Сейчас мне девять лет — ровно столько лет и девять месяцев, уволившись из научного института, папа проработал водителем. Говорят, пока мама была беременна, врачи обещали, что родится мальчик. А родилась я.

Девять лет назад вместе с детской кроваткой папины друзья привезли в нашу квартиру старое фортепьяно. Одноклассник папы, его старый-старый друг, когда-то забрал инструмент себе, а тут решил вернуть.

На фортепьяно были выцарапаны папины инициалы — «А. Г.», клавиши стали совсем жёлтые, по бокам корпуса потрескался лак, и крышка болталась, как ослабевшая вставная челюсть. Но папа очень любил это фортепьяно.

Вы, конечно, не поверите, что в детстве уроки музыки не доставляли ему тех страданий и лишений, от которых часто мучаются маленькие музыканты. Папа с удовольствием разучивал гаммы, новые этюды, прелюдии и ноктюрны. От фортепьяно его было не оторвать. Если бы из него не растили физика…

На кухне из папиного детства висела маленькая меловая доска, а его папа — мой дедушка — с утра до вечера ловил папу в коридоре, запирал в туалете и даже ночью мог разбудить: спросить какую-нибудь формулу, определение или физический закон. Поэтому музыка — без неожиданностей, трудностей и формул — казалась папе понятной. Он разучивал гаммы, часами репетировал и сам сочинял мелодии, прячась за инструментом и отдыхая в воображаемом мире от геометрической прогрессии, правила правой руки и дискретности света.

И вот теперь, когда вместо долгожданного сына у папы родилась вполне себе обычная дочь, фортепьяно снова стало его другом и помощником. Теперь с ним он будто бы обсуждал самолёты, устраивал целые музыкальные битвы, походы в мелодические горы, пробежки по ритмическим лесам и заплывы в моря джаза.

Мама тоже обрадовалась появлению в доме старого фортепьяно: музыка действовала на маленькую меня лучше любого успокоительного, и папа научился играть и качать люльку одной ногой в ритм, иногда отрываясь, чтобы нажать ещё и педаль инструмента. Правда, дальше благодарного, тихого сна я и музыка никуда не ушли: учиться играть на чём-нибудь, требующем слуха и знания нот, я отказывалась, петь не хотела и стеснялась. «Танцевать!» — вот к чему я была готова всегда.

Папа грустно вздыхал, пробегал по клавишам, с мальчишеским выражением лица изображал пару аккордов из «Кузнечика» или «Крылатых качелей» — вдруг я всё же передумаю? — а после начинал играть джаз, вальс, румбу или что-то совсем невообразимое, чтобы мне было ещё веселее танцевать.

Кстати, длинное, как лежащая на выступе у дома водосточная труба, слово «фортепьяно» папа научил меня говорить, когда мне было два года. Сперва было «фоте-пано», потом «фоте-пьано», а к пяти моим годам в слове наконец прорезалась буква «р». Тогда папа объяснил, чем «пианино» отличается от «фортепьяно». Вы знаете?

Фортепиано — это как все птицы сразу — такой класс инструментов с клавишами, струнами, молоточками и крышкой. А пианино — только один из таких инструментов, как курица или страус — только одна из птиц. Ткнув в страуса, вы не ошибётесь, если назовёте его птицей, но ведь не всякая птица — страус? Так должно быть понятно.

Но! В этой книжке музыкальный инструмент, стоящий у нас в гостиной между широким дверным проёмом и книжным стеллажом, будет называться только «фортепиано».

Согласны?

Каждое утро папа начинал с зарядки.

Он отжимался, наклонялся, скручивался, прыгал, подбрасывал ноги, качал пресс и размахивал руками с гантелями. Потом запрыгивал в ванную, охал и вздыхал: принимал холодный душ. Мама тоже делала зарядку: она пританцовывала под музыку на кухне, приседала, махала руками, ногами и головой, пока готовила завтрак.

Обычно после душа папа забегал на кухню, выпивал кашу и закусывал её крепким кофе, а потом бежал на работу. Но так было раньше — уже несколько дней папа никуда не спешил, не бежал, не торопился и не ехал.

Третий день подряд по утрам папа съедал по две порции каши, дул на горячий кофе, хвалил маму, рассматривал посуду, ложки и салфетки. А после — открывал газету и принимался искать работу.

Летом по выходным мы уезжали на озеро. Мама вставала очень рано и пекла блины, в которые заворачивала творожную массу с изюмом и ванилином, солёную рыбу, сыр с ветчиной, варёную сгущенку и яблочное варенье. Папа загружал в машину мой плавательный круг, большой пляжный зонт, много воды, яблок, арбуз, похожий на надувной мяч, и плед. Пока мы ехали к озеру, я засыпала, привалившись щекой к окну, и мне снилось, что я бегаю по золотистым, как яблочное варенье, полям, а они качаются подо мной и гудят, будто им щекотно.

Папа очень хорошо плавает и ещё до школы начал учить меня махать ногами и руками в воде, чтобы не утонуть. Мы начинали тренировку на берегу: я гребла в воздухе, дрыгала руками и ногами, как лягушка, дышала и не дышала. Когда я вдыхала невпопад, папа зажимал мне нос рукой и радостно кричал: «Утонула!»

По-настоящему плавать я научилась год назад. На море мы взяли напрокат лодку и поплыли кататься. Вода была чистой-чистой, моего детского спасательного круга с нами не было, а папа снова принялся за своё. «Ныряй! — крикнул мне он. — Вдох на гребке, выдох — толчок ногами». И выкинул меня за борт.

Как я испугалась! Я хватала воздух ртом и прыгала в воде, то поднимаясь над ней, то вновь уходя под воду. Мама протянула мне руку и помогла успокоиться, а папа прыгнул в воду и решил поучить меня плавать на спине, чтобы мама видела, что я не утонула. Было очень страшно, но с тех пор я умею плавать.

Сегодня утром папа открыл газету и даже подпрыгнул на стуле:

Была суббота, я не собиралась в школу, а полезла проверять, правда ли в газете опубликовали такое объявление. Правда.

«Ты отлично плаваешь и сможешь справиться с актрисой», — улыбалась мама. Она в молодости играла в студенческом театре, где они с папой и познакомились.

Папа осторожно набрал номер, будто уже плыл по озеру, плавно опуская руки в водную гладь. В трубке не забулькало, не захлюпало и даже не заплескалось.

«Вы готовы к командировкам?» — спросили папу.

«Плавать умеете?»

«Машину аккуратно водите?»

«А глубоко можете нырять?»

В пять вечера папа был приглашен в Центральный бассейн на собеседование.

Как я ни просила, как ни уговаривала, с собой он меня не взял. Поэтому целый час я просидела у окна в ожидании. Разрезая первые сумерки, бодрым шагом он зашёл во двор и поднялся в квартиру даже не на лифте, а по лестнице. Волосы его были ещё мокрые, он улыбался.

— Взяли! — закричал он с порога.

— Ура-а-а! — закричали мы.

Русалка оказалась самой настоящей: длинный чешуйчатый хвост, медные волосы и необходимость постоянно находиться в воде. Её нужно было загружать в грузовик в аквариуме, чтобы возить на тренировки в бассейн, потом — также в аквариуме — на встречу в кафе «Салют», а после — на киностудию, где она играла… русалку.

Познакомиться с ней было нельзя. «Я первый день на работе, никаких гостей», — строго сказал папа. Русалка не говорила на человечьем, только квакала, хрипела и свистела. Зато умела писать, если не роняла ручку на дно аквариума. Каракули у неё, правда, получались ещё заковыристее и запутаннее, чем мои.

Папа нашёл в шкафу любимые красные плавки, очки для плавания и пляжные тапочки. Утром понедельника он должен был уехать совсем рано: русалка тренировалась в пустом бассейне до открытия. Возвращался он совсем поздно: съемки длились до полуночи.

Даже я не могла уснуть накануне папиного первого рабочего дня. Мне запретили рассказывать в школе о папиной работе, но я почти проболталась своему другу Коле, который — будто чувствовал — перед сном мне позвонил. Папа с серьёзным видом протянул мне трубку и приложил палец к губам.

Конечно. Я буду молчать. Как рыба.

Утром я проснулась раньше обычного, но папы уже не было дома. Мама радостно накормила меня оладьями и засобиралась к тёте Тане, своей сестре, в гости. Я шла в школу, а сама представляла, как красиво плавает в Центральном бассейне русалка и в белом кафеле на дне отражается её хвост. Папе так повезло с работой!

На ужин мама купила большой торт «Три шоколада» и лимонад. Я быстро сделала уроки (честно, даже историю!), чтобы не отвлекать папу от важного: от рассказа, как он провёл целый день с русалкой.

В одиннадцать дверь в квартиру открылась — и очень тихо зашёл папа. Он был сухой, уставший и серьёзный. Я разлепила слипающиеся глаза, мама торжественно объявила, что ужин готов и есть папин любимый торт, но папа, ничего не ответив, ушёл в гостиную и сел за фортепиано. Он играл медленно, мелодия плескалась, словно вода у бортов лодки, и стихала, журча, как кран на кухне.

«Что-то случилось», — сказала мама и поплыла за папой в зал. Я ковырнула ложкой свой кусок торта. Неужели русалке не понравилось, как папа водит машину?

Через пять минут родители пришли на кухню и сели ужинать.

— Не буду я работать водителем русалки, — с грустной улыбкой сказал мне папа.

— Почему? — ещё грустнее спросила я. — ПОЧЕМУ?!

— Не моё это. Я водил «Волгу», «Мерседес». Даже как-то был в кабине машиниста поезда. А тут — газель с рыбой внутри, которая даже своё имя написать не может, а только болтает хвостом и всё время… представь, всё время ест кильку и варёный лук.

— Варёный лук! — вырвалось у меня. — Какой кошмар! Я бы тоже не смогла сидеть за одной партой с человеком, который ест варёный лук.

— Как это возможно? В машине пахнет рыбой и луком, рядом всё время кто-то квакает и чавкает. Мне не дали ни минуты поплавать. На съёмочной площадке другие актёры сказали, что при виде аквариума на них нападают тоска и сон.

Мама взяла папу за руку, он продолжил:

— Чистить аквариум после актрисы — непросто. Там целый склад письменных принадлежностей, хвостиков от кильки, чешуи и записок поклонников. Она не читает их, а просто бросает на дно аквариума. И пальцем показывает — «убери».

Я вздохнула. Сегодня одноклассник Петя подложил мне записку в учебник по математике. А я, не открывая, выкинула её. Потому что девочки смотрели, что я буду делать, и сразу зашептались у меня за спиной.

— А ещё, — чуть веселее продолжил папа, — русалка — очень плохая актриса. Тридцать пять дублей! Тридцать пять дублей, чтобы улыбнуться, заглянув в камеру, после сигнала «Мотор». Твоя мама играла в театре Золушку и Наташу Ростову…

Папа отломил ложкой сразу половину куска торта. Мама заулыбалась. Её улыбка была нежной, светлой, будто на маму направили десять софитов, а по рельсам на кухонном полу к ней подъехали оператор и камера. Эх, взяли бы маму в кино! Мама-то лучше русалки!

В начальной школе наша классная руководительница иногда приглашала родителей устраивать субботние праздники для детей. Мама одной очень спортивной девочки организовала для нас настоящий забег на стадионе: с пьедесталом почета, медалями, серебряными пледами и пирожками с картошкой и курагой. Я прибежала второй среди девочек: первой прибежала очень спортивная девочка.

Как-то раз для нас провели мастер-класс по оригами и каллиграфии. И урок фотографии. Мы пускали на школьном дворе мыльные пузыри из сачков для ловли бабочек — я вылила целую бутылку маминого шампуня, что очень расстроило маму. Когда дошла очередь до нашей семьи, папа устроил в классе музыкальное путешествие за сокровищами: в актовом зале у нас стояло пианино, папа спел несколько пиратских песен, пока мама нарезала сочный арбуз — «тропические дары от пиратов, ушедших далеко в море». (В сентябре есть арбузы приятно: ты будто ещё на десять минут возвращаешься в лето.)

Когда папа закончил петь, мы развернули огромную карту — тёмную от времени, с истлевшими уголками. На самом деле она была полита чаем, а уголки папа подпалил зажигалкой, чтобы карта стала похожей на пиратскую. Мои одноклассники были в восторге! А я хитро молчала. Я ведь сама заваривала чай для этого пиратского артефакта.

Нам нужно было найти клад где-то в школе: пройти ворота Правды (пост охраны), преодолеть Северное море (попрыгать по батутам в спортивном зале, а потом перепрыгнуть через козла), разгадать шифр в Тайной библиотеке — по подсказкам и запискам собрать кодовое слово, а затем снова встретить папу с сундуком в столовой — найти Старого пирата с Сокровищем.

Бегать по школе в субботу было весело. Мы слушали своё эхо, не боялись завуча и могли кричать «Полундра!», если натыкались на маму или охранников. Поиск сокровищ иногда приостанавливал арбуз: кроме Северного моря, Тайной библиотеки и ворот Правды на карте там и тут появлялся Спасительный туалет. В туалет нужно было всем. И очень часто.

Поэтому, когда папа открыл сундук с Сокровищем, некоторые одноклассники немного расстроились: покрашенный золотой краской, в груде шоколадных золотых монет, там снова лежал арбуз.

Так вот. Сегодня утром в газете папа прочитал такое объявление:

«Эта работа может быть очень опасной», — сказал папа нам с мамой, собираясь на встречу с пиратами. И положил в карман перочинный складной ножик, которым мама иногда чистила рыбу. Я попросила взять меня с собой на настоящий пиратский корабль, но папа отказался.

К обеду он вернулся с целым чемоданом книг: это были записные книжки, дневники, настоящие карты и схемы. «А где в нашем городе спрятан их корабль?» — спросила я папу. Папа улыбнулся: «Корабля в городе нет, пираты переехали на грузовике из портового города. Живут в обычных квартирах. Кок, их повар, например, через две улицы от нас. Он прекрасно готовит макароны по-флотски! Мы только что пообедали». Мама строго посмотрела на папу (она тоже приготовила обед!), а он, смутившись, начал искать что-то в чемодане, приговаривая: «Ну, что это я… Надо скорее приниматься за дело…»

Три дня и три ночи папа сидел за столом над пиратскими книгами, журналами и картами. Он вёл записи, рисовал схемы, делал закладки и пометки. У кого-то из пиратов был очень красивый почерк, как у нашей учительницы по русскому языку, а кто-то писал как учитель математики: криво, быстро и непонятно. Порой, наконец разобрав смысл предложения, папа громко смеялся, иногда — подпрыгивал на стуле. Вечером второго дня, справившись с половиной записей, папа громко чихнул от пыли и заговорил на каком-то чужом языке.

Поиски сокровища затягивались: пираты и папа расстраивались, не хватало каких-то книг и записей, чтобы восстановить цепочку событий. И тогда мама предложила — открыть коробку с золотыми монетами, которая стояла у нас в холодильнике, и подарить их пиратам. «Рискованно, — сказал папа. — Они очень переживают из-за настоящего золота и могут подумать, что я нашёл его, а их решил обмануть».

Мама пожала плечами и взяла шоколадную монетку: «Ты прав. Не надо сорить деньгами, даже шоколадными».

А мне очень хотелось познакомиться с настоящими пиратами. Поэтому, когда папа собирался на очередную встречу, а я — на танцы, у меня появился план. «Не пойду на балет, — решила я. — Пойду за папой и подсмотрю, как выглядит капитан пиратского корабля!»

Я спряталась за дверью в подъезде и дождалась, когда папа выйдет из дома. Мы прошли два квартала на расстоянии в десять шагов, потом папа свернул в переулок, и ещё один, и ещё. Зашёл в магазин с пирожными и застрял там. Я стояла в магазине напротив и ждала, когда он выйдет. Но он не появлялся ни в одном окне. «Странно… Неужели у них встреча в магазине с тортами?» — подумала я.

Прошла ещё пара минут, и папа вышел на улицу с большими коробками, полными каких-то сладостей. Два квартала, три перехода, один переулок — и серый подъезд проглотил папу.

Сердце стучало: я не увидела код, который набрали папины пальцы, оставалось только надеяться, что дверь будет медленно закрываться и я успею её поймать. Так и получилось. Я поймала её и аккуратно потянула на себя. Но папа не поднимался, а сразу зашёл в квартиру на первом этаже, едва не заметив меня. Но мне повезло! Тихонько выйдя на улицу, я стала искать окна пиратской квартиры. Кое-где как раз загорелся свет и замелькали тени. Привстав на носочки, я увидела, как седой дедушка ставит на кухне чайник, а папа раскладывает на столе пирожные и свои блокноты. Вдруг из комнаты на кухню влетел настоящий огромный попугай! У него были изумрудно-синие перья, длинный красно-золотистый хвост и внимательные чёрные глаза. Он сел на подоконник и посмотрел на меня. Следом за попугаем в кухню зашёл настоящий пират — с одним глазом, в тельняшке и без правой ноги. Кто ему её откусил? Он сел перед папой и сразу погрузился в записи.

Пираты и папа пили чай и ели корзиночки с кремом, эклеры, буше, торт наполеон, творожные кольца, пирожное картошка и много-много птичьего молока. Пираты оказались жуткими сладкоежками! Может, у них в сундуках не золото, а шоколадные монеты?

«Вот тут, — одноглазый пират ткнул измазанным в креме пальцем в карту, — может быть наше золото». Он показывал на Городской парк.

Немного, но папа всё же отругал меня за то, что я подсматривала за пиратами. Меня сдал попугай: он долго молчал, но когда я почти влезла в окно, чтобы заглянуть в карту с сокровищами, взлетел над столом, начал кружить над собравшимися и кричать: «Р-р-рекламная пауза! Р-р-рекламная пауза!» В итоге меня завели в квартиру, допросили, пирожного не дали, а выдали одну конфету и чай. И когда мы шли домой, папа — он редко бывал злым — очень на меня злился.

Он был весь расстроен, как старое пианино. Всё ронял. Стучал подошвами, как клавесин. Гудел себе под нос, как труба. Это был целый концерт недовольного папы. Брови у него двигались, словно махали крыльями, глаза будто сверлили асфальт и меня. Мне было страшно, я молчала и быстро шла за папой, хватая ртом воздух и боясь попросить его идти помедленнее.

«Я мог лишиться работы. Пираты могли разорвать договор. Все труды могли пойти насмарку из-за твоего любопытства. А тебя бы… А тебя бы выбросили за борт», — закончил папа.

За какой борт меня могли бы выбросить? Сырный борт пиццы?

Но на поиски сокровища в Городском парке он меня всё-таки взял! Хорошее зрение, компактность (я могла забраться практически под любой кустик, потому что была ещё совсем маленькая и худенькая) — это вам не каркать с подоконника.

В субботу на рассвете мы вышли из дома, зашли за старыми пиратами и попугаем и поспешили к месту, где могли быть закопаны сундуки с золотом.

Папа, в походных сапогах, котелке и с лопатой, выглядел очень воинственно. Пираты быстро прихрамывали и сверяли карты с компасом. Папа пару раз спросил их, как можно было забыть, что золото закопано в Городском парке. Ему никто не ответил, только ветер гудел в ветвях деревьев. Парк был совсем пуст, попугай то и дело поднимался с плеча самого старого пирата и важно облетал аллею. «Кажется, пришли». — Самый старый пират остановился рядом с огромным дубом и фонтанчиком для питья.

Мы копали недолго: папа ловко выхватывал землю лопатой, я ковыряла совком с краю очерченного прямоугольника, под которым должны были скрываться сокровища. Но первым до сундука добрался попугай: он клювом долбил грунт у самого фонтанчика и нашёл клад.

Сколько золота мы достали!

Три больших деревянных ящика, один кожаный чемодан и попугаева шкатулка появились из-под земли и засияли, заблестели на рассветном солнце. Откуда-то возник ещё один пират (папа сказал, что это был тот самый, мамой нелюбимый кок, который вечно перебивал ему аппетит). Кок катил большую тележку — на такой по парку обычно развозили мороженое — и цистерны кваса и лимонада. Пираты загрузили золото на тележку, накрыли его скатертью, спрятали под скатерть попугая, чтобы не привлекать внимания, пожали папе руку и укатили домой.

Это были очень странные пираты, после думала я. Как же они бросили свой корабль? Почему они не искали золото целых сорок восемь лет? И как его не нашёл за столько лет кто-то другой? Вопросов было больше, чем ответов. Но тогда, рано утром в парке, с сокровищем и папой, я была самой счастливой девочкой на земле: сколько походов в кино, мороженого, игрушек и пирожных было впереди!

В качестве гонорара за работу папе досталась золотая шкатулка. Она весила несколько килограммов, монеты в ней были огромные, почти с блюдце, и, кроме золота, среди пиратского богатства оказались один большой рубин и заколка для волос с жемчужиной. Пока мы шли домой, я прыгала вокруг папы и просила тут же купить мне воздушные шарики, торт, собаку, спрашивала, купит ли он новую машину и за`мок для нас, на что хватит этого золота и можно ли мне взять хотя бы одну монету и показать её в школе. Папа отрицательно качал головой. Дома он гордо вручил мне заколку с жемчужиной, а маме — рубин. И позвонил брату, который работал в Государственном банке.

Папиного брата я никогда не видела, но слышала какой-то странный, совсем бесцветный голос: кажется, в банке запрещали радоваться жизни.

Пока папа, закрывшись в спальне, о чём-то совещался с несчастным братом, мама на всякий случай проверила каждую монету — не шоколадная ли тоже. Все монеты оказались настоящими: звенели очень гордо и будто даже были рады снова сиять на свободе, а не лежать под землёй.

«Папа! — Я крутилась перед зеркалом, рассматривая заколку. — Ты теперь не будешь искать работу? Может быть, уплывём далеко-далеко и найдём ещё один клад? Ты так хорошо умеешь искать клады!»

Папа вернулся к нам в зал, улыбнулся и сел разглядывать в лупу мелкие детали монет: дату выпуска, страну, где их выпустили, имена королей и императоров, чьи профили их украшали: «Золота нам хватит надолго. Но работу всё равно нужно найти».

С первого класса папа повторял мне одно и то же слово: дисциплина. Нужно было вставать вовремя, не опаздывать на уроки, сдавать все домашние задания в срок и всё время смотреть на часы, чтобы всё успеть.

Но как папа ни старался привить мне любовь к этой самой дисциплине, я хронически опаздывала в школу на пять минут. Очень долго выходила из дома, теряя, словно конфеты из рваных карманов, драгоценные минуты. Сдавала сочинения в последний момент. Ложилась спать поздно и с трудом вставала утром, проспав все будильники… Мама смеялась и говорила, что у меня просто своя дисциплина, но папа растерянно почёсывал лысину. Как это так — у него с дисциплиной всё было хорошо, а у меня… беспорядок.

И вот сегодня, на следующее утро после великого похода с пиратами за сокровищами, я увидела папу спящим на диване, с пустой коробкой от вафельного торта на животе и целой горой монет на полу! Папа уснул в гостиной вечером и проспал так всю ночь. Смущённый и помятый, пока мама готовила завтрак и приводила кухню в порядок, он пришёл к нам и сообщил, что видел очень много красивых снов: «Во сне я наконец не искал работу».

Я хотела сказать папе, что странные сны снятся от сладкого — он сам мне это много раз говорил. Но что-то меня остановило… Кажется, это был взгляд мамы.

Всей семьёй мы очень порадовались за папу — столько переживаний, передряг, удач и неудач случилось с ним за последние полгода. «Приготовь завтра, пожалуйста, мою любимую манную кашу», — попросил папа маму. Его улыбка была немного виноватой и украшенной крошками от торта. Манная была папина лечебная, праздничная каша, но почему бы не съесть её просто так?

Позавтракав, мы поехали в парк аттракционов, на следующий день, в воскресенье — в кино и зоопарк, а в понедельник утром я ушла в школу, когда папа ещё спал и даже не думал открывать газету с объявлениями.

Невероятно!

Но долго папино ничегонеделанье не продлилось. И пятый день тишины прервали даже не газеты, а радио на кухне.

В утренней программе о главных новостях страны и города диктор — очень серьёзный, немного гнусавый, будто с прищепкой на носу — рассказывал о Доме культуры, где вот уже неделю проходил фестиваль музыкального и кондитерского искусства.

«Хорошая музыка улучшает пищеварение. А вкусные десерты делают звуки инструментов ещё приятнее», — сообщал радиоведущий, видимо, так и не снявший прищепку с носа. Должно быть, его нос был длинный. И наверняка крючковатый.

Включили фрагмент концерта одного из участников фестиваля: от первых звуков скрипки папа сперва замер, вслушиваясь в каждую ноту, а после расстроенно опустил голову и закачал ею из стороны в сторону: «Нет, нет, нет… ну какая же это музыка?»

В конце эфира диктор назвал номер телефона для справок — вдруг слушателям понравился фестиваль и они хотели бы его посетить?

Папа звонил три раза, нервно стуча пальцами по тумбочке. Наконец трубку взяла секретарь и сообщила, что жалобы и критику организаторы концертов и производители кондитерских изделий принимают по почте в письменном виде, но если папе очень хочется помочь участникам музыкальной секции, то для него у них есть работа.

Работа! Искали фотоохотника для фестиваля.

Я такую профессию не знала, но папа объяснил мне, что этот диковинный охотник никого не убивает, а только фотографирует, и должен искать что-то волшебное, восхитительное, впечатляющее, дающее надежду и веру.

Конечно, это был мой папа!

Ему тут же назначили встречу — в Парке Всех Народов и Городов, попросив захватить с собой свои фотоработы и надеть что-то немаркое. Оказалось, организаторы фестиваля искали не только внимательного, но и щуплого и невысокого человека, чтобы он мог помещаться даже под креслом, в шкафу или за деревом. Но когда они увидели, как папа умеет прыгать, выбрасывать вперёд камеру со вспышкой, внезапно вскакивать и даже незаметно падать, они забыли о росте и кресле и… взяли папу фотоохотником!

Новому охотнику за музами выдали фотоаппарат с целым чемоданом объективов и попросили разобраться, какими линзами пользоваться при портретной, репортажной и ночной съёмке. Папа пришёл с чемоданом домой, поставил его на журнальный столик в гостиной и начал что-то собирать и разбирать из стёклышек и пластика. Я крутилась вокруг увесистого чемодана и пыталась понять: как с такой большой ношей можно охотиться?.. А папа смеялся и обещал мне, что скоро покажет первые снимки, только вот научится пальцы из кадра убирать.

Утро было волшебным временем для папы. С семи ноль ноль до девяти десяти в квартире царили тишина и спокойствие, булькать могли только каша и кофе, шуршать — газеты и спокойные, внимательные разговоры. В эти часы работа, даже в самые напряжённые или драматичные моменты, не вмешивалась в завтраки.

Пока папа не стал фотоохотником.

Который день подряд, когда мама готовила утром сырники или овсянку, папа её фотографировал. «Разминаюсь», — объяснял он нам, щуря не поместившийся за объективом глаз и сгибаясь сразу в трёх суставах, словно настольная лампа. Мама сперва смущалась, а после начала ему позировать: поднимала одну ножку, размахивала ложкой, словно волшебной палочкой, корчила рожи и протягивала тарелку с кашей в объектив. Папа был в восторге.

Позавтракав, он складывал несколько цилиндров-объективов в рюкзак и, бодро надевая ботинки, сообщал: «Буду снимать сегодня в парке. Нужны музы для композитора и кондитера».

Я тоже собиралась в школу и думала: что может вдохновить повара на новый торт? Пизанская башня? Жираф? Кубики «Лего»? Пень, утопающий в зелени? Лебедь в пруду? Куст роз?.. Нет… На торт может вдохновить только торт. Потому что торт — это и есть вдохновение!

Папа думал по-другому. Он устроил в ванной целую лабораторию с баночками, натянутой леской и щипцами, чтобы проявлять кадры, и на фотогирлянде стали проявляться силуэты белых котят, смеющихся детей, облаков, взлетающей птицы, бабушек на велосипеде, забытых в парке роликов, засохшего цветка, колеса обозрения, карусели и, конечно же, мамы.

Это были очень красивые, яркие фотографии, особенно папе удавались капли варенья, сияющие на манной каше, дети с мороженым, сухие ромашки и гвоздики. Мы с мамой ходили по ванной как по маленькой галерее. И восхищались. Папа, заложив руки за спину, довольно покачивался и перекатывался с носков на пятки, приговаривая: «Да… да… вот такой был день». День был и правда — замечательный!

На следующее утро, собрав все фотографии в папку, папа завтракал с невероятным аппетитом. «Не нужна мне больше эта газета!» — с театральной серьёзностью сказал он и развернул бумажное полотно над столом. Газета писала о спортивных соревнованиях, гастролях европейского цирка, цене на сахар и зарядке для глаз. Ещё газета писала, конечно же, о поиске новых сотрудников в магазин мужских галстуков, смелом бухгалтере в страусиный питомник, молодой телефонистке в бюро переводов с русского на китайский, а также о машинисте детского поезда без аллергии на сахарную вату.

Папа закрыл газету, допил кофе и направился к двери: «Сегодня буду снимать балет. И ещё хочу забежать на рынок — там так ритмично висит колбаса в мясном отделе». Мама попросила купить ей пару куриных ножек и фарш из индейки.

«Куриные ножки!»

Когда папа вернулся, он стукнул двумя окорочками по тумбочке в прихожей, словно барабанными палочками. На секунду я даже поверила, что сейчас тумбочка загудит как барабан. «Это же… ножки музы! А какие на рынке свиные головы. А эти сырные ряды… М-м-м-м-м».

Квартиру опутали фотоплёнки, проявлялись новые кадры, а папа вдруг замер перед своим старым фортепиано. Почесал затылок, оглянулся, словно за ним следил кто-то строгий, и сел за инструмент.

Инструмент загудел торжественно, прямо, строго, музыка пахла взглядом в светлое будущее, чесноком и луком. На кухне в кастрюле уже кипели куриные ножки. Мама заглянула в комнату и спросила, были ли в мясных рядах на потолке красные звёзды. «Были!» — с восторгом ударил по клавишам папа. «Прекрасно! Ты очень хорошо их сыграл», — похвалила его мама.

Также папе удался колбасный этюд, молочная элегия и прелюдия к рыбному ряду.

Вдруг зазвонил телефон. Звонили из Парка Всех Народов и Городов. Папу вызывали на работу.

Папа рассказывал мне, что в детстве его очень расстраивала несправедливость. Когда в саду папу наказывали вместе с каким-нибудь хулиганом, в знак протеста он брал «обед молчания». Молчал весь обед и ничего не ел.

Если кого-то во время тихого часа ставили в угол, папа выбирался из своей кровати и подползал к несчастному, чтобы его поддержать. Он брал малыша за руку и лежал под столом, чтобы воспитательница его не видела. И иногда он засыпал. Но весь детский сад — рассказывал мне папа — знал о его любви к справедливости, и поэтому на него никогда не ругались.

«Мне казалось, что я делаю что-то важное…» — говорил папа.

Итак, папу вызывали на работу в дирекцию фестиваля. Обычно присылали курьера за папкой свежих фото, а тут — позвонили и попросили приехать в парк «для важного разговора».

Папа взял фотоаппарат и пару объективов. В папках лежали последние снимки засохшей, старой ёлки, которую вместе с гирляндой кто-то выкинул в конце мая, и целой горы цветных сухих макарон.

Оказалось, папины фотографии вызвали такую бурю эмоций и вдохновения, что теперь его хотели просить снимать ещё и для автора стихов в открытках и модельера.

Папе выдали новые папки — к красной, для кондитера, и синей, для композитора, добавились зелёная для поэта и чёрная для модельера.

И вот, проходя по длинному коридору с мягким красным ковром, словно по арене цирка, папа вдруг услышал… Вы не поверите, человеческие стоны и плач!

Оказалось, что за одной из дверей, на которой висела табличка «Для персонала», кто-то хныкал, плакал и рычал. Папа подошёл поближе, подёргал дверную ручку, потом спросил, кто плачет за дверью и можно ли ему помочь. Услышав голоса, он сильно толкнул дверь и зашёл в тёмный кабинет.

А там, за столами, под лампами, сидели мужчины и женщины. Их ноги были прикованы наручниками к ножкам стола! В конце кабинета, на длинной цепи, у плиты стоял кондитер. В густую, ароматную карамель падали солёные, горькие слёзы.

Среди пленников были те, для кого папа фотографировал вдохновение. Композитор оказался похож на старого уставшего пса, у него обвисли щёки (кажется, он давно не улыбался), торчали в разные стороны волосы, а «бабочка» давила на шею. Кондитер был совсем невысокий и очень худой, похожий на воробья. Модельер, лёгкая, хрупкая девушка, носила часики на запястье и огромные очки на кончике носа. Поэт был больше похож на учителя физкультуры, чем на поэта. Эти и другие «узники» фестиваля теперь смотрели на папу внимательно и со страхом. Когда они узнали, что папа — новый охотник за их «музами», они сперва обиженно отвернулись, а после рассказали, что их на самом деле вдохновляет.

Оказалось, кондитер любил скрип качелей, раскрошившийся кирпич и тоненькие линии фонарей на тёмной аллее. Композитор радовался лунной корочке остывшей овсянки, горам книг в кабинете, медленно плывущим потокам машин и кружащимся на каруселях детям. А вот модельер нуждалась в идеальных линиях плиток шоколада, паркета, тетрадок в клеточку и бегущих теней от прутьев забора.

Что любил автор стихов для открыток? Вообще, он был поэт. И его вдохновляла любовь.

Выговорившись, каждый из пленников фестиваля признался, что попал в «рабство» по собственной глупости, наивности или от слепой веры в дело. Заманивали творческих работников большими зарплатами, обещаниями командировок и поездок за границу, выставками, печатью книг и даже открытием кафе. А в итоге приковывали к столу наручниками, требовали, обманывали и кричали.

«Они жили прямо в здании дирекции фестиваля, — с полными непонимания глазами говорил нам папа. — И даже не могли позвонить родным или в милицию. Достав плоскогубцы из набора для починки фотоаппарата, я быстро перекусил все наручники — отпустил композитора, модельера, поэта и других заключенных. А вот с кондитером пришлось повозиться… В итоге мы отломали ножку стола, и он убежал домой, стуча цепью по ковру коридора…»

Эта история поразила нас с мамой: мы слушали с открытым ртом и не могли поверить, что это — правда. Но папа грустно опустил глаза и сказал, что искусство иногда требует жертв. Он пообещал нам сообщить об ужасном поведении организаторов фестиваля в милицию и своему однокласснику — настоящему следователю. А ещё — что больше не будет фотографировать для этого фестиваля.

Решительным движением руки отложив в сторону фотоаппарат, папа дал им и нам слово, что не проявит больше ни одного снимка:

«Золота у нас ещё много: не нужны мне их деньги. Напишу им на последней фотографии, что музу я потерял».

Знаете, что это была за фотография? Это был рыночный прилавок, на котором лежала свиная голова, а изо рта у неё торчала записка:

«Ушол на обет».

Моей первой прочитанной книжкой была «История Древнего мира». В пять лет я могла играть в прятки, раскрывая эту «Историю», как ширму, и пряталась за ней от папы и мамы. Книга казалась порталом для путешествия во времени: с картинками, датами, именами, камнями, пирамидами, колоннами, таинственными символами и описанием удивительных обрядов, она явно знала что-то волшебное.

Больше всего мне нравилось читать про египтян: там были фараоны, боги, животные, пальмы и золотые скарабеи — талисманы египетских жрецов. Папа объяснил мне, почему все люди стояли на картинках боком — в Египте можно было рисовать их только в профиль. Но мне казалось, что их просто заставили ходить по узкому коридору, и я видела на каждой картинке человечков с головами собак, орлов и кошек — не зажатыми какими-то странными правилами, а — танцующими.

Вот уже пару лет «История Древнего мира» пылилась на книжной полке в моей комнате и иногда спускалась на кровать, чтобы на ней строили домик для кукол. Иногда я открывала её и перерисовывала странные головные уборы женщин или находила необычные названия камней для заклинаний во дворе.

А потом я пошла на танцы — вальс смешался с джайвом и ча-ча-ча, к ним присоединились квикстеп и танго. Танго мне особенно нравилось! Можно было приколоть к волосам цветок и танцевать, не отрывая ног от пола, прилипая к паркету, будто магнит к магниту. Дома я иногда ходила по коридору зигзагами, а папа, увидев мое качание и скольжение, садился за фортепиано и начинал подыгрывать. Он ударял пальцами по клавишам, словно каблуками по полу, и выбивал из инструмента очень чёткий, красивый ритм. Для меня!

Как-то утром, крутясь перед зеркалом, я придумала египетское танго. На голове у меня было намотано полотенце, словно царская кастрюля принцессы Нефертити, в зале светило лимонное, песочное солнце из моей книжки. Подняв правую руку вверх, я то ли пароходом, то ли утюгом пошла вдоль трельяжа. Мне не хватало музыки.

Вечером, когда папа вернулся домой, я набросилась на него, требуя срочной помощи — целая очередь из воображаемых египтян стояла в нашем коридоре и ждала, когда их выпустят потанцевать. Папа понимающе кивнул и сразу придумал мелодию. Это была резкая, хрустящая, как песок пустыни, мелодия, в ней пробивались ноты испанских улиц и громких выкриков. Можно было прихлопывать ладонями, подняв руки перед глазами уголком, и притопывать, отставляя то одну, то другую ногу назад. А ещё — заматывать голову полотенцем и надевать мамины большие серьги в виде луны.

Мы с папой ещё придумали несколько движений: прыжков, чтобы повернуться в другую сторону, шагов с голубиным качанием головы и выбрасыванием рук вверх и вбок, наклонов вперёд и назад.

Но танцы — в сторону! Героический поступок по спасению заложников, который папа совершил несколько дней назад, очень его вдохновил. И папа решил объявить неделю физической подготовки и спорта.

«Я буду очень сильным — и никто никогда не сможет обидеть вас», — отжимаясь на одном кулаке и делаясь красным, сообщил он. Я спряталась в комнате с учебником немецкого, чтобы целую неделю не заниматься спортом, а мама поцеловала папу в красную, блестящую лысину и убежала — в магазин.

И тут в небе что-то как загудело, как зашумело, как зарычало! Это был самолёт! Он летел очень низко над домами и, как большая птица, размахивал крыльями в нашем окне. За штурвалом сидел кто-то очень смелый и бесстрашный.

Нужно сказать, что папа не пошёл в армию, но служил на военной кафедре. Он гордо показывал мне удостоверение танкиста и рассказывал, как месяц провёл внутри большого, тяжелого, гудящего танка. А ещё — что если бы и пошёл в армию, то только в авиацию. Потому что мечтал летать на самолёте и махать прохожим из кабины пилота.

И вот сейчас самолёт, который оказался на самом деле крохотным, двухместным летательным аппаратом, кружился над нашим домом.

Папа вскочил с тренировочного коврика, подбежал к окну и высунулся на улицу. Я на всякий случай схватила его за ногу: вдруг он качнётся и упадёт? Или его унесёт самолет?

А папа, радостно крича в небо «Стё-ё-ё-ё-ё-ё-ёпа!», только махал рукой и щурился.

В общем, к нам в гости прилетел друг из папиного детства.

Он был военным лётчиком, Героем Страны, побывал чуть ли не на всех континентах и во всех сторонах света. Маленького роста, очень крепкий, светловолосый, молчаливый, но с горящими глазами и настоящим хулиганством внутри.

Папа рассказывал, что после военного училища Стёпа спрыгнул с парашютом прямо на садовый участок своей бабушки. Раздавил куст роз и помидоры, напугал гусей, а сама бабушка даже в обморок упала, когда с неба упал её внук.

Своей будущей жене изобретательный лётчик сделал предложение, подарив ей не кольцо, а шлем пилота. Она не могла отказаться, потому что вообще не могла говорить.

И вот к нам в гости дядя Стёпа прилетел на самолёте, припарковав его на нашей крыше.

Он спустился по водосточной трубе прямо на наш балкон, уселся за стол, достал из кармана куртки шоколадную колбасу и флакончик духов — в подарок маме, пожал папе руку, а после протянул мне кулак. «Угадаешь, что там?» — подмигнув, спросил он. Я восторженно смотрела на настоящего лётчика, моргала, открывала и закрывала рот. У него в кулаке ключ от самолёта? Монета инопланетян? Конфета, исполняющая желания? Дядя Стёпа был ростом едва ли выше меня, но его кулачище… Когда он повернул кулак и разжал пальцы, на его ладони, словно цветок, распустилась бабочка.

«Ручная. Из Африки».

Я хлопала в ладоши и бегала по квартире с подарком, послушно сидящим у меня на плече, то к зеркалу, то к маме, то к окну, чтобы посмотреть, не улетит ли чудо-бабочка на волю. А дядя Стёпа уже допрашивал папу: как у него дела? где он работает? когда они поедут воровать абрикосы на соседнюю улицу?

— Я смотрю в светлое будущее, — приставив к глазам руку козырьком, улыбнулся папа.

— И что там? — спросил его лётчик.

— Там… Там… — Папа задумался.

— Там воздушные шарики, — закончил за него дядя Стёпа.

На столе появился маленький блокнот, в котором лежал приказ о назначении моего папы военачальником воздушных шаров.

Я ненавижу школьные линейки и утренники. Стихи наизусть, бантики, натёртые до блеска туфли и ботинки, цветы под носом, от которых хочется чихать, — собрания и официальности кажутся мне бесполезностями. В школьном альбоме нет фотографий, где я бы смотрела в камеру, не гримасничала или не закрывала глаза. Но вот парады! Да ещё с воздушными шарами…

Это был волшебный день! Папа в белом мундире с голубо-зелёными полосками на погонах стоял на балконе. Рядом с ним, в синем мундире, стоял дядя Стёпа. Оказалось, что он прилетел к нам не просто в гости, а по поручению верховного главнокомандующего, который когда-то был директором их с папой школы. И этот верховный-то и решил, что папа должен командовать воздушными шариками!

Папа держал спину ровно и всё время улыбался. Мимо нашего балкона, словно огромное, медленное облако, плыл целый остров воздушных шаров. Приставив руку к голове, папа отдавал честь своей летающей армии, а шарики кивали ему в ответ.

На парад в честь папы собрался весь город: толпа детей заняла наш двор, дети сидели на балконах, дети висели на деревьях и на качелях. Я, ужасно гордая и счастливая, стояла за спиной у дяди Стёпы и тоже махала рукой шарикам и детям. После парада был торжественный ужин, потом — мини-салют, а потом… наступила ночь.

Всю ночь мне снился один и тот же сон, удивительно тяжёлый после такого воздушного дня: во сне папа улетел от нас в Африку, схватившись за связку шариков, а я осталась дома, пыталась привязать охапку синих шаров к фортепиано, чтобы отправить его папе. Но оно всё никак не взлетало и даже на сантиметр не поднималось над землёй…

Служба папы в воздушной армии состояла из утреннего смотра «солдат» в настоящей военной части, в огромном гараже (ангаре), где под потолком летали тысячи воздушных разноцветных головастиков-шаров. После папа распределял шарики по городским паркам, циркам и детским садам, а также отдавал приказ о надувании «стратегического запаса» шаров для военной части.

Теперь наш военачальник возвращался домой не на машине, не на автобусе — а на огромной связке шаров. Подлетая к дому, тоненькой иголкой, один за другим, он лопал шарики, чтобы снизиться. И приземлялся на балкон.

Оставшаяся связка шаров доставалась мне!

«Папа, а как это — летать на воздушных шариках над городом?» — Я всё не отставала от отца.

«Немного неудобно — особенно если ветер дует не в сторону нашего дома… Вчера, помнишь, я вернулся поздно? Потому что улетел в Центральный парк. А ещё нос может чесаться, но за шарики нужно держаться обеими руками! И… страшно уронить ботинок: вдруг он упадёт кому-нибудь на голову?»

Начальником шаров папа работал целых два месяца! Весь август и сентябрь. За это время не обошлось без приключений. Однажды в цирке несколько шаров устроили бунт и улетели под купол, к акробатам. Папа приехал прямо с полигона, чтобы разобраться. Непослушные шары были связаны и отправлены… в детский сад, в группу с мальчиками, у которых начали выпадать молочные зубы.

Ещё как-то раз в зоопарке шары напали на жирафа. Жирафа спасли и после откармливали пастилой и мармеладом, а непослушных воздушных солдат пришлось «усыпить» — проткнуть и выкинуть в урну на глазах у других шариков. Ох, какой суровой может быть служба в воздушной армии!

А потом началась настоящая, дождливая, холодная осень. Парки закрыли, аттракционы уснули до весны, и воздушные шарики расквартировали по домам лётчиков.

В первый понедельник, когда за окном лил ужасный дождь и ни один шарик не пролетел мимо нашего балкона, папа сидел на кухне и пил кофе. Из приоткрытого шкафа выглядывал его белоснежный мундир.

— Восемь месяцев отпуска… — тяжело вздохнул папа. — Я же с ума сойду.

Словно верный пёс, ждавший под столом, когда хозяин наденет в коридоре ботинки и позовёт его гулять, — газета лежала на краю стола и призывно виляла уголком первой полосы.

Где-то внутри неё папу ждали объявления и предложения новой работы.

Следующее объявление папа нашёл в начале октября, через неделю после ухода с военной службы. Написал заявление о выходе в отставку, отправил дяде Стёпе четвертинку шоколадного пирога, который испекла мама, чтобы он не расстраивался, и с чистой совестью вернулся к утреннему ритуалу.

Разрезая ложкой свой кусочек пирога, папа вдруг замер. На молочном заводе искали «сочинителя мороженого». Мы с мамой очень обрадовались, когда на папин звонок ответили с третьего гудка и сразу позвали на собеседование.

«Теперь у нас в доме всегда будут не только воздушные шары, но и пломбир, — думала я перед сном. — И я буду угощать фисташковым мороженым друзей, которые придут ко мне в гости».

Папа надел галстук, рубашку и исчез в потоках мороженого, пока я собиралась в школу. На уроках думать о млекопитающих и удвоенной «н» в прилагательных было трудно. Арктика казалась мне страной эскимо, в буфете на перемене я купила пломбир и почти проболталась одноклассникам, что скоро буду приносить в школу ведёрко мороженого вместо обеда.

Домой я прибежала очень быстро: мама уже вернулась из магазина с пакетом овощей и пельменей. Папы не было.

— Не пришёл? — с порога крикнула я.

— Пришёл! И унёс пылесос в ремонт.

Лицо у мамы было грустное, она обняла меня и поцеловала: «Никакой им сочинитель мороженого не нужен. Нужен просто человек, который будет стоять у чана с молоком и мешать его половником».

От досады я села смотреть альбом, где мы с подружками писали свои желания и мечты.

Катя хотела синие волосы, Ксюша — большой автомобиль, чтобы в него помещалась её кровать с башенками. Я хотела на море и платье как у Золушки, только голубое.

Вдруг папа открыл дверь в мою комнату и решительно зашёл.

— Ну, как дела? — наигранно бодро спросил он: так он разговаривал со мной, когда я болела или когда ему нужно было сказать мне, что мы не идём гулять в парк.

— Хорошо. — Я спрятала на полку альбом.

— Уроки сделала?

Папа решил проверить мою математику, потом — географию. А после — немецкий.

Немецкий мы начали учить в этом году, папа его совсем не знал. А задание я не сделала. Поэтому сделала вид, что выучила стихотворение на немецком, и на ходу что-то ему прочитала задом наперёд, перемешав буквы и ударения. Примерно так:

Папа посмотрел на меня очень серьёзно из-под своих густых бровей и вдруг ответил:

Я не хотела, но открыла рот от удивления и выкатила глаза:

— Папа, ты тоже учил немецкий в школе?

— Это не немецкий, — ответил папа. — Это русалочий. Что ж я, зря целый день проработал водителем русалки? Учи давай немецкий, а то придётся нам для тебя аквариум покупать.

Мне стало так стыдно, что я густо покраснела и почти заплакала, но папа этого не видел, потому что уже закрыл дверь в мою комнату. И сел играть какую-то очень красивую музыку. Мама ему тихо подпевала, и из-за двери казалось, что она поёт на немецком.

Мама очень любила ходить в парикмахерскую: ей завивали красивые локоны, делали стрижку или красили волосы в золотистый цвет. Иногда мама брала меня с собой, и тогда я ещё полдня пахла сладкой водой из флакончика, которой маму обрызгивали напоследок.

Маме стригли и красили ногти, а ещё, подержав в тазике ноги, тёркой пилили пятки, от чего мама звонко и коротко смеялась.

Папа в парикмахерскую почти никогда не ходил: у него уже тогда было совсем немного волос, они, словно кусты в парке, окружали озеро гладкой умной головы. Когда я была совсем маленькой, я забиралась к папе на плечи, гладила его по голове и обещала, что все волосинки скоро к папе вернутся, стоит мне только найти у мамы подходящий крем. Папа смеялся и говорил, что все его волосы сдались силе притяжения и стали усами или бровями. А маме усы и густые брови не нужны, поэтому у неё волосы на месте и живут на голове.

Сейчас, проводя много времени дома, со мной и с мамой, папа даже немного зарос: густые камыши вокруг лысины стали высокими-высокими, и уже пару раз мама пыталась подкрасться к папе с ножницами, чтобы подстричь. Но папа успевал выпрыгнуть из кресла или вскочить с дивана и убежать куда-нибудь в безопасное место.

— Папа! — возмущалась мама. — Ты уже стал похож на сумасшедшего учёного, а вовсе не на человека, который ищет работу. Тебе пора привести себя в порядок.

Проиграв маме в нарды, опоздав в кино и потеряв в квартире третью пару носков, папа сдался и пошёл в парикмахерскую.

Сидя в очереди, он листал газету и по привычке открыл страницу с объявлениями:

Если честно, я ждала, что после собеседования папа придёт домой с шаром сахарной ваты или перистой подушкой для тренировки: по-другому я не могла представить облако, которое можно подстричь. Но он вернулся с брошюркой, которая поместилась в карман его куртки. Это оказалась инструкция по использованию монтажного крана.

«Я буду поднимать сам себя в кабинке крана и большими садовыми ножницами подстригать вихры облаков», — сиял, как солнце, папа.

Работа ему явно нравилась.

Теперь по утрам мы вместе выбегали на улицу: папа снова стал быстро выпивать кашу и закусывать её кофе, а мама — ласково целовать его в лысину и закрывать за нами дверь. Наступал дождливый ноябрь — и работы у папы было много! Он ходил на работе в халате, завод облаков не был похож на замок — это была скорее огромная кухня школьной столовой. В больших-больших кастрюлях варились, перед вентиляторами сушились, в холодильниках замораживались облака. Их надували газовыми баллонами, расчёсывали огромными щётками и подстригали, стоя на стремянках или монтажных кранах. Как-то раз папа принёс домой локон грозовой тучи, и я целый вечер просидела на подоконнике, наблюдая, как маленькое облако поливает алоэ. Вначале оно было серым, потом — белым, а после совсем растаяло.

Папа сильно уставал и совсем не отдыхал. Он перестал играть на фортепиано и иногда, только зайдя домой, тут же засыпал в кресле. В один из таких вечеров мама аккуратно подстригла его, ставшего совсем лохматым. Папа даже не заметил перемены, когда проснулся.

Но его новую стрижку оценили на работе! Директор завода облаков похвалил папину чистую лысину и аккуратные, ровные облака волос у висков. И попросил привести на завод мастера, сотворившего эту красоту. А дальше случилось то, что никто толком не может объяснить. Папу уволили, а маму пригласили работать на завод облаков на его место. Мне трудно рассказывать, как ругались родители, как были оба расстроены и рассержены. Мама разбила три папиных любимых кружки для какао, папа — флакон французских духов, четыре вазочки и часы с кукушкой, которые ему давно не нравились.

Помирились они только через неделю, когда папа наконец простил маму. Он перестал дуться, как туча, отказываться от еды и по ночам играть на фортепиано какую-то грустную, пугающую музыку, похожую то ли на ураган, то ли на шторм, то ли на очередь к стоматологу.

Мама тоже простила папу и с его разрешения надела белый халат, положила в карман ножницы и отправилась на работу на завод облаков. «Мы договорились на полставки, — радостно сообщила вечером мама. — Я смогу всё так же готовить вам завтрак и ходить в магазин, но буду успевать подровнять виски и уложить чёлку паре очень серьёзных туч».

«А я — снова искать работу», — ответил папа.

Мне кажется, это будет очень короткая глава, потому что целую неделю, о которой я хочу сейчас написать, мне пришлось болеть.

Болела я не простудой, не воспалением лёгких и даже не кишечной палочкой. Я хандрила.

Хандра — это такой вирус, которым можно заразиться (если рядом сидит одноклассник-бука, например) или который появляется в теле сам собой, будто тараканы или двоюродные сёстры, которых никто не звал в гости. Ещё полчаса назад над тобой светило солнце или летал самолётик, но сейчас ты вздыхаешь, хлюпаешь носом и думаешь, о чём грустит сосед (и не стоит ли тебе об этом грустить?) или… не из-за тебя ли идёт дождь?

Когда папа перестал стричь облака, а мама, наоборот, пошла на работу, я стала сама ходить на занятия танцами. Всё началось в воскресенье, по дороге домой после важной репетиции: было уже по-зимнему темно, сыро и немного грустно. Падали листья, гудели светящиеся изнутри машины. Я мечтала о булочке с сахаром, которую мама всегда покупала мне после занятий. Пекарня по пути домой приветливо посигналила мне вывеской, но продавщица, тётя Таня, которая хорошо знала нас с мамой, как-то сразу расстроилась, увидев меня в дверях.

«А булочки… закончились», — растерянно сказала она.

Не оказалось моих любимых сахарных булок и в соседнем продуктовом магазине, и в булочной на углу. Домой я пришла уже в слезах: ничего не могло вернуть моё хорошее настроение.

Грустилось по любому поводу мне неделю. Реветь в подушку каждый вечер было непросто, но остановиться — совсем невозможно. К выходным всё стало так плохо, что в субботу я не пошла в цирк с одноклассниками. Папа померил мне температуру, попросил показать язык,

поднять руки к ушам,

свести глаза к кончику носа и назвать своё имя,

назвать его имя задом наперёд (это было непросто! Йидакра!),

замычать,

закукарекать,

улыбнуться (я не смогла)

и рассказать ему, как прошёл день.

Выслушав мои вой и мычание, он поставил диагноз: я расхандрилась.

За несколько дней борьбы с моей хандрой у папы накопилась целая стопка газет с объявлениями о поиске сотрудников.

У папы не было аллергии на мёд и апельсины, и кости, кажется, были прочные, он любил трамваи и не смеялся от колючих носков, но ни одно из объявлений ему не подходило.

Я жевала уже третий карандаш, пытаясь написать сочинение, когда папа зашёл в комнату. Сочинение «Кем я хочу стать, когда вырасту» давалось непросто: хотелось быть и балериной, и артисткой цирка, и математиком в научном институте, и кондитером в кофейне в соседнем доме.

— Папа, — повернулась я к разбирающему мои игрушки и книжки на полке папе, — а зачем тебе искать работу? Пиратского золота у нас много, ты уже стольким стал, вырос и теперь можешь делать то, что хочешь.

Папа — усатый, густобровый, у него даже лысина была доброй — улыбнулся. Мы присели на диван.

— Дело не только в золоте и деньгах. — Он обнял меня. — Мне важно быть полезным.

Я представила, что у папы есть режиссёрский стул, на котором написано «Полезный человек», и тут же захотела стать режиссёром. А потом всё же артисткой цирка и кондитером… А потом — писателем книжек, у которого есть почти такой же, как у папы, режиссёрский стул.

Папины слова так вдохновили меня, что я сбегала в гостиную за газетами, договорилась с папой, что быстро допишу сочинение, а потом мы с ним ещё раз поищем ему работу.

Скоро газета забасила и зашуршала следующими объявлениями:

«ЛЮБИТЕЛЬ ТОФУ И РИСА В САЛОН КИТАЙСКОГО МАССАЖА». «СМОТРИТЕЛЬ ЛИФТА». «УЧИТЕЛЬ РИСОВАНИЯ В СПОРТИВНУЮ ШКОЛУ». «ПЕРЕВОДЧИЦА С ИТАЛЬЯНСКОГО С ТОНКОЙ ТАЛИЕЙ». «ЗАВОДЧИЦА ЧАСОВ В КНИЖНЫЙ МАГАЗИН».

Ничего не подходило.

Но на следующее утро в свежей газете мы нашли сразу два объявления, авторы которых точно искали моего папу:

«УЧИТЕЛЬ МУЗЫКИ В ВОЕННОЕ УЧИЛИЩЕ»

и

«КИНОСТУДИЯ ИМЕНИ ВЕЛИКОГО АЛЕКСАНДРА АЛЕКСАНДРОВИЧА НУЖДАЕТСЯ В КОМПОЗИТОРЕ С ВЕЛИКОЛЕПНЫМ СЛУХОМ И МУЗОЙ».

Глаза у папы сияли, когда он в пятый раз перечитывал этот номер газеты: он мечтал быть преподавателем! Он мечтал быть композитором! Он так любил музыку: своё фортепиано, ноты, этюды, вальсы, джазы, эфиры по радио — и маму, которая иногда ему подпевала. С нетерпением папа ждал девяти утра, чтобы взять в руки телефон и позвонить.

Я убежала в школу. А вечером мама рассказала мне, что в девять никто не подошёл к телефону. Папа сделал две попытки дозвониться до военного училища и киностудии и решил дождаться десяти.

В десять телефон всё так же одиноко гудел, будто волнами, омывая гудками кинопавильоны и казармы.

То же случилось в одиннадцать, двенадцать и час дня.

Весь вечер, через каждые пять минут, папа звонил и звонил. Я предложила ему дежурить у телефона по очереди, но он был так взволнован, расстроен и рассержен, что не слышал меня. Мне казалось, что наш столик с телефоном в коридоре превратился в маяк, выпускающий луч света далеко в море, и вот мы с папой по очереди забираемся на самый верх маяка, где дует ветер, шумят волны, то слева, то справа обрушиваются потоки дождя, но мы всё равно снимаем трубку и звоним, звоним, звоним…

Всю ночь папа не спал, а утром сел за фортепиано и заиграл какую-то невероятную, хрустальную музыку. Музыка сияла и переливалась лучами, парила над комнатой, плавала над кроватями и столом — очень чистая, прозрачная, лёгкая. А потом вдруг упала на пол — даже не на пол квартиры, а с десятого этажа, разлетелась осколками, рассыпалась и затихла.

Обычно по субботам мама варила папину любимую манную кашу. Перламутровая, словно ракушка из моря, она переливалась в тарелке, и, как цветные жемчужины, в ней сияли капли варенья.

Мама варила манную кашу без комочков, очень сладкую, густую, но не обжигающую язык и губы. Папа обводил взглядом кухню, посылал маме воздушный поцелуй и отправлял первую ложку каши в рот. Папе было так вкусно, он был так счастлив, что даже я, любительница гречневой, совсем не манной каши, нет-нет да и съедала полчашки.

Наутро после войны с молчащими телефонами и хрустальной музыкой папа отказался есть даже манную кашу. Волосы его взъерошились, усы распушились, глаза покраснели, а руки дрожали, как на морозе. За окном снегом и ветром хрустела зима. Мама спросила, не заболел ли папа. Он отрицательно качал головой: «Пишу». И действительно: словно снег, вокруг кровати, кресла и по всей гостиной валялись нотные тетради, листы, клочки бумаги — все в значках, иероглифах и нотах. Папа всю ночь сочинял музыку.

Кашу есть не хотелось и мне. Мама расстроилась, что никто в доме не ценит её заботу, и ушла к сестре, тёте Тане, пересаживать на балконе цветы. Мы с папой забились в разные углы квартиры: папа черкал карандашом по бумаге, я придумывала план, как ему помочь.

В голове крутились газеты, телефоны, поиск адресов киностудии и военного училища. Я пару раз вставала и безрезультатно набирала номера из объявлений. «Как им не стыдно, — думала я. — Зачем давать объявление и не брать трубку?»

А папа всё сочинял.

Вдруг, как молния или школьный звонок, в моей голове мелькнула, зазвенела идея.

Объявления! Там перепутали номера! Сейчас я пойду в редакцию газеты и найду настоящие номера киностудии и училища.

Схватив со стола газету, натянув ботинки и пальто, я выбежала на улицу и полетела в сторону Центрального телеграфа. У массивных дубовых дверей развернула последнюю страницу, чтобы убедиться, туда ли пришла. Адрес был верный.

Тётенька в будке у входа ласково спросила меня, как зовут мою маму. Я попросила подсказать, где отдел объявлений. Тётенька проводила меня по узким серым коридорам в маленькую комнату на третьем этаже.

В квадратной комнате с крашеными стенами, очень неуютной, пахло кофе, женскими духами, горячими батареями и корвалолом. За столами с телефонами и блокнотами сидели абсолютно одинаковые женщины с пышными причёсками и широкими плечами пиджаков.

«Тебе кого?» — спросила одна из них. От смущения я смогла лишь положить на стол газету и ткнуть пальцем в объявления, обведённые карандашом: «Номер неверный».

Тётеньки обступили меня и начали сверять что-то в своих книгах, блокнотах, записях и других газетах. Я рассказывала им долгую историю папы: как он работал водителем на съёмках кино, потом — на другой киностудии (про русалку говорить было нельзя); что он немного был военным, как чуть не уехал от нас, а потом выполнял секретное задание и помог найти пропажу четырём пожилым людям…

Мой рассказ всех очень растрогал и взволновал. Одна дама сказала, что «мои» объявления прислали по почте, другая — что авторы звонили по телефону и диктовали текст, а третья — что руководитель училища пришёл к ним сам, прямо как я сейчас, а директор киностудии прислал помощника.

Номера путались, цифры прыгали одна на другую, словно ноты в папиных тетрадях, моя голова закружилась, перед глазами всё завертелось. Вдруг женщины затихли и заулыбались:

— Милая, а если папа хочет стать учителем музыки или композитором, почему бы ему самому не дать объявление в газету?

Всю следующую неделю я прятала от папы газеты. Вернее, сперва просматривала раздел объявлений — нет ли там объявления о папе, и только потом выдавала ему проверенный номер.

В одной из газет, в четверг, напечатали мой текст. Мы с мамой театрально обыскали всю квартиру, весь подъезд, но газету не нашли. Соседи, тоже заранее предупрежденные, газеты с утра не видели. Я предложила папе отдохнуть в этот день от поиска работы и заняться музыкой: проводив меня в школу, он мог зайти в консерваторию, а после — в магазин музыкальных пластинок… Папа, конечно же, не отказался от такого предложения, а я знала, что поход в «пластиночную» займёт его часа на три. И все газеты уже раскупят.

На следующий день, в пятницу, за утренним кофе папа обнаружил следующий список объявлений:

— Король в музыкальное племя? — переспросила мама.

— Король в музыкальное племя? — вытянулась через стол я. Ну, это уж слишком! Такого быть не может! Но действительно — в газете искали короля.

По телефону папе гордо объявили, что племя музыкальных аборигенов верит в ритм и силу звука как в самое важное на свете и ищет себе короля с идеальным слухом, любовью к бананам, крепкими коленками и привычкой пользоваться солнцезащитным кремом.

— А куда ехать? — спросил папа.

— В Африку. Но сперва — в загородный дом отдыха, где сейчас живут старейшины племени.

Оказалось, старейшины приехали посмотреть на настоящую русскую зиму и остановились в пансионате «Черешня» в получасе езды от нашего города. На огромной лужайке перед верандой главного корпуса для них построили семнадцать шатров и даже развели костёр. Пирамиды африканского племени возвышались среди сугробов. Можно было даже подумать, что это гости не из Африки, а с Крайнего Севера.

Вождь племени — господин Мум-мум-Бэ — поприветствовал папу, крепко пожал его руку двумя руками и макнул палец в белую краску. Потом он поставил этой краской белые точки на папины красные от мороза нос и подбородок.

После плотного обеда горячим наваристым супом, с картошкой и каким-то мясом, старейшины уселись вокруг костра и папы. Принесли барабаны. Переводчик объяснил, что сейчас почтенные старцы начнут прослушивание, и если стук барабанов будет чистым и папа сможет подыграть им — он станет их королём. Барабаны загудели, заухали, заволновались, старейшины закачались в такт. Папу прямо поверх пуховика нарядили в юбку, плетённую из каких-то трав и веток, дали в руки маленький барабанчик и захлопали.

Потом папа мне сказал, будто на секунду заглянул в глаза некоторым старейшинам и очень испугался. А вдруг, если он сфальшивит или лишний раз стукнет по барабану, это разозлит туземцев, и он угодит в огонь — как жаркое…

Поэтому, слившись с волнами глубокого, какого-то почти подземного стука, папа сам начал задавать ритм туземному оркестру. Он встал, согнулся над своим барабаном и застучал так громко и уверенно, что другие барабаны сперва будто притихли, вслушиваясь в его ритм, а после — последовали за ним. В общем, испытание закончилось быстро, никто от костра не пострадал, и довольные старейшины, улыбаясь белыми зубами, закачали папу над собой, захлопали в ладоши и начали разыскивать какие-то свитки, посохи и корону. Так папа стал королём.

Эта история могла бы растянуться не на одну, а на целых две главы, но ей не хватило сил и времени. Пройдя ещё пару обрядов посвящения, подписав договор (между прочим, кровью!), папа вернулся домой — с новым сундуком золота, деревянной палкой — посохом короля, барабаном, бубном и ящиком бананов. Совсем пьяный от стука и успеха, он забыл снять юбку из травы (так и проехал в электричке два часа) и зашёл домой, поприветствовав нас на чужом, африканском языке.

— Привет, — кивнула ему мама.

Папа упал в кресло, осмотрел свои руки и уставился в потолок: «Нужно сочинить что-нибудь королевское… Для барабана».

Весь вечер мы слушали джаз: выстукивали ритмы по крышке фортепиано, по обувным коробкам и пуфику, папа записывал мелодии и переходы, а наутро опять отправился в пансионат «Черешня». Править.

Маму должны были сделать королевой, меня — принцессой. Знакомство с нами папа назначил на субботу, чтобы я не пропустила школу. Старейшины собирались приехать к нам в гости на новогодние каникулы, и папа даже расписал им путь от электричек через метро, но накануне вечером — с четверга на пятницу — случилось невероятное. От тренировок, репетиций и сочинительства порвался папин барабан. Как объяснил ему переводчик, это был один из самых старых и почитаемых инструментов. Старейшины удалились думать, что могло значить это событие. Не приехали к нам ни в субботу, ни в воскресенье, а в понедельник отправили к папе гонца: он привёз три золотых слитка, корешок дерева, комок земли, порванную нитку и карту с адресом племени.

«Это значит, — заключил папа, — что они спешат соединиться с корнями и услышать голос предков, с которыми потеряли связь на нашей земле. А это адрес, куда они приглашают нас на Новый год в гости, чтобы не рвать ценную связь. Вот три слитка — на дорогу».

Золото, конечно, очень бы нам пригодилось, но мама ехать в Африку отказалась. Тем более на Новый год. Я умоляла отпустить меня как принцессу, как представителя папы, но ни слёзы, ни угрозы, ни обещание пойти на уроки итальянского не помогли. Папа сказал, что, как настоящий король, простил своё племя и благословил подданных, потом починил барабан в салоне музыкальных инструментов, отправил его по указанному на карте адресу почтой и вернулся за фортепиано.

И ещё он принёс домой елку. Уже не как король, а просто — как мой папа.

Мы украсили дом к Новому году: развесили гирлянды, нарядили ёлку и даже на фортепиано (папа разрешил!) положили гирлянду с разноцветными лампочками. Вечером квартира была похожа на сказочный терем, утром — на актовый зал красивого Дома культуры. В огромном халате, словно в костюме Снегурочки, мама садилась рядом с папой и просматривала газеты. В шутку говорила, что ищет ещё одну работу для себя: папу научит варить супы из золота (ведь вместо папиной зарплаты мы тратили золотые монеты из сундука!), а сама пойдёт в школу преподавателем труда. Папа смотрел на неё с укоризной и обводил новое объявление карандашом.

Это же как раз работа для папы! Он у нас и аккуратный, и внимательный, и с чувством прекрасного.

Завод находился где-то очень далеко: сперва нужно было ехать на метро, потом — на автобусе, а после ещё километр идти пешком. Папа бодро надевал в коридоре удобные ботинки и повторял, что любит пешие прогулки. Новогодние каникулы ещё не начались, я опять опаздывала в школу, но мне хотелось поцеловать папу на прощание. Поэтому я второй раз перекладывала в рюкзаке учебники и тетрадки: сперва по порядку уроков, а теперь — по цветам. Розовый, зелёный, фиолетовый, белый и что-то цветное, чему не было пары.

Вернулся папа поздно вечером с большой коробкой конфет и табуреткой.

— Это ты сам сделал? — спросила мама.

— Нет, на заводе подарили. Смотри, какие тут узоры и резьба.

Табуретка была вся в завитушках, цветочках и листиках. Такие обычно стояли на кухнях у бабушек в сериалах.

— Тебя взяли на работу?

Папа кивнул. Сел на новую табуретку и снял ботинки.

— Работа — вахтовая. Неделю на заводе — неделю дома. И жить нужно в маленькой комнатке в квартире рядом с заводом, потому что времени на дорогу из дома и домой не будет.

Часы задумчиво затикали. Я представила, как мы завтракаем в маленькой комнате на подоконнике, а потом я сперва километр иду до автобуса по сугробам, потом еду в автобусе с рюкзаком, а после — спускаюсь в метро. И оказываюсь в школе. Нет! Я на такое не согласна!

Мама тоже что-то обдумывала, а папа вдруг заулыбался, схватил табуретку и побежал к фортепьяно:

— Я вам сейчас сыграю мебельный джаз!

Его пальцы для разминки пробежали по клавишам, а потом как запрыгали, как забегали, как застучали: музыка была очень весёлой, лёгкой, смешной, будто шкаф танцевал чечётку, а диван ему хлопал, полочки подбрасывали друг друга под потолок, а кухонный стол закружился в паре с кроватью.

Раскрасневшийся папа закрыл крышку фортепьяно, обнял маму и сказал, что утром решит, что делать с табуретками.

Всю ночь мне снилось, как папа и мама ездят на работу на табуретках, а я вместе со старым фортепиано отправляюсь в школу на пароходе и самолёте. Я даже расплакалась во сне от досады и обиды. Мама разбудила меня и крепко обняла: «Тебе, наверное, кошмар приснился».

Конечно, кошмар! Вот-вот мы могли уехать жить на завод, или папа мог бросить нас одних НА ЦЕЛУЮ НЕДЕЛЮ.

Утром я проснулась ужасно расстроенной, обиженной на папу, не позавтракала и ни с кем не разговаривала. В школе мне тоже ничего не нравилось: ни стихотворение Пушкина, ни булка с кокосовой стружкой, ни урок физкультуры, на котором мы должны были забраться под потолок по канату, как мартышки по пальме. Казалось, что я приду домой — а мама уже сложила папины вещи, а папа уже на заводе делает эти ужасные табуретки.

Но когда уроки закончились, я вышла из калитки школьного двора и увидела… папу. Он стоял с коньками на плече и улыбался. «Мы идём на каток. — Потрепал меня по плечу. — Кажется, ты с утра расстроилась из-за табуретки. Её больше нет, и я никуда не уеду».

Никаких больше табуреток в нашем доме! Ура!

Я не верила, что Дед Мороз существует, с пяти лет. Страшную правду пришлось узнать в одно предновогоднее утро, когда я увидела на балконе папу, клеящего к старому тулупу блестящий дождик.

Вечером — в образе Дедушки Мороза — он пришёл поздравлять меня с Новым годом. «Дедушка» наклонился ко мне, чтобы попросить прочитать стишок, предательский дождик зашелестел у меня в ушах, перед глазами и почти в носу, и я потянула Деда-папу за бороду… Мне хотелось разоблачить его костюм, но тут борода отвалилась, и папа смущённо заулыбался мне и маме. Не знаю, кому тогда захлопала мама — папе или мне, — но я поняла:

Первое. Не надо на балконе готовиться к выступлениям, даже если нужно возиться с клеем и зимним тулупом.

Второе. Меня так просто не обманешь!

Как только начались новогодние праздники, в газете, в очереди объявлений, чихнули и закашлялись две строчки:

Когда вокруг много волшебства и подарков, даже приятно подумать — об ужасном…

Я очень боюсь пауков. Если в углу комнаты есть паутина, я как минимум отойду в другой угол, а лучше — вообще выйду из комнаты. Или даже из квартиры.

Ещё я боюсь сломать ребро, боюсь проглотить рыбью кость, боюсь, что моя стопа станет совсем большой, больше, чем у папы, и я не смогу носить туфли.

Боюсь скрипящих лифтов, горячего супа: в детстве я так обожгла им нёбо и язык, что теперь долго дую на тарелку, прежде чем его есть.

Боюсь рассказывать наизусть стихи в школе перед старшеклассниками, боюсь даже подумать о прыжке с парашютом и о том, что упаду с балкона, если он вдруг обвалится от старости, как случилось полгода назад в соседнем доме: зимой вместе с сосульками рухнули лыжи, чемоданы, кирпичи, вёдра и банки с помидорами.

Я боюсь взрослеть и остаться такой же маленькой, боюсь проснуться в пустой квартире и что родители вдруг исчезнут.

Я знаю, чего боится мой сосед по парте, Коля, — стоматолога и нашей классной руководительницы, потому что однажды она зашла в мужской туалет.

Но чего боятся взрослые?

Я не знаю.

Хотя нет, знаю.

Папа боится бабушку.

Сегодня утром, когда новогодние каникулы закончились и папа больше не ходил на детские ёлки и концерты, он собрался изучить новую порцию объявлений о работе. И тут вдруг раздался громкий, уверенный звонок в дверь. Мы переглянулись: гостей во вторник, в семь тридцать утра, никто не ждал. Папа пошёл открывать и, подойдя к дверному глазку, вдруг ойкнул.

«Татьяна Карловна…» — растерянно объявил он, открывая. К нам приехала бабушка.

Обычно мы сами ездили к ней в гости — за город, в уютный синий домик с садом и верандой, бесконечным чаем, вареньем, пледами, старыми детскими книжками, которые читала ещё мама, хрустальными вазочками, вязаными тапочками и разговорами о том, как нужно себя вести, есть, спать, учиться, причёсываться и… много ещё чего делать.

В прошлый раз бабушка появилась у нас в гостях, когда я заболела воспалением лёгких: она решила, что без неё маме никак не справиться и меня не вылечить. Небольшого роста, сдобная, словно булочка, с тугой высокой причёской, в очках на цепочке и вечном платье в мелкий цветок — рядом с высоким, худым папой бабушка всегда казалась девочкой, которую одели для школьного спектакля. И неважно, какое было время года: лето, осень, март — платье в цветок у бабушки было всегда.

В это утро вместе с бабушкой на кухне появились две огромные сумки орехов, варенья, творожного сыра, зефира, яблок, пастилы, малины, котлет и квашеной капусты. «И пуховые носки», — добавила бабушка.

Папина газета осталась нетронутой: мама показала бабушке свой белый халат, мы сели завтракать во второй раз, «по-настоящему», а потом мама убежала на работу.

«Татьяна Карловна» похвалила папину стрижку и взялась за мои волосы: решила заплести мне косы. Делала она это очень красиво и ловко, прижимая меня к своей груди, потом поцеловала в макушку и буквально вытолкала в школу: «Хватит опаздывать!» И пока она закрывала за мной дверь, мне показалось, что за её спиной мелькали испуганные папины глаза. Как если бы он поднимал табличку «СПАСИТЕ!».

В школе я поделилась с соседом Колей выданными мне на обед пирожками — он очень любил слойки с вишней. Обещала принести ещё и захватить пару котлет (они были огромные, с мою ладонь). Коля мне не поверил. Сказал, что я заболела «болезнью рыбака», потому что всё преувеличиваю, и таких котлет, какими бы вкусными ни были пирожки, не бывает.

Эх, Коля, это ты ещё про сокровища пиратов в парке и завод облаков ничего не знаешь!

Дома я готовилась увидеть папу в новых шерстяных носках, с заплетёнными на лысине косичками и так откормленного пирожками и котлетами, будто он объелся арбузом. Примерно так он обычно выглядел, если проводил с бабушкой хотя бы пару часов на даче. Но только я подошла к двери, как почувствовала запах сгоревшего пирога и услышала музыку: папа играл на фортепиано.

Оказалось, в то утро папа взял себя в руки. Пять раз отказался от третьего завтрака, не пустил бабушку наводить порядок на балконе и не сел разбирать с ней старые фотографии.

«Я вам сыграю», — сказал он.

И вот теперь в гостиной сидела передо мной улыбающаяся бабушка в кресле, а по комнате вальсировал этюд «К Элизе». Как потом признался папа, в одиннадцатый раз. Когда мелодия стихла, бабушка захлопала в ладоши и закричала: «Ещё!» Папа сыграл ещё.

На кухне висел, словно облако, густой дым, от пирога остались одни угольки, но это никого не расстроило. «Аркаша так хорошо владеет роялем. Аркаша такой молодец. Аркаше нужно в ансамбль и на телевизор. Я напеку Аркаше блинов», — охала и вздыхала бабушка. Она выбрасывала в мусор погибшую шарлотку, с любовью и восхищением глядя на папу. Папа стирал со лба пот и растерянно мне улыбался.

Я жутко гордилась: он встретил свой страх лицом к лицу и победил!

Теперь и мне срочно нужно было найти паука! Или хотя бы горячее какао.

Мы все очень любили бабушку, потому что с ней каждый день становился как кастрюля: что в него ни положи, оно сварится, приготовится и станет вкусным-вкусным. Бабушка заботилась о нас, всё время о чём-то переживала и всё знала. Но прогостила всего несколько дней: так же внезапно, как и приехала, утром субботы она собрала свою маленькую сумочку, где лежали очки, платочки, три платья в цветок и носовой платок, и уехала. Мама обещала звонить ей чаще и отправлять самые дождливые облака на дачу в период засухи. Папа обещал играть. Бабушка так прониклась его музыкой, что совсем забыла о покосившемся карнизе и несъеденном пироге с капустой, который папа терпеть не мог.

И ещё долго после бабушкиного отъезда по дому прорастали вязаные салфетки, всюду появлялись конфеты, блестели вазочки с вареньем, пахло оладьями и стиральным порошком.

В тот год весна началась очень рано. Она даже не дождалась, когда мы выбросим ёлку, и в начале февраля быстро растопила весь снег во дворе и залила его дождями.

Когда на улице начинается дождь или гроза, я люблю прижаться носом к окну и смотреть, как капли дождя стучат по листьям клёнов и каштанов, как мягко светятся огни соседних домов и вкусно, по-шоколадному, блестит асфальт. Обычно во время дождя папа забегает в квартиру мокрый и, словно пёс, отряхивается, разбрасывая повсюду капли воды. Он терпеть не может зонты и никогда не берёт с собой ни маленький складной зонтик, ни большую трость, которые стоят в прихожей.

«Я же лысый, — оправдывается папа. — Всё равно не испорчу причёску».

В пятничной газете, сразу бросившейся на папу со стола, было много интересных, каких-то очень щекотных вакансий.

Папа одним глотком проглотил кружку кофе и обвёл номер телефона карандашом.

— Будешь звонить? — с горящими глазами спросила я.

— Да. Только дождусь понедельника. Как думаешь, у тебя получится смеяться над несмешными шутками по восемь часов с перерывом на обед?

Мама поставила на стол тарелку с овсяным печеньем и положила мне руку на плечо.

— Знаешь, а ведь после шуток нашего папы другие шутки, наверное, будут казаться тебе несмешными…

Утром следующей недели телефон радостно задёргался, будто пёс, на которого давно не обращали внимания. Трубка крякнула, дзынькнула, засопела и выпустила наружу гундосый и густой голос. Говорил владелец музыкального салона, где продавались только лучшие скрипки. Скрипки не только самые лучшие, но ещё и волшебные… Трубка что-то серьёзно рассказывала. Мне казалось, по ту сторону размахивали руками, а когда трубка замолчала, наверняка откашлялись и поправили очки.

Закончив разговор, папа — немного растерянно — вышел в прихожую.

— На собеседование попросили взять зонт, — пожал плечами он.

— Может, их соседи затопили и с потолка капает? — предположила мама.

Я зачем-то засмеялась, совсем невпопад.

На собеседование в музыкальный салон он пошёл в самом лучшем костюме с самым лучшим зонтом — тростью с полированной ручкой, в горошек. Кажется, ему очень хотелось стать смотрителем скрипок!

Но спустя два часа он вернулся и очень, очень громко хлопнул дверью. Зонта при нём не было. Что же там случилось?

Владельцем музыкального магазина был высокий, худой — сам словно трость, господин Антон Михельсон. Сперва он провёл для папы презентацию салона — шкафов со скрипками разных размеров, годов выпуска и звучаний. Они стояли на полках, как сапоги в магазинах, или сидели в ряд, как кролики в клетках на птичьем рынке

Владелец магазина взял одну из скрипок — лёгкую, тонкую, сделанную на заводе музыкальных инструментов имени А. В. Солнцева. Он держал её за «горло» и водил рукой вверх и вниз, рассказывая, как эта скрипка хороша. Но стоило смычку коснуться струн, стало ясно: обращались с ней плохо, звук совсем ссохся, расстроился и оглох. Папа серьёзно смотрел на чудного продавца, а тот, довольный собой, театрально размахивал длинными руками и сверкал стёклами очков.

Он подпрыгивал на тонких, длинных ногах от гордости и восторга, как кузнечик со скрипкой: «И вот её! И вот её! Я впервые и сделал! Не верите? А я вам сейчас всё объясню: я умею превращать зонты в… скрипки. И все скрипки здесь — это бывшие трости. Глядите-ка: вот они, бывшие складные „грибочки“ в горошек и клетчатые борцы с дождём. Это ли не чудо?»

Далее следовала захватывающая история об ошибке молодого Антона Михельсона, студентом работавшего администратором в библиотеке. Мечтательный и очень рассеянный, вечно кладущий квиточки не в те формуляры и отдававший чужие книги посетителям, Антон то и дело забывал свои зонты в самых экзотических местах.

«Я готовил себе обеденный бутерброд, — рассказывал он, — достал из холодильника колбасу, такую, знаете, с жирком и чесночком, а вместо неё положил зонт. Сел обедать, открыл книгу на странице, на которой остановился в автобусе, роман французский, лёгкий, и тут…»

Обеденный бутерброд? Да кто на обед ест бутерброды с зонтами?

«…И тут холодильник как-то тяжело вздохнул и перестал гудеть. Я решил проверить, как он себя чувствует, открыл дверку. А внутри, вместо докторской колбасы и даже зонтика, лежала скрипка!»

Подпрыгнув высоко-высоко и сделав три оборота вокруг собственной оси, Антон Михельсон схватил папин зонт, провёл по нему рукой вверх и вниз, как фокусник, и засунул в холодильник, который стоял в глубине магазина.

Он шептал себе под нос, что зонты так похожи на скрипки… это поразительное сходство форм не давало ему покоя.

Папа совсем растерялся и просто хлопал глазами, а чудак походил вокруг холодильника, зажав голову руками, и достал из него… скрипку.

Жалкая желтоватая скрипочка совсем не была похожа на папин зонт в красный горох. Даже ребёнок бы понял, что трость с красивой ручкой не может превратиться в эту крошку. Папа начал подозревать неладное.

И вот, когда горе-библиотекарь сделал триумфальный круг вокруг холодильника, там что-то глухо стукнулось и упало на пол. Господин Михельсон прикрыл глаза руками и глупо заулыбался, а папа увидел свой зонт: Михельсон положил его в холодильник, а потом тихонько достал через заднюю стенку морозильного шкафа и вот — задел ногой.

Ой, как же папа разозлился!

Давайте не будем смотреть, что случилось в магазине дальше? Папа говорит, что детям такое видеть не нужно!

«Это возмутительно! Это невозможно! Это чёрт знает что такое!» — Тигром в клетке теперь кружился он по квартире, переставляя вазочки, перекладывая книжки и поправляя ноты на старом фортепиано.

Потом полчаса отмывал в ванной руки, протирал полотенцем лысину и снова мыл руки.

«Я… я пытаюсь отмыться от этого позора!» — крикнул он нам с мамой.

Впервые я услышала, как папа перешёл на фальцет.

Зонт в горох он забирать не стал, оставил его в ненастоящем магазине. (В конце концов, папа не любит зонты…) Но… Но плюнул его владельцу — в лицо.

Ай да папа у меня! Может, он ещё и треснул этого Михельсона испорченной скрипкой?

«А скрипка?» — покачав головой, будто услышав мои мысли, спросила мама.

«А скрипки почти все были без струн и фанерные. Они даже не были скрипками, так, жалкая пародия. Подделки.

Но! У этого Михельсона есть настоящее дело, уже без магии. Он продаёт зонты, похищенные во время фокусов».

Я тоже хотела начать возмущаться, хотела сказать что-то в поддержку папы, но мама посмотрела на меня с улыбкой и кивнула. Как после этого ругаться?

Ещё пару часов папа шумел, стучал посудой, переставлял мебель, гладил фортепиано по крышке и уходил в другую комнату. В этот вечер играть он так и не сел. Когда совсем стемнело — наконец замолчал и лёг спать, тяжело сопя и храпя. И никто в доме — ни мама, ни я, ни квартира — не могли перестать переживать о нём и скрипках.

В этой главе я обещаю вам ни слова не говорить про работу.

Скажу лишь, что история с магазином расстроенных скрипок очень расстроила папу.

И что на следующее утро, когда солнце уже пробралось к нам на кухню самыми яркими, самыми приветливыми лучами, папа сидел за столом хмурый и грустный. И что каша остывала перед его носом, кофе растерял свои блестящие пузырьки и стал горчить. А ещё — что мама за утро тоже посерела, налилась глухими, густыми, ворчливыми словами и молча расставляла на полках баночки с крупами и специями.

Вы не понимаете, что случилось?

Эх, кажется, всё же придётся вам рассказать, как прошло это утро.

«С музыкой — покончено», — со звоном положив ложку на стол, сказал папа.

Посуда на столе звякнула и подскочила. Мама опустила глаза и отвернулась — как будто убрать на плите. Я ловила папин взгляд, но он скользил то по окну, то по циферблату часов, то по папиным узловатым, словно морские канаты, пальцам, а сам папа громко сопел.

«Нужна нормальная работа. Без нот, смычков и скрипок».

Я выглянула в гостиную, где стояло старое фортепиано, чтобы посмотреть, как оно себя чувствует после этой ужасной новости. Не начало ли оно собираться уехать от нас на своих колёсиках, собрав чемодан? Не рассыпалось ли? Не выпрыгнуло ли в окно?

Фортепиано стояло так же, между дверным проёмом коридора и книжным стеллажом, блестело тёмным лаком. Папины ноты стояли на пюпитре, пара солнечных зайчиков притаилась на клавишах.

Я подошла к старенькому инструменту и, пусть и не умела играть, погладила фортепиано по крышке: «Бедное… как же ты теперь будешь проводить целые дни в тишине?»

Папа отодвинул нетронутую овсянку, резко встал и вышел в гостиную. Нотные тетради, альбомы, сборники пьес, опер, партитуры, расчерченные и исписанные от руки листы, которые попадались ему в минуты вдохновения, — папа собирал всё, что было связано с музыкой.

Солнечные зайчики испугались папу и спрятались. В отчаянии я хотела спросить маму, как ему помочь, как отговорить, остановить. Вопрос повис в воздухе и не прозвучал. Мама только сжала губы и покачала головой. Похожее на падение капель дождя папино «так-так-так» разбивалось то о журнальный столик, то о пол, папа кружил по квартире с охапками нот и складывал их в огромный кожаный чемодан, который мы с самого переезда не доставали из кладовки. Замки на чемодане щёлкнули, закрываясь, папа прихлопнул чемодан ладонью по дубовой, бесчувственной коже и бросил совсем пустой взгляд на фортепиано.

Это было так жестоко!

Моё сердце сжалось, похолодело, я хотела кинуться к инструменту и защитить его, но папа уже подошёл к окну, решительно схватился за мохнатую герань и поставил голубенькое, бледное кашпо с цветком на крышку фортепиано.

А за окном начался первый тёплый весенний дождь.

Вы помните, как папа лечил меня, когда я заболела хандрой? Как заботливо приносил мне какао, танцевал со мной египетское танго и сочинял для меня музыку?

В детстве, когда во дворе папа играл с друзьями в казаков-разбойников или войну, ему всегда доставалась роль доктора. Перевязывать ссадины, прикладывать к стёртым коленям подорожник и отличать вывих от растяжения, а ягоды — съедобные от несъедобных он умел мастерски. Если мама плохо себя чувствовала, папа тоже за ней ухаживал: варил суп, мерил ей температуру, покупал её любимые журналы и не переключал сериал, даже если начинался футбольный матч с участием команды, за которую он болел. Папа даже пытался готовить крем-брюле! Но эта история достойна отдельной главы.

Навсегда порвав с музыкой, папа начал поиски нового хобби. Мне казалось, что искать и работу, и любимое занятие — задача непростая, но папа бодрился, собирал пазлы, листал газеты, рисовал в альбоме гуашью, достал из кладовки, откуда недавно появился старый чемодан и где теперь пропали ноты, — телескоп. Папа пытался смотреть на звёзды.

Пазлы постоянно терялись (десятки деталей нашлись потом в животе перламутрового пылесоса). Гуашь высыхала, становилась совсем другого цвета, и отпечатки папиных пальцев горошком оставались по всему дому, а звёзды… Их не было видно, потому что вторую неделю небо было затянуто тучами. То и дело шёл дождь.

В одно серое, пасмурное утро, как в самом начале этой книги, папа сидел на кухне и листал газету. Буквы, обрадовавшись ему, быстро выстроились в ряд и сообщили, что в городе не хватает:

Мама была категорически против идеи папы работать художником. Рисовать людей у него совсем не получалось. Один из маминых портретов даже пришлось выкинуть — так она расстроилась, увидев рисунок.

Я голосовала за работу переводчиком с собачьего. Если бы папу взяли на эту должность, у нас дома наконец могла бы появиться собака!

Я бы гуляла с ней по утрам, а папа бы — по вечерам. Ещё мы вместе ездили бы в парк, наряжали собаку на Новый год оленем и научили бы её катать санки…

Но никто не слушал меня! А папа уже набирал номер, указанный в объявлении о поиске внутренней жабы.

«Я чувствую, что мне близка медицина, — говорил он, выглядывая из коридора и на всякий случай закрывая микрофон телефона рукой. — Я люблю помогать людям и очень внимателен к чужим проблемам».

С этим ни мама, ни я поспорить не могли. Но жабы! Неужели вместо собаки у нас в доме появятся жабы?

«А ещё! — продолжил папа. — Иногда почерк врачей… он так похож на…»

Тут он запнулся.

«Похож на…»

Иногда почерк врачей похож на нотную грамоту с закорючками — подумали мы с мамой и опустили глаза.

В телефоне у папы что-то заквакало.

Голос в телефоне, довольно гундосый, выслушал папин рассказ о его отметках по химии, биологии и умении ухаживать за больными, после чего попросил приехать в Исследовательский институт через пару дней. Взять с собой очки, если у папы плохое зрение, и беруши.

Беруш в доме не оказалось — и папа, и мама очень хорошо спали, а я! Я вообще могла в детстве стоя уснуть, если уставала или выпадала свободная минутка.

Исследовательский институт на окраине города стоял огромным кирпичом посреди парка, весь в дырочках окон и подъездов. В него, словно муравьи в муравейник, заходили сотрудники и добровольцы, которых как раз и изучали. Подопытным надевали на голову смешные шлемы, цепляли на руки и ноги датчики, показывали картинки, давали выпивать цветные жидкости и затем засовывали добровольцев в разные аппараты. А ещё — им включали музыку.

«На одном из музыкальных аппаратов я и буду работать, — рассматривая свои ногти, признался папа. — В аппарат будут засовывать человека и включать ему музыку. Приборы будут просвечивать его тело и искать внутреннюю жабу. У сотрудника должен быть идеальный слух. И любовь к музыке — чтобы под конец рабочего дня самому не захотелось заквакать».

Папа рассказал, что жабы терпеть не могут джаз и звуки фортепиано, поэтому они начинают возмущаться, хлюпать в желудке, прыгать в груди и ползать по спине человека. Изнутри. Представляете, какие ощущения?

«Бывают люди, которые ходят с сотней жаб внутри! И у них индекс может доходить до девяносто пяти жабоединиц! Бр-р-р».

Мы с мамой опустили руки себе на животы — казалось, что именно там должны жить наши жабы, и попросили папу сыграть что-нибудь.

«Нет… я могу включить вам пластинку. А играть — не буду».

В тёмном кабинете, надев белый халат и медицинскую шапочку, которая прятала лысину, новый сотрудник ИИ (мой папа!) указкой показывал добровольцам, как правильно стоять в кабинке с лимонно-жёлтым светом внутри. Пахло спиртом, из двух стареньких пыльных колонок доносилась музыка. Это был десятый вальс Шопена или, простите, фортепианная пьеса «К Элизе» Бетховена. Посетители прижимались грудью к стальной пластине, будто во время рентгена, и должны были глубоко дышать.

Папа говорил, что порой, стоило ему включить Бетховена, Моцарта или Вивальди, из некоторых пациентов раздавались жалобные жабьи вздохи…

Но что может заставить вас искать в себе внутреннюю жабу? Вы не поверите, жизнь с жабой внутри может быть ужасна. Кроме непереносимости музыки жабы вызывают ворчливость, икоту, отвращение к голосам, головокружение при виде музыкальных инструментов, вздутие живота от литературы, серый цвет лица в музеях и другие неприятные состояния.

Теперь на уроках в школе я внимательно следила за одноклассниками: выбегает ли кто-то из класса, когда Татьяна Петровна, учительница музыки, начинает играть вальс? Икают ли ученики на задних партах, когда на внеклассном чтении читают наизусть стихи? Кто ворчит себе под нос на литературе? И отпрашиваются ли с уроков, чтобы не идти в галерею или на концерт?

А как вы думаете, у вас есть внутренняя жаба?

Мой папа совсем не умел и не умеет врать. Если вдруг ему нужно было сказать неправду или умолчать часть ответа на вопрос, он начинал нервно стучать пальцами по столу, словно по клавишам фортепиано, качать носком тапочка, от чего тот падал на пол, краснеть, отводить взгляд и смотреть на часы.

Как-то раз мама сварила гречневую лапшу с курино-луковыми фрикадельками. Папа набрал полный рот супа, но вдруг убежал — вместе с экспериментальным бульоном — в туалет. Мама с тревогой спросила его, что случилось, но он лишь качал головой и повторял, что с ним случился приступ внезапной аллергии. В которую, кажется, даже он сам не верил.

Мы собирались с мамой идти за новыми танцевальными туфлями (из старых я почти выросла, да и блёстки на них уже облетели, как листья в октябре, хотя был только май), когда папа вернулся с работы подозрительно рано. Вид у него был уставший и даже какой-то серый. В шутку квакнув, мама спросила папу, что в институте делают с жабами, найденными внутри пациентов?

Папа посмотрел ей в глаза очень серьёзно и открыл портфель. А там — в банке — сидела жаба. Я подпрыгнула и спряталась за маму, а мама закрыла рот рукой и взволновано посмотрела на папу.

«Ты… решил взять сегодня работу на дом?»

Папа бережно достал из портфеля банку с жабой и пошёл с ней в зал, к фортепиано. Бессильно упав на табуретку перед инструментом, он повернулся к нам и сказал: «Я целую неделю включал посетителям Исследовательского института записи классических симфоний, балетов, вальсов, опер, арий… Звук был, знаете, довольно плохой, так как в ИИ не меняли музыкальное оборудование лет тридцать. Да и пластинки стёрлись — я бы сказал, каждое произведение теперь играет не целый оркестр, а его треть. И вот приходили ко мне несчастные, уставшие от икоты и кваканья пациенты, а я им включаю ноктюрн!

И стою с указкой в смешной белой шапочке, как хирург, и слушаю, как иголка проигрывателя скачет по пластинке и какой плохой у колонок всё же звук. И сам чуть не плачу.

День слушаю музыку и кваканье, два, три… Потом наконец спрашиваю у руководства: а что же вы делаете с пациентами, когда находите в них жаб? А те мне говорят: мы ставим специальные распорки в рот пациентам и (тут я чуть не упала в обморок) — выгоняем жаб из людей с помощью Шнитке и Чайковского.

А если жабы не могу выбраться из человека сами… их усыпляют».

Папа открыл банку и аккуратно достал из неё жабу. Серая, даже немного чёрная, толстая, словно съела все ватрушки в столовой, но с внимательными и очень умными глазами, жаба сидела у папы на руке.

Она осматривала комнату, словно иностранный турист залы музея, и на секунду мне показалось, что у неё на лапке блеснули часы… Да она на часы посматривает! Может, она сейчас ещё и фотоаппарат достанет? Или блокнот? Пока я думала об этом, жаба, кажется, подмигнула мне.

Подняв крышку фортепьяно, папа опустил жабу на клавиши. Жаба сделала глубокий вдох полной, пупырчатой грудью и вдруг — вдруг запрыгала по клавишам, очень быстро и ловко. По квартире полилась тихая, водянистая, прохладная и чистая музыка, которой я раньше не слышала. Одним глазом жаба косилась на папу, другим, кажется на меня, и очень старалась.

Очарованные, мы с мамой припали к фортепиано с двух сторон и с открытыми ртами наблюдали за виртуозной игрой амфибии, а она буквально летала над инструментом и иногда радостно вздыхала.

Вы не верите, конечно, но это было волшебно! Мы будто оказались в сказочном лесу, в тени деревьев, и вместе с ветром до нас доносились звуки фортепиано.

Когда музыка стихла, папа сказал: «У жаб — совершенный музыкальный слух. Лучше, чем у любого человека. Поэтому внутри людей они мучились от фальшивых нот и скрипучих проигрывателей». Жаба, запрыгнувшая на крышку фортепиано, согласно кивнула.

«И теперь я не хочу мучить их. И не смогу врать пациентам, что в их икоте виноваты жабы, а не плохая музыка».

Эх, видите, какое название у этой главы? Кажется, в жизни каждого человека наступает этот вечер. Пожалуйста, не качайте головой — с вами это тоже случится.

Папе нужно было принять решение: оставаться на работе в Исследовательском институте или уволиться и рассказать всем о тяжёлой судьбе внутренних жаб?

Он грыз карандаши, кусал губы, разбил три стакана и даже попросил маму выключить радио (чего с ним раньше не бывало), но решение так и не принималось.

Поэтому папа пошёл на пробежку, съел три порции манной каши и открыл словарь Даля (он иногда пролистывал словари в поисках какого-нибудь вдохновляющего слова, например посекунчик, или корюшка, или апробация, или каракуль). Усевшись в кресле, папа громко выкрикивал: «Выхухоль!», «Сыпь!» и «Кружево!», и прислушивался, как отзываются в комнате и в его душе эти слова. Хрустальная люстра звенела в ответ, шкаф пожимал дверцами, шторы уворачивались от слов, словно играли с папой в вышибалу, а сам папа… Сам папа захлопнул книжку и даже стукнул ей себя по лбу: тяжёлый и большой, как кирпич, словарь папе не помог.

Взяв банку со спасённой жабой, я подошла к несчастному папе и предложила пойти в парк. Папа согласился: «Жабу нужно аккуратно выпустить на свободу».

Мы гуляли по узким дорожкам и широким аллеям, выпустили жабу — она отпрыгнула за клумбу, оглянулась на нас с благодарностью и скрылась в узорах парка. Ещё мы покормили лебедей (лебеди скользили по пруду, будто утюжили огромную простыню), съели по два пломбира и наконец сели на лавочку, чтобы помолчать.

Мы молчали.

И ещё молчали.

И ещё.

Потом переглянулись — и пошли домой.

Вставляя ключ в замочную скважину, папа проскрипел: «Кажется, настал этот день. Вернее, вечер. Вечер важных вопросов».

В квартире было уже темно, но свет мы не включили: папа зажёг три больших свечи и сел перед журнальным столиком. На столике лежали блокнот и ручка, папа был очень серьёзен. Сперва он писал вопрос, сидя на одном крае стола, потом пересаживался на другую сторону и пытался на него ответить. Вопросы были примерно такие:

Выражения лица у папы были примерно такие: гнев, растерянность, кислая мина, будто он проглотил аскорбинку без сахара, съехавшие на кончик носа глаза — так папа пытался почувствовать себя жабой. Ещё он расчёсывал брови, полировал лысину и стучал пальцами по столу, кричал и бросался блокнотом и ручкой — правда, в стену.

В итоге, раз пять поссорившись и помирившись с самим собой, папа обнял папу, то есть обнял сам себя, и решил: «Дела нужно доводить до конца! Я заменю в институте музыкальное оборудование, напишу доклад про музыкальный слух жаб и постараюсь узнать историю их появления в организме человека. И только разобравшись, уйду из института».

Вот это у меня папа!

В моей школьной столовой готовили плохо — мама и тетя Света, её сестра, даже когда очень уставали, варили борщ или жарили котлеты намного вкуснее. Но есть одно блюдо, которое нравилось всем школьникам и съедалось до конца. Даже самые капризные девочки и самые противные мальчики с удовольствием ели грибной крем-суп. А если в него положить ложку сметаны… В чём же секрет этого школьного супа?

Мой папа, как и жабы, был очень прыгучий. Поэтому родители отдали его сперва на волейбол, а после папу переманили в команду по баскетболу: там он мог не только высоко прыгать, но ещё и толкаться. Толкаться папа любил так же сильно, как есть манную кашу.

Но заставить меня играть в баскетбол у него не вышло, хотя порой мне казалось, что я тоже очень высокая.

Заходя в подъезд, папа всегда пригибался, будто мог удариться о потолок головой. Под деревьями пытался защититься от свисавших веток. Опасными казались ему и низкие балконы, и лески с сохнущим на балконах бельём. Кажется, один метр восемьдесят три сантиметра в голове папы были гораздо больше и возвышенней, чем на рулетке.

Покончив со спасением жаб, папа вернулся к поискам работы.

За последние три месяца в городе искали:

Мне очень хотелось, чтобы папа стал тайным покупателем мармелада или попробовал себя в качестве фотографа единорогов (ведь он уже работал фотографом для муз), а мама предложила пойти махателем звёздам («Жительницам неба тоже иногда хочется получить привет от человечества», — задумчиво сказала она) или собирателем надувных кругов. Просто потому, что это очень романтично.

Но папа вспомнил, что вообще-то он — высокий человек и вполне может называть себя ещё и добрым.

«А вдруг мне предложат гладить слонов? Или собирать яблоки, которые сами падают и лопаются при виде злых людей?» — предположил он. Слоны и яблоки ему нравились.

Телефон загудел длинными гудками, соглашаясь с папой.

Трубку взял человек с очень высоким голосом и сразу попросил папу назвать его рост и прочитать стихотворение.

«У лукоморья — дуб зелёный…

И днём и ночью кот учёный…» — радостно начал папа. Высокий голос одобрительно закивал, трубке стало щекотно от папиных усов, она хихикнула и попросила папу записать адрес и время собеседования.

Мы с мамой гадали, чем папе предложат заниматься на новой работе. Я говорила, что высокие добрые люди кормят зефиром жирафов. Мама — что они поливают деревья. Ещё я подумала, что высокий добрый человек чинит светофоры — чтобы они показывали только зелёный свет. А мама ответила мне, что высоким добрым людям приходится ходить по городу и улыбаться окнам первых этажей: на первых этажах нет балконов, и их жителям обычно живётся совсем невесело. «Может, так государство решило подбодрить их?»

Тут папа вернулся домой и остановил нашу игру.

Оказалось, что в огромном ДК имени Кнопкина, куда папу пригласили на собеседование, прятались маленький театр, три детских кружка и целый хор для невысоких людей. Крошечные певцы, актёры, художники, танцоры и скульпторы были ростом с первоклассника, а вот потолки в ДК были огромные, как на вокзале. По залам разносилось эхо тонких голосов, всюду высоко висели люстры, в которых то и дело перегорали лампочки.

«Уважаемый Аркадий! ЖЭК больше не готов каждый день отправлять к нам мастера, чтобы заменить лампочку, поэтому вместе с директором ДК мы решили пригласить высокого доброго человека, который бы сам проверял и заменял лампочки».

Такими словами папу встретил руководитель театра Максим Цойкин, протянув папе крошечную руку. Папа наклонился, крепко, но аккуратно её пожал. Человек засиял, как лампочка.

«Вы такой высокий!» — с восхищением сказал директор ДК.

Папа кивнул ему и тут же покраснел от смущения.

Помните, я рассказывала вам о папиной любви к дисциплине и порядку?

Первым делом, придя на работу в ДК в качестве высокого доброго человека, папа завёл тетрадку с табличками. Теперь в столбцах, словно на линейке в школе или на перекличке на физкультуре, все лампочки Дома культуры перекрикивали друг друга, рассказывая, когда их последний раз заменили, как часто включают и выключают свет в помещении, где они висят и насколько важен зал или комната, в которых они горят.

Маленькие человечки дали папе новое имя: им было неловко звать его Аркадий или Аркадий с отчеством, поэтому они просто улыбались при встрече с папой и кланялись. «Привет, светлый человек», — говорили они.

Светлый человек! Папе очень нравилась его новая должность!

Он чувствовал себя нужным и участвовал в важных делах: в кружках занимались дети, в хоре пели певцы, в студиях рисовали художники, скульпторы лепили в мастерских. И было совсем неважно, что папа возвышался над ними, как фонарь над улицей: всюду кипела работа.

Со смехом за ужином папа рассказал нам, что у маленьких людей — маленькие мольберты, крошечные вилки и ложки в столовой, совсем небольшие зеркала и даже раковины в туалете висят очень низко. И при этом — несмотря на рост — папа дотягивался не до всех лампочек ДК. Где-то ему приходилось становиться на стул, а где-то даже на скрипучую стремянку — так высоки были потолки старой, очень гордой собой постройки. Правда, спустя две недели папа наладил работу, что лампочки перестали перегорать, а стремянка — скрипеть и шататься под его ногами. Поэтому папа начал менять выключатели. Потом чинить окна — чтобы свет поступал в помещения не по проводам, а с лучами солнца. Папа поменял плафоны и абажуры на светлые и новые. Папа предложил заменить в ДК шторы — чтобы их было легче распахивать утром. В общем, ещё немного, и папа бы устроил осмотр всех сотрудников и гостей ДК, проверил их зрение, выписал им очки — и так окончательно решил проблему со светом…

Но тут в работу папы опять вмешалась музыка.

Случилось это так.

Папа нашёл один старый, закрытый актовый зал — с огромной картиной на потолке и сценой, на которой маленьких человечков было бы даже не видно и не слышно. Он решил проверить, горят ли лампочки в красивых, как свечки каштанов в мае, люстрах. Принёс стремянку, пробираясь сквозь занавешенную мебель и горы стульев, залез под купол одной из люстр, но вдруг потерял равновесие и упал. Три стула жалобно заскрипели, папа больно прикусил язык и запутался в чехле какого-то комода.

Папа — сказала мне потом мама — лукавил. Только зайдя в актовый зал, он наверняка увидел среди «спящих кораблей» диванов, кресел и столиков — рояль. И именно поэтому, разволновавшись, он не смог устоять на стремянке и упал. Но тс-с-с, я вам ничего не говорила!

Так вот, под одеялом оказался не комод, а рояль. Чёрный, словно баржа на реке, он стоял среди другой мебели и свысока смотрел на упавшего папу. Внутри рояля, как и внутри папы, что-то гудело. Это были струны и — любовь к музыке.

Оправившись от падения, потирая ушибленную ногу и плечо, папа зажёг в актовом зале свет, нашёл среди мебели подходящий, высокий стул и сел за инструмент.

«Кажется, я играл свои любимые композиции полчаса… Или час», — говорил папа. «Или два часа?» — пошутила мама.

«В общем, когда я поднял глаза, оторвал взгляд от клавиш и блестящей крышки рояля, то увидел, что вокруг меня стоят мои друзья — маленькие люди, с открытыми ртами, и очень внимательно на меня смотрят. Я перестал играть, а директор ДК Максим Цойкин вышел вперёд всех, положил мне руку на плечо и сказал:

„Сыграйте для нас, пожалуйста, ещё. Инструменты не могут сделать маленькими, чтобы мы могли играть. А вы — не только высокий и добрый, но ещё и очень талантливый человек“».

Почему о плохом и грустном можно писать целые тома и библиотеки, а о хорошем получается едва ли пара страниц?

Когда рассказываешь о неудачах, обидах, грусти — каждая подробность становится очень живой, интересной, а вот о радости… Только услышав слова «улыбнулся», «почувствовал тепло» и «тут всё наладилось» — люди машут руками, кивают, буквально пролистывают твой рассказ, и им становится неинтересно. А что же им ясно? Может быть, счастье все так любят и его ждут, потому что узнают с первых букв?

С вами бывало по-другому?

В зале было темно: раскашливались скрипки и музыканты, ухали трубы, шелестели пышные платья. Я вдыхала наполненный волнением воздух — у меня кружилась голова, так я переживала. Тяжёлые бордовые шторы то там, то тут показывали ноги, руки, спины сотрудников консерватории. Все готовились к концерту.

Мама — совсем высокая, совсем красивая, в длинных-длинных серёжках — сидела рядом и держала меня за руку. Мы обе пахли духами, как цветы: из трёх флакончиков я обрызгала себя, ещё из одного — букет цветов, и ещё из одного разрешила надушить себя мама.

Нет, это не концерт в ДК для маленьких человечков. Это премьера симфонии в Большой консерватории. Как мы тут оказались с мамой?

С нашего балкончика открывался лучший вид на зал и на оркестровую яму — раньше это название приводило меня в ужас, но папа взял меня за руку и провёл между рядов музыкантов, сидящих в яме, как в окопе. И теперь сочетание оркестра и ямы кажется мне смешным.

Барабан, как медведь, заворчал в правом углу. Папа стоял с дирижёром за кулисами: последние приготовления перед концертом не могли пройти без него. Музыканты рассаживались по табуреткам и стульям, улыбались друг другу, протирали очки и открывали ноты на нужных страницах. Над нотами привставало на цыпочки имя папы: Аркадий Глушков.

Свет совсем погас, и в уплывающих влево и вправо шторах появились дирижёр и папа. На них набросились два ярких луча софитов, папа и дирижёр поклонились залу и под аплодисменты спустились к музыкантам. Грянула музыка.

Она дрожала, как люстра, знакомо накатывала волнами, лилась под балкон, исчезала и вдруг стеной обрушивалась на зал из дальнего угла сцены. Эх, послушало бы эти звуки папино старое фортепьяно: ему не гудеть так в нашей гостиной, сколько ни стучи, согнувшись над клавишами, и ни бей по педали ногой.

Через несколько минут к нам на балкон зашёл папа. Мама заулыбалась, папа поцеловал меня в затылок и присел на перила. Мне показалось, что стало ещё светлее.

Музыканты на пару секунд затихли, опустили смычки, скрипки, расслабили пальцы и шеи. И тут же, с новой силой, полилась музыка. Это — вы не поверите! Это было моё египетское танго! Танго, которое папа сочинил для меня и борьбы с хандрой.

Золото пустыни, чёткий ритм, ветер, профили египетских богинь и богов с головами львов, котов и собак наполнили зал консерватории. Таким большим, словно пирамида, я его ещё не слышала! Папа подмигнул мне и, повернувшись в профиль, выставил голову вперёд, словно голубь или египтянин.

Как же так вышло, что папину музыку играл целый оркестр в консерватории? Оказалось, объявление, напечатанное после моего похода в редакцию газеты, то ли по ошибке, то ли по воле очень заботливых сотрудниц, напечатали ещё раз. Выделили в рамочку в понедельничном номере в начале июня — через пару дней после падения папы со стремянки в ДК.

В тот понедельник папа отмачивал холодными компрессами ушибленные коленку и поясницу, ему было не до газет. Поэтому — уже без моей помощи — он снова пропустил объявление.

Но и мама, и я отлично помним, как сразу за хрустом свежего номера (газета хрустела в руках мамы на кухне, немного смущённо, так как переживала, что папа на неё обидится) наш телефон стал без остановки звонить, от старания покраснел, подбрасывал под потолок трубку, как закипевший чайник, и только успевал крутить диск с цифрами в обратную сторону. Звонили из музыкальных школ, киностудий, театров, филармоний, гимназий, академий и дворцов творчества. С компрессом, папа сперва вскакивал и прыгал к телефону, а после смирился и просто сел на пол рядом с ним. «Алло! Это Аркадий!» — говорил он и поправлял один холодный компресс на пояснице и второй — на разгорячённом телефоне.

Да… им в это утро было нелегко.

Папа даже забыл удивиться этому морю звонков.

Всю неделю почтальоны один за одним несли письма, отправленные читателями: в них папу просили выслать пластинку с его музыкой и вкладывали в конверты пластинки со своей. Папу звали на телевидение. Папу звали на радио. У папы хотели взять интервью. В один из вечеров раздался звонок из Германии — кашляюще-железный голос попросил папу отправить в Берлин пару партитур. Писали также из Киностудии имени Великого Александра Александровича — той самой — и из военного училища. Чуть позже до нас дозвонился какой-то известный кинорежиссёр и певец. Объявление перепечатали в других газетах, а в школе меня назвали знаменитостью и доверили выпуск еженедельного журнала «Внеклассное чтение»!

А папа, проплыв сквозь бурю звонков и приглашений, распрощался с полюбившимися ему маленькими обитателями ДК и пошёл работать в Консерваторию имени Чайковского, куда его в итоге тоже пригласили.

У него появился свой кабинет, а на двери кабинета — табличка: Композитор.

Уже освоившись на работе, сочинив несколько ноктюрнов, вальсов и маршей, как-то вечером папа пришёл домой особенно счастливый. Он улыбался нам, старому, чуть заскучавшему фортепиано, герани, снова переехавшей на подоконник, и книжному шкафу. «А расскажите теперь мне, откуда в газете появилось объявление о том, что я ищу работу?» — спросил он.

Не очень помню, как я сочинила это объявление: помню только плечи пиджаков и шариковые ручки, рисующие морские волны и кардиограммы. Но вырезку из газеты, написавшей о папе, я храню до сих пор. Она немного потемнела и стала мягче, хотя всё так же уверенно сообщает, что:

Дрессировщик пауков

Няня для гремучих змей

Тайный покупатель мороженого

Обрушиватель лавин

Нюхатель носков и компотов в детский сад

Раскройщик пирогов

Продавец книг о вреде чтения

Автор контурных карт несуществующих стран

Охотник за варениками

Организатор конкурса молчунов

Смотритель в сад искусственных деревьев

Редактор тени

Спасатель тающего пломбира в кондитерскую

Парашютист в авиакомпанию с очень маленькими самолетами

Сочинитель комплиментов

Замерщик дырок в бубликах

Образцовый утопающий на курсах спасателей

Строитель мировых заговоров

Автор снов

Похититель сплетен

Разбиратель «Лего»

Остритель карандашей

Художник по снегу

ЛОР для драконов

Укротитель воздушных змеев

Директор по открытию консервных банок

Подниматель настроения

Терпеливый водитель очень медленного автобуса

Почтальон чужих мыслей

Директор пляжа

Экскурсовод в заброшенную библиотеку

Запускатель китайских фонариков

Тренер по боксу в шахматный клуб

Дегустатор зубной пасты

Борец с несправедливостью в школьной библиотеке

Доктор для пальмы

Няня для котят

Обложка и иллюстрации Леры Елуниной

Верстка Алисы Аккер

Литературный редактор Елена Соковенина

Корректоры Марина Нагришко, Алёна Щербакова

Арт-директор Поля Плавинская

Выпускающий редактор Анастасия Пономарёва

Главный редактор Ирина Балахонова