- Эд и Пэтси Брюс

Вот что она рассказала Харту, Матушке и мне о том, как это началось, сказала, что куры сильно шумели.

Сказала, что они так громко требовали утреннего кормления, что Елена не услышала стука лошадиных копыт из-за гвалта внутри сарая.

Она всегда ненавидела кур, а теперь еще и это.

Сегодня утром, как и всегда, она наблюдала сонными глазами, как они роятся на полу сарая, и высыпала корм из ведра за дверь, чтобы выманить их наружу. Смотрела, как они, словно лава, текут во двор, и даже подумала, как это с ней иногда случалось, что они больше похожи на муравьев, чем на что-либо другое в природе, или, возможно, на снующие косяки рыб, кормящиеся в реке. Хотя ни муравьи, ни пескари не воняли так, как они. То, что они зависели от нее, в некотором роде изумляло ее. Они были быстрыми и двигались неистово, а их глаза были холодными. То, что такие свирепые существа дошли до состояния нахлебников, вызывало у нее отвращение.

Она уже дважды звала свою сестру Селин, чтобы та пришла собрать яйца, но Селин была молода и ленива по утрам, и ей пришлось позвать еще раз, прежде чем дверь распахнулась и в проеме появилась сестра, хорошенькая, полусонная и раздраженная, так что, несмотря на досаду, Елена улыбнулась. Дверь захлопнулась, отец за мутным окном подтянул подтяжки, посмотрел на них и отвернулся.

Она молча прошла мимо сестры во двор и, когда Селин скрылась в сарае, высыпала из тяжелого старого ведра последний корм, а затем направилась к дому и тут увидела, что они едут навстречу ей прямо по двору.

Четверо мужчин. На молодых и сильных лошадях.

Трое мексиканцев и один белый. Все перепачканы дорожной пылью и потом. Все вооружены винтовками и револьверами. У всех на груди крест-накрест патронташи.

Вояки, - подумала она.

Их присутствие напугало и разозлило ее. Особенно огромный лысый белый, который уставился на нее серыми немигающими глазами, скача через море кур, разгоняя их копытами своего коня, пока не оказался настолько близко, что она смогла разглядеть багровый шрам, выжженный буквой "D" на его щеке от челюсти до скулы и обратно.

Пошел ты к черту, - подумала она и ответила ему взглядом. - Мы уже пресытились войной.

Она слышала смех мексиканцев, которые лихо кружились на лошадях по двору, приводя в бешенство кур а, возможно, и лошадей, не привыкших к такому количеству мелких существ, снующих у них под ногами, из-за чего лошади становились на дыбы и ржали. Слышала, как щелкнул затвор, увидела, как высокий худой человек с индейской кровью, как у ее покойной матери, поднял карабин и выстрелил в утоптанную землю, как полетела грязь, а человек выстрелил снова, и на этот раз там, где раньше была курица, осталась только безголовая, бескрылая тушка, судорожно цепляющаяся за жизнь.

Все произошло очень быстро.

За исключением белого, который оставался спокойным и неподвижным, мексиканцы начали стрелять, гоняясь за курами с криками:

- Comida! Comida![1] - больше пугая, чем нанося вред птицам.

Она увидела, как Селин выглянула из сарая при звуках стрельбы и снова бросилась обратно, но толстяк, которого, как она позже узнала, звали Фредо, заметил ее и поскакал внутрь. Бросив взгляд на окно, она увидела отца, увидела, как он отвернулся, и поняла, что он пошел за своей винтовкой.

Когда толстяк выехал из сарая, Селин сидела перед ним на луке седла, извиваясь, брыкаясь и пытаясь царапаться. Мужчина смеялся. Как и его друзья. Даже белый улыбался. Она сделала три шага вперед и с размаху ударила толстяка тяжелым деревянным ведром по затылку, услышала звук, похожий на звук ударившегося о дно глубокого сухого колодца камня, почувствовала отдачу до самого плеча и с огромным удовлетворением увидела, как потекла кровь.

Мужчина взвыл и уронил сестру на землю, и только лука седла не дала ему свалиться с лошади, и, по ее словам, именно в этот момент в дверях появился отец, а белый выхватил револьвер и выстрелил четыре раза подряд. Отец упал назад за порог с пулей во лбу, и его кровь брызнула высокой дугой на старую деревянную перекладину над дверью.

Она не сказала нам, что чувствовала тогда, а мы не спрашивали. Вряд ли в этом была необходимость. Это было ночью перед тем, как мы пересекли Колорадо, и ее лицо, освещенное отблесками костра, выглядело как нечто древнее, высеченное из резного и отполированного камня. Мы ели бобы, соленую говядину, хлеб и гремучую змею, и она впервые по-настоящему заговорила с нами, и даже Матушка для разнообразия молчал.

Она нам сказала, что спросила у белого, как его зовут, и тот назвал свое имя. Она сказала ему:

- Забирай своих кур и уходи, Пэдди Райан.

А он ответил:

- Спасибо, мы так и сделаем.

Они слезли с лошадей, и первым делом схватили их, прямо среди кур во дворе.

Мы познакомились с Джоном Чарльзом Хартом в 1848 году, в год окончания Мексиканской войны, на территории, которая позже будет называться Аризоной, в быстро выросшем городке Гейблс-Ферри, расположенном на другом берегу реки Колорадо, между золотыми приисками Калифорнии на севере и Мексикой на юге. Я был пьян, мне едва исполнился двадцать один год, а Харт играл в карты с двумя мужчинами в салуне "Маленькая Фанни". Я видел его там почти каждый вечер, но мы никогда не разговаривали друг с другом.

Если бы в январе не нашли золото в Саттерс-Милл, ни у "Маленькой Фанни", ни у городка, если уж на то пошло, не было бы причин для существования. Конечно же, не Мексика привлекала основную массу паломников. Но здесь река сужалась, и это место как нельзя лучше подходило для переправы, поэтому старый буян по имени Гейбл построил такую переправу и обслуживал ее с помощью дробовика и пары хорошо обученных собак. Это была всего лишь примитивная баржа с тросом, которую, как все знали, река поглотит целиком во время паводка, но пока она делала свое дело, и слухи о ней распространялись.

Я был там практически с самого основания городка. Видел, как сюда привозили бочки с виски и бильярдные столы, модную и готовую одежду, как каждый день сюда стекались карточные шулеры и проститутки, трапперы, торговцы и старатели. Примерно через месяц появились импровизированный салун и бордель, галантерейный магазин и еще один салун, конюшня и бакалея. Фактически все необходимое, кроме церкви, школы и тюрьмы.

Хотя большинство считает, что нужнa былa только последняя.

Цены взлетели до безумия. На другом берегу реки новоиспеченные старатели намывали золота на сто двадцать пять долларов в день, и все это знали. В Гейблс-Ферри можно было разбить палатку, поставить внутри несколько раскладушек и брать за ночлег по доллару за ночь, и многие были готовы платить. Старая ржавая свинина, оставшаяся со времен войны, и засохшие, изъеденные червями яблоки стоили до семидесяти пяти центов за фунт. В галантерейном магазине Рирдона хорошую флягу отдавали за десять долларов серебром. Для сравнения: проститутка в "Маленькой Фанни" стоила доллар.

Я и сам не знал, какого черта там ошивался.

Я зарабатывал приличные деньги своими репортажами о послевоенном восстановлении и нерегулярными рассказами о золотой лихорадке для газеты "Нью-Йорк Сан", но это был не тот стабильный доход, который я имел во время войны - когда статьи с подписью Мэриона Белла появлялись в газете еженедельно или раз в две недели. Деньги из отцовского поместья в Массачусетсе не могли течь бесконечным потоком. Учитывая цены в Гейблс-Ферри, я пропивал их с ужасающей скоростью. Пытался забыть то, что видел в Мехико.

В моей газете некоторое время назад была напечатана карикатура, изображающая генерала Уинфилда Скотта[2] по прозвищу "Любитель суматохи с перьями" в полной парадной форме, с мечом над головой, восседающего на груде человеческих черепов. Этим, пожалуй, все сказано.

В тот вечер в пятикарточный покер[3] играли Харт, старый немец-старатель по имени Хайльбергер и Джордж Дональдсон. Я едва знал Хайльбергера, но ходили слухи, что Дональдсон был конокрадом и карточным шулером, и в этот вечер подтвердился, по крайней мере, последний из этих слухов.

Я сидел позади Харта, немного сместившись вправо, так что мог видеть его карты, но он, похоже, не возражал. В левой руке он держал короткий кожаный ремешок с игральной костью на каждом конце, и эти кости он пропускал между пальцами от сустава к суставу, сверху и снизу плавным движением, секрет которого я не сразу смог разгадать. Возможно, виски имело к этому какое-то отношение. Я пил уже пятый бокал, который, как я думал, мог стать последним за этот вечер, но никаких обещаний я себе не давал.

Ставка была сделана Хайльбергером, но он спасовал, оставив в игре Харта и Дональдсона.

Не знаю, сколько было на кону, но сумма была большая. "Маленькая Фанни" была заполнена в основном ирландскими и немецкими старателями, а также местными дельцами и, конечно же, проститутками. И когда Дональдсон сделал ставку, все старатели присвистнули тихо, но так, что их можно было услышать поверх пьяной игры Сэма Перкинса на скрипке.

Пока Харт обдумывал свой ход, Дональдсон скрутил сигарету и затянул кисет, зажав шнурок между зубами, а когда чиркнул спичкой, то из-под потрепанной рубашки и шерстяного пиджака на нас уставился бубновый валет. Я увидел его, и Харт его увидел, и, вероятно, Хайльбергер тоже. Думаю, Харт, как и я, просто не мог поверить в то, что видит.

- Ни хрена себе, - сказал Харт. - Ты бы с этим поосторожнее.

Он не казался рассерженным, только был слегка раздражен на Дональдсона, но, тем не менее, достал револьвер - какой-то огромный серый антиквариат, Бог знает какого года выпуска - и положил его на стол, а когда Дональдсон увидел это чудовище, направленное в его сторону и начал судорожно шарить в поисках собственного револьвера, Харт сказал ему:

- Не делай этого, - что на мгновение того остановило, но потом он снова принялся его искать. Просто какой-то дурак в панике, и Харт опять ему сказал: - Черт возьми, Джордж, не делай этого, - но к тому времени Дональдсон уже достал револьвер, и Харту ничего не оставалось, как нажать на курок.

От такого большого оружия ожидаешь многого, и люди уже начали отходить от Дональдсона, но мы услышали только щелчок.

- Вот черт, - сказал Харт, - опять осечка.

А на побелевшем лице Дональдсона появилась улыбка. Эта улыбка ничего хорошего не предвещала, и пора было убираться с линии огня, но, черт возьми, я не смог. Я застыл на своем стуле, глядя, как Харт перекатывает кости между пальцами, словно все еще обдумывая свой ход, а Дональдсон выстрелил. И какую-то долю секунды ничего не происходило.

Потом эта штука взорвалась у него в руках. Его сбросило со стула.

Так он и лежал, корчась и стоная, на грубом дощатом полу в горящей рубашке, с сильно обожженным лицом и руками, пока бармен Джесс Эйк не вылил на него ведро воды.

Вот какая перестрелка произошла в салуне "Маленькая Фанни".

Харт, Хайльбергер и я, отмахнулись от порохового дыма, и Харт забрал со стола свой выигрыш.

- Держу пари, он купил этот револьвер у Гасдорфа, - сказал он. - Этого человека надо арестовать.

Я был поражен его абсолютным спокойствием. Мой желудок бурлил виски и желчью - и это при том, что револьвер был нацелен не на меня, я просто сидел за спиной того, на кого он был нацелен.

Я прикинул, что Харту где-то между сорока и пятьюдесятью, хотя точно сказать было сложно, и не в первый раз задумался, какие силы сформировали таких людей, каких можно было встретить здесь.

Если они не были просто безумцами, как, например, Э.М. "Чокто" Келли, который тихонько вырезал надгробный камень для мисс Нелли Рассел, одной из Джинни Смоллс из салуна "Фэйрвью", то лучшие из них, казалось, сочетали в себе смесь безумия и отваги, которая служила им талисманом удачи.

Я подумал о старине Билле Куни, который однажды утром обнаружил черного медведя, обнюхивавшего его десятидолларовый пакет с кофейными зернами, и он так разозлился, что гнался за медведем больше полумили в носках, не имея под рукой ничего, кроме бутылки лимонного пива и кисточки для бритья, если бы тварь набросилась на него.

Как Харт мог предвидеть такой исход?

Никак не мог. Полагаю, это было просто в его натуре - ждать и смотреть. Некое фаталистическое терпение и самообладание, которых я и представить себе не мог.

Мы наблюдали, как четверо старателей взяли Дональдсона за руки и за ноги, и потащили наружу, куда именно, я не мог сказать точно. Док Суинлон к этому часу наверняка был пьян, но были еще дантист и ветеринар, менее склонные к пьянству. Харт взглянул в мою сторону.

- Ты выглядишь так, словно тебя сейчас стошнит, друг, - сказал он.

- Думаю, ты прав, - ответил я.

- Я выведу тебя наружу.

Он помог мне подняться на ноги и выйти через дверь, не теряя ни секунды.

- Тебе не следует пить, Белл. Ты это знаешь?

- Знаю.

- Тогда зачем ты это делаешь? Я вижу тебя здесь почти каждый вечер.

- Полагаю, это означает, что ты тоже бываешь здесь почти каждый вечер, так ведь?

Только пьяный мог бы с ним так разговаривать, но я и был пьян.

- Я справлюсь с этим, - сказал он.

- Ты не сможешь.

Он пожал плечами.

- Черт возьми, не бери в голову. Это не мое дело. Просто подумал, может, у тебя есть занятие поинтереснее.

- Я же не старатель, Харт, - сказал я.

И вот я снова заговорил с ним. Наверное, какая-то часть меня обиделась на критику. Я должен был удивиться, что он вообще заметил меня среди остальных, не говоря уже о том, что знал мое имя. А еще я был благодарен ему за то, что он помог мне выбраться оттуда. Хотя я заметил, что пьяные не склонны к благодарности.

- Ну и что? Я тоже не старатель, - сказал он.

Он направился прочь.

- Черт возьми, Харт!

- Что?

Я не знал, что именно. Я только знал, что хочу остановить его. Я, Мэрион Белл, шатающийся на все еще кружащейся перед глазами улице. Он смотрел на меня так, словно осматривал беспородную собаку, которая может ему пригодиться, а может, и нет.

- У тебя есть лошадь, Белл?

Я арендовал старую гнедую лошадь в "Конюшне Свенсона" по обычной месячной цене.

- Конечно.

- Хочешь сделать что-нибудь полезное для разнообразия?

- Не знаю. Что ты имеешь в виду?

- Давай оседлаем ее. Поговорим по дороге.

Полчаса спустя мы проезжали через палаточный лагерь на южной окраине города, в нескольких палатках горели фонари, но в большинстве было темно, кто-то пел пьяным голосом, ужасно фальшивя, старую шотландскую песню "Энни Лори", и из той же палатки доносился визг проститутки. Харт до сих пор не проронил ни слова. Он обмотал ремешок вокруг среднего пальца левой руки и постоянно перебирал кости, щелкая ими друг о друга. К тому времени я протрезвел настолько, что в какой-то момент осознал: ритм костей совпадал с ритмом лошадиной рыси.

Он подождал, пока мы проедем мимо палаток, а затем свернул, закурил сигарету и заговорил со мной.

- Ты знаком с джентльменом, называющим себя "Матушкой Кастетом"?

- С большим парнем?

- Большим? У тебя дар преуменьшения, Белл.

- Я его знаю.

- Ты когда-нибудь давал ему повод невзлюбить тебя?

- Мы никогда не встречались.

- Это хорошо. Потому что тебе придется его кое о чем попросить. Мы с Матушкой время от времени занимаемся отловом диких лошадей. Здесь много хороших лошадей, оставшихся после войны, и мы за ними охотимся. Они здесь не очень давно, но они уже дикие, как черти. Может, если ты будешь с ним очень любезен, он позволит тебе немного помочь нам.

- Я никогда не ловил диких лошадей.

- От тебя требуется просто ехать на лошади. С остальным мы разберемся. Ты ведь умеешь ездить верхом, правда?

Я не собирался удостаивать его ответом. Сомневаюсь, что он его ожидал.

- Чем ты занимался, Белл? Надеюсь, не возражаешь, что я спрашиваю?

- Я был военным корреспондентом "Нью-Йорк Сан". Следовал за войсками Уина Скотта в Мехико.

Он кивнул. Я не мог понять, впечатлил ли его тот факт, что я из пишущей братии, или это понятие вызывает у него скуку, или что-то еще.

- А, Скотт, - сказал он, - этот, в парадном мундире.

И это было все, что я от него услышал, пока мы не добрались до хижины.

Она сказала, что солнце уже заходило, когда они пересекли равнину и добрались до реки. Она проделала весь этот путь со связанными за спиной руками, сидя в седле перед высоким жилистым индейцем, которого звали Густаво, и много раз за время путешествия чувствовала, как его член твердеет, касаясь ее спины. Он уже поимел и ее и Селин, но она догадывалась, что он хочет еще.

Ей стало интересно, чувствует ли ее сестра то же самое, сидя впереди Фредо, толстяка с колючими усами.

У нее болело почти все тело, но особенно сильно в месте соприкосновения с седлом, и мучила жажда. Когда они пересекали мелководье, въезжая в Мексику, она не теряла бдительности, высматривая любую возможность сбежать - может, лошадь оступится, - но ничего не произошло. Белый, ехавший впереди, хорошо знал эту реку. Переправа прошла гладко и ровно.

Когда четвертый всадник, ведущий вьючную лошадь, со спины которой свисало более дюжины цыплят, достиг другого берега реки, Густаво обернулся и спросил:

- Мексика. Это дом, нет? Так почему же ваши люди уезжают отсюда?

У нее не было желания отвечать ему.

- Я вижу твои глаза, малышка, - сказал он. - Вижу, как ты борешься. Думаю, ты похожа на сестер.

Ей было трудно поверить, что у этого смердящего пса есть сестры, поэтому она спросила:

- Каких сестер?

- Las hermanas de Lupo. Сестер Дьявола. Древних, как горы, малышка. Древних, как боги. Точно как ты.

Он рассмеялся.

- Знаешь, - сказал он, - я думаю, что им, возможно, придется тебя убить.

Ночь была безлунной и беззвездной из-за низко нависших облаков, и она увидела костры задолго до того, как показалось поселение. По обе стороны старой хасиенды, знававшей лучшие времена, горело четыре костра и стояло столько же деревянных хозяйственных построек, и когда они к ним приблизились, она была удивлена и озадачена тем, сколько людей, должно быть, разместилось в этих небольших зданиях: некоторые из них были soldados, как те, с кем они ехали, но большинство - женщины, молодые и грязные, которые апатично занимались домашней работой, таскали воду и дрова, готовили еду и раздували огонь.

Еще до того, как старая карга возникла из ниоткуда, из дыма, прямо перед ними, она поняла, что здесь что-то не так, потому что многие из этих женщин были белыми - хрупкими на вид блондинками, работавшими бок о бок с мексиканскими крестьянками, и она подумала, что уже знает, как образовалось это сборище. Некоторые из них было одеты чуть ли не в лохмотья, другие - во что-то вроде старых танцевальных костюмов, сильно порванных, на их покрытых синяками грязных лицах было гротескное количество косметики, возможно, чтобы их унизить. Некоторые явно были больны и шатались под бременем своего труда. Она слышала стоны, смех, а откуда-то донесся приглушенный крик.

Затем старая hechicera[4] вышла из клубящегося вокруг них дыма, и ее опасения за их безопасность в этом месте превратились во что-то более похожее на ужас.

Древняя, как горы? Нет, - подумала она. - Но очень старая. Непостижимо старая.

Под черными концентрическими кругами, нарисованными на ее щеках и подбородке, черными полумесяцами, скрывающими горящие глаза, и черными полосами поперек губ и носа, кожа свисала с лица, как ползущие слизни. На ней было какое-то рваное потрепанное и почти прозрачное одеяние, так что под ним виднелась иссохшая слоистая плоть и выпуклости с огромными темными сосками, направленными вниз, к земле. Волосы у нее были длинные и свалявшиеся, от нее пахло серой и гнилой кровью. На голове у нее красовался выбеленный солнцем череп койота с неповрежденным верхним рядом зубов.

Ухмылка койота, казалось, была под стать ее собственной.

В каждой руке она держала по живой гремучей змее, зажатой ниже голов, которые извивалась вокруг ее рук. При виде их, или, возможно, от их запаха лошади шарахались, ржали и пытались отойти в сторону.

Густаво снял перед ней шляпу. Белый, Райан лишь кивнул, когда они проходили мимо.

Все еще пораженная увиденным, Елена повернулась в седле и увидела, как к ней подошли две женщины, обе средних лет, как ей показалось, обе в черном. Одна - худая и крепкая, мрачная и невыразительная, чистая и опрятная. Другая - коренастая, с жестокими крестьянскими чертами лица.

Она только что познакомилась с сестрами Валенсура. Старухой Евой, Марией и Люсией.

Ее ами в Aду.

ЧТО ЭТО ЗА ЧЕРТОВЩИНА С САМОГО УТРА?

Телячьи шкуры, расстеленные на полу хижины, прошлой ночью казались достаточно большими для троих, а теперь выглядят слишком маленькими для двоих. Я проснулся от рева огромного бородатого мужчины в пропотевших панталонах, похожего на медведя, уставившегося на мои ноги, находящиеся прямо напротив его лысеющей головы. То, что в темноте было просто большой, тихо храпящей фигурой, теперь превратилось в красное от злости лицо. Казалось, что он вот-вот дотянется до меня, оторвет ноги и будет ими меня бить.

Где же Харт, когда он мне так нужен?

Потом я почувствовал запах кофе.

- Спокойно, Матушка. Джентльмена зовут Мэрион Ти Белл.

Харт стоял у обгоревшей почерневшей печи, которая, вполне возможно, была построена еще во времена войны 1812 года.

- Белл? Никогда не слышал ни о каком чертовом Белле!

Он встал, влез в потертые серые брюки, подтянул подтяжки, и все - он был одет. Я не мог вспомнить, куда положил свою одежду, и не хотел пока двигаться. Только после того, как он немного успокоится. Я наблюдал, как он топает по полу к Харту, а тот наливает из покрытой пятнами жестяной кастрюли что-то коричневое и почти такое же густое, как сироп.

Он разлил жидкость поровну в три оловянные кружки, и протянул одну из них Матушке, которую тот сразу же и выпил.

В тот момент можно было представить, что его обедом могло бы стать дерево Джошуа[5], охваченное пламенем.

- Я подумал, что еще один человек нам не помешает.

- Этот? Господи, Харт. Он же еще совсем зеленый. Посмотри на него!

Он повернулся ко мне. Я встал и стал искать рубашку и брюки. Нашел их достаточно легко, аккуратно сложенными на единственном стуле в комнате, ботинки лежали под стулом. Это дело рук Харта.

- Ты же еще зеленый, да? Господи, Харт. Ты подбрасываешь мне этого тупого неопытного пацана с самого утра, и я не знаю, что и думать, правда, не знаю. Я не знаю, что у тебя на уме, черт побери! Будь я проклят, если знаю. Думаю, нам не помешает третий. Да, думаю, не помешает. Он умеет ездить верхом? Он ведь умеет ездить верхом? Ты умеешь ездить верхом, черт возьми?

- Он ездил со Скоттом в Мехико.

- С Уином Скоттом? С этим "парадным мундиром"? Вот черт, Я - Матушка Кастет, а ты, значит, Мэрион Ти Белл. Приятно познакомиться.

Он протянул руку.

Это рукопожатие я не скоро забуду.

В тот день вместо моей лошади мне дали молоденькую кобылку, и ее я тоже не забуду, потому что, хотя я ничего не знал о характере нашей затеи, она об этом знала все. Мы нашли пять лошадей, пасшихся в арройо[6], прекрасных гнедых созданий, - совсем не похожих на грубых неприятных животных, произошедших от испанской породы, а высоких и сильных, - и погнали их, охваченных каким-то первобытным страхом перед нами, орущими всадниками, через длинную широкую канаву прямо в каньон, который, как я узнал, Харт и Матушка уже не раз использовали для этих целей. Матушка работал слева, Харт - справа, а мы со Сьюзи - в центре, на самой удобной позиции, поскольку дикие лошади, естественно, захотят рвануть в ту или иную сторону.

Сьюзи выполняла всю работу, а мне оставалось только держаться в седле - что само по себе было довольно сложно: она металась влево и вправо в соответствии с движениями лошадей впереди нее, скакала с гораздо большей скоростью, чем любая другая лошадь, которой мне когда-либо приходилось пользоваться, а потом, когда мы загнали диких лошадей в ловушку, она скакала взад-вперед по устью каньона, поворачиваясь на месте, чтобы помешать трем из них вырваться на свободу, пока Харт и Матушка прижимали двух других к земле, обвязывая веревками сначала передние ноги, а потом задние, а затем возвратились, чтобы повторить то же самое с двумя из трех гнедых, пока, наконец, Матушка не поймал пятую и последнюю в одиночку.

Было удивительно наблюдать, как мужчина с такими габаритами работает с невероятной ловкостью и скоростью. От Харта этого более или менее можно было ожидать. Но Матушка был для меня откровением. Сила в нем была очевидна. А вот изящество - нет. Но он им обладал в полной мере.

В течение нескольких недель именно он, а не Харт, показал мне, как завязывать скользящий узел, как набрасывать на лошадь веревку, почему и как долго заставлять загнанную лошадь ждать еды и питья, вытирая пот с ее ребер и позвоночника и расчесывая ее, пока она не остынет. В Харте чувствовалась какая-то отстраненность. Матушка почти оправдывал свое имя.

Не могу сказать, что стал экспертом в том, что мы делали. Но с помощью Матушки я также и не выставлял себя на посмешище. Мы с Хартом по-прежнему частенько наведывались по вечерам в "Маленькую Фанни" - иногда и с Матушкой, - но, поскольку на следующее утро нужно было работать, я стал гораздо умереннее в своих привычках. Не хотелось ехать на Сьюзи с раскалывающейся головой. У меня водились деньги, и они, в общем-то, не спешили покидать мои карманы. Бывали вечера, когда я просто оставался дома в хижине и писал. Количество моих отчетов в Нью-Йорк пропорционально увеличилось.

И хотя учил меня Матушка, именно Харта я должен благодарить за то, что он изменил меня. И потому его сдержанность никогда меня не беспокоила. Я решил, что у него просто такая манера.

Все изменилось, когда мы встретили Елену.

Тогда он начал меня беспокоить.

- Ты - писатель, - сказала она. - Вот и запиши это. Твои записи найдут на наших телах.

Я так и сделал.

В иные дни нам везло, а в другие мы не видели ничего, кроме пустых бурдюков и пыли между зубами, а в этот конкретный вечер, когда стремительно надвигалась темнота, мы изловили только двух коренастых мустангов, ковыляющих теперь сзади. Мы заехали очень далеко, и за щелканьем костей Харта невдалеке слышался шум реки.

Матушка ехал с мустангами позади нас и грыз сушеную говядину, которую он выудил из седельной сумки. Между мной и Хартом повисло обычное молчание, но на этот раз я решил его нарушить. Я некоторое время кое о чем размышлял.

- Харт, в ту ночь, когда ты вытащил меня из бара, - сказал я, - Дональдсон был готов выстрелить в тебя. А ты просто сидел.

- Ну и что? К чему ты клонишь?

- Он был готов застрелить тебя. Это было самое ужасное, что я когда- либо видел.

- Думаю, он так бы и сделал, согласен?

- Харт, ты выглядел таким спокойным!

- Наверное, так и было. В любом случае, я был довольно спокоен. У меня не слишком богатое воображение, Белл. В большинстве случаев я готов к чему угодно. И просто полагаюсь на удачу, вот и все.

Мне пришлось задуматься, не потому ли я оказался здесь, а не в Бостоне, Кембридже или Нью-Йорке, что у меня слишком богатое воображение. Я мог представить гремучих змей под кроватью и скорпионов в сапогах, и каждое утро совал под кровать палку и вытряхивал сапоги с должным усердием. Здесь существовали тысячи способов умереть, и многие из них я видел своими глазами в Пуэбле, Чурубуско и Мехико во время войны. Мне не трудно было представить, как моя собственная смерть гоняется за мной.

Дикий Запад - это не сказка о приключениях Пекоса Билла[7]. Не низкопробный приключенческий роман. Дикий Запад - это гангрена и жажда, это реки, красные от крови, и небо, такое огромное, что может раздавить тебя, как жука.

- У тебя есть семья, Белл? - спросил Харт. - Никогда тебя об этом не спрашивал.

- Брат. Думаю, уже пара племянников. Мы не переписываемся. А что?

Он кивнул.

- Хорошая вещь, семья, - сказал он.

Когда мы проезжали мимо низкого густого кустарника, лошади вдруг начали шарахаться, и Харт остановил свою кобылу и сидел, прислушиваясь. Мы со Сьюзи последовали его примеру. Матушка медленно подъехал к нам сзади.

- Что тут у нас, Джон? - спросил он.

- Там что-то есть. Возможно, кошка.

Харт вытащил "Bинчестер" из ножен, взвел курок и положил поперек седла, и мы отчетливо услышали, как что-то там движется в нашу сторону, не далее чем в двадцати футах от нас. Мы сидели и слушали, а потом Харт резко спрыгнул с седла, сказав, что это не чертова кошка, и мы с Матушкой тоже услышали это - стон и тяжелое дыхание, и когда Харт шагнул к кустам с винтовкой наготове, они практически налетели на него. Две темные фигуры, одна из них пыталась поддержать другую, но не смогла, и обе рухнули на землю прямо перед ним.

Харт рефлекторно отступил назад, и тогда я отчетливо увидел двух женщин. При скудном освещении трудно было сказать, была на них грязь или кровь, но они обе были обнажены - это сразу бросалось в глаза.

Я спрыгнул с лошади, и Матушка тоже.

- Черт! - выругался он.

Вблизи можно было разглядеть, что одна из них - девушка не старше шестнадцати лет, бледная, стройная и рыжеволосая, ее лицо было бледным, окровавленным и искаженным болью, она дышала глубоко и отрывисто.

Вторая напугала меня до чертиков.

Взгляд ее был диким.

По-другому не скажешь. Она смотрела на нас, стоя на коленях, держась за белую девушку, и была одновременно прекрасна и страшна - в ее глазах было что-то холодное и яркое, как у глаз змеи, или свирепое, как у волка, попавшего в капкан, а в широких высоких скулах была видна индейская кровь, но это было гораздо большее, что-то более древнее и примитивное. В ее взгляде можно было увидеть почти совершенно другой мир.

Я увидел, как Харт вздрогнул, когда она подняла на него глаза, и с трудом поверил, что что-то могло заставить его сделать это, а затем понял, что, возможно, было источником свирепости этой женщины.

Ее лицо было рассечено ножом от щеки до подбородка. На спине и бедрах виднелись следы кнута. На внутренней стороне левого бедра была выжжена буква "V", почти зажившая. Запястья и лодыжки были в рваных ранах, как будто ее неоднократно и очень долгое время связывали. Из колотой раны на пояснице сочилась кровь.

И именно она поддерживала белую девушку.

- Господи Иисусе, - сказал Матушка.

Он подошел к ней, наклонился и протянул руку.

- Теперь с вами все будет в порядке, - сказал он. - Успокойтесь. Успокойтесь.

Ее взгляд остановился на Харте, который поднял винтовку, но в остальном не двигался - как будто не хотел приближаться к этой женщине, хотя она была тяжело ранена, но у нее не было времени удивляться ни этому, ни его поведению, - и она подошла к Матушке, стоявшему прямо перед ней. Обнаженная и безоружная, прижимающая девушку к груди, она все еще казалась мне очень опасной.

Матушка взглянул на Харта и нахмурился, а потом посмотрел на меня.

- Помоги мне, Белл, - a ей он сказал: - Отпустите ее, мэм. Вы должны позволить нам забрать ее. Мы о ней хорошо позаботимся, ладно? Я обещаю. Мы позаботимся о вас обеих.

Ее напряженный взгляд постепенно смягчался. Наконец она взяла Матушку за руку и позволила девушке мягко упасть в мои объятия, а Матушке - подхватить ее на руки, что он и сделал с такой легкостью, словно она была ребенком. Он отнес ее к своей лошади и на мгновение усадил рядом с ней, а затем отстегнул одеяло и обернул его вокруг нее.

Я не знал, как справиться со своей задачей. Девушка казалась такой хрупкой, что я боялся, что простое прикосновение к ней может каким-то образом ее убить. У нее была глубокая ножевая рана на груди, из которой постоянно сочилась кровь, и яркая рваная рана на лбу. В конце концов, Харт взял все в свои руки.

- Давай ее сюда, - сказал он.

Он передал мне свою винтовку и забрал девушку.

До хижины мы добирались добрых три часа, и к тому времени луна была уже полной и яркой. Я вел мустангов сзади, а мексиканка, которую, как я узнал, зовут Елена, ехала на лошади позади Матушки, ее руки едва обхватывали его массивную талию. Рыжеволосая девушка сидела лицом к Харту в седле, и он одной рукой обнимал ее за спину, прижимая к своей груди и придерживая одеяло, а другой рукой держал поводья.

Я оторвался от них, загнал мустангов в загон и изо всех сил погнал Сьюзи, чтобы догнать их у хижины. Матушка уже усадил Елену на шаткие ступеньки, и я увидел, как он протянул руку и осторожно снял девушку с лошади. Она вся истекла кровью. Рубашка и брюки Харта намокли и отливали чернотой.

Ее голова откинулась назад. Руки безвольно повисли. Лицо у нее было бледным, как мрамор, а глаза широко раскрытыми и пустыми. На губах и подбородке запеклась темная кровь.

- Похоже, это случилось довольно давно, - сказал Матушка.

- Так и есть.

- Ты должен был что-нибудь сказать.

- Да, - ответил Харт. - Я попрощался.

Он спрыгнул с лошади, привязал ее и прошел в хижину мимо Елены, чьи глаза, казалось, обвиняли его лично в смерти девушки.

Это Матушка похоронил девушку, это Матушка промыл и перевязал раны Елены.

Харт и близко к ней не подходил.

Между этими двумя было что-то такое, как будто они знали друг друга в прошлом, хотя, когда я спросил его об этом, он только рассмеялся, и мне совсем не понравилось, как прозвучал его смех.

К тому времени как Матушка закончил с погребением, мы позаботились о лошадях, а Елена спала, завернутая в одеяла, но холодная и потная от лихорадки. Оставалось только гадать, переживет ли она эту ночь. Матушка вошел и положил лопату, а я протянул ему чашку кофе. Он подошел к Харту, который подбрасывал поленья в огонь.

- Кто-то поставил на ней клеймо, - сказал он.

- Я знаю. И на другой тоже.

- Что, черт возьми, ты об этом думаешь?

- Я не знаю, что об этом думать, Матушка.

- Я тоже. Впрочем, ее убило ножевое ранение. Это точно. Я осмотрел рану, она была очень глубокой. Удивительно, что бедняжке удалось продержаться так долго.

- Молодые стремятся жить.

Матушка отхлебнул горячего кофе и оглядел хижину.

- Где ты хочешь это сделать?

- Что именно?

- Где ты будешь спать?

- На полу. Оставим ей шкуры, огонь. Пусть попотеет. У нас достаточно одеял, - Матушка посмотрел на Елену. Он выглядел почти застенчивым. - В моем доме никогда не было женщины, - сказал он. - Никогда.

- У тебя и сейчас ее нет. У тебя есть мексиканка.

- Ты думаешь?

- А разве нет?

Матушка снова посмотрел на нее.

- Нет, Харт. Не могу сказать, что так думаю. Мне просто интересно. Она тебе случайно никого не напоминает?

Затем настала очередь Харта посмотреть на нее.

- Нет, - сказал он, - никого. Ни единой души.

Его голос был ровным и холодным, как никогда раньше. Я подумал, что ложь ему не идет.

Сначала я решил, что это тоскливый вой койотов разбудил меня ночью, но это было не так. Это была Елена, ее голос, койоты лишь обеспечивали подходящий аккомпанемент к тому странному грубому языку, на котором она говорила, который не был ни английским, ни испанским, а каким-то наречием, которого я никогда раньше не слышал и не хотел бы слышать. Яростный шепот, почти лишенное протяжных звучных гласных песнопение, которое вместо этого было представлено серией коротких прерывистых пауз между взрывными доминирующими согласными, щелкающими, шипящими и лающими, словно взятыми прямо из природы, из дикой местности, из джунглей, здесь, где никаких джунглей не было. Треск и скольжение ядовитых змей, гул пчелиного улья, тявканье койота, шелест листьев в густом воздухе, все это смешалось и повторялось снова и снова, пока она, обнаженная, стояла на коленях перед костром, раскачиваясь вперед и назад, пот струился по ее покрытой длинными шрамами спине. Она подбрасывала в огонь кусочки хвороста. Рядом с ней, прислоненное к поленьям, стояло маленькое распятие, сделанное из веток и перевязанное полосками ткани, возле распятия стояла жестяная тарелка с кукурузной мукой, еще одна - с кофейными зернами, и третья - с двумя разбитыми яйцами.

Она сделала набег на наши запасы бесшумно, как призрак.

В этом мерцающем свете можно было поверить, что она - дух, обретший плоть. Какой-то древний индейский демон, призывающий своих собратьев.

Со времен Кортеса прошло триста лет. Ацтеки, майя, тольтеки, мешика. Все исчезли. Или нет?

Я вспомнил дикость в ее глазах, когда мы впервые ее увидели. Интересно, что сейчас в этих глазах?

Она потянулась к тарелке с кукурузной мукой и бросила муку в огонь. В дыму я почувствовал запах кукурузного хлеба. Она начала дрожать. Отложив тарелку, она взяла кофейные зерна, сделала то же самое, и теперь я чувствовал запах утреннего кофе. Дрожь усилилась. Ее голова моталась из стороны в сторону. Качание перешло в движение вверх-вниз. Песнопение ускорилось. Она снова потянулась к тарелке.

Я не удивился, почувствовав запах жареных яиц, как будто они готовились на сковороде.

Она раздвинула ноги, и внезапный эротический заряд застал меня врасплох, потому что в одном этом движении прояснилось все, что я видел и слышал, и я понял, что она призывает какую-то жизненную силу перед огнем. Я мог представить мужчину, который был там все это время и только в этот момент раскрылся под ней, толкаясь вверх беззвучно и невидимо, пока она толкалась вниз.

Что-то заставило меня обернуться и украдкой взглянуть на Харта и Матушку. Матушка спал, отвернувшись к дальней стене.

Глаза Харта были открыты. Он наблюдал.

Она застонала, содрогнулась и затихла. Ее голова упала вперед, а затем и все тело, так что она на мгновение встала на четвереньки, тяжело дыша, а затем бросилась в сторону, на одеяла. Я закрыл глаза и притворился спящим.

Настоящий сон долго не приходил.

Она рассказала нам, что помнит тот день, когда в полной мере осознала весь ужас того, что с ними произошло. Не только изнасилования и унижения, тесные зловонные спальные помещения или работа во дворе с мулами, козами или курами, или в саду под палящим солнцем, или в душной прачечной, или на кухне. Все они были стреножены, как лошади. Не было только кнута.

Она вспомнила, как впервые оказалась в xасиенде.

Она пробыла там всего пять дней. Последние два дня она не видела свою сестру, Селин, и это ее мучило. Она набирает ведро воды из колодца. Вода нужна на кухне.

Мария, средняя сестра, с тонкими губами, суровая и мрачная, манит ее с крыльца.

- Займешься этим позже, - говорит она. - Иди сюда. Елена ставит ведро и идет мимо обугленных остатков одного костра, потом другого. Ей трудно подниматься по ступенькам со связанными лодыжками. Мария нетерпелива. - Поторопись, сучка, - говорит она.

Снаружи xасиенда старая и убогая. Внутри же она видит богатство Валенсуров. Короткий коридор ведет в огромную комнату через дубовые двустворчатые двери. Золотые люстры висят под блестящими, искусно выполненными потолками из перфорированного олова, мраморные камины, изысканно украшенные шкафы, полки с боковыми башенками из можжевельника, дуба и красного дерева, расписные книжные полки, картины из пряжи и коры с изображением обезьян, змей и ящериц, золотые маски солнца и маски ягуара, огромные позолоченные зеркала. И повсюду изображения волка.

В железных статуэтках, в обожженной глине, в камне. В красках и вышивке.

Волк - это их нагуаль[8]. Животное, с которым они связывают свою судьбу.

Она следует за Марией через огромную комнату со всеми этими сокровищами, мимо полированной дубовой лестницы, разделяющей два коридора: один ярко освещен и устлан роскошным ковром, его стены увешаны картинами и цветущими красно-желтыми кактусами в горшках, другой - обшарпанный, темный и пустой. Их путь лежит через этот последний коридор, и уже сейчас она встревожена тем, что слышит. Они проходят мимо шести небольших комнат без дверей, расположенных в шахматном порядке, по три с каждой стороны. Первая пуста, кроме односпальной кровати с темным от пятен матрасом. Во второй в углу плачет молодая мексиканка в накинутом на плечи ребозо[9]. Ее запястья скованы перед ней.

Третья тоже пуста, если не считать паутинного лабиринта из тяжелых цепей, свисающих с потолка. Прямо напротив нее четвертая комната, такая же, но обитаемая. В центре комнаты, покачиваясь, висит на паре наручников женщина примерно возраста Елены. Женщина, похоже, без сознания, возможно, мертва. Ее грязная серапе[10] разорвана посередине. Ноги всего в нескольких дюймах от пола, а лицо в крови от недавних побоев.

У пятой двери Мария едва не сталкивается с толстым мексиканским солдатом, который выходит из комнаты, заправляя рубашку в брюки. Он кротко кивает и поспешно отходит в сторону. Проходя мимо него, Елена заглядывает в комнату и видит обнаженную молодую женщину с ярко-рыжими спутанными волосами, которая рыдает, раскинувшись на кровати.

Хуже всего, безусловно, в шестой комнате. Она прислушивалась к звукам, доносящимся оттуда, с тех пор как они вошли в коридор.

Там кого-то ужасно избивают.

И тут она видит знакомых мужчин - Густаво, плосколицего индейца-полукровку, который привез ее сюда, и Фредо, толстяка, с которым ехала ее сестра. В руках у Фредо короткий шипованный хлыст. Они стоят по обе стороны стола. Привязанная к ножкам, на столе распласталась лицом вверх молодая девушка, в точности похожая на Селин цветом кожи и телосложением, и Елена останавливается как вкопанная, уверенная, что это Селин, абсолютно уверенная в этом, и в ярости и страхе перед кровавой бойней почти вбегает в комнату, несмотря на подкашивающиеся ноги. Угроза смерти не останавливает ее, пока девушка не поворачивает голову и по багровому родимому пятну в форме почки на шее она видит, что это вовсе не Селин, а чья-то сестра, которой суждено пережить такое.

- Иди за мной, - говорит Мария.

Шлюха.

Путы натирают лодыжки, она с трудом идет за Марией, поднимается по задней лестнице, которая, вероятно, когда-то предназначалась для прислуги, и выходит во второй коридор. Звуки, которые она слышит сейчас, это не совсем крики, но это звуки сильного страдания, их издает женщина. Мария ждет ее у входа и сердито приглашает войти, и теперь она слышит еще и плач ребенка. Елена входит вслед за ней.

Комната освещена дюжиной ароматических свечей. Они не совсем забивают запахи сырой плоти, нечистого пота и мочи, исходящие от лежащей на кровати женщины. Женщина только что родила, и старая карга, Ева, держит плачущего ребенка на руках. Он завернут в тонкое белое полотенце. Ева смотрит на него, беззубо улыбаясь, а она думает, что любой бы при виде ее заплакал. Ее сестра, Люсия, с приплюснутым как у мопса лицом, убирает послед. Позади них в тени стоит Пэдди Райан.

- Мальчик или девочка? – спрашивает Мария.

Люсия пожимает плечами.

- Мальчик, - говорит она.

- Как и предсказывала Ева, - говорит Мария. - Очень жаль.

Она поворачивается к Елене.

- Возьми, - говорит она.

У Елены нет ни малейшего желания приближаться ни к этому мерзкому существу, ни к ребенку, но она делает то, что ей говорят, и умудряется при этом не коснуться желтых когтистых рук старухи.

- Ты готов, Райан? - спрашивает Мария.

- Да, - отвечает он.

Она снова поворачивается к Елене.

- Иди с мистером Райаном.

Райан ведет ее обратно тем же путем, которым она пришла сюда, и теперь она не желает заглядывать ни в одну комнату, несмотря на крики девушки и удары хлыста. Плач ребенка не прекращается, и, похоже, она ничего не может сделать, чтобы остановить его. Райан ведет ее через двор к голому холму, и они начинают на него взбираться. Она никогда раньше не поднималась на этот холм, но знает, как его называют - "Garanta del Diablo" - Глотка Дьявола. Она видела черные клубы дыма, которые постоянно разносит отсюда ветер.

Недалеко от вершины она останавливается, чтобы перевести дух, и бросает взгляд в сторону xасиенды. Все три сестры стоят на крыльце и наблюдают за ними. Ребенок наконец-то перестал плакать. Райан исчез из виду. Солнце нещадно палит. Она продолжает путь.

На вершине он ждет ее, стоя у похожей на стену пирамиды из почерневших черепов. Стена высотой с него самого.

В воздухе висит густой смолистый дым, поднимающийся из-за его спины.

Некоторые черепа очень маленькие, но все они человеческие.

Она начинает плакать.

- Неси его сюда.

- Ты не можешь этого сделаешь! - говорит она.

Его голос тих и бесстрастен. Когда он улыбается, шрам на его щеке сокращается.

- Еще как могу. Неси его сюда. Иначе вы оба останетесь здесь. Решать тебе.

- Это же ребенок!

- Мальчишка нам здесь ни к чему. Так уж сложилось, - oн достает револьвер и взводит курок. - Выбирай, - говорит он.

Она подходит достаточно близко, чтобы заглянуть в яму, футов шести-семи в поперечнике, и видит угрюмый красно-синий огонь внутри, железный совок на длинной ручке, лежащий рядом, и закрывает глаза, когда Райан берет у нее ребенка и слышит, как тот снова начинает плакать, возможно, от потери, и она тоже плачет, когда Райан говорит ей, что теперь она может вернуться к своей работе, и она уже на полпути вниз, медленно спускаясь с холма, когда плач ребенка резко прекращается, и она слышит только ветер в холмах и блеяние коз во дворе.

Слезы наворачиваются у нее на глаза весь день - ей кажется, что она потеряла собственного ребенка или брата, - и прекращаются только тогда, когда поздно вечером, лежа на койке, она заглядывает сквозь щели в деревянной стене в спальню и видит Селин с группой других людей, бросающих песок в костер; ее младшая сестра выглядит усталой, она вся в синяках. Но живая.

- Вставай, Белл. Она исчезла, черт возьми!

Это сказал Матушка, ворвавшийся в хижину.

- Что? Что происходит?

- Она забрала мою лошадь, черт возьми. Она забрала треклятого чалого.

- Как...?

- Мою лошадь и "Bинчестер" Харта. Снаряжение и седло тоже.

Он пинком отбросил ее одеяла в угол.

- Это сделала девушка?

- Господи, Белл. О ком, черт возьми, ты думаешь, я говорю? О мексиканке! Чертова женщина!

Я не мог поверить, что у нее хватило сил оседлать лошадь и ускакать. Не с такими ранами. Потом я вспомнил, что видел прошлой ночью.

- Где Харт?

- Снаружи. На твоем месте я бы проверил свою одежду, посмотрел, чего не хватает. Ты у нас самый маленький, и я сомневаюсь, что она ускакала отсюда голой. Мне нравился этот конь, черт возьми.

Он был прав. В моем рюкзаке не хватало рубашки и брюк. Не самое лучшее из того, что у меня было, но и не самое худшее. Это было ничто по сравнению с лошадью Матушки или винтовкой Харта, но и этого было достаточно, чтобы я почувствовал себя преданным ею. Если бы она попросила, я бы отдал их добровольно. Но она не попросила.

Харт сидел на крыльце в сапогах и теплых кальсонах, курил сигарету и вертел в руках кости. Я сел рядом с ним с чашкой кофе, глядя в загон на двух новых беспокойных мустангов. День уже был жарким и ясным. Я прихлебывал кофе и думал.

- Прошлой ночью, Харт? У костра?

- Да. А что?

- Черт, да откуда мне знать. Даже не знаю, что сказать. Это было просто потрясающе, ты не находишь? Она...

- Она исцелялась, Белл. Исцелялась по старинке. Как тебе это понравилось?

- Если честно? Мне не понравилось. По правде говоря, она меня напугала.

Он улыбнулся, но в его улыбке не было ни капли юмора.

- У тебя хорошие инстинкты, сынок. Если у тебя когда-нибудь будут серьезные отношения с мексиканкой, держись за эти инстинкты крепко.

Он встал, выбросил сигарету и повернулся к хижине.

- И что мы будем делать?

Он остановился, и, казалось, на мгновение задумался.

- Ну, у Матушки есть другие лошади, а у меня нет другого "Bинчестера". Так что, думаю, мы поедем за ней.

Я подумывал о том, чтобы предложить ему свою винтовку. Так сильно мне не нравилась перспектива этого предприятия. Но я этого не сделал.

Мы ехали по ее следам все утро и в полдень, мимо цветущей юкки и "масляной древесины"[11], колючей груши и высокого сагуаро, через густой кустарник, по траве и совиному клеверу. Мы видели пару рогатых зайцев в период течки и ястребов, пролетающих над землей. На сухой пыльной местности ее следы были очень четкими. Для Матушки и Харта, если не для меня.

- Скажи мне, какого черта она это сделала? - спросил Матушка.

- Матушка, ты же знаешь, какого черта, - сказал Харт. - Возвращается туда, откуда пришла.

Уже поздним вечером мы нашли ее, прислонившуюся к корявому дереву, с привязанным рядом чалым и "Bинчестером" Харта, лежащим у нее на коленях. Она выглядела плохо, измученной - почти так же, как и тогда, когда мы впервые ее увидели, - и некоторые ее раны снова начали кровоточить под моей рубашкой и повязками Матушки. Она ничего не сказала, когда мы остановили лошадей, и только свирепо смотрела на Харта, наблюдая, как он слез со своего черногривого коня, подошел к ней, взял винтовку и засунул ее в ножны, а затем наклонился к ней и крепко сжал ее лицо в ладонях.

У нее там был глубокий порез, и ей, должно быть, было очень больно, но она ничего не сказала.

- Ты должна кое-что вспомнить, женщина, - сказал он. - Твоя подружка умерла на мне прошлой ночью. Это имеет для тебя значение? Тебе есть до этого дело? Не думаю. Значит, так ты благодаришь за помощь?

Он сжал сильнее. Кровь просочилась сквозь повязку под его большим пальцем.

- Эй, Харт, - сказал я. - Боже, Харт!

Она была воровкой, но ей было больно, и она была женщиной, и я уже почти спустился со Сьюзи, когда Матушка протянул руку и остановил меня.

- Оставь, сынок.

- Не вмешивайся, Белл, - сказал Харт, а затем обратился к ней: - Теперь ты будешь со мной разговаривать? А то мне уже порядком надоело, как ты смотришь на меня исподлобья, если ты понимаешь, о чем я. Ты обворовала меня, обворовала Матушку и Белла, и я хочу знать, почему, и если ты не начнешь говорить со мной в ближайшее время, я могу просто забрать чалого и оставить тебя под этим чертовым деревом на съедение волкам и койотам. Потому что я вижу перед собой круглую дуру, которая занимается черт знает чем.

Он отпустил ее и отошел в сторону. Наконец она кивнула.

- Можно мне попить воды? - спросила она.

Это были первые английские слова, которые мы от нее услышали.

- Черт возьми, - сказал Матушка, - ты можешь даже поужинать. Мы все поужинаем. А потом поговорим. Ты не против, Харт?

- Я согласен, Матушка.

- Как тебя зовут, черт возьми? - спросил он, и она ему сказала.

Мы посадили ее на лошадь и поехали в лучах быстро заходящего солнца к известному нам ручью, где мустанги любили принимать водные процедуры по вечерам. Она сказала нам, что хочет искупаться, что от этого ей станет гораздо лучше, и никто не пытался ее отговорить. Харт сказал, что пойдет с ней. Сказал, что надо напоить лошадей и наполнить фляги. Мне это показалось не совсем приличным, но и его тоже никто не пытался отговорить. Даже она. Я мог только догадываться, что она не очень любит уединение.

Матушка предусмотрительно взял с собой свежие бинты, чтобы заменить их после купания.

Мы смотрели, как они спускаются по склону к ручью: Харт вел наших лошадей, а Елена - ту, что украла у Матушки, а затем принялись собирать скудно росший вокруг кустарник для костра.

- В чем его проблема, Матушка? - спросила я, когда мы уже почти закончили.

- Чья? Харта? Ты про его отношения с мексами?

Я кивнул.

- Черт, Харт хорошо знает мексов. Большинство из них все еще наполовину индейцы, понимаешь. Так что ты должен показать им свои яйца. Заставить их уважать тебя. Иначе они вполне могут перерезать тебе глотку ночью только потому, что им понравился блеск твоих сапог. Ты знаешь, что Харт был погонщиком во время кампании Уина Скотта в Пуэбле?

Я сказал, что не знаю. На самом деле я был удивлен и сказал ему об этом - что я сам был со Скоттом, и Харт знал об этом, как и он. Так почему же они мне ничего не сказали?

- Черт возьми, я тоже там был, - сказал Матушка. - Я тебе об этом не рассказывал.

- Почему?

- Потому что ты не спрашивал, Белл. Во всяком случае, там мы с Хартом и познакомились. Летом 47-го, сразу после того, как Санта-Анна надрал Скотту задницу в Серро-Гордо, перед самым наступлением на Мехико.

- Ты был там в гарнизоне? В Пуэбле?

- Нет. В обозе снабжения. Это было страшное время для всех, независимо от того, где кто находился.

- Я знаю. Санта-Анна рыскал по округе в поисках войск и денег, а мы просто сидели и ждали подкрепления и заполняли проклятые госпитали. В течение нескольких месяцев мы ежедневно теряли в гарнизоне по дюжине человек от жары и дизентерии, и нам оставалось только заворачивать их в испачканные дерьмом одеяла, в которых они умерли, и сбрасывать в ямы снаружи. Скотт обладал ослепительным военным умом. Ублюдок не переставал муштровать парней, которым повезло получать половину пайка. И вот, в ожидании, когда 9-й полк Новой Англии, кажется, пополнит его чертовы ряды, он уничтожает солдат на плацу. Сумасшедший сукин сын.

- Но ты так и не увидел худшего, Белл.

- Я видел Мехико.

- Согласен, это было ужасно. Но хуже всего были партизаны. Я был в обозе снабжения, как я уже сказал. Харт был погонщиком. Мы насмотрелись на этих сукиных детей и видели, что они вытворяли. Сначала они обчистят тебя до нитки, а потом просто убьют ради удовольствия. Вырежут человеку сердце, язык, оторвут член и привяжут к ветке, на которой висит его тело. Это должно было напугать других до усрачки, и поверь мне, так оно и было.

У нас уже было достаточно сухого можжевельника и кустарника, поэтому мы начали собирать камни для костра.

- Хочешь послушать рассказ? О Харте тех времен?

- Конечно.

Мне хотелось узнать о Харте как можно больше. Он по-прежнему оставался для меня загадкой. О Матушке я кое-что знал. Он был родом из Миссури, никогда не был женат, его отец был пресвитерианским проповедником шотландско-ирландского происхождения и давно умер от пьянства. Его сестра и два брата остались на востоке. А Харт сказал мне только, что бывал то тут, то там. Любые сведения о Харте были для меня очень желательны.

- Ну, это было за пару месяцев до нашей встречи, а я узнал об этом незадолго до этого. Харт перегонял скот и большую крытую повозку, полную соленой говядины и сухарей, через арройо, в нескольких милях к северу от Пуэблы. Он нанялся на эту работу за три доллара в день, неплохие деньги, верно? Впереди ехал парень по имени Чарльз Берри - именно он рассказал мне обо всем этом, так что ты должен знать, что это не выдумка, - парень из Род-Айленда, можно сказать, предприимчивый, который рассчитывал заработать кругленькую сумму на американской кавалерии. Кроме Харта были еще два погонщика и пятьдесят голов говядины.

- И вот этот мекс спускается в арройо. Парень невысокий, одетый как настоящий музыкант - высокие сапоги с большими серебряными шпорами, большое белое сомбреро, бриджи из черной кожи, белая рубашка, красный шелковый пояс вокруг талии, уздечка и седло отделаны серебром, - и он подъезжает, улыбаясь, на прекрасном гнедом жеребце, и Берри думает: Здесь не может быть никаких проблем, у этого мексиканца на лице написано, что он землевладелец. Он останавливает повозку, и они начинают болтать. Харт пасет скот и наблюдает за происходящим, и вскоре он видит, что мекс больше не улыбается и показывает вверх. Он видит, что Берри смотрит в ту сторону, поэтому он тоже смотрит, и действительно, там, наверху стоят семь или восемь человек, наставив на них армейские карабины. Они еще немного разговаривают, но на этот раз уже не так непринужденно, и Берри слезает с повозки и идет к Харту и погонщикам.

- Ребята, - говорит он, - они хотят забрать наши товары и скот, и я не вижу, как мы можем их остановить. Думаю, мы сейчас просто уедем подальше, и значит, останемся живы. Харт, я поеду с тобой.

- Харт подсаживает его на лошадь, и они уезжают, и Берри чувствует себя счастливым, что у него все еще есть язык и член, не говоря уже обо всем остальном. Когда наступает вечер, они находятся в полумиле от этого места. Местность здесь такая же, наполовину прерия, наполовину кустарник. Они находят воду для лошадей и устраиваются на ночлег, рассчитывая добраться до Пуэблы к полудню. И тут Харт выступает со своим предложением. Он говорит, что все обдумал и если Берри согласится выложить пятнадцать долларов сверх трехдолларового жалованья в день, то он вернет ему стадо и повозку с соленой говядиной и сухарями в придачу. Все, что им нужно сделать, - это оставаться здесь три, а может, и четыре ночи. Просто оставаться на месте и ждать его.

- Ну конечно, - говорит Берри.

- Харт одалживает двуствольное ружье у другого погонщика, заряжает его картечью, седлает лошадь и едет обратно тем же путем, каким они сюда приехали.

Мы разложили камни плотным широким кругом, Матушка подогнал их по своему вкусу, а затем начал укладывать внутрь трут и дрова.

- Он нашел стадо уже за полночь. Животные расположились на поляне. Харт уже две недели провел с этим стадом, так что животные его знают, привыкли к нему и не подняли шума из-за его присутствия. Поэтому он просто ложится среди них. Ложится прямо посреди коров, лицом к звездам, с ружьем на груди. Он ждет, а коровы переминаются с ноги на ногу. И вскоре один из мексиканских пастухов подъезжает достаточно близко, Харт стреляет, и на этом пастуху конец. Коровы естественно приходят в движение. Они топчутся, фыркают и ужасно нервничают из-за выстрела из дробовика, пороха и запаха крови, и Харт чувствует, что вот-вот начнется паника, но пока до этого не доходит. И вот второй пастух едет навстречу выстрелу, проклиная своего приятеля и, без сомнения, недоумевая, что, черт возьми, заставило его совершить такую глупость, как выстрел посреди стада, а Харт встает и стреляет из второго ствола, выбивая его прямо из седла. Затем уходит в кусты напротив их лагеря. Потому что тогда, конечно же, начинается давка. И пока мексиканцы бегают вокруг, гоняются за своими пони, седлают их, а затем загоняют их до пены, пытаясь остановить эту чертовщину, Харт просто делает из свернутого валиком одеяла достаточно удобную подушку и ложится, чтобы немного поспать.

- На следующий вечер то же самое. Вот только на этот раз второй всадник оказался умнее, как только он застрелил первого. Поэтому Харту приходится выслеживать его в толпе полубезумных коров, потревоженных стрельбой две чертовы ночи подряд. Харт все же до него добрался. На третью ночь ему удалось убить только одного, но это нормально, потому что из восьми всадников в живых осталось только трое, они не успели далеко продвинуться из-за облавы, устроенной Хартом, и были полностью деморализованы, Поэтому на следующий день Харт решает, что этого вполне достаточно, и когда они спускаются вниз по старому руслу реки, он настигает их с дробовиком в руке и говорит мексу, который управляет повозкой, что это именно он застрелил его товарищей и что тот может либо вернуть скот и повозку, либо он разберется с ними прямо здесь и сейчас. На следующий день он возвращается туда, где его ждут Берри и остальные со всеми коровами, кроме четырех. Берри сказал, что надо отдать должное мексиканцам - они мерзкие сукины дети, но неплохие пастухи, раз после трех давок потеряли всего четыре головы. Харт уже выдохся, поэтому Берри посылает двух других парней за повозкой с припасами, и они находят ее там, где Харт ее оставил, хотя ничто не мешало мексам забрать хотя бы ее.

- Разве что они боялись, что Харт может снова прийти за ними.

Очень интересная история, - подумал я. - Если бы речь шла не о Харте, а о каком-то другом неизвестном мне человеке, я бы тотчас же записал ее, как только в руки мне попали бы перо и бумага. Но я не думал, что ему захочется стать героем статьи в нью-йоркской газете.

- Но это ничего не объясняет, - сказал я.

- Что ты имеешь в виду?

- То, как он с ней обращается.

- Мексиканка убила его сводного брата в Чурубуско, парня примерно твоего возраста.

Я увидел, как Харт ведет лошадей от ручья. Среди них была и лошадь Елены. Ее с ним не было. В свободной руке он вертел кости.

- Я никогда не встречал человека, который бы так любил свои кости.

Матушка рассмеялся и поднес спичку к хворосту.

- Черт, они принадлежали его жене. - Она сдавала карты в салуне в Сан-Антонио, когда они познакомились. Она была сильной, красивой женщиной. Можно сказать, жизнерадостной. Немного похожа на Елену, только белая. Сбежала с парнем, который увлекался игрой в очко.

Интересно, - подумал я. За один разговор я узнал о Харте больше, чем за последние два месяца. Информация о нем поступала ко мне потоком, и мне пришла в голову мысль, что катализатором всего этого была Елена. Елена и все, что с ней произошло.

- Я бы никогда не подумал, что он женат, - сказала я.

- Он не женат, сынок. Больше не женат. Разве что, может, на мне.

Я смотрел, как Харт проходит мимо нас, кивает и привязывает четырех лошадей, и думал, знает ли он, что мы говорили о нем, судя по молчанию между нами, и волнует ли его это в той или иной степени. Я потянулся за куском мескита в куче позади нас, когда он подошел.

- Оставь, - сказал он.

- А?

- Отойди немного.

Я встал и сделал шаг назад, а Харт ударил ногой по куче, и я услышал резкий трещаще-стрекочущий звук гремучей змеи, прежде чем увидел, как она сворачивается в тугой смертоносный клубок, переключая свое внимание с Харта на меня, стоящего прямо перед ней, и в этот момент сапог Харта опустился ей на голову.

- Господи, Харт!

- Я видел, как она заползла туда. Будь осторожнее, Белл.

- Ты наступил на эту чертову штуку. Они же кусаются, черт возьми!

- Если наступишь на нее первым, она не укусит.

Змея была на расстоянии вытянутой руки от меня. Меня трясло. Укус змеи, как правило, не смертелен, если сразу же обратиться за помощью, но я бы не хотел испытывать судьбу.

- Черт возьми, Харт. Неужели тебе не нравится жизнь?

- Не больше, чем та змея, наверное. Но мне она тоже не нравится.

Я обернулся и увидел Елену, поднимающуюся по насыпи.

Ее одежда и волосы были мокрыми, а сама она выглядела посвежевшей, помолодевшей и очень милой. Матушка улыбнулся.

- Подай мне эту змею, Белл, - сказал он. - Мистер Харт только что дополнил наш рацион. Пора ужинать.

Прожаренная на вертеле змея была вкусной и прекрасно сочеталась с бобами, соленой говядиной и сухарями. К тому времени, как она закончила есть, мне показалось, что Елена выглядела окрепшей. Я был поражен ее способностью восстанавливаться. Ее длинные волосы блестели в свете костра. Я вытер свою тарелку остатками хлеба и собрал остальные, чтобы отнести их к реке. Харт остановил меня.

- Нам пора поговорить, - сказал он.

Он посмотрел на Елену, а я снова сел и стал ждать. Харт открыл бутылку виски, и мы передали ее по кругу. Елена от нее отмахнулась.

Вместо этого она выпила немного воды из фляги и рассказала свою историю.

Я прекрасно знал, что вскоре после войны большие куски Мексики были колонизированы сотнями белых поселенцев, привлеченных землей, дешевизной жизни и идеей жизни завоевателей. Я также знал, что завоеватели, как, правило, не были великодушными с покоренными. Особенно те солдаты, которые участвовали в кампании в Мексике.

Если они служил в регулярной армии, то, скорее всего, участвовали в индейских войнах в то или иное время в совсем недавнем прошлом, и для них мексиканка - просто помесь разных индейских племен. Изнасилования были обычным делом во время войн с обеих сторон, и у некоторых мужчин - слишком многих мужчин - развился вкус к ним, к насилию и к женщинам, которые позволяли им делать все, что им заблагорассудится, потому что знали, что это необходимо, чтобы остаться в живых.

Этот вкус они привезли с собой через границу в Мексику.

В их карманах были деньги.

Они могли платить за то, что желали получить.

Появился рынок сбыта, который рос быстро, как сорняки на кладбище, и Валенсуры поставляли туда живой товар.

Елена, ее сестра Селин и молодая женщина, имени которой она так и не узнала, пытались спастись от своей судьбы.

Она срезала им путы кухонным ножом, который прятала в юбке и точила, пока остальные спали, и они прятались в кустарнике за холмом, который она называла "Глоткой Дьявола", до наступления темноты, а потом попытались бежать. Они добрались до реки.

- Я оторвала одного из них от белой девушки и разбила ему череп на берегу реки. Но к тому времени они уже порезали нас ножами. Им показалось забавным, что мы пытаемся убежать. Они решили, что это шутка. Поэтому они поиграли с нами своими ножами. Не думаю, что они хотели нас убить - для сестер мы представляли ценность, - но они были пьяны, и было темно. В последний раз я видела сестру, когда они тащили ее обратно через реку. Я не могла вернуться за ней без оружия, но теперь я это сделаю. Если у меня не будет лошади и ружья, я украду их в другом месте, вернусь и буду убивать их, пока они не убьют меня, или пока не верну свою сестру.

Не думаю, что кто-то из нас знал, что на это ответить.

Мы просто немного подумали и передали бутылку по кругу.

- Из любопытства, мисс, - наконец спросил Харт. - Против скольких человек вы идете?

- Их двенадцать, может, пятнадцать и три сестры. Если только не найдутся покупатели. Очень может быть, что покупатели найдутся. Они начали приводить нас в порядок в ночь перед моим побегом. В таком случае их больше. Я не знаю, сколько их.

- Охрана?

- Охранник только один. Поселение находится в ущелье, холмы на севере, юге и западе. Они считают, что им вполне достаточно одного на восточной стороне и по часовому на каждом холме. Хотя я думаю, что с позапрошлой ночи у охранника еще сильно болит голова.

- Кто конкретно эти покупатели? - спросил Матушка.

- В основном владельцы борделей. Но есть и частные клиенты, которые еще хуже. Покупатели не имеют значения. Первого я убью Пэдди Райана.

- Вы уже упоминали этого джентльмена, мэм. Мерзкий сукин сын с буквой "D" на щеке, я прав?

Она кивнула. Матушка повернулся ко мне.

- Единственное существо на этой забытой богом территории, которое больше и злее меня. Черт, ты явно писал о нем, Белл, просто не помнишь. Райан был в Чурубуско, он один из тех праведных ирландских католиков из батальона Сан-Патрисио, которые перешли на сторону мексов. Они чуть не остановили старину Скотта на полпути. Он один из семи, кто выжил. Буква "D" означает "дезертир", мэм.

- Теперь я его вспомнил. На военном трибунале ни одна живая душа не выступила против него.

- А ты бы выступил? Разве можно быть уверенным, что его повесят из-за твоего свидетельства?

А еще я вспомнил, как совсем недавно мне сказали, что Харт потерял брата под Чурубуско. Как сказал Матушка, дезертиры едва не переломили ход сражения. Мне было интересно, что он чувствовал по этому поводу. Глядя на него, невозможно было сказать.

- Значит, Райан теперь занимается сутенерством, - сказал Матушка. - Наконец-то он нашел своего бога.

- Думаю, у него теперь много богов, - сказала Елена. - И это не только деньги.

- А что же еще?

- Сестры... они поклоняются Древним. Райан тоже, по-своему.

- И кто же эти Древние?

- Древние боги Мексики. , Пернатый Змей. Тескатлипока[13], бог луны и ночи. Бог солнца, Уицилопочтли[14]. , Пожирательница скверны. Шипе[16], Освежеванный, бог возрождения. Древние боги учат повиновению. Они учат смирению перед законами земли и неба. Кровь за щедрость, кровь за дождь. Когда-то земля угнетала нас. Теперь это делают люди. Это одно и то же. Для многих людей из моего народа Древние никогда не умирали. Чего бы им умирать?

В звуках этих имен я узнал язык, на котором она говорила вчера вечером у костра, и почувствовал тот же холодок, услышав его снова здесь. Она рассказала нам о своем отце, простом фермере. Но мне было интересно, кем была ее мать, и какую страшную мудрость она передала своей дочери.

- Я рассказывала вам о Райане и ребенке на холме "Глотка Дьявола". Но я предчувствую еще худшее.

- Например? - спросил Харт.

- Я предчувствую, как умрет моя сестра, если будет сопротивляться им. Возможно, она уже умирает. Но они не будут торопиться. Они никогда не торопятся.

Мы ждали продолжения. Но его не последовало.

- Вы дадите мне лошадь и винтовку? - спросила она.

Мы посмотрели друг на друга через костер.

- Матушка? - спросил Харт.

- Это твоя лошадь и твоя винтовка, - сказал Матушка.

Они кивнули ей, протянули бутылку, и на этот раз она выпила.

На рассвете мы смотрели, как она села в седло и ускакала. Смотрели до тех пор, пока она не превратилась в точку на пустом горизонте.

- Ты уверен, что она тебе никого не напоминает? – спросил Матушка.

Харт еще немного покрутил в руках кости, а затем повернулся и выплеснул кофе в огонь.

- Будь ты проклят, Матушка, - сказал он.

Мы догнали ее, когда она поднималась на холм с видом на Колорадо. Была ли она рада нас видеть, мы не узнали.

Мы переправились на другую сторону.

Нам повезло, что в последнее время не было дождей, так что течение было небольшим, но Сьюзи и другие лошади почти плыли, едва касаясь копытами дна, а иногда и вовсе не касаясь его. На другом берегу мы распрягли лошадей, отстегнули подпруги и сняли с них седла, решив, что им нужно немного развеяться после такой тяжелой работы, а я достал из седельной сумки флягу, пустил ее по кругу, и через некоторое время мы продолжили путь.

К середине дня мы достигли невысокого плоского хребта с редкой растительностью в долине прямо под нами, и Елена остановилась и указала на юго-запад.

- Осталось около полумили, - сказала она.

- Хорошо, - сказал Харт. - Спустимся вниз и подождем до наступления ночи.

Мы начали медленно спускаться.

- Ты знаешь, где ее держат? – спросил Харт.

- Она может быть в разных местах. Разве это имеет значение?

- Мы должны это знать, если ты не хочешь, чтобы нас убили.

Она, казалось, обдумала это, а потом пожала плечами.

- Это неважно. Я найду ее.

Харт покачал головой. Она повернулась, и некоторое время изучающе смотрела на него.

- Мы не слишком хорошо ладим, мистер Харт. Как ты думаешь, почему?

- Я уважаю то, что ты хочешь сделать. Это твоя семья, и я это понимаю. Просто ты очень небрежно к этому относишься.

- Я тебя не об этом спрашивала.

- Это все, что тебе нужно знать обо мне и моем присутствии здесь.

- Я так не думаю.

- Послушай. Пару лет назад и вплоть до недавнего времени я тратил уйму времени на попытки уничтожить ваших людей, чтобы они не уничтожили меня. Это потребовало от меня немалых усилий, но со временем я стал в этом очень хорош. И теперь то, что несколько стариков подписали бумажку, объявив мир, не означает, что я вдруг почувствовал себя в безопасности и счастливым в твоей компании.

- Я - женщина, мистер Харт.

- Мне это хорошо известно.

- Tы хочешь сказать, что видел меня голой.

- Так и есть.

- И что же ты видел?

- Ничего такого, чего я не видел раньше, и ничего особенно неприятного для глаз.

- Tы видел мексиканку. Наполовину индианку. Tы видел врага, верно?

- Может быть.

- Конечно же, это так. Tы видел кого-то, кто не похож на тебя. Ту, которая не молится вашему христианскому богу.

Он улыбнулся.

- По крайней мере, в этом я тебя не виню.

- Я не участвовала в войне.

- А я никогда этого и не утверждал.

- Матушка сказал мне, что ты потерял брата.

- Ох уж этот Матушка!

Он бросил на Матушку взгляд, который мог бы превратить сагуаро в дымящийся песок. Матушка поймал этот взгляд и, очевидно, почувствовал острую необходимость изучить небо.

- Сводного брата, да.

- Спроси меня, что я потеряла, Харт.

- Хорошо. Что ты потеряла?

Ей не очень понравился его тон. Я не очень-то ее винил.

- Знаешь, что, - сказала она, - пошел ты к черту. Это не твое собачье дело.

И только когда мы, наконец, добрались до рощи можжевельника, она, похоже, передумала.

- Я потеряла мать, - сказала она. - Вот и все, Харт. Для вас она - просто мексиканка. Умерла с ребенком внутри, потому что единственный врач на пять миль вокруг был слишком занят ранеными белыми козлами, вроде тебя и Пэдди Райана. Tы убивал женщин, Харт. Вы все их убивали. Все до единого.

Мы привязали лошадей в роще и пробрались сквозь кустарник; последние несколько ярдов ползли по-пластунски, пока не оказались примерно в сорока ярдах от лагеря и, вероятно, в десяти ярдах от одинокого охранника, который подбрасывал в маленький костер хворост и грыз половинку жареного кролика, его винтовка лежала в грязи рядом с ним.

То, что я увидел за его спиной в искрах и волнах света от четырех огромных костров, могло бы происходить в "Преисподней" Данте - книге, которую я не особо любил в юности, - если бы Данте был менее благочестивым человеком.

- Ну и вечеринка тут, черт возьми, - сказал Матушка.

Перед нами происходила торговля живым товаром.

Я увидел около тридцати молодых женщин, расположенных группами для осмотра, - товар сестер были выставлены на всеобщее обозрение. Некоторые просто стояли, скованные вместе, другие были привязаны к столбам или колесам повозок, их одежда представляла собой причудливую смесь дешевых сорочек, мужских рубашек и брюк, грязных платьев и рваного нижнего белья или неузнаваемых лохмотьев, которые едва прикрывали их, среди них было даже одно испачканное рваное свадебное платье. Я видел накачанные наркотиками, в синяках, полубезумные лица, чисто вымытые для покупателей. Я видел покупателей и их помощников, мексиканцев и белых, хорошо одетых и потрепанных, потеющих от жара костров, двигающихся среди женщин, раздвигающих одежду и хватающихся за обнаженную грудь, промежность или ягодицы, проверяющих зубы и десны, смеющихся и разговаривающих между собой.

Я видел огнестрельное оружие повсюду.

Мы собирались сражаться не с двенадцатью или пятнадцатью мужчинами и тремя женщинами. На самом деле я видел только двух женщин, не выставленных на всеобщее обозрение, - по описанию Елены, это были младшие сестры, Мария и Люсия, - которые переходили от покупателя к покупателю, как владельцы ранчо на выставке рогатого скота, несомненно, обсуждая цены.

Но мужчин было более двух десятков.

- Насколько хорошее у них вооружение? - спросил Харт.

- Вооружение?

- Револьверы, винтовки. Насколько они хороши?

- По-моему, очень даже неплохие.

- Подождите здесь. Это займет всего несколько минут.

Он повернулся и начал отползать в ту сторону, откуда мы пришли, никто и не думал его расспрашивать, а мы лежали, наблюдая за суетящейся толпой и прислушиваясь к потрескиванию костров вблизи и вдалеке.

- Зачем все эти костры? - спросил ее Матушка. - Они что, каждую ночь зажигают здесь эти проклятые штуки?

- Каждую ночь. Чтобы прогнать темноту. Чтобы отгородиться от джунглей и живущих в них существ.

Матушка посмотрел на нее так, словно она была не вполне нормальной, и я, наверное, тоже.

Перед нами расстилалась бесплодная пыльная равнина.

- Когда-то все это было джунглями. Много-много лет назад. Для сестер это все еще джунгли.

Нам осталось только обдумывать это, лежать и наблюдать, пока мы не услышали позади себя легкий шорох, обернулись и увидели Харта, который снова полз к нам через заросли, с попоной, перекинутой через плечо.

- Подождите здесь, - сказал он. - Я вернусь через несколько минут.

- Ты это уже говорил, - сказал Матушка.

- Смотри и учись, Матушка.

Он снял шляпу, загнул поля, снова надел, завернулся в одеяло, встал во весь рост и медленно пошел вперед, словно в его присутствии здесь не было ничего необычного. Мы услышали, как щелкнули кости в его руке, как сидевший у костра охранник их услышал, положил недоеденного кролика на пень, вытер жирные пальцы о рубашку, поднял винтовку и встал.

- Quien es?[17] - спросил он.

- Que mosca te ha picado?[18]

- А?

Харт говорил скучающе и лениво, в то время, как охранник - раздраженно и растерянно. Потом мы внезапно все поняли, когда Харт сильно пнул его между ног, так что тот выронил винтовку и издал резкий сдавленный звук, который Харт приглушил ладонью, затем опустил охранника на колени, поднял винтовку и хорошенько стукнул его прикладом по голове.

Он за одну руку оттащил мужчину туда, где лежали мы, передал винтовку Матушке, а одеяло мне, перевернул его и вытащил из-за пояса револьвер.

- "Кольт Миротворец" 45-го калибра. Дама была права. Хорошее оружие, - oн достал свой собственный древний револьвер и разрядил его. - Я бы попытался продать эту штуку обратно Гасдорфу, но сомневаюсь, что он даст мне за нее хоть пенни. Надо было закопать его рядом с его дедом.

Он бросил свой старый револьвер в кусты и убрал новый в кобуру.

- Теперь тебе лучше? - спросил Матушка.

- Намного лучше.

- Рад это слышать. А что будем делать с парнем?

- О, он еще немного поспит.

- Нет, не поспит, - сказала Елена.

Она сняла нож охранника с его пояса, обнажила его, и прежде чем кто-то из нас успел понять, что она задумала, Елена подняла его голову за волосы и перерезала ему горло так ловко, как перерезают горло свинье, а затем быстро отбросила голову в сторону, так что кровь из его яремной вены залила землю рядом с нами.

- Теперь я чувствую себя лучше, - сказала она.

Она подняла голову, как бы побуждая нас что-нибудь сказать, но никто из нас не собирался ничего говорить. Помимо личных причин, которые, как я считал, были, вероятно, очень вескими, нужно было признать, что в этом была определенная логика. На одну карту в колоде меньше. На одну причину меньше, чтобы быть начеку. Харт кивнул в сторону поселения.

- Ты видела там свою сестру?

- Да. Она в последней группе, ближе к xасиенде. Селин в белом.

- Я ее вижу.

Я тоже ее заметил. Симпатичная девушка лет пятнадцати-шестнадцати в обтрепанной белой комбинации и кофточке. С такого расстояния я не мог разобрать выражение ее лица, как ни пытался - то ли решительное, то ли испуганное. Мне хотелось узнать, какова вторая половина этой семьи.

- У тебя есть какие-нибудь мысли по поводу того, как мы это сделаем, Харт? - спросил Матушка. - Мы же не можем просто подойти и пнуть их всех по яйцам, как бы оригинально это ни было.

- Спасибо, Матушка. У меня есть идея, которая может сработать.

Но мы так и не узнали, что это за идея, потому что в этот момент толпа неожиданно смолкла, двери xасиенды распахнулись, и из них вышла - нет, выскользнула, как какая-то мексиканская ведьма на метле, - самая старая женщина, которую я когда-либо видел вне больничной койки. Фурия с беспорядочно растущими во все стороны волосами, ухмыляющаяся, затянутая во что-то белое и полупрозрачное, с длинными висячими грудями, колышущимися под одеждой, с выбеленным черепом, венчающем голову, словно корона и лицом, разрисованным черными полосами и кругами поверх сухой глиняной основы. Ева. Она несла перед собой длинный черный клинок, сжимая его обеими руками. Рукоятью вниз, острием вверх.

Судя по его размеру она не должна была даже быть в состоянии поднять его.

Мужчина позади нее тоже был разрисован, лицо черепа было надето на его собственное лицо, череп был черно-белым и поблескивал в мерцающем свете костра. Он был обнажен по пояс, его грудь и руки были массивными. Вокруг талии у него был пояс, состоящий, судя по всему, из человеческих костей. Плечевой, лучевой, локтевой. Вокруг шеи клыки или когти, или и то и другое, не могу сказать.

Одной рукой он тащил на тяжелом кожаном поводке девушку, которая могла бы быть близнецом Селин, если бы не большое багровое родимое пятно у нее на шее. Ее платье было чистым и белым и выглядело как новое, платье девственницы, и она, спотыкаясь, брела за ним, ее руки и лицо подергивались от какого-то наркотика - пульке, мескаля или какой-то смеси их собственного изготовления, какого-то сильного опьяняющего вещества.

- Райан, - сказала Елена.

- Ни хрена себе, - сказал Матушка. - Черт побери, я бы никогда его не узнал.

- Я бы узнал, - сказал Харт.

Мгновение мы слышали только треск костров. Затем сестры начали скандировать. На том же щелкающем, шипящем языке, который использовала Елена, только на этот раз он был более резким. Казалось, что в ночном воздухе гудят сверчки.

- Это nahuatl, - сказала Елена. - Молитва. Девушка? В последний раз, когда я ее видела, она была привязана к столу и кричала. Думаю, больше кричать она не будет.

- Это то, о чем я думаю?

- Да. Чтобы продемонстрировать послушание. Сестрам, древним богам и старым устоям. Чтобы показать покупателям, что именно они покупают и что будет, если они окажутся настолько глупыми, чтобы предать их.

- Почему именно эта девушка?

- Не знаю. Возможно, она доставляла им неприятности. Возможно, она была не робкого десятка. Возможно, она не так ценна для них из-за метки.

Две другие сестры, Мария и копия мопса Лючия, следовали за ними, распевая, пока Ева и Райан вели девушку сквозь охрану и покупателей к холму, вершина которого светилась и клубилась смолистым дымом. Даже самые буйные из толпы теперь выглядели трезвыми и молчаливыми. На вершине он повернул девушку лицом к толпе, расстегнул пуговицы на ее платье и раздвинул его, Ева вручила ей длинный обсидиановый клинок и крикнула в толпу.

- Во имя Тескатлипоки!

Девушка колебалась, глядя на клинок в своих руках с каким-то судорожном ужасом, а потом Райан шагнул вперед и что-то прошептал ей на ухо, и до сих пор я не могу представить, что же он такое сказал, что на ее лице вдруг появилось выражение безропотной покорности, когда она повернула лезвие к себе, на мгновение задержала его, а затем вонзила в живот. Ее веки распахнулись от шока и боли, а руки рефлекторно отдернулись от рукояти. Руки Евы сменили их, и длинные упругие мышцы ее рук проступили сквозь плоть, как ползучие змеи, когда она провела лезвие вверх до самой грудины, а затем вытащила его, сверкающее, из нее.

Девушка начала падать, из зияющей раны хлестала кровь, из нее показались бледно-розовые кишки. Райан взял ее за плечи.

- Сделай все остальное! - крикнул он. - Или, черт возьми, я верну тебя им. И верну живой!

Она часто моргала, ее тело вздрагивало от холода, а мы ошеломленно наблюдали, - все, кроме Елены, которая, должно быть, с самого начала знала, что это произойдет, - как девушка запускает руку в окровавленную полость, которую Ева вырезала для нее, вынимает свое еще живое сердце, из которого идет пар, и держит его в дрожащей руке. Ева выхватила его у нее, как орел хватает мышь, одним быстрым движением лезвия перерезала артерии и протянула его толпе, снова и снова выкрикивая Тескатлипока! когда Райан отпустил ее плечи, и девушка рухнула на колени, а я повернулся и выплеснул сухари и кофе в кусты.

- Думаю, сейчас самое подходящее время, - сказал Харт. - Матушка?

Тот кивнул.

- Идем, Белл.

Он потянул меня за воротник, мои ноги были ватными, и мы обогнули территорию лагеря. Я оглянулся и увидел, что Райан держит на руках мертвую девушку и идет к кострищу, его штаны и голый живот были заляпаны кровью. Я видел, как он поднял ее над головой, словно она весила не больше собаки, и как старая Ева положила окровавленное сердце на алтарь рядом с ними. Тогда я побежал.

Мы направились к широко распахнутым дверям xасиенды. Я не знал, чья это была идея, Харта или Елены, возможно, одна и та же мысль пришла им обоим в голову одновременно. Но Елена прекрасно понимала, что все, до последнего охранника, будут снаружи, чтобы наблюдать за зрелищем на вершине холма. Xасиенда будет пуста.

Мы поднялись по лестнице на крыльцо, вбежали внутрь через короткий коридор, и я едва успел разглядеть большую элегантную комнату, залитую светом свечей, когда Елена провела нас через нее, а затем указала на лестницу.

- Нам наверх.

- Почему? - спросил Харт.

- Там спальни сестер. Они заключают сделки в этой комнате. Мы узнаем, когда они начнут.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж и прошли по длинному широкому ковровому покрытию, красному, как кровь и украшенному масляными лампами в подсвечниках, мимо двери слева от нас, а затем остановились у следующей двери справа, Елена открыла ее, и мы вошли внутрь.

Комната была такого же размера, как вся хижина Матушки. На ночном столике рядом с красивой кроватью из красного дерева с кружевным балдахином горела единственная лампа. В изголовье кровати была вырезана овца, растерзанная стаей волков. Волки украшали и перила на кровати, и зеркало на туалетном столике. Я понял, почему она выбрала именно эту комнату, а не ту, что слева от нас. Эта выходила окнами во двор. Через окна можно увидеть, что происходит внизу.

Стоит только захотеть.

- Это комната Марии, - сказала Елена.

- Я останусь у двери, - сказал Харт.

Елена придвинула ореховый стул с бархатной спинкой к окну напротив него и села, положив "Bинчестер" Харта на колени, наблюдая за происходящим.

Матушка плюхнулся на кровать. Она застонала под его весом.

Я не мог в это поверить. Я только смотрел на все это.

- Полагаю, это займет какое-то время. Я прав, мэм?

- Да, - ее голос был ровным и холодным.

- Надо отдыхать, пока есть время, Белл.

Он был прав. Я внезапно почувствовал себя измотанным, все, что мы сделали и увидели сегодня, легло на меня тяжелым грузом. Я сел в ногах кровати рядом с ним.

- Я бы убил за стакан виски, - сказал я.

- Виски в буфете, - сказала Елена. - Если ты, конечно, настолько глуп.

Я помню, что думал об этом. Действительно думал. Это было заманчиво.

Вместо этого я пододвинул стул к окну напротив нее и сел.

- А ты не боишься, что нас здесь увидят? - спросил я.

- Нас не увидят. Посмотри вниз.

Уже второй раз за вечер мне на ум пришла книга, которая меня не очень интересовала. Первой была "Преисподняя" Данте. На этот раз "Упадок и падение Римской империи" Гиббона.

Я посмотрел на оргию.

В залитой лунным светом пыли на площади повсюду совокуплялись мужчины и женщины. С женщинами, распростертыми нагишом на красной земле или стоящими на коленях, занимались анальным сексом и заставляли делать минет. В некоторых случаях и то, и другое одновременно. Женщин терзали, тыкали в них палками и били. Я видел, как охранники и три сестры проходили через все это и подпитывали свое слабоумие бутылками виски, мескаля и текилы.

Хорошо, что окно было закрыто, и мы ничего не слышали.

Я видел безрадостные, бездуховные лица. И у тех, кто брал, и у тех, кого брали.

Когда я увидел, что они делают с Селин, я отвернулся.

- Ты писатель, - сказала мне Елена накануне вечером. - Запиши это. Твои записи найдут на наших телах.

Я не хочу рассказывать об этом. Но я считаю, что должен это сделать ради всех заинтересованных лиц.

- Толстая свинья - Фредо, - сказала она. - Высокий худой - Густаво. Третьего я не знаю. Покупатель. Ты не хочешь быть свидетелем этого, писатель? Отлично, не надо.

Но она хотела, чтобы я смотрел. Я слышал это в ее голосе. Я видел это в глазах, которые наполнились слезами, но не дрожали и почти не моргали. Когда я увидел, какое горе и ярость излучают эти глаза, я снова обернулся.

Если она могла, то и я могу.

Хотя Селин находилась прямо под нами, если бы не тонкая белая кофточка, задранная почти до груди, я бы ее не узнал. Ее лицо было скрыто.

Она лежала на спине, обнаженная от кофточки до пят, а тот, кого Елена называла "Фредо", стоял на коленях на ее широко разведенных предплечьях. Он держал ее приподнятую и откинутую назад голову в руках, что, должно быть, доставляло мучительную боль ее шее, рукам и мышцам спины, когда он двигал ее вверх-вниз в такт своим обнаженным бедрам. Индиец Густаво раздвинул ее ноги, а третий мужчина - судя по длинным жидким спутанным волосам, белый, - опустился на колени сбоку.

Невозможно было узнать, была ли птица мертва или жива, когда он начал работу.

Теперь она точно была мертва.

Голова болталась на сломанной шее, гребень, сережки и клюв исчезали и появлялись вновь, когда он двигал ею внутри нее, заталкивая курицу почти до самой грудины. Он держал ее в обеих руках, а когда поднял глаза на Густаво, тот улыбался.

- Это хорошо, что она не сопротивляется - сказала Елена. - Она это переживет. Скоро, сестренка. Скоро.

Вскоре белому надоела эта игра, он встал, подошел к тому месту, где стоял на коленях Густаво, опустился перед ней на колени, расстегнул брюки и накрыл ее своим телом.

Час - очень долгий срок, когда вы напуганы и в глубине души знаете, что что-то очень плохое приближается к вам, как отдаленный стук копыт. Что-то, что, вероятно, навсегда изменит вашу жизнь, если вам вообще удастся это пережить. Распорядиться этим часом можно по-разному, в зависимости от ваших возможностей.

Взгляд Елены не отрывался от происходящего за окном, напряжение в ее теле было заметно только по побелевшим костяшкам пальцев, сжимавших "Bинчестер". Матушка молча лежал на кровати, как мертвец в гробу, сложив руки на животе и закрыв глаза. Харт стоял, прислонившись к стене за дверью, держа винтовку в одной руке, направленной в пол, и беззвучно перекатывая кости по костяшкам пальцев другой.

Я сидел лицом к окну, закрыв глаза, и пытался подавить желание выпить, пытался расслабиться, пытался думать о давно прошедших лучших днях, о театре и опере, о бейсбольных матчах и сидении в тавернах с парнями из Гарварда, о моей первой любви, Джейн Гири, которая бросила меня ради выпускника Йельского университета, черт бы его побрал, о голубом небе, о ловящем рыбу со стороны Кембриджа Чарльзе. Но мне на ум приходили образы мексиканской кампании, скрюченные изломанные тела и отрубленные конечности, мокрые и покрытые гнойниками от гангрены головы, оторванные пушечными выстрелами и валявшиеся в пяти футах от тел, которым они принадлежали, крики новых раненых и последние вздохи умирающих.

Час - это довольно долгое время для ожидания.

И прошло почти столько же времени, прежде чем я услышал, как она сказала:

- Они идут.

Матушка, конечно же, не спал. А если и спал, то покинул кровать так же быстро, как орел покидает гнездо, увидев внизу добычу. При звуке ее голоса он вскочил с кровати и встал в дверях напротив Харта, и я в очередной раз ощутил легкость и грацию этого человека, несмотря на его огромные размеры. Харт повернулся к Елене.

- Где находится задняя дверь?

- Прямо по коридору направо.

- Ты все еще видишь там свою сестру?

Она кивнула.

- Вижу их всех. Они идут вместе.

- Сколько с ней человек?

- Только двое.

- Хорошо. Когда все начнется, выйди через заднюю дверь, забери ее и подведи к лошадям. Эти парни захотят попасть внутрь. Мы дадим им повод не делать этого какое-то время. Потом мы последуем за тобой. Нам нужна твоя помощь, Белл.

- Ты уверен?

- Уверен.

- Ты когда-нибудь стрелял в человека, Белл? Сейчас ты это сделаешь. Я полагаю, что там будут в основном покупатели, и большинство из них безоружны. Не позволяй им остановить тебя, слышишь?

Я поколебался, потом кивнул.

- Черт, посмотри на это с другой стороны, - сказал Матушка. - Представь, что у Сьюзи клещ и он пьет ее кровь. Берешь его между большим и указательным пальцами. Затем сжимаешь. Может, это и некрасиво, но именно так и надо поступать. Главное - лошадь, а не чертов клещ.

- Наша цель - зачистить комнату, Белл. Все просто. Когда все закончится, здесь кроме нас никто не должен остаться в живых. И еще: надо прикрывать друг друга. Давай сделаем это.

Я не знал войны по-настоящему.

Я видел только ее последствия. Но пока мы поднимались по лестнице, Харт и Матушка впереди, а мы с Еленой сзади, я чувствовал то, что, по-моему, должен чувствовать любой солдат, который хотя еще и не участвовал в бою, но осведомлен о его последствиях. Страх, да, конечно, страх. Четкий звонкий сигнал от разума к телу, от которого учащается сердцебиение, немеют ноги, пересыхает в горле так, что почти невозможно глотать. Конечно, страх. Но также и непреодолимый ужас, огромное нежелание. Я собирался рисковать своей жизнью ради единственной ужасной цели - забрать жизни других - и как можно больше жизней. Какой нормальный человек захочет это делать?

Наша цель - зачистить комнату, Белл.

Я давно понял, что война - это безумие.

Я не знал, как именно это безумие проявляется в душе отдельного человека. На мгновение мне показалось невероятным, что я вообще здесь нахожусь.

Чувство оторванности от реальности усиливалось с каждым шагом. Я лишь смутно различал смех и разговоры, доносившиеся из комнаты, к которой мы приближались, и чувствовал запах сигарного дыма. Наконец мы достигли площадки и широко распахнутых двустворчатых дверей, Харт и Матушка вошли внутрь и подняли винтовки, нацелив их на изумленные лица. Я стоял рядом с Матушкой, а Елена справа. И тут это чувство исчезло, как голубь, испугавшийся пламени, когда мы открыли огонь.

Я увидел, как толстуха Люсия упала, как опрокинутый мешок с зерном, сраженная пулей из винтовки Елены, еще до того, как я прицелился и выстрелил в бородатого мексиканца в сшитом на заказ костюме, который находился прямо передо мной. Его движение в сторону было слишком запоздалым. Моя пуля попала ему в грудь.

Тогда я не думал, что кого-то убил, я просто убил человека. Сомневаюсь, что я вообще о чем-то думал. Это была такая же необдуманная реакция, как у кошки, которая бросается на мышь, снующую перед ней на полу. Я просто продолжал стрелять.

В замкнутом пространстве раздавались крики и вопли людей, оглушительное стаккато винтовочных очередей, и я понял, что, хотя Харт и был прав, - большинство были безоружны, - но некоторые из них стреляли в нас из револьверов, так что они стали связующими точками всех наших чувств. Мы с Хартом одновременно выстрелили в грязного длинноволосого белого, который мог быть тем, кого мы видели на Селин за окном. Он налетел спиной на тонкий приставной столик, который разлетелся на куски под его весом, и открыл дикий огонь в потолок, осыпав остальных осколками люстры.

Матушка застрелил человека, который, судя по одежде, был похож на игрока и который стрелял в него из четырехствольной перечницы[19], нажимая на курок даже когда закончились патроны.

Перед Марией стояли двое мужчин, предположительно охранники: один с револьвером в кобуре, руки уже подняты вверх, а другой в панике выстрелил в меня, но промахнулся. Матушка выстрелом отбросил его назад, туда, где стояла бы Мария, но она уже была в движении, открыла стол на колесиках, выхватила лежавший внутри пистолет и выстрелила в Елену. Я услышал, как пуля прожужжала мимо, словно комар в полете, и увидел, как на щеке Елены внезапно выступила кровь, когда она прицелилась и выстрелила в Марию.

Вокруг нас падали люди, лишь немногие остались на ногах, и никто из них уже не был вооружен, кроме охранника с поднятыми руками. Я дважды выстрелил одному из них в спину, когда он направился к окну слева от меня. Я видел, как Мария, спотыкаясь, пыталась встать и выстрелила в Елену, хотя к тому времени она была ранена в оба бедра. Елена снова прицелилась, зажмурилась, и лицо Марии исчезло под ярко-красным цветком из крови и костей.

Матушка застрелил сдавшегося охранника.

Пуля разбила тонкую фарфоровую вазу позади него.

Елена и Харт подошли туда, где под длинным узким столом в центре комнаты плакал и молился, задыхаясь, грязный молодой мексиканец. Харт оттолкнул стол подошвой сапога, а Елена направила винтовку вниз и выстрелила ему в основание шеи.

А затем на мгновение остались только стоны умирающих и эхо наших выстрелов, словно волны, бьющиеся о близкий берег, и густой запах пороха, плывущий в неподвижном воздухе, от которого слезились глаза и во рту ощущался привкус меди и серы.

Затем окно разбилось вдребезги. Пули ударили в стену позади нас.

Матушка лихорадочно перезаряжал винтовку, и я тоже. Руки у меня тряслись, и я никак не мог схватить патроны и дослать их в патронник. Мы услышали шаги, приближающиеся к нам по ступенькам снаружи, и мужскую ругань. Харт выхватил револьвер и шагнул мимо тел к входной двери. Он повернулся к Елене.

- Уходи! Сейчас же! - крикнул он и вышел в коридор, и его "Миротворец" взревел, когда она повернулась и побежала.

Через мгновение мы с Матушкой оказались рядом с ним.

- Я стала призраком, - позже рассказала она.

Я наблюдала в тени между двумя хозяйственными постройками слева от xасиенды, как мужчины, спотыкаясь, вышли из дверей и спустились по ступенькам под вашим огнем, а Пэдди Райан в посмертной маске нацепил пистолет и отдал приказ поставить повозку между окном и входной дверью слева, а другую - к окнам справа для прикрытия. Пьяные или нет, глупые или нет, они сделали это быстро, и к тому времени вы уже стреляли через передние окна, и я знала, что пройдет немного времени, прежде чем Райан пошлет несколько человек к задней двери, чтобы отрезать вам путь к отступлению. Когда он это сделает, они увидят меня здесь.

Селин и остальные стояли на коленях или пытались уползти, но, связанные, они ковыляли вплотную друг к другу и никуда не могли продвинуться.Чтобы добраться до них, мне нужно было преодолеть двадцать ярдов открытого пространства мимо догорающего костра, помощи ждать было неоткуда, поэтому я вытащила из-за пояса хороший острый солдатский нож и побежала.

Я опустилась перед ней на колени, а она только и сказала:

- Сестра! - и вздрогнула, когда я перерезала веревки на ее ногах, а я сказала:

- Поторопись!

Я подняла ее на ноги, подтолкнула вперед к устью каньона и передала нож белой девушке рядом с ней, и, возможно, это была моя ошибка. Возможно, то, что другие девушки освобождались одна за другой, привлекло их внимание сначала к ним, а затем и к нам, потому что когда мы приблизились к тлеющему костру мертвого охранника, Селин, споткнувшись, или мне так показалось, упала на землю, схватилась за бедро, и я увидела, что она ранена, кровь просачивается сквозь ее грязную белую рубашку.

Я подняла ее на руки, обхватила за шею и за плечи и перенесла за костер в кустарник. Я оглянулась и увидела, что Пэдди Райан смотрит прямо на меня, прямо в глаза, увидела в его взгляде узнавание, он указал на меня и что-то крикнул, а затем указал на заднюю часть xасиенды, направляя своих людей туда.

А потом он и трое других побежали за нами. Мы нырнули в кусты, но моя сестра снова споткнулась и закричала от боли. Пуля либо раздробила ей бедренную кость, либо задела нерв, а может, и то и другое. Я снова подняла ее на ноги и теперь уже почти тащила ее. До лошадей мы явно не доберемся.

Я практически чувствовала запах Пэдди Райана позади нас.

У нее слабая нога, но не руки, - подумала я.

- Ты сможешь залезть на дерево? - спросила я ее. Мы приближались к деревьям за пределами отблесков костров, здесь было темно. - Селин, ты умеешь лазать по деревьям?

- Думаю, да, - ответила она.

Ей удалось одарить меня храброй испуганной улыбкой. Я-то всегда умела.

- Вот на это, - сказала я. - Становись на здоровую ногу. Прыгай!

Я обхватила руками ее талию, ставшую такой тонкой, что я чувствовал ее ребра, как обручи у бочки, и подтолкнула ее вверх. Она ухватилась за ветку. Я надавила на подошву ее ботинка, и она полезла сквозь ветки, и я увидела, как она поморщилась от боли. Я перекинула винтовку через плечо и полезла следом.

Мгновение спустя мы услышали их внизу, и мне оставалось только молиться всем богам, включая вашего, чтобы они не были ни индейцами, ни ночными охотниками и не смотрели вверх, потому что хотя я и сняла с плеча винтовку, я могла бы застрелить двоих из них, а может, и троих, но я не смогла бы перестрелять их всех, прежде чем они застрелят меня. Нам повезло. Они прошли мимо.

К лошадям.

И через несколько минут вернулись с ними - лошади фыркали, им не нравился густой колючий кустарник, через который их вели, и я услышала, как Пэдди Райан рассмеялся и сказал, что хотел бы посмотреть, как далеко они продвинутся без лошадей, а затем крикнул, проходя мимо догорающего костра:

- Увидимся утром, дамы, зная, что мы должны быть поблизости.

Когда мы убедились, что они ушли, я помогла сестре спуститься. Было тихо. Стрельба прекратилась. Когда, я не знаю.

- Мы стали ждать вас, - закончила она.

- Думаешь, она успела? - спросил Матушка.

- Лучше бы успела, черт возьми, - сказал Харт. - Считаешь, что мы тут засиделись?

- Это точно.

В коридоре лежали трое охранников, убитых во время их первого слепого броска на нас, но мы не успели ничего сделать снаружи. Я насчитал двенадцать или тринадцать человек, которые вели огонь из-за повозок или из-под них. Винтовочная стрельба лилась непрерывным потоком. Было трудно сделать выстрел, не говоря уже о том, чтобы прицелиться. Мы бросились к задней двери. Пробежав половину коридора, я оглянулся через плечо, увидел темную фигуру, приближающуюся к нам, и выстрелил в ее сторону, а затем побежал дальше.

Еще десять шагов, и мы бы добрались до двери. Еще десять шагов - и мы могли бы свернуть в одну из открытых комнат по обе стороны.

Вместо этого фортуна заманила нас в ловушку в коридоре, где на три наших винтовки пришлось шесть.

Я принял на себя первую пулю, она ударила меня как кулак в бедро, и в тот же миг двое охранников рухнули под нашим огнем, а Матушка получил вторую пулю чуть выше бедра, а затем и третью - прямо в грудь, но, к моему изумлению, остался на ногах, только отшатнулся назад, продолжая стрелять. Мы втроем медленно продвигались вперед, прижавшись к стенам, и уложили еще двоих у дверного проема, пока оставшиеся двое отступали за порог, разворачивали винтовки и стреляли наугад, вслепую. Харт выхватил "Миротворец" и выбил огромные щепки из обрамления двери с обеих сторон, пока мы не оказались почти у цели, и тут Матушка издал нечеловеческий звук.

Мы с Хартом повернулись, когда винтовка Матушки упала на пол, и мы увидели что-то размером с железнодорожный костыль, торчащее из его шеи. И оно, казалось, пыталось вырваться оттуда, двигаясь из стороны в сторону и вверх-вниз, словно живое существо, пытающееся освободиться. Матушка сжал кулаки и схватился за него, словно желая сохранить его частью себя, глаза Матушки были расширены, кровь, как густой яркий сироп, стекала изо рта на грудь и пульсировала, ударяясь о стены.

Он слегка сместился в сторону, и за его спиной появилась старая безумная Ева - крошечная в своей тени, какой-то ужасный гном, способный свалить великана, - обеими костлявыми руками вцепившаяся в рукоять своего обсидианового клинка и пытающаяся вырвать его из шеи Матушки, ее губы оскалились в дикой усмешке, глаза щурились и подергивались, как будто она пыталась сфокусироваться на чем-то далеком в слепящем свете, пока Харт не переступил порог и не выстрелил прямо в слезящийся желтый глаз, окрашивая стену всякой мерзостью, которая успела поселиться в ее мозгу.

Она лежала неподвижно, и я увидел, что это за белое полупрозрачное одеяние, оставляющее ее длинные тонкие руки и каскады плоти на животе почти отвратительно обнаженными.

Человеческая кожа.

Матушка упал на колени. Его руки отпустили кинжал и безвольно повисли по бокам. Какое-то мгновение он смотрел на Харта с недоумением, затем с медленным узнаванием, и это было все.

Его тело сместилось назад.

Он застыл в этом положении совершенно неподвижно.

В тот момент я не думал о том, как Матушка заботился обо мне, как учил меня. Я не думал, что, как обычно любят другого мужчину, я, возможно, любил этого. Это придет позже. Я видел мертвого человека. Матушка исчез.

- Господи, Матушка, - сказал Харт.

Стрельба снаружи прекратилась. Нападавшие отступили от дверного проема, но мы не знали, почему. Это казалось неразумным. Им надо было быстро нападать на нас с обоих концов коридора. Мы могли отступить в одну из комнат, но не могли продержаться там вечно. Они потеряли бы несколько человек, но рано или поздно они бы наверняка до нас добрались.

Я почувствовал покалывание в ноге. Онемение еще не наступило, но было такое ощущение, что со временем нога вполне может онеметь. Рана пульсировала.

- Ты справишься, Белл? - спросил он.

Я кивнул. Я смотрел на мертвеца, стоящего передо мной на коленях, и не решался заговорить.

Я увидел, что Харт ранен высоко в районе груди. Я не хотел акцентировать на этом внимание. Там было много крови.

- Нам надо попытаться выбраться отсюда.

Перешагнув через четыре тела в дверном проеме, мы направились к хозяйственным постройкам, всю дорогу ожидая выстрелов.

Выстрелов так и не последовало. Мы обогнули здания, углубились в кусты и вышли на поляну, где привязали лошадей. Но лошадей там, конечно же, не было.

Только Елена и Селин в лунном свете.

- А где Матушка? - спросила Елена.

Харт не ответил. Да в этом и не было необходимости. Его взгляда было достаточно. Взгляд был жестким, и она восприняла его как физический удар. Я почти чувствовал, как она думает: Этот человек винит меня. Конечно, винит. Он винит меня в потере своего друга.

Это было вполне возможно. Но нельзя было быть уверенным наверняка. Иногда его просто невозможно было понять.

Она сказала, что нужно заняться делом и указала на меня.

- Ayudame Celine[20], - сказала она.

Селин сильно прихрамывала, я видел, что у нее прострелено бедро и оторван подол комбинации для перевязки, Под повязкой было что-то коричневое, что, как я узнал позже, повторив процесс на себе, было простой смесью грязи и ее собственной мочи, но в следующее мгновение я понял, что она расстегивает мои брюки и аккуратно спускает их вниз, чтобы добраться до раны, а Елена в это время стягивает рубашку Харта с его плеч. Его ранило прямо под мышку, пуля прошла между грудью и подмышкой насквозь. Кровотечение уже почти остановилось, но крови вытекло очень много.

- Значит, ты и есть Селин, - сказал я.

Мои слова звучали глупо, даже когда я их произносил. Возможно, я даже был близок к шоку, не знаю. Но мне казалось, что я должен был что-то сказать. Вот эта симпатичная молодая мексиканка вытирает мое голое бедро полоской ткани, оторванной от ее комбинации. Еще дюйм или два, и у меня вообще не будет от нее секретов.

- Я не знаю, как вас благодарить, - сказала она.

Она посмотрела на Харта.

- Вас обоих.

Выражение лица Харта сменилось с гримасы на нечто, похожее на улыбку.

- Они ожидают, что мы попытаемся убежать, - сказал он. - Вероятно, придут за нами с первыми лучами солнца. Решат, что нас будет легко поймать, если мы пойдем пешком. Так ты все еще хочешь поблагодарить меня, девочка? Как у тебя дела с конокрадством?

Сомневаюсь, что кто-то из нас вообще спал в ту ночь. Я точно не спал. И не спал бы, даже если бы раненое бедро позволило мне это сделать. И когда в самый темный час, перед рассветом, в так называемый "час волка", Харт коснулся моего плеча, чтобы разбудить меня, я был готов.

Мы возвращались через кустарник тем же путем, огибая потухший костер охранника. Мы с Селин шли с трудом, под мелким непрерывным дождем, и к рассвету притаились в мокрых зарослях, откуда был хорошо виден Пэдди Райан, сидящий в кресле-качалке на крыльце, отмытый от черно-белого грима и пьющий из изящной фарфоровой чашки.

Мы увидели по два охранника перед парой хозяйственных построек справа от нас, что навело нас на мысль, что в них находятся остальные пленники, еще трое в загоне кормили и поили лошадей, и еще один был в центре загона у колодца. И наконец, мужчины, которых Елена назвала "Фредо" и "Густаво", стояли спиной к нам перед колесом повозки прямо перед нами, бросая во что-то камни и гальку и смеясь.

Когда они наклонились, чтобы собрать побольше камней и гальки, мы увидели, что это было.

Я слышал об этом во время войны.

Партизаны могли отнять у человека не только сердце, язык или гениталии.

Бывало, что они забирали его мозг.

К колесу повозки был привязан Матушка. Верх черепа был отпилена чуть выше бровей, и именно в это углубление, пустое сейчас, если не считать дождевой воды, мужчины бросали камни.

Елена тронула Харта за плечо.

- Харт, - сказала она.

Он не ответил. Только уставился на мужчин, крепко сжимая кости в кулаке.

- Харт. Мне так жаль.

- Почему это?

- Пожалуйста, Харт. Прости.

Мне показалось, что она вот-вот заплачет. Елена вот-вот заплачет. Это было почти так же шокирующе, как и то, что происходило у нас на глазах. Но затем он повернулся к ней, и впервые его голос был нежным:

- Я не держу на вас зла, мэм. И он тоже. Как я уже сказал, это семья. У всех есть семья.

И на мгновение я увидел, как между ними что-то промелькнуло, что-то искреннее и почти нежное, состоящее из уважения, потери и страдания, и она кивнула ему, а он тихо сказал:

- Даже у меня, - и снова перевел взгляд на двор.

Там под звуки смеха, Фредо и Густаво бросали камни.

- Даже у меня, - повторил он, и на этот раз в его словах чувствовался весь его гнев.

Некоторое время мы молча наблюдали за происходящим.

- Я насчитал одиннадцать человек, - сказал я. - Они сильно рассредоточены. Будет трудно добраться до лошадей.

- Мы не идем за лошадьми.

- А?

- Матушка только что изменил мои планы.

Я посмотрел на него. Он вздохнул.

- Белл, ты гораздо лучший человек, чем думаешь. По крайней мере, когда трезв. Но ты еще долго не сможешь бегать, как и Селин. Мы не будем гоняться за лошадьми. Подержи их минутку, ладно?

Он передал мне кости. Достал из кобуры револьвер, открыл его, крутанул барабан, закрыл и снова убрал в кобуру, а затем повернулся к Елене.

- Верните мне "Bинчестер", если вас это не затруднит, мэм. И одолжите мне ваш нож.

Думаю, мы все знали, о чем он думал в тот момент, и Елена неохотно согласилась с его просьбой. Я ни капли ее не винил.

- У вас остается винтовка Белла и его пистолет.

- На таком расстоянии пистолет не годится, Харт, - сказал я. - Ты же это знаешь.

- Тем не менее.

Он протянул руку.

Она передала ему нож, который он сунул за пояс, а затем винтовку. Проверив заряд, он положил ее рядом с той, что забрал у охранника, и снял рубашку. Прижал "Bинчестер" к груди и завязал его рукавами рубашки, а затем взял в руки вторую винтовку.

- Увидимся, - сказал он.

Затем встал и пошел. Не спеша, просто шел - а я подумал об истории с украденным скотом и почувствовал, как внутри меня что-то дрогнуло, одновременно радуясь тому, что я дожил до этого дня, и боясь за его исход.

- Отдай мне свой пистолет, Белл, - сказала Елена, и я ей его отдал.

Не знаю, что заставило их обернуться - интуиция или сигнал от других охранников, который они могли видеть, а мы нет, но Фредо и Густаво повернулись к нему одновременно. Но было уже слишком поздно. Харт всадил две пули в толстый живот Фредо и третью в грудь Густаво, прежде чем они успели сделать хоть один выстрел, а затем подошел к лежащему на земле Фредо и всадил четвертую пулю ему в ухо.

Он подошел к Матушке, разрезал веревки и аккуратно положил его на землю.

Я услышал, как Райан что-то кричит с крыльца, стоя с поднятой рукой и приказывая своим людям держаться подальше.

Харт стоял на коленях, почти скрытый повозкой, и перезаряжал оружие.

Затем он снова встал и пошел на линию смертоносного огня, словно на прогулку в солнечный день. Казалось, мгновения растягиваются, а время вышло из-под контроля. Он вел войну нервов. И первым ее проиграл человек, стоявший у колодца: его выстрел прошел мимо. Харт прицелился, выстрелил, и человек упал. Потом начался ад, Харт по-прежнему оставался медленно движущейся мишенью, пули вздымали грязь вокруг него.

Я уже выбрал себе цель - человека, который стоял в загоне возле лошадей. Я выстрелил в него и промахнулся в первый и второй раз, но не в третий.

Между мной и двумя другими мужчинами стояли лошади, поэтому я поискал лучшую цель и увидел, как Харт двинулся к хозяйственным постройкам, уложил одного у первого здания, а затем развернулся и выстрелил во второго, и у меня была возможность попасть в одного из охранников, поэтому я выстрелил, и Харт выстрелил, и я не знаю, чья пуля его сразила.

Когда началась стрельба, двое оставшихся в пристройке мужчин спрятались за деревянными бочками с водой, но Харт продолжал идти к ним. Я видел, как он отбросил винтовку, сорвал с груди "Bинчестер" и раз за разом палил в ближайшую бочку, а я последовал его примеру, стреляя во вторую, внезапно осознав, что Елены рядом со мной нет - Селин здесь, но не ее сестра, - и я на мгновение подумал, что ее подстрелили, хотя это было маловероятно, а больше я не думал об этом, а сосредоточился на человеке за бочкой.

Я видел, как Харт получил пулю в бедро и бок почти одновременно. Он пошатнулся, но не остановился, он уже почти добрался до первой бочки, когда человек под его огнем сполз за нее. Харт повернулся ко второму. Мне нужно было перезарядить винтовку. Пока я возился с патронами, он отбросил "Bинчестер" и вытащил револьвер, и тут пуля попала ему в плечо и повалила его в грязь.

Я увидел, как Райан улыбается с крыльца, прикрывая тяжелую дубовую дверь.

Это он выстрелил.

Харт был похож на быка на корриде, ему удалось только встать на колени, когда очередная пуля снова попала ему в бедро, и я подумал: Господи, это не коррида, а чертова бойня, - и тут еще одна пуля вонзилась ему в грудь, а другая - в плечо, в ту руку, в которой он держал револьвер, Он едва смог поднять револьвер настолько, чтобы переложить его в другую руку и выстрелил в загон, и я увидел, как мужчина упал под копыта паникующих лошадей, а я снова был готов стрелять, и, наконец, человек, стоявший за ним осознал угол и направление моего выстрела, на мгновение проигнорировал Харта и повернулся, чтобы прицелиться в меня, и когда он это сделал, я всадил пулю ему в грудь.

Харт повернулся, чтобы выстрелить в Райана, и теперь я понял, почему. Третий человек в загоне был мертв, как и двое других, и оставался только Райан. На лице Харта появилось озадаченное выражение, которое подсказало мне, что в этого человека стрелял не Харт.

Я делал то же самое, что и он, всаживая пули в старую дубовую дверь, пока она не превратилась просто в высокий темный прямоугольник разрушенного дерева, но моя винтовка пробивала ее на таком расстоянии так же неэффективно, как и "Миротворец" Харта, а Райан не показывался, и, в конце концов мне пришлось снова перезаряжать винтовку.

Я понял, что Харт тоже перезаряжается.

Я не знаю, почему я тогда так поступил.

Как я уже говорил, я не храбрец.

И я обычно не склонен к глупым поступкам.

Но внезапно я не смог больше вынести вида Харта, стоящего на коленях, в то время как я оставался в укрытии. Я вышел из кустарника и сосредоточился на перезарядке, не обращая внимания на боль, пронзившую ногу, или даже на Райана, если уж на то пошло, осознавая только, что стрельба прекратилась с обеих сторон, и, спотыкаясь и хромая, направился к Харту, успев зарядить один патрон, а затем еще два. Я был не более чем в десяти футах от него, когда снова началась стрельба, и я почувствовал, как что-то ударило меня по голове, словно я наткнулся на сук дерева, меня швырнуло на землю, и я почувствовал во рту вкус грязи и крови, и затем увидел, что Харт получил еще одну пулю в грудь, отбросившую его вниз, и мы оба лежали практически бок о бок.

Я поднял глаза и увидел, как Райан сходит с крыльца, улыбаясь, с видом человека, который охотнее убьет, чем пообедает, увидел, как он сначала презрительно посмотрел на меня, а потом подошел к Харту с поднятым пистолетом, и я услышал, как Харт сказал:

- Ты, никчемный кусок дерьма, ты - труп, ты знаешь это?

И тут его вдруг осенило, что, вопреки всему, это правда, как раз в тот момент, когда Елена, вышедшая из-за флигеля и стоявшая в трех-четырех шагах позади него, снесла ему затылок, и он повалился в грязь.

Я попытался пошевелиться.

- Не дергайся, - сказала она. - Ты ранен в голову, Белл.

Она подошла к Харту и опустилась на колени рядом с ним.

- Ты мог бы позволить мне помочь с самого начала, - сказала она.

- Ты и помогла.

- Ты знаешь, что я имею в виду.

- Все в порядке. Я бы ничего не стал делать по-другому.

- Ты дурак, Харт.

- Не очень-то любезно говорить такое умирающему, Елена.

- Мне очень жаль.

- Не стоит жалеть.

- Ты только-только начал мне нравиться, Харт.

- Не знаю, почему ты так решила, - сказал он. - Но все равно спасибо, мэм.

На этот раз мы переправились на пароме Гейбла. Нам пришлось проехать несколько километров на север, но мы не хотели рисковать и переправляться вброд с нашей ношей. Старик Гейбл к тому времени нанял помощника, и парень, управлявший паромом, был не рад видеть нас такими израненными и с двумя трупами. С нами было несколько девушек из лагеря. Похоже, их общество понравилась ему гораздо больше.

Я вряд ли мог копать, как и Селин, поэтому Елена похоронила их за нашим загоном. Это было тенистое место на небольшом холме, где осенним днем свистел ветер, и мы отметили их могилы двумя крестами, вырезанными из дерева, взятого из загона, поскольку его построил Матушка. И снова Елена вбила их в свежую землю.

- Хочешь что-нибудь сказать, Мэрион Белл?

Я на мгновение задумался.

- Я не знаю, что сказать. Они были моими друзьями. Лучшими из всех, кого я когда-либо знал. Лучшими из всех, которых только можно пожелать. Поэтому, наверное, я скажу так: Здесь лежат мои лучшие друзья.

Она посмотрела на Селин.

- Они были храбрыми, добрыми и великодушными. Я их не забуду.

Затем Елена сделала удивительную вещь. Из складок юбки, которую она сшила для этого случая, она достала маленькую потрепанную Библию. Я узнал в ней Библию Матушки.

Я никогда не видел, чтобы он читал или даже открывал ее.

- Вы - свет мира, - прочитала она. - Не может укрыться город, стоящий на верху горы. И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного. Евангелие от Матфея. Аминь.

Я заплакал, а когда они покинули меня, сел писать.

Писатели вроде меня собирают идеи, как белки собирают орехи на зиму. Некоторые они используют - чаще всего в связке с какой-то другой идеей или идеями, - а большинство нет. И все же приятно сознавать, что они где-то рядом, если по-настоящему проголодаешься.

Много лет назад я приобрел скромную книжечку в мягкой обложке с довольно нескромным названием "Сексуальное рабство". Я понятия не имею, почему меня должно было привлечь такое название, но почему-то привлекло. Она была написана британцем по имени Стивен Барли и опубликована у нас издательством "Ballantine".

Это был сборник рассказов документально-криминального жанра, каждый рассказ занимал всего несколько страниц. Один из них бросился мне в глаза.

В 1964 году водитель грузовика подобрал на дороге трех перепуганных молодых женщин, истекающих кровью. Они рассказали ему, а впоследствии и полиции, что им пришлось пробежать полмили через кустарник и кактусы, чтобы спастись от "Сестер дьявола" и их одиннадцати помощников, которые похищали или заманивали девушек, а затем "обучали", чтобы продать на рынках живых товаров в Мексике и Южной Америке.

Обучение состояло из избиений, порки, морения голодом, оргий под открытым небом, всевозможных сексуальных надругательств, клеймения, пыток на кровати из колючей проволоки, а для особо непокорных - сожжения заживо на 700-футовой скале под названием Garanta del Diablo, "Глотка дьявола". Незаконнорожденные дети, естественно, были нежеланными, и их постигала та же участь - ритуальное сожжение. Полицейский рейд обнаружил девятнадцать молодых избитых, истощенных девушек и около двух десятков тел в штаб-квартире лагеря-тюрьмы сестер, и в общей сложности они стали подозреваемыми в более чем ста убийствах.

Неплохая история, правда? Я скопировал и сохранил ее. Никогда не знаешь наверняка.

Затем, в 1992 году, вышел фильм Клинта Иствуда "Непрощенный". Я опубликовал "Потомство" годом раньше и, вероятно, устал от каннибалов, написав о них дважды, и искал чего-то другого. А фильм Иствуда напомнил мне о том, как сильно я любил вестерны на протяжении многих лет - с самого детства, почти так же сильно, как фильмы ужасов, - и вестерны Иствуда в частности. Мне нравилась его позиция сурового мстителя-одиночки. Укротителя дикого мира.

Вестерны в сочетании с ужасами попадались не часто, исключение - превосходный роман Дирка Ван Сикла "Готика Монтаны" - а мне всегда нравится осваивать новую нишу, если есть такая возможность. Идея написать такое произведение показалась мне свежей и захватывающей. И почему-то я подумал о "Сестрах". Что, если я напишу историю, действие которой происходит сразу после Мексиканской войны? Что, если мой водитель грузовика не дальнобойщик, а ковбой? Барли не говорит, мексиканец он или нет, хотя можно предположить, что это так. Но разве это имеет значение?

Что, если это будет Иствуд? Только, может быть, немного моложе.

И если это будет не проза, а сценарий?

Давненько я ничего подобного не делал.

Поэтому я начал со сценария. Исследовал Мексиканскую войну и древних богов Мексики и, наконец, приступил к написанию и закончил около двадцати пяти страниц, когда понял, что то, на что я надеялся, не произойдет.

"Потомство", продолжение моего первого романа "Мертвый сезон", которое я написал десять лет спустя, было попыткой вернуть эту книгу в печать. На обложках книг "Кто не спрятался", "Убежище", "Девушка по соседству", и "Она просыпается" красовалось: Aвтор "Мертвого сезона", а этой чертовой вещи не было в продаже уже несколько лет.

Я подумал, что если мне удастся вернуть в печать одну книгу, то другая тоже разойдется, и я буду обеспечен хотя бы на некоторое время в финансовом плане.

Но мой издатель сказал:

- Нет. Они не видят возможности переиздать "Мертвый сезон", даже если в первый раз книга разошлась тиражом 300 000 экземпляров. Собственно, именно поэтому они и не хотели ее переиздавать. Все, кому это могло быть интересно, уже ее прочитали.

- Погодите-ка, - сказал я. - Вы не хотите публиковать книгу, потому что она была популярна? Потому что у нее были большие продажи?

Они сказали, что так считают в отделе маркетинга.

- Вы думаете, в этой стране всего 300 000 человек интересуются романами ужасов? А как же Стивен Кинг? Питер Страуб? А В.К. - гребаный - Эндрюс?

- Эндрюс умер, - сказали мне. - Извините, обратитесь в отдел маркетинга.

Забудь об этом. Я уже делал это и раньше. Это все равно, что разговаривать с замороженными овощами.

Итак, мне нужно было получить небольшой доход. Быстро. В течение года. А продать сценарий было не так-то просто. Поэтому я отложил его и вместо него написал роман "Дорожное убийство" он же "Увеселительная поездка". Его опубликовали. В США книга разошлась тиражом около 40 000 экземпляров.

Посчитайте. 300 000 против 40 000. Отличное решение, да?

Я забыл о своем пока еще безымянном вестерне и занялся написанием новых романов и рассказов. А потом, в 2002 году, Рич Чизмар из "Cemetery Dance Publications" сказал мне, что готовит антологию повестей. Он спросил, есть ли у меня какая-нибудь. У меня ее не было. Но мне пришло в голову, что повести и сценарии примерно одинаковой длины. Я рассказал ему об идее хоррор-вестерна, и Ричу эта идея понравилась. Он сразу же предложил мне контракт.

Поэтому я вернулся к своему сценарию и десятилетним исследованиям и написал "Переправу". И наслаждался каждой минутой.

Год спустя Рич опубликовал ее.

Я все еще думаю, что это должен быть фильм Иствуда. Ты где, Клинт?

Я готов рассмотреть твое предложение.