тёплое нутро. Пока ехали к дому, я размышлял о заказанной дедом порче на Бориса. Я теперь понимал его жгучую ненависть ко мне, но зачем это было нужно Афанасию Васильевичу? Пусть та семья из «М», но это ещё не повод для столь некрасивого поступка. «Надо поискать дневник деда, при его любви к записям у него непременно должно было водиться нечто подобное».

У крыльца Ефросиньи Игнатьевны я расплатился с Владимиром. Мы обменялись визитными карточками.

— У вас тут жизнь кипит! Очень занятное приключение, мне понравилось. Если будет нужда, обращайтесь. С удовольствием поучаствую в вашей новой затее, — улыбнулся он, по очереди пожимая наши лапы.

— Непременно! — поклонился я в ответ и вручил приглашение на бал.

А через день я стоял рядом с папенькой в роскошном княжеском камзоле и с любезной улыбкой встречал гостей. Ко всеобщему восторгу, князь Двоехвостов действительно удостоил Кошанское своим посещением. Я был искренне рад видеть старика. Мы крепко обнялись, затем я представил ему свою семью. Бабушка, которую он помнил совсем юной, совершенно очаровала Когтеслава Котославовича, и он на шаг не отходил от неё во время всего празднества. Даже с подругой бабушке удалось перекинуться лишь парой слов.

Старый князь громко зачёл перед всеми собравшимися поздравительную записку от Императора. Наш рейтинг в губернии взлетел сразу до небес.

Наблюдая за Двоехвостовым, лихо отплясывающим с моей бабушкой, я честно делал серьёзную морду и не хихикал, но что-то, видно, проскользнуло в моём взгляде. После танца он исподтишка дёрнул меня за помпон, а потом хитро улыбаясь, вручил открытку от Анны. Принцесса поздравляла меня с титулом княжича и желала всего наилучшего. Конечно, содержание было достаточно сдержанным, Анну связывали жёсткие правила этикета, но уже само то, что она передала открытку, вызвало во мне бурный восторг. Я разве что не заплясал на месте. Улучив минутку, я умчался в детскую и там покрыл поцелуями буковки, собственнолапно написанные принцессой.

А в остальном бал мне показался скучным и претенциозным. Но как были счастливы папенька и бабушка. Они сияли так, что можно было бы и не зажигать сотни свечей на хрустальной люстре, всё равно в зале было бы светло. Мои человеческие родители меня любили и баловали, но вот так безумно горды за меня не были никогда. Наверное, я повода не давал. Человеком мне не хотелось строить никаких амбициозных планов. Новое тело и невиданный мир сильно изменили Васю Кошкина. Я действительно ощущал себя княжичем, наследником славного рода, готовым прибрать к лапкам Великую Котовию.

Фома не осмелился явиться на наш бал, хотя мы и выслали приглашение. Приехал только Акакий в обществе трех сестёр. Однако местный свет теперь приравнял Фомичей к невидимкам. Даже Леночка полностью игнорировала недавнего друга, строя глазки Владимиру Юрьевичу. К её недовольству, тот не прельстился её блёклым видом, сбежал в другой зал и погрузился в беседу с Ефросиньей Игнатьевной.

На торжество приехал даже Евдоким в сопровождении супруги, оставив шиншилл под надзор помощника управляющего. Милая маленькая кошечка выглядела совсем юной. Когда она перед ужином меняла перчатки, я заметил пятнышко чернил на белоснежном пальчике. Наверное, ей досталась роль переписчика романа будущего классика. «Жаль, у котов нет компьютеров, — подумал я, — никому бы не приходилось мучиться с черновиками и чистовиками рукописей. Может, попытаться изобрести хоть печатную машинку?»

Землеройкин гордо рассказывал гостям, что он всегда-всегда верил, что дар во мне пробудится, и знал, что Фома долго не задержится в ранге наследника.

Разумеется, ни один «М» из местных, пусть их было в хомячинской губернии и не особо много, не почтил своим присутствием наш светский раут. Да мы и не сильно их зазывали. Приглашения им отсылались исключительно ради вежливости, дабы не породить очередную местечковую войну кланов. Государь требовал формального соблюдения приличий от ведущих кланов.

Перед самым отъездом Двоехвостов зазвал меня и папеньку для личной беседы.

— Не уверен, что назначение Василия вас обоих обрадует, но это отличный шанс для карьеры. Да и выхода сейчас особого нет. Мурков вместе с полубезумным священником добились аудиенции у Котриарха, долго сморкались в полу его сутаны и бормотали, что Мурлынов переселился в тело Кошанского и там непотребства творит. С места председателя Династической комиссии Муркова сняли и отправили в дальнее имение подлечиться, но всё же там ещё священник то же верещал, да пара других свидетелей нашлась. Синод напрягся, а значит, могут Василия на месяцок в какой монастырь закрыть. Только выбраться потом оттуда тяжело, и у Филимона очередной приступ благочестия, а уж канцлер несомненно добро даст.

— Вот уроды, — вырвалось у меня, — не было там Мурлынова! Я воздушной стихией их разогнал!

Князь потрепал меня между ушами.

— Сам понимаешь, истина никого не интересует. Но я подумал о дипломатическом пути для тебя, Васенька: освободили мне всеми правдами и неправдами место помощника посла в Котаксии. Так что не задерживайся, дружочек, после бала дуй в столицу. Документы тебе завтра-послезавтра приготовят. Пересидишь бурю под крылышком королевы Матильды.